Оставшись без ледового корабля, Конрад Арфлейн покинул Брершилл и на лыжах отправился через большое ледовое плато. Он шел с твердым намерением решить для себя: умереть или жить дальше.

Во избежание компромиссного решения он взял с собой лишь небольшое количество еды и снаряжения, полагая, что если в ближайшие восемь дней выбор не будет сделан, то так или иначе он умрет с голоду и от изнеможения.

Как он сам понимал, для этого у него были веские причины. Хотя ему исполнилось всего тридцать пять, и он был одним из лучших шкиперов на плато, в Брершилле капитанской должности ему не получить, а служить первым или вторым офицером под чьим-то командованием он не хотел. Всего пятнадцать лет назад Брершилл обладал флотом численностью свыше пятидесяти кораблей. Теперь их осталось двадцать три. И хотя Арфлейн не обладал болезненной впечатлительностью юнца, единственной альтернативой службе в чужом городе оставалась смерть.

Так он шел через плато по направлению к югу. Там, на юге, судов почти не было, и никто не сможет помешать ему.

Арфлейн был высоким, крепким мужчиной с густой рыжей бородой, сейчас она блестела инеем. Он был закутан в черный тюлений и белый медвежий меха. Для защиты от ледяного ветра на голову он накинул капюшон из кожи медведя. Для защиты глаз от блеска отраженного солнца он надел козырек из тонкой ткани, натянутый на каркас из костей тюленя. На бедре в ножнах висел короткий клинок, в каждой руке он держал по восьмифутовому гарпуну, которые являлись одновременно и оружием, и лыжными палками. Его лыжи представляли собой длинные полозья особой длины, вырезанные из кости большого кита. На них он мог развить приличную скорость, и уже скоро оказался за пределами обычных корабельных курсов.

В то время как его дальние предки были моряками, Конрад Арфлейн был ледовым шкипером. У него были такие же привычки, такой же независимый вид, то же выражение серых глаз. Единственное различие между Арфлейном и его предками заключалось в том, что им иногда приходилось уходить с моря на сушу, он же никогда не покидал льда: лед был повсюду.

Арфлейн знал, что в любом направлении его ждал лед: ледяные горы, ледяные долины, и даже, хотя он только слышал о них, ледяные города. Лед постоянно менял свой цвет, в соответствии с цветом неба, он был бледно-голубым, лиловым, цвета ультрамарина, фиолетовым, желтым и изумрудно-зеленым. В летних расщелинах глубокие тени, отбрасываемые глетчерами и гротами, придавали им прекрасный вид, зимой же сверкающие ледяные горы и долины обладали грандиозным великолепием под хмурым, наполненным снегом небом. В любое время года пейзаж оставался неизменным: лед различной формы и цвета. Арфлейн был уверен, что он будет таким вечно, как вечен будет сам лед.

Большое ледовое плато, хорошо знакомое Арфлейну, полностью покрывало часть мира, ранее известное под названием Матто Троссо. Его горы и долины уже давно поглотил лед. Плато достигало несколько сот миль в диаметре, постепенно переходя к хаотичному нагромождению льда, окружавшему его. Арфлейн знал плато лучше любого другого, впервые он проехал по нему с отцом еще в двухлетнем возрасте, а хозяином стаксельной шхуны стал в двадцать один год. Его отца звали Конрад Арфлейн, как, впрочем, и всех мужчин его рода на протяжении вот уже нескольких сотен лет, и все они были судовладельцами. Всего несколько поколений назад семья Арфлейна обладала многими кораблями.

Ледовые корабли — большей частью торговые и охотничьи суда — представляли собой парусники, закрепленные на полозьях, подобных гигантским лыжам. Давным-давно корабли стали главным средством связи, существования и торговли для обитателей Восьми Городов плато. Эти поселения, расположенные в расселинах ниже уровня льда, обладали собственными флотами, а их власть напрямую зависела от его размеров и качества.

Родной город Арфлейна, Брершилл, когда-то был самым могущественным из восьмерки, но его флот быстро рассеялся, и теперь капитанов стало больше, чем самих кораблей. Фризгальт, извечный соперник Брершилла, стал ведущим городом плато. Он диктовал свои торговые цены, монополизировал охотничьи земли и скупал, как в случае с баркентиной Арфлейна, корабли других городов, не способных к конкуренции.

Спустя шесть дней после выхода из Брершилла, все еще не придя к решению, Конрад Арфлейн увидел темный предмет, медленно движущийся в его направлении. Он остановился, пытаясь определить природу предмета. Оценить его размеры было невозможно. Предмет мог быть чем угодно, начиная от раненого сухопутного кита, двигающегося на огромных мускулистых плавниках, до дикой собаки, отбившейся от теплых водоемов, где она охотилась за тюленями. Обычным состоянием Арфлейна было уединение и молчаливость, но на этот раз в его глазах промелькнуло некоторое подобие любопытства при виде медленного движения странного предмета.

Угрюмое небо, огромное, серое, тяжелое от снега, вращалось над его головой, закрывая собой солнце. Подняв козырек, он смотрел на предмет, гадая, приблизиться к нему или идти дальше. Он шел по плато не ради охоты, но если это был кит, он мог добить его; вырезать свое клеймо и, сделав свое будущее относительно безбедным, спокойно решить свою судьбу.

Нахмурившись, он воткнул гарпуны в лед и, оттолкнувшись, устремился вперед. Мускулы перекатывались под его меховой курткой, за спиной подпрыгивал увесистый мешок. Его движения были экономными, почти нервными.

На мгновение красное солнце пробилось сквозь завесу холодных туч, и лед засверкал, подобно бриллианту, до самого горизонта. Арфлейн понял, что на снегу лежит человек. Затем солнце скрылось.

Арфлейн почувствовал себя обманутым. Кит, даже тюлень могли принести ему хороший доход, от человека же не было никакой пользы. Еще больше возмутил его тот факт, что он сознательно выбрал этот маршрут, избегая контактов с людьми и кораблями.

Хотя он продолжал двигаться по безмолвному льду по направлению к человеку, он все еще хотел проехать мимо него. Этика ледовых полей позволяла ему не оказывать помощи другим. Если человек умрет, совесть его будет чиста. Трудно было вызвать чувство любопытства у Арфлейна, но коль оно появилось, его нужно было удовлетворить. Присутствие человека в этом районе являлось крайне редким. Подъехав достаточно близко, чтобы получше рассмотреть фигуру на льду, он медленно остановился.

Человек был едва жив. Изможденное лицо, руки и ноги, лиловые от холода и страшно опухшие. На голове и руках замерзли подтеки крови. Одна нога полностью вышла из строя. Остатки некогда богатых мехов были обмотаны вокруг тела полосками кожи, седые волосы на непокрытой голове искрились от мороза. Это был старик, но его тело хотя и было истощено, оставалось крепким, с широкими плечами. Человек продолжал ползти вперед с необычным, животным упорством. Красные, полуслепые глаза смотрели вдаль. Большой высохший череп с синими от мороза губами, застывшими в подобие усмешки, поворачивался при каждом движении человека. Арфлейна он не видел. Мгновение Конрад Арфлейн постоял задумчиво над человеком, затем повернул было в сторону. Он чувствовал невольное восхищение этим живым мертвецом, хотя и не считал возможным вмешиваться в его борьбу. Он поднял гарпуны, готовый отправиться в путь, но услышав за собой шум, обернулся. Существо упало на белый лед и затихло. До его смерти оставались считанные минуты. Повинуясь внезапному импульсу, Арфлейн вернулся к неподвижному телу. Положив один гарпун и упершись в другой, он потряс человека за плечо.

— С тобой все кончено, старик, — прошептал он.

Большая голова повернулась так, что он смог увидеть обмороженное лицо под прихваченной льдом гривой волос. Медленно открылись глаза, полные внутреннего безумия. Синие опухшие губы приоткрылись, и из горла вырвался хрип. Арфлейн задумчиво смотрел в безумные глаза, затем сняв и открыв мешок, он достал флягу со спиртом. Неловко отвернув колпачок, он поднес горлышко фляги к искривленному гримасой рту и влил туда спирт. Старик проглотил и, закашлявшись, задохнулся. Отдышавшись, он тихо произнес:

— Такое впечатление, что я горю, хотя это и невозможно. Перед тем как вы уйдете, сэр, скажите, далеко ли до Фризгальта…

Глаза закрылись, и голова старика поникла. Судя по остаткам одежды и его акценту, умирающий был фризгальтийским аристократом. Но как он оказался здесь, один, без слуг? Может, на самом деле оставить его умирать в одиночестве? Арфлейн ничего не добьется, пытаясь спасти ему жизнь.

Старик уже почти мертв. К великим лордам Фризгальта, чьи ледовые шхуны почти полностью захватили плато, Арфлейн испытывал лишь презрение и ненависть. По сравнению с жителями других городов, фризгальтийская знать жила в роскоши, забыв о боге. Она открыто смеялась над учением о Ледовой Матери, сверх всякой меры перегревала свои дома, часто была расточительна. Она отказывалась занимать своих женщин простой работой и даже дала им одинаковые с мужчинами права.

Арфлейн вздохнул и, вновь нахмурившись, взглянул на старого аристократа. Предубеждение к знати и чувство самосохранения уступало место восхищению упрямством и смелостью человека. Если старик потерпел кораблекрушение, то, само собой, он прополз не одну милю, прежде чем добрался сюда. Кораблекрушение — вот единственное объяснение его пребывания здесь. Арфлейн пришел к решению. Достав из баула отороченный мехом спальник, он расстелил его прямо на льду. Неловко переступая на лыжах, он зашел человеку в ноги и, ухватившись за них, втянул старика в мешок. Крепко завязав мешок спальника, он взвалил его на спину и закрепил полосками кожи. С видимым усилием он навалился всем телом на гарпуны и начал долгий путь к Фризгальту.

За спиной поднялся ветер. Высоко в небе он рвал в клочья тучи, открывая солнце. Лед казался живым, подобно рвущемуся к берегу прибою. Черный в тени и красный в проблесках солнца, он сверкал и переливался. Плато казалось чем-то неясным, не имеющим границ, без видимого горизонта. Казалось, что тучи переходят прямо в лед. Солнце уже садилось, до наступления темноты оставалось около двух часов, вряд ли было разумно продолжать путь.

Он шел на запад, к Фризгальту, по пятам за скрывающимся красным диском солнца. Легкий снег и крошечные кусочки льда кружились над плато, подгоняемые, как и он, холодным ветром. Мощные руки Арфлейна методично поднимали и опускали гарпуны, ноги разъезжались на грубых лыжах.

Он шел, пока сумерки не перешли в ночь, а луна и звезды начали изредка показываться из-за разрывов туч. Замедлив движение, он остановился. Ветер стихал, его шум стал похожим на отдаленные вздохи. Когда Арфлейн положил тело старика на лед и поставил палатку, он и вовсе прекратился.

Затащив старика в укрытие, он занялся обогревательным устройством. Несмотря на его надежность, Арфлейн не доверял ему, также, как и открытому огню, который в своей жизни он видел лишь дважды. Устройство работало на небольших солнечных батареях. Арфлейн, как впрочем, и любой другой, не понимал принципа его работы. Даже объяснение в старых книгах ничего не говорило ему. Предполагалось, что срок службы батарей беспределен, но даже лучшие из них со временем портились.

Приготовив суп на двоих, он с помощью спирта привел старика в чувство.

Просвечивая сквозь износившуюся ткань палатки, луна освещала его ровным мягким светом.

Фризгальтиец закашлялся и застонал. Арфлейн почувствовал, что он дрожит.

— Хотите немного супу? — спросил он.

— Да, если вы можете поделиться.

В слабом, содержавшем остатки былой силы, голосе прозвучало изумление.

Арфлейн приложил чашку к слабым губам. Поев, фризгальтиец поблагодарил его.

— Благодарю вас, достаточно.

Вновь поставив чашку на обогреватель, Арфлейн молча присел рядом. Первым заговорил фризгальтиец.

— Как далеко мы от Фризгальта?

— В десяти часах ходу на лыжах. Мы могли бы продолжить путь при луне, но у меня нет карты. Нет смысла пускаться на риск, выходя до рассвета.

— Конечно. Я думал, мы ближе, но… — Старик снова закашлялся, на этот раз слабее, затем едва слышно вздохнул, — Так просто ошибиться в расстоянии. Мне повезло, вы спасли меня. Благодарю. Судя по вашему акценту, вы из Брершилла. Почему?

— Не знаю, — отрезал Арфлейн.

В наступившей тишине он приготовился лечь на пол палатки. В его спальном мешке лежал старик, но если он не выключит, как обычно, обогреватель, вряд ли будет слишком холодно.

— Так необычно идти одному без карты по незнакомому льду, — вновь произнес слабый голос.

— Верно, — ответил Арфлейн.

После небольшой паузы фризгальтиец хрипло, явно собрав последние силы, произнес:

— Я — лорд Петр Рорсейн. Многие оставили бы меня умирать на льду, даже мои сограждане.

Арфлейн неохотно поблагодарил.

— Вы — благородный человек, — добавил он, и заснул, главный корабельный лорд Фризгальта.

— Возможно, всего лишь дурак, — произнес, покачав головой, Арфлейн. Он лег на пол, положив руки под голову. Сжав на мгновение губы, он слегка нахмурился. Затем иронично улыбнулся. Как только он уснул, улыбка исчезла с его лица.

Спустя восемь часов после восхода солнца Конрад Арфлейн увидел Фризгальт. Как и все Восемь Городов, он располагался ниже уровня льда, врезанный в подножье широкой природной расселины глубиной около мили. Его главные здания были сложены из кусков скал, начинавшихся несколько сот футов ниже, хотя многие из складских помещений и верхних построек были сделаны из льда. На поверхности виднелась лишь небольшая часть города: единственное, что отчетливо просматривалось, — это стена из ледяных блоков, окружавшая расселину и защищавшая вход в город от стихии и неприятеля.

Однако точное расположение города указывал целый частокол высоких корабельных мачт. Казалось, что прямо изо льда протянулся лес с симметричными деревьями, каждая ветка которых шла параллельно земле: густой, тихий, даже пугающий лес, бросающий вызов самой природе, воплощенная в жизнь мечта древнего геометра об идеально спланированном пейзаже.

Подойдя ближе, Арфлейн увидел пятьдесят или шестьдесят ледовых кораблей, бросивших на лед свои якоря. Их потрепанные непогодой фиберглассовые корпуса несли на себе следы многовековых плаваний. Многие детали заменены на изготовленные из природного материала. Оси якорей были из моржового клыка, леера — из китового уса, такелаж представлял собой смесь нейлона, кишок животных и полос тюленьей кожи. Многие полозья также были сделаны из китового уса, как, впрочем, и рангоут, соединяющий их с корпусом.

На паруса шел подлинный синтетический материал, запасы которого, и немалые, были в каждом городе. И все же, его расход был жестко ограничен. Все корабли, кроме одного, что был готов к выходу, полностью убрали паруса.

Фризгальтийский док впечатлял: двадцать кораблей в длину и три в ширину. Новых кораблей в нем не было. В мире Арфлейна их попросту не из чего было строить. Все корабли были основательно потрепаны внешне, хотя и оставались еще крепкими мощными судами.

Благодаря различным украшениям, сделанным многими поколениями экипажей и шкиперов, каждый из них имел свой неповторимый облик.

Мачты, такелаж, палубы, лед были полностью усыпаны одетыми в меха моряками. Они нагружали и разгружали суда, производили ремонт и несли вахту. Тюки перевязанной кожи, бочки и ящики были штабелями сложены около кораблей.

Под низким небом, сыпящим мелким снежком, лаяли собаки, кричали люди, разносился неповторимый запах кораблей, смешанный с запахом масла и животного жира.

В отдалении выстроились в линию китобои. Они всегда держались отдельно от остальных кораблей, матросы чурались компаний торговцев, что, впрочем, радовало экипажи торговых судов: китобои Северного и Южного льда выбирали весьма буйные способы развлечений. Все они были довольно крупными и, проходя с десятифутовыми гарпунами на плечах, не замечали ничего вокруг себя. У них были густые окладистые бороды, заплетенные косичками и смазанные китовым салом, что придавало им довольно свирепый вид. Их меха стоили немало, под стать тем, что носила знать. Но обычно их вид не отвечал заплаченной за них цене. Большую часть своей карьеры Арфлейн провел шкипером на китобое и сейчас испытывал чувство товарищества к этим грубым северным людям.

В стороне от китобоев, большей частью трехмачтовых барков и баркентин, на покрытом маслом льду, стояли суда всех типов и размеров. Здесь были маленькие яхты, используемые для работ внутри доков, бриги, бригантины, двухмачтовые, двухтопсельные шхуны, катера и тендеры. Большинство торговых судов представляло собой трехмачтовые корабли с прямым парусным вооружением, но были среди них и двухмачтовые бриги и шхуны. По большей части их красили в коричневые, черные и зеленые цвета.

Все охотничьи суда имели черные корпуса с пятнами засохшей крови на них, свидетельствующими о многочисленных китовых бойнях.

К тому времени Арфлейн уже мог различить названия ближайших к нему судов. Он узнал, даже не читая вырезанные на борту слова. Ближе всех к нему стоял тяжелый трехмачтовый «Сухопутный кит» из Диобхабна, самого южного города Восьмерки, похожий на некогда обитавшего в мире млекопитающего, много веков назад покинувшего постепенно захваченные  льдом океаны и вновь вернувшегося на землю. У него был широкий нос, постепенно корпус сужался к корме. Он как будто присел на лед на коротких полозьях.

Рядом с ним стоял двухмачтовый бриг «Хейрфраст», названный именем мифического сына Ледовой Матери. С него сгружали тюленьи и медвежьи шкуры, видно, он только что вернулся из удачной экспедиции. Другая двухмачтовая бригантина принимала бочки с китовым жиром, готовясь, как предположил Арфлейн, к торговому вояжу в другие города. Это была «Хороший ветер», нареченная так в надежде приносить удачу кораблю. Арфлейн знал бригантину как ненадежный корабль, прошедший через руки многих владельцев. Тут же стояли и другие двухмачтовые бриги и трехмачтовые шхуны, каждая из которых была знакома Арфлейну. Он увидел баркентину «Катарина Ульсенн» и ее сестер «Настасию Ульсенн» и «Ингрид Ульсенн», принадлежащих могущественной фризгальтийской семье Ульсенн и названных так в честь ее матрон. Был здесь и брершиллский «Попрыгунчик», и еще один брершиллский изящный барк — охотник «Медвежья ищейка». Два торговых брига из Чаддергальта, ближайшего соседа Брершилла, корабли из Диобхабна, Аберсгальта, Фиорсгена и Кельтшилла, остальных городов Восьмерки.

В стороне от основной массы кораблей стояли китобойные суда. Внешне весьма потрепанные, они имели гордый и пренебрежительный вид. По традиции им всем давали парадоксальные имена. Арфлейн узнал «Милашку», «Верную любовь», «Улыбающуюся Леди», «Нежное прикосновение», «Мягкое сердце», «Доброту», «Удачу», «Счастливое копье» и других с подобными именами. От кораблей исходил острый запах крови и мяса.

Также вместе, но с другой стороны от китобоев, стояли ледовые клиперы, всем своим видом выражающие крайнее высокомерие. Это были быстроходные, остроносые суда, фактические короли плато, превосходящие остальные суда по скорости более чем вдвое. Их корпуса, изящные, на изящных полозьях, затмевали все вокруг, с их палубы без труда можно было заглянуть на полуют стоящего рядом судна.

Наиболее высоким и изящным из всех этих четырехмачтовых клиперов был флагман фризгальтийского флота «Ледовый Дух». Его паруса были аккуратно свернуты. Каждый дюйм корабля блистал вычищенной костью, фиберглассом, золотом, серебром, медью и даже железом. Элегантный парусник с четкими линиями, он немало удивил бы своего древнего создателя обилием украшений.

Его нос, бушприт и бак были украшены огромными продолговатыми черепами кашалотов. Клювоподобная пасть их ощерилась громадными зубами, свидетельствуя о мастерстве, храбрости и мощи их владельца, семьи Рорсейн. И хотя он был известен как шхуна, в действительности это был барк с прямыми парусами, следуя старой морской терминологии. В начале все большие клиперы несли косое парусное вооружение, но с приходом ледовой навигации оно оказалось малопригодным и уступило место прямым парусам. Старое же название шхуны осталось. На каждой из четырех мачт развевался большой флаг Рорсейнов. Окрашенный полуязыческим художником в черный, белый, золотой и красный цвета, он олицетворял собой руки Ледовой Матери, окаймленные цветом медведя и кита, символом храбрости и жизни. Претенциозный флаг, подумал Арфлейн, приподняв на спине свою полумертвую ношу, и зашагал по направлению к кораблям.

Едва он подошел к доку, как один из кораблей отдал швартовы, и его огромный парус наполнился ветром. Развернувшись по ветру, судно грациозно заскользило на больших полозьях. Остановившись, Арфлейн приветствовал пронесшийся мимо него корабль. Это была «Снежинка» из Брершилла. Полозья скрипели на гладком льду при каждом повороте рулевого колеса, осуществляемого вахтенным рулевым. Несколько моряков узнали Арфлейна и, повиснув на такелаже, ответили на его приветствие, остальные были заняты парусами. В чистом, морозном воздухе он услышал голос шкипера, отдающего команду в мегафон. Проскочив мимо Арфлейна, судно увеличило парусность и прибавило ходу.

Проводив глазами уходящее на восток судно, Арфлейн испытал чувство горечи. Хороший корабль, один из тех, которые он с удовольствием принял бы под свое командование. Ветер наполнил его паруса, и «Снежинка» неожиданно подпрыгнула. Испуганные этим прыжком, черные и белые коршуны, до этого спокойно кружившиеся над судном, дико закричали и взмыли вверх.

Арфлейн воткнул гарпуны в лед и заскользил на лыжах вперед, лавируя между кораблями, избегая провожающих его удивленных взглядов моряков, пробираясь к высокой ледяной стене, защищающей вход в город.

У главных ворот, по размеру достаточных, чтобы пропустить грузовые сани, выпрямившись, стоял охранник, держа в руках костяной лук со стрелами наготове. Это был светловолосый юноша с беспокойным лицом под откинутым на плечи меховым капюшоном, что явно выдавало в нем новичка.

— Ты не фризгальтиец и не торговец с корабля, — произнес юноша. — Что ты хочешь?

— У меня на спине лорд Рорсейн, — ответил Арфлейн — Куда отнести его?

— Лорд Рорсейн? — охранник шагнул вперед, и опустив лук, заглянул в спальный мешок на спине Арфлейна. — А где остальные? Он мертв?

— Почти.

— Они ушли несколько месяцев назад, секретная экспедиция. Где ты нашел его?

— День пути на восток отсюда, — ослабив ремни, Арфлейн опустил старика на лед. — Я оставлю его тебе.

Подумав, молодой человек произнес:

— Нет, оставайся здесь до прихода моего сменщика. Ты должен рассказать нам все, что тебе известно. Может, нам придется посылать спасательную партию.

— Но мне нечем помочь им, — возразил Арфлейн.

— Пожалуйста, останься хотя бы для того, чтобы точно рассказать, как ты нашел его. Так будет лучше.

Арфлейн пожал плечами.

— Мне нечего рассказывать, — нагнувшись, он потащил тело через ворота. — Но я обожду, если хочешь, мне нужен мой спальник.

За воротами стояла вторая стена, сложенная из ледяных блоков, по высоте доходящая до груди человека. Заглянув через нее, Арфлейн увидел крутую тропинку, ведущую к первому уровню города. За ним, насколько хватало глаз, располагались другие уровни На противоположной стороне расселины Арфлейн увидел двери и окна домов жилого яруса. Многие из них были украшены затейливым орнаментом, вырезанным из кусков скал. Более украшенные, чем жилые пещеры тысячелетие назад, эти допотопные дома весьма походили на первые постоянные укрытия далеких предков нынешних обитателей города. Возврат к такой форме существования был осуществлен несколько веков назад, когда стало невозможным строить дома на поверхности в связи с понижением температуры и повышением уровня льда. Первые обитатели расселин показали предвидение грядущих перемен, строя свои дома как можно ниже уровня льда, сохраняя, таким образом, тепло. Они же построили и ледовые корабли, зная, что при невозможности пополнения запасов топлива, они будут наиболее практичным видом транспорта.

К этому времени Арфлейн увидел напарника уже знакомого ему охранника, поднимающегося по узкому коридору от второго уровня к первому, одетого в белую медвежью шкуру и вооруженного луком и колчаном со стрелами. Он с трудом передвигался на шипованных сапогах, хотя они облегчали подъем и спуск по обледеневшим переходам, оснащенным лишь кожаной полоской для ограждения над развернувшейся под ним пропастью.

Вновь прибывшему охраннику, старику с бесстрастным выражением лица, объяснили ситуацию, и он, молча кивнув, занял пост у ворот.

Присев на корточки, Арфлейн отстегнул лыжи и надел протянутые ему шипованные сапоги. Покончив с экипировкой, они подняли тело в сетке и начали осторожный спуск.

По мере их движения, свет с поверхности льда становился все слабее. Они шли мимо мужчин и женщин, переносивших товары для торговли наверх, а запасы пищи и шкуры вниз. Некоторые из них узнали лорда Рорсейна. Арфлейн и его спутник игнорировали вопросы встречных и продолжали путь во все сгущающейся темноте.

Немало времени прошло, прежде чем они доставили тело лорда Рорсейна к уровню, находящемуся посредине расселины. Он тускло освещался лампами, работающими на том же источнике энергии, который обогревал и жилые кварталы города. Источник этот располагался на самом дне расселины и был окутан религиозными слухами и догадками даже в среде фризгальтийской знати, обычно открыто высмеивающей мифы. Для ледовых жителей холод был естественным состоянием их окружения, тепло же являлось неизбежным злом, служащим для поддержания жизни.

На Земле Ледовой Матери тепла не было вовсе, оно не нужно там для поддержания вечной жизни тем, кто пришел туда после смерти. Тепло может уничтожить лед, что с уверенностью доказывало его зло. По слухам, температура на дне расселины достигала громадных значений. Именно здесь те, кто оскорблял при жизни Ледовую Матерь, после своей смерти обращались в облачко пара.

Семья лорда Рорсейна занимала целый ярус города по обеим сторонам расселины. Через пропасть был перекинут легкий мостик, сделанный из шкур, раскачивающийся и прогибающийся при переходе по нему. На другой стороне моста их ждал средних лет мужчина с квадратным лицом, одетый в желтую ливрею прислуги Рорсейнов.

— Что это у вас? — угрюмо спросил он, полагая, что Арфлейн и охранник принесли товары на продажу.

— Твой хозяин, — слегка улыбнувшись, ответил Арфлейн.

Он испытал чувство удовлетворения, увидев, как при этой новости изменилось лицо привратника.

Засуетившись, он пропустил их в низкую дверь с вырезанным на ней гербом Рорсейнов. Прежде чем достигнуть приемного зала, им пришлось пройти еще две двери.

Большой зал был ярко освещен трубчатыми лампами, вделанными в стену. Здесь было жарко натоплено, и Арфлейн вспотел, ощущая физическое и моральное неудобство. Откинув капюшон, он развязал ремни плаща. Зал был богато обставлен: раскрашенные драпировки из тончайшей кожи на стенах, деревянные кресла, некоторые с матерчатой обивкой. Лишь однажды в жизни видел Арфлейн такое кресло. Кожа, как бы тонко она ни была выделана, никогда бы не выглядела так утонченно, как увиденные им сейчас шелк и лен. Без сомнения, они на протяжении многих веков хранились где-то на складе. Их соткали, когда в южные ущелья пришли его предки, когда на суше еще была растительность, а не только в теплых водоемах и океане из богохульственной легенды. Арфлейн знал, что весь мир, включая звезды и луну, почти полностью состоял изо льда. Однажды, следуя воле Ледовой Матери, даже теплые водоемы и скалистые пещеры, поддерживающие жизнь человека и животных, превратятся в лед — естественное состояние любой материи.

Привратник в желтой форме ушел, но тут же вернулся в сопровождении высокого мужчины, ростом почти с Арфлейна. У него было тонкое лицо с поджатыми губами и голубыми глазами. Его кожа была белой, как если бы он ни разу не выходил на поверхность. На нем была красная куртка с крепкими черными брюками из мягкой кожи.

Остановившись рядом с бесчувственным телом Рорсейна, он задумчиво оглядел его. Затем, подняв глаза, неприязненно осмотрел Арфлейна. Затем посмотрел и на охранника.

— Очень хорошо, — произнес он. — Можете идти.

Тон его возмутил Арфлейна. Он повернулся к выходу, ожидая, хотя и не желая этого, хотя бы формальных слов благодарности.

— Останься, незнакомец, — произнес высокий. — Я имел в виду только охранника.

Охранник ушел, а Арфлейн смотрел, как уносят тело старика.

— Мне бы хотелось получить назад мой спальник…

— Что с лордом Рорсейном? — перебил его мужчина.

— Возможно, умирает. Другой бы умер. Но он, вероятно, выживет. В крайнем случае, потеряет несколько пальцев на руках и ногах.

Собеседник Арфлейна кивнул.

— Я — Янек Ульсенн, — сказал он, — зять лорда Рорсейна. Мы благодарим вас. Как вы нашли лорда?

Арфлейн кратко объяснил.

Ульсенн нахмурился.

— Больше он ничего не говорил?

— Чудо, что он нашел в себе силы сказать то, что сказал.

Возможно, Арфлейну мог бы понравиться старик, но никогда, и он знал это, ему не будет нравиться Ульсенн.

— В самом деле? — Ульсенн на мгновение задумался. — Хорошо, я послежу, чтобы вы получили награду. Тысяча хороших медвежьих шкур устроит вас? Это была удача.

— Я помог старику из уважения к его смелости, — резко произнес Арфлейн. — Мне не нужна награда.

Ульсенн, казалось, на мгновение удивился.

— Что же вы хотите? Я вижу, вы из другого города. Вы не аристократ, что же… — он явно смутился. — Невиданно, чтобы человек, не ведающий кодекса чести, совершил то, что выпало на вашу долю. Даже любой из нас подумал бы, прежде чем спасти незнакомца.

В его последних словах прозвучал вызов. Казалось, его возмущала сама идея спасения аристократа простолюдином.

Арфлейн пожал плечами.

— Мне понравилась его храбрость.

Он повернулся было к выходу, но в этот момент справа от него открылась дверь, и в зал вошла черноволосая женщина в тяжелом платье синего и желтого цветов. У нее было вытянутое бледное лицо, голубые глаза, в ее походке чувствовалась природная изящность. Вопросительно нахмурившись, она бросила взгляд на Ульсенна.

Коротко кивнув, Арфлейн взялся за дверную ручку. У женщины оказался нежный, возможно, слегка взволнованный голос.

— Вы человек, спасший жизнь моему отцу?

Неохотно остановившись, Арфлейн обернулся к ней.

— Да, мадам, если он выживет, — бросил он.

— Это моя жена, — произнес Ульсенн.

Она приятно улыбнулась.

— Он хочет, чтобы я поблагодарила вас. Сам он выразит свою признательность, как только почувствует себя лучше. Он хотел бы, чтобы вы остались на это время здесь в качестве нашего гостя.

До этого момента Арфлейн не смотрел ей в лицо. Но сейчас, когда их глаза встретились, казалось, что она едва вздрогнула, но, впрочем, тут же овладела собой.

— Благодарю вас, — ответил он, — но, возможно, ваш муж считает излишним это гостеприимство.

Жена Ульсенна бросила на мужа взгляд, полный сердитого удивления. Либо она была искренне расстроена обращением его с Арфлейном, либо действовала в пользу последнего. Если так, то Арфлейн был в полном неведении относительно ее мотивов. Единственное, что он понял — она использовала эту возможность, чтобы смутить своего мужа в присутствии незнакомца-простолюдина.

Ульсенн вздохнул.

— Ерунда, он должен остаться, если так хочет ваш отец. Кроме этого, лорд Рорсейн — глава дома. Я прикажу Освальду принести ему все необходимое.

— Может быть, наш гость предпочтет отобедать с нами, — резко произнесла она.

В отношениях супругов четко проглядывала враждебность.

— Ах, да, — едва слышно пробормотал Ульсенн.

Устав от их перепалки, Арфлейн, взяв на изготовку всю свою вежливость, сказал:

— С вашего разрешения я поем в отеле для торговцев, и там же отдохну. Я слышал, что на шестнадцатом уровне хорошие отели.

Об этом ему сообщил охранник, когда они проходили мимо.

Женщина тихо произнесла:

— Пожалуйста, останьтесь у нас. После всего…

Арфлейн кивнул и вновь посмотрел прямо на нее, пытаясь определить причину ее настойчивости. Эта женщина — не чета своему мужу, решил он. Внешне она до некоторой степени напоминала своего отца. Он подумал, что заметил в ней качества, которые восхитили его в старике, но сейчас он не хотел оставаться здесь.

Она избегала его взгляда.

— Что ж, кого спрашивать в отеле?

— Капитан Конрад Арфлейн, — грубо ответил он. — Из Брершилла. Да хранит вас Ледовая Мать.

Затем, коротко кивнув им обоим, он вышел из зала и прошел через все три двери, громко хлопнув последней.

Вопреки своим наклонностям Конрад Арфлейн решил подождать разговора со стариком, прежде чем покинуть Фризгальт. Он не знал, почему пришел к такому решению, но если бы его спросили об этом, причиной он назвал бы нежелание потерять хороший спальник. Ни за что на свете он не признался бы, что истинной причиной его задержки была Ульрика Ульсенн.

Большую часть времени он бродил среди больших кораблей. Будучи слишком упрямым, он не давал о себе знать, ожидая, что Рорсейны сами найдут его.

Несмотря на сильную неприязнь к Янеку Ульсенну, Арфлейн думал, что понимает его лучше, чем любого другого фризгальтийца. Ульсенн не был типичным представителем фризгальтийской знати, забывающей суровый и надменный кодекс чести своих предков. В других, более бедных городах, старые традиции были еще сильны, хотя тамошние торговые короли и не обладали могуществом Рорсейнов и Ульсеннов. Арфлейн мог бы уважать Ульсенна хотя бы за нежелание смягчить, хоть и внешне, свою точку зрения. В этом у них было что-то общее. Арфлейн ненавидел следы постепенного изменения в окружении, полусознательно подмечаемые им. Смягчение суровых, но разумных законов выживания в стране льда иллюстрировалось даже его собственным поступком, когда он оказал помощь умирающему старику. На этом пути постепенной деградации их ждала катастрофа. Только люди типа Ульсенна могли бы предотвратить отказ от традиционных форм и норм поведения, традиционной религии и традиционных представлений. И не было другого пути сохранить возможность жить в среде, абсолютно неподходящей для жизни. Как только общество начнет гнить, подумал Арфлейн, Ледовая Мать не будет терять времени и сметет последних представителей человеческой расы.

То, что Арфлейн стал героем в городе, было признаком сегодняшней обстановки. За сто лет до этого над его слабостью лишь посмеялись бы. Теперь же они поздравляют его, а он в свою очередь презирает их, понимая, что они покровительствуют ему, как покровительствовали бы храброму животному, презирая его за силу и крайнюю бедность. Он ходил в одиночестве, избегая встреч, понимая, что лишь укрепляет их мнение о нем, как о грубом варваре.

На третий день он с завистливым восхищением осматривал «Ледовый Дух». Когда он, нагнувшись, пролез под его швартовочные концы, кто-то окликнул его.

— Капитан Арфлейн.

Недовольно посмотрев наверх, он увидел перегнувшегося к нему через бортовое ограждение человека с бородой.

— Не хотите ли подняться на борт и осмотреть корабль, сэр?

Арфлейн покачал головой, но в это мгновение перед ним на лед упала кожаная лестница. Он нахмурился, не желая связываться с фризгальтийцами, но в то же время испытывая жгучее желание подняться на палубу почти мифического в стране льда судна.

Быстро придя к решению, он ухватился за лестницу и поднялся на борт. Там его с улыбкой приветствовал бородатый мужчина, одетый в богатую куртку из меха белого медведя и прочные, тюленьей кожи, брюки — полуофициальную форму всех корабельных офицеров Фризгальта.

— Я подумал, что вы бы не отказались осмотреть корабль, сэр, — его улыбка была открытой, без малейшего намека на снисходительность. — Моя фамилия Потчнефф, я второй офицер «Ледового Духа».

У него было сравнительно молодое лицо с мягкими светлыми волосами, придающими ему довольно глупое выражение, но сильный и твердый голос.

— Благодарю, — ответил Арфлейн. — Но, может быть, сначала надо спросить разрешения у капитана?

Командуя собственным кораблем, он строго придерживался такого порядка.

Потчнефф улыбнулся.

— На «Ледовом Духе» нет капитана как такового. Обычно им командует лорд Рорсейн, а когда его нет на борту, кто-либо, назначенный им. В данном случае, думаю, он был бы не против.

Арфлейн слышал о таком порядке и был недоволен им, по его мнению, у корабля должен быть постоянный капитан — человек, проводящий большую часть жизни на борту. Только так можно получить полное представление о корабле, понимая, что можно ждать от него.

На корабле было три палубы, главная, средняя и полуют, все довольно небольшие. Палубы были сделаны из фибергласса с прибитыми к нему костяными рейками для лучшего сцепления его с палубой. Большинство надстроек корабля было из такого же фибергласса, изношенного бесчисленными переходами на протяжении необозримого числа лет. Некоторые корабельные двери и люки были заменены дубликатами из склеенных друг с другом больших пластин моржовых клыков с затейливой резьбой на них. Местами кость пожелтела и выглядела такой же старой, как и фиберглассе. От ограждений к вантам тянулись лини — смесь нейлона, кишок и кожи.

Арфлейн посмотрел наверх, пытаясь определить размеры корабля. Мачты были такими высокими, что, казалось, исчезали где-то наверху. Он отметил, что корабль неплохо ухожен, каждый ярд и дюйм такелажа был настолько ровен, что он не удивился бы, увидев на вантах матросов, замеряющих углы гафеля. Паруса были туго свернуты равномерно по всей длине. Это был прогулочный корабль, и Арфлейн почувствовал обиду, подумав, что слишком часто ходил на рабочих судах. Рядом с ним, также задрав голову, молча стоял Потчнефф. Свет дня изменился, став серым и холодным.

— Скоро пойдет снег, — произнес второй офицер.

Арфлейн кивнул. Ничто не нравилось ему больше, чем снежная буря.

— Корабль содержится очень аккуратно, — сказал он.

Заметив тон сказанного, Потчнефф ухмыльнулся.

— Вы хотите сказать, слишком аккуратно. Возможно, вы правы. Мы должны занять экипаж. У нас было немного шансов выйти на нем со времени отбытия лорда Рорсейна. — Через дверь из моржовой кости он провел Арфлейна на среднюю палубу. — Сначала я покажу вам нижние помещения.

Каюта, куда они вошли, была обставлена намного роскошней, чем все каюты, виденные Арфлейном прежде. Тут стояли тяжелые сундуки, стол из китового уса и кресла с костяным каркасом, обтянутые тканью. Следующая дверь вывела их в узкий коридор.

— Это каюты капитана и его гостей, — объяснил Потчнефф, показывая на различные двери. — Каюту, через которую мы прошли, занимаю я и третий офицер, Кристофф Хансен. Сейчас он на вахте, но хотел бы встретиться с вами.

Казалось, они идут вечно. Арфлейн начал было думать, что он потерялся в громадном, размером с город, лабиринте, — так велик был корабль. Помещения для экипажа были чистыми и просторными. Сейчас они были полупустыми, поскольку лишь небольшая часть команды находилась на борту, готовая в любой момент отправиться в путь по приходу капитана. Большинство иллюминаторов были из натурального, толстого, небьющегося стекла. Проходя мимо одного из них, Арфлейн заметил, как темно стало на улице. Большими хлопьями на лед падал снег, снизив видимость до нескольких ярдов.

Как он завидовал Потчнеффу! Будь у Брершилла хоть одно такое судно, думал Арфлейн, город вскоре вернул бы себе утерянное ныне положение. Возможно, он должен был благодарить Фризгальт, что тот не использует «Ледовый Дух», иначе вся торговля была бы в его руках.

Они поднялись на верхнюю палубу. Там стоял пожилой мужчина, казалось, не заметивший их появления. Он внимательно смотрел на расположенное на средней палубе рулевое колесо, но его вид показывал, что он целиком отдался своим мыслям. Наконец, он обернулся к ним. Его борода заиндевела, меховой капюшон почти закрывал глаза. Куртку он застегнул на все ремни, а на руки надел рукавицы. На его плечах лежал снег, он валил, затемняя дневной снег, мягко опускаясь на палубу, минуя весь такелаж.

— Это наш третий офицер, Кристофф Хансен, — похлопав человека по плечу, произнес Потчнефф. — Встречай спасителя лорда Рорсейна, Кристофф.

Кристофф задумчиво кивнул Арфлейну. У него было коршуноподобное лицо с круглыми глазами и изогнутым носом.

— Вы капитан Арфлейн? Вы командовали «Северным Ветром»?

— Удивлен, что вам известно об этом, — ответил Арфлейн. — Я ушел с него пять лет назад.

— Да. Помните корабль, который вы спихнули прямо на ледяные заторы к югу отсюда «Таню Ульсенн»?

Арфлейн рассмеялся.

— Помню. Мы гнались за сотней китов. Остальные выбыли из игры, остались только мы и «Таня». Поскольку «Таня» уткнулась в заторы, это путешествие оказалось довольно прибыльным для нас. А вы были на ее борту?

— Я был капитаном. Из-за вашего фокуса я потерял место.

Тогда Арфлейн действовал согласно кодексу ледовых моряков, но сейчас он искал следы возмущения на лице Кристоффа. Но их не было.

— Это были лучшие времена для меня, — сказал Арфлейн.

— И для меня тоже, — хихикнул в ответ Кристофф. — Наши победы, поражения, в конечном счете, привели к одинаковому результату. Вы лишились корабля, а я — третий офицер на борту этой, весь день не встающей с постели, потаскушки.

— Она должна плавать, — оглянувшись, произнес Арфлейн, — Ее стоимость раз в десять больше любого другого корабля.

— День, когда эта шлюха выйдет в море, будет днем конца света! — Кристофф с отвращением топнул ногой по палубе. — Знаете ли, однажды я попытался повторить ваш трюк. Я был вторым офицером на «Хейрфрасте». Капитана захлестнул линь от гарпуна, и я занял его место. Вы знаете старого охотника «Хейрфраста»?

Арфлейн кивнул.

— Так вот, пока вы не почувствовали его — он тяжел в управлении, затем с ним чувствуешь себя легко и надежно. Через год или около того мы соревновались с двумя бригадами из Аберсгальта. Один перевернулся прямо перед нами, и пока мы обходили его, второй вырвался вперед. Каким-то образом мы смогли достать его, и тут впереди по курсу я увидел заторы. Я решил попробовать загнать на них нашего соперника.

— И что же произошло? — улыбаясь, спросил Арфлейн.

— Мы оба влетели на них, у меня нет вашего чувства времени. За это меня списали на эту окаменевшую корову. Теперь я понимаю, что ваш трюк был намного сложнее, чем показалось вначале.

— Мне просто повезло, — сказал Арфлейн.

— Но вы успешно использовали эту тактику и раньше. Вы были хорошим капитаном. Обычно мы, фризгальтийцы, не признаем, что существуют моряки лучше, чем мы сами.

— Благодарю, — произнес Арфлейн, не в силах препятствовать лести старика. Он начинал чувствовать себя в компании этих людей все свободнее. — Насколько я помню, вы почти вырвались из ловушки.

— Почти, — вздохнул Хансен, — Сейчас плавание под парусами уже не то, что было раньше, капитан Арфлейн.

Арфлейн согласно кивнул.

Потчнефф улыбнулся и поднял капюшон. Снег падал так часто, что было уже почти невозможно различить силуэты ближайших кораблей. Стоя в наступившей тишине, Арфлейн подумал, что во всем мире остались лишь они одни, настолько снег заглушал остальные звуки.

— Со временем мы все реже будем видеть такую погоду, — задумчиво произнес Потчнефф. — Теперь снег идет лишь раз в десять-пятнадцать дней. Мой отец помнит, раньше снег шел так часто, что это длилось почти все лето. А зимой ветры были намного жестче.

Хансен стряхнул снег с куртки.

— Ты прав, парень. Мир изменился с тех пор, как я был молодым, становясь все теплее. Через несколько веков, поколений мы будем ходить на кораблях почти по голой земле.

Они рассмеялись собственной шутке.

Арфлейн чувствовал себя неуместным. Ему не хотелось нарушать хорошее настроение, но молчать он не мог.

— Не говорите того, что не должна слышать Ледовая Мать, друзья. Кроме того, то, что вы говорите, — неверно. Так или иначе климат меняется из года в год, на протяжении многих лет становится все холоднее. Это неизбежно. Мир умирает.

— Так думали наши предки и выразили свои идеи через веру в Ледовую Мать, — улыбаясь сказал Потчнефф. — Но что, если Ледовой Матери вовсе нет? Предположим, что солнце разогревается все больше, и мир возвращается к своему прежнему состоянию. Что, если идея о том, что это всего лишь один период оледенения Земли из множества, верно? Об этом говорится в некоторых старых книгах, капитан.

— Я назвал бы это богохульством и чепухой, — резко ответил Арфлейн. — Вы сами знаете, что эти книги содержат многое такое, что заведомо неверно. Единственная книга, которой я верю — книга Ледовой Матери. Она пришла из центра Вселенной, принеся с собой очистительный лед. В один прекрасный день она выполнит задачу, и все превратится в лед. Читайте, что хотите, говорите, что Ледовой Матери не существует, но вы должны признать — даже старые книги говорят о том, что тепло должно исчезнуть.

Хансен бросил на него иронический взгляд.

— Последователи Ледовой Матери говорят: все должно замерзнуть, — но, знаете, у нас во Фризгальте ученые наблюдают за погодой. Именно благодаря им мы обрели наше могущество. Они утверждают, что за последние два-три года уровень льда снизился на несколько градусов, в один прекрасный день солнце разгорится с новой силой и растопит лед. Они говорят, что солнце уже начало нагреваться, и животные двинулись на юг в ожидании перемен. Они учуяли новую жизнь, Арфлейн, жизнь, подобную тем растениям, что мы находим в теплых разводьях, но обитавшую на суше. Они полагают, что эта жизнь должна появиться, что она уже появилась, возможно, на островах в море.

— Но морей нет!

— Ученые полагают, что мы бы не выжили, если бы где-то не было морей и этих растений на островах.

— Нет! — Арфлейн отвернулся от Хансена.

— Вы говорите нет? Но разум подсказывает, что это правда.

— Разум? — фыркнул Арфлейн. — В том, что вы говорите, нет логики. Вы всего лишь лепечете жалкое подобие идеи, в которую хотели бы верить. Ваш образ мыслей принесет вам несчастье.

Хансен покачал головой.

— Я понимаю это, как непреложный факт, капитан Арфлейн. Мы становимся мягче, а вместе с нами и лед. Подобно тому, как животные унюхали новую жизнь, ее приближение почувствовали и мы, именно поэтому меняются наши представления. Я не хочу перемен. Я сожалею о них, потому что никогда бы не смог полюбить иной мир, нежели тот, который я знаю. Я умру в моем мире, но что потеряют наши потомки? Ветер, снег и лед, вид уносящейся прочь стаи китов, полет гарпуна, битву под красным солнцем, вмороженным в голубое небо? Где все это будет, когда ледовая страна превратится в грязную землю с хрупкой зеленью на ее поверхности? Что будет с людьми? Все, что мы любим, будет забыто в этом грязном, горячем, нездоровом мире. Каким беспорядочным будет мир. Но он будет именно таким!

Арфлейн хлопнул по поручню ограждения, сбив с  него снег.

— Вы безумец! Как этот мир может измениться?

— Может быть, вы и правы, — мягко ответил Хансен. — Но то, что я вижу — безумец я или нет, — неизбежно.

— Вы отрицаете законы природы? — насмешливо произнес Арфлейн. — Даже глупец признает, что ничто, однажды остыв, нагреться само по себе уже не может.

— Я понимаю ваши доводы. Но они обманчивы. Смерть, Кристофф Хансен, лишь одна смерть неизбежна. Однажды уже были грязь, зелень, жизнь, — я признаю это. Но они исчезли. Неужели, умерев и остыв, человек вновь оживает со словами: «Я умер, но я вновь жив!» Неужели вы не видите, как логика обманывает вас? Существует ли Ледовая Мать, или она всего лишь символ существующей реальности, ее следует почитать в любом случае. Иначе мы погибнем раньше, чем следует. Вы думаете, я — одержимый религией варвар, но в том, что я говорю — истина.

— Я завидую вашему умению оставаться при своих убеждениях, — спокойно произнес Хансен.

— А я сожалею о вашем ненужном фатализме.

Потчнефф смущенно тронул Арфлейна за руку.

— Может, мы продолжим осмотр корабля, капитан?

— Благодарю вас, — резко ответил Арфлейн. — Но я видел уже все, что меня интересовало. Это хороший корабль. Не дайте ему сгнить.

Не обращая внимания на озабоченного Хансена, Арфлейн перешел на нижнюю палубу, перелез через ограждение и, спустившись по лестнице, пошел к подземному городу, утопая в снегу.

После посещения ледовой шхуны Конрад Арфлейн стал еще более нетерпимым в своем ожидании. До сих пор он еще не получил сообщения от Ульсеннов о состоянии лорда Рорсейна. Пока он не пришел к окончательному решению относительно своих собственных дел, он все более склонялся к мысли поступить на ближайший корабль из Брершилла, пусть даже младшим офицером.

Каждый день он приходил на причал гигантского дока, избегая контакта со всеми кораблями, включая «Ледовый Дух».

На четвертое утро на горизонте показался трехмачтовый бриг. Под всеми парусами он мчался навстречу доку, на его мачте развевался флаг Брершилла. Арфлейн улыбнулся, узнав в нем «Нежную девчушку», китобой под командованием его старого друга, капитана Ярхана Бренна.

Казалось, что корабль ворвется в ту часть дока, где собрались большинство кораблей. Работающие там люди в панике бросились прочь, полагая, что судно вышло из-под контроля. Однако, когда до дока осталось совсем немного, судно быстро и точно повернуло по широкой дуге и, подняв рифы, скользнуло в дальний конец строя кораблей, где уже стояли пришвартованные китобои. Арфлейн пошел по льду.

Тяжело дыша, он добрался до «Нежной девчушки» как раз в тот момент, когда с нее сбросили швартовочные концы.

Ухмыльнувшись, Арфлейн выхватил у удивленного швартовщика костяной костыль и тяжелый железный молоток и начал загонять костыль в лед. Дотянувшись до ближайшего линя, он натянул его и крепко привязал к костылю.

С палубы судна он услышал чей-то смех. Подняв голову, он увидел стоящего на краю палубы капитана Ярхана Бренна.

— Арфлейн! Неужели ты опустился до швартовщика? Где твой корабль?

Пожав плечами, Арфлейн иронично развел руками, затем, схватившись за швартовые, он начал раскачиваться на нем, пока не ухватился за леер ограждения и, перебравшись через него, встал рядом со старым другом.

— Корабля нет, — ответил он. — Отдан за долги физгальтийскому торговцу.

Бренн соболезнующе кивнул.

— Полагаю, что ты не последний. Тебе следовало бы остаться китобоем. Что бы ни случилось, для них всегда найдется работа. А ты до сих пор не женился? — захихикал он.

Бренн намекал на времена, когда шесть лет назад Арфлейн, желая угодить девушке, на которой он хотел жениться, нанял торговую команду. Только после этого необдуманного шага он понял, что не хочет связывать свою жизнь с женщиной, предъявляющей такие требования. Но вернуть своих китобоев было уже невозможно.

Грустно улыбнувшись, он вновь пожал плечами.

— С моим невезением, Бренн, сомневаюсь, что за эти шесть лет я смог бы выследить хотя бы одного кита.

Его друг был невысоким коренастым мужчиной с круглым румяным лицом и пушистой бородой. Он был одет в тяжелый черный мех, на голове и руках не было ничего. Седеющие волосы были подстрижены слишком коротко для китобоя, но мозоли на руках мог оставить только гарпун. Бренн был известным шкипером в полях как Северных, так и Южных льдов, сейчас, судя по такелажу, он охотился в Северных льдах.

— Не везет не только тебе, — с отвращением сплюнул Бренн. — Наши трюмы почти пусты. Два бычка и старая корова — весь наш улов. У нас кончилось продовольствие, я хотел продать груз и, пополнив запасы, попытать счастья в Южных льдах. Все труднее искать китов на севере.

Бренн был одним из немногих, кто охотился как на севере, так и на юге. Большинство китобоев предпочитали охотиться в одном регионе (поскольку специфика охоты была различной в разных местах), но Бренн никогда не обращал на это внимания.

— Неужели везде так плохо? — спросил Арфлейн. — Я слышал, что даже тюленей и медведей стало меньше, а моржей не видели уже два сезона.

Бренн поджал губы.

— С помощью Ледовой Матери невезение кончится.

Похлопав Арфлейна по плечу, он отправился на нижнюю палубу, чтобы проследить за разгрузкой нижнего трюма. По кораблю разносился запах китовой крови и ворвани.

— Взгляни на нашу добычу, — сказал он последовавшему за ним Арфлейну. — Мы даже не свежевали их. Затащили на корабль и загрузили в трюм целыми тушами.

Свежевание на жаргоне китобоев означало разделывание туши кита на части. Как правило, кита разделывали прямо на льду, а затем куски туши при помощи лебедки загружали в трюм. Коль это не понадобилось, улов действительно был мизерным.

Ухватившись за трос, Арфлейн заглянул внутрь трюма. Несмотря на темноту, он смог различить там замороженные туши трех китов. Он покачал головой. Трех вряд ли хватило бы, чтобы вновь обеспечить корабль продовольствием на длительный рейс к Южным льдам.

Бренн кричал что-то матросам, и они начали спускаться в трюм по талям, спущенным туда с подъемных стрел. Китобои были явно подавлены и работали чрезвычайно медленно. В конце концов после каждого рейса доход от улова делился между членами экипажа, доля каждого зависела от количества и размеров пойманных китов. Должно быть, Бренн просил экипаж отказаться от дележа небольшой добычи в надежде на богатый улов в Южных льдах. Обычно китобои возвращались в док, имея кучу денег в кармане, тратя их напропалую. При безденежье они становились мрачными и задиристыми. Арфлейн понимал, что, сознавая это, Бренн должен приложить немало усилий, чтобы держать команду в подчинении во время стоянки во Фризгальте.

— Где ты остановился? — спокойно спросил он, наблюдая за появившимся над трюмом первым бычком. На его туловище виднелись следы четырех или пяти гарпунов. Четыре больших плавника приходили в движение при каждом покачивании талей. Как и у всех сухопутных китов, на его теле вырос пока лишь небольшой волосяной покров. Обычно киты обрастали жесткой шерстью к моменту созревания, в возрасте трех лет. В данном случае бычок достигал в длину порядка двенадцати футов и весил, должно быть, всего несколько тонн.

Бренн вздохнул.

— У меня хороший кредит в «Разрушителе кораблей». Каждый раз я выплачивал хозяину небольшую сумму от полученной прибыли. Так что, по крайней мере, несколько дней мои люди будут неплохо устроены, пока мы вновь не выйдем в рейс. Все зависит от того, какую сделку предложат мне торговцы и как скоро она состоится. Уже завтра я начну искать наилучшее предложение.

«Разрушитель кораблей», как и большинство гостиниц для китобоев, был назван в честь знаменитого кита. Это был далеко не лучший отель во Фризгальте. Как раз наоборот, «верхнепалубная» гостиница на третьем сверху уровне, сложенная не из камня, а прямо изо льда. Арфлейн понимал, что выбрал для своего вопроса довольно неподходящий момент. Бренн, вероятно, пустил в дело все свои сбережения, чтобы пополнить запасы продовольствия, полагаясь на удачу в Южных льдах.

Стрелы пронзительно заскрипели, перенося тушу бычка через борт.

— Мы избавимся от них при первом же удобном случае, — сказал Бренн. — Возможно, кто-то захочет взять их прямо сейчас. Чем скорее, тем лучше.

— Принимай командование, Олаф, — крикнул Бренн своему офицеру, высокому худому мужчине по имени Олаф Бергсенн. — Я иду в «Разрушитель кораблей». Закончив, приведи команду туда. Ты сам знаешь, кого оставить на вахте.

Не изменяя выражения на мрачном лице, Бергсенн кивнул и по залитой кровью палубе отправился к месту разгрузки.

Под взглядами мрачных гарпунщиков, собравшихся рядом с фок-мачтой, Бренн с Арфлейном спустились по трапу на лед. По традиции только капитан мог покидать судно до окончания разгрузки.

При входе в город охранник, узнав Арфлейна, пропустил их без вопросов. Они спустились по тропинке. Тропинку густо усеивали мелкие осколки скалы, вмерзшие прямо в лед. Веревочное ограждение над обрывом изрядно вытерлось. На другой стороне расселины, чуть ниже, Арфлейн разглядел снующих вверх и вниз людей. Почти на каждом уровне через пропасть пролегал веревочный мостик.

Во время спуска Бренн несколько раз молча улыбался Арфлейну. Поразмыслив, Арфлейн решил было покинуть своего друга в гостинице, но в ответ тот покачал головой.

— Мне не хотелось бы упускать случая поговорить с тобой, Арфлейн. Я переговорю с Флетчем, затем мы закажем пиво, я расскажу тебе о своих передрягах и выслушаю твой рассказ.

На третьем уровне было три гостиницы для китобоев. Пройдя мимо первых двух — «Короля Хердара» и «Убийцы Перёа» — они подошли к «Разрушителю». Как и в остальных гостиницах, дверной проем представлял собой огромную китовую челюсть, над которой висел небольшой череп кита.

Открыв обшарпанную дверь, они вошли в главную комнату гостиницы. Стены комнаты были задрапированы грубо выделанными китовыми шкурами. В воздухе стоял густой аромат эля, китового мяса и человеческого пота. Рядом с картинами, изображающими китов и китобоев на кораблях, на стенах висели гарпуны, копья, трехфунтовые клинки с широкими лезвиями, используемые для разделки китов. Некоторые гарпуны были изогнуты самым причудливым образом, что напоминало о смертельной схватке человека с животным.

За тесно расставленными столами сидели китобои. Перед ними стояли кружки с пивом, полученным из растений, найденных в теплых водоемах. Пиво было чрезвычайно горьким, и лишь китобои могли пить его, не выражая признаков отвращения.

Арфлейн с Бренном протиснулись к маленькой стойке, в углу которой расположился человек, вставший при их появлении.

До этого Флетч, хозяин «Разрушителя», долгие годы был китобоем. Ростом выше Арфлейна, он невероятно разжирел. У него был один глаз, одно ухо, одна рука и одна нога, как если бы однажды гигантский нож прошелся с одного его бока. Все свои органы он потерял в схватке с китом, прозванным «Разрушитель кораблей», в которого он первым вонзил свой гарпун. Кита все-таки забили, но Флетч навсегда выбыл из игры и на свою долю купил гостиницу. В память о своей добыче он назвал гостиницу ее именем.

В качестве компенсации он сделал из китовой кости протезы, треугольник китовой шкуры закрывал его потерянный глаз.

Взглянув уцелевшим глазом сквозь пласты жира, окружавшие его, он поднял руку, приветствуя посетителей.

— Капитан Арфлейн, капитан Бренн.

У него был высокий неприятный голос, к тому же едва слышный, как будто он с трудом пробивался через жир, окружавший глотку человека. При разговоре многочисленные подбородки слегка двигались, но различить, с каким чувством он их приветствовал, было невозможно.

— Доброе утро, Флетч, — сердечно произнес Бренн. — Ты помнишь пиво и жратву, которыми я снабжал тебя все время?

— Помню, капитан Бренн.

— Мне нужен кредит на несколько дней. Моим людям нужна еда, спиртное и шлюхи до тех пор, пока я не буду готов отправиться к Южным льдам. Мне не повезло на севере. Я прошу тебя вернуть мне лишь то, что ты должен, не более.

Разжав толстые губы, Флетч подвигал челюстью.

— Ты получишь это, капитан Бренн. Ты не раз выручал меня в трудные времена. У твоих людей будет все, что ты просишь.

Бренн облегченно улыбнулся. Казалось, что он ждал отказа.

— Мне нужна комната для себя, — сказал он и повернулся к Арфлейну. — Где ты остановился?

— У меня комната в гостинице несколькими уровнями ниже, — ответил тот.

— Сколько человек в твоей команде, капитан? — спросил Флетч.

Бренн ответил на этот и другие вопросы хозяина. Расслабившись, он окинул гостиницу взглядом, остановившись на нескольких картинах.

В это время из-за соседнего стола поднялся мужчина и, сделав несколько шагов, остановился рядом с ними.

В одной руке он держал тяжелый массивный гарпун, другую — положил на бедро. Даже при столь слабом освещении было заметно, как сильно потрепали его лицо ветер, солнце и мороз. Кожа плотно обтянула кости черепа, выдававшиеся подобно шпангоутам корабля. У него был длинный узкий нос, под правым глазом проходил глубокий шрам, еще один шрам был на левой щеке. Черные волосы уложены наподобие усеченной пирамиды. Его странная прическа была смазана свернувшейся ворванью, распространявшей вокруг сильный запах.

— Я слышал, вы собираетесь идти к Южным льдам, шкипер? — произнес он глухим грубым голосом.

— Да, — Бренн оглядел мужчину с ног до головы. — Но моя команда укомплектована, по крайней мере настолько, как я могу позволить себе в смысле финансов.

Мужчина кивнул и сплюнул жвачку в плевательницу рядом со стойкой.

— Я не прошу, места, шкипер. Напротив, капитаны сами просят меня идти с ними. Я — Уркварт.

К этому времени Арфлейн уже узнал мужчину, но Бренн до этого ни разу не встречался с ним. Выражение его лица резко изменилось.

— Уркварт Длинное Копье. Я польщен встречей с вами.

Уркварт был величайшим гарпунщиком за всю историю ледовой страны. Поговаривали, что он самолично убил более двадцати китов.

Как бы принимая комплимент, Уркварт слегка наклонил голову. Снова сплюнув, он задумчиво оглядел китовый череп.

— Я — человек Южных льдов. Слышал, что вы в основном охотитесь на севере.

— Как правило, — согласился Бренн. — Но я знаю, что на юге не хуже.

В его тоне слышались нотки изумления, хотя из вежливости, либо по другим причинам, он не спросил, почему Уркварт обратился именно к нему.

Обхватив гарпун большими костистыми руками, Уркварт закусил губу. Длина гарпуна достигала десяти футов, на его конце висело большое металлическое кольцо, к которому привязывался линь.

— В этом сезоне многие северяне отправились на юг, — сказал Уркварт. — Но рыбы оказалось не так много, капитан.

Китобои, в особенности гарпунщики, часто называли китов «рыбой», выражая тем самым пренебрежение к гигантским животным.

— Вы хотите сказать, что и там плохо с охотой? — помрачнел Бренн.

— Не так плохо, как на севере, — медленно произнес Уркварт;.— Говорю это вам, потому что вы, похоже, собрались идти на риск. Я видел многих шкиперов, и часто неплохих, поступавших так же. Говорю вам по-дружески, капитан Бренн, удачи нет ни на севере, ни на юге. За весь сезон ни одного приличного стада. Рыба уходит дальше на юг, за пределы нашей досягаемости. Корабли преследуют ее все дальше и дальше, так что скоро запасов продовольствия уже не будет хватать на весь рейс. — Помолчав, Уркварт добавил — Рыба уходит.

— Почему вы мне говорите об этом?

— Потому что вы друг Конрада Арфлейна, — ответил Уркварт, не глядя на Арфлейна.

Арфлейн был поражен.

— Вы не знаете меня…

— Зато я знаком с вашими поступками, — пробормотал Уркварт, глубоко вздохнув. Медленно повернувшись, пружинящим шагом он направился к дверям и, нырнув в них, исчез.

Бренн фыркнул и переступил с ноги на ногу. Нахмурившись, он посмотрел на друга.

— О чем он говорил?

Арфлейн откинулся на стойку.

— Не знаю, Бренн. Но если Уркварт предупреждает, что на юге дела идут плохо, к этому стоит прислушаться.

Бренн невесело рассмеялся.

— Я не могу себе позволить прислушиваться к этому, Арфлейн. Всю ночь я буду молить Ледовую Мать в надежде, что она подарит мне удачу. Это все, что в моих силах!

Его голос перешел на крик.

Флетч поднялся за стойкой, похожий на ужасного зверя, наблюдая за ними единственным глазом. Бренн потребовал китовый бифштекс с семенами сека и бочонок пива к нему.

Позже, когда пришли люди Бренна, обрадованные, что Флетч обеспечит их всем необходимым, Арфлейн уже сидел за столом напротив Бренна. Время от времени они наполняли кружки из стоящего рядом бочонка с пивом.

Вопреки ожиданиям, пиво не улучшало настроения, хотя Бренн пытался не подавать вида, когда к нему обращался кто-то из обитателей гостиницы.

Наклонившись к столу, он произнес:

— Уркварт — паникер, если не сумасшедший. Ему мерещится неудача. Я здесь уже несколько дней, и я видел, как разгружают улов. Конечно, он меньше, чем раньше, но ненамного. У нас бывало так. Случалось, что так продолжалось несколько сезонов, но затем к нам снова приходила удача. Владельцы волновались, но…

Бренн оторвался от кружки.

— Послушай, Арфлейн, теперь я сам себе хозяин. «Нежная девушка» принадлежит мне. Я купил ее два сезона назад, — он вновь грустно рассмеялся. — Я думал, что, поступив так, действую разумно. У меня нет выбора. К тому же, команда согласна рискнуть вместе со мной. А что теперь? У них, как и у меня, жены и дети. Передать им слова Уркварта?

— Не стоит, — тихо произнес Арфлейн.

— Куда уходит рыба? — произнес Бренн, поставив кружку. — Что происходит?

— Уркварт сказал, что они идут на юг. Возможно, что выигрывает тот, кто поймет, как выжить, носясь за ними, обходясь лишь тем, что он найдет во льдах. Там, на юге, темные, теплые водоемы…

— Могут ли они помочь нам в этом сезоне?

— Не знаю, — Арфлейн вспомнил о разговоре на борту «Ледового Духа» и помрачнел.

В зале появились шлюхи Флетча. Он никогда ничего не делал наполовину. Для каждого, включая Арфлейна с Бренном, была девушка. К ним подошла восемнадцатилетняя Катарина, младшая дочь Флетча. За руку она держала симпатичную темноволосую девушку. Ее она представила как Маджи.

— Вот кто растормошит тебя, — веселым голосом произнес Арфлейн.

Прижав к себе опьяневшую Маджи, Бренн откинулся, оглушительно хохоча над собственной шуткой. На другой стороне, перебирая пальцами волосы Катарины, улыбался Арфлейн. Катарина была доброй девушкой, инстинктивно она делала все, чтобы помочь мужчине расслабить напряженные нервы. Маджи подмигнула Бренну. Женщина преуспела там, где потерпел неудачу Арфлейн, пытаясь вернуть Бренну его природный оптимизм.

Час был поздний. В спертом и жарком воздухе гремели голоса пьяных китобоев — экипаж Бренна был не единственным в «Разрушителе кораблей». Здесь же разместились команды с двух других кораблей из Фризгальта. Будь здесь южане — быть потасовке, но эти северяне, казалось, ладили с людьми Бренна.

Наполнив кружку, Арфлейн приготовился слушать новый рассказ Бренна.

Внезапно открылась входная дверь, впустив поток холодного воздуха, что заставило Арфлейна поежиться. В зале воцарилась тишина. Дверь с шумом захлопнулась, и между столами прошел мужчина среднего роста, закутанный в тяжелый плащ из тюленьей шкуры.

Он не был китобоем.

Это было видно по покрою плаща, по манере ходить, по качеству одежды. Его черные короткие волосы были подстрижены челкой над самыми глазами. На правой руке был браслет и серебряное кольцо. Он шел небрежно, хотя и с некоторой долей осторожности, иронично улыбаясь уголком рта. Он был красив и довольно молод. Наконец, он приветственно кивнул наблюдавшим за ним морякам.

Один из гарпунщиков, коренастый детина, рассмеялся в лицо юноше, его примеру последовали и другие. Подняв брови и наклонив голову, юноша холодно посмотрел на них.

— Я ищу капитана Арфлейна, — в мелодичном голосе юноши явно слышался акцент фризгальтийского аристократа. — Я слышал, что он здесь.

— Арфлейн — это я. Что вы хотите? — Арфлейн враждебно оглядел юношу.

— Я — Манфред Рорсейн. Могу я присоединиться к вам?

Арфлейн пожал плечами, и Рорсейн сел на скамью рядом с Катариной Флетч.

— Выпейте, — Арфлейн подвинул свою кружку. При этом он отметил, что уже сильно пьян. Это заставило его замереть и потереть лоб. Рорсейн покачал головой.

— Нет, благодарю вас, капитан. Я не в настроении. Если можно, мне хотелось бы поговорить с вами наедине.

Почувствовав внезапное раздражение, Арфлейн произнес:

— Нет, мне нравится компания моих друзей. А что делает Рорсейн в такой забегаловке?

— Очевидно, ищет вас, — театрально вздохнул Манфред Рорсейн. — Причем, ищу вас даже в такой поздний час, настолько это важно. Однако, я вернусь утром. Извиняюсь за вторжение, капитан.

Он бросил циничный взгляд на Катарину.

Направившись к двери, он споткнулся о выставленный кем-то в проходе гарпун. Он попытался удержаться на ногах, но еще один гарпун ударил его в спину. Под хриплый смех китобоев он упал на пол.

Громадный гарпунщик, тот что первым рассмеялся над ним, поднявшись из-за стола, схватил его за воротник. Плащ соскользнул, и гарпунщик, пьяно смеясь, отшатнулся. Еще один, высокий рыжий парень, потянулся к куртке. В это время Рорсейн перевернулся и, по-прежнему иронически улыбаясь, попытался подняться на ноги.

Подавшись вперед, Бренн попытался разглядеть, что происходит. Наконец он бросил взгляд на Арфлейна.

— Может, нужно остановить их?

Арфлейн покачал головой.

— Он сам виноват. Довольно глупо с его стороны приходить сюда.

— Я тоже никогда не слышал о таких посещениях, — согласился Бренн.

Рорсейн был уже на ногах, протянув руку за плащом.

— Благодарю вас за плащ, — весело произнес он.

— Плата за развлечение, — ухмыльнулся гарпунщик, — Можешь идти.

Сложив руки на груди, Рорсейн прищурился. Арфлейн восхитился его выдержкой.

— Кажется, — тихо произнес Рорсейн, — я доставил вам большее развлечение, чем вы мне.

Порывисто встав, Арфлейн протиснулся к гарпунщику.

— Отдай ему плащ, приятель, — произнес он заплетающимся языком. — Продолжим нашу выпивку. Парень не стоит такого внимания.

Не обращая внимания на Арфлейна, гарпунщик продолжал ухмыляться. Подавшись вперед, Арфлейн выхватил плащ у него из рук. Повернувшись, гарпунщик замычал и нанес Арфлейну удар в лицо. Выбежав в центр, Бренн закричал ему что-то, но Арфлейн вновь наклонился за плащом. Возможно, ободренный таким вмешательством Арфлейна, Рорсейн также потянулся за ним. Рыжий парень ударил его, и юноша упал.

Протрезвев от полученного удара, Арфлейн схватил гарпунщика за плечо и нанес ему сильный удар. Бессвязно крича, Бренн пытался остановить потасовку, пока она не зашла слишком далеко.

Фризгальтийские китобои сердито закричали, вероятно, заняв сторону Рорсейна. Разгорелась общая драка. Подхватив юбки, девушки с криком кинулись прочь. По телам дерущихся гуляли древки гарпунов.

Увидев, что Бренн упал, получив удар по голове, Арфлейн бросился на выручку. Казалось, что все присутствующие настроены против него. Отбиваясь, он скоро упал, продолжая наносить удары. Почувствовав внезапно донесшийся до него порыв ветра из открытых дверей, он подумал, кто бы это мог быть.

Сквозь шум драки раздался чей-то голос. Арфлейн почувствовал, что руки китобоев отпустили его. Поднявшись, он вытер кровь с лица. В ушах стоял неприятный звон.

— Рыба, безмозглые! Идиоты! Рыба, говорю я вам! Рыба, охотники за собаками! Рыба, пожиратели пива! Рыба, чтобы очистить ржавчину с ваших копий! Стадо в сто голов не далее как в пятидесяти милях на юго-запад!

Стирая кровь с пореза на лбу, Арфлейн понял, что голос принадлежит Уркварту.

Держа в одной руке гарпун, другую положив на плечо стоящего рядом с ним мальчишки, вероятно, юнги, он сказал:

— Давай, Стефан, — произнес Уркварт, понизив голос.

Запинаясь, мальчишка заговорил, показывая на открытую дверь.

— Наш корабль встретился с ними в сумерках. Мы были загружены до предела и не смогли остановиться, поскольку еще до ночи должны были попасть во Фризгальт. Но мы видели их. Они шли с севера на юг, приблизительно двадцать градусов к западу. Большое стадо.

Мой отец — наш шкипер — говорит, что такого большого стада не было уже двадцать лет.

Арфлейн наклонился к Бренну, пытаясь помочь ему встать на ноги.

— Ты слышал, Бренн?

— Да, — улыбнулся Бренн распухшим ртом. — Ледовая Мать добра к нам.

— Хватит любому судну в доке, — продолжал Уркварт, — даже с лихвой. Они идут быстро, судя по словам отца этого парня, но хороший парусник сможет настичь их.

Оглядев комнату, Арфлейн поискал глазами Манфреда Рорсейна. Он нашел его стоящим около стены, сжимающим в руке один из клинков Флетча. Он по-прежнему иронически улыбался.

Перехватив взгляд Арфлейна, Уркварт с удивлением посмотрел на юношу. Однако удивление быстро исчезло, уступив место обычному мрачному выражению лица. Взяв мальчишку за плечо, он переложил гарпун в другую руку. Шагнув к Рорсейну, он забрал у него нож.

— Благодарю, — ухмыльнулся Рорсейн. Мне пришлось довольно туго.

— Ты что здесь делаешь? — угрюмо спросил Уркварт, поразив Арфлейна своей фамильярностью в обращении с юношей.

Рорсейн кивнул в сторону Арфлейна.

— Я пришел с сообщением к капитану Арфлейну, но он был занят с друзьями. Другие же решили, что поскольку я здесь, то могу доставить им неплохое развлечение. Я и капитан сочли, что они зашли слишком далеко.

Узкие голубые глаза Уркварта внимательно осмотрели Арфлейна.

— Вы помогли ему, капитан?

Казалось, весь вид Арфлейна говорит о вызывающем пренебрежении.

— Это было глупо с его стороны — прийти сюда. Если вы знакомы, то отведите его домой, Уркварт.

Гостиница начала пустеть. Надвинув на лоб капюшоны, с гарпунами на плечах, моряки расходились по кораблям, где их уже ждали шкиперы, готовые отправиться в путь с первыми проблесками дня.

Бренн похлопал Арфлейна по плечу.

— Я должен идти. На такой короткий рейс провизии должно хватить. Рад был повидать тебя, Арфлейн.

Сопровождаемый двумя гарпунщиками Бренн покинул гостиницу. Теперь в ней оставались лишь Уркварт, Арфлейн и Рорсейн.

Переваливаясь с ноги на ногу, между столов бродил Флетч. За ним следовали его три дочери, наводя порядок в комнате. Казалось, что к такому ходу событий они уже давно привыкли. Наблюдая за их работой, Флетч не приближался к мужчинам.

Странная прическа Уркварта отбрасывала причудливую тень. До этого Арфлейн не замечал, как ловко она копирует хвост кита.

— Итак, вы помогли еще одному Рорсейну, — пробормотал Уркварт, — хотя на этот раз этого не требовалось.

Арфлейн потер раненый лоб.

— Я был пьян и вмешался вовсе не из-за него.

— Однако это была хорошая драка, — весело произнес Рорсейн. — Я и не думал, что мог так драться.

— Они ведь только играли, — в голосе Арфлейна чувствовались усталость и пренебрежение.

Уркварт мрачно кивнул в знак согласия. Опершись на гарпун, он смерил Рорсейна взглядом.

— Они лишь играли с тобой, — проговорил он.

— В таком случае, это была хорошая игра, кузен, — произнес Рорсейн, отвечая на взгляд Уркварта.

Длинное Копье стоял, не шелохнувшись, мрачно наблюдая за дверью. Арфлейн терялся в догадках, почему Рорсейн назвал Уркварта кузеном, поскольку вряд ли могло иметь место прямое родство между аристократом и свирепым гарпунщиком.

— Я провожу тебя к нижним уровням, — медленно произнес Уркварт.

— Какая может быть опасность? — спросил Манфред Рорсейн, — Никакой. Мы пойдем вдвоем, кузен, и, возможно, я смогу передать сообщение капитану Арфлейну.

Пожав плечами, Уркварт повернулся и, не говоря ни слова, молча вышел из гостиницы.

Манфред улыбнулся хмурящемуся Арфлейну.

— Унылый человек кузен Длинное Копье. Может быть, вы теперь выслушаете меня, капитан?

Арфлейн сплюнул в стоящий рядом китовый череп.

— Это не принесет мне вреда, — сказал он.

Во время спуска на нижние уровни, избегая пьяных китобоев, Манфред Рорсейн хранил молчание, а Арфлейн слишком устал, чтобы заниматься расспросами. Опьянение прошло, все больше давала о себе знать боль избитого тела. Рядом с ними проходили к своим кораблям спешащие китобои. Изредка они шли с криками, но по большей части их сопровождало лишь поскрипывание башмаков. Тут и там кто-то из них хватался за веревочное ограждение, подойдя слишком близко к обрыву.

Лишь только когда Арфлейн остановился перед входом в гостиницу, Рорсейн наконец заговорил:

— Мой дядя чувствует себя лучше. Он хочет вас видеть.

— Ваш дядя?

— Петр Рорсейн. Ему уже лучше.

— Когда он хочет меня видеть?

— Прямо сейчас, если можно.

— Я слишком устал. Эта драка…

— Сожалею, но я не хотел вашего вмешательства…

— Вы не должны были приходить в эту гостиницу.

— Верно. Это была ошибка, капитан. В самом деле, если бы кузен Длинное Копье не принес хорошие новости, ваша смерть была бы на моей совести.

— Не будьте идиотом, — с отвращением произнес Арфлейн, — Почему вы называете Уркварта кузеном?

— Это бесит его. Наш фамильный секрет. Я не должен говорить, что Уркварт — родной сын моего дяди Вы пойдете к нам? Вы могли бы попасть к нам, если сильно устали, могли бы поспать и встретиться с дядей утром.

Пожав плечами, Арфлейн последовал за юношей Пьяные воспоминания возвращали его к дочери Петра Рорсейна.

Проснувшись в слишком мягкой и слишком теплой постели, Конрад Арфлейн с изумлением осмотрел небольшую комнату. Ее стены были богато украшены расписанными полотнами, изображавшими знаменитые корабли Рорсейнов во время походов или на охоте. Здесь четырехмачтовую шхуну атаковали гигантские сухопутные киты, капитан убивал кита отравленным гарпуном, где-то еще корабли продирались сквозь ледяные заторы или входили в город. Старые войны и старые победы, но в любом случае на переднем плане красовался доблестный отпрыск Рорсейнов, как правило, держа перед собой семейный стяг. Во всех углах — подвиги и насилие.

При взгляде на картины губы Арфлейна тронула улыбка. Он отбросил меха с обнаженного тела. Его одежда лежала тут же, на скамейке рядом с дверью. Опустив ноги на пол, он встал и по меховому ковру подошел к приготовленному умыванию. Умывшись холодной водой, он понял, что его представление о том, как он попал в эту комнату, довольно туманное. Должно быть, он был сильно пьян вчера вечером, коль согласился на предложение Манфреда Рорсейна провести ночь в их доме. Надев куртку и брюки, он подумал: увидит ли он сегодня Ульрику Ульсенн.

Раздался стук в дверь, и в комнату вошел Манфред Рорсейн с меховым халатом в руках. Он хитро улыбнулся Арфлейну.

— Все в порядке, капитан? Как вы себя чувствуете?

— Полагаю, что вчера я здорово набрался, — неохотно ответил Арфлейн, как бы ставя это в вину юноше. — Мы встретимся с лордом Рорсейном прямо сейчас.

— Думаю, что сначала — завтрак.

Манфред вывел его в широкий коридор, также увешанный картинами. Войдя в дверь в конце коридора, они оказались в большой комнате, в центре которой стоял квадратный стол из китовой кости, украшенный изумительной резьбой. На столе лежали хлебцы из растений, обитающих в теплых водоемах, блюда с китовым, тюленьим и медвежьим мясом, супница, полная жаркого, и большой кувшин с хессом — напитком, вкусом напоминающим чай.

За столом в платье из черной кожи уже сидела Ульрика Ульсенн. Бросив взгляд на Арфлейна, она улыбнулась и вновь опустила глаза к своей тарелке.

— Доброе утро, — резко бросил Арфлейн.

— Доброе утро, — едва слышно произнесла она.

Манфред Рорсейн сел в соседнее с ней кресло, предложив кресло с другой стороны Арфлейну:

— Присаживайтесь, капитан.

Арфлейн неохотно занял предложенное место. Подвинув кресло к столу, он случайно коснулся ее коленей.

Тут же они оба резко отодвинулись в разные стороны. Манфред тем временем накладывал себе тюленье мясо и хлеб. При этом он бросал на свою кузину веселые взгляды. В комнату вошли две горничные в длинных коричневых платьях с инициалами Рорсейнов на рукавах. Одна из них остановилась у дверей, другая, подойдя к столу, присела в реверансе. Ульрика Ульсенн улыбнулась ей.

— Еще немного хесса, Мирейн.

Девушка сняла со стола наполовину пустой кувшин.

— Что еще прикажете, миледи?

— Благодарю, ничего, — Ульрика бросила взгляд на Арфлейна. — Вам что-то предложить, капитан?

Арфлейн покачал головой.

Сразу после этого в комнату вошел Янек Ульсенн. Увидев рядом с женой Арфлейна, он нехотя кивнул и, сев за стол, приступил к еде.

В комнате воцарилась напряженная тишина. Арфлейн избегал взгляда Ульрики. Янек Ульсенн хмурился, но не поднимал глаз от тарелки. Манфред Рорсейн, усмехаясь, разглядывал остальных присутствующих, умышленно подогревая возникший дискомфорт.

— Я слышал, что кто-то заметил большое стадо, — наконец произнес Янек, обращаясь к Манфреду.

— Я был первым, кто услышал эту новость, — улыбнулся Манфред. — Не так ли, капитан Арфлейн?

Промычав себе под нос, Арфлейн продолжал есть.

— Мы пошлем туда корабль? — спросил Манфред, обращаясь к Янеку Ульсенну. — Мы просто обязаны сделать это. Судя по разговорам, рыбы хватит на всех. Мы должны взять двухмачтовую яхту.

Казалось, что Ульрика поддерживает предложение.

— Прекрасная идея, Манфред. Отцу уже лучше, и я ему больше не нужна. Я тоже отправлюсь с вами, — ее глаза заблестели. — Я не была на охоте уже три сезона.

Потерев нос, Янек нахмурился.

— У меня нет времени на такое безрассудное путешествие.

— Мы сможем вернуться в тот же день, — увлеченно произнес Манфред. — Мы пойдем вместе, Ульрика, даже если Янек не расположен к охоте. Командовать кораблем может капитан Арфлейн…

Арфлейн сидел с хмурым видом.

— Лорд Ульсенн выбрал верное слово — безрассудство. Яхта — женщина на борту — китовая охота. Я не возьму на себя такую ответственность. Советую вам забыть эту идею. Достаточно одному быку свернуть в сторону, и наш корабль будет разбит в считанные секунды!

— Не будьте таким пессимистом, капитан, — усмехнулся Манфред. — Так или иначе, но Ульрика пойдет с нами. Верно, Ульрика?

Женщина легко повела плечами.

— Если только Янек не возражает.

— Я возражаю, — ответил Ульсенн.

— Вы правы, отговаривая ее от этого предприятия, — произнес Арфлейн.

Ему не хотелось выступать на стороне Ульсенна, но в данном случае это был его долг.

Сверкнув глазами, Ульсенн выпрямился.

— Но если ты хочешь отправиться на охоту, Ульрика, — произнес он, сурово глядя на Арфлейна, — можешь сделать это.

Арфлейн посмотрел Ульсенну в глаза.

— В таком случае я чувствую, что кораблем должен командовать достаточно опытный человек. Я сам поведу его.

— Ты можешь пойти с нами, кузен Янек, — шутливо вставил Манфред. — Это твой долг перед нашими людьми. Они будут уважать тебя еще больше, увидев, что ты смело смотришь в лицо опасности.

— Меня не волнует, что ты думаешь, — произнес Ульсенн, бросая взгляд на юношу. — Я не боюсь опасностей, но сейчас я занят. Кто-то должен заниматься делами твоего дяди, пока он болен!

— Ты потеряешь всего один день, — уже открыто усмехался Манфред.

Ульсенн замер, мучительно отыскивая решение. Наконец он встал, так и не закончив завтрак.

— Я обдумаю это, — произнес он, выходя из комнаты.

Поднялась и Ульрика Ульсенн.

— Ты умышленно расстроил его, Манфред. Ты оскорбил его и поставил в неловкое положение капитана Арфлейна. Ты должен извиниться.

Манфред дурашливо поклонился Арфлейну.

— Извиняюсь, капитан.

Арфлейн задумчиво смотрел на прекрасное лицо Ульрики Ульсенн. Покраснев, она вышла из комнаты вслед за мужем.

Как только за ней закрылась дверь, Манфред расхохотался.

— Простите меня, капитан. Янек такой напыщенный тип, что Ульрика ненавидит его не меньше, чем я. Но она так верна ему!

— Редкое качество, — сухо обронил Арфлейн.

— О да! — Манфред поднялся из-за стола. — А сейчас мы встретимся с одним из тех, кто умеет ценить верность.

Головы медведя, моржа, кита и волка украшали стены большой спальни, обтянутые шкурами. В ее дальнем конце стояла высокая и широкая кровать, на которой, закрытый мехами, лежал Петр Рорсейн. Лишь перевязанные руки и несколько шрамов на лице напоминали, насколько он был близок к смерти. Теперь его лицо разрумянилось, глаза блестели, движения были резкими, твердыми. Грива седых волос была тщательно расчесана и падала на плечи. Он отпустил белоснежные усы и бороду. Его тело, насколько мог видеть Арфлейн, наполнилось жизненными соками. О таком быстром и полном воскрешении вряд ли можно было мечтать. Арфлейн приписывал это чудо природному жизнелюбию старика, а не лечению.

— Привет, Арфлейн. Как видите, я узнал вас! — в его богатом звучном голосе не было ни следа былой усталости, — Простите, что встречаю вас таким образом, но эти слюнтяи думают, что я не могу удерживать равновесие. Я потерял ноги — все остальное осталось при мне.

Арфлейн кивнул, против собственной воли отвечая на дружелюбное приветствие старца.

Из угла комнаты Манфред принес ему кресло.

— Садитесь, — пригласил Рорсейн. — Поговорим, оставь нас, Манфред.

Арфлейн сел рядом с кроватью, а Манфред с видимой неохотой вышел из комнаты.

— Мы с вами расстроили планы Ледовой Матери, — улыбнулся Рорсейн, глядя Арфлейну в глаза. — Что вы думаете насчет этого, капитан?

— Человек имеет право пытаться сохранить себе жизнь, пока это возможно, — ответил Арфлейн, — Несомненно, Ледовая Мать не будет возражать, чтобы подождать еще немного.

— Раньше думали, что человек не должен вмешиваться в судьбу жизни или смерти другого человека.

Раньше говорили, что если Ледовая Мать собирается забрать человека в свои владения, никто не имеет права мешать ей. Такова старая философия.

— Я знаю. Возможно, я такой же мягкотелый, как и те, кого я обвинял, когда бывал здесь раньше.

— Вы обвиняли нас, не так ли?

— Я вижу, что вы отвернулись от Ледовой Матери. Я вижу несчастья, постигшие нас в результате этого, сэр.

— Вы придерживаетесь старых идей. Вы ведь не верите, что лед тает?

— Нет, сэр.

Рядом с кроватью стоял небольшой столик. На нем находились большая коробка с картами, письменный прибор, кувшин с хессом и бокал. Рорсейн потянулся к бокалу. Опередив его, Арфлейн наполнил бокал хессом и протянул старику. Поблагодарив, Рорсейн задумчиво смотрел на Арфлейна.

Арфлейн ответил ему смелым взглядом. Он верил, что может понять этого человека. В отличие от остальных членов этой семьи, он не вызывал в Арфлейне чувства беспокойства.

— Мне принадлежит много кораблей, — прошептал Рорсейн.

— Я знаю. Гораздо больше, чем ходит под парусами.

— Еще один факт, вызывающий ваше неодобрение, капитан? Большие клипера на приколе. И все же, я уверен, вы сознаете, что если я задействую их в охоте и торговле, то в течение десяти лет остальные города впадут в нищету.

— Вы великодушны.

Арфлейн удивился такой заботе о благополучии других городов, казалось, это не вязалось с характером старика.

— Я мудр, — Рорсейн сделал движение неперевязанной рукой. — Фризгальту, как и вашему городу, нужна конкуренция. Мы тоже слишком жирные, слишком мягкотелые, слишком слабовольные. Полагаю, вы согласны со мной?

Арфлейн кивнул.

— Так обстоит дело, — вздохнул Рорсейн. — Как только город забирает власть над остальными, он начинает приходить в упадок. Ему не хватает стимула для действий. Мы достигли цели: здесь, на плато Восьми Городов, ничто не подстерегает нас. Я предвижу, что вскорости всех нас ждет смерть, Арфлейн.

Арфлейн пожал плечами.

— Такова воля Ледовой Матери. Рано или поздно это должно случиться. Я не уверен, что во всем разделяю ваши взгляды, но я знаю, что чем нежнее становится человек, тем меньше у него шансов выжить…

— Если природные условия меняются, меняются и люди, — тихо проговорил Рорсейн. — Наши ученые утверждают, что уровень льда понижается, климат становится все мягче год от года.

— Однажды я увидел на горизонте большую цепь ледяных гор, — перебил его Арфлейн. — Я был поражен. До этого никогда раньше их не было на этом месте, в частности таких, которые стояли вершиной вниз, основанием упираясь в облака. Я начал сомневаться в своем знании мира. Вернувшись домой, я рассказал об этом. Они посмеялись и сказали, что я видел мираж — игру света, что если я вернусь туда на следующий день, эти горы исчезнут. На следующий день я поехал туда. Горы исчезли. Тогда я понял, что не всегда можно доверять собственным чувствам, но можно верить тому, что верно во мне самом. Я знаю, что лед не тает. Я знаю, что ваши ученые были, как и я, обмануты миражом.

Рорсейн вздохнул.

— Хотел бы я согласиться с вами, Арфлейн..

— Но вы не согласны. Я не раз встречался с этим доводом.

— Нет, просто мне нужны доказательства либо того, либо другого.

— Доказательства вокруг нас. Природа движется к холоду и смерти. Солнце должно умереть, и ветер унесет нас в ночь.

— Я читал, что уже были периоды, когда лед покрывал землю, но после исчезал, — выпрямившись, Рорсейн подался вперед. — Что вы скажете насчет этого?

— Это было только начало. Два или три раза Ледовая Мать отступала. Но теперь она намного сильнее и терпеливее. Вы знаете ответ, он в ее вере.

— Ученые говорят, что ее власть уходит.

— Это невероятно. Ее власть непреходяща над всем сущим.

— Вы цитируете ее книгу, но у вас нет сомнений.

Арфлейн поднялся.

— Никаких.

— Завидую вам.

— Это уже мне говорили. Здесь нечему завидовать. Возможно, лучше верить в мираж.

— Я не могу верить, Арфлейн, — забинтованной рукой Рорсейн дотронулся до его руки. — Подождите. Я сказал вам, что мне нужны доказательства. Я знаю, где их можно найти.

— Где?

— Там, где побывали я и мой экипаж. Город — много месяцев пути отсюда к далекому северу. Нью-Йорк. Слышали вы о нем?

Арфлейн рассмеялся.

— Миф. Я говорил о мираже…

— Я видел его, правда, издали. Но у меня нет сомнений в его существовании. Мои люди видели его. У нас кончалось продовольствие, на нас напали варвары. Нам пришлось повернуть, не дойдя до него. Я планировал вернуться туда всем флотом. Я видел Нью-Йорк, место, где расположена резиденция Ледовых Духов. Город Ледовой Матери, город чудес. Я видел его здания, поднявшиеся в небо.

— Я знаю историю. Город был затоплен водой, а впоследствии заморожен, полностью сохранившись подо льдом. Невозможная легенда. Я могу верить в учение Ледовой Матери, милорд, но я не настолько суеверен…

— Это правда. Я видел Нью-Йорк, его башни над ровным льдом. Никто не знает, как глубоко они уходят вниз. Возможно, именно здесь находятся апартаменты Ледовой Матери. Возможно, это миф… Но если город сохранился, то сохранилось и его знание. Так или иначе, Арфлейн, доказательства, о которых я говорил вам, находятся в Нью-Йорке.

Арфлейн был сбит с толку, возможно, лихорадка еще не оставила старика.

Казалось, Рорсейн угадал его мысли. Засмеявшись, он взял в руку коробку с картами.

— Я в своем уме, капитан. Всё находится здесь. На хорошем корабле — лучшем, чем тот, на котором шел я — можно достичь Нью-Йорка и открыть правду.

Арфлейн снова сел.

— Как разбился первый корабль?

Рорсейн вздохнул.

— Серия неудач — ледяные заторы, дрейфующие горы, нападение, кита и варваров. В конце концов, поднявшись на плато Великого Северного Пути, корабль, не выдержав, развалился на куски, убив большинство команды. Остальные отправились пешком к Фризгальту, надеясь встретить на пути корабль. Но мы не встретили его. Вскоре в живых остался лишь я один.

— Таким образом, причиной крушения была неудача?

— Несомненно. Лучшему кораблю повезло бы больше.

— Вы знаете местоположение города?

— Больше того: я знаю дорогу туда.

— Откуда?

— Это было не трудно. Я читал старые книги, сравнивая приведенные там данные.

— И теперь вы хотите привести туда флот?

— Нет, — Рорсейн откинулся на меха. — В таком путешествии я был бы только обузой. В первый раз я ушел тайком, поскольку не хотел распространения слухов, будоражащих народ. Во время стресса такие новости могут нарушить стабильность общества. Я думаю держать это в секрете, пока один из кораблей не побывает в Нью-Йорке, открыв хранящиеся там знания. Я собираюсь послать туда «Ледовый Дух».

— Это лучший корабль Восьми Городов.

— Говорят, корабль хорош настолько, насколько хорош его хозяин, — прошептал Рорсейн. Силы начали покидать его. — Я не знаю лучшего мастера, чем вы, капитан Арфлейн. Я верю вам, и у вас неплохая репутация. — Вопреки собственным ожиданиям Арфлейн не стал сразу отказываться. Он ожидал этого предложения, но не был полностью уверен в ясности рассудка Рорсейна.

Возможно, он видел мираж или цепь гор, выглядевших на расстоянии как город. И все же мысли об Нью-Йорке, о посещении дворца мифической Ледовой Матери и подтверждения его собственных убеждений о нерушимости ледовых законов волновали его воображение. Кроме того, ничто не удерживало его на плато. Этот поиск казался благороднее, чем китовая охота, почти святой миссией. Отправиться на север, к дому Ледовой Матери, идти под парусом долгие месяцы подобно древним мореплавателям в поисках знаний, могущих изменить мир, — это отвечало его романтической натуре… К тому же, под его командованием будет прекраснейший корабль в мире. Он пойдет по неведомым морям изо льда, откроет новые человеческие племена, если рассказы Рорсейна о варварах отвечают действительности. Нью-Йорк, легендарный город, чьи башни возвышаются прямо из ледовой равнины… Но что, если этого нет?! Надо будет идти дальше и дальше на север, в то время, как остальной мир двинется на юг.

Глаза Рорсейна закрылись. Его здоровый вид оказался обманчивым, он изнурил себя.

Арфлейн вторично поднялся на ноги.

— Я согласен, вопреки здравому смыслу, принять под командование яхту, на которой ваша семья собирается отправиться на охоту.

Рорсейн слегка улыбнулся.

— Идея Ульрики?

— Манфреда. Каким-то образом он подбил лорда Янека Ульсенна, вашу дочь и меня на эту авантюру. Ваша дочь поддержала Манфреда. Как глава семьи, вы должны…

— Это не ваше дело, капитан. Я знаю, вы говорите так из лучших побуждений, но Манфред и Ульрика знают, что хорошо и что позор, — Рорсейн замолчал, вновь изучая лицо Арфлейна. — Я не думаю, что в ваших привычках давать непрошеные советы, капитан…

— Как правило, — Арфлейн был обескуражен. — Не знаю, почему я заговорил об этом. Прошу прощения.

Он понял, что действует вопреки собственным убеждениям. Но что толкнуло его на это?

На мгновение он увидел перед собой всю семью Рорсейнов, семью, несущую ему неясную пока опасность. Почувствовал, что начинает паниковать. Он быстро потер подбородок, заросший густой бородой. Взглянув на Рорсейна, он увидел, что тот улыбается ему с оттенком жалости.

— Вы говорите, что Янек тоже идет с вами? — прерывая возникшую паузу, внезапно спросил Рорсейн.

— Похоже на то.

Рорсейн тихо рассмеялся.

— Удивляюсь, как он решился. Впрочем, неважно. Если повезет, он погибнет, и она найдет себе нового мужа, хотя мужчин становится все меньше. Вы будете командовать яхтой?

— Я согласился, хотя не знаю, почему. Я делаю многое, что не делал раньше никогда. Я в затруднении, лорд Рорсейн.

— Не беспокойтесь, — захихикал старик. — Просто вы не привыкли к нашему образу жизни.

— Ваш племянник удивляет меня. Каким-то образом он убедил меня согласиться с ним, хотя внутренне я не согласен. Он хитрый молодой человек.

— Он по-своему силен, — с воодушевлением произнес Рорсейн. — Нельзя его недооценивать, капитан. Он кажется слабым, как телом, так и душой, но ему нравится создавать о себе такое представление.

— Вы описали его довольно таинственным юношей, — полушутя сказал Арфлейн.

— Я думаю, что он более сложен, чем мы, — ответил Рорсейн. — Он представляет собой нечто новое, возможно, новое поколение. Я вижу, он не нравится вам. Но, может быть, он понравится вам так же, как и моя дочь.

— Теперь вы сами таинственны, сэр. Я не выражал своей приязни или неприязни к отдельным лицам.

Рорсейн не отреагировал на замечание.

— Зайдите ко мне после охоты, — произнес он слабым голосом. — Я покажу вам карты. Тогда вы скажете, принимаете ли вы мое предложение.

— Отлично. Всего доброго, сэр.

Выйдя из комнаты, Арфлейн понял, что бесповоротно связал себя с этой семьей с тех пор, как спас жизнь старому лорду. Каким-то образом они обольстили его, привязали к себе. Он знал, что примет командование, предложенное Петром Рорсейном точно так же, как принял командование, предложенное Манфредом Рорсейном. Без каких-либо особых проявлений потери целостности своей натуры он перестал быть хозяином собственной судьбы. Сила характера Петра Рорсейна, красота и изысканность Ульрики, хитрость Манфреда Рорсейна, даже неприязнь Янека Ульсенна поймали его в ловушку. Обеспокоенный Арфлейн пошел по направлению к гостиной.

Отделенная от остального флота невысокой стеной, сложенной из ледяных блоков, узконосая изящная яхта на якоре в частном доке Рорсейнов.

Утро выдалось холодным, под дымчато-желтым небом, разреженным отдельными оранжевыми и темно-розовыми полосками, Арфлейн молча шел за Манфредом Рорсейном. За ними в небольших, богато украшенных санях ехали Янек и Ульрика Ульсенн. Санки везли несколько слуг.

Весь экипаж был уже на борту, готовый в любую минуту отправиться в рейс. На носу, подобно гигантскому луку, возвышалась громоздкая гарпунная пушка, приводимая в действие пружиной. Более половины заостренных зубцов огромного гарпуна выдавалось за бушприт этаким свирепым фаллосом.

При взгляде на гарпун Арфлейн улыбнулся. Тот был слишком большим для такой изящной яхты. Казалось, все судно — шхуна с косым парусным вооружением — представляло собой один огромный гарпун.

Подойдя вслед за Манфредом к трапу, он был удивлен, увидев там Уркварта, наблюдающего за ними. Как обычно, в левой руке он держал гарпун. Внезапно повернувшись, он молча направился к штурвалу.

Поджав губы, с едва скрытым чувством беспокойства на лице, Янек Ульсенн помог жене подняться на борт. Арфлейну подумалось, что скорее ей следовало бы помочь мужу.

По палубе навстречу прибывшим поспешил корабельный офицер, одетый в меха белых и серых расцветок. Хотя протокол требовал от него обратиться к старшему представителю семьи Рорсейнов, то есть к Янеку Ульсенну, он заговорил с Манфредом.

— Мы готовы к отходу, сэр. Вы примете командование?

Улыбнувшись, Манфред медленно покачал головой и шагнул в сторону, пропуская вперед Арфлейна.

— Это капитан Арфлейн. В этом рейсе он будет командовать кораблем, обладая полной властью капитана.

Офицер, коренастый мужчина лет тридцати с черной пышной бородой, приветственно кивнул Арфлейну.

— Слышал о вас, сэр, и горжусь, что мне выпала честь служить под вашим командованием. Может быть, вы сначала ознакомитесь с кораблем?

— Благодарю, — покинув попутчиков, Арфлейн в сопровождении офицера направился к штурвалу. — Как вас зовут?

— Хебер, сэр. Первый офицер. У нас еще есть второй офицер, Босун, и небольшой экипаж. К тому же, вполне неплохой, сэр.

— Участвовали в китовой охоте?

 Лицо Хебера омрачилось. Он тихо произнес:

— Нет, сэр.

— А экипаж?

— Очень немногие, сэр. У нас на борту господин Уркварт. Он гарпунщик.

— В таком случае, вам придется учиться на ходу, не так ли?

— Полагаю, что так, сэр, — уклончиво ответил Хебер.

— Если, как вы говорите, экипаж настолько хорош, мистер Хебер, у нас не будет затруднений. Я знаю китов. Четко выполняйте мои приказания — и все будет в порядке.

— Да, сэр, — в голосе Хебера появилась уверенность.

Небольшая изящная яхта была прекрасной представительницей этого класса судов, но Арфлейн тотчас же понял, что все его подозрения относились к ее беспомощности во время китовой охоты. Может, она была быстрой на ходу — быстроходнее обычных китобойных судов, — но в ней не было силы. Это было хрупкое суденышко. Ее полозья были слишком тонки для тяжелой работы, а корпус, вне всякого сомнения, треснет при первом же приближении к ледовому затору, взрослому киту либо чужому кораблю.

Арфлейн решил сам встать к штурвалу. Поскольку его качества рулевого были широко известны и ценились высоко, это придало бы уверенность экипажу. Но сначала пусть один из офицеров выведет корабль на открытый лед, пока он сам не почувствует судно. К этому времени команда уже стояла по обе стороны палубы у механизма подъема якоря.

Опробовав рулевое колесо, Арфлейн взял протянутый Хебером мегафон и поднялся по трапу на мостик над рулевой рубкой.

Далеко впереди он увидел очертания кораблей, идущих под полными парусами к южным льдам. Профессиональные китобои ушли далеко. Арфлейн был рад, что по крайней мере яхта не встанет на их пути к началу охоты, когда китовая стая рассыпется по льду. Обычно в это время начиналась такая сумятица, что немудрено было столкнуться с каким-то из кораблей, преследующих свою жертву. Яхта вступит в игру после того, как китобои рассредоточатся, и выберет себе небольшого бычка. Арфлейн вздохнул, рассерженный своим участием в охоте, предпринятой лишь для развлечения аристократов.

Он поднял мегафон.

— По местам стоять!

Несколько человек из команды бросились к своим постам. Остальные же с напряжением ждали приказаний.

— Поднять якорь!

Матросы, расположившиеся на реях главной мачты, взялись за фалы.

— Поднять главный парус!

Парус с шумом раскрылся, и судно тотчас же прибавило ходу, увеличив скорость почти вдвое. Вскоре яхта заскользила по льду под всеми парусами. Холодный воздух бил Арфлейну в лицо. Глубоко дыша, он наполнял им легкие, вытесняя оттуда затхлый воздух города. Время от времени, по мере прохода яхты по небольшим неровностям льда, он хватался за ограждения мостика, вглядываясь в черные шрамы на тонком слое снега.

Тусклое, темно-красное солнце почти достигло зенита. Перед ними плыли облака, меняя свой цвет от бледно-желтого до белого на фоне чистого голубого неба. Остальные корабли уже скрылись за горизонтом. За исключением скрипа рей и хлопанья полозьев, вокруг стояла полная тишина.

Арфлейн чувствовал рядом с собой присутствие трех членов одной из правящих семей Фризгальта. Не оборачиваясь к ним, он с любопытством смотрел на расположившегося на носу, рядом с гарпунной пушкой, человека. Пальцы мужчины сжимали линь, его причудливые, странно уложенные волосы развевались на ветру, Уркварт, либо из гордости, либо ища уединения, еще ни разу не заговорил с тех пор, как поднялся на борт.

— Мы догоняем китобоев, капитан? — по своему обыкновению тихо спросил Манфред Рорсейн. В самом деле, почти в осязаемой тишине ледовой страны любой шепот был прекрасно слышен.

Арфлейн покачал головой.

Зная, что они легко могут догнать китобоев, он не испытывал никакого желания делать это, тем самым расстроив их охоту. При первом же удобном случае он найдет предлог спустить паруса и замедлить ход.

Такой случай представился спустя час. Ровный лед уступил место разбросанным тут и там ледяным грядам, которым ветер придавал подчас довольно странные очертания. Умышленно проведя судно в непосредственной близости от гряды, Арфлейн ненавязчиво подчеркнул возможность крушения. Повернувшись к стоявшему рядом с ним Рорсейну, он произнес:

— Пока мы выйдем отсюда, необходимо уменьшить скорость. Иначе, потерпев крушение, мы так и не увидим стаю.

Скептически улыбаясь, Рорсейн дал понять, что понимает истинную причину, но от комментариев воздержался.

По приказу Арфлейна часть парусов опустили, и скорость снизилась почти вдвое. Напряжение на судне несколько упало. По-прежнему стоящий на носу Уркварт обернулся к мостику. Затем, будто найдя в этом объяснение своим мыслям, слегка пожал плечами и вновь устремил взгляд к горизонту.

На скамье под навесом, неподалеку от Арфлейна, расположились Ульсенны. Облокотившись на поручни ограждения, Манфред провожал взглядом снежное облако, клубившееся за кораблем. Ледовые гряды, мимо которых проходило судно, природа наделила невероятными формами.

Некоторые из них похожи были на недостроенные мосты с оборванными посредине пролетами, другие представляли собой сочетание плавных поверхностей и совсем острых углов, третьи были высокими и изящными, подобно гигантским гарпунам, затянутым в лед.

Большинство из них стояло отдельными группами на расстоянии друг от друга, позволяющем яхте пройти между ними, хотя довольно часто стоящий за штурвалом Хебер был вынужден делать несколько резких поворотов, чтобы избежать столкновения.

Лед под полозьями стал более неровным по сравнению с укатанными районами, окружающими город.

Несмотря на недостаточность парусного вооружения, яхта шла с неплохой скоростью, туго натянув ветром поднятые паруса.

Сознавая, что он сделал все, что было в его силах, Арфлейн согласился с предложением Рорсейна спуститься вниз и перекусить. На мостике он оставил Хебера и Босуна.

К его удивлению, каюты внизу оказались довольно просторными, поскольку в них находилось лишь самое необходимое для такого путешествия. Кают-компания была обставлена с роскошью, не уступающей каютам «Ледового Духа»: мягкие кресла, стол из моржовых клыков. На полу лежал ковер из рыжевато-коричневых шкур волка (довольно редкого зверя). Большие иллюминаторы пропускали в каюту мягкий дневной свет.

Четверо вошедших сели за стол, повар расставил перед ними суп из мяса снежного коршуна, тюлений бифштекс и блюдо из лишайников, произрастающих в некоторых частях плато. Во время ужина за столом царило молчание, что вполне устраивало Арфлейна. Время от времени, подняв глаза, он встречался взглядом с Ульрикой Ульсенн, сидящей напротив. Для него это был еще один довольно неуютный ужин.

Рано утром судно вошло в район, где видели китов. Радуясь отсутствию Ульсеннов и Манфреда, Арфлейн сменил у штурвала Босуна.

В отдалении уже показались мачты китобоев. К этому времени флот еще не разделился: корабли шли одинаковым курсом, а это значило, что киты пока еще не обнаружены.

По мере приближения к основной группе Арфлейн увидел, что мачты кораблей исчезли и начали отходить друг от друга: обнаружив стаю, корабли преследовали выбранную ими жертву.

Арфлейн дунул в переговорную трубу на мостике. Ему ответил Манфред Рорсейн.

— Мы настигаем стаю, — рапортовал Арфлейн. — Она разделилась, за большими китами гонятся китобои, мы же выберем себе небольшого бычка.

— Сколько еще осталось идти? — в голосе Рорсейна послышались нотки возбуждения.

— Около часа, — коротко бросил в ответ Арфлейн и отошел от трубы.

На горизонте, справа по борту, на сотни футов возвышались в темно-пурпурное небо огромные ледяные скалы. Слева по борту параллельно ей шли небольшие острые гряды льда. Между ними двигалась яхта Рорсейнов по направлению к месту бойни, где уже ясно были видны корабли, преследующие гигантских животных.

Стоя на мостике, Арфлейн уже приготовился было взяться за рулевое колесо, но увидел добычу, прекрасно подходящую для их яхты: несколько сбитых в толпу бычков впереди по курсу. Вытянув шею, Рорсейн и Ульсенны пытались, перегнувшись через перила, разглядеть, что происходит впереди.

Вскоре яхта подошла настолько близко, что можно было без труда наблюдать за работой отдельных кораблей.

Крепко сжав обеими руками штурвал, Арфлейн уверенно вел корабль по курсу, огибая китобоев по широкой дуге.

По вспененной белизне льда текла темно-красная кровь китов, небольшие суда, со стоящими наготове гарпунщиками, преследовали гигантских млекопитающих. Кое-где загарпуненные киты тянули за собой утлые суденышки с головокружительной скоростью. Рядом с их яхтой буквально по воздуху пронеслось небольшое судно, влекомое разъяренной болью коровой, превышающей его по длине более чем в четыре раза и почти вдвое выше. Двигаясь, она раскрывала гигантскую пасть, полную зубов, отталкиваясь от льда передними и задними плавниками. Костяные полозья судна, казалось, развалятся при очередном прыжке надо льдом. На борту, испуганно вцепившись руками в ограждение, рассыпался экипаж. Шкура коровы, покрытая многочисленными ранами и кровью от десятка вонзившихся в нее гарпунов, была покрыта жестким, серовато-коричневым мехом. Как и большинство китов, она не напала на судно, которое могла бы перекусить пополам в считанные мгновения. Через несколько минут она была уже далеко от яхты.

В другом месте перевернутый на спину бык в предсмертных судорогах беспомощно хлопал массивными плавниками. К нему с копьями и ножами для разделки наготове осторожно приближались матросы с нескольких кораблей. Они казались карликами рядом с издыхающим на льду монстром.

Рядом с ними Арфлейн заметил корчащуюся в судорогах корову, теряющую кровь из огромного количества ран.

Внимание Арфлейна привлекло какое-то движение с правого борта. Наперерез им мчался огромный бык, волоча за собой баркас. Столкновение казалось неминуемым.

В отчаянии он круто повернул колесо. Полозья яхты затрещали на повороте, оно даже едва не столкнулось с быком. Со всей силы нажав на колесо, Арфлейн вывел яхту на параллельный баркасу курс. Теперь он ясно видел, что на носу баркаса, зажав в поднятой руке гарпун, стоял капитан Бренн. Его лицо было перекошено ненавистью к пленившему их киту. Животное, обескураженное внезапным появлением яхты, закрутилось на льду, пока не увидело судно Бренна. Спустя мгновение оно бросилось на капитана и его команду. Широко раскрывшись, огромные челюсти сомкнулись над баркасом. Раздался неистовый крик захваченных врасплох китобоев. Арфлейн видел, что его друга выбросило на лед. Бренн пытался уползти в сторону, но кит уже увидел его и вновь раскрыл челюсти. На мгновение в воздухе показались дрыгающиеся ноги капитана, затем исчезли и они. Арфлейн повернул колесо, но было уже поздно.

Подойдя к киту, он заметил, что на месте Уркварта уже стоит Манфред Рорсейн, наведя на животное гарпунную пушку.

Схватив мегафон, Арфлейн закричал:

— Рорсейн! Глупец! Не стреляйте в него!

Вероятно услышав его, юноша махнул рукой и вновь склонился над пушкой.

Арфлейн попытался было повернуть, но тщетно. Как только массивный гарпун вылетел из дула, по всему кораблю прошло легкое сотрясение. За гарпуном потянулся линь, до тех пор, пока страшное орудие не вонзилось в жертву. Чудовище поднялось на задних плавниках, испустив оглушительный рев, его тень полностью накрыла яхту.

Линь гарпуна натянулся, и передние полозья яхты повисли в воздухе. Внезапно натяжение ослабло: Рорсейн закрепил линь недостаточно надежно, и тот отвязался от кольца на гарпуне.

Наклонив голову ко льду, бык пронесся к яхте, щелкая челюстями. Арфлейн умудрился вновь повернуть яхту, и гигантские челюсти щелкнули в воздухе рядом с носом судна. Однако туловище кита врезалось в правый борт. Яхта закачалась, но сохранила устойчивость.

Манфред Рорсейн попытался зарядить пушку новым гарпуном, но полозья правого борта, не выдержав обрушившегося на них удара, затрещали и с оглушительным треском лопнули. Яхта завесилась на правый борт, ее палуба накренилась. В момент, когда кит повернулся для новой атаки, судно протащило одним боком и оно врезалось в заднюю часть туловища животного. От неожиданного удара Арфлейна перебросило через ограждение мостика. Приподнявшись, он сумел ухватиться за поручни трапа и с трудом, думая лишь об Ульрике Ульсенн, начал подниматься на мостик.

Во время подъема он столкнулся с Янеком, его лицо исказилось от страха. Посторонившись, Арфлейн пропустил его. Взобравшись наконец наверх, он увидел там лежащую прямо на палубе Ульрику Ульсенн.

Скользя по наклонившейся палубе, он нагнулся к женщине. Она была жива, но на лбу горела багровая ссадина. Арфлейн замер, разглядывая ее прекрасное лицо. Затем, перекинув ее через плечо, он стал пробираться к трапу. Кит заревел и начал новую атаку.

Команда в беспорядке бросилась к левому борту и через ограждение высыпала на лед, спасая свои жизни. Манфред Рорсейн, Уркварт и Хебер были Арфлейну не видны, но он заметил, как двое матросов несли Янека в сторону от потерпевшего крушение судна.

Цепляясь за нависшее над палубой переплетение такелажа, Арфлейн почти добрался до спасительного ограждения, когда кит обрушился на носовую часть яхты. Отлетев к штурвалу, Арфлейн увидел всего в нескольких футах от себя гигантскую голову чудовища.

От неожиданности он выпустил Ульрику, и она покатилась по палубе к носовой части корабля. Он пополз за ней, хватаясь за развевающуюся материю ее длинной юбки.

Судно вновь дало крен, на этот раз к носу. Арфлейн едва не угодил в раскрытую пасть, в последний момент успев ухватиться за ванты грот-мачты. Поддерживая женщину одной рукой, он взглядом искал возможность спасения.

Как только голова чудовища повернулась в его сторону, он ухватился за ограждение и прыгнул за борт, не выпуская женщину из рук, не думая ни о чем, кроме бегства.

Они тяжело рухнули в снег. Поднявшись, он вновь взвалил Ульрику на плечи и, ковыляя, побрел прочь, скользя по прикрытому тонким слоем снега льду. По пути он прихватил упавший с корабля гарпун. Рядом он слышал хриплое дыхание кита, чувствовал, что по льду бьются его плавники, кит пытался настичь людей.

Повернувшись, он увидел, что животное вот-вот достанет их. Арфлейн отбросил тело Ульрики как можно дальше от себя и поднял гарпун. Единственным шансом на спасение было попасть гарпуном в глаз киту и поразить его мозг раньше, чем кит убьет его. Тогда он мог бы спасти Ульрику.

Он ударил гарпуном в правый глаз зверя. Кит остановился и закрутился на месте, пытаясь вытащить копье из глаза. Зубцы легко вонзились в ткань, но мозга не достигли.

Его левый глаз увидел Арфлейна. Справа от себя Арфлейн заметил какое-то движение. Заметил его и кит, подняв голову, он открыл пасть.

К зверю, зажав одной рукой гарпун, бежал Уркварт. Не останавливаясь, он бросился на кита, схватившись пальцами за его густую шерсть.

Кит заревел, но отогнать гарпунщика не смог. Уркварт упрямо продвигался по спине кита. Инстинктивно понимая, что как только он перевернется на спину и откроет брюхо, его настигнет конец, кит поднялся на дыбы и встряхнулся, но избавиться от маленького упрямого существа, взобравшегося к нему на спину, не сумел.

Вновь увидев Арфлейна, кит захрипел. Осторожно, забыв о своем седоке, он подался вперед. Арфлейн замер, во все глаза смотря на Уркварта, который уже поднялся на ноги, подняв двумя руками гарпун.

Как бы чувствуя приближение смерти, кит задрожал. Со всей силой Уркварт погрузил мощный гарпун в позвоночник зверя раз, затем другой.

Фонтан крови вырвался из спины кита, закрыв собой Уркварта, и обрушился на Арфлейна. В этот момент тот повернулся к застонавшей сзади Ульрике.

Горячая красная кровь намочила их с ног до головы. Нетвердо поднявшись, она протянула руки, глядя Арфлейну в глаза.

Шагнув вперед, он крепко прижал ее к себе, а позади них ревел истекавший кровью кит. Но они не замечали его.

Ее руки обхватили его плечи, она дрожала и всхлипывала. Он обнимал ее, по крайней мере, несколько минут, закрыв глаза, прежде чем понял, что они не одни.

Открыв глаза, он оглянулся.

Рядом с ними стояли Уркварт с Манфредом Рорсейном. Левая рука юноши безвольно повисла вдоль тела, его лицо побелело от боли, но он обратился к ним с обычной веселостью в голосе:

— Прошу прощения, капитан, но, думаю, что нам пора встретиться с благородным лордом Янеком.

Арфлейн неохотно отпустил Ульрику. Вытерев кровь с лица, она оглянулась.

Повернувшись, Арфлейн видел мертвую тушу чудовища всего в нескольких футах от себя. Огибая ее, к ним с помощью двух матросов приближался Янек Ульсенн, Судя по всему, у него был перелом обеих ног.

— Хебер мертв, — произнес Манфред. — И еще половина команды с ним.

— Мы все заслуживаем смерти, — ответил Арфлейн. — Я знал, что яхта слишком ненадежна, а вы необдуманно пустили в ход гарпун…

— Но тогда мы бы не получили такого развлечения, — воскликнул Манфред. — Не будьте неблагодарным, капитан.

Взглянув на жену, Янек увидел в ее лице нечто, что заставило его нахмуриться. Он вопросительно взглянул на Арфлейна. Шагнув вперед, Манфред шутливо приветствовал его.

— Твоя жена цела, Янек, если это тебя интересует. Несомненно, тебе интересно узнать, что случилось с нею после того, как ты оставил мостик.

Арфлейн взглянул на Рорсейна.

— Как вы узнали об этом?

Манфред улыбнулся.

— Я забрался на такелаж, капитан. Оттуда открывался чудесный вид, я заметил все, но никто не видел меня, — он вновь повернулся к Янеку. — Капитан Арфлейн спас жизнь Ульрике, так же, как и кузен Уркварт, убивший кита. Может быть, вы поблагодарите их, милорд?

— Сломал ноги, — произнес Ульсенн.

— Благодарю вас, капитан Арфлейн, — впервые заговорила Ульрика. Ее голос слегка дрожал, видно, она еще не совсем оправилась от шока. — Кажется, у вас вошло в привычку спасать Рорсейнов.

Слабо улыбнувшись, она повернулась к Уркварту.

— Благодарю вас, Длинное Копье, вы — храбрый человек. Вы оба — храбрые люди.

Ее взгляд, обращенный к мужу, был преисполнен презрения. Янек резко бросил:

— Вот корабль, что доставит нас домой, — он кивнул головой. — Пойдем, Ульрика.

Она послушно шагнула за мужем. Арфлейн шагнул за ней, но Манфред Рорсейн сжал его плечо.

— Она его жена, — мягко, с полной серьезностью в голосе, произнес он.

Арфлейн попытался освободиться, но юноша добавил:

— Вне всякого сомнения, вы больше всех уважаете Древние законы, капитан Арфлейн?

Арфлейн сплюнул на лед.

Лорд Петр Рорсейн умер в их отсутствие, его похороны состоялись двумя днями позже.

В этот же день хоронили Бренна, хозяина «Нежной девчушки», и Хебера, первого офицера ледовой яхты. За пределами города двигалось сразу три похоронные процессии, но лишь похороны Рорсейна представляли собой значительное зрелище. Арфлейн наблюдал сразу за всеми тремя церемониями. Он считал, что именно Рорсейны погубили его старого друга Бренна, а впридачу и Хебера. Причиной их смерти послужила злополучная увеселительная прогулка. Печали его не было предела.

Справа и слева от него черные сани везли тела Бренна и Хебера, прямо перед ними двигалась похоронная процессия Петра Рорсейна, в которой участвовал и сам Арфлейн, заняв место позади родственников. Его лицо было мрачным, и хотя вначале он был шокирован, узнав о смерти Рорсейна, сейчас он был почти спокоен.

На нем был траурный плащ из черной тюленьей кожи с пришитым к нему гербом клана Рорсейнов. Он молча сидел в санях, которые везли волки, одетые в траурные попоны. В других санях, также запряженных черными волками, ехали Манфред Рорсейн и дочь покойного, Ульрика. Рядом с ними шли остальные члены семей Рорсейнов и Ульсеннов. Янек Ульсенн был слишком слаб, чтобы принять участие в похоронах. Впереди процессии ехали черные сани с высоко поднятыми носом и кормой, на которых стоял богато украшенный гроб с покойным лордом Ульсенном.

Траурная процессия медленно двигалась по льду. Высоко в небе метались белые тучи, закрыв собой солнце. Шел легкий снег.

Наконец показалась и сама могила. Она была высечена прямо во льду: с одной стороны ямы сверкали на дневном свете сложенные друг на друге ледяные блоки. Рядом стоял большой подъемный ворот, с помощью которого эти блоки извлекали на поверхность. Своими распорками и качающейся петлей ворот напоминал виселицу.

В воздухе стояла тишина, нарушаемая лишь скрипом полозьев и легким стоном ветра.

Рядом с могилой неподвижно стоял человек. Это был Уркварт, как обычно с гарпуном в одной руке, пришедший на похороны своего отца. На голове его и плечах лежал снег, еще больше увеличивая его сходство с приближенным Ледовой Матери.

По мере приближения к могиле Арфлейн все явственнее слышал скрип раскачивающейся на ветру стрелы. К тому же он заметил, что лицо Уркварта выражало какую-то особую смесь скорби и гнева.

Постепенно процессия остановилась у черной ямы во льду. Снег покрывал гроб, холодный ветер развевал плащи и рвал капюшон с головы Ульрики. Манфред, чья сломанная рука висела на перевязи под плащом, повернувшись, кивнул Арфлейну. Сойдя с саней, они вместе с четырьмя другими мужчинами подошли к гробу.

Манфред с помощью мальчишки лет пятнадцати перерезал упряжь и передал волков стоящим наготове слугам. Затем, по трое с каждой стороны, они столкнули тяжелые сани в могилу.

Мгновение, словно нехотя, сани покачались на краю и, соскользнув, рухнули в темноту. Услышав звук падения, четверо мужчин подошли к ледяным блокам и молча стали закидывать ими могилу. Впрочем, их опередил Уркварт, отложивший, пожалуй, впервые свой гарпун и сбросивший первый блок. Он стоял, сильно сжав губы, с огнем в глазах. Подождав, он взглянул на могилу, вытер руки о засаленный плащ и, подняв гарпун, пошел мимо работающих могильщиков.

Почти час потребовался, чтобы засыпать могилу и водрузить над нею флаг Рорсейнов. Собравшиеся вокруг склонили головы, когда Манфред Рорсейн, помогая себе здоровой рукой, взобрался на вершину погребального холма.

— Сын Ледовой Матери возвращается в ее холодное лоно, — начал он. — Она дала ему жизнь, она же и забрала ее. Но он будет жить вечно в ледовых залах ее покоев. Ибо вечны те, кто приходит к ней. Вечная, она объединит мир, где не будет ни времени, ни движения, где не будет ни желаний, ни разочарований, гнева и радости. Да присоединимся все мы к ней!

В его чистом, ясном голосе слышалось воодушевление. Склонившись на одно колено, Арфлейн повторил за ним последнюю фразу.

Его примеру, правда, с меньшей страстью в голосе, последовали и остальные, едва слышно шепча слова, которые капитан произнес со смелой решительностью.

Арфлейн, пожалуй, больше чем кто-либо другой ощущал чувство вины, возникшее у Ульрики Ульсенн в связи со смертью ее отца. Скорее даже скорбь, проступившая во всем ее облике, хотя манера держаться с достоинством осталась по-прежнему. Именно благодаря ее с Манфредом настойчивости состоялась та злосчастная экспедиция в тот самый день, когда умер Рорсейн.

Арфлейн понимал, что невозможно винить ее, что она так быстро уверилась в скором выздоровлении отца. Действительно, не существовало никакого логического объяснения, почему он сдал так быстро.

Похоже, что сердце, на которое он никогда не жаловался, отказало сразу же после того, как он продиктовал свое завещание. Его должны были вскоре огласить в присутствии Арфлейна и близких родственников покойного. Петр Рорсейн умер в тот час, когда кит атаковал их яхту, спустя несколько часов после разговора с Арфлейном.

В приемной, примыкающей к кабинету отца, сжав губы и обхватив руками подлокотники кресла, ждала Ульрика Ульсенн. Рядом с ней сидели Арфлейн и Манфред Рорсейн. Тут же, на приподнятых в изголовье носилках, лежал муж Ульрики. Стены маленькой комнаты покрывали охотничьи трофеи Петра Рорсейна. Затхлый запах, исходивший от голов животных, был неприятен Арфлейну.

Внезапно дверь в кабинет открылась, и Стром, маленький сморщенный человечек, исполняющий обязанности душеприказчика покойного, молча пригласил их пройти в следующую комнату.

Наклонившись, Арфлейн и Манфред подняли носилки с Янеком и последовали за Ульрикой Ульсенн.

Кабинет напоминал каюту корабля, хотя свет исходил не из иллюминаторов, а от тусклых ламп на потолке. Стены от пола до потолка были заняты шкафами? В центре стоял большой стол желтой кости с куском тонкого Пластика на нем. Пластик был покрыт коричневыми, словно написанными кровью, надписями. Концы его загибались, свидетельствуя, что свиток развернули буквально несколько минут назад.

Усадив Манфреда Рорсейна за стол, старик покинул комнату.

Вздохнув, Манфред принялся читать завещание, нервно постукивая пальцами по столу. Оглашением должен был заняться Янек Ульсенн, но лихорадка, последовавшая за несчастным случаем, долго не отпускала его. Лишь сейчас смог он приподняться с носилок, наблюдая за кузеном взглядом, исполненным злобы и беспокойства.

— Что там? — нетерпеливо спросил он.

— Немного не то, что мы ожидали, — не отрываясь от чтения, ответил Манфред. На его губах играла легкая улыбка.

— Почему этот человек находится здесь, с нами? — указав на Арфлейна, спросил он.

— О нем упомянуто в завещании, кузен.

Арфлейн бросил взгляд поверх головы Янека, но Ульрика упорно смотрела на него.

— Читай, Манфред, — откинувшись на спину, произнес Ульсенн.

— Завещание Петра Рорсейна, главного корабельного лорда Фризгальта, — начал Манфред, — Рорсейн мертв. Ульсенны правят.

При этом Манфред бросил ехидный взгляд на сгорбленную фигуру Янека.

— Да буду спасен я, мое имущество и корабли, которые настоящим завещанием должны быть разделены поровну между моей дочерью и моим племянником. Сим я дарую командование шхуной «Ледовый Дух» капитану Арфлейну из Брершилла, дабы повел он ее к Нью-Йорку курсом, обозначенным на картах, кои я тоже оставляю ему. В случае, если капитан Арфлейн найдет город Нью-Йорк и живым возвратится во Фризгальт, он станет полновластным обладателем «Ледового Духа» и всего груза, привезенного на нем. При этом моей дочери Ульрике и племяннику Манфреду следует сопровождать капитана Арфлейна в его путешествии. Капитан Арфлейн будет иметь власть над каждым, кто пойдет с ним. Петр Рорсейн из Фризгальта.

Вновь приподнявшись, Ульсенн посмотрел на Рорсейна.

— Старика скрутила лихорадка. Он был безумен. Забудьте об этом условии. Отошлите Арфлейна, разделите имущество согласно завещанию. Неужели вы решитесь на еще одно безумное плавание сразу же после неудачи, постигшей нас? Несчастье несет новую беду.

— Клянусь Ледовой Матерью, каким ты стал суеверным, кузен! — усмехнулся Манфред. — Ты прекрасно знаешь, что, отступив хотя бы от одного пункта завещания, мы не сможем вступить во владение. Подумай, как выгодна тебе наша смерть! Моя доля, плюс доля твоей жены сделают тебя влиятельнейшим правителем Восьми Городов.

— Я пекусь не о своем состоянии. Я сам достаточно богат. Я хочу сохранить жизнь своей жене!

Вспомнив, как Ульсенн оставил в страхе свою жену во время охоты, Манфред вновь улыбнулся.

Смерив юношу злобным взглядом, Ульсенн, задыхаясь, откинулся на подушки.

Поднявшись, Ульрика произнесла с ничего не выражающим лицом:

— Лучше отнести его в постель.

Подняв носилки, Арфлейн и Манфред пошли за Ульрикой по темному коридору к спальне Ульсенна, где того приняли слуги и уложили в кровать. С белым от боли лицом, почти теряя сознание, он продолжал бормотать о безумном завещании старого Рорсейна.

— Интересно, решится ли он сопровождать нас? — улыбнулся Манфред, выйдя из комнаты. — Вероятнее всего, он скажет, что здоровье и обязанности лорда вынуждают его остаться.

Они вместе вернулись в одну из комнат жилой части дома. Стены дома были украшены яркими картинами, кругом стояли кресла и кушетки, представляющие собой деревянные и фиберглассовые рамы с натянутыми на них шкурами животных. Арфлейн сел на одну из кушеток, напротив него села Ульрика, опустив глаза к полу.

Манфред остался стоять.

— Я должен идти, чтобы объявить завещание дяди, по крайней мере, большую его часть, — сказал он. — Для этого мне придется подняться в верхнюю часть города, прокричать слова завещания в мегафон.

Фризгальт почтил смерть Петра Рорсейна. Оставив все работы, жители города разошлись по домам, приняв трехдневный траур.

После ухода Манфреда Ульрика не изъявила желания, как ожидал Арфлейн, оставаться в одиночестве. Напротив, она приказала слугам принести горячий хесс.

— Выпьете немного, капитан? — тихо спросила она.

Кивнув, Арфлейн с любопытством посмотрел на нее.

Она поднялась и прошлась по комнате, как бы разглядывая картины на стене, без того знакомые ей до мельчайших подробностей.

Наконец Арфлейн не выдержал.

— Не следует думать, что вы поступили плохо, леди Ульсенн.

Повернувшись, она изумленно подняла брови.

— Наверно? Что вы имеете в виду?

— Вы не бросили своего отца. Мы все думали, что он уже полностью оправился Он сам говорил нам об этом. Вы не виноваты.

— Благодарю, — с легкой иронией в голосе произнесла она, наклонив голову. — Не уверена, что я чувствую себя виноватой.

— Прошу прощения. Я думал так, — ответил он.

Подняв голову, она посмотрела ему в глаза. Отчаяние и страх наполнили ее взгляд.

Поднявшись, он шагнул ей навстречу и крепко взял ее за руки.

— Вы сильный человек, капитан Арфлейн, — прошептала она. — Я — слабая.

— Вовсе нет, мэм, — с трудом произнес он.

Мягко высвободив руки, она села на кушетку. Вернувшийся слуга поставил на небольшой столик кувшин с хессом и вновь удалился. Налив напиток в бокал, она протянула его Арфлейну. Он стоял рядом с ней, держа в руке бокал, слегка расставив ноги, и смотрел на нее с жалостью во взгляде.

— Я подумал, что у вас много общего с отцом, — произнес он. — Сила, например.

— Вы совсем не знали моего отца, — тихо напомнила она.

— Думаю, что достаточно хорошо узнал его. Вы забыли, что я видел его, когда он умирал в одиночестве. Именно силу, такую же силу, какую я вижу в вас, я заметил в нем. Иначе я просто бы не стал спасать его.

Она вздохнула. Ее золотые глаза наполнились слезами.

— Возможно, вы ошибаетесь, — сказала она.

Сев рядом с ней, он покачал головой.

— Вся сила вашей семьи досталась вам. Впрочем, как и ее слабость.

— Какая слабость?

— Богатое воображение. Оно влекло отца к Нью-Йорку, а вас — на китовую охоту.

Ульрика благодарно улыбнулась.

— Если это попытка успокоить меня, капитан, то она возымела успех.

— Я успокоил бы вас еще больше, если бы…

Он не хотел говорить этого, не хотел брать ее руки в свои, но все-таки сделал и то, и другое. Однако она не сопротивлялась, и, хотя ее лицо оставалось задумчивым и серьезным, она не казалась оскорбленной.

Теперь уже Арфлейн был взволнован, вспомнив, как обнимал ее на льду. Она залилась румянцем, но по-прежнему позволяла держать себя за руки.

— Я люблю тебя, — почти несчастно произнес Арфлейн.

Разразившись слезами, она прижалась к нему. Он крепко обнял ее, перебирая ее прекрасные волосы, целуя ее в лоб, глядя в глаза. На его глаза навернулись слезы, как бы отвечая на ее скорбь. Смутно сознавая, что он делает, Арфлейн поднял ее на руки и понес из комнаты. Коридор был пуст, когда он прошел в ее спальню, где, как он полагал, положит ее на постель и оставит.

Комната находилась как раз напротив спальни Ульсенна. Она была уставлена креслами, шкафчиками, тут же находился небольшой столик. Кровать покрывали белые меха, такие же меха драпировали стены.

Теперь он уже знал, что, несмотря на испытываемое чувство вины, он уже не может контролировать себя. Он поцеловал ее в губы. В ответ она обвила его шею руками, и он навалился на нее всей тяжестью своего массивного тела, ощущая тепло ее тела через ткань платья, чувствуя, что она дрожит под ним, как испуганная птица. Одной рукой он стал поднимать подол. Схватившись за руку, она попыталась остановить его. Но он с упорством продирался сквозь складки одежды, пока не коснулся ее голого тела.

Вздрогнув от его прикосновения, она прошептала ему, что она девственница, что никогда не позволяла Янеку осуществить их брачные отношения. Он овладел ею, окрасив белый мех кровью. Затем они лежали, тяжело дыша, отдыхая, чтобы затем вновь раствориться друг в друге.

Рано утром, глядя на спящую Ульрику, Арфлейн понял, что раскаивается в содеянном. Никакие угрызения совести не смогут теперь разлучить их, но он нарушил закон, который чтил до этого, закон, который, как он считал, единственно необходимый в этом мире. Этим утром Арфлейн понял, что он лицемер, обманщик и вор. Факт этот поверг его в глубокое отчаяние. Еще больше угнетало его, что он воспользовался ранимостью женской души в момент, когда ее собственные силы были подавлены чувством вины и скорбью.

И все же он считал раскаяние бесполезным занятием Что сделано, то сделано, теперь же нужно решать, как жить дальше.

Одевшись, он вздохнул, не желая оставлять здесь Ульрику, но сознавая, что сделает с ней закон, если ее уличат в супружеской неверности. В худшем случае ее выпроводят из города и оставят умирать на льду. По крайней мере, их обоих подвергнут остракизму во всех Восьми Городах, что само по себе является смертью.

Открыв глаза, она нежно улыбнулась ему, внезапно улыбка ее померкла.

— Я ухожу, — прошептал он. — Поговорим позже.

Она села на кровати, меха соскользнули с нее, обнажив грудь. Наклонившись, он поцеловал ее и осторожно снял ее руки со своих плеч, когда она попыталась обнять его.

— Что ты собираешься делать? — спросила она.

— Не знаю, я подумывал о возвращении в Брершилл.

— Янек сровняет твой город с землей, чтобы отыскать нас. Многие погибнут при этом.

— Я знаю. Даст ли он тебе развод?

— Он владеет мной, поскольку я наиболее знатная женщина Фризгальта, поскольку я красива, образованна и богата, — она поежилась. — Он не заинтересован в требовании своих прав. Он даст мне развод, потому что я отказалась лечь с ним в постель.

Что же нам делать? Я смогу обманывать его только пока я буду защищать тебя. Но в любом случае, сомневаюсь, что выдержу это долго.

Она кивнула.

— Я тоже сомневаюсь, — вновь улыбнулась Ульрика, — Но если ты заберешь меня, куда мы отправимся?

— Не знаю. Может быть, в Нью-Йорк. Ты помнишь завещание?

— Да. Нью-Йорк.

— Мы поговорим позже, при первом же удобном случае, — произнес он. — Я должен идти, пока не появились слуги.

До этого ни один из них не вспомнил, что она является собственностью Янека Ульсенна, неважно, что он не заслужил себе права обладать ею. Но теперь, когда Арфлейн собирался уходить, Ульрика взяла его за руку и пылко произнесла:

— Я твоя, несмотря на брачные обязательства. Помни об этом.

Что-то пробормотав, он шагнул к двери и осторожно выскользнул в коридор.

Проходя мимо комнаты Ульсенна, он услышал стон. Новый лорд Фризгальта повернулся в своей постели.

За завтраком они не решались, как и раньше, смотреть друг на друга. Они расположились на противоположных концах стола, усадив между собой Манфреда Рорсейна. Его рука все еще висела на перевязи, но казалось, что он, как обычно, в веселом настроении.

— Полагаю, что дядя еще раньше предлагал вам командовать «Ледовым Духом» в экспедиции к Нью-Йорку?

Арфлейн молча кивнул.

— И вы согласились?

— Почти, — ответил Арфлейн, недовольный присутствием Манфреда.

— А что же вы скажете теперь?

— Я поведу корабль, — сказал Арфлейн, — Необходимо некоторое время, чтобы набрать команду и запастись продовольствием. Возможно, потребуется ремонт. Я хотел бы еще раз взглянуть на карты.

— Я принесу их, — сказал Манфред, косясь на Ульрику, — Как вы относитесь к предстоящему путешествию, кузина?

Она покраснела.

— Это желание моего отца, — просто ответила она.

— Отлично, — Манфред откинулся в кресле, не собираясь уходить. Арфлейн подавил в себе желание поторопить его.

Он попробовал растянуть трапезу в надежде, что Манфред потеряет терпение, но, в конце концов, был вынужден позволить слуге забрать тарелку. Манфред поддерживал легкий разговор, очевидно, не замечая не желания Арфлейна разговаривать. Кончилось это тем, что Ульрика, не в силах терпеть больше, поднялась из-за стола и вышла из комнаты. Арфлейн едва удержался, чтобы не последовать за ней.

Тотчас же после ее ухода Манфред поднялся с кресла.

— Подождите здесь, капитан, я принесу карты.

Интересно, думал Арфлейн, догадывается Манфред, что произошло сегодня ночью. Он был почти уверен, что даже если юноша и догадался, он ничего не расскажет Янеку, которого просто презирал. Но все же, тремя днями раньше, на льду, Манфред удержал его, когда он шагнул за Ульрикой, видимо, решив воспрепятствовать, чтобы он стал между Ульсенном и его женой. Юноша был загадкой для Арфлейна. Иногда он насмехался и пренебрегал традициями, а иногда старался придерживаться их.

Зажав карты здоровой рукой, в комнату вошел Рорсейн. Забрав у него карты, Арфлейн разложил их на столе.

Наибольшая карта, вычерченная в наимельчайшем масштабе, показывала район в несколько тысяч миль. В наложенных на нее контурах Арфлейн признал погребенные континенты Северной и Южной Америки. Должно быть, старый Рорсейн немало потрудился, вычерчивая ее. Тут же было четко указано обитаемое плато, когда-то бывшее землей Матто Гроссо, а теперь занятое Восемью Городами, две трети восточного побережья северного континента занимал также четко обозначенный Нью-Йорк. От Матто Гроссо к Нью-Йорку вела линия. Над нею рукой Рорсейна было написано: «Прямой курс (невозможно)». Пунктирной линией был обозначен другой маршрут, идущий по древним участкам суши. Над ним стояло «Вероятный курс». Местами он был исправлен чернилами разных цветов, очевидно, эти изменения вносились уже во время путешествия. Лишь несколько отрывочных фраз указывали на препятствия, встреченные кораблем. Ссылаясь на ледяные заторы, огненные горы и города варваров, Рорсейн не давал, однако, точного указания их положения.

— Эти карты чертились по памяти, — сказал Манфред. — Подлинные карты и корабельный журнал были утеряны во время крушения.

— Можно ли отыскать место крушения? — спросил Арфлейн.

— Вероятно, сможем, но игра не стоит свеч. Корабль разбит, журнал и карты безвозвратно утеряны при крушении.

Арфлейн развернул остальные карты. На них был показан район в несколько сот миль от плато.

— Единственное, что мы знаем, — это куда смотреть, когда доберемся, — раздраженно пробурчал Арфлейн. — И еще мы знаем, что добраться туда невозможно. Мы можем следовать этим курсом и надеяться на лучшее, но я ожидал более точной информации. Сомневаюсь, что старик действительно нашел Нью-Йорк.

— Немного удачи — и мы узнаем об этом через несколько месяцев, — улыбнулся Манфред.

— И все же я недоволен картами, — сворачивая большую карту, произнес Арфлейн.

— У нас будет лучший корабль, лучший экипаж и лучший капитан, — убеждал его Манфред.

Арфлейн убрал остальные карты.

— Я сам подберу команду, проверю каждый дюйм такелажа, каждую унцию продовольствия и все, что мы возьмем на борт. На все приготовления уйдет, по крайней мере, две недели.

В этот момент открылась дверь. Четверо слуг внесли в комнату носилки с Янеком Ульсенном Состояние нового правителя Фризгальта, похоже, улучшилось. Сев на носилках, он произнес:

— Вот ты где, Манфред. Видел ли ты  Строма сегодня утром?

Манфред покачал головой.

— Нет, я был в комнатах дяди.

По знаку Ульсенна слуги осторожно опустили носилки на пол.

— Зачем ты ходил туда? Теперь ведь ты знаешь: они принадлежат мне, — повысил голос Ульсенн.

Манфред показал на свернутые карты, лежащие на столе.

— Я ходил за картами, чтобы показать их капитану Арфлейну. Они необходимы, чтобы проложить курс «Ледового Духа».

— Таким образом, ты собираешься выполнить этот пункт завещания? — ледяным тоном произнес Янек. — Это безрассудно. Петр Рорсейн был безумен, когда сделал иноземца своим наследником. Лучше бы он оставил наследство Уркварту, как-никак, он все-таки, родня Я мог бы объявить завещание недействительным…

Сжав губы, Манфред медленно покачал головой.

— Не смог бы, кузен. Все что угодно, только не завещание старого лорда. Я уже огласил его. Все узнают, что ты отказываешься следовать его воле.

Внезапно Арфлейна осенило.

— Вы рассказали всему городу о Нью-Йорке? Старик не хотел предавать это огласке.

— Я не называл конкретно Нью-Йорк, упомянув лишь о городе, лежащем под плато, — сказал Манфред.

Ульсенн улыбнулся.

— Вот ты и попался. Просто ты упомянул об одном из отдаленных городов Восьмерки…

— Лежащем под плато? Кроме того, если бы в завещании был назван один из Восьми Городов, это было бы равносильно объявлению войны. Боль затуманила твой разум, кузен.

Закашлявшись, Ульсенн кинул взгляд на Манфреда.

— Ты дерзок, Манфред. Я теперь лорд. Я могу приказать убить вас обоих…

— Без суда? Это пустые угрозы, кузен. Поймут ли тебя люди?

Несмотря на большой авторитет Главного корабельного лорда, фактически власть оставалась в руках граждан города, которые уже не раз в прошлом свергали нежелательного им или деспотичного обладателя титула. Ульсенн никогда не решится на крутые меры по отношению к членам такой уважаемой семьи, как Рорсейны. Напротив, его собственное положение в городе было довольно не прочным. Он стал обладателем титула благодаря женитьбе, посади он Манфреда или кого-то другого, находящегося под его покровительством, в тюрьму — быть гражданской войне. Результат этой войны был прекрасно известен Ульсенну.

— Вернемся к завещанию, кузен, — напомнил ему Манфред. — Как бы это тебе было неприятно, но капитан Арфлейн примет командование «Ледовым Духом». Не беспокойся, представлять нашу семью будем мы с Ульрикой.

Ульсенн загадочно посмотрел на Арфлейна. Приказав слугам поднять носилки, он произнес:

— Если идет Ульрика, пойду и я!

Слуги вынесли его из комнаты.

Манфред с интересом вглядывался в лицо Арфлейна, видя, какое впечатление произвело на него заявление Ульсенна. Он не был готов к этому, полагая, что Ульсенн будет слишком занят своими новыми обязанностями, слишком болен и труслив, чтобы присоединиться к экспедиции. Он полагал, что в предстоящем путешествии его ждет компания Ульрики. Теперь его ничто не интересовало.

Манфред рассмеялся.

— Выше голову, капитан. Янек не помешает нам. Он — бухгалтер, домашний торговец, ничего не знающий о хождении под парусами. Он не может помешать нам, даже если бы захотел. Помочь нам найти убежище Ледовой Матери он не сможет, но и помехой не будет.

И хотя уверенность Манфреда была искренней, Арфлейн не был убежден, что юноша догадывается об истинной причине его беспокойства. Интересно, думал он, догадывается ли Янек Ульсенн, что произошло сегодня ночью в спальне его жены. Взгляд, которым он смотрел на Арфлейна, подсказывал, что он подозревает что-то, хотя Ульсенн не мог точно знать, что было между ними.

Арфлейн был обеспокоен ходом событий. Ему хотелось тотчас же повидаться с Ульрикой и переговорить с нею.

— Когда вы начнете подбирать команду, капитан? — спросил Манфред.

— Завтра, — бросил Арфлейн. — Я увижу вас, прежде чем отправлюсь на корабль.

Махнув рукой на прощанье, он вышел из комнаты и отправился по коридорам с низким потолком в поисках Ульрики. Он нашел ее в центральном зале нижней части дома, там, где сегодня ночью он впервые ласкал ее. При его появлении она быстро поднялась. Ее волосы были зачесаны назад, открывая бледное лицо. Как и в день похорон, на ней было черное платье, сшитое из тюленьей шкуры. Арфлейн закрыл дверь, но она попыталась пройти мимо него. Загородив одной рукой проход, Арфлейн взглянул ей в глаза, но она отвернулась.

— В чем дело, Ульрика? — в нем усилилось чувство беспокойства. — Ты слышала, что твой муж собирается присоединиться к нашей экспедиции?

Холодно посмотрев на Арфлейна, она отвела его руку.

— Извините, капитан Арфлейн, — официально сказала она. — Но будет лучше, — если вы забудете о том, что произошло сегодня ночью. Мы оба были не в себе. Теперь я понимаю, что мой долг — остаться верной мужу…

Она держалась подчеркнуто вежливо.

— Ульрика! — он крепко сжал ее плечи. — Это он приказал тебе сказать это? Он угрожал тебе?

Она покачала головой.

— Разрешите пройти, капитан.

— Ульрика… — его голос дрогнул. Опустив руки с ее плеч, он тихо произнес — Почему?

— Помнится мне, вы с пылом защищали старые традиции, — ответила она. — Не единожды я слышала, как вы доказывали, что, предав веру, мы погибнем. Вы восхищались силой ума моего отца и видели эту силу во мне. Возможно, это и так, капитан. Я останусь верной моему супругу.

— Ты говоришь не то, что думаешь. Ты любишь меня. Твое сегодняшнее настроение естественно — все стало так сложно. Ты говорила, что это не так… Ты говорила, что ты моя, и это именно то, что лежит в твоем сердце.

Он не смог подавить отчаяния, явственно прозвучавшего в его голосе.

— Я думаю то, что говорю, капитан, и если вы уважаете старые традиции, вы будете уважать мое требование видеться как можно реже.

— Нет! — яростно прорычал он, подавшись к Ульрике. Она отшатнулась от него с ледяным выражением на лице. Протянув было к ней руки, Арфлейн сделал шаг назад, пропуская ее.

Теперь он понял, что истинной причиной такой резкой смены отношений между ними была ее совесть. Оспаривать ее решение он не мог — это было ее право. Надежды на лучшее растаяли, как дым. Она медленно вышла. С перекошенным отчаянием лицом он хлопнул дверью, сломав при этом замок.

Поспешно вернувшись в свою комнату, Арфлейн принялся собирать вещи. Он был уверен, что выполнит ее требование, что не увидит ее до тех пор, пока корабль не будет готов к выходу. Он тотчас же отправился на «Ледовый Дух» и приступил к работе.

Закинув на плечи мешок, он быстрым шагом направился по извилистым коридорам к выходу из дома, надеясь, что свежий воздух выветрит из его головы сумрачные мысли.

В зале он встретил удивленного Манфреда Рорсейна.

— Куда вы, капитан? Неужели на корабль? Я думал, что вы отправитесь туда завтра…

— Сегодня, — прорычал Арфлейн, постепенно обретая утерянное самообладание. — И прямо сейчас. До выхода на лед я буду спать на борту. Так будет лучше…

— Возможно, что это так, — согласился Рорсейн, обращаясь больше к себе, чем к Арфлейну. Он молча проводил взглядом большого рыжебородого моряка, поспешно направлявшегося к выходу.

Из всех вновь открытых для себя черт своего характера больше всего Арфлейна поражала никогда раньше им не замечаемая способность отказаться от своих принципов ради обладания чужой женой. Точно так же абсолютно не вязался с ними тот факт, что, не видя эту женщину, он никак не может примириться с этим.

Напротив, он скверно спал, постоянно возвращаясь в мыслях к Ульрике Ульсенн. Он ждал, уже без всякой надежды, что она вернется к нему, когда же этого не произошло, Арфлейн был вне себя от гнева. Он ходил по кораблю, по любым пустякам кричал на команду, рассчитывал матросов, нанятых им днем раньше, распекал, почем зря, офицеров в присутствии экипажа, при этом требуя, чтобы ему докладывали обо всем, что происходит на судне, приходя, однако, в ярость, когда его беспокоили по пустякам.

За ним сложилась репутация хорошего шкипера, сурового и непоколебимого, но в то же время честного. Китобои, составлявшие костяк команды, стремились попасть на «Ледовый Дух», несмотря на таинственную цель предстоящего путешествия. Теперь же многие из них раскаивались в этом.

Арфлейн подписал контракты с тремя офицерами, вернее, оставил на борту двух имеющихся, а в качестве третьего пригласил Уркварта Длинное Копье. Казалось, что Уркварт не замечает странного состояния Арфлейна, но Потчнефф и старый Кристофф Хансен были удивлены и расстроены происшедшей с ним переменой. В отсутствие Уркварта, что случалось довольно часто, они, пользуясь моментом, обсуждали эту проблему со всех сторон.

Арфлейн понравился им с момента самой первой встречи: Потчнефф высоко ценил в нем честность и силу духа, Хансен же ощущал с ним более тесную связь, основанную на воспоминаниях о днях их соперничества. Ни тот, ни другой не понимали причины возникшей в Арфлейне перемены, и все же, веря своему первоначальному впечатлению, они надеялись, что вскоре все станет на свои места. Однако день ото дня терпение Потчнеффа таяло, так что Хансен едва уговорил его повременить отказываться от должности.

Огромное судно почти полностью заменило паруса и такелаж. Арфлейн самолично проверял каждый штифт, каждый узел и каждый линь. Он осматривал корабль дюйм за дюймом, проверяя прилегание крышек люков, натяжение такелажа, правильность положения рей. Время от времени он испытывал рулевое колесо, по-разному поворачивая полозья корабля. В рабочем состоянии они были неподвижно связаны друг с другом и с поворотным столом. Однако на фордеке, сразу же над громадным сальником рулевого вала, находился аварийный штифт, а рядом с ним — тяжелая металлическая кувалда. Выбив штифт, можно было развернуть полозья под углом друг к другу, создав тем самым некоторое подобие огромного плуга, врезающегося в лед, чтобы обеспечить немедленное торможение корабля. Арфлейн часами проверял это устройство, изредка сбрасывая на лед два тяжелых якоря, находящихся по оба борта корабля в нижней части днища. Системой рычагов они были связаны с верхней палубой. Пропущенный через последний рычаг, штифт удерживал якорь от падения на лед, рядом с каждой стойкой наготове лежали кувалды, чтобы в случае крушения, мгновенно выбив чеку, освободить якоря. Вообще якорями пользовались довольно редко, а хороший капитан старался обходиться без них, поскольку в случае контакта со льдом корабль, идущий на полной скорости, выходил из строя.

Сначала, встречаясь с Арфлейном, экипаж радостно приветствовал его, но вскоре команда стала избегать этих встреч, а суеверные китобои начали поговаривать о проклятии и обреченности экспедиции. Однако очень немногие поспешили расторгнуть контракт.

Арфлейн молча наблюдал с мостика, как тюк за тюком, бочка за бочкой загружался трюм корабля провиантом.

С каждой новой тонной груза он вновь проверял работоспособность колеса и якорей.

Однажды, заметив Потчнеффа, проверяющего, как один из матросов закреплял лини на грот-мачте, он подошел к ним и повис на вантах, оценивая крепость узлов К несчастью, один из них оказался недостаточно крепким.

— Вы называете это узлом, мистер Потчнефф? — оскорбительным тоном произнес он. — Я думал, что в ваши обязанности входит проверять качество выполняемых работ.

— Так точно, сэр!

— Мне хотелось бы доверять своим офицерам, — усмехнулся Арфлейн. — Учтите это на будущее.

Вечером Хансен едва убедил своего товарища остаться на корабле.

Шло время. Здесь были назначены четыре порки за незначительные проступки. Казалось, что Арфлейн умышленно провоцирует экипаж убраться с корабля еще до выхода на лед. И все же многим он импонировал, а тот факт, что на корабле вместе с ним находился Уркварт, служил дополнительным стимулом для дальнейшего пребывания под командованием Арфлейна.

Изредка на борт поднимался Манфред Рорсейн. Обычно Арфлейн докладывал, что до выхода корабля осталось еще две недели, но с каждым разом, под тем или иным предлогом, он все дальше переносил дату, мотивируя это своей неудовлетворенностью оснащения корабля, ссылаясь на опасность предстоящего путешествия.

— Все верно, но с такими темпами мы упустим лето, — мягко напоминал ему Рорсейн.

Нахмурившись, Арфлейн отвечал, что может вывести корабль в любую погоду. Его осторожность, с одной стороны, и явная беспечность, с другой, мало убеждали Рорсейна, но он молчал.

Наконец ледовая шхуна была полностью готова. На ее борту царил идеальный порядок: все, что можно, было отполировано до блеска, палубы были тщательно надраены, все четыре мачты сверкали белоснежными парусами, такелаж был натянут до предела, а на шлюпбалках, выполненных из китовых челюстей, слегка покачиваясь на ветру, висели небольшие шлюпы. Китовый череп на носу шхуны, ухмыляясь, смотрел на север, как бы бросая вызов поджидающим их опасностям. «Ледовый Дух» был готов к выходу.

Все еще не решаясь послать за пассажирами, Арфлейн молча стоял на мостике, оглядывая корабль. На мгновение его охватило искушение выйти на лед без Ульрики и Манфреда Рорсейна. Лед впереди корабля закрывали тучи снега, поднятые ветром, серое небо спустилось до самых мачт. Ухватившись за поручни, Арфлейн думал, что отправиться к открытому льду в такую погоду не составит труда.

Вздохнув, он повернулся к стоящему рядом Кристоффу Хансену.

— Пошлите человека к Рорсейнам, мистер Хансен. Пусть передаст, что, если ветер продержится до завтра, утром мы отправляемся.

— Да, сэр, — в голосе Хансена прозвучало сомнение. — Завтра утром, сэр?

Арфлейн понимал причину его беспокойства. Погода явно портилась, к утру, вероятно, разразится снежная буря, видимость упадет почти до нуля, паруса можно будет поставить с большим трудом.

Но уже решив для себя, Арфлейн отвернулся от него.

Спустя два часа он заметил крытые сани, запряженные шестеркой бурых волков.

Внезапно в борт корабля ударил сильный порыв ветра с запада, накренив корабль на левый борт. Арфлейну не понадобилось отдавать команду проверить швартовочные канаты. Мгновенно несколько человек отправились к борту, опередив его. Экипаж «Ледового Духа» намного превосходил по своей численности все корабли, бывшие под командованием Арфлейна, но даже в минуты раздражения он сознавал, что дисциплина на корабле безукоризненная.

Сани, запряженные волками, остановились под самым бортом корабля.

Выругавшись, Арфлейн спустился с мостика и перегнулся через бортовое ограждение.

— Назад! — прокричал он вознице. — Какого черта ты подошел так близко к борту при таком ветре? Достаточно порваться одному канату — и вас раздавит, как орех!

Из окна экипажа выглянула закутанная голова:

— Мы здесь, капитан Арфлейн. Манфред Рорсейн и Ульсенны.

— Прикажите вознице отъехать подальше. Он должен…

Новый порыв ветра подвинул корабль еще на несколько футов. Испуганный погонщик круто развернул волков, нахлестывая их плетью. Натянув упряжь, животные скользили по льду.

Арфлейн горько улыбнулся.

При таком ветре не все капитаны рискнули бы сняться с якоря, однако он выведет корабль в любом случае. Может быть, это опасно, но тем хуже для Ульсенна и его родственников.

Выйдя из экипажа, Манфред Рорсейн и Ульсенны растерянно стояли на льду, ища глазами Арфлейна. Отвернувшись, он направился к мостику.

Байдур, корабельный боцман, приветствовал его у трапа.

— Послать команду помочь пассажирам подняться на борт, сэр?

Арфлейн покачал головой.

— Пусть добираются сами, — ответил он. — Можешь опустить сходни, если тебе хочется.

Чуть позже он увидел карабкающегося по трапу на палубу Янека Ульсенна. Рядом с мужем, закутанная в меха с ног до головы, шла Ульрика. Он перехватил взгляд ее глаз, единственное, что осталось открытым под капюшоном. За ними следовал Манфред. Приветственно помахав рукой Арфлейну, он вынужден был ухватиться за поручни трапа при первом порыве ветра, вновь сдвинувшим корабль.

Через четверть часа юноша появился на мостике.

— Кузина с мужем прошли в отведенные для них каюты, капитан, — сказал он. — Наконец мы готовы?

Кивнув, Арфлейн отошел к правому борту, избегая компании юноши. Казалось, не замечая этого, Манфред последовал за ним.

— Бесспорно, вы знаете свои корабли, капитан. Я думаю, что с «Ледовым Духом» будет все в порядке, когда за него взялись вы. Уверен, что во время путешествия мы не будем испытывать больших трудностей.

Арфлейн окинул Рорсейна взглядом.

— Их вообще не будет, — сухо ответил он. — Надеюсь, вы напомните своим родственникам, что я лично командую кораблем с момента его выхода на лед. В моей власти принимать любые решения, дабы обеспечить спокойное продвижение к цели.

— В этом нет нужды, капитан, — улыбнулся Рорсейн. — Безусловно, мы понимаем это. Это закон льдов. Вы — капитан, мы подчиняемся вашим решениям.

Арфлейн нахмурился.

— Вы уверены, что Ульсенны понимают это?

— Уверен. Он не сделает ничего, что оскорбило бы вас, возможно, немного похмурится, только и всего. Сомневаюсь, что он вообще поднимется на палубу в ближайшее время. — Манфред замолчал и шагнул к Арфлейну. — Капитан, кажется, вы чувствуете себя не в своей тарелке с тех пор, как приняли командование. Что-нибудь случилось? Вас тревожит предстоящее путешествие? Мне показалось, что вы усмотрели в этом… святотатство.

Покачав головой, Арфлейн взглянул на Рорсейна.

— Вы знаете, что это не так.

На мгновение юноша смутился.

— Я не хочу вмешиваться в ваши личные дела…

— Благодарю вас.

— Мне кажется, что безопасность корабля полностью зависит от вас. Если вы не в настроении, капитан, может, имеет смысл отложить поход?

— Со мной все в порядке! — перекрывая шум ветра, прокричал Арфлейн.

— Я подумал, что мог бы помочь…

Поднеся мегафон ко рту, Арфлейн крикнул Хансену, идущему по спардеку:

— Мистер Хансен, отправьте несколько человек подтянуть провисшие паруса!

Не говоря ни слова, Манфред Рорсейн покинул мостик. Сложив руки на груди, Арфлейн, нахмурившись, проводил его взглядом.

На следующее утро буран покрыл город и корабли белой скатертью. Небо слилось с землей, на белом фоне снежной стены вырисовывались лишь мачты кораблей. Температура опустилась ниже нуля. Лед покрыл такелаж и свернутые на реях паруса. В воздухе, подобно пулям, проносились частицы льда, подгоняемые ветром. Пройти даже несколько шагов против давящей волны бурана было почти невозможно. Провисшие паруса хлопали на ветру, подобно тюленьим плавникам.

Едва только вахтенный пробил две склянки, Конрад Арфлейн, с опущенным на глаза козырьком и повязкой на лице, вышел из своей каюты. Добравшись сквозь снежную пелену до носа корабля, он вглядывался в даль. Перед ним кружились лишь снежные вихри — белая стена снега. Развернувшись, он, не говоря ни слова, прошел мимо стоящего на вахте Потчнеффа обратно.

Потчнефф проводил его обиженным взглядом.

К половине седьмого утра снегопад прекратился, и сквозь завесу туч на землю пробился слабый солнечный свет. На мостике, рядом с Арфлейном, уже стоял Хансен с мегафоном в руке. По вантам медленно продвигались одетые в теплую одежду матросы. На палубе, рядом с грот-мачтой, надвинув на голову высокий капюшон, стоял Уркварт, наблюдая за работой экипажа. Арфлейн посмотрел на Хансена.

— Все готово, мистер Хансен?

Получив утвердительный кивок и понимая, что Рорсейн и Ульсенны еще спят, он скомандовал:

— Отдать швартовы!

— Отдать швартовы! — прогремел по кораблю голос Хансена, и команда бросилась к швартовочным канатам. Освободившись от канатов, шхуна подалась вперед.

— Поднять стаксель!

Команда была тут же выполнена.

— Поднять топсель!

Наполненные ветром паруса изогнулись, подобно крыльям гигантской птицы, медленно увлекая корабль вперед.! Из-под скользящих по льду полозьев фонтанами полетел снег. Мимо стоящих на приколе судов шхуна отошла от, порта, опуская и поднимая нос по мере прохождения неровностей льда. Над топами мачт, оглушительно крича, закружили коршуны, паря над развевающимся на ветру огромным штандартом Рорсейнов. Наконец корабль вышел из спаренных глубоких борозд, проложенных во льду. Огромное грациозное судно все дальше уходило из порта. Налипший на такелаж лед падал вниз,  подобно драгоценному дождю. «Ледовый Дух», оставив за собой Фризгальт, двигался на север.

— Поднять паруса, мистер Хансен!

Одно за другим полотнища затрепетали на ветру, и судно пошло по льду на полных парусах.

Хансен вопросительно взглянул на Арфлейна: никто еще не выходил из порта, подняв все паруса. Но тут же он заметил, как меняется выражение лица Арфлейна по мере увеличения скорости судна. Оно смягчилось, на губах появилась улыбка, в глазах разгорался огонь.

Глубоко вздохнув, Арфлейн откинул козырек, наслаждаясь бьющим в лицо ветром, качанием палубы под ногами.

Впервые с тех пор, как Ульрика Ульсенн отвергла его, он почувствовал облегчение. Улыбнувшись Хансену, он сказал:

— Это настоящий корабль, мистер Хансен!

Старый Кристофф, донельзя обрадованный переменой, происшедшей в Арфлейне, широко улыбнулся.

— Да, сэр. Он умеет ходить.

Под мостиком на палубе и наверху, по вантам, двигались под неустанным наблюдением Уркварта моряки, подобно черным призракам на фоне белого снега. Изредка Длинное Копье забирался на ванты, помогая морякам управляться с такелажем. Холод и снег в сочетании с необходимостью надевать теплые рукавицы сильно затрудняли работу китобоев, хотя они и привыкли к таким условиям больше, чем торговые моряки.

Арфлейн ни разу еще не говорил с Урквартом с тех пор, как тот подписал контракт. Он был рад заполучить гарпунщика, предложив ему место третьего офицера. Арфлейн не понимал, почему Уркварт согласился принять его, поскольку ему не было сказано ни слова о цели их путешествия. Перехватив взгляд капитана, Уркварт холодно кивнул ему.

Арфлейн шестым чувством верил в способности Уркварта командовать экипажем, зная о его высоком престиже у китобоев. Он не сомневался в правильности своего решения, но сейчас вновь удивился согласию Уркварта.

Было бы понятно, если бы он согласился принять участие в китовой охоте, но не было никакого объяснения, почему профессиональный гарпунщик отправился в таинственную исследовательскую экспедицию. Воз можно, Уркварт, чувствуя ответственность за дочь и племянника своего покойного отца, решил сопровождать их. Внезапно перед глазами Арфлейна возник образ Уркварта у могилы старого Рорсейна. Хотя, возможно, он просто чувствовал дружеское расположение ^к Арфлейну. В конце концов, именно Уркварт, оценив состояние Арфлейна в эти дни, понял необходимость оставить его в одиночестве. Из всех обитателей корабля Арфлейн ощущал привязанность лишь к гарпунщику, хотя тот и оставался для него чужим. Он уважал Хансена, но после их размолвки на борту «Ледового Духа» два месяца назад теплота их отношений несколько остыла.

Откинувшись на поручни, Арфлейн наблюдал за работой команды. Пока корабль не начнет спускаться с плато, ему ничего не грозит, а до края плато, даже если идти полным ходом, было несколько дней пути. Он разрешил себе удовольствие забыть обо всем, кроме движения корабля, вида снега, вылетающего из-под полозьев, и отраженных во льду вспышек бледно-красно-желтого неба.

Среди моряков бытовала присказка, что корабль под мужчиной так же хорош, как и женщина. Теперь Арфлейн согласился с этим. Едва только шхуна вышла на курс, как его настроение резко поднялось. Он все еще думал об Ульрике, но теперь не ощущал в себе такого отчаяния, такой ненависти ко всему человечеству, что владели им во время подготовки корабля.

Оглядываясь назад, он почувствовал себя виноватым за свое хамское поведение с офицерами и экипажем. Манфреда Рорсейна беспокоило, что его состояние продлится долго, но сам Арфлейн отвергал мысль об этом. Теперь же он понимал юношу, он бы не смог нормально командовать кораблем, оставаясь в таком настроении. Его удивляло, что простое ощущение движения корабля по льду может так изменить его за какой-то час. Он признавал, что и раньше, сходя с корабля, ощущал какое-то беспокойство, но еще никогда его плохое настроение не доходило до таких пределов. Он гордился своим самообладанием. На время он потерял его, теперь он обрел его вновь.

Возможно, он сам еще не понимал, что стоит Ульрике Ульсенн пару раз попасться ему на глаза, как от его самообладания не останется и следа. Даже когда он увидел поднимающегося на борт Янека, которому помогал Потчнефф, даже это не омрачило ему настроение. Сардонически улыбнувшись Ульсенну, он произнес:

— Мы уже в пути, лорд Ульсенн, надеюсь, мы не разбудили вас?

Потчнефф буквально открыл рот от изумления. Он уже настолько привык к хмурому виду своего капитана, что любое проявление веселости у Арфлейна казалось ему чем-то из ряда вон выходящим.

— Вы разбудили нас, — начал было Ульсенн, но Арфлейн перебил его, обратившись к первому офицеру:

— Полагаю, что вы стояли на вахте всю ночь, да еще прихватили половину утренней вахты, мистер Потчнефф?

— Да, сэр.

— Я думаю, что вам следует пойти отоспаться в свою каюту, — Арфлейн вложил в голос всю вежливость, на которую был способен.

Потчнефф пожал плечами.

— Я хотел отдохнуть, поев предварительно, но встретив лорда Ульсенна..

Арфлейн махнул рукой.

— Я вижу. Лучше отправляйтесь к себе, мистер Потчнефф.

— Слушаю, сэр.

Оставив Ульсенна, первый офицер спустился по трапу. Арфлейн умышленно игнорировал Ульсенна, и тот сознавал это. Он злобно смотрел на Арфлейна.

— Вы можете полностью командовать кораблем, ка питан, но мне кажется, что вы смогли бы быть вежливее с пассажирами и офицерами. Потчнефф рассказал мне, что вы тут вытворяли, приняв командование Ваша невоспитанность на устах всего Фризгальта. Предоставленная вам возможность возвыситься над вашими приятелями не дает вам права…

Арфлейн вздохнул.

— Я убедился, что корабль содержится в образцовом порядке, если именно это Потчнефф имел в виду, — ответил он.

Его удивила неверность Потчнеффа. Вероятно, первый офицер был более привязан к правящим кругам Фризгальта, нежели к иноземному капитану. Должно быть, его собственное поведение подтолкнуло первого офицера к этому. Арфлейн пожал плечами. Если первый офицер чувствовал себя обиженным — что поделаешь, лишь бы хорошо выполнял свои обязанности. Заметив жест Арфлейна, Ульсенн неверно истолковал его.

— Вам известно, как отзываются о вас ваши люди, капитан?

Небрежно откинувшись к ограждению, Арфлейн сделал вид, что его страшно интересует стремительно убегающий лед.

— Команда всегда ворчит на капитана. Так было всегда, важно лишь, как это отражается на ее работе. На это путешествие я нанял китобоев, лорд Ульсенн, диких китобоев. Я ожидал, что они будут недовольны.

— Они говорят, что вы несете на себе проклятие, — пробормотал Ульсенн, хитро поглядывая на Арфлейна.

Арфлейн рассмеялся.

— Они слишком суеверны. Веря в проклятия, они испытывают удовлетворение. Не имея возможности так расписать характер своего капитана, немногие бы из них последовали бы за ним. Это соответствует их понятию драмы.

— Успокойтесь, лорд Ульсенн, — сказал наконец Арфлейн. — Возвращайтесь в каюту и дайте отдых своим ногам.

Гнев перекосил тощее лицо Ульсенна.

— Вы невозможный грубиян, капитан.

— К тому же я непреклонен, лорд Ульсенн. Командование экспедицией полностью в моих руках, любая попытка подменить меня в этом будет встречена соответственно. — Арфлейн решил воспользоваться возможностью припугнуть Ульсенна. — Извольте сойти с мостика!

— Нет, если экипаж и офицеры недовольны вашим командованием. Что, если они чувствуют вашу некомпетентность?

Голос Ульсенна перешел в визг.

Лишь недавно обретя утраченное самообладание, Арфлейн испытал чувство радости, видя, как выходит; из себя его собеседник.

— Спокойствие, милорд. Если они недовольны, существует обычный в таких случаях порядок. Можно поднять мятеж, что было бы неразумно. Во-вторых, можно выбрать временного капитана, отстранив меня от должности. В любом случае экспедиция будет сорвана, мы заходим в первый же дружественный нам город и оставляем обычный рапорт, — Арфлейн сделал нетерпеливый жест. — Сэр, вам следует раз и навсегда смириться с моим командованием. Наше путешествие будет долгим, лучше избегать подобных конфликтов.

— Вы сами порождаете эти конфликты, капитан.

Презрительно пожав плечами, Арфлейн не удостоил его ответом.

— Я оставляю за собой право отменять ваши приказы, если они не отвечают интересам экспедиции, — продолжал Ульсенн.

— А я оставляю за собой право, сэр, вздернуть вас при первой же попытке. Я буду вынужден предупредить экипаж выполнять только мои приказания. Полагаю, что это затруднит вас.

Ульсенн фыркнул.

— Вне всякого сомнения, вам известно, что большинство членов экипажа, включая офицеров, — фризгальтийцы? Поэтому слушать они будут именно меня, а не чужеземца…

— Возможно, — ответил Арфлейн. — В любом случае мое капитанство дает мне право, как я уже сказал, пресекать любую попытку мятежа, пресекать словом либо делом.

— Вы знаете свои права, капитан, — в ответе Ульсенна прозвучал сарказм, — но они искусственны. Мое право, право крови — командовать жителями Фризгальта.

Стоявший рядом с Арфлейном Хансен неожиданно хихикнул. При этом он демонстративно прикрыл рот одетой в рукавицу рукой. Это возымело действие. Ульсенн был полностью разбит. Взяв его за руку, Арфлейн проводил лорда до трапа.

— Возможно, все наши права искусственны, лорд Ульсенн, но мои права призваны поддерживать на корабле дисциплину.

Ульсенн начал спускаться на палубу, но когда по знаку Арфлейна Хансен попытался взять его под руку, он оттолкнул старика, и, превозмогая боль, поковылял по палубе. Хансен усмехнулся, капитан осуждающе сжал губы. Остатки туч исчезли, и небо окрасилось в нежно-голубой цвет. Ровно идущий корабль четко вырисовывался на фоне сливающихся вдалеке неба и льда.

Оглянувшись, Арфлейн отметил про себя, что люди расслабились, собираясь небольшими группами на верхней палубе. От них к мостику направился Уркварт.

Арфлейн с удивлением наблюдал за поднимающимся на мостик гарпунщиком. Возможно, Уркварт почувствовал, что настроение капитана изменилось к лучшему, и он готов увидеться с ним. Коротко кивнув Хансену, гарпунщик остановился перед Арфлейном и, воткнув гарпун в палубу, задумчиво оперся о него. Откинув капюшон, он открыл спутанную гриву черных волос. Его чистые голубые глаза внимательно разглядывали Арфлейна, тогда как худое красное лицо оставалось, как, всегда, неподвижным. От него исходил слабый запах китовой крови и ворвани.

— Итак, сэр, — произнес он грубым, но тихим голосом. — Мы в пути.

Казалось, он чего-то ждал от Арфлейна.

— Вы хотите знать цель нашего путешествия, мистер Уркварт? — спросил Арфлейн. — Мы направляемся искать Нью-Йорк.

Стоявший рядом с Урквартом Хансен выпучил глаза от удивления.

— Но это строго между нами, — предупредил Арфлейн. — Я хочу, чтобы об этом знали только офицеры.

На угрюмом лице Уркварта медленно показалась улыбка. Она быстро исчезла, но голубые глаза гарпунщика засветились.

— Итак, мы идем к Ледовой Матери, капитан!

Он не ставил под сомнение само существование мифического города, будучи твердо уверенным в его реальности. Однако старое морщинистое лицо Хансена несло на себе печать скепсиса.

— Для чего мы идем туда, сэр? Может, цель нашего путешествия — подтвердить сам факт его существования?

Арфлейн, поглощенный изучением реакции Уркварта, ответил довольно неопределенно.

— Лорд Петр Рорсейн обнаружил город, но был вынужден вернуться, так и не исследовав его. У нас есть карта, думаю, что город действительно существует. 

— А Ледовая Мать ждет нас в своем дворце? — Хансен не смог удержаться, чтобы не сыронизировать.

— Узнаем, когда доберемся туда, мистер Хансен.

На мгновение Арфлейн сосредоточил все свое внимание на втором офицере.

— Она будет там, — убежденно произнес Уркварт.

С удивлением взглянув на гарпунщика, Арфлейн вновь обратился к Хансену:

— Помните, мистер Хансен, это строго секретно!

— Так точно, сэр, — помолчав, Хансен тактично добавил: — Если мистер Уркварт хочет переговорить с вами, я сделаю обход корабля, сэр. Всегда хорошо, чтобы кто-то наблюдал за командой.

— Совершенно верно, мистер Хансен. Благодарю вас.

После того как Хансен покинул мостик, мужчины некоторое время стояли молча, не зная, с чего начать разговор. Вытащив из палубы гарпун, Уркварт подошел к ограждению. За ним последовал и Арфлейн.

— Довольны, что приняли приглашение, мистер Уркварт? — наконец спросил он.

— Да, сэр.

— Вы действительно думаете, что мы найдем Ледовую Мать?

— А вы, капитан?

Арфлейн сделал неопределенный жест.

— Три месяца назад, мистер Уркварт, я бы сказал да, существование Нью-Йорка поддерживало бы мою веру. Теперь же… Говорят, что ученые опровергли ее Ледовая Мать умирает.

Уркварт переступил с ноги на ногу.

— В таком случае ей понадобится наша помощь, сэр. Может быть, поэтому мы и отправились в путь. Вероятно, это судьба, и она зовет нас.

— Может быть, — в голосе Арфлейна прозвучало сомнение.

— Думаю, что так, капитан. Петр Рорсейн был ее посланником, поэтому вы и нашли его на льду. Передаю вам сообщение: он умер. Неужели вы не понимаете, сэр?

— Может так и есть, — согласился Арфлейн.

Мистицизм Уркварта смущал даже Арфлейна. Взглянув на гарпунщика, он увидел в его глазах фанатизм и абсолютную убежденность в своих словах.

— Я уже не тот, что был раньше, мистер Уркварт, — печально сказал он.

— Да, сэр. — Казалось, что Уркварт разделяет его печаль. — Но вы найдете себя в этом путешествии и восстановите свою веру, сэр.

Арфлейн был поражен вмешательством Уркварта в его личные дела.

— Возможно, эта вера не нужна мне теперь, мистер Уркварт.

— Возможно, вам нужна она больше, чем кому-либо из нас, капитан.

Арфлейн успокоился.

— Я удивляюсь тому, что произошло со мной. Три месяца назад…

— Три месяца назад вы не были знакомы с семьей Рорсейнов, капитан. — В голосе Уркварта прозвучала жалость. — Они заразили вас своей слабостью.

— Я понял, что вы чувствовали себя ответственным за безопасность семьи, — удивленно произнес Арфлейн. — Это была всего лишь догадка, но он был уверен в ее правильности.

— Я хочу сохранить вам жизнь, если именно это вы имеете в виду, — уклончиво ответил Уркварт.

— Не уверен, что понимаю вас, — начал было Арфлейн, но Уркварт уже отвернулся от него, устремив взгляд к горизонту.

Молчание затянулось. Арфлейн чувствовал, что доверительность в их разговоре исчезла. Гарпунщик вновь повернулся к нему, черты его лица несколько смягчились.

— Это воля Ледовой Матери, — сказал он. — Вам нужна была помощь семьи, чтобы заполучить корабль. Теперь же всеми силами избегайте наших пассажиров, капитан. Они слабы. Даже старик был слишком снисходителен, а он был лучше оставшихся в живых…

— Вы утверждаете, что это дело рук Ледовой Матери, — хмуро произнес Арфлейн. — Я не думаю, что другая, не менее таинственная сила — толкнула меня на встречу с этой семьей…

— Думайте, что вам угодно, — нетерпеливо ответил Уркварт, — Я же доподлинно знаю вашу судьбу. Избегайте семьи Рорсейнов.

— А как с лордом Ульсенном?

— Лорд Ульсенн — ничто, — усмехнулся Уркварт.

Обеспокоенный замечанием Уркварта, Арфлейн промолчал. Теперь он и сам понял, насколько крепко связала его судьба с этими тремя людьми. И все же, думал он, в каждом из них есть своя сила. Они не настолько уж нежны, как полагает Уркварт. Даже Ульсенн, несмотря на свою природную трусость, был по-своему честен, пусть даже в вере на свое абсолютное право управлять людьми. В том, что Арфлейн отступил от своих убеждений, проявилась его слабость, не их. Уркварт объяснял это их влиянием. Может, он и прав.

Вздохнув, Арфлейн смахнул снег с ограждения.

— Надеюсь, мы найдем Ледовую Мать, — наконец сказал он. — Я должен быть уверен, мистер Уркварт.

— Она будет там, капитан. Вскоре вы сами убедитесь в этом.

Протянув руку, Уркварт взял Арфлейна за плечо. В его глазах светилась вера. Рука потрясала громадный гарпун.

— Это верно, — указав на лед, пламенно произнес он. — Соберитесь с силами, капитан. Они вам понадобятся.

Спустившись с мостика, гарпунщик удалился, оставив Арфлейна с чувством беспокойства на душе. Но в то же время он, Арфлейн, был настроен куда более оптимистически, чем раньше.

С того времени Уркварт стал частенько заглядывать на мостик. Обычно он молчал, прислонившись к рулевой рубке или облокотившись на поручни ограждения, как будто пытался своим присутствием передать свою силу духа. Он был одновременно и наставником, и опорой капитана, а их корабль быстро продвигался к краю плато.

Спустя несколько дней Манфред и Арфлейн стояли над разложенными в каюте капитана картами.

— Завтра мы подойдем к краю, — Рорсейн указал на карту плато, единственную, более или менее точную из всех, имеющихся у них. — Спуск будет трудным, капитан?

Арфлейн покачал головой.

— Не знаю. Посмотрите, в этом месте свободный путь, — он положил руку на карту. — Ваш дядя назвал его Великим Северным Путем.

— Здесь он потерпел крушение, — лицо Рорсейна изменилось.

— Да, — кивнул Арфлейн. — Следуя курсом норд-ост-норд, на три четверти к норду, мы подойдем к месту, где спуск довольно полог и нет холмов. Неровности начнутся в самом низу, и мы потеряем достаточно инерции, чтобы перейти без особых затруднений. Думаю, что смогу справиться с этим.

Рорсейн улыбнулся.

— Похоже, что вы вновь обрели уверенность, капитан.

Арфлейн не отреагировал на это.

— Проложим лучше курс, — холодно сказал он.

Выйдя из каюты на палубу, они едва не столкнулись с Янеком и Ульрикой Ульсеннами. Поклонившись, Рорсейн улыбнулся им. Арфлейн же нахмурился. Впервые с начала путешествия он так близко подошел к женщине. Проходя мимо них, она едва слышно поздоровалась, пряча глаза. Ульсенн же смерил их злобным взглядом.

Чувствуя слабость в ногах, Арфлейн поднялся на мостик, где уже стоял Уркварт с неизменным гарпуном в руке. Пройдя мимо него в рубку, они приветственно кивнули. При их появлении рулевой отдал честь.

Арфлейн подошел к большому грубому компасу. Лежащий рядом с ним хронометр насчитывал уже несколько веков и ходил весьма неточно. Однако даже этого оборудования хватало, чтобы довольно точно проложить курс. Развернув карту, Арфлейн разложил ее на столе, произвел вычисления и, убедившись в своей правоте, удовлетворенно кивнул.

— Следует приставить к штурвалу еще одного человека, — решил он и, высунувшись из дверей, обратился к Уркварту:

— Мистер Уркварт, пришлите сюда помощника для рулевого.

Уркварт направился к трапу.

— И пошлите еще двоих людей наверх, — крикнул ему вслед Арфлейн. — Нам нужно много дозорных. Край плато уже близко.

Вернувшись к штурвалу, он оттеснил рулевого. Схватившись обеими руками за ручки колеса, он дал ему свободу перемещения над ходом полозьев. Затем, взглянув на компас, он повернул «Ледовый Дух» на несколько румбов право руля.

Удостоверившись, что корабль лег на новый курс, он вернул управление рулевому.

— Твоя задача довольно проста, — обратился Арфлейн к вошедшему в рубку второму матросу. — Будешь стоять наготове, чтобы при необходимости помочь рулевому справиться со штурвалом.

Арфлейн с Рорсейном вновь вышли на мостик.

Взглянув на ют, они увидели Уркварта, разговаривавшего с группой моряков.

— Похоже, Уркварт причислил вас к нашей семье, капитан.

В голосе юноши не было и намека на усмешку, но Арфлейн с подозрением посмотрел на него.

— Не уверен в этом.

Юноша рассмеялся.

— Уж Янек точно не сделал бы этого. Вы видели, как он смотрел на вас? Не знаю, почему он ввязался в это предприятие. Он ненавидит корабли. У него свои дела во Фризгальте. Может быть, он хочет защитить Ульрику от внимания диких моряков?

Арфлейн почувствовал беспокойство, не зная, как расценить слова Рорсейна.

— Она здесь в полной безопасности, — проворчал он.

— Я знаю, — согласился Манфред. — Но Янек не уверен в этом. Он ревнует. И ценит не меньше, чем склад, полный парусов.

Арфлейн пожал плечами.

Облокотившись о перила, Манфред рассеянно смотрел на ванты, по которым уже карабкались к вороньему гнезду на бом-брам-стеньге фок-мачты дозорные, посланные Урквартом.

— Полагаю, что это наш последний день на безопасном льду, — сказал он. — Пока путешествие складывается для меня неинтересно. Возможно, на краю нас ждут приключения.

Арфлейн улыбнулся.

— Не сомневаюсь, что так и будет.

Небо было по-прежнему чистым, голубым и безоблачным. Лед сверкал под солнцем, а белые, туго натянутые паруса переливались светом. Едва слышно потрескивали полозья, подпрыгивая на небольших неровностях льда, да изредка скрипели реи.

Рорсейн усмехнулся.

— Надеюсь. Подозреваю, что вы тоже. Мне подумалось, что вам небольшое приключение тоже доставит радость.

На следующий день появился край плато. Казалось, что горизонт резко приблизился. Арфлейн, бывший до этого рядом с краем всего однажды, содрогнулся, глядя вперед.

В действительности спуск был достаточно пологим, но с корабля казалось, что земля оборвалась и корабль идет неминуемо к гибели. Ощущение такое, будто он подошел к краю земли. Мир, лежащий за краем, был полностью незнакомым. Едва только корабль начал спуск, им овладел страх.

Стоя на мостике, Арфлейн поднес мегафон к губам.

— Абордажные крючья за борт, мистер Потчнефф! — закричал он первому офицеру. — И пошевеливайтесь!

Заостренные крючья замедлят ход, подумал он.

Внезапно шхуна опасно закачалась с борта на борт.

— Сэр! — закричал из рубки Хансен.

Арфлейн подбежал к нему.

— В чем дело, мистер Хансен?

Двое матросов, уцепившись за штурвал, пытались удержать корабль на курсе.

— Полозья разворачиваются, сэр, — с тревогой произнес Хансен. — Совсем немного, но нам трудно удерживать их. Они попали в каналы во льду, сэр. При такой скорости мы можем перевернуться.

Встав между двумя матросами, Арфлейн ухватился за штурвал. Он тотчас же понял, что имел в виду Хансен. Полозья скользили по неглубоким, но прочным канавкам во льду, образовавшимся в результате постоянного, на протяжении многих веков, передвижения льда. Перед ними стояла реальная угроза перевернуться оверкиль.

— Сюда необходимо еще двоих, — сказал Арфлейн. — Найдите двух лучших рулевых из тех, что мы имеем, и убедитесь, чтобы у них были мускулы.

Хансен выбежал из рубки. Арфлейн с двумя матросами повис на штурвале. Корабль начал заметно вибрировать.

Вместе с Хансеном в рубку вошли два матроса. Но даже несмотря на их помощь корабль продолжал опасно разворачиваться на спуске, угрожая выйти из-под контроля. Арфлейн взглянул на нос судна. Конца спуска не было видно. Казалось, он будет продолжаться вечно.

— Оставайтесь здесь, мистер Хансен, — сказал он. — Пойду взгляну, что нас ждет впереди.

Сойдя с мостика, Арфлейн по дрожащей палубе добрался до бака. Лед впереди корабля ничем не отличался от того, что был за кормой. Подпрыгивая, корабль разворачивался, а затем вновь возвращался на курс. Крутизна спуска заметно возрастала. Возвращаясь назад, Арфлейн заметил Ульрику Ульсенн. Рядом с ней, вцепившись руками в ограждение и широко открыв глаза, стоял Янек.

— Причин для беспокойства нет, мэм, — подойдя к ней, произнес Арфлейн.

Взглянув на него, Янек подозвал жену к себе. С болью в глазах она повернулась, и, подобрав юбки, отошла от Арфлейна.

Впервые, с тех пор как они расстались, он увидел на ее лице следы эмоций. Он был удивлен. Беспокойство за безопасность корабля заставило его забыть свои чувства. Он заговорил с ней, как заговорил бы с любым другим пассажиром.

Им овладело желание последовать за Ульрикой, но в это время корабль внезапно сошел с курса и, казалось, стал скользить боком.

Припустив бегом, Арфлейн одним махом поднялся на мостик и влетел в рубку. Хансен и четверо матросов боролись со штурвалом. По их лицам катил пот, мускулы были напряжены до предела. Ухватившись за ручку колеса, Арфлейн пытался помочь им вернуть корабль на курс.

— Мы идем чертовски медленно, — проворчал он. — Если мы увеличим скорость, то вполне возможно, что проскочим эти чертовы канавки по воздуху.

Корабль снова толкнуло в бок.

Сжав зубы, Арфлейн попытался повернуть штурвал.

— Выбирайте штифт, сэр! — взмолился Хансен. — Бросайте якорь!

Арфлейн бросил на него хмурый взгляд. Никогда капитан не бросит якорь, если есть еще надежда найти другой выход.

— Какой смысл замедлять ход, мистер Хансен? — ледяным тоном спросил он. — Наоборот, нам нужно прибавить скорость!

— Остановите корабль, сэр, выбейте аварийный штифт. Это наш единственный шанс. Должно быть, именно это и привело лорда Рорсейна к крушению.

Арфлейн сплюнул на пол.

— Якоря, аварийные штифты, скорее! Лучше пусть мы разобьемся с ними, чем без них. Нет, мистер Хансен, мы пойдем под всеми парусами!

В своем удивлении Хансен почти забыл о штурвале. Он уставился на капитана.

— Под всеми парусами.

Полозья резко завизжали, и корабль понесло боком. Несколько мгновений они молча бились с колесом, прежде чем сумели вернуть корабль на курс.

— Еще два-три раза и мы потеряем шхуну, — убежденно произнес ближайший к Арфлейну матрос.

— Да, — проворчал Арфлейн, глядя на Хансена. — Поставить все паруса!

Видя нерешительность помощника, Арфлейн снял со стены мегафон и вышел на мостик.

На баке он увидел испуганного Потчнеффа. На корабле царила атмосфера молчаливой паники.

— Мистер Потчнефф, — проревел в мегафон Арфлейн. — Отправьте людей на реи! Полные паруса!

Потчнефф недоверчиво посмотрел на него.

— Что вы сказали, сэр?

— Полные паруса. Чтобы управлять кораблем, нам нужна скорость!

Угрожающе задрожав, корабль начал новый разворот.

— Все на ванты! — закричал Арфлейн и, бросив мегафон, кинулся обратно в рубку. Хансен старательно избегал его взгляда, несомненно полагая, что капитан сошел с ума.

Через иллюминатор Арфлейн посмотрел на карабкающихся по вантам матросов. И вновь они успешно вернули корабль на прежний курс. Захлопали наполняющиеся ветром паруса. Корабль еще быстрее помчался по крутому спуску.

Убедившись, что штурвал начал слушаться его, Арфлейн испытал чувство удовлетворения. Он по-прежнему требовал к себе внимания, но держать корабль по курсу стало намного легче. Однако появилась опасность, что при неожиданном появлении на пути любого препятствия они врежутся в него.

— Идите на палубу, мистер Хансен, — приказал он насмерть перепуганному офицеру. — Передайте Уркварту, чтобы он с мегафоном забрался на палубу и осуществлял с мачты дозор!

С увеличением скорости корабля лед по его бортам как бы размазался в одно большое пятно.

Подпрыгнув на льду, огромный корабль вновь опустился на поверхность, скрипя полозьями, и управлять им было неизмеримо легче.

Лицо Уркварта, бросившего взгляд на рубку, оставалось спокойным, экипаж не выглядел достаточно испуганным. Арфлейн обрадовался ощущению, что дискомфорт исчез.

Примерно час шхуна продолжала свой стремительный спуск. Казалось, она несется по горе, не имеющей ни начала, ни конца, поскольку и то, и другое было вне пределов видимости. Корабль легко реагировал на каждый поворот штурвала, полозья, казалось, парят надо льдом. Арфлейн подумал, что, пожалуй, можно передать штурвал Хансену, что явно тому пришлось по душе.

Пройдя вперед, Арфлейн забрался на такелаж и повис на лине рядом с Урквартом.

Гарпунщик слегка улыбнулся.

— Вы в диком настроении, капитан, — одобрительно произнес он.

Прямо под ними лед резко уходил вниз, простираясь до самого горизонта. Мелкие осколки льда, вылетая из-под полозьев, падали на палубу. Один из них попал Арфлейну в губу, разрезав ее до крови, но тот даже не заметил этого.

Вскоре спуск стал более пологим, а лед — более неровным, но скорость корабля от этого не уменьшилась. Напротив, шхуна прыгала по льду, взлетая и падая на ледовых волнах.

Ощущение полета еще больше подняло настроение Арфлейна. Опасность была так же хороша, как хорошо было его прошлое. Качаясь на вантах, он затянул какую-то мелодию, чувствуя, как падает напряжение на корабле.

Спустя некоторое время Уркварт тихо подозвал его.

— Капитан!

Бросив взгляд на гарпунщика, он увидел, что его глаза широко раскрылись, указывая на что-то впереди.

Взглянув за низкие гряды льда, Арфлейн увидел нечто, напоминающее зелено-черную полосу, перерезавшую их путь на некотором расстоянии от корабля. Он не поверил своим глазам, но Уркварт произнес роковое слово:

— Расселина, капитан, и, похоже, довольно широкая. Нам не пройти ее!

Должно быть, трещина появилась уже после того, как составили карту участка плато. Арфлейн выругал себя: он обязан был предусмотреть это, поскольку новые трещины были обычным делом, особенно здесь.

— К тому же при такой скорости нам не хватит времени остановиться, — Арфлейн начал спускаться по вантам на палубу, пытаясь успокоить себя в надежде, что команда не заметит трещины. — Даже якорь не остановит нас, мы просто-напросто перевернемся и упадем туда днищем кверху.

Достигнув палубы, Арфлейн попытался заставить предпринять хоть что-то, хотя и понимал, что все бесполезно.

К этому времени команда уже заметила трещину. Раздались отчаянные крики испуганных людей.

У трапа, ведущего на мостик, к Арфлейну подошел Манфред Рорсейн и чета Ульсеннов.

— Что случилось, капитан? — прокричал Манфред.

Арфлейн горько улыбнулся.

— Посмотрите вперед!

Пройдя через мостик к рубке, он забрал штурвал у Хансена, чье лицо приобрело пепельный оттенок.

— Вы можете повернуть корабль, сэр?

Арфлейн покачал головой.

Шхуна уже почти достигла трещины, так что Арфлейн даже не пытался изменить ее курс.

Хансен чуть не плакал от страха.

— Пожалуйста, сэр, попробуйте повернуть!

Огромная, разверзшаяся пасть пропасти стремительно надвигалась на них, темно-зеленый лед ее стен сверкал на солнце.

Арфлейн почувствовал, как свободно подалось колесо в его руках: передние полозья оторвались и повисли над пропастью.

Сейчас он испытывал какое-то странное чувство, чуть ли не облегчение, в ожидании падения корабля в бездну.  Внезапно он улыбнулся. Шхуна мчалась с такой скоростью, что вполне могла по воздуху достичь противоположного края трещины. К тому же он лежал несколько ниже по склону.

Шхуна пролетела по воздуху и, перелетев через пропасть, рухнула на лед, закрутившись и грозя перевернуться.

Арфлейн зашатался, но каким-то образом умудрился ухватиться за колесо, с усилием повернув его. От удара шхуна несколько снизила скорость, ее полозья, подпрыгивая, царапали лед.

— Отлично, сэр! — Хансен широко улыбался. — Мы проскочили. Вы вывели нас, капитан!

— Что-то вывело, мистер Хансен. Возьмите штурвал.

Передав управление, Арфлейн медленно вышел на мостик.

Упавшие на палубу матросы поднялись на ноги. Один из них так и остался лежать. Сойдя с мостика, Арфлейн решил подойти к нему и, наклонившись, перевернул человека. Половина костей матроса была переломана, изо рта сочилась кровь. Открыв глаза, он слабо улыбнулся Арфлейну.

— Думаю, на сей раз со мной покончено, сэр, — сказал он. Его глаза закрылись, улыбка исчезла — он умер.

Вздохнув, Арфлейн поднялся и потер лоб. От борьбы со штурвалом все тело пронизывала боль. Шаркая ногами, матросы молча подошли к ограждению борта, чтобы взглянуть на трещину.

По-прежнему сидящий на мачте Уркварт разразился хохотом, разорвав тишину. Многие из команды с криками отошли от борта, радостно указывая на Арфлейна. С каменным лицом под приветствия команды он вернулся на мостик. Затем, подняв с палубы мегафон, он приложил его к губам.

— Все наверх! Убрать паруса! Пошевеливайтесь!

Несмотря на охватившее их возбуждение, матросы с готовностью подчинились приказу.

На баке появился Потчнефф, смерив Арфлейна странным тяжелым взглядом. Утерев лоб рукавом, он пошел по направлению к нижней палубе.

— Лучше уберите абордажные крючья, мистер Потчнефф, — закричал ему Арфлейн. — Теперь мы вне опасности.

Оглянувшись на исчезающую позади трещину, он поздравил себя со счастливой судьбой. Если бы он решился продолжать спуск на полной скорости, трещина поглотила бы их. Корабль перелетел по воздуху сорок футов.

Вернувшись в рубку, он проверил работоспособность полозьев и штурвала. На первый взгляд они действовали исправно, но ему захотелось убедиться, что с ними не случилось какой-нибудь незаметной поломки.

К тому времени как корабль, убрав паруса, медленно остановился, Арфлейн уже был готов спуститься за борт Он сбросил на лед веревочную лестницу. Большие полозья местами дали трещины, но в целом оставались неповрежденными. С восхищением взглянув на корабль, он погладил рукой один из шпангоутов, понимая, что никакое другое судно не выдержало бы такого приземления.

Поднявшись на палубу, он столкнулся с Янеком Ульсенном. Мрачное лицо Янека потемнело от гнева. Рядом с ним, с пылающим взглядом, стояла Ульрика. Они шли, как всегда, с безмятежно улыбающимся Манфредом.

— Поздравляю, капитан, — произнес он. — Великое предвидение.

— Вы беспечный глупец! — напал на Арфлейна Ульсенн. — Мы все едва не погибли! Команда может подумать, что вы предвидели трещину, но я знаю, что это не так. Мы потеряли их доверие!

Заявление было явно фальшивым. Рассмеявшись, Арфлейн осмотрел корабль.

— Кажется, команда расположена ко мне.

— Естественная реакция, когда опасность позади. Подождите, когда они поймут, что вы проделали с ними!

— Я склонен думать, кузен, — произнес Манфред, — что это происшествие вернет их веру в капитана и его удачу.

Арфлейн взглянул на Ульрику. Поначалу она пыталась избежать его взгляда. Но затем вновь посмотрела на него, и он прочитал восхищение в ее глазах.

Внезапно ее передернуло, и взгляд стал холодным, как лед.

Взяв Ульрику под руку, Манфред отвел ее в каюту, но Ульсенн не отступал от Арфлейна.

— Вы убьете всех нас, брершиллец! — казалось, он не сознает, что Арфлейн не обращает на него никакого внимания. Страх заставил его забыть недавнее убеждение.

Арфлейн спокойно смотрел на Ульсенна.

— Я несомненно убью кого-нибудь однажды! — улыбнувшись, он пошел к фордеку под восхищенными взглядами экипажа.

Оставив плато позади, корабль набрал неплохую скорость. Очертания плато были хорошо видны еще несколько дней: широкая стена льда, поднявшаяся до самых облаков. Воздух потеплел, снега стало меньше. Арфлейн чувствовал себя не в своей тарелке, видя, как дрожит теплый воздух, создавая подчас довольно странные формы прямо из ничего. Впереди, насколько хватало глаз, тянулись глетчеры. Ощущая все возрастающее тепло, Арфлейн начал опасаться, что они могут влететь прямо в пролом во льду. Ледовые проломы образовывались там, где слой льда уменьшался благодаря течению подземной реки. Корабль, не рассчитанный на плавание по воде, попав в пролом, имел немного шансов выбраться на сушу и чаще всего тонул.

Корабль, двигаясь по курсу норд-вест-норд, приближался к экватору. Жизнь на нем шла обычным порядком. Прошлое состояние Арфлейна было забыто, его удача была оценена по достоинству всем экипажем.

Лишь Потчнефф удивлял Арфлейна, отказывая ему в прощении за прошлые ошибки. Большую часть времени он проводил с Янеком Ульсенном, их можно было видеть гуляющими по палубе. Эта дружба весьма раздражала Арфлейна Он понимал, что Потчнефф предал его, но он не мог приказать офицеру избрать другую компанию. Он даже чувствовал некоторую жалость к Ульсённу: должен же быть у человека хоть один товарищ в путешествии.

Уркварт по старой привычке много времени проводил с Арфлейном на мостике. Они редко разговаривали, но чувство товарищества между ними сильно окрепло. Арфлейн даже мог видеться с Ульрикой, не пытаясь вызвать у нее ответную реакцию. К тому же он стал более терпимым к беззаботной веселости Манфреда.

Единственное, что его беспокоило, — это тепло. Температура воздуха поднялась на несколько градусов выше нуля, и экипаж работал раздетым до пояса Арфлейн, вопреки своей воле, также был вынужден снять тяжелую меховую куртку. Уркварт, однако, отказался снять с себя хоть какую-то часть одежды и стойко выдерживал этот дискомфорт.

Арфлейн постоянно держал на вахте двух дозорных, выискивающих тонкий лед, лежащий на курсе Ночью он убирал все паруса и, выбросив за борт абордажные крючья, дрейфовал малой скоростью.

Ветер был слабый, и за день они проходили совсем немного. Изредка перед ними возникали миражи, обычно в форме перевернутых глетчеров. Арфлейну стоило немалого труда объяснить это явление суеверным матросам, расценивающим миражи как некое предзнаменование.

Так продолжалось до тех пор, пока в один прекрасный день ветер не стих окончательно, и они остановились посреди льдов.

Они стояли на месте всю следующую неделю Лед ослепительно блестел под солнцем. Команда, разбившись на отдельные группы, угрюмо занималась простыми играми, изредка бросая отдельные фразы Хотя матросы и сняли с себя большую часть одежды, они оста вили при себе снежные козырьки. Со стороны они напоминали севших на палубу неуклюжих птиц.

Офицеры старались занять их чем возможно, но работы на корабле было совсем мало. Теперь они подчинялись приказам Арфлейна уже не с такой готовностью. Настроение команды ухудшалось с каждым днем.

Арфлейн был расстроен и становился все более раздражительным, в его голосе появились резкие нервные нотки.

Проходя по палубе, он подошел к Файдуру — корабельному боцману, обросшему волосами существу с нависшими над глазами бровями.

— Прошу прощения, сэр, за то, что тревожу вас, но как долго мы…

— Спроси Ледовую Мать, не меня, — оттолкнув Файдура, Арфлейн отошел от разозленного моряка.

На чистом небе не было ни единого облачка. Нахмурившись, Арфлейн бродил по кораблю, возвращаясь мыслями к Ульрике Ульсенн.

Однажды, стоя на мостике, он увидел, что Янек Ульсенн и Потчнефф о чем-то оживленно беседуют с группой матросов, среди которых был и Файдур. По взглядам, которые они бросали на мостик, он мог представить себе содержание разговора. Он вопросительно посмотрел на прислонившегося к рубке Уркварта, гарпунщик пожал плечами.

— Нужно занять их хоть чем-нибудь, — пробурчал Арфлейн. — Либо поднять их настроение. В этой части команды зарождается дух мятежа.

— Да, сэр, — угрюмо ответил Уркварт.

Арфлейн нахмурился в поисках решения. Затем он обратился ко второму офицеру, несущему вахту на баке.

— Соберите людей, мистер Хансен, я хочу поговорить с ними.

— Построиться у мостика, — закричал офицер в мегафон. — Капитан говорит.

Неохотно, бросая угрюмые взгляды на Арфлейна, команда потянулась к мостику. Небольшая группа моряков, сопровождаемая Ульсенном и Потчнеффом, пристроилась к общей массе моряков.

— Мистер Потчнефф, поднимитесь сюда! — Арфлейн бросил быстрый взгляд на первого офицера. — Вы тоже, мистер Хансен. Боцман, на пост!

Собрав офицеров на мостике, Арфлейн откашлялся и, ухватившись за ограждение, обратился к экипажу.

— Я вижу, что вы в плохом настроении, ребята. Солнце печет, а ветра нет. Я ни черта не могу сделать, чтобы избавиться от первого и поймать второе. Мы стоим на месте, и этим все сказано. Но так или иначе ветер будет.

— Когда же, сэр? — спросил матрос из группы Ульсенна.

Арфлейн хмуро посмотрел на Файдура. Боцман показал пальцем на говорившего.

— Попридержи язык!

Помолчав, Арфлейн продолжал:

— Возможно, ветер придет, когда мы укрепим дисциплину на корабле. Но я не могу предсказать погоду. Если некоторые из вас, черт побери, хотят двигаться вперед, то пусть сойдут на лед и руками толкают эту лохань к цели.

Еще один моряк невнятно пробурчал что-то, но замолчал, остановленный Файдуром.

— В чем дело? — подался вперед Арфлейн.

— Он хочет знать цель нашего путешествия, сэр, — сказал Файдур. — Думаю, многие из нас…

— Поэтому я и собрал вас, — продолжал Арфлейн. — Мы идем к Нью-Йорку.

Несколько человек засмеялись. Идти туда метафорически означало умереть.

— Нью-Йорк, — повторил Арфлейн, глядя на них. — У нас есть карты, на которых нанесено расположение города. Мы идем на север, к Нью-Йорку. Вопросы?

— Да, сэр. Говорят, что Нью-Йорк вообще не существует. Говорят, что он на небесах, а может, и еще где-то… — заговорил матрос, бывший явно не в ладах с метафизикой.

— Нью-Йорк так же реален, как и ты, — сказал Арфлейн. — Лорд Петр Рорсейн видел его. Когда я нашел старика на льду, он шел как раз оттуда. Помнишь его завещание? Оно было оглашено сразу после смерти лорда.

Моряки, перешептываясь, согласно кивали.

— Значит ли это, что мы увидим дворец Ледовой Матери? — спросил другой матрос.

— Возможно, — мрачно бросил Арфлейн.

Шепот экипажа становился все громче. Арфлейн решил дать им выговориться. Сначала они восприняли новость довольно скептически, но некоторые из них возбужденно улыбнулись, увлекаемые полетом фантазии.

Обождав, Арфлейн дал знак офицерам успокоить команду. Едва только затих шум голосов, прежде чем Арфлейн успел сказать что-то, над головами моряков раздался высокий голос Янека. Облокотившись о мачту, он вертел в руках обрывок веревки.

— Может быть, именно поэтому мы и стоим на месте, капитан?

— Что вы хотите этим сказать, лорд Ульсенн, — нахмурился Арфлейн.

— Мне кажется, что это Ледовая Мать не посылает нам ветра. Ей не хочется, чтобы мы шли к Нью-Йорку.

Ульсенн явно рассчитывал на суеверие команды. Новая мысль вновь вызвала оживление в их рядах.

На этот раз Арфлейн сам оборвал разговоры. Он посмотрел на Ульсенна, не в силах дать ответ, удовлетворивший бы экипаж.

В этот момент вперед вышел Уркварт и прислонил гарпун к ограждению мостика. Он все так же был одет в свои потертые меха. Его голубые глаза были холодны и непреклонны. Воцарилось молчание.

— От чего мы страдаем? — резко спросил он. — От невыносимого холода? Нет! Мы страдаем от тепла. Но неужели это оружие Ледовой Матери? Неужели она хочет остановить нас при помощи своего врага? Нет! Вы просто болваны, если думаете, что она против нас Когда Ледовая Мать объявила, что люди не должны идти в Нью-Йорк? Этого не было! Я знаю ее учение лучше любого из вас. Я верный слуга Ледовой Матери. Моя вера в нее сильнее, чем вы можете себе представить. Я знаю, что Ледовая Мать хочет видеть нас у себя в Нью-Йорке, чтобы, возвратившись домой, мы заставили бы замолчать всех, кто сомневается в ее существовании. Капитан Арфлейн — исполнитель ее воли, именно поэтому я иду с ним. Именно поэтому мы все идем с ним! Это наша судьба!

Взволнованный голос Уркварта, заставив экипаж замолчать, не произвел, однако, никакого впечатления на Ульсенна.

— Вы слушаете сумасшедшего, — закричал он. — А еще один псих командует кораблем. В случае, если мы пойдем за ними, нас ждет смерть на льду.

Вслед за этим последовало неуловимое движение и глухой удар. Гигантский гарпун Уркварта, перелетев через палубу над головами матросов, вонзился в мачту всего в дюйме от головы Ульсенна. Побелев, выпучив глаза, Янек отшатнулся в сторону. Он начал было что-то бормотать, но Уркварт, перепрыгнув через ограждение мостика на палубу, расталкивая толпу, пробрался к аристократу.

— Вы бойко говорите о смерти, лорд Ульсенн, — яростно произнес Уркварт. — Но лучше бы вам говорить потише, иначе Ледовая Мать заберет вас к себе быстрее, чем вы думаете.

Вытащив гарпун из мачты, он продолжал:

— Мы идем туда ради нашей же пользы. Лучше выпустить немного вашей крови сегодня, мой кроткий лорд, чтобы задобрить Ледовую Мать, нежели выпустить ее всю еще до конца путешествия.

Со слезами гнева на глазах Янек бросился на гарпунщика. Улыбаясь, Уркварт поднял его над собой и бросил на палубу. Ульсенн упал лицом вниз, из его носа пошла кровь. Перекатившись, он начал отползать от гиганта. Команда облегченно рассмеялась. Губы Арфлейна тоже растянула улыбка, но она исчезла, едва только он увидел подбежавшую к истекающему кровью мужу Ульрику. Наклонившись, она вытерла кровь с его лица.

На мостик поднялся Манфред Рорсейн.

— Не следует ли вам успокоить своих офицеров, капитан? — вежливо спросил он.

— Уркварт знает, что делает, — повернувшись к нему, ответил Арфлейн.

Внезапно Хансен показал на юг.

— Капитан, облако за кормой!

Через час наполнивший паруса ветер принес холодный дождь со снегом, что заставило обитателей корабля вновь надеть меховую одежду.

Вскоре корабль продолжал путь. Команда вновь была предана Арфлейну.

Ульсенн с женой спустились вниз, за ними последовал и Манфред. Однако офицерам Арфлейн предложил задержаться на мостике. Хансен и Потчнефф молча ждали, пока он отдавал приказы поднять все паруса и выставить дозорных. Наконец, повернувшись к ним, Арфлейн угрюмо посмотрел на Потчнеффа Напряжение достигло предела, когда Арфлейн, угрюмо пожав плечами, произнес:

— Что ж, вы свободны.

Оставшись вдвоем с Урквартом, они рассмеялись.

Спустя две ночи Арфлейн ворочался в постели не в силах уснуть. Он прислушивался к легким ударам полозьев о неровности льда, шуму ветра и поскрипыванию рей. Все было, как обычно, и все же шестое чувство подсказывало ему: что-то не так. Наконец он соскочил с постели, оделся, прицепил нож к поясу и вышел на палубу.

С тех пор, как он увидел, что Потчнефф, Ульсенн и Файдур нашли, кажется, общий язык, он был готов к любым неприятностям. Слова Уркварта, без сомнения, не произвели на них большого впечатления. Может, Файдур и изменил свое мнение, но Ульсенн, наверняка, остался при старых убеждениях. В его нечастых появлениях на палубе рядом с ним бессменно шагал Потчнефф.

Арфлейн посмотрел на небо. Оно было по-прежнему затянуто тучами, через которые проглядывали редкие звезды.

Палубу освещала луна да тусклые огни в рубке. Он различал лишь силуэты дозорных на салингах, носу и корме. А Потчнефф должен быть на вахте, но на мостике не было никого, кроме рулевого.

Поднявшись по трапу, он прошел в рубку. Рулевой приветствовал его коротким кивком головы.

— Где вахтенный офицер, рулевой?

— Полагаю — он прошел вперед, сэр.

Арфлейн сжал губы. Впереди, кроме дозорного, не было ни души. Он рассеянно взглянул на компас, сверяя его с картой.

Они отклонились от курса на три градуса. Арфлейн смерил рулевого убийственным взглядом.

— Три градуса от курса! Ты спал?!

— Никак нет, сэр. Мистер Потчнефф сказал, что мы на верном курсе, сэр!

— В самом деле? — лицо Арфлейна потемнело. — Три градуса право руля!

Сойдя с мостика, он отправился на поиски Потчнеффа. Они оказались безрезультатными. Арфлейн спустился в кубрик, где в гамаках спали свободные от вахты матросы. Он хлопнул по плечу ближайшего из них. Тот выругался.

— В чем дело?

— Это капитан. Отправляйся на палубу к рулевому. Знаешь навигацию?

— Немного, сэр, — пробормотал матрос, вылезая из гамака.

— В таком случае ступай на мостик. Рулевой скажет тебе, что делать.

Пройдя по темному коридору, Арфлейн подошел к пассажирским каютам. Каюта Янека Ульсенна была как раз напротив каюты его жены. Помедлив, Арфлейн громко постучал в дверь Ульсенна. Ответа не было. Он повернул ручку. Дверь оказалась открытой. Он вошел.

Каюта была пуста, хотя Арфлейн ожидал найти здесь Потчнеффа.

В гневе Арфлейн вернулся на бак, тщательно прислушиваясь к каждому шороху.

— Что случилось, сэр? — позвал его с мостика Потчнефф.

— Почему вы ушли с вахты, мистер Потчнефф?! — закричал Арфлейн. — Спускайтесь сюда!

Через несколько мгновений офицер был рядом с ним.

— Извините, сэр, я…

— Как давно вы ушли с поста?

— Совсем недавно, сэр. Мне нужно было облегчиться.

— Идите за мной, мистер Потчнефф.

Поднявшись по трапу, Арфлейн вошел в рубку и остановился у компаса. Матросы у колеса с любопытством посмотрели на вошедшего следом за ним первого офицера.

— Почему вы сказали рулевому, что мы на курсе, когда мы отклонились от него на три градуса? — набросился на него Арфлейн.

— Три градуса, сэр? — обиженно спросил Потчнефф. — Мы шли точно по курсу, сэр.

— В самом деле? Не хотите ли свериться с картой?

Подойдя к столу, офицер развернул одну из лежащих на столе карт.

— В чем дело, сэр? Мы идем точно по курсу, — победно сказал он.

Нахмурившись, Арфлейн склонился над картой Внимательно приглядевшись, он заметил, что на одном месте линия курса была подтерта и перенесена чуть в сторону. Тогда он сверился со своей картой, показывавшей первоначальный курс. Для чего кому-то понадобилось подделывать карты? И почему такое незначительное отклонение, которое к тому же легко обнаружить? Возможно, это дело рук Ульсенна, подумал Арфлейн А может быть, даже и Потчнеффа…

— Можете ли вы объяснить, каким образом курс на карте был исправлен?

— Нет, сэр. Я не знал этого. Кто бы мог.

— Был здесь кто-нибудь сегодняшней ночью, может быть пассажир? Или член экипажа, зашедший сюда не по долгу службы?

— Только Манфред Рорсейн, сэр. Больше никого.

— Вы были здесь все время?

— Нет, сэр. Я вышел проверить вахтенных.

Потчнефф легко мог солгать. Легче всего изменить курс было именно ему. С другой стороны, рулевого мог подкупить Манфред Рорсейн. Уверенности не было ни в том, ни в другом.

Арфлейн постучал пальцем по столу.

— Разберемся с этим утром, мистер Потчнефф.

— Да, сэр.

Выйдя из рубки, Арфлейн услышал крик дозорного. Голос его едва был слышен за шумом ветра, но понять, о чем он кричал, не составило труда.

— Полынья! Полынья!

Подбежав к борту, Арфлейн посмотрел вперед. Полынья, встреченная ночью, была намного опаснее полыньи дневной. Корабль шел вперед довольно медленно, еще оставалось немного времени, чтобы выбросить за борт абордажные крючья.

— Все на палубу, мистер Потчнефф! — закричал он.

Голос офицера, многократно усиленный мегафоном, повторил его команду.

Вокруг в темноте беспорядочно забегали люди. Внезапно корабль накренился на бок, и Арфлейна сбило с ног. Заскользив по палубе, он ухватился за ограждение и встал на ноги. Вокруг раздавались панические крики.

Перекрывая шум голосов, в воздухе раздался треск льда, проседающего под кораблем. Судно еще больше погрузилось левым бортом.

Выругавшись, Арфлейн, шатаясь, добрался до рубки. Бросать тяжелые якоря было уже поздно, они могли легко проломить лед под кораблем.

Вокруг высоко в воздухе взлетали куски льда, они падали на палубу. Раздалось шипение и бульканье потревоженной воды, затем новый треск ломающегося льда.

Ворвавшись в рубку, Арфлейн схватил мегафон и вновь выбежал на мостик.

— Все к канатам! Все на правый борт! Полынья!

Где-то в темноте Потчнефф отдавал приказы взявшимся за швартовочные канаты морякам. Они знали свое дело. Их задачей было перебраться по канатам через борт и попытаться вручную вытянуть корабль по тонкому льду. Это казалось единственным шансом на спасение.

Вновь раздался треск льда. На палубу хлынула вода.

Арфлейн спрыгнул с мостика на палубу. Полозья правого борта повисли в воздухе. «Ледовый Дух» грозил вот-вот перевернуться. Рядом с Арфлейном появился наполовину одетый Хансен.

— Плохо дело, сэр. Мы ушли слишком далеко. Если лед под нами не выдержит, у нас нет шансов…

Арфлейн коротко кивнул.

— Прыгайте за борт и помогайте тащить канаты. Кто-нибудь присматривает за пассажирами?

— Думаю, да, сэр.

— Я проверю. Сделайте все возможное, мистер Хансен.

Открыв дверь под мостиком, Арфлейн по коридору помчался к каютам пассажиров.

Мимо кают Манфреда и Ульсенна он пробежал не останавливаясь. Застыв на мгновение у каюты Ульрики, он распахнул дверь. В комнате никого не было.

Может быть, мрачно подумал Арфлейн, пассажиры покинули корабль еще до подхода к полынье.

Огромный корабль вновь тряхнуло, и Арфлейн влетел в каюту Ульрики.

Дверь в каюту Рорсейна открылась, за ней стоял сам Манфред. Юноша был встрепан и тяжело дышал, из раны на голове шла кровь, стекая по лицу. Он попытался улыбнуться Арфлейну и, выйдя в коридор, рухнул у стены.

— Где остальные? — перекрывая треск льда, прокричал Арфлейн.

Рорсейн покачал головой.

Подойдя к каюте Ульсенна, Арфлейн взялся за ручку двери. Открыв каюту, он увидел у дальней переборки лежащего на полу Янека. Над ним склонилась Ульрика. Ульсенн жалобно хныкал, а женщина пыталась поднять его на ноги.

— Мне не сдвинуть его, — сказала она. — Что случилось?

— Полынья во льду, — коротко ответил Арфлейн. — Корабль уже наполовину в воде. Вам нужно немедленно перебраться за борт. Объясните ему это.

Затем, нетерпеливо нахмурившись, он схватил Ульсенна за отворот куртки и, закинув его к себе на плечо, указал на коридор.

— Не поможете ли вы своему кузену, Ульрика, он ранен.

Кивнув, она поднялась на ноги и пошла вслед за ним из каюты.

При их появлении Манфред попытался было улыбнуться, но его лицо посерело от боли, к тому же он вряд ли мог стоять на ногах. Ульрика взяла его за руку.

На палубе к ним присоединился Уркварт. Закинув гарпун на плечо, он поспешил на помощь Манфреду, который, казалось, вот-вот потеряет сознание.

Вокруг них в воздухе по-прежнему взлетали куски льда и с оглушительным шумом падали на палубу. Однако корабль стоял на месте.

Подведя их к ограждению, Арфлейн схватился за свисающий канат и вместе со своей ношей спустился по нему на лед. Вокруг двигались неясные фигуры людей, над его головой от борта уходили швартовочные канаты, теряясь где-то в темноте.

Подождав, пока Уркварт с Ульрикой опустили Манфреда на лед, Арфлейн сбросил с плеча дрожащего Ульсенна.

— Поднимайтесь, — холодно, сказал он. — И если хотите жить, помогите команде. Если корабль сдвинется с места, считайте, что мы все погибли.

Поднявшись на ноги, Янек бросил на Арфлейна хмурый взгляд и сердито огляделся, пока не увидел стоящую рядом с Урквартом Ульрику.

— Этот человек, — сказал он, указывая на Арфлейна, — вновь подверг нашу жизнь опасности.

— Делай, что тебе сказано, Янек, — нетерпеливо оборвала его Ульрика. — Идем, мы оба поможем держать корабль.

Она шагнула в темноту. Мрачнее тучи за нею последовал и Ульсенн.

Покачнувшись, Манфред произнес извиняющимся тоном:

— Сожалею, капитан, но, кажется, что я…

— Отойдите подальше, пока мы не сделаем все, что в наших силах, — произнес Арфлейн. — Уркварт, пошли.

В сопровождении гарпунщика он пробрался сквозь ряды матросов, повисших на канатах, пока не обнаружил Хансена, забивающего в лед швартовочный костыль.

— Какие у нас шансы? — спросил он.

— Мы остановили корабль, сэр. Под нами крепкий лед, так что мы загнали в него несколько костылей. Возможно, что и справимся, — Выпрямившись, Хансен указал на стоящую рядом с ним группу моряков, пытавшихся удержать канат. — Прошу прощения, сэр. Я должен быть там.

Пройдя вдоль корабля, Арфлейн видел повсюду группы моряков. Люди то и дело скользили по льду, увлекаемые натянутыми канатами, однако угол наклона корабля был уже меньше сорока пяти градусов, а это значило, что «Ледовый Дух» можно было спасти. Остановившись, Арфлейн ухватился за канат, то же сделал и Уркварт.

Медленно корабль выпрямился. Раздались приветственные крики людей, но тут же смолкли. «Ледовый Дух» по инерции продолжал двигаться на них.

— Назад! — закричал Арфлейн. — Отходите назад!

Команда в панике бросилась бежать, скользя и падая на льду. Арфлейн услышал истошный крик матроса, попавшего под полозья. Прежде чем корабль успел остановиться, подобным образом погибли еще несколько человек.

Направившись к кораблю, Арфлейн бросил через плечо:

— Мистер Уркварт, распорядитесь о похоронах.

— Слушаюсь, сэр, — сказал Уркварт из темноты.

Подойдя к левому борту, Арфлейн осмотрел повреждения. Они оказались не такими страшными. Один из полозьев был немного погнут, исправить его не составляло особого труда. Корабль легко может продолжать путешествие.

— Отлично! — закричал он, — Все, кроме похоронных команд, на борт! Необходимо выправить полозья! Мистер Хансен, займитесь этим!

Забравшись по канату на борт, он вернулся на мостик. Сняв со стены мегафон, он закричал:

— Мистер Потчнефф, поднимитесь в рубку!

Через несколько минут офицер был на месте, вопросительно глядя на капитана. Обманчивое глупое выражение его лица усилилось. У него был вид придурка, подумал Арфлейн. Вполне возможно, что именно он изменил курс на карте, желая досадить своему капитану, которого недолюбливал.

— Мистер Потчнефф, проследите, чтобы корабль был надежно пришвартован во время ремонта.

— Есть, сэр.

— Когда все будет сделано, я хочу, чтобы все офицеры и пассажиры собрались у меня в каюте.

Потчнефф вновь вопросительно посмотрел на него.

— Выполняйте!

— Есть, сэр, — ответил Потчнефф, выходя из рубки.

Перед самым рассветом в каюте Арфлейна собрались все три офицера — Потчнефф, Хансен и Уркварт, а также Ульсенны и Манфред Рорсейн. Сам капитан, сидя за столом, изучал принесенные им из рубки карты.

Рана Рорсейна оказалась не такой серьезной, как думали вначале. Голова была перевязана, на лице вновь играл румянец. В стороне от прислонившегося к переборке мужа стояла Ульрика Ульсенн. Чуть поодаль, скрестив руки на груди, в терпеливом молчании стояли три офицера. Умышленно затянув паузу, Арфлейн, наконец, поднял глаза и мрачно огляделся.

— Вы знаете, почему я принес сюда эти карты, мистер Потчнефф? — спросил он. — Мы уже обсуждали этот вопрос. Но остальные еще не в курсе. Сегодня ночью одна из этих карт была подделана. Не подозревая об этом, рулевой изменил курс корабля на три градуса. В результате чего мы угодили в полынью и едва не погибли. Я не верю, что тот, кто сделал это, знал, что мы идем к проему. Вероятно, это было вызвано желанием вывести меня из себя или же задержать наше продвижение по другим, не зависящим от меня причинам. В рубке видели Манфреда Рорсейна, и…

— В самом деле, капитан, — перебил его шутливо обиженным тоном Манфред, — я был в рубке, но вряд ли что понимаю в компасе. Поэтому я не мог быть злоумышленником.

— Я не сказал, что подозреваю вас. Однако нет сомнений, что изменение курса произвел кто-то из присутствующих здесь. Никто другой в рубку войти не мог. Поэтому я прошу сделавшего это сознаться. При этом я не применю к нему никаких дисциплинарных мер. Я накажу лишь рулевого, если он был подкуплен. В интересах нашей же безопасности я должен найти этого человека.

На мгновение воцарилась тишина, затем один из них заговорил.

— Это был я. Я не подкупал рулевого. А карту я изменил еще несколько дней назад, когда она лежала в вашей каюте.

— Я так и думал, — тихо произнес Арфлейн. — Никак не пойму… — какая глупость. Вероятно, вы проделали это, когда пытались убедить нас повернуть назад.

— Я и сейчас думаю, что мы должны вернуться, — сказал Ульсенн. — Точно так же, как я изменил карту, я сделаю все, что в моих силах, дабы убедить вас и команду в глупости этой авантюры.

Арфлейн вскочил на ноги со свирепым выражением лица. Затем, успокоившись, он снова сел за стол.

— Еще одно такое происшествие, лорд Ульсенн, — холодно произнес он, — и я не буду производить расследования. Однако я не оставлю это без последствий. Просто я закую вас в железо до конца путешествия.

Ульсенн пожал плечами.

— Отлично, — продолжал Арфлейн. — Все свободны. Я прошу офицеров впредь обращать внимание на любые подозрительные действия лорда Ульсенна и докладывать об этом мне. К тому же я жду содействия других пассажиров. В будущем я буду обращаться с Ульсенном, как с безответственным глупцом, но он может оставаться свободным до тех пор, пока не выкинет что-нибудь еще в этом духе.

Ульсенн в ярости выскочил из каюты, хлопнув дверью перед шедшими за ним Ульрикой и Манфредом Рорсейном.

Выходя из каюты, Хансен улыбался, однако лица Потчнеффа и Уркварта были лишены всякого выражения.

Шхуна шла вперед на всех парусах, команда бесповоротно поверила в удачу своего капитана. Погода стояла прекрасная, ветер — сильный, что позволило развить превосходную скорость.

Точно следуя указаниям старого Рорсейна, они шли по чистому льду, без глетчеров и иных препятствий, и таким образом могли двигаться вперед как днем, так и ночью.

Как-то, стоя на мостике, Арфлейн и Уркварт заметили на горизонте какое-то свечение, напоминающее, первые отблески рассвета. Арфлейн сверился с большим хронометром, установленным в рубке, — три часа утра.

Вернувшись на мостик, он посмотрел на Уркварта. Обеспокоенный гарпунщик нюхал воздух, вертя головой в разные стороны. Серьга в его ухе покачивалась при каждом повороте головы. Арфлейн не чувствовал никакого запаха.

— Знаете, что это значит? — спросил он Уркварта.

Нахмурившись, тот почесал подбородок. Чем ближе корабль подходил к источнику красноватого сияния, тем явственнее Арфлейн ощущал легкий запах в воздухе. Однако определить, что это, он не мог.

Молча спустившись с мостика, Уркварт отправился на нос, он казался необычайно взволнованным.

Примерно через час сияние на горизонте заполнило добрую половину небосвода, окрасив лед в кроваво-красный цвет. Это был странный вид. Запах намного усилился, приобретя резкий кислый привкус, полностью незнакомый Арфлейну. Теперь и он ощущал беспокойство. Температура воздуха поднялась, палубу заливал странный свет. Моржовая кость, стальные болты, крышки люков и китовые черепа на носу — все отражало этот свет. Лицо рулевого в рубке приобрело пурпурный оттенок. Ночь превратилась в день, хотя небо над головой оставалось черным, намного чернее, чем обычно.

Выйдя на палубу, Хансен поднялся по трапу и встал рядом с Арфлейном.

— Что это, сэр? — его била нервная дрожь.

Игнорируя вопрос, Арфлейн вернулся в рубку и сверился с картой Рорсейна. До этого он не пользовался оригиналом, довольствуясь снятой с него копией. Теперь же он развернул оригинал и стал разглядывать его при красном мерцающем свете. Из-за его плеча выглядывал Хансен.

— Проклятье, — пробормотал Арфлейн, — вот оно, как только мы не заметили этого раньше? Такой непонятный почерк! Посмотрите, что здесь написано, мистер Хансен!

Шевеля губами, Хансен попробовал разобрать мелкую надпись, сделанную Рорсейном перед самой смертью. Покачав головой, он извиняюще улыбнулся.

— Сожалею, сэр.

Арфлейн постучал пальцем по карте.

— Нам нужен ученый.

— Манфред Рорсейн, сэр? Думаю, он достаточно образован.

— Позовите его, мистер Хансен.

Кивнув, офицер вышел из рубки. В воздухе стоял запах, в происхождении которого ошибиться было невозможно. Из-за пыли, забившей рот и глотку, дышать становилось все тяжелее.

Свет, освещавший шхуну, постоянно менялся, мерцая надо льдом. Иногда в тени оставалась часть корабля, иногда он весь был залит светом. Это напомнило Арфлейну что-то, испугавшее его много лет назад. Он начал понимать смысл написанного старым лордом еще до того, как в рубке, протирая глаза, появился Манфред.

— Похоже на гигантское пламя, — сказал он, глядя на протянутую ему карту. Арфлейн показал на надпись.

— Можете разобрать? Наверное, вы лучше нас знаете почерк своего дяди?

На мгновение Манфред нахмурился, затем лицо его прояснилось.

— Огненные горы, — с беспокойством глядя на Арфлейна, произнес он. Беззаботность в его голосе исчезла без следа.

— Огненные… — попытался спрятать Арфлейн охвативший его ужас. Огонь в мифологии ледовой страны был первейшим врагом Ледовой Матери. Огонь был злом, разрушителем, расплавляющим лед. Он нагревал то, что по своей природе должно было быть холодным.

— Сбрасывайте абордажные крючья, капитан, — глухо произнес Хансен.

Однако сверившись с картой, Арфлейн покачал головой.

— Надеюсь, все будет в порядке, мистер Хансен. Этот курс проведет нас через огненные горы. Мы не будем приближаться к ним по крайней мере настолько, чтобы подвергать себя опасности.

Ничего не сказав, Хансен нервно посмотрел на него. Первоначальное беспокойство Манфреда, казалось, прекратилось. Он с любопытством смотрел на багровеющий горизонт.

— Горящие горы! — воскликнул он. — Что за чудо мы нашли, капитан?

— Я буду счастлив оставить его позади себя, — попытался шутить Арфлейн.

Откашлявшись, он похлопал себя по ногам и стал шагать по рубке. Его внимание привлекло испуганное лицо рулевого. Забыв о своей нервозности, он рассмеялся и хлопнул матроса по плечу.

— Выше голову, приятель! Если эта карта не врет, мы оставим ближайшую гору в нескольких милях от себя.

Рассмеялся и Манфред. Даже Хансен улыбнулся.

— Если хотите, я встану к штурвалу, сэр, — предложил он.

Согласно кивнув, Арфлейн обратился к рулевому.

— Отлично, парень. Отправляйся вниз, если не хочешь ослепнуть.

Он вышел на мостик, напряженно вглядываясь в горизонт. Вскоре в отдалении можно было различить силуэты отдельных гор. Из их кратеров вырывались языки красно-желтого пламени и клубы черного дыма, по склону катилась отливающая пурпуром лава. Жара была невыносимой, отравленный воздух забивал легкие. Изредка облако дыма проходило над кораблем, отбрасывая причудливые тени на палубу и паруса. Земля чуть дрожала, надо льдом разносился далекий гул вулканов.

Сцена была настолько незнакомой путешественникам, что они едва верили в ее реальность. Хотя ночь была почти как день, светлая, а видимость была на несколько миль, сквозь разрывы в тучах они увидели луну и звезды.

Арфлейн отметил про себя, что остальные потели точно так же, как и он. Он искал глазами Уркварта. Спустившись с мостика, он направился к нему, отбрасывая на палубу громадную изогнутую тень.

Не дойдя до гарпунщика нескольких шагов, он увидел, как тот опустился на колени. Рядом с ним лежал огромный гарпун. Подбежав к нему, Арфлейн увидел, что лицо Уркварта стало белым, как лед. Он что-то шептал про себя, его тело била жестокая дрожь, глаза были закрыты. Возможно благодаря игре света стоящий на коленях Уркварт казался карликом, как если бы пламя растоптало его ноги. Изумленный происшедшей в нем переменой Арфлейн дотронулся до его плеча.

— Уркварт, вам плохо?

Веки дрогнули, открыв вращающиеся зрачки. Суровые черты лица, отмеченные печатью ветра, снега и мороза, передернулись.

Арфлейн яростно тряс Уркварта за плечи.

— Уркварт, возьмите себя в руки!

Глаза гарпунщика закрылись, вновь раздался странный шепот. Арфлейн тыльной стороной ладони сильно ударил его по лицу.

— Уркварт!

Гарпунщик дернулся от удара, но по-прежнему хранил молчание. Затем он упал лицом на палубу, широко разведя руки, как бы поклоняясь огню. Повернувшись, Арфлейн быстро направился к мостику. На палубе появились матросы, они выглядели сильно испуганными, распознав источник света и запаха.

Арфлейн поднес мегафон к губам.

— По местам, ребята. Мы уходим прочь от гор и к рассвету оставим их за кормой. Спускайтесь вниз. Я хочу, чтобы к утру вы были свежими.

Переговариваясь вполголоса, моряки неохотно покинули палубу. Когда удалился последний, на мостик выскочил Янек Ульсенн. Бросив на Арфлейна быстрый взгляд, он подошел к мачте. Через несколько секунд к нему присоединился Потчнефф.

— Вернитесь на свое место, мистер Потчнефф, — закричал в мегафон Арфлейн. — Сейчас не ваша вахта. Пассажиры могут делать все, что им заблагорассудится, вы же должны помнить свои обязанности.

Помедлив, офицер вызывающе посмотрел на Арфлейна.

— Благодарю, нам не нужна ваша помощь! — вновь прокричал Арфлейн. — Возвращайтесь в каюту.

Потчнефф повернулся к Ульсенну, как будто ожидая его указаний. Ульсенн сделал знак рукой, и Потчнефф неохотно ушел с палубы. Вскоре за ним отправился и Ульсенн.

Чуть позже, сменив людей на вахте, Арфлейн приказал новым дозорным внимательно следить за разводами на льду, а также за струями пара, исходящими из подводных гейзеров, которых, несомненно, здесь было предостаточно. Сделав это, он решил немного поспать.

Прежде чем открыть дверь в свою каюту, Арфлейн еще раз осмотрел палубу. Красивый мерцающий свет играл на распластанной фигуре Уркварта, будто исполняя победный танец. Почесав бороду, Арфлейн вошел в каюту, крепко закрыв за собой дверь. Сбросив плащ, он положил его на крышку сундука и, налив в таз воды, смыл с себя пот и грязь. Образ Уркварта стоял у него перед глазами: он никак не мог понять, почему огненные горы так подействовали на гарпунщика. Конечно, поскольку огонь был их врагом номер один, все они боялись его, но страх Уркварта перешел в истерику.

Сняв ботинки и носки, он вымыл ноги и лег на широкую койку. Сон долго не приходил к нему. Наконец он уснул. Разбуженный принесенным ему завтраком, слегка поев, он вновь умылся, оделся и вышел на палубу, тотчас же заметив, что Уркварт уже исчез.

Утреннее небо было затянуто тучами, далекие огненные горы были едва видны, в свете дня они уже не казались такими впечатляющими. Паруса от сажи стали черными, а всю палубу покрывал легкий клейкий пепел.

Скорость корабля была минимальной, скольжению полозьев сильно мешал пепел, усыпавший лед на многие мили вокруг. Чувствуя себя усталым и разбитым, Арфлейн поднялся на мостик. Матросы на палубе и вантах, так же как и он, едва передвигали ноги. Несомненно, причиной их слабости был дым вулканов.

На мостике его встретил Потчнефф. Первый офицер даже не делал попытки приветствовать его. Не замечая Потчнеффа, Арфлейн вошел в рубку и снял со стены мегафон. Вновь вернувшись на мостик, он позвал к себе боцмана.

— Привести корабль в порядок, боцман. Очистить грязь с каждого дюйма парусов, и как можно быстрее!

Движением руки Файдур показал, что принял приказ.

— Слушаюсь, сэр.

— Абордажные крючья за борт, — приказал Арфлейн. — Будем стоять на месте, пока не соскоблим с себя всю грязь. Где-нибудь должны быть теплые водоемы. Пошлем партию на поиски, может быть вернутся с тюленьим мясом.

В предвкушении свежего мяса Файдур буквально расцвел.

— Есть, сэр, — радостно ответил он.

После очередной стычки Файдур избегал компании Ульсенна и Потчнеффа, так что теперь Арфлейн был полностью уверен в надежности боцмана.

По приказу Файдура паруса спустили, а на лед выбросили абордажные крючья.

Едва начались работы по очистке судна и вызвали добровольцев на поиски водоемов и свежего мяса, Арфлейн спустился вниз и постучал в каюту Уркварта. Оттуда раздались какие-то звуки, затем сильный удар, но дверь осталась закрытой.

— Уркварт, — подождав, позвал Арфлейн. — Разрешите войти. Это Арфлейн.

Дверь открылась. На пороге стоял раздетый по пояс Уркварт. Его длинные мускулистые руки были покрыты татуировкой, на крепком торсе виднелись многочисленные белые шрамы. В верхней части руки Арфлейн заметил свежую рану. Нахмурившись, он указал на нее.

— Как это случилось?

Помрачнев, Уркварт отступил в каюту, по размерам не превосходящую шкаф. Одну стену каюты занимал сундук с вещами гарпунщика, другую — койка. На полу валялись разбросанные меха. На крышке сундука, рядом с наполненным кровью тазом, лежал нож.

Внезапно Арфлейн понял, что Уркварт пустил себе кровь во имя Ледовой Матери. Обычай этот ныне был почти забыт. Когда святотатством либо чем другим человек оскорблял Ледовую Мать, он пускал себе кровь и выливал ее на лед, отдавая этим часть своей жизни.

Арфлейн вопросительно кивнул в сторону таза. Уркварт пожал плечами. Казалось, хладнокровие вновь вернулось к нему.

— Что случилось сегодня ночью? — сев на койку, осторожно спросил Арфлейн. — Чем вы оскорбили Мать?

Отвернувшись, Уркварт принялся собирать меха.

— Я был слаб, — проворчал он, — и отступил перед страхом к врагу.

— Это не причинило нам вреда, — ответил Арфлейн.

— Я знаю, какой вред причинила моя слабость, — произнес Уркварт. — Поэтому я сделал то, что должен был сделать. Надеюсь, этого достаточно.

Подойдя к иллюминатору, он открыл его и, подняв таз, вылил кровь на лед.

Закрыв окно и швырнув таз на сундук, он поднял гарпун.

— Я спрашиваю вас только из чувства товарищества, — вновь заговорил Арфлейн. — Если бы вы рассказали мне о сегодняшней ночи…

— Вы сами должны знать, — перебил его Уркварт. — Вы ее избранник, не я.

Повернувшись, Арфлейн вышел в коридор. За ним последовал гарпунщик, слегка пригнувшись, проходя в дверь. Они вышли на палубу. Молча пройдя вперед, Уркварт забрался на такелаж. Достигнув верхних рей, он принялся разглядывать оставшиеся далеко позади огненные горы.

Чувствуя себя обиженным, Арфлейн махнул рукой и не вернулся на мостик.

К вечеру корабль был полностью вычищен от пепла, но партия, посланная за мясом, не вернулась. Арфлейн пожалел, что не приказал им вернуться до наступления сумерек. Однако он не думал, что отыскать водоем причинит особые трудности. Они взяли с собой небольшой бот и могли передвигаться с приличной скоростью. Теперь «Ледовый Дух» вынужден был дожидаться их возвращения Вряд ли поисковая партия решится идти ночью, а это значит, что завтрашнее утро будет потеряно. Поскольку ночью ему вновь придется стоять на вахте, Арфлейн решил: пока есть время, отоспаться за предыдущую бессонную ночь.

Вечер был тихим. Обойдя корабль, прежде чем отправиться к себе, Арфлейн прислушался к приглушенным разговорам моряков, шуму работ, но ничего подозрительного не услышал.

Подойдя к фордеку, он посмотрел наверх. Уркварт по-прежнему сидел на вантах. Понять странного гарпунщика оказалось сложнее, чем думал Арфлейн. Но сейчас он слишком устал, чтобы думать об этом. Вернувшись на мостик, он прошел в свою каюту. Вскоре он уже крепко спал.

Арфлейн проснулся за полчаса до начала вахты. Умывшись и одевшись, он направился было к выходу, ведущему непосредственно на палубу, когда раздался стук в дверь, выходящую в коридор между двумя палубами.

— Войдите, — бросил он.

Ручка повернулась, и в каюту вошла Ульрика Ульсенн. Ее лицо пылало краской, однако она смотрела ему прямо в глаза. Улыбнувшись, он протянул ей руки, но, закрыв дверь, она покачала головой.

— Мой муж и Потчнефф собираются убить тебя, Конрад, — она прижала ладони ко лбу. — Я слышала их разговор. Они хотят убить тебя сегодня ночью и похоронить во льду. Она твердо взглянула на него. — Я пришла рассказать тебе это, — почти вызывающе добавила она.

Сложив руки на груди, Арфлейн улыбнулся.

— Благодарю. Потчнефф знает, что скоро моя вахта. Несомненно, они попытаются сделать это, когда я буду совершать обход корабля. Что ж, — подойдя к сундуку, он достал пояс с висящим на нем клинком, — Может быть, это, наконец, положит конец всему.

— Ты убьешь его? — тихо спросила она.

— Их будет двое. Так что все будет по-честному.

Арфлейн шагнул к ней. Она отшатнулась. Положив руку ей на шею, он прижал Ульрику к себе. Она обвила его руками, он же молча перебирал ее волосы.

— Я не предполагал, что зайдет так далеко, — наконец произнес он. — Я думал, что у него есть хоть какое-то чувство собственного достоинства.

Она подняла на него глаза, полные слез.

— Ты отнял у него все, — ответила Ульрика. — Ты унизил его…

— Но не из злых побуждений, — попытался оправдаться Арфлейн. — Простая самозащита.

— Это с твоей точки зрения, Конрад.

Он пожал плечами.

— Возможно. Но если бы он открыто бросил мне вызов, я бы отказался принять его. Я легко могу убить его. Но теперь..

Застонав, она оторвалась от него и села на койку, закрыв лицо руками.

— В любом случае это будет убийство, Конрад. Ты довел его до этого.

— Он сам довел себя до этого. Оставайся здесь!

Выйдя из каюты, он чуть слышно пошел по палубе.

Повернув, он поднялся на мостик и огляделся. На мостике его приветствовал Манфред Рорсейн.

— Час назад я отослал Хансена отдохнуть. Он очень устал.

— Хорошо, — произнес Арфлейн. — Не знаете, вернулась охотничья партия?

— Еще нет.

Что-то прошептав про себя, Арфлейн взглянул на такелаж.

— Пожалуй, я тоже отправлюсь к себе, — сказал Рорсейн. — Спокойной ночи, капитан.

— Спокойной ночи, — Арфлейн проводил Рорсейна взглядом. Ночь была тихой. Под легкий шелест ветра до Арфлейна доносились шаги вахтенного матроса, находящегося на фор деке.

Свой второй обход он совершит через час. Он подумал, что именно тогда и начнут нападение Потчнефф и Ульсенн.

Он вошел в рубку. Поскольку корабль стоял на якоре, рубка была пуста. Несомненно, эта ночь была выбрана ими в расчете избежать присутствия нежелательных свидетелей.

Спустившись на палубу, Арфлейн посмотрел в сторону далеких, но еще отчетливо видимых огненных гор. Они напомнили ему Уркварта. Подняв глаза, он увидел гарпунщика, по-прежнему висящего на вантах. Сегодня ночью помощи от него ждать не приходится.

Вдалеке от корабля Арфлейн приметил какое-то движение. Подбежав к ограждению, он увидел несколько фигур, бегущих к кораблю. По мере приближения он узнал в них людей из охотничьей партии. Они бессвязно кричали на бегу, отчаянно размахивая руками. Подойдя к ближайшему ящику с канатами, он выудил оттуда веревочную лестницу. Перебросив ее через борт, он закричал что было силы:

— Сюда!

Первый из моряков подбежал к лестнице и начал подниматься на борт. Услышав его тяжелое дыхание, Арфлейн протянул ему руку и помог перебраться через борт. Человек был вымотан до предела, мех на нем был изорван в клочья, на правой руке кровоточила глубокая рана.

— Что случилось? — спросил Арфлейн.

— Варвары, сэр. Ничего подобного я никогда не видел. Они вовсе не похожи на нормальных людей. Их лагерь рядом с теплым водоемом. Они заметили нас раньше, чем мы их. Они пользуются огнем, сэр.

Сжав зубы, Арфлейн хлопнул матроса по плечу.

— Спускайся вниз и предупреди команду.

В это мгновение ночь разрезала огненная полоса, поразив вахтенного, стоящего на фордеке, прямо в горло. Арфлейн увидел, что это была горящая стрела. Матрос дернулся, схватился за пламя руками и мертвым рухнул на палубу.

Тут же еще несколько стрел пронеслось в воздухе. Моряки на палубе в ужасе бросились вниз, ощущая вековой страх перед огнем. Стрелы, упавшие на палубу, не причинили вреда, однако те, что попали в свернутые паруса, легко подожгли полотнища.

Мимо Арфлейна промчался объятый пламенем матрос. Небольшие пожары возникали по всему кораблю.

Рванувшись на мостик, Арфлейн просто в ярости забил в колокол, крича через мегафон:

— Все на палубу! Достать оружие! На защиту корабля!

С мостика он видел приближающихся варваров. Внешне они напоминали людей, но были полностью покрыты серебристой шерстью, казалось, что они обнажены. Некоторые из них несли в руках горящие куски дерева, у каждого через плечо был перекинут колчан со стрелами, а в руках они держали костяные луки, по виду довольно мощные.

Едва на палубе появились моряки, вооруженные луками, гарпунами и ножами, Арфлейн приказал лучникам целиться в варваров с горящими деревьями в руках. Дальше по палубе Потчнефф выстроил в цепь группу моряков с ведрами в руках: они должны были тушить пожары.

Перегнувшись через ограждение, Арфлейн прокричал пробегавшему мимо Файдуру с луком в руке:

— Боцман, один лук сюда!

Остановившись, боцман бросил ему лук и колчан со стрелами. Поймав оружие, Арфлейн перекинул колчан через плечо и, натянув тетиву, выстрелил. Один из варваров упал на лед, из его рта торчала стрела.

В плечо Арфлейна вонзилась горящая стрела, но даже если и была какая-то боль, он ее не почувствовал. Вид пламени вывел его из оцепенения. Дрожащими руками он вытащил стрелу и отбросил ее от себя, затушив затем загоревшийся было плащ. Чтобы не упасть, он ухватился за ограждение, его мутило.

Мгновение спустя лук снова был в его руках. К этому времени на льду оставалось лишь два или три огонька, казалось, что варвары отступают. Арфлейн выпустил стрелу в варвара с головешкой в руке, но промазал. Цель поразила стрела, пущенная кем-то другим. Из ночи к кораблю по-прежнему летели стрелы, большинство из них были незажженными. Серебристые плащи варваров делали их прекрасными мишенями, стрелы моряков поражали их в огромном количестве.

Атака шла по левому борту, однако, неясное пред чувствие заставило Арфлейна оглянуться на правый борт.

Около десятка варваров, незамеченные, поднялись на палубу. Рыча и вращая налитыми кровью глазами, они бежали к нему. Бросив лук, Арфлейн выхватил клинок и прыгнул с мостика на палубу.

Один из варваров выстрелил в него, но промахнулся. Ударив его клинком и повернувшись к другому, Арфлейн почувствовал, как острая сталь вонзилась ему в шею. В это время к нему присоединились остальные моряки, накинувшись на варваров, чьи луки при таком быстром движении стали бесполезным балластом. Рядом с собой Арфлейн увидел улыбающегося Манфреда.

— Вот это дело, капитан!

Бросившись к варварам, Арфлейн пронзил ножом грудь ближайшего к ним. Повсюду моряки добивали оставшихся варваров.

Шум боя постепенно утих. Справа от Арфлейна кто-то неистово закричал.

Это был Потчнефф. Две огненные стрелы поразили его в пах и в грудь. Еще несколько огоньков плясало на его одежде, лицо почернело от ожогов. К тому времени, когда Арфлейн приблизился к нему, тот был уже мертв.

Арфлейн вернулся на мостик.

— Поднять все паруса! Прочь отсюда!

Часть команды поспешно бросилась поднимать уцелевшие паруса. Остальные выбрали якоря, и корабль тронулся с места.

Несколько запоздалых стрел упало на палубу. По мере возрастания скорости последние варвары исчезли из виду.

Тяжело дыша, Арфлейн оглянулся, держась за раненое плечо. Боль почти не чувствовалась. Тем не менее раной следовало заняться.

— Принимайте командование, мистер Хансен, — обратился он к проходящему по палубе офицеру. — Я иду вниз.

У двери своей каюты Арфлейн остановился и, мгновение помедлив, пошел по коридору к каютам пассажиров. У двери Ульсенна он остановился.

Подергав ручку, он убедился, что дверь заперта. Шагнув назад и ударив в дверь ногой, Арфлейн почувствовал, как болезненно заныло плечо. Рана была намного серьезнее, чем ему казалось.

У входа его встретил Ульсенн.

— Как вы посмели…

— Я арестовываю вас, — морщась от боли, отрезал Арфлейн.

— За что? Я…

— За попытку убить меня.

— Это ложь!

— Потчнефф все рассказал мне, — не желая выдавать Ульрику, произнес Арфлейн.

— Потчнефф мертв.

— Он сделал это перед смертью.

Ульсенн пожал плечами.

— В таком случае он солгал. У вас нет доказательств.

— Они мне не нужны. Я — капитан.

Лицо Ульсенна сморщилось, как будто он хотел заплакать.

— Что вам от меня нужно, Арфлейн? — едва слышно произнес он.

На мгновение Арфлейна охватила жалость и чувство вины перед ним.

Янек умоляюще посмотрел на него.

— Где моя жена? — спросил он.

— Она в безопасности.

— Я хочу увидеться с нею.

— Нет.

Закрыв лицо руками, Ульсенн сел на койку.

Арфлейн вышел из каюты и закрыл дверь. Выйдя оттуда, он позвал двух моряков.

— Каюта лорда Ульсенна — третья справа. Он арестован. Подоприте дверь брусом и стойте на страже, пока вас не сменят.

Подождав пока его приказ выполнялся, Арфлейн отправился к себе.

Там на его койке спала Ульрика. Оставив ее спать, он прошел в ее каюту, сложил вещи в сундук и под любопытными взглядами часовых поволок его по коридору. Занеся сундук в свою каюту, он разделся и осмотрел плечо. Кровотечение остановилось. К утру все будет в порядке.

Он лег рядом с Ульрикой.

Утром боль в плече усилилась. Вздрогнув, он открыл глаза. Ульрика уже встала. Открыв кран в большой бочке с водой, она намочила тряпку. Вернувшись к койке, она приложила тряпку к раненому плечу. Однако это только усилило боль.

— Лучше найди Хансена, — сказал ей Арфлейн. — Он знает, как лечить раны.

Молча кивнув, она направилась к выходу. Он схватил ее за руку.

— Ульрика, знаешь ли ты, что произошло сегодня ночью?

— Набег варваров? — сухо спросила она. — Я видела огонь.

— Я имею в виду твоего мужа.

— Ты убил его, — ровным голосом произнесла она.

— Нет. Он не смог напасть на меня, как планировал. Помешал набег. Он в своей каюте, закрыт там до конца путешествия.

Она иронично улыбнулась.

— Ты милосерден, — наконец произнесла она и, повернувшись, вышла из каюты.

Чуть позже она вернулась с Хансеном и помогла офицеру обработать рану Арфлейна. В ледовой стране инфекции бывали чрезвычайно редко, но на лечение требовалось определенное время.

— Сегодня ночью погибли тридцать человек, сэр, — доложил капитану Хансен, — и еще шестеро ранены. Такие потери затруднят нам дальнейшее путешествие.

Арфлейн согласно кивнул.

— Я поговорю с вами позднее, мистер Хансен. Нам нужен совет Файдура.

— Он погиб, сэр!

— Понятно. В таком случае теперь вы — первый офицер «Ледового Духа», а Уркварт — второй. Найдите на место боцмана подходящего человека.

— У меня есть на примете, сэр, — Рорченоф. Он был боцманом на «Ильдико Ульсенн».

— Прекрасно. Где Уркварт?

— На такелаже, сэр. Он был там во время боя, сидит там до сих пор. Он не захотел ответить мне, сэр, когда я позвал его. Если бы я не заметил его дыхания, можно было подумать, что он замерз.

— Попробуйте заставить его спуститься. В противном случае я займусь этим позже.

— Слушаю, сэр.

Хансен вышел.

Ульрика задумчиво стояла рядом со своим сундуком.

— Чем ты так расстроена? — спросил Арфлейн, глядя прямо ей в глаза.

Пожав плечами, она вздохнула и села, сложив руки.

— Я думаю, что мы сами виноваты в том, что случилось.

— Что ты имеешь в виду?

— Янека, то, как он себя вел. Мы заставили его сделать то, что он сделал.

— Я с самого начала не хотел брать его. Ты знаешь это.

— Но у него не было выбора. Он вынужден был присоединиться к нам, благодаря нашим же действиям.

— Я не просил его убивать меня.

— Возможно, ты заставил его решиться на это.

— Что ты хочешь от меня, Ульрика?

— Ничего.

— Мы вместе?

— Да.

— Случилось то, что случилось, — сев на койку, произнес Арфлейн. — Теперь ничего не изменишь.

Наверху застыл ветер, бросая в иллюминаторы хлопья снега. Слегка покачиваясь на неровном льду, корабль шел вперед. Позже они лежали и слушали, как воет на палубе буря.

В полдень Арфлейн вышел на палубу и под обрушившимся на него шквалом снега поднялся по скользкому трапу на мостик, где уже стоял Рорсейн.

— Как вы, капитан? — спросил Манфред.

— Прекрасно. Где офицеры?

— Мистер Хансен наверху, а Уркварт спустился вниз. Я же управляюсь на мостике.

— Как корабль слушается руля?

— Вполне прилично для таких условий.

Рорсейн указал на такелаж, частично закрытый падающей стеной снега. Темные, закутанные в меха фигуры двигались по реям. Паруса были зарифлены.

— Вы подобрали хороший экипаж, капитан Арфлейн. Как моя кузина?

Вопрос был задан осторожно, но Арфлейн без труда уловил в нем скрытый подтекст.

Корабль начал останавливаться. Прежде чем ответить, Арфлейн посмотрел на рубку.

— С ней все в порядке. Вы знаете, что произошло?

— Я ждал этого, — Рорсейн, улыбнувшись, поднял голову.

— Вы… — Арфлейн не решался задать вопрос. — Как?..

— Это не мое дело, капитан, — перебил его Рорсейн. — Кроме того, все обитатели шхуны полностью в вашей власти.

Ирония была очевидна. Кивнув Арфлейну, юноша осторожно спустился с мостика.

Пожав плечами, Арфлейн проводил его взглядом. Погода ухудшилась с каждым часом. Они шли к северу навстречу зиме. Потеряв треть экипажа, им придется нелегко на пути к Нью-Йорку. Арфлейн чувствовал себя измотанным как физически, так и духовно.

Как только погасли последние огни, на мостике появился Уркварт. Похоже, что гарпунщик пришел в себя. Держа гарпун на согнутой руке, он приблизился к Арфлейну.

— Теперь вы с этой женщиной, капитан? — безучастно спросил он.

— Да.

— Она уничтожит вас, — сплюнув на ветер, Уркварт отвернулся. — Я прослежу, чтобы очистили крышки люков.

Внезапно Арфлейн подумал, что предостережение гарпунщика основано на обыкновенной ревности, которую он испытывает к Ульрике. Ведь она приходится ему сводной сестрой. Это объясняло и сильную неприязнь Уркварта к Ульсенну.

Прежде чем спуститься вниз, Арфлейн еще около часа простоял на палубе.

По мере продвижения корабля к северу осень быстро сменялась зимой. С каждой неделей погода становилась все хуже. Перегруженный работой экипаж едва справлялся с управлением кораблем. Из-за непрекращающихся снежных бурь скорость упала почти до нуля. До Нью-Йорка по-прежнему оставалось несколько сотен миль.

Видимость сократилась до предела. Если прекращался снег, корабль окутывал туман, такой плотный, что уже на расстоянии двух ярдов предметы полностью терялись из виду.

В каюте Арфлейна любовники тесно прижимались друг к другу, объединенные не столько страстью, сколько общими бедами. Манфред Рорсейн, единственный, посетил Ульсенна, доложив Арфлейну, что узник переносит заключение с определенной стойкостью и даже, отчасти, с юмором.

Арфлейн никак не отреагировал на эту новость. Его природная молчаливость настолько усилилась, что в отдельные дни он не произносил ни слова, с утра до ночи пролеживая на койке в каюте. В такие дни он ничего не ел. Ульрика лежала рядом с ним, положив голову ему на плечо, прислушиваясь к ударам полозьев о лед, скрипу рей, шуму падающего на палубу снега. Когда эти звуки заглушал туман, казалось, что каюта движется отдельно от корабля. В эти моменты к Арфлейну возвращалась страсть, он с каким-то отчаянием предавался любви, как если бы это было в последний раз. После этого он выходил на затянутый туманом мостик и молча выслушивал от офицеров отчет о пройденном кораблем расстоянии. Для экипажа он сделался зловещим призраком, и даже офицеры, за исключением Уркварта, чувствовали себя неловко в его присутствии. Они замечали, как резко состарился Арфлейн: его лицо избороздили морщины, плечи поникли. Он редко смотрел на них, в основном безразлично наблюдая за падающим на палубу снегом. Часто, явно не замечая этого, Арфлейн тяжело вздыхал, нервно теребя бороду. В то время, как Хансен и Рорсейн были удручены состоянием капитана, Уркварт намеренно не замечал его. Со своей стороны Арфлейн не обращал на Хансена и Рорсейна ни малейшего внимания. Уркварта же он старательно избегал. Не раз, стоя на мостике, он быстро спускался к себе в каюту едва завидев гарпунщика. Обычно Уркварт, казалось, не замечал его бегства, но однажды легкая улыбка скривила его губы.

Хансен часто разговаривал с Рорсейном. Юноша был для него единственным человеком, которому он мог доверить свои опасения. Экипаж охватила апатия, вызванная вынужденным безделием.

— Мне часто кажется, что когда-нибудь мы остановимся окончательно, — признался как-то Хансен, — и проведем остаток жизни среди этого тумана…

Рорсейн понимающе кивнул.

— Выше голову, мистер Хансен. Все образуется. Судьбе угодно, чтобы мы добрались до Нью-Йорка.

— Я хотел бы, чтобы капитан сам сказал об этом команде, — мрачно ответил Хансен. — Я хотел бы, чтобы он сказал им хоть что-нибудь…

Рорсейн вновь задумчиво кивнул.

На следующее после этого разговора утро Арфлейна разбудил стук в дверь. Медленно поднявшись, он прикрыл тело Ульрики мехами, оделся и открыл дверь.

За дверью, окутанной туманом, стоял Манфред. Руки юноши были горделиво сложены на груди, голова высоко поднята.

— Могу я поговорить с вами, капитан?

— Позже, — проворчал Арфлейн, бросив взгляд на лежащую в постели Ульрику.

— Это очень важно, — настаивал Манфред.

Пожав плечами, Арфлейн шагнул в сторону, пропуская Рорсейна. Ульрика, открыв глаза, увидела юношу и нахмурилась.

— Манфред…

— Доброе утро, кузина, — произнес Рорсейн. В его голосе прозвучали веселые нотки, причины которых ни Арфлейн, ни Ульрика не поняли. Они выжидающе смотрели на молодого человека. — Сегодня утром я говорил с мистером Хансеном. Он думает, что скоро туман рассеется. Если он прав, мы сможем увеличить скорость.

Подойдя к сундуку, Рорсейн уселся на него.

— Почему он так думает? — безучастно спросил Арфлейн.

— Туман стал менее плотным. За последние дни снегу выпало очень мало, воздух стал суше. Думаю, что мистер Хансен достаточно опытен в этом вопросе.

Арфлейн кивнул головой, гадая об истинной причине визита Рорсейна.

— Как ваше плечо? — вежливо осведомился Манфред.

— Нормально, — проворчал Арфлейн.

— По-моему, с вами что-то происходит, капитан.

— Со мной все в порядке, — выпрямив согнутую спи ну, Арфлейн подошел к стоящему рядом с бочонком с водой тазу. Повернув кран, он налил в него воды и вымыл лицо.

— У команды подавленное настроение, — продолжал Рорсейн. — Уркварт пытается расшевелить их, но ему не хватает опыта.

— Мне кажется, что Уркварт отлично управляется с ними, — произнес Арфлейн.

— Так думает и он, но я — нет.

Удивленный настойчивостью Рорсейна, Арфлейн повернулся к нему, вытирая рукавом лицо.

— Это не ваше дело, — сказал он.

— Я просто напоминаю вам, капитан.

— Это все, что хотел ваш дядя? Мне кажется, что он прекрасно предвидел все, что произойдет во время путешествия. Перед смертью он чуть ли не предложил мне свою дочь, Рорсейн.

При этих словах Ульрика еще глубже зарылась в подушки.

— Я знаю. Но не думаю, что он полностью понял ваши характеры. К тому же, он не думал, что Янек отправится с нами. Сомневаюсь, что он мог предвидеть, как чувство вины капитана приведет его к апатии и самоуничижению.

— Сначала вы обсуждали настроение экипажа, теперь добрались и до нас с Ульрикой, — защищаясь, произнес Арфлейн. — Зачем вы пришли сюда?

— Одно связано с другим. Вы прекрасно понимаете это, капитан. — Рорсейн поднялся на ноги. — Вы больны как физически, так и морально. Команда понимает это, хотя пока молчит. У нас не хватает рук. Там, где нужно работать за двоих, матросы едва успевают выполнить лишь свои обязанности. Они уважают Уркварта, но и боятся его. Он чужой среди них. Им нужен человек, которого они могли бы принять за своего. Этим человеком были вы. Теперь они начинают думать, что вы для них чужак, как и Уркварт.

Арфлейн потер лоб.

— Какое это имеет значение? В такую погоду управлять кораблем почти невозможно. Чего вы ждете от меня? Чтобы я вышел к ним и наполнил их сердца уверенностью? Заверил их, что туман скоро рассеется. Что еще я должен сделать?

— Ничего. Говорю вам, Хансен чувствует, что погода улучшается, — терпеливо гнул свое Рорсейн. — Кроме того, вы сами знаете, как много в такой ситуации зависит от капитана. Вам следует взять себя в руки, капитан.

Арфлейн принялся медленно застегивать ремни плаща. Покачав головой, он вновь вздохнул.

Рорсейн шагнул ему навстречу.

— Обойдите корабль, капитан Арфлейн. Посмотрите, довольны ли вы его состоянием. Паруса провисли, на палубе кучи грязного снега, крышки люков открыты. Корабль болен, как и вы. Он вот-вот начнет гнить.

— Оставьте меня, — отвернувшись, произнес Арфлейн. — Мне не нужны ваши советы. Если бы вы знали…

— Меня не волнует это. Я забочусь только о корабле, его обитателях и его задаче. Кузина полюбила вас, потому что вы были лучше Ульсенна. У вас была сила, которой у него не было. Теперь же вы сравнялись с ним. Вы потеряли право на ее любовь. Неужели вы не чувствуете этого?

Выйдя из каюты, Рорсейн с силой захлопнул за собой дверь.

Сев на кровати, Ульрика вопросительно посмотрела на Арфлейна.

— Ты думаешь так же, как и он? — спросил Арфлейн.

— Я не знаю. Все гораздо сложнее…

— Это верно, — с горечью пробормотал Арфлейн. Гнев наполнял его, казалось, в движениях появилась какая-то живость.

— Он прав, — задумчиво сказала Ульрика, — что напомнил тебе об обязанностях капитана.

— Он пассажир, бесполезный балласт, он не имеет права указывать мне.

— Мой кузен — образованный человек. К тому же ты нравишься ему…

— Это не очевидно. Он критикует меня, не понимая…

— Ради твоей же пользы он делает это. Он заботится не о себе. Жизнь для него — игра, которую, как он говорит, он должен доиграть до конца.

— Меня не интересует характер твоего кузена. Я хочу, чтобы он оставил меня в покое.

— Он видит, что ты губишь себя и меня, — с неожиданной силой произнесла Ульрика — Он видит больше, чем ты.

Помолчав, Арфлейн смущенно сказал:

— Значит, ты думаешь то же самое?

— Да.

Опустившись на край кровати, он посмотрел на нее — в глазах женщины стояли слезы. Он протянул руку и погладил ее лицо. Взяв его руку обеими ладонями, Ульрика поцеловала ее.

— О Арфлейн, что произошло?

Молча он обнял ее и, поцеловав в губы, увлек на кровать.

Спустя час он поднялся и, стоя рядом с кроватью, задумчиво разглядывал пол.

— Почему твой кузен так заботится обо мне? — спросил он.

— Не знаю. Ты всегда нравился ему, — улыбнулась она. — Кроме того, он делает это ради собственной безопасности, чувствуя, что ты не способен управлять кораблем.

— Он прав, — кивнув головой, признался Арфлейн — Зря я рассердился. Я был слаб. Я не знаю, что мне делать, Ульрика. Следовало ли мне соглашаться на эту экспедицию? Должен ли я поддаваться своему влечению к тебе и арестовывать Ульсенна?

— Это личные вопросы, — мягко сказала она. — И это не должно никого касаться, кроме нас.

— Похоже, что так и есть, — сжав губы, Арфлейн распрямился. — Но так или иначе, Манфред прав. Мне стыдно…

— Смотри, — прервала его Ульрика, указывая на иллюминатор. — Становится светлее. Пойдем на палубу.

К этому времени туман уже почти рассеялся, сквозь облака робко пробивались первые солнечные лучи. Корабль медленно продвигался вперед, треть парусов была поставлена.

Взявшись за руки, Арфлейн и Ульрика пошли по палубе. Солнечный свет смягчал коричневые и белые краски корабельных мачт и такелажа, желтизну кости. Изредка в воздухе слышались удары полозьев о лед и приглушенные крики матросов. Даже неубранная палуба придавала кораблю какой-то лихой вид. Солнечные лучи пробили тучи, и вскоре горизонт почти очистился Корабль пересекал белое ледяное поле, окаймленное по краям разорванными цепями глетчеров. Схватив Арфлейна за руку, Ульрика показала на правый борт. Оттуда к кораблю приближалась стая птиц.

— Посмотри на их цвет! — удивленно воскликнула она.

Арфлейн с изумлением рассматривал ярко-зеленое оперение необычных птиц. В своей жизни он еще не встречал ничего подобного: все звери в стране льда были блеклой окраски, что помогало им вести борьбу за выживание. Цвет этих птиц поразил его. Вскоре птицы, пролетев над кораблем, исчезли за горизонтом.

С мостика раздалась команда:

— Поднять паруса! Все наверх!

Это был Уркварт.

Осторожно высвободив руку, Арфлейн быстро поднялся на мостик и взял мегафон из рук удивленного гарпунщика.

— Все в порядке, мистер Уркварт. Принимаю командование на себя.

Заворчав себе под нос, Уркварт поднял гарпун и, спустившись с мостика, занял позицию на баке спиной к Арфлейну.

— Мистер Хансен! — Арфлейн попытался вложить в голос всю свою силу и уверенность. — Позовите боцмана!

Махнув рукой в знак того, что команда принята, Хансен закричал матросу, находящемуся на вантах главной мачты. Вскоре они оба поднялись на мостик. Матрос оказался крепкого телосложения, с такой же, как у Арфлейна, рыжей, аккуратно подстриженной бородой.

— Ты, Рорченоф, боцман «Ильдико Ульсенн»?

— Так точно, сэр, был им, пока не ушел в китобои.

В голосе Рорченофа чувствовался характер.

— Хорошо. Значит, когда я говорю поставить все паруса, ты знаешь, что это значит?

— Да, сэр, — кивнул Рорченоф.

Хансен хлопнул моряка по плечу, и тот побежал занимать свой пост. Офицер недоверчиво посмотрел на Арфлейна, как бы не веря в его вновь обретенную решительность.

Увидя, что матросы уже поднялись на ванты, Арфлейн поднес к губам мегафон.

— Поднять все паруса! — закричал он.

Вскоре корабль окутало белое облако трепещущих парусов, и он за считанные минуты почти вдвое увеличил скорость, летя над сверкающим льдом.

Проходя по палубе, Хансен принялся подтягивать ослабевший такелаж. Теперь, когда туман рассеялся, хорошо было видно, что многие узлы развязались. До наступления ночи это нужно было исправить.

Чуть позже, когда он приступил ко второму узлу, к нему подошел Уркварт.

— Ну, мистер Уркварт, с капитаном вновь полный порядок?

Хансен внимательно наблюдал за реакцией Уркварта.

Легкая улыбка тронула лицо гарпунщика.

Красными когтистыми пальцами он погладил зубцы на гарпуне и показал головой в сторону мостика. Хансен увидел, что с капитаном на мостике появился Манфред Рорсейн. Не понимая, что Уркварт хочет этим сказать, Хансен нахмурился.

— Если вы спрашиваете меня, что там делает Рорсейн, я скажу, что мы должны благодарны быть ему за исцеление капитана.

Уркварт сплюнул в тающую на палубе кучу снега.

— Теперь они оба управляют кораблем, — произнес он. — Капитан подобен игрушке, которую делают детям. Вы пропускаете через его пасть струну и, дергая за нее, заставляете игрушку улыбаться. Каждый из них тянет за свой конец. Один заставляет его улыбаться, другой — хмуриться. Иногда, впрочем, они меняются местами.

— Вы имеете в виду Ульрику Ульсенн и Манфреда?

Уркварт задумчиво провел рукой по тяжелому древку гарпуна.

— С помощью Ледовой Матери он еще избавится от них, — произнес он. — Наш долг сделать все, что в наших силах.

Хансен почесал голову.

— Что-то я плохо понимаю вас, мистер Уркварт. Вы полагаете, что настроение капитана вновь испортится?

Пожав плечами, Уркварт прыгающим шагом отошел в сторону.

Несмотря на необычный ландшафт, корабль развил приличную скорость и стремительно приближался к гряде глетчеров. За глетчерами находился Нью-Йорк. Судно поменяло курс с иста на норд, а это значило, что конец путешествия близок. Погода по-прежнему держалась хорошая, хотя Арфлейн и понимал, что вряд ли она сохранится до Нью-Йорка.

Счастливо избежав нескольких разломов во льду, «Ледовый Дух» шел все дальше и дальше по ледовой равнине. Несколько раз в поле зрения попадали отдельные группы завернутых в серебристые меха варваров, но, не причинив вреда, они оставались за кормой.

Уркварт вновь занял свое место на мостике возле капитана, хотя отношения двух мужчин были уже не те, что раньше. Слишком много произошло на корабле, чтобы чувство товарищества осталось неизменным.

Оставляя за собой черные отметины в снегу, блестя заново отполированным корпусом, ледовая шхуна приближалась к глетчерам.

Стаю первым заметил Уркварт. Она была едва видна справа от них, но ошибиться было невозможно. Уркварт показал копьем в направлении китов, и Арфлейн, прищурив глаза, различил на светло-голубом льду темные очертания животных.

— Эта порода мне незнакома, — произнес он, и Уркварт согласно кивнул в ответ. — Не разживемся мясом.

— Точно, — проворчал Уркварт, теребя серьгу. — Приказать рулевому изменить курс, капитан?

Арфлейн подумал, что, помимо чисто практических целей, остановка доставит команде чисто физическое развлечение. Кивнув Уркварту, он вошел в рубку.

Стоя на палубе, Ульрика смотрела на него. Улыбнувшись ей, Арфлейн дал знак присоединиться. Чувствуя антипатию Уркварта, она редко поднималась на мостик, вот и теперь, неохотно поднявшись, она остановилась, увидев в рубке гарпунщика. Бросив взгляд на корму, она подошла к Арфлейну.

— Конрад, — обратилась к нему она, — похоже, что Янек заболел. Сегодня я разговаривала с часовыми: они утверждают, что он ничего не ест.

Арфлейн рассмеялся.

— Наверное, голодает от злости. — Заметив выражение беспокойства на ее лице, он добавил: — Хорошо, как только я смогу, я увижусь с ним.

Корабль повернул к китовому стаду. Животные были намного меньше тех, что Арфлейн видел до этого, с более короткими головами, желто-коричневого окраса. Они прыгали по льду, отталкиваясь от него необычайно большими задними плавниками. И все же они не казались опасными для людей.

Захватив по дороге веревочную бухту, Уркварт направился к носу корабля, на ходу привязывая конец линя к кольцу гарпуна. Остальную часть веревки он обмотал вокруг пояса. Вокруг него столпились матросы, и он показал им на стаю. Моряки тотчас же отправились в кубрик за оружием. Уркварт перелез через бортовое ограждение и встал на маленькой площадке, выдававшейся из корпуса судна. Достаточно было небольшого толчка — и он слетит вниз.

Странного вида киты рассыпались перед украшенной черепом громадной шхуны, преследующей основную массу китов.

Ухмыляясь, одной рукой Уркварт вцепился в ограждение, другой поднял гарпун.

Теперь корабль следовал за большим быком, бешено скакавшим в сторону, как только его маленькие глазки заметили приближающийся «Ледовый Дух». Уркварт бросил гарпун, который вонзился животному в основание шеи. Линь, привязанный к копью, натянулся; закричав, животное прыгнуло на плавниках и завертелось на месте, широко раскрыв пасть. Зубы зверя оказались намного крупнее, чем ожидал Арфлейн.

Натянувшаяся веревка грозила сбросить Уркварта с занятой им маленькой площадки.

Держась одной рукой за ограждение, еще несколько китобоев метнули свои копья как только корабль вновь приблизился к стае. Охота проходила в полной тишине, не считая шума движения корабля и хлопанья плавников.

Когда Арфлейн был уже уверен, что Уркварта вот-вот сбросит на лед, гарпунщик снял с себя остатки веревки и привязал ее к ближайшей стойке. Оглянувшись, Арфлейн увидел, что гарпун Уркварта тащит за кораблем умирающего, но все еще сопротивляющегося кита. Гарпунщики вновь бросили копья, но мало кто обладал точностью Уркварта. Вскоре больше десятка китов волочились по льду следом за кораблем. Их тела сталкивались, обильно омывая лед кровью.

Корабль вновь повернул, на лед упали якоря. Шхуна остановилась, на лед спустились оснащенные разделочными ножами матросы.

С ними сошел и Уркварт. Стоя у ограждения, Арфлейн и Ульрика наблюдали за моряками, взбиравшимися на трупы животных. Их ножи методично взлетали, разделывая добычу. Уходящее за горизонт солнце, такое же красное, как кровь, струящаяся по льду, отбрасывало длинные прыгающие тени. В вечернем воздухе резко пахло кровью.

К ним подошел Манфред и, улыбаясь, посмотрел на одетых в меха моряков. Китобои все как один были измазаны густой кровью, многие из них вымокли до нитки и с удовольствием слизывали кровь с губ.

Рорсейн показал на Уркварта, который, вытащив из своей жертвы гарпун, чертил им в воздухе таинственные знаки.

— Похоже, Уркварт в своей стихии, капитан, — сказал он. — Лед. Да и остальные в приподнятом настроении. Нам повезло, что мы нашли стаю.

Кивнув, Арфлейн стал наблюдать, как Уркварт разделывает кита. То, как яростно гарпунщик врубался в тушу животного, вновь сделало его похожим на некоего ледового полубога, стародавнего обитателя пантеона Ледовой Матери.

Понаблюдав за этой сценой еще несколько минут, Рорсейн отошел прочь со словами извинения. Вероятно, подумал Арфлейн, юноше не доставлял удовольствия вид этого кровопролития.

До наступления темноты мясо отделили от костей, а ворвань и жир закачали в бочки, подвесив их на концах нижних рей. На залитом кровью льду оставалось лишь несколько китов.

Внезапно Арфлейн уловил в воздухе какое-то движение. Взглянув на начинающее темнеть небо, он увидел множество приближающихся к кораблю птиц, тех самых зеленых птиц, которых они видели несколькими днями раньше.

По виду они напоминали альбатросов с большими изогнутыми клювами и широкими крыльями. Покружив, они сели на лежащие на льду кости и принялись жадно пожирать потроха и клочья мяса, оставленные моряками.

Ульрика, не в силах смотреть на это неприятное зрелище, схватила Арфлейна за руку. Один из падальщиков, держа в клюве свисающие кишки, повернул голову, пристально посмотрев на людей и разведя крылья, поскакал по льду.

На этот раз птицы прилетели с севера. Когда Арфлейн впервые увидел их, они летели с юга на север.

Интересно, подумал он, где же все-таки их гнезда? Может быть, в протянувшейся перед ними гряде глетчеров, той самой гряде, которую им нужно будет преодолеть, чтобы достигнуть Нью-Йорка.

Мысль о горах повергла его в уныние. Не просто им будет найти узкий проход, обозначенный на карте Рорсейна. С заходом солнца зеленые птицы все еще продолжали свое пиршество. Их силуэты возвышались над костями китов, подобно армии победителей, осматривающей трупы поверженного противника.

Столкновение произошло на рассвете. Выйдя из каюты, Конрад Арфлейн намеревался было отправиться к Янеку Ульсенну, чтобы лично удостовериться в его болезни, когда на корабль обрушился удар, сбивший его с ног.

Поднявшись, с разбитым в кровь лицом, он поспешил к Ульрике. Она сидела на кровати, тревога была на ее лице.

— Что это, Конрад?

— Пойду посмотрю.

Он выбежал на палубу, наполненную матросами. Те, кто сорвались с такелажа, разбились о палубу, другие были просто оглушены и теперь понемногу поднимались на ноги.

Взглянув вперед и не увидев никакого препятствия, он подбежал к носу и перегнулся через украшенный черепом бушприт.

Передние полозья попали в едва заметную неглубокую расселину. Около десяти футов шириной и всего ярд в глубину она едва не послужила причиной крушения корабля. Спустившись по канату к краю расселины, Арфлейн осмотрел полозья.

Похоже было, что они пострадали, но не сильно. Край одного из них треснул, от него откололся небольшой кусок, упав на дно ямы. Но поломка не могла сильно отразиться на работоспособности всего узла.

Арфлейн подметил, что расселина кончалась всего в нескольких ярдах от правого борта. Им просто не повезло, что они шли именно через эту точку. Отвернув полозья, шхуну можно будет легко оттащить назад и вновь идти вперед.

Над бортом показалась голова Хансена.

— Что там, сэр?

— Ничего страшного, мистер Хансен, хотя команде придется потрудиться Необходимо оттащить корабль назад. Пошлите боцмана поставить нижние паруса, это должно облегчить буксировку.

— Слушаюсь, сэр! — Хансен исчез.

Подойдя к борту, Уркварт помог Арфлейну перебраться через ограждение. При этом он молча указал на северо-запад. Посмотрев туда, Арфлейн выругался.

Около пятидесяти варваров, оседлав похожих на медведей животных, стремительно приближались к ним Варвары сидели на широких спинах животных, вытянув перед собой ноги, держа в руках идущие от головы зверей поводья Их оружие составляли костяные дротики и мечи. Они были закутаны в меха, всем другим они были похожи на обычных людей, разительно отличаясь от встреченных ранее варваров.

Взлетев на мостик, Арфлейн схватил мегафон, дав команду вооружиться и приготовиться к защите корабля.

Первые варвары почти достигли корабля Один из них выкрикивал какие-то слова, которые Арфлейн, несмотря на странный акцент кричавшего, разобрал сразу:

— Вы убили последних китов! Вы убили последних китов!

Приблизившись к кораблю, всадники разъехались в разные стороны, явно намереваясь зайти со всех сторон.

Прежде чем на палубу упали последние дротики, Арфлейн успел различить тонкие, с орлиными чертами, лица под капюшонами.

Первая волна копий не причинила никакого вреда. Подняв один отделанный резьбой дротик, Арфлейн бросил его в варваров, но промахнулся Дротики не были приспособлены для такого боя, вероятно, варвары использовали их сейчас лишь для устрашения обитателей корабля.

Однако, едва они подъехали к кораблю, Арфлейн увидел, как рядом с ним упал один из матросов, так и не успев выстрелить из лука.

Еще двое моряков были убиты удачно выпущенными дротиками, но тут же, прежде чем варвары успели отступить, более половины их упало с животных на лед. Теперь они собрались у левого борта, готовя новую атаку.

Арфлейн с луком в руках, Хансен и Манфред Рорсейн стояли рядом в ожидании нового нападения. Чуть дальше по борту стоял Уркварт. На время отложив свой гарпун, он разложил рядом с собой около полудюжины дротиков.

Мощные лапы животных пришли в движение, и, оглушительно крича, варвары бросились к кораблю. На волну дротиков ответила волна стрел. Двое варваров были сражены Урквартом, еще четверо оказались тяжелоранеными. Остальные бросились на лед, спасаясь от стрел. Улыбаясь, Арфлейн повернулся к Хансену. Но тот уже был мертв: костяной дротик пронзил его навылет. Широко открыв остекленевшие глаза, первый офицер выпустил из рук оружие и рухнул на палубу.

— Кажется, Уркварт ранен, — прошептал на ухо Арфлейну Рорсейн.

Арфлейн повернул голову, ожидая увидеть гарпунщика лежащим на палубе, но тот уже вытащил ранивший его дротик и, увлекая за собой моряков, перепрыгнул через ограждение.

Крича, варвары вновь перестроились, но теперь лишь пятеро из них оставались невредимыми. Еще несколько повисли в седлах, пронзенные десятком стрел.

Уркварт бросился к оставшимся в живых кочевникам. Правой рукой он угрожающе потрясал своим гарпуном, в левой зажал пару дротиков. Варвары остановились, один из них вытащил меч. Затем, развернув своих странных животных, они бросились прочь от ликующе кричащего Уркварта.

В результате набега около десяти моряков было ранено, и лишь четверо, включая Хансена, погибли. Взглянув на тело старика, Арфлейн вздохнул. Он не ощущал злости к варварам. Насколько он понял из их криков, недавняя охота оставила их без мяса.

Увидев проходящего по палубе нового боцмана, Арфлейн дал ему знак приблизиться. Заметив труп Хансена, боцман мрачно покачал головой и недоверчиво посмотрел на Арфлейна.

— Он был хорошим моряком, сэр.

— Да, боцман. Я хочу, чтобы ты взял людей и похоронил мертвых в расселине под нами. Это сэкономит время. Начинай прямо сейчас.

— Слушаюсь, сэр.

Согнувшись, Арфлейн увидел, как Уркварт и его люди рубили раненых варваров почти с таким же удовольствием, с каким они разделывали туши китов вчера вечером. Пожав плечами, он вернулся в каюту.

Там он рассказал Ульрике, что произошло. Облегченно вздохнув, она сказала:

— Ты говорил с Янеком? Ты собирался сделать это.

— Я поговорю с ним сейчас.

Выйдя из каюты, он подошел к стоящему на страже матросу и дал ему знак снять замок с цепи, привязанной к брусу. Дверь открылась, и он увидел лежащего Ульсенна. Тот был бледен, но вполне здоров на вид.

— Мне сказали, что вы ничего не едите, — сказал Арфлейн. Он не стал входить, а перегнулся через брус, перегородивший проход.

— Здесь мне не нужна пища, — ответил холодно Ульсенн и решительно посмотрел на Арфлейна. — Как моя жена?

— С ней все в порядке, — произнес Арфлейн.

Ульсенн горько улыбнулся. Выражение слабости на его лице исчезло. Арест, казалось, смягчил его характер.

— Хотите чего-нибудь? — спросил Арфлейн.

— Да, капитан, но не думаю, что вы сделаете это для меня.

Арфлейн понял намек. Коротко кивнув, он закрыл дверь и снова повесил замок.

К тому времени, как шхуна вновь двинулась вперед, команда была полностью измотана. Когда Арфлейн с приходом рассвета приказал поднять паруса, на корабле воцарилась почти сказочная атмосфера.

Корабль приближался к гряде глетчеров.

Изгибы и складки ледовых гор блестели на солнце. Вскоре показался и проход — узкая щель между огромными скалами. Согласно карте Рорсейна, проход через нее займет несколько дней.

Нахмурившись, Арфлейн внимательно посмотрел на небо: погода явно портилась. Прикидывая, проходить ли им в ущелье или обождать, он пожал плечами. До Нью-Йорка осталось совсем немного, и ему не хотелось напрасно терять время. Как только они пройдут через ущелье, от Нью-Йорка их будет отделять какая-то сотня миль.

Как только они прошли между низкими холмами, окружившими вход в ущелье, Арфлейн приказал убрать большинство парусов и выставить на носу шестерых дозорных.

По мере приближения «Ледового Духа» к ледяным горам впечатление сказочности и нереальности все усиливалось. Крики дозорных эхом разносились по ущелью, казалось, весь мир наполнялся этими призрачными голосами.

Широко расставив ноги, Арфлейн крепко ухватился за ограждение борта. Справа от него, одетая в свои лучшие меха, стояла Ульрика Ульсенн. Рядом с ней, как всегда улыбался, Манфред Рорсейн. Слева от Арфлейна, с неизменным гарпуном в руке, внимательно разглядывал скалы Уркварт.

Войдя в ущелье, корабль двигался между нависшими над ним скалами, уходящими вверх почти на четверть мили. Лед у подножия скал был ровным, и корабль тут же увеличил скорость. Потревоженные шумом движения шхуны со скалы посыпались куски льда. Достигнув дна, они с шумом разбивались на множество мелких осколков.

— Боцман, — обратился Арфлейн к стоящему на юте Рорченофу, — пусть дозорные разговаривают как можно тише, иначе нас засыпет, прежде чем мы успеем заметить это.

Мрачно кивнув, боцман отправился на нос., Он казался сильно обеспокоенным.

Да и Арфлейн сам был бы рад поскорее выскочить из ущелья. На фоне гор он чувствовал себя карликом. Решив, что проход достаточно широк, чтобы без особой опасности увеличить скорость, он вновь обратился к боцману:

— Поднять все паруса!

Рорченоф принял приказ с удивлением, но спорить не стал.

Подняв паруса, «Ледовый Дух» устремился вперед мимо странных узоров, прорезанных ветром в стенах каньона.

К вечеру несколько ударов потрясли корабль, его движение замедлилось.

— Это полозья, сэр! — воскликнул Рорченоф, — Должно быть, они повреждены больше, чем мы думали.

— Беспокоиться не о чем, боцман, — глядя вперед, спокойно сказал Арфлейн.

Становилось все холоднее, и поднимался ветер, чем быстрее шхуна пройдет ущелье, тем лучше.

— Мы можем легко свернуть в сторону и врезаться в скалу, сэр, обрушив ее на себя.

Я сам буду оценивать опасность, боцман.

Стоящая рядом с ним троица с удивлением посмотрела на Арфлейна, но не было произнесено ни слова.

С наступлением сумерек корабль начал опасно дрожать, но Арфлейн даже не пытался уменьшить скорость судна: оно по-прежнему шло под полными парусами.

К мостику подошла группа моряков во главе с Рорченофом.

— Капитан Арфлейн!

Арфлейн спокойно поглядел вниз. Теперь корабль постоянно сотрясали быстрые короткие удары, но он все труднее слушался руля.

— Что, боцман?

— Нужно бросить якорь и починить полозья, сэр. Такая скорость убьет нас!

— До этого не дойдет, боцман.

— А мы чувствуем, что это может случиться! — Голос принадлежал одному из моряков. Вокруг него раздались одобрительные крики.

— Возвращайтесь на свои места, — спокойно произнес Арфлейн, — Вы еще не поняли, в чем заключается наше путешествие.

— Мы понимаем, когда нашим жизням грозит опасность, — закричал один из моряков.

— Вы в безопасности, — уверенно сказал Арфлейн.

Едва в небе появилась луна, ветер взвыл еще с большей силой; туго натянув паруса, он еще больше разогнал корабль.

Дико оглядевшись, боцман закричал:

— Это безумие! Дайте нам шлюпки! Можете вести корабль куда хотите, а мы уходим!

Уркварт поднял гарпун.

— Если вы не вернетесь на свои места, я угощу вас этой штукой. Будьте уверены, Ледовая Мать хранит нас!

— Ледовая Мать! — сплюнул боцман. — Вы все сумасшедшие. Мы хотим вернуться назад.

— Но мы не можем вернуться! — закричал Уркварт и дико засмеялся. — Нам не хватит пространства для разворота.

Рыжий боцман потряс кулаком перед гарпунщиком.

— Тогда бросьте якорь! Остановите корабль, дайте нам шлюпки, и мы сами отправимся домой.

— Вы нужны нам для управления кораблем, — резонно заметил Арфлейн.

— Вы все просто рехнулись! — в отчаянии закричал Рорченоф. — Что случилось с кораблем?

Манфред Рорсейн перегнулся через борт.

— У вас не выдержали нервы, боцман, вот в чем дело.

— Но полозья…

— Говорю тебе — нет! — отрезал Арфлейн, улыбнувшись Уркварту, обнял Ульрику за плечи.

Ветер стремился сорвать паруса, «Ледовый Дух» кидало из стороны в сторону.

Молча повернувшись, Рорченоф спустился вниз.

Рорсейн нахмурился.

— Это не было их последним словом, капитан.

— Возможно.

Рулевой едва успел отвернуть корабль от стены. Арфлейн ухватился за борт и, обернувшись к рубке, ободряюще закричал рулевому, старающемуся удержать штурвал. Лицо матроса перекосило от страха.

Тут же на палубе вновь появились Рорченоф и компания. В руках они держали ножи и гарпуны.

— Вы глупцы! — закричал Арфлейн. — Сейчас не время для мятежа.

— Спускай паруса, ребята! — обратился боцман к матросам на вантах.

Внезапно он вскрикнул и рухнул на палубу: из его груди торчал массивный гарпун Уркварта. Остальные с ужасом уставились на своего вожака.

— Достаточно, — начал Арфлейн. — Возвращайтесь по местам.

Корабль вновь бросило в сторону.

Закричав, матросы бросились к мостику. Схватив Ульрику, Арфлейн протолкнул ее в рубку, закрыл дверь и, оглянувшись, увидел, что Уркварт с Рорсейном сбежали с мостика на палубу.

Чувствуя, что его предали, Арфлейн приготовился встретить мятежников. Но он был безоружен.

Корабль оказался во власти шквала. Снежные вихри обрушивались на такелаж, шхуну качало на поврежденных полозьях. По трапу осторожно поднимались матросы. Дождавшись, когда первый из них оказался на мостике, Арфлейн ударил его в лицо, вырвал из рук клинок и обрушил его на череп мужчины.

Мостик заметало снегом. Закричав, Арфлейн принялся наносить удары. Обливаясь кровью, матросы отступили.

Внезапно за их спинами показались Уркварт и Рорсейн с клинками и луками в руках. Они принялись хладнокровно посылать стрелы в спины мятежников.

Корабль сильно качнуло, Рорсейна отбросило в сторону. Уркварт успел ухватиться за поручни и устоять на ногах. Матросов разбросало в разные стороны. Бросив клинок, Арфлейн опустился по трапу.

— Рорченоф обманул вас, — закричал он. — Теперь вы сами видите, что необходимо пройти ущелье как можно быстрее, иначе с кораблем будет покончено.

Матросы дико посмотрели на Арфлейна.

— Но почему, капитан?

— Снег! Буря ослепит нас, зажмет в тиски! Упавший со скал лед заблокирует путь. Если даже мы не разобьемся о него, дальше пути не будет!

Над их головами с грот-мачты сорвало парус. Вой ветра усилился, корабль бросило на скалу, протаранив бортом стену каньона, он вновь вышел на середину прохода.

— Но тогда нас разобьет о скалы! — закричал один из моряков. — Чего мы добиваемся?

Усмехнувшись, Арфлейн развел руками.

— Если нам действительно не повезет, то быстрая смерть лучше всего. Но вы знаете, что удача на моей стороне. К утру мы выйдем из ущелья и окажемся всего в нескольких днях пути от Нью-Йорка.

— Это было раньше, — вновь заговорил матрос. — Теперь вы уже не посланник Ледовой Матери, поскольку пошли против ее воли. Женщина…

Арфлейн резко рассмеялся.

— Вам остается только верить в мою звезду. Бросайте оружие, ребята!

— Пусть ветер вынесет нас отсюда. Это наш единственный шанс, — вмешался Уркварт.

— Возвращайтесь на ванты и займитесь парусами, — перекрывая шум ветра, закричал Манфред.

— Но полозья! — начал было матрос.

— Мы сами займемся ими, — сказал Арфлейн. — За работу, ребята. Обещаю, что, если пройдем ущелье, наказаний не будет. Либо мы выйдем отсюда, либо погибнем.

Моряки начали расходиться со следами страха и сомнения на лицах.

Выйдя из рубки, Ульрика по опасно накренившейся палубе добралась до Арфлейна.

Она схватила его за руку. Ветер рвал на ней одежду, в лицо бил снег.

— Ты уверен, что они не правы? — спросила она. — Может быть, лучше…

Улыбнувшись, он пожал плечами.

— Не в этом дело, Ульрика. Иди вниз и попробуй отдохнуть. Я приду к тебе позже…

Проводив ее до мостика, он отправился на нос. Вглядевшись, он увидел лишь скалы, обступившие корабль. Арфлейн забрался на бушприт, одной рукой ухватившись за линь стакселя, другой он принялся гладить китовый череп, будто хотел перенять от него силу, которой животное обладало при жизни.

Пелена снега впереди корабля расступилась. Казалось, что скалы еще ближе подступили к «Ледовому Духу», пытаясь зажать его.

Это встревожило Арфлейна. Проход начал сужаться. Путь был закрыт.

Спрыгнув на палубу, Арфлейн бросился к сальнику рулевого вала и, схватив тяжелую кувалду, стал выбивать аварийный штифт.

Повернув голову, он закричал Уркварту:

— Бросайте якорь! Ради Ледовой Матери бросайте якорь!

Подбежав к матросам, он приказал им выбить чеку, державшую лезвия якоря.

Арфлейн поднял голову. Сердце его замерло. Они уже достигли бутылочного горла; надежд спасти корабль почти не было.

Штифт сдвинулся с места. Поднимая и опуская кувалду, Арфлейн снова и снова бил по нему.

Неожиданно штифт вылетел, полозья развернуло под углом друг к другу. С ужасающим скрежетом корабль завертело на месте.

Арфлейн сделал все, что было в его силах. Теперь его беспокоила только Ульрика.

Влетев в каюту, он застал Ульрику и рядом с ней ее мужа.

— Я освободила его, — сказала она.

— Пошли на палубу, — проворчал Арфлейн. — Шансов остаться в живых не так уж много.

Раздался последний страшный удар: упав на лед, якоря остановили корабль.

Выбравшись на палубу, Арфлейн с изумлением увидел, что они остановились всего в десяти ярдах от того места, где корабль неминуемо разбился бы о скалы.

Огромная шхуна начала валиться на левый борт. Не выдержав напряжения, полозья лопнули с оглушительным, треском. Судно легло на борт, паруса наполнил ветер, закрутив «Ледовый Дух».

Схватив Ульрику, Арфлейн свободной рукой вцепился в буксировочный трос.

Теперь единственное, что владело его мыслями, — это покинуть корабль и спасти себя и женщину. Спустившись на лед, они побежали прочь от шхуны. «Ледовый Дух» врезался в скалу, сверху на него посыпались глыбы льда.

Им посчастливилось найти укрытие в стене ущелья. Оглянувшись назад, едва дыша, они бросили взгляд на корабль. Спасется ли кто-нибудь, кроме них, сказать было трудно.

Ветер донес до них чей-то голос. Он напоминал Ульсенна.

— Он хотел этого! Он хотел этого!

Вновь взревел ветер, и лавина льда обрушилась на корабль.

Они заползли под выступ в скале, наблюдая, как умирает «Ледовый Дух». Корпус его треснул, мачты, лопнув, раскололись.

В глазах Арфлейна стояли слезы: смерть корабля означала конец его надеждам. Он прижал к себе Ульрику, больше думая о себе, чем о ней.

Несмотря на то, что к утру снегопад прекратился, тяжелое серое небо нависло над самыми вершинами глетчеров. Шторм прекратился сразу же после гибели «Ледового Духа». Можно было подумать, что гибель корабля — единственное, что составляло его цель.

Через завалы снега и льда Арфлейн и Ульрика добрались до места, где ущелье, сузившись, служило последним пристанищем для корабля. Там к ним присоединились Рорсейн и Ульсенн. Они оба не пострадали, не считая того, что меха на них были изодраны в клочья, а сами они были измотаны до предела. Рядом с искореженными остатками корабля молча стояли моряки, будто надеясь на его чудесное воскрешение. По обломкам, подобно падальщику, бродил Уркварт.

День выдался холодным: их пробирала дрожь, от дыхания в воздухе клубились облака пара. Оглядевшись, они увидели вокруг искалеченных моряков, семеро оставшихся в живых угрюмо смотрели на Арфлейна.

Повернувшись к Рорсейну, Арфлейн показал на зажавшие проход скалы.

— Этого не было на карте, не так ли? — произнес он, обращаясь больше к морякам, чем к юноше.

— Ни малейшего упоминания, — улыбаясь, согласился Манфред. — Должно быть, произошла сдвижка скал. Я слышал, что такое случается. Что будем делать, капитан? Не осталось ни одной шлюпки. Как мы доберемся домой?

Арфлейн мрачно посмотрел на него.

— Домой?

— Вы хотите идти дальше? — безразличным голосом спросил Ульсенн.

— Это самое разумное, — ответил Арфлейн. — От Нью-Йорка нас отделяет около пятидесяти миль, а от дома — несколько тысяч…

Уркварт поднял со льда несколько больших костяных обломков, бывших когда-то крышкой люка.

— Лыжи, — произнес он. — Мы доберемся до Нью-Йорка меньше чем за неделю.

Рорсейн рассмеялся.

— Неутомимый! Я с вами, капитан!

Спустя два дня проход остался позади, экспедиция начала путь по широкой ледовой равнине. Погода не баловала их, часто шел снег, они промерзли до мозга костей.

Люди вымотались до предела, даже во время привала они почти не разговаривали. Небольшой компас, найденный Манфредом на месте крушения, указывал им путь.

Время, казалось, перестало существовать для Арфлейна Его лицо, руки и ноги были прихвачены морозом, борода обросла льдом, под воспаленными красными глазами появились мешки. Он шел вперед чисто механически, за ним, подобно автоматам, двигались остальные.

По привычке Арфлейн и Ульрика держались вместе, но никаких эмоций по отношению друг к другу они уже не чувствовали.

Возможно, что таким образом группа будет тащиться и тащиться дальше и никогда не дойдет до Нью-Йорка, пока один за другим они не погибнут во льдах.

К этому времени умерло двое матросов, их оставили лежать там, где они упали. Единственным, кто еще держался, был Уркварт.

К тому времени никто из них не догадывался, что компас неисправен: они пересекали равнину, обходя по широкой дуге предполагаемое местоположение Нью-Йорка.

Внешне варвары выглядели так же, как и те, что напали на них после ледовой охоты. Они были одеты в белые меха и ехали на белых, похожих на медведей, животных.

Арфлейн увидел их только тогда, когда с мечами и дротиками в руках они встали на его пути. Качаясь от усталости, он смотрел в ухмыляющиеся орлиные лица наездников. Защищаясь, он ослабевшими руками поднял гарпун.

Внезапно закричав, Уркварт метнул в них два гарпуна один за другим, которые он использовал в качестве лыжных палок. Двое варваров рухнули на лед.

Закричав, их вождь махнул рукой в сторону людей. Подняв дротики, варвары помчались к остановившейся экспедиции.

Пытаясь защитить Ульрику, Арфлейн выставил свой гарпун, но страшный удар в лицо опрокинул его на лед. Еще один удар пришел в голову, и он потерял сознание.

От полученного удара кровь яростно пульсировала в висках, голова раскалывалась от боли. Арфлейн в неудобной позе лежал на льду, руки его были крепко связаны за спиной. Открыв глаза, он увидел лагерь варваров.

На остовы из костей были натянуты шкуры — жалкое подобие палаток, ездовых животных согнали в один конец лагеря. Между палаток ходили женщины. Это не было постоянным местом их обитания, поскольку, знал Арфлейн, варвары кочевали с места на место. Вокруг своего вождя, уже виденного Арфлейном ранее, собралась большая группа мужчин. Разговаривая с ними, вождь бросал взгляды на лежащих на льду пленников, запястья каждого из которых были связаны за спиной общей веревкой. .

Повернув голову, Арфлейн с облегчением увидел, что Ульрика находится в безопасности, она слабо улыбнулась ему… Здесь же были Манфред и Янек Ульсенн, а также три матроса, испуганно рассматривающие варваров.

Уркварта не было видно. Может, его убили, подумал Арфлейн.

Тут же он увидел, как из палатки в сопровождении маленького жирного человека вышел гарпунщик и направился к общей массе людей. Похоже было, что каким-то образом он сумел завоевать доверие людей. Арфлейн вздохнул с облегчением: если повезет, Уркварт найдет способ освободить их.

Вождь, представительный темнокожий юноша с загнутым книзу носом и яркими надменными глазами, показал на пробирающегося сквозь толпу Уркварта. Подойдя к нему, Уркварт заговорил. Вероятно, он просит сохранить жизнь друзьям, подумал Арфлейн, гадая, каким образом гарпунщик попал в милость к кочевникам. Несомненно, что он был намного выше любого из них, а его грубая внешность произвела на них впечатление, впрочем, как и на всякого другого, кто хоть раз видел Уркварта. К тому же, он единственный из них атаковал варваров. Возможно, им импонировала его храбрость. Независимо от этого, они внимательно слушали его, в то время как он указывал своим длинным копьем на пленников.

Затем трое из них — вождь, толстяк и Уркварт — отошли от остальных и приблизились к Арфлейну.

Молодой вождь был одет в прекрасные белые меха, лицо его было чисто выбрито, держался он прямо, положив руку на рукоять костяного меча. Толстяк был закутан в рыжие меха незнакомого Арфлейну зверя. Задумчиво хмурясь, он теребил длинные, заляпанные салом усы. Лицо Уркварта было лишено всякого выражения.

Остановившись перед Арфлейном, вождь положил руки на бедра и заговорил со странным акцентом.

— Ха! Как и мы, ты идешь на север? Ты пришел оттуда! — большим пальцем он показал на юг.

— Да, — согласился Арфлейн, обнаружив, что едва может шевелить распухшими губами. — У нас был корабль. Он разбился.

Замолчав, он вопросительно посмотрел на юношу, не зная, что ему рассказал Уркварт.

— Большие сани, обтянутые кожей. Мы видели их много дней назад. Да, — улыбнулся вождь и бросил на Арфлейна быстрый умный взгляд. — Их много на большом холме в нескольких месяцах пути отсюда.

— Ты знаешь Плато Восьми Городов? — удивился Арфлейн. Он посмотрел на Уркварта, но тот, опершись на гарпун, смотрел в сторону.

— Мы шли гораздо дальше с юга, чем ты, мой друг, — улыбнулся вождь варваров. — Там стало слишком тепло. Лед исчезает, а под ним находится что-то мягкое и неестественное. Мы ушли на север, где все как обычно. Я — Донал из Камфора, и это мой народ.

— Арфлейн из Брершилла, — представился Арфлейн.

— Лед тает на юге? — впервые вступил в разговор Манфред.

— Это так, — кивнул Донал из Камфора. — Никто не может там жить. Зверь бежит из плохих мест.

Покачав головой, он скривился.

Арфлейн почувствовал, что от этих слов ему становится не по себе.

Засмеявшись, Донал показал на него.

— Ха! Тебе это тоже не нравится! Куда ты шел?

Арфлейн вновь посмотрел на Уркварта, но гарпунщик упорно избегал его взгляда. Храня в секрете цель их путешествия, он ничего не добьется. С другой стороны, на варваров это может произвести впечатление.

— Мы идем в Нью-Йорк, — сказал он.

Донал был потрясен.

— Ты ищешь дворец Ледовой Матери? Никто не может пройти туда…

Уркварт жестом указал на Арфлейна.

— Он может. Он избранник Матери. Я говорил тебе, что одному из нас предначертано судьбой встретиться с нею и молиться за нас. Она помогает ему добраться к ней. Когда они встретятся, лед не будет таять.

Теперь Арфлейн понял, как Уркварт завоевал расположение варваров. Несомненно, они были намного севернее жителей Восьми Городов. Однако Донала не просто было одурачить.

— Сделаем то, что говорил нам Уркварт, и проверим справедливость его слов, — облокотившись локтем на плечо толстяка, произнес он.

Бросив быстрый взгляд на Арфлейна, толстяк пожевал губу.

— Я — жрец, — обратился он к Доналу. — Я это решил.

Пожав плечами, Донал отошел назад.

Жрец перевел взгляд на Арфлейна и Ульрику, а затем на Манфреда Рорсейна. Подергав себя за ус, он подошел к Уркварту.

— Эти двое? — спросил он, указывая на Ульрику и Манфреда.

Уркварт кивнул.

— Хорошая порода, — произнес жрец. — Ты был прав.

— Представители высшей знати Восьми Городов, — стал объяснять Уркварт. — Нет лучшей крови, и они — мои родственники (в его голосе послышалась гордость). Это обрадует Ледовую Мать и принесет нам удачу. Арфлейн отведет нас в Нью-Йорк, где мы будем желанными гостями.

— О чем вы говорите, Уркварт? — обеспокоенно спросил Арфлейн. — Какую сделку вы заключили за нашими спинами?

Уркварт улыбнулся.

— Это разрешит все наши проблемы. Моя цель будет достигнута, Ледовая Мать задобрена, вы избавитесь от своего бремени, мы обретем помощь и дружбу этого народа. Наконец-то сбудется то, о чем я мечтал все эти годы. Я верил в Ледовую Мать, служил ей, молился ей. Она послала вас, и вы помогли мне. Теперь она дает мне то, что принадлежит мне по праву.

Арфлейн содрогнулся. Голос гарпунщика был пугающе холоден.

— Что вы имеете в виду? — спросил он. — Как я помог вам?

— Вы спасли жизнь членам клана Рорсейнов — моему отцу, его дочери и племяннику.

— Я думал, что именно поэтому вы испытываете ко мне чувство дружбы…

— Я увидел в этом вашу судьбу. Я понял, что вы — исполнитель воли Ледовой Матери, хотя вы сами не догадывались об этом. — Уркварт откинул капюшон. — Вы спасли им жизнь, Конрад Арфлейн, чтобы я распорядился ею по собственному усмотрению. Пришло время моей мести. Единственное, о чем я сожалею, что моего отца нет здесь.

Арфлейн вспомнил похороны во Фризгальте и странное поведение Уркварта, когда он с яростью бросил ледяную глыбу в могилу старого Рорсейна.

— Почему вы ненавидите их? — спросил он.

— Он хотел убить меня. Моя мать была женой хозяина гостиницы и любовницей Рорсейна. Когда она принесла меня к нему и согласно обычаю просила взять под его покровительство, он велел слугам отнести меня на лед и оставить там. Я слышал эту историю из ее уст много лет спустя. Меня нашли китобои, и я стал их талисманом. Об этом рассказали в городе и мать поняла, что произошло. Она принялась разыскивать меня и наконец нашла, когда мне было уже шестнадцать лет. Тогда я поклялся отомстить роду Рорсейнов. Я — дитя льда, любимец Ледовой Матери. То, что я жив, доказывает это.

Глаза Уркварта вспыхнули огнем.

— Так вот что заставило этих людей слушать вас! — прошептал Арфлейн. Он попробовал развязать узлы на руках, но тщетно.

Не обращая на него внимания, Уркварт достал из ножен длинный нож и, наклонившись, разрезал ремни, связывающие Манфреда и Ульрику. Ульрика побледнела, в ее глазах появился ужас.

Поставив дрожащую женщину на ноги, он схватил Манфреда за изодранный плащ. Юноша поднялся, всем своим видом выражая чувство собственного достоинства. Краем глаза Арфлейн заметил рядом с собой какое-то движение. Повернув голову, он увидел, что руки Ульсенна свободны. Разрезая ремни, Уркварт по случайности освободил и его. Донал молча указал на Ульсенна, но Уркварт с отвращением повел плечами.

— Он ничего не может сделать.

Арфлейн, все еще не веря, посмотрел на гарпунщика.

— Уркварт, вы потеряли рассудок. Вы не можете убить их!

— Могу, — тихо произнес Уркварт.

— Он должен, — добавил жирный жрец. — Мы договорились об этом. Нам не везло на охоте. Ледовой Матери нужно жертвоприношение. Жертва должна быть лучших кровей. Если Уркварт совершит этот обряд, остальные будут освобождены.

— Он безумен! — Арфлейн отчаянно пытался встать на ноги. — Ненависть затуманила его разум!

— Я не вижу этого, — спокойно произнес жрец. — Даже если это так, какое нам до этого дело? Умрут эти двое, ты останешься жить. Будь благодарен за это.

Приподнявшись, Арфлейн снова рухнул на лед.

Пожав плечами, Донал пошел прочь. За ним, толкая перед собой Ульрику и Манфреда, последовал жрец. Замыкал шествие Уркварт. Ульрика обернулась к Арфлейну. Ужас в ее глазах сменился выражением безысходного отчаяния.

— Ульрика! — закричал Арфлейн.

— Я сниму с вас оковы, — не глядя на него произнес Уркварт. — Освобождая вас, я возвращаю вам долг.

Арфлейн тупо наблюдал, как, готовясь к обряду, варвары сооружают из костей рамы и привязывают к ним пленников. Выйдя вперед, Уркварт принялся срезать с Манфреда остатки одежды, пока юноша не остался совершенно голым. Затем, подойдя к Ульрике, он проделал с ней то же самое.

Пытаясь встать на ноги, Арфлейн совсем ослаб. Даже поднявшись, он ничего не добился этим, поскольку руки у него были крепко связаны. К тому же, рядом с ним стояли двое охранников.

С ужасом наблюдая, как Уркварт занес нож над мужским достоинством Манфреда, он увидел взмах ножа и, закричав от боли, юноша забился в ремнях. По его ногам потекла кровь. Свесив голову, Рорсейн затих. Помахав в воздухе своим трофеем и измарав руки кровью, Уркварт отбросил его в сторону. Арфлейн вспомнил древний дикий обряд своего народа, не совершаемый уже много столетий.

— Уркварт, нет! — закричал он. — Нет!

Казалось, что Уркварт не слышит его. Внимание гарпунщика было приковано к Ульрике, которая с безумными от страха глазами пыталась отодвинуться от угрожающего ее грудям ножа.

Из-за спины Арфлейна выскочил человек, выхватив у стражника дротик, он заколол его. Быстро повернувшись, человек разрезал ремни, связывающие руки Арфлейна. Вскочив на ноги, Арфлейн в мгновение ока свернул шею опешившему от изумления второму стражнику.

Рядом с ним, тяжело дыша, держа в руке окровавленное копье, стоял Ульсенн. Подняв дротик, Арфлейн бросился к Ульрике и Уркварту.

Вскочив на ноги, жрец закричал и показал на Арфлейна. Несколько варваров бросились ему наперерез, но были остановлены Доналом. Повернувшись, Уркварт удивленно посмотрел на Арфлейна.

Арфлейн бросился на гарпунщика, но тот отпрыгнул в сторону, так что дротик едва не вонзился в тело Ульрики. Тяжело дыша, Уркварт поднял нож и бросил быстрый взгляд на лежащий на льду гарпун, которым он собирался добить свои жертвы.

Метнув копье, Арфлейн ранил Уркварта в руку.

Уркварт по-прежнему остался недвижим.

Подбежав к гарпуну, Арфлейн поднял его.

Уркварт изумленно смотрел на него.

— Арфлейн?..

Зажав копье обеими руками, Арфлейн вонзил его в широкую грудь гарпунщика Ухватившись руками за древко, Уркварт попытался вытащить оружие из своего тела.

— Арфлейн! — выдохнул он. — Вы глупец! Вы все погубили…

Уркварт отшатнулся, его глаза затуманила боль. Арфлейну показалось, что, убив гарпунщика, он убил все, чем дорожил.

Застонав, Уркварт упал на лед, пытался было подняться, но забился в агонии и испустил дух.

Арфлейн повернулся к варварам, но те стояли неподвижно. Вперед выбежал Ульсенн.

— Двое! — закричал он, — Двое благородных кровей. Уркварт был кузеном мужчины и братом женщины.

Зашептавшись, варвары вопросительно посмотрели на вождя Поднявшись на ноги, Донал почесал подбородок.

— Да, — объявил он. — Двое. Это справедливо. Креме того, мы получили неплохое развлечение. Освободите женщину и займитесь мужчиной, если он еще жив. Завтра мы отправимся во дворец Ледовой Матери.

Пока Ульрику отвязывали, она рыдала, как ребенок. Завернув ее в остатки мехов, Арфлейн взял женщину на руки. Проходя мимо окоченевшего трупа Уркварта, он почувствовал облегчение. За ними шел Ульсенн, держа в руках бесчувственное тело Манфреда Рорсейна.

Когда Ульрика уснула, а рану Манфреда перевязали, Арфлейн и Ульсенн молча сидели в тесной палатке. Наступила ночь, но ни тот, ни другой не спали, — они оба думали о связывающих их узах, понимая, что долго так продолжаться не может.

Чтобы найти Нью-Йорк, им потребовалось две недели. За это время Манфред Рорсейн, чья нервная система не смогла справиться с перенесенным шоком, мирно скончался и был похоронен во льду. Арфлейн, Ульрика и Янек ехали рядом, сопровождаемые Доналом и его жирным жрецом. К этому моменту они уже без труда могли управлять огромными медведями. Скорость передвижения была невысокой, поскольку с собой варвары взяли женщин и палатки. Погода стояла на удивление прекрасная.

Увидев вдалеке изящные башни Нью-Йорка, они в изумлении остановились. Арфлейн понял, что Петр Рорсейн пожалел красок, описывая их.

Башни сияли, как бы излучая вокруг себя волшебную таинственность.

Животные нервно зацарапали когтями по льду, разглядывая уходящий под облака город из металла, стекла и камня. Интересно, думал Арфлейн, какова истинная высота башен, учитывая, что последняя их часть ненамного меньше видимой надо льдом. И все же что-то беспокоило его. Возможно, что он не хотел знать всю правду, не хотел встречаться с Ледовой Матерью, поскольку во время путешествия не однажды согрешил против ее воли.

— Ну, — тихо произнес Донал. — Поехали дальше!

Они медленно направились к возвышающемуся над ледовой равниной многооконному городу. По мере приближения Арфлейн понял, что беспокоило его. От города исходило неестественное тепло, тепло, могущее растопить лед. Неужели это город Ледовой Матери? Почувствовав это, люди угрюмо переглянулись и вновь остановились. Этот город был символом их мечтаний и надежд. Однако от него исходила неуловимая опасность.

— Не нравится мне все это, — проворчал Донал, — Это тепло намного хуже того, что было на юге.

Арфлейн кивнул.

— Но почему здесь так жарко? Почему лед не плавится?

— Давайте вернемся, — предложил Ульсенн. — Я знал, что не надо было идти сюда.

Арфлейн сердцем соглашался с ним, но он твердо решил добраться до Нью-Йорка. Он должен идти, он погубил людей и разбил корабль, чтобы прийти сюда. Теперь, будучи всего в миле от города, он не мог повернуть. Покачав головой, он пришпорил животное. За ним послышался гул голосов.

Подняв руку, он показал на изящные башни.

— Пойдем, поприветствуем Ледовую Мать!

Животные двинулись вперед, за ним, подбадривая себя дикими криками, рассыпались по льду варвары. Ветер сорвал с головы Ульрики капюшон и разметал волосы. Арфлейн улыбнулся ей. Ульсенн с решительным видом пригнулся к седлу, как будто готовился встретить смерть.

Башни стояли так близко друг к другу, что между ними оставался лишь небольшой проход. Достигнув гигантского леса из металла и стекла, люди поняли, что, кроме тепла, еще что-то было необычным в этом городе.

Когда лапы животного под ним начали разъезжаться, Арфлейн закричал:

— Это не лед!

Вещество, по которому они ехали, искусно имитировало лед до мельчайших деталей. Теперь, когда они стояли на нем, они могли со всей определенностью сказать, что это не лед. Вещество было прозрачным, сквозь него виднелись уходящие вниз башни.

— Куда ты привел нас, Арфлейн?! — закричал Донал.

Это открытие повергло Арфлейна, впрочем, как и остальных, в замешательство. Он покачал головой. Вперед выехал Ульсенн, потрясая кулаком перед лицом Арфлейна.

— Вы завели нас в ловушку!

— Я шел курсом Петра Рорсейна.

— Это недоброе место, — твердо произнес жрец, — псы все чувствуют это. Нужно сейчас же уходить отсюда.

Арфлейн разделял чувства жреца. Он ненавидел атмосферу города. Вместо того, чтобы найти здесь Ледовую Мать, они встретились с ее врагами.

— Что ж, — сказал он. — Поворачиваем назад.

Едва он произнес эти слова, как почувствовал, что земля начинает опускаться под ними. Вся громадная равнина медленно погружалась вниз. Те, кто был ближе к краю, успели пришпорить животных и спаслись, но большинство вместе с городом погружались в огромную шахту.

Увидев, что Донал и Ульсенн наблюдают за ним, Арфлейн понял: они собираются сделать из него козла отпущения.

— Ульрика! — позвал он и устремился к скоплению башен, сопровождаемый державшейся рядом с ним женщиной. Чем дальше мчались они по извилистому лабиринту, тем тусклее становился свет. За собой они слышали крики варваров, возглавляемых Ульсенном и Доналом.

Арфлейн понимал, что в страхе перед неизвестным они изрубят в куски и его и Ульрику. Он смотрел в лицо сразу двум опасностям, и обе они казались непреодолимыми. Он не надеялся выиграть бой с варварами и не мог остановить опускание города.

В одной из башен он увидел вход, оттуда лучился мягкий свет. В отчаянии он направил туда свое животное, за ним последовала Ульрика.

Они оказались в галерее с несколькими изгибающимися вокруг башни спусками, ведущими к ее подножию. В конце спуска они увидели несколько фигур, с головы до ног закутанных в красные одежды, на их лицах были маски. Услыхав шум над собой, они посмотрели наверх, и один из них рассмеялся, указывая на Арфлейна.

С мрачным видом Арфлейн направил животное по одному из спусков. Оглянувшись, он увидел, что Ульрика, заколебавшись, последовала за ним. К тому времени, когда они очутились внизу, люди в масках уже исчезли.

Ульрика со страхом рассматривала стены с висящими на них устройствами. Несомненно, это были приборы. Некоторые из них напоминали хронометры и компасы, другие мигали светящимися буквами, ничего не говорящими Арфлейну. Неужели это действительно дворец Ледовой Матери? А люди в красном — ее призраки?

Откуда-то вновь послышался едва слышный смех. В это время над их головами послышался крик. Обернувшись, он увидел мчащегося на него Ульсенна, в руке тот держал тесак, а Арфлейн был вооружен только дротиком.

Повернувшись, Арфлейн посмотрел в лицо Ульрики. Она закрыла глаза в молчаливом согласии.

Направив медведя к Ульсенну, он заблокировал копьем его удар, однако лезвие тесака начисто срезало острие дротика, оставив Арфлейна безоружным. Ульсенн вновь нанес удар, но промахнулся и потерял равновесие. Арфлейн воткнул древко копья в горло противника.

К ним подъехала Ульрика, молча наблюдая, как Ульсенн схватился за рану и медленно сполз на пол.

— Теперь все кончено, — сказала она.

— Он спас тебе жизнь, — напомнил Арфлейн.

Кивнув, она заплакала.

— Отличная драка, незнакомец. Добро пожаловать в Нью-Йорк.

Они обернулись. Часть стены исчезла, на ее месте стояла фигура худого человека. Его длинный череп прикрывала красная маска. Сквозь щели насмешливо блестели глаза.

Арфлейн поднял руку с копьем.

— Это не Нью-Йорк, а дьявольское место.

Человек рассмеялся.

— Это действительно Нью-Йорк, хотя и не подлинный город из ваших легенд. Тот город был разрушен почти две тысячи лет назад. Новый город стоит почти на том же месте. Однако он во многом превосходит своего предшественника, в чем вы смогли убедиться.

Арфлейн расстегнул плащ.

— Кто вы?

— Если вы искренне интересуетесь этим, я расскажу вам, — произнес человек в маске. — Идите за мной.

Арфлейн хотел знать правду, именно поэтому он согласился на предложение Рорсейна. Однако теперь, когда они с Ульрикой стояли, озираясь, в ярко освещенной комнате, он чувствовал, что его разум может оказаться не в состоянии принять всю правду. Человек в красной маске исчез. Стены ослепительно завертелись, и в дальнем конце комнаты появился сидящий в кресле мужчина. На нем были все те же красные одежды, но по сравнению с остальными обитателями города он казался карликом, к тому же, одно его плечо было выше другого.

— Я — Питер Беллантайн, — произнес он, тщательно произнося слова, как если бы говорил на лишь недавно выученном языке. — Прошу вас, садитесь.

Осторожно сев на мягкие стулья, Арфлейн и Ульрика изумленно наблюдали, как кресло с мужчиной мягко скользнуло по полу, остановившись лишь в нескольких футах от них.

— Я все объясню вам, — начал он. — Буду краток…

Мир пришел в упадок. Запад поразили болезни, и люди утратили силу духа, а следовательно, способность к самовыживанию. На полярных базах в Южно-Антарктической международной зоне, где проживали группы ученых из России, Америки, стран Британского содружества и Скандинавии, а также в городе, заложенном американцами под ледяным колпаком Гренландии, образовалось общество стоиков. Природа, выведенная из равновесия войнами в Азии и Африке, начала покрывать разрушенную поверхность Земли ледяными покровами. Именно бомбы и внезапный скачок радиации в атмосфере послужили причиной нового оледенения. Некоторое время обитатели двух полярных лагерей общались между собой по радио, однако, высокая радиация не позволяла им вступить в непосредственный контакт.

Так или иначе, в силу особых обстоятельств, эти группы людей, выживших в пламени войны, избрали различные пути приспособляемости к новым условиям. Те, кто жили в Антарктиде, приспособились к окружавшему их льду, научились строить корабли, способные двигаться по поверхности без затрат топлива, и жилища без специальных обогревательных установок.

Как только лед покрыл планету, они ушли из Антарктики, направляясь к экватору. Вскоре они наткнулись на плато Матто Гроссо и решили устроить там постоянный лагерь.

Приспосабливаясь к новым условиям, они забросили науки, и в последующие несколько столетий учение Ледовой Матери заменило им логику второго закона термодинамики, в котором логично доказывалось, что люди верили чисто интуитивно — будущее принадлежит вечному льду. Возможно, что адаптация южан представляла собой более здоровую реакцию на новые условия, чем то, как реагировали на них обитатели Арктики: они все глубже и глубже зарывались в свои подледные пещеры, проводили время в научных способах поиска сохранить свою жизнь такой, какой они знали ее.

В последних сообщениях, посланных северными жителями Антарктики, говорилось, что они достигли такого уровня развития, который позволит им передвинуть свой город дальше на юг, и что они собираются установить его на месте Нью-Йорка. Они предложили свою помощь южанам, на что те ответили отказом и разобрали радиоприемники на детали. Жизнь, что вели жители Антарктики, вполне устраивала их.

Таким образом, северяне продолжали совершенствовать свои науки и условия жизни, результатом их трудов стал Нью-Йорк. Теперь же быстрый рост льда сменился таким же быстрым его разрушением.

— Пройдет, по крайней мере, двести лет, прежде чем ото льда освободится значительная часть суши, — объяснял Питер Беллантайн. — Таким образом жизнь возвращается из восточных и западных районов Земли, которые никогда не были полностью скованы льдом.

Арфлейн и Ульрика слушали его почти без всякого выражения. Арфлейну казалось, что он тонет, тело и разум отказывались повиноваться ему.

— Мы рады гостям, в особенности из Восьми Городов, — продолжал Беллантайн.

Арфлейн поднял голову:

— Вы лжете. Лед не тает, вы говорите ересь…

— Это проверенные факты. И что в этом плохого?

— Я верю в вечный лед, — медленно произнес Арфлейн, — верю в то, что все должно замерзнуть, в то, что лишь милосердие Ледовой Матери дарует нам жизнь.

— Но вы сами можете убедиться, что эта доктрина неверна, — мягко возразил Беллантайн. — Ваше общество придумало ее, чтобы оправдать свой образ жизни. Но теперь она не нужна вам.

— Я понимаю, — произнес Арфлейн. Им овладело непреодолимое отчаяние, казалось, что вся его жизнь с тех пор, как он спас Рорсейна, вела его к этому моменту.

Постепенно он предал все свои принципы, позволил себе поддаться эмоциям, вступив в греховную связь с Ульрикой; забыв учение Ледовой Матери, он чуть ли не сам участвовал в создании Нью-Йорка.

Арфлейн понимал, что мысль эта абсурдна, но избавиться от нее он не мог. Живи он согласно своему внутреннему закону, Ледовая Мать успокоила бы его сейчас. Послушайся он Уркварта, последнего из верных последователей Ледовой Матери, отправься он с ним, вместе они нашли бы истинный Нью-Йорк. Но, спасая жизнь Ульрики, он убил Уркварта. Теперь Арфлейн понимал, что тот имел в виду. Уркварт пытался направить его по истинному пути Ледовой Матери, если бы только он мог найти ее…

Ульрика взяла его за руку.

— Он прав, — произнесла она, — именно поэтому жители Восьми Городов меняются, они чувствуют, что что-то происходит с миром. Они приспосабливаются к этому, как приспосабливаются животные, киты, например.

— Адаптация сухопутных китов была вызвана искусственно, — с гордостью сообщил Беллантайн. — Это был эксперимент, по счастливой случайности принесший пользу вашему народу.

Арфлейн вновь удрученно вздохнул. Потерев вспотевший лоб, он обернулся к Ульрике и, медленно покачав головой, нежно коснулся ее руки.

— Ты приветствуешь это, — сказал он. — Приветствуешь и принимаешь. Ты — само будущее.

Она нахмурилась.

— Я не понимаю тебя, Конрад. Ты говоришь так таинственно.

— Извини, — он отвел взгляд и посмотрел на сидящего в кресле Беллантайна, — Я принадлежу прошлому. Думаю, вы понимаете это.

— Да, — с сожалением произнес тот. — Я понимаю, но…

— Но вы должны уничтожить меня.

— Конечно, нет.

— Я простой человек, — вздохнул Арфлейн. — И старомодный.

— Мы найдем способ приучить вас к нивой жизни, — обратился к нему Беллантайн. — Ваши друзья варвары все еще гоняют по поверхности, словно испуганные вши. Нужно подумать, как мы можем помочь им. В их случае гипноматы принесут больше пользы, чем разговоры.

На следующий день Питер Беллантайн вел Ульрику по городскому искусственному саду. Взглянув на сад, Арфлейн отказался сопровождать их. Теперь, сидя в галерее, он рассматривал машины, которые, по словам Беллантайна, были Сердцем города, дающим ему жизнь.

— Точно так же, как ваши предки приспособились ко льду, — говорил Беллантайн женщине, — вы должны привыкнуть к его исчезновению. Вы интуитивно шли к северу, понимая, что там ваша родина. Все это понятно. Но теперь вы должны вновь вернуться на юг, вернуться ради вас и ваших детей. Вы должны передать вашему народу знания, полученные от нас, хотя потребуется много времени, прежде чем они смогут принять их. Если же ваш народ не переменится, обратится в дикарей.

Ульрика кивнула. Со все возрастающим восторгом она смотрела на множество ярких цветов вокруг, вдыхая их чудесный аромат. С сияющими глазами она улыбнулась Беллантайну.

— Я понимаю, что Арфлейн встревожен, — продолжал тот. — Он чувствует себя виноватым, хотя его вины нет. Все ограничения, существовавшие в вашей жизни, были вызваны суровой реальностью, но теперь надобность в них отпала. Вот почему вы должны идти на юг и передать вашему народу новые знания.

Разведя руки, Ульрика показала на цветы.

— Этим вы замените лед? — спросила она.

— Этим и многим другим. Ваши с Арфлейном дети смогут увидеть это, если только пожелают идти дальше на юг. Они смогут жить там, где эти цветы растут сами по себе, — он улыбнулся, тронутый ее детской радостью. — Вы должны убедить его.

— Он поймет, — убежденно произнесла Ульрика. — А что будет с варварами, Доналом и остальными?

— Мы были вынуждены применить к ним более примитивные методы. Но они помогут распространить наши идеи.

— Я хотела бы, чтобы Арфлейн пришел сюда, — сказала Ульрика. — Я уверена, ему бы понравилось здесь.

— Возможно. Вернемся к нему?

Увидев подходящих к нему Ульрику и Питера, Арфлейн поднялся.

— Я хотел бы вернуться на поверхность, — холодно произнес он.

— У меня не было ни малейшего намерения держать вас здесь против вашей воли, — сказал Беллантайн — Теперь вы останетесь одни.

Он вышел из галереи. Арфлейн отправился к отведенным им комнатам. Рядом с ним медленно шла Ульрика.

— Когда мы вернемся во Фризгальт, Конрад, — взяв его за руку, начала Ульрика, — мы сможем пожениться. Это сделает тебя главным корабельным лордом Ты поведешь наш народ в будущее, как того хочет Беллантайн. Ты станешь героем, Конрад, легендой!

— Я не верю в легенды, — осторожно сняв ее руку, ответил он.

— Конрад?

Он покачал головой.

— Возвращайся во Фризгальт, — сказал он.

— А что будешь делать ты? Ты должен вернуться со мной.

— Нет.

Он нагнулся было поцеловать ее, но внезапно отшатнулся.

— Наша любовь… — ее голос дрожал. — О Конрад!

— Наша любовь преступна. Мы уже расплатились за нее. Все кончено. Я — он нахмурился, как будто впервые слышал свой голос — Я отдаю себя во власть Ледовой Матери Теперь она может быть уверена в моей верности.

Поцеловав его в плечо, Ульрика вернулась в сад.

Город поднялся к поверхности льда, и они разжали объятия. Над ледовой равниной занимался шторм. В высоких башнях города завывал ветер Питер Беллантайн помог Ульрике подняться в кабину вертолета, который доставит ее до самого Фризгальта.

Оседлав зверей, варвары с оглушительными криками направили их в сторону юга. Помахав на прощание рукой, Донал повел своих людей через равнину.

Арфлейн проводил их взглядом. На его ногах были лыжи, а в руках — два копья, над глазами козырек, за плечами мешок.

Из кабины высунулась Ульрика.

— Конрад…

Он улыбнулся.

— Куда ты направляешься? — спросила она.

Арфлейн показал куда-то вдаль.

— На север, искать Ледовую Мать.

Как только роторы машины начали вращаться, он развернулся и, отталкиваясь копьями, устремился вперед.

Поднявшись в воздух, вертолет с оглушительным шумом полетел на юг. Через стекло иллюминатора Ульрика следила за уменьшающейся фигуркой Арфлейна. Метель закрывала его временами.

Вскоре он окончательно исчез из виду.

Зазвенел телефон. Не поднимая головы, доктор Хьюз протянул руку в поисках телефонной трубки. Его рука проскользнула по кипам бумаг, бутылке чернил, куче газет за неделю и смятым пакетам от бутербродов; наконец, она нашла и подняла трубку.

Доктор Хьюз приложил ее к уху. Заостренное раздражением лицо делало его похожим на белку, старающуюся спрятать свои орешки.

— Хьюз? Это Мак-Ивой.

— Я слушаю. Мне неприятно, доктор Мак-Ивой, но я крайне занят.

— Я не хотел бы вам мешать, доктор Хьюз, но у меня здесь… пациентка… Она должна вас заинтересовать.

Хьюз потянул носом.

— Что за пациентка? — спросил он, снимая очки. — Послушайте, доктор, это крайне любезно с вашей стороны, что вы уведомили меня, но у меня такая гора бумажной работы, что я на самом деле не могу…

Мак-Ивой не давал возможности избавиться от него.

— Я на самом деле считаю, что это вас заинтересует. Вас же интересуют опухоли, не так ли? Ну, так вот, мы имеем опухоль из опухоли.

— Что же в ней такого необычного?

— Она локализована на затылке. Пациентка кавказской расы, двадцать три года. Никаких данных, касающихся предыдущих новообразований, ни мягких, ни злокачественных.

— Ну и?

— Эта опухоль двигается, — заявил Мак-Ивой. — Двигается, как будто под кожей есть что-то живое.

Хьюз начал рисовать ручкой цветы. С минуту он молчал, морща лоб, а затем спросил:

— Рентген?

— Результаты через двадцать минут.

— Пульсация?

— На ощупь напоминает любую другую опухоль. Единственное, что она извивается.

— Вы пытались сделать надрез? Может быть, это обычная инфекция.

— Предпочитаю подождать рентгеновские снимки.

Хьюз задумчиво сунул в рот ручку. Он мысленно пробегал страницы всех медицинских книг, которые в жизни читал, в поисках подобного случая, прецедента, чего-нибудь, что бы напоминало подвижную опухоль. Но как-то не мог ничего припомнить. Может, он просто устал.

— Доктор Хьюз?

— Да, я здесь. Послушайте, а который сейчас час?

— Десять минут четвертого.

— Хорошо, доктор. Сейчас спущусь вниз.

Он положил трубку и долго протирал глаза. Был День Святого Валентина, и снаружи на улицах Нью-Йорка температура упала до минус десяти градусов, а землю покрывал пятнадцатисантиметровый слой снега. Под хмурым серо-стальным небом автомобили ползли друг перед другом почти бесшумно. Осматриваемый с восемнадцатого этажа Госпиталя Сестер Иерусалимских город светлел таинственным блеском. Как будто бы я очутился на Луне, подумал Хьюз. Или на краю света. Или в ледниковую эпоху.

Были какие-то проблемы с подогревом, поэтому, сидя в свете настольной лампы, он не снимал плаща — уставший молодой человек тридцати лет, с носом, длинным и острым, как скальпель, и спутанной каштановой шевелюрой. Он казался скорее молодым механиком по автомобилям, а не экспертом по злокачественным новообразованиям.

Двери кабинета открылись перед полной, беловолосой девушкой в очках в красной оправе, сдвинутых на лоб. В руках она несла кипу документов и чашку кофе.

— Еще немного бумаг, доктор Хьюз. Я еще подумала, что вам нужно что-то и для разогрева.

— Спасибо, Мэри, — он открыл папку, которую она принесла, и громко потянул носом. — Иисусе, что за мерзость? Консультант я здесь или бумажная крыса? Знаешь что? Забери все это и дай доктору Риджуэю.

Он любит бумаги. Любит их больше, чем тела и кровь.

Мэри пожала плечами.

— Доктор Риджуэй приказал передать это вам.

Хьюз встал. В плаще он напоминал Чарли Чаплина в «Золотой лихорадке». Он махнул папкой, переворачивая свою единственную «валентинку», которую — как он знал — прислала ему мать.

— Ну хорошо, посмотрю это позже. Я спускаюсь вниз к доктору Мак-Ивою. У него появилась какая-то пациентка, и он хочет, чтобы я осмотрел ее.

— Долго ли это продлится, доктор? — спросила Мэри. — Не забудьте, что в 16.30 вы должны быть на собрании.

Он устало посмотрел на нее, как будто думал, кто это перед ним.

— Долго? Нет, не думаю. Ровно столько, сколько будет нужно.

Он вышел из кабинета в коридор, освещенный неоновыми лампами. Госпиталь Иерусалимских Сестер был дорогой частной клиникой, и в нем никогда не пахло ничем таким функциональным, как карболка или хлороформ. Коридоры были покрыты толстым красным плюшем, а на каждом углу стояли свежие цветы. Госпиталь скорее казался отелем, одним из тех, в которые высшие чиновники средних лет возили своих секретарш на уик-энды мучительной возни в грехе.

Хьюз вызвал лифт и спустился на пятнадцатый этаж. Смотря на свое отражение в зеркале, он пришел к выводу, что он выглядит более больным, — чем некоторые из его пациентов. Может, ему стоило куда-нибудь поехать в отпуск? Мать всегда любила Флориду. Они могли бы навестить его сестру в Сан-Диего.

Он прошел две пары маятниковых дверей и вошел в кабинет Мак-Ивоя. Доктор Мак-Ивой был невысоким коренастым мужчиной, все до единого накрахмаленные халаты которого неизбежно жали ему под мышками, напоминая жилы, подвязанные для операции. Напоминающее полную луну лицо украшал миниатюрный плоский нос ирландца. Он играл в футбольной команде госпиталя, пока в крепкой стычке у него не лопнула коленная чашечка. С того времени он хромал — немного даже специально.

— Рад, что вы пришли, — улыбнулся он. — Это на самом деле удивительный случай, а я знаю, что вы — наилучший специалист в мире.

— Преувеличение, — ответил Хьюз. — Тем не менее рад комплименту, спасибо.

Мак-Ивой всадил палец в ухо и задумчиво, как коловоротом, покрутил им.

— Снимки должны быть готовы через пять — десять минут. До этого не знаю, чем вас и занять.

— Могу ли я увидеть пациентку? — спросил Хьюз.

— Естественно. Она сидела в приемной. На вашем месте я бы снял плащ, иначе она может подумать, что я притащил вас к ней с улицы.

Хьюз повесил в шкаф свою потрепанную одежду и направился за Мак-Ивоем в ярко освещенную приемную. На креслах лежали цветные журналы, а в аквариуме плавали тропические рыбки. Через жалюзи вливался необычный металлический отблеск выпавшего после полудня снега. В углу, читая номер «Сансета», сидела стройная темноволосая женщина. У нее было удлиненное деликатное лицо — как у эльфа, подумал Хьюз. На ней было простое платье цвета кофе, на фоне которого ее кожа казалась немного землистого цвета. Лишь полная окурков пепельница и клубы дыма в воздухе указывали на то, что девушка нервничает.

— Мисс Тэнди, — заговорил Мак-Ивой. — Это доктор Хьюз, эксперт по болезням такого типа. Он хотел бы осмотреть вас и задать вам несколько вопросов.

Мисс Тэнди отложила журнал и посмотрела на них.

— Конечно, — сказала она с выразительным акцентом Новой Англии.

Из хорошей семьи, подумал Хьюз. Ему не надо было угадывать, богата ли она. Никто не приходит лечиться в Госпиталь Иерусалимских Сестер, если не имеет наличных больше, чем может вместить в руках.

— Прошу вас наклониться, — попросил он. Девушка склонила голову. Он отодвинул ее волосы. Точно в углублении шеи торчал гладкий, шарообразный нарост величиной в стеклянный шарик для прижимания бумаги. Хьюз провел по нему пальцем. Казалось, что он имел структуру мягкого волокнистого новообразования.

— Как давно это у вас? — спросил он.

— Два или три дня, — ответила она, — Я сделала заказ на визит, как только опухоль стала расти. Я боялась, что это… ну, рак или что-то такое.

Хьюз посмотрел на Мак-Ивоя и наморщил лоб.

— Два или три дня? Вы абсолютно уверены?

— Абсолютно. Сегодня ведь пятница, не так ли? Ну так вот, я почувствовала ее, когда проснулась во вторник утром.

Хьюз нежно нажал на нарост Тот был гладок и тверд, но он не почувствовал никакого движения.

— Болело? — спросил он.

— Я как будто чувствовала щекотку, но ничего больше.

— Она чувствовала то же самое, когда я пальпировал опухоль, — вмешался Мак-Ивой.

Хьюз отпустил волосы девушки, позволяя ей выпрямиться. Он пододвинул кресло и начал делать заметки на каком-то найденном в кармане кусочке бумаги.

— Как велика была опухоль, когда вы впервые ее заметили?

— Очень мала. Мне кажется, что величиной не больше фасолины.

— Росла ли она все время или временами?

— Мне кажется, что только ночью. Это значит, что когда я просыпаюсь каждым утром, то она становится больше.

Хьюз старательно нарисовал сложную загогулину.

— Чувствуете ли вы ее нормально? Это значит, чувствуете ли вы ее теперь?

— Как и каждую нормальную опухоль. Но иногда мне кажется, что она двигается, — в темных глазах девушки было больше страха, чем в ее голосе. — Да, это так, — медленно говорила она, — как будто кто-то пробует поудобнее улечься в кровати. Знаете, повертится немного, а потом долгое время лежит неподвижно.

— Как часто это случается?

Она занервничала. Наверняка она почувствовала в голосе Хьюза удивление, и это ее обеспокоило.

— Трудно сказать. Может, четыре-пять раз в день.

Хьюз записал что-то и погрыз губу.

— Мисс Тэнди, не заметили ли вы какие-то изменения состояния здоровья в течение нескольких последних дней, с тех пор, как у вас появилась эта опухоль?

— Я немного измучена. Наверное, не могу хорошо спать. Но я не потеряла в весе и не было чего-то подобного.

— Гм-м, — Хьюз записал еще что-то и с минуту приглядывался к своим заметкам. — Как много вы курите?

— Обычно не более половины пачки в День. Я не наркоманка. Сейчас же я просто нервничаю.

— Она делала недавно рентген, — вмешался Мак-Ивой, — легкие чистые.

— Мисс Тэнди, — спросил Хьюз, — живете ли вы самостоятельно? И где вы живете?

— С теткой, на 82-й улице. Работаю для фирмы грампластинок ассистентом. Я хотела снять собственное жилье, но родители решили, что будет лучше, если я некоторое время поживу с теткой. Ей шестьдесят два года. Она чудесная старая дева. Мы великолепно понимаем друг друга.

Хьюз опустил взгляд.

— Прошу меня дурно не воспринимать, но вы наверняка знаете, что я должен об этом спросить. Отличается ли ваша тетка хорошим здоровьем, и чисто ли ваше жилище? Не возникает ли в нем угроза заражения, например, клопы, неисправная канализация или остатки пищи?

Мисс Тэнди улыбнулась впервые с тех пор, как Хьюз ее увидел.

— Моя тетка абсолютно здорова, доктор Хьюз. Она нанимает уборщицу на полное количество часов и горничную для помощи при приготовлении пищи и для общества.

Хьюз покивал головой.

— Хорошо. Пока ограничимся этим. Доктор Мак-Ивой, может, выясним, как дела с рентгеновскими снимками?

Они вернулись в кабинет и сели. Доктор Мак-Ивой вложил в рот лошадиную порцию жевательной резинки.

— И что вы об этом думаете, доктор?

— Пока я ничего не думаю, — со вздохом ответил Хьюз. — Эта опухоль выросла в течение двух или трех дней, а я еще не слышал о новообразовании, которое было бы на это способно. Ну, и впечатление движения. Вы тоже почувствовали, что опухоль двигается?

— Конечно. Мелкая дрожь, как будто там что-то есть под кожей.

— Может, это вызывает движение шеи? Пока мы не увидим снимки, трудно что-либо сказать.

Несколько минут они молча сидели. Со всех сторон до них доносились госпитальные шумы. Хьюз замерз, был измучен и раздумывал, когда он сможет вернуться домой. В последнюю ночь он не спал до двух часов, расправляясь с документами и статистикой, сегодняшняя ночь не обещала облегчения. Он потянул носом, всматриваясь в свой поношенный коричневый ботинок.

Спустя пять или шесть минут в кабинет вошла рентгенолог, высокая негритянка, совершенно лишенная чувства юмора. Она несла большой коричневый конверт.

— Что скажешь об этом, Селена? — спросил Мак-Ивой, взяв у нее конверт.

Он подошел к экрану для подсветки в углу комнаты.

— Совершенно не знаю, доктор. Ясно только одно, что это не имеет никакого смысла.

Мак-Ивой взял черный рентгеновский снимок, прикрепил его к экрану и включил свет. Они увидели изображение задней части черепа мисс Тэнди, снятую в профиль. Опухоль была на месте — большой сероватый нарост. Внутри его вместо типичного волокнистого разрастания был небольшой перепутанный узел тканей и жил.

— Посмотрите сюда, — Мак-Ивой указал концом авторучки. — Выглядит как разновидность корня, удерживающего опухоль на шее. Что же это может быть, ко всем чертям?

— Не имею ни малейшего понятия, — заметил Хьюз. — Еще никогда ничего подобного не видел. Это мне вообще не напоминает опухоль.

Мак-Ивой пожал плечами.

— Ну, хорошо. Это не опухоль. Тогда что это?

Хьюз присмотрелся к снимку вблизи. Маленький узелок хрящей и тканей был слишком бесформен и невыразителен, чтобы удалось что-то распознать. Можно было сделать лишь одно — оперировать. Вырезать это и подробно изучить. А, учитывая темп роста этого, чем скорее, тем лучше.

Хьюз подошел к столу и поднял трубку телефона.

— Мэри? Слушай, я еще внизу, у доктора Мак-Ивоя. Не могла бы ты проверить, когда у доктора Снайта будет свободное время для операции? У нас тут что-то, что требует быстрых действий… Точно… Да, опухоль. Не очень злокачественная, и если мы ее быстро не прооперируем, то могут возникнуть проблемы. Да. Спасибо.

— Злокачественная? — удивился Мак-Ивой. — Откуда же нам знать, что злокачественная?

Хьюз повертел головой.

— Не знаем. Но пока не удастся точно выяснить, опасно это или безвредно, держу пари, что это опасно.

— Я только хотел бы знать, что это, — хмуро заявил Мак-Ивой. — Я просмотрел всю медицинскую энциклопедию и ничего такого там не нашел.

— Может, это новая болезнь? — Хьюз, несмотря на усталость, улыбнулся.

— Может, ее даже назовут вашим именем. Синдром Мак-Ивоя. Вы же всегда хотели быть известным, разве не так?

— Теперь мне хотелось бы только кофе и бутерброд с ветчиной. Нобелевскую премию я могу получить в любую секунду.

Зазвенел телефон. Хьюз поднял трубку.

— Мэри? Хорошо. Великолепно… Да, очень хорошо. Передай доктору Снайту благодарность.

— Ты свободен? — спросил Мак-Ивой.

— Завтра в десять утра. Пойду и сообщу мисс Тэнди.

Он прошел через двойные двери в приемную, где мисс Тэнди курила очередную сигарету и невидящим взглядом смотрела в разложенный на коленях журнал.

— Мисс Тэнди?

Она резко подняла голову.

— Да?

Хьюз подвинул кресло и сел рядом с ней, сцепив ладони. Он старался выглядеть серьезно, спокойно и достойно, чтобы уменьшить ее заметный страх. Но он был таким усталым, что ему удалось лишь произвести впечатление больного.

— Мисс Тэнди, по моему мнению, мы должны оперировать. Мне кажется, что опухоль дает повод к огорчению, но при таком темпе роста я предпочел бы ее удалить как можно скорее. Считаю, что и вы тоже.

Она подняла руку к затылку, опустила ее и кивнула головой.

— Понимаю, конечно.

— Не могли бы вы явиться сюда завтра утром к восьми часам? Доктор Снайт вырежет у вас эту опухоль в десять утра. У него многолетний опыт в обращении с подобными опухолями.

Мисс Тэнди попыталась улыбнуться.

— Это очень мило с вашей стороны. Благодарю вас.

— Не за что, — Хьюз пожал плечами, — Я только выполняю свой долг. На самом же деле я не считаю, что вам нужно огорчаться. Не буду утверждать, что ваше состояние совершенно нормально, ведь это не так. Но частью нашей профессии как раз и является занятие необычными случаями. Вы пришли как раз в нужное вам место.

Девушка погасила сигарету и собрала свои вещи.

— Не будет ли нужно взять что-то особое? — спросила она. — Пару ночных рубашек, например. И что-то, чем укрыться?

Хьюз кивнул головой.

— Возьмите еще и домашние тапочки. Вы ведь не будете совершенно прикованы к кровати.

— Хорошо, — ответила она.

Хьюз проводил ее до дверей. Смотря, как она быстрым шагом идет по коридору к лифту, он думал, какая она стройная, молодая и похожая на эльфа. Он был не из тех врачей, которые думают о пациентах как о единицах болезней, — как доктор Поусон, специалист по болезням легких, помнящий подробнейше случаи очень долго после того, как забывал связанных с ними лиц. Жизнь — это что-то большее, чем бесконечная череда опухолей и наростов. По крайней мере, так думал Хьюз.

Он все еще стоял в коридоре, когда Мак-Ивой высунул свою лунообразную физиономию за дверь.

— Доктор Хьюз?

— Да?

— Войдите на секунду и посмотрите.

Отяжелело он вошел в кабинет. Во время его разговора с мисс Тэнди Мак-Ивой просматривал свои книги. Столик был скрыт под рисунками и рентгеновскими снимками.

— Вы нашли что-то?

— Не знаю. Все это мне кажется таким же бессмысленным, как и все в этом деле.

Мак-Ивой подал ему толстый учебник, открытый на странице, полной схем и диаграмм. Хьюз наморщил брови и внимательно присмотрелся к ним. Затем он подошел к экрану и еще раз изучил снимки черепа мисс Тэнди.

— Это же безумие, — заявил он.

Мак-Ивой встал рядом с ним, уперев руки в бока.

— Вы правы, — кивнул он. — Безумие. Но вы сами должны признать, что это выглядит очень похоже.

Хьюз закрыл учебник.

— Но даже если вы и правы… но всего за два дня?!!!

— Что ж, но если такое возможно, то тогда же все возможно?

Два врача стояли в кабинете на пятнадцатом этаже госпиталя, смотрели с побледневшими лицами на снимки, и ни один из них не знал, что сказать.

— Может, это мистификация? — наконец, заворчал Мак-Ивой.

— Невозможно, — Хьюз покачал головой. — Каким образом? И зачем?

— Не знаю. Люди выдумывают такие вещи по самым удивительным причинам.

— Вы могли бы упомянуть хотя бы одну такую?

Мак-Ивой скривился.

— А можете вы поверить, что это правда?

— Не знаю, — сказал Хьюз. — Может, это и правда. Может, это тот один-единственный подлинный случай на миллион.

Они снова раскрыли книжку и изучили снимки. И чем больше они сравнивали рисунок с опухолью мисс Тэнди, тем больше они находили сходства.

Согласно «Клинической гинекологии» клубок хрящей и тканей, которые мисс Тэнди носила на затылке, был человеческим эмбрионом. Его размер соответствовал возрасту восьми недель.

Если вам кажется, что быть предсказателем — это легкий кусок хлеба, то попробуйте сами выдумать пятнадцать предсказаний ежедневно за тридцать пять «зелененьких» каждое. Сами увидите, как долго это вам будет нравиться.

В минуту, когда Карен Тэнди разговаривала с доктором Хьюзом и доктором Мак-Ивоем в Госпитале Иерусалимских Сестер, я — с помощью карт Тарота — открывал перед миссис Винконис ее ближайшие перспективы.

Мы сидели в моем жилище на Десятой Аллее у покрытого зеленым сукном столика и при плотно затянутых занавесках. Благовония убедительно тлели в углу, а моя подделанная под античность нефтяная лампа бросала надлежащим образом таинственные тени. Миссис Винконис была сморщена и дряхла. От нее несло протухшими духами и лисьим мехом. Она приплеталась почти каждую пятницу вечером за подробными предсказаниями на ближайшие семь дней.

Когда я раскладывал карты в кельтский крест, она вертелась, вздыхала и всматривалась в меня, как пожранный молью горностай, чувствующий добычу. Я знал, что она умирает от желания спросить, что я вижу, но я никогда ничего ей не говорил, пока все не было уложено на столике. Чем больше напряжения, тем лучше. Я должен был разыгрывать полный спектакль со сморщиванием лба, тяжкими вздохами, закусываниями губ и демонстрацией того, что я вхожу в контакт с силами вне сего мира. В конце концов именно за это она и платила мне свои двадцать пять долларов.

Но она все же не могла справиться с соблазном. Когда я положил свою последнюю карту, она хищно склонилась вперед и проскрипела:

— Что вам говорят карты, мистер Эрскин? Что вы видите? Есть ли что-нибудь о «Папочке»?

«Папочкой» она называла мистера Винконис, толстого старого директора супермаркета, который курил одну сигару за другой и не верил ни во что более метафизическое, чем первая тройка на гонках Акведук. Миссис Винконис никогда ничего подобного не одобряла, что было видно по тону ее слов, и было ясно, что наибольшее желание ее сердца заключается в том, что сердце «папочки», наконец, откажет в послушании, и к ней перейдут все владения Винконисов.

Я посмотрел на карты с обычным, доведенным до совершенства выражением концентрации. Я знал о тароте столько же, сколько и любой другой, кто задал себе труд прочитать книгу «Тарот для начинающих». Этот стиль был главным. Если кто-то хочет быть мистиком, что значительно более легко, чем стать секретаршей в рекламном агентстве, инструктором в летнем лагере или гидом на автобусных поездах, то прежде всего ему следует выглядеть как подобает мистику.

Я был довольно серой тридцатидвухлетней личностью на Кливленде, штат Огайо, с зачатком лысины, как говорят, «от ума», с темными волосами и довольно стройный, хоть и с немного великоватым носом на бледном, хотя и с правильными чертами, лице. Я задал себе труд покрасить брови в сатанинские дуги и непрестанно носить изумрудный сатиновый плащ с нашитыми лунами и звездами. На голову я насадил трехгранную зеленую шапку. Когда-то на ней был значок «Грин Бей Пейкерс», но по очевидным причинам я снял его. Снабженный благовонием, парой оправленных в кожу томов «Энциклопедии Британика» и замусоленным черепом из лавки старьевщика в Вилледж, я поместил объявление в газетах. Оно звучало так: «Невероятный Эрскин — предназначение прочтенное, будущее отгаданное. Твоя судьба ясна».

В течение нескольких месяцев я получил больше клиентов, чем мог обслужить. Впервые в жизни мне хватало на «меркури» с «кугуар» и на стереокомбайн с наушниками. Но, как я уже сказал, это было нелегко. Постоянный прилив идиотски ухмыляющихся дам среднего возраста, толпящихся в моем жилище, помирающих от жажды услышать, что случится в их нудной, серой жизни, — этого почти хватало мне для того, чтобы на вечные времена погрузиться в бездну отчаяния.

— Ну и что? — проскрежетала миссис Винконис, сжимая в сморщенных пальцах блокнот, оправленный в кожу аллигатора. — Что вы видите, мистер Эрскин?

Я повертел головой медленно и с огромным достоинством.

— Карты передают сегодня важные известия, миссис Винконис. Они несут много остережений. Они говорят, что вы слишком сильно стремитесь к будущему, которое, если наступит, может быть не таким приятным, как вы думаете. Я вижу серьезного джентльмена с сигарой, наверняка «папочку». Он говорит что-то с сожалением. Он говорит что-то о деньгах.

— Что он говорит? Говорят ли карты, что он говорит? — прошептала миссис Винконис.

Столько раз, сколько я говорил слово «деньги», она начинала вертеться и подскакивать, как рыба на разогретой докрасна сковородке. Я уже видел в жизни немало отвратительных страстей, но страсть к деньгам у женщины в таком возрасте может отбить у наблюдательного человека аппетит.

— Он говорит о чем-то, что слишком дорого, — продолжал я своим специальным глухим голосом. — О чем-то, что решительно слишком дорого. Знаю, что это. Вижу, что это. Он говорит, что лосось в консервных банках слишком дорог. Он беспокоится, что люди не станут покупать его за такую цену.

— Ох, — вздохнула миссис Винконис с раздражением. — А что тогда со мной? Что со мной случится?

Но я знал, что я говорю. Я проверил утром колонку цен в «Супермаркет Рипорт» и знал, что лосось в консервных банках должен подорожать. На будущей неделе, когда миссис Винконис услышит ворчащего «папочку», то вспомнит мои слова и будет находиться под впечатлением моей необычной способности ясновидения.

Я хмуро присмотрелся к картам.

— Увы, это не будет хорошая неделя. Совершенно… В понедельник с вами случится происшествие. Ничего серьезного. Ничего худшего, кроме того, что опустите тяжелый груз на ногу, но удар не будет настолько болезненным, чтобы вы не могли спать ночью. Во вторник вы будете играть с друзьями в бридж, как обычно. Кто-то из вас будет надувать, но я не открою вам, кто. Прошу вас играть низко и не рисковать. В среду у вас будет неприятный телефонный звонок, может быть, даже непристойный. В четверг вы съедите что-то, что вам повредит, и вы будете жалеть, что не отказались есть.

Миссис Винконис вперила в меня взгляд своих мутных выцветших глаз.

— На самом деле так плохо? — прокаркала она.

— Не должно быть так. Прошу не забывать, что карты могут только предостерегать, не только предсказывать. Если вы предпримете шаги для того, чтобы избежать этих ловушек, то эта неделя не будет для вас плохой.

— Благодарение Господу и за это, — пропыхтела она. — Стоит платить деньги хотя бы за то, чтобы знать, чего следует избегать.

— Добрые духи о вас хорошего мнения, миссис Винконис, — заявил я своим специальным голосом. — Они переживают за вас, и не хотели бы видеть вас в обиде или в несчастье. Если вы будете хорошо к ним относиться, они ответят вам тем же.

Она встала.

— Мистер Эрскин, не знаю, как вас и благодарить. Я должна уже идти, но мы увидимся в следующую пятницу, не так ли?

Я улыбнулся своей таинственной улыбкой.

— Естественно, миссис Винконис. И прошу вас не забывать своего мистического мотто на всю эту неделю.

— О нет, наверняка не забуду. Каково оно на этой неделе, мистер Эрскин?

Я раскрыл крайне потрепанную старую книгу, лежащую рядом со мной на столике.

— Ваше мистическое мотто на этой неделе звучит так: «Крайне берегитесь косточек, и фрукт вырастет без препятствий».

С минуту она стояла неподвижно с отсутствующей усмешкой на сморщенном лице.

— Это прекрасно, мистер Эрскин. Я буду повторять каждое утро, как только проснусь. Благодарю вас за чудесное предсказание.

— Крайне рад сообщить вам это, — куртуазно ответил я. Я провел ее до лифта, следя, чтобы никто из соседей не увидел меня в этом идиотском зеленом плаще и шапке. Я нежно помахал ей ручкой на прощание, а как только она исчезла у меня из глаз, я вернулся к себе, зажег свет, потушил кадило с благовониями и включил телевизор. При удаче я имел возможность посмотреть солидную часть одной из серий «Коджака».

Я как раз шел к холодильнику за пивом, когда зазвонил телефон. Я придержал трубку подбородком и открыл жестянку. Голос на другом конце провода был женским и беспокойным. Конечно, как же иначе. Лишь обеспокоенные женщины пользуются услугами таких типов, как Невероятный Эрскин.

— Мистер Эрскин.

— Эрскин звучит моя фамилия. Предсказаниями занимаюсь я.

— Мистер Эрскин, не могла бы я с вами увидеться?

— Естественно. Оплата составляет двадцать пять долларов за обычную встречу с будущим и ближайшим, тридцать долларов — за предсказание на год и пятьдесят — за открытие судьбы всей жизни.

— Я хотела только узнать, что случится завтра, — голос принадлежал наверняка молодой девице и очень огорченной.

Я молниеносно представил забывшую подмыться и забеременевшую, а потом брошенную секретаршу.

— Это что-то для меня как раз. В какое время вы хотели бы прийти?

— Около девяти. Не будет ли это слишком поздно?

— Так великолепно случилось, что это мне подходит. Могу я узнать, с кем буду иметь дело?

— Тэнди. Карен Тэнди. Благодарю, мистер Эрскин. Я буду в девять.

Может, кого-то и удивит, что такая интеллигентная девушка, как Карен Тэнди, ищет помощи у такого шарлатана, как я. Если же вы долгое время играли в ясновидение, то вы имеете понятие, как неуверенно чувствуют себя люди, которым грозит что-то, чего они не понимают. Особенно это касается болезни или смерти, и большинство моих клиентов имеют те или иные проблемы в связи с собственной смертностью. Даже наиболее опытный и умелый хирург не сможет ответить на вопрос, что случилось, когда неожиданно угаснет жизнь его пациента.

Ничего не дают речи типа: «Понимаете, если ваш мозг, миссис, перестанет посылать электрические импульсы, то мы должны будем признать, что вы мертвы и будете мертвы до конца света». Смерть слишком ужасающа, слишком окончательна, слишком мистична. Люди желают верить в загробную жизнь, по крайней мере, в иной свет, по которому волочатся жалобные духи их давно умерших предков, напялившие на себя голубые аналоги атласных пижам.

И именно этот страх перед смертью я узнал на лице Карен Тэнди, когда она постучала в мои двери. Он был настолько выразителен, что я почувствовал себя не слишком уверенным в своем зеленом балахоне и смешной зеленой шапке. У нее была стройная фигура и узкое лицо — тип девушки, которая всегда выигрывает соревнования по бегу в школьных состязаниях. Она обращалась ко мне с полной горечи вежливостью, из-за чего я чувствовал себя мошенником гораздо больше, чем когда-либо в другое время.

— Мистер Эрскин?

— Это я. Предсказание прочтено, будущее открыто… Остальное вам известно.

Она тихо вошла в комнату, поглядывая на кадило, пожелтёвший и занюханный череп и плотно задернутые занавески. Неожиданно я почувствовал, что вся эта атмосфера невероятно искусственна и фальшива, но она, казалось, этого не замечала. Я пододвинул ей кресло и угостил сигаретой. Когда я подносил ей огонь, я заметил, как дрожат ее руки.

— Итак, мисс Тэнди, в чем состоит ваша проблема?

— Собственно, не знаю, как и объяснить. Я уже была в госпитале и завтра утром должна идти на операцию. Но есть разные вещи, о которых я не могла им рассказать.

Я сел поудобнее и одарил ее успокаивающей улыбкой.

— Может, вы попробуете рассказать мне?

— Это очень трудно, — тихо ответила она. — У меня есть предчувствие, что это что-то более ужасное, чем могло бы казаться.

— Может, все-таки расскажете все, — сказал я, закладывая ногу на ногу под зеленым халатом.

Она испуганно поднесла руку к затылку.

— Каких-то три дня назад, наверное, во вторник утром, я начала чувствовать какое-то раздражение здесь, сзади, на шее. Это что-то разрослось, и я начала бояться, что, может быть, это что-то серьезное. Я пошла в госпиталь, чтобы это что-то осмотреть.

— Понимаю, — сочувственно поддакнул я. Сочувствие, как вы, наверное, догадываетесь, на 98 % решает успех в профессии ясновидца. — И что же сказали врачи?

— Что мне нечего беспокоиться. Но одновременно им как-то очень важно было бы это вырезать.

Я улыбнулся.

— А какова здесь моя роль?

— Моя тетя была у вас раз или два. Ее фамилия Карманн. Я живу у нее. Она не знает, что я у вас, но она всегда мне вас хвалила, поэтому я подумала, что, может, можно попробовать и мне.

Что ж, приятно было услышать, что мои оккультные услуги ценились. Миссис Карманн была милейшей пожилой дамой, верящей, что ее умерший муж постоянно пытается завязать с ней контакт откуда-то из мира духов. Она приходила ко мне два или три раза в месяц, как только милейший умерший мистер Карманн присылал ей весточку из-за гроба. Это случалось в снах, как она мне всегда говорила. Она слышала, как он шепчет ей что-то на неизвестном языке посреди ночи. Это было для нее сигналом, чтобы направить свои стопы на Десятую Аллею и оставить у меня немного денег. Великолепная клиентка.

— Вы хотите, чтобы я раскинул карты? — предложил я, приподнимая при этом одну из моих демонически изогнутых бровей.

Карен Тэнди покачала головой. Она казалась более серьезной и огорченной, чем кто-либо из моих клиентов. Я надеялся, что она не попросит меня о чем-то, что требовало бы истинных оккультных способностей.

— Дело в снах, мистер Эрскин. С тех пор, как эта опухоль начала расти, у меня появились ужасные сны. В первую ночь я думала, что это обычный кошмар, но потом еженощно мне снилось то же самое, все более выразительно. Я даже не уверена, хочу ли ложиться спать сегодня. Знаю, что это снова мне приснится, еще более выразительно и еще более страшно.

Задумчиво я почесал кончик носа. Есть у меня такая привычка, если я о чем-то задумываюсь. Некоторые люди, когда думают, чешут себе голову и получают чесотку. Я же таскаю себя за свой нюхательный агрегат.

— У многих людей бывают повторяющиеся сны, мисс Тэнди. Обычно они означают, что их владельцев беспокоит то же самое. Не думаю, чтобы у вас была причина так переживать.

Она всматривалась в меня своими огромными, глубокими, шоколадно-коричневыми глазами.

— Это не тот тип сна, мистер Эрскин. Он слишком реален. В обычном сне вы чувствуете, что все происходит внутри вашего ума. Но этот кажется мне происходящим везде, в моем мозгу и вне меня.

— Ну, что ж, — сказал я. — Может, вы расскажете мне этот ваш сон.

— Он всегда начинается одним и тем же образом. Мне снится, что я стою на каком-то острове. Вокруг зима, и дует ледяной ветер. Я чувствую этот ветер, хотя окна моей спальни всегда заперты. Вокруг ночь, и тучи скрывают луну. На определенном расстоянии, за деревьями, я вижу реку; хотя, возможно, что это даже море. Она блестит в свете луны. Я оглядываюсь и вижу, что поблизости стоит ряд темных домов. Они мне кажутся деревней, родом примитивного поселения. По существу, я знаю, что это деревня. Но мне кажется, что поблизости никого нет. Затем я иду по траве в сторону реки. Я знаю дорогу. Чувствую, что я всю жизнь живу на этом удивительном острове. Чувствую, что я перепугана, но одновременно знаю, что во мне есть определенная скрытая мощь и что, вероятнее всего, я смогу победить страх. Я боюсь неизведанного — того, чего я не понимаю. Я дохожу до реки и останавливаюсь на песке. Все еще очень холодно. Я смотрю на воду и вижу темный парусник, пришвартованный у берега. В моем сне нет ничего такого, что внушало бы мне, что это не совсем обычный парусник, но он наполняет меня ужасом. Он мне кажется чуждым, неизвестным, как будто бы он был летающей тарелкой с другой планеты. Я стою на пляже долгое время, пока, наконец, не вижу маленькую лодку, которая отделяется от корабля и плывет к берегу. Я не могу заметить, кто в ней на веслах. Я начинаю бежать назад в деревню, а потом вхожу в один из домов. Он мне кажется знакомым. Я знаю, что здесь я уже была. Собственно, я уже почти верю, что это мой дом. У меня есть отчаянное чувство, что есть что-то, что я должна сделать. Вокруг что-то удивительно пахнет, как будто травы, благовония или что-то такое. Я не очень хорошо знаю, что я должна сделать, чем бы это ни было.

Это имеет какую-то связь с ужасающими людьми в лодке, с этим темным парусником. Страх нарастает во мне, пока я с трудом не начинаю мыслить. Что-то должно прийти с этого корабля, что-то, что будет иметь страшные последствия. В нем есть что-то чужое, что-то магическое и могучее. Меня охватывает отчаяние. Тогда я просыпаюсь.

Говоря, она чуть не рвала пальцами носовой платочек. Ее голос был тих и спокоен, но полон почти болезненной уверенности, и это наполняло меня беспокойством. Я смотрел, как она говорит, и мне казалось, что она верит, что то, что ей приснилось, случилось на самом деле.

Я снял шапочку Грин Бей Пакерс, которая при этих обстоятельствах показалась мне нелепой.

— Это необычный сон, мисс Тэнди. Разве он всегда такой же, в любой подробности?

— Полностью. Всегда одно и то же. Всегда я чувствую страх перед тем, что надвигается с корабля.

— Гм-м-м, вы говорите, что это парусник. Какая-то яхта или что-то иное?

Она покачала головой.

— Это не яхта. Скорее галеон. Знаете, три мачты и множество такелажа.

Я дернул себя за кончик носа и начал интенсивно думать.

— Есть ли что-то такое, что могло бы позволить распознать этот корабль? Есть ли у него название?

— Он слишком далеко. И вокруг слишком темно.

— Есть ли у него какой-нибудь флаг?

— Есть на мачте. Но я не могу его описать.

Я встал и подошел к библиотечке с карманным изданием книг по оккультным наукам. Я взял «Десять тысяч объясненных снов» и несколько других. Я положил их на стол и проверил один или два случая на страницах «Остров» и «Корабль». Это не очень мне помогло. Оккультные учебники никогда ничего не объясняют, а иногда даже, наоборот, вносят путаницу. Но все же они не мешают мне делать мрачные и таинственные выводы на тему ночного бреда моих клиентов.

— Корабли обычно связывают с каким-то путешествием или с получением известия. В вашем случае корабль темен и ужасает, отсюда можно сделать вывод, что известие не будет хорошим. Остров же символизирует изоляцию и страх, что по сути дела характеризует вас саму. Какими бы ни были эти известия, они являются непосредственной угрозой для вас как для личности.

Карен Тэнди кивнула головой. Не знаю, почему, но сервируя ей этот хлам, я чувствовал упреки совести. В ней была какая-то естественная напряженность и беззащитность. Она сидела со своими тёмными, подстриженными под «пажа» волосами и бледным лицом эльфа, такая серьезная и такая растерянная, что я начал думать, а не были ли ее сны действительно реальными.

— Мисс Тэнди, — сказал я. — Могу ли я называть вас Карен?

— Конечно.

— Меня зовут Гарри. Бабка называет меня Генри, но никто другой так ко мне не обращается.

— Это красивое имя.

— Спасибо. Послушай, Карен. Буду с тобой искренним. Сам не знаю, почему. Есть в твоем случае что-то, что отличает его от дел, какими я обычно занимаюсь. Знаешь, пожилые дамы, пытающиеся войти в контакт со своей пекинской собачкой, находящейся в счастливом собачьем раю, или какая-нибудь чушь такого же рода. В твоем же сне есть что-то… что-то подлинное…

Это вообще ее не утешило. Ведь последнее, что люди хотят услышать, так это то, что их страх имеет реальное основание. Даже интеллигентные и образованные люди любят, когда их утешают, твердя, что их ночные маразмы являются каким-то сладеньким вздором. Это значит, что, если бы хотя бы половина кошмаров, какие людям снятся, была реальной, мы все бы свихнулись. До единого. Так вот, частью моей профессии было успокоение перепуганных клиентов и убеждение их, что то, что им снится, никогда с ними не случится.

— Что значит «подлинное»?

Я дал ей сигарету. На этот раз, когда она закуривала, ее руки тряслись не так сильно.

— Это так, Карен. Некоторые люди, хотя и не всегда, отдают себе в этом отчет, имеют потенциальную возможность стать медиумами. Другими словами, они очень чувствительны к разным оккультным шумам, находящимся в атмосфере. Медиум напоминает радио или телевизор. Он так построен, что способен улавливать сигналы, которые другими не замечаются, и переводить их в звук или изображение.

— Какие сигналы? — она наморщила лоб. — Не понимаю.

— Есть разные виды сигналов, — объяснил я. — Ты же не видишь телевизионного сигнала, не так ли? А ведь он есть вокруг тебя все время. Вся эта комната забита картинами и духами, изображениями Дэвида Бринкли и рекламными блоками кукурузных хлопьев Келлога. Нужен только соответствующий приемник, чтобы их выловить.

Карен Тэнди выпустила облако дыма.

— Хочешь сказать, что мой сон — это сигнал? Но какой сигнал? Откуда он может браться? Почему именно я его принимаю?

Я покачал головой.

— Не знаю, почему именно ты, и не знаю, откуда он берется. Откуда-то. Существуют подтвержденные рапорты о людях в Америке, у которых были сны, дающие им подробнейшую информацию о ком-то из далеких стран. Был такой фермер из Айовы, которому снилось, что он тонет во время наводнения в Пакистане, и той же ночью в Пакистане было наводнение, и погибло четыреста человек. Это можно объяснить лишь тогда, когда отнесемся к волнам мысли, как к сигналам. Фермер посредством своего подсознания перехватил сигнал какого-то тонущего несчастного из Пакистана. Это очень невероятно, но такое уже случалось.

Она с мольбой посмотрела на меня.

— Так, как я могу узнать, о чем идет речь в моем сне? А если это сигнал от кого-то, где-то в мире, кто нуждается в помощи, а я даже не знаю, кто это такой?

— Если ты на самом деле хочешь узнать, есть только один способ, — ответил я.

— Прошу… скажите мне, что нужно делать. Я на самом деле хочу. Это значит, что я убеждена, что это имеет какую-то связь с опухолью, и я хочу знать, что же это на самом деле.

— Хорошо, Карен, — я кивнул головой. — Так вот, тебе следует сделать так. Сегодня вечером ты ляжешь спать, как обычно, и если у тебя снова будет тот же сон, то попробуй запомнить столько подробностей — физических подробностей, — сколько сможешь.

Оглянись по сторонам, по острову, может, найдешь какие-то характерные особенности. Когда же дойдешь до реки, постарайся запомнить очертания береговой линии. Если есть какой-нибудь залив или что-то такое, попробуй сохранить в памяти форму залива.

Если есть что-то на другом берегу: пристань, гора, что бы там ни было, запомни это. А еще одно и очень важное: постарайся присмотреться к флагу на корабле.

Выучи его. Потом, как только проснешься, запиши все это подробно, как только сможешь, и со столькими рисунками, сколько тебе удастся. Все, что ты видела. Эти записки принеси мне.

Она затушила окурок в пепельнице.

— Я должна быть в госпитале в восемь утра.

— В каком госпитале?

— Сестер Иерусалимских.

— Хорошо. Послушай, поскольку это очень существенно, я зайду туда. Можешь оставить эти записки для меня в гардеробе. Что скажешь?

— Мистер Эрскин… Гарри, это великолепно. Впервые я чувствую, что мы до чего-то доходим.

Я подошел к ней и пожал ей руку. По-своему она была красивой девушкой. Если бы я не был настолько профессионалом, относящимся к клиентам только профессионально, и если бы она не шла завтра в госпиталь, наверняка я бы пригласил ее на ужин, на дружескую поездку на моем «кугуаре», а в конце опять в оккультный центр Эрскина на ночь неземных удовольствий.

— Сколько я вам должна? — спросила она, рассеивая мечты.

— Заплатишь на будущей неделе, — ответил я. Это всегда улучшает настроение людей, направляющихся в госпиталь, когда их просят, чтобы они платили после операции. У них неожиданно появляется надежда, что они ее переживут.

— Хорошо, Гарри. Большое спасибо, — сказала она и встала, чтобы выйти.

— Не обидишься, если я не буду провожать тебя до лифта? — спросил я, для объяснения помахивая своим зеленым мешком — Понимаешь, соседи. Они думают, что я псих или еще что-то похуже.

Она улыбнулась и вышла, пожелав мне спокойной ночи. Интересно, действительно ли она будет спокойной, подумал я. Я сел в кресло и задумался. Что-то мне во всем этом не нравилось. Обычно, когда клиенты влетают в мое жилище, чтобы, дрожа от эмоций, рассказать мне свои сны, то это обычные банальные истории в цвете, говорящие о фрустрации в области секса и эротическом неудовлетворении. Например, кто-то идет на прием к Вандербильдтам и неожиданно осознает, что его трусы находятся ниже колен.

Рассказывали мне сны и о полетах и сны об обжираловке, сны о несчастных случаях и о неизвестных страхах. Но ни один из них не имел этой ужасающей фотографической точности и четкости, такой логической последовательности, как сон Карен Тэнди.

Я поднял трубку и набрал номер.

— Алло, — заговорил голос пожилой дамы. — Кто говорит?

— Миссис Карманн, это Гарри Эрскин. Извините, что беспокою вас так поздно.

— Ох, мистер Эрскин. Как мне приятно вас услышать. Я была в ванне, знаете ли, но теперь я уже одела халат.

— Мне крайне неприятно, миссис Карманн. Не соизволите ли ответить на один вопрос?

Она захихикала.

— Если только он не будет слишком личным, мистер Эрскин.

— Наверное, нет, миссис Карманн. Не припомните ли вы свой сон, о котором вы рассказывали мне два или три месяца назад?

— Какой сон, мистер Эрскин? Тот, о моем муже?

— Точно. Тот, о вашем муже, который просит вашей помощи.

— Сейчас, минутку… Если я хорошо помню, то я стояла на берегу моря, была середина ночи, и было ужасно холодно. Я подумала, что должна перед выходом одеть какой-нибудь плащ. Потом я услышала своего мужа, как он шептал мне что-то. Он же всегда шепчет, вы знаете это. Никогда не говорит громко и не кричит мне на ухо. Он шептал что-то, чего я не поняла, но я уверена, что он просил о помощи.

Я почувствовал, что мне стало не по себе. Не имею ничего против духов при условии, что они ведут себя достойно. Но когда они начинают вытворять фокусы, то я чувствую легкий ужас.

— Миссис Карманн, — сказал я, — видели ли вы в вашем сне еще что-то, кроме берега моря? Может, на море был какой-то корабль или лодка? Может, на берегу какие-то дома или деревенька?

— Ничего больше я не помню, — заявила миссис Карманн. — А что за причина, по которой вы спрашиваете?

— Дело в статье по поводу снов, которую я как раз пишу в журнал. Ничего особенного, миссис Карманн. Я подумал, что, может, смогу добавить описание одного или двух ваших снов. Они ведь всегда так интересны.

Я почти видел, как почтенная старушка хлопает ресницами.

— Ох, мистер Эрскин, как это мило с вашей стороны, если вы так считаете.

— Еще одно дело, миссис Карманн. И очень важное.

— Да?

— Прошу никому не говорить о нашем разговоре. Абсолютно никому. Понимаете?

Она громко засопела, как будто сплетни были последним делом в мире, которое могло бы прийти ей в голову.

— Никому даже не шепну. Клянусь.

— Благодарю, миссис Карманн. Вы очень мне помогли, — сказал я и повесил трубку более медленно и более старательно, чем делал это когда-нибудь в жизни.

Возможно ли, чтобы два человека имели идентичные сны? Если да, то, может, этот вздор о сигналах является истиной? Может, Карен Тэнди и ее тетка способны принимать сигналы оттуда — из глубин ночи и отражать их в своих умах?

Я не обратил ни малейшего внимания на заявление миссис Карманн, что это ее муж старался связаться с ней. Все древние вдовы считают, что их мужья носятся вокруг них в эфире и занимаются только тем, что любой ценой пытаются им передать какие-то необычайно важные новости. Тем временем то, чем на самом деле занимаются их умершие половины в мире духов, — это игра в гольф, облапывание молодых душечек женского пола и радость от нескольких лет тишины и покоя, прежде чем к ним присоединятся их дражайшие половины.

Я подумал, что это одно и то же, лицо пытается завязать с ними обеими контакт, чтобы передать неопределенную тревогу, которая его охватила. Я допускал, что это могла быть женщина, хотя о духах трудно сказать что-то конкретное. Они же наверняка должны быть более или менее бесполыми. Ведь наверняка трудно сношаться с привлекательной дамой-духом, не имея ничего более ощутимого, чем пенис из экзоплазмы.

Я сидел в собственном жилище, жуя все эти фривольные мысли, когда неожиданно у меня появилось безумное впечатление, что кто-то стоит за мной, уже за полем моего зрения. Я не хотел оглядываться, так как это было бы признанием в идиотском страхе, но одновременно чувствовал как бы свербеж на шее. Я не мог удержаться от того, чтобы не бросать быстрые взгляды по бокам, чтобы проверить, не видно ли на стенах каких-то необычных теней.

Наконец, я встал и молниеносно обернулся. Естественно, я ничего не увидел. Но я не мог избавиться от мысли, что кто-то или что-то еще секунду назад было здесь — кто-то мрачный и молчаливый, как монах. Громко насвистывая, я налил себе шотландского на три или четыре пальца. Если существовал какой-то «спиритус», который я полностью воспринимал, — так только этот. Резкий вкус солода и ячменя быстро вернул меня на землю.

Я решил раскинуть карты и проверить, что они могут сказать на эту тему. Из всего вздора на тему ясновидения и спиритизма лишь для Тарота я питал невольное уважение. Не хочу в него верить, но каким-то образом он может точно определить, в каком состоянии вы находитесь, как бы сильно вы не пытались это скрыть. И каждая карта пробуждает удивительное чувство, как будто воспоминание о сне, который вы никогда не можете точно припомнить.

Я потасовал карты и разложил их на сукне стола. Обычно я использую раскладку кельтского креста на 10 карт, так как она наилегчайшая… «Это в тебе, это ждет тебя, это под тобой, это за тобой…»

Я задал Тароту один простой вопрос и согласно правилам твердо думал о нем все это время. Вопрос звучал так: «Кто говорит с Карен Тэнди?»

Раскладывая карты одну за другой, я не мог удержаться от того, чтобы не морщить брови. Со мной еще в жизни не случалось подобного, такой необычный расклад: некоторые карты Тарота почти никогда не открываются, а когда же это случается, то бросаются в глаза сразу, настолько они особенные. Расклады большинства людей полны мелких, мало что говорящих карт, или карт, указывающих на желание денег и ссору в доме, — все эти малые бокалы, магические прутья и пентаграммы. Очень редко встречаются карты страшных катастроф, такие, как хотя бы Башня, на которой маленьких людей сбрасывает вниз зигзагообразная молния. Но ни разу мне еще не встречалась Смерть.

А на этот раз она открылась — в своем черном вооружении, на черном красноглазом коне, с кланяющимися ей епископами и детьми. Так же открылся мне Дьявол с неприятным враждебным взглядом, бараньими рогами и голыми людьми, прикованными к его трону. Так же и Чернокнижник, перевернутый. Этой стороной карта означала врача или мага, психическую болезнь и беспокойство.

Я всматривался в эти карты почти полчаса. Что, к дьяволу, они могут значить? Может, Карен Тэнди психически больна? Возможно. Эта опухоль на ее затылке вполне могла повредить ей мозг. Проблема с этим проклятым Таротом состоит в том, что он никогда не дает конкретных ответов. Существует четыре или даже пять интерпретаций, и в них нужно самому расчухиваться.

Чернокнижник? Я снова потасовал и положил карту Чернокнижника как вопрос. Для этого нужно положить карту в центр, прикрыть ее другой картой и разложить кельтский крест с самого начала. Тогда карты должны дать мне более подробную информацию, что он значит.

Я разложил девять карт, после чего перевернул десятую. Я почувствовал позывы к рвоте в желудке, и мне снова показалось, что на меня кто-то смотрит. Десятой картой был тот же Чернокнижник.

Я поднял карту, прикрывающую мою карту-вопрос. Внизу лежала Смерть. Может, я и ошибся. Все равно я был уверен, что положил сначала Чернокнижника. Я собрал карты, положил его еще раз крепко на стол и прикрыл двумя магическими лозами, и дальше раскладывал карты, пока у меня не осталась только одна.

Но на ней ничего не было! Это была чистая карта!

Сам я собственно не верю в угадывание судьбы, но у меня появилось непреодолимое впечатление, что кто-то там говорит мне громко и решительно, чтобы я следил только за своим любопытным носом.

Я посмотрел на часы. Была полночь. Как раз подходящее время для духов и привидений. Как раз время, чтобы ложиться спать. Завтра я должен увидеть, что Карен Тэнди оставила для меня в конверте.

На следующее утро, в субботу, более или менее около половины одиннадцатого вышло апельсиновое солнце, и снег на улице начал превращаться в кучу коричневого болота. Все еще было пронзительно холодно, и мой «кугуар» по пути в Госпиталь Сестер Иерусалимских дважды отказывал в послушании. Прохожие, закутанные в шали и плащи, сновали заляпанные по грязным тротуарам, как лишенные лиц фигуры из зимнего окна.

Я остановился перед воротами и вошел в холл. В нем было тепло и элегантно. На полу лежали толстые ковры, в горшках стояли пальмы, был слышен приглушенный шум разговоров. Все это больше подходило к какому-то отелю на модном курорте, а не к убежищу для больных. За стойкой стояла элегантная молодая девушка в белом накрахмаленном фартуке и с белыми, как будто тоже накрахмаленными зубами.

— Могу ли я вам как-то помочь?

— Считаю, что можете. У вас должен быть конверт для меня. Меня зовут Эрскин, Гарри Эрскин.

— Минуточку.

Она перелопатила кучу писем и открыток, пока, наконец, не вытянула маленький белый конверт.

— Невероятный Эрскин? — прочла она, приподнимая бровь.

Я немного озабоченно кашлянул.

— Такое прозвище. Знаете ли, бывает так.

— У вас есть какой-нибудь документ?

Я обыскал карманы. Водительские права я оставил дома вместе с кредитными карточками. Наконец я предъявил ей визитку. На ней было написано: «Невероятный Эрскин. Прочитываю будущее, объясняю предсказания, растолковываю сны».

— Фактически, это наверняка вы, — она улыбнулась и вручила мне письмо.

Я сдержал желание открыть его, пока не вернулся домой. Я положил конверт на стол и внимательно присмотрелся к нему. Именно такой почерк я и ожидал от культурной девушки, такой, как Карен Тэнди — четкий, уверенный и смелый. Особенно мне понравился способ, каким она написала «Невероятному». Я нашел ножнички для ногтей и отрезал краешек письма. Внутри я нашел три или четыре листика бумаги, в линию, наверно, вырванные из записной книжки. К ним было приложено краткое письмо, написанное рукой Карен Тэнди.

«Дорогой мистер Эрскин!

Сегодня ночью у меня был тот же сон, только намного более выразительный, чем раньше. Я старалась обращать внимание на все подробности. Две вещи я помню очень выразительно. Береговая линия имела довольно выразительную форму, которую я нарисовала ниже. Я зарисовала также и парусник и столько из его флага, сколько смогла запомнить.

Чувство страха было намного более сильным, точно так же и желание убежать. Как только я приду в себя после операции, то я свяжусь с вами, чтобы поговорить об этом.

Ваша подруга, Карен Тэнди».

Я осмотрел внимательнее листки из блокнота. Нарисованная вручную карта побережья мало чем помогла мне. Это была всего лишь извилистая линия, могущая представить любой берег на земле. Но рисунок корабля оказался интересным. Он был достаточно подробным. Флаг тоже был не плох. В библиотеке наверняка должны быть книги о кораблях и флагах, так что я мог проверить, что это был за галеон. Если, конечно, это был настоящий галеон, а не только бред возбужденного опухолью воображения Карен.

Я долго сидел, обдумывая удивительный случай «моей подруги Карен Тэнди». У меня было большое желание выйти и проверить этот корабль. Но было уже почти 11.30, и вот-вот должна была явиться миссис Герц — еще одна милейшая древняя дама, имеющая намного больше денег, чем мозгов. Прежде всего ее интересовало одно: будут ли у нее какие-то хлопоты с сотнями ее родственников, которых она всех упоминала в завещании. После каждой встречи со мной она посещала адвоката и переписывала завещание. Адвокат на этом заграбастал столько, что на последнее Рождество прислал мне в виде благодарности целый ящик «Джонни Уокер Блэк Лейбел». Ведь по сути и он и я работали в одном и том же деле.

Точно в 11.30 зазвенел звонок у двери. Я повесил в шкаф пиджак, напялил мой зеленый мешок, всадил на голову треуголку и приготовился, чтобы приветствовать миссис Герц своим обычным мистическим способом.

— Прошу войти, миссис Герц. Прекрасное утро для всего, что связано с оккультизмом.

Миссис Герц было около 75 лет. Она была перманентно бледна и сморщена, имела куриные лапки вместо рук и очки, увеличивающие ее глаза до такой степени, что они выглядели плавающими в аквариуме устрицами. Она вошла, дрожа и опираясь на трость.

Распространяя густой запах нафталина и лаванды, она с громким вздохом и со скрипом сложилась на стуле.

— Как вы себя чувствуете, миссис Герц? — спросил я вежливо, потирая руки. — Как чувствуют себя ваши сны?

Она не ответила, поэтому я пожал плечами и взял карты Тарота. Тасуя их, я старался найти ту чистую, которая открылась мне вчера, но от нее не было и следа. Конечно, я мог ошибиться, я мог быть измученным, но я как-то не был в этом убежден. Несмотря на исполнение работы, я вовсе не являюсь любителем мистических переживаний. Я разложил карты и поощрил миссис Герц, чтобы она подумала о вопросе, какой она хотела бы мне задать.

— Мы уже давно не говорили о вашем племяннике Стенли, — напомнил я ей. — Может, взглянем, что творится в его скромном доме? А что с вашей родной сестрой Агнес?

Она не ответила. Даже не взглянула на меня. Она глазела в угол комнаты, погруженная в свои мысли.

— Миссис Герц! — сказал я, вставая, — Миссис Герц, я разложил для вас карты.

Я обошел столик и склонился, чтобы посмотреть ей в лицо. Казалось, что с ней ничего не случилось. Во всяком случае она дышала. По крайней мере это. Последнее, что я мог бы пожелать, так это то, чтобы эта археологическая древность испустила дух в ходе прочтения мной ее судьбы. Известие об этом разорило бы меня. А может, еще и нет…

— Миссис Герц, — вновь заговорил я, взяв в руки ее сухие ладони. — Хорошо ли вы себя чувствуете? Может, вам налить бокал коньяка?

Ее глаза удивительно вращались под толстыми, как бутылка кока-колы, стеклами очков. Она смотрела в мою сторону и одновременно вообще на меня. Казалось, будто она смотрит сквозь меня, куда-то назад. Я невольно обернулся, чтобы проверить, есть ли еще кто-то в комнате.

— Миссис Герц, — попытался я еще раз. — Может, вам нужно принять какое-то лекарство? Миссис Герц, и вообще, вы слышите меня?

Между ее блеклых губ прорвался тихий, свистящий шепот. Мне казалось, что она пытается что-то сказать, но никак не может. Нефтяная лампа начала мигать и шипеть. Трудно сказать, вызваны были тени, двигающиеся на щеках миссис Герц, удивительным выражением ее лица или нет.

— Бууу… — сказала она еле слышно.

— Миссис Герц, — не выдержал я, — если это какая-то шутка, то прошу вас немедленно прекратить ее. Вы меня перепугали, и если вы тут же не придете в себя, то я вызову «скорую помощь». Понимаете ли вы меня?

— Бууу… — зашептала она снова. Ее руки задрожали, а большой перстень с изумрудом застучал о поручень кресла. Она дико вращала глазами, а нижнюю челюсть как будто заклинило в положении широкого вывиха. Я видел ее узкий язык и вставные челюсти стоимостью в 4000 долларов.

— Хорошо, — сказал я. — Как хотите. Я вызываю «скорую помощь», миссис Герц. Вы сами видите: я подхожу к телефону, набираю номер. Миссис Герц, я звоню.

Неожиданно археологическая древность встала. Неуклюже она потянулась за тростью, поворачивая ее с треском на полу. Она стояла, шатаясь и переступая с ноги на ногу, так, как будто танцевала в ритм какой-то неслышимой для меня мелодии.

— Я весь внимание, чем я могу помочь? — спросил телефонист, но я положил трубку и подошел к моей подпрыгивающей клиентке.

Я попытался обнять ее рукой, но она оттолкнула меня своей сморщенной лапой. Она тряслась и танцевала, все время что-то ворча и бурча, а я не знал, что, ко всем чертям, я должен с ней делать. Видимо, у нее был припадок чего-то, но я никогда не видел припадка, жертва которого отплясывала бы шейк в одиночестве посреди комнаты.

— Бууу… — заговорила она еще раз..

Я запрыгал вокруг нее, стараясь не выпадать из ритма ее неуклюжих движений.

— Что значит это «бууу…»? — спросил я. — Миссис Герц, может, вы соблаговолите сесть и объяснить мне, что, к черту, творится?

Так же неожиданно, как она начала свой танец, она его закончила. Уровень ее энергии, казалось, падал в темпе лифта, спускающегося на первый этаж, в фойе и на улицу. Она протянула руку, чтобы опереться на что-то, и я должен был схватить ее за руку, чтобы она с треском мумии не грохнулась на пол. Я осторожно усадил ее негнущееся древнее тело в кресло и встал на колени рядом.

— Миссис Герц, я не люблю вынуждать своих клиентов к чему-либо, но я на самом деле считаю, что вас должен осмотреть какой-то врач. Не считаете ли вы, что это было бы разумным?

Она смотрела на меня, не видя, а ее губы снова раскрылись. Признаюсь, что я должен был отвернуться. Внешняя наштукатуренность и нанафталиненность древних дам мне как-то не мешает, но я не имею особого желания заглядывать внутрь их.

— Boot, — прошептала она, — Boot [1]!

— Boot? — переспросил я. — Что, ко всем чертям, имеют со всем этим общего какие-то «буты»?

— Boot, — сказала она дрожащим голосом, еще более пискляво. — Boot! ВОООООТТТТ!!!

— О, боже, — застонал я. — Миссис Герц, прошу вас успокоиться. Я тут же вызываю «скорую помощь». Прошу вас не двигаться, миссис Герц, все кончится хорошо. Наверняка вы вскоре почувствуете себя намного лучше.

Я встал, подошел к телефону и набрал номер «скорой помощи». Миссис Герц тряслась, дрожала и бормотала свое «boot», «boot». Мне показалось, что прошел век, пока кто-то ответил мне:

— Алло?

— Наконец-то. Немедленно нуждаюсь в «скорой помощи». У меня находится пожилая дама, у которой какой-то приступ. Она богата, как тысяча дьяволов, поэтому скажите тем, кто на машине, чтобы они не делали по пути объездов через Бронко. Поспешите. Я боюсь, что она может умереть или что-то в этом роде.

Я продиктовал свой адрес, номер телефона и вернулся к миссис Герц. Она на минуту перестала дрожать и сидела удивительно спокойная, как будто в раздумье.

— Миссис Герц… — заговорил я.

Она повернула голову в мою сторону. Ее лицо было старым, неподвижным и застывшим. Водянистые глаза всматривались в меня.

— De boot, mynneer, — сказала она грубым голосом. — De boot.

— Миссис Герц, прошу вас ни о чем не беспокоиться. «Скорая помощь» уже в пути. Только сидите и постарайтесь успокоиться.

Миссис Герц схватилась за поручень кресла и встала. С трудом она удерживала равновесие, как будто ходила по льду. Но наконец она выпрямилась и встала с опущенными по бокам руками, более высокая и сильная, чем я когда-либо ее видел.

— Миссис Герц, наверно, будет лучше…

Она игнорировала меня и начала скользить по ковру. Никогда я еще не видел, чтобы кто-то двигался так. Ее ноги как будто скользили по полу, как будто мнимо касаясь его. Она бесшумно добралась до двери и открыла ее.

— На самом деле будет лучше, если вы подождете, — заявил я довольно убежденно. Честно говоря, я начал чувствовать довольно неприятную дрожь и совершенно не знал, что мне нужно говорить. Мне казалось, что она меня не слышит, во всяком случае, не обращает на меня внимания.

— De boot, — хрипло проскрипела она, после чего выскользнула за дверь в коридор.

Естественно, я побежал за ней. То, что я увидел, было так неожиданно и ужасно, что я почти пожалел о своем решении. Только что она стояла за дверью, а я протягивал руку, чтобы схватить ее за плечо, и тут же она помчалась от меня по длинному светлому коридору так быстро, как будто от кого-то убегала. Но она вообще не бежала. Она удалялась от меня, вообще не двигая ногами.

— Миссис Герц! — закричал я, но из моего горла вырвался сдавленный чужой писк. Я почувствовал нарастающую где-то внутри меня волну страха, как будто посреди ночи неожиданно увидел мелово-бледное лицо за окном.

Она обернулась еще раз в конце коридора. Она стояла на вершине ступеней лестницы. Казалось, что она пытается кивнуть мне или поднять руку, или, может, даже скорее всего, что-то оттолкнуть от себя. Потом она исчезла на ступенях, а я лишь услышал, как ее высохшее мумиеподобное тело падает, гремя на ступенях.

Я побежал за ней. Двери открывались на всем этаже, показывая обеспокоенные и любопытные лица.

Я посмотрел вниз. Миссис Герц лежала там, свернувшись, а ее ноги выступали из-под тела под удивительными углами. Я сбежал вниз, упал рядом с ней на колени и взял за твердую, как палка, руку. Ничего, ни следа пульса. Я поднял ее голову. Из ее рта выплыла струя густой крови.

— Что случилось? — спросил один из моих соседей, остановившись вверху ступеней. — Что с ней?

— Упала, — ответил я. — Ей семьдесят пять лет. Ей трудно двигаться. Наверное, она мертва. Я уже вызвал «скорую помощь».

— О, боже, — взвизгнула какая-то женщина. — Я не могу смотреть на смерть.

Я встал, сдирая с себя зеленый мешок. Я не мог во все это поверить. Мне казалось, что я вот-вот проснусь и вокруг будет раннее утро, а я буду лежать в постели в своей апельсиновой атласной пижаме. Я посмотрел на миссис Герц, сморщенную, старую и мертвую, как газовый баллон, из которого выпустили воздух. Волна тошноты начала подниматься в моем горле.

Лейтенант Марино из Отдела убийств был необычайно разумен. Оказалось, что миссис Герц оставила мне кое-что в завещании, но явно недостаточно для того, чтобы спихивать ее с лестницы.

Детектив сидел, выпрямившись, в моем кресле, вбитый в черный, тесный плащ, а его черные коротко остриженные волосы торчали во все стороны. Он старался что-то прочесть со смятого клочка бумаги.

— У меня здесь записано, что вы наследуете две викторианские вазы, — он потянул носом. — Кто-то из наших как раз сейчас проверяет их стоимость, но вы явно не выглядите типом, который убивает пожилую даму из-за двух ваз.

Я пожал плечами.

— Такие пожилые дамы для меня, как золотая жила. Не сбрасывают же золотые жилы со ступеней.

Лейтенант Марино поднял голову. У него было широкое плоское лицо, и он выглядел, как оперный певец после освистывания. Задумчиво он почесал пальцами голову и оглядел комнату.

— Значит, вы что-то вроде бабы-ворожеи, так?

— Точно. Карты Тарота, кофейная гуща и прочее в таком стиле. Большая часть моих клиенток — это пожилые дамы, такие, как миссис Герц.

Он покивал головой, покусывая губу.

— Ясно. Вы говорили, что она вела себя неестественно все время?

— Да. Это значит, что, как только она вошла, то мне показалось, что с ней что-то не в порядке. Она была очень старой и слабой, это факт, ведь обычно у нее было время, чтобы со мной поболтать и рассказать, что у нее слышно. На этот же раз она вошла, села и все время молчала.

Лейтенант Марино всматривался в свою бумажку.

— Успели ли вы ей поворожить? Дело в том, что, может быть, была какая-то причина, которая склонила бы ее к самоубийству. Какие-то дурные известия на кофейной гуще.

— Невозможно. Я не успел даже разложить карты. Она только успела войти и сесть, и тут же начала бредить о «бутах».

— О «бутах»? Что вы имеете в виду?

— Сам не знаю. Она непрерывно повторяла «boot». Не имею ни малейшего понятия, что это значило.

— Boot? — Лейтенант Марино наморщил лоб. — Каким образом она это говорила? Может, она пыталась сказать что-то о человеке по фамилии Бут?

Я задумался и потянул себя за нос.

— Наверное, нет. Это не звучало, как фамилия. Но она казалась очень этим обеспокоенной.

— Обеспокоенной? — заинтересовался лейтенант Марино. — Как вы это понимаете?

— Собственно, это трудно объяснить. Она вошла, села и начала с этими своими «boot»-ами, а потом вышла и побежала по коридору. Я пытался ее задержать, но она была для меня чересчур быстрой. Она помахала немного рукой, а потом грохнулась на самый низ ступеней.

Детектив сделал несколько записей, после чего сказал:

— Побежала?

— Прошу не спрашивать, как это возможно, — я развел руками. — Я сам не понимаю. Но она побежала по коридору, как пятнадцатилетняя девочка.

Лейтенант Марино нахмурил брови.

— Мистер Эрскин, этой мертвой женщине семьдесят пять лет. Она ходила с тростью. А вы пытаетесь мне внушить, что она бежала по коридору. Она бежала?

— Именно это я и сказал.

— Мистер Эрскин, не считаете ли вы, что вы слишком отпускаете вожжи у своего воображения? Не верю, что вы ее убили, но не могу поверить и в то, что она бежала.

Я опустил глаза. Я припомнил, как миссис Герц выскользнула из комнаты, как затем исчезла в перспективе коридора так, будто ехала по рельсам.

— Да, честно говоря, она не совсем бежала, — выдавил я.

— Так что она делала? — терпеливо выпытывал лейтенант Марино. — Она шла? Волочила ноги?

— Нет, ничего подобного. Она скользила.

Лейтенант Марино как раз хотел записать это, но неожиданно его ладонь застыла в половине сантиметра от бумаги. Он кашлянул, скривился и сунул смятый листок бумаги в карман плаща. Потом он встал и подошел ко мне со снисходительной улыбкой на лице.

— Мистер Эрскин, вид чьей-то смерти всегда вызывает шок. Обычно потом с памятью творится что-то удивительное. В конце концов, вы, наверное, знаете это, ведь мы работаем в смежных профессиях. Может, вам кажется, что вы видели что-то, что по сути дела выглядело совершенно иначе.

— Да, — тупо согласился я. — Это возможно.

Он положил мне на плечо свою толстую ладонь и дружески стиснул плечо.

— Мы должны будем произвести вскрытие останков, чтобы установить причину смерти, но не считаю, что дело могло идти дальше. Может, еще пришлю кого-нибудь, чтобы вам задали еще пару вопросов, но кроме этого вы чисты. Я просил бы вас, чтобы вы не покидали города ближайшие день или два, но не считайте, что это арест или что-то такое.

— Хорошо, лейтенант, понимаю, — я покивал головой. — Благодарю, что вы появились так быстро.

— И говорить не о чем. Мне неприятно, что ваша клиентка… сами знаете, каким образом переправилась в иной мир.

Мне удалось бледно усмехнуться.

— Мы наверняка будем в контакте, — заявил я. — Ведь нельзя же сдерживать такой добрый дух.

Я уверен, что лейтенант Марино счел меня полным психом. Он натянул на свои короткие волосы шляпу и направился к двери.

— Пока, мистер Эрскин.

Когда он вышел, я подумал немного, потом поднял телефонную трубку и набрал номер телефона Госпиталя Сестер Иерусалимских.

— Добрый день, — сказал я. — Я хотел бы узнать о состоянии вашей пациентки мисс Карен Тэнди. Сегодня утром ей должны были сделать операцию.

— Немного подождите. Вы ее родственник?

— Да, — соврал я. — Я ее дядя. Я как раз приехал в город и узнал, что она больна.

— Одну минутку.

Я ожидал, барабаня пальцами по столу. Из трубки до меня доносились звуки больницы, я слышал чей-то крик: «Доктор Хьюз, прошу доктора Хьюза». Через пару минут другой голос попросил: «Подождите», и меня соединили с другим набором звуков.

Наконец, какая-то женщина проверещала носовым голосом:

— Чем я могу помочь? Как я понимаю, вы хотите узнать о состоянии здоровья мисс Карен Тэнди?

— Точно. Я ее дядя. Я слышал, что у нее утром была операция, и я хотел проверить, все ли у нее в порядке.

— Мне неприятно. Доктор Хьюз передал сообщение, что наступили определенные небольшие осложнения. Мисс Тэнди все еще находится под небольшим наркозом. Мы вызвали другого специалиста, чтобы он исследовал ее.

— Осложнения? — удивился я. — Какие еще осложнения?

— Извините, но я не могу давать такую информацию по телефону. Если бы вы захотели прийти, то я смогла бы помочь вам встретиться с доктором Хьюзом.

— Гммм… Нет, не надо столько забот. Я еще позвоню, наверное, завтра и узнаю тогда, что с ней.

— Пожалуйста.

Я положил трубку. Может, мне не надо нервничать, но легко так говорить. Удивительное поведение карт прошлой ночью, беспокоящий случай с миссис Герц, не говоря уже о необычных снах Карен Тэнди и ее тетки. Все это приводило к тому, что я чувствовал себя неуверенно. А если на самом деле что-то там было, что-то ужасное, могучее и недружелюбное?

Я вернулся к столику, чтобы взять письмо и рисунки Карен Тэнди. Береговая линия, корабль и флаг. Три эскиза с границы ночи. Три мнимых указания к разрешению проблемы, которой, может быть, вообще не существует. Я сунул их в карман, нашел ключ от машины и поехал, чтобы все-таки проверить все в библиотеке.

Я добрался туда как раз перед закрытием и сунул свой «кугуар» на маленький паркинг в лужу тающего снега. Небо имело темный цвет позеленелой меди, что предвещало, что снега будет еще больше. Морозный ветер пронизал меня через мой плащ в елочку. Я запер машину и через глубокие, по щиколотку, лужи двинулся к теплым деревянным дверям библиотеки.

Дама за столом скорее напоминала хозяйку борделя на пенсии, чем библиотекаршу. На ней был обтягивающий бордельно-красный свитер и черные завитые волосы, а иметь такие зубы не постыдился бы и конь.

— Ищу корабли, — заявил я, топая ногами, чтобы стряхнуть с них снег.

— Почему бы вам не сделать это в доках? — совсем по-лошадиному она оскалила зубы. — Здесь же у нас только книги.

— Ха-ха, — холодно ответил я. — А теперь не соблаговолите ли мне сказать, где здесь корабли?

— Вверху, пятый или шестой ряд. Под буквами «КО».

Я посмотрел на нее с легким удивлением.

— Не думали ли вы когда-нибудь, — спросил я ее, — что вам лучше выступать в водевиле?

— Водевиль слишком глуп, — зашипела она.

— Так же, как и ваши шутки, — заявил я и отправился на поиски кораблей.

Вот что я вам скажу. Я никогда не отдавал себе отчета в том, сколько есть разных видов кораблей. Я считал, что существует две или три разновидности — маленькие, большие корабли и авианосцы. Когда я, однако, просмотрел пятнадцать книг, посвященных морской инженерии, то я начал понимать огромность задания, которое я перед собой поставил. Я нашел арабские дхоу, шебеки, бриги, баркентины, фрегаты, корвета, катера и шлюпки, длинги, караки, барки и все, что вы хотите. И каждый второй из них выглядит, как смешной маленький кораблик, нарисованный Карен Тэнди.

Я попал как раз на тот, который мне нужен, совершенно случайно. Как раз вытянутая кипа из шести или семи книг грохнулась с шумом на пол. Пожилой тип в очках, изучающий толстенный том о суставчатоногих, оглянулся и вбил меня своим взором в землю.

— Очень извиняюсь, — сокрушенно сказал я и собрал рассыпавшиеся книги. И нашел, перед самым концом носа. Точно такой корабль. Для меня все старые корабли звались «галеонами» и выглядели одинаково, но в этом было что-то необычное — форма корпуса, способ установки мачт. Несомненно, это и был корабль из сна Карен Тэнди. Подпись под рисунком холодно информировала, что на рисунке изображен «голландский военный корабль, период около 1650 года».

Удивительная дрожь пробежала по моему затылку. Голландский. А что же мне болтала старая миссис Герц в моем жилище? «De boot, mіу nneer, de boot».

Я всадил рисунок под мышку и зашел в отдел языков. Я нашел голландско-английский словарь, перебросил в нем пару страниц. И нашел. De boot. Корабль!

В принципе, я рассудителен и логичен, как каждый, но это было чем-то большим, чем случайным стечением обстоятельств. У Карен Тэнди были кошмарные сны о голландском корабле семнадцатого века, а потом у миссис Герц случились галлюцинации или черт знает что еще на ту же самую тему. Не имею понятия, ни как, ни почему, но мне показалось, что, раз миссис Герц убил этот психоз, то с Карен Тэнди может случиться то же самое.

Я вернулся и записал на свой номер книжки о кораблях. Старая дева с конскими зубами и черными волосами сардонически улыбнулась, от чего я не почувствовал себя лучше. Такой «красотки» вполне достаточно самой по себе, чтобы человеку снились ночные кошмары без всякой помощи таинственных парусников прошлых веков.

— Приятного чтения, — съехидничала она, и я скривился ей в ответ.

Снаружи я нашел телефонную будку, но должен был ждать на снегу и ветре, пока приземистая толстая баба наболтается со своей больной сестрой из Миннесоты. Разговор был из тех, что гонится за собственным хвостом, и когда человек думает, что уже его конец, разговор начинается сначала. Наконец я забарабанил в стекло. Баба бросила на меня взгляд василиска, но закончила эпический диалог.

Я вошел в будку, сунул десять центов, набрал номер Госпиталя Сестер Иерусалимских и попросил к телефону доктора Хьюза. Я ждал четыре или пять минут, притопывая, чтобы разогреть кровь в замерзших ногах.

— Хьюз слушает, — наконец отозвалась трубка.

— Вы меня не знаете, доктор, — сказал я. — Меня зовут Гарри Эрскин, и я ясновидец.

— Кто?

— Ясновидец. Знаете ли, предсказания, ворожба и все подобное такого рода.

— Мне неприятно, мистер Эрскин, но…

— Подождите, прошу, — прервал я его. — Послушайте. Вчера вечером меня посетила ваша клиентка Карен Тэнди.

— Да ну?

— Доктор Хьюз, мисс Тэнди сказала мне, что со времени появления этой опухоли у нее происходят повторяющиеся сны, кошмарные сны.

— Это часто бывает, — нетерпеливо ответил Хьюз. — Многие мои пациенты подсознательно беспокоятся о своем состоянии.

— Это не все, доктор. Этот кошмар очень подробен и выразителен. Ей снился корабль. И это был не просто корабль. Она нарисовала его для меня, и оказалось, что речь идет об особенном корабле. О голландском военном корабле времен около 1650 года.

— Мистер Эрскин, — сказал Хьюз. — Я очень занятой человек, и я не знаю, как я мог бы…

— Прошу вас, доктор, послушайте. Сегодня утром меня посетила другая клиентка и начала говорить о корабле по-голландски. Эта женщина не узнала бы голландца, пусть бы даже он пришел к ней в деревянных башмаках и вручил ей букет тюльпанов. Неожиданно она стала беспокойной, потом она впала в истерию и, наконец, с ней случился несчастный случай.

— Какой несчастный случай?

— Она упала с лестницы. Ей было семьдесят пять лет, и она не пережила этого.

В трубке была тишина.

— Доктор Хьюз? — закричал я. — Вы еще слушаете?

— Да. Мистер Эрскин, почему вы все это мне рассказываете?

— Поскольку считаю, что все это существенно для Карен Тэнди. Днем мне сказали, что случились какие-то осложнения. Этот сон уже убил одну из моих клиенток. Боюсь, как бы это не повторилось.

Снова тишина, на этот раз более длительная.

— Мистер Эрскин, — наконец заговорил Хьюз. — Я не говорю, что понимаю то, что вы хотите мне сказать, но у вас, наверное, есть какая-то теория на тему состояния моей пациентки? Нельзя ли вас уговорить приехать в госпиталь? Я хотел бы поговорить с вами. Это противоречит предписаниям и, наверно, лишено смысла, но, признаюсь вам, что в случае с Карен Тэнди мы очутились в полном клинче. Любое мнение, даже мельчайшее, может нам помочь понять, что же с ней, собственно, происходит.

— Теперь вы говорите рассудительно, — сказал я. — Прошу дать мне пятнадцать минут. Я буду в госпитале. Нужно ли спрашивать о вас?

— Да, — измученно ответил Хьюз. — Спросите меня.

Прежде, чем я успел доехать до госпиталя, грязь на улице стала замерзать, а поверхность стала предательски скользкой. Я припарковался в подземном гараже госпиталя и поднялся на лифте в холл. За столиком сидела девушка с улыбкой, как на рекламе зубной пасты.

— Привет, — сказала она. — Невероятный Эрскин, не так ли?

— Точно. Я на встречу с доктором Хьюзом.

Она позвонила в его кабинет и направила меня на восемнадцатый этаж. Я поднялся тихим подогреваемым лифтом и вышел в коридор, устланный толстым ковром. Табличка на дверях передо мной гласила: «Д-р Д. Г. Хьюз». Я постучал.

Доктор Хьюз был невысоким мужчиной, явно измученным, и выглядел так, как будто нуждался в немедленном отдыхе в горах.

— Мистер Эрскин? — спросил он, легко пожимая мне руку. — Садитесь. Кофе? Если желаете, могу предложить что-то покрепче.

— С удовольствием выпью кофе.

Он попросил секретаршу сделать кофе, затем сел в большое черное вращающееся кресло и переплел руки на затылке.

— Я занимаюсь опухолями много лет, мистер Эрскин, и я видел все их виды. Вроде, я даже являюсь экспертом по их части. Но, скажу вам честно, что я еще не встречался со случаем таким, как у Карен Тэнди. Я совершенно беспомощен.

Я закурил.

— Что в этом случае такого необычного?

— Эта опухоль не является обычной опухолью. Не входя в мельчайшие подробности, скажу, что она не имеет типичных особенностей ткани новообразования. У Карен Тэнди есть что-то, что является быстро растущим наростом, состоящим из кожи и хрящей. Собственно, можно даже сказать, что это очень похоже на эмбрион.

— Вы хотите сказать… ребенок? Что у нее ребенок на шее? Не очень понимаю.

— Я тоже не понимаю, мистер Эрскин, — Хьюз пожал плечами. — Существуют тысячи описанных эмбрионов, растущих не там, где им положено: в яйцеводе, например, или в разных придатках матки. Но я не знаю случая зародыша какого-либо типа, развивающегося в шейной области. И уж наверняка точно, что не было случая зародыша, развивающегося так быстро, как этот.

— Вы не оперировали сегодня утром? Мне сказали, что вы должны были убрать эту опухоль.

Хьюз покачал головой.

— Такое у нас было намерение. Она уже была на столе, и все было готово для операции. Но как только хирург, доктор Снайт, сделал первый разрез, ее пульс и дыхание нарушились настолько быстро, что стало необходимо прервать операцию. Еще две-три минуты, и ей бы пришел конец. Так что мы должны были удовлетвориться рентгеновскими снимками.

— Почему так произошло? — спросил я. — Почему ей стало так плохо?

— Не знаю, — ответил Хьюз. — Сейчас мы проводим ряд исследований с ней, тогда мы, может быть, получим объяснение. Но я еще никогда не встречался с чем-то таким, и я так же сам удивлен, как и все.

Секретарша внесла пару чашек кофе. Пару минут мы молча пили. Наконец я задал вопрос. Вопрос за шестьдесят четыре тысячи долларов.

— Доктор Хьюз, — сказал я. — Верите ли вы в черную магию?

Он задумчиво посмотрел на меня.

— Нет, — ответил он. — Не верю.

— Я тоже нет, — уверил я его. — Но есть в этом деле что-то, что кажется мне абсолютно безумным. Знаете, тетка Карен Тэнди тоже является моей клиенткой, и у нее тоже был сон, абсолютно похожий на сон Карен. Не такой выразительный, не такой ужасающий, но наверняка такого же типа.

— Да? — заинтересовался Хьюз. — Какие вы из этого делаете выводы, ясновидец?

— Признаюсь вам здесь и сейчас, доктор, что я не настоящий ясновидец, — сказал я, опуская глаза. — Это моя профессия, если вы понимаете, о чем я говорю. Из принципа я крайне скептичен по отношению к духам и оккультизму. Но мне, однако, кажется, что какое-то влияние извне является причиной состояния Карен Тэнди. Другими словами, что-то приводит к тому, что ей снятся одинаковые сны. Может даже, это же самое влияет на опухоль и на состояние ее здоровья.

— Вы пытаетесь меня убедить, что у нее не все дома? — подозрительно спросил Хьюз. — Как в «Экзорсисте» или чем-то таком?

— Нет, не думаю. Не верю в таких демонов. Но верю, что одно лицо может овладеть другим лицом посредством ума. И мне кажется, что кто-то или что-то завладело Карен Тэнди. Мне кажется, что кто-то трансмутирует в нее ментальный сигнал, сигнал достаточно сильный, чтобы она заболела.

— А что с ее теткой? И той старой дамой, вашей клиенткой, той, которая сегодня упала с лестницы?

Я покачал головой.

— Не думаю, что кто-то на самом деле хотел ее обидеть. Но всегда, когда высылается сигнал на большое расстояние, его может принять другой приемник, который находится на его пути. Миссис Карманн и миссис Герц были близко к Карен Тэнди или к месту, где она бывала. Вот они и приняли эхо главной трансмиссии.

Хьюз потер глаза и внимательно посмотрел на меня.

— Ну, хорошо. Скажем, что кто-то высылает сигналы к Карен Тэнди в целях вызова ее болезни. Тогда кто это, и чего он хочет?

— У вас есть такой же шанс угадать это, как и у меня. Но, может, мы могли бы чего-то достичь, если бы мы поговорили с самой Карен?

Хьюз развел руками.

— Она в фатальном состоянии. Семейство Тэнди должно прилететь сегодня вечером на случай, если бы нам не удалось вытащить их дочь из этого. Но ее шансы, наверное, не слишком ухудшатся, если мы попробуем.

Он поднял трубку и немного поговорил с секретаршей. Она позвонила через пару минут, информируя, что уладила наш визит к Карен Тэнди.

— Вам нужно одеть хирургическую маску, мистер Эрскин, — предупредил меня Хьюз. — Она очень слаба, и мы не хотим подвергать ее возможности дополнительной инфекции.

— Не о, чем и говорить.

Мы спустились на десятый этаж, и Хьюз провел меня в раздевалку. Когда на нас одевали зеленые хирургические костюмы и маски, он сказал, что я должен буду немедленно выйти, если состояние Карен Тэнди хоть минимально ухудшится.

— Позволяю вам ее увидеть лишь потому, что у вас есть теория, мистер Эрскин, а каждый, у кого есть теория, может помочь нам. Однако предупреждаю, что все это неофициально, и я предпочел бы не давать объяснений, что вы здесь делаете.

— Ясно, — ответил я и направился за ним по коридору.

Карен Тэнди была помещена в большую угловую комнату. Через окна в двух стенах были видны снег и ночь. Сами стены были цвета бледной больничной зелени. В комнате не было ни цветов, ни украшений, исключая маленькую олеографию, изображающую осенний день в Нью-Хэмпшире. Ложе Карен Тэнди обставили хирургическими приборами, к правому ее плечу была присоединена капельница. Она лежала с закрытыми подкрашенными глазами, изможденная и бледная, как ее подушка. С трудом я узнал в ней ту самую девушку, которая прошлым вечером пришла ко мне.

Но наиболее шокирующим была ее опухоль. Она набрякла и разрослась вокруг шеи, бледная, огромная, покрытая сеткой жил. Она была, наверное, раза в два больше, чем вчера, и почти касалась плеча. Я посмотрел на Хьюза, а он только повертел головой.

Я пододвинул кресло к ложу и положил руку на ее плечо. Оно было очень холодным. Она задрожала и открыла глаза.

— Карен, — сказал я. — Это я, Гарри Эрскин.

Я склонился к ней.

— Привет, — прошептала она. — Привет, Гарри Эрскин.

Я склонился к ней.

— Карен, — сказал я, — я нашел этот корабль. Я пошел в библиотеку, покопался в ней немного и нашел его.

Она посмотрела на меня.

— Нашел?

— Это голландский корабль, Карен. Построен около 1650 года.

— Голландский? — переспросила она. — Не знаю, что это может значить.

— Ты уверена, Карен? Разве тебе никогда не встречался этот корабль?

Она попыталась покачать головой, но ей помешала набрякшая опухоль, вырастающая из шеи, как мерзкий трупно-бледный фрукт.

Хьюз положил руку мне на плечо.

— Не считаю, что этот разговор принес какие-то результаты, мистер Эрскин. Наверное, нам лучше уйти.

Я крепче сжал руку девушки.

— Карен, — спросил я, — а, может, de boot? Что ты скажешь на фразу «de boot»?

— De… что? — прошептала она.

— De boot, Карен, de boot.

Она закрыла глаза, и я подумал, что она снова заснула, но она неожиданно задрожала и двинулась на ложе. Набрякшая белая опухоль заволновалась, как будто внутри ее сидело что-то живое.

— Иисусе… — заговорил Хьюз. — Мистер Эрскин, будет лучше…

— Ааааххх, — застонала Карен. — Ааааххх!

Она сжала пальцы на краю одеяла и попыталась откинуть голову назад. Опухоль пошевелилась снова, как будто хватала ее за затылок и сжимала.

— ААААААААXXXXXXХ! — уже кричала она, — DE ВОООТТ!

Она завращала глазами, которые на одну неуловимую секунду выглядели глазами кого-то другого, — кровавые, дикие, далекие. Но Хьюз уже трезвонил санитаркам и готовил шприц с успокаивающим. Я должен был выйти из комнаты в коридор. Я встал там, слыша, как она кричит и бьется на ложе. Я чувствовал себя одиноким и беспомощным, так, как никогда за всю свою жизнь.

Через несколько минут Хьюз вышел в коридор и с выражением отрешенности стянул маску и перчатки. Я тут же подошел к нему.

— Мне неприятно, — сказал я. — Я не имел понятия, что будет такой результат.

Он потер ладонью щеку.

— Это не ваша вина. И я тоже не знал. Я дал ей легкое успокаивающее. Оно должно ей помочь.

Мы вместе вернулись в раздевалку, чтобы снять халаты.

— Вот что меня беспокоит, мистер Эрскин, — заговорил Хьюз. — Факт, что она так резко отреагировала на ваши слова. До этого с ней было все в порядке, это значит, так хорошо, насколько можно ожидать в ее состоянии. Кажется, вы в ней что-то пробудили.

— Вы правы, — согласился я. — Но что это было? Почему нормальная интеллигентная девушка, какой является Карен Тэнди, так озабочена старым голландским галеоном?

Хьюз открыл двери и пропустил меня первым в лифт.

— Меня прошу не спрашивать, — ответил он. — Это вы являетесь специалистом по метафизике.

Он нажал кнопку восемнадцатого этажа.

— А что показал рентген? — спросил я. — Эти снимки, которые вы делали в операционном зале?

— Ничего выразительного, — ответил он. — Когда я говорил, что в этой опухоли находится эмбрион, я, скорее, должен был сказать, что это что-то, подобное эмбриону, не только ребенок в общепринятом смысле этого слова. Это нарост из тела и кости, который разрастается по систематическому образцу, так же, как эмбрион. Однако я не знаю, зародыш ли это человека или нет. Я вызвал специалиста-гинеколога, но он появится здесь только завтра.

— А если завтра будет слишком поздно? Она выглядит… выглядит так, будто готова умереть.

Хьюз заморгал в резком свете лампы.

— Это правда. Я бы очень хотел что-то сделать, чтобы не допустить этого.

Лифт остановился на восемнадцатом этаже. Хьюз провел меня в кабинет, подошел прямо к шкафчику для картотеки, вытянул бутылку виски и налил две большие порции. Мы сели и молча выпили.

— Кое-что я вам скажу, мистер Эрскин, — наконец заговорил он. — Это чушь, а я, видимо, псих, но я верю, что этот кошмарный сон как-то связан с ее опухолью.

— Каким же образом?

— И очень близко связан. Вы, спириты, сказали бы, что кошмар является причиной появления опухоли. Я считаю, скорее, что наоборот, что опухоль вызывает эти сны. Кто бы ни был прав, а мне кажется, что если мы узнаем что-то большее об этом сне, то лучше определим диагноз для Карен Тэнди.

Я проглотил еще большой глоток.

— Я сделал все, что мог, доктор. Я идентифицировал корабль, который вызывает у нее такую резкую реакцию. Что дальше — не знаю. Я говорил вам, что если говорить об истинном оккультизме, то я скорее шарлатан. Я не знаю, что я могу тут еще сделать.

Хьюз задумался.

— А если бы вы сделали, как я? Если бы и вы поискали помощи эксперта?

— Что вы хотите этим сказать?

— Ну, что ж, не все ясновидцы являются шарлатанами, как вы. У некоторых действительно имеются способности, делающие возможным изучение таких вещей.

Я поставил стакан.

— Вы говорите серьезно, доктор, не так ли? Вы верите, что творится что-то, имеющее связь с оккультизмом?

— Этого я не сказал, мистер Эрскин, — покрутил головой Хьюз. — Я хочу только использовать все возможности. Я уже давно научился тому, что в медицине оставлять какую-то возможную часть исследований нельзя, это может оказаться фатальным. Нельзя иметь предубеждений, когда речь идет о человеческой жизни.

— Тогда что вы предлагаете?

— Именно это, мистер Эрскин. Если вы хотите оградить Карен Тэнди от того, что вызывает ее болезнь, то найдите настоящего ясновидца, который скажет вам, откуда, черт побери, взялся этот чертов парусник.

Я немного подумал, а потом кивнул головой. Ведь, в конце концов, мне нечего было терять. По крайней мере, мне казалось, что мне нечего терять. И, кто знает, может, в результате я приобрету немного истинного знания об оккультизме.

— Хорошо, — заявил я, прикончив виски, — Я берусь за работу.

Я вернулся домой и сразу же устроил себе квартет гренок с сыром. Я не ел целый день, и меня уже водило. Я открыл жестянку пива и перенес еду в комнату. Сначала я невольно огляделся, чтобы проверить, не притаился ли где злой дух, овладевший миссис Герц. Но я не нашел никаких его следов. Да и все же я не верю, чтобы духи оставляли следы.

Пережевывая гренку, я набрал номер моей подруги Амелии Крузо. Она владела крохотной лавчонкой с разными побрякушками в Вилледж, и я знал, что она разбирается в спиритизме и всех делах такого типа. Она была высокой смуглой шатенкой с большими глазами и жила с бородатым типом по имени Мак-Артур, который зарабатывал на жизнь, исполняя именные таблички страховых агентств.

Именно он снял трубку.

— Кто это? — спросил он наглым голосом.

— Гарри Эрскин. Я хотел бы поговорить с Амелией. Это довольно срочно.

— Невероятный Эрскин! — завопил он. — Как там у тебя дела в доходной области облапошивания старых дур?

— Довольно неплохо, — ответил я. — А что слышно в ремесле гравера?

— Как-то идет, может это и не наиболее удовлетворяющая карьера, но позволяет заработать на хлеб и кое-что еще. Подожди, Амелия уже идет.

Амелия заговорила своим обычным матовым голосом.

— Гарри? Это действительно неожиданность.

— Увы, Амелия, речь идет о деле. Я подумал, что ты сможешь помочь мне.

— Дела? С каких это пор ты остепенился, занимаясь делами?

— Оставь иронию, Амелия. Это важно. У меня есть клиентка, которая очень больна. У нее постоянно кошмарные сны. Я разговаривал с врачом, и он считает, что это может иметь какую-то связь со спиритизмом.

— Врач? — она удивленно свистнула, — Я и не знала, что доктора верят в духов.

— Наверное, не верят, — объяснил я. — Они просто беспомощны и пробуют все, что может ее спасти. Послушай, Амелия, я ищу контакта с кем-то, кто на самом деле знает свое дело. Мне нужен истинный ясновидец и притом хороший. Ты знаешь кого-нибудь такого?

— Это довольно трудное дело. Видишь ли, Гарри, есть сотни ясновидцев, но большая их часть более или менее так же хороша, как и ты. А это значит, не обижайся, что они ни на что не годны.

— Я не обиделся. Я знаю свои возможности.

Амелия довольно долго хмыкала и ахала, просматривая свою записную книжку, но через пять минут поисков все еще не могла дать мне ни одного имени. Наконец она прекратила это дело.

— Не могу тебе помочь, Гарри. Некоторые из этих людей хороши в ворожении или могут сконтактировать с твоим давно умершим дядей Генри, но к ним не стоит обращаться с чем-то серьезным.

Я укусил себя за палец.

— А ты? — спросил я.

— Я? Но я не эксперт. Знаю, что у меня есть кое-какие способности как у медиума, но я же не имею понятия о каких-то больших тайнах и всем остальном.

— Амелия, — заявил я, — этого должно хватить. По крайней мере, ты настоящий медиум, а это намного больше, чем я. Я хочу от тебя только, чтобы ты проследила сигнал, кошмар или что-то еще. Мне нужно какое-то указание, откуда это берется. Остальное я могу уладить сам обычными детективными методами.

— Гарри, я занята, — вздохнула она. — Сегодня вечером я выхожу на прием, завтра я обещала взять в парк детей Дженет, а в понедельник я должна открыть лавку. У меня на самом деле нет ни одной свободной минуты.

— Амелия, речь идет о жизни этой девушки. Сейчас она лежит в Госпитале Сестер Иерусалимских и умирает. Если мы не узнаем, в чем дело с этими снами, то это долго не протянется.

— Гарри, я не могу принимать ответственность за каждую умирающую девушку. Это большой город. В нем постоянно умирают какие-то девушки.

Я сжал трубку в руке так, как будто этим мог вынудить Амелию помочь.

— Прошу тебя. Только сегодня вечером. Только пару часов. Это все, чего я хочу.

Она закрыла рукой трубку и что-то сказала Мак-Артуру. С минуту они что-то бурчали и ворчали, пока, наконец, она не заговорила снова.

— Хорошо, Гарри. Мы согласны. Куда мы должны приехать?

Я посмотрел на часы.

— Сначала заезжайте ко мне. Потом мы пойдем в жилище этой девушки. Мне кажется, что именно оттуда берут начала злобные сны. У ее тетки они тоже есть, только не такие страшные. Амелия, знаю, что это только слова, но я благодарен тебе.

— До свидания, — сказала, она и положила трубку.

Немедленно я позвонил миссис Карманн, тетке Карен Тэнди. Наверное, она сидела на телефоне в ожидании известий из госпиталя, так как сняла трубку почти тут же.

— Миссис Карманн? Это Гарри Эрскин.

— Мистер Эрскин? Извините, я думала, — что это госпиталь.

— Послушайте, миссис Карманн. Я был сегодня у Карен. Она все еще очень слаба. Врачи считают, что ее шансы возрастут, если они узнают что-то большее о ней.

— Не понимаю.

— Вспомните, как я звонил вчера, чтобы спросить у вас о вашем сне. Том, о пляже. Карен как раз была у меня и говорила, что у нее были похожие сны. Врачи считают, что в них может быть что-то, какое-то указание, которое поможет им вылечить Карен.

— Я все еще не понимаю, к чему вы клоните. Почему доктор Хьюз сам не позвонит мне?

— Он не позвонил, потому что не мог, — объяснил я ей. — Он специалист по медицине, и если бы кто-то из его начальства открыл, что он начинает впутываться в спиритизм, то он тут же был бы уволен. Но он хочет использовать все способы, чтобы помочь Карен выздороветь. И потому мы должны узнать что-то большее о сне, который у вас обеих был.

Миссис Карманн была сконфужена и обеспокоена.

— Но как же вы хотите это сделать? Как этот сон может вызвать опухоль?

— Миссис Карманн, известно множество документированных связей между умами людей и состоянием их здоровья. Я не хочу этим сказать, что опухоль имеет психосоматическое состояние, но не исключено, что ее связанное с этим психическое состояние вызывает затруднение в лечении. Врачи не отваживаются оперировать, пока они не узнают, чем является эта опухоль и почему она так сильно на нее влияет.

— Хорошо, мистер Эрскин, — тихо сказала она. — Что вы хотите сделать?

— Я уже связался с моей знакомой, которая является своего рода медиумом, — объяснил я. — Я хотел бы провести в вашем доме сеанс так, чтобы эта моя знакомая могла проверить, нет ли в нем каких-нибудь вибраций.

— Вибраций? Каких вибраций?

— Каких-то, миссис Карманн. Каких бы то ни было. Мы не знаем, что ищем, пока этого не найдем.

Миссис Карманн немного подумала.

— Мистер Эрскин, — сказала она наконец, — Я не убеждена. Мне как-то не кажется верным делать что-то такое, когда Карен тяжело больна. Не знаю, что бы сказали ее родители, если бы это узнали.

— Миссис Карманн, — заявил я. — Если родители Карен узнают, что вы сделали все, что только возможно, чтобы помочь их дочери, то какие они могут иметь претензии? Прошу вас, миссис Карманн. Это очень важно.

— Ну, хорошо, мистер Эрскин. В какое время вы хотели бы приехать?

— Через какой-то час. Благодарю, миссис Карманн. Вы великолепны.

Она вздохнула.

— Это я уже знаю, мистер Эрскин. Я только надеюсь, что вы сами знаете, что делаете.

И не она одна надеется.

Было около половины одиннадцатого, когда мы все собрались у миссис Карманн на Восточной Восемьдесят Второй улице. Дом был большой и теплый, богато устроенный, но в анонимном стиле — большие набивные кресла и стулья, красные занавесы из плюща, инкрустированные столики и картины. Пахнуло запахом старых дам.

Сама миссис Карманн была хрупкой женщиной с седыми, тщательно причесанными волосами, сморщенным, наверное когда-то красивым лицом, любящей длинные атласные платья и кружевные платки. Когда мы вошли, она дала мне подержаться за ее мягкую, всю в перстнях, руку. Я представил ей Амелию и Мак-Артура.

— Я только молюсь, чтобы то, что мы делаем, не ухудшило положение Карен, — сказала она.

Мак-Артур со своим широким, бородатым лицом и в вытертых джинсах обошел все жилище, усаживаясь в каждое кресло, чтобы проверить, все ли они мягкие. Амелия, одетая в длинный вечерний костюм с красными блестками, оставалась спокойной и замкнутой в себе.

У нее было худощавое, как будто вдохновенное лицо, большие, темные глаза и бледные, полные губы. Она выглядела так, как будто в любой момент должна была расплакаться.

— Есть ли у вас какой-нибудь круглый стол? — спросила она.

— Можно использовать обеденный стол, — ответила миссис Карманн, — Только не поцарапайте его. Это настоящий антик, вишневое дерево.

Она провела нас в столовую. Стол был черным и блестел тем глубоким отблеском, в котором можно было утонуть. Над ним висела стеклянная люстра с плафонами. Темно-зеленые набивные занавеси покрывали стены комнаты, на которых блестели масляные картины и зеркала в позолоченных рамах.

— Очень хорошо, сгодится, — заявила Амелия. — Думаю, что мы должны начать как можно скорее.

Все четверо мы сели вокруг стола и посмотрели друг на друга с определенной озабоченностью. Мак-Артур, хотя и привычный к спиритическим сеансам Амелии, а оставался все же скептиком.

— Есть ли кто-то? Есть ли кто-то? — повторял он.

— Спокойствие, — сообщила Амелия. — Гарри, не можешь ли выключить свет?

Я встал и повернул выключатель. Комната погрузилась в полную темноту. Я нащупал свое кресло и вслепую нашел руки миссис Карманн и Мак-Артура. Слева я касался твердой мужской руки, справа — мягкой ладони старой женщины. Темнота была настолько непроницаема, что казалось, что к лицу был прижат черный занавес.

— Прошу сконцентрироваться, — заговорила Амелия. — Сосредоточьте свои мысли на духах, которые пребывают в этой комнате. Думайте о их душах, о их потребностях и о их скорби. Попробуйте представить себе, как они крутятся вокруг нас, блуждая в своих духовных миссиях.

— Что, к дьяволу, означает духовная миссия? — вмешался Мак-Артур, — Ты хочешь сказать, что у них есть и ужасные миссионеры?

— Успокойся, — тихо сказала Амелия. — Это будет трудно. Мы даже не знаем, с кем хотим войти в контакт. Я стараюсь найти дружественного нам духа, который скажет нам то, что мы хотим узнать.

Мы сидели в напряжении, соприкасаясь ладонями, когда Амелия бормотала долгое заклятие. Я отчаянно пытался думать о духах, проплывающих через комнату, но это было не просто, когда на самом деле не веришь в духов. Я слышал рядом дыхание миссис Карманн, а пальцы Мак-Артура сгибались и разгибались в моей ладони. По крайней мере у него было настолько рассудка, чтобы не отнимать руки. Из того, что я слышал, ясно, что после начала сеанса разрыв круга является опасным.

Постепенно я начинал сосредоточиваться все больше и больше, все легче мне становилось верить, что здесь есть кто-то или что-то, какая-то вибрация, которая соизволит нам ответить. Я чувствовал пульс всего нашего круга, проходящий через мои ладони, чувствовал, как все мы соединяемся вместе в единый круг тел и умов. Как будто ток проходил раз за разом вокруг стола, через наши руки, наши мозги и наши тела, все увеличивая свою мощь и напряжение.

— Калем естрадим, скона пуриста, — шепнула Амелия. — Уенора, венора, опти люминари.

Темнота осталась непроницаемой, и я не ощущал ничего, кроме этого необычного чувства, проходящего между нами, пульсации, бьющей через наши руки.

— Спирита, халестим, венора суим, — продолжала Амелия. — Калем естрадим, скон руриста венора.

Неожиданно мне показалось, что кто-то отворил окно. Я почувствовал как будто холодное дуновение, дующее мне на щиколотки ног. Оно не было особенно сильным, но очень выразительным.

— Венора, венора, опти люминари, — тихо пела Амелия. — Венора, венора, спирита халестим.

Понимание, что я вижу что-то в темноте, пришло постепенно и настолько медленно, что я сначала подумал, что мои глаза просто привыкли к темноте. Более серые среди черноты фигуры Амелии, Мак-Артура и миссис Карманн приобрели более четкие очертания. Я уже видел, как блестят их глаза. Поверхность стола лежала между нами, как бездонное озеро.

Потом я посмотрел вверх и увидел, что люстра светится слабым зеленоватым светом. Свет, казалось, полз и извивался, как светлячки летом. Но было прохладнее, чем летом, а таинственное дуновение напоминало, что становилось все холоднее и холоднее.

— Ты здесь? — спросила Амелия. — Я вижу твои знаки. Здесь ли ты?

Раздался удивительный шелест, как будто в комнате оказался кто-то еще, медленно двигающийся. Я мог бы поклясться, что услышал дыхание — глубокое и ровное, не принадлежащее ни одному из нас.

— Ты здесь? — снова спросила Амелия. — Теперь я могу тебя слышать. Здесь ли ты?

Все молчали. Люстра светилась все ярче, а дыхание стало более глубоким.

— Говори, — настаивала Амелия, — Скажи нам, кто ты. Приказываю тебе говорить.

Дыхание как будто изменилось, стало более хриплым и громким, а блеск люстры пульсировал и мигал в такт ему. Я видел ее зеленоватое отражение в черном озере вишневой поверхности стола. Пальцы миссис Карманн впились в мою руку, но я этого почти — не чувствовал. Пронизывающий холод воцарился в комнате, а дуновение уже неприятно обвевало мне ноги.

— Отзовись, — повторила Амелия. — Заговори и скажи нам, кто ты.

— Иисусе! — не терпелось Мак-Артуру. — Ведь это…

— Тссс, — утихомирил я его. — Подожди еще немного, Мак-Артур, это идет.

И шло. Я смотрел на середину стола и мне казалось, что что-то дрожит в воздухе в нескольких дюймах над его поверхностью. У меня поднялись волосы на затылке, и я почувствовал холодную дрожь, когда воздух зашевелился и, плавая как дым, начал формировать какую-то форму.

Дыхание стало глубоким, громким и близким, так как будто кто-то дышал мне прямо в ухо. Слабый свет люстры полностью погас, но извивающаяся воздушная змея блестела перед нами собственным светом.

Под ней деревянная поверхность стола начала вздуваться в горбы. Я прикусил язык так, что почувствовал во рту соленый вкус крови. Окаменев от страха, я не мог отвернуться, не мог не смотреть. Мощь круга держала нас слишком сильно: мы могли лишь сидеть и смотреть на ужасающий спектакль перед нами.

Блестящее черное дерево середины стола сформировалось в человеческое лицо — лицо мужчины с закрытыми глазами, как на посмертной маске.

— Боже! — простонал Мак-Артур. — Что это?

— Тихо! — шепнула Амелия. В неестественном блеске воздуха я видел ее бледное, сосредоточенное лицо. — Предоставьте это мне.

Она склонилась к неподвижному, деревянному лицу.

— Кто ты? — спросила она, почти ласкаясь. — Чего ты хочешь от Карен Тэнди?

Лицо осталось неподвижным. Это было полное сил лицо с дикими, резкими чертами, лицо мужчины в возрасте около сорока лет, с выдающимся крючковатым носом и широкими, полными губами.

— Чего ты хочешь? — снова спросила Амелия. — Что ищешь?

Я мог бы ошибиться, но мне показалось, что я вижу, как черные деревянные губы искривляются в спокойной, полной удовлетворения усмешке. Лицо с минуту сохраняло это же выражение, после чего древесина как будто выгнулась и разгладилась, очертания расплылись и вскоре перед нами была лишь гладкая полированная поверхность стола.

Безумный блеск погас, и мы вновь все очутились в темноте.

— Гарри, — заговорила Амелия. — Ради бога, включи свет.

Я отпустил ладони Мак-Артура и миссис Карманн. Я встал и тут же раздался оглушительный треск, ярко блеснула ослепительно белая молния, а окна разлетелись, как от взрыва бомбы, разбрызгивая повсюду осколки стекла. Затрепетали и заразвевались занавески, раздуваемые ледяным ветром, дующим из глубин зимней ночи. Миссис Карманн закричала от ужаса.

Я подошел к выключателю и включил свет. Повсюду в столовой валялись разбросанные предметы, как будто в ней безумствовал ураган. Стаканы и графины лежали на полу, картины висели криво, все кресла были перевернуты. Вишневый стол лопнул от края и до края.

Мак-Артур подошел ко мне, треща ботинками на осколках стекла, покрывающих ковер.

— С меня достаточно, парень, баста! С сегодняшнего дня я занимаюсь только медными табличками для страховых компаний.

— Гарри! — вскричала Амелия. — Помоги мне перенести миссис Карманн в салон.

Мы вместе перенесли пожилую даму в комнату рядом и положили на ее диван. Она была бледной и дрожащей, но наверняка с ней ничего не случилось. Я подошел к бару и налил большую рюмку бренди, а Амелия поднесла ее ко рту миссис Карманн.

— Уже все? — простонала миссис Карманн. — Что было?

— Опасаюсь, что кое-что разбито, — ответил я, — Окна выбиты, а часть стеклянной посуды вообще разбита. Стол также развалился. К счастью, разрыв стола ровный, может его удастся склеить.

— Но что это было? — прошептала она. — Это лицо.

Амелия повертела головой. Мак-Артур нашел сигареты в серебряной шкатулке и подал одну ей. Она закурила дрожащими руками и выпустила длинную, неровную, острую струйку дыма.

— Не знаю, миссис Карманн. Как медиум я не являюсь экспертом. Что бы это ни было, имело оно необычайную мощь. Обычно дух должен выполнять то, что ему приказывают. Этот же просто показал, — что он плевать на нас хотел.

— Амелия, — захотел узнать я. — Он ли это наводит кошмары на Карен Тэнди?

Она кивнула головой.

— Наверно, да. Это значит, понимаешь, что он был так могуч, что должен был вызвать какие-то вибрации в жилище. И думаю, что Карен Тэнди принимала их в своих снах. Во сне люди очень чувствительны на вибрацию, даже слабую, а эта была самой сильной из всех, какие я только чувствовала в жизни. Это существо обладает истинной магической мощью.

Теперь я закурил сигарету и ненадолго задумался.

— Ты сказала магической? — уточнил я.

— Конечно. Каждый дух, который может отказаться выполнять приказания, должен быть духом кого-то, кто при жизни хорошо знал магию. Это даже может быть лицо, которое еще живет и которое способно в астральной форме отделиться от своего тела. Случались и такие случаи.

— Для меня все это вздор, — заявил Мак-Артур, — если бы я был миссис Карманн, то я взял бы этот стол и подал бы жалобу.

Я улыбнулся. Хорошо иметь рядом истинного скептика, даже если он не может как-то особо помочь.

— Амелия, — сказал я. — Если, как говоришь, мы увидели духа кого-то, связанного с магией, то тогда что-то начинает клеиться. Вчера вечером я раскладывал карты Тарота и постоянно выпадал Чернокнижник. Как я их не перетасовывал, я всегда оставался с одной и той же картой.

Амелия откинула ниспадающие ей на лоб волосы.

— В таком случае можно идти на пари, что этот некто, живой или мертвый, является Чернокнижником. Или кем-то подобным.

— Африканский колдун, — сделал вывод Мак-Артур.

— Возможно. Он даже был похож на африканца. Не потому, что столик был черным, а потому, что его губы, помните?

Миссис Карманн села, нервно сжимая в руке свой бокал бренди.

— Я скажу вам, кого он напоминает, — заговорила она слабым голосом. — Чертовски похож на индейца в лавке с сигарами.

— Точно! — Мак-Артур щелкнул пальцами. — Индеец! Да, крючковатый нос, совпадает, и губы, и выступающие скулы. Это же колдун, это шаман!

Амелия посветлела.

— Послушайте, — сказала она. — У меня куча книг об индейцах. Может, мы поедем сейчас ко мне и поищем что-то об индейцах? Миссис Карманн, считаете ли вы, что мы можем вас оставить?

— Не беспокойтесь обо мне, — успокоила нас пожилая дама, — Я останусь у соседки, миссис Рутледж, на противоположной стороне коридора, а потом приедут родители Карен. Если это может помочь бедной девочке, то чем быстрее вы поедете, тем лучше.

— Вы — ангел, — заявила Амелия.

— Надеюсь, что еще какое-то время им не буду, — улыбнулась миссис Карманн. — Желательно подольше.

В джунглях вещей жилища Амелии, в окружении книг, журналов, ковров, картин, старых шляп и запчастей к машине, мы просмотрели дюжину томов, касающихся знаний индейцев. К моему удивлению, мы не нашли там слишком много на тему шаманов, кроме информации о магии бизонов, танцах дождя и военных заклятиях. В одиннадцати книгах мы не нашли никаких указаний, касающихся деревянной посмертной маски на столе миссис Карманн.

— Может, мы совершенно ошибаемся, — заявила Амелия. — Может, это дух кого-то, кто еще жив. Такой крючковатый нос не обязательно должен быть индейским. Он может быть, к примеру, семитским…

— Подожди чуть-чуть, — остановил я ее, — Есть у тебя еще что-нибудь по истории или вообще что-то, где можно найти кое-что про индейцев или шаманов?

Амелия перебросила несколько кип книг, чтобы вернуться с историей раннего заселения Соединенных Штатов и первым томом трехтомной монографии о Нью-Йорке. Ища индейцев, я просмотрел указатели. Книга о раннем заселении содержала лишь несколько фраз о их цивилизации. В те дни у людей было намного больше желания грабить землю, а не изучать культуру аборигенов. Но том о Нью-Йорке содержал иллюстрацию, которая сильно продвинула нас вперед со времени, когда я в библиотеке нашел парусник из кошмара Карен Тэнди.

Я уже видел этот рисунок — в школьных учебниках и исторических книгах, но лишь когда он попал мне в руки в ту ночь в жилище Амелии Крузо, я понял, какое большое значение он имеет. На нем эскизно был представлен мыс острова, небольшая кучка домов, ветряная мельница и укрепленный форт в форме лотарингского креста. У берега стояли парусные суда, а на переднем плане плавали лодки и каноэ.

Наибольший из парусников был идентичен кораблю из кошмара Карен Тэнди. Это подтверждала подпись под изображением: «Самое старое известное изображение Нью-Амстердама, датируемое 1651 годом. В этом небольшом, но важном поселении была штаб-квартира генерального директора Голландской Компании Западных Индий».

Я подал книгу Амелии.

— Посмотри на это, — сказал я. — Это точно такой же корабль, о котором снилось Карен Тэнди. И посмотри, тут с полдюжины индейцев в каноэ. Так выглядел Нью-Йорк триста двадцать лет тому назад.

— Гарри, — ответила Амелия, старательно изучая рисунок. — это может быть то. Именно то, что мы ищем. Допустим, что там какой-то индейский шаман, в Нью-Йорке или в Нью-Амстердаме, столько лет назад. А Карен Тэнди воспринимает его вибрацию в месте, где он когда-то был.

— Совпадает, — Мак-Артур почесал свою бороду. — Здесь когда-то существовала индейская деревенька, как раз на месте нынешней Восточной Восемьдесят Второй. Вы заметили, что иногда создается впечатление, что она все еще находится там.

Я вытянулся во всю свою длину и потянулся.

— Весь этот «де буут» тогда начинает подходить. Если парень был шаманом во время, когда голландцы поселились на Манхэттене, то единственные европейские слова, которые он знал, наверняка были голландскими. «Де буут» — это для него единственный способ, чтобы сказать что-то о корабле. А судя по сну Карен, он боялся корабля. Она говорила мне, что парусник ей казался чужим, как будто пришелец с Марса. Допускаю, что именно таким он бы казался индейцу в то время.

Амелия закурила, взяв сигарету из помятой пачки.

— Но почему он был настолько недружелюбен? — спросила она. — И какую он имеет связь с опухолью? Это значит, что вообще дело связано с этой опухолью?

— Нашел, — неожиданно заговорил Мак-Артур, который просматривал большой, запыленный том энциклопедии. Он отметил нужную страницу и подал книгу мне.

— «Шаманы, — прочитал я книгу вслух, — часто были могучими магами, якобы способными на необычные, неестественные поступки. Верили, что они бессмертны и что в положении угрозы они могут исчезнуть, выпив кипящего масла, а затем возродиться в произвольном месте, в будущем или прошлом, располагаясь в теле мужчины, женщины или даже животного».

Амелия смотрела на меня расширенными глазами.

— Это все, что они пишут? — спросила она.

— Все, — подтвердил я. — Дальше все начинается о танце дождя.

— Тогда это значит, что Карен…

— Беременна, — сказал я, закрывая книгу. — Можно сказать, что вскоре она родит примитивного дикаря.

— Но, Гарри, что, к черту, мы здесь сможем сделать?

Мак-Артур встал и подошел к холодильнику в поисках пива.

— Вы можете подождать, пока этот шаман не вылупится, — сказал он. — А потом подайте ему порцию кипящего масла. Так вы без труда от него избавитесь.

— Но это невозможно, — заявил я. — Карен умрет до того, как он будет готов родиться.

— Знаю, — хмуро ответил Мак-Артур, медленно опуская жестянку с пивом. — Тогда я не имею понятия, что тут еще можно сделать.

— Я позвоню в госпиталь, — я подошел к телефону. — Может, у доктора Хьюза появится какая-нибудь идея. Во всяком случае, теперь у нас есть теория, которая все объясняет, а это уже заметные успехи в сравнении с положением два часа назад.

Я набрал номер Сестер Иерусалимских и попросил Хьюза. Судя по голосу, он был совершенно вымотан. Было уже около часа ночи, а он наверняка не выходил из госпиталя целый день.

— Доктор Хьюз? Это Гарри Эрскин.

— В чем дело, мистер Эрскин? У вас есть какие-нибудь известия о своем духе?

— Я нашел медиума, доктор, и сегодня вечером мы провели сеанс в доме Карен. Произошла демонстрация — лицо. Мы проверили в книгах об истории индейцев и в разных справочниках. Считаем, что это может быть индейский шаман семнадцатого века. В одной из книг, послушайте внимательно, написано следующее: «в положении угрозы они могут исчезнуть, выпив пылающее масло, а затем возродиться в произвольном месте, в будущем или в прошлом, располагаясь в теле мужчины, или женщины, или животного». Не считаете, что это может подойти, доктор Хьюз?

На другом конце телефона наступила тишина. Наконец Хьюз заговорил:

— Мистер Эрскин, я не знаю, что сказать. Подходит даже чересчур хорошо. Но если это правда, то как можно уничтожить такое чудовище? Доктор Снайт делал после обеда дополнительные исследования, и стало совершенно ясно, что если мы попытаемся каким бы то ни было образом убрать опухоль или убить этот эмбрион, то Карен Тэнди умрет. Это что-то стало интегральной частью ее собственной нервной системы.

— Как она себя чувствует, доктор? Она находится в сознании?

— Еле-еле. Не самым лучшим образом. Если плод и дальше будет расти в том же самом темпе, то могу только сказать, что она умрет в течение двух-трех дней. Доктор Снайт утверждает, что даже во вторник.

— А что этот специалист-гинеколог?

— Он так же удивлен, как и мы все. Он подтвердил, что эмбрион не является нормальным ребенком, но согласен со мной, что он обладает всеми чертами, характерными для быстрорастущего организма-паразита. Если вы верите, что это индейский шаман, то ваше мнение стоит столько же, сколько и те, которые я здесь слышал.

Амелия подошла ко мне и вопросительно подняла брови.

— Что с ней?

Я прикрыл ладонью трубку.

— Плохо. Врачи опасаются, что она не доживет до вторника.

— Но что с этим… шаманом? — спросила Амелия, — Считают ли они, что он будет расти и выживет? Иисусе…

— Доктор, — сказал я в трубку, — моя подруга спрашивает, что случится с шаманом в эмбрионе. Не будет ли он жить после смерти Карен Тэнди? Что вы собираетесь с ним делать?

Хьюз не колебался ни секунды.

— Мистер Эрскин, в этом случае мы сделаем то же, что и всегда. Если это ребенок, если он здоров и нормален, то мы сделаем все, чтобы его спасти. Если это чудовище… что ж, у нас есть уколы, которые позволят от него избавиться быстро и без шума.

— А если это шаман? — осторожно спросил я.

— Что ж, — ответил он, помолчав. — Если это шаман, то не знаю. Но я не пойму, как это могло бы случиться, мистер Эрскин. Я не против того, чтобы сделать определенные шаги в сторону оккультизма, но, ради бога, как она может родить трехсотлетнего индейца? Так что будем серьезны.

— Доктор, вы же сами предложили, чтобы мы попробовали узнать, не творится ли что-то сверхъестественное. И вы сами сказали, что мое мнение стоит столько же, сколько и каждое другое.

— Знаю, мистер Эрскин, — вздохнул Хьюз. — Извините. Но и вы сами признайте, что все это звучит, как бред шизофреника.

— Псих я или нет, но я считаю, что мы должны что-то сделать.

— Что вы предлагаете? — мрачно спросил он.

— То, что вы мне уже однажды посоветовали, оказалось верным: что я должен обратиться к эксперту. Я сделал это. Считаю, что пришло время и для очередного специалиста, кого-то, кто знает больше нас на тему индейской магии и мистики. Дайте мне немного времени, и я постараюсь кого-то найти. Должен же быть кто-то в Гарварде или Йеле, кто разбирается в этом.

— Возможно, — согласился Хьюз. — Хорошо, мистер Эрскин. Благодарю за интерес и помощь. Прошу вас не стесняться и звонить, как только буду нужен.

Я медленно положил трубку. Амелия и Мак-Артур стояли рядом, такие же усталые, но желающие помочь, и на самом деле заинтересованные. Они видели лицо на вишневом столе и поверили. Кем бы ни был этот дух, древним индейским шаманом или злобным чудовищем современности, они хотели мне помочь в бою с ним.

— Если речь идет обо мне, — заявил Мак-Артур, — то голландцы должны были оставить себе эти двадцать четыре доллара и предоставить Манхэттен индейцам. Кажется, что древние хозяева начинают за это мстить.

— Страшно похоже на правду, Мак-Артур, — согласился я, протирая веки, — Попробуем немножко поспать. У нас завтра целая куча работы.

Четыре часа у нас заняло нахождение доктора Эрнесто Сноу. Подруга Амелии знала кого-то из Гарварда, кто знал кого-то другого, кто был студентом антропологии, а в свою очередь студент привел нас к доктору Сноу.

Список его трудов был импонирующим. Он написал пять монографий о индейских религиозных ритуалах и магических ритуалах, а также еще и книгу «Обряды и магия Хидачей». А что еще более важно, так он жил совсем неподалеку, в Олбани, штат Нью-Йорк.

— Ну и что? — зевнул Мак-Артур в полумраке темного, зимнего воскресного полудня. — Позвонишь ему?

— Наверное, да. Я только думаю, не идем ли мы сейчас ложным следом.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Амелия.

— Всю эту историю с индейцами. У нас же нет ни малейшего доказательства. Только то, что то лицо на столике напоминает лицо индейца. Но это же совсем не означает, что оно точно индейское.

— Разве у нас есть какой-то другой исходный пункт, иная точка зрения? — пожала плечами Амелия. — К тому же еще и вся эта жуть о возрождении. Успокойся, Гарри мы должны именно это попробовать.

— Ну хорошо, уговорили, я звоню, — заявил я и поднял трубку. Я набрал номер доктора Сноу и с минуту слушал писк сигнала.

— Слушаю, Сноу, — наконец отозвался резкий, жесткий голос.

— Доктор Сноу, крайне извиняюсь, что звоню вам в воскресенье, но надеюсь, что вы извините меня, если я объясню вам причины. Меня зовут Гарри Эрскин, и я являюсь профессиональным ясновидцем.

— Вы кто? — заворчал Сноу. Казалось, что он явно не был обрадован.

— Я предсказываю будущее. Я работаю в Нью-Йорке.

Наступила полная напряженная тишина. Затем Сноу сказал:

— Мистер Эрскин, крайне мило с вашей стороны, что вы звоните мне в воскресенье и рассказываете мне все это. Но я только не понимаю, почему информация, что вы предсказываете будущее, так важна для меня.

— Но это так, доктор Сноу. У меня есть клиентка, которая сейчас пребывает в госпитале. Это молодая девушка, и она очень больна. У нее на шее какого-то рода опухоль, и врачи не очень хорошо знают, что делать.

— Мне неприятно это слышать, — ответил Сноу. — Но я все еще не очень понимаю, что это имеет общего со мной. Я доктор антропологии, а не медицины.

— Именно поэтому я вам и звоню. Видите ли, я верю, что моя клиентка является носителем воплощения индейского шамана. Я считаю, что ее опухоль является эмбрионом этого краснокожего. Вы слышали о подобном, не так ли? Что шаманы пили пылающее масло, чтобы возродиться в прошлом или в будущем.

На этот раз тишина была дольше. Наконец Сноу заговорил:

— Говорите ли вы серьезно, мистер…

— Эрскин.

— Мистер Эрскин, отдаете ли вы себе отчет в том, что вы твердите? Вы заявляете, что сегодня в Нью-Йорке живет кто-то, кто носит в себе возрожденного шамана?

— Именно так, извините.

— Разве это не шутка? Вы хотите меня надуть? Знаете, студенты любят таким образом издеваться.

— Я отдаю себе отчет в этом. Но если вы посвятите мне полчаса разговора, то я надеюсь убедить вас, что я не шучу. Если же вы хотите проверить меня, то прошу вас позвонить доктору Хьюзу в Госпиталь Сестер Иерусалимских. Мы действуем по его разрешению и согласию.

— Мы?

— Я и пара друзей. Один из них — медиум.

Я почти слышал, как на другом конце телефонного провода работает мозг доктора Сноу. Амелия и Мак-Артур нервно всматривались в меня, когда я напряженно ждал ответа.

— Согласен, — сказал он наконец. — Думаю, что вы захотели бы увидеть меня еще сегодня?

— Как можно скорее, доктор. Знаю, что это хлопоты, но девушка умирает.

— Это не хлопоты. Сегодня, кстати, приезжает сестра моей жены, и чем меньше я ее буду видеть, тем лучше. Приезжайте тогда, когда вам это будет удобнее.

— Спасибо, доктор Сноу.

Я повесил трубку. Это было так просто. Меня всегда удивляет, как быстро и легко принимают люди на веру то, что неестественно и магично, как только им под нос подсунешь доказательства. Доктор Сноу наверняка сотни раз перечитывал о реинкарнации шаманов, не веря, чтобы подобное было возможно. Но как только кто-то ему скажет, что что-то такое случилось на самом деле, то он тут же готов в это полностью верить.

Так или иначе, я взял ключи от машины и надел свой плащ в «елочку».

— Кто едет в Олбани? — спросил я.

Амелия и Мак-Артур встали по стойке «смирно», готовые к дороге.

— Чертовски глупо мне признаться, — заявил Мак-Артур, — но это значительно более интересно, чем продавать медные таблички.

Небольшой, низкий кирпичный домик, в котором жил доктор Сноу, стоял в пригороде Олбани. Его окружали темные, траурные кипарисы, а в его окнах висели желтые занавески. Когда мы ехали из луж грязи и льда, небо приобрело мрачную, стальную боевую окраску. С северо-востока свистел резкий, неприятный ветер. Вокруг же царила удивительная тишина, как в классе, ожидающем учителя, пробуждающего страх.

Мы стояли перед порогом, растирая замерзшие руки, и нажимали кнопку звонка. Мы слышали его звук в глубине старого дома.

Двери открылись, и мы увидели Сноу. Он был высок и немного сутул, с седыми волосами и очками в золотой оправе. На нем была коричневая шерстяная тужурка с набитыми карманами и полосатые тапочки.

— Мистер Эрскин? — спросил он. — Лучше быстрее зайти внутрь.

Мы прошли в темный холл. Сильно пахло лавандовой эмульсией для чистки, а в углу медленно тикали шкаф-часы. Мы сняли одежду, и доктор Сноу провел нас в холодный салон. Везде на стенах висели ужасающие индейские маски, контрастирующие с чисто английской деликатностью чучел птиц в стеклянных коробках и выблекшими маленькими литографиями.

— Садитесь, — пригласил Сноу. — Было бы хорошо, если бы вы объяснили мне все это дело. Жена сейчас подаст кофе. Увы, в этом доме не пьют ничего более крепкого.

Мак-Артур скривился, как среда на пятницу. В автомобиле осталась фляжка бурбона, но он был достаточно хорошо воспитан, чтобы спросить, может ли он за ней сходить.

Сноу воссел на твердом небольшом табурете и скрестил руки на груди. Амелия и я заняли места на крайне низком и неудобном диване, а Мак-Артур сел на его валик, отсюда он мог вволю разглядывать заснеженные деревья за окном.

Так ясно, как только я мог, я рассказал о болезни Карен Тэнди и о сеансе, происшедшем вчера вечером.

Сноу внимательно слушал, время от времени задавая какой-то вопрос о Карен, ее тетке и о лице, которое мы увидели на столе миссис Карманн.

Когда я кончил, он скрутил ладони и задумался.

— Из того, что вы рассказали, мистер Эрскин, — заявил он немного спустя, — случай этой несчастной девушки мне кажется подлинным.

Считаю, что вы абсолютно правы. Известен только один случай личности, являющейся носителем возрождающегося шамана. Дело происходило в 1851 году, поблизости от Форт Бертольд в Верхнем Миссури, в роде Хидача.

Молодая девушка-индианка имела на плече опухоль, которая в конце выросла так, что она умерла. Из опухоли выскочил полностью сформировавшийся взрослый мужчина, вроде бы колдун рода пятьдесят лет назад. В поддержку этой истории было мало документов и до сегодняшнего дня эту историю считают легендой. Даже я сам назвал ее так в своей книге о Хидачах. Но сходство с историей Карен Тэнди так велико, что я не вижу иной возможности, чтобы мы имели дело с чем-то иным. У кайов тоже ходят рассказы о том, что шаманы могут появляться в виде деревьев и разговаривать с членами рода. Чаще всего деревья имеют свою магическую силу, магическую жизненную силу, которую шаманы могут использовать в своих целях. Потому я верю в то, что вы говорили о столе из вишневого дерева. Я сначала думал, что вы хотели посмеяться надо мной, но ваши аргументы убедили меня.

— Значит, вы нам верите? — уверилась Амелия, откидывая прядь волос с глаз.

— Да, — ответил доктор Сноу, поглядывая на нее из-за стекол очков. — Верю. Я также задал себе труд воспользоваться вашим советом и связался с доктором Хьюзом из Госпиталя Сестер Иерусалимских. Он подтвердил все, что вы сказали сейчас мне. Он сказал также, что состояние мисс Тэнди критическое и что важны любые действия, которые могут помочь спасти ее.

— Доктор Сноу, — спросил я, — как мы можем бороться с этим шаманом? Как мы могли бы уничтожить его, прежде чем он убьет Карен Тэнди?

Сноу нахмурился.

— Вы должны понять, мистер Эрскин, что магия индейцев очень могуча и всестороння. Индейцы не проводили четкой границы между естественным и неестественным, и каждый из них считал, что он имеет близкий контакт с духами, правящими его существованием. Индейцы равнин, например, посвящали столько же времени религиозным обрядам и магическим церемониям, сколько и совершенствованию своего охотничьего искусства.

Они считали важной способностью охотиться на бизонов способом хитрым и эффективным, но одновременно считали, что лишь духи дают им силу и храбрость, необходимые для эффективной охоты. Индейцы разыскивали иллюминации, практиковали ритуалы, производили церемонии, дающие им контакт с космосом. По существу, они были одним из великих магических обществ современности. Многие из их тайн для нас утеряны, но нет никаких сомнений, что они обладали реальной и большой силой.

Амелия подняла голову.

— Вы хотите нам сказать, доктор Сноу, что ни у кого из нас нет достаточных сил, чтобы выдержать поединок с этим шаманом…

Ученый покивал головой.

— Опасаюсь, что вы, мисс, правы. К тому же еще, если ему на самом деле триста лет, то он происходит из времен, когда магия индейцев была еще удивительно могуча — чисто языческое искусство оккультизма, еще не ослабленное европейскими предрассудками, свободное от влияния христианства. Духи Северной Америки во времена, когда туда прибывали первые поселенцы, были в миллион раз более сильными, чем все демоны или дьяволы Европы. Поймите все, дух может магически действовать только при посредничестве людей, которые в него веруют и которые его понимают. Правда, он существует независимо и не имеет материальной силы в нашем материальном мире, пока не будет вызван сознательно или нет. Если никто не верит в конкретного духа или никто его не понимает, то его нельзя вызвать, поэтому дух и остается в бездне.

В сравнении с индейцами, — продолжил он после минуты раздумья, — европейские демоны — это лишь жалкие карикатуры. Они были лишь — или являются, если вы все еще в них верите — противоположностями добра и священных догм христианства. В «Экзорсисте» сценарист использует демона Пазузу, воплощение болезни и слабого здоровья. Для краснокожего такой демон был бы смешон — он пугал бы не более какой-то злой псины.

В соответствующем ему духе индейцев содержится вся концепция жизни и здоровья, значение физического бытия. Это делало из подобного духа ужасающее существо с могучей силой. По-моему, настоящее падение индейской цивилизации было эффектом не столько жадности и омерзительно предательской политики белых, сколько эрозии оккультной мощи шаманов.

Когда племена краснокожих узрели научные чудеса белого человека, их чрезмерное восхищение привело к тому, что они потеряли веру в собственную магию. Можно спорить, могла ли эта магия, использованная надлежащим образом, спасти их.

— Но что с шаманом Карен Тэнди? — прервала его лекцию Амелия. — Как вы считаете, к чему он стремится? Это значит, почему он хочет в ней возродиться?

Доктор Сноу почесал за ухом.

— Трудно сказать. Основываясь на снах о голландском паруснике, которые вы мне рассказали, я рискнул бы утверждать, что существованию шамана угрожало голландское поселение на Матхэттене. Может, он пытался удержать свой род от продажи острова так дешево. С помощью магических сил, которыми располагали шаманы, он смог наверняка предвидеть будущее значение этого для покорения Америки белыми. Возможно также, что голландцы, как суровые кальвинисты, признали влияние шамана творением зла и старались его уничтожить. Что бы ни случилось, он, видимо, пришел к выводу, что единственным путем бегства для него является оставить существование в семнадцатом веке и вновь появиться в другое время. Не считаю, что он сознательно выбрал Карен Тэнди. Просто она случайно оказалась податливой на его реинкарнацию и в нужное время оказалась на нужном месте.

— Доктор Сноу, — спросил я, — если мы не в состоянии с ним справиться, то кто сможет? Существует ли вообще кто-то, кто сможет вызвать силы, которые смогут уничтожить его навсегда?

Сноу задумался.

— Случай настолько необычный, что как человек я жалею, что речь идет о жизни молодой девушки. Только подумайте, мистер Эрскин, что через два или три дня мы можем встретиться с индейским шаманом, живым и жизнеспособным, из других времен, из далекого прошлого Америки. Мне кажется почти преступлением сама мысль о его уничтожении.

Мак-Артур резко отвернулся от окна.

— Мы все знаем чудеса антропологии, доктор Сноу, — гневно сказал он. — Но здесь дело идет о жизни человека, которую мы пытаемся спасти. Карен Тэнди не просила этого колдуна, чтобы он рос на ее затылке. Считаю, Что нам все же следует сделать все, что возможно, чтобы спасти ее; это даже наш долг.

— Да, я знаю это, — признался, вздохнув, Сноу. — Есть, однако, только один способ, чтобы сделать это.

— Какой? — спросила Амелия. — Очень ли он труден?

— Достаточно. И опасный. Единственным человеком, который может выйти на поединок с шаманом, является другой шаман. Все еще живы один или два шамана в какой-нибудь резервации. Конечно, ни один из них даже приблизительно не так могуч, как этот человек. Они знают, может быть, какие-нибудь старые обряды, но я сомневаюсь, владеют ли они умением и силами, сравнимыми с его силой. А если они не смогут его победить, если им не удастся его уничтожить полностью, то наверняка они сами должны погибнуть.

— Минутку, — вмешался я. — Этот шаман все еще не родился. Он еще не вырос до своих нормальных размеров и наверняка он еще не так силен, каким он станет, как только разовьется до конца. Если бы мы сейчас нашли другого шамана, то мы могли бы убить его, прежде чем он появится на этом свете.

— Это было бы очень опасно, — заявил Сноу. — И не столько для шамана, сколько для молодой девушки. Они могут умереть оба.

— Доктор, — прервал я его. — Она же и так скоро умрет.

— Что ж, наверное вы правы. Но все же трудно будет уговорить какого-то старого, спокойного индейца из резервации, чтобы тот рискнул своей жизнью ради белой девушки, которую он даже не знает.

— Но мы подкупим его, — спокойно заявил Мак-Артур.

— Как? — удивилась Амелия.

— Мы, наверное, должны поговорить с родителями Карен Тэнди, — предложил я. — Наверняка они уже в городе. Денег им скорее всего не хватает, и несколько тысяч долларов наверняка решат все дело. Доктор Сноу, в состоянии ли вы помочь нам найти такого шамана?

Сноу снова потер ладонью подбородок.

— С этим не должно быть хлопот. У меня есть приятель в Южной Дакоте.

Он кого-то найдет. Естественно, мы должны будем заплатить за перелет этого шамана в Нью-Йорк, конечно при условии, что он согласится.

— Считаю, что пришло время, чтобы поговорить с родителями Карен, — заявил я, — Они имеют право знать, что творится, а мы вскоре будем нуждаться в средствах. Доктор Сноу, вас можно просить об услуге?

— Конечно. Это сверхъестественный случай, и я буду восхищен возможностью сотрудничества.

— Тогда позвоните в Южную Дакоту и попросите вашего приятеля, чтобы он отыскал самого сильного шамана, которого только можно найти. Если родители Карен согласятся, чтобы его приглашали, то мы будем готовы.

Вы можете это сделать?

— С удовольствием.

Мы покинули дом доктора Сноу около пяти часов вечера. На дворе уже была ночь. Мы чувствовали ветер, бьющий нам в лицо, как будто кто-то высыпал ведро бритв. Мы поехали в необычайной подсветке замерзшего пейзажа, измученные и замерзшие, но тем более сильно решившиеся спасти Карен Тэнди от таинственного врага, который вторгся в ее тело. Первое, что я хотел сделать после возвращения в Нью-Йорк, это проверить, как она себя чувствует, и спросить Хьюза, сколько, по его мнению, ей осталось времени. Не стоило бы брать на себя все средства по приглашению индейского шамана из Южной Дакоты, если Карен была уже мертва или могла умереть в любую минуту.

— Знаете что, — заговорил Мак-Артур, вытянув ноги на заднем сиденье «кугуара». — Думаю, что во всем этом есть что-то от общественной справедливости. Это значит, конечно, что мне жаль Карен, но ведь кто сеет ветер, тот пожинает бурю, не так ли?

Амелия оглянулась на него и неприятно улыбнулась.

— Мак-Артур, — сказала она. — Обожаю твою бороду и люблю твое тело, но твоя философия воняет.

Я высадил Амелию и Мак-Артура в Вилледж, а сам поехал в Госпиталь Сестер Иерусалимских, чтобы увидеть, что с Карен. Но еще до того, как я добрался до места, я уже был солидно измучен, поэтому мне пришлось зайти в туалет, чтобы умыть руки и причесаться.

Я посмотрел на себя в зеркале. Я был бледен, измучен и выглядел так плохо, что начал думать, а откуда у меня могут взяться силы для борьбы с шаманом из золотого века индейской магии.

Хьюза я нашел в его кабинете. Он просматривал под настольной лампой кучу бумаг.

— Мистер Эрскин, — приветствовал он меня. — Вижу, что вы вернулись, как дела?

Я свалился на кресло, стоящее напротив стола.

— Считаю, что, по крайней мере, мы знаем, что творится. Другое дело, что сможем ли мы с этим биться?

Он внимательно выслушал мой рассказ о том, что мне рассказал доктор Сноу. Я рассказал ему также, что мы ищем другого шамана, чтобы привести его сюда. Он встал, подошел к окну и засмотрелся на медленно ползущие внизу огни машин и водовороты первых хлопьев свежего снега.

— Только молюсь, чтобы ничего из этого не попало в газеты, — буркнул он. — И так трудно сохранить тайну от остальных сотрудников, имевших в случае отношение. Только подумайте: второй или третий в мире эксперт по новообразованиям должен вызвать с равнин Южной Дакоты какого-то краснокожего специалиста по абракадабре, с амулетами и в военной раскраске, потому что сам он не может справиться с какой-то опухолью.

— Вы знаете так же хорошо, как и я, что это не обычный случай, — ответил я. — А с магической опухолью нельзя справиться обычными методами. Спасая ее, мы докажем, что мы правы.

Хьюз отвернулся от окна.

— А если не спасем? Что тогда я смогу сказать? Как оправдаться? Я привел индейского шамана, и он не помог, так?

— Доктор…

— Все в порядке, мистер Эрскин. Собственно у меня нет никаких сомнений. Я видел в жизни достаточно опухолей, чтобы понимать, что эта действительно необычная. Верю в вашу теорию об индейцах. Сам не знаю почему, но верю. Не вижу другого рационального объяснения. Ни один из моих коллег не пытался даже угадать, что творится.

— Как она себя чувствует, доктор? — спросил я. — Растет ли постоянно опухоль?

— Хотите поглядеть? Она много хуже, чем вчера, когда вы ее видели.

Молча мы прошли к лифту. Молча одели хирургические фартуки и маски.

Молча шли по коридору в номер Карен Тэнди и открыли двери.

Она выглядела гротескно. Карен лежала сейчас на животе, а ее лицо было белым, как госпитальное белье. Раздувшаяся опухоль, большая, бледная шишка натянутой кожи, опиралась о ее спину. Она была величиной с подушку и время от времени, казалось, двигалась, растягивалась и сжималась — омерзительный наросток, живущий враждебной жизнью.

— Боже, — прошептал я. — Она огромна.

— И все время растет, — ответил Хьюз. — Подойдите. Попробуйте ее коснуться.

Я осторожно подошел к постели. Опухоль была настолько велика, что было трудно поверить, что она является частью лежащей под ней девушки, носящей этот нарост на затылке, как будто какой-то уродливый горб. Я осторожно коснулся его кончиками пальцев. Кожа казалась мне натянутой, но упругой. Я явно чувствовал под ней что-то скользкое. Честно говоря, впечатление было точно таким же, как если бы я коснулся брюха беременной женщины.

— Вы не могли бы его просто убить? — я обратился к Хьюзу. — Сейчас он уже величиной с маленького ребенка. А если бы вы просто проткнули его скальпелем?

— Я хотел бы, чтобы это было возможным, — покачал головой он. — Если вы хотите знать, то я с удовольствием бы отрубил эту мерзость тесаком для мяса.

Однако любой снимок показывает, что нервная система этого чудовища нераздельно связана с системой Карен. Так что любая попытка хирургического вмешательства и удаления опухоли неизбежно убьет ее. Это скорее система не столько матери и ребенка, сколько сиамских близнецов.

— Может ли она говорить?

— Она не сказала ни слова за последние пару часов. Сегодня утром мы поднимали ее с постели для взвешивания, тогда она сказала пару слов, но ничего такого, что мы могли понять.

— Вы взвешивали ее? Ну и что?

Хьюз глубже сунул руки в карманы фартука и с печалью посмотрел на свою умирающую пациентку.

— Она ничего не потеряла в весе… но ничего и не приобрела. Чем бы ни являлась эта опухоль, а питание она берет непосредственно от нее. Каждый грамм, на который она тяжелеет, она отбирает у Карен.

— Приехали ли ее родители?

— Приехали сегодня утром. Мать ее в отчаянии. Я сказал ей, что мы хотим попробовать операцию, хотя я, конечно, ничего не говорил ей об истории с шаманами. Итак они в ужасной ярости на меня, что я Карен еще не прооперировал. Если бы я начал им рассказывать о древних индейцах, то они наверняка бы сочли, что я полностью свихнулся.

Я еще раз посмотрел на Карен Тэнди, бледную и молчаливую под своим мерзким бременем. Затем мы вышли, чтобы вернуться в кабинет Хьюза на восемнадцатом этаже.

— Вы думаете, что ее родители дадут себя убедить? — спросил я. — Вопрос в том, что на все это нам будут нужны деньги. Нужно заплатить шаману, нужно покрыть стоимость его перелета и отеля, я уже не говорю, что случится, если в битве он будет ранен. Он очень бы хотел помочь, но мы, ясновидцы, совершенно не являемся Рокфеллерами. Сомневаюсь, что я мог бы наскрести что-то больше, чем триста-четыреста «зелененьких».

Хьюз сделал хмурое лицо.

— В обычных обстоятельствах госпиталь мог покрыть затраты, но я не представляю себе, чтобы власти дали деньги на шамана. Нет, считаю, что ее родители и так имеют право знать все, что творится. Пусть они сами принимают решение. В конце концов речь идет о здоровье их дочери.

— Вы хотите, чтобы я с ними поговорил?

— Если вы желаете. Они остановились у тетки Карен, на Восемьдесят Второй. А если у вас будут какие-то проблемы, то скажите им, чтобы они позвонили мне. Я подтвержу, что вы действуете с моего разрешения и при моей поддержке.

— Хорошо. А что бы вы сказали, если бы я предложил дернуть по одной?

— Неплохая идея, — Хьюз вытащил свою бутылку бурбона и налил две солидные порции. Я сделал внушительный глоток. Алкоголь жег горло и возбуждал после мучительной поездки в Олбани и назад. Я сел поудобнее, а Хьюз угостил меня сигаретой.

С минуту мы молча курили. Наконец я заговорил:

— Доктор…

— Говорите мне просто Джек. Этот госпиталь требует очень важных форм обращения. У пациентов появляется больше доверия, если все время говорят всем: «мистер доктор». Но я не думаю, что вы нуждаетесь в такого рода доверии.

— Спасибо, Джек. Я Гарри.

— Так лучше. Рад познакомиться, Гарри.

Я потянул еще глоток бурбона.

— Послушай, Джек, — начал я еще раз. — Думал ли ты когда-нибудь, что мы собственно делаем и зачем? Карен Тэнди я знаю немного лучше, чем тебя. Я иногда думаю, почему, ко всем чертям, я ношусь в Олбани и назад ради кого-то, кого я только что узнал.

Джек Хьюз улыбнулся.

— А как считаешь, не задает ли себе тот же вопрос каждый, кто помогает людям? Я сам ставлю себе этот вопрос раз по десять ежедневно. В случае врачей люди не считают, что это им положено. Они приходят к тебе, когда заболеют, и считают, что ты великолепен, но как только они себя почувствуют лучше, то ты перестаешь их интересовать. Некоторые пациенты чувствуют к тебе благодарность. Ежегодно получаешь от них открытки на праздники. Но большая часть пациентов не узнала бы меня, пусть бы мы даже столкнулись носами на улице.

— Наверно ты прав, — признался я.

— Знаю, что прав, — ответил Джек. — Но в этом случае речь, наверное, идет о чем-то другом. Меня он интересует и по другим причинам. По-моему, это что-то, растущее в Карен Тэнди, представляет, целый клубок проблем медицины и культуры.

— Что ты этим хочешь сказать?

Джек встал и подошел, чтобы сесть на стол рядом со мной.

— Посмотри на это дело с такой стороны, — сказал он. — Восхитительной чертой американцев является та, что их всегда считали совершенно новым народом, свободным от угнетения, свободным от чувства вины. Но ведь с той минуты, когда он здесь поселился, белый человек носит встроенную в совесть бомбу с часовым механизмом. В декларации независимости ты найдешь даже попытку затушевать эту вину. Помнишь? Джефферсон написал о «безжалостных индейских дикарях, у которых единственным средством боя является убийство без разницы людей любого возраста, пола и положения». С самого начала индеец считался индивидуумом, которому Создатель отказал в каких бы то ни было правах. Чувство вины постепенно уничтожило чувство обладания и принадлежности к нашей собственной стране. Это же не наша земля. Это земля, которую мы нагло украли. Рассказываем шуточки о Пэтере Миньюте, покупающем Манхэттен за 24 доллара. Сегодня такого рода договор считается кражей в прямом смысле слова, обманом чистой воды. К тому же еще добавляется и дело Вундед Ни и всех иных случаев резни индейцев. Мы ничего не можем с этим сделать и наверное даже и не должны пытаться, но несмотря на все это, мы все же все виновны.

Я еще не слышал его, говорящим с таким воодушевлением. Он затянулся и стряхнул пепел со своих уже помявшихся брюк.

— Именно поэтому-то это дело так интересно. И ужасающе, — заявил он. — Если с этим шаманом все правда, то впервые в истории белые люди с полностью развитым чувством вины встречаются с краснокожим из первых дней нашего поселения. Сегодня мы думаем об индейцах совершенно иначе. В семнадцатом веке они были дикарями и стояли на пути нашей потребности в земле и нашей жадности. Сегодня теперь у нас есть все, что нам нужно, и наверняка мы можем себе позволить и жалость и терпимость. Я ведь думаю, что мы все время думаем только о том, как уничтожить этого шамана, как биться с ним. Неужели в нас нет к нему ни капли сочувствия?

Я раздавил окурок сигареты.

— Я чувствую сочувствие к Карен Тэнди.

— Да, — тут же согласился Джек. — Это само собой разумеется. Она наша пациентка, и ее жизнь оказалась в страшной опасности. Но разве к нему ты ничего не чувствуешь?

Удивительно, но Джек Хьюз был прав. Я чувствовал что-то. Маленькая часть моего ума хотела, чтобы этот шаман выжил. Ведь если бы был какой способ сохранить жизнь и Карен Тэнди и ему, то я наверняка выбрал бы этот способ. Я боялся его, его мощь и владение магией наполняли меня страхом, но одновременно же он был чем-то вроде героя из легенды, и его уничтожение означало бы уничтожение части американской истории. Он был последним живым памятником позорного прошлого нашей страны, и убить его значило растоптать последнюю искорку того духа, который дал Соединенным Штатам такие цветастые и мистические основы. Он был представителем, последним представителем истинной магии Америки.

Именно в эту минуту зазвонил телефон. Джек снял трубку.

— Хьюз слушает.

Кто-то в трубке говорил что-то очень взволнованно. Джек наморщил лоб и кивал головой.

— Когда? Вы уверены? Пробовали ли ее открывать? Что это значит? Да или нет?

Наконец он положил трубку на место.

— Что-то плохое? — спросил я.

— Не знаю. Дело в Карен. Мак-Ивой утверждает, что они не могут открыть дверь. Что-то творится в ее комнате, а они не могут открыть двери.

Мы выбежали из кабинета к лифту. Там уже были две санитарки со столиком на колесах, полным бутылочек и мисочек. Мы потеряли ценные секунды, прежде чем они сошли с дороги. Мы вошли, я нажал кнопку десятого этажа, и лифт начал спускаться.

— К черту, что там могло случиться? — напряженно спросил я.

— Кто знает… — Джек пожал плечами.

— Надеюсь только на то, что шаман еще не может полностью располагать своей силой, — сказал я. — Потому, что если может, то нас уже нет.

— Не знаю, — ответил Джек. — Идем, мы уже на месте.

Двери лифта с шипением раскрылись. Мы побежали по коридору к комнате Карен. У дверей стоял доктор Мак-Ивой, два санитара и рентгенолог Селена.

— Что случилось? — закричал Джек.

— Она осталась одна всего на пару секунд, — объяснил Мак-Ивой. — Как раз менялись санитары. И когда Майкл пытался войти назад, он не мог открыть двери. Смотрите сами.

Мы заглянули внутрь через стекло двери. С удивлением я заметил, что в постели Карен Тэнди осталась лишь смятая, сбитая в угол постель.

— Там, — шепнул Джек, — в углу.

Я изогнул голову и увидел Карен, стоящую у противоположной стены. Лицо ее было ужасающе бледным, стянутые в гротескной улыбке губы приоткрывали оскаленные зубы. Она склонилась вперед под тяжестью огромного раздутого пузыря на затылке, а ее длинная, белая госпитальная рубашка, разодранная на плечах, приоткрывала высохшие груди и торчащие ребра.

— Господи Иисусе, — вырвалось у Джека. — Она еще и танцует.

Он не ошибался. Карен медленно переступала с ноги на ногу в том же неслышном ритме, как и недавно миссис Герц. Казалось, что она прыгает в такт музыки беззвучного барабана или молчащей флейты.

— Мы должны попасть внутрь, — заявил Джек. — Она прикончит себя этим подпрыгиванием.

— Майкл, Вольф, — обратился Мак-Ивой к санитарам. — Надо выбить эти двери. Справитесь?

— Попробуем, мистер доктор, — ответил Вольф, коренастый молодой немец с короткими, по-военному подстриженными волосами. — Мне неприятно, что так произошло, но я не отдавал себе отчета в…

— Только выбейте эти двери, — бросил Джек.

Оба санитара отступили на метр или два и вместе ударили плечами в двери. Они треснули, полетели щепки, лопнуло стекло. Через неровную дыру дунул необычно холодный порыв ветра, похожий на тот, который дул во время нашего спиритического сеанса в жилище миссис Карманн.

— Еще раз, — сказал Джек.

Майкл и Вольф снова отступили и врезали в дверь опять. На этот раз вырванные из петель двери криво повисли, открывая проход. Хьюз пересек его и двинулся прямо к колеблющейся и подпрыгивающей на коврике Карен. Огромный, набухший нарост трясся и дрожал при каждом ее движении. Выглядело это так омерзительно, что меня даже затошнило.

— Успокойся, Карен, — мягко сказал Джек Хьюз. — Вернись в постель.

Карен повернулась на босой пятке и посмотрела на него. Так же, как и в прошлый раз, ее глаза были чужие, дикие, покрасневшие, полные ощущения силы.

Джек подходил к ней протягивая руки. Она медленно отступала, в ее глазах все еще пылала ненависть. Нарост скрутился и дернулся, как мешок, в котором брыкается овца.

— Он… говорит… что… не… можешь… — запинаясь, сказала она своим собственным голосом.

Хьюз остановился.

— Он говорит, что я не могу, Карен?

Она облизала губы.

— Говорит… что… не… можешь… его… касаться…

— Но, Карен, — не уступал Джек. — Если мы не побеспокоимся о тебе, то и он не переживет. Мы делаем все, что можем, для вас обоих. Мы уважаем его. Хотим, чтобы он жил.

Она отступила еще на шаг, сбросив на пол поднос с хирургическими инструментами.

— Он… тебе… не… верит.

— Но почему, Карен? Разве мы не сделали все возможное, чтобы ему помочь? Мы же не солдаты и не воины. Мы занимаемся лечением, как и он. Мы не хотим его обидеть.

— Он… страдает…

— Страдает? Отчего?

— У… него… болит… Он… страдает.

— Почему у него болит? Что с ним случилось?

— Он… не… знает… Страдает… Это… был… свет…

— Свет? Какой свет?

— Он… убьет… вас… всех…

Неожиданно она перестала колебаться. Она закричала. Крича, упала на колени, царапая и дергая свой затылок. Майкл и Вольф подскочили к ней и быстро перенесли в постель. Джек Хьюз приготовил шприц с чем-то для успокоения и, не колеблясь, вбил ей в вену руки иглу. Она постепенно стихла, чтобы наконец впасть в нервный сон. Все время во сне она металась и тряслась, а ее веки дрожали.

— Это облегчает дело, — заявил Джек.

— Какое дело? — удивился я.

— Идем прямо к ее родителям и объясняем им точно все, что происходит с их дочерью. Вызываем этого шамана из Южной Дакоты и бьемся с этой бестией, пока она не будет мертва.

— И никакого чувства вины? — спросил я, — Никакого сочувствия?

— Конечно же, я питаю живое сочувствие и имею чувство вины. И именно потому, что они есть, я должен его ликвидировать.

— Не понимаю.

— Гарри, — сказал Джек. — Этот шаман страдает. Он не знает, почему, но утверждает, что это свет. Если ты что-то знаешь по гинекологии, то, наверное, ты слышал, что мы никогда не просвечиваем рентгеном плод роженицы, пока нет уверенности, что он мертв или является угрозой для жизни матери. Все это потому, что при каждом просвечивании рентгеновские лучи уничтожают клетки в той области, на которую они направлены. У взрослых это не имеет никакого значения, поскольку они уже полностью зрелы, и потеря нескольких клеток с последующим их восстановлением им нисколько не повредит. Если же дело касается эмбриона, то потеря одной-единственной клетки может значить, что палец или даже целая рука или нога могут вообще не развиться.

Я перепуганно посмотрел на него.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что мы залили его таким потоком рентгеновских лучей, что при нем можно видеть до Форта Нокса в день густого тумана.

Я посмотрел на покрытый сеткой жил нарост, извивающийся на затылке Карен Тэнди.

— Другими словами, — сказал я, — это уже чудовище. Мы деформировали его.

Джек Хьюз покивал головой.

На дворе снова падал снег.

Сам не знаю, чего я ожидал. Не имею понятия, как должен выглядеть современный шаман, но Поющая Скала скорее напоминал страхового агента, а не Чернокнижника, владеющего древней магией индейцев. Когда утром он прилетел из Сиу Фоллс и я вышел навстречу ему на Ла Гуардиа, он был одет в светло-серый шерстяной костюм, его короткие волосы блестели так, будто были пропитаны маслом, а на его не совсем орлином носу торчали очки в толстой оправе. У него была светлая кожа, блестящие глаза и больше морщин на лице, возраста в пятьдесят лет, чем это можно было бы ожидать у белого. Кроме этого, он выглядел совершенно обычно и неинтересно, как и любой иной путешествующий бизнесмен.

Я подошел к нему протягивая руку. Макушка его еле достигала моего плеча.

— Мистер Поющая Скала? Меня зовут Гарри Эрскин.

— Приветствую. Вы не должны обращаться ко мне «мистер». Одного Поющая Скала достаточно. Что за омерзительный полет, снежные бураны всю дорогу. Я уже думал, что мы будем вынуждены приземлиться в Милуоки.

— Мой автомобиль ждет вас у выхода, — сказал я.

Мы забрали багаж и вышли к паркингу. Затуманенное солнце растапливало мягкий снег, а в воздухе ощущалось предчувствие весны. Ряд капель падал с какого-то парапета на тротуар, и одна из них упала мне за шиворот.

Я посмотрел вверх.

— Как это получается, что они не падают на вас? — удивился я.

— Я шаман, — вежливо объяснил Поющая Скала. — Вы думаете, что капля воды осмелилась бы по мне ударить?

Я сунул чемоданы в багажник, и мы сели в машину.

— Вы любите «кугуара»? — спросил Поющая Скала.

— Он очень удобен, — ответил я. — Да, люблю его.

— У меня такой же, только зеленый, — заявил он. — Я езжу на нем на рыбную ловлю во время уик-энда. Для работы же я использую «маркиза».

— О… — ответил я. Оказалось, что шаманские дела в последнее время в резервации идут совсем неплохо.

По пути из Ла Гуардиа на Манхэттен я спросил Поющую Скалу, что ему известно о случае Карен Тэнди.

— Мне сказали, что какой-то древний шаман хочет возродиться вновь в ее теле, — коротко ответил он.

— И вы поверили в это без сомнения?

— Почему бы и нет… я видел и еще более удивительные вещи. Бегство в другое время — это сильные чары, но такие случаи известны. Если вы говорите, что это правда, и доктор Сноу говорит, что это правда, то я склонен верить, что так оно и есть на самом деле.

— Знаете, что все это дело надлежит хранить в строжайшей тайне? — спросил я, опережая какой-то грузовик и включая «дворники», чтобы очистить переднее стекло от капель воды, вылетевших из-под задних колес грузовика.

— Естественно. И так я бы предпочел такого не разглашать. У меня в Южной Дакоте хорошо процветающее дело, и я не хотел бы, чтобы мои клиенты подумали, что я возвращаюсь к обычаям дикарей.

— Вы знаете также, что этот шаман чрезвычайно могуч?

Поющая Скала покивал головой.

— Он и должен быть могуч, если смог перебросить себя через три столетия. Я немного почерпнул известий на эту тему. Как оказывается, чем больше временной промежуток, через который шаман может себя перебросить, тем сильнее должна быть его магия.

— Может, вы узнали и что-то еще?

— Не много, но достаточно, чтобы сориентироваться, какие шаги я должен предпринять. Наверное, вы слышали о Гиче Маниту, Великом Духе? Так вот, здесь мы имеем дело с духом, или маниту этого конкретного шамана. Видимо, он очень могуч, что означает то, что даже его предыдущая жизнь, в 1650 году, была четвертой или пятой реинкарнацией. Видите, при каждом появлении на земле в человеческом облике маниту обогащается силой и знанием. Когда же достигнет седьмой или восьмой реинкарнации, то маниту уже готов, чтобы навсегда соединиться с Гиче Маниту в чисто духовной форме. Это как будто диплом.

Я сменил пояс движения.

— В европейском спиритизме существует подобная концепция. Но я хотел бы узнать, как можно победить такого маниту.

Поющая Скала выловил из кармана небольшую сигару и закурил.

— Не утверждаю, что это легко, — заявил он. — Собственно, вся техника заключается в методе проб и ошибок. Но основной принцип таков: каждое магическое заклятие можно обратить. Его нельзя сдержать. Оно имеет свою магическую инерцию и стараться затормозить эту инерцию все равно, что остановиться перед несущимся экспрессом. Но этот поезд можно обратить и послать назад тем же путём, каким он прибыл. Нужна лишь достаточная мощь, чтобы изменить его курс на сто восемьдесят градусов.

— Это может быть проще, чем вы считаете, — сказал я. — Врачи просвечивали рентгеном этого шамана, когда он был в стадии эмбриона, и вроде он был деформирован или искалечен.

— Это не имеет значения, — ответил Поющая Скала. — Чары были брошены тогда, когда он был еще цел и здоров, так что учитывается только это.

— На самом ли деле вы способны его заставить покинуть Карен Тэнди?

— Я надеюсь. У меня нет достаточно силы, чтобы отослать его назад в семнадцатый век. Для этого нужен очень могучий и опытный шаман — кто-то намного сильнее меня. Однако я смогу убрать его из ее тела, обратить назад внутренний процесс развития и направить его кому-то другому.

Я почувствовал неприятный холод.

— Кому-то другому? Вы не можете этого сделать. Какой тогда смысл в спасении жизни Карен Тэнди, если в этом случае мы убьем другого человека?

Поющая Скала выпустил большое облако дыма из сигары.

— Мне неприятно, мистер Эрскин. Я считал, что вы поняли связанные с этим проблемы. Иного способа не существует.

— Но к кому тогда перейдет маниту?

— Это может быть кто угодно. Вы должны отдать себе отчет, что он будет биться за свою жизнь. Он решится на каждого, лишь бы тот был достаточно податлив и слаб.

Я вздохнул. Неожиданно я почувствовал, как я ужасно измотан. Ведь нелегко же состязаться с кем-то, кто не знает понятия физической усталости и кто бьется за свою жизнь.

— Если правда то, что вы говорите, Поющая Скала, то вам тогда лучше сразу возвращаться в Южную Дакоту.

Поющая Скала нахмурился.

— Ведь наверняка вы не будете возражать, если мы перенесем маниту в какого-то бесполезного, какого-нибудь безнадежного наркомана, или бродягу с Бауэри, или черного криминалиста.

— Это исключено, Поющая Скала. До всего этого дошло только потому, что одна раса руководствовалась предубеждениями относительно другой. Если бы голландцы не угрожали этому шаману тогда, в 1650 году, теперь он не угрожал бы нам. Нельзя оправдывать того же самого греха для другого расового меньшинства. Мы только бы повторили зло.

Индейский шаман в сером костюме с интересом посмотрел на меня.

— Забавно слышать такие слова от белого человека, — заявил он, — Мой отец и дед, а перед ними прадед, все оценивали белых людей одинаково: лишенные совести дьяволы с каменными сердцами. Сегодня, когда вы наконец научили нас быть, как вы, твердыми и безжалостными, вы сами теряете эти черты.

Шины «кугуара» шипели по мокрому асфальту. В машину снаружи попал желтый луч солнца.

— Что же, может быть, нам теперь легче, — заметил я, — У нас есть все, чего мы хотели, и теперь мы можем себе позволить быть милосердными. Однако, независимо от причин, я не могу позволить переносить маниту в кого-то другого, независимо от его расы и того, насколько он бесполезен. Это просто невозможно.

— Хорошо, — буркнул Поющая Скала. — Есть еще и другой выход. Но предупреждаю заранее, что он намного более опасен.

— Какой?

— Подождать, пока шаман не покинет тело Карен Тэнди.

— Ведь это же убьет ее! Она умрет!

— В общепринятом смысле, да. Но ее собственный маниту, или дух, все еще будет жить в этом шамане. Да, тогда ее еще удастся спасти.

Тем временем мы добрались до Манхэттена. Я замедлил ход и остановился на красный свет.

— Не понимаю.

— Действительно, это не так-то просто, — признал Поющая Скала. — Когда шаман появится на свет, появится и возможность физического контакта. Мы можем его задержать при условии решетки и воспользуемся заклятиями. Тогда его можно заставить вернуть маниту Карен Тэнди.

— Заставить его? — я был крайне удивлен. — Но как?

— Призывая мощь Гиче Маниту. Все более малые маниту подчиняются мощи Великого Духа.

— Но разве он не может сделать то же самое… и убить вас, Поющая Скала?

Индеец задумчиво сосал конец сигары.

— Есть риск, который я должен принять.

— И вы его примете?

— Если мне заплатят.

— А сколько вам обычно платят?

— За раз — двадцать тысяч долларов.

— Хорошо, — скривился я. — К вам трудно иметь претензии. Если бы я должен был рисковать своей жизнью, то я потребовал бы намного больше.

— В таком случае, — сказал Поющая Скала, выбрасывая в окно окурок сигары — пусть будет тридцать тысяч.

Решение принадлежало родителям Карен. Никто другой не был бы в состоянии заплатить за чары Поющей Скалы и никто другой не имел права выразить согласие на их использование. Я отвез шамана в свое жилище на Десятой Аллее, чтобы он принял душ и выпил кофе, а сам позвонил к ним. Я объяснил, кто я, и они пригласили меня на ленч. У меня была лишь надежда на то, что еда не станет им комом в горле, когда они услышат, что предлагает Поющая Скала.

В час дня мы доехали до жилища миссис Карманн. Утром уже был стекольщик и вставил выбитые во время спиритического сеанса стекла. В комнате теперь было тепло, уютно и элегантно, хотя в воздухе все еще висело напряжение.

Джереми Тэнди был сухим светловолосым мужчиной около пятидесяти лет. На нем был темный костюм в стиле Никсона и безукоризненно белая рубашка. В его лице было что-то от эльфа, как и у Карен, но оно было более зрелым и сформированным, более твердым, с решительными чертами.

Его жена, Эрика Тэнди, невысокая и стройная, обладала длинными каштановыми волосами и удивительно большими глазами. Черное платье от Диора украшали контрастирующие, простые золотые украшения. Меня восхитили ее длинные блестящие ногти и часики Пиаже за 5000 долларов.

Миссис Карманн вертелась вокруг и пыталась привести нас в свободное состояние. Но она могла бы и не стараться. Атмосфера была слишком напряженной, чтобы любые вежливые разговоры могли хоть что-то изменить.

— Меня зовут Гарри Эрскин, — сказал я, пожимая руку Джереми Тэнди настолько энергично, насколько был на это способен. — А это мистер Поющая Скала из Южной Дакоты.

— Достаточно просто Поющая Скала, — вставил шаман.

Мы расположились в креслах и на диване, а Джереми Тэнди угостил всех сигаретами.

— Доктор Хьюз рассказал мне, что вы интересуетесь случаем моей дочери, — сказал он. — Но он не объяснил, кто вы и чем вы занимаетесь. Не соизволили бы вы просветить меня ответом на эти вопросы.

Я кашлянул.

— Мистер Тэнди… миссис Тэнди. Многое из того, что я сейчас скажу вам, покажется высосанным из пальца. Могу только уверить вас, что и я сам вначале был так же скептичен. Но доказательства настолько убедительны, что каждый, кто познакомится с ними, изучая случай болезни вашей дочери, должен будет согласиться, что именно такова вероятнее всего — не хочу использовать слова «наверняка» — ее причина.

Шаг за шагом я рассказал, как Карен пришла ко мне, чтобы рассказать свои сны, как я нашел голландский парусник, как Амелия вызвала дух шамана. Я объяснил, в чем заключается реинкарнация шаманов и что мы узнали во время визита к доктору Сноу. Наконец я рассказал о Поющей Скале, о том, что он хочет попробовать и сколько это будет стоить.

Тэнди бесстрастно слушал. Время от времени он делал глоток бренди из бокала и курил одну сигарету за другой, но, кроме этого, его лицо совершенно не выдавало и следа эмоций.

Когда я кончил, он выпрямился и посмотрел на жену. Она казалась ошеломленной и шокированной. Я не мог иметь к ней претензий. Когда рассказываешь обо всем этом холодно и спокойно, все это звучит на самом деле фантастически.

Джереми Тэнди склонился в мою сторону и посмотрел мне в глаза.

— Хотите меня надуть, не так ли? — жестко спросил он. — Если это так, то скажите сразу и на этом закончим дело.

Я покачал головой.

— Мистер Тэнди, я отдаю себе отчет в том, что все звучит неправдоподобно, однако, если вы позвоните доктору Хьюзу, то он скажет вам то же самое. Ну и у вас есть железная гарантия того, что это не афера. Вы не должны платить ни цента, пока Карен не выздоровеет. Если нет, то это будет значить, что Поющей Скале не повезло, тогда деньги и так ему будут не нужны. Если он проиграет, то это вероятнее всего — смерть.

Поющая Скала мрачно покачал головой.

Джереми Тэнди встал и начал ходить по комнате, как будто пума в клетке.

— Моя дочь тяжело больна, — фыркнул он, — Говорят, что она умирает. Потом говорят, что она должна родить трехсотлетнего шамана. А затем еще, что нужен еще один шаман, чтобы избавиться от этого, первого, и все это будет мне стоить тридцать тысяч долларов.

Он повернулся ко мне.

— Чушь это или нет? — спросил он.

Я старался не терять терпения.

— Мистер Тэнди, знаю, что все это звучит как бред безумца. Но почему бы вам не поверить доктору Хьюзу? Он специалист по новообразованиям. Он знает об опухолях больше, чем я о метро в Нью-Йорке, а я путешествую им с тех пор, когда ходил под стол пешком.

Звоните. Проверьте. Но только не теряйте времени, потому что Карен умирает и никто не знает иного метода ее лечения.

Джереми Тэнди остановился и посмотрел на меня, склонив голову:

— Вы хотите сказать, что это не шутка?

— Я говорю совершенно серьезно. Спросите миссис Карманн. Она тоже видела это лицо на столе. Правда, миссис?

Миссис Карманн утвердительно кивнула головой.

— Это правда, Джерри. Я видела все это своими глазами. Я доверяю вам, мистер Эрскин. Поверь и ты ему, Джерри.

Миссис Тэнди протянула руку и взяла за руку мужа.

— Джерри, дорогой, если это единственный способ, то… мы должны это сделать.

Наступила тишина. Поющая Скала вытащил платочек и громко высморкался. Мне еще никогда не приходило в голову, что индейские шаманы могут использовать носовые платки.

Наконец, Джереми Тэнди развел руками.

— Согласен, — сказал он. — Вы выиграли. Я хочу лишь иметь свою дочь живой и здоровой. Если сможете так сделать, то дам вам шестьдесят тысяч долларов.

— Тридцать тысяч хватит, — заявил Поющая Скала, и, наверное, именно тогда Джереми Тэнди поверил, что маниту существует на самом деле.

После ленча я отвел Поющую Скалу в Госпиталь Сестер Иерусалимских, чтобы встретиться с доктором Хьюзом. Карен все еще давали сильные успокаивающие средства, а у ее постели непрерывно дежурил санитар.

Джек забрал нас с собой вниз, к ней, и впервые Поющая Скала увидел, против чего он должен будет биться. Он остановился на надлежащем расстоянии и огорченно посмотрел над хирургической маской.

— Да-а, — присвистнул он. — Большая вещь.

— Что вы об этом думаете, Поющая Скала? — нервно спросил Джек.

— Отвечая немного переделанной цитатой из старых вестернов, доктор, отвечу, что это чертовски сильная магия. Я видел много необычных вещей, но такого…

— Выйдем отсюда? — предложил доктор.

Мы вернулись в его кабинет и сели. Поющая Скала вытащил из коробочки на столе гигиеническую салфетку и старательно вытер лоб.

— Ну и? — начал Джек. — Каков будет план действий?

— Прежде всего считаю, что много времени не осталось, — заявил Поющая Скала. — При таких размерах маниту мы должны быть готовы максимум на завтра. Я должен буду начертить магический круг вокруг постели так, чтобы этот шаман не мог его пересечь, когда выйдет. Это должно его сдержать на некоторое время, и я буду пытаться связать его своими чарами. По крайней мере у меня есть такая надежда. Совершенно возможно, что его мощь позволит ему перешагнуть любой магический круг, какой я в состоянии создать. Не знаю… и не буду знать, пока он не появится. Все зависит от того, насколько излучение подействовало на его организм. Оригинальное заклятие, которое он использовал, чтобы возродиться, все еще так же сильно, как и тогда, в 1650 году. Но каждые новые чары, которые он попробует бросить, могут быть ослаблены тем, что мы ему сделаем. Хотя, с другой стороны, может даже и не будут. Нельзя на это надеяться. Не исключено, что он будет еще больше желать мести, а его магия будет еще более страшной.

— Вы нам не даете много надежды, — вздохнул Джек.

— Не могу, — ответил Поющая Скала. — Это такая же история, как у Давида с Голиафом. Если мне удастся попасть в него камнем из моей маленькой пращи, то при большом счастье я смогу его свалить. Если же я промахнусь, он раздавит меня.

— Не нуждаетесь ли вы в чем-то? — спросил я. — Может в магических предметах?

Поющая Скала покачал головой.

— Все принадлежности я привез с собой. Если бы можно было достать мой чемодан из вашей машины, Гарри, то я начал бы немедленно с вычерчивания магического круга. Это даст нам, по крайней мере, хоть какую-то защиту.

Хьюз потянулся к телефону и попросил портье. Когда же тот явился, то послал его вниз, в мою машину в подземном гараже, чтобы он принес чемодан.

— Что бы ни случилось, — предупредил Поющая Скала, — ни в коем случае нельзя трогать тело Карен Тэнди, когда шаман покинет ее. Ни в коем случае нельзя трогать его. Если вы хоть чуть-чуть его сдвинете, то шанс, чтобы ее маниту мог вернуться и оживить ее, будет практически равен нулю.

— А что будет, если шаман сам его передвинет? — спросил я.

Поющая Скала сделал несчастное лицо.

— Если это случится, то мы наверняка зря теряем время.

— Не понимаю только, — вмешался в разговор Джек, — почему нельзя его просто застрелить? Ведь он в конце концов человеческое лицо из крови и плоти.

— Это уничтожило бы все, что мы пытаемся сделать, — заявил Поющая Скала. — Если его застрелить, то его дух отправится туда, что индейцы называют Страной Вечной Охоты. А также и дух Карен Тэнди и все другие духи, которых он мог собрать в своих реинкарнациях. Если бы мы так его уничтожили, — то Карен Тэнди была бы безвозвратно потеряна. Он овладел ее маниту и только он может его освободить. Добровольно или под принуждением.

— И скорее всего нет шансов, чтобы он сделал это добровольно?.. — спросил Джек.

— Безнадежно, — ответил Поющая Скала.

— А как вы оцениваете свои шансы вынудить его к этому?

Поющая Скала задумчиво почесал подбородок.

— Три процента, — ответил он. — Да и еще, если буду иметь счастье.

Вошел портье с чемоданом. Поющая Скала положил его на стол и открыл. Насколько я мог видеть, он был полон старых волос, костей и пачек с порошком.

— Все в порядке, — сказал он. — Здесь есть все. Пойдемте чертить круг.

Мы снова опустились в изолированную комнату Карен. Она лежала в том же положении, что и раньше, бледная, с раздутым наростом, уже достигающим талии. Поющая Скала уже не смотрел на нее. Он начал вытаскивать из чемодана порошки и кости, ровно укладывая их на пол.

— Хочу, чтобы вы запомнили, — заявил он. — Когда я уже начерчу круг, его нельзя касаться никоим способом и никоим методом нарушать. Вы можете его пересекать, но очень осторожно, чтобы за него не зацепиться и не прервать. Нарушенный хотя бы минимально круг уже бесполезен.

— Отлично, — согласился Джек. — Я прослежу, чтобы любой, кто сюда ходит, имел бы постоянно это в виду.

Поющая Скала упал на колени и из бумажной коробочки начал сыпать красный порошок, создавая круговую полоску вокруг постели. Потом внутри этого круга он повторил всю эту операцию уже с белым порошком. На равных расстояниях он сложил побелевшие человеческие кости, бормоча над каждой из них какие-то заклятия. Затем разложил вокруг круга гирлянды человеческих волос — старые скальпы из исторического тотема его рода.

— Защити меня, Гиче Маниту, — молился он, — Гиче Маниту, услышь меня и защити.

Когда он произносил эти слова, я почувствовал, как холодная дрожь пробежала у меня по затылку. Карен в постели открыла один глаз и смотрела на Поющую Скалу с холодной враждебностью.

— Поющая Скала, — сказал я тихо, указывая пальцем.

Индеец обернулся и увидел полный ненависти взгляд. Он нервно облизал губы, а затем обратился к Карен спокойным, хотя и полным напряжения голосом.

— Кто ты? — спросил он. — Откуда прибываешь?

Карен помолчала, а потом хриплым шепотом заговорила:

— Я… намного., более могуч… чем… ты. Твои… чары… не… имеют… для… меня… значения… Вскоре… я… убью… тебя… маленький брат.

— Но как же тебя зовут?

— Мое… имя… звучит… Мисквамакус… Вскоре… я… убью… тебя… маленький… брат… с… равнин.

Поющая Скала нервно отступил, всматриваясь в открытый глаз. И даже тогда, когда его прикрыло веко, он все еще беспокойно вытирал руки о хирургический фартук.

— В чем дело? — удивился я.

— Это Мисквамакус, — прошептал он, как будто боялся, что кто-то его подслушает. — Один из известнейших и сильнейших шаманов во всей истории индейцев.

— Вы слышали о нем?

— Каждый, кто знает что-то об индейской магии, должен был слышать о нем. Даже сиуксы знали о нем еще давно, до того, как пришли белые люди. Его считали величайшим из шаманов. Он поддерживал контакты с маниту и демонами, которых ни один другой шаман даже не осмелился бы вызвать.

— Что это значит? — спросил Джек Хьюз. — Разве вы не можете с ним биться?

Лицо Поющей Скалы под хирургической маской было мокрым от пота.

— Могу с ним биться, естественно. Но я не дал бы много за свою победу. Мисквамакус вроде мог навязывать свою волю древнейшим и грознейшим из индейских духов. Существовали маниту, такие старые и враждебные, что когда белые люди прибыли в Америку, большинство родов знали их только из легенд. Один Мисквамакус вызывал их регулярно, чтобы они ему служили. Если он сделает это сейчас, здесь, то я не представляю себе, что может случиться.

— Но что могут сделать духи? — удивился я. — Разве они могут обидеть людей, которые в них верят?

— Конечно, — подтвердил Поющая Скала. — Если кто-то не верит, что тигр его может пожрать, то это же не удержит тигра, не так ли? Вызванные в физический мир маниту обладают физической силой и физически существуют.

— Господи Иисусе, — выдавил из себя Джек Хьюз.

Поющая Скала громко шмыгнул носом.

— Он не может. Эти демоны не имеют ничего общего с христианством. Христианские дьяволы могут бояться креста и освященной воды, эти же будут смеяться над этим и сикать в освященную воду.

— Этот круг, — я указал на круг из порошка и костей. — Сдержит ли он его?

Поющая Скала отрицательно покачал головой.

— Не думаю. Во всяком случае не больше нескольких минут. Может это даст мне немного времени, чтобы бросить на него несколько заклятий. Однако Мисквамакус был одним из наибольших специалистов по магическим кругам. Он мог создавать такие, которые сдержали бы страшнейших из духов. Это сильнейший, который я только мог создать. Он же наверняка разорвет его без малейших хлопот.

— Я беспокоюсь о Карен, — вмешался Джек. — Если здесь, в этой комнате должна произойти великая битва чернокнижников, то переживет ли она ее?

— Доктор Хьюз, — ответил Поющая Скала. — В этом положении мы можем выиграть все или ничего. Если выиграю битву я, она переживет. Если нет, то нет никаких гарантий, что переживет хоть кто-то. Шаман, такой могучий как Мисквамакус, может без труда убить нас всех. Кажется, вы не понимаете, чем являются демоны. Когда я говорю, что они могут, то это не значит, что они могут спортивно побороть человека. Выпущенные из бездны, без всякого контроля, они способны сравнять с землей этот госпиталь, этот квартал и даже весь город.

— Вы преувеличиваете, — не сдавался Джек.

Поющая Скала вместо ответа еще раз проверил свой магический круг и вывел нас из комнаты. В коридоре мы сняли маски и развязали фартуки.

— Могу сказать только одно: подождем и увидим, — подвел черту под ситуацией Поющая Скала. — Но пока я охотно бы увидел, что можно съесть и пиво. Есть ли в этом госпитале какой-нибудь буфет?

— Идемте со мной, — предложил Джек. — Перед нами долгая ночь. Нам нужно набрать топлива и побольше.

Я посмотрел на часы. 17.15. Завтра в это время мы уже будем знать, кто победил. Если не мы, то я не мог себе и представить, что принесут 17.15. времени во вторник вечером.

Когда мы вернулись из буфета, в кабинете нас уже ждал лейтенант Марино из полиции Нью-Йорка. Он терпеливо сидел, сложив руки на коленях, а его подстриженные «ежиком» волосы торчали во все стороны, как у Микки Спиллейна до еженедельного визита к парикмахеру.

— Приветствую вас, мистер Эрскин, — сказал он, поднимаясь, чтобы подать мне руку.

— Что-нибудь стряслось, лейтенант? — недоверчиво спросил я.

— То да се. А вы, наверное, доктор Хьюз? — обратился он к Джеку. — Лейтенант Марино, — он взмахнул своим удостоверением.

— Это Поющая Скала, — представил я индейца.

— Рад с вами познакомиться, — ответил лейтенант Марино. Все вокруг стали пожимать друг другу руки.

— Какие-то хлопоты, лейтенант? — спросил я.

— Еще и какие. Знаете ли вы Амелию Крузо и Стюарта Мак-Артура.

— Конечно. Это мои старые друзья. А что случилось?

— Они мертвы, — заявил лейтенант Марино. — Утром у них вспыхнул пожар, в Вилледже. Оба они сгорели.

Я оцепенел. Весь дрожа, я нашел кресло и сел. Джек Хьюз вытащил свою бутылку бурбона и налил мне порцию. Я сделал большой глоток. Лейтенант Марино сунул мне в руку зажженную сигарету. Я чувствовал сухость во рту и с трудом владел своим голосом.

— Боже, это страшно, — с большим трудом выдавил я. — Как это случилось?

— Не знаем, — Марино пожал плечами. Я думал, что вы можете об этом что-то сказать.

— Как это? Что я должен знать? Я ведь только от вас это и узнал.

Детектив склонился и спросил конфиденциальным тоном.

— Мистер Эрскин, в субботу утром пожилая дама по фамилии Герц упала со ступеней и умерла. Сегодня у нас понедельник. Еще два человека погибают от довольно необычного случая в своем жилище. Все эти лица имеют между собой что-то общее: все они ваши друзья. Не считаете ли вы, что я поступаю неверно, проводя обычное прослушивание?

Я выпрямился в кресле. Мои ладони дрожали, как у паралитика.

— Вы правы. Но у меня есть свидетель, который может подтвердить, где я был сегодня утром. Я был на Ла Гуардиа, чтобы встретить там присутствующего здесь Поющую Скалу, прилетевшего из Южной Дакоты.

— Правда ли это? — обратился лейтенант к индейцу.

Поющая Скала кивнул головой. Казалось, что он о чем-то думал, и мне хотелось бы узнать, о чем именно.

— Хорошо, — Марино встал. — Это все, что я хотел бы знать. Мне неприятно, что я принес плохие вести.

Он хотел выйти, но Поющая Скала схватил его за руку.

— Лейтенант, — спросил он, — знаете ли вы точно, что случилось с теми людьми?

— Трудно сказать. Огонь вспыхнул моментально, скорее как бомба, а не как пожар. Оба тела были обуглены. Теперь мы проверяем, не входят ли в игру какие-нибудь взрывчатые вещества, но наверно мы ничего не найдем. Там нет никаких уничтожений, типичных для ударных волн. Может какая-нибудь нетипичная электрическая авария. Мы еще не знаем этого, пока не пройдут два, три дня.

— Ясно, лейтенант, — сказал тихим голосом Поющая Скала. — Благодарю.

Марино задержался у двери.

— Мистер Эрскин, я был бы на самом деле благодарен, если бы вы день или два не выезжали из города. Мне хотелось также знать, как можно с вами связаться на случай, если появятся какие-нибудь новые проблемы.

— Естественно, — обещал я. — Я буду поблизости.

Когда же он только вышел, Поющая Скала положил мне руку на плечо.

— Гарри, — сказал он. — Мне неприятно. Но теперь мы знаем точно, против чего мы бьемся.

— Наверно не думаешь…

— Нет, не думаю, — заявил он. — Я знаю. Твои друзья рассердили Мисквамакуса, вызывая его во время этого вашего сеанса. Он появился вероятнее всего, чтобы узнать, кто осмелился вызвать его из бездны. Призвать же такой огонь для него не представляет никакого труда. В магии равнин он называется «молния-которая-видит», поскольку попадает только в тех, кого шаман хочет убить.

— Но ведь Гарри тоже участвовал в сеансе, — заметил Джек Хьюз, морща брови. — Почему тогда Мисквамакус не поступил с ним так же, как с ними?

— Из-за меня, — объяснил Поющая Скала. — Может быть, я и небольшой шаман в истории, но амулеты защищают меня от таких простых чар. Так же, как и тех, кто является моими друзьями или находится поблизости. Можно еще допустить, что Мисквамакус не в состоянии пока развить всю свою магию, поскольку он еще полностью не возродился. Но это, конечно, только догадки.

— Это невероятно, — заявил Джек. — Мы живем в век техники, а какие-то типы древности в четыреста лет могут огненным взрывом поразить кого-то на расстоянии пару миль отсюда в Вилледже. Что, ко всем чертям, здесь творится?

— Творится магия, — ответил Поющая Скала. — На стоящая магия, создаваемая так, как человек использует свое окружение — скалы, деревья, воду, землю, огонь и небо. А также использует духов, маниту. Сегодня мы уже забыли, как все это вызвать себе на помощь. За были, как бросать истинные взгляды. Но ведь все это еще можно делать. Духи все еще там, где они есть, готовые прибыть на вызов. Столетие для них то же самое, что для нас наносекунда. Они бессмертны и терпеливы, но они и могучи и голодны.

Нужно много сил и отваги, чтобы вызвать их из бездны. И еще больше сил, чтобы отослать их назад и закрыть ворота, через которые они проходят.

— Знаешь что, Поющая Скала, — буркнул Джек, — Когда ты так все это говоришь, то по мне всему на самом деле дрожь проходит.

Поющая Скала спокойно и внимательно посмотрел на него.

— У вас есть все причины, чтобы чувствовать эту дрожь. Это вероятнее всего сильнейший источник дрожи, который когда-либо случился.

Поющая Скала и я решили, что мы всю ночь по очереди будем бдить у Карен Тэнди. Мы оба согласились, что Джек Хьюз должен остаться у себя и хорошо выспаться. Если нам удастся вернуть Карен Тэнди ее маниту, то он нам будет нужен как можно более свежим и отдохнувшим, чтобы успешно справиться с возможными проблемами возвращения жизни девушке.

Мы заняли конурку рядом с комнатой Карен и, когда Поющая Скала спал, я сидел на столике в коридоре и наблюдал за всем через стекло в закрытой двери. Внутри дежурил санитар на случай, если бы она нуждалась в медицинской помощи. Но мы предупредили его, что как только он увидит что-то необычное, так он тут же должен лупить в дверь и звать меня.

Мне удалось найти в библиотеке госпиталя книгу доктора Сноу о хидачах, поэтому я и читал ее в холодном свете неоновых ламп. Текст был довольно сухо написан, но было видно, что автор является великолепным специалистом по магии шаманов.

Около двух часов утра мои веки начали слипаться. Я чувствовал, что не хочу ничего больше, чем горячего душа, солидной порции виски и десяти часов сна. Я немного повертелся на столике, чтобы прогнать сонливость, но через минуту расслабился и начал видеть все, как в тумане.

Наверное бессознательно я вздремнул. У меня был сон. Мне казалось, что меня окружает теплая, влажная тьма, но она не душит и не вызывает страха. Мне было удобно, как в лоне матери, а тьма давала мне силу и питание. Я чувствовал, что я жду, пока что-то не случится, пока не придет нужный момент. Когда же он придет, то я должен буду выйти из этой теплой тьмы в холодное, неизвестное место, ужасающее и чуждое.

Меня разбудил страх. Я тут же посмотрел на часы. Я спал, наверно, не более пяти-десяти минут. Я встал, чтобы через стекло заглянуть в комнату Карен. Она лежала в постели, укрытая покрывалом, скрывающим большую часть ее омерзительного горба. Она все еще была без сознания, а ее лицо напоминало череп трупа. Фиолетовые тени окружали глаза, глубокие морщины бежали по щекам. Казалось, что она уже находится на грани смерти. Только поблескивающие стрелки щитов контрольно-диагностической аппаратуры показывали, что в ее теле все еще тлеет жизнь.

Майкл, санитар, сидел по-турецки, читая карманную научную фантастику под названием «Девушка с Зеленой Планеты». Я охотно поменялся бы с ним, отдав ему академическую монографию о жизни хидачей.

Я вернулся на свой твердый столик. Поющая Скала Должен был меня сменить в три часа утра. Я уже не мог дождаться этого. Я закурил сигарету и начал крутить мельницу пальцами. В это время суток человеку кажется, что мир опустел, а он остался один в таинственный час, когда замедляется и исчезает ритм сердца, а каждое более глубокое дыхание затягивает его в глубь бездонного колодца ужасных снов и кошмаров.

Я докурил и погасил сигарету, затем снова взглянул на часы. Было 2.30. Вечер уже давно миновал, а утро было еще далеко Не знаю почему, но перспектива встретить Мисквамакуса ночью ужасала меня намного больше, чем возможная схватка с ним днем Ночью чувствуется, что злые духи охотнее отвечают на вызов, и даже обычная тень или одежда, удивительным образом сложенная на спинке кресла, могут начать свою собственную, враждебную жизнь.

Еще ребенком я страшно боялся ходить ночью в ванную. Ведь это значило пройти рядом с открытыми дверями салона. Я боялся, что ночью, когда свет луны искоса падает через жалюзи, я увижу молчаливых людей, неподвижно сидящих у стола. Неморгающих, неподвижных, бессловесных. Предыдущие обитатели, давно уже умершие, неестественно рассаженные в креслах, которые когда-то им принадлежали.

И теперь у меня было такое же ощущение. Я поглядывал в обе стороны длинного, пустого коридора, чтобы проверить, не двигается ли вдали какое-то невыразительное очертание. Я присматривался к дверям, не открывается ли медленно какая-нибудь из них. Ночь — это королевство магии и чернокнижников, а карты Тарота предостерегли меня перед ночью, смертью и людьми, которые бросают злые чары. Теперь же я как раз и стоял лицом перед всей этой троицей.

В 2.45 я закурил очередную сигарету и медленно выпустил дым в абсолютную тишину пустого коридора В эту пору даже лифты перестали двигаться, а толстые ковры приглушали шаги ночной смены. Я мог даже оставаться единственным человеком в мире. Я подпрыгивал от страха каждый раз, как только переступал с ноги на ногу.

Измученный, я начал думать, а реально ли все происходит, или я может только воображаю это все или сплю. Ведь если Мисквамакуса не существует, то откуда мне известно его имя и что собственно я здесь делаю, неся одиночную стражу в госпитальном коридоре? Куря, я попытался прочитать еще страничку книги доктора Сноу, но от усталости буквы слипались у меня перед глазами.

Наверное тихий писк передвигающейся по стеклу кожи заставил меня посмотреть на двери комнаты Карен Тэнди именно в эту минуту. Тихий, почти неслышный звук, как будто кто-то в отдалении чистил серебряные ложки…

Я даже подскочил. К стеклу в дверях было прижато страшно искривленное лицо. Глаза выходили из орбит, а обнаженные зубы раскрывались в беззвучном вое.

Длилось это максимум секунду, потом я услышал глухой всплеск, и все стекло залилось кровью. Струйка густой красной жидкости брызнула даже из дырки для ключа и потекла по дверям.

— Поющая Скалааа! — завопил я, вбегая в конуру рядом. Я ударил по выключателю. Заспанный шаман еще сидел на постели, но в его широко раскрытых глазах уже отражались ожидание и страх.

— Что случилось? — бросил он. Он молниеносно поднялся и выбежал в коридор.

— Там было лицо за стеклом, только на секунду. А потом уже ничего, только кровь.

— Он вышел, — заявил Поющая Скала. — Или вскоре выйдет. Через стекло же ты наверняка видел санитара.

— Санитара? Но что, к дьяволу? Что Мисквамакус с ним сделал?

— Это старые индейские чары. Вероятнее всего, он вызвал духов тела и вывернул его на левую сторону.

— Вывернул его?

Поющая Скала не обращал на меня внимания. Он быстро вернулся в нашу конуру и открыл чемодан. Он вынул свои амулеты и кожаный бурдюк с какой-то жидкостью. Один из амулетов — дикое лицо из меди на ремешке — он повесил мне на шею. Затем посыпал каким-то красноватым порошком мои волосы и плечи и, наконец, коснулся меня в районе сердца концом длинной, белой кости.

— Теперь ты защищен. В рассудительных границах, — заявил он. — По крайней мере не кончишь так, как Майкл.

— Поющая Скала, — сказал я. — Я считаю, что у нас должен быть пистолет. Знаю, что если застрелим Мисквамакуса, то Карен Тэнди умрет, но в конечном случае у нас может и не быть выбора.

— Нет. — Поющая Скала решительно покачал головой. — Если мы его застрелим, то его маниту будет нас преследовать до конца нашей жизни, чтобы отомстить. Только магией его можно победить навсегда Он никогда не будет в состоянии вернуться. Да и в самом деле, для чар пистолет намного более опасен стреляющему, чем для того, в кого из него стреляют. Идем, времени у нас уже нет.

Мы снова подошли к дверям комнаты Карен Тэнди. Кровь частично уже схлынула со стекла, но мы видели только свет ночной лампы, алый после прохождения через залитое кровью стекло.

— Гиче Маниту, охраняй нас. Гиче Маниту, охраняй нас, — ворчал Поющая Скала, нажимая на ручку двери.

За дверью лежало что-то влажное и бесформенное. Поющая Скала, видимо, сильно толкнул двери, чтобы убрать это с пути. Кроваво-красный кипящий холмик, пронизанный артериями, жилами и кишками — вот что осталось от Майкла. В комнате вздымался тошнотворный запах блевотины и фекалий, а ноги скользили по полу. Я посмотрел только один раз и почувствовал, что мне становится дурно.

Везде была кровь — на стенах, на постели, на полу. Среди всего этого хаоса лежала Карен Тэнди, извиваясь под прикрытием, как большой белый червяк, пытающийся выбраться из кокона.

— Уже скоро, — прошептал Поющая Скала. — Наверное она начала бросаться и Майкл пытался ей помочь. Потому Мисквамакус и убил его.

Усилием воли успокаивая подходящий к горлу желудок, я наблюдал — перепуганный, но и поглощенный — как огромный нарост на шее девушки начинает извиваться и кидается в разные стороны.

Он был так огромен, что тело девушки под ним казалось тенью, лишенной тела. Худые руки и ноги взлетали в воздух, сотрясаемые дикими рывками яростной бестии, рождающейся из ее шеи.

— Гиче Маниту, дай мне силы. Приведи ко мне духа тьмы и дай мне мощь. Гиче Маниту, услышь мой вызов, — бормотал Поющая Скала. Своими магическими костями он рисовал в воздухе сложные фигуры и сыпал вокруг порошком. Запах сушеных трав смешивался с острой вонью крови.

Неожиданно меня охватило необычное ошеломление, как будто я глотнул веселящего газа у дантиста. Все вокруг было удивительно нереальным, а я сам далеким и чужим, как будто смотрящим только моими глазами, а в действительности подвешенным где-то в далекой тьме. Поющая Скала схватил меня за руку, и удивительное ощущение исчезло.

— Он уже бросает чары, — шепнул шаман. — Он знает, что мы здесь и что мы попытаемся с ним помериться силами. Он будет создавать много удивительного в твоем мозгу. Он может сделать так, что ты будешь чувствовать себя так, как будто тебя на самом деле нет. Он как раз только что сделал так. Он может возбудить чувство страха, отчаянного одиночества, желания самоубийства. У него есть мощь, чтобы сделать так. Но это только иллюзии. На самом деле нам нужно обращать внимание только на маниту, вызываемые им, поскольку они почти непобедимы.

Тело Карен Тэнди перемещалось с одного края постели на другой. Она уже мертва, подумал я. Время от времени ее рот открывался и хватал воздух, но лишь потому, что извивающийся на ее спине нарост сдавливал ее легкие.

Поющая Скала сжал мою руку.

— Смотри, — тихо сказал он.

Белая шкура в верхней части нароста напряглась, как будто кто-то выдавливал ее изнутри пальцем и выдавливал все сильнее, пытаясь пробиться наружу. Я стоял, как окаменелый, и не чувствовал ног, и мне казалось, что я через секунду рухну на пол. Я смотрел полубессознательно, как палец сгибается и толкает в безумной попытке выйти.

Наконец длинный ноготь пробил шкуру, и из отверстия хлынула желтая, водянистая жидкость, смешанная с кровью. Разнеслась резкая, острая вонь гниющих рыб. Опухоль на затылке Карен уменьшилась и сморщилась, когда родовые воды Мисквамакуса изверглись наружу.

— Звони Хьюзу. Гони его сюда как можно скорее, — приказал Поющая Скала.

Я пошел к аппарату на стене, обтер его от крови носовым платком и набрал номер. Голос телефонистки был настолько спокойным и равнодушным, как будто доносился из иного мира.

— Моя фамилия Эрскин. Не можете ли вы вызвать доктора Хьюза в комнату мисс Тэнди? И как можно скорее. Прошу ему передать: это уже началось и что все это срочно.

— Конечно.

— Позвоните ему как можно скорее. Заранее благодарен.

— К вашим услугам.

Я снова посмотрел на мерзкую сцену, разыгрывающуюся на постели. Из отверстия в шкуре высунулась смуглая рука, разрывая все больше стенки опухоли, лопающиеся с треском раздираемого пластика.

— Нельзя ли сейчас что-то сделать? — шепнул я Поющей Скале. — Ты не можешь бросить чары, прежде чем он выйдет наружу?

— Нет, — ответил он. Он был очень спокоен, хотя его напряженное лицо показывало, что и он тоже боится. Он держал наготове свои кости и порошки, но его руки дрожали.

Расщелина длиной в метр появилась на затылке у Карен. Ее лицо было теперь бледным и мертвым, покрытым засохшей кровью и липкой желтой жидкостью. Было трудно поверить, что ей еще может удастся вернуть жизнь. Она казалась настолько истощенной и искалеченной, насколько сильным и злым было создание, вылезающее из нее…

Из разрыва высунулась вторая рука. Потом из расширившегося разрыва медленно вынырнули голова и торс. Я почувствовал холодную дрожь страха, видя то же лицо, которое появилось на вишневой поверхности стола. Это был Мисквамакус, древний шаман, возрождающийся к жизни в новом мире.

Его длинные черные волосы облепили череп. Глаза его были закрыты, а медная кожа блестела от воняющих родовых вод. Пленки были налеплены на выдающийся нос и высокие кости скул, нити слизи свисали с губ и подбородка.

Поющая Скала и я, мы оба стояли, когда шаман сорвал сморщенную шкуру опухоли со своей обнаженной, блестящей груди. Потом поднялся на руках и освободил бедра. Гениталии его были набрякшими, как у младенца мужского пола, но был виден волосяной покров лона, прилипший к животу, покрытому шрамами.

С омерзительным хлюпаньем, как при вытягивании галоши из грязи, Мисквамакус вырвал одну ногу. Потом другую. Тогда мы увидели, какой вред был ему нанесен рентгеновскими лучами. Ноги его не были сильными и мускулистыми, а обе кончались ниже колен маленькими, деформированными ступнями, с бесформенными, карликовыми пальцами. Современная техника искалечила шамана еще до того, как он вышел из лона.

Постепенно, все еще не открывая глаз, Мисквамакус отодвинулся от разорванного тела Карен Тэнди. Он схватился за поручень кровати и сел, опуская свои карликовые ноги. Он громко втянул воздух в легкие, еще полные родовых вод. Белая флегма свисала у него с уголка губ.

Сейчас я жалел только о том, что у меня нет оружия, чтобы развалить эту пародию на куски. Но я знал его магическую мощь и знал, что это бы не помогло. Мисквамакус тогда преследовал бы меня до конца жизни, а после моей смерти его маниту страшно бы отомстил моему.

— Нуждаюсь в твоей помощи, — спокойно сказал Поющая Скала. — Во всяком случае, когда брошу заклятие, сильно сконцентрируйся и думай о его удаче. Нас двое, может сможем его удержать.

Искалеченный Мисквамакус, будто услышав нас, открыл сначала один глаз, потом другой и посмотрел на нас с пробуждающей холод смесью любопытства, презрения и ненависти. Потом он посмотрел на пол, на магичёский круг из разноцветных порошков и костей.

— Гиче Маниту! — громко вскричал Поющая Скала. — Услышь меня теперь и пошли на помощь мне свою мощь, — он переступал с ноги на ногу, танцевал и чертил костями фигуры в воздухе. Я старался сконцентрироваться на удаче заклятия, как он меня просил. Но мне тяжело было оторвать глаза от мрачной, неподвижной фигуры на постели, мстительно смотрящей на нас.

— Гиче Маниту! — взывал Поющая Скала. — Пошли своих посланцев с замками и ключами. Пошли своих стражников и надсмотрщиков. Сдержи этого духа, свяжи Мисквамакуса. Запри его за решетку и закуй в цепи. Заморозь его ум и сдержи его чары.

Он начал декламировать длинную индейскую инвокацию, которой я не понимал, но я молился и молился, чтобы его заклятия сделали свое дело и магические силы связали возрожденного шамана.

Удивительное ощущение начало просачиваться в мой мозг — впечатление того, что все, что мы делаем, это глупо и бесполезно, что наилучшим выходом будет оставить Мисквамакуса одного, чтобы он делал то, что захочет. Он был настолько сильнее нас, насколько мудрее нас. Мне показалось, что нет смысла продолжать борьбу, что достаточно, если он вызовет одного из своих индейских демонов, и мы оба, я и Поющая Скала, погибнем ужасной смертью.

— Гарри, — засопел Поющая Скала. — Не впускай его в свой мозг. Помоги мне… я нуждаюсь в твоей помощи!

С усилием я попытался оттолкнуть волны безнадежности, заливающие мой мозг. Я посмотрел на Поющую Скалу. Я увидел пот, струившийся по его лицу, вырытые на его щеках глубокие борозды усилия и напряжения.

— Помоги мне, Гарри, помоги мне!

Я посмотрел на мрачное, ужасное создание, восседающее на ложе. Я попытался парализовать его, концентрируя даже малейшую частицу своей воли. Мисквамакус поглядывал на меня своими стеклянными желтыми глазами, будто вызывая меня встать против него. Я старался игнорировать свой ужас и сделать его неподвижным психической атакой. Ты беспомощен, думал я, ты не можешь двигаться, ты не можешь бросить свои чары. Но дюйм за дюймом Мисквамакус начал сползать с постели. Все время он не спускал с нас глаз. Поющая Скала сыпал порошки и стучал костями, но что бы он ни делал, все это, казалось, не производило ни малейшего впечатления. Шаман тяжело упал на пол и присел на свои ужасные микроножки внутри магического круга. Его лицо было маской бесстрастной ненависти.

Медленно, по-обезьяньи используя руки, чтобы передвигаться, Мисквамакус приблизился к кругу. Если это его не сдержит, подумал я, я смотаюсь через эти двери и буду на половине пути в Канаду, прежде чем кто-то попытается обвинить меня в трусости.

Голос же Поющей Скалы был все выше и пискливее:

— Гиче Маниту, сдержи Мисквамакуса подальше от меня! — кричал он, — Не позволь ему покинуть круг чар! Запри его там и закуй!

Мисквамакус застыл и враждебным взглядом смерил магический круг. На мгновение показалось, что сейчас он пройдет над ним и кинется на нас, но он застыл, присев на бедра, и вновь закрыл глаза. Мы помолчали, с трудом приводя дыхание в порядок. Наконец Поющая Скала заявил:

— Мы задержали его.

— Это значит, что он не может выйти?

— Нет. Он может пересечь круг без труда, но еще не сейчас. Он все еще слаб. Он отдыхает, чтобы набраться сил.

— Но сколько времени ему нужно на это? Сколько времени осталось нам?

Поющая Скала смерил Мисквамакуса внимательным взглядом.

— Невозможно представить. Может, пару минут. Может, несколько часов. Однако, считаю, что я привлек сюда достаточно магических сил, чтобы иметь в запасе минут тридцать-сорок.

— Что теперь?

— Должны ждать. Как только появится доктор Хьюз, мы должны будем начать эвакуацию этого этажа. Он вскоре проснется. Он будет разгневан, будет жаждать мести и будет почти непобедим. Я не хотел бы, чтобы пострадали невинные люди.

Я посмотрел на часы.

— Джек будет в любую минуту. Послушай, ты на самом деле считаешь, что нам не будет нужна пара пистолетов?

Поющая Скала протер вспотевшее лицо.

— Ты типичный белый американец. Ты воспитывался на телевизионных вестернах и приключениях Патруля Автострады, поэтому ты думаешь, что пистолет решит все проблемы. Ты хочешь спасти Карен Тэнди или нет?

— Ты серьезно считаешь, что ее еще можно спасти? Это значит… только взгляни на нее…

Беспомощно скрюченное тело Карен Тэнди неподвижно лежало поперек ложа. С трудом я узнавал в ней девушку, которая только четыре ночи назад пришла ко мне, чтобы рассказать свои сны о кораблях и берегах под светом луны.

— Согласно принципам индейской магии ее еще можно спасти, — серьезно заявил Поющая Скала. — Я считаю, что пока еще есть шанс, мы должны пытаться.

— Как считаешь. Шаман здесь ты.

Именно сейчас пробежали по коридору, громко топая ногами, Джек Хьюз и Вольф — второй санитар. Они посмотрели на кровь, на неподвижное тело Майкла, на фигуру Мисквамакуса и отступили, перепуганные.

— Боже, что здесь случилось? — дрожащим голосом спросил Джек.

Мы вышли за ним в коридор.

— Он убил Майкла, — начал я. — Я сидел здесь, когда это началось. Все случилось слишком быстро, я даже не успел отреагировать. Потом он вырвался из тела Карен. Поющая Скала считает, что на определенное время, но не надолго, мы задержали его в магическом круге.

Джек прикусил губы.

— По-моему, мы сначала должны вызвать полицию. Меня не волнует, из какого века взялось это чудовище. Он убил уже достаточно людей.

Поющая Скала решительно воспротивился.

— Если вызовем полицию, он убьет их также. Пули не решают проблемы, доктор. Мы решили разыгрывать эту игру определенным образом, и теперь уже нам нельзя отступать. Нам может помочь только магия.

— Магия, — с горечью сказал Джек. — И подумал бы кто-то, что мне придется обращаться за помощью к магии?

— Поющая Скала считает, что мы должны эвакуировать этот этаж, — вмешался я. — Когда Мисквамакус проснется, использует все средства, чтобы нам отомстить.

— В этом нет необходимости, — сказал Джек Хьюз. — На этом этаже размещается только хирургия. Мы положили здесь Карен, чтобы она была поближе к операционной. На десятом этаже она была единственной пациенткой. Я только предупрежу обслуживающий персонал, чтобы они держались подальше.

Он вытащил в коридор несколько кресел. Мы сели, все еще не спуская глаз с неподвижной фигуры Мисквамакуса. Вольф поехал — наверх в кабинет Джека. Он вернулся с двумя бутылками бурбона, которым мы немного подкрепились. Было 3.45, и перед нами все еще была длинная ночь.

— Теперь, когда он вышел, — отозвался Джек, — что мы с ним сделаем? Как мы можем его заставить, чтобы он отдал маниту Карен Тэнди?

Мне было заметно, как он озабочен, используя это индейское слово.

— Так, как я это вижу, — начал Поющая Скала, — мы должны как-то убедить Мисквамакуса, что он попал в безнадежное состояние. Что в самом деле является правдой. Несмотря на всю свою мощь, он представляет собой анахронизм. Магия и чары могут быть грозными, но их применение очень ограничено в мире, где люди в них не верят. Даже если он убьет нас всех, даже если он убьет каждого в этом госпитале — то что он сделает потом? Физически он является калекой и не имеет понятия ни о современной культуре, ни о науке. Так или иначе, у него нет шансов. Если даже не здесь, то где-то в другом месте кто-то всадит в него пулю, раньше или позже.

— Но как ты это провернешь? — спросил я.

— Единственный способ — сказать ему это. Один из нас должен открыть свой ум и отправиться с ним на ментальную прогулку, чтобы он мог видеть, как на самом деле выглядит современный мир.

— Но не сочтет ли он это за блеф? — усомнился Джек. — За какую-то магическую ловушку?

Очень даже возможно. Но я не знаю, что можно предложить иное.

— Минутку, — прервал его Джек, обращаясь ко мне. — Мне как раз кое-что пришло в голову Помнишь, Гарри, как что-то ты говорил о сне Карен, о паруснике, пляже и всем остальном?

— Естественно.

— Что-то меня удивило в этом сне. Страх. Мисквамакус боялся чего-то. И что же это было такое, настолько страшное, что он рискнул на всю эту затею с питьем пылающего масла и новым рождением. Как вы думаете, что его могло так сильно перепугать?

— Хороший вопрос, — заявил я. — А ты что об этом думаешь, Поющая Скала?

— Сам не знаю, — ответил индеец. — Может он просто боялся погибнуть от рук голландцев. Пусть после смерти маниту продолжает существовать, но ведь это же не значит, что шаманы любят, когда их убивают Кроме того, существуют такие методы уничтожения шамана, что его маниту никогда не сможет возвратиться на землю. Может, голландцы знали, как это сделать, и грозили ему этим?!

— Но все же это не имеет смысла, — усомнился Джек. — Мы ведь уже видели, как Мисквамакус может защищаться. Ни один голландец не смог бы приблизиться к нему настолько близко, чтобы его ранить. Но, несмотря на это, он боялся. Почему? Что было в семнадцатом веке у голландцев, что они перепугали такого шамана, как Мисквамакус?

— Винтовки, — предположил Вольф. — Индейцы ведь не знали огнестрельного оружия, ведь так?

— Это не то, — заявил Поющая Скала. — Мисквамакус достаточно могуч, чтобы смеяться над ружьями. Вы ведь знаете, что он сделал с друзьями Гарри «молнией-которая-видит»? Если бы кто-то направил на него ружье то оно тут же взорвалось бы у него в руках.

— Голландцы были христианами, — задумался я. Может в христианской религии есть что-то чем можно изгонять, экзорсируя демонов и маниту Мисквамакуса?

— Невозможно, — ответил Поющая Скала. — Христианство не имеет ничего, что могло равняться мощью с древними духами индейцев.

Джек глубоко задумался, наморщив брови, как будто припоминал себе что-то, о чем он слышал давным-давно. Неожиданно он щелкнул пальцами.

— Знаю, — сказал он. — Есть одно очень важное, что было у голландских поселений. То, что угрожало индейцам, с чем они никогда еще не сталкивались и с чем не могли биться.

— Что же это было?

— Болезни. Голландцы привезли целую кучу неизвестных болезней, неизвестных на северо-американском континенте вирусов. Особенно вирус гриппа. Целые роды вымирали от европейских болезней, поскольку у индейцев не было антител и их организмы не могли справиться с простым катаром. Шаманы не могли им помочь. Они не знали чар против чего-то, чего совершенно не знали. Невидимая, быстрая, верная смерть. По-моему, именно этого и боялся Мисквамакус. Голландцы уничтожили его род магией, которой он не видел и которой не понимал.

— Великолепно, доктор Хьюз. — Поющая Скала был воодушевлен. — На самом деле, великолепно.

— Одно замечание, — вмешался я. — Мисквамакус уже наверняка защищен от гриппа. Если он появится на свет хоть немного похоже на нормального ребенка, то он приобрел соответствующие антитела из крови Карен.

— Нет, не думаю. Его нервная система соединилась с системой Карен, но их системы кровообращения не были соединены так, как плод соединяется с организмом матери. Энергия, которую он от нее принимал, была чисто электрической и происходила из мозговых клеток и спинного мозга. Не было смешения в обычном физическом смысле.

— Это значит, — заговорил индеец, — что мы можем преподнести нашему шаману порцию вируса гриппа. Или по крайней мере пригрозить ему этим.

— Естественно, — согласился Джек. — Подождите немного.

Он быстро подошел к телефону на стене и быстро набрал номер.

— Соедините меня с доктором Уинсомом, — сказал он, когда отозвалась телефонистка.

Поющая Скала бросил взгляд на молчаливую фигуру Мисквамакуса, согнутую и грозную, на полу, залитом кровью. Заражение этой личности гриппом не казалось ему особенно эффективным, но, кроме чар Поющей Скалы у нас не было ничего более сильного.

— Доктор Уинсом? — заговорил Джек Хьюз, — извините, что я вас разбудил, но у меня есть определенная важная проблема и мне срочно требуется несколько доз вируса.

С минуту он слушал тихий голос, доносящийся из трубки.

— Да, доктор, я знаю, что сейчас четыре часа утра Я не звонил бы вам, если бы положение не было отчаянным. Да, точно. Мне нужен вирус гриппа. Как быстро вы можете появиться?

Он послушал еще немного и со вздохом повесил трубку.

— Доктор Уинсом сейчас придет. У него в лаборатории есть достаточно вируса гриппа, чтобы свалить в постель всех жителей Кливленда, штат Огайо.

— Может, когда-то и ему нужно это попробовать, — с неожиданным юмором заметил Поющая Скала.

Было уже 4.05, но Мисквамакус все еще не шевелился. Мы все вчетвером ждали в коридоре, внимательно следя за его темной, бесформенной фигурой. Мы все были близки к усталости, а смрад от трупа Майкла становился невыносимым.

— Как там сейчас на улице? — спросил я.

— Холодно. Снова падает снег, — ответил Джек, — надеюсь, что у Уинсома не будет проблем по пути сюда.

Прошло еще полчаса. Приближался рассвет Мы сидели съежившись, растирая веки и дымя сигарету за сигаретой, только чтобы не уснуть. Только нервное напряжение сдерживало меня от впадения в дремоту. Я не спал с воскресенья, но и тогда еле четыре или пять часов.

В 4.45 мы услышали какой-то шелест в комнате Карен Тэнди. Мы быстро посмотрели. Мисквамакус все еще не открывал глаз, но начинал шевелиться. Поющая Скала встал и взял свои кости и порошки.

— Наверное, он просыпается, — заявил он. Его голос дрожал. Он знал, что на этот раз древний чернокнижник уже почти полностью вернул свои магические силы. Он тихо вошел в комнату, а мы за ним, чтобы поддерживать в случае необходимости.

Мисквамакус медленно вытягивал мускулистые руки, покрытые магической татуировкой. Он поднял голову так, что если бы он открыл глаза, то смотрел бы прямо на нас.

— Он проснулся? — шепотом спросил Джек.

— Не знаю, — ответил Поющая Скала. — Но это уже скоро произойдет.

Неожиданно мы услышали как будто дыхание со стороны постели. Сине-белые губы Карен, казалось, шевелились, рот как будто втягивал воздух.

— Она еще живет? — удивился Вольф.

— Нет, — сказал Поющая Скала. — Это Мисквамакус Он, наверное, через нее хочет говорить. Использует ее как микрофон, поскольку он не знает нашего языка.

— Но ведь подобное невозможно, — запротестовал Джек — Он ведь даже к ней не приблизился.

— Научно это, конечно, невозможно, — спокойно согласился Поющая Скала. — Но это же не наука. Это индейская магия.

Мы окаменело застыли. Из горла Карен вырвалось шипящее все более громкое дыхание. Наконец, она начала шептать, глухим голосом, который тут же заморозил каждый нерв моего тела.

— Вы пробовали… мне… воспротивиться… шшш, — говорил голос. — Вы ранили… меня… и я… чувствую., ужасную боль… Я… покараю… вас… за… это… шшш…

Мертвые легкие опали, губы стали неподвижны. Мы посмотрели на Мисквамакуса. Он открыл свои желтые глаза и посмотрел враждебно на нас. На его лице появилась такая же усмешка, которую я видел на поверхности стола из вишневого дерева.

Поющая Скала начал цитировать свои заклятия, в ровном темпе постукивая костями. Но можно было заметить, что его магия слаба против мощи Мисквамакуса. Неоновые лампы замигали, погасли и в течение нескольких секунд мы погрузились в полную тьму.

Я вытянул руки, чтобы схватить чью-то дружелюбную ладонь, но не мог ни на кого попасть. Я боялся, что могу коснуться все еще скользкого от слизи лица Мисквамакуса.

— Не двигаться, — прошипел Поющая Скала. В его голосе звучал ужас. — Пусть никто не двигается.

Но кто-то или что-то двинулось. Оно медленно и неизбежно двигалось к нам.

Вольф щелкнул зажигалкой, открывая приток газа до максимума. Высокий, желтый язык пламени осветил комнату, приводя в движение карусель ужасающих теней.

Мисквамакус со звериной улыбкой на блестящем лице все еще сидел внутри магического круга. Перед ним на полу рассыпанные Поющей Скалой разноцветные порошки дрожали и медленно раздвигались, словно железные опилки, притягиваемые магнитом.

— Он раздвигает круг! — вскричал Джек Хьюз, — Поющая Скала, ради бога!

Индеец выступил вперед и остановился перед Мисквамакусом — еле в нескольких футах от искалеченного шамана Их отделяли друг от друга лишь быстро сдуваемые порошки магического круга. Поющая Скала сыпал их больше, рисовал в воздухе знаки магическими костями, но Мисквамакус только отклонялся и трясся, как будто отгонял комаров. От постели Карен Тэнди донесся тихий, страшный смех, который замер с громким шипением.

Последние остатки круга исчезли, и уже ничто не отделяло нас от демонического шамана. Я не знал, должен ли я остаться на месте, или бежать как можно быстрее. Я был уверен в одном, что Поющая Скала нуждается в нас всех, чтобы мы помогали ему чарами.

Поэтому я не двинулся с места, хотя и дрожал от страха.

Обнаженный Мисквамакус поднялся так высоко, как только мог на своих искалеченных ногах, и широко развел руки. Из его собственного рта вырвалась длинная, ритмичная инвокация, произносимая хриплым, горловым звуком. Он вытянул перед собой костистую руку.

Я последовал взглядом за его пальцами — он указал на окровавленные останки Майкла.

Поющая Скала поспешно отступил.

— Выходим немедленно! — буркнул он и подтолкнул нас в сторону двери.

Уже стоя в коридоре, я увидел что-то, от чего у меня залязгали зубы. Кровавая куча, когда-то бывшая Майклом, начала двигаться: завибрировали открытые артерии, запульсировали обнаженные нервы, вырванные легкие, как два истекающие кровью баллона, снова наполнились воздухом.

Мы видели в слабом, апельсиновом свете зажигалки, как куски тела Майкла становятся на ноги. Глубоко посаженные в кровавой ткани вывернутого лица на нас смотрели водянистые глаза осьминога из ужасного подводного кошмара.

Шаг за шагом, оставляя за собой полосу липкой слизи, тело Майкла двинулось к нам, заляпывая кровью все, чего только касалось.

— Иисусе! — прошептал Джек перепуганным, полным отчаяния голосом.

Но Поющая Скала не ждал бездеятельно. Он вытащил из кармана кожаную бутылку, откупорил ее и налил на ладонь немного жидкости. Широкими взмахами чертя в воздухе магическую фигуру, он обрызгал кровавые останки.

— Гиче Маниту, забери жизнь у этого создания, — пробормотал он. — Гиче Маниту, одари смертью своего слугу.

Тело Майкла упало на колени, его обнаженные мышцы заскользили по открытым костям. Наконец оно беспорядочно упало и, как бесформенная масса, застыло у двери.

В комнате Мисквамакус снова взялся за работу Мы не замечали его, так как огонек зажигалки Вольфа быстро уменьшался и уже еле светил. Но было слышно, как он поет, разбрасывая кости и волосы, которые Поющая Скала использовал для создания своего магического круга.

— Вольф иди и принеси несколько фонарей, — попросил индеец. — Мы должны видеть, что там творится. Мисквамакус видит в темноте и ему тогда легче вызвать демонов. Беги так быстро, как только можешь.

Вольф подал мне зажигалку с язычком уменьшающегося огня и побежал по коридору в сторону лифтов. Немногого не хватало, чтобы он добрался туда. Когда он сворачивал за угол, мы увидели ослепительный блеск бело-голубого огня. Он осыпал пол дождем искр и оставил у меня в глазах яркие, апельсинового цвета пятна.

— Вольф! — закричал Поющая Скала. — С тобой ничего не случилось?

— Все в порядке, — возвестил санитар. — Сейчас же я бегу назад!

— Что это было? — спросил Джек Хьюз.

— «Молния-которая-видит», — ответил шаман. — Как раз именно то, что убило твоих друзей, Гарри. Я ожидал, что Мисквамакус попробует что-то такое, как только Вольф отдалился от меня, поэтому и отклонил ее.

— Она все же ударила чертовски близко, — заметил Джек.

— Важно, что не попала, а не это, — заметил я. Зажигалка уже почти потухла, и я напрягал зрение, чтобы увидеть, что творится в комнате Карен. Я слышал лишь какой-то шорох и стук, но не видел ничего.

Нас снова окутала тьма. Мы держали руки друг друга на плечах, чтобы не отделяться. Это также помогало сконцентрировать наши мысли на удаче заклятий Поющей Скалы, когда он их начнет бросать. В полной тьме мы внимательно вслушивались даже в малейший шорох.

Через минуту мы услышали, что Мисквамакус интонирует какое-то заклятие.

— Что он делает? — прошептал Джек.

— То, чего я боялся, — ответил Поющая Скала. — Он вызывает индейского демона.

— Демона? — даже не поверил Джек.

— Это скорее всего не демон в европейском смысле, а его индейский аналог. Один из древнейших.

— Знаешь ли, кого именно он вызывает? — спросил я.

Поющая Скала внимательно вслушался в хриплую, невыразительную инвокацию.

— Не знаю. Он использует имена из языка своего племени. Во всей Северной Америке демоны являются одними и теми же, но каждый род называет их по-своему. Имя того, который ему нужен, звучит скорее всего Кахала, или К’малах. Но я не слишком уверен.

— А как ты можешь биться с демоном, если ты не знаешь, с кем из них имеешь дело?

Я представил себе мрачное, изборожденное морщинами лицо Поющей Скалы.

— Не могу, — ответил он. — Я должен подождать, пока он не появится. Тогда я определю его.

Прижавшись друг к другу, мы ожидали прибытия древнего чудовища. В темноте мы видели бледное мигание зеленоватого света из комнаты Карен и извивающуюся струйку белого дыма.

— Там случайно не горит? — забеспокоился удивленный Джек Хьюз.

— Нет, — объяснил Поющая Скала. — Из этого дыма формируется маниту Это что-то вроде эктоплазмы из европейского спиритизма.

Зеленый блеск исчез, и мы услышали доносящиеся из комнаты звуки. Сначала скрежет как будто чьих-то твердых когтей, царапающих поверхность пола, а затем голос Мисквамакуса. Он говорил по крайней мере две минуты, а потом, к моему ужасу, кто-то ответил ему скрежетом, неземным голосом, горловым и резким.

Он приказывает демону уничтожить нас, — прошептал Поющая Скала — Теперь, что бы ни случилось держитесь поближе и не вздумайте пытаться убегать. Если вы побежите, то выйдете из-под моей защиты. Он вас достанет.

В моем мозгу зазвучала строка из «Старого моряка» Колриджа — о человеке, который один раз оглянулся, а потом уже не оборачивает головы, «ибо знает, что за ним шествует демон ужасный».

Звук скрежета когтей по полу приближался к нам В темноте я заметил высокую, черную тень, стоящую в дверях. Он казался похожим на человека и одновременно совершенно непохожим Я напряг зрение и увидел что-то похожее на чешую и когти.

— Что это? — прошипел Джек.

Демон, которого мы называем «Ящер-с-Деревьев», — ответил Поющая Скала — Это злой маниту лесов боров и всех деревьев. Мисквамакус выбрал именно его, видимо, потому, что он знает, что я происхожу из равнин и, значит, не могу справиться именно  демонами леса.

Мрачное существо двинулось в нашу сторону Из его горла вырвалось тонкое змеиное жужжание. Поющая Скала немедленно сыпанул порошком, брызнул магической жидкостью и затрещал костями.

Демон застыл в половине метра, может в метре от нас.

Удалось, — заявил Джек. — Вы задержали его.

— Он не убьет нас, так как моя магия для него слишком сильна. — Поющая Скала с трудом приводил дыхание в порядок. — Но он отказывается вернуться в бездну без жертвы.

— Жертвы? Чего же он хочет ко всем чертям?

— Куска живого тела. Это все.

— Чего? — застонал я. — Как же мы можем дать ему его?

— Это может быть все, что угодно, — сказал Поющая Скала. — Палец, ухо..

— Но это же несерьезно, — заявил я.

— Без этого не обойтись. А я не могу удержать его слишком долго. Или он получит то, что желает, или разорвет нас на куски. Он не шутит. Это создание имеет клюв, как у осьминога или птеродактиля Оно может разорвать человека, как мешок фасоли.

— Хорошо. Я это сделаю, — спокойно сказал Джек.

Поющая Скала глубоко вздохнул.

— Спасибо, доктор. Это продлится лишь секунду. Вытяните руку в его сторону. Дайте ему лишь мизинец. Сожмите все остальные пальцы. Я постараюсь удержать остальную часть вашей руки внутри круга моих чар. Как только он грызанет, немедленно уберите руку. Вы ведь не хотите, чтобы он забрал что-то гораздо большее.

Я чувствовал, как он дрожит, когда он протягивал руку к мрачному телу Ящера-с-Деревьев. Я слышал острые, как бритва, когти, скребущие пол, когда он все больше и больше вытягивал ладонь, и тонкое дыхание, жужжание демона.

Что-то быстро зашелестело, когти заскользили по полу коридора. Потом раздался ужасный звук укуса. Не хотел бы я услышать его во второй раз.

— А-а-а-а-а!!! — закричал Джек и упал на пол между нами. Я чувствовал, как теплая кровь обливает мне ноги и руку, которую я протянул, чтобы помочь ему.

— А-а-а! Черт возьми! — кричал он. — О, боже, он отгрыз мне руку! — кричал он — О, боже, он отгрыз мне руку! Отгрыз мне эту чертову руку! Иисусе!

Встав на колени, я вытащил платок. Я нащупал в темноте рваную руку и обвязал ее настолько хорошо, насколько мог. Из того, что чувствовали мои пальцы, клюв демона оторвал у него по крайней мере два, может три пальца, и половину ладони. Боль наверняка была невыносимой. Джек Хьюз рыдал и извивался.

Поющая Скала также встал на колени.

— Чудовище убралось, — просопел он. — Просто растаяло в воздухе и исчезло. Но я не знаю, чей дух теперь вызовет Мисквамакус. Этот был всего лишь малым демоном. Существуют маниту, которые намного хуже.

— Поющая Скала, мы должны забрать отсюда доктора Хьюза.

— Мы не можем теперь отойти от Мисквамакуса. Не знаю, что он еще может вытворить, если мы не будем за ним следить.

— Он же ужасно страдает. Он умрет, если ему не сделать перевязку на эту руку. Лучше уж потерять Карен Тэнди, чем его.

— Не в этом же дело, — сказал Поющая Скала, — Если мы оставим Мисквамакуса одного, то этим мы уничтожим весь город. Погибнут сотни людей.

— О, боже! — рыдал Джек. — О, боже! Моя рука! О, боже!

— Поющая Скала, я должен его отсюда вытащить. Не можешь ли пару минут сдерживать Мисквамакуса в одиночестве? Защити нас от этого огня, когда мы пойдем по коридору. Я отведу его к врачу и немедленно вернусь.

— Хорошо, — сказал Поющая Скала, — Но только поспеши. Мне нужен здесь еще хотя бы один человек.

Я поставил Джека на ноги, забросил себе на шею его искалеченную руку и шаг за шагом мы пошли по коридору в сторону лифтов. Он стонал от боли на каждом шагу, и я слышал, как его кровь падала на пол. Но я почувствовал свежий прилив сил и нес его без отдыха.

Не было никакой молнии, никакой попытки задержать нас, ничего. Может, именно этого хотел Мисквамакус — чтобы Поющая Скала остался с ним один на один. Но если речь шла обо мне, то я не мог поступить иначе. Джек был чересчур сильно искалечен, чтобы оставаться там, в коридоре. Я должен был вынести его.

Наконец мы добрались до лифта. Его красная лампочка поблескивала в темноте. Я нажал кнопку «ВВЕРХ» и через минуту, которую я с трудом пережил, приехал лифт, открылись двери кабины и мы ввалились в лифт.

По сравнению с темнотой в коридоре, свет был настолько ярок, что болели глаза. Я посадил Джека на пол, положил его изувеченную руку на колени и присел на корточки рядом. Мы быстро доехали до восемнадцатого этажа, где я помог ему выйти.

В кабинете Джека, куда я его дотащил, уже собралось много народу. Там был Вольф с группой санитаров, все с фонарями. У двух из них были револьверы, остальные были вооружены ломами и ножами. Рядом с ними стоял лысеющий человек, краснолицый врач в белом фартуке и очках.

Они окружили меня, когда я вошел. Осторожно сняли Джека с моих плеч и положили на кушетку в угол. Вольф приказал принести аптечку первой помощи и антибиотики. Они сразу сделали Джеку укол новокаина, чтобы ослабить боль.

Краснолицый врач подошел ко мне и представился.

— Я Уинсом. Мы как раз собирались ехать вниз, чтобы вам помочь. Что там творится, ко всем чертям? Из того, что мне говорил Вольф, я понял, что у вас есть пациент — безумец, или что-то в этом роде.

Я стер пот со лба. Здесь, наверху, в холодном свете утра, все, что было в воняющей темноте десятого этажа, неожиданно мне показалось совершенно нереальным. Но Поющая Скала оставался там, и я знал, что я должен вернуться на помощь ему.

— Я рад, что вы смогли прийти, доктор. Сейчас я не могу вам всего объяснить… Действительно, внизу там крайне опасный пациент, но вы не можете спуститься туда со всеми револьверами и этими людьми.

— Почему это не можем? В случае угрозы мы должны защищаться.

— Поверьте мне, доктор Уинсом, — уверил я его дрожащим голосом. — Если вы спуститесь туда с оружием, то пострадает много невинных людей. Мне нужен только вирус гриппа, ничего больше.

Уинсом гневно хмыкнул.

— Это смешно. У вас там какой-то дикарь, который атакует врачей, и вы хотите вирус гриппа?

— Ничего больше, — повторил я. — Прошу вас, доктор. Как можно быстрее.

Он посмотрел на меня вытаращенными глазами.

— Мне не кажется, что вам дано право давать приказы в этом госпитале. По-моему, наилучшим решением будет то, если я и оставшиеся присутствующие здесь джентльмены отправятся прямо на место случая и схватят этого пациента прежде, чем он попробует укусить еще кого-то.

— Вы ничего не понимаете!!

— Точно, — сказал Уинсом. — Совершенно не понимаю. Вольф, вы готовы?

— Готов, доктор, — ответил Вольф.

— Расскажи же нам.

Санитар пожал плечами.

— Я только и знаю, что доктор Хьюз искалечен пациентом. Мы должны спуститься вниз и уладить это дело раз и навсегда.

Я не знал, как мне их убедить. Я огляделся, нет ли кого-то, кто мог бы мне помочь, но все пылали жаждой атаки на десятый этаж.

И тогда с кушетки заговорил Джек Хьюз.

— Доктор Уинсом, — прохрипел он. — Вам нельзя идти туда. Прошу вас поверить мне, что вам туда нельзя. Только отдайте ему этот вирус. Этот человек знает, что делает. Ни в коем случае вам нельзя спускаться туда.

Уинсом подошел к нему и наклонился.

— Вы уверены, доктор Хьюз? Мы все здесь вооружены и готовы к действиям.

— Нельзя. Отдайте ему вирус и отпустите его вниз. Прошу позволить ему улаживать дело так, как он признает необходимым.

Уинсом яростно зачесал свой лысый, красный череп.

— Доктор Хьюз отвечает за этого пациента, — обратился он к своей спасательной команде. — Мы должны уступить ему. Но на всякий случай вы все будьте готовы.

Он подошел к столику и из деревянной коробки вытащил узкую стеклянную пробирку, наполненную прозрачной жидкостью. Он подал ее мне на вытянутой ладони.

— Этот раствор содержит активный вирус гриппа. Прошу вас обходиться с ним с наивысшей осторожностью, так как иначе мы здесь получим эпидемию.

Я осторожно взял пробирку в руку.

— Хорошо, доктор. Понимаю. Поверьте мне, вы поступаете верно.

У меня было страшное желание взять с собой револьвер, хотя я и знал, что это было бы безрассудно и опасно. Но я взял с собой фонарик. Затем я поспешно вернулся к лифту, нажал кнопку десятого этажа и стал спускаться в тьму.

Когда дверь лифта раскрылась, я осторожно выглянул в темноту.

— Поющая Скала! — закричал я. — Это Гарри Эрскин! Я вернулся!

Никто не ответил. Я придержал ногой двери лифта, чтобы они не закрылись.

— Поющая Скала! — опять закричал я. — Поющая Скала, где ты?

Я зажег фонарик и посветил вглубь коридора, но я видел только короткий его кусок до поворота. Может, Поющая Скала не слышал меня за углом. Мне надо идти туда самому и оглядеться.

Я прикорнул, снял ботинки и заклинил ими двери. Мне лучше было бы не ждать вызова лифта с первого этажа, когда меня будет преследовать одна из ужасных бестий Мисквамакуса.

Светя себе под ноги, я пошел по коридору в сторону комнаты Карен, месту битвы шаманов. Было очень тихо, слишком тихо, чтобы я был спокоен. Не знаю, отважился бы я кричать еще раз. Я чувствовал почти страх перед тем, что кто-то мог мне ответить.

По мере того, как я приближался к комнате, мои ноздри вновь наполнились резким, тошнотворным запахом крови и смерти. Я направил луч фонаря вдоль коридора, но не заметил и следа Поющей Скалы. Может, он был внутри, сражаясь с Мисквамакусом лицом к лицу.

А может, его вообще уже тут не было.

Тихо, осторожно я прошел последние несколько метров, направив фонарь на заляпанные кровью двери комнаты Карен. Я слышал, что там что-то есть и двигается, но я боялся думать о том, кто бы это мог быть. Я подходил все ближе, держась противоположной стороны коридора, затем прыгнул вперед и осветил внутренность комнаты.

Это был Поющая Скала, ползущий на четвереньках по полу. Сначала мне казалось, что с ним ничего не случилось, но когда на него упал свет, он повернул ко мне голову, и я увидел, что Мисквамакус сделал с его лицом.

Чувствуя дрожь ужаса на затылке, я провел лучом фонаря по комнате. Не было ни следа Мисквамакуса. Он убежал и скрывался теперь где-то среди смолистой черноты коридора десятого этажа. Мы будем обязаны найти его и уничтожить, вооруженные только фонарем и маленькой стеклянной пробиркой с зараженным раствором.

— Гарри? — прошептал Поющая Скала.

Я вошел и опустился на колени перед ним. Он выглядел так, будто кто-то проехал ему по лицу семью полосами колючей проволоки. У него была разорвана кожа на щеке и полопались губы. Он обильно истекал кровью. Я вынул носовой платок и как мог осторожнее стер кровь.

— Очень болит? — спросил я. — Что случилось? Где Мисквамакус?

Поющая Скала стер кровь со рта.

— Я пытался его задержать, — прошептал он. — Я сделал все, что мог.

— Он ударил тебя?

— Ему и не надо было это делать. Он бросил мне в лицо кучу хирургических инструментов магически. Если бы он мог, то убил бы меня.

В шкафчике у ложа я нашел немного ваты и пластыря. После стирания крови лицо Поющей Скалы не стало выглядеть лучше, лишь чище. Защитные чары отклонили большую часть скальпелей и пробников, которые Мисквамакус послал в его сторону. Несколько из них врезалось в стену по рукоять.

— Взял этот вирус? — спросил Поющая Скала. — Немного подожди, пока я не остановил кровь, и пойдем за ним.

— Взял. Выглядит он не грозно, но Уинсом утверждает, что он может обделать дело с тысячекратным запасом.

Поющая Скала взял пробирку и внимательно изучил ее.

— Помолимся, чтобы подействовало. Наверно, у нас нет очень много времени.

Я поднял фонарь. Мы тихо подошли к двери и начали прислушиваться. Не было слышно ничего, кроме нашего сдавленного дыхания. Среди пустых мрачных коридоров нас ждало больше сотни комнат, в которых мог укрыться Мисквамакус.

— Ты видел, в какую сторону он пошел? — спросил я Поющую Скалу.

— Нет. Да и в самом деле прошло уже пять минут. Он может быть везде.

— Сейчас совершенно тихо. Может ли это что-то значить?

— Не знаю. Не знаю и того, что он хочет делать.

Я кашлянул.

— А что бы ты сделал на его месте? Я думаю о чарах.

Поющая Скала задумался, все время прижимая к разорванной щеке окровавленный тампон.

— Я не совсем уверен, — заговорил он. — Но нужно посмотреть на все с его точки зрения. Ему кажется, что он едва ли пару дней назад покинул Манхэттен семнадцатого века. Белый человек для него все еще чужак и завоеватель — враг неизвестно откуда.

Мисквамакус же очень могуч, но вероятнее всего перепуган. Более того, физически он стал калекой, а это дополнительно отрицательно на него влияет. Думаю, что он будет вызывать на помощь все, что только сможет.

Я блеснул фонарем вглубь коридора.

— Ты имеешь в виду демонов?

— Конечно. Ящер-с-Деревьев это еще начало.

— А что в таком случае мы сможем сделать?

Поющая Скала лишь беспомощно покачал головой.

— В нашу пользу действует только одно, — наконец сказал он. — Если Мисквамакус постарается вызвать демонов из глубочайшей бездны, он должен подготовить ворота, через которые они смогут появиться.

— Ворота? О чем это ты говоришь?

— Объясню тебе, насколько смогу, просто. Представь себе, что существует стена между миром духов и физическим миром. Если Мисквамакус желает вызвать демонов, он должен извлечь из этой стены несколько кирпичей и сделать отверстие, через которое пройдут духи. Нужно их еще как-то привлечь. Демоны почти всегда желают какой-то плоти за свои услуги, как Ящер-с-Дерева куска живого тела!

— Куска? Ха, хороший кусочек!

Поющая Скала сжал мне плечо.

— Гарри, — тихо сказал он. — Мы потеряем больше, прежде чем кончится это дело.

Я серьезно посмотрел на него. Впервые я отдал себе отчет в том, что мы очутились в ловушке и что из нее есть только один выход.

— Хорошо, — ответил я. Это вообще не было хорошо, но у нас выбора уже не было, — Идем, поищем его.

Мы вышли в коридор и огляделись. Тишина даже угнетала. Я слышал движение частиц воздуха, ударяющих в мои барабанные перепонки, и удары своего собственного сердца. Сдавленный страх перед встречей с Мисквамакусом или одним из его демонов приводил к тому, что мы оба дрожали и обливались холодным потом. Поющая Скала лязгал зубами, когда мы обследовали первый коридор. Мы останавливались у каждой двери, светя фонарем через стекла, чтобы убедиться, что шаман не скрывается внутри.

— Эти ворота, — спросил я Поющую Скалу, когда мы заворачивали на первом повороте. — Как они выглядят?

Индеец пожал плечами.

— Их есть много видов. Чтобы вызвать такого демона, как Ящер-с-Деревьев, достаточно круга на полу, соответствующих обещаний и заклинаний. Но Ящер-с-Деревьев не особенно могуч. Он стоит довольно низко в иерархии индейских демонов. Чтобы вызвать более грозного демона, такого, как Стражник Мачты Вигвама или Водяной Змей, надо приготовить такое положение, чтобы физический мир показался им привлекательным.

— Проверь те двери, — прервал я его, светя фонарем в стекло. Он заглянул в зал и покрутил головой.

— Надеюсь, что он еще здесь, на этом этаже, — сказал он. — Если он перенес себя, то у нас будут очень большие хлопоты.

— За лестницей следят, — заметил я.

Поющая Скала криво усмехнулся.

— Для Мисквамакуса нет ничего достаточно охраняемого.

Мы осторожно шли, задерживаясь через каждые несколько метров, чтобы исследовать комнаты, шкафы и разные углы. Я уже начинал думать, а существовал ли Мисквамакус вообще, не был ли он всего лишь какой-то иллюзией.

— Не пробовал ли ты сам когда-нибудь вызвать демона? — спросил я. — Может, мы могли бы собрать несколько демонов на нашей стороне. Если Мисквамакус собирает подкрепление, то почему бы этого не сделать нам?

Поющая Скала снова улыбнулся.

— Гарри, ты, наверное, сам не понимаешь, что говоришь? Эти демоны, это не шутка, это не переодетые люди. Наибольшие из них, наивысшие в индейской иерархии, могут принимать множество форм. Некоторые постоянно изменяют форму и все свое существо. Сейчас они выглядят как страшный бизон, а через минуту как яма, полная змей. У них нет человеческих понятий, они не знают жалости. Или считаешь, что Ящер-с-Деревьев жалел Джека Хьюза, когда отгрызал ему ладонь? Если хочешь иметь каких-нибудь демонов на своей стороне, то ты должен требовать от них чего-то абсолютно жестокого и не думать о последствиях, если что-то пойдет не так, как нужно.

— Ты хочешь сказать, что они плохи? — спросил я. Я направил луч света вглубь коридора, чтобы проверить какую-то подозрительную тень.

— Нет, — ответил Поющая Скала. — Они не плохи, не злы в человеческом смысле этого слова. Но ты, однако, должен понять, что естественные силы этой планеты не чувствуют симпатии к человечеству Мать-Природа, независимо от того, что о ней пишут в катехизисе воскресной школы, вообще не добродушна. Мы срубаем деревья, и демоны деревьев лишены крова Мы строим шахты и каменоломни, беспокоя демонов земли и скал Как ты думаешь, откуда берется столько историй о людях, обуянных злыми духами на одиноких фермах? Был ли ты когда-нибудь в Пенсильвании? Видел ли ты пентаграммы и амулеты, которые носят там фермеры чтобы отгонять демонов? Эти фермеры разбудили духов деревьев и полей. Теперь они за это платят.

Мы свернули в очередной боковой коридор.

— Что это? — спросил я останавливаясь.

Мы всматривались во мрак. Мы должны были подождать две минуты, прежде чем глаза привыкли к темноте, и мы увидели мигающий голубоватый отблеск, пробивающийся через двери какого-то из залов.

— Вот и он, — сказал Поющая Скала. — Мисквамакус находится там. Не знаю, что он делает, но явно что-то такое, что нам бы не понравилось.

Я вынул из кармана пробирку с вирусом гриппа.

— У нас есть это, — напомнил я ему — И что бы он для нас ни приготовил, это будет не хуже того, что мы имеем для него.

— Не переоценивай этого, Гарри, — предупредил меня Поющая Скала. — Из того, что мы знаем, Мисквамакус может быть привит от гриппа.

— Великолепно! Придай мне храбрости! — попробовал пошутить я. Но я все время чувствовал дрожь, плывущую по всем нервам моего тела. Я многое бы дал за возможность принести облегчение моим кишкам.

Я погасил фонарь, и мы очень осторожно двинулись в сторону мигающего огонька. Он выглядел как язычок ацетиленовой горелки или отражение далекой молнии Отличие было лишь в том, что он имел какой-то неземной характер, необычайный холод, который наводил на мысль о звездах, наблюдаемых в одинокую зимнюю ночь, которые холодно мигают, бесконечно далекие.

Мы добрались до дверей. Они были заперты. Свет падал через небольшое окошко и щель у пола.

— Сам заглянешь или это должен сделать я? — спросил Поющая Скала.

Я задрожал так, как будто кто-то наступил на мой собственный гроб.

— Загляну. Ты сделал уже достаточно.

Я подошел ближе и прижался к стене возле двери. Она была удивительно холодна, а когда я приблизился к стеклу, то заметил, что стекло покрыто слоем изморози. Изморозь в отапливаемом госпитале? Я указал пальцем, обращая внимание Поющей Скалы. Он кивнул головой.

Я осторожно придвинул лицо к окошку и заглянул внутрь. То, что я увидел, привело к тому, что все мое тело покрылось гусиной кожей, а волосы встали дыбом, как иглы перепуганного дикобраза.

Мисквамакус неуклюже сидел посередине на полу, подпирая рукой свое деформированное тело. Вся меблировка зала, видимо операционной, была разбросана в стороны, будто сильным вихрем. Очищенный таким образом пол Мисквамакус пометил мелом. Я заметил большой круг, а внутри его десятки каббалистических знаков и фигур. Возрожденный чернокнижник вздымался над ними левой рукой и хриплым, настойчивым шепотом интонировал какие-то заклинания.

Но не круг и не бросание чар меня так ужасало, а туманное, полупрозрачное очертание, появляющееся и исчезающее в середине круга — фигура из мигающего голубого света с переменными формами. Когда я прикрыл глаза, мне удалось рассмотреть необычное, похожее на жабу существо, которое, казалось, дрожало и исчезало, изменяясь и расплываясь.

Поющая Скала тихо подошел и стал рядом со мной у окошка. Он взглянул только раз и зашептал:

— Гиче Маниту, защити нас, Гиче Маниту, прикрой нас от кривды! Гиче Маниту, сдержи наших врагов…

— Что это? — зашипел я. — Что там творится?

Поющая Скала, прежде чем ответить, закончил свою инвокацию:

— Гиче Маниту, помоги нам. О, Гиче Маниту, спаси нас от ран. Пошли нам счастье и добрую судьбу на все луны нашей жизни!

— Поющая Скала, что это?

— Звездная Бестия, — ответил индеец, указывая на омерзительное, бесформенное создание, похожее на жабу. — Это наилучшее толкование его имени, какое при ходит мне в голову. Я еще никогда ее не видел Знаю ее облик только по рисункам и из рассказов старых шаманов. Я думал, что даже Мисквамакус не отважится ее вызвать.

— Почему? — прошептал я — Разве она настолько опасна?

— Сама по себе Звездная Бестия не особо опасна Она может уничтожить, даже об этом не задумываясь, но она не мощна и не важна. Она скорее слуга высших существ. Связник.

— Ты хочешь сказать, что Мисквамакус хочет ее использовать как гонца… чтобы вызвать других демонов?

— Что-то в этом роде, — ответил Поющая Скала. — Позже я тебе объясню. А пока, самым разумным будет убраться отсюда.

— А вирус? Что с вирусом? Поющая Скала, мы должны по крайней мере попробовать использовать его.

Поющая Скала уже отходил от двери.

— Забудь о нем. Это была хорошая идея, но теперь для нее уже поздно. По крайней мере пока Пойдем подальше.

Я застыл на месте. Я боялся. Но если и существовал какой-нибудь шанс уничтожить Мисквамакуса, то я хотел его использовать.

— Поющая Скала, мы можем пригрозить ему вирусом! Скажи, что если он не запрет эти ворота, то мы убьем его ради ран Христовых ведь стоит хотя бы попробовать!

Поющая Скала развернулся и начал отталкивать меня от двери.

— Слишком поздно, — повторил он. — Разве ты не понимаешь, чем являются эти демоны? Они сами по себе как форма вируса. Звездная Бестия посмеется над твоим вирусом и передаст тебе наихудшую смерть, какую ты только можешь себе представить.

— Но Мисквамакус…

— Мисквамакуса можно перепугать, Гарри. Но когда он уже вызвал демонов, уже слишком поздно. Убивать же его теперь еще более опасно, чем когда-либо. Если какая-нибудь из этих бестий пройдет через ворота, а Мисквамакус умрет, то не будет никакого способа отослать ее назад. Посмотри, Гарри, ты хочешь выпустить это чудовище на Манхэттен?

Звездная Бестия дрожала и мигала ужасной флуоресценцией. Иногда она казалась жирной и прожорливой, иногда состоящей только из волнующихся туч. Она распространяла невозможную для описания атмосферу парализующего ужаса, как будто разъяренная, бешеная собака.

— Нет, Поющая Скала, — заявил я. — Я должен попробовать.

— Гарри, — попросил индеец, — будь же рассудительным. Это же не имеет смысла.

Но я уже принял решение. Я положил руку на холодную, как лед, ручку, готовый открыть дверь.

— Дай мне какие-нибудь чары или что-то еще для защиты.

— Гарри, чары это не пистолет. Просто не ходи туда, это все.

Несколько секунд я раздумывал, а что, к чертовой матери, я вытворяю. Я ведь не являюсь материалом для героя. Но я располагал оружием, могущим уничтожить Мисквамакуса. И у меня был для этого случай. Мне казалось как-то более легким и логичным пытаться убить его сейчас, чем позволить ему вытворять свое. Если существовало что-то хуже Звездной Бестии, то я не хотел бы этого видеть. А единственным способом сдержать дальнейшую материализацию было избавление от шамана раз и навсегда. Я сосчитал до трех и с размахом раскрыл дверь.

Я совершенно не был готов к тому, что застал внутри. Было так холодно, что я чувствовал запертость темного ледника. Я хотел побежать вперед, но мои ноги могли двигаться только в замедленном темпе. Казалось, что каждый шаг занимает целые минуты, когда, широко раскрыв глаза, я брел через липкий воздух, поднимая руку со стеклянной пробиркой.

Но наихудшим был звук. Он напоминал жестокий, холодный ветер, воющий все ниспадающей нотой, но никогда не ниже, чем глухой, однотонный гул. В комнате не было ветра, но неощутимый ураган выл и рычал, подавляя все ощущения времени и пространства.

Мисквамакус обернулся и посмотрел на меня, медленно, как фигура из кошмарного сна. Он не делал ни малейших усилий, чтобы задержать меня или защититься. Звездная Бестия преображалась, волнуясь, как шнуры жабьей икры или полосы густого дыма.

— Мисквамакус, — завизжал я. Слова стекали с моих губ, как густые капли растапливающегося воска и, казалось, застывали в воздухе. — Мисквамакус…

Я остановился не далее, чем в метре от него. Я должен был прикрыть рукой ухо, чтобы приглушить оглушающий визг ветра, которого не было. В другой руке я сжимал пробирку с гриппом, вздымая ее вверх, как святое причастие.

— Мисквамакус — вот невидимый дух, который ударил в твой народ! Он у меня здесь, в этой бутылке. Закрой ворота, отошли Звездную Бестию… Иначе я выпущу его!

Какой-то фрагмент моего мозга регистрировал крик Поющей Скалы: «Гарри, вернись!» Но ураган рычал слишком громко, а мои органы слишком быстро выделяли адреналин. Я также знал, что если мы сейчас не прижмем Мисквамакуса к стене, то мы, может, никогда уже не избавимся ни от него, ни от демонов, ни от какой-то части ужасного населения магического прошлого.

Однако я ясновидец, не шаман, и я никак не мог справиться с тем, что случилось потом. Я почувствовал в руке что-то холодное и извивающееся — пробирка превратилась в черную, извивающуюся пиявку. Немного не хватало, чтобы я выбросил ее с омерзением, но в моем мозгу отозвалось предостережение: это мираж, еще один фокус Мисквамакуса. Поэтому я только еще плотнее сжал пробирку в ладони. Но все же чернокнижник перехитрил меня. Пиявка взорвалась огнем, а мой мозг не был достаточно быстр, чтобы понять, что это тоже мираж, и сдержать вовремя инстинктивное движение. Я отбросил ее. Пробирка медленно поплыла в сторону пола — неестественно медленно, как камень, тонущий в прозрачном масле.

Перепуганный, я попытался обернуться и побежать к двери. Но воздух стал густым, а каждый шаг требовал огромных усилий. Я заметил в дверях Поющую Скалу, протягивающего ко мне руки, но он, казалось, находится в сотне миль — спаситель, стоящий на берегу, до которого я не мог доплыть.

Изменчивый, прозрачный силуэт Звездной Бестии притягивал меня с непобедимой силой Я чувствовал, что на мои отчаянные усилия какая-то сила влечет меня все дальше и дальше от двери, все ближе к центру магических ворот Я увидел, как пробирка гриппа изменяет направление полета и плывет к демону, крутясь и вращаясь, как удаляющийся в пространство спутник.

Меня прошивал ужасающий холод. Среди погребального стона неподвижного урагана я видел тучи пара, создаваемого моим дыханием, и звездочки инея, оседающего на моей одежде. Пробирка с вирусом превратилась в кристалл льда и стекла. Для Мисквамакуса она теперь была так же опасна, как пистолет без обоймы.

Я оглянулся — я не мог сдержаться — чтобы посмотреть позади себя на Звездную Бестию. Хотя я и шел с усилием в сторону, противоположную к воротам, я ничуть не приблизился к двери. Мои ноги отделяли лишь несколько сантиметров от начерченного мелом круга, в центре которого вращался страшный водоворот взбешенного воздуха, которым стала притягивающая меня все ближе Звездная Бестия. Мисквамакус опустил голову и, протянув левую руку вперед, оглушительно громко начал интонировать длинное заклятие, которое, наверное взбесило демона еще больше. Чудовище напоминало теперь рентгеновский снимок желудка, дергающегося от перистальтики пищеварения.

Я бился, но холод был настолько неприятен, что было трудно сосредоточить мысли на чем-то, кроме того, как приятно было бы погреться Мышцы цепенели от мороза, движение сквозь густой, как масло, воздух, среди воя вихря, было почти свыше моих сил. Я знал, что наверняка в конце концов сдамся и приму все, что уготовил для меня Мисквамакус. Я еще помню, как я упал на колени.

— Гарри! — кричал от двери Поющая Скала. — Гарри, не сдавайся!

Я пытался поднять голову, чтобы посмотреть на него, но мышцы шеи будто окаменели. Да и я мало что мог видеть через толстый слой инея, наросший на ресницах и бровях. Снег слепил мои волосы, лес ледяных игл волос вырос вокруг моего носа и губ, где замирало дыхание. Я чувствовал обессиливающее дуновение мороза слышал ужасающий шум вихря.

— Гарри! — кричал Поющая Скала — Двигайся, Гарри! Двигайся!

Я поднял руку. Я попытался снова подняться. Мне как-то удалось отодвинуться от ворот на несколько сантиметров, но Звездная Бестия была слишком сильна а заклятия Мисквамакуса держали меня, как в сети.

Я заметил сброшенную на пол электрическую печатную машинку, с клавишами, покрытыми толстым слоем льда. Мне пришло в голову, что если я брошу чем-то в Мисквамакуса или даже в саму Звездную Бестию, то я, может быть, займу их на несколько секунд и смогу освободиться. Ох, как мало я понимал природу демонов. Я все еще относился к ним, как к ковбоям и индейцам. Я вытянул перемерзшую ладонь и со страшным усилием поднял машинку с пола. На ней было столько льда, что она весила видимо в два раза больше, чем обычно.

Я повернулся, упал на спину и бросил машинку к магическим воротам и невыразительной фигуре демона. Как и все другое здесь, она летела по длинной дуге, медленно вибрируя. Казалось, что прошел век, прежде чем она пересекла границу круга.

Я не знал, что может случиться. Я лишь лежал, оледенев от холода, свернувшись в клубок, как эмбрион, ожидая минуты, когда вибрирующая машинка достигнет цели. Наверное, я даже прикрыл глаза и на секунду заснул. Когда человек замерзает, то он думает только о сне, тепле и отдыхе. Пишущая машинка коснулась пульсирующего силуэта Звездной Бестии, и тогда случилось что-то необычное. Она взорвалась дождем металла и пластика, а я лишь на секунду заметил что-то в этом взрыве, что-то, будто бестелесную гримасу ярости. И хотя это не имело формы или очертаний и тут же исчезло без следа, оно оставило память картины в глазах, так как будто кто-то щелкнул фотовспышкой в темноте.

Звездная Бестия скорчилась. Тучи облаков свернулись внутрь, будто хлопья ужасного морского анемона. Траурный вой вознесся и упал удивительным, тревожным стоном. Я понял, что если я хочу отсюда выбраться, то я лишь теперь имею единственный случай для этого. Я приподнялся и на четвереньках побрел к выходу, не оглядываясь.

Когда я пришел в себя, я сидел в коридоре у закрытой двери. Поющая Скала чертил вокруг нее защитные знаки, должные, по крайней мере на определенное время, задержать Мисквамакуса в помещении.

— Ты свихнулся! — сказал он. — Совершенно свихнулся!

Я сбросил с волос тающий иней.

— Я еще живой. По крайней мере, я пытался добраться до Мисквамакуса.

Поющая Скала покачал головой.

— Ты не имел ни малейшего шанса. Он бы тебя давно обработал, если бы не мои защитные чары.

Я закашлялся и поднял голову, чтобы посмотреть на него.

— Знаю, Поющая Скала Благодарю. Но я должен был попробовать. Иисусе, ну эта Звездная Бестия и холодная же… Я чувствую себя так, будто прошел двадцать миль в снежный буран.

Поющая Скала встал на ноги и посмотрел через окошечко.

— Мисквамакус не двигается Бестия исчезла Считаю, что время убираться и нам.

— Что будем делать? — спросил я. Поющая Скала помог мне встать. — И что еще более важно, как ты думаешь, что собирается делать Мисквамакус?

Индеец повел лучом фонаря назад, чтобы убедиться, что за нами никто не идет Шепотом он медленно ответил.

— Мне кажется, что я знаю, к чему он стремится и считаю, что самым разумным будет исчезнуть отсюда. Если он делает то, что я думаю, то жизнь в этих окрестностях станет решительно нездоровой.

— Но ведь мы же не можем его так оставить.

— Не знаю, что бы мы еще смогли сделать. Хотя на самом деле он не творит свою магию такой цельной и могучей, как я ожидал, все равно он слишком силен, чтобы его двигать.

Мы быстрым шагом шли через мрачные коридоры в сторону лифта. На десятом этаже царили темнота и тишина, а шум наших шагов был приглушен, как будто мы шли по траве. Я сбился с дыхания, пока мы добрались до последнего поворота и увидели ожидающий нас лифт с раскрытыми настежь дверьми. Я вытащил свои ботинки из дверей и нажал на кнопку последнего этажа. С облегчением мы оперлись на стену Мы чувствовали, как лифт несет нас наверх, к безопасности.

Когда мы вышли на ярко освещенном восемнадцатом этаже, нас уже ожидал внушительный приветственный комитет Доктор Уинсом вызвал полицию, и восемь или девять вооруженных фараонов шастали между врачами и санитарами. Появилась и пресса, а люди из Коламбиа Броадкастин Систем уже расставили свои камеры, Как только появились мы, тут же поднялся шум вопросов и криков. Лишь силой я смог пробиться через всех этих людей в кабинет Джека.

Сам Джек восседал в углу с огромной повязкой на руке, охраняемый санитаром. Он выглядел бледным и болезненным. Но, видимо, он отказался покинуть поле боя.

— Как там? — обратился он ко мне. — Что творится внизу?

Доктор Уинсом, еще более багроволицый, чем раньше, протиснулся вперед.

— Я должен был вызвать полицию, мистер Эрскин, — заявил он. — Я считаю, что положение угрожает безопасности людей. Я сделал это для безопасности всех заинтересованных. Здесь находится лейтенант Марино, и, как я думаю, он хотел бы задать вам несколько вопросов.

За Уинсомом я заметил хорошо знакомое мне лицо, вынужденную улыбку и подстриженные ежиком волосы. Я махнул рукой, и Марино кивнул мне головой.

— Мистер Эрскин, — начал он, протискиваясь ближе. Пять или шесть репортеров собрались вокруг нас, вытягивая блокноты, а телевизионщики настроили свои камеры. — Я хотел бы узнать от вас некоторые подробности.

— Можем ли мы поговорить один на один? — спросил я, — Я не думаю, что здесь наилучшее место.

Марино пожал плечами.

— Раньше или позже, но пресса все узнает. Я прошу только сказать: что творится? Доктор Уинсом уведомил нас, что имеется опасный пациент. Как я понимаю, он уже убил одного человека, ранил врача и не собирается на этом остановиться.

Я кивнул головой.

— Это правда. В определенном смысле.

— В определенном смысле? Что это должно значить?

— Собственно, он не является пациентом. И он не убивал этого человека так, как понимает закон, определяя убийство. Нет, я не могу здесь вам все объяснить Давайте поищем какой-то пустой кабинет или что-то такое.

Марино посмотрел на репортеров, камеры телевидения, полицейских и санитаров.

— Хорошо, — согласился он. — Если так вам будет легче… Доктор Уинсом, есть ли здесь пустая комната?

Журналисты застонали от разочарования и начали вопить о беззаконном утаивании фактов, но лейтенант не уступил. Я кивнул Поющей Скале и вместе с Марино и его заместителем, детективом Нарро, заперлись в кабинете санитарки отделения. Репортеры столпились у дверей, но мы разговаривали быстро и тихо, чтобы они не могли нас подслушать.

— Лейтенант, — начал я. — Это очень трудное дело и я не знаю, как лучше его объяснить.

Марино поставил ноги на стол и вынул пачку сигарет.

— Попробуйте, — сказал он, закуривая сигарету.

— Так вот: человек на десятом этаже — это безумец, обуянный жаждой убийства. Это индеец, и он желает мстить белым.

Лейтенант Марино кашлянул.

— Продолжайте, — терпеливо сказал он.

— Проблема в том, что он не является обыкновенным человеком. Он обладает определенными способностями и умениями, которых не имеют обыкновенные люди.

— Он может одним прыжком перескакивать через небоскребы? — спросил Марино. — Бежать быстрее, чем пистолетная пуля?

Поющая Скала хмуро рассмеялся.

— Вы намного ближе к правде, чем вам кажется, лейтенант.

— Я должен это понять так, что внизу у вас супермен? Или скорее суперкраснокожий?

Я выпрямился в кресле, стараясь выглядеть человеком серьезным и достойным доверия.

— Это звучит смешно, лейтенант, но это почти полностью соответствует правде. Индеец внизу, этот шаман, который использует свои магические силы, чтобы отомстить. Присутствующий здесь Поющая Скала сам является шаманом из племени сиуксов. Он помогает нам. Он уже несколько раз спас человеческую жизнь. Думаю, что вы должны выслушать то, что он может об этом сказать.

Марино снял ноги со стола и посмотрел на Поющую Скалу. Он несколько раз затянулся сигаретой, потом заявил:

— Некоторые детективы любят сумасшедшие дела. Они вылезают из шкуры, чтобы разгадать какую-нибудь безумную загадку или что-то подобное. А что я люблю? Я люблю простые, ясные убийства. Жертва, мотив, оружие, приговор. А знаете, что мне чаще всего попадается? Сумасшедшие дела. Вот что мне попадается.

Поющая Скала повернул к нему свою разорванную щеку.

— Разве это выглядит безумно? — спокойно спросил он.

Лейтенант Марино пожал плечами.

— Скажу прямо, — сказал шаман. — У нас не слишком много времени, и, если даже вы сейчас мне не поверите, то поверите, когда все это настанет. Мой друг прав. Этот человек внизу — индейский шаман. Я не буду испытывать ваше воображение, объясняя, откуда он тут появился и что он делает на десятом этаже частного госпиталя. Однако, уверяю вас, что его сила более реальна и крайне опасна.

— Вооружен ли он? — спросил детектив Нарро, молодой полицейский, одетый в элегантный голубой костюм и такую же рубашку в клеточку.

— Не револьвером, — ответил Поющая Скала. — Он не нуждается в нем. Его магическая сила намного более эффективна, чем огнестрельное оружие. Более того, ваше оружие бесполезно против него и потенциально опасно для вас самих. Если вы даже не дадите себя в этом убедить, то хотя бы поверьте этому. Прошу вас, никаких револьверов.

— Так что мы должны использовать вместо них? — поднял брови лейтенант Марино. — Луки со стрелами?

Поющая Скала нахмурился.

— Ваши шутки немного не к месту, лейтенант. Нет ничего смешного в том, что творится внизу. Вам же пригодится любая помощь, любой совет, который вам могут предоставить.

— Хорошо, — согласился Марино — Так все же, что творится внизу?

— Это нелегко объяснить, — сказал Поющая Скала. — Я сам до конца не уверен. Но я считаю, что Мисквамакус, этот шаман, готовит магические ворота, чтобы вызвать индейских демонов и духов с противоположной стороны.

— Противоположной стороны чего?

— Противоположной стороны физического бытия. Из мира духов. Ему уже удалось вызвать Звездную Бестию, слугу и посланца наивысших в индейской иерархии демонов. Мистер Эрскин… что же, он сам видел Звездную Бестию и еле выжил.

— Правда ли это, мистер Эрскин? — заинтересовался Марино.

— Правда, — я кивнул головой. — Я могу поклясться на библии. Посмотрите на мои руки.

Детектив молча осмотрел синие пятна отморожений.

— Нелегко любому шаману вызвать существа из иного мира, — продолжал Поющая Скала. — Они безжалостны и могучи. Для самых грозных из них наш мир был закрыт чарами и заклятиями, брошенными еще до того, как первый белый человек поставил свою ногу на этом континенте. Шаманы, которые сделали это, были великими в своем искусстве. Но сегодня не остался в живых ни один из тех, кто смог бы с ним справиться. Именно поэтому эти маниту теперь настолько грозны. Если Мисквамакус освободит их, никто не сможет отослать их назад. Я даже не уверен, может ли он сам быть способен на это.

Детектив Нарро ничего не понимал.

— Эти существа… — спросил он. — Вы хотите сказать, что они скрываются где-то здесь в доме?

Поющая Скала покачал головой.

— Они есть везде вокруг нас. В воздухе, каким мы дышим. В лесах, в скалах, в деревьях. Каждая вещь имеет своего маниту, своего духа. Существуют естественные маниту неба, земли и дождя, существуют также маниту всех предметов, созданных человеком.

Каждый индейский вигвам имеет своего маниту, любое индейское оружие тоже. Почему из одного лука нельзя промахнуться, а другой все время стреляет мимо? Это зависит от веры человека, который его держит, и симпатии к нему, какую имеет маниту оружия...

Почему именно револьверы могут быть опасны? Револьвер тоже имеет своего маниту, сила которого зависит от желания и умения, вложенных в продукцию, но ваши люди в это же не верят. Именно потому и легко обратить против них духов их собственного оружия.

Лейтенант Марино терпеливо слушал, но с каждым словом Поющей Скалы выглядел все более и более несчастным. Детектив Нарро пытался понять, о чем идет речь, но понял, видимо, лишь то, что Мисквамакус является психопатологическим убийцей, имеющим в здании банду где-то прячущихся сообщников. В его мире духи и нематериальные тени из прошлого обычно не существовали. Я хотел бы, чтобы они не существовали и в моем.

— Старца.

— Великого Старца? — переспросил его Марино. — А кто такой этот Великий Старец?

— Это аналог вашего Сатаны или Люцифера. Гиче Маниту — это великий дух жизни и создатель индейцев, а Великий Старец — его извечный враг. В древних заметках индейцев есть много ссылок на эту тему, но их авторы не согласны друг с другом на тему того, как он выглядит и как его можно вызвать. Некоторые твердят, что он напоминает огромную жабу, величиной в несколько свиней, другие — что на тучу с лицом, состоящим из змей.

— Тяжко было бы выслать объявление о розыске на основании такого описания, — фыркнул Марино.

Поющая Скала покивал головой.

— У вас и не будет для этого случая, лейтенант. Великий Старец — это наиболее прожорливый и наиболее ужасный из демонов. Я уже сказал, что он, как ваш сатана, но сатана рядом с ним показался бы джентльменом. Великий Старец есть существо бесконечно злое и жестокое.

Наступила долгая тишина. Наконец лейтенант встал и поправил револьвер у пояса. Детектив Нарро закрыл записную книжку и застегнул пиджак.

— Благодарю вас за информацию и помощь, — сказал Марино. — Теперь, как я считаю, нужно идти и схватить убийцу.

— Лейтенант, — заговорил Поющая Скала. — Вы, конечно, не возьмете с собой пистолета?

Марино только улыбнулся.

— Ваш рассказ о демонах и духах был очень интересен, мистер Поющая Скала, но я являюсь офицером отдела убийств. Госпиталь просил нас, чтобы мы обезвредили ошалевшего пациента, который уже убил одного из санитаров и ранил врача. Моим долгом является то, что я должен спуститься вниз и вытащить его оттуда. Живым или мертвым, это как он предпочитает. Вы мне назвали его имя, Микки, как еще?

— Мисквамакус, — спокойно поправил его Поющая Скала. — Лейтенант, предупреждаю вас…

— Вы не должны меня предупреждать. Я работаю в своем деле больше, чем вы можете себе вообразить, и я знаю, как следует поступать в таких случаях. Не будет никаких хлопот и никакого замешательства. Вы должны только сидеть тихо, пока все не кончится.

Он открыл двери, и газетчики тут же ринулись внутрь. Поющая Скала и я, мы стояли среди них молчаливые, сломленные, перепуганные, в то время как Марино провозгласил короткое, двухминутное резюме о своих планах.

— Мы заблокируем весь этаж, — проинформировал он, — затем обыщем все коридоры. В случае необходимости введем в действие снайперов и используем слезоточивые газы. Обделаем все дело систематически. Будем регулярно передавать этому типу предупреждения, что если он выйдет спокойно, то у него не будет настоящих хлопот. Я посылаю трех человек лифтом, чтобы отрезать ему путь для бегства.

Репортеры старательно записывали его слова, чтобы немедленно забросать его градом вопросов. Марино поднял руки, прося тишины.

— Пока я ничего не могу больше сказать, — заявил он. — Можете смотреть, как мы его выкурим. Потом поговорим о всех подробностях. Все ли готовы?

— Готовы, сэр, — проблеял Нарро.

Мы смотрели, угнетенные, как восемь вооруженных людей исчезают, спускаясь по ступеням. Лейтенант с переносным интеркомом остановился напротив лифта, ожидая, когда его боевая группа добежит до десятого этажа. Трое полицейских — двое в мундирах и детектив Нарро — застыли рядом с ним, с оружием в руках, готовые спуститься вниз и несколькими выстрелами закончить дело. Спустя девять или десять минут напряженного ожидания интерком затрещал.

— Вы уже внизу? — спросил лейтенант.

Динамик трещал. Потом зазвучал чей-то голос.

— Здесь темно. Мы не можем зажечь света. Вынуждены применять фонари.

— Дошли ли вы до коридора? — верещал Марино. — Видите ли что-то подозрительное?

— Мы как раз миновали двери. Мы готовы начать розыски. Пока никаких проблем.

Марино посмотрел на Нарро, поднимая руку с торчащим вверх указательным пальцем. Трое полицейских вошли в лифт. Детектив нажал на кнопку десятого этажа. Поющая Скала и я, мы не смотрели друг на друга, когда двери захлопывались и на табло зажигались по очереди цифры: 18–17–16–15–14–13 и ниже. Последней цифрой была 10.

— Как дела, ребята? — спросил Марино.

— Все в порядке, — донесся голос командира боевой группы. — Пока даже докладывать не о чем. Мы проверяем каждую комнату очень тщательно.

— Будьте там поосторожнее, — попросил Марино.

— Здесь действительно очень темно, — услышали мы искаженный шумами голос детектива Нарро. — Фонари не действуют здесь так, как им положено. Не мог ли кто-нибудь проверить, что творится с освещением?

— Уже проверяли, — просопел Уинсом. — Не нашли никаких повреждений.

— Говорят, что проверяли и что ничем не могут помочь, — передал лейтенант. — Будьте бдительны и держите фонари подальше от себя. Ведь вы не хотите быть слишком уж легкой целью.

— Иисусе! — шепнул я Поющей Скале, крутя головой. — Они все еще думают, что против них всего лишь псих с пистолетом.

— Появились хлопоты, сэр, — через интерком донесся голос командира боевой группы. — Мы уже дважды описали круг и выглядит так, что будем делать и третий.

— Иллюзии, — тихо прошипел Поющая Скала.

Какой-то репортер из газеты с интересом поднял голову.

— Что? — переспросил он.

— Сообщи о своем положении, — говорил Марино. — Рядом с какой комнатой вы стоите?

— Номер 1005, сэр.

Лейтенант поспешно проверил план этажа.

— В таком случае, — сказал он, — перед вами должен быть поворот влево, потом вправо и вы попадете в следующий сектор.

С минуту царила тишина.

— Сэр… — наконец отозвался голос. — Тут же нет никакого поворота. Не может быть. Мы стоим перед слепой стеной.

— Вздор, Петерсон. Поворот есть, он перед тобой.

— Поворота нет, сэр. Этаж, наверное, перестроили после вычерчивания плана.

Марино посмотрел на доктора Уинсома, но тот покачал головой.

— Люди из госпиталя утверждают, что нет, — передал он по интеркому. — Ты уверен, что рядом номер 1005?

— Абсолютно, сэр.

— Иди дальше. Наверное, произошла какая-то ошибка. Может, подозреваемый заменил номер комнаты.

— Сэр?

— Точно не скажу! Ищите дальше!

Тут же отозвался детектив Нарро. Его голос удивительным образом казался хриплым и полным напряжения.

— Ну вас есть проблемы? — проворчал Марино, — Вы локализовали подозреваемого?

— Сэр… тут есть что-то, вроде…

— Нарро! Что вроде чего?

— Сэр… мы…

Интерком трещал еще с минуту, потом замолк. Всю эту минуту я слышал жалобный, монотонный стон несуществующего ветра.

Лейтенант Марино, нервничая, нажимал на клавиши интеркома.

— Нарро! Детектив Нарро! Вы слышите меня? Нарро, что там творится?

Отозвалась боевая группа.

— Слушаю, — ответил лейтенант.

— Сэр, кажется, мы что-то нашли. Здесь страшно холодно. Мне никогда в жизни еще не было так холодно.

— Холодно? О чем это ты говоришь?

— Здесь холодно, сэр. Здесь так ужасно холодно. Мы, наверное, будем вынуждены вернуться. Фонари уже не действуют. Здесь очень темно и очень холодно, сэр Мы не выдерживаем больше.

Лейтенант Марино ударил по кнопке вызова.

— Оставайтесь, где находитесь! — проревел он. — Ко всем чертям, ребята, что с вами творится? К дьяволу, что творится у вас внизу?

Наступила тишина. Впервые в комнате, полной репортеров, операторов и санитаров, стало абсолютно тихо. Мы заметили, как почти незаметно приподнялся и упал пол, будто сдвинутый проплывающей волной. Замигало освещение.

Лейтенант с трудом сохранял спокойствие.

— Вызови его сюда, — зарычал он стоящему рядом с лифтом полицейскому.. — Я спускаюсь вниз. Я сам посмотрю, что там творится.

Полицейский нажал на кнопку, и сигнализация начала зажигать номера этажей в обратном порядке: 10–11–12–13–14… Марино вытащил из кобуры полицейский револьвер с коротким дулом и стал перед дверью лифта, готовый выпрыгнуть как только откроются двери.

Загорелась лампочка с цифрой 18. Зашумел двигатель, и двери раскрылись. Все в комнате перестали дышать, застыв от ужаса.

Внутренность кабины лифта выглядела как холодильник в лавке мясника. Порванные, разодранные останки всех посланных вниз полицейских лежали кровавыми, покрытыми инеем, кучами. Грудные клетки, руки, ноги, разорванные головы — и все было покрыто толстым слоем белых кристаллов.

Поющая Скала отвернулся, а я смотрел на него и чувствовал, так же как и он беспомощность и муку.

Полчаса спустя мы сидели в кабинете Джека Хьюза с лейтенантом Марино и с доктором Уинсомом Мы часто курили и пили еще чаще пытаясь найти какой-то выход из ситуации. На этот раз Поющая Скала, Джек и я, мы дождались чего-то большего, чем скептического равнодушия. Мы рассказали все, что нам было известно о Мисквамакусе и необычных снах Карен Тэнди. Я до сих пор не уверен, поверил ли нам лейтенант Марино или нет, но на его шее висел разорванный на куски отряд полиции, так что его положение не благоприятствовало ссорам.

Какое-то время освещение мигало регулярно удивительная дрожь пола повторялась все чаще. Марино вызвал подкрепление, но откуда бы они сюда ни направлялись, они явно излишне не спешили. Интерком лейтенанта действовал все хуже, а по телефону постоянно был слышен треск помех. Молодой полицейский в мундире пошел за подкреплением пешком, но и он также не проявлял признаков жизни.

— Ну, хорошо, — кисло проскрипел лейтенант Марино. — Предположим, все это магия. Предположим, что весь этот вздор — истина. Что мы можем сделать? Как нам можно арестовать маниту?

Поющая Скала закашлялся. Он выглядел приконченным физически и психически. Я не знал, сколько он еще выдержит Пол поднимался и опускался, а свет мигал удивительным голубым оттенком. Далекий монотонный вой Звездной Бестии еще более усиливал впечатление одинокого морского путешествия в неведомое.

— Не знаю, как бы мы смогли сейчас сдержать Мисквамакуса, — наконец выдавил Поющая Скала. — Чувствуете эти судороги? Это предисловие, объявляющее о прибытии Великого Старца. Согласно легенд, перед Великим Старцем всегда бывают бури, появляются его омерзительные слуги. Доктор Хьюз может вам о них рассказать.

Джек молча подал нам черно-белый рентгеновский снимок своей искалеченной руки. Мы разбудили лаборантов госпиталя, чтобы они специально для нас сделали эти снимки. Лейтенант посмотрел на снимки без эмоций и молча отдал их назад.

— Как вы думаете, что могло нанести такие раны? — спросил Джек. — Это следы узких, острых зубов. Лев? Леопард? Аллигатор?

Марино посмотрел в потолок.

— Это мог бы быть любой из этих зверей, — продолжал Джек. — А сколько львов и аллигаторов вы можете найти в центре Манхэттена?

Лейтенант покачал головой.

— Не знаю, доктор, и не особо меня это интересует. Мне неприятно из-за вашей руки. Поверьте мне. Но намного больше мне неприятно из-за одиннадцати мертвых полицейских, и я хочу с этим делом что-то сделать. Редферн!

Невысокий молодой полицейский с быстрыми глазами просунул голову, приоткрыв дверь.

— Так точно, сэр.

— Есть известия от группы подкрепления?

— Я разговаривал с ними по рации, сэр. Они твердят, что как-то не очень могут проникнуть в здание.

— Что-что?

— С ними лейтенант Джеогехан, сэр, из Семнадцатого. Он сказал, что, наверное, им придется выбить двери. Они не могут их открыть.

Я многозначительно посмотрел на Поющую Скалу. Казалось, что Мисквамакус изолировал госпиталь от внешнего мира. Если я еще чего-то на самом деле боялся, то именно заключения в этом здании, когда появится Великий Старец. По мере возможности я желал бы очутиться либо в Орегоне, либо в Калифорнии. Я вытащил из пачки последнюю сигарету и закурил ее дрожащими пальцами. Пол заколебался снова, а освещение потускнело так, что на мгновение наступила полная темнота.

— Вызови их еще раз, — гаркнул Марино. — Скажи, что мы в отчаянном положении и что для них же будет лучше, если они скорее притащат сюда свои задницы, пока не началась стрельба.

— Так точно, сэр.

Лейтенант отвернулся. Ему не нравилось это дело, и он не пытался притворяться, что это не так. Он потянулся за бутылкой бурбона, налил себе солидную порцию и выпил одним глотком, ища взглядом храбреца, который усомнился бы, что это сделано в лечебных целях. Не найдя такового, он вытер губы краем ладони и заявил:

— Ну, хорошо. Я хочу знать все известные способы уничтожения Великого Старца. Все легенды, весь вздор, все-все.

— Я не могу вам их рассказать, лейтенант, — Поющая Скала покачал головой.

— Почему это?

Потому что рассказывать нечего. Нет способа для уничтожения Великого Старца. Если бы он был, то уже сотни лет назад его бы уничтожили старые шаманы, которые умели намного больше, чем мы. А тем временем они сумели только закрыть ворота, которыми он выбирался до физического мира.

— И вы твердите, что этот тип, этот Мисквамакус открывает их заново?

Поющая Скала пожал плечами.

— Вы чувствуете эту дрожь? Знаете, что это?

— Землетрясение? — предположил Марино.

— Нет, лейтенант. Это не землетрясение. Это начало аккумуляции огромного количества астральной энергии. Как я предполагал, Звездная Бестия уже провела переговоры между Мисквамакусом и Великим Старцем и теперь готовит проход, врата. Такие врата требуют колоссального количества энергии и остаются открытыми лишь краткое время. Такое же количество энергии нужно для отсылки Великого Старца туда, откуда он появился. Даже больше, поскольку он не будет пылать желанием вернуться.

— Милая перспектива, — заметил с едким сарказмом Марино.

— Мы не можем терять надежды, — утешил нас Поющая Скала, — Ведь должен же быть какой-то способ овладения положением, даже если мы не сможем полностью уничтожить Мисквамакуса.

Я загасил сигарету. У меня в голове как раз появилась определенная мысль.

— Эта пишущая машинка, которую я швырнул в Звездную Бестию, — сказал я. — Ты видел ее, Поющая Скала?

— Конечно. Она же спасла нам жизнь.

— Вот именно. Когда она взорвалась, скорее, когда коснулась Звездной Бестии, то я уверен, что я что-то видел. Это было не лицо и не что-то материальное. Скорее, как будто выражение лица, без тела.

Поющая Скала покивал головой.

— То, что тебе казалось, что ты видишь, было духом, маниту пишущей машинки. В стычке с маниту Звездной Бестии он стал видимым, когда моментально использовал всю свою накопленную энергию. Ты можешь за него не переживать. Звездная Бестия уничтожила его полностью.

Я наморщил лоб.

— Пишущая машинка имеет маниту?

— Естественно. Все имеет маниту. Ручка, рюмка, кусок бумаги. Во всем есть дух, более сильный или более слабый.

— Мы, наверное, отвлекаемся от темы? — прервал нас взбешенный Марино. — Мы же хотим узнать, как можно избавиться от Великого Старца.

— Минутку, — не уступал я. — Это может, быть очень важным. Почему маниту машинки столкнулся с Звездной Бестией? За что они могли драться?

— Не имею понятия, — пожал плечами Поющая Скала. — Духи бьются между собой так же, как и человеческие существа. Например, духи скал бьются с духами ветра и деревьев. Допускаю, что в нашем случае речь может идти о конфликте между древней магией и техникой.

— Что ты имеешь в виду? — Джек Хьюз склонился, чтобы лучше слышать.

— Просто Звездная Бестия — это очень старый маниту из незапамятных времен, — объяснил шаман. — Маниту же машинки — это часть великого маниту человеческой техники. У них неизбежный конфликт. Мир духов является поразительно точным отражением нашего мира.

— Допустим, что все технические маниту будут на нашей стороне, — сказал я после раздумий. — Но захотят ли они нам помочь? Вы считаете, что они предпочтут скорее поддержать нас, чем Мисквамакуса?

— Наверное так, — признал Поющая Скала. — Но к чему ты клонишь?

— Подумай, если в каждой машинке, в каждом создании человеческой техники есть маниту, то ведь должен существовать и такой, который может нам помочь. Маниту пишущей машинки был мал и слаб, а если мы найдем другого, большого и могучего? Разве не сможет он победить самого Великого Старца?

Лейтенант Марино потер глаза.

— Для меня это уже чересчур много, — сказал он измученным голосом. — Если бы я своими глазами не видел своих одиннадцать ребят, разорванных и замороженных, то я тут же отвел бы вас в психиатричку.

— Но мы будем нуждаться в машине огромной мощности, — раздумывал вслух Джек Хьюз. — В чем-то ошеломительном.

— Гидроэлектростанция? — предположил я.

Поющая Скала покачал головой.

— Слишком рискованно. Духи воды поддадутся приказам Великого Старца и отберут у нас энергию.

— Может самолет или корабль?

— Та же проблема.

Так мы обсуждали вопрос несколько минут. Пол опять начал колебаться и так резко, что скрепки и бумаги слетели со стола. Освещение потемнело, погасло и зажглось снова. Пол подпрыгнул еще раз, и единственная карточка на стене, валентинка, полученная Джеком, слетела со стены и упала под кресло лейтенанта Марино. Все более выразительно я слышал монотонный вой ветра, а воздух стал настолько густым и спертым, как будто нас собирались убить удушьем. Может, отопление перестало функционировать нормально в госпитале, поскольку нам стало казаться, что в кабинете неимоверно жарко.

Двери открылись, и в них появился Редфери.

— Они постоянно пытаются войти, сэр, — сказал он голосом, полным напряжения. — У нас была радиосвязь, и они говорят, что они не прекращают пробовать. Лейтенант Джеогехан утверждает, что здание ему кажется шатающимся и что ему виден какой-то удивительный голубой свет в окнах девятого и десятого этажей. Должен ли я приказать людям, чтобы они занялись эвакуацией?

— Эвакуацией? — фыркнул Марино. — Зачем?

— Сэр, ведь это же землетрясение, не так ли? На тренировках нас учили, что в таких случаях нужно провести эвакуацию из высоких зданий.

Марино яростно стукнул кулаком по столу.

— Землетрясение?! — с горечью повторил он. — Чертовски хотелось бы мне, чтобы это и было землетрясение. Возьми двух или трех человек и посмотри, нельзя ли помочь этому идиоту Джеогехану попасть внутрь. Идите по ступеням и крайне берегитесь на десятом этаже.

— Так точно, сэр. Еще одно, сэр.

— Слушаю, Редфери.

— Детектив Визбех просил передать, что он пропустил «модус операнди» этого убийцы через унитрак и так до сих пор и не нашел аналога. Так не убивает никто, сэр. Не замораживанием.

Лейтенант Марино тяжко вздохнул.

— Благодарю, Редфери, — сказал он, потом добавил, обращаясь уже к нам. Вот перед вами пример эффективности полицейских методов. Одиннадцать человек разрублено на куски и заморожено, а мы должны проверять на компьютере, не бегал ли кто-то раньше по городу и не делал ли таких же шуточек. Что, ко всем чертям, теперь творится с человеческой памятью?

Редфери быстро отсалютовал и вышел. Пол снова дрожал, и он наверняка был доволен, что его посылают на первый этаж. Более того, вихрь был все громче и было труднее и труднее объяснить людям, которые его слышали, что вихря нет вообще, а ветер — это только ветер из иного мира, ветер зла.

— Минутку, — неожиданно заговорил Джек Хьюз, — А как ваш детектив соединился с компьютером?

— По телефону, — объяснил Марино. — Унитрак доступен для всей полиции штата Нью-Йорк. Если кто-то нуждается в информации об украденных автомобилях, исчезнувших людях или методах совершения преступления, он получит ее в течение нескольких секунд.

— А это большой компьютер?

— Унитрак? Конечно. Один из наибольших на восточном побережье.

Джек Хьюз выразительно посмотрел на Поющую Скалу.

— Наверное мы нашли этот технический маниту, — заявил он. — Этот компьютер. Унитрак.

— Это звучит разумно, — кивнул головой Поющая Скала. — Есть у вас этот номер телефона, лейтенант?

— Сейчас, минуточку! — лейтенант Марино был немного ошеломлен. — Но этим компьютером может пользоваться исключительно уполномоченный персонал полиции. Чтобы до него добраться, нужен код.

— У вас есть этот код?

— Есть, но…

— Никаких но, — сказал Поющая Скала, — если вы хотите победить существо, которое убило одиннадцать ваших людей, то у вас нет иной возможности.

— О чем это вы говорите? — занервничал лейтенант, — или вы хотите меня убедить, что сможете вызвать чертов дух компьютера департамента полиции?

— А почему бы и нет? — ответил Поющая Скала. — Я не утверждаю, что это будет легко, но маниту Унитрака наверняка христианский, богобоязненный и преданный делу защиты порядка и закона. В конце концов, именно затем и сделали его.

Маниту машины не может противостоять основным принципам, ради которых она построена. Если мне удастся его вызвать, то все пройдет великолепно. История повторяется.

— Что это значит: история повторяется?

Поющая Скала потер рукой затылок. Он был уже явно измучен.

— Этот континент и его индейские духи уже были когда-то побеждены белым маниту закона и христианства. Считаю, что это может повториться и во второй раз.

Лейтенант Марино как раз потянулся за своей кодовой картой, когда неожиданно воздух как бы застыл. Мы неуверенно посмотрели друг на друга. Пол перестал колебаться, зато начал вибрировать так, как будто кто-то многими этажами ниже начал сверлить туннель в земле. Далеко внизу, на улице раздался вой сирены и сигналы пожарных машин. Мы слышали жалобный вой магического вихря.

Неожиданно свет погас.

— Не двигаться! Стоять всем на месте, иначе стреляю!

Мы замерли, будто группа каменных фигур, прислушиваясь и раздумывая, не атакованы ли мы. Я чувствовал капли пота, струями текущие по щекам и шее, прямо на затылок. Помещения восемнадцатого этажа неожиданно стали душными и безветренными. Кондиционеры явно вышли из строя.

Сначала я их услышал Бегущих, ползущих по стенам, как ужасная река. Я заметил, как лейтенант Марино поднимает свой револьвер, но не стреляет Замороженный страхом, он всматривается в полумрак кабинета. И тогда мы их увидели. Они напоминали призрачных крыс… целые реки бегущих призрачных крыс, переливающиеся по всем стенам Они появлялись ниоткуда и исчезали в полу, как будто он был сделан из тумана. Их, наверное, были миллионы, шелестящих, царапающих со всех сторон — омерзительная волна косматых тел.

— Что это? — хрипло спросил лейтенант Марино. — Что это такое?

Именно то, чем это вам кажется, — ответил Поющая Скала, — Это спутники Великого Старца. В спиритическом смысле он является вредным, а это его вредители. Кажется, что Мисквамакус использует все здание госпиталя как врата к Великому Старцу Потому они так и шмыгают по стенам Я даже думаю, что все они собираются на десятом этаже А что потом., кто может знать?

Лейтенант Марино не произнес ни слова. Он только подал кодовую карту Поющей Скале и указал пальцем на выбитый на ней номер Он казался потрясенным и ошеломленным, как и все мы. Даже газетчики и операторы телевидения молчали, испуганные. Мы смотрели друг на друга перепуганными глазами людей, заключенных в тонущей подводной лодке.

Поющая Скала прошел в первую попавшуюся пустую комнату и нашел телефон. Я остановился рядом с ним, когда он набирал номер, слышал зуммер телефона и треск автоматической секретарши. Внимательно смотря на карту лейтенанта Марино, шаман прочитал ряд цифр и ждал, пока его соединят с Унитраком.

Как ты хочешь это сделать? — спросил я. — Как ты скажешь компьютеру, что нуждаешься в помощи его маниту?

Индеец закурил небольшую сигару и выпустил дым Думаю, что это вопрос использования верного языка, — сказал он. — А также убеждения операторов, что я не псих.

В трубке треснуло еще раз, и заговорил деловой женский голос.

— Унитрак. В чем дело?

Поющая Скала откашлялся.

— Я звоню по полномочию лейтенанта Марино, департамент полиции, Нью-Йорк. Лейтенант Марино хотел бы узнать, обладает ли Унитрак духовной экзистенцией.

С минуту стояла тишина. Потом голос сказал:

— Что? Прошу повторить?

— Лейтенант Марино хотел бы узнать, обладает ли Унитрак духовной экзистенцией.

Снова момент тишины.

— Сейчас… что это за шутки?

— Прошу вас… только передайте вопрос.

Мы услышали вздох.

— Унитрак не запрограммирован давать ответы на такие вопросы. Унитрак является рабочим компьютером, а не одной из этих ваших университетских игрушек для сочинения стихов. Это все, что у вас?

— Подождите, — сказал тоном мольбы Поющая Скала. — Прошу передать Унитраку один очень важный вопрос. Прошу спросить его, есть ли у него какие-то данные о Великом Старце?

— Великом? Кем?

— Великом Старце. Это… кто-то вроде предводителя преступного ранга.

— Который раздел? Обман, убийства, поджоги или другие?

— Убийства, — ответил Поющая Скала после минуты раздумия.

Мы подождали.

— «Великий», как Великая Пятница?

— Точно.

— Хорошо. Подождите.

Мы слышали далекий стук и треск, когда набивали на перфокартах вопрос Поющей Скалы. Индеец беспокойно вертелся с сигаретой в руке. Страшный рев призрачного ветра не умолкал ни на секунду. Пол снова задрожал.

— Не верю, чтобы это удалось, — прошептал Поющая Скала, прикрывая рукой микрофон. — Уже скоро Великий Старец пройдет через ворота.

— А есть ли что-то еще, что можно сделать? — прошипел я. — Какой-то иной способ остановить его?

— Должен быть другой способ. В конце концов древние чернокнижники смогли же запереть Великого Старца в бездне иного мира. Но даже если бы я знал как, то не считаю, что я смог бы это сделать.

Мы молча ждали ответа Унитрака, когда я неожиданно почувствовал как будто тошноту. Сначала я подумал, что это от колебания и вибрации пола, но затем понял, в чем дело, что причиной является запах. Пронзительный, мерзкий, тошнотворный запах, заставляющий меня вспомнить о кролике, которого я когда-то купил и который оказался испорченным. Я потянул носом, скривился и посмотрел на Поющую Скалу.

— Он идет, — в голосе его не было эмоций. — Великий Старец идет.

Я услыхал снаружи какие-то крики, поэтому оставил его с трубкой в руке и вышел проверить, что случилось. Группа врачей и санитаров собралась вокруг оператора из КБС. Я протиснулся к Джеку Хьюзу. Он выглядел плохо. Он был бледен, и рука его явно очень болела.

— Это репортер, — сказал он. — Он как раз снимал и неожиданно упал. Он трясся, как будто его ударило током, но это наверняка не так.

Протиснувшись среди людей, я пробился к оператору, лежащему без сознания. Он был молод, светловолос, одет в джинсы и красную рубашку. Глаза его были закрыты, а лицо бледно и измучено. Его нижняя губа дрожала и кривилась в удивительной гримасе. Один из интернистов как раз готовил шприц с успокаивающим средством.

— Что произошло? — спросил я. — У него был какой-то приступ?

Интернист старательно вбил в руку иглу и нажал на поршень. Через минуту гримаса на лице исчезла, а дрожь почти прекратилась, ограничиваясь лишь редкими судорогами мышц лица.

— Не знаю, что с ним случилось, — ответил врач. Он был молод, волосы его были тщательно прилизаны, а лицо было круглым, свежевыбритым. — Мне кажется, что у него резкий психический шок. Вероятнее всего — запоздалая реакция на все, что здесь творится.

— Мы, наверное, должны забрать его отсюда и перенести туда, где его можно поудобнее уложить, — заговорил доктор Уинсом.

Трое или четверо побежали за носилками, а остальные, растерянные или перепуганные, разошлись, ожидая очередного духа, который даст нам знать о своем присутствии. Я услышал лейтенанта Марино, как он что-то раздраженно говорил по телефону. Он разговаривал с группой, идущей нам на помощь. Видимо, они все еще никак не могли пробиться в здание. Все больше сирен раздавалось с улицы, а по окнам передвигались пятна лучей прожекторов. Через час, может, два, начнет светать, если мы доживем до того, чтобы увидеть рассвет. Мерзкий смрад Великого Старца наполнил воздух. Двоих или троих уже вырвало. Температура резко менялась от невыносимой жары до неприятного холода так, как будто на все здание нашел приступ белой горячки.

Я вернулся к Поющей Скале. Он как раз записывал какие-то цифры на куске газеты. Он казался оживленным и воодушевленным.

— Думаешь, что что-то из этого получится? — спросил я его, когда он кончил писать.

Поющая Скала внимательно присмотрелся к цифрам.

— Я не уверен. Но что-то все-таки есть. Оператор компьютера сказал, что нет никаких данных о ком-то, кого называют Великим Старцем, после проверки всех данных о преступных псевдонимах на 10 лет назад. Однако Унитрак передал еще одно сообщение и ряд цифр.

— Какое сообщение?

— Что ж… оператор проверил его для меня. Оно звучит так: НАПЕЧАТКА ПРОЦЕДУРЫ ВЫЗОВА. А потом еще и цифры.

— А поможет ли это? — спросил я, вытирая лоб грязным платком. — Значат ли что-либо все эти цифры?

— Наверное да. Во всяком случае, Унитрак ответил. А если так… то, может, он понял, чего мы ожидаем.

— Ты хочешь сказать, что эти цифры, — я указал пальцем, — информируют, как можно вызвать его маниту?

— Возможно. Мы ничего не узнаем, пока не попробуем.

Я грохнулся в кресло. Теперь было достаточно даже для меня.

— Поющая Скала, все это мне кажется немного натянутым. Знаю, что я делал, и знаю, что я видел, но только не говори мне, что построенный на общественные фонды компьютер скажет нам, как вызвать его собственного духа. Это уже полное безумие.

Поющая Скала покачал головой.

— Понимаю тебя, Гарри. И у меня есть такие же сомнения. Могу только тебе сказать, что вот у нас есть сообщение от Унитрака, и что эти цифры соответствуют соответствующим ритуалам, созданным для вызова маниту объектов, созданных человеком. Честно говоря, это один из простейших ритуалов. Меня научил им шаман Сарара из племени паутов, когда мне было всего 12 лет. Я учился вызывать маниту ботинок, рукавиц, книг и других разных предметов. Я мог сделать так, что в книжке без прикосновения переворачивались страницы.

— Но книга — только книга, Поющая Скала. А здесь у нас есть компьютер стоимостью в пару миллионов. Он могуч. Он даже может оказаться грозным.

Шаман шмыгнул носом. Смрад Великого Старца вызывал тошноту.

— Не существует ничего более грозного, чем то, что мы вскоре испытаем, — заявил он. — Если уж нам суждено погибнуть, то по крайней мере смертью героев.

— Смерть меня абсолютно не интересует. Даже героическая.

Поющая Скала положил мне руку на плечо.

— Но ты же не думал так, когда становился против Звездной Бестии.

— Нет. Но теперь я думаю. Дважды в течение одной и той же ночи, это чересчур много.

— А что это был за шум? — спросил шаман, меняя тему. — Разве уже кто-то ранен?

Я вынул сигарету из лежащей на столе пачки.

— Скорее, нет. Это один из операторов из КБС. Лазил вокруг и снимал, пока неожиданно не упал. Наверное, у него эпилепсия или что-то в этом роде…

— Снимал? — Поющая Скала наморщил лоб.

— Точно. Думаю, что он хотел снять всех, кто тут собрался. Он упал, будто ему хорошо дали по черепу. Ничего больше не знаю, меня при всем этом не было.

Шаман на минуту задумался. Потом он быстрым шагом вышел в коридор и приблизился к репортерам из КБС. Их было пятеро или шестеро. Они беспокойно стояли, курили сигареты и раздумывали, что им делать дальше.

— Этот ваш коллега, — начал Поющая Скала, — с ним ничего не случилось?

— Наверно нет, — ответил один из репортеров, невысокий, коренастый мужчина в рубашке цвета сливы и в очках с толстыми стеклами. — Им занимаются врачи. Говорят, что все кончится хорошо. Скажите, а что, собственно, здесь творится? Правда ли это насчет злых духов?

Поющая Скала игнорировал вопрос.

— Были ли у вашего коллеги раньше такие приступы? — продолжал он допрос.

— Никогда не слышал, — медленно повертел головой репортер. — Насколько мне известно, сегодня это было впервые. Он никогда не говорил нам о чем-то таком.

Индеец помрачнел.

— Кто-нибудь еще использовал тогда камеру? — спросил он.

— Нет. Она у нас только одна. Вы не знаете, что это за омерзительный смрад?

— Можно? — спросил Поющая Скала, вынимая из футляра переносную телекамеру. Она была выгнута в месте, на которое она упала, когда ее упустил репортер, но работала. Кто-то из техников, хмурый мужчина в сером костюме, показал ему, как укрепить ее на плече и как смотреть через визир.

Пол задрожал, как собака в спазме оргазма, или дрожащая от страха. Освещение снова погасло, а мрачный вой ветра зазвучал еще громче. Врачи, репортеры и полицейские, толпящиеся в помещении, что-то кричали в панике. Мы даже не смели думать, что творится в других кабинетах и комнатах. Да и в самом деле мы ничем не могли им помочь. Лейтенант Марино все еще сидел у телефона, ожидая известий от группы подкрепления. Он уже потерял остатки надежды. Он прикуривал одну сигарету от другой, а на его лице было твердое, хмурое выражение.

Когда пол успокоился, Поющая Скала включил камеру, приставил глаз к черной резине визира и начал систематически осматривать комнату. Он заглянул в каждый угол и за каждые двери. Репортеры из КБС с беспокойством смотрели на него, когда он ходил кругом. Видимо, напряжение его тощего тела выдавало, как сильно он взволнован.

— Что этот тип вытворяет, к черту? — заговорил один из техников.

— Тихо, — успокоил его коллега. — Может он пытается выяснить, откуда здесь так смердит.

Через несколько минут поисков Поющая Скала отложил камеру, кивнул мне и начал шептать мне быстро и тихо, чтобы никто не мог подслушать.

— Наверное, я знаю, что случилось. Как раз приходили демоны, которые всегда сопровождают Великого Старца. Теперь они уже прошли, наверное, на десятый этаж, чтобы собраться вокруг Мисквамакуса. Оператор, наверное, их как раз видел.

— Видел их? Как?

— Есть старая история об индейцах, верящих, что их нельзя фотографировать, поскольку фотоаппарат крадет их души. В определенном смысле это правда. Объектив, хоть и никогда не способен выкрасть маниту человека, но может его зафиксировать. Потому-то и есть так много фотографий, на которых духи, невидимые в момент фотографирования, необъяснимым образом проявляются, когда делаются фотографии.

Я кашлянул.

— Ты хочешь сказать, что оператор увидел этих демонов через визир? И потому у него был приступ?

— Я так думаю. Но лучше всего пойти с ним поговорить, если он в состоянии. Если бы он нам сказал, каких демонов он увидел, то мы могли бы предвидеть, когда появится Великий Старец.

Мы позвали Джека Хьюза и объяснили, что творится. Он ничего об этом не сказал, но согласился, когда Поющая Скала попросил разрешения поговорить с оператором. Он обменялся несколькими словами с доктором Уинсомом, после чего провел нас в лечебный кабинет.

— Будьте осторожны, — сказал один из интернистов. — У этого человека было сильное потрясение, и он не выдержит длинного разговора.

Поющая Скала не ответил. Он склонился над бледным, как стена, оператором и прошептал:

— Ты слышишь меня? Ты слышишь, что я говорю?

Больной только сжался в клубок.

— Ты слышишь, что я говорю? — повторил Поющая Скала, — Ты знаешь, где ты находишься?

Не было никакой реакции. Врачи пожали плечами, а кто-то из них сказал:

— Он находится в состоянии глубокого шока. Мы не знаем, что с ним случилось, но его сознание будто провалилось в пропасть и не реагирует на раздражители. Типичный признак в клинических случаях. Дайте ему немного времени.

— Времени уже нет, — буркнул под нос Поющая Скала. Он вынул из кармана пиджака ожерелье из удивительно подкрашенных камешков и осторожно положил его на голову оператора. Какой-то врач попытался протестовать, но умолк, утихомиренный Джеком.

Поющая Скала закрыл глаза и начал декламировать заклятие на языке сиуксов. Так мне по крайней мере показалось. Я не лингвист, и если речь идет обо мне, то он так же хорошо мог говорить по-французски.

Сначала я думал, что заклятие не подействовало. Оператор лежал бледный и только время от времени сжимал пальцы, бесшумно шевеля губами. Но, когда Поющая Скала вычертил в воздухе над его головой магический круг, больной неожиданно открыл глаза. Они были стеклянными и бездумными, но открытыми.

— Теперь скажи мне, друг, — ласково заговорил индеец, — что ты все же видел в своей камере.

Репортер задрожал, и в уголках его рта появились пузырьки слюны. Он выглядел человеком в последней стадии сифилиса или бешенства. В его уме отразилось что-то настолько ужасное, что он не заставил себя забыть это. Он не мог даже умереть от этого.

— Это… это… — заикался он.

— Говори, друг, — повторил Поющая Скала. — Я приказываю тебе говорить. Тебе вреда уже не причинят. Гиче Маниту будет защищать тебя.

Репортер закрыл глаза. Сначала я даже подумал, что он снова потерял сознание, но через несколько секунд он начал говорить, выбрасывая быстрый, почти непонятный поток слов:

— Это плавало, плавало, проплыло через комнату и поперек комнаты, и я поймал это только на мгновение, самый краешек, как будто осьминог, осьминог с колеблющимися щупальцами, он был такой большой, не знал, какой большой, я так перепугался, что это что-то в моей голове, как будто кто-то украл у меня мозг. Только краткий снимок, только кратко, в полете.

Поющая Скала послушал еще немного, но оператор уже не проговорил ни слова. Потом он осторожно снял с головы оператора ожерелье.

— Вот так, — заявил он утверждающе. — Это именно то.

— С ним ничего не случилось? — спросил я. — Это значит, что он наверное не…

— Нет, — подтвердил шаман. — Он не умрет. Он никогда уже не будет таким, каким был прежде. Но он не умрет.

— А этот чертов осьминог? Знаешь, что это была за дьявольщина?

— Да, — ответил, помедлив, Поющая Скала. — Этот человек был отмечен возможностью увидеть что-то, что уже века назад было изгнано с земли. Он не видел это полностью и, наверняка, так для него лучше, Великий Старец снова среди нас.

Я вышел из операционной в коридор, следуя за Поющей Скалой. В его черных глазах снова блестел огонь оптимизма, который медленно угасал в течение этой долгой мучительной ночи.

— Это есть то, Гарри, — заявил он. — Ты идешь мне помочь?

— Это есть что? Что творится, к чертям?

Поющая Скала облизал губы. Он был разгорячен и с трудом дышал.

— Великий Старец прибыл. Сразиться с ним… понимаешь, что это значит для шамана? Это так, как будто христианин получил шанс помериться силой с Сатаной в его истинном облике.

— Поющая Скала…

— Мы должны это сделать. У нас уже очень мало времени. Мы должны спуститься вниз и биться.

— Куда спуститься? Ты хочешь сказать, на десятый этаж?

Поющая Скала как будто вырос, наполненный магическим ветром. Он был весь напряжен и полон страха и одновременно решителен в желании рисковать жизнью в бою с наибольшим злом мифической Америки. Когда я молчал, он просто повернулся и двинулся в сторону ступеней так быстро, что я с трудом его догнал.

Он оглянулся, когда я схватил его за рукав.

— Поющая Скала, — начал убеждать его я. — Ради бога, там уже погибли одиннадцать вооруженных людей. Ты же сам видел, что с ними случилось.

— Уже слишком поздно, — ответил индеец. — Великий Старец уже здесь. То, что нас ожидает, будет намного хуже.

— Поющая Скала..

Он вырвал руку у меня и открыл дверь на темную лестничную клетку.

— Идешь со мной? — спросил он. — Или останешься здесь?

Я слышал страшные стоны безветренного урагана, отражающиеся эхом от стен, и волосы вставали дыбом на моем загривке. Мерзкая вонь Великого Старца висела в воздухе. Снизу доносились звуки, приводящие на мысль рисунки Доре, представляющие ад, демонов, бестий и безымянных чудовищ, кружащих среди ночи — чудовищ, вид которых доводил человека до безумия чудовищ скачущих, ползающих и извивающихся во мраке перепуганного воображения.

Я проглотил слюну Неважно, как сильно я боялся, но я не мог отпустить его одного.

— Я иду, — сказал я, протискиваясь рядом с ним на бетонный пол. Я чувствовал, что еще минута и моя от вага пройдет.

Как только за нами закрылись двери, нас охватила душная темнота Мы осторожно опускались, ощупывая ногой каждую ступень и осторожно держались за поручни. Каждая тень вызывала у нас дрожь страха, от каждого шелеста сердце выскакивало из груди. Я мог бы поклясться, что слышу шаги под нами, уже вне поля зрения, но не было времени, чтобы остановиться и прислушаться.

— Поющая Скала, — прошептал я. — Что ты хочешь делать?

— Пытаюсь что-то выдумать, — тихо ответил индеец. — Мне трудно оценить ситуацию, пока я сам всего не увижу. Я только надеюсь, что смогу в соответствующий момент и в нужную минуту вызвать маниту Унитрака. И еще, не настроен ли он против нас так же враждебно, как и против Великого Старца. Ведь и с этим нужно считаться.

Я кашлянул.

— А если сдаться. Это могло бы спасти множество людей. Ведь если мы будем биться, то один бог знает, сколько из них может пострадать.

Поющая Скала покачал головой.

— Все это не бой в том смысле, к какому ты приучен. Это акт мести индейского колдуна во имя всех страданий, измен, убийств, которые испытал его народ от рук белого человека. Ты не можешь сдаться кому-то, кто ищет мести. Мисквамакус уступит только тогда, когда мы все погибнем. А что касается Великого Старца…

— Что касается Великого Старца?

— Не знаю, какой договор заключил с ним Мисквамакус, — пожал плечами Поющая Скала. — Но Великий Старец известен в культуре индейцев Пуэбло под именем Великого Обжоры. А род пайутов называет его: Тот-Который-Пожирает-в-Бездне. Выводы отсюда ты сможешь сделать сам.

Мы спускались в темноте все ниже и ниже. Жалобный вой и стоны ветра становились все более громкими и все более гнетущими. Я начал чувствовать пульсирующую боль в голове и с трудом мог сосредоточить взгляд. Моя кожа свербела так, как будто вся моя одежда была полна блох. Если бы я мог теперь выбирать, то я убежал бы и позволил бы Великому Старцу, Тому-Который-Пожирает-в-Бездне, все, что только могло быть наихудшим.

— Мы приближаемся, — заметил Поющая Скала. — Потому ты так плохо себя и чувствуешь. Держи, надень это ожерелье. Это не очень много, но должно защитить тебя от более простых фокусов и иллюзий.

Оглушенные ревом вихря, мы добрались до десятого этажа. Поющая Скала вынул кусок бумаги, на котором записал переданные утром Унитраком цифры и внимательно посмотрел на них. Он выставил указательный палец вверх, потом осторожно толкнул дверь, ведущую в коридор, где таился Мисквамакус и где материализовался Великий Старец, этот страшный враждебный маниту из давно забытых веков.

Смрад прямо-таки делал невозможным дыхание. Коридоры были пусты, но отовсюду слышалось пронзительное царапание, которое даже не заглушалось воем вихря. Казалось, что вокруг полно крыс, стекающихся на смрад гнили, распространяемый Великим Старцем.

Поющая Скала оглянулся, как будто хотел увериться, что я все еще с ним, затем двинулся в сторону комнаты Карен Тэнди — места, где впервые появился Мисквамакус.

Рык астрального урагана Звездной Бестии мучил и бесил. Он нарастал по мере приближения к цели. Я чувствовал себя так, как будто кто-то пилил мне нерв заржавевшей пилой. Все время мы слышали царапание крыс, как будто нас сопровождал ужасный эскорт невидимых грызунов. Однажды мне показалось, что один из них вскочил мне на спину, и я долго с омерзением отряхивал себе спину.

Поющая Скала начал свои инвокации. Он призывал духи народов сиуксов, чтобы они защитили нас от всепоглощающего зла Великого Старца, он взывал к маниту воздуха, скал и глубин, демонам болезни и заразы, чтобы они поразили Мисквамакуса. С трудом я распознавал его голос среди воя неземного ветра. Но я все же почувствовал, что эскорт крыс начинает к нам относиться с определенным вынужденным уважением.

Мы свернули за угол, и неожиданно темноту прошили вспышки яркого света, появляющиеся из воздуха вокруг нас. Поющая Скала воздел руки к небу и свет сосредоточился в них, чтобы стечь на бетонный пол. Это была молния-которая-видит, первый знак, что Мисквамакус уже знает о нашем присутствии.

Мы добрались до разветвления, непосредственно ведущего в комнату Карен Тэнди. Молния-которая-видит разогнала большую часть призрачных крыс, но вой вихря не прекращался. Появился также и действительный ветер, сильно дующий нам прямо в лицо. Поющая Скала махнул рукой, и мы, согнувшись, пошли дальше, все более близкие к неизбежной стычке с Мисквамакусом и Великим Старцем. Вой и стон урагана делали невозможным разговор. Через двери комнаты Карен Тэнди мы заметили отблески астрального света — холодной энергии, создающей ворота для самого могучего и самого ужасного из легендарных существ.

Наконец, противясь урагану, мы добрались до самых дверей. Поющая Скала заглянул первым и тут же отпрянул с ужасом. Он закрыл лицо руками, как будто его ударило током. Ужас и страх парализовали и меня до такой степени, что я думал, что уже никогда не смогу сдвинуться от этих дверей.

Зло наполняло комнату — вонючий дым безустанно струился из двух огней, которые Мисквамакус разжег в металлических мисках по обе стороны астральных ворот. На полу был вычерчен круг самых удивительных и наиболее зловещих фигур, которые я видел в жизни, все начерчены были очень старательно и покрашены чем-то, что, наверно, было кровью полицейских лейтенанта Марино. Были среди них необычные козлы, какие-то ужасные создания, похожие на огромных червей, и обнаженные женщины, рожающие ужасных бестий.

Рядом с кругом восседал деформированный и искалеченный, плохо видимый в клубах дыма Мисквамакус. Но не он возбуждал наибольший ужас, а то, что мы невыразительно видели в самых густых клубах дыма — вращающийся водоворот зловещей тени, разрастающейся во мраке, похожий на осьминога или на клубок змей, ящеров и чудовищ.

Самым ужасным было то, что я узнал Великого Старца — я понял, что он всегда был рядом со мной. Он был страхом перед удивительными формами, замечаемыми в морщинах занавески и драпировок, ужасом лиц, появляющихся в слоях дверец шкафов, страхом, притаившимся на темных ступенях и в еле заметных отражениях в зеркалах и оконных стеклах. Здесь, в извивающихся, изменчивых формах, я открыл, откуда происходят мои давно забытые страхи и беспокойства. Каждый раз, когда слышишь ночью в спальне бестелесные шаги и дыхание, каждый раз, когда небрежно брошенная на кресло одежда, кажется, превращается в мрачную, монахоподобную фигуру, каждый раз, когда тебе кажется, что ты слышишь шаги за собой на ступенях — все это враждебное присутствие Великого Старца, с ненавистью атакующего замки и печати, которые не выпускают его с того света.

Мисквамакус поднял руки и триумфально завыл. Глаза, звериные и сумасшедшие, пылали зловещим блеском, а тело блестело от пота. Руки он по локоть измазал в крови, когда вырывал кости из трупов полицейских, чтобы чертить ими магические знаки. За ним, почти невидимая среди дыма, извивалась и вертелась омерзительная, ужасающая фигура Великого Старца.

— Время, Гарри! — закричал Поющая Скала. — Помоги мне теперь! Время! Сейчас!

Он закрыл лицо руками и начал цитировать цифры и слова, бесконечную инвокацию к его собственным духам и к великому духу техники белых. Я крепко обнял его и сконцентрировал все силы своего перепуганного ума на только одном вызове: Унитрак.

Унитрак… Унитрак… Рычание ветра приводило к тому, что я не слышал, что он говорит, но я всем собой старался поддержать, прикрыть, когда он попытается победить Мисквамакуса и туманную фигуру Того-Который-Пожирает-в-Бездне.

Сейчас было такое мгновение, когда казалось, что мы преуспеем. С ошеломляющей скоростью он выбрасывал слова, пел и склонялся, все быстрее и быстрее, увеличивая мощь вызова для технического маниту Унитрака. Но все это время и Мисквамакус также цитировал заклятия и указывал на нас рукой, как будто хотел поощрить Великого Старца проглотить нас. Я заметил движение в клубах дыма, какие-то фигуры, ужасающие свыше всякого человеческого воображения — формы более ужасные и страшные, чем я видел в своих самых жутких ночных кошмарах. Из мрачной тучи Великого Старца начали высовываться туманные щупальца. Я знал, что нам остались уже только секунды. Напряжение парализовало мне мышцы, и я чуть было не отгрыз себе язык.

И тогда Поющая Скала неожиданно ослабел и опустился на колени. Я встал на колени рядом, сбросил с глаз перепутанные ураганом волосы и закричал, желая биться дальше.

Он посмотрел на меня. Его лицо выражало только страх.

— Не могу! — закричал он, — Я не могу вызвать Унитрака! Не могу! Это маниту белых! Он не послушает меня! Он не придет!

Я не мог поверить. Я посмотрел через плечо на Мисквамакуса, обеими руками указывающего в нашу сторону, на темные змеи Великого Старца, развевающиеся над головой шамана. Я знал, что это был уже наш конец. Я вырвал из рук Поющей Скалы помятый кусок бумаги и прочитал его в призрачном свете астральных ворот.

— Спаси меня, Унитрак! — кричал я. — Спаси меня! — и раз за разом выкрикивал цифры. — Унитрак! Унитрак! Ради бога, Унитра-а-к-к-к!

Поющая Скала застонал, перепуганный, прячась в моих объятиях. Мисквамакус, с лицом, искривленным звериной гримасой, плыл ко мне в воздухе, вытягивая руки и поджимая свои деформированные ноги, а вокруг него вырастали переменчивые, ужасающие формы Великого Старца.

С минуту я помолчал. Потом, поскольку ничего другого я не мог придумать, я воздел руки так, как это делал Мисквамакус, и процитировал то, что считал заклятием:

— Унитрак, вышли своего маниту, чтобы уничтожить этого Чернокнижника. Унитрак, охрани меня от ран. Унитрак, закрой ворота в великую Бездну того света и выгони этого мерзкого духа.

Мисквамакус подплыл ближе и в ответ начал декламировать инвокацию к Великому Старцу. Его слова, тяжелые и мрачные, пробивались сквозь вой урагана, как хищные бестии.

— Унитрак! — закричал я, — Приди, Унитрак! Приди!

Мисквамакус был уже почти рядом со мной. Его дьявольские глаза блестели сумасшедшим блеском на темном, блестящем от пота лице. Он искривлял губы в гримасе боли, усилия и ненависти. Он чертил в воздухе круги и невидимые диаграммы, притягивая зловещий водоворот Великого Старца, готовя своими чарами ужаснейшую смерть, которую он только мог для меня выдумать.

— Унитрак, — прошептал я беззвучно среди рева вихря. — О боже, Унитрак!

Это случилось так неожиданно и резко, что я сначала даже не понял. Я думал, что Мисквамакус поразил меня молнией-которая-видит или что все здание распадается на куски. Это был оглушительный шум, более громкий, чем вой урагана, электрический треск миллионов вольт, рык как бы тысячи одновременных стычек. Яркая процессия раскаленных сетей закрыла комнату ослепительными симметричными рядами блестящих контуров, по которым ползали белые и желтые искры.

Мисквамакус рухнул на землю, почерневший, обугленный, залитый кровью. Он падал с закрытыми глазами, как бездушный кусок мяса, прижимая руки к телу.

Пульсирующие блеском сети создали стену между мной и темным силуэтом Великого Старца. Я видел, как демоническое создание корчится и вертится, будто удивленное и запуганное. Напряжение сети было таким огромным, что я мог смотреть только через полуприкрытые глаза и все равно с трудом замечал дрожащую тень демона.

У меня не было ни малейших сомнений относительно того, чем было это ослепительное явление. Это был маниту, дух, внутренняя сущность компьютера Унитрак. Мое заклятие — инвокация белого человека — вызвала ответ духа белых людей.

Великий Старец кипел, расточал вокруг могучие круги тьмы. Он издал вопль страдания, который переродился в яростный рев, вздымающийся до боли, поглощающий меня своей оглушающей, вибрирующей силой, туннелем взбесившейся ярости, от которого дрожали стены и трясся пол.

Блестящая сетка маниту Унитрака потемнела и замигала, но лишь затем, чтобы через мгновение засиять еще ярче — уничтожающий взрыв технической мощи, затмевающий все видения и все звуки. Я чувствовал себя так, как будто падал в котел с жидкой сталью, утопая в блеске и погрязая в шуме.

Я слышал только одно — голос, которого не забуду до конца жизни, голос кого-то кричащего в ужасающих муках, непрерывно, до границ моей выдержки. Это был голос вырываемых нервов, раздвоения рассудка, пытаемой души. Это был Великий Старец. Его верхушка в материальном смысле выжигалась безграничной, непонятной ему мощью Унитрака. Священный огонь современной техники выталкивал его назад, к туманным, хмурым лежбищам древних астральных плоскостей.

Раздался шум, хлюпанье, бульканье, и ворота, которые вырисовал на полу Мисквамакус, начали уменьшаться, всасывая внутрь туманную фигуру Великого Старца так, как вентилятор всасывает дым. Мощь засияла еще раз в ужасном блеске, и воцарилась тишина.

Минут пять, может, даже десять, я лежал ослепленный, не в силах двигаться. Когда же наконец мне удалось встать, зеленые сетки контуров все еще плавали у меня перед глазами. Я волочил ноги как старец, спотыкаясь о мебель и ударяясь о стены.

Через минуту зрение вернулось в норму. Рядом, среди останков кресел и шкафов, лежал Поющая Скала. Он моргал глазами, медленно приходя в сознание. Скорченное, сожженное тело Мисквамакуса осталось там, где упало. Стены комнаты выглядели так, как после пожара, а пластиковые жалюзи потекли и висели длинными полосами.

Но больше всего меня потрясла бледная, худенькая фигура, тихо стоящая в углу — изможденная, скорее похожая на дух, чем на девушку, которую я знал. Я ничего не говорил, я только протянул к ней руки, чтобы приветствовать ее в мире, который она чуть не оставила навсегда.

— Гарри, — прошептала она, — Я живу, Гарри.

И как раз в эту секунду в комнату влетел ищущий нас лейтенант Марино с револьвером в руке.

Мы сидели с Поющей Скалой в аэропорту Ла Гуардиа под бронзовым бюстом самого Ла Гуардиа. Мы выкуривали последнюю сигарету перед отлетом. Шаман выглядел как всегда элегантно, в блестящем костюме и в очках в роговой оправе. Лишь пластырь на щеке был единственным свидетелем минувших событий.

Мы слушали шум разговоров и гул двигателей на взлетной полосе, а апельсиновое послеполуденное солнце блестело на зимнем небе.

— Мне немного грустно, — сказал он.

— Грустно? — удивился я. — А по какой же это причине?

— Из-за Мисквамакуса. Если бы только он дал нам шанс объяснить все, если бы только мы могли с ним договориться…

Я глубоко затянулся сигаретой.

— Но теперь же все-таки немного поздно. Помни то, что он убил бы нас, и не колеблясь. Потому мы и должны были его уничтожить.

Поющая Скала покивал головой.

— Может когда-нибудь мы и встретимся с ним при более благоприятных обстоятельствах. Тогда мы и поговорим.

— Но он ведь мертв… ведь так? Что ты имеешь в виду, говоря что мы встретимся с ним?

Поющая Скала снял очки и протер их чистым белым платочком.

— Тело его умерло, но мы не можем быть уверены, что и маниту был уничтожен, — объяснил он — Может, он лишь перенесся в высший уровень существования, может, он готов присоединиться к тем, кто существует только вне материального бытия. Но не исключено, что он снова вернется на землю, чтобы жить в чьем-то теле.

Я наморщил брови.

— Ты ведь не хочешь этим сказать, что все это может повториться? — обеспокоенно спросил я.

— Кто знает… — индеец пожал плечами. — Есть во вселенной тайны, о которых мы и не имеем понятия. То, что мы можем познать во время нашего бытия, является лишь малым фрагментом целого. Существуют необычные миры в мирах, а в них — еще более удивительные. Стоит об этом помнить.

— А Великий Старец?

Поющая Скала встал и взял чемодан.

— Великий Старец всегда будет среди нас так долго, как долго существуют темные силы и необъяснимые страхи. Тогда и всегда будет поблизости Великий Старец.

Больше он не говорил. Мы только крепко пожали друг другу руки, и он направился к самолету.

Лишь три недели спустя мне удалось выбраться в Новую Англию. Я поехал на своей машине. Снег все еще прикрывал поля и дома, небо было цвета розы, а апельсиновое, бледное солнце скрывалось за деревьями.

Я добрался до места перед сумерками и остановил свой «кугуар» перед парадным входом элегантного белого домика в колониальном стиле. Двери открыл Джереми Тэнди, резвый и холодный, как всегда. Он вышел приветствовать меня и забрал багаж.

— Мы так рады, что вы наконец посетили нас, мистер Эрскин, — сказал он со всей сердечностью, на какую только был способен. — У вас, наверное, было трудное путешествие.

— Было совсем не так уж и плохо. Я люблю вести машину в трудных условиях.

Мы вошли. Миссис Тэнди повесила мой плащ на вешалку. Было тепло, уютно и мило. Салон был полон античных вещей — и глубокие колониальные кресла, и диваны, и латунные лампы, и украшения на стене, и картины из деревенской жизни.

— Вы съедите что-нибудь горячее, — сказала миссис Тэнди, а мне хотелось поцеловать ее за это.

Потом мы сели у камина. Джереми Тэнди налил мне внушительную порцию виски, а его жена хлопотала на кухне.

— Как себя чувствует Карен? — спросил я. — Ей уже лучше?

Он кивнул головой.

— Она еще не ходит, но у нее уже намного лучше настроение. Позже можете зайти поговорить с ней. Она всю неделю не могла этого дождаться.

Я медленно тянул виски.

— Я тоже, — заявил я немного измученным голосом, — Представьте, что я до сих пор плохо сплю с того времени, когда все это кончилось.

Джереми Тэнди опустил голову.

— Знаете… честно говоря… мы тоже.

Мы разговаривали ни о чем, а потом миссис Тэнди внесла блюдо из рыбы. Она было горячим и вкусным.

Я поел с аппетитом, всматриваясь в весело трещащий в камине огонь.

Затем я пошел наверх к Карен. Она лежала бледная и исхудалая. Но ее отец был прав — она уже немного поправилась и теперь возврат к полному здоровью был только вопросом времени. Я присел на краю застланной узорчатым покрывалом постели. Мы разговаривали о ее хобби, о ее планах на будущее, обо всем, исключая Мисквамакуса.

— Доктор Хьюз сказал мне совершенно конфиденциально, что ты был очень храбр, — заявила она спустя какое-то время. — Он говорил, что то, что случилось на самом деле, не имеет ничего общего с тем, о чем писали газеты, и что никто бы не поверил, если бы ему сказали всю правду.

Я взял ее руку.

— Правда сейчас не особенно и важна. Я даже сам не могу в нее поверить.

— Я только хотела тебя поблагодарить, — она дружелюбно улыбнулась. — Я считаю, что я обязана тебе жизнью.

— Не о чем и говорить. Может однажды, когда-нибудь ответишь мне тем же.

Я встал.

— Я должен уже идти. Твоя мама просила, чтобы я тебя не мучил. Тебе сейчас нужно как можно больше покоя.

— Хорошо, — ответила она со смехом. — Мне уже начинает со страхом надоедать бесконечное лежание в постели, но наверное мне нужно как-то это выдержать.

— Скажи, может тебе что-нибудь нужно? Книги, журналы, фрукты? Достаточно одного твоего слова.

Я открыл дверь, чтобы выйти, и тогда Карен сказала:

— Be good, my dear.

Я замер. Мне показалось, что кто-то мне положил на плечи две ладони, холодные, как лед.

— Что ты сказала?

— Be good, my dear. — ответила Карен, все еще улыбаясь. — Только это. Будь здоров, мой дорогой.

Я закрыл за собой дверь ее комнаты. Коридор за ней был тих и темен. Старый колониальный дом трещал под тяжестью внушительной массы снежного покрова.

— Именно так я и подумал, — буркнул я сам себе, начиная спускаться вниз.

Равнина уступила место лесу, и лес сомкнулся над ними, но они не останавливались на привал до тех пор, пока не опустились зеленые тени и не сгустились зеленые сумерки.

Затем Ванай приостановился, чтобы посмотреть назад, и облегченно вздохнул. Они ехали дальше, пока совсем не стемнело, и наконец Моргейн натянула поводья серого Сиптаха, увидев небольшую поляну у ручья, под аркой старых деревьев. Это было тихое, красивое место, хотя и здесь с ними оставался страх, не покидавший их в эти дни.

— Лучше этого места нам не найти, — сказал Ванай, и Моргейн кивнула, устало спрыгивая С коня.

— Я стреножу Сиптаха, — сказала она, когда спешился ее спутник.

Это было его обязанностью — стреножить лошадей, разводить огонь, делать все, что нужно для удобства Моргейн. Таков был долг илина, для того и предназначенного, чтобы служить своей госпоже. Но они скакали очень долго, больше дня, и у него болели раны, и потому он был рад ее помощи. Он распряг свою кобылу, вычистил ее скребницей, расчесал ей гриву — за последние дни ей здорово досталось, она нуждалась в хорошем отдыхе. Кобыла была не лучшей парой для серого жеребца Моргейн, но она была вынослива и к тому же имела и другие качества. Она была подарком. Подарком девушки. Он не смог бы забыть об этом, даже если бы захотел. Потому-то он и заботился с такой тщательностью о маленькой шиюеньской кобыле. Но еще и потому, что он был кершином, родившимся в стране, где дети раньше привыкают сидеть в седле, чем ходить по земле Плохое обращение с лошадьми всегда вызывало в душе его боль.

Затем он забрался в гущу леса и набрал охапку хвороста, что оказалось совсем нетрудно. Он принес хвороста Моргейн — та уже развела небольшой костерок А это для нее было совсем несложно, ибо у нее для этого были средства, о которых он предпочитал не думать. Они были очень непохожи друг на друга, он и она вооруженные одинаково, как воины Андур-Керше — кожа и металл, на нем коричневая кожа, на ней — черная; ее кольчуга из продолговатых звеньев, сияющих серебром, непохожая ни на одну из кольчуг, его — самая простая, из обычных широких колец. Но он принадлежал к простой человеческой породе, в отличие от Моргейн Волосы и глаза его были бурого цвета, как земля Андур-Керше, у нее глаза бледно-серые и волосы, как утренний иней… волосы кхела, прекрасного древнего врага рода человеческого, за которым всегда следовало зло по пятам. Она отрицала, что принадлежала к их роду, у него было свое мнение: он просто считал, что она не хранит верности своим сородичам.

Он внимательно смотрел на разведенный ею костер и прислушивался, все время прислушивался. Где-то неподалеку были враги, он не верил этой земле, они двое здесь были чужими. Но огонек был невелик, и лес надежно скрывал их. Они уже столько дней лишены были тепла — им необходим был отдых.

При свете костра они разделили друг с другом скудные припасы, оставшиеся у них. О том, что запасы иссякают, они не беспокоились — судя по всему, в окрестностях водилась дичь. Они оставили на завтра лишь немного черствого хлеба, и после он, которому приходилось в дороге спать лишь в седле, с радостью согласился лечь спать первым. Моргейн осталась нести вахту около костра.

Но Моргейн взялась за рукоять меча, зачем-то вытащила его из ножен… и сон с него как рукой сняло.

Было этому мечу имя Ченджеллин — злое имя подлой вещи. Он не любил находиться рядом с ним, будь меч обнажен или в ножнах, но он принадлежал ей, и у него не было выбора. На вид это был меч с рукоятью-драконом, работы кориссанских мастеров в Лидуре, умерших за сотни лет до его рождения. Но лезвие оканчивалось кристаллом. Прекрасные руны, искусно вырезанные на нем, играли опаловыми красками. Ни к чему было глядеть на эти краски, они отупляли чувства. Хотя можно было без опаски прикоснуться к мечу, когда его сила находилась в сокрытии под ножнами, он не знал этого и не пытался узнать, но Моргейн никогда не подавала виду, что боится меча, и сейчас не боялась. Она встала, прежде чем вытащить его из ножен.

Вспыхнули опаловые краски, разбрасывая вокруг странные лучи. Стало светло как днем. Тьма превратилась в колодец вокруг острия меча, и вид от этого у него стал еще более жуткий. Завыли ветры. Ченджеллин брал силу из Врат и сам был Вратами, хотя никто не рисковал пройти через них.

Он навсегда был прикован к источнику силы и светился особенно ярко, когда его острие находило Врата. Моргейн стала искать, водя острием по кругу. Деревья вздыхали, и выл ветер, и руки ее, лицо, волосы купались в сиянии. В этом сиянии погибло какое-то насекомое, несколько листьев, сорванных с деревьев, оказались в колодце и тут же исчезли. Клинок мерцал, обращенный на запад и восток; пуще всего он светился, когда острие показывало на юг. Яркое свечение слепило глаза. Моргейн держала его в вытянутой руке. Она выругалась.

— Все по-прежнему, — огорченно сказала она. — Все по-прежнему.

— Прошу вас, лейо, уберите его! Лучше нам не станет от этого и ответа он не даст.

Она уступила. Ветер утих, огненный шар на конце клинка погас, и она села, держа в руках меч в ножнах. Лицо ее ничего не выражало.

— Ответ — юг. Должно быть, так.

— Спите, — настаивал он, видя ее усталые глаза. — Лейо, у меня болят кости, и я не усну, пока вы не отоспитесь. Если вам себя не жалко, пожалейте меня. Спите.

Она провела дрожащей рукой по глазам и кивнула и легла прямо там, где сидела, даже не устроив для себя ложе. Но он тихо поднялся, взял одеяла, расстелил одно из них подле нее и перекатил ее на одеяло, а потом накрыл другим. Она прошептала слова благодарности и в последний раз приподняла голову, когда он подкладывал под нее ее сложенную одежду. Затем она заснула мертвым сном, и Ченджеллин лежал на ней, как любовник. Она не отпускала его даже во сне эту злую вещь, которой она служила.

Он считал, они основательно заблудились. Прошло четыре дня с тех пор, как они прошли через пустоту, которой не мог припомнить разум, прошли между Вратами. Тот путь был закрыт. Они вырвались из тех мест и не знали, куда попали, что за люди здесь живут — они знали только, что сюда вели Врата и что те Врата, пройденные ими, уничтожены, закрыты.

Такую они вели войну — войну против древнего волшебства, против могущества, созданного кхалами. Такова была мания Моргейн, и таков был долг его, ее слуги… и не его было дело судить, почему она выбрала именно этот, а не другой путь. Сам он шел за нею потому, что дал ей клятву в Андуре. Она искала Властелина Врат этого мира, Врат, которые ей надлежало закрыть. И она нашла их, потому что Ченджеллин не лгал. Это были те самые Врата, через которые они попали в эту страну и через которые следом за ними ворвались их враги.

Они бежали, спасая свою жизнь, но как назло эта страна уже оказалась во власти их врагов.

— Мы ушли только потому, что на нас еще воздействуют Врата, — сказала Моргейн, когда они начинали путешествие к северу, когда меч впервые предупредил их.

Но по мере того, как они уходили от Врат, а меч давал все тот же обескураживающий ответ, Моргейн начинала что-то невнятно говорить о горизонтах и земной кривизне и о других вещах, которые он никак не мог понять. Но в конце концов покачала головой, и на лице ее был страх. Он пытался убедить ее, что они ничего не могут сделать, им остается только бежать, потому что враги рано или поздно настигнут их. Он этим утешить ее не мог.

— Я точно узнаю, — сказала она, — если посыл к сегодняшнему вечеру не ослабеет, меч может найти Врата, меньшие по размерам, но все же возможно, что мы на другой стороне мира или слишком далеки от Врат. Но малые Врата сияют не так ярко. Если сегодня меч будет светить так же, как прежде… тогда мы будем знать наверняка, что мы сделали.

Теперь они знали это.

Ванай снял с себя часть доспехов. Не было у него такой кости, которая бы не болела, но сегодня у него был плащ и огонь, и он был скрыт от глаз противников, и это было лучше, чем то, что он имел прежде. Он укутался в плащ и прислонился спиной к старому дереву. Меч свой он положил обнаженным на колени. Шлем с головы он снял в последнюю очередь и отложил в сторону, с наслаждением чувствуя, как волосы щекочет ветерок. Шлем его был обмотан белым шарфом илина. Ручей журчал в камнях, вздыхали деревья, тихо переступали лошади, пощипывая чахлую траву на прогалине. Шиюеньская кобыла выросла в стойле, она не умела чувствовать врага, но на Синтаха можно было положиться, как на любого мужчину, он был обучен, как надо вести себя в бою и не доверять чужакам, и он доверял серому коню как себе самому. Набитый желудок, тепло, ручей, из которого можно утолить жажду, изобилие дичи стоящей охоты. Поднялась луна — маленькая, непуганая — увидеть что-нибудь подобное, когда ты не знаешь пути домой, бывает полезно. Луна была похожа на ту, что всходила над лесами Андур-Керше. Ему было бы вполне спокойно, если бы Ченджеллин показывал какой-нибудь другой путь.

Заря подкралась тихо, незаметно, с пением птиц и фырканьем лошадей. Ванай по-прежнему сидел, поддерживая голову руками и с трудом удерживаясь, чтобы не закрыть смыкающихся век. Моргейн пошевелилась, протянула руку к оружию, изумленно заморгала, увидев его, опершись на локоть.

— Что случилось? Неужели ты заснул на посту?

Он вздрогнул в предчувствии ее гнева и потряс головой.

— Я решил не будить вас. Вы выглядели очень усталой.

— И, по-твоему, будет лучше, если нынче ты вывалишься из седла?

Он улыбнулся и опять покачал головой, невольно уколотый ее тоном. Она не любила, когда о ней слишком пекутся, и очень часто потому заставляла себя ехать, когда больше всего ей хотелось остановиться на отдых. Это всегда, тем не менее, должно было быть между ними, илином и лейо, слугой и госпожой… но она никак не могла научиться полагаться на кого-то. «Ожидает, что я умру, — подумал он и почувствовал боль в душе. — Как и все, кто служил раньше ей».

— Мне оседлать лошадей, госпожа?

Она встала, укутав плечи одеялом — утро стояло прохладное — и уставившись в землю, прижав ладони к вискам.

— Надо подумать. Надо возвращаться. Мне надо подумать.

— Лучше сделать это на свежую голову.

Глаза ее сверкнули, и он тут же пожалел о своих словах — недопустимо для него, прекрасно знающего все ее привычки, говорить так. Он знал, что сейчас она вспылит, поставит его на место. Он приготовился снести это, как случалось уже сотни раз, случайно и не случайно, и он просто стал ждать, когда это кончится.

— Пожалуй, — сказала она, и он был удивлен. — Ладно, седлай лошадей.

Он поднялся и оседлал лошадей, чувствуя в сердце тревогу. Движения давались ему с болью, он прихрамывал, и что-то покалывало в боку. Сломанное ребро, наверное, — подумал он. — Несомненно, ей тоже было тяжко, хотя сон восстанавливает силы… Но более всего его тревожила ее внезапная уравновешенность, его выходка и ее уступка. Они слишком долго путешествовали вместе, и путь утомил их до последнего предела. Никакого отдыха, никогда, из мира в мир, из мира в мир. Они терпели боль, но ведь помимо тела у человека есть еще и душа, смертельно уставшая от гибели и войны, и ужаса, который не покидал их, гнался за ними и которому теперь им предстояло идти навстречу. Если бы она ответила ему гневной отповедью, он вполне мог бы это понять.

— Лейо, — сказал он, когда закончил запрягать коней и она опустилась на колени, чтобы погасить огонь, уничтожить все следы, — лейо, мне пришло в голову, что если наши враги находятся там, куда мы собираемся вернуться, то с ними ничего не станется. Они вымотались от этого перехода не меньше, чем мы. А для нас, лейо, поймите, что я пойду с вами, куда прикажете, и буду с вами до самого конца, и сделаю все, что вы потребуете, но я устал, у меня незажившие раны и мне кажется, что небольшой отдых в несколько дней, чтобы кони набрались сил, настрелять дичи, был бы совсем не лишним.

Он просил так, будто это нужно было лично ему. Если бы он говорил за них обоих, она мгновенно заупрямилась бы и ни за что не уступила. Даже сейчас он больше ожидал вспышки гнева, чем согласия. Но она лишь устало кивнула головой, и более того — положила ладонь на его руку. Краткое прикосновение, весьма редкий для нее жест, ни в коем случае не интимный.

Мы проедем сегодня вдоль леса, — сказала она, — посмотрим, может, удастся настрелять дичи. Ты прав, лошадей переутомлять нам тоже ни к чему. Они заслужили отдых, у них ребра наружу. Да и ты, я вижу, хромаешь, и рука плохо действует, и все же пытаешься взять на себя часть моей работы. Можешь говорить все, что считаешь правильным.

— Значит ли это, что вы согласны?

— Много раз я поступала с тобой неблагодарно. Я сожалею об этом.

Он хотел засмеяться, но не смог. Этот приступ меланхолии нравился ему все меньше. Люди прокляли Моргейн в Андуре и в Керше, в Шиюене и в Хайюане, и во всех странах, лежащих между ними. У нее было меньше друзей, чем врагов. Даже его она однажды случайно едва не принесла в жертву и, если говорить честно, не знала, как может быть иначе.

— Лейо, — сказал он, — я понимаю вас лучше, чем вам это кажется. Я не всегда знаю, зачем вы делаете то-то и то-то, но всегда знаю, что движет вами. Я всего лишь привязанный к вам илин, а илин может спорить с тем, кому он привязан. Но вы служите совсем уж безжалостной вещи. Я это точно знаю. Вы сошли с ума, если думаете, что меня удерживает с вами только моя клятва.

Он сказал, что хотел. Он тут же пожалел об этом. Он тут же встал и занялся делами — стал чинить упряжь и прочее, — лишь бы не глядеть ей в глаза.

Когда, наконец, она подошла к Сиптаху и взяла поводья, лицо у нее снова было хмурым, но скорее от замешательства, чем от гнева.

Моргейн ехала молча, неторопливо, опустив поводья. А его вскоре одолела усталость. Он согнулся в седле и сунул руки подмышки, заснув в седле — так часто делали кершины, когда уставали в пути. Она ехала впереди и отгибала ветви, чтобы они не хлестали его. Солнце было теплым, а листья тихо шелестели, словно пели песню. Как в лесах Андура — будто само время повернуло вспять, и они ехали по тропе, которая вела их в самом начале.

Что-то затрещало в кустах. Лошади вздрогнули, и он тут же проснулся и схватился за меч.

— Олень. — Она показала в заросли, где лежало животное.

Олень это был или нет, но очень похож на оленя, в золотистых пятнах. Он спешился и с мечом в руке, опасаясь острых рогов, но они оказались каменно-неподвижны. У Моргейн было и другое оружие, помимо Ченджеллина, тоже подобное тем, которые принадлежали кхелам. Оно убивало безмолвно и на расстоянии, не оставляя видимой раны. Она развернулась в седле и дала ему свежевальный нож, и он принялся, смутно вспоминая иные времена, снимать шкуру с животного, как будто это был олень, убитый им в зимних горах родины.

Он выбросил эту мысль из головы.

— Будь у меня лук, — сказал он, — я бы тоже смог добыть оленя, лейо.

Она пожала плечами. Она чувствовала, что гордость его уязвлена — мужскую работу выполняла женщина. Тем не менее, обеспечивать пищей илина полагалось госпоже. Иногда же он замечал, что она явно мучается при мысли, что не может предоставить ему иного очага, кроме лагерного огня, иной крыши, кроме покрова ветвей и скудной еды. Из всех лордов, которым мог служить илин, Моргейн была самой могущественной, но и самой бедной. Оружие, которое она давала ему, было старым, конь — краденым, а пища — тоже что-то вроде этого. Они всегда жили, как полубандиты. Но по крайней мере сегодня и в ближайшие дни голод им не грозил, а потому он умерил тщеславие и поблагодарил госпожу за этот дар.

Долго в этом месте находиться не следовало. Птицы встревожились, какие-то твари порхали с места на место — смерть заявляла о себе. Он взял лучшие куски мяса, отрезав их быстрыми ударами острого лезвия — этому искусству он научился в Керше, когда находился вне закона и ему приходилось охотиться на волков на территории враждебных кланов. Тогда надо было хватать и бежать, заметая следы. Так он поступал до тех пор, пока не встретился с Моргейн Крей Чайя и не отдал ей свою свободу за право сопровождать ее.

Он отмыл руки от крови и привязал шкуру с мясом к седлу, в то время как Моргейн прятала останки оленя в чаще. Вскоре о них должны были позаботиться хищники, но он внимательно осмотрелся, уверясь, что нигде не осталось лишних следов. Не все их противники были доморощенными, ничего не умеющими в лесу. Один из них мог различить самый слабый след. Именно этого врага он боялся больше всех.

Тот недруг принадлежал к клану Чайя, лесным корисянам из Андура, родному его племени… родному по матери. Этот недруг был близким родственником его матери.

На сей раз они рано разбили бивак и наелись досыта. Они стали готовить мясо, которое должны были взять с собой — вялили его на костре, стараясь прокоптить как можно лучше, чтобы оно не испортилось как можно дольше. Моргейн сказала, что будет дежурить первой, и Ванай рано лег спать и проснулся, разбуженный своим чувством времени. Он заподозрил, что она не стала бы будить его, помня, как это сделал он прошлой ночью, но свое место она уступила ему без возражений. Она не любила ненужных споров.

Он сидел и подбрасывал в костер тонкие ветки, чтобы мясо не переставало коптиться ни на секунду. Куски мяса затвердели, и он отрезал полоску и стал лениво жевать. О том, что это можно делать так неспешно, он почти забыл; о том, что можно отдохнуть два дня, ему и в голову не приходило.

В темноте зафыркали и задвигались лошади. Сиптах проявил небольшой интерес к кобыле, но маленькая шиюеньская лошадь, похоже, не отвечала взаимностью. Никаких поводов для беспокойства. Звуки были привычные, знакомые.

Внезапное фырканье, шевеление ветвей… У него напрягся каждый мускул, сердцебиение участилось. Затрещали кусты. Это были кони.

Он поднялся, стараясь не поднимать — шума. Он протянул меч и коснулся им Моргейн.

Глаза ее открылись. Она сразу все поняла. Она встретилась с ним взглядом, и он посмотрел туда, откуда послышался слабый звук. Он скорее почувствовал, чем услышал его. Кони по-прежнему беспокоились.

Она собралась, не сказав ни слова, как и он. Белая ее фигура среди черных теней представляла собой слишком хорошую мишень. Рука ее была не пустой. Маленькое черное оружие, убившее оленя, нацелено было в том направлении, откуда донесся звук, но она не пускала его в действие. Она схватила Ченджеллин, более надежное оружие, и сжала рукоять. Она скользнула во тьму и исчезла.

Кусты шевелились. Обезумевшие кони рвались с привязи, испуганно ржали. Он двинулся между молодыми деревцами и вдруг… то, что он принял за лишай, зашевелилось — черная паучья тень, внезапно ожившая. Он пошел дальше, пытаясь следовать его движениям, не слишком осторожничая, поскольку Моргейн охотилась на того же, на кого и он.

Вторая тень, на сей раз Моргейн — он стоял, помня, что у нее есть оружие, убивающее издали, и очень смертоносное. Она, впрочем, была не из тех, кто стреляет вслепую от страха. Они встретились и постояли рядом. Больше в темноте не слышалось ни звука, кроме храпа потревоженных лошадей.

Зверь не показался. Он сделал жест — направленную вверх ладонь, — предлагая вернуться к тому месту, где горел костер. Они быстро пошли, и пока она собирала еду, он погасил костер. Рот его был закрыт на замок страхом, ощущением возможной засады, и необходимо было бежать. Они скатали одеяла, оседлали лошадей, уничтожили следы лагеря — все это сделав молча и быстро. Вскоре они вновь ехали во тьме уже другим путем, чтобы не следовать за шпионом в безлунной тьме, чтобы не встретить его друзей.

Вспоминая фигуру, испугавшую его, сверхъестественные движения, которые сразу бросились в глаза, он сказал:

— У него была странная походка.

Что подумала Моргейн — для него осталось тайной.

— Там, куда ведут Врата, очень много странных зверей.

Но никто больше не встречался им во тьме. День застал их, когда они оказались вдали от места ночлега, и маршрут их, видимо, отличался от выбранного прежде, а может, и нет. Зеленые ветви окружили их со всех сторон, не давая увидеть направления пути.

Позже они наткнулись на дерево с белой веревочкой, обвязанной вокруг ствола. Дерево было приметное, старое, обожженное молнией.

Ванай остановился. Это было свидетельство того, что здесь побывал человек. Но Моргейн ударила каблуками Сиптаха, и они проехали немного дальше, туда, где следы пересекали их путь.

Колеса оставили в грязи колею.

К его разочарованию, Моргейн свернула на дорогу. Не в обычае Моргейн было искать встречи с местными людьми, о которых она ничего не знала.

— Где бы они ни оказались, — произнесла она, — если это добрые люди, мы предупредим их о том, кого привели за собой. Если понадобится, мы постараемся защитить их и сразимся с нашими врагами.

Он ничего на это не ответил. Этот путь выглядел настолько нелогичным, как и любой другой для них, которые собирались повернуть и встретиться с многотысячной ордой, прекрасно вооруженной, способной превратить в пустыню мир, по которому она шла.

Вывод: Моргейн сказала ему не всю правду. Суть заключалась в мече, висевшем в седле у ее колена. Сама Моргейн тоже обладала частицей этой силы, и, следовательно, не безумие вело ее на этот путь, а просто бесстрашие.

Он поехал за ней. Таков был его долг.

Вдоль дороги встречались всевозможные признаки человека: колеи от колес, раздвоенные копыта скота, сломанные ветки и клочья шерсти на придорожных деревьях. Ванай решил, что это тропа, по которой здешние пастухи гонят стада на водопой. Где-то неподалеку должно находиться пастбище.

День клонился к концу, когда они оказались в центре всего этого.

Это была деревня, в которой могли бы жить какие-нибудь лесные жители Андура. Правда, крыши здесь были другой формы, с выгнутыми скатами. Они купались в солнечном сиянии, на них падали тени старых деревьев, зелено-золотистая дымка окутывала старые срубы и крыши, покрытые соломой. Деревня как бы представляла собой одно целое с лесом, если не считать крашеные бревна срубов, хотя краски давно выцвели. Изб было около тридцати, и они не были ограждены стеной для их защиты… загоны для скота, одна-две телеги, пыльные амбары. И одно огромное здание из бревен с резными карнизами и соломенной крышей. Не дворец какого-нибудь лорда, а просто громоздкое, покосившееся строение со множеством окон.

Моргейн остановила коня, и, оказавшись рядом с ней, Ванай натянул поводья. Он почувствовал слабость в груди.

— У такой деревни, — сказал он, — не может быть врагов.

— Будут, — сказала Моргейн и пришпорила Сиптаха.

Их появление вызвало в деревне небольшую суматоху. Дети, возившиеся в пыли, оторвались от игр и уставились на них. Женщины выглядывали в окна и тут же выскакивали из дверей, вытирая руки о подолы. Два старика вышли из большого дома и стали дожидаться, когда они приблизятся. К этим двум подошли люди помоложе, а также старухи и парнишка лет пятнадцати, и еще работник в кожаном фартуке. Подошли и другие старики. Они хмуро стояли… обычные люди, смуглые, невысокие.

Ванай нервно вглядывался в простенки между домами и просветы между деревьями, окружавшими их, и неширокие поля, лежавшие за деревьями. Он вглядывался в открытые окна и двери, в загоны и на телеги, ожидая засады. Ее не было. Он сжимал пальцы на рукояти меча, висевшего на боку коня, но Моргейн держала руки на виду — она казалась мирной, грациозной. Ему стало стыдно, что он оглядывается на все так подозрительно.

Моргейн натянула поводья возле небольшой кучки народа, собравшейся на ступеньках большого дома. Люди поклонились все вместе, грациозно и торжественно, как лорды, и когда они вновь подняли лица, на них было выражение интереса, но ни в коем случае не страха.

«Не верьте нам, — думал Ванай. — Вы не можете знать, кто придет за нами». Но на лицах не было ничего, кроме уважительной заинтересованности, и самый старый из людей поклонился и приветствовал их.

И тут сердце Ваная застыло. Эти люди говорили на языке кхелов.

«Арртхейн», — так они обращались к Моргейн, что означало «миледи». Пока они странствовали, Моргейн мало-помалу обучала его этому языку. Он вполне понимал слова вежливого обращения, угрозы и прочее необходимое. Эти маленькие смуглые люди не были кхелами. Но старики, совершенно очевидно, почитали их, и поэтому они приветствовали Моргейн, приняв ее за кхела, на которых она была похожа.

Он взял себя в руки. Поначалу душа его содрогнулась, когда он услышал этот язык, доносившийся из человеческих уст. Но он сразу смирился с этим. Повсюду, где бы ни бывали кхелы, их речь оставила свои следы, и даже язык Ваная, по словам Моргейн, содержал много оставленных ими понятий. Это было трудно понять, но это было так. Но больше всего его удивляло то, что люди эти говорили на почти не искаженном языке кхелов. Кхемей — так они к нему обращались, что означало «спутник» — и звучало почти как кхемен. Здесь, где почитали кхелов, он не был «милордом»:

— Мир всем, — приветствовал он их тихим голосом, как было принято почти везде, и услышал:

— Какую радость мы можем доставить тебе и твоей леди?

Но он не мог ответить, хотя и понял вопрос.

С ними заговорила Моргейн, а они — с нею. Спустя мгновение она искоса посмотрела на него.

— Слезай, — сказала она на языке кхелов. — Это дружественный народ.

Но это было сказано исключительно для того, чтобы заверить жителей деревни в их мирных намерениях. Он спешился, но ни на миг не утратил бдительности и не отошел от нее ни на шаг. Он стоял, сложив руки на груди, чуть в стороне, откуда он мог видеть и ее, и тех, с кем он говорил, и тех, кто подходил с разных сторон. Это не очень ему нравилось, хотя ни один из них не проявил недружелюбных намерений.

Кое-что из того, что говорилось, он понимал. Уроков Моргейн было достаточно, чтобы он понял, что им обещают приют и еду. Акцент слегка отличался от того, с которым говорила Моргейн, но не больше резал слух, чем тогда, когда она говорила на его родном, языке.

— Нам предлагают приют, — сказала Моргейн, — и я решила согласиться остановиться здесь на ночь. Пока нам здесь ничего не грозит, как я вижу.

— Как пожелаете, лейо.

Она показала на красивого мальчика лет десяти.

— Это Син, старший из внучатых племянников Битейна. Он присмотрит за лошадьми, но я бы предпочла, чтобы этим занялся ты, с его помощью.

Это означало, что она решила остаться с ними одна. Это не слишком обрадовало его.

— Прошу сюда, кхемейс, — сказал ему мальчик. Моргейн удалилась в дом вместе со стариками, а мальчишка повел его в хлев, пытаясь скрыть неловкость, как любой деревенский мальчишка, не привыкший к чужакам и оружию. Пожалуй, он дивился его росту, благодаря которому он в этой деревне выглядел весьма внушительно. Ни один мужчина в деревне не доставал ему до плеча. Возможно, думал он, его считают здесь кхелом-полукровкой, и этим он не мог гордиться. Но спорить с ними не имело смысла.

Син о чем-то болтал, пока они не пришли в хлев и не начали распрягать лошадей. Он что-то пытался отвечать, пока ему это не надоело, и на очередной вопрос Сина он ответил:

— Прости, я не понимаю.

Мальчишка удивленно уставился на него, поглаживая кобыле холку.

— Кхемейс? — спросил мальчишка.

Он не мог объяснить. Он мог сказать: «Я здесь чужой» или «я из Андур-Керше», или что-нибудь другое, но стоило ли? Не лучше ли было предоставить все подобные разговоры Моргейн, которая понимает этих людей и сама способна выбрать, что можно сказать, а что нужно скрыть?

— Друг, — сказал он, потому что это он мог сказать, и лицо Сина просветлело.

— Да, — сказал Син и стал чистить кобылу скребницей. Син с радостью делал все, что показывал ему Ванай, и тонкое его лицо сияло от удовольствия, когда Ванай улыбнулся и попытался выразить удовлетворение его работой.

Хорошие люди, люди с открытыми сердцами, подумал Ванай и почувствовал себя в безопасности.

— Син, — сказал он, тщательно подбирая слова, — ты займешься лошадьми. Согласен?

— Я буду спать здесь, — заявил Син, и в темных глазах его вспыхнул восторг. — Я буду заботиться о лошадях, о вас и о вашей леди.

— Пошли со мной, — сказал Ванай, поднимая на плечо их имущество, седельные сумки с тем, что было им необходимо на ночь, с пищей, которая могла привлечь зверей, и с сумкой Моргейн, в которой не оставалось ничего, что могло бы потешить чье-либо любопытство. Общество мальчика доставляло ему удовольствие — тот, разговаривая с ним, ни на минуту не утрачивал спокойствия, и счастливое выражение ни на минуту не сходило с его лица. Он положил ладонь на плечо Сина, и мальчик просто надулся от важности на глазах других мальчишек, глядевших на него издали. Они добрались до большого здания и поднялись по деревянным ступенькам.

Они вошли в помещение с высоким потолком. В центре стоял длинный ряд столов и скамей — место для трапезы. Был здесь огромный очаг. Возле него сидела Моргейн, немного бледная, вся в черном с серебристой кольчугой, сверкающей в тусклом свете, окруженная жителями деревни — мужчинами и женщинами, молодыми и старыми, кто сидел на скамье, а кто — у ее ног. На краю этого человеческого круга матери баюкали младенцев, прочие внимательно прислушивались.

Ему дали пройти. Ему предложили сесть на скамью и, хотя положено было ему сидеть на полу, он не стал отказываться. Син свернулся калачиком у его ног.

Моргейн посмотрела на него и произнесла:

— Нам предлагают приют и все, что потребуется, экипировку и еду. Ты, похоже, их очень удивил — они не могут понять, кто ты такой, почему ты так высок и так отличаешься от них, и они несколько встревожены, потому что мы пришли к ним вооруженные до зубов… Но я объяснила им, что ты поступил ко мне на службу в далекой стране.

— Здесь наверняка есть кхелы.

— Я тоже так полагаю. Но если даже и так, они не враги этому народу. — Она старалась говорить мягче, затем снова перешла на язык кхелов. — Ванай, это старейшины деревни — Серсейн и ее муж Серсейз, Витейн и Витейз, Мелзейн и Мелзейс. Они говорят, что на ночь мы можем остановиться в их холле.

Он склонил голову, выражая благодарность и уважение к хозяевам деревни.

— Отныне, — сказала она ему, вновь на андурском, — вопросы им буду задавать только я. И вообще, разговаривать с ними.

— Я ничего не скажу.

Она кивнула и заговорила со старейшинами на языке кхелов, и он уже ничего не смог понять.

Трапеза в ту ночь выглядела странной. Холл сиял огнями, горело пламя в очаге, столы ломились от еды, на скамьях теснились молодые и старые жители деревни. Моргейн объяснила, что таков у них обычай — на вечернюю трапезу собираться в холле всей деревней, как это принято в Ра-корисе и в Андуре, но сюда допускаются даже дети, родители позволяют им играть и сносят их болтовню, чего не позволяют в Керше даже детям лордов. Дети, наевшись до отвала, сползали под столы и там шумно играли, крича и смеясь так громко, что не давали взрослым толком поговорить.

В этом холле они не боялись яда или кинжала. Ванай сидел справа от Моргейн, а илину полагалось стоять сзади и пробовать пищу, которую предлагали его госпоже. Но Моргейн распорядилась по-другому. В загоне коням задали свежего сена, а их хозяева сидели в теплом холле среди людей, которые скорее согласились бы дать убить себя, чем причинить им зло. Когда, наконец, никто уже не мог есть, детишек, которые никак не хотели угомониться, увели по домам, самый старший из их компании вел остальных, и никто не боялся, что детей, вышедших в темноту, будет подстерегать опасность. В холле заиграла девушка на длинной, необычно настроенной арфе и запела прекрасно поставленным голосом. Вторую песню пели уже все, кроме них, и тоже под звуки арфы. Затем им предложили сыграть, но он давно забыл уже это искусство. Руки его загрубели и вряд ли смогли бы извлечь что-либо путное из струн. Моргейн тоже отказалась — он вообще сомневался, что ей когда-либо приходилось заниматься музыкой.

Вместо этого Моргейн пустилась в разговор, и то, что она говорила, похоже, было по душе селянам. Они немного поспорили, о чем — он не разобрал, а после девушка спела напоследок еще одну песню.

Ужин закончился, и жители деревни разбрелись по домам. Дети постарше принялись стелить гостям ложе у очага. Две кровати и ширма, и чан с теплой водой для мытья.

Наконец, последние из детей спустились по деревянным ступенькам, и Ванай сделал глубокий вдох, радуясь уединению. Моргейн расстегнула доспехи, сняла с себя их тяжесть, чего не смогла сделать в пути, опасаясь внезапного нападения. Если она так поступила, подумал он, то это позволено и ему, и с наслаждением разоблачился до рубашки и штанов, вымылся за ширмой и вновь одел все на себя, потому что он не до конца все-таки доверял этой деревне. Моргейн поступила так же, и они приготовились ко сну, положив подле себя оружие.

Он дежурил первым, и он внимательно прислушивался, нет ли в деревне какого-нибудь движения, подходил к окнам и разглядывал темные дома, лес и освещенные лунным светом поля, но снаружи не было ни единой души. Он вновь уселся в тепле очага и в конце концов начал верить, что этот небывалый покой и гостеприимство — подлинные. Впервые за долгие годы пути их встречали не проклятиями, не обнаженной сталью, а одной лишь добротой.

Здесь еще не знали имени Моргейн.

Утро принесло запах свежевыпеченного хлеба. Вокруг холла ходили люди, носились дети, на которых пикали взрослые, чтобы не шумели.

— Пожалуй, было бы неплохо, если бы нам прислали кусочек горячего хлеба, — пробормотал Ванай, почувствовав запах выпечки. — В дороге он нам очень бы пригодился.

— Мы не уходим, — ответила Моргейн. И он в изумлении уставился на нее, не в состоянии понять, добрую новость он услышал или нет. — Я как следует подумала и решила, что ты прав: здесь мы можем сделать передышку, а если мы не отдохнем, мы в конце концов загоним коней и сами выбьемся из сил. За любыми из Врат нам не найти приюта. Так стоило ли отправляться в новый дальний переход, если мы ничего не выиграем? Три дня. Этот срок мы можем себе позволить. Думаю, твой совет был разумен.

— Теперь я сам в этом сомневаюсь. Вы никогда меня не слушали, а мы, тем не менее, живы.

Она рассмеялась.

— Это верно, но иногда мои планы из-за этого шли прахом. Иногда я не обращала внимания на твои советы, и ничего путного из этого не выходило. Но теперь я согласна с тобой.

Они замолчали — пришли дети с серьезным выражением на лицах. Они принесли им горячего хлеба, свежего молока и сладкого масла. Они ели так, будто вечером их не накормили вдоволь, потому что для людей, находящихся в бегах, такой завтрак был просто роскошью.

Три дня прошли слишком быстро, но мягкость и доброта селян сделали многое, и это не было тайной для Ваная. Из глаз Моргейн исчезла боль, а иногда она улыбалась и даже смеялась.

Лошади тоже отдохнули. Дети приносили им пригоршни зеленой травы, холили их, расчесывали гривы и хвосты, чистили им шкуры, и в конце концов Ванаю осталось только подковать их — при том, что деревенский кузнец с радостью вызвался ему помочь.

Когда бы он ни появлялся в хлеву, дети, особенно Син, хватались за поводья и пытались задавать ему вопросы о животных, о Моргейн и о нем самом. Но он мало что мог понять в их речи.

— Пожалуйста, кхемейс Ванай, — говорил Син, когда он опускался отдохнуть на корыто с водой. — Можно нам посмотреть оружие?

Он вспомнил, как сам был мальчишкой, когда сам он с благоговением взирал на дайюиня, джентльмена из высшего клана, вооруженного, на коне, в доспехах… и тут же вспомнилась горечь — он был незаконнорожденным, побочным сыном лорда. Сейчас перед ним были просто деревенские мальчишки, которым не нужно было готовиться к будущим распрям и войнам, с таким же любопытством они могли, например, тянуться к звездам и луне…

— Ладно, — сказал он на своем языке, благословив их в душе, и, сняв крепежное кольцо с эфеса, вытащил меч. Он позволил грязным пальчикам коснуться клинка и разрешил Сину — отчего сердечко у ребенка восторженно забилось — взять меч за рукоять и подержать на весу. Затем он забрал его, потому что ему не нравилось видеть в руках у ребенка такую грозную вещь, пролившую так много крови.

Затем они стали просить, чтобы он показал другой клинок, который он носил, но он нахмурился и покачал головой, положив ладонь на кривую рукоять у пояса. Они настаивали, но он отказался, потому что Клинок Чести был не для их рук. Он был предназначен только для самоубийства, и Ванай дал клятву, что не воспользуется им для другой цели.

— Элерр! — заключили они благоговейно, и он не имел ни малейшего представления, что они имеют в виду. Но они перестали задавать вопросы и не проявляли больше желания прикоснуться к клинку.

— Син, — сказал он, решив кое-что выведать у детей, — приходили сюда когда-нибудь люди с оружием?

На лице у Сина, да и у остальных, возникло недоумение.

— Ты не из нашего леса, — сказал Син.

Ванай пожал плечами, выругав себя за опрометчивость, которая выдала его даже этим детям. Они знали свою землю и вполне смогли опознать в нем чужака.

— Откуда ты? — спросила маленькая девочка. И добавила, широко раскрыв глаза, в которых были страх и восхищение: — Ты не сиррин?

Остальные возмущенно закричали, и Ванай, чувствуя свою незащищенность в их маленьких руках, отвернулся и стал сосредоточенно подвешивать меч к поясу. Он натянул перевязь, передвинул меч за плечо. Затем сказал: «У меня дела» — и ушел. Син двинулся следом.

— Пожалуйста, не ходи за мной, — сказал он, и Син отстал. Выглядел он встревоженным и задумчивым, что не слишком обрадовало Ваная.

Он вернулся в холл и там встретил Моргейн, сидевшую вместе со старейшинами клана и несколькими молодыми людьми, мужчинами и женщинами, которые пришли сюда, оставив дома свою работу. Он медленно приблизился, и ему, как и раньше, уступили место. Он долго сидел, прислушиваясь к разговору, иногда кое-что улавливая или предполагая, что улавливает. Моргейн иногда замолкала, чтобы объяснить ему что-либо — и это было странно для нее, потому что люди говорили, в основном, о сборе урожая, о своем быте и развлечениях или о делах своей деревни.

«Словно селяне, обсуждающие со своим лордом дела деревни», — подумал он. Тем не менее, она внимательно слушала, мало говорила — такова была ее привычка.

Наконец, деревенские жители разбрелись, и Моргейн уселась поближе к огню и расслабилась. Подойдя, он опустился перед ней на колени и спросил, какое наказание постигнет его за то, что он выдал их детям.

Она улыбнулась, выслушав его.

— Я думаю, нам это не опасно. Я не смогла толком разобраться, как повлияли кхелы на жизнь этой страны, но все это настолько странно, что я не думаю, что нам удалось бы сойти здесь за своих.

— Что означает слово «эллерх»?

— Оно происходит от слова «эррх», что значит «благородный» или «ар», что означает «могущество». В зависимости от ситуации. А может, и то, и другое. Некогда к лорду-кхелу обращались «арртейс», что означало как его положение кхела, так и могущество, которым он обладал. В те дни для людей слово «кхел» означало «милорд», и дело тут заключалось во Вратах, подвластных кхелам, но ни в коем случае не самим людям. «Эллерх» относится либо к могуществу, либо к лордам. Вещь… либо опасная, либо могущественная. Вещь… до которой нельзя дотрагиваться людям.

Чем больше он понимал язык кхелов, тем больше его тревожили мысли о кхелах. Эта ненавистная надменность… и многое другое, о чем говорила ему Моргейн, хотя бы то, как кхелы использовали в своих целях людей, или то, что лежало в основании его собственного мира. Он подозревал, что очень о многом она не решалась ему рассказать.

— Что вы скажете этим людям, — спросил он, — когда… когда в эти земли по нашим следам придет беда? Лейо, как они будут к нам относиться после этого и за кого они нас примут?

Она нахмурилась, наклонилась вперед, положив руки на колени.

— Я думаю, они нас обоих считают кхелами, тебя, может быть, полукровкой… Но задавать вопросы напрямик я не решилась. Что нам делать? Предупредить их? Хотелось бы. Но мне хотелось бы также знать, какие качества мы в них разбудим, сделав это. Они мягкосердечны — это подтверждается всем, что я здесь видела и слышала. Но то, что их защищает… может быть иным. Я согласна с их точкой зрения, что они живут в глуши и это безопасно, но в полном забвении и при этом они плывут по течению.

— Будь осторожней в своих словах, — посоветовала она. — Когда говоришь на кершском языке, остерегайся упоминать имена, которые они могут знать. Но для этого нам придется стараться говорить на их языке. Я сделаю для этого все возможное, и ты тоже, это вопрос нашей безопасности, Ванай.

— Я пытаюсь, — сказал он.

Она одобрительно кивнула, и остаток дня они провели, гуляя по деревне и по окраинам полей и разговаривая друг с другом. Он загонял в память каждое слово, которое могло ему здесь пригодиться.

Он ожидал, что Моргейн назначит выезд на следующее утро. Она этого не сделала. Когда пришла ночь и он спросил, выедут ли они вообще, она пожала плечами и не ответила. На следующий день он не стал задавать больше вопросов и занялся обычными делами, как Моргейн.

Тишина действовала на него целебно, и долгий кошмарный сон, лежавший за их спинами, казался иллюзией, а это солнечное место было реальным. Моргейн ни слова не говорила об отъезде, словно боялась сглазить, навести лишним словом беду на них самих и на людей, давших им приют.

Но подсознательная тревога не отпускала его, ибо дни проходили за днями, а они все не отправлялись в путь. Однажды он спал бок о бок с нею — они спали теперь одновременно, не неся дежурства по очереди — и проснулся в холодном поту, с испуганным криком, который заставил Моргейн потянуться к оружию.

— Дурные сны в такой спокойной деревне? — спросила она. — На свете есть много мест, где они гораздо уместнее.

Но в ту ночь она тоже была беспокойна и долго после этого лежала неподвижно, глядя в пламя очага. Он не помнил, что именно ему приснилось, лишь что-то зловещее и гибкое, словно змеи в гнезде, и то, что он ничего не мог с собой поделать.

Это деревенские люди не дают мне покоя, — думал он. Обоим им не было здесь места и оба знали об этом. И все же они тянули время, думая больше о себе, чем о других, наслаждаясь покоем, который крали у людей, давших им приют. Он думал: испытывает ли Моргейн то же самое чувство вины? Или ей все равно, кроме заботы о собственном благополучии?

Он почти готов был задать ей эти вопросы, но она впала в меланхолию, и он понял ее причину. Когда он встретился с ней утром, вокруг были люди, а позже он тоже не решился — то, что ждало их за пределами этой деревни, не особенно побуждало к спешке. Моргейн собиралась с силами и была еще не готова, и не следовало ее беспокоить ненужными расспросами…

Он смирился и занялся изготовлением стрел для лука, который приобрел у одного из жителей деревни, прекрасного лучника. Тот предлагал подарить ему оружие, но Моргейн потребовала, чтобы он принял ответный дар — золотое кольцо неизвестно чьей работы, которое долгое время лежало в ее седельной сумке. Ванай расстроился, полагая, что кольцо что-то значило для нее, но она рассмеялась и заявила, что все, с чем было связано кольцо, осталось в прошлом.

Так ему достался лук, а лучнику — кольцо, вызвавшее зависть у его друзей. Он стал тренироваться в стрельбе в компании подростков и Сина, который всюду таскался за ним, как собачонка, и с радостью делал все, что он ни просил.

Лошади нагуляли жирок в загоне и на выпасе, обленились… и Моргейн, которая прежде не могла и часа провести в праздности, подолгу сидела на солнышке и разговаривала со старейшинами и молодыми пастушками, рисуя на куске козлиной шкуры на удивление всем окружавшим, — селяне никогда не видели карты. Хотя жители деревни знали, что мир их широк, они никогда не видели его в такой перспективе.

Деревня называлась Мирринд, а равнина за лесом — Азером, а лес — Шатан. В центре большой окружности, которую представляла собой Азеро, она нарисовала паутинку рек, которые питали большую реку под названием Нарн. Посреди этого круга она написала также «ататин», что на языке кхелов означало «Врата Мира».

Мирные жители деревни Мирринд знали об этих Вратах и с благоговением называли их так «Азером Ататин». До этих пределов их знание мира, следовательно, простиралось. Но Моргейн не выспрашивала подробностей. Она составила карту и написала все названия рунами кхелов.

Ванай знал, что означают эти руны… как знал и значение слов выученного им языка. Он сидел на ступеньках холла и выводил эти символы в пыли, записывая с их помощью все новые слова, которые он узнавал. Дети Мирринд, толпой бродившие за ним от холла к стойлам, от стойл к стрельбищу, быстро заметили, что он занимается чем-то новым, и собрались вокруг.

— Эллерх! — заявили они, и это означало: Ванай делает то, что выше их понимания. Они восприняли это благоговейно, без насмешек, и все отошли, кроме Сина, который сидел в пыли на корточках и пытался копировать символы.

Ванай посмотрел на паренька, работавшего так сосредоточенно, что позабыл обо всем на свете и почувствовал жалость к себе самому, лишенному того, что принадлежало его законным братьям.

Сейчас среди детей Мирринд сидел один, которому хотелось большего, чем остальным, и который схватывал больше и который — после их отъезда — должен был пострадать больше всех, обретя желания, которые Мирринд не могли удовлетворить. Родителей у мальчика не было — обоих постигла какая-то давняя пагуба. Он не расспрашивал. Он считался сыном всей деревни и никого в частности.

«Остальные вполне заурядны, — думал он, — но этот?» Вспомнив свой меч в маленькой ладошке Сина, он почувствовал дрожь и выругался.

— Что ты делаешь, кхемейс? — спросил Син.

— Желаю тебе добра. — Он стер ладонью руны и поднялся, чувствуя большую тяжесть на душе.

Син странно как-то посмотрел на него, и он поднялся по ступенькам холла. Где-то вдали, на единственной улочке Мирринд, раздался пронзительный крик… не крик играющего ребенка, что было здесь довольно обычным, а крик женщины. Внезапно его как обухом по голове ударило — повернувшись, он услышал, как вдали кричали уже мужчины — в ярости и горе.

Он застыл. Пульс, который, казалось, остановился, вдруг превратился в знакомое паническое биение. Он не мог идти ни туда, ни к Моргейн, и не в силах был пошевелиться. Затем долг и привычка заставили его броситься вверх по ступенькам в сумрачный холл, где Моргейн разговаривала с двумя старейшинами.

Объяснять ничего не потребовалось — в ее руке был Ченджеллин, и она уже стояла на ногах, готовая бежать.

Син последовал за ними, когда они пошли по улице к толпе селян. Они услышали чей-то плач… и когда Моргейн подошла, ей уступили путь, все, кроме немногих — старейшины Мелзейн и Мелзейс стояли, не пытаясь сдержать слез, и молодая женщина, и две женщины постарше стояли на коленях, прижав ладони к лицам. Они покачивались взад-вперед, всхлипывали и трясли головами.

— Эт, — сказала Моргейн шепотом, глядя на парня, одного из красивейших и умнейших в деревне. — Эт из клана Мелзейн, удачливый в охоте и стрельбе из лука, счастливый человек, пастух, который всегда был весел и любил молодую жену, и не имел врагов… Горло у него было перерезано, а на обнаженном теле были и другие раны, которые не могли послужить причиной смерти, но вызвали мучительную боль, прежде, чем он погиб.

«Они бы все равно его убили, — мрачно подумал Ванай. — Он мог бы сказать им сразу все, что они выпытывали — это ничего бы не изменило». Затем он вспомнил, что предвидел это, — и содрогнулся. Он знал это. Он почувствовал головокружение и тошноту, будто никогда прежде не видел мертвеца.

Нескольких детей рвало, и они с плачем липли к родителям. Рядом с ним оказался Син, и он положил ладонь мальчику на плечо, отвел к старейшинам клана. Витейз взяла Сина на руки.

— Надо ли на это смотреть детям? — спросила Моргейн и, не дождавшись ответа, заговорила. — Всем грозит опасность. Вышлите вооруженных людей на дорогу, окружите постами деревню. Где его нашли? Кто его принес?

Вперед вышел один из юношей — Тал, чьи ладони и платье были окровавлены.

— Я, леди. Через брод. — По щекам его текли слезы. — Кто сделал это, леди? Зачем?

Совет собрался в холле. Мельзены тем временем готовили тело своего сына к погребению. В воздухе витала невыносимая тяжесть. Витейн и Витейз тихо плакали, но клан Серсен помимо печали испытывал еще и гнев, и его членам непросто было взять себя в руки, чтобы говорить спокойно. Их молча ждали и, наконец, старик поднялся и стал расхаживать взад-вперед.

— Мы не понимаем! — вскричал он вдруг, взметнув Дрожащие руки, — Леди, разве вы не ответите мне? Вы не наша госпожа, но разве мы не приняли вас, как подобает такой высокой гостье и ее кхемейсу? В деревне нет ничего, чего мы не предложили бы вам. Но теперь вам разве не требуются от нас еще и наши жизни в придачу?

— Серсейз! — дрожащим голосом произнесла Витейз, положив руку на его плечо.

— Нет, я слушаю, — сказала Моргейн.

— Леди, — сказал Серсейз, — Эт пошел туда, куда вы его отправили. Так говорит вся наша молодежь. И вы просили его не рассказывать старейшинам, и он повиновался. Куда вы его посылали? Он не был кхемейсом — он был просто сыном своих родителей. Он вовсе не должен был вас слушать. Но разве вы не почувствовали, какое желание им овладело? Гордость его не позволила ему вам отказать. На что вы его послали? Можем мы узнать это или нет? И кто погубил его такой страшной смертью?

— Чужие, — ответила Моргейн.

Ванай не мог понять всех слов, но многое понимал, а до остального не способен был додуматься. Он испытывал все те же чувства, что и Моргейн, стоя в сумраке холла.

— Мне седлать коней? — спросил он ее на своем языке, прежде чем собрался совет.

— Нет, — отвечала она, и в глазах ее была пустота, словно она хотела принять кару за свой поступок. Он все понимал, и пот тек по коже под доспехами. — Мы надеялись, что они сюда не придут, — добавила она.

— Откуда? — спросила Серсейн. Старуха положила ладонь на составленную Моргейн карту, лежащую на столе, — Ты расспросила о нашей земле, словно искала что-то. Ты не наша леди. Твой кхемейс не из наших сел, он даже не нашей крови. Ты пришла откуда-то издалека. Может быть, там, откуда вы явились, такие вещи в ходу? Не ожидала ли ты, что это случится, когда посылала Эта? Может быть, твои помыслы слишком высоки для, нас, недостойных, но ведь ради них дети наши жертвуют собой. Кроме того, неужели ты не могла нам сказать открыто? И почему сейчас ты нам ничего не говоришь? Объясни.

Несколько мгновений стояла полная тишина и слышалось потрескивание головешек в очаге. Где-то за стеной блеял козел, где-то плакал ребенок. Потрясенные лица старейшин казались застывшими в холодном свете из множества окон.

— У нас есть враги, — сказала Моргейн, наконец. — Они вышли из Азерота. Мы набирались здесь сил — и были настороже. Посылая ваших людей, я заботилась о вашей же безопасности. Я сделала это только потому, что ваши юноши знают эти леса гораздо лучше, чем мы. Да, мы здесь чужие, но мы и не из их рода. Мы хотели предупредить вас — но не так, как это случилось. Вы сами говорите, что Эт зашел слишком далеко, подвергшись наибольшему риску. Я знала это. Я предупреждала его. Очень хорошо предупреждала.

Ванай прикусил губу, и сердце у него защемило. Ничего подобного ему Моргейн не говорила… Ведь он сам мог пойти, пойти и вернуться, но не так, как это сделал Эт. Она вместо него послала ни в чем неповинных юношей, не знающих, какой опасности они подвергаются.

Но старейшины сидели тихо, скорей испуганные, чем разгневанные, и держались за ее слова, как утопающие за соломинку.

— Раньше никто не проходил через Азерот? — спросила Моргейн.

— Тебе лучше это знать, — прошептала Витейн.

— Ну, что ж, это случилось, — сказала Моргейн. — А вы живете рядом с равниной, а там скопились люди, чужие, вооруженные и намеренные захватить всю равнину Азерот и прилегающие к ней земли. Они могли пойти во все стороны, но они избрали это направление. Их тысячи. Мы с Ванаем не можем их остановить. Эт напоролся на один из их разъездов. Они искали добычи, и теперь они нашли ее. Я могу дать вам только один горький совет: забирайте всех своих людей и уходите из Мирринда. Зайдите подальше в лес и спрячьтесь там. Если враги опять подойдут близко — бегите. Лучше лишиться жилья, чем жизни. Лучше жить в бегах, чем служить людям, которые так поступили с Этом. Вы не можете драться, следовательно, вы должны бежать.

— Ты поведешь нас? — спросила Витейн.

Так просто, так быстро поверили. Сердце в груди Ваная перевернулось, а Моргейн грустно покачала головой.

— Нет. Мы должны идти своим путем, и лучше будет для нас и для вас, если вы забудете, что мы вообще были среди вас.

Они наклонили головы, одна за другой. Казалось, они считают, что их миру пришел конец… так и было.

— Нам придется оплакать не только Эта, — сказал Серсейс.

— Пожалуйста, останьтесь на эту ночь с нами, — сказала Серсейн.

— Мы не должны…

— Пожалуйста. Только на эту ночь. Если вы останетесь, мы не так будем бояться.

Серсейн даже не представляла, что Моргейн обладала силой, способной их защитить. На удивление Ваная, Моргейн наклонила голову и согласилась.

Вскоре плач в Мирринд возобновился, и старейшины рассказали людям, что они узнали и что им посоветовали сделать.

— Это наивный народ, — сказал Ванай тяжело. — Лейо, я боюсь, с ними случится нечто ужасное.

— Если они достаточно просты, чтобы во всем мне поверить, они, может быть, выживут. — Она отвернулась, ибо в дверь вошли женщины и дети, чтобы начать приготовления к вечерней трапезе.

Ванай отправился к лошадям и убедился, что все приготовлено к утреннему отъезду. Он был один, когда он вышел из хлева, но когда он подошел к воротам, он услышал позади топот ног. Это был Син.

— Позволь мне идти с тобой, — попросил его Син. — Пожалуйста.

— Нет. У тебя есть родственники, которым ты нужен. Подумай о них и будь счастлив, что они у тебя есть. Если ты пойдешь с нами, ты никогда больше их не увидишь.

— Ты разве никогда не вернешься к нам?

— Нет. Скорее всего, нет.

Это было прямо и жестоко, но необходимо. Он не хотел, чтобы мальчик тосковал по нему и ждал его возвращения. Он и так слишком сильно разбудил его мечты. Он нахмурился и принялся за работу, надеясь, что мальчик обидится и уйдет.

Но Син взялся помогать ему, как обычно, и Ванай решил, что быть с ним строгим невозможно. В конце концов он посадил Сина на спину Мэй, о чем Син мечтал постоянно, и Син стал гладить кобыле холку и вдруг залился слезами.

Ванай ждал, пока мальчик не перестанет плакать, и помог ему слезть, и они вместе вернулись в холл.

Обед прошел в печали. Песен не звучало, потому что людям, похоронившим Эта на заре, петь не хотелось. Слышались только перешептывания, а некоторые не стали даже есть, но никто не жаловался, не высказывал обид, даже близкие родственники Эта.

Во время трапезы Моргейн обратилась к людям. Никто ее не прерывал, даже дети не плакали. Дети спали на руках у родителей, утомленные дневными событиями.

— Вновь я советую вам уходить, — сказала Моргейн. — В крайнем случае, вам надо выставить стражу, а когда уйдете, надо постараться как можно лучше замести следы за собой. Я и Ванай сделаем все, что сможем, чтобы отвести от вас зло. Но их тысячи, у них кони и оружие и среди них люди и кхелы.

Люди были испуганы, старейшины были, просто поражены. Витейн встала, опершись на клюку.

— Как могут кхелы желать нам зла?

— Эти могут, поверьте мне. Эти здесь чужие, они жестоки, более жестоки даже, чем люди. Не пытайтесь бороться с ними, бегите от них. Их слишком много. Они прошли через Огни на своей собственной земле, разрушенной и погубленной, и пришли сюда, чтобы покорить вас.

Витейн громко застонала и села на место. Похоже, ей стало плохо. Витейнс принялся ее успокаивать. Они выпрямились на стульях, тревожась за старейшину.

— Мы никогда не видели такого зла, — сказала Витейн, когда, наконец, пришла в себя, — Леди, мы понимаем теперь, почему вы не хотели нам говорить. Кхелы!

Ванай наполнил кубок пивом и выпил его, пытаясь смыть ком в горле… ибо он не представлял, кто гонится за ними и теперь угрожает Мирринд, но он уже очень давно был впутан в это дело и не мог позволить себе свернуть с пути.

Одно он должен был сделать определенно, это относилось к Клинку Чести, который он носил при себе. Он не мог убить себя, чтобы не испытывать вины. Он не мог убить от жалости к себе, от нерешительности, даже не мог убивать, спасая свою жизнь.

И Моргейн — она знала, кто преследует их, знала, быть может, еще тысячу лет назад, с тех пор, как люди покорили время. Люди, которые прошли через Врата. За ней следовала армия — дети детей тех людей.

Он многое хотел утопить в хмельном этой ночью. Он хотел напиться допьяна, но был слишком осторожен, да и время было слишком грозное, чтобы искать самоутешения. Он выбросил грустные мысли из головы и, как всегда, решил наесться впрок — волки гнались за ними, а человек должен есть, если не уверен, что грядущий день может дать ему передышку для еды.

Моргейн тоже ела все, что перед нею ставили, и это, подозревал он, был не аппетит, а то же чувство, что и у него. Она обладала способностью к выживанию… это был ее талант.

Когда холл опустел, они собрали припасы, которые могли унести с собой, уложили их в два тюка — не просто для того, чтобы разделить вес. Существовала постоянная опасность, что они разлучатся, или один погибнет, а другому придется продолжать путь. Каждый вез на своем коне все необходимое для жизни.

— Спи, — велела она, когда он собрался нести караул.

— Довериться им?

— Спи спокойно.

Он положил рядом меч, она улеглась с Ченджеллином под рукой… без доспехов, как в ту первую ночь, когда они появились в Мирринде.

Снаружи что-то двигалось. Ванай слышал это, но это было похоже на ветер, качающий деревья, и это не повторилось. Он опустил голову, закрыл глаза и вновь погрузился в сон.

Затем послышался второй звук, скрип половиц, и Моргейн зашевелилась. Он вскочил с мечом в руке еще до того, как полностью раскрыл глаза. Моргейн стояла рядом, тоже вооруженная. Перед ними стояли трое.

Но не людей. Кхелов.

Они были длинные и тонкие, их белые волосы спадали на плечи, и чертами они походили на Моргейн — такие же утонченные и прекрасные. Они были безоружны, выглядели не угрожающе. Они не принадлежали к орде, которая шла через Азерот, — это было очевидно.

Моргейн слегка успокоилась. Ченджеллин находился в ее руке, но она не сняла с него ножен. Ванай стоял во весь рост и держал клинок перед собой.

— Мы не знаем вас, — сказал один из кхелов, — Мирриндяне сказали, что твое имя Моргейн и что твой кхемейс — Ванай. Эти имена звучат для нас непривычно. Они сказали, что вы послали юношей в лес выслеживать чужих и один из них погиб. Как нам следует это понимать?

— Вы друзья мирриндян? — спросила Моргейн.

— Да. А ты кто?

— Долго рассказывать. Но здешние люди приняли нас гостеприимно, и мы не причиним им зла. Вы собираетесь защитить их?

— Да.

— Тогда уведите их из этих мест. Здесь для них уже небезопасно.

Последовала минутная пауза.

— Кто эти чужие? И кто все-таки вы?

— Я не знаю, с кем я говорю, милорд кхел. Очевидно, вы миролюбивы, потому что пришли с пустыми руками. Очевидно, вы друзья мирриндян, потому что они пропустили вас без шума. Следовательно, я могу довериться вам. Но вам все равно придется собрать старейшин, чтобы они подтвердили, что я могу вам доверять, и лишь тогда, быть может, я дам ответ на некоторые из ваших вопросов.

— Я — Лир, — сказал кхел и слегка поклонился. — И мы здесь у себя дома, в отличие от вас. Вы не имели права делать то, что вы сделали, а также требовать от мирриндян, чтобы они покинули свои дома. Если собираетесь и дальше идти через Шатан, мы должны убедиться, что вы не собираетесь творить зло, или мы уверимся в том, что подозреваем: вы принадлежите к злой силе, приведшей сюда. Тогда вам не сдобровать.

Это было прямой угрозой, и Ванай стиснул рукоять меча и приготовился противостоять не только этим трем, которые стояли перед ними в холле, но и тем, кто прятался за незащищенными окнами. В свете очага он и Моргейн были прекрасными мишенями для лучников.

— Вы хорошо осведомлены, — сказала Моргейн. — Вы успели поговорить с мирриндянами? Думаю, нет, иначе вы не стали бы считать нас возможными врагами.

— Мы встретили в лесу чужих и справились с ними. И мы пришли в Мирринд и спросили, и нам рассказали о вас. О вас отзывались хорошо, но разве они вас знают?

— Я скажу вам то, что сказала им — в вашу страну вторглись чужеземцы. Люди и кхелы прошли через Огни Азерота. Это голодная и опасная орда, они пришли из страны, в которой давно исчезли закон и порядок. Мы бежали от них, Ванай и я, но мы не хотели привести их сюда. Они рыщут, как волки в поисках добычи, и они найдут Мирринд. Я надеюсь, никто из тех, с кем вы повстречались, не убежал к своим Иначе они вернутся.

Кхел, похоже, встревожился и обменялся взглядами со своими спутниками.

— У вас есть оружие, которым вы могли бы защитить эту деревню? — спросила Моргейн.

— Мы тебе не скажем.

— Скажите хотя бы, будете ли вы защищать деревню?

— Это наша обязанность.

— Выходит они приняли нас потому, что приняли нас за кхелов?

— Да, потому и приняли.

Моргейн наклонила голову.

— Что ж, теперь я понимаю многое из того, что меня удивляло. Если Мирринд находится под вашей охраной, это хорошо говорит о вас. В таком случае, я вам скажу — мы с Ванаем собираемся вернуться в Азерот, чтобы драться с ордой, о которой я говорила. И мы пойдем туда независимо от того, согласны вы или нет.

— Ты ведешь себя дерзко.

— А ты нет, милорд кхел? У тебя есть какие-то права… но не больше прав, чем у нас.

— Такая дерзость — свидетельство силы.

Моргейн пожала плечами.

— Ты разве спрашиваешь разрешения, когда идешь по Шатану? И мы не будем.

— Если хотите уйти отсюда, вы должны просить разрешения. Но я вам его дать не могу. Куда бы вы ни пошли, вы будете постоянно под нашим наблюдением, миледи, чья речь нам незнакома, чьи манеры нам тоже непривычны. Я не могу сказать вам ни да, ни нет. Дело в том, что вы меня очень тревожите, а кроме того, вы не из наших краев.

— Верно, — согласилась Моргейн. — Когда мы начали свой путь, это случилось не в Азероте. Это наша вина, что шиюеньская орда выбрала именно это направление, но мы этого не хотели. Их ведет человек по имени Чайя Рох ай Чайя, а также кхел по имени Хетару, но даже они оба не в силах справиться со своей ордой. Они не знают жалости. Если вы попытаетесь драться с ними лицом к лицу, то вы должны приготовиться к смерти, как погиб Эт. Я думаю, они уже показали вам свою натуру и надеюсь, что они пришли сюда все-таки ради меня, а не ради Эта.

Трое переглянулись, и тот, что стоял впереди, наклонил голову.

— Двигайтесь к северу вдоль реки. К северу, если хотите остаться в живых. Это недалеко. Если вы не послушаетесь нас, мы будем считать вас врагами. Друзья приходят к нам в открытую и ничего не скрывают.

Не сказав больше ни слова, он повернулся и вышел вместе с двумя спутниками. Одной из них оказалась женщина. Они ушли так же бесшумно, как и пришли.

Моргейн тихо и гневно выругалась.

— Мы пойдем туда? — спросил Ванай. Он не испытывал к тому желания, но и не хотел наживать больше врагов, чем они уже имели.

— Начни мы драться, мы можем наделать столько бед, что этот ни в чем неповинный народ может остаться беззащитным перед шиюеньской ордой. Мы и сами, к тому же, можем погибнуть в этой бессмысленной драке У нас нет выбора, и они это знают. Я не думаю, что они пришли сюда незваными.

— Мирриндяне? Трудно поверить.

— Мы не из этих краев. Серсейн же говорила. Сегодня, когда убили Эта, они усомнились в нас, а может, они хотят получить от нас помощь. Они очень настаивали, чтобы мы остались у них на ночь. Может быть, хотели спасти нам жизнь. А может, я просто слишком подозрительна. Мы сделаем так, как просят кхелы. Их присутствие не очень меня удивляет: я с самого начала чувствовала их влияние на это место, слишком уж мирное и не такое удаленное.

— Эти кхелы мягче, чем те, которых я встречал, — сказал он и тяжело вздохнул. — Лейо, говорят, что в некоторых лесах Андура, называемых призрачными, животные ведут себя очень смело, не боятся никого… будто на них никогда не охотились.

Моргейн повернулась к очагу. Она постояла возле него некоторое время, потом положила Ченджеллин и взяла доспехи.

— Уходим?

— Я думаю, нам нет смысла здесь оставаться, — сказала она. Она оглянулась. — Ванай, они, быть может, и мягкие, и может, нами движут одни и те же причины. Но есть тут кое-что… В общем, ты знаешь. Я никому не доверяю.

— Верно, — согласился он и сам облачился в доспехи, нахлобучил на голову побитый шлем, который не надевал со времени их появления в Мирринде.

Затем они отправились к загону, где стояли кони.

Когда они открыли ворота, в загоне зашевелилась маленькая тень. Син спал подле лошадей. Мальчик шагнул вперед и не сделал ни звука, не попытался разбудить деревню… Он заливался слезами и все же протягивал маленькие ладошки вперед, помогая им оседлать коней и привязать переметные сумы. Ванай протянул ему руку, но тот обнял его с неожиданной силой. Затем, подавив свою боль, Ванай повернулся и забрался в седло. Моргейн уселась на коня, а Син вывел коней под уздцы.

Они тихо проехали по деревне, но в каждом доме при этом открывались двери. Выходили сонные жители в ночном белье и молча стояли в лунном свете, провожая их печальными глазами. Кое-кто помахал им вслед. Старейшины вышли на дорогу, преградив им путь. Моргейн остановила коня и поклонилась в седле.

— В нас нет больше нужды, — сказала она. — Если кхел-лорд Лир — ваш друг, он позаботится о вас.

— Ты не из них, — тихо сказала Витейн.

— Разве ты это не подозревала?

— Да, леди. Но ты не враг нам. Возвращайся, мы будем тебе рады.

— Благодарю тебя. Но у нас еще дела. Вы доверяете им?

— Они всегда заботились о нас.

— В таком случае, они и сейчас о вас позаботятся.

— Мы запомнили твои предупреждения. Мы выставим посты. Но вы не сможете ехать через Шатан без их позволения. Счастливого пути, леди. Счастливого пути, кхемейс.

— Желаю вам удачи, — сказала Моргейн. Они проехали сквозь толпу, не в спешке, не как беглецы, но в печали.

Затем за ними сомкнулась тьма леса, и они проехали мимо часовых, которые с грустью помахали им и пожелали им успешного путешествия. И они двинулись вниз по ручью, которому предстояло вести их.

Кругом не было ни признака врагов. Кони медленно шли во тьме. Когда они оказались далеко от Мирринда, они спешились и провели остаток ночи закутавшись в одеяла и неся поочередно караул.

Утро застало их в пути, они шли вдоль речушки по едва различимым следам, сквозь тонкую листву, носившую неуловимые признаки того, что раньше здесь ходили.

Время от времени они слышали шорох в кустах и испытывали чувство, что за ними наблюдают. Оба хорошо знали, что нельзя во всем полагаться на ощущения и к тому же оба не могли даже мельком заметить наблюдателей.

— Это не враги, — сказала Моргейн, когда чувство слежки ненадолго покинуло их. — Враги не очень искусны в ходьбе по лесу. Среди них только один — Чайя.

— Рох вряд ли может оказаться здесь, — сказал Baнай.

— Я тоже сомневаюсь. Наверное, это живущие здесь кхелы. Нас сопровождают.

Ей это не нравилось. Он уловил ее настроение и был согласен с нею.

Кустарник тянулся вдоль их пути. Кони не могли двигаться бесшумно, не ломая ветвей и не шурша листьями… и все же они постоянно слышали посторонние звуки, но не шелест ветра. Он слышал эти звуки и постоянно оглядывался. Затем звуки исчезли. Он вновь повернулся. Тропа поворачивала на изгибе ручья, и они вышли на место, не предназначенное для седоков, и приходилось слишком сильно нагибаться, чтобы проехать под свисающими ветками… Это были более дикие и старые заросли, чем участок, на котором они вступили в лес.

И вновь послышался посторонний звук.

— Сзади, — сказал он, встревоженный.

— Покажутся они или нет, наконец, — сказала она на языке кхелов.

Когда они с трудом выехали за следующий поворот, на тропу перед ними вышел призрак — юноша, одетый в пестро-зеленый наряд, высокий, светловолосый… с пустыми руками.

Кони зафыркали. Моргейн, ехавшая впереди, придержала Сиптаха, а Ванай подъехал к ней настолько близко, насколько позволяла узкая тропа.

Юноша поклонился, улыбнувшись, будто их удивление его позабавило. Тут был по меньшей мере еще один человек — Ванай слышал движение позади, и плечи его напряглись.

— Ты — один из друзей Лира? — спросила Моргейн.

— Я его друг, — сказал юноша и остановился, положив руки на пояс, наклонив голову и улыбаясь. — А вам нужно было мое общество, потому я здесь.

— Я предпочитаю видеть тех, кто разделяет мой путь. Я так поняла, ты тоже поедешь на север?

Юноша ухмыльнулся.

— Я ваш страж и проводник. — Он сделал рассчитанный поклон. — Я — Леллин Эррирхен. А вас просили провести ночь в лагере милорда Мерира Мленнира, вас и вашего кхемейса.

Мгновение Моргейн сидела молча, а Сиптах гарцевал под нею, привычный к ударам, которые следовали за такими внезапными встречами.

— А как зовут того, кто наблюдает за нами?

К Леллину вышел еще один маленький смуглый человек, вооруженный мечом и луком.

— Мой кхемейс, — сказал Леллин — Сезар.

Сезар поклонился с грацией кхел-лорда, и когда Леллин повернулся, чтобы возглавить путь, предложив им следовать за ними, Сезар пошел пешком.

Ванай следил за ними сквозь кусты, чувствуя некоторое облегчение, ибо Сезар был человеком, как житель деревни и был хорошо вооружен, в отличие от своего лорда. «Либо его очень любят, либо он надежно защищен, — подумал он, и подумал также — сколько их может оказаться поблизости».

Леллин оглянулся и ухмыльнулся, подождал, когда они приблизятся, и повел их новым путем, в сторону от ручья. «Так быстрее», — сказал он.

— Леллин, — сказала Моргейн, — нам посоветовали двигаться вдоль ручья.

— Не тревожьтесь. Лир дал вам правильную дорогу, но по ней вы не придете и до утра. Пойдем. Со мной не заблудитесь.

Моргейн пожала плечами, и они продолжили путь.

В полдень проводники объявили привал, и они немного отдохнули. Леллин и Сезар взяли предложенную им пищу, но тут же исчезли без единого слова и не появлялись очень долго, пока не устали ждать и не стали собираться в путь. То и дело пели какие-то птицы, то и дело Леллин и Сезар сворачивали с тропы, чтобы появиться на следующем повороте. Похоже, здесь существовали и более короткие пути, по которым не мог проехать всадник.

Затем в конце дня они почувствовали слабый запах дыма, и Леллин, вынырнув после одного из своих исчезновений из чащи, загородил дорогу. Он снова поклонился, руки в боки.

— Мы уже близко. Прошу следовать за мной, не отрываясь и пускаясь вскачь. Сезар пошел предупредить, что мы подходим. Вам со мной ничего не грозит, я отвечаю за вашу безопасность. Сюда, прошу вас.

Леллин повернулся и повел их по тропе, столь заросшей, что им пришлось спешиться и вести коней в поводу. Моргейн замешкалась, снимая Ченджеллин с седла и перевешивая его за плечи, а Ванай взял не только меч, но и лук и колчан, и пошел последним, поглядывая через плечо и вокруг. Но ничего опасного он не замечал.

Это была не совсем поляна, не такая, как то место, на котором стояла деревня Мирринд. Среди деревьев с широкими кронами стояли шатры, а одно дерево было самым раскидистым — в девять или десять раз выше роста человеческого был его ствол, а еще выше начиналась крона. Остальные деревья стояли кольцом вокруг него, раскинув длинные ветви, прикрывавшие тенью все шатры.

Никто им не угрожал. Здесь жили высокие беловолосые кхелы — и мужчины, и женщины, и маленькие смуглые люди… Несколько стариков обеих рас стояли среди них в мантиях — старые люди и старые кхелы, и у тех, и у других волосы были посеребрены, что делало их похожими друг на друга, хотя некоторые люди носили бороды, а кхелы — нет, и люди лысели, а кхелы, похоже, нет. Молодые, в зависимости от пола, носили бриджи и туники, а некоторые были вооружены. На вид они были добродушны, и поступь их была свободной и уверенной, когда они провожали иноземцев, пришедших в их лагерь.

Но прежде, чем они успели пересечь лагерь, Леллин остановился и поклонился.

— Леди, прошу вас, оставьте кхемейсу ваше оружие и пройдите со мной.

— Как вы уже заметили, — сказала вежливо Моргейн, — мы с вами придерживаемся разных обычаев Сейчас я не буду противиться и оставлю оружие кхемейсу, но что еще от меня вы намерены потребовать?

— Лейо, — хрипло произнес Ванай, — не соглашайтесь, прошу вас!

— Спросите вашего лорда, — сказала Моргейн Леллину, — намерен ли он на этом настаивать. Что касается меня, мне не хочется соглашаться, я бы предпочла уехать отсюда… И я могу это сделать, Леллин.

Леллин помедлил, нахмурясь, затем отошел к самому большому из шатров. Сезар остался ждать, сложив руки на груди. Они тоже ждали, держа в руках поводья лошадей.

— Они выглядят миролюбиво, — сказал на своем языке Ванай, — Но сначала они разлучат нас с конями, вас — с оружием, меня — с вами. Если вы согласитесь, нас могут разрубить на мелкие кусочки, лейо.

Она коротко рассмеялась, а глаза Сезара блеснули Он был удивлен.

— Не думай, что я этого не понимаю, — сказала она. — Но не стоит тревожиться, пока мы точно не уз наем, что у них на уме. Кроме того, нам не нужны лишние враги.

Ожидание было долгим, и все это время на них глазели стоявшие вокруг обитатели лагеря Никто не обнажил оружия, не натянул тетивы, не оскорбил их. Дети стояли рядом с родителями, старики стояли в первых рядах собравшихся. Они не были похожи на людей, ожидающих насилия.

Наконец, Леллин вернулся, по-прежнему хмурясь, и поклонился.

— Идите как хотите. Мерир не настаивает, только я прошу вас оставить лошадей. Сезар позаботится о том, чтобы они были накормлены. Идите со мной и постарайтесь не пугать Мерира и выглядеть мирно, или мы покажем вам совсем другое свое лицо, чужеземцы.

Ванай повернулся и снял с седла Сиптаха сумку Моргейн и повесил ее на плечо. Сезар взял поводья обоих коней и увел их, в то время как Ванай сопровождал Моргейн, и они вошли в зеленый шатер, самый большой в лагере.

Они не увидели никаких признаков засады. В шатре сидели старики в мантиях, безоружные, кхелы и люди, которые выглядели слишком дряхлыми, чтобы владеть кинжалом. Среди них сидел старый-старый кхел, чьи белые волосы густо лежали на его плечах, с золотистой ленточкой вокруг головы на манер короны. Его одежда была зеленой, как весенняя листва, на плечах — воротник из серых перьев, гладких и с темными кончиками, сработанных очень искусно.

— Мерир, — тихо сказал Леллин, — лорд Шатана.

— Приветствую вас, — сказал Мерир низким и вежливым голосом, и для Моргейн тут же поставили кресло. Она села, Ванай остался стоять за ее спиной.

— Ваше имя — Моргейн, ваш спутник — Ванай, — сказал Мерир, — Вы гостили в Мирринде, пока не взяли на себя смелость послать юношей в Шатан и не потеряли одного из них. Теперь вы говорите, что направляетесь в Азерот и предупреждаете о вторжении через Огни. Вы не из Шатана, ни один из вас. Верно ли все это?

— Да. Не надейтесь, милорд Мерир, что мы не понимаем большинства из того, что происходит на вашей земле. Но мы не враги вам, а лишь тем, кто занял равнину Мы собираемся сражаться с ними по-своему, как сможем, и если для этого нам нужно ваше позволение, мы просим его.

Мерир долго смотрел на нее, жмурясь, а она на него. Наконец, Мерир повернулся и обратился к одному из старейшин. — Вы далеко заехали, — сказал он ей, — пока вы у нас, можете пользоваться нашим гостеприимством. Вы выглядите встревоженной. Если вы знаете о том, что нам грозит немедленное нападение, скажите, и я заверяю вас, мы будем действовать. Но если есть время, то, возможно, вы не будете против переговорить с нами.

Моргейн ничего не ответила и сидела в своем кресле, пока старый лорд отдавал распоряжения приготовить для них шатер. Ванай стоял, положив руку на спинку кресла Моргейн, следя за каждым движением и прислушиваясь к шепоту окружающих, ибо они оба знали, что такое Врата, и знали их силу, а это знание было утеряно кое-кем из кхелов, и те же кхелы готовы были убивать, лишь бы вернуть его. Как бы ни миролюбив был этот народ, всегда надо было держаться начеку.

Принесли питье и предложили им обоим, но Ванай взял кубок из рук Моргейн, отпил первым и вернул ей, прежде чем отпить из собственного кубка. Она держала кубок в руке, в то время как Мерир пил из своего.

— Это ваш обычай? — спросил Мерир.

— Нет, — сказал Ванай, — но у нас слишком много врагов.

Остальным кхелам, похоже, эта реплика пришлась не по душе.

— Нет, — сказал Мерир, — пусть так. Я поговорю с ними. Мы будем говорить, — добавил он, — о том, что надлежит обсуждать на советах старейшин. Хотя вы настаиваете, чтобы ваш кхемейс оставался с вами, не могли бы вы все же отослать его за пределы шатра?

— Нет, — сказала Моргейн, — Никто из кхелов не вышел. Те, что находились в шатре, остались сидеть. Садись, — велела она, повернув голову в его сторону. Ванай уселся у ее ног, скрестив ноги и положив рядом меч и лук. Этот тост был скорее формален, и он поднял кубок в одной руке, отпил во второй раз потому, что не почувствовал дурноты после первого глотка. Моргейн попробовала напиток, вытянула ноги, скрестив лодыжки в сапогах, словно ее не заботило, нравится это кхелам или нет. Она сделала это намеренно. Ванай хорошо понимал это и чувствовал ее напряжение. Она пыталась найти границы их терпению, и пока ей это не удавалось.

— Я не привыкла, чтобы мне приказывали, — сказала она, — но это ваша страна, лорд Мерир, и я должна соблюдать приличия и порядок.

— Вы здесь потому, что это имеет значение… для нас обоих. Вы правильно сказали: это моя страна, и необходимо соблюдать порядок по отношению к нам. Расскажите нам побольше, чем то, что вы рассказали мирриндянам. Кто эти люди, из-за которых вы здесь очутились?

— Милорд, по ту сторону Огней лежит страна под названием Шиюень… Я думаю, вы понимаете меня. Это было жалкое место. Народ там голодал. Сначала люди, а затем кхелы. Вначале кхелы были богаты, а люди жили в достатке. Но потоп лишил их всего. Затем пришел человек по имени Чайя Рох, который знал секрет Врат, который кхелы той страны полностью забыли. Сам он был не из Шиюеня, этот самый Рох, а из-за Врат Шиюеня. Из Андур-Керша, откуда мы оба. Вот как мы появились в Шиюене — мы шли следом за Рохом.

— Кто обучил этому человека? — спросил один из старейшин. — Как случилось на земле под названием Андур-Керш… что человек приобрел такое могущество?

Моргейн помедлила.

— Милорд, возможно… что человек может меняться телами с другим человеком благодаря могуществу Врат. Вы знаете об этом?

В шатре стояла полная тишина. На лице Мерира отразился ужас. Но оно осталось неподвижной маской.

— Это запрещено, — ответил Мерир. — Мы знаем, но это знание не выпускаем за пределы совета.

— Мне отрадно видеть столь многих… стариков, которые правят вами. Очевидно, здесь почитают старость. Возможно, я действительно оказалась среди людей доброй воли.

— Эта смена тел — плохое дело.

— Но кое-кому в Андур-Керше оно известно. Чайя Рох… некогда он был великим мастером и знал тайны. Он — кхел, во всяком случае, изначально, хотя у меня нет тому доказательств. Но я точно знаю, что тела он использовал человеческие. Он убивал одного за другим, забирая их тела, и жизнь его длилась много поколений людей и кхелов. Он был Чайя Эри, он был Чайя Лайелл, и наконец, он завладел телом Чайя Рох ей Чайя, властелина той земли — кузена Ваная. Поэтому Ванай кое-что знает о Вратах, но это горькие знания.

После этого Рох бросился бежать от нас, потому что знал, что жизнь его в опасности… жизнь, я даже не знаю, сколько жизней он прожил, был ли он вначале мужчиной или женщиной, родился ли он в Андур-Керше или прибыл из других мест. Он стар и очень опасен и обладает могуществом Врат. По этой причине мы гнались за ним до Шиюеня, и там он оказался в ловушке… на умирающей земле — что наводило ужас на живущих там людей, которым до вымирания, наверное, оставалось несколько поколений. Но для того, кто привык жить вечно… эта смерть казалась достаточно быстрой. Он пришел к кхелам той земли, и к людям, и заявил, что обладает властью над Вратами, давно утраченными ими знаниями и способен вывести их на новые земли, которые они смогут захватить… Итак, он приобрел армию и открыл себе дорогу.

Нам с Ванаем не удалось его остановить. Все, что мы могли сделать — это пройти через Врата. Мы были измотаны и бежали, пока не попали в лес, а затем и в Мирринд. Мы остановились там на отдых и заодно попытались выяснить, что это за страна и где можно найти силы, способные остановить орду. Мы не хотели втягивать в эту войну мирриндян, они не солдаты, и мы видели это. Мы выставили посты, чтобы враг не застал деревню врасплох. Теперь вы видите, что времени осталось мало и нам нужно возвращаться в Азерот, чтобы попробовать что-то сделать. Этого требуют обстоятельства, милорд.

Присутствующие зашептались, задвигались, бросая на  Мерира испуганные взгляды. Старый кхел сидел, сжав пересохшие губы. Маска, наконец, покинула его лицо.

— Это страшная история миледи.

— Видеть еще страшнее, чем слышать. Сможем ли мы с Ванаем что-нибудь сделать, не знаю. Посмотрим. Есть небольшая надежда, что орда не станет разыскивать Мирринд. Но все равно они рано или поздно появятся здесь… По известной причине я не стала предлагать мирриндянам выйти им навстречу. Мне необходимо было понять следующее: почему мирриндяне боялись их не больше, чем нас. Я их предупредила. Но мне кажется, Эт попал потому, что боялся их не больше, чем меня. Это меня и печалит больше всего.

— Вы не имели права, — сказал кто-то, — посылать человека в Шатан. Они думали, что выполняют поручение кого-то из нас… и рады были пойти вам навстречу. Несомненно, вы отправили Эта на смерть.

У Ваная загорелись глаза.

— Спокойно! — сказал Мерир. — Нхинн, скажи, кто из нас поступил бы лучше, если бы он был один и должен был защищать деревню? Нам тоже нечем гордиться, потому что эти двое просочились в Мирринд так ловко и устроились там так мирно, что мы никогда не узнали бы о них, не случись это несчастье. Но могло быть и хуже… ибо это зло могло проникнуть в Мирринд совершенно незамеченным, и никто не защитил бы деревню. Эти и другие проходили мимо наших постов малыми группами, и тут я виноват.

— Возможно, Эта допросили, — сказала Моргейн. — Если так, то это мог сделать только кхел, ибо никто, кроме кхелов, не мог бы разговаривать с Этом. Люди в Шиюене не говорят на вашем языке. Ваши люди говорили, что убили пришельцев — можете представить, сколько знает о вас орда, если среди разъезда были кхелы и если этим кхелам удалось бежать. Но либо сообщение от убийц Эта, либо весть уцелевших от разъезда обязательно приведет сюда орду. Они не из тех, кто отступает от опасности. Вы должны спросить Лира. И я так поняла, что вы не позволяете мирриндянам покинуть деревню. Если вы намерены защищать их, я надеюсь, вы сознаете свою ответственность, милорд. Я весьма неспокойна за их будущее.

— Милорд! — Это был Леллин, вошедший незамеченным, и все взгляды тут же обратились к нему. — С вашего разрешения.

— Да, — сказал Мерир, — Или скажи Нхиррасу, пусть он возьмет это на себя. — Старый кхел вновь уселся на место. — Снять деревню с места — дело нелегкое, но то, о чем вы рассказали, требует решительных действий. Скажите мне вот что. Как вы вдвоем рассчитываете справиться со своими врагами?

— Рох, — сказала Моргейн, помедлив, — Чайя Рох — это главная опасность, а за ним стоит Херару из Охдтидиина, в Шиюене, ведущий кхелов. Прежде всего, мы должны избавиться от Роха, а потом — от Херару. Без вождей орда разделится. Чтобы захватить власть, Херару убил собственного отца и погубил других лордов. Народ его боится, но не любит. Они тут же разделятся на фракции или передерутся друг с другом, или с людьми, что более вероятно. Люди в орде, как и кхелы, тут же разделятся, по меньшей мере, на три группы. Хайюа и болотный народ, и еще люди Шиюеня. Вместе их заставляет держаться Рох и все же это не просто ему удается. Эти два вождя окружены тысячами, и они держатся для безопасности у Врат Азерота. Это же Главные Врага или я не права, милорд Мерир?

Мерир медленно кивнул.

— Да. Но откуда вы это узнали?

— Узнала. И есть место, откуда они управляются… или нет?

Вновь небольшое шевеление среди присутствующих.

— Кто ты, — спросил один из них, — чтобы задавать такие вопросы?

— Выходит, вы об этом тоже знаете. Вы должны поверить мне, милорды, или пойти к Роху и просить его рассказать обо всем, как он сочтет правильным… хотя этого я вам не советую. Он умеет пользоваться таким местом. Он имеет войска, чтобы удерживать его… сколько захочет. Но что касается меня, то я должна спросить: где оно, милорды?

— Не надо спешить, — сказал Мерир, — по тому, что вы сделали, мы вроде бы можем вам поверить… да, леди, я вижу, вы хорошо представляете, о чем говорите. Но что касается нас… мы лелеем наш мир, леди. Давным-давно мы остановились в этом лесу. Возможно, вы меня понимаете, ибо ваши знания древних искусств, должно быть, значительны, раз вы смогли пройти такой путь и так легко задавать подобные вопросы, и прошлое вы знаете неплохо. Здесь жили люди и мы, и нас одолели. Это могло означать конец для нас. Но, как вы видите, мы жили мирно. Мы не допускали кровопролитий в своей среде и не ссорились с соседями. Возможно, вам не мучительна вещь, о которой вы спрашиваете, как мучительно для нас то, чтобы разрешить вам преследовать ваших врагов. Мы с огромным трудом добились мира, и тем не менее, нам приходится менять власть, чтобы на нашей земле царил порядок. И теперь вы требуете, чтобы мы отпустили вас и позволили вам убивать кого вам заблагорассудится? А ведь мы несем ответственность за собственный народ. Что, если после вас выйдет кто-нибудь другой и потребует для себя таких же прав?

— Во-первых, милорд, ни мы, ни наши враги не принадлежат этой земле. Эта распря началась вовне и вы будете чувствовать себя в безопасности, если она останется в Азероте, и в нее будет вовлечен ваш народ. Во-вторых, милорд, если вы считаете, что в ваших силах покончить с этой угрозой, то молю вас — сделайте это. Мне не по душе противостоять вдвоем тысячам, и если есть другой выход, поверьте, я с радостью соглашусь.

— Что вы предлагаете?

— Ничего. Я намереваюсь отвести беду от этой страны или от ее народа, и мне не нужны союзники. Ванай и я внесли сюда дисгармонию. Я не хочу вам зла и поэтому не хочу здесь задерживаться.

Она добавила кое-что, что им пришлось не по нраву, и Ванай напрягся, стараясь не выдавать этого. Лорд Мерир подумал и в конце концов пригладил свою мантию и кивнул.

— Леди Моргейн, будьте нашей гостьей в этом лагере ночью и завтра днем. Дайте нам время подумать обо всем. Возможно, я позволю вам то, о чем вы просите — разрешения проехать через Шатан. Возможно, нам удастся заключить более далеко идущее соглашение. Не бойтесь нас. В этом лагере вам ничто не грозит.

— Милорд, вы много спрашивали у меня, а сами ничего не рассказали. Знаете ли вы, что сейчас происходит в Азероте? Имеете ли вы сведения, которыми мы не располагаем?

— Я знаю, что там скапливаются боевые силы, как вы сказали. Была также попытка вытянуть энергию Врат.

— Попытка, но неудачная. Значит, вы по-прежнему держите центр энергии, удаленный от Азерота.

Серые глаза Мерира, водянистые от старости, взглянули на нее. Он нахмурился.

— Мы имеем энергию, возможно, достаточную, чтобы справиться с вами. Но не пытаемся. Довольствуйтесь этим, леди Моргейн. Прошу вас.

Она встала и наклонила голову, и Ванай поднялся на ноги.

— Если вы уверяете, что непосредственной опасности пока нет, я согласна быть вашей гостьей, — сказала она… — Но уверяю вас, что в ближайшее время они предпримут решительную попытку. Я убедительно прошу вас защитить мирриндян.

— Они охотятся за вами, эти пришельцы, разве нет? Вы говорите, что Эт наверняка рассказал о вашем присутствии и, следовательно, вы опасаетесь за мирриндян.

— Враг хочет остановить меня. Они боятся, что я всех предупрежу об их приходе.

Глаза Мерира сузились.

— А может, еще чего-нибудь? Вы могли предупредить в самом начале и все же не сделали этого, пока не погиб человек из Мирринда.

— Я больше не совершу такой ошибки. Признаю, я боялась сказать им, потому что многое в Мирринде казалось мне непонятным… их беззаботность, например. Я не верю никому, чьих помыслов не знаю… даже вам, милорд.

Это им не понравилось, но Мерир поднял руку и велел им замолчать.

— Ты принесла с собой нечто новое и нежелательное, леди Моргейн. Это свойственно тебе, ты дышишь этим. Это кровь, это война. Ты — хлопотный гость.

— Я всегда хлопотный гость. Но я не нарушу мир вашего лагеря, покуда длится ваше гостеприимство.

— Леллин позаботится, чтобы вы ни в чем не нуждались. Не бойтесь ничего — ни ваши враги, ни мы вам здесь не страшны. Никто не придет сюда без нашего разрешения, а сами мы блюдем собственные законы.

— Я не верю им целиком, — сказал Ванай, когда они вошли в маленький шатер. — Я боюсь их. Может быть, потому, что я не могу поверить, что интересы кхелов… — он остановился, чтобы перевести дух, поймал нечеловеческий взгляд Моргейн и продолжил, пытаясь побороть подозрение, которое жило в нем с начала похода, — что интересы кхелов могут иметь что-то общее с нашими… возможно, потому, что я научился не доверять их облику. Они кажутся мирными, и я думаю, это меня и тревожит…

— Вот что я скажу тебе, Ванай: если они лгут нам, то никогда еще нам не грозила такая опасность, как сейчас. Но лес Шатан — их владения, они его знают, а мы нет. Поэтому нет особенной разницы, будем мы спать в этом шатре или в лесу.

— Если мы покинем лес, то укрытие нам придется искать только на равнине, и там не будет укрытия для наших врагов.

Они говорили на языке Андур-Керше и надеялись, что никто здесь не сможет понять их. Вряд ли жители Шатана имели связи с миром по ту сторону Огней, но в этом нельзя было быть уверенными… Не было гарантии, что никто из этих высоких, улыбчивых кхелов не был их врагом с равнины Азерот. Враги их были всего лишь полукровками, но в некоторых из них крови кхелов было столько, что они выглядели неотличимо от настоящих.

— Я пойду проведаю лошадей, — сказал он, не в силах расслабиться в маленьком шатре, — и проверю, насколько широки границы нашей свободы.

— Ванай, — сказала она. Он оглянулся, сгибаясь возле выхода. — Ванай, в этой паутине надо двигаться очень осторожно. Если здесь подымется тревога, нам может не поздоровиться.

— Я не подниму тревоги, лейо.

Он постоял снаружи, оглядывая лагерь. Прошел между островами шатров среди деревьев, выискивая направление, в котором увели коней. Быстро темнело, сумерки здесь были ранними, и жители лагеря двигались как тени. Он осторожно шел, пока не увидел бледную фигуру Сиптаха среди деревьев… и он пошел в этом направлении, и никто не преградил ему путь. Некоторые люди глядели на него и, к его удивлению, детям не препятствовали идти за ним следом, хотя они следовали на расстоянии… дети кхелов с детьми людей были на равных. Они не приближались к нему, не проявляли невежливости. Они просто смотрели.

Он увидел, что о конях хорошо позаботились, что упряжь подвешена на достаточной высоте от влажной травы, кони вычищены и накормлены, а перед каждым из них стоит бадья с водой и остатки меры зерна… Зерно продано деревенскими, подумал он, а может быть, это дань. Лесная тень не дает расти злакам, и этот народ с виду не фермеры.

Он похлопал Сиптаха по лопатке, отдернул руку, когда жеребец попытался ущипнуть его… Это была не игра — лошади нервничали, им не хотелось отправляться в путь на ночь глядя. Он погладил малютку Мэй по гнедой шее, смерил взглядом длину привязи и пут, которыми были стреножены кони, и понял, что все в порядке. Пожалуй, они знают лошадей, подумал он.

Позади зашелестела трава. Он обернулся и увидел Леллина.

— Следишь за нами? — спросил Ванай.

Леллин поклонился.

— Вы — наши гости, — сказал он. — Кхемейс, на совете было сказано… сказано о том, как погиб твой родственник. О таких вещах мы не говорим открыто. Мы знаем, что такое возможно, но стараемся не ставить всех в известность, чтобы не случилось подобного зла… Но я вхож в совет и я знаю. Это ужасно. Мы выражаем глубокое соболезнование.

Ванай уставился на него, заподозрив поначалу насмешку. Затем он понял, что Леллин сказал это всерьез. Он наклонил голову в знак благодарности.

— Чайя Pox был хорошим человеком, — сказал он печально. — Но теперь он и не человек вовсе. Он худший из наших врагов. Я не могу думать о нем, как о человеке.

— И все же это ловушка, в которую попал кхел. При каждом превращении он теряет все больше и больше от своей личности. Вряд ли это стоит того… одно лишь зло может искать такой долгой жизни.

Когда он услышал это, сердце его заледенело. Рука упала с холки Мэй. Он отчаянно пытался найти слова, чтобы спросить о том, о чем он мог спросить на своем языке.

— Если он выбирал для своей цели злых людей, то часть его личности должна жить в них, править его телом?

— Пока он не наткнется на другое тело — да. Так говорят наши старики. Но ты сказал, что твой кузен — добрый человек. Возможно, он слаб, а может быть и нет. Ты сам должен это знать.

Его охватила дрожь, и в серых глазах Леллина отразилась тревога.

— Может быть, есть надежда, — сказал Леллин, — Если часть личности твоего кузена способна оказывать влияние, а это вполне возможно, он может бороться с человеком, который его убил. Это — слабая надежда, но, может быть, за нее стоит держаться.

— Спасибо, — сказал Ванай шепотом и пошел прочь от коней.

— Я тебя огорчил?

Ванай беспомощно покачал головой.

— Я плохо говорю на твоем языке. Но я понял. Я понял, о чем ты говорил. Спасибо, Леллин. Хотел бы я, чтобы это было так, но…

— У тебя есть причины думать по-другому?

— Не знаю. — Он помялся и решил идти в шатер, потому что знал: Леллин все равно пойдет по пятам Он дал Леллину шанс идти рядом с ним. Они шли молча. Ванай не хотел ничего обсуждать с ним, не имел даже для этого слов.

— Если я причинил тебе боль, прости, — сказал Леллин, наконец.

— Я любил моего кузена. — Это был единственный ответ, который он смог найти, хотя все было гораздо сложнее. Леллин ничего не ответил и отошел, когда они приблизились к шатру. Он вдруг почувствовал, что рука его сжимает Клинок Чести. Доблестному Роху не было дано даже шанса драться, ему против воли пришлось стать сосудом Зри-Лайела. Он дал клятву убить это существо. Надежда, о которой говорил ему Леллин, потрясла его, — неужели его родственник еще жив? Возможно, он живет, переплетенный с врагом, убившим его.

Он вошел в шатер и тихо уселся в углу, сняв часть доспехов, и стал в темноте возиться со шнурками. Моргейн лежала, глядя вверх, на мечущиеся по верху шатра тени. Она бросила на него взгляд, словно хотела удостовериться, что ничего с ним не случилось, но не стала отрываться от собственных раздумий, чтобы говорить с ним. Она часто погружалась в подобное молчание, когда думала о чем-то, что касалось только ее.

Он знал, что слишком вольно говорил с кхелом, выдавая мелочи, о которых не следовало бы знать этому народу. Он готов был уже поделиться своими мыслями с Моргейн, признаться в том, что он сделал, как однажды в Шиюене он был с Рохом наедине и как даже только он не видел в нем врага, а лишь человека, которого он считал своим родственником.

В тот раз рука его дрогнула, и он подвел ее…

Ему отчаянно хотелось узнать точку зрения Моргейн на то, что сказал ему Леллин. Но в глубине души оставалось подозрение, что Моргейн давно уже знала о двойной сущности Роха больше, чем она сказала ему. Он не мог бросить ей вызов или упрекнуть ее, ибо между ними был мир. Она могла не доверять ему, если знала, что верность ей дала трещину, если бы заподозрила, что он не хочет смерти Роха… и ему не хотелось думать, что она подводила его к той мысли, что Роха надо убить намеренно. Он знал, если он увидит, что она способна на такое, в его отношении к ней что-то изменится. Для него самого природа Роха уже не могла оказать влияния на его выбор: Моргейн хотела смерти Роха по своим причинам, которые ничего общего не имели с местью. В любом случае он был связан клятвой. Или не может отказаться выполнять приказ, даже если придется идти против друга или родственника, — Возможно, она хотела скрыть от него правду… обман с благой целью. Он был уверен, что этот ее обман — не единственный.

Он убеждал себя, что нет смысла терзать себя. Между ним и Рохом была война. Люди умирают на войне, не может быть иначе — и он был по одну сторону, а Рох по другую, и ничего нельзя было изменить.

Ночью в лагере бесстрашно жгли огни, и на открытом месте пылал большой костер. Вокруг него под звуки арф пелись песни. Эти песни иногда напоминали те, что звучали в Керше. Слова принадлежали языку кхелов, но исполняли их люди. Некоторые мелодии казались простыми, благозвучными и привычными, как сама земля. Ванай вышел из шатра и стал слушать. Их шатер стоял неподалеку от костра, и крайние из сидевших расположились возле их полога. Моргейн присоединилась к нему, и он вытащил одеяло, так что они могли сидеть вместе со всеми остальными и слушать. Им принесли еды и питья. Ужин здесь готовили на всех, как и в Мирринде, и накрыли прямо под звездами. Они с благодарностью приняли пищу, не боясь ни сонного зелья, ни отравы.

Затем арфа перешла к певцам-кхелам, и музыка изменилась. Она была как ветер, и гармония ее была непривычной. Леллин пел, и юная женщина-кхел подыгрывала ему, и было это так непривычно, что по спине у Ваная бежали мурашки.

— Это прекрасно, — наконец прошептал Ванай на ухо Моргейн. — Но это совершенно нечеловеческая музыка.

— Бывают времена, когда этого никто не замечает.

Она была права, и эти слова добавили груза на его плечи. Моргейн понимала красоту того, что собиралась уничтожить.

«Это исчезнет, — думал он, оглядывая лагерь. — Это исчезнет, когда мы сделаем то, что хотим сделать, и уничтожим могущество их Врат. Я не могу ни помочь, ни изменить судьбу. Мы уничтожим все это так же, как убьем Роха». Это его опечалило, и подобную печаль он часто видел в глазах Моргейн, но никогда не понимал до сегодняшнего вечера.

За спиной почудилось шевеление. Моргейн повернулась, и он тоже. Там стояла молодая женщина. Она поклонилась и произнесла:

— Лорд Мерир зовет вас, — Она говорила шепотом, чтобы не отвлекать слушателей, сидевших рядом. — Прошу вас.

Они поднялись и пошли следом за ней, помедлив немного, чтобы убрать одеяло. Моргейн прихватила свое оружие, он — нет. Женщина отвела их в шатер Мерира. Мерир сидел там с юным кхелом при свете единственного факела.

Они остались с ним наедине. Моргейн и Ванай вежливо поклонились.

— Садитесь, — предложил Мерир. Он был закатан в мантию коричневого цвета, и у ног его тлели угли в очаге. Два кресла стояли пустыми, но Ванай предпочел усесться на полу: для илина не подобает сидеть на одном уровне с лордом.

— Если угодно, подкрепитесь, — сказал Мерир, но Моргейн отклонила его предложение, и, следовательно, Ванай тоже вынужден был отказаться. Место его было удобным: он сидел на циновке подле очага.

— Вы очень гостеприимны, — сказала Моргейн, — нам предоставили все, в чем только мы могли нуждаться Ваша вежливость заставляет меня забыть об опасности.

— Я не могу сказать, что вы желанные гости. Вы принесли слишком много тревог Вы пробрались через лес без звука, не сломали ни одной ветки и не причинили вреда нашим людям… и следовательно, для вас здесь есть место. По той же причине я склонен верить, что вы действительно противостоите захватчикам. Возможно, вы можете быть опасными врагами.

— Как друзья мы тоже опасны. Я по-прежнему не прошу ничего больше, чем разрешения идти своей дорогой.

— Храните тайну? Но это наш лес.

— Милорд, мы сбиваем друг друга с толку Вы глядите на мое дело, я — на ваше. Вы создаете красоту, и я чту вас за это. Но не все то золото, что блестит Простите меня, но я не собираюсь разбалтывать то, что знаю, каждому встречному. Откуда мне знать, насколько велика ваша сила? Чем вы можете мне помочь? И эти люди — они поддерживают вас по любви или из страха? Нельзя ли их убедить повернуть против вас?

Я в этом сомневаюсь, но мои враги очень настойчивы, и некоторые из них — люди Насколько искусно ваши кхемаи владеют оружием? Ход событий здесь выглядит мирным, и, может быть, они в страхе разбегутся после первой же стычки Или если они умеют воевать, но ста нут вашими врагами и я паду от их рук? Каковы порядки вашей общины и кто правит вами? Как вы можете что-то обещать и держать свое слово? Даже если ответы на все эти вопросы меня удовлетворят, я все же не стану торопиться посвящать кого-либо в свои дела, потому что не верю, что другие смогут вести этот бой так долго и так твердо, как я.

— Ваши вопросы прямы и очень разумны. И многое из вашей натуры я могу понять по этим вопросам. Не скажу, что мне это по душе. Миледи, меня весьма пугает само то, что вы смогли пройти через Врата Азерота. Мы не считаем, что совершать такие переходы — доброе дело.

— Это говорит о вашей мудрости.

— И все же вы это сделали.

— Наши враги в этих делах не знают сомнений. И они должны быть остановлены. Вы знаете о существовании других миров. Вам известно также, что никому не известно, куда ведут Врата. Поэтому вы поймете меня, если я скажу, что ни одному миру не грозит такая опасность, как вашему. Этот человек не станет безоглядно расходовать энергию Врат на полную мощность. Сколько еще я должна сказать человеку, способному понимать?

В глаза Мерира прокрался ужас.

— Я знаю, сколько пагубы могут принести переходы через эти Врата. Одно такое бедствие свалилось на нас, и мы отказались от знания Врат, установили мир с людьми и побороли все искушения, толкавшие нас ко злу… Мы жили в мире. Никто из накормленных нами не остается голодным, никому не причиняется вред. Здесь нет ни воров, ни убийц, ни человеконенавистников. Мы живем, тщательно обдумывая каждый свой шаг, не делая того, что могли бы сделать. Это основа, на которой покоятся все наши законы.

— Вначале меня удивило, — сказала Моргейн, — что люди и кхелы живут здесь в мире. В других местах — по-другому.

— Это плод здравого рассудка и ничего больше, леди Моргейн Разве это не очевидно? Люди размножаются гораздо быстрее, чем кхелы Срок жизни у них короче, но их больше И разве мы не должны относиться с уважением к такой жизнеспособности. Разве это не сила, если силой можно назвать мудрость или отвагу? Они всегда могут одолеть нас войну с ними мы никогда не выиграем — Он наклонился к Ванаю и положил руку ему на плечо. Это было мягкое прикосновение, и глаза его были добры.

— Человек, ты всегда сильнее нас. Мы оказались достаточно разумны, чтобы жить в мире с тобой, и хотя ты не шел с самого начала, вполне возможно, к концу времен ты придешь без нас… Мы сделали вас своими приемными сыновьями. Как случилось, что ты отправился в путь с леди Моргейн? Чтобы отомстить за своего родственника?

К лицу его прилила кровь. Он смутился и хрипло ответил:

— Я дал ей клятву. — Это лишь наполовину было правдой.

— Очень давно, человек, вы были именно такими. Вы были безрассудны, потому что обладали жизнью во всей ее полноте. Но мы взяли себе кхемеев и жили в согласии с этими людьми, а остальные остались жить в деревнях. Руками кхемеев мы устанавливали порядок и делали неприятные, но необходимые вещи, а иногда кхемеи совершали подвиги, рискуя собой ради других. Людям свойственно безрассудство. Но когда кхел умирает молодым, он часто не оставляет после себя никого, и в дурные времена наше число сокращается быстро. Наши женщины способны беременеть раз-два в жизни, да и то с перерывом в несколько лет. В наших интересах сохранять мир и по совести обходиться с теми, кто имеет перед нами такое преимущество. Разве ты этого не понимаешь?

Мысль эта показалась ему забавной. И он понял, как редко встречал он детей кхелов, даже среди полукровок.

Мерир убрал руку с его плеча и взглянул на Моргейн.

— Я дам вам помощь, миледи, неважно, просите вы ее или нет. Зло пришло, и мы не можем позволить, чтобы оно коснулось Шатана. Возьмите с собой Леллина и его кхемейса. Я посылаю с вами свое сердце. Он мой внук, сын моей дочери из увядающей линии. Он будет с вами, куда бы вы ни пошли.

— А сам он согласен на это? Я бы не хотела брать с собой никого, кто не понимает опасности.

— Он сам вызвался.

Она с сожалением кивнула.

— Может быть, ему удастся вернуться к вам, милорд. Я изо всех сил буду стараться, чтобы он остался жив.

— Этого достаточно, не правда ли?

Моргейн не ответила на вопрос, и на миг в шатре возникла тишина.

— Милорд, я еще раз прошу вас помочь мне добраться до места, откуда управляют Вратами.

— Это место называется Нехмин, и оно хорошо защищено. Сам я не могу попасть туда, когда захочу. То, о чем вы просите меня, более, чем трудно.

— Меня это устраивает. Но союзники Роха не знают жалости к себе, и они могут ломиться туда до тех пор, пока не пробьют брешь в обороне. Я должна получить туда доступ.

— Ты просишь власти над нами.

— Нет.

— Нет, это именно так… ибо, когда ты окажешься там, у тебя будет большой выбор, и ты, возможно, забудешь даже о своих врагах. И не будешь ли ты там для нас столь же опасна, как они?

Моргейн не ответила, и Ванай напрягся, с ужасом подумав, что Мерир все понял… Если не всю правду, то какую-то ее часть. Но старый кхел тяжело вздохнул.

— Леллин отведет вас. И я пошлю с вами еще помощников.

— А сами, милорд? Вы, конечно, не станете сидеть сложа руки… Но могу ли я узнать, где вы будете находиться? Я не хочу причинить вам вред, приняв вас по ошибке за врага.

— Доверьтесь Леллину. Мы пойдем собственной дорогой. — Он поднялся. — Мирриндяне были изумлены, увидев, как вы делаете карту. Принеси лампу, юный Ванай, и я покажу вам нечто, что, может быть, поможет вам.

Ванай снял лампу с поставца и последовал за старым кхелом к стенке шатра. Там висела выцветшая от времени карта, и Моргейн подошла и стала смотреть на нее.

— Это Азерот, — сказал Мерир, указывая рукой на огромный круг в центре карты. — Шатан — окружающий ее лес, а Нарн и его притоки питают деревни. Видите? Каждый из них дает достаточно воды. Здесь находится Мирринд.

— Такие круги не могут быть естественны.

— Верно. Кое-где деревья не растут, и все же там есть вода. В других местах люди вырубили лес. А там, где лес растет слишком густо, они поставили изгороди, чтобы за ними жили, не выходя наружу, дикие звери.

Круги сделаны намеренно, и границы между деревнями четко различимы. Это дает нам возможность скрытно ходить от деревни к деревне. Мы не любим открытых пространств, в отличие от людей, пахарей и пастухов. Кроме того, — добавил он, положив руку на плечо Ванаю, — это помогает предупредить войны.

Некогда люди разъезжали огромными ордами, и были распри. Они угрожали нам…, но жизнеспособность у Шатана еще больше, чем у людей. Они воевали с нами огнем, и это было самое худшее. Мы особенно уязвимы для этого оружия…, но лес вырастал заново, а люди, наши сторонники, защищали изгороди. Мы не единственные, кто живет в лесах в этом мире, но мы старше всех. Есть места, где сами люди управляют своим обществом, ведут войны и разрушают, а кое-где создают красоту. За таких мы рады, но мы не можем жить, как живут наши соседи. Мы слишком слабы. Этих людей, живущих за пределами нашей страны, мы зовем сирриндянами. Они всадники и избегают наших лесов. Вы понимаете, леди Моргейн, как я огорчусь, если сирриндяне вдруг станут лагерем вокруг Шатана.

— Их может интересовать Нехмин, хотя я не вижу его на вашей карте. И еще Нарн… он может стать угрозой, дорогой, которая приведет их в вашу страну.

— Да, действительно, вы видите, Нарн подходит слишком близко к землям сирриндян. Это довольно большая угроза, и мы это понимаем. Начнись война, нам не сдобровать. Захватчиков надо удержать в Азероте… ни в коем случае не пропустить их в северные равнины. Они могут двинуться во все стороны, и это будет хуже всего для нас… и я думаю, они выберут именно это направление, потому что вы здесь, а они об этом рано или поздно непременно узнают.

— Я вас поняла, — сказала она.

— Мы их удержим. — В глазах старика была печаль. — Мы потеряем многих, но удержим их. Выбора у нас нет. Поезжайте. Перед этим выспитесь. Утром с вами поедут Леллин и Сезар, и мы будем надеяться, что вас ждет удача, леди Моргейн. Мы верим вам. Я надеюсь, вы не причините нам вреда.

Она наклонила голову, отдавая старому кхелу дань уважения.

— Доброй ночи, милорд, — сказала она, повернулась и вышла. Ванай аккуратно поставил лампу на место и, когда старый кхел уселся в кресло, поклонился, как это делали люди его народа — коснулся лбом земли.

— Человек, — тихо сказал Мерир, — это благодаря тебе я поверил твоей леди.

— Почему, лорд? — спросил он, ибо его удивили слова старика.

— Твоя преданность ей, вот что больше всего меня убедило. Самолюбие обычно приводит к тому, что человек и кхел не доверяют друг другу. Но ни ты, ни твоя госпожа не подвержены этой болезни. Ты служишь ей, но не потому, что боишься. Ты презираешь слуг, но ты для нее больше, чем слуга. Ты воин, как сирриндянин, но не как слуга. Но ты с уважением относишься к старости, если даже имеешь дело со стариком не твоей крови. Такие мелочи говорят больше, чем слова. И потому я склонен доверять твоей леди.

Ванай был потрясен словами старика, понимая, что они не оправдают его доверия, и испытал страх. Он почувствовал себя совершенно прозрачным и, притом, нечистым.

— Защищай Леллина, — попросил его старик.

— Да, лорд, — прошептал он, зная, что выполнит это обещание. Слезы застлали глаза, и он говорил с трудом, вновь усевшись на циновку. — Благодарю вас за слова о моей леди, благодарю за то, что вы приняли ее. Она очень устала. Мы оба устали от сражений. Спасибо, что вы дали передышку, и за то, что вы поможете пройти через ваши земли. Могу ли я идти, милорд?

Старый кхел попрощался с ним, и он встал на ноги и вышел из шатра. Он нашел Моргейн на прежнем месте: среди слушающих. В темноте слышалось пение кхелов.

— Надо выспаться, — сказала Моргейн. — Доспехи здесь бесполезны. Спи спокойно. Боюсь, в следующий раз нам это не скоро удастся.

Он согласился с ней, повесил между ними одеяло в качестве занавеса, с удовольствием освободился от доспехов, одежды, завернулся в одеяло и лег, и Моргейн поступила так же. Она улеглась в стороне на мягкие шкуры. Самодельный занавес не доставал до пола, и снаружи проникал слабый свет костра. Он видел, что она смотрит на него, опершись головой на руку.

— Что задержало тебя у Мерира?

— Если я скажу, это покажется вам странным.

— Я спрашиваю.

— Он сказал, что верит вам благодаря мне… что будь в душах наших зло, оно бы не осталось тайным… Несомненно, они принимают вас за одну из своих.

Она горько засмеялась.

— Лейо, мы погубим этих людей.

— Успокойся. Я даже в Андурине не говорила о таких вещах. Андурин связан с кхелами тесными связями, и там было небезопасно. Кроме того, кто знает, на каком языке говорят эти сирриндяне? Может статься, нас поймут и кхелы. Помни, что с нами отправится Леллин.

— Запомню.

— И все же ты знаешь, Ванай, что у меня нет выбора.

— Я знаю. Я понимаю.

На ее мрачном лице появилась великая печаль.

— Спи, — сказала она и закрыла глаза. Это был самый лучший совет, какой она могла ему дать.

Они уезжали, не пытаясь сохранить отъезд в тайне. К шатру Мерира подвели коней, и там Леллин попрощался со своим дедом, отцом, матерью и дядей… Это были серьезные, доброглазые кхелы, вроде Мерира. Родители его выглядели слишком старыми для такого молодого сына, и отъезд его восприняли тяжело. Сезар тоже трогательно попрощался с ним, поцеловал им руки и пожелал им всего доброго. Похоже, кхемейс не имел родственников в этом лагере.

Им предложили еды на дорогу, и они не стали отказываться. Затем Мерир вышел вперед и протянул Моргейн золотой медальон, тонкой, прекрасной работы.

— Я даю вам это, — сказал он, — для безопасного путешествия. — Другой медальон, серебряный, он повесил на шею Ванаю.

— Эти вещи дают вам право просить все, что угодно, у любого из наших людей, кроме аррхи, который не повинуется мне. Но даже он отнесется к ним с уважением. Это — лучшее средство защиты в Шатане, чем любое оружие.

Моргейн поклонилась ему, и Ванай тоже… Ванай поклонился в ноги, ибо без помощи старого лорда путь грозил быть трудным и опасным.

Они подошли к коням. Шкуры Сиптаха и Мэй блестели после мытья, и они выглядели хорошо отдохнувшими. Кто-то украсил упряжь Сиптаха звездообразными синими цветами, а упряжь Мэй — белыми… Странное украшение даже для коня кершина, подумал Ванай. Но это был дружеский жест, как и все жесты этого доброго народа, и он тронул его.

Для Леллина и Сезара лошадей не было.

— Мы получим их позже, — объяснил Леллин.

— Ты знаешь, куда мы направляемся? — спросила Моргейн.

— Куда бы мы ни направлялись, мы получим лошадей, когда придет время.

И сразу стало ясно, что за ними будут следить в пути очень много глаз.

Когда они выезжали из лагеря, люди провожали их глубокими поклонами — словно трава гнулась под сильным ветром. Словно они провожали старых друзей. Это продолжалось до тех пор, пока они не доехали до края леса.

Там Ванай повернулся и взглянул назад, чтобы убедиться, что это место существует на самом деле. Они уже находились в тени леса, но лагерь был залит золотистым светом, лагерь из шатров, готовый в любую минуту сняться с места и быстро исчезнуть, раствориться в лесу.

Они въехали в лес, и сразу стало прохладней. На сей раз они ехали не по той тропе, по которой приехали сюда. Леллин пояснил, что они будут ехать по ней до полудня. Леллин шел перед Сиптахом, в то время как Сезар, словно тень, скользил в кустах. Время от времени кхел тонко посвистывал, и спереди доносилось эхо… а иногда, на радость Леллину, звуки эти были мелодией песен кхелов, дикие, странные.

— Не надо слишком рисковать, — сказала ему Моргейн после одной из таких перекличек. — Среди наших врагов не все не знают леса.

Леллин повернулся и ответил легким поклоном. Прогулка, похоже, доставляла ему наслаждение, и на лице его появилась улыбка.

— Сейчас мы окружены нашими людьми, — сказал он. — Но я не забуду вашего предупреждения, миледи.

Он выглядел хрупким, этот Леллин Эррирхен, но сегодня, как это ни выглядело странно для его народа, он шел вооруженным. С маленьким луком и колчаном со стрелами с коричневым оперением. Ванай отметил, что этот высокий, утонченный кхел, пожалуй, может пользоваться своим оружием с тем же искусством, с каким его кхемейс умеет бесшумно ходить в кустах. Несомненно, они с Моргейн производили такой шум, что их проводникам могло казаться, что они шумят нарочно. С таким же успехом они могли ехать по лесу и во все горло распевать песни.

Днем они отдохнули, и Леллин подозвал Сезара, велел ему сесть рядом у ручья. Кони напились, а странники перекусили. Они привыкли хорошо есть за последние дни, привыкли к регулярным трапезам, тогда как прежде путь и скудный рацион измотали их так, что доспехи висели на них, как на вешалках. Теперь они снова находились в пути и остановились на привал погреться на теплом солнышке. Глаза Моргейн были полуприкрыты, но она держала ухо востро, и смотрела на двух своих проводников, как будто они замышляли что-то против нее.

— Мы должны двигаться дальше, — сказала она гораздо раньше, чем им хотелось, и встала. Они поднялись, и Ванай взял с земли седельные сумы.

— Миледи Моргейн говорит, что наши враги знают леса, — сказал Леллин Сезару. — Будь очень внимателен.

Человек прижал руки к поясу, и коротко кивнул.

— Пока все тихо, никаких признаков опасности.

— Опасностей будет сколько угодно на нашем пути, — сказала Моргейн, — А сейчас мы отъехали на изрядное расстояние от вашего лагеря. Сколько еще времени вы будете нас сопровождать?

Двое с явным удивлением посмотрели на нее, но Леллин опомнился первым и церемонно поклонился.

— Я назначен вашим проводником, и буду сопровождать вас, куда бы вы ни пошли. Если на нас нападут, мы будем защищаться. Если вы нападете на других, мы будем в стороне. Если вам понадобится уйти на равнину, мы не поедем с вами. Если наши враги проникнут в Шатан, мы покончим с ними, и они не доберутся до вас.

— А если я попрошу вас проводить меня в Нехмин?

Леллин ответил ей прямым взглядом и покачал головой.

— Меня предупредили, что это — ваше желание, и теперь я предупреждаю вас, миледи: это опасное место и не только для ваших врагов. У него есть свои собственные защитники. Аррхи, о которых вам говорил мой дед. Для вас безопаснее не ходить туда.

— Все равно я туда поеду.

— Значит и я, миледи. Но если вы намерены напасть на это место, предупреждаю: лучше бы вам этого не делать.

— Если на него нападут мои враги, оно может не устоять. Если оно падет, то погибнет Шатан. Я говорила об этом с милордом Мериром. Он предупреждал меня о том же, о чем и ты, но сказал, что я могу поступать по своему усмотрению. И послал тебя охранять меня, разве не так?

— Да, — сказал Леллин, и с лица его исчезла вся радость и легкость. — Если вы решили обмануть нас, то естественно, ни я, ни Сезар не можем вам этого позволить. Хотя вы, возможно, сумеете ускользнуть от нас или сделать что-нибудь еще. Хотя мне хочется верить, что это не тот случай.

— Можешь мне поверить. Я обещала лорду Мериру, что ты вернешься домой в целости и сохранности, и постараюсь выполнить свое обещание.

— В таком случае, я отведу вас туда, куда вы просите.

— Леллин, — сказал Сезар, — мне это не нравится.

— Я ничего не могу поделать, — сказал Леллин. — Если бы дед сказал, что мы не должны идти в Нехмин, мы бы не пошли, но он ничего подобного не говорил.

— Как ска… — произнес Сезар и умолк. Все застыли, затаив дыхание. Приглушенный топот копыт, птичьи крики. И вновь то же самое, на сей раз рядом.

— Мы уже не в безопасности, — сказал Леллин.

— С чего ты взял? — спросил Ванай. Его интересовало, по каким признакам Леллин судит о таких вещах. Тот прикусил губу и пожал плечами.

— Ритм леса. Чем сильнее угроза, тем пронзительнее кричат птицы, тем быстрее движутся звери. Разные песни для разных целей, а это была песня предупреждения.

— Надо двигаться, — сказал Сезар. — Если мы не хотим напороться на опасность.

Моргейн нахмурилась и кивнула, и они поехали дальше.

Они не раз еще слышали такие предупреждения, и весь день ехали по лесу, огибая по дуге Азерот. И, хотя они ехали другим путем, места эти казались им знакомыми.

— Мы возле Мирринда, — наконец решила Моргейн, и Ванай почувствовал то же самое, хотя его и удивляло, зачем пришлось давать такой крюк.

— Вы правы, — сказал Леллин, — мы к северу от нее. Нам лучше держаться насколько можно дальше от края Азерота.

К вечеру они проехали мимо Мирринд и пересекли две маленькие речушки, едва замочившие копыта коней. Затем они въехали в рощу, где большинство деревьев было обвязано белыми веревочками.

— Что это? — спросил Ванай, видевший такие метки близ Мирринд. В тот раз он не спрашивал об этом, потому что такие вещи в Шиюене имели зловещий смысл. Леллин улыбнулся и пожал плечами.

— Мы близ деревни Каррхенд, а веревками мы помечаем деревья, которые им позволено срубить, чтобы они не рубили на дрова хорошие деревья. Так мы делаем во всем Шатане для их и для нашей пользы.

— Как садовники, — заключил Ванай. Эта мысль его позабавила, потому что в Андуре, тоже лесном мире, люди рубили деревья где хотели и какие хотели, и деревьев все равно оставалось много.

— Да, — сказал Леллин. Эта идея, похоже, пришлась ему по душе. Он постучал по затененному стволу старого дерева, мимо которого они проходили в наступающих сумерках. — Я изучил эти деревья больше, чем кто другой, и, осмелюсь сказать, я знаю их не хуже, чем деревенские знают своих коз. Еще когда я был мальчишкой, я ходил с одним стариком, и он меня многому научил. Действительно, мы садовники. Мы ухаживаем за этим лесом, как за цветником.

— Пора делать привал, — сказала Моргейн, — Ты присмотрел какое-нибудь место заранее, Леллин?

— Каррхенд. Там нас впустят в холл.

— А не втянем ли мы в переделку еще одну деревню?

Леллин отвесил поклон и отошел на шаг.

— Я верю вам, миледи, но нет нужды оставаться в лесу. Утром у нас будут кони, и здесь нам ничего не грозит. Вы встретите там знакомых. Кое-кто из мирриндян на всякий случай решил укрыться в Каррхенде.

Моргейн взглянула Ванаю в глаза. Когда она дала согласие, он не сказал ни слова, но был рад. Больше двух лет он провел под открытым небом, но Мирринд напомнил ему об удобствах, которые, казалось, он забыл навсегда. Он твердо помнил, как просыпался в Мирринде по утрам, как ел горячий хлеб и масло — их вкус ему никогда уже не забыть. Он подумал, что клинок его выносливости затупился. Путь через Шатан выглядел слишком легким… и все же они проехали за день большой путь и избежали каких-то опасностей.

Сезар вернулся на тропу и пошел рядом с ними в сгущающейся темноте. Вскоре они увидели, что лес кончается и начинается открытое пространство полей. В последнем луче заката они выбрались к Каррхенду.

— Эта деревня Сезара, — сказал Леллин.

Вся деревня высыпала встречать их.

— Сезар! Сезар! — кричали бегущие навстречу дети. Они окружили кхемейса и вцепились в него ручонками.

— Здесь живут его родители, братья и сестры, так что вам не удастся избежать их гостеприимства. Да и меня не забудут.

Здесь жили три клана: Селен, Эрен и Тезен. Сезар, принадлежавший к клану Тезен, расцеловал сначала старейшин, затем родителей, затем братьев и сестер. Приход его не вызвал особого удивления, похоже, это было привычным делом, но Ванай недоумевал, почему молодой кхемейс, которому предстояло сопровождать их в опасном пути к Нехмину, привел их в свою деревню, подвергнув ее, таким образом, немалой опасности.

Леллина тоже встретил самый теплый прием. Ни старый, ни малый не проявляли особого благоговения перед ним. Он пожал руки родственникам Сезара, поцеловал в щеку его мать.

Но внезапно они увидели мирриндян, спускающихся по ступенькам холла, как будто они ожидали, пока хозяева деревни поприветствуют своих гостей. Они спускались — Битейн и Битейс, старейшины Серсена и Мельзена, и молодые женщины… некоторые из них бежали, спеша выразить им свою радость.

Среди других детей находился Син. Ванай схватил его за талию, и мальчишка оказался на спине Мэй. Син выглядел даже немного опешившим, когда Ванай дал ему в руки уздечку… но Мэй слишком устала, чтобы доставить ему беспокойство, она даже не отошла от Сиптаха.

Моргейн поздоровалась со старейшинами Мирринд, обняла Битейн, которая успела стать ее подругой, и последовал хор приглашений войти в холл, подкрепиться с дороги.

— Присмотри за лошадьми, — велела Моргейн, и Ванай взял поводья Сиптаха, а следом на Мэй двинулся Син, самый гордый мальчишка в Каррхенде.

Сезар шел впереди, показывая им дорогу, а позади тянулась стайка мальчишек и девчонок из Мирринда и Каррхенда. Они хватали коней за хвосты, и не было недостатка в ручонках, протягивавших им траву и лакомства.

— Поосторожнее с серым, — сказал им Син, великий знаток лошадей. — Лягается!

И это был хороший совет, потому что дети подошли слишком близко, не обратив внимание на железные подковы коней. Но Сиптах, как и Мэй, вел себя на удивление спокойно, ему было прекрасно известно, как вести себя с детьми. Ванай увидел, что кони находятся в добрых руках, и хлопнул Сина по плечу.

— Я позабочусь о них, как всегда, — сказал Син. Ванай не сомневался, что это будет именно так.

— Увидимся в холле за ужином. Садись рядом со мной, — сказал Ванай, и Син засиял.

Он взглянул в сторону холла; Сезар ждал его в воротах, опершись на изгородь.

— Думай, что говоришь, — сказал он.

Ванай резко взглянул на него.

— Не надо баловать мальчишку, — сказал Сезар. — Можешь навредить ему, сам того не зная.

— А если он хочет уехать отсюда? — Его охватил гнев, но в Андур-Керше тоже был такой закон, что каждого человека ждет своя судьба.

Сезар оглянулся, и в глазах его было раздумье.

— Пошли, — сказал он, и они двинулись к холлу. Следом за ними потянулась стайка ребятишек, пытаясь подражать мягкому шагу кхемейсов. — Оглянись и пойми меня правильно, — продолжал Сезар, — сейчас мы для них — мечта. Но когда они достигнут определенного возраста… — Сезар тихо рассмеялся, — они будут думать по-другому, кроме очень немногих. И когда они услышат зов, они пойдут, но это будет только так и никак иначе. А что касается этого мальчишки, от него это не уйдет, но не искушай его так рано. Он может попробовать раньше, чем придет время, и пожалеет об этом.

— Ты хочешь сказать, что он уйдет в лес к кхелам?

— Такое никогда не говорится, никогда не предполагается… И думать об этом нежелательно. Но те, кто идут — они идут, когда вырастут и станут отчаянными, и им это не запрещается, если только они не погибнут в лесах. Это никогда не говорится… но среди детей ходит легенда, и, когда им исполняется двенадцать, они могут уйти. Или чуть позднее… Но опаздывать нельзя. Они сами выбирают: уходить или оставаться. Мы их не удерживаем… Никто из детей не погибает в пути, если мы можем помочь. Но мы и не балуем их. У деревень своя жизнь, у нас — своя. Ты должен понять это. Мы тебя удивляем?

— Иногда.

— Ты не такой, как обычные кхемейсы.

Он опустил глаза.

— Я — илин. Это другое.

Они в молчании подошли к холлу.

— В тебе есть странность, — сказал Сезар, и это напугало его. Он поглядел в глаза Сезара, в которых была жалость. — Я думаю, это печаль по поводу твоего родственника. В обоих вас есть что-то необычное, и у каждого — свое. Твоя леди…

Что бы ни говорил Сезар, казалось, что он не договаривает, и Ванай испытующе посмотрел на него.

— Леллин и я… — Сезар сделал безнадежный жест. — Мы, кхемейсы, подозреваем в тебе то, о чем нам не было сказано. Что ты… Ну, что-то давит на вас обоих. И мы оба предложили бы помощь, если бы знали, что она нужна.

«Выпытываешь информацию», — подумал Ванай и пристально взглянул на собеседника. Слова несколько встревожили его. Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась вымученная и неубедительная.

— Я постараюсь вести себя получше, — сказал он. — Я не знал, что я такой неприятный спутник.

Он повернулся и поднялся по деревянным ступеням в холл, где уже был приготовлен ужин, и услышал, как следом поднимается Сезар.

В деревне начали готовить ужин перед их приходом, но хватило еды и на гостей…

Как и Мирринд, Каррхенд выглядел преуспевающей деревней, и шуток за столом было не меньше, чем еды.

Звучал смех и улыбались старики, толкуя возле очага, и весело играли дети. Никто никого не обижал: по всему было видать — законы кхелов пользовались здесь всеобщим уважением.

— Нам пришлось очень многое оставить, — сказала Серсейс. — Мы тоскуем без Мирринд, но здесь мы чувствуем себя в большей безопасности. Другие согласились, хотя клан Мельзен все еще оплакивал Эта, и их здесь было очень мало. Большинство молодежи Мельзена, мужчины и женщины, предпочли остаться в Мирринд.

— Если кто-нибудь из этих чужаков войдет в лес, — сказала Мельзейн, — обратно они уже не вернутся.

— Может быть, этого не случится, — сказала Моргейн. Мельзейн кивнула.

— Прошу к столу, — сказала Саллейс из Кархенда. Все потянулись к столам и заняли скамьи.

Син вбежал в холл и уселся на обещанное место. За едой они не разговаривали, ограничиваясь быстрыми взглядами. Он был здесь, и для Сина этого было достаточно. И Сезар, поймав его взгляд, быстро посмотрел на мальчика… словно хотел сказать что-то, что он прекрасно понимал.

— Это случится, — сказал он, и Ванай понял. С души его упал камень. Моргейн удивило выражение его лица, и она подумала, что по крайней мере одну мысль его она не знает, по крайней мере одним он не считает нужным с ней поделиться.

Затем он почувствовал озноб. Он вспомнил, где он находится, и вспомнил, что в пути лучше не заводить дружбы. Большинство тех, с кем он соприкасался, уже погибли.

— Ванай, — сказала Моргейн и схватила его за запястье, потому что он в раздумье опустил ложку и она стучала по столу. — Ванай?

— Ничего, ничего, лейо.

Он успокоился, постарался не думать об этом и постарался не позволить себе быть мрачным с мальчишкой, который даже не представлял, что за страх охватил его. Он с трудом ел, затем аппетит вернулся, и, наконец, он полностью выбросил тоскливые мысли из головы.

Арфа заставила замолчать людей, заявляя тем самым, что пришло время для обычного вечернего песнопения. Запела девушка Сеирн, которая уже пела в Мирринде. Затем мальчик из Каррхенда спел песню для Леллина, который был их собственным кхелом и пользовался их любовью.

— Моя очередь, — сказал затем Леллин, взял арфу и спел им песню людей.

Затем, не выпуская из рук арфы, он дернул струну, заставив всех умолкнуть и со странным выражением на побледневшем лице осмотрел лица людей, собравшихся в тускло освещенном холле.

— Будьте бдительны, — сказал он. — Всем сердцем прошу, будьте бдительны, каррхендяне. Мирриндяне не могли рассказать вам всего того, что вам грозит. Вас охраняют, но ваши стражи малочисленны, а Шатан велик. — Он нервно коснулся струн, и они тревожно вздохнули. — Войны Аррхенда… я могу спеть вам о них, но вы и так слышали много раз… как воевали сирриндяне и кхелы, пока мы не изгнали сирриндян из леса. В те дни люди сражались против людей и они сражались с ними огнем и топором. Будьте начеку. Сейчас такие сирриндяне появились в Азероте, а с ними предатели-кхелы. Опять возродилась старая война.

В зале послышался испуганный шепот.

— Плохие вести, — сказал Леллин. — Мне больно об этом говорить. Но будьте осторожны, будьте готовы уйти даже из Каррхенда, если понадобится. Имущество — это ничто. Для вас драгоценны только ваши дети. Аррхендяне помогут вам отстроить дома из камня и дерева, у вас к тому же есть собственные руки, так что надо быть готовыми помочь любой деревне, которая окажется в беде. Доверьтесь нам: аррхендяне часто невидимы, но они сделают все, что от них зависит. Мы будем делать, что сможем, по-своему. Возможно, этого окажется достаточно. Если нет, нам понадобятся ваши стрелы. — Струны медленно запели мелодию кхелов, и люди тихо сидели и внимательно слушали.

— Идите по домам, каррхендяне и мирриндяне, идите под их кров. Мы, четверо гостей, сегодня ляжем спать рано. Не вставайте поутру, чтобы проводить нас.

— Лорд, — сказал один из молодых каррхендян, — мы будем драться, если это может помочь.

— Помощь ваша должна заключаться в защите Каррхенд и Мирринд. Она нам очень пригодится.

Юноша поклонился и вышел со своими друзьями. Каррхендяне вышли, при этом каждый поклонился гостям. Но мирриндяне остались, ибо им тоже был предоставлен кров в холле. Только Син вышел.

— Я пригляжу за лошадьми — сказал он, и никто его не остановил.

— Леллин, — сказал Сезар, и Леллин кивнул. Сезар, похоже, решил провести ночь со своими родственниками. Он вышел.

Холл долго не мог угомониться. Там были разгулявшиеся дети и неугомонные молодые. На веревках над оконными рамами висели одеяла, создавая подобие занавесов, а для гостей было оставлено место у очага.

Наконец все утихли, и они уселись поудобнее, без доспехов, и отпили по нескольку глотков из фляги Леллина, которую дал ему в дорогу Мерир.

— Здесь, вроде, все хорошо, — сказала Моргейн шепотом, который требовал поздний час и спящие дети. — Ваш народ очень разумно организован для долгой мирной жизни.

Глаза кхела замерцали, и он сбросил серьезный вид, который носил, словно плащ.

— Действительно, у нас было полторы тысячи лет, чтобы учесть ошибки, допущенные нами в войнах. Мы так давно начали думать о том, что нам делать, когда придет время. Время пришло, и теперь мы действуем.

— Неужели последняя война случилась так давно? — спросил Ванай.

— Да, — отвечал Леллин, и Ванай подивился — в Андур-Керше войны были достаточно частым явлением. — И может, нам и дальше удастся ее избежать.

Ванай долго думал об этом после того, как они улеглись на одеяла. Кхел-лорд лег рядом с ним.

Пятнадцать столетий мира. Ему, привыкшему к войне, эта мысль была непривычной. Он не мог понять, как можно жить в стороне от распрей, от кровопролитий, в тени зеленого леса. И все же красота деревень, мир и порядок — все это было ему по душе.

Он повернул голову и взглянул на спящую Моргейн. Тяжелый рок, бесконечное путешествие… и в их жизни было более чем достаточно войн. Может быть, нам нельзя находиться здесь? — подумал он, но быстро отбросил эту мысль.

Еще не наступило утро, когда в Каррхенде послышался топот копыт. Ванай и Моргейн поднялись с мечами в руках. Следом за ними к окну подошел Леллин.

Появились всадники на двух оседланных конях. Еще двух коней они вели на поводу. Они привязали коней к изгороди и отъехали.

— Хорошо, — сказал Леллин. — Они приехали вовремя. Они пригнали коней с пастбищ Альмеррхана, неподалеку отсюда, и я надеюсь, они благополучно вернутся домой.

На ступеньках одного из ближайших домов появился Сезар, задержавшийся, чтобы расцеловаться с родителями и сестрой. Повесив лук на плечо, он пошел через улицу, направляясь к холлу.

Они вернулись к очагу и спокойно натянули свои доспехи, стараясь не разбудить спящих мирриндян. Ванай отправился за лошадьми и увидел, что Син уже проснулся.

— Вы едете в Азерот драться с сирриндянами? — спросил он, пока они оба седлали коней. Он уже не был маленьким мальчиком, этот мирриндянин. Он видел смерть Эта и покинул свой дом.

— Я никогда не могу сказать, куда я направляюсь, Син; когда станешь старше, иди к кхелам. Я не должен был говорить тебе этого, но говорю.

— Я пойду с тобой. Сейчас.

— Нет. Но когда-нибудь ты пойдешь в Шатан.

В темных глазах мальчика вспыхнул жар. Люди Шатана были невысокими. Син вряд ли станет когда-нибудь выше их ростом, но в нем уже пылал огонь, который сжигал его детство.

— Я найду тебя там.

— Не думаю, — сказал Ванай. В глубине глаз Сина была печаль, и вновь он почувствовал укол боли в сердце. «К тому времени Шатан не останется таким. Мы пойдем и разрушим Врата, и убьем его надежду. Все переменится… Либо по нашей вине, либо по вине наших врагов». — Он схватил Сина за плечо и дал ему руку.

Уходя он не оглядывался.

Им не удалось уйти без шума из деревни. Несмотря на свое стремление удалиться быстро и тихо, они разбудили мирриндян, которые встали попрощаться с ними. Мать Сезара принесла им в дорогу хлеба, а отец Сезара предложил им лучшего фруктового вина, а братья и сестра пошли проводить Сезара. Они тихо засмеялись, когда Леллин поцеловал сестру Сезара в щеку, поднял ее и поставил на землю, хотя она уже была взрослой девушкой, правда, крошечной по сравнению с кхелом. Она засмеялась, с улыбкой опустив и подняв глаза.

Затем они уселись в седле и тихо поехали среди деревьев, мимо часовых, стоявших в тени. Листья скрыли от них Каррхенд, и вскоре они слышали только шум леса.

Сезар ехал понурясь, и Леллин с огорчением за друга поглядывал на него. Ему не требовалось поднимать настроения, но их долг был защищать Каррхенд, и они покидали ее с тяжелым чувством на душе.

Наконец, Леллин тихо свистнул… и тут же последовал ответ, медленный и четкий. Сезар к тому времени немного повеселел, и всем им стало полегче.

Выехав из Каррхенда, они двигались прямиком по дороге на своих конях. Все три лошади, кроме Сиптаха, были кобылами. Под Леллином — с белыми чулками на трех ногах. Она держалась подальше от Сиптаха, поэтому Сезар и Леллин, в основном, ехали на некотором расстоянии впереди.

Они переговаривались друг с другом приглушенными голосами, и ехавшие сзади не могли расслышать слова, но не испытывали к ним недоверия, да и сами переговаривались друг с другом наедине, обычно на языке кхелов. Моргейн никогда, насколько он ее знал, не была склонна к диалогам, но с тех пор, как они оказались на этой земле, она заговаривала с ним довольно часто. В основном, она учила его правильной речи, часто поправляла его. Затем, похоже, в привычку ее вошло говорить больше. Он был этому рад, и хотя она никогда не говорила о себе после выезда из Андур-Керше, сам он рассказывал о доме и о лучших днях своей юности в Морддже.

И сейчас они говорили об Андур-Керше, как говорят о покойнике, когда уходит боль. Он знал свои годы, и она знала о том, что случилось за сотни лет до его рождения. Некоторые ее истории были мрачны, но в них звучала красота. Она была путешественницей во времени, и теперь он стал такой же, как она, и они могли свободно говорить о таких вещах.

Но однажды она вспомнила о Маайне сейджайн ей Маайне, клановом лорде Маайны, который вел за собой армии Андур-Керше… и глаза ее затуманились, и она погрузилась в молчание, ибо оттого, что сделали эти люди, клан Маайне, клан Яйла, клан Чайя, началась история с Азеротом. Они служили ей когда-то и они исчезли во времени и пространстве, пройдя за Врата. Маайя уцелел. Их дети, внуки и правнуки тысячу лет обитали в Шиюене, вспоминая ее лишь как злую легенду, окутывая ее мифами… пока их не поднял Рох.

— Сейджейн был добр и щедр к друзьям, — сказала она спустя мгновение, — Таковы его дети, но я не отношусь к их друзьям.

— Кажется, собирается дождь, — произнес он, чувствуя, что пора сменить тему.

Она с изумлением взглянула на него, затем посмотрела на небо, на котором только-только начали появляться серые облака, и снова на него. И засмеялась, — Да, это очень кстати, Ванай. Все это очень хорошо.

Дальше она ехала с другим выражением на лице и не пыталась встретиться с ним взглядом. В душе его поднималось нечто, что было горьким и сладким одновременно. Он сначала боролся с этим чувством, затем, взглянув на спину Леллина — Леллина, который грацией не уступал Моргейн, он дал другую интерпретацию тому, что она ему сказала. И вновь к нему вернулось доброе чувство, которое часто удерживало его от ошибки в отношениях с нею.

Он засмеялся, что вызвало у нее странный взгляд.

— Пустяки, это я про себя, — объяснил он и быстро перевел разговор на тему о ночном привале. Она не стала выпытывать, почему он смеялся.

Дождь не выполнил своей угрозы. Они боялись, что предстоит провести сырую ночевку, но облака пролетали мимо лишь с легкой моросью, и они улеглись на берегу речки, покрыв за день немалое расстояние. Они хорошо наелись и легли спать под чистым небом. Казалось, все лишения, которые пришлось им пережить в прежних путешествиях, были дурным сном, а эта земля была слишком доброй, чтобы причинять им невзгоды.

Ванай первым нес вахту… но даже в этом вопросе им повезло, потому что дежурить предстояло вчетвером, и каждый мог поспать подольше. Он уступил свой пост Леллину, который привалился к дереву, протирая глаза, в то время, как сам он улегся спать, не испытывая никаких опасений.

Но его вскоре пробудило прикосновение к спине, и тут же он почувствовал страх. Он перекатился на спину и увидел, что Леллин точно так же будит Моргейн, а Сезар уже проснулся.

— Смотрите! — прошептал Леллин.

Ванай напряг в темноте зрение, проследив за взглядом Леллина. Среди деревьев на другой стороне ручья стояла тень. Леллин тихо присвистнул, и тень двинулась, человекоподобная, но не человек. Она с тихим плеском вошла в воду, совершая прыгающие движения на длинных нижних конечностях. Но позже у Ваная пробежали мурашки, ибо он уже понял, что такое существо он уже видел, и в сходных обстоятельствах.

Леллин поднялся, и все они встали на ноги, но не двинулись с места, пока Леллин не подошел к ручью, где находилось существо. Ростом оно превосходило Леллина. Конечности у него были расположены как у человека, но движения отличались. Когда существо подняло голову, глаза его оказались совершенно темными в солнечном свете, а черты были тонкими, и рот очень маленький по сравнению с глазами. Ноги, когда оно двигалось, сгибались коленями назад, как у птицы. Ванай попятился, не столько от страха, сколько от смущения, потому что вид у существа был не угрожающий.

— Харил, — прошептала ему на ухо Моргейн. — Только раз в жизни я видела такого.

Существо вышло на берег и оглядело их своими огромными глазами. Невозможно было сказать: самец это или самка. Темно окрашенное тело казалось уродливым под густым, волокнистым нарядом, скрывавшим его почти целиком. Леллин что-то говорил и жестикулировал. Затем он повернулся и возвратился и харил тоже перебрался на ту сторону ручья, поднимая ноги, как цапля.

— Здесь были чужие, — сказал Леллин. — Он возбужден. Видимо, случилось что-то очень плохое, раз к нам пришел харил. Он хочет, чтобы мы шли за ним.

— Кто они такие? — спросил Ванай. — Что из того, что он говорил, тебе удалось понять?

— Они живут здесь с давних пор. Они обитают в самых глубоких местах Шатана, куда мы редко забредаем, и обычно они никаких отношений с кхелами или людьми не поддерживают. Они говорят на собственном языке, мы не можем ему научиться, и они не могут, да и не хотят учиться нашему. Но они объясняются жестами. Если харил пришел нас о чем-то просить, мы должны выполнить его просьбу, миледи Моргейн. Видимо, случилось что-то чрезвычайное.

Харил уже ждал по ту сторону ручья.

— Мы пойдем, — сказала Моргейн. Ванай ни словом не возразил, но в желудке возникла знакомая пустота. Он собрал пожитки и быстро, но спокойно занялся лошадьми. То, от чего они отвыкли за эти спокойные дни, вновь нахлынуло на них, и отныне они поняли — путь в Нехмин не будет гладким.

Они пересекли ручей, двигаясь как можно спокойнее, и харил поскакал перед ними, словно тень, пугающая коней. Он выбирал путь, неудобный для всадников, и часто им приходилось отгибать ветки, чтобы не хлестали по лицу. Каждый раз, когда они отставали, харил ждал молча, пока они приблизятся.

— Безумие, — сказал Ванай, но Моргейн не ответила. Харил маячил впереди, но то и дело ощущалось присутствие других. Это замечали кони и мотали головами, фыркая.

Может, их здесь много, думал Ванай. Он отстегнул кольцо, позволившее мечу съехать на бедро, и пригнулся к шее Мэй, проезжая под низко нависшими ветвями.

Лес редел. Их проводник вывел их на середину поляны, где над травой, казалось, раскинулось что-то вроде бабочки… подъехав ближе, они увидели, что это тело мертвого харила. Бабочкой оказалось оперение стрелы, торчавшей из его спины. Проводник что-то часто-часто залопотал.

Леллин спешился и сделал вопросительный жест. Харил не ответил ни словом, ни движением.

— Это не наша стрела, — сказал Сезар. В то время, как Сезар и Моргейн оставались на конях, Ванай спешился и наклонился над мертвым харилом, внимательно осмотрев стрелу в звездном свете. Это была не длинная, аккуратно оперенная коричневая стрела аррхендян. Это было перо морской птицы, не водившейся в лесах Шатана.

— Шиюе, — сказал он. — Леллин, спроси их: где они?

— Я не могу… — сказал Леллин и тревожно оглянулся. Моргейн сунула руку за спину, где она носила самое маленькое свое оружие, ибо везде вокруг стояли высокие, неуклюжие тени, движущиеся, как цапли. Ни один сучок не хрустнул. Они появились словно ниоткуда.

— Прошу вас, — сказал Леллин, — ничего не предпринимайте. Не двигайтесь. — Он повернулся к первому харилу и повторил жест-вопрос, добавив к нему несколько других.

Хариляне переговорили друг с другом на непонятном щелкающем языке. В этих звуках слышался гнев. Один из них подошел к мертвецу, и Ванай сделал шаг назад, только шаг, чтобы они не подумали, что он пытается бежать. Он стоял очень близко к этому харилу, и темные, огромные глаза пристально смотрели на него. Харил протянул паучью руку и коснулся его. Пальцы ощупали его одежду, слегка вздрагивая при каждом прикосновении. Он не двигался. Свет звезд переливался на гладкой темной коже существа, на складках его убранства. Он вздрогнул, когда харил провел пальцами по его спине, и бросил вопросительный взгляд на Моргейн. Лицо ее было бледным и напряженным, а в руке ее было оружие, которым она убила оленя. Если она воспользуется им, подумал он, ему не уйти отсюда живым.

Харил и Леллин обменивались жестами: гневными со стороны харила, настойчивыми со стороны Леллина.

— Они верят тому, что вы говорите о пришельцах, — сказал, наконец, Леллин. — Они спрашивают, почему мы едем с вами. Они видели вас двоих прежде одних.

— Около Мирринд, — тихо сказал Ванай. — Одного я там встретил. Он убежал, когда мы за ним пошли. — Легко, как ветер, рука харила коснулась его плеча и с неожиданной силой сжала, заставляя его повернуться. Он повиновался и встал лицом к существу. Сердце отчаянно забилось.

— Это ты, — послышался за спиной голос Сезара. — Это ты их беспокоишь. Ты слишком высок для Шатана. Они знают, что ты не нашей крови.

— Леллин, — сказала Моргейн, — советую тебе сделать что-нибудь, прежде, чем я сама…

— Миледи, не надо ничего делать. Мы здесь совсем одни. Наши не знают, что мы здесь, и я не думаю, что поблизости есть кто-нибудь из аррхендян. Да если бы и были, они вряд ли смогли бы нам помочь. Эти леса принадлежат харилянам, и у нас мало шансов бежать. Они не свирепы, но сердить их не стоит.

— Принеси одну из моих стрел, — велел Ванай и повторил, увидев, что никто не пошевелился. — Принеси.

Леллин послушался. Он двигался очень осторожно. Ванай показал ее харилу, дал ему поглядеть на коричневое перо и показал на стрелу, торчавшую в трупе.

Харил что-то сказал своим сородичам, они откликнулись тоном, в котором, похоже, было меньше гнева.

— Скажи им, — попросил Ванай Леллину, — что эти люди из Азерота не друзья нам, что мы идем сражаться с ними.

— Я не уверен, что смогу, — в отчаянии сказал Леллин. — Языка жестов как такового нет, объяснить тонкости почти невозможно.

Но он попытался и, похоже, добился успеха. Харил обратился к сородичам, и некоторые из них приблизились к трупу, взяли его и унесли в лес.

Затем один из них взял Ваная за плечо и потащил следом. Он сопротивлялся, упирался ногами в землю, поскольку теперь он был очень испуган, потому что его полностью окружили. Леллин двинулся следом за харилянами, о чем-то спрашивая их. Харил ответил плюющими звуками.

— Они хотят, чтобы все мы шли за ними, — сказал он.

— Лейо, бежим отсюда!

Она не послушалась его. Ванай оглянулся, пытаясь прикинуть, удастся ли ему прорваться к коню и ускакать. Моргейн не двигалась, видимо, обдумывала другие пути.

Сезар пробормотал что-то не совсем ясное.

— Оружие у них отравлено, — сказал он.

Моргейн повторила более громким голосом:

— Ванай, у них отравлены дротики. Я думаю, Леллин был в этом убежден с самого начала. У нас трудное положение, и боюсь: их здесь гораздо больше, чем мы видим.

По лицу его струился пот, холодный, как сама ночь.

— Неожиданная ситуация. Я приношу свои извинения. Что посоветуете, лейо?

— Ванай спрашивает совета, — сказала она Леллину.

— Я думаю, у нас нет другого выбора, кроме как повиноваться и не делать ничего подозрительного. Я не думаю, что они причинят нам вред, если им не угрожать. Они не могут говорить с нами. Я думаю, они хотят успокоиться, показав нам что-то. Они рассуждают совсем не так, как мы. Они очень возбудимы и переменчивы. Убивают они редко, но все равно, мы не заходим в их леса.

— А эти, из леса, куда они нас ведут?

— Наши, но мы сейчас гораздо ближе к Азероту, чем мне хотелось бы. Ваши враги, похоже, наделают еще много дел, и всем нам придется об этом пожалеть. Кхемейс Ванай, я не думаю, что они причинят тебе вред.

— Лейо?

— Думаю, пока пойдем с ними, а там поглядим.

Леллин перевел ее слова примирительным жестом.

Харил мягко взял за плечо, и он пошел пешком, в то время, как остальным было позволено ехать на конях. Рука харила мягко соскользнула ему на талию, сухая, как старые листья, и неприятно холодная. Существо повернулось и что-то защебетало, обращаясь к нему, и когда он споткнулся, помогло ему подняться. Страх его уменьшился, несмотря на чудовищную необычность лица, которое то и дело поворачивалось к нему. Существо поторапливало его, но не угрожало.

Он не раз оглядывался, чтобы удостовериться, что не потерял остальных. Но всадники ехали следом, медленнее и тем путем, которым было удобно лошадям. Сезар, к облегчению Ваная, вел Мэй в поводу. Но тут же он почувствовал вновь прикосновение к плечу, и харил потащил его дальше.

Он пытался объясниться с ним жестами, которые в Андур-Керше означали «куда?» — движение открытой ладонью вперед и назад. Похоже, харил не понял. Он коснулся его лица цепкими паучьими пальцами, ответив жестом, которого не понял Ванай, и потянул его следом, вверх и вниз по густо заросшим склонам. Ванай уже задыхался от бега.

Вскоре они вышли на открытое пространство среди деревьев. Харил снова схватил его за руку. Под ногами у него оказался мертвый человек, а на другом конце поляны — другой. Тела были почти скрыты в тени листвы. В звездном свете он увидел дубленую кожу и ткань и узнал врагов. У одного из них в колчане были стрелы с белым оперением. Высвободив одну руку из пальцев харила, он нагнулся и поднял одну из стрел, показав существу перья. Казалось, харил понял, взял стрелу из его руки и бросил ее наземь. И потащил его дальше.

Он глянул через плечо и на миг испугался, не увидев остальных. Затем они появились, и он прикрикнул на харила, который тащил его слишком быстро, не обращая внимания на то, что Ванай был в доспехах, а сам он — налегке.

Затем они вышли на длинную прогалину, в небе горели звезды, не скрытые верхушками деревьев. Прогалина выходила на широкую равнину, и вдали сияло что-то помимо звезд, какие-то рассеянные огни. Там, где они стояли, кусты были вырублены, деревья повалены и пни отчетливо белели в лунном свете.

Харил показал на лагерь, на пни и обвиняюще ткнул в него пальцем.

— Нет, — жестом ответил он. Что бы ни подозревал харил, что бы он ни затевал, ответ мог быть только «нет». Моргейн и остальные уже подъехали, и харилы окружили их. Он взглянул на нее, а она смотрела на огни врагов.

— Это не главные силы, — прошептала она. И это было правдой, потому что ни Рох, ни Хетерру не стали бы рисковать, покидая Врата.

— Вот что хотели показать нам хариляне, — сказал Леллин. — Они гневаются… за деревья и за убийство. Они винят нас в том, что случилось.

— Ванай, — тихо произнесла Моргейн, — попытайся быстро вскочить на коня.

Он двинулся без промедления, вцепился в гриву Мэй и вскарабкался в седло. Хариляне зашевелились, но ни один из них не попытался его остановить. Он помнил, что у них отравленное оружие, и сердце его бешено колотилось в груди.

Моргейн повернула Сиптаха к зарослям. Хариляне стояли на пути, подняв руки, не желая их пропускать.

— Они не хотят, чтобы мы находились в лесу, — сказал Леллин. — Они не причинят нам вреда, но не хотят видеть нас на своей земле.

— Они гонят нас на равнину?

— Да.

— Лейо, — сказал вдруг Ванай, который прочел ее мысли и которому они не понравились. — Прошу вас! Если мы на них нападем, далеко в лесу мы не уйдем. Они слишком проворны в зарослях.

— Леллин, — сказала она, — почему поблизости нет ваших людей? Где же аррхендяне, которые должны были предупредить нас о вторжении врага?

— Похоже, хариляне заставили их уйти… Мы не можем спорить с темным народом… Леди, я боюсь за Мирринд и Кархенд. Я очень боюсь. Наверняка остальные аррхендяне отступили, чтобы предупредить как можно быстрее и защитить деревни. Они не отважились зайти так далеко, узнав о том, что здесь темный народ. Леди, простите меня. Я не выполнил свой долг. Это я завел вас сюда и теперь не вижу выхода. Аррхендяне просто не думали, что после сигнала предупреждения сюда кто-нибудь проедет. Мы проехали, и теперь я думаю только о сирриндянах. Я не подозревал, что здесь окажутся хариляне. Я подозреваю, что хозяева Нехмина подняли их.

— Аррхе?

— Ходят слухи, что хозяева Нехмина могут призывать их. Возможно, они — часть обороны Нехмина, и если это так, то я и сам удивлен. Их не проще убеждать, чем деревья. Они ненавидят как кхелов, так и людей.

— Но если это так, то вероятно, что сам Нехмин под угрозой нападения.

— Это возможно, леди.

Некоторое время он молчал. Ванай тоже чувствовал, что под мирными кронами Шатана, где все казалось таким благополучным, зреет опасность.

— Будьте настороже, — сказала она и переместила Ченджеллен с плеча на бедро. Одна ее ладонь была поднята в жесте, который почему-то заставил харилян умолкнуть и уставиться на нее. Она сняла ножны.

Затем она двумя руками медленно подняла меч и опаловый свет клинка медленно описал дугу. Свет замерцал в темных глазах харилян и усилился, когда она направила клинок вперед. Внезапно он вспыхнул на полную мощность, и от острия возник колодец тьмы. Хариляне попятились, глаза их казались красными зеркалами. В листве деревьев зашумел ветер иномира, взметнул ее волосы. Хариляне закрыли лица паучьими руками и стали пятиться, кланяясь и издавая невнятные звуки.

Она спрятала меч в ножны. Леллин и Сезар спешились и склонились к копытам Сиптаха. Хариляне, испуганно щебеча, стояли в отдалении.

— Теперь ты понимаешь меня? — спросила она.

Леллин поднял искаженное ужасом бледное лицо.

— Леди… не теряйте эту вещь! Я понимаю вас. Я ваш слуга. Мне приказано быть им, и я буду им. Но знает ли милорд Мерир, что у вас этот меч?

— Возможно, подозревает. Он назначил тебя моим проводником и не запретил мне искать Нехмин. Объясни харилянам, что мы пройдем через их лес, и позаботься, чтобы они поняли тебя.

Леллин поднялся и сделал, как ему было велено. Они быстро объяснились с харилянами жестами, и те растаяли среди деревьев.

— Они не станут нам мешать, — сказал он.

— На коней.

Аррхендяне вскочили в седла, и Моргейн медленно повела Сиптаха вперед. Серый мотнул головой и заржал, выражая свою неприязнь к харилянам, и они беспрепятственно въехали в лес, где жались по сторонам, словно тени, хариляне.

— Теперь я понимаю твою печаль, — произнес Сезар, когда они погрузились во тьму. Ванай оглянулся, затем поглядел на Леллина, и на сердце у него снова стало тяжко, ибо аррхендяне начали понимать их, носителей Ченджеллина… понимать их зло и угрозу.

Но они, как и он, теперь служили Ченджеллину.

Хариляне по-прежнему сопровождали их, двигаясь, как тени, в тающем свете звезд. Они ехали как могли быстро, и хариляне не делали угрожающих движений, но и не оказывали им помощи, когда они путались в густых зарослях. Леллин и Сезар, плохо знавшие эти места, могли только предполагать, какой путь здесь короче.

Затем в конце ночи лес расступился перед ними, и среди деревьев заблестела темная вода.

— Нарн, — сказал Леллин, когда они натянули поводья. — Нехмин лежит за ним.

Моргейн встала в стременах и склонилась над лукой седла.

— Где мы можем перебраться на тот берег?

— Кажется, тут есть где-то брод, — сказал Сезар. — На полпути между Маррханом и равниной.

— Остров, — сказал Леллин. — Мы никогда не забирались так далеко к востоку, но слышали об этих местах. Остров совсем неподалеку к северу.

— Начинается день, — сказала Моргейн. — Река открыта. До врагов отсюда рукой подать. Нельзя допустить ошибки, Леллин. Но и нельзя медлить, ждать, пока нас отрежут от Нехмина.

— Если они захватят Мирринд и Каррхенд, — возразил Леллин, — они узнают, каким путем мы направились, и кое-кто из них быстро поймет, что это значит. — Он увидел потрясенное лицо Сезара. Кхемейс хорошо понимал смысл его слов и опасность, которая угрожала его землякам.

— Сможем ли мы узнать у харилян, перебрались ли пришельцы через Нарн?

Леллин оглянулся. Вокруг них не было никого. Ни шелеста листвы, ни вздоха не слышно. Ни единого признака их спутников. Моргейн тихо выругалась.

— Похоже, им не по нраву дневной свет. А может, они знают что-то, чего мы не знаем. Веди, Леллин. Надо бы добраться до этого брода как можно быстрее. И пока не рассвело окончательно.

Леллин погнал коня вперед, к северу, стараясь держаться в тени деревьев. Но им часто встречались кусты и поваленные паводком деревья, которые затрудняли их путь. Временами им приходилось выезжать на берег, и их легко могли заметить с той стороны. Иногда им приходилось забираться глубже в лес, почти теряя из виду реку.

Они устали, проведя большую часть ночи без сна, устали трястись в седлах, уклоняться от бьющих по глазам ветвей. Кони утомились, карабкаясь по склонам мелких притоков вверх и вниз, оступаясь и спотыкаясь. Начинался рассвет, и они уже видели над лесом краешек солнца.

Наконец они выбрались на островок — длинную косу, покрытую кустарником.

Они медлили. Моргейн погнала Сиптаха вперед, по склону к броду. Ванай дал Мэй шенкелей и, не думая о том, следуют ли за ним Леллин и Сезар, двинулся за Моргейн. Но он слышал за спиной топот копыт. Моргейн торопилась. Позади были враги, впереди — то, что она искала…

Войдя в воду, кони замедлили шаг, преодолевая течение. Вода доставала им до колен. Сиптах попал в яму, стал пытаться выбраться из нее. Ванай выехал вперед. Лошади оказались по грудь в темной и напористой воде. Мэй соскользнула вслед за Сиптахом… Ванай почти спешился, но она нашла твердую почву, и вода стала быстро мелеть по мере того, как они пробирались к острову.

Сиптах, самый сильный из коней, держался хорошо, а Ванай нетерпеливо погнал кобылу на вторую половину брода, проклиная Мэй за упрямство. Вскоре он снова начал выбираться на берег. Моргейн вцепилась в поводья и оглядывалась.

С шипением что-то подлетело и ударило. Она поникла в седле. Сиптах громко заржал. Ванай крикнул и всадил шпоры в бока кобылы. Собрав силы, Моргейн выпрямилась в седле, но затем согнулась и едва не сорвалась… Она держалась за луку, забросив поперек седла одну ногу, и на бледном лице ее была гримаса боли, а там, где не было доспехов, сидела стрела с белым оперением… Испуганный Сиптах развернулся и побежал.

Вокруг сыпались стрелы. Ванай пригнулся и отчаянно погнал кобылу к берегу. Моргейн снова вскарабкалась в седло, вцепившись в поводья изо всех сил.

— Всадники! — закричал сзади Сезар.

Он не оглядывался. Он смотрел только на песок, летевший из-под копыт жеребца.

Конь замедлил бег, споткнулся, задрожал. Сезар и Леллин обогнали его. Сезар вцепился было в поводья.

— Нет! — закричал Леллин, и Сезар хлестнул своего коня. Все больше и больше увеличивалось расстояние между ним и аррхиндянами.

— Спасайте ее! — крикнул он им вслед, видя, что они медлят. — Помогите ей!

Мэй была тяжело ранена, едва держалась на ногах. Он в отчаянии повел ее к росшим у берега деревьям, чтобы там спешиться и спасаться бегством. Но она подвела его в конце концов. Когда она оказалась на песке, силы ее иссякли, и она упала прежде, чем он успел спрыгнуть. Упав, она сломала себе шею и вытянулась, прижав его к песку.

Он пытался выбраться из-под нее, слыша, как приближаются всадники. Но Мэй придавила мертвым весом его ногу, и он ничего не мог поделать. Ему нельзя было надеяться даже на то, что они прикончат его, чтобы продолжать преследование. Они не стали этого делать. Четверо спрыгнули в то время, когда остальные поскакали следом за беглецами.

У него был меч, и он ухитрился схватить его рукоять, понимая, что ничего не сможет поделать, что они могут всадить в него стрелу с безопасного расстояния.

Это были не шиюеньские полукровки, это были люди. Он узнал их, как только они оставили своих коней и двинулись к нему. И он ругался в то время, когда они торжествующе ухмылялись, обступив его кольцом.

Маайя Файхар ай Маайя… Маайя Фвар, так звучало это имя на хайюайском диалекте. Не могло быть сомнений, что это, покрытое шрамами, с рассеченным носом и губами лицо принадлежит именно ему. Когда-то Фвар был лейтенантом Моргейн, прежде, чем разошлись их пути. Все остальные были родственниками Фвара, кровно ненавидевшими Ваная.

Они довольно хохотали, а он пытался вылезти, уже без страха думая о стреле, надеясь, что Фвар покончит с ним издали.

— Принеси сюда ветку, — велел Фвар одному из родственников — Минуру. Тот принес длинный сук росшего на песке дерева, толстый, как человеческое запястье.

Они были умны. Ванай был наготове, и когда Фвар нанес удар, парировал его мечом, но вновь и вновь сук бил по шлему, оглушая его, и, наконец, удар пришелся по пальцам, сжимающим меч. И тут же они набросились на него. Он схватился за кинжал и, хотя на нем была целая куча людей, один из них получил рану. Кинжал у него вырвали. Затем они схватили веревку и пытались связать ему руки за спиной. Он бешено вырывался, и им не сразу удалось это сделать.

Затем он понял, что все кончено. Он лежал лицом в песке, собираясь с силами для того, что будет дальше. Один человек пнул его в живот, и он сложился пополам, даже не взглянув на того, кто его ударил. Это был Маайя, хладнокровный и мстительный клан, где его ненавидели еще с Керше и дали клятву убить его. Но эти потомки гордых Маайя, потерявшихся во Вратах… ничего не знали о чести, презирая ее, как презирали все на свете, кроме себя. Фвар ненавидел его яростно и непримиримо.

Наконец, его высвободили из-под Мэй. «Лучше бы она меня задавила насмерть», — подумал он, но его спас от смерти песок. Все же у него оставалась небольшая надежда, но когда они поставили его на ноги, в колене вспыхнула боль, и никакие удары и проклятья не заставили его удержаться на ногах. И тут он полностью утратил надежду освободиться.

— Посадите его на коня, — велел Фвар. — Тут могут быть его приятели… А мы должны успеть отплатить тебе должок, Нхей Ванай ай Чайя, за всех моих братьев и других родственников, убитых тобой.

Ванай плюнул в него. Это все, что ему оставалось, но и это не прошло. Фвар смерил его взглядом. Он был неглуп, этот человек, Моргейн не взяла бы к себе на службу бестолкового увальня.

— Я думаю, он бы хотел, чтобы мы оставались здесь как можно дольше. Но ей сейчас помогают кхел-лорды, а с ними мы покончим потом. Надо бы забрать добычу и отвезти ее в стан.

Один из них подвел коня. Ванай ударил животное коленом в подвздошье, и оно с жалобным ржанием убежало прочь.

Они связали ему лодыжки и перевалили через седло другого коня, как куль, привязав его, чтобы он не мог больше задерживать их отъезд. Шлем упал. Один из них поднял его и, глупо улыбаясь, нахлобучил себе на голову.

Затем они быстро двинулись вниз по течению реки, не заботясь, чтобы узнать, догнали ее шиюанские всадники или она умерла от раны… Он вспомнил кровь на песке, и у него защемило сердце. Но если так, он должен жить. Если она жива, он будет ей нужен. Если она умерла, он все равно останется в живых. Он дал себе эту клятву.

Он не упрекал себя за то, что искушал хайюа, пытаясь заставить их подарить ему быструю смерть. Но когда он вспомнил о ней, о данной ей клятве, он собрался с силами, приготовясь вести долгий бой, в котором для него вовсе не было чести.

В разгаре утра хайюа остановились. Ванай понимал, что кони замедлили бег, но чуть позже его отвязали от седла и грубо бросили на песок. Он лежал неподвижно, не глядя на них; смотрел на темные воды Нарна, текущие по принесенным издалека камням.

Один из хайюа подошел к нему, запрокинул ему голову, поднес к губам флягу. Вода. Он выпил то, что ему дали. Они облили его водой и ударили, пытаясь привести в чувство. Он почти не реагировал, хотя находился в полном сознании.

Подошел Фвар, схватил его за волосы, потряс. Наконец Ванай обратил на него взгляд.

— Рер, Аван, — назвал Фвар мертвых своих братьев. — И Ифвай. И Террин, и Эжан, и Прафвай, и Вас.

И родня Минура, и Иран, который был братом Хула, и Ситан, брат Трина…

— И наши жены, и наши дети, и все, кто умер перед этим, — сказал Иран.

Ванай взглянул на него, увидев в глазах его ненависть, не уступающую ненависти Фвара. Братья Фвара погибли от его руки, возможно, он убил и других — много полегло тех, кто преследовал его… Женщины и дети погибли не по его вине, но для хайюа это не составляло разницы. Теперь они могли изничтожить его, отомстить, и он попал к ним в руки и должен был отплатить за все, что им пришлось пережить — за Моргейн, которая на беду повела их предков в Ирейен и в утопающий Шиюань. За все они отомстят ему. Ибо Моргейн здесь нет, а он у них в руках.

Он не ответил им — в этом не было смысла. Трин сильно ударил его, и Ванай изогнулся назад, а после плюнул кровью в него, на этот раз точнее, чем в прошлый. Трин снова ударил его, а на третий раз Фвар его остановил.

— У нас еще целый день и ночь, да и потом время будет.

Эта мысль доставляла им удовольствие, и она навела их на злые и безобразные речи, на что Ванай просто сжал челюсти и уставился на реку, не обращая внимания, когда кто-нибудь из них подходил к нему и бил. Большинство их угроз до него просто не доходило, потому что они говорили на грубом кершинском диалекте пополам с языком кхалур, с обилием слов, применявшихся только на болотах, и он их попросту не понимал… и языку Хайюа его научила молодая женщина, чья речь была мягче. Но о чем говорили эти люди, несложно было догадаться.

Он разозлился. Он был зол на себя, потому что так глупо попался… и от этого он чувствовал больше гнева, чем страха. Он никогда не был смельчаком. Будь он безрассудно смел, он не лишился бы дома, имущества и чести, а погиб бы вместе со своими родственниками… Но он не смог вынести их мучений. Мальчишеская слабость: он был слишком привязан к ним, любил их так сильно, что даже сам не понимал этого.

Этих людей, из клана Маайя, он не любил ничуть. Он кипел от злобы, что судьба распорядилась так, что из всех своих недругов он попал в руки этих ничтожеств с холмов Берроу… к Фвару, чью жалкую жизнь он пощадил, будучи слишком Ихаеи, чтобы убивать поверженного врага. Теперь ему предстояло получить награду за свое милосердие. По поводу Моргейн они тоже отпускали грязные шуточки, разражаясь отвратительным смехом, и Ванаю приходилось это терпеть, втуне надеясь, что рано или поздно они совершат ошибку, развязав ему руки, и он сможет дотянуться до Фвара.

Они этого не сделали. Они слишком хорошо знали его и ухитрились снять с него доспехи, не развязывая его, продев веревку между лодыжками и подвесив его к суку, как убитого оленя. Это их тоже немало развлекло, и они били его, заставляя раскачиваться, пока кровь не залила его голову и он едва не лишился чувств. Тогда только они развязали ему руки, сняв с него доспехи до конца. Но и даже тогда он ухитрился вцепиться в Трина, хотя и не смог удержать его. Они принялись бить его, кровь потекла по лицу и рукам и залила песок под ним. Наконец, он потерял сознание.

Всадники. Во множестве.

Он слышит стук копыт, сочетающийся с пульсацией в голове. Вокруг падают трупы, тяжело ржут кони.

С той стороны, откуда течет река, появляется еще больше всадников. Он вспоминает Моргейн и пытается очнуться, напрягает затуманенные глаза, чтобы увидеть, поймали ее или нет. И видит коней, как темные тени. Сиптаха среди них нет. Один всадник подъезжает к нему, сверкая кольчугой, среброволосый.

Кхел. Шиюенский кхел.

— Разрежьте веревку, — приказывает он.

Поймавшие его люди принимаются резать путы. Ванай пытается поднять онемевшие руки, чтобы защитить голову, зная, что он погибнет. Но всадники в доспехах обхватывают его, стаскивают на землю… Он не пытается сопротивляться, чувствуя, что они его поддерживают… Это не люди Фвара, но вряд ли они ему больше друзья, чем родичи Фвара и, похоже, они еще более жестоки. Но сейчас им нужно, чтобы он жил. Он лежал на песке у копыт коней в то время, как кровь текла по членам и натужно билось сердце. Он слышал проклятья кхел-лорда, обращенные к людям, которые чуть не убили его.

Моргейн, думал он. Что с Моргейн? Но ничто из того, что они говорили, не позволяло ему понять, что с ней.

— Уезжайте, — сказал лорд Фвару и его родственникам. — Он наш.

Как и в Шиюене, кхел здесь был более властен, чем хайя. Фвар и его люди сели на коней и отъехали, не сказав ни слова о мести… а это означало, что врагу, обидевшему людей с холмов Барроу, не поздоровится, когда он подставит им спину.

Ванай с трудом оперся на локоть и проводил их взглядом. Но мало что увидел, кроме лошадиных ног и нескольких кхелов, стоящих на земле. Все они были в чешуйчатых доспехах и побитых шлемах, которые придавали им вид демонов. Лишь их лорд оставался без шлема и сидел верхом. Его белые волосы развевались на ветру. Этот лорд был не из тех шиюенских лордов, которых он знал.

Вооруженные люди перерезали веревки на его лодыжках и попытались поднять его на ноги. Он покачал головой.

— Колено… Я не могу идти, — хрипло произнес он на языке кхелов.

Это их удивило. Люди в Шиюане не говорили на языке хозяев, хотя кхелы говорили на языке людей.

— Он поедет верхом, — сказал лорд. — Аллер, твой конь понесет этого человека. Подбери все, что здесь разбросано — люди не знают, что такое порядок. Они оставили все это врагу. Ты, — впервые он обратился непосредственно к Ванаю, и тот мрачно взглянул на него. — Ты — Нхай Ванай ай Чайя.

Он кивнул.

— Я полагаю, что означает «да»?

— Да. — Кхел говорил с ним на языке людей, а он ответил на языке кхелов. Бледное, нервное лицо лорда отразило гнев.

— Я сын Шайен Нхинная, принца Сотеррне. Остальные мои люди охотятся за твоей хозяйкой. Стрела, которая ее достала — единственная услуга, за которую мы благодарны этим скотам — хайюа, но и без нее судьба твоей высокородной госпожи была бы незавидная. Мы об этом позаботимся. А ты, Ванай Чайя — тебя мы ждем в гости в своем стане. Лорд Хетару очень желает вновь тебя увидеть… еще больше — твою леди, но и тебя тоже. Он будет более, чем обрадован.

— Не сомневаюсь, — пробормотал он и не сопротивлялся, когда они связали ему руки и посадили верхом на коня. Боль от ран едва не лишила его чувств. Он раскачивался от головокружения, едва не вываливаясь из седла, и шиюанцы принялись спорить, кому из них пачкать руки, помогая ему ехать, кому мараться об этого полуголого и окровавленного человека.

— Я кершин, — сказал он сквозь зубы. — Пока конь подо мной, я не упаду с него. И я тоже не хочу, чтобы ко мне прикасались руки кхелов.

Они забормотали что-то по поводу того, что неплохо бы поучить его вести себя. Но Шайен велел им замолчать. Они медленно двинулись по песчаному берегу, видимо, им прогулка нравилась еще больше, чем ненужная спешка. Ванай этому был рад. Склонив голову, он положился на коня, измотанный до предела. Он поднял голову только раз, когда они переходили вброд через Нарн, и после этого перед ними открылась широкая равнина Азерота.

Под копытами коней захрустела трава, и лежать стало значительно легче.

Он жил и это было самое главное. Он умерил гнев и склонил голову — пусть думают, что человек боится их. Они не могли ожидать от него неприятностей, эти кхелы, которые оставили клеймо на лицах своих слуг, чтобы отличать их от других… относящиеся к человеку, как к животному.

Не было ничего удивительного в том, что на первом же привале они вправили ему колено, промыли раны так же тщательно, как, скажем, обхаживали бы больную лошадь, не грубо, но и не ласково, и все же никто из них не дал ему напиться, потому что тогда губы его коснулись бы посуды, которой они пользовались. Один из них бросил ему еду, когда они ели, но она так и осталась на траве нетронутой, потому что они не развязали ему рук, а унижаться перед ними он не желал.

— Рядом с тобой и твоей хозяйкой ехали кхелы, — сказал Шайен, подъехав к нему поближе. — Кто?

Он не подал и виду, что услышал вопрос.

— Ну что ж, у тебя будет время подумать, — сказал Шайен и раздраженно пришпорил коня, сделав вид, что ответ его не особенно интересует.

Это «кто» подразумевало имя, словно они считали Леллина одним из своих, предавшего кхелов. Похоже, понял он, и в нем снова вспыхнула надежда — похоже, они еще не поняли сущности аррхендян, не поняли, что на этой земле они живут с людьми на равных. Похоже, Эт выложил им далеко не все, а может, он даже не достался им живым.

Он поднял голову, поглядев на раскинувшийся впереди горизонт, на травянистую равнину. Линия горизонта была почти сплошной, только кое-где ее заслоняли кусты терновника. Неестественная форма Азерота была невидима человеку, стоявшему посреди ее. Равнина была слишком обширна, чтобы обхватить ее одним глазом. Возможно, шиюа еще многого не знают… предположим, что никто из народа Леллина еще не попал к ним в руки, и что Мирринд еще не разгромлена.

Он отчаянно надеялся на это, хотя почти не верил, что самому ему удастся спастись.

На ночь они остановились лагерем на открытом месте, и на этот раз они, стащив его с коня, быстро развязали ему руки, стоя вокруг него с обнаженными мечами, чтобы он не сбежал. Он немного поел, и один из них налил ему воды в ладони, спася тем самым чистоту своей фляги. Но на ночь они его снова связали, привязав его к одному из своих тяжелых седел, лежащих на земле, чтобы он не смог скрыться во тьме бесследно. Потом на него кто-то набросил плащ — ветер был холодным, а сам он был раздет.

Они заснули совершенно беззаботно, не выставив стражи. Он долго пытался высвободиться, замышляя выкрасть коня и ускакать на нем. Но ему было не дотянуться до узлов, а веревки были стянуты слишком крепко. Измученный, он тоже заснул, а наутро его разбудил пинок под ребра и ругань кхела.

На другой день было то же самое. Ни еды, ни воды до вечера, вечером же столько, чтоб не умер. Он копил свой гнев, он поддерживал его не меньше, чем пища, но снося их ругательства. Только однажды он не сдержался, когда стражник схватил его за волосы, он крутанул головой… и страж отошел на шаг, увидев ярость на его лице. Его сбили на землю — только за то, что он отважился взглянуть одному из них в глаза. Затем его стали мучить. Но еще большие пытки они предвкушали по возвращении в лагерь и говорили об этом открыто, потому что знали, что он их понимает.

— Вы ничем не лучше ваших друзей с холмов Барроу, — сказал он им, наконец, на их языке. Один из них ударил его, но Шайен нахмурился, грубо велел своим воинам замолчать и оставить его в покое.

В ту ночь, когда они стали лагерем у одного из притоков Нарна, Шайен долго и задумчиво смотрел на него, после того как остальные улеглись спать. Он смотрел так пристально, что Ванаю стало не по себе… а еще больше от того, что они с Шайеном оказались в стороне от его кхелов.

Затем Шайен подошел и сел рядом с ним.

— Человек, — было принято, что только кхел может произносить это слово. — Человек, говорят, ты был близким родственником Чайе Роху.

— Кузеном, — ответил он равнодушно. Ни одного слова в ответ не сказал он им до сих пор. И решил ничего больше не говорить. Но Шайен глядел на него с искренним любопытством.

— Фвар хорошо поработал над тобой и сходство едва уловимо, но я вижу его. И эта Морген-Ангхаран… Он назвал имя, под которым ему была известна Моргейн, и засмеялся. — Может ли умереть Смерть? Ибо Ангхаран была хорошо известна среди жителей болот Шиюаня и такова была ее природа белой королевы.

Он понимал юмор кхела, который не верил ни во что, не признавал никаких богов, и он закрыл свои уши для ненужных слов. Но Шайен вынул кинжал и прижал его к щеке Ваная, заставив его запрокинуть голову. — Какая ты все-таки прекрасная добыча, человек…. если ты знаешь то, что знает Рох. Ты хоть понимаешь, что можешь получить свободу и все блага, если ты скрываешь то, что я предполагаю? Человек, который говорит на нашем языке. Я бы не побрезговал усадить тебя за свой стол и… даровать тебе другие привилегии. Видит бог, в тебе есть некая величественная гордость, которой лишены иные кхелы. Ты не из рода хайюа.

Он взглянул в глаза Шайена. Они были бледно-серыми в свете дня, что так редко встречалось среди полукровок. Он был почти чистой крови, этот принц. То, что он услышал от Шайена, потрясло его — он ценился среди кхелов, он был великолепной добычей для власть имущих. Он обладал знаниями Врат, благодаря которым Роху удалось воцарить над этим народом.

— Причем тут Рох?

— Чайя Рох делает ошибки, которые могут для него плохо кончиться. Ты мог бы избежать этих ошибок. Ты можешь сделать даже так, что удастся убедить Хетару простить тебя.

— А ты не подскажешь это Хетару, не так ли? Я буду под твоим началом, отдам тебе все, что смогу, а ты обретешь вновь ту власть, которой лишил тебя Хетару.

Лезвие повернулось и слегка ужалило.

— Кто ты такой, чтоб судить о наших делах?

— Хетару поставил всех кхел-лордов на колени, потому что у него был Рох. Неужели ты можешь любить его за это?

Ему показалось, что Шайен сейчас убьет его от ярости. Но впечатление оказалось ошибочным, хотя лицо принца исказилось. Он вставил кинжал в ножны и сказал:

— Тебе нужен патрон, человек. Я мог бы помочь тебе. Но ты должен играть в мои игры.

— Есть ли в этом выгода для меня? Объясни.

— Это очень просто. Расскажи мне все, что знаешь, а я смогу тебе помочь. Иначе — нет.

Он поглядел Шайену в глаза и увидел, что это полуправда.

— А если я дам тебе достаточно знаний, чтобы ты мог тягаться с Хетару и Рохом, на этом нужда во мне отпадет, не так ли? Дать тебе знания, чтобы ты смог выторговать влияние у своих братьев-лордов? С Хетару это не пройдет. Надо быть смелее, лорд Шиюе, или тебе не следует мечтать использовать меня как оружие. Порви с ними обоими, и я буду служить тебе и дам тебе могущество, которого ты жаждешь. Но никак иначе.

— Кто тот кхел, который ехал с тобой?

— Я тебе не скажу.

— Ты считаешь, что можешь противиться?

— Твои воины… насколько ты можешь им доверять? Ты думаешь, среди них не найдется такого, кто продаст тебя Хетару? Почему ты велел им отойти? Нет, если ты собираешься порвать с Хетару, я нужен тебе живым и здоровым. Я ничего не скажу тебе. Но я помогу тебе получить то, что ты хочешь.

Шайен сидел на пятках и смотрел на него, сложив руки на груди. Он понял, что с этим принцем-кхелом он зашел слишком далеко. Он увидел, что глаза Шайена затуманились, и надежда оставила его.

— Говорят, — прошептал Шайен, — что ты убил отца Хетару. Неужели ты надеешься после этого договориться с ним?

— Ложь. Хетару сам убил своего отца. А меня обвинил, чтобы спасти свою репутацию.

Шайен по-волчьи усмехнулся.

— Да, мы все так думаем. Но таков лорд Хетару, и он ненавидит тебя, будто ты и в самом деле убил его отца. И неужели ты думаешь, что я соглашусь на твой безумный план? Жизнь мало чему тебя научила, человек.

По коже его поползли мурашки, но он все равно покачал головой.

— Ты все равно достаточно хорошо знаешь, что толку от твоей службы ему для тебя не будет. Избери мой путь, лорд Шайен, и получи то, что хочешь. Иначе не получишь ничего. Жизнь достаточно меня научила, чтобы я понимал: я могу спастись только благодаря своим знаниям.

Шайен нахмурил белые брови.

Какое-то время Ванай мог читать в его глазах мысли, но ни одна из них ему не нравилась.

— Ты уверяешь, будто знаешь, как надо ладить с нами и как я должен поступить с другими лордами. Ты не знаешь нас, человек.

— Я знаю, что буду мертв, как только ты не получишь то, что хочешь.

На лице Шайена появилась улыбка.

— Ты слишком подозрителен, человек. Не следует заранее обвинять во лжи своего возможного благодетеля. Ведь я, возможно, сдержу свое слово.

— Нет, — сказал он, хотя в душе его зародилось сомнение.

— Подумай об этом завтра, когда мы передадим тебя Хетару.

И Шайен поднялся и уселся в небольшом отдалении. Ванай повернул голову, пытаясь разглядеть выражение на его лице, но Шайен повернул голову и стал пить из своей фляги.

Возле него сидели остальные, кхелы-полукровки с бесцветными волосами и грубыми чертами, ненавидевшие людей за то, что в их жилах текла собственная, человеческая кровь.

Шайен повернул голову и улыбнулся ему тонкой улыбкой, насмешливо подняв флягу.

— Завтра, — сказал Шайен.

Они перешли вброд две мелкие речки, одну на заре, другую в полдень. Ванай хорошо понимал теперь, где они оказались — возле Врат Азерота. Ему становилось все страшнее, он не мог не испытывать боязнь перед ними, способными пить энергию и перерабатывать материю.

Но пока еще он не видел ни единого признака Врат.

За день они сделали несколько остановок, но очень коротких — Шайен обещал, что в этот день они доберутся до стана Хетару, и, видимо, решил выполнить обещание, чего бы это ему ни стоило. В пути Ванай больше ничего не сказал Шайену, и тот ничего не говорил ему, бросая лишь изредка на него пристальные взгляды. Он понимал, что единственный его шанс — положиться на слово Шайена, но не поднимал глаз, удерживаясь от соблазна.

Ночью они не останавливались даже на отдых, и ночь неожиданно стала холодной. Он попросил у них плащ, но они отказали, хотя стражник, который давал ему плащ прежде, сам не носил его. Просто отказ доставил им удовольствие. После этого он наклонил голову, стараясь не обращать на них внимания. Они опять накинулись на него с угрозами, но на этот раз Шайен смолчал.

Затем впереди на горизонте появилось сияние… холодное, словно луна. Но сама луна висела в небе, и свет за горизонтом был куда ярче.

Врата Азерота, которые люди называли Огнями.

Он поднял лицо, глядя на этот страшный свет, видя, что впереди, совсем неподалеку от него, горят маленькие огни костров и движутся уродливые тени. Он увидел шатры и палатки.

Они проехали мимо часовых, сидящих в шалашах из травы, миновали последний пикет, где стояли кони… крошечные в сравнении с огромным лагерем шиюа, лагерем нации, прорвавшейся на огромные пространства Азерота. Более чем нация — остатки мира.

И они нацеливались в сердце Шатана.

«Это случилось благодаря мне и Моргейн, — не мог не подумать он, — Я сделал не меньше, чем она. Небо, прости нас».

Они въехали в лагерь. Внезапно Шайен велел перейти на галоп, и они помчались мимо шатров и шалашей.

Люди ошалело смотрели, как они пролетают мимо… маленькие, темные тени. Настоящие люди из болот Шиюаня. Ванай видел их взгляды и похолодел, когда кто-то показал на него, и истерически заорал:

— Ее человек! Ее!

Люди бросились вперед, пытаясь загородить им путь, цепляясь за стремена. Жители болот узнали его, и с радостью разорвали бы на части, упади он с коня. Кхелы пришпорили лошадей и прорвались, промчались к более тихой части лагеря, где створки ощетиненных шипами ворот быстро растворились и пропустили их вовнутрь.

Толпа остановилась — закрытые ворота, частокол и ощетиненные пики надежно закрыли ей путь. Кхелы замедлили езду, кони их тяжело дышали, грызя удила. Они медленно поехали к большому навесу, самому большому в лагере.

Это строение сооружено было из кусков ткани и снопов травы, а часть ее представляла собой палатку. Внутри горел огонь, просвечивая сквозь холстину, и звучала музыка, непохожая на музыку аррхендян. Они остановились. Подошли стражники, взяли под уздцы лошадей.

Его сняли с седла.

— Осторожней, — сказал Шайен, когда один из них встряхнул его. — Это очень ценный человек.

И Шайен самолично взял его за локоть и повел в шатер.

— Ты поступил глупо, — сказал Шайен.

Он покачал головой: не уверенный, избежал ли он ловушки, которая могла его погубить, или отказался от единственной надежды на спасение. Но вряд ли, подумал он. Кхел редко бывает честен даже с кхелом. А в то, что он сдержал бы слово, данное человеку, просто нельзя было поверить.

Он заморгал, оказавшись вдруг среди тепла и яркого света.

Хетару.

Ванай остановился, поддерживаемый Шайеном, пытаясь потверже встать на больную ногу. Он сразу узнал этого высокого, закутанного в черное, лорда. Музыка стихла, и благородные лорды и леди Шиюаня прекратили развлекаться и, лежа на кушетках и подушках, внимательно уставились на него.

Трон, на котором восседал Хетару, был устлан холстами. Вокруг него стояла группа стражей-полукровок, один в ступоре, другие трезвые, вооруженные и в доспехах. В тени в углу жалась обнаженная женщина. Хетару воззрился на незваных гостей, сначала с пустым, слегка удивленным выражением, которое тут же сменилось огромной радостью.

Лицо его было тонкое, с запавшими глазами, тем поразительнее были эти глаза, что выглядели они как человеческие, в то время как остальные черты его были типичными чертами кхела. На плечах лежали длинные шелковистые волосы. Парча, в которую он был облачен, была поношенной, кружева растрепаны. Но богато украшенный меч, который он носил, казалось, был готов к действию.

Хетару улыбнулся и, казалось, вокруг него поплыли миазмы того, что некогда было Шиюанем, а сейчас лежало на дне морском.

— Нхай Ванай, — пробормотал Хетару. — И Моргейн.

— Это скоро выяснится, — сказал Шайен.

Ванай сжал челюсти и отвернул голову, глядя мимо них. Но при мысли об опасности, грозившей Моргейн, он почувствовал прилив сил.

Убить Хетару? Эта мысль не давала ему покоя в прежние дни и теперь она показалась ему бесполезной, потому что здесь были тысячи таких, как он. Завоевать среди них власть? Внезапно ему показалось, что это невозможно. Он — человек, а кто как не человеческое существо корчится, хныча, обнаженное в углу?

Он шагнул вперед. Хотя руки его были связаны, стражники зашевелились. Некоторые направили на него острия пик. Он остановился, уверенный, что они не будут с ним безрассудны.

— Я боюсь, что ты и Рох в ссоре, — сказал он Хетару.

Это произвело впечатление. На миг возникла тишина, и лицо Хетару стало бледнее обычного.

— Прочь! — сказал Хетару. — Все, кому здесь нет дела, прочь!

Таких оказалось много: женщина, большинство кхелов. Остался полубесчувственный лорд, лежавший, привалясь спиной к мешкам и глядевший на все мутными глазами. На лице его играла бессмысленная усмешка. Осталась средних лет женщина-кхел и горстка лордов. И все стражники, хотя многие из них были погружены в грезы и сидели в ногах своих лордов с туманными глазами, сжимая в безвольных руках оружие. Но оставалось достаточно таких, у кого мозги были в порядке. Хетару расположился на своем троне из мешков и взглянул на него с застарелой и хорошо знакомой ненавистью.

— Шайен, что ты рассказал этому человеку?

Шайен пожал плечами.

— Я обрисовал ему его положение и назвал его возможную стоимость.

Глядя на Шайена, Хетару прищурил темные глаза.

— Знания, которыми обладает Рох? Ты это имел в виду?

— Возможно, у него тоже есть эти знания. Он скрывает.

— От него может быть больше проку, чем от Роха, — вмешалась женщина. — В конце концов, человечишки его ненавидят, и у него среди них мало сподвижников. Вот одно из преимуществ, которое может иметь над Рохом этот человек.

— У тебя в этом деле личный интерес, — сказал Хетару, и леди неприятно засмеялась.

— Мы с тобой знаем правду. Не надо плевать в колодец, милорд Хетару. Кто старое помянет… Шиюань остался позади. У тебя есть возможность избавиться от Роха и его сподвижников, воспользуйся же ею.

Эта речь не порадовала Хетару, но женщина говорила так, будто привыкла, чтобы ее слушали, и она была старой крови, сероглазая и беловолосая, и стражники вокруг нее имели чистый, незатуманенный взгляд. Одна из феодалов, понял Ванай. Не владелица Соттара, как Шайен, но, возможно, хозяйка Лемена или Мароме, или Аризита. Лорды Шиюа были не слишком податливы перед Хетару.

— Ты слишком легковерна, леди Халах, — сказал Хетару. — Этот человек умеет выкручиваться из рук, как уж. Он удивлял Роха, который его неплохо знает, и моего злосчастного братца Китхана. Не попытаешься ли ты и нас так же удивить, человек?

Ванай ничего не ответил. Спором с Хетару он не мог ничего добиться. Надежда могла состоять в том лишь, что ему удастся стравить его с кем-нибудь из вассалов.

— Конечно, попытаешься, — ответил за него Хетару и засмеялся. — Уже замышляешь. Ты даже не думаешь поблагодарить нас за то, что мы избавили тебя от судьбы, которую тебе уготовили эти люди… Остерегайся его, Шайен. У него не сломана нога, хотя, наверное, он пытался убедить тебя в этом. Его кузен говорит, что он не умеет лгать, но он умеет хранить тайну, не правда ли, Ванай из Чайи? Тайны Моргейн-Андаррах… — И он сказал слово, которого Ванай не знал, но подозревал, что оно значит, и сжал зубы тверже. — Ну-ка, взгляни на меня. Мы с тобой неплохо знаем друг друга. Итак, эта Моргейн сбежала. Куда?

Он не ответил.

— За большую реку, — сказал Шайен. — В дебри леса, со стрелой Хайюа. Наши всадники пошли за ней по следу, и если они ее еще не поймали, то она вряд ли выживет от раны. Милорд, с ней был кхел и еще один человек. И есть еще одно, о чем нашему пленнику не хочется говорить.

— Китхан?

Ванай наклонил голову и скрыл свое удивление. «Мой злосчастный братец», — назвал его Хетару. Жаль, что Китхана не было в лагере, иначе на него могла возникнуть какая-то надежда. Он пожал плечами.

— Найди его, — приказал Хетару. В голосе его прозвучала резкая нотка, и он был раздражен, чего пытался не выдавать. «Оружие, — подумал он вдруг. — Вот тот, кто страстно хочет узнать о нем».

— Милорд, — сказал Шайен, — мои люди пытались с ним разделаться. Возможно, им это удалось.

Хетару промолчал, покусывая губу, и то, что происходило между ним и Шайеном, стало достаточно ясным.

— Я привел вам вот этого живым, — очень тихо сказал Шайен. — И я вырвал его из лап хайюа. Иначе он попал бы в другие руки, милорд.

— Мы благодарны, — ответил Хетару, но глаза у него были холодные, мертвые. Он перевел взгляд на Ваная. — Ну что ж. Ты в жалком положении, не так ли, Ванай? В этом лагере нет человека, который отказался бы заживо содрать с тебя кожу, и ты хорошо это знаешь. К тому же, поблизости отсюда находятся хайюа, псы Роха. А твоя хозяйка не придет сюда, если вообще она еще где-то ходит. Вряд ли ты можешь надеяться на дружбу Чайя Роха. И тебе хорошо известно, какую мы питаем к тебе любовь.

— И все же вы должны покуда ладить с Рохом, не правда ли, лорды Шиюа?

Лица его собеседников покраснели от гнева. Стражники направили на него острия своих пик. Только Хетару улыбнулся.

— Да, кое-что нам приходится делать, чтобы не ссориться с ним, — сказал он. — До тех пор, пока он является хранителем нужных нам сведений, мы относимся к нему с полным уважением. Он опасен. Конечно, нам это известно. Но теперь ты можешь предложить нам кое-какие преимущества, не так ли? Ты знаешь то, что известно Роху, и ты не столь опасен. А если в процессе случится так, что ты лишишься жизни, — ну что ж, у нас останется Рох. Ты свободен, Шайен. Мы благодарны тебе.

Никто не пошевелился. Хетару поднял руку, и стражники наклонили пики.

И Шайен вышел твердым шагом вместе со своей свитой. Один из лордов засмеялся утробным смехом. Остальные расслабились, укладываясь поудобнее, и Хетару натянуто улыбнулся.

— Ты пытался убедить его? — спросил Хетару.

Ванай ничего не сказал, сердце его упало при мысли, что он отказал тем, кто мог сдержать свое обещание. Хетару прочел, казалось, его мысли и медленно кивнул.

— Ты знаешь, какую возможность мы тебе дадим, — сказал он. — Ты выложишь мам все, что знаешь, и останешься жив, быть может. Если однажды Рох проснется и узнает, что мы в нем больше не нуждаемся, если ты сделаешь это, ты поступишь мудро. Или мы получим все, что нам необходимо, против твоей воли, и тебе придется об этом пожалеть. Так каков твой выбор, человек?

Ванай покачал головой.

— Я ничего не могу вам рассказать. Только показать. И мне для этого нужно находиться во Вратах.

Хетару засмеялся и его люди вместе с ним, ибо планы Ваная были прозрачны.

— Ах, тебе бы очень хотелось там оказаться, не правда ли? Нет, все то, что ты можешь показать, ты можешь и рассказать. И расскажешь.

Вновь он покачал головой.

Рука Хетару приблизилась к плечу кхела, который спал с открытыми глазами возле его трона. Он надавливал на него, пока тот не обратил на него удивленное лицо.

— Хиррин, дай мне двойную дозу того, что ты принял… да-да, я знаю, что у тебя есть еще. Дай мне, если ты достаточно мудр.

На красивом лице Хиррина появилось осмысленное и неприятное выражение, но он вырвал плечо из пальцев Хетару и, сунув руку в клапан на поясе, вытащил нечто, что вложил дрожащими пальцами в ладонь Хетару. Хетару улыбнулся и передал полученное стоявшему рядом стражу.

— Взять его! — велел он.

Ванай понял и отпрянул, но сзади уже стояли, и у него не было шансов вырваться. Он потерял равновесие и рухнул вместе со своими стражниками. Они перевернули его и заставили раскрыть рот и всыпали пилюли в горло. А кто-то налил туда питья под смех остальных, который прозвучал, как гром колоколов. Он пытался выплюнуть, но они держали его рот открытым, пока не пришлось проглотить пилюли. Затем они с хохотом отпустили его, и он перекатился на живот и попытался вырваться — но было уже поздно. Он понял, что это акил — снадобье весьма популярное среди кхелов и снабжавших их болотников, от которого исчезают чувства и по телу идет слабость. Странно: страх его не уменьшился, но он оказался как бы в отдалении и равнодушно смотрел на себя со стороны. Появилось тепло, исчезла боль, и все остальное стало приятным.

— Нет! — закричал он в ярости, и они засмеялись. Звук этот показался ему нежным и далеким. Он вновь закричал и попытался повернуть лицо в сторону от них, но стражники подхватили его и поставили на ноги.

— Когда это пройдет, мы еще добавим, — сказал Хетару. — Поставьте, пусть стоит, — Его отпустили. Он не мог двинуться ни в одном направлении. Он боялся, что упадет. Сердце болезненно билось, и в ушах слышался рев. Зрение затуманилось, не считая центра фокуса, и между ним и этим центром была тьма. Но еще хуже было тепло, которое ползло по коже, уничтожая чувство тревоги. Он пытался бороться с ним всеми оставшимися силами.

— Кто был кхел, который ехал с тобой?

Он покачал головой, и один из стражников схватил его за руку, отвлекая его, чтобы он ничего не успел придумать. Стражник ударил его, но удар вызвал только удивление. Тьма, окружавшая Хетару, вдруг расширилась.

— Кто? — повторил Хетару и закричал: — Кто?

— Леллин, — ответил он в изумлении, зная, что он должен делать, и не умея справиться с собой. Он покачал головой и припомнил Мирринд и Мерира, и все то, что он мог им выложить. По лицу его потекли слезы, он вырвался из руки стражника и зашатался, пытаясь восстановить равновесие.

— Кто Леллин? — спросил Хетару кого-то другого, ответом ему была гулкая тишина.

— Кто Леллин? — вновь спросил его Хетару, и он покачал головой, и вновь покачал, и отчаянно сопротивлялся страху, который пытался поглотить его жизнь, его сознание.

— Куда вы направлялись, когда на вас напали хайюа?

Вновь он покачал головой. Его не спрашивали об этом прежде, и ответ на это означал смерть. Он знал это и знал, что они легко могут вытрясти из него ответ.

— Что ты знаешь о старом могуществе? — спросила женщина Халох, и женский голос заставил его смутиться.

— Куда вы ехали? — заорал Хетару, и он попятился от этих страшных звуков и наткнулся на стражников.

— Нет, — сказал он.

И вдруг стена шатра упала… Там стояли люди, Фвар и другие, с натянутыми луками. Стражники направили на них пики, но лучники медленно раздвинулись, и в шатер вошел Рох.

— Кузен, — сказал Рох.

Голос его был мягок — голос доброго и сочувствующего родственника. Рох протянул руку, и никто из кхелов не рискнул бросить ему вызов.

— Пошли, — сказал Рох, и снова: — Пошли.

Он пытался вспомнить, почему ему следовало бояться этого человека, но лицо Роха не выражало ничего, кроме искренности. Он пошел, пытаясь не замечать окружающей его тьмы. Рох схватил его за руку, потянул за собой, а лучники Фвара сомкнулись за ними, прикрывая их отход.

Затем на него обрушился холодный ветер, и ему не удалось даже сдержаться, чтобы не задрожать.

— Мой шатер на той стороне, — сказал Рох, помогая ему подняться на ноги. — Иди, будь ты проклят.

Он попытался, но вывихнутая нога опять подвела. Прошло долгое время, прежде чем он оказался в шатре Роха на лежанке из снопов. За плечами Роха стояло кольцо хайюа, опустив луки, они глядели на него в тусклом свете костра, дым от которого поднимался клубами и исчезал в отверстие на крыше. Среди них был Фвар.

— Идите, убирайтесь отсюда, — велел Рох хайюа. — Все вы. Следите за кхелами.

Они вышли, хотя Фвар удалился последним, адресовав ему широкую и злобную ухмылку.

Затем Рох опустился на пятки. Он протянул руку к его лицу, повернул его к себе и уставился в его глаза.

— Акил?

— Да. — Туман в голове был слишком густ, чтобы он мог сопротивляться. Он отвернулся, дрожа, ибо тепло стало уже опаляющим… не болезненным, но слишком чувствительным.

— Где Моргейн? Куда она могла уйти?

Это его встревожило. Он покачал головой.

— Куда? — повторил Рох.

— За реку… Фвар знает.

— Там контроль, не так ли?

Вопрос этот обрушился на него неожиданно. Он взглянул на Роха и заморгал, и понял, что реакция выдала его.

— Хорошо, — сказал Рох, — мы это подозревали. Мы обыскиваем весь тот участок. Она не решается вернуться сюда, значит, Властелин Врат… ладно, это мне тоже известно. Следовательно, она должна пытаться завладеть контролем над Вратами… Она пойдет туда, это наверняка. Если она еще жива. А ты как думаешь?

— Я не знаю, — сказал он, и слезы удивили и ошеломили его. Он не мог сдержаться. Все его чувства исчезли, и вместе с ними — память.

— Фвар говорит: она тяжело ранена.

— Да.

— Больше всего меня тревожит ее меч. Представь его в нежных руках Хетару. Этого не должно случиться, Ванай. Ты должен предотвратить это. Куда она ушла?

Слова звучали резонно, мягко и приятно.

Он потряс головой и выругался. Рука Роха упала, и он поудобнее уселся на пятки, глядя на него, как на раздражающую проблему. Лицо его, так похожее на лицо брата, исказилось раздражением.

— Сколько тебе дали? Сколько тебе дали акила?

Он покачал головой, не зная ответа.

— Оставь меня, оставь меня. Я не спал уже много дней. Рох, дай мне поспать.

— Не спи. Это может плохо кончиться, если заснешь.

Тут не было несоответствия, которого можно было ожидать. Уже не в первый раз он глядел в лицо врага, которое принадлежало его кузену. Он заморгал, пытаясь вникнуть в слова Роха, и вздрогнул, когда Рох положил ладонь на его распухшее колено.

— Фвар сказал, что на тебя упала лошадь. Есть ли еще повреждения?

— Фвар знает.

— Я так и думал.

Рох вытащил кинжал и помедлил, видя, что Ванай увидел его и узнал.

— Ах, да. Ты нес его… чтобы вернуть мне, я так и понял. Ну что ж, спасибо. — Он разрезал повязку на колене, и боль проникла даже сквозь акил. Но Рох искусно касался колена.

— Сухожилие разорвано… Перелома, похоже, нет, и я постараюсь тебе помочь. Я развяжу тебе руки, если ты не будешь делать ненужных движений. Ты сам должен об этом сказать.

— Некоторое время не буду.

— Добрый человек. — Рох перерезал путы, спрятал клинок и помассировал его затекшие руки, пока жизнь не вернулась в его бескровные, затекшие пальцы. — Ты достаточно ясно понимаешь, где ты, не правда ли?

— Врата, — вспомнил он и припомнил, что это он привел Роха в это место. Его охватила паника. Пальцы Роха впились в его запястье, не дав ему сделать дикого движения, нога отозвалась огнем, и боль вкупе с акилом едва не лишили его чувств.

— В таком состоянии ты никуда не денешься, — прошипел Рох ему в ухо и отпустил его руку.

— Чего ты здесь? Чтобы тебя прирезал первый встречный? Пораскинь мозгами. Если бы я даже захотел, я бы не смог тебя отпустить.

Он заморгал, пытаясь размышлять трезво, пытаясь вернуть жизнь в пальцы… Он дрожал и был весь в холодном поту.

— Спокойно, — сказал Рох. — Доверься мне. Перемена тел — не слишком приятное занятие. Хотя меня оно устраивает, — добавил он иронично.

Он ничего не ответил. Акил заставил его уйти куда-то вдаль. Боль отступила, сменилась теплом.

— Мир, — сказал Рох тихо. — Я тебя заверяю, от Хайюая тебя защищу.

— Ты кто сейчас? Лайел, да?

— Нет. — Рох улыбнулся. — Более, чем нет.

— Рох… — жалобно произнес он, и улыбка увяла и вновь вернулось хмурое выражение и прищур глаз.

— Я сказал, что не причиню тебе зла.

— Кто «я»? Рох?

— Я… — Рох покачал головой и поднялся. — Ты не понимаешь. Нет ни разделения, ни противодействия… Я… — Он прошел через шатер, споткнувшись и опрокинув горшок с водой, и на миг отвлекся, чтобы налить воды в полурасколотую чашку и протянуть ее Ванаю. — Бери.

Он жадно выпил. Рох опустился на колени и снова наполнил чашку водой и стал очень осторожно промывать его раны, макая в чашку лоскут ткани.

— Я скажу тебе, каково это, — говорил Рох. — Поначалу — полнейший шок… а затем несколько дней, как во сне. Ты — оба. Затем часть сна начинает таять, и ты не можешь ее уже припомнить, как бывает с обычным сном. Я когда-то был Лайелом. Теперь я Чайя Рох. Кажется, мне нравится эта форма. Но тогда, возможно, нравилась прежняя. Все, чем он был, все, что он помнил, все, чем он дышал и что ненавидел. И все это я содержу в себе в сжатом виде.

— Кроме его души.

На лице Роха появилось раздражение.

— Об этом я не знаю.

— У Роха она была.

Руки Роха вздрогнули, и он покачал головой.

— Ты знаешь, кузен, иногда я бываю упрям, и в такие минуты лучше меня не раздражать.

— О, небо, мне жаль тебя.

— Ты все же решил меня разозлить? — процедил Рох сквозь зубы. Движения, ставшие на миг резкими, вновь обрели прежнюю мягкость.

— Ты не знаешь, чего мне стоило успокоить стан, когда пришла весть о тебе. Болотники осадили барьер и уже пытались решить, как вырвать тебя из рук кхелов.

Он, словно издали, смотрел на Роха.

— Проснись, — настаивал Рох. — Тебе дали слишком много снадобья. Что ты им сказал?

Он смущенно покачал головой. Действительно, он некоторое время не мог ничего припомнить. Рох схватил его за плечо и потряс.

— Что тебя смущает? Неужели ты допустишь, чтобы они знали, а я не знал? Подумай…

— Они просили… просили меня рассказать, что я знаю о Вратах. Им надоело полагаться на тебя. Они сказали, что поскольку люди в лагере хотят меня убить, они лучше обеспечат мне безопасность, чем ты… Так думал Шайен… или еще кто-то. Я не припомню. Но Хетару… хотел узнать то, что я знаю… и не говорить тебе, пока не придет удобное для него время…

— Что ты знаешь? Что ты знаешь о Вратах? Сообщила ли она тебе достаточно сведений, чтобы ты был опасен?

Он пытался вдуматься, грозит ли ему что-нибудь со стороны Роха. Но ничто не приходило ему в голову.

— Есть у тебя такие знания? — спросил Рох.

— Да.

— И что ты им сказал?

— Ничего. Я ничего не сказал им.

— Я слышал, как тебя ввели к ним. Я предполагал как раз то, что ты мне сказал.

— Они перережут тебе горло, как только смогут.

Рох засмеялся.

— Да, это верно. Но твое — еще раньше, если я не буду тебя защищать. Что, по-твоему, ты им не сказал?

Его захлестнул страх, не помогло даже действие акила. Он отчаянно покачал головой, не решаясь заговорить.

— Я скажу тебе, что я подозреваю, — сказал Рох, — Моргейн получила помощь, о которой никто не догадывался. Она была в одной деревне, я знаю это доподлинно. Хетару тоже это знает. Там живут люди, очень скрытные, и там живет еще кто-то. Не так ли?

Он ничего не сказал.

— Да, они там есть. Я это знаю, и я думаю, там кхелы,— не правда ли, кузен? У тебя есть друзья. Возможно, это те, кто уехал вместе с ней, когда она бежала. Союзники. Туземцы — союзники. А она замышляет захватить контроль над Вратами и уничтожить меня. Разве не в этом ее цель? Это единственный разумный путь для нее. Но меня не очень волнует то, что может и чего не может Моргейн в том состоянии, в каком она находится сейчас; меня больше беспокоит — кому достанется ее оружие. С ней человек и кхел. Так сообщил Фвар. Кто они и что они могут сделать, если к ним в руки попадет этот меч?

В голове его хаотически мелькали мысли: Мерир, подумал он. Мерир хорошо способен им воспользоваться. Но затем он усомнился, вспомнив, что Моргейн заметила в мирриндянах много странного.

— Фвар кое-что принес мне, — сказал Рох. — Он не хотел отдавать, но Фвар весьма опасается моего гнева и с готовностью отдал, чтобы не иметь неприятностей. Он вытащил из пояса серебряный кружок на цепочке — подарок Мерира. — Это было на тебе. Я вижу, эта штучка очень незнакомой работы, ничего похожего на работу наших родных мастеров или шиюенских. Видишь, на нем руны кхелов. Они означают «дружба». Кто твои друзья, Нхай Ванай?

Он покачал головой, и глаза его затуманились. Вновь на него начал наступать страх.

— Не совсем честно… давить на тебя, когда ты напичкан этой дрянью, не так ли?

— Ты открыт, как незаполненная страница. Ну, что ж, больше не буду. Но мы еще поговорим, когда ты придешь в себя. То, о чем я тебя спрашивал, я спрашивал не для того, чтобы причинить тебе вред. И ты не должен спать, Ванай. Не закрывай глаза. Смотри на меня осмысленно.

Он пытался, и Рох ударил его, чтобы привести в чувство.

— Не спи. Можешь злиться на меня, если это поможет. У тебя в глазах все еще туман от этого наркотика, и пока это не пройдет, ты не должен засыпать. Я видел, как в стане от него умирали люди. Они умирали во сне. А ты мне нужен живой.

— Зачем?

— Потому что из-за тебя я сегодня подставлял шею под топор, и мне нужна награда.

— Чего ты хочешь?

Рох засмеялся.

— Я хочу твоего общества.

— Я предупреждал… Я предупреждал, что ты не можешь ожидать от своих друзей благодарности. Ты — человек, а они ненавидят таких, как ты.

— Правда? — Рох засмеялся. — Выходит, ты признаешь во мне своего кузена?

«Кхел… сказал мне, — чуть было не проговорился он, — что ты — почти он». Но он был не настолько вне себя, чтобы сказать это, и вовремя остановился. Рох обратил на него странный взгляд, затем пожал плечами и снова стал протирать его раны. Прикосновения причиняли боль, и он морщился. Рох тихо выругался.

— Ничего не могу поделать, — сказал он. — Благодари за это Фвара. Я стараюсь, но ничего не получается.

Хорошо еще, что акил пока действует.

Рох действительно был осторожен и искусен. Он очистил раны и смазал их горячим маслом, и перевязал самые кровоточащие. Он положил горячий компресс на колено, затем сменил его. Временами голова Ваная опускалась, и Рох приводил его в чувство и, наконец, позволил ему заснуть, будя только тогда, когда менял компрессы. Проснувшись ненадолго, Ванай увидел, что стоит глубокая ночь, и снова заснул, но Рох вскоре разбудил его, меняя компресс.

— Рох? — удивленно спросил он.

— Я не причиню тебе боли.

— Кто-нибудь может подсмотреть.

— Кто? Фвар? В моем шатре мало слуг. Спи, кузен.

Он заснул. Это был спокойный сон, в первый раз с того времени, как он покинул Каррхенд. Это был последний и лучший эффект слабеющего акила. Измученный, он мог теперь отдохнуть.

Когда Рох разбудил его вновь, в щели полога просачивался дневной свет, а сквозь дымовое отверстие над головой — туман. Перед ним стояла пища. Ванай уселся и стал завтракать хлебом, соленой рыбой и кисловатым шиюанским напитком. Впервые за несколько дней он мог наесться вдоволь, как бы ни была проста эта пища и как бы ни вызывала она воспоминания о Шиюане.

Челюсти болели от еды, а на теле не было места, которое бы не саднило. Но колено в то утро могло двигаться спокойно, и боль в нем, которая за эти дни была такой постоянной, что он почти привык к ней, стала утихать. Он не стал одеваться, а просто закутался в отрез ткани, и Рох сказал, что горячий компресс должен оставаться на колене до обеда.

— Спасибо, — сказал Ванай.

— Неужели это искренняя благодарность? Это больше, чем я получил во время последней встречи. Я думаю, ты хотел перерезать мне горло, кузен.

— Я в здравом рассудке и понимаю, что обязан тебе.

Рох улыбнулся кривой улыбкой и подлил воды в горшок, стоящий на огне, затем уселся и налил себе кружку шиюанского напитка, а выпив, сделал гримасу. — Потому, что я не поступил с тобой так, как должен? Они накачали тебя этим наркотиком так, что ты перестал что-либо соображать, и если бы это продлилось достаточно долго, пожалуй, ты бы выдал им все, что знал, и этого было бы достаточно, чтобы они тебя пощадили… а может быть, и нет. Ты бы прожил столько времени, сколько им хватило бы, чтобы насытиться твоими мучениями. Ты должен быть мне благодарен. Но, конечно, мне все равно пришлось бы выручать тебя — это было просто необходимо. Ты мог меня погубить. А что касается всего остального, то тут ты прав: за тобой должок.

Ванай повернул ладонь шрамом вверх — это был знак Моргани: зарубцованная с пеплом кровь.

— Я не могу так поступить, и ты это знаешь. Все, что я должен сделать, я сделаю — таков закон илинов. Не обещаю, что смогу отступиться от него — это выше моих сил.

— Но у тебя их достаточно, чтобы напомнить мне об этом.

Он пожал плечами, встревоженный — Рох всегда имел возможность вырвать у него из груди сердце.

— Похоже, тебя не слишком испугало все то, что ты видел в этом шатре в минувшую ночь. Они пока не готовы покончить с тобой. Пока. Однажды они все равно найдут способ.

— Я знаю. Я знаю, насколько могу доверять Хетару, и мы давно перешли границы этой территории.

— Потому ты окружаешь себя подобными Фвару. Ты доподлинно знаешь, что он и его родичи некогда служили Моргейн. Они повернули против нее, когда не смогли получить от нее то, чего хотели. Они поступят так же с тобой в ту же минуту, как только ты пойдешь наперекор их желаниям. Во мне говорит не только моя ненависть. Это правда. Я не упускаю этого из виду. Но остается факт — Фвар и его родня предпочитают служить мне, а не кхелам, учитывая, насколько кхелы любят их. Кхелы ненавидят всех людей в этом лагере — хайюа, болотников, — всех, кто имеет хоть малейшее представление о независимости. Но болотники не любят Фвара. Фвар и его парни малочисленны, и он знает, что если он заснет, болотники окунут его мордой в грязь. Фвар любит власть. Он должен получить ее, но чем больше власти, тем больше у тебя врагов. Когда он думал, что Моргейн даст ему власть, он присоединился к ней, и пока был уверен в ней, оставался верным ее лейтенантом и сопровождал ее во всех опасностях. Ко мне он присоединился только потому, что знал: ему не совладать с кхелами, а я имею влияние в этом лагере. Фвар держит болотников под каблуком, и это меня устраивает. Он важен для того, чтобы я мог здесь существовать. Он ничто без меня и он это знает… Но пока он мне служит, кхелы не будут править хайюа и болотниками в этой стране. И насколько ни вредны кхелы, они понимают, что остальные превосходят их числом, и что люди, которые все еще служат им — это не более, чем скот. Ни один человек из Шиюаня не питает симпатий к болотникам и хайюа и не может тягаться с ними, и к тому же люди, которые жили под кхелами, не очень любят своих хозяев, даже те, которые носят клеймо на лице. Кхелы очень боятся своих собственных слуг и удваивают жестокость, чтобы удержать их в повиновении. Но об этом они не говорят в открытую. С другой стороны, ничего хорошего не случится, если люди узнают об этом, не правда ли? Еще хлеба?

— Нет.

— Отношения между ними изменились с тех пор, как Хетару пришел к власти, — продолжал Рох, покачивая головой. — Для этого потребовалось принудить кое-кого из этого народа вести себя прилично. Но во время перехода выживали только сильнейшие, а в обычное время они не слишком пригодны к жизни.

— Ты выбрал Хетару в союзники… когда у тебя был другой выбор.

— Да, — сказал Рох, наполняя обе чаши. — Впрочем, позднее я жалел об этом. Мне всегда не везло с союзниками. Кузен… Где, по-твоему, скрывается Моргейн?

Ванай проглотил кусок, неожиданно ставший сухим, и потянулся за чашкой. Он стал пить, сделав вид, что не слышал вопроса.

— То место, куда она намеревалась попасть, переправляясь через реку, — сказал Рох, — это, несомненно, и есть контроль. Я так полагаю, и Хетару, несомненно, тоже. Патрули Хетару обшарят там каждый кустик. Хетару не хочет, чтобы хайюа шли по ее следу. Я не настаивал на том, чтобы послать туда Фвара, и вот почему: Фвару не слишком охота отправляться, но даже он видит, какая нам грозит опасность, если люди Хетару завладеют мечом. Я не сомневаюсь: Хетару и сам напуган, да и такие, как Шайен… если кто-нибудь из них получит меч, Хетару не поздоровится. Мне не по душе, признаюсь, мысль о том, что он окажется у Фвара. Конечно, Фвар, будь его воля, оставил бы тебя лежать под конем и погнался бы за нею. Теперь он локти кусает, но он боится ее. Он однажды видел ее оружие и был тогда вне себя от страха. Тогда-то он и стал ее ненавидеть. Он отважился пустить в нее стрелу издали, но оказаться лицом к лицу с Ченджеллином… Впрочем, это совсем другой разговор. Фвару иногда не мешает понять, чего он хочет. Инстинкт выживания у него порой сильнее, чем желание добиться цели. Сейчас он сожалеет об этом, но момент упущен — благодаря тебе, конечно.

— Упущен, так упущен, — сказал он, и слова с трудом вырывались у него из горла. — Я ничем не могу тебе помочь.

— Мир, мир — вот что я тебе советую помнить. Каждый раз, когда ты попытаешься идти против меня, вспоминай об этом и выброси из головы тактику кхелов. Сегодня ночью, если бы я хотел, я мог бы сделать то же, что и они. Нет, я — единственная твоя надежда на спасение.

— Лайелл был расположен к таким союзникам, как Фвар — бандитам, головорезам. Таких мерзавцев в его окружении всегда хватало. Я вижу, ты не изменился и шансы мои, следовательно, равны тем, какие я имел в Шиюане.

В глазах у Роха появился туман, и затем они медленно прояснились.

— Я тебя не виню. Я не верю своим спутникам, но это ты вынудил меня быть с ними. Они убьют меня, когда смогут, в этом я не сомневаюсь. Ты здесь в безопасности настолько же, насколько и я… только потому, что Хетару боится восстания в стане людей, которое вспыхнет, если он попытается тебя захватить. Кроме того, у него есть причина ждать.

— Какая причина?

— Весточка, которую в любую минуту может прислать один из его патрулей — что в их руках оружие Моргейн. И в ту минуту, друг мой, мы с тобой окажемся покойниками. И есть еще одна опасность: что я, ты и Моргейн окажемся не единственными, кто может использовать энергию Врат. Возможно, подобным знанием обладает еще кто-то в этой земле. И если это так… Это так, Ванай?

Он ничего не сказал, пытаясь сохранить бесстрастное выражение.

— Я подозреваю, что это возможно, — сказал Рох. — Чего бы еще мы ни боялись, а меча — в первую очередь. Безумием было даже делать такую вещь. Моргейн знает об этом, я уверен. И мысль об этом… Я знаю, что написано рунами на этом лезвии, по крайней мере, часть того. Этого никогда не следовало писать.

— Она это знает.

— Ты можешь идти? Пойдем. Я покажу тебе что-то.

Он с трудом поднялся, и Рох протянул ему руку.

Они прошли к дальнему краю шатра, Рох отдернул рваный полог и показал ему горизонт.

И там стояли Врата, освещенные сиянием гораздо более холодным, чем лунный свет. Ванай оглядывал их и содрогался от их близости, от присутствия этой смертоносной энергии.

— Не самое приятное зрелище, правда? — спросил Рох. — Они пьют разум, как воду. Они нависают над нами. Я жил в их присутствии столько, что я уже чувствую их жар сквозь стенку шатра. Этим Вратам нужен мир. Это чувствуют все: и люди, и кхелы. Из-за нее они боятся уйти отсюда, а сейчас они уже боятся и оставаться здесь. Некоторые, наверное, все же уйдут. Те же, кто останутся, сойдут с ума.

Ванай повернулся, отпустил руку Роха и едва не упал, но Рох вовремя подхватил его, отвел на место и помог опуститься на циновку возле костра.

Рох опустился на пятки рядом с ним, положив руки на колени, и затем уселся поудобнее, скрестив ноги.

— Теперь ты видишь другой источник безумия в этом месте, не только акил. И гораздо более мощный. — Он поднял кружку и допил остатки напитка, тяжело глотая. — Ванай, я хочу, чтобы ты какое-то время защищал мою спину, как защищал ее.

— Ты безумен.

— Нет. Я тебя знаю. Не существует человека более надежного. Что касается твоей клятвы, то даю слово, ты можешь ее выполнить, когда захочешь. Я устал, Ванай. — Голос Роха вдруг прервался, и в карих глазах появилась боль. — Я прошу тебя делать только то, что не противоречит данной ей клятве.

— В таком случае, это может случиться в любое удобное для меня время. И я не буду тебя предупреждать.

— Я знаю. И все же прошу тебя. Только об этом.

Он был изумлен, он вновь и вновь обдумывал эти слова, не находя в них ловушки. Наконец он кивнул:

— До той поры я сделаю все, что могу. Хотя вряд ли смогу многое. Я не понимаю тебя, Рох. Мне кажется, ты что-то затеял на уме и не верю тебе.

— Я сказал, чего я хочу. А сейчас я тебя покину на время. Спи. Делай, что хочешь, покуда ты остаешься под этим кровом. Не ступай пока на эту ногу. Ставь компрессы, пока не пройдет.

— Если Фвар осмелится подойти ко мне…

— Они не ходят в одиночку, ты же их знаешь. Не тревожься об этом. Я буду присматривать за ним, и тебя не должно беспокоить, где он.

Он поднялся и повесил на пояс меч, но оставил колчан и лук.

Выходя, он опустил полог шатра, закрыв от Ваная солнечный свет.

Ванай улегся на свое место и натянул на голову одеяло. Никто не потревожил его, и прошло долгое время, прежде чем вернулся Рох, не сказав ни слова о том, что он делал. Но лицо его было озабоченным.

— Я буду спать, — сказал Рох и улегся на свое ложе. — Разбуди меня, если будет необходимость.

Это было непривычное положение — Врата, с одной стороны, враги — кхелы — с другой, и сам он охраняет родственника, которого поклялся убить. От нечего делать он думал о Моргейн, считал дни с момента их расставания. Четвертый день. С тех пор любая рана могла дойти и пройти через кризис тем или иным путем.

Весь день он накладывал компрессы на колено, и к концу дня Рох сменил повязки на его ранах и оставил его на время, после чего возвратился с едой. Затем Рох дал ему поспать, но среди ночи разбудил и попросил посидеть, пока он отдохнет.

Он смотрел на Роха и гадал, что назревает такое, что не дает ему спать спокойно. Лицо у Роха было таким, будто усталость его была уже невыносимой, словно эта единственная ночь за много суток, когда он мог заснуть, не боясь за свою жизнь. Он бдил до рассвета и после вздремнул, пока Рох занимался своими делами снаружи.

Его разбудил звук шагов. Это был Рох, а в лагере царила суматоха. Он вопросительно взглянул на него, но Рох, не произнося ни слова, уселся на циновку и положил меч рядом. Затем налил себе питья. Руки у него дрожали.

— Все уляжется, — сказал он наконец. — Самоубийство. Мужчина, женщина, двое детей. Такое здесь случается.

Он в ужасе уставился на Роха, потому что в Андур-Керше такого никогда не бывало.

Рох пожал плечами.

— Все это благодаря кхелам. Это они толкают людей на такие вещи. И это еще не самое страшное зло. Врага… — Он вновь пожал плечами, на сей раз с дрожью. — Они довлеют над всеми, кто здесь есть.

Занавес откинулся, и Ванай увидел вошедших Фвара и его людей. Он потянулся к горшку с напитком, но не для того, чтобы пить. Рох перехватил его запястье.

— Все угомонились, — сказал Фвар, избегая взгляда Ваная, глядя на Роха, — Родственники уже начали хоронить погибших. Но возникло много других проблем. На нас давит Хетару. Мы не можем повсюду держать людей.

Мгновение Рох молчал.

— Хетару играет в опасную игру, — сказал он ровным голосом. — Садитесь: и ты, Фвар, и твои люди.

— Я не буду сидеть рядом с этим псом.

— Садись, Фвар. Не испытывай моего терпения.

Фвар долго обдумывал эти слова, затем мрачно уселся возле очага и его родственники с ним.

— Ты требуешь от меня слишком многого.

— Не ссорься с ними, — сказал Рох. — Ты же обещал мне, что поможешь. Это входит в твое обещание.

Он мрачно наклонил голову, взглянул на Фвара. — Только Рох просит, в таком случае.

— Ладно, — дерзко ответил Фвар, но Ванай склонен был полагаться на его слово не больше, чем на слово Хетару. А то и меньше.

— Я скажу вам, почему вы не должны враждовать, — сказал Рох. — Потому что всем нам грозит гибель, мы между кхелами и болотниками. Потому что… — Он показал за плечо, туда, где за стенами скрывались Врата, — потому что эта штука сведет нас с ума, если мы здесь останемся. А нам это не нужно.

— Куда, в таком случае? — спросил Фвар, и Ванай сжал челюсти и уставился на циновку, чтобы скрыть свое удивление. Ему вдруг стало страшно, сердце подпрыгнуло, когда он пришел к неожиданному заключению: он не верил ни одному слову Роха, но ему оставалось только принять это. Альтернативой были или Фвар, или другие.

— Нхай Ванай может оказать нам существенную пользу, — сказал Рох тихо. — Он знает эти земли. Он знает Моргейн. И он знает, каковы его шансы в этом лагере.

— Особенно в окружении таких, как эти, — сказал Ванай, и тут же из ножен выскочил кинжал, но Рох раньше обнажил свой длинный меч и упер острие в живот Трина.

— Я снова прошу: мир, или никто из нас не сможет уйти из этого стана… или не уцелеет в пути.

Фвар сделал Трину жест, и кинжал спрятался в ножны.

— На кон поставлено больше, чем вы думаете, — сказал Рох. — Вскоре это станет ясно. Но будьте готовы к походу. Будьте готовы выехать нынче ночью.

— Шиюа пойдут следом.

— Возможно, пойдут. Вам, возможно, придется их убивать. У вас есть шанс. Но мой кузен — это другой вопрос. Не вздумайте заколоть его в спину. Слушай меня как следует, Фвар ай Майджа. Убьешь его, и с одной стороны от тебя откажется народ Шиюа, с другой — местные люди. А это не лучше, чем наше нынешнее положение. Ты понял меня?

— Да, — сказал Фвар.

— Смотри на вещи спокойно. Что касается меня, я не буду участвовать в ваших приготовлениях. Шиют требуют от меня, чтобы я послал вас на разведку. Если вас спросят, так и скажите. А ежели вызовете переполох… впрочем, постарайтесь его избежать. Идите.

— Кого ты предаешь, Рох? Всех?

Темные глаза Роха встретились с его глазами.

— Всех, кроме тебя, мой кузен.

В голосе звучала холодная насмешка.

Он опустил глаза не в силах выдержать этот взгляд, который будил в нем сомнения.

— Я пойду с тобой.

— И будешь защищать мою спину?

Он взглянул на Роха.

— Тебя надо защищать, в основном, от Фвара, кузен. Да, я буду охранять тебя, а ты меня. Один из нас будет бодрствовать, но притворяться спящим.

— Ты уже продумал этот поход? Еще тогда, когда отобрал меня у Хетару?

— Да. Прежде я не мог оставить Врата, опасаясь Моргейн. Теперь я не могу оставаться здесь, опасаясь ее… Теперь я знаю, что мне нужно было знать, и ты поможешь мне, Нхай Ванай ай Чайя. Я отправляюсь к Моргейн.

— Я не поведу тебя.

— Я бегу от союзников, кузен. Я попаду к ней. Возможно, она погибла, и тогда мы посмотрим — мы оба — что нам удастся сделать. Но она не так легко умирает, эта ведьма Энор-Пивина. И если она жива… Что ж, я попытаю с ней свои шансы.

Ванай медленно кивнул, чувствуя, как засосало под ложечкой.

— А ты поосторожнее с Фваром, — сказал Рох. — Будь спокойнее.

— Оружие.

— Получишь. Твое собственное. Я забрал все твое имущество у Хайюа. И наложу шину тебе на колено. Здесь одежда… получше, чем лохмотья, которые тебе дали хайюа.

Он склонился над грудой, на которую ему указал Рох, поднял собственные сапоги и все остальное, что ему было нужно, и оделся. Он и Рох носили одежду одного размера. Он старался не смотреть на Роха, держал свои мысли при себе. Рох знал, что когда придет время, он повернет против него. Рох знал это и тем не менее вооружал его. Эти мысли отнюдь не доставляли ему удовольствия.

Рох устроился в углу возле травяной стены и глядел на него из-под полуприкрытых век.

— Не веришь мне? — заключил он.

— Не больше, чем дьяволу.

— Поверь мне, наконец: за пределами этого лагеря ты должен полагаться на меня и защищать меня, иначе Майджа Фвар с обоих нас сдерет шкуры. Ты можешь погубить меня… но обещаю — это не принесет тебе пользы.

Суматоха не стихала. Через час она поднялась вновь, и Трин сунул голову в шатер и, тяжело дыша, произнес:

— Фвар говорит, что все готово. Нет смысла ждать дотемна. Говорят, пора отправляться. Болотники хотят поджарить его на медленном огне, по мне, так правильно хотят… но если они поднимутся на нас, если кхелы их поддержат… В общем, если хочешь провести отсюда коней, надо делать это сейчас, быстро, пока они там что-то обсуждают. Когда дойдет до дела, у нас может ничего не получиться.

— Хорошо, — сказал Рох.

Трин плюнул в сторону Ваная и вышел. Ванай сидел неподвижно, дрожа от гнева.

— Сколько времени они будут нам нужны? — спросил он.

— Смирись, тебе придется терпеть гораздо худшее. — Рох бросил Ванаю кипу одежды. Он поймал, но не стал больше ничего делать, ослепнув от ярости.

— Да-да, кузен. Ты будешь вооружен, но ничего не должен делать. Ты дал мне обещание, и я уверен, что ты его выполнишь. Умерь нхайский норов и не пори горячку. Забудь об отмщении, пока не придет время… поступай, как илин. Ты помнишь, что это такое, верно?

Он дрожал. Сделав несколько порывистых вздохов, он ответил:

— Я не принадлежу тебе.

— Пусть несколько дней это будет именно так. Несколько горьких дней. Но благодаря этому тебе и мне удастся их пережить. И разве то, что ты останешься жив… не будет означать, что ты по-прежнему ей служишь?

Этот аргумент попал в цель.

— Хорошо, — сказал он и принялся натягивать на себя хайюанские одежды. Рох последовал его примеру.

В шатре лежало еще две груды. Одну из них Рох передал ему, и она оказалась неожиданно тяжелой.

— Твои доспехи, — сказал Рох. — Все твое, как я и обещал. А вот твой меч. — Он развернул оружие и протянул его Ванаю, а также пояс и прочее. Ванай быстро перепоясался, так торопливо, что перевязь задела рану на плече и она разнылась. Рох меньше походил на хайюа, чем он, потому что волосы у него на затылке не были стянуты в узел воина, как полагалось лорду Андура, а Рох был наголо обрит. Его собственное лицо, покрытое шрамами, не знало бритвы неделю, а волосы отросли до плеч. Обычно они не спадали на глаза благодаря шлему или повязке, но теперь он распустил их, что позволяло скрыть некоторые из шрамов. Он обдумал поведение хайюа и постарался принять их наглый вид, их манеры дворовых псов. При мысли о том, что предстоит покинуть шатер, он почувствовал себя гордым, и в жилах застыла кровь.

Рох подобрал собственное оружие, главным из которого был прекрасный андурский лук. В колчане находились необычайно длинные с зеленым пером стрелы Чайя. За пояс он сунул Клинок Чести с рукояткой из кости, повесил меч и топор, причем последний предназначался для ношения в седле. Державный лорд, подумал Ванай. Он не мог выглядеть как кто другой.

И когда возле шатра затопали кони, когда вдали послышались крики людей, он вышел и увидел высокую черную кобылу Роха, выделявшуюся среди меньших шиюанских лошадей. Никакой надежды проехать скрытно… Наверняка поднимется тревога… Проклятая спесь Чайя — Ванай выругался вслух и забрался в седло на гнедого, которого ему подвели. И снова выругался, когда в ноге вспыхнуло пламя. Он откинул волосы с глаз и взглянул, увидев группу всадников-кхелов, движущуюся к ним со стороны центра стана.

— Рох! — закричал он.

Рох увидел их, развернул вороную и помчался сквозь хайюа, поведя за собой около сорока всадников.

— Мы оторвемся от них! — закричал Рох. — Они ничего не смогут нам сделать!

Стражники увидели их приближение и смутились. Рох натянул поводья, закричал, чтобы открывали проход, и в появившееся отверстие хлынули хайюа. Ванай держался рядом с Рохом. Он даже и опомниться не успел — так быстро все произошло. Они пронеслись по лагерю людей, нацеливаясь на собравшуюся там толпу.

Мечи вылетели из ножен: потрясенная толпа вздрогнула и разбежалась по укрытиям, остались только несколько замешкавшихся. Одного человека сбили и затоптали, но вскоре люди опомнились, заорали в ярости и стали швырять вслед всадникам камни. Ванай пригнулся. Ему не пришлось обагрять меч кровью — ни людей, ни хайюа, скакавших рядом.

Перед ними была равнина. Рох рассмеялся:

— Кхелы сейчас поедут через разворошенный улей.

Он оглянулся и не заметил людей. Ни камней не летело больше вслед, ни драк не было заметно. Люди спрятались, и всадники шиюа не гнались за ними.

— Когда Хетару узнает, что мы ушли, — сказал Рох, — а он уже узнал, наверное, — он не сможет удержаться от преследования.

— Нет, — сказал Ванай. — Я так не думаю.

Он вновь поглядел через плечо на темную лаву всадников хайюа и утвердился в мысли, что приходила ему в голову и прежде: после бегства Роха весь этот огромный стан зашевелится и снимется с места.

Он ничего не сказал, увидев, наконец, ловушку, в которую попал. Он хотел жить и, следовательно, закрыл глаза на все, кроме проблем собственного спасения.

Мирринд, с тоской подумал он. Мирринд и вся эта земля.

Они гнали коней до потери сил, и перед тем, как они остановились, уже стемнело. Костров на ночь не зажигали, и в путь двинуться им предстояло на рассвете. Ванай соскользнул с седла, держась за луку, и едва устоял на ногах. Но тем не менее он позаботился о коне, взял упряжь и подошел к Роху, наклонив голову, когда проходил среди хайюа. Он думал, что если кто-нибудь из них поднимет на него руку, он повернется и убьет его. Это было безумием, и он это понимал. Обойдя человека, который поглаживал лошадь по холке, он приблизился к Роху и сказал, приняв на себя скромность илина как маскировочную одежду:

— Я бы хотел переодеться.

Он уложил свою ношу и уселся на нее, так как стоять ему было тяжело.

— Я тоже. Переодевайся.

Он с отвращением сбросил наряд хайюа и остался только в рубашке и штанах. Он надел вязаную поддевку и хотел было натянуть кольчужную рубашку, но плечи у него онемели, и это ему не удалось. Он накинул плащ и больше ничего. Рох переоделся. Подойдя к Фвару, он приказал:

— Нам нужно, чтобы часовые следили за всеми сторонами горизонта. Наверняка за нами гонятся шиюа, но, может быть, кто-то возвращается из лесу, и мы не можем рисковать встречей с ними.

Фвар издал какой-то звук, который можно было принять за согласие, повернулся и отошел, задев сапогом здоровую ногу Ваная.

Ванай упал, в колене возникла острая боль. Он перекатился и с трудом поднялся. Но Рох уже стоял на ногах с обнаженным мечом.

— Еще раз ты сделаешь это, — сказал Рох, — или вообще прикоснешься к нему — и я снесу тебе башку с плеч.

— За этого?

Ванай поднялся, но Рох положил ладонь на его руку и оттолкнул его. Ванай уперся. Рох повернулся к нему и жестко ударил ладонью по лицу.

— Ты забываешься. Видать, у Моргейн больше терпения, чем у меня. Будешь доставлять мне хлопоты и я отдам тебя им.

Гнев на миг ослепил его, затем он все понял, опустил голову и снова сел. Это позабавило хайюа. Он не смог сдержать смех, который, как он ни был мерзок, разрядил обстановку.

— Он илин, — сказал Рох. — Тот самый, о котором поется в песнях. Наверное, мы забыли обычай, но он не вольный человек. Он подчинен Моргейн, он ее слуга, но не более. По законам Андура он не виновен, если прольет чью-то кровь — это вина Моргейн. Теперь он у меня на службе, Маайя Фвар. Или ты предпочел бы убить его и лишиться последней надежды на спасение? Это твой выбор. Убей его, и у нас не останется проводника и возможности беспрепятственно пройти по лесу. За нами Хетару. Почему, как ты думаешь? Из-за меня? Нет. Я мог бы уехать, и Хетару стерпел бы это, как и все, что я делал, потому что он боится убить меня. У меня знания, которые позволяют ему находиться на этой земле… знания о Вратах и о могуществе, которое даже более велико, чем подозревает Хетару. И поскольку ты служишь мне, Хетару боится нас обоих. Но слушай меня, и я скажу, что развело нас с Хетару, почему он пошел против нее, — а он сделал это, можешь вернуться обратно и убедиться. Это потому, что у него была возможность допросить этого человека, и теперь он достаточно знает — он знает, что с помощью этого человека я могу сбросить кхелов… и захватить власть над всеми этими землями.

Наступила мертвая тишина. Собрались все люди, внимательно слушая его слова. Ванай отвернулся, опустил голову, сжимая в руке рукоять меча.

— Как? — спросил Фвар.

— Этот человек знает лес, знает его жителей и Моргейн. Кхелам ее не найти. Он сможет. Он позволит нам отнять у нее оружие и захватить абсолютный контроль над Вратами. Неужели вы думаете, что кхелы-лорды позволят вам беспрепятственно завладеть всем этим? Они головой рискнут, лишь бы нам воспрепятствовать. Неужели вы думаете, что им хочется оказаться под властью людей? Но мы справимся с ними. Никто… ни один не смеет поднять руку на этого человека. Я обещал ему за помощь его жизнь… Кхелы ничего не смогут от него добиться. И вы тоже, друзья мои. Но меня он будет слушать: он знает, я сдержу свое слово. А теперь, если все это вы перенести не в силах, отправляйтесь к Хетару… испытайте судьбу, может, он и пощадит вас. Или поступите по-другому: убейте его и идите по жизни с одной рукой. Он слишком ценен для меня.

— Но так будет не всегда, — сказал кто-то.

— Моя клятва! — закричал Рох. — Выбрось это из головы, Дерт! — Окружающие мрачно молчали. Дерт сплюнул на землю и кивнул. Остальные тоже пробормотали согласие.

— Четыре дня, — сказал Рох, — и до нас никто не сможет добраться. Тогда вы будете вольны делать все, что захотите. Это вас устраивает? Четыре дня.

— Ладно, — сказал вдруг Фвар, и остальные сдались. — Ладно, лорд, — сказали остальные. И лагерь утихомирился, люди разошлись, бормоча друг с другом о том, что будет, когда они получат власть над кхелами-лордами.

Ванай тяжело сглотнул и взглянул на Роха, который устраивался на ночь. Рох ничего не сказал.

— Тебе больно? — спросил он некоторое время спустя. Он покачал головой, тяжело поглядев на Роха. Он не отважился ответить — у родичей Фвара ушки были на макушке. К этому надо было привыкнуть. Рох не должен был его успокаивать или делать что-нибудь, что могло выдать соглашение между ними. И он не мог справиться с сомнениями. А вдруг Рох только что сказал правду?

Рох сжал ему предплечье.

— Поспи немного, кузен.

Ванай запахнулся в одеяло и улегся. Он заснул, но ненадолго.

Посреди ночи Рох разбудил его. Он открыл глаза и стал дежурить, в то время, как Рох улегся спать. Вокруг звучало сопение спящих людей, фырканье коней, напряжение столь странной комбинации людей и целей. Оно действовало на него угнетающе.

При первом намеке на рассвет лагерь ожил, часовые стали расхаживать среди спящих и расталкивать их пинками… обходясь со своими сородичами не более милосердно, чем с чумаками. Ванай не мог одобрить такой побудки, но поднялся и разбудил Роха, разочаровав хайюа, который направлялся к ним. Рох уселся и принялся натягивать на себя доспехи. Люди уже седлали коней, проклиная тьму и холод. Фвар одел чешуйчатый доспех под одеяния шиюа. Ванай отметил это еще в первый раз, когда увидел его. Он с трудом натянул собственную кольчугу и надел бронь, нахлобучил на голову шлем, убрав волосы с глаз. А Рох сунул ему за пояс еще один кинжал, не Клинок Чести, а простой шиюанский нож.

— Ты долго и преданно носил мой клинок, — сказал он насмешливо. — Я не могу не отблагодарить тебя.

— Благодарю, — сказал Ванай.

Он поместил вражеское оружие в соответствующее место за поясом и пошел взглянуть на коней. Продвигаясь среди хайюа, он опустил голову и не реагировал на их насмешливые взгляды, задыхаясь от гнева, напоминая себе, что он должен сохранять спокойствие. Это было не более чем подначивание, хотя за всем этим лежала злоба. Они надеялись спровоцировать его, чтобы на него разгневался Рох… «Если будешь причинять мне хлопоты, — сказал тогда Рох, — я отдам тебя им». Они ждали этого. Но илину из Андур-Керше не привыкать было к таким насмешкам.

Служба у Моргейн с самого начала оказалась трудной. Он вдруг вспомнил ее лицо и голос, и вежливость, с которой она к нему обращалась, и тут же отбросил это воспоминание.

Она не могла быть мертва. Он не мог быть привязан к миру, в котором бы ее не существовало. Рассудок не мог смириться с этой мыслью.

— Лорд, — сказал кто-то и показал на юг, в направлении Врат. — Там, на горизонте, была другая заря, мерцание красного света, более яркого, чем настоящий рассвет.

— Огонь, — прошипели многие рты.

Рох поглядел в ту сторону и вдруг подал знак отправляться.

— Должно быть, кхелы утихомирили вызванный нами переполох. Иначе и быть не может, не стоит и надеяться. Огонь означает, что они сгоняют с места нижний лагерь: мы уже наблюдали подобную тактику. Они теперь идут за нами, а их разъезды отправились в путь задолго до того. Надо отправляться немедленно. Они идут. Все.

Когда наступило утро, все отчетливо увидели дым на горизонте. Но вскоре ветер рассеял его. Ветер уверенно дул с юга… Будь иначе, огонь не мог бы погнать всю орду на них.

— Они направляются к южной реке, — заключил Рох, повернувшись в седле и глядя назад. — Это хорошо.

— Их наездники не могут двигаться медленнее огня, — сказал Ванай и тоже оглянулся. Но все, что он увидел, это солдат Фвара, их лица были приятны ему не более, чем лицо Хетару. Он вновь повернулся и обменялся с Рохом несколькими словами.

На привале он стреножил коня Роха и сделал все, что делал, когда сопровождал Моргейн. Хайюа вели себя днем непривычно смирно — все, что они делали, они делали на глазах у Роха. Было немало презрительных взглядов, и лишь однажды Фвар широко улыбнулся и засмеялся. «Иди», — сказал Фвар, и только. Он твердо посмотрел на него, понимая, что главная опасность для него — нож в спину, когда придет время. Но Фвара остерегаться надо было постоянно.

Однажды он увидел, как Фвар смотрит Роху вслед. Когда он смотрел ему в лицо, у Фвара были совершенно другие глаза.

Это человек, который никогда ничего не забывает, — подумал Ванай. — Он считает, что кое-что ему должен я, кое-что — Рох. Это несомненно.

— Стереги мою спину, — говорил ему Рох, зная своего слугу.

Они перебрались через две реки утром и в полдень. Они двигались на восток и на север, направляясь к истокам Нарна. Это направление выбрал Ванай, потому что он ехал вместе с Рохом, Фваром и Трином. Рох согласился с его курсом, а Фвар и его люди следовали за Рохом.

Он вспомнил, что к северу находится лагерь Фвара или людей Хетару, куда он попадал, и опять ему туда не хотелось. Там был брод через реку Нарн. Но между ними и рекой находилась полоса леса, который не любил людей. Ванай повел отряд туда, надеясь, что там их всех ждет конец.

На это он решился, когда услышал разговор Роха с хайюа. Лучше погибнуть, чем навести их на Моргейн. Он жил одним страхом — что Фвар вспомнит, где они его скрутили, и поймет, что его водят за нос. Фвар бывал в этих местах и, возможно, хорошо знал опасность… Но этого не случилось. Он старался ничем не выдать себя, ехал, свесив голову на грудь и делая вид, что ему тяжело переносить боль ран и усталость. На самом деле он ухитрялся даже вздремнуть порой в седле, но недолго, и он старался не позволить им сменить направление.

— Всадники! — вдруг сказал Трин.

Ванай поднял голову и поглядел туда, куда он показывал. На севере клубилось облако пыли. Сердце его тревожно заныло.

— Там был шиюанский лагерь, — сказал он Роху. — Но они еще не могут знать, что ты разорвал с Хетару.

— Они узнают это достаточно быстро, — сказал Фвар. — Дайте ему что-нибудь прикрыть доспехи, быстро.

Хотя это было сказано Фваром, к этим словам стоило прислушаться. Ванай отстегнул кирасу и снял шлем, распустив волосы на манер людей Барроу. Фвар снял с себя тунику из шерсти и передал ему.

— Одень, ублюдок, и спрячься за нами.

Он послушался, набросив грязный плащ на кожу и кольчугу и спрятавшись в центре волчьей своры, где он был не столь заметен. Лицо его горело от ярости на Фвара, отпустившего ему насмешку; встревоженный, он вспомнил, что Рох был его близким родственником по материнской линии, и оскорбление было не из тех, которое прибавляло чести клану Чайя Рох.

Родичи Фвара тесно сомкнулись вокруг него. Волосы у них были темными, и никто из них не был настолько высок, как он. Он старался как можно меньше выделяться, но мало что мог сделать. Наездники быстро приближались к ним, судя по облаку поднятой пыли, и явно двигались им навстречу.

— Лагерь Соратта, — пробормотал человек слева. — Шайенов народ.

Рох и Фвар выехали вперед навстречу всадникам — разумный маневр, если там был Шайен. Всадники замедлили движение, натянули поводья, остановились, кроме трех своих предводителей, которые не остановили коней. Всадники Фвара уже наложили стрелы и натянули луки, но сделали это скрытно, не подавая виду.

Действительно, это был Шайен. Ванай узнал молодого кхел-лорда и поблагодарил небо за расстояние между ними. Все пока выглядело мирно. Шайен пригласил их остановиться и направиться вслед за ними в его стан.

— Я не хочу, чтобы вы, барроу, носились, где вам вздумается по моей территории. Вы совсем обнаглели, как я погляжу — не подчиняетесь приказам.

— Они подчиняются моим приказам, — сказал Рох, повернувшись к нему лицом. — Прочь с дороги, лорд Шайен. Это мой путь.

— Езжайте, езжайте, но вам скоро предстоит въехать в лес. Вы еще узнаете, что это такое. Никто из лесу не возвращается живым, и я применю силу, чтобы остановить тебя, лорд Рох. Ты слишком рискуешь.

Рох поднял голову. Хайюа подняли натянутые луки.

— Поехали, — сказал Рох.

Неповиновение людей привело Шайена в изумление.

— Ты сошел с ума!

— Отъезжай. Не пытайся выяснить границ моего безумия.

Шайен развернул коня, и свита отступила вместе с ним. Он пришпорил коня и помчался к своему отряду, мерцавшему чешуйчатыми доспехами и пиками. Несколько лучников целились в своих недавних богов.

Рох двинулся, Фвар и Трин рядом с ним. Они продвигались мимо шиюанских наездников, стоявших спокойно и смотревших на них. Сначала с флангов, потом со спины они оказались открытыми для шиюа, но те оставались недвижимы. Наконец шиюа остались вдали, и Рох пришпорил коня и помчался галопом, а все остальные — за ним. Так они мчались до тех пор, пока кони не стали спотыкаться, и все же на привал они остановились не раньше ночи.

Фвар потребовал обратно свой плащ. Ванай с радостью сбросил его с плеч, стреножил своего и рохова коня и… фварова, потому что барроу бросил ему свои поводья, как это сделал Рох, под общий хохот компании. Все они взяли на вооружение слово «ублюдок», видя, как оно подействовало на него.

Он не глядел в их лица, расседлывая коней и идя через компанию хайюа обратно к Роху, возле которого сидел Фвар.

И ему ничего не оставалось, кроме как сесть, когда Фвар ухватил его за плечо и грубо потянул вниз.

— Ты ведь наш проводник, не так ли? Так говорит лорд Рох. Так что ты сказал Шайен насчет опасности в лесу?

Он сбросил руку Фвара.

— Опасность есть, — сказал он, тщательно подбирая слова. — Опасность есть везде, куда бы ты ни поехал. Я могу провести вас через них.

— Какие опасности?

— Там другие кхелы.

Фвар скривился и взглянул на Роха.

— У Моргейн есть союзники, — объяснил Рох.

— В какую ловушку ты задумал нас завести? Мы доверились однажды ей и обожглись. Больше я никому не поверю.

— В таком случае, тебе не позавидуешь. С одной стороны — Хетару, а с другой — Шайен и лес, по которому ни одному из вас не проехать.

— Твоя заслуга.

— Я поговорю с тобой наедине. Ванай, отойди отсюда.

Ванай начал подниматься, но Трин вскочил раньше, схватил его за руку и поволок в дальний конец лагеря, где стояли кони.

Фвар и Рох говорили друг с другом, словно две тени в сумраке. Их не было слышно. Ванай смотрел на них, пытаясь все же расслышать, стараясь не обращать внимания на своего стражника, который внезапно схватил его ворот и закрутил.

— Сядь, — посоветовал Трин. И он послушался. Трин несколько раз пнул его по больному колену со злобной ухмылкой на лице.

— Рано или поздно мы увезем тебя от него, — пообещал он.

Он ничего не ответил, рассчитывая, что все произойдет по-другому.

— Нас тридцать семь, на тебя хватит.

Он опять промолчал, и Трин вновь занес ногу. Он схватил ее и выкрутил, и Трин полетел вниз, испугав коней и заорав «на помощь!». Ванай ударил хайюа, встал над ним и рассек веревку, которой была привязана лошадь. Та отпрянула; он схватил ее и потянул обратно, чувствуя, как и тут на него нахлынула темная волна. Лошадь заржала и упала под натиском хайюа. Соскочив в последний миг с животного, он бросился с клинком на кричащую массу людей и стал бить вслепую, но у него перехватили запястье, вырвали кинжал и едва не сломали руку.

Его подняли, и кто-то схватил его за грудки и рванул на себя. Он мог ударить, но увидел блеск чешуи и понял: перед ним Рох. Тот выругался и встряхнул его, и он откинул волосы со лба, готовый драться со всеми, кто попытается пойти на него. Один попытался — Трин, живой, с окровавленным лицом и ножом в руке.

Фвар остановил его, выхватив кинжал.

— Нет, — сказал Фвар. — Нет. Оставь его.

Хайюа зловеще попятились, стали разбредаться. Ванай задрожал от злобы и хрипло вздохнул. Рох не отпускал его. Он взял руку Роха и сбросил ее.

— Пытался бежать? — спросил Рох.

Он ничего не сказал. И так было очевидно, что пытался.

Рох схватил его за руку и повернул запястье вверх, вложив в нее ручку кинжала. — Забери и скажи спасибо мне.

Он опустился на землю и выполнил приказ, и Рох некоторое время стоял, глядя сверху на него, затем повернулся и побрел прочь. Фвар стоял в стороне, и Ванай поднялся, ожидая вспышки злобы со стороны Фвара и смущенно думая, что именно он остановил расправу.

— Кто-нибудь, добейте коня, — сказал Фвар. Один человек подошел к лошади и прекратил ее мучения.

Ванай двинулся к Роху. Фвар протянул ему руку.

— Пошли, — сказал Фвар и повел его через толпу.

Никто не поднял на него руку. Один Трин порывался, но Фвар отвел его в сторону и что-то сказал, и Трин вернулся умиротворенный.

Неожиданно успокоясь, Ванай оглянулся на Роха, который отвел взгляд и начал готовиться к ночному отдыху.

Они опять двинулись в путь до зари, и к тому времени, когда наступило утро, вдоль северного горизонта перед ними изогнулась темная стена Шатана.

В течение этого дня они испытывали странное напряжение, которое заставило всадников остановиться и переговорить перед тем, как они въехали в гущу деревьев.

Ванай теперь ясно видел и понимал, что задумал Рох… не не осмеливался задавать ему вопросы, потому что рядом с ним, как всегда, был Фвар. «Я обезумел, — по-прежнему думал он, — что поверил ему». Он боялся и чувствовал гнетущую тяжесть на сердце, которую не могла облегчить близость Шатана. Ехать в эту тьму…

Он пощупал колено и подумал, что на коне он — человек, а без коня — все равно, что мертвец. Мчаться во весь опор через эту чащу было немыслимо, идти пешком, хромая, тоже не представлялось возможным. Вопрос в том, как далеко ему удастся завести эту банду прежде, чем кто-то потребует остановиться и бросит ему обвинение.

И все же Рох давал ему вести их, даже после предупреждения Шайена, и когда Фвар что-то проворчал, велел ему замолкнуть. Никто не посмел ему возразить. Слышался только шепот ехавших позади.

В полдень они остановились и уселись, держа в руках поводья, позволив коням отдохнуть, а сами немного поели и выпили, не распаковывая ничего, что потребовало бы заминки, готовые ехать в любую минуту.

Началась азартная игра, где нужны были опыт и проворство, где воображаемыми ставками были достояния кхелов. Ставки росли и росли быстро. Рох сидел, не улыбаясь, не встречаясь взглядом с Ванаем и ничего не говоря.

Внезапно он встрепенулся, схватил его за плечо. Повернувшись, Ванай увидел дымку пыли на южном горизонте.

— Думаю, пора двигаться, — сказал Рох.

— Да, — прошептал он. Не могло быть сомнений — это Хетару со своими всадниками и орда Шиюа.

Фвар грязно выругался и приказал своим людям садиться в седло. Они оторвались от игры и торопливо забрались на коней. Ванай взгромоздился на свою лошадь и еще раз оглянулся, схватив поводья.

На горизонте было уже не просто облачко пыли — оно растянулось в широкую дугу, идущую на них с юга и запада.

— Шайен, — сказал он, — Шайен примкнул к ним.

— Должно быть, пыль увидели в лагере Сотарры, — догадался Фвар и выругался, — Наверняка в стороне Нарна есть еще кто-нибудь. Они не замедлят двинуться в эту сторону.

Рох не ответил и вонзил шпоры в бока черной кобылы. Все поспешно поскакали за ним, переведя шаг коней на отчаянный галоп. Шпоры и их нагайки не могли заставить слабых коней мчаться быстрее сильных, и некоторые хайюа начали отставать… Утомленные путешествием животные из Шиюа не могли догнать андуринскую кобылу, а Ванай хорошо ухаживал за своим гнедым с самого начала похода… животное не привыкло к нему, человеку более высокого роста, чем любой хайюа, но оно было менее утомлено, чем остальные, да и не пытался он вырваться вперед. Не имеет значения, кто сейчас будет впереди, главное, не оторваться от остальных сейчас, когда впереди зеленая линия… Кхелы наверстывали; он оглянулся и увидел сквозь пыль блеск металла. Несомненно, это были кхелы, у них кони лучше, лучше упряжь, и они могли бы загнать своих коней насмерть, лишь бы не упустить их.

Рох оторвался уже далеко, и всего лишь несколько хайюа держались около него. Ванай натянул повод, огибая всадника, затем, не увеличивая скорости, обогнал еще троих. Он прикусил губу и помчался к тому месту, где, как ему показалось, был более легкий проход в лесу.

Теперь облако пыли было не только позади них, но и на востоке угрожающе близко.

Остальные тоже обратили внимание на эту силу, возникшую, словно по волшебству, в сиянии металла. Хайюа встревоженно закричали, пришпорили и подхлестнули коней, словно это могло им помочь, словно кони могли от этого быстрее скакать по земле, где и шагом идти было бы трудно.

Вдруг с визгом упала лошадь, прямо под ноги другой. Ванай оглянулся: одним из упавших всадников был болотник, и товарищ его спрыгнул, чтобы помочь ему: выходит, отстали трое. Человек подобрал одного упавшего и поскакал вслед за остальными, но вскоре перегруженный конь начал отставать.

Ванай выругался. Он был кершином, любил лошадей слишком сильно, чтобы радоваться тому, что сейчас происходило. Дело рук Роха, андуринское коварство Роха, подумал он. Но это потому, что ему необходимо было на кого-то обратить свой гнев. Он понял это.

Третий: Минур. Ванай развернул дрожащего гнедого, крутанул мечом над головой и парировал удар. От удара пальцы его онемели, но он тут ж поднял меч. Минур отчаянно попытался отразить рубящий удар, но Ванай даже не заметил этой попытки: перед ним была только голова, и противник умер без звука, рухнул наземь, как куль.

— Хай! — закричал Ванай и бросился на остальных.

Ударил направо, ударил налево — опустели два седла, он не понял даже, чьи. Гнедой содрогнулся, когда один из неприятельских коней натолкнулся на него, едва устояв на ногах. Ванай бросил поводья и увидел Роха — тот был на коне, лук натянут и стрела с зеленым оперением нацеливалась на темный островок деревьев.

— Рох! — крикнул ему Ванай.

Стрела вылетела. Рох развернул коня и пришпорил его, помчавшись к нему. Вслед ему полетело несколько стрел с белым оперением, но ни одна не достигла цели. Ванай повернул и погнал гнедого обратно к склону, прорываясь между кустов и деревьев. Черная кобыла маячила поблизости.

Позади раздался яростный вопль. Ванай заставил коня подниматься по другому склону, слушая, как в отдалении трещат кусты. Вороной с трудом поднялся на вершину, прошел чуть дальше и остановился, дрожа всем телом. Ему пришел конец. Ванай слез с него, перерезал подпругу, снял седло и упряжь и шлепнул коня по боку, отгоняя. Рох то же сделал со своей кобылой, хотя она еще могла нести его. Затем он повернулся и выпустил еще одну стрелу.

— Мы еще мало их положили, — сказал Ванай, едва переведя дух. Он сжал рукоять меча в кулаке и с сожалением подумал о своем луке, который остался вместе с Мэй.

Звуки преследования слышались неподалеку от тропы — и прекратились, просто прекратились вдруг. Наступила тишина, почти полная, если не считать их тяжелого дыхания.

Рох тихо выругался.

Закричал человек, затем другой. В лесу слышались пронзительные вопли, и внезапный треск кустов рядом с ними едва не заставил Роха выстрелить. Из чащи вырвалась обезумевшая лошадь без седока и поскакала прочь. Повсюду слышался треск и лошадиное ржание.

Затем тишина.

Вокруг шептались заросли. Ванай выронил меч на сухую листву и стоял неподвижно, глядя на сгущающиеся тени и чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом.

— Положи свой лук, — прошептал он Роху. — Положи, иначе ты мертвец.

Рох послушался, ни слова не сказав и не двигаясь.

Повсюду двигались тени. Слышалось тихое щебетание.

— У них отравленное оружие, — прошептал Ванай, — и им уже пришлось на своей шкуре испытать, что такое человек. Тихо. Стой неподвижно и все.

Затем, широко разведя руки, он отошел в сторону от Роха, на середину тропы. Он постоял там, затем осторожно повернулся, оглядев каждую пядь зарослей, пока не увидел странную тень, которую искал… не на земле. Огромные глаза смотрели на него.

Он сделал знак, который делал Леллин. И когда не заметил реакции, он согнул здоровую ногу и неуклюже опустился на колени, по-прежнему с широко разведенными руками, чтобы могли видеть, что у него нет оружия.

Существо зашевелилось. Невероятно, как оно могло так легко спускаться, даже не прибегая к помощи ветвей, а цепляясь за кору дерева. Оно смотрело на него, высокое, длиннорукое. Теперь щебет раздавался повсюду, тени двигались, выбираясь на тропу.

Они нависали над ним, стоящим на коленях, словно башни. Он стоял совершенно неподвижно, а они клали руки на его плечи и руки… длинные, сильные пальцы непривычно хватались за одежду и доспехи. Они подняли его на ноги, и он повернулся и с дрожью поглядел в их лица.

Они что-то говорили ему и хватались за одежду, в быстрых голосах звучал гнев.

— Нет, — прошептал он, и тщательно прожестикулировал: друг, друг — рука, прижатая к сердцу.

Никакого ответа. Он медленно поднял руку и показал в направлении, которое он выбрал, но они не собирались отпускать его. Они подтащили его к Роху, который неподвижно стоял в их нечеловеческих руках.

Он попытался высвободиться из их рук и двинуться в направлении Роха, но его не выпустили. Он насчитал их десять, двадцать. Лица темные, бездонные глаза казались иммунными к логике и страсти.

— Они хариляне, — сказал он тихо Роху, — Они принадлежат лесу.

— Союзники Моргейн.

— Нет. Они сами по себе.

Ночь уже наступила, погас последний луч заката. К ним выходило все больше и больше харилян, и все говорили одновременно, и голоса их звучали, как шум водопада. Но наконец появились другие тени, которые просто стояли и смотрели, и вдруг внезапно наступила тишина.

— Амулет, — сказал Ванай. — Рох, амулет. Он еще у тебя?

Рох очень медленно сунул руку за ворот и вытащил его. Он засиял в звездном свете — серебряный круг, дрожащий в ладони Роха. Один из харилян протянул руку и прикоснулся к нему и тихо что-то прощебетал.

Затем один из высоких, пришедших позже, двинулся вперед походкой цапли, несколько раз останавливаясь и, похоже, не торопясь. Он тоже потрогал амулет, прикоснулся к лицу Роха. Он заговорил, и звук был тихим, глубоким, словно песнь лягушки.

Ванай снова осторожно поднял руку, показывая на тропу, по которой он хотел идти.

Опять никакого ответа. Он сделал шаг, и никто не вмешался. Он сделал еще шаг и еще, и еще, и шел очень осторожно, и поднял свой меч и сунул его в ножны. Рох двинулся за ним следом, подобрав свой лук. Хариляне не издали ни звука. Они уходили шаг за шагом.

Они прошли по тропе и оказались у ручья, там тропа исчезла, и оставалось только идти по течению. Позади хрустели кусты. На деревьях щебетали хариляне.

— Ты с самого начала это задумал? — прошептал Рох. — Шайен понял. Жаль, что мне это не удалось.

— Что ты затеял? — сказал он в ответ полушепотом. — Я обещал идти с тобой и защищать твою спину, кузен, и только. Но о чем ты договаривался с Фваром, что его так порадовало?

— А что, по-твоему, я мог ему обещать?

Он ничего не ответил и не остановился — так и шел, хромая, по корням и мху. Они не решались склониться над ручьем и вволю напиться, пока в горле не начало невыносимо саднить.

Затем он опустился на колено и зачерпнул в ладони прекрасной холодной влаги, и Рох последовал его примеру. Листья шуршали. Сверху посыпались листья и ветки, упали в воду. Они поднялись прежде, чем начали падать крупные сучья. В лесу двигались тени. Они пошли дальше, и шелест среди кустов затих.

Пришло время отдохнуть. Ванай опустился, поглаживая колено, а Рох растянулся на листве, тяжело дыша. Они покинули ручей, выйдя на заманчивую тропу. Их окружала тьма.

Внезапно вновь начались трястись ветви. Послышался треск: в опасной близости от них упал здоровенный сук, сломав молодое деревце. Ванай поднялся, цепляясь за ветви. Рох поднялся с большим трудом. Их подгонял трепет ветвей. Они пошли, и он прекратился.

— Как далеко они будут нас гнать? — спросил Рох. Голос его дрожал от изнеможения. — Есть место, которое у них на уме?

— До утра… и прочь из их лесов. — Он держался за больную ногу и тяжело припадал на нее. Боль слепила глаза. Он думал: хариляне сделали достаточно много, не убив их, как остальных… Наверное, двое-трое из них вспомнили, что он сопровождал кхела. Если у них есть память, если за темными глазами вообще что-нибудь существует, некое подобие человеческих мыслей.

Жестокие, жестокие — как сама сила природы. Они хотят, чтобы в их лесах не маячили чужаки. Он понял, что возможность уйти для них была верхом харилянского милосердия. Они встретили еще одну, более широкую тропу, но из кустов в лица им полетели пригоршни листьев, и щебет стал гневным.

— Назад, — сказал он, потащив за собой Роха, который, видимо, решил по-другому, и они пошли по почти непроходимой тропе, которая увела их в чащу леса.

Он упал, и листья рассыпались в ладонях, сжавшихся в кулаки, и некоторое время он лежал неподвижно, пока щебет неподалеку не предупредил его, что надо идти, и Рох с проклятиями не схватил его за руку.

— Вставай, — сказал Рох, и когда он вскарабкался на ноги, Рох положил его руку себе на плечо и потащил, пока тот не очнулся.

Наступал день — серые проблески рассвета. Тени, которые подгоняли их, стали все более и более видимы, иногда они проносились мимо них с большей скоростью, чем те, на которую в зарослях способен человек.

Наконец, когда окончательно рассвело, шелест по кустам утих, и ничто больше не тревожило деревьев — пастухи словно растаяли в дебрях леса.

— Они ушли, — первым сказал Рох и прислонился к дереву. Ванай оглянулся, и вновь чувства начали покидать его. Рох поймал его за руку, и он сел и растянулся на сухой листве, отключившись на некоторое время.

Он проснулся от прикосновения к лицу и понял, что лежит на спине, а рука Роха, холодная и влажная, обтирает его чело.

— За этими деревьями есть еще ручей, — сказал Рох. — Проснись. Нам нельзя проводить еще одну ночь на этом месте.

— Да, — прошептал он и пошевелился, застонав вслух от слабости в членах. Рох помог ему подняться и спуститься к воде. Там он напился и вымыл больную голову, и как мог, смыл с себя грязь. На руках его оказалась кровь и на доспехе тоже. Твар — вспомнил он и смыл кровь.

— Где мы? — спросил Рох, — Что мы ожидаем здесь найти? Только таких, как они?

Он покачал головой.

— Я заблудился. Я не представляю, где мы.

— Кершин, — сказал Рох и выругался. Рох был андурином, выросшим в лесу, а кершины жили в горах и долинах. — По крайней мере, этот лес примыкает к реке, — сказал он, показав на ручей, — и к броду, который она пыталась пройти.

— Тот брод лежал за лесом харилян, и если ты выбрал его — пожалуйста. Я не пойду. Это твоя идея — взять меня проводником. Я не утверждал никогда то, о чем ты при мне говорил Фвару.

Рох пристально поглядел на него.

— Верно, и все же ты хорошо знал, как выпутаться, когда мы встретились с теми существами. И ты здесь уже бывал. Я думаю, ты скрываешь правду, кузен мой. Может, ты и заблудился, но знаешь, как можно выбраться и найти Моргейн.

— Ну-ну. Ты бы отдал меня хайюа, если бы потребовалось.

— Своего родственника? Думаю, я слишком горд для таких вещей. Нет, я обещал им тебя, когда мы доберемся до Моргейн… но я тоже могу таить правду, кузен. Я бы все равно стряхнул их. Я слышал предупреждение Шайена. Я бы мог повернуть. Я доверился тебе. Разве не кершина я защищал в лесу? Неужели ты думаешь, что я когда-нибудь считал их надежными союзниками? Фвар ненавидел меня ничуть не меньше, чем тебя. Он заколол бы меня в спину в тот самый момент, когда понял бы, что Моргейн ему больше не угрожает. Он думал, что выиграл, что против Моргейн у него есть я, и просчитался достаточно, чтобы позволить мне иметь за спиной человека, который бы меня прикрывал. Фвар видел себя хозяином этих земель и терпел нас до времени, потому и согласился, чтобы я доверился тебе, своему врагу. Сам-то Фвар на это был неспособен и не верил, что другие могут пойти на такое. Но ты и я, Ванай, — мы другие люди. Мы с тобой знаем, что такое честь.

Ванай тяжело сглотнул, с трудом допуская, что это может быть правдой.

— Я обещал тебя прикрывать… но не более. Я свое обещание выполнил. Ты сам говорил, что попытаешься найти Моргейн и договориться с ней. Что ж, попробуй — только без моей помощи. На этом наш договор расторгнут. Иди своей дорогой.

— Что и говорить, ты выбрал самое удобное время, чтобы бросить меня.

Ванай неуклюже поднялся на ноги, выхватил меч. Он едва не опрокинулся и потому прислонился к дереву. Но Рох по-прежнему стоял на коленях.

— Мир, — сказал Рох, подняв открытую ладонь. На губах его играла насмешливая улыбка. — А если серьезно: неужели ты думаешь, что без меня сможешь пробиться через эти леса? Нет уж, кузен, хоть ты и неблагодарен, я не могу тебя бросить.

— Оставь меня.

Рох покачал головой.

— Новое соглашение: я иду с тобой. Мне надо лишь поговорить с Моргейн… Если она еще жива. А если нет, кузен… Если нет, то мы с тобой заново все обдумаем. Очевидно, союзники в этом лесу у тебя есть. Ты думаешь, что не нуждаешься во мне. Что ж, это более чем похоже на правду. Но я пойду за тобой, я тебе обещаю это. Так что с таким же успехом я могу идти вместе с тобой. Ты знаешь, что ни один кершин не сможет сбить меня со следа. Ты разве не знаешь, откуда я?

Ванай выругался и сомкнул руку на, рукояти меча.

— А ты разве не знаешь, — спросил он Роха хрипло, — что Моргейн послала меня убить тебя? А ты знаешь, что у меня нет выбора, когда дело касается клятвы?

С лица Роха исчезла улыбка. Рох обдумал эти слова, затем пожал плечами. Руки его свободно лежали на коленях.

— Да, но ты вряд ли справишься сейчас со мной, верно? Я могу сделать из тебя неподвижную мишень, и это тебе вряд ли понравится. Я пойду с тобой и переговорю с Моргейн.

— Нет, — ответил он, и выражение на лице Роха стало еще более встревоженным.

— Неужели это и есть преданность госпоже — предупреждать врагов ее, что она беспощадна, что она неумолима, что она не понимает логики, когда дело касается выгоды для нее или опасности? Мои старейшие воспоминания — сны, кузен, и они связаны с ней. Хайюа зовут ее смертью, а кхелы Шиюа смеялись когда-то над этим. Но недолго. Я знаю ее. Я знаю, каковы мои шансы. Но кхелы не забудут, что я сделал. Я не могу вернуться они не пощадят меня. Я видел, что они сделали с тобой — а я учусь быстро, кузен. Мне пришлось уйти от них. Они — все, что мне осталось. Я устал, Ванай, я устал, и мне снятся дурные сны.

Ванай уставился на него Ни следа гордыни и иронии Голос Роха дрожал, а под глазами лежали тени.

— Это в твоих снах… а есть ли в них то, что Лайелл сделал со мной и с ней?

Рох поднял глаза. В них был ужас, далекий и отчетливый — Не вспоминай об этом. Эти воспоминания при ходят ко мне по ночам. И я сомневаюсь, что тебе нужен мой ответ.

— Когда тебе это снится, что ты чувствуешь?

— Роху это ненавистно.

Ванай вздрогнул, глядя на дикое лицо Роха — словно обнаженная война. Он вновь уселся на берегу ручья, и некоторое время Рох сидел и дрожал, как в лихорадке, обхватив себя руками. Наконец дрожь прекратилась, и черные глаза вновь стали умными и насмешливыми.

— Рох!

— Да, кузен?

— Пора подниматься.

Они шли по берегу ручья, который в Шатане служил не больше и не меньше, чем дорогой… более надежной, чем тропы, ибо все поселения людей в Шатане располагались близ воды. Иногда им приходилось прорубаться сквозь заросли, перебираться через упавшие колоды Их мучил голод, но в воде недостатка они не испытывали. А в ручье водилась рыба, которую они пытались ловить, когда делали остановки — не слишком почетное ремесло для кершина, но Роху удавалось наловить и того меньше.

Он ковылял, а следом за ним шагал Рох, ничего не говоря. Он соорудил себе посох и опирался на него при ходьбе, хотя колено уже меньше его тревожило, чем другие раны, которые покрывали почти все его тело и временами ныли так, что у него слезы выступали на глазах.

С наступлением ночи он упал и заснул, ничего не чувствуя. Рох заснул неподалеку от него. Он поднялся и растормошил Роха, и они отправились в путь.

— Мы спали слишком долго, — сказал Рох, встревоженно глядя в небо. — Скоро полдень.

— Я знаю, — сказал он, чувствуя страх. — Мы не можем больше останавливаться.

Он старался идти как можно быстрее и несколько раз отваживался насвистывать, имитируя, как мог, посвист Леллина. Но никто не отвечал ему. Ни единого признака жилья — и только трепет крыльев птиц между деревьями и, словно в этой части Шиюана никто не жил. Кхелов поблизости не было… А если и были, они предпочитали оставаться невидимыми и неслышимыми. Ванай чувствовал это: каждый раз, когда он оборачивался, он видел встревоженные глаза Роха, и ему передавалось его беспокойство.

Они набрели на старое дерево, перевязанное белым шнурком. Оно прогнило в середине и предназначалось на дрова.

— Мирринд, — сказал ему Ванай. Пульс у него ускорился, потому что теперь он точно знал, где он, куда их вывел маленький ручей.

— Что такое? — спросил Рох.

— Деревня. Ты должен знать о ней. Шиюе убили одного из жителей. — Затем он оставил эту тему — у обоих у них было мало сил, и ссориться с Рохом не имело смысла. — Пошли, осторожно.

Он поискал вытоптанную дорогу и нашел ее, петлявшую среди кустов. Он шагал как мог быстро. От этого места, подумал он, можно попытаться найти лагерь Мерира… но он не был уверен в этом пути, и существовал шанс, что Мерир снялся с места и перебрался куда-нибудь подальше. Он боялся, что до того, как наступят сумерки, они вновь наткнутся на херилян.

За деревьями внезапно открылась поляна, и, когда они вышли на нее, перед ними открылись только каменные фундаменты и обгорелые бревна на том месте, где стояла Мирринд. Он выругался и прислонился к одному из деревьев у дороги. Рох поступил мудро, не сказав ничего, и он проглотил ком в горле и двинулся вперед, направляясь к тени деревьев и руин.

Пшеница стояла высоко, хотя начали уже появляться сорняки. Холл высился почти невредимым. Но запустение было полное.

— Нельзя здесь оставаться, — сказал Рох. — Неподалеку отсюда лагерь Саттара. Это люди Шайена. Мы зашли слишком далеко. Соберись с мыслями, кузен Нельзя находиться на открытом месте.

Он некоторое время постоял, оглядываясь, затем с болью повернулся и последовал совету Роха.

И тут под ноги им ударила стрела, вонзилась в дерн и затрепетала. У нее было коричневое оперение.

Рох попятился от стрелы, как от змеи, и схватился за собственный лук.

— Нет, — сказал Ванай, удерживая его.

— Твои друзья?

— Когда-то были. Может быть, остались ими Аррхендим, ихер нтхим сахалейя Мерирен!

Ответа не последовало.

— Ты щедр на сюрпризы, — сказал Рох.

— Стой спокойно, — велел он. Голос его дрожал, и он был очень усталым, и молчание обескураживало его Если сами аррхендяне повернули против него, тогда надежды не оставалось никакой.

— Кхемейс! — послышался голос сзади.

Он повернулся. Там стоял человек, кхемейс Он не знал его.

— Иди.

Он пошел, и Рох двинулся следом. Кхемейс растаял в лесу, и, когда они вышли на то место, где он стоял, они не увидели следа человека. Они прошли дальше в тени. Внезапно перед ними возник беловолосый кхел, выйдя из тени деревьев. У него был натянут лук, и на них смотрело острие коричневоперой стрелы.

— Я — друг Леллина Эриррхена, — сказал Ванай И кхемейс Моргейн. Этот человек — мой кузен.

Стрела не шелохнулась.

— Где Леллин?

— С моей леди. Я не знаю, где они. Я надеялся, что аррхендяне знают.

— У твоего кузена пропуск Мерира. Но он хорош только для того, кто его носит.

— Отведите нас к Мериру. Мне есть что передать его внуку.

Стрела медленно опустилась и соскочила с тетивы.

— Мы отведем вас туда, куда сочтем нужным. Один из вас не должен здесь оставаться. Он не имеет права. Кто?

— Я, — признался Рох, снимая с шеи амулет. Он вложил его в руку Ваная.

— Вы оба пойдете со мной.

Ванай кивнул, когда Рох вопросительно взглянул на него. Он вновь повесил амулет на шею и тяжело захромал вслед за кхелом.

Они не останавливались, пока как следует не стемнело. Затем аррхен остановился и опустился на землю среди корней большого дерева. Ванай тоже опустился, и Рох рядом с ним, но спустя мгновение Рох потряс его и произнес:

— Нам предлагают еду и питье.

Ванай выпрямился и взял предложенное, хотя почти не испытывал желания есть. После он привалился к дереву и взглянул на аррхендянина… теперь их было двое, потому что к кхелу присоединился кхемейс.

— Вам что-нибудь известно о том, где Леллин и моя госпожа?

— Мы не ответим.

— Считаете нас врагами?

— Мы не ответим.

Ванай покачал головой и простился с надеждой что-нибудь узнать, прислонив голову к коре.

— Спите, — сказал кхел и завернулся в плащ, слившись с деревом в одно целое. Кхемейс тихо исчез в чаще.

Утром перед ними оказался другой кхел и другой кхемейс. Ванай изумленно глядел на них не понимая, как они могли так тихо поменяться. Рох бросил на него не менее встревоженный взгляд исподлобья.

— Я — Тиррхен, — сказал кхел. — Мой кхемейс — Хайм, мы поведем вас дальше.

— Нхай Ванай и Чайя Рох, — ответил Ванай, — Куда?

Кхел пожал плечами.

— Поведем и все тут.

— Вы более вежливы, чем ваш предшественник, — сказал Рох и взял Ваная за руку, помогая ему подняться.

— Они стражники Мирринда, — сказал Тиррхен. — Могли ли вы ожидать от них гостеприимства?

Тиррхен повернулся к ним спиной и исчез, и некоторое время их вел Хайм.

— Молчи, — сказал кхемейс, когда Рох хотел заговорить. Они шли весь день с небольшими привалами, и в полдень Ванай бросился на землю и лежал неподвижно довольно долго, прежде чем отдышался и из глаз исчез туман.

Рох коснулся его.

— Сними доспехи. Я помогу их нести. Иначе ты свалишься окончательно.

Он поднялся и принялся снимать доспехи. Рох ему помогал. Кхемейс ждал и в конце концов предложил ему еду и питье, хотя днем они уже ели.

— Мы пошлем за конями, — сказал Хайм. Ванай кивнул, чувствуя облегчение.

— Нет сведений, — спросил Ванай, — о том, что с моими спутниками?

— Нет. Мы знаем только то, что происходит в этой части Шатана.

— Но одни могут общаться с другими. — В нем вновь вспыхнула надежда, быстро убитая мрачным взглядом Хайма.

— Если и будут новости, они вряд ли будут хорошими, кхемейс. Я понимаю твое горе. Я сказал слишком много. Вставай, пора идти.

Он поднялся с помощью Роха. Без доспехов идти было легче. Опустилась ночь прежде, чем он окончательно вымотался и стал то и дело оступаться.

Теперь их вел Тиррхен, не Хайм. И Тиррхен не выражал желания остановиться.

— Пошли, — сказал он, — надо идти.

Рох обнял его и поднял на ноги. Они пошли следом за Тиррхеном и шли до тех пор, пока Рох сам едва не стал падать с ног.

Затем перед ними в свете звезд появилась поляна, где четверо аррхендян ждали их на шести конях.

— Надо понимать так, что остановки не будет, — произнес Рох надтреснутым голосом.

Ванай не узнал никого из встреченных. Ему помогли усесться на неоседланного коня, и он поехал следом за одним из аррхендян. Рох самостоятельно взобрался на другую лошадь, и они медленно тронулись в путь.

Ванай наклонился к шее лошади и расслабился. Инстинкт и привычка позволяли ему не упасть под копыта Боль утихла, стала вполне переносимой. Спокойная поступь коня подействовала на него облегчающе. Временами он засыпал, хотя однажды это привело к тому, что он поранился о низкую ветку. Он почти не обратил внимания на ссадину — их на его теле было более чем достаточно. Они двигались сквозь ночь, словно тени, и к утру они добрались до другой поляны, где их ждало больше лошадей с другим конвоем.

Он даже не спешился — наклонился, схватил уздечку и перелез на другого коня. Они двинулись вперед — им даже не предложили воду и пищу. Ванай не стал просить, дождался, когда, наконец, им все-таки предложили поесть, в полдень, без остановки. Он ехал, как в тумане — все тело онемело, и конвой молчал. Рох тоже был здесь, в некотором отдалении… Он увидел это, когда оглянулся. Аррхендяне ехали между ними, и они не могли говорить друг с другом. Наконец, он понял, что их не разоружили, и это было облегчением. Он понял, что у Роха по-прежнему его доспехи и его оружие, как и свое. Сам он ни на что не был способен, мечтал только о плаще — было очень холодно, даже при свете дня.

Наконец, он попросил, вспомнив, что эти кхелы не той подлой породы, как Хетару, и не жестоки по природе. Ему дали одеяло, и он завернулся в него, затем ему предложили еду и питье, ненадолго приостановившись. Только два раза за день они спешились ненадолго.

К ночи они опять поменяли коней и получили новых проводников. Ванай возвратил одеяло, но кхел вежливо набросил его ему на плечи и уехал.

Аррхендяне, которые опекали их на этот раз, вели себя более чем тактично, поскольку их состояние вызывало у них жалость. Но снова на заре их безжалостно передали другим, и обоим пришлось просить о помощи, чтобы спешиться.

Ванай перестал считать пересадки — все они слились в один сплошной кошмар. Он постоянно слышал посвист и разные звуки, доносящиеся из чащи, словно они ехали по благоустроенной дороге.

Но никто из наблюдателей не показывался на глаза.

Деревья здесь были чудовищных размеров, но не тех пород, к которым они привыкли. Стволы казались стенами, и кроны бросали тени, создававшие в лесу подобие сумерек.

Здесь их застала ночь — беззвездная мгла под навесом ветвей. Но они чувствовали запах дыма, и один из коней заржал, и они услышали вдали ответное ржание.

Появился свет. Ванай опустил руки на движущиеся плечи коня и глядел на мягкое сияние, на скопище шатров среди огромных стволов, на игру красок в пламени костра. Он моргал сквозь слезы усталости, вспоминая картину, виденную прежде.

— Лагерь Мерира? — спросил он человека, который вел его коня.

— Он посылал за тобой, — сказал человек, но больше не произнес ни слова.

Они услышали прекрасную музыку кхелов. При их приближении она затихла. Народ покинул очаг и стоял, как черная линия теней вдоль дороги, которая вела в лагерь.

Аррхендяне остановились и велели им спешиться. Ванай соскользнул, держась за гриву. Чтобы идти, ему потребовалась поддержка двух аррхендян. Ноги у него подгибались, и движение коня все еще не покидало его тело, и казалось, под ним колышется земля.

— Кхемейс! — услышал он крик. И тут же он оказался в объятиях маленького человечка. Он остановился, протянул дрожащую руку и прижал темную голову к сердцу.

— Как ты здесь очутился? — спросил он мальчика. Из тысячи вопросов, которые не давали ему покоя, только этот он мог достаточно ясно сформулировать.

Гибкие ручонки не отпускали его, пальчики вцепились в куртку.

— Каррхенд снялся, — сказал Син. — Пришли всадники. Сожгли.

— Ступай, дружок, — сказал кхемейс справа. — Ступай.

— Я пошел, — сказал Син. Руки его не разжимались. — Я пошел в лес и встретил кхела. Он привел меня сюда.

— Сезар вернулся? Леллин?

— Оставь его, — сказал кхемейс. — Мальчик, тебе что сказано?

— Ступай, — тяжело произнес Ванай, — Син, я больше не пользуюсь расположением твоего народа. Ступай, как тебе сказано.

Ручонки отпустили его. Син поплелся позади. Ванай побрел дальше — в лагерь Мерира, больше ему ничего не оставалось. Его ввели вовнутрь, но Рох остался сзади. Он не понял этого, пока не оказался перед креслом Мерира.

Старый кхел сидел, закутавшись в простой серый плащ, и глаза его были печальны, блестели в свете очага.

— Отпустите его, — сказал Мерир, и они повиновались, а Ванай опустился на одно колено и с уважением поклонился старику.

— Ты весь избит, — сказал Мерир.

Это было не то начало разговора, которого он ожидал от старого человека, чей внук пропал, чей народ оказался под угрозой, на чью землю напали враги.

— Я не знаю, где Леллин, — сказал Ванай. — Я бы хотел отправиться на поиски его и его госпожи, милорд.

Брови Мерира сдвинулись. Старый лорд был не один в шатре — его окружали мрачные вооруженные люди и кхелы, и среди них были старейшины, чьи глаза темнели от гнева. Но хмурое лицо Мерира было таким от боли, а не от обиды.

— Ты не знаешь положения вещей. Мы знаем, что вы перебрались через Нарн. А после этого хариляне, темные… вытеснили нас из этих мест. Не потому ли, что вы отправились на поиски Нехмина?

— Да, лорд.

— Потому что твоя леди поступила так, вопреки моим пожеланиям Потому что ей нужно лишь одно, и предупреждения не остановят ее. Теперь Леллин пропал, и Сезар, и она сама исчезла, и нам приходится воевать. — Гнев прошел, старец успокоился, и в серых глазах ровно горел свет факелов. — Я предвидел, что все так и случится Расскажи мне, кхемейс, обо всем, я выслушаю тебя Возможно, какая-нибудь мелочь позволит нам понять остальное.

Он подчинился. Посреди рассказа голос, подвел его, и ему дали воды. Он продолжал в полной тишине.

Когда он закончил, никто не сказал ни слова.

— Прошу, — сказал он, — дай мне коня и другого — для моего кузена. Наше оружие, ничего больше. Мы найдем их.

Тишина не прерывалась. Под ее гнетом он протянул руку к шее и взял цепочку амулета, снял его и протянул Мериру. Мерир положил амулет перед собой на циновку, потому что пальцы его не могли держать украшение без дрожи.

— В таком случае, отпусти нас пешком и без оружия, — сказал Ванай. — Моя госпожа пропала. Я хочу только найти ее и тех, кто с нею.

— Человек, — сказал Мерир, — зачем она ищет Нехмин?

Ему не понравился этот вопрос, потому что он слишком непосредственно затрагивал все, что касалось Моргейн и ее знаний.

— Разве там не находится контроль над Азеротом? — парировал он. — Разве не оттуда можно управлять тем местом, где находятся наши враги?

— Так было, — сказал кто-то.

Он сглотнул, сжал кулаки и прижал их к коленям, чтобы не дрожали.

— То, что произошло, — моя вина. Я несу ответственность. Я скажу, почему они пришли: они преследовали меня, и Нехмин ничего общего с этим не имеет. Миледи ранена. Я не знаю, жива ли она еще. Я даю клятву, что она не намерена причинять вам зло.

— Нет, — сказал Мерир. — Возможно, не намерена. Но все же ты не сказал нам правду. Она просила правду у меня. Она просила, и я сказал ей правду, рискуя навлечь на нас войну и потерять людей и дома. Да, я видел, кто твои враги. Они свирепы. Но и ты сам никогда не говорил нам правду. Вы с ней прошли через лес харилян. Это не мелочь. Ты отважился использовать харилян, чтобы спастись от своих врагов, и ты выжил… и это удивляет меня. Темные отнеслись к тебе неожиданно милостиво, а ведь ты человек. А теперь ты просишь нас еще раз тебе поверить. Ты хочешь, чтобы мы снарядили тебя в дорогу, но ты ни разу не сказал нам правду. Мы не причиним тебе зла, не бойся, но позволить тебе еще раз принести хаос на нашу землю… нет. Нет, пока ты не ответишь на мой вопрос.

— Чего ты просишь, лорд? — Дрожа, он склонился над циновкой и выпрямился. — Спроси меня завтра. Думаю, я смогу тебе ответить. Но сейчас я очень устал и не могу думать.

— Нет, — сказал другой кхел и склонился над креслом Мерира. — Может ли ночной отдых повлиять на правду? Лорд, подумай о Леллине.

Мерир подумал минуту.

— Я спрашиваю, — сказал он, наконец, — хотя в его глазах было опасение показаться недобрым. — Я спрашиваю, кхемейс. В любом случае жизнь твоя вне опасности, но свобода — нет.

— Можно ли просить кхемейса выдать тайну его господина?

Это на всех произвело впечатление — гордые люди обменялись сомневающимися взглядами. Но Мерир прикусил губу и печально взглянул на него.

— Есть ли здесь то, что можно предать, человек?

Ванай медленно моргнул, отвел взгляд и покачал головой.

— Мы никогда не желали вам зла.

— Зачем вам Нехмин, кхемейс?

Он попытался придумать ответ и не смог. Он снова покачал головой.

— Может быть, вы хотите причинить какой-то вред Нехмину? Это наиболее приемлемый для нас вывод. И нас встревожило то, что она прошла через лес харилян. Должно быть, она имела достаточное могущество. Нам не следовало ее отпускать.

Сказать было больше нечего, и даже молчание не было безопасным. И дружба, которой они наслаждались, исчезла.

— Она хотела захватить Нехмин, — сказал Мерир. — Зачем?

— Лорд, я не отвечу тебе.

— Следовательно, это действие, направленное против нас… иначе ответ не причинит вреда.

Он в страхе посмотрел на старого кхела, зная, что надо что-нибудь придумать, что-нибудь убедительное. Он туманно указал в сторону Азерота, откуда он пришел. — Мы против них. Вот она — правда, лорд.

— Я не думаю, что ты говоришь правду относительно того, что касается Нехмина. Она хотела захватить там власть. Зачем ей это было нужно? «Опасность грозит не только этому миру» — ее слова. Должен ли я понимать так, что она решила уничтожить Нехмин?

Он подумал, что лицо, наверное, его выдало. Для тех, кто на него смотрел, шок, наверняка, был очевиден. В воздухе повисла тяжесть — такая, что трудно стало дышать.

— Кхемейс?

— Мы… пришли остановить шиюа. Чтобы предотвратить то, с чем вы столкнулись.

— Да, — сказал Мерир некоторое время спустя, и никто не пошевелился. — Уничтожив проход. Захватив и уничтожив Нехмин.

— Мы пытаемся спасти эту землю.

— Но боитесь говорить правду тем, кто на ней живет.

— То, что творится там… там… это результат того, что ваши Врата были открыты. Вы хотите, чтобы было еще хуже?

Мерир смерил его взглядом. Чувства его были затуманены. Он конвульсивно вздрагивал. Он где-то потерял одеяло, а где, не помнил. Кто-то набросил на него плащ, и он кутался в него, не переставая дрожать.

— Этот человек — Рох, — сказал Мерир. — Введите его.

Спустя мгновение появился упирающийся Рох, но он был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Когда его подвели к Мериру, Ванай поднял голову и прошептал — Лорд Мерир, кузен. Король Шатана заслуживает уважения. Прошу тебя. Ради меня.

Рох поклонился. Сам он был клан-лорд и верховный лорд, хотя и обезоруженный и оскорбленный, но он не потерял достоинства. Поклонившись, он уселся на пол, скрестив ноги, выражая уважение больше родственнику, чем Мериру, поскольку он мог потребовать кресла или остаться стоять.

— Лорд Мерир, — сказал Рох. — Свободны мы или нет?

— Это вопрос, не так ли? — Мерир встретился взглядом с Ванаем. — Твой кузен. А ты еще не сказал нам до сих пор, что он у тебя был.

— Прошу вас, милорд…

— Чайя Рох! — Глаза Мерира вспыхнули. — То, что ты сотворил, мы считаем достойным презрения. Убийство. Сколько раз ты это делал?

Рох ничего не ответил.

— Лорд, — сказал Ванай, — он — другая половина. Разве ты не помнишь?

— Что он одновременно и палач, и жертва? С кем из них я должен разговаривать?

— Не причиняй ему зла.

— Нет, — сказал Мерир, — он сам причинил себе зло. — Мерир закутался в плащ и погрузился в молчание. — Уведите их, — сказал он наконец, — Я должен подумать. Уведите их, устройте, как следует.

Чужие руки взяли их за плечи, но достаточно вежливо. Ванай кое-как выпрямился — одна рука не двигалась, другая едва слушалась его. Аррхендяне, стоя по бокам, помогали ему и отвели в соседний шатер, где груда мягких шкур еще хранила тепло чьего-то тела. Там он лежал, не в силах расслабиться, не в силах бежать. Вскоре он заснул.

Настало утро. В проеме входа стояла тень. Ванай моргнул. Тень опустилась и превратилась в Сина, сидящего на корточках, положив руки на колени и спокойно ждущего.

Рядом с ним кто-то был, и, повернув голову, Ванай увидел мальчика-кхела. Его длинные волосы и чистые серые глаза казались странными для детского лица. Тонкие, изящные ладони подпирали подбородок.

— Я не думаю, что тебе следует находиться здесь, — сказал Ванай Сину.

— Можно, — сказал кхел с видом абсолютного старшинства.

Рох пошевелился, протянул руку за оружием и ничего не нашел.

— Спокойно, — сказал Ванай, — все в порядке, Рох. С этими стражниками нам ничего не грозит.

— Здесь еда, — отчетливо сказал Син.

Ванай повернулся и увидел, что для них все подготовлено — вода для умывания, одежда, поднос с хлебом, кувшин и чашки. Син подобрался поближе и уселся, серьезно глядя на Роха… налив чашку кислого молока и предложив ее Роху. Они поели хлеба с маслом и козьего творога, лучших блюд за многие дни.

— Он — Эллюр, — сказал Син, показывая на своего друга-кхела, сидевшего рядом с ним скрестив ноги. — Я думаю, что буду ему кхемейсом.

— Да. Такое возможно. Скоро мне позволят это.

Эллюр наклонил голову.

— Тебе не больно? — спросил Син, прикасаясь к перевязанному колену.

— Все в порядке.

— Это твой брат?

— Кузен, — сказал Рох. — Чайя Рох ей Чайя, юный сэр.

Они уважительно наклонили головы.

— Кхемейс Ванай, — сказал Эллюр, — это правда, что за вами в шатан пришло много людей?

— Да, — сказал он, потому что не мог солгать ребенку.

— Эллюр слышал, — сказал Син, — что Леллин и Сезар пропали и что леди ранена.

— Да.

Мальчики некоторое время молчали; оба выглядели огорченными.

— Говорят, — сказал Эллюр, — что если вас отпустят, то к тому времени, когда мы вырастем, на свете не останется аррхендян.

Он не смог отвести взгляда. Он посмотрел ему в глаза, темные человеческие, и в серые глаза кхела и чувствовал себя так, будто ему нанесли смертельную рану.

— Это может оказаться правдой. Но я не хочу этого. Совсем не хочу.

Наступило долгое молчание. Син покусывал губу, пока на ней не показалась кровь. Наконец он кивнул:

— Да, сэр.

— Он очень устал, — сказал Рох. — Молодые сэры, может быть, вы поговорите с ним позже?

— Да, сэр, — сказал Син и поднялся, коснувшись руки Ваная. Эллюр последовал за ним, словно маленький бледный призрак.

Он улегся, чувствуя, как рядом ложится Рох, и его начал бить озноб. Рох накрыл его одеялом и понял, что не следует ничего говорить.

Наконец сон сморил его. Но ненадолго.

— Кузен, — прошептал Рох и потряс его. — Ванай!

В проеме входа высилась тень. Там стоял один из кхемеев.

— Проснулись, — сказал он. — Хорошо. Идем.

Ванай кивнул на вопросительный взгляд Роха, и они выбрались из шатра и остановились, моргая в ярком солнечном свете. Снаружи оказались четверо аррхендян.

— Мы сегодня увидим Мерира? — спросил Ванай.

— Возможно. Мы не знаем. Но пойдем: мы позаботимся о том, чтобы вы ни в чем не нуждались.

Рох попятился, не веря им.

— Пойдем, — сказал Ванай на своем языке. — Мы все равно ничего не можем поделать.

Рох повиновался. Ванай шагал, тяжело припадая на ногу, голова у него кружилась, раны саднили. Но то, что он сказал Роху, было истинной правдой: у них не было выбора. Они вошли в широкий шатер, в котором сидела старуха из кхелов, которая оглядела их с ног до головы своими острыми и чистыми глазами. На лице ее отразилась жалость.

— Я — Аррхел, — сказала она властным голосом. — Я занимаюсь ранами, а не грязью. — Она жестом указала на юного кхела, стоявшего в дальнем углу. — Нтейен, отведи их и сделай, что сможешь. Аррхендяне, помогите Нтейену.

Молодой кхел раздвинул перед ними занавеси, не ожидая возражений. Ванай прошел, отдав поклон старой женщине, Рох — следом, а стражники — за ними.

Уже готова была горячая вода, и пар шел в отверстие в стенке шатра. По настоянию Нтейена они разоблачились и вымыли все тело, даже волосы… Роху пришлось расплести узел, что было постыдным для любого человека, но он не возразил ни словом, только нахмурился. У Ваная же не осталось подобной гордыни.

Вода обожгла раны, и Ванай почувствовал дрожь, с которой не смог справиться. Нтейен спокойно начал приготовления. Ванай следил за его действиями со страхом. На теле Роха оказалось совсем немного ран, и для него было достаточно небольшого количества целебной мази и чистых бинтов из льняной ткани. После этого Рох сел, завернувшись в простыню, на циновку в углу, стянув волосы узлом воина и с недоверием глядя на приготовления Нтейена.

— Садись, — сказал Нтейен Ванаю, показав на скамью, на которой стояли его сосуды и инструменты. Ловкие руки Нтейена смазали каждую рану обезболивающей мазью. Некоторые из них ему пришлось вскрыть, и он велел на всякий случай аррхендянам подойти поближе, но боль оказалась не слишком сильной. Ванай закрыл глаза и расслабился, когда худшее было позади, доверившись искусству и доброте кхела. Раны больше не кровоточили благодаря чистым повязкам.

Затем Нтейен обследовал колено… и позвал Аррхел, которая положила ладони на сустав и пощупала его.

— Сними шины, — сказала она, затем прикоснулась к его лбу, прижала ладони к щекам, повернула его голову к себе. Она была царственная, и в серых глазах сияла доброта. — Дитя, у тебя лихорадка.

От удивления он чуть не рассмеялся — она назвала его «дитя». Но кхелы жили долго, и, когда он заглянул в эти старые глаза, столь спокойные, он подумал, что большинство людей должны ей казаться детьми. Она оставила их, и Рох поднялся с циновки, глядя ей вслед со странным выражением на лице.

«Его доброта, — подумал Ванай, и по коже побежали мурашки. — Доброта Лайелла… прежних…» Он внезапно испугался Роха, и ему захотелось, чтобы он как можно быстрее покинул это место.

— Мы закончили, — сказал Нтейен. — Сюда. Здесь вы найдете чистую одежду.

Кхеман предложили им чистую, мягкую и просторную одежду, какую носили аррхендяне, зелено-серо-коричневых красок, сапоги и пояса хорошей выделки. Они оделись, и прикосновение чистой ткани к коже само по себе оказало целебное действие, восстанавливая достоинство.

Затем аррхендяне откинули занавес, и они снова оказались перед Аррхел.

Аррхел стояла подле трехногого столика, которого раньше здесь не было. Она что-то помешивала в чашке, которую затем протянула Ванаю.

— От лихорадки, — сказала она, — Это горько, но поможет. — Она протянула ему кожаный мешочек. — Здесь есть еще. Пока не пройдет лихорадка, пей отвар. Ты должен много спать, тебе нельзя ездить и носить доспехи. Это тебе в дорогу.

— В дорогу, леди?

— Выпей.

Он послушался — отвар был горек, как и было обещано, и он сделал гримасу, возвращая чашку.

— В дорогу — куда? К тому месту, куда я прошу отпустить меня лорда Мерира или в обратную сторону?

— Он тебе скажет. Боюсь, не знаю. Возможно, это зависит от того, что ты ему скажешь. — Она взяла его ладонь, и кожа ее была теплой и мягкой, старушечьей. Серые глаза смотрели в его зрачки, и он не мог отвести взгляда. Затем она отпустила его и повернулась, утонув в кресле. Она поставила чашку на столик и взглянула на Роха. — Подойди, — сказала она, и он приблизился и опустился на колени на то место, которое она ему указала. Она наклонилась, взяв его лицо в ладони, заглядывая в его глаза. Она смотрела очень долго, и Рох, наконец, устало сомкнул веки, не в силах больше выдержать ее взгляд. Затем она прикоснулась к его лбу губами и, тем не менее, не отпустила его. — Для тебя у меня нет питья, — прошептала она. — Такие раны я не могу лечить руками, как бы мне этого ни хотелось.

Она уронила руки. Рох поднялся на ноги и, завороженно приблизившись к выходу, остановился по властному знаку кхемейса.

Ванай оглянулся на Аррхел, вспомнил о вежливости и поклонах. Но когда леди отпустила его, он поспешил вывести Роха. Рох не говорил и не оглядывался и молчал еще долго после того, как они возвратились в собственный шатер.

Мерир послал за ними в полдень, и они отправились к нему в сопровождении тех же нескольких аррхендян. Старый лорд кутался в мантию из перьев, на голове его красовалось золотое кольцо. Его окружали вооруженные кхелы и люди.

Рох поклонился Мериру и уселся на циновку. Ванай опустился на колени, выражая полное повиновение, и уселся. Лицо Мерира было серьезным и хмурым, и некоторое время он лишь разглядывал их, не говоря ни слова.

— Кхемейс Ванай, — сказал он, наконец. — Меня не может не беспокоить твой кузен Рох. Что, по-твоему, я должен с ним делать?

— Отпустить его со мной вместе.

— Итак, Аррхел уже сказала тебе, что ты нас покидаешь?

— Но не сказала — куда, лорд.

Мерир нахмурился и откинулся на спинку кресла, сложив руки перед собой.

— Твоя леди породила много зла на этой земле. Много вреда она причинила и многое нам еще предстоит пережить. И я не могу закрыть на это глаза. Весь народ Шатана не может этого сделать. Даже сейчас я боюсь, что ты не сказал мне всей правды. И все же я не должен удерживать тебя. — Он взглянул на Poхa и отвел взгляд. — Твой союзник. Неужели ты думаешь, что твоя леди одобрит это?

— Я сказал вам, как мы стали союзниками.

— Да. И все же я думаю: она должна была тебя предупредить. Это делаю я. Аррхел клянется, что из-за него она много ночей спать не будет, и она предупреждает тебя. Но ты не слушаешь.

— Рох сдержит данное мне слово.

— Возможно. Возможно, ты лучше его знаешь. Смотри, чтобы это было именно так. Мы отправимся на поиски твоей леди Моргейн и ты вместе с нами. И он тоже, раз уж ты настаиваешь. Вы получите все назад — ваше оружие и имущество. И вашу свободу Я требую от вас только обещание, что вы поедете под моим началом и будете повиноваться моему слову, как закону.

— Я не могу, — хрипло произнес Ванай и повернул ладонь к Мериру, показывая шрам. — Это означает, что служу я только своей госпоже и никому другому. Но я буду повиноваться, пока это не противоречит моей службе ей. Молю вас удовлетвориться этим обещанием.

— Этого достаточно.

Он благодарно коснулся челом циновки, едва отваживаясь поверить, что они свободны.

— Готовьтесь, — сказал Мерир. — Мы вскоре отъезжаем. Ваши пожитки вам возвратят.

Такая спешка совпадала с его желаниями. Это было больше, чем он надеялся получить от старого лорда… и на миг в нем вспыхнуло подозрение. Но он вновь поклонился и встал, и Рох встал рядом с ним.

Они вышли без сопровождающих. Аррхендяне удалились.

В шатре своем они нашли все, что им принадлежало, как и обещал Мерир: оружие и доспехи, все вычищенное, смазанное маслом Рох прикоснулся к луку, словно встретил старого друга.

— Рох, — сказал Ванай, внезапно встретясь взглядом с темными глазами кузена.

— На миг он увидел чужака, холодного и грозного, и подозрения вспыхнули в нем с новой силой.

Затем Рох скрыл отразившийся на его лице гнев и отложил лук на груду шкур.

— Давай пока не будем надевать доспехи, по крайней мере в первый день похода. Твоим больным плечам незачем носить этот тяжкий груз и, несомненно, пока поблизости нет наших врагов.

— Рох, поступай со мной честно, и я так же буду поступать с тобой.

— Ты встревожен? — спросил Рох, мрачно посмотрев на него. — Для них всех я — чудовище. Ты необычайно добр, рассказав обо мне.

— Рох…

— А разве ты не рассказал им о ней, о твоей госпоже-полукровке? А кто она еще? Не чистокровный кхел, не человек. Несомненно, она сделала то же, что сделал я, ни больше ни меньше. Я думаю, ты всегда это знал.

Он едва не ударил… сдержал руку, дрожа от усилия. Снаружи были аррхендяне, их свобода находилась под угрозой.

— Спокойно, — прошипел он. — Спокойно!

— Я ничего не сказал. Я многое мог бы сказать, но не сказал, и ты это знаешь. Я не предал ее.

Это была правда. Он взглянул в бесстрастное лицо Роха и понял, что тот не лжет ему. Рох не предал их.

— Я знаю, — сказал он. — Я отплачу, Рох.

— Мое слово чего-то стоит… для них.

Лицо Роха напряглось, будто он получил удар.

— Ах, ты горд, илин, что думаешь так.

— Ты — лорд клана моей матери. Я не забыл этого. Я не забыл, что ты предоставил мне кров в то время, когда остальные родственники гнали меня.

— Эх, значит, все-таки ты мне кузен?

В твердости его не было вызова. Ванай отвернулся.

— Я сделаю то, что сказал, Рох. Гляди — отвечай тем же. Если попросишь прощения как мой клановый лорд, я дам его; если попросишь прощения как мой родственник — я дам его. Если не нравится тебе, что кхелы говорили со мной, а не с тобой, то за тебя говорит другая твоя сторона, которую я не люблю. С ним я дела иметь не желаю.

Рох ничего не сказал. Они не торопясь уложили пожитки в узлы, которые удобно привязывать к седлам. Надели только оружие.

— Я сделаю то, что сказал, — произнес Рох. Это снова был Рох, и Ванай в знак понимания наклонил голову. Вскоре их позвали.

Отъезжающие собрались возле шатра Мерира… Шестеро аррхендян, как и было сказано. Два помоложе, два постарше. Волосы кхемейса почти такие же белые, как его аррхена, лица морщинистые… и старшая пара аррхендян, женщины-аррхенды… не такие старые, они выглядели еще старше. Волосы кхемейн были серебристы от седины, в то время, как ее аррхенд, подобно всем кхелам, выглядел моложе своего возраста, не старше тридцати.

Для них были подготовлены кони, и Ванай порадовался: гнедой — для него и рыжий — для Роха, с мощной грудью, сильные при всей своей грациозности. Такими красавцами могли гордиться даже коневоды Мордджа.

Они не садились в седла. Для одного коня — белой кобылицы необычайной красоты — еще не было наездника. Ванай прицепил свою кладь к седлу, порадовавшись, что ему предоставили флягу, седельные сумки и хорошее серое одеяло, чего просить он не решился. Он снова чувствовал себя в норме, то ли от снадобья Аррхел, то ли от прикосновения к коню и оружия под сумами… Он был готов к бегству, если что-нибудь заставит Мерира отменить свое решение.

Один из кхемаев принес гирлянду цветов и повесил на шею белого коня, и другие принесли гирлянды для всех отъезжающих аррхендян.

Для Роха белые цветы принес Эллюр, а Син — гирлянду ярко-синих. Мальчик приподнялся на цыпочки, вешая венок на шею черному скакуну, так что они свисали, словно крошечные колокольчики. Затем Син посмотрел на него. Приготовления не дали Ванаю раньше заметить Сина, и теперь он понял, что из этого путешествия он может не вернуться. Похоже, Син тоже так считал. На глазах его блестели слезы, но он сдерживал их. Он жил уже в Шатане, он не был больше мальчиком из деревни.

— Мне нечего подарить тебе на прощанье, — сказал Ванай, порывшись в памяти и поняв, что ничего у него нет, кроме оружия. — У нас принято дарить что-нибудь перед отъездом.

— Я сделал это для тебя, — сказал Син и вытащил из-за пазухи вырезанную из дерева голову лошади.

Работа была необычайно искусной, судя по всему. Син был мальчиком весьма одаренным. Ванай взял ее, сунул за пазуху. Затем в отчаянии он снял с пояса кольцо — простая сталь с синью и чернью. Когда-то на этом ремне он носил запасной ремень, но теперь его не осталось. Он вложил его Сину в ладонь и сомкнул на нем его смуглые пальчики.

— Это простая вещь, единственное, что у меня осталось от дома, от Мориджа в Андур-Керше. Не проклинай меня, когда вырастешь, Син. Мое имя Нхай Ванай ай Чайя и если я чем тебя когда обидел, я не хотел этого. Пусть всегда в этом лесу будут аррхендяне и мирриндяне, и когда вы с Эллюром станете аррхендянами, заботьтесь об этом.

Син обнял его. Подошел Эллюр и взял его за руку. Он взглянул на Роха, лицо его было печальным.

— Ра-корис очень похож на эти места, — сказал Рох, вспоминая собственные владения в лесном Андуре. — Если у меня не было причин противостоять шиюа, то теперь, когда я увидел это место, они у меня появились. Но защитить я их постараюсь по-своему, не отбирая у них единственной вещи, которая может их спасти.

Он взглянул на Роха и почувствовал беззащитность — в его распоряжении не было никаких аргументов, кроме его клятвы.

— Если она мертва, — сказал Рох, — то я понимаю твое горе, кузен, я не желал ей зла. Но тогда ты будешь свободен и станешь ли ты дальше идти к ее цели? Неужели ты лишишь их этого? Я думаю, в тебе есть жалость. Они наверняка так думают.

— Молчи.

— Ладно, — согласился Рох. — Не будем больше об этом. — Он положил ладонь на холку лошади и оглянулся, посмотрев на огромные деревья, высившиеся над шатрами. — Но подумай об этом, кузен.

В толпе неожиданно послышался шепот. Она разделилась, и прошел Мерир — совсем не тот Мерир, которого они видели раньше; на этом были одежды для верховой езды — оправленный в серебро рог на боку и мешочек, который он снял с седла белого коня. Прекрасное животное повернуло голову, привычно ткнулось носом ему в плечо. Он погладил его по морде и взял поводья. Ему не потребовалось помощи, чтобы забраться в седло.

— Будь осторожен, Отец, — сказал один из кхелов.

— Да, — откликнулись остальные. — Будь осторожен.

Пришла Аррхел. Мерир взял руку леди.

— Управляй в мое отсутствие, — попросил он и сжал ей руку. Остальные начали садиться на коней. Ванай попрощался с мальчиками, отпустил их и забрался в седло. Гнедой сам пошел, без понукания, когда тронулись остальные кони, и прежде, чем он отъехал подальше, он оглянулся. За ним бежали Эллюр и Син, пока не отстали. Он помахал им рукой, и они добрались до края лагеря, и последнее, что он увидел — двое пареньков, печально стоящие на краю опушки, — светловолосый кхел и маленький, смуглый человечек. Затем они скрылись за зеленой листвой, и он повернулся в седле.

Они почти не говорили в пути; двое молодых аррхендян ехали впереди, двое — возле Мерира. Ванай и Рох ехали следом и двое аррхендян — позади. Они ехали без мечей, эти аррхендяне, но луки у них были длиннее человеческих, на изящных руках были полуперчатки, старые, полупоношенные. Кхемейн этой пары часто отставала и исчезала из виду, в то время как кхемейс, едущий впереди пары, часто пропадал впереди, разузнавая дорогу.

Старых аррхендян звали Шерри и Лев. Ванай спросил аррхен Перрин, женщину-кхела, ехавшую рядом с ним. Ее кхемейн звали Виз, а молодую пару — Ларрел и Кессун. Это были красивые парни, напомнившие ему Леллина и Сезара. К вечеру они остановились. Кессун исчез незадолго до остановки и не появился вовремя. Ларрел отправился на поиски, но кхемейс пришел как раз перед тем, как они собрались садиться на коней и пробормотал Мериру извинения.

Затем откуда-то послышался свист аррхен, тонкий и чистый, как пение птицы, говорящий им, что все в порядке.

Это было приятно слышать, потому что это был первый сигнал, который они услышали за время поездки, словно тех, кто рыскал поблизости по лесу, было немного. В поведении аррхендян появилась легкость, и в глазах Мерира мелькнула улыбка, в то время, как раньше они были печальны.

Затем Ларрел и Кессун разделились и уехали вперед.

Они не появились к ночи, когда остальные уже не могли разобрать пути и остановились на ночлег.

Они расположились у ручья и рискнули развести огонь. Мерир решил, что это достаточно безопасно. Они вместе сидели у костра и разделяли трапезу. Ванай ел, хотя почти не испытывал голода. Но после дня езды он вновь почувствовал озноб и сварил себе зелья Аррхел.

Он с радостью улегся потом на одеяло и с облегчением вытянулся, потому что раны его болели, и он был утомлен даже столь коротким путешествием. Но он не хотел оставлять Роха одного у костра, боясь, что тот проговорится или как-нибудь разозлит аррхендян. Были шансы, что Рох сдержит слово, но он не мог заставить себя довериться ему полностью, поэтому он стал отдыхать, положив голову на руки и наслаждаясь если не сном, то по крайней мере теплом огня.

Мерир шепотом проинструктировал аррхендян; те тихо передвигались, и Ванай поднял голову, чтобы посмотреть, что случилось.

Перрин и Виз собирались уходить, и они натягивали свои луки.

— Тревога, лорд? — спросил Ванай и нахмурился. Но аррхендяне не уходили.

Мерир не двигался, закутавшись в плащ, лицо его было угрюмым и неспокойным. Чистокровный кхел всегда выглядел деликатным, почти хрупким, но Мерир казался вырезанным из кости, твердым и остроглазым.

— Нет, — сказал Мерир тихо. — Я просто велел им сторожить.

Старые аррхендяне сидели у костра возле Мерира, и что-то в их поведении говорило, что за пределами лагеря нет врагов. Старые стражи сидели лицом к костру, положив стрелы в луки, хотя тетивы их не были натянуты.

— Это вы нас стережете, — понял Ванай. В голосе его зазвучал гнев. — Я верил тебе, милорд.

— Я тоже тебе верил, — сказал Мерир. — Сними пока свое оружие. Я не хочу недопонимания. Сделай так, чтобы нам не пришлось ссориться.

Ванай расстегнул пояс и снял меч и кинжал, положил их в сторону. Рох последовал его примеру, хмурясь. Лев подошел и собрал оружие, переложив его поближе к Мериру.

— Прости нас, — сказал Мерир. — Мне нужно кое о чем его спросить. — Он встал, Шаррн и Лев с ним. Он сделал знак Роху. — Пойдем с нами, чужестранец.

Рох поднялся на ноги, и Ванай тоже начал подниматься.

— Нет, — сказал Мерир. — Будь мудр, не делай этого. Я не хотел бы причинять тебе зла.

Луки натянулись.

— Манеры у них крайне отличаются от манер Хетару, — сказал Рох тихо, — Я не возражаю против того, чтобы они меня спрашивали, кузен.

И Рох, обладающий знаниями, чтобы предать их, пошел с ними добровольно. Они удалились вдоль берега ручья, где деревья укрыли их. Ванай остался на месте на одном колене.

— Прошу, — сказала Перрин, ее лук был натянут. — Прошу, ничего не делай, Сиррен. Мы с Виз редко промахиваемся даже по мелким мишеням. Вместе мы ни за что не промахнемся. Они не причинят вреда твоему родственнику. Прошу тебя, сядь и не действуй нам на нервы.

Он сел. Луки расслабились. Он упер ладони в подбородок и стал ждать.

Наконец, аррхендяне привели Роха и посадили его под бдительным оком лучников. Ванай встретился с Рохом взглядами, но этот взгляд ему ничего не дал.

— Пошли, — сказал Шаррн, и Ванай поднялся и пошел с ними во тьму, где над ручьем, плещущим среди камней, нависали деревья.

Мерир ждал, сидя на поваленном дереве, бледная фигура в лунном свете, закутанная в плащ. Аррхендяне остановили Ваная в нескольких шагах, и он стал ждать, не выказывая уважения старому кхелу. Мерир предложил ему сесть, но он отказался.

— Ах, — сказал Мерир, — ты считаешь, что с тобой дурно обращаются. Как же иначе мы должны с тобой обращаться, кхемейс? Разве мы не здесь, разве мы не идем путем, который ты указывал, несмотря на то, что ты не был с нами честен?

— Я не давал вам клятвы верности, — сказал Ванай, чувствуя, как упало сердце, ибо он догадывался, что Рох совершил худшее. — Я никогда не лгал тебе. Но некоторых вещей я просто не могу говорить. Шиюа, — горько кивнул он, — применяли акил и силу. Не сомневаюсь, ты тоже к этому прибегнешь. Я думал, ты другой.

— Тогда почему ты с нами не поступишь по-другому?

— Что тебе сказал Рох?

— Ах, вот чего ты боишься…

— Рох не лжет… по крайней мере, в большинстве вещей. Но половина его — не Рох. Эта его половина с радостью бы перерезала мне горло. Я знаю это. Я говорил тебе, как обстоят дела? Говорил. Я не думаю, что все, что он скажет тебе, не принесет вреда мне или моей леди.

— Это правда, кхемейс, что твоя леди носит символ власти?

Будь сейчас день, Мерир бы увидел, как лицо его покинул румянец. У него засосало под ложечкой. Он ничего не сказал.

— Это так, — сказал Мерир. — Она могла бы мне сказать. Но не сказала. Она ушла от меня и двинулась собственным путем. Ей не терпелось добраться до Нехмина. Но она этого не сделала… Я это знаю.

Сердце Ваная быстро забилось. Некоторых людей называли святыми — так было в Шиюане… Но в Мерире было нечто большее, чем просто способность к прорицанию.

— Где она? — спросил он с угрозой в голосе.

— Ты угрожаешь? Неужели?

Он подскочил к старому кхелу и схватил его за грудки прежде, чем аррхендяне успели вмешаться. И почти сразу у него возникло чувство, что тут не обошлось без силы Врат… Чувства притупились. Он вцепился в кхел-лорда, держа его за одежду, рванул… Мерир закричал, головокружение усилилось… На миг наступила мгла, черная и холодная.

Затем — земля. Он лежал на скользких листьях, рядом с ним — Мерир. Аррхендяне схватили его — он с трудом чувствовал на себе их руки — и потащили назад. Мерир слабо пошевелился.

— Нет, — сказал Мерир, — не причиняйте ему вреда, — Сталь спряталась в ножны, и Шаррн двинулся на помощь Мериру, осторожно поднял его и помог усесться на бревно. Ванай остался стоять на коленях, не чувствуя ни рук, ни ног. В голове его звучал голос, удивляя его, сбивая с толку, — это был голос Мерира.

Сила Врат. Место вокруг кхел-лорда заряжено ужасом Врат. «Я знаю», — заявил Мерир, и он наверняка знал, потому что Врата остались целы, и Моргейн не лишила их силы.

— Итак… — пробормотал Мерир наконец, — Ты отважился… сражаться. Отважился помериться силами с таким стариком, как я.

Ванай опустил голову, откинул волосы со лба и встретился с гневным взглядом старца.

— Милорд, я потерял честь очень давно и далеко отсюда. Я хотел только встряхнуть тебя.

— Ты проходил через Врата по меньшей мере дважды, и я не мог напугать тебя. — Мерир вытащил из складок одежды крошечную шкатулку и осторожно открыл ее. В ладони вновь что-то замерцало, хотя это «что-то» было очень маленьким. Ванай отшатнулся — он понял опасность.

— Да, — сказал Мерир, — твоя госпожа — не одна, кто обладает могуществом на этой земле. Я тоже. И я знаю, что такая вещь оказалась на свободе в Шатане…, и я хотел узнать, что это было. Я долго искал. Могущество оставалось скрыто. Вы наткнулись на Мирринд и вам повезло. Я был раздражен, узнав, что вы среди нас. Я послал за вами и выслушал вас… Я уже тогда знал, что в Шатане есть такая вещь. Я освободил вас, надеясь, что вы пойдете против наших врагов. Я поверил вам, ты видишь. И все же против моего совета вы пошли искать Нехмин. А защитники Нехмина гораздо более могущественны, чем я. Кое-кого из них она миновала, и это меня позабавило — но это не значит, что она сможет пройти мимо остальных. Возможно, она мертва. Я не знаю. Леллин должен был вернуться — и не вернулся. Я думаю, Леллин почему-то поверил вам — иначе он быстро вернулся бы, но я не уверен, что он долго прожил после того, как покинул Каррхенд. У меня есть только твое слово. Нехмин стоит. Ты вернулся в наши руки, словно мы — твои кровные родственники. Доверился, надо думать… И своим молчанием ты подтвердил то, ради чего она пришла сюда. Уничтожить то, что защищает эту землю. Она носительница энергии, которую я чувствую, — я теперь твердо уверен в этом. Я спросил Чайю Роха, почему она хочет уничтожить Нехмин. Он сказал, что такое разрушение — ее функция и что он сам этого не понимает. Я спросил, почему он тогда сам ее разыскивает, и он сказал, что после того, что он сделал, ему больше некого держаться, кроме нее. Ты сказал, что он редко лжет. Это ложь?

Его охватила дрожь. Он покачал головой и сглотнул.

— Лорд, он верит в это.

— В таком случае, я задам тебе тот же вопрос. Во что ты веришь?

— Я… не знаю. Все то, что Рох считает правдой… я не считаю. И я к тому же служил ей. Я сказал ей однажды, что не хочу знать никаких тайн. Мы поладили на этом, и теперь я не смогу тебе ответить, даже если бы хотел. Я всего лишь знаю ее лучше, чем знает Рох, — и она не желает причинить вам беды. Она этого не хочет.

— Это прежде, — сказал Мерир. — Во всяком случае, то, что ты веришь в это.

— Я никогда не лгал вам. И она тоже.

Он попытался встать, но аррхендяне поспешили положить ему руки на плечи. Мерир сделал жест, чтобы его отпустили. Он встал — видно было, что ему дурно, он едва стоял на ногах — и глянул сверху на щуплого лорда.

— Именно Моргейн пыталась не дать Шиюа проникнуть на эту землю. Вини меня, вини Роха за то, что они пришли сюда — она же предвидела это и пыталась предотвратить. И еще я знаю, лорд, что в энергии, которой вы пользуетесь, есть зло и рано или поздно оно овладеет вами, как овладело Шиюа… Эта вещь, которую вы держите в руке, — прикасаться к ней опасно, я знаю это. И она тоже прекрасно это знает. Она ненавидит вещь, которую ей приходится носить, ненавидит больше всего на свете.

Мерир внимательно разглядывал его, лицо его было освещено призрачным опаловым сиянием. Затем он закрыл коробочку, и свет угас, бросив последний красный отблеск на его лицо.

— Кому чувствовать это, как не тому, кто носит такую вещь. Это въелось в мои кости, — сказал он. — Сияние огней мягче, ее вещи — сильнее. Она не принадлежит нашему миру, эта вещь. Лучше бы она никогда не приходила.

— Именно это и привело нас сюда, лорд. Будь эта вещь в чьих-нибудь других руках, то я предпочел бы, чтобы это были ваши руки, а не шиюа.

— А свои предпочел бы моим?

Он не ответил.

— Это меч, не так ли? Оружие, которого она не показывала. Единственная вещь таких размеров.

Он кивнул, поколебавшись.

— Я скажу тебе, Нхай Ванай, слуга Моргейн… что последний раз, когда ночью сила эта была открыта, я чувствовал себя так, как никогда прежде с момента вашего появления в Шатане. Что это было, как думаешь?

— Меч был вытащен, — сказал он, и надежда и страх вспыхнули в нем. Надежда — что она выжила, страх — что ей грозила опасность, заставившая ее обнажить меч.

— Да, я тоже так рассудил. Я возьму тебя с собой. У тебя мало шансов добраться туда в одиночку, так что намотай на ус, кхемейс, что ты едешь под моим покровительством. Если угодно, поезжай сам, испытай судьбу.

— Я останусь, — сказал он.

— Отпустите его, — сказал Мерир страже. Аррхендяне отошли, хотя и не отставали от него, когда он направился к костру.

Там под охраной лучников оставался Рох. Аррхендяне дали им сигнал, и лучники спрятали стрелы в колчаны.

Ванай шагнул к Роху. В глазах его стояла пелена гнева.

— Встань, — сказал он и, когда Рох не подчинился, схватил его и рывком поднял. Рох стряхнул его руку и ударил, но он увернулся и нанес ответный удар. Рох осел на землю.

Вмешались аррхендяне с обнаженными мечами. Один кольнул его, и он попятился. Он вновь обрел чувства. Рох попытался подняться и броситься на него, но аррхендяне остановили и его.

Рох медленно выпрямился, мрачно глядя на Ваная и вытирая окровавленный рот. Он сплюнул кровь и вытер рот еще раз.

— Итак, — сказал Ванай на андуринском, — теперь я защищаю только собственную спину. О себе заботься сам, клан-лорд, кузен. Я илин и не твой, какое бы имя ты ни носил. Всем соглашениям конец. Я хочу, чтобы мои враги стояли ко мне лицом.

Вновь Рох сплюнул, и в глазах его полыхнула злоба.

— Я ничего им не сказал, кузен. Но будь оно так, как пожелаешь. Договор разорван. Можешь убить меня без предупреждения. Нхеи вышвырнули тебя. Я еще клан-лорд и не слагаю с себя этого звания. Чайя тоже отрекаются от тебя. Будь илином до конца дней своих, убийца родственников, и благодари за это собственную натуру. Я не сказал им ничего, чего бы они еще не знали. Скажи ему, лорд Мерир, что я выдал? Что я сказал тебе, о чем бы ты не сказал прежде?

— Ничего, — сказал Мерир. — Он ничего нам не сказал. Это правда.

Гнев оставил его и некоторое время он безмолвно стоял перед Рохом. Наконец, он покачал головой и опустил окровавленную руку.

— На меня слишком много свалилось, — сказал он устало. — Я бью в ответ… и ошибаюсь. Это мое проклятье. Я возьму твое слово, Рох.

— Ты не возьмешь от меня ничего, ублюдок Нхай!

Рот его скривился. Он еще раз сплюнул комок крови и отошел.

Ванай приблизился к своему ложу и улегся. Он лежал, слишком измученный, чтобы спать.

Остальные устраивались на отдых. Костер погасили. Перрин и Виз назначены были нести стражу.

Рох лег рядом с ним, глядя в небеса. Рот его был плотно сжат, лицо гневное, и он так и не узнал, заснул ли Рох в ту ночь или нет.

Поутру лагерь медленно ожил, аррхендяне медленно начали собираться и седлать лошадей. Ванай поднялся одним из первых и начал натягивать доспехи, и Рох, глядя на него, поступил так же. Оба молчали, не глядя открыто друг на друга. Мерир поднялся последним и настоял на быстром отъезде. Они так и сделали: отъехали тихо после завтрака. Перед этим Мерир велел вернуть им обоим оружие.

— Не нарушать мира, — предупредил их Мерир.

— Я не буду покушаться на жизнь моего кузена, — сказал тихим голосом Ванай только для Мерира и Роха.

Рох ничего не сказал, повесил на себя перевязь и вставил на место Клинок Чести.

Он пошел к лошади. Ванай проводил его взглядом, вежливо поклонился Мериру и пошел следом за Рохом.

Они молчали. Рох не глядел на него иначе, как со злостью, что делало разговор невозможным, и он повернулся, седлая коня.

Рох закончил и тоже и повел своего коня к остальным. Наконец, повинуясь горькому импульсу, Ванай остановился и подождал Роха.

Рох повернулся в седле и он тоже. Колонна начала двигаться.

— Рох, — сказал он, наконец, — неужели мы оба не можем внять голосу рассудка?

Рох поглядел на него холодным глазом.

— Что, испугался, — спросил он на андуринском. — Сколько они от тебя узнали, кузен?

— Возможно, столько же, сколько от тебя, — сказал он. — Рох, Мерир вооружен. И она тоже.

Рох этого не знал. Лицо его медленно прояснилось.

— Выходит, вот что тебя тревожит. — Он болезненно сплюнул в сторону. — Значит, на этой земле есть нечто, способное ей противостоять. Вот почему ты такой отчаянный. Что ж, ты сделал большую ошибку, заставив меня целиться в твое горло. Этого тебе было нужно меньше всего. И говорить тебе об этом сейчас не стоило. Это твоя вторая ошибка.

— Он бы сказал тебе, когда пожелал. А теперь я точно знаю, что ты знаешь.

Некоторое время Рох молчал.

— Я не знаю, как отплачу тебе за то, что ты мне сделал. Это что-то новенькое — слышать от Нхая признание в том, что он сделал ошибку, — Голос его надломился, плечи опустились. — Я говорил, кузен, что устал Мир, кузен, мир. Когда-нибудь мы убьем друг друга, быть может. Но надо знать, за что.

— Оставайся со мной. Я буду просить за тебя. Я говорил тебе это прежде, и я не передумал.

— Не сомневаюсь. — Рох снова сплюнул, вытер рот и выругался, мотнув головой. — Ты выбил мне два зуба. Пусть это сотрет прочие сомнения. Что ж, посмотрим, как будут обстоять дела. Способна ли она внять голосу рассудка или эти люди. Я имею представление, как хоронят в Андуре. Или, если все обернется по-другому, я знаю кершинский обычай.

— Взаимно, — прошептал он и истово перекрестился.

Рох горько рассмеялся и наклонил голову. Тропа сузилась, и они уже не ехали стремя в стремя.

Возвратились Ларрел и Кессун — они просто обогнали их и поджидали на повороте тропы. Они встретились с Мериром и переговорили.

 — Мы доехали до Лаур, — сказал Ларрел, и оба аррхендянина, и их кони выглядели усталыми.— Из Мирринд пришла весть — никакого волнения, все спокойно.

— Странная тишина, — сказал Мерир, наклонясь в седле и бросая взгляд назад. — Столько тысяч — и все спокойно.

— Я не знаю, — сказал Ванай, потому что взгляд упал прямиком на него. — Я ожидал немедленного нападения. — Затем в голову ему пришла другая мысль. — Люди Фвара. Если кто-нибудь из них не убит…

— Да, — сказал Рох. — Они могли предупредить остальных, рассказать, что такое лес. А может быть, это сделал Шайен. А может, кто-нибудь из родичей Фвара помог подстроить нам засаду.

— Они могут рассказать, что она ищет?

— Все шиюа знают, где она оторвалась от погони.

— Да, — заключил Мерир, — возле Нехмина.

Ванай вспомнил, что меч был обнажен две ночи назад. Для орды было достаточно времени, чтобы скопиться вблизи берега Нарн. Он почувствовал, как на коже выступил холодный пот.

— Надо поторопиться, — сказал он.

— Мы близ владений харилян, — сказал Мерир, — и здесь не место для безрассудной спешки.

Но они продолжали движение, и усталые аррхендяне тащились вместе с ними и останавливались очень редко, только затем, чтобы не заморить коней. Они спешивались только в полдень и перед закатом, затем седлали коней и вновь углублялись в заросли.

На этот раз ночь спустилась быстрее под этими огромными старыми деревьями, и в лесу вновь и вновь слышалось тихое щебетание, пугающее коней.

Затем на тропе впереди вспыхнуло опаловое сияние, отчего конь Мерира шарахнулся в сторону — всадник и конь мелькнули там, как будто погруженные под воду. Огонь угас. В течение мига лес был совершенно безмолвен. Затем появились хариляне — суетливые, снующие тени. Первый взвизгнул, и кони замотали головами, загарцевали, порываясь бежать.

Мерир повел их вперед, и странные проводники сновали вокруг, растаивая в лесу и появляясь вновь; почти все отстали, осталось их трое, тихо щебечущих. Было ясно, что хозяин Шатана имеет здесь право свободного прохода. Они признают могущество Огней, один из которых Мерир держал в поднятой руке, хотя даже сами аррхендяне выглядели испуганными. Внезапно Ванай понял, насколько малы в действительности были его шансы тягаться с этими существами, и с дрожью вспомнил, как они с Рохом пробирались среди них. Они служили Огням на какой-то странный манер, возможно, боготворили их. В своем ничтожестве он искал прохода в том, в чем даже лорд Шатана не мог идти безрассудно и без опасения… Наверное, кто-то из них вспомнил в нем спутника другого человека, который нес Огонь… Конечно, только потому он и Рох уцелели. Хариляне вспомнили Моргейн.

Сердце забилось быстрее, когда он глядел на темные, похожие на цапель, тени впереди на тропе. Они могут знать, подумал он. Если хоть одно живое существо знает, где Моргейн, то оно — среди них. Он испытывал отчаянную надежду, что они отведут их к ней этой ночью и желал, чтобы нашелся хоть кто-нибудь из его спутников, кто мог бы объясняться с ними. Даже Мерир не мог этого; когда он объяснялся с ними, он делал это исключительно жестами.

Надежда угасла. Хариляне не вели их ни в какое укромное место, а только за пределы своих мест. На закате они переправились через Нарн. Черная и широкая река — такой она казалась из-за деревьев, но они заметили место, которое, возможно, было пригодно для переправы — песчаные банки и мели, над которыми бурлили барашки. Харил указал, сделал жест — можно перейти — и внезапно исчез.

Ванай спрыгнул с коня, удержал равновесие, вцепившись в деревце, и попытался остановить одного из них. «Трое, — сказал он жестом. — Где?» Возможно, харил что-то понял. Огромные глаза сверкнули в свете звезд. Он сделал жест паучьими пальцами, подняв руку. И показал в сторону реки. Следующий жест — трепет пальцев. Затем он повернулся и побрел прочь, оставив его в безнадежности.

— Огни, — сказал Шаррн, — Река. Много.

Он оглянулся на кхела.

— У тебя есть шанс, — сказал Шаррн. — Он мог убить. Не касайся их.

— Мы не смогли узнать от них ничего больше, — сказал Мерир и начал движение к воде.

Хариляне исчезли. Давление их присутствия уже не действовало на них, и аррхендяне быстро двинулись за Мериром. Ванай взобрался в седло и поехал за Рохом и Виз.

Нетерпение гнало его еще долго после того, как он получил от существа крохи информации. Спускаясь к воде, он взглядывал по сторонам, и хотя это место выглядело неудобным для засады, ситуация была похожа на ту, когда под ним убили лошадь. Единственная разница заключалась в том, что хариляне проводили их фактически до самого берега и, возможно, охраняли их где-то по бокам.

Нужно было еще в одном соблюдать осторожность — пески эти могли оказаться зыбучими. Но все обошлось благополучно, лишь однажды конь юного Ларрела оступился, и тот промок до костей. Он дрожал от холода и усталости. Этот кхел выглядел более субтильным, чем другие… бледнее всех. Кессун набросил ему на плечи свой сухой плащ, но Ларрел упрямо забрался в седло и продолжил путь.

— Мы должны уехать отсюда, — сказал Ларрел, дрожа. — Брод слишком легко держать под прицелом.

Никто не возразил ему ни словом. Мерир повернул к югу, и они ехали до тех пор, пока кони держались на ногах.

Днем они остановились и поели, чего не успели сделать и утренней спешке. Никто не проронил ни слова, даже горделивый кхел сидел, как куль, и не двигался от изнурения. Рох вытянулся на нагретой солнцем земле, на единственном освещенном пятнышке, которое ему удалось найти поблизости, и лежал как мертвый. Ванай поступил подобным образом и хотя многодневная лихорадка, похоже, оставила его, он чувствовал, что крепость костей его растаяла и сила покинула его вместе с жаром. Рука его, на которую упал взгляд, показалась ему странной, кости проглядывали явственней, чем прежде, запястье было покрыто ранами. Доспехи висели на теле — он устал настолько, что не имел сил даже пошевелиться, устроиться поудобнее.

Что-то напугало лошадей.

Он повернулся. Аррхендяне и Рох вскочили на ноги. Послышался свист, краткий и вопросительный. Мерир сделал несколько шагов в ту сторону, и Шеррн ответил сложным посвистом. Ванай ни на секунду не усомнился в том, что это был секретный лесной язык аррхендян. Послышался ответ, не менее сложный.

— Это весть… — произнес Мерир после некоторого молчания, — из Нехмииа. Там встревожены. Сирриндяне… Шиюа, которых ты привел… идут вверх по течению Нарна большими силами.

— А Моргейн? — спросил Ванай.

— О Моргейн, о Леллине, о Сезаре — ничего. Словно само их существование отныне покрыто тайной. Живые они или мертвые, их присутствие в Шатане неощутимо, иначе аррхендяне из этих мест сказали бы нам. Они не говорят. Что-то не так.

Сердце его упало. Он почти простился с надеждой.

— Пошли, — сказал Мерир. — Нельзя терять времени.

Тревога проявила себя спустя недолгое время. Движение вспугнуло птиц под покровом зарослей на другом берегу Нарна, и вскоре появились всадники, но широкий Нарн отделял их от врагов, и поблизости не было брода, чтобы одна из сторон могла напасть на другую.

Враги тоже заметили их и остановились на совет. Это были кхелы с демоническими шлемами на головах, в чешуйчатых доспехах, на приземистых шиюанских конях. Вооружены они были пиками, но несли не только пики… А вождь, чьи белые волосы развевались по ветру, подвел своих воинов к самому берегу. Аррхендяне были поражены при виде их, похожих на жителей Шатана… фантастических существ в доспехах, словно порождение акилового сна.

— Шайен! — прошептал Ванай, ибо никто из шиюа не мог держаться с таким дерзким видом, кроме него и Хетару. Кхел вошел по колено в воду — он бросил им вызов.

Их компания продолжала двигаться в противоположном направлении шайки Сотарра, но Шайен и его люди развернулись и двинулись параллельным курсом. Со стороны Сотарра летели стрелы, большинство их падало в воду, некоторые бились о камни на берегу.

Кхел Перрин подъехала к берегу и, вскинув лук, выстрелила. Кхел в демоническом шлеме вскрикнул и скорчился в седле, а его товарищи поспешили ему на помощь.

На том берегу поднялся крик ярости. Виз тоже направила коня к берегу и тоже выпустила стрелу, попавшую в цель.

— Дай мне твой лук, — попросил Ванай Роха. — Если ты не стреляешь, дай мне.

— Шайен? Нет. При всей твоей ненависти к нему — он враг Хетару и лучший из всей этой породы.

Но было уже поздно. Шиюа попятились за пределы выстрелов аррхендян, убедившись в недальнобойности собственных луков и меткости шатанийцев. Они двигались на порядочном расстоянии, не было у них времени на остановку и не было способа добраться до них. Перрин и Виз ослабили луки, а аррхендяне плотно держались вокруг Мерира, внимательно разглядывая заросли по эту сторону реки. Надо было двигаться быстро, но на берегу это было трудно. Тем не менее, они гнали коней во весь опор.

Затем Ванай оглянулся. На стороне шиюа белым перышком поднимался дымок.

Перрин и Виз посмотрели в том же направлении, и лица их стали жесткими от гнева.

— Огонь! — воскликнула Перрин, словно это было ругательство, и остальные оглянулись.

— Сигнал шиюа, — сказал Рох. — Они сообщают своим приятелям, находящимся ниже по реке, что мы здесь.

— Мы не любим разводить большой огонь, — мрачно сказал Шаррн. — Если они не дураки, они должны были расчистить место, прежде чем разводить костер.

Ванай опять оглянулся, посмотрел на Нарн, текущий сквозь толщу лесов… Брешь в доспехах Шатана, врата для людей с огнем и топорами… А хариляне спят, беспомощные днем, подумал он. Он увидел дальнюю тень всадников, мелькнувшие на солнце доспехи… Шайен исправил оплошность и шел за ними следом.

Вновь они остановились на отдых, и кони были все в мыле. Ванай занялся кое-какими делами, в то время как аррхендяне взяли на себя заботу о конях. Они были лесными жителями и не привыкли к коням, и потому обходились с ними с чрезмерной осторожностью.

— Лорд, — сказал он, наконец, опускаясь на землю перед Мериром. — Лес — это одно, открытая местность — это другое. Мы не должны выжимать из коней остатки сил, кони нам могут понадобиться совершенно неожиданно. Если шиюа тайком переберутся на эту сторону и прижмут нас к реке, усталые кони нас не вынесут.

— Я не боюсь этого.

— Ты загонишь насмерть коней, — сказал Ванай и оставил попытки дать старому лорду совет. Он потрепал по холке измученную белую кобылу и подошел к Роху, который сидел, свесив голову на колени.

Как Моргейн, подумал он, гордый и упрямый. Когда он подумал о ней, это было как нож, повернутый в ране. Он трясся в седле, бросив один взгляд назад и увидев, что остальные следуют за ним. Он в отчаянии потряс головой, понимая, что у следующего брода их уже могут ждать, а обратную дорогу отрежет Шайен.

Рох подъехал к нему поближе, и лошади поехали стремя в стремя. Рох вручил ему одну из аррхендянских ковриг: «Ты не ел на привале».

У него не было аппетита, но он почувствовал участие, взял ковригу и съел, запивая водой, хотя она легла в желудке, как свинчатка.

— Возьми, — сказала Виз.

Он выпил, ожидая по запаху огня, и огонь был достаточно жгучий, что у него слезы навернулись на глаза. Он сделал еще несколько глотков и вручил флягу Виз, чьи глаза на старом лице были молоды и добры.

— Ты печален, — сказала она. — Мы понимаем, ведь ты кхемейс, а мы тоже кхемейсы. Мы сочувствуем тебе. — Она втиснула флягу ему в ладонь. — Возьми. Это из моей деревни. Мы с Перрин можем раздобыть еще.

Он не мог ответить. Она кивнула, понимая, и отъехала. Он подвесил флягу к седлу, затем, подумав, предложил глотнуть Роху. Рох не отказался и вернул ему флягу.

Ночная тень уже касалась неба. Солнце пылало над темной кромкой Шатана за рекой, и с востока подкрадывалась тишина.

Они ехали, пока не стемнело окончательно, и остановились, когда им преградила путь река, впадающая в Нарн.

И внезапно вокруг задвигались крадущиеся тени, и щебетание предупредило их о приближении харилян.

Один ждал на берегу реки, словно некая огромная, неуклюжая птица, стоящая на мелководье. Он что-то настойчиво защебетал и отпрянул, когда Мерир двинулся к нему.

— Мы не сможем выдержать еще такой переход, — сказал протестующе Шаррн. — Лорд, вы не сможете.

— Медленно, — сказал Мерир и повернул белую кобылу в направлении, указанном им существом.

Харил скрылся в воду по грудь, но течение было слабым, и они все пошли за ним на другой берег, в заросли.

Харил настаивал на спешке, но они не могли двигаться быстро. Кони оступались на камнях, скользили по склонам. Деревья здесь были старые, и земля обильно заросла кустами. Хариляне сновали вокруг, находя для себя проходы, через которые не могли пройти кони.

Внезапно перед ними во тьме оказалась белая фигура, аррхенд или кто-то похожий, в белом, пеший. Волосы его были длинны, внешне он был похож и не похож на аррхендян, выглядел более хрупким в лунном свете, чем они.

Леллин.

Юноша поднял руку.

— Дед, — сказал он Мериру. Он подошел и взял протянутую руку старика, помогая ему слезть с седла. Он был серьезен, и в нем заметна была перемена, печальное спокойствие, совершенно несвойственное, казалось, этому юноше. — Ах, дед, тебе не следовало приезжать сюда.

— Почему? — спросил Мерир. Старый лорд, казалось, немного испугался. — Какое безумие тебя охватило? Почему у тебя такое лицо? Почему ты не послал весточку, как обещал?

— У меня не было возможности.

— Моргейн, — сказал Ванай, подъезжая ближе к Мериру. — Где Моргейн?

— Недалеко. — Леллин повернулся и протянул руку. — Каменный холм. На той стороне…

Он пришпорил коня, оторвался от них и низко согнулся, не слушая их окриков. Конь оступался под ним, ветки хлестали его по доспехам. Конь скользил по склонам и вздрагивал, чувствуя близость харилян. Погоня следовала по пятам. Аррхендяне… Он слышал настигающий топот копыт. Внезапно впереди оказался широкий луг, залитый звездным светом, и низкий холм, на который указывал Леллин. Он проломился сквозь тонкую изгородь молодых деревьев и помчался к холму.

Впереди в свете звезд появились фигуры в белых одеждах, белые волосы, развевающиеся на ветру, сияние огня… Он увидел мерцание, натянул поводья, пытаясь остановиться, — и не успел.

Наступила тьма.

— Кхемейс!

Прикосновение к плечу. Он услышал поблизости лошадиное ржание и почувствовал парализующее воздействие силы Врат.

— Кхемейс!

Леллин. Жесткая трава под руками. Он заставил себя подняться. Чья-то рука вцепилась в него и потянула вверх. Он посмотрел в лицо Сезара… Сезар, тоже в белом, как и Леллин, оба безоружны. Он изумленно огляделся, увидев кхела в белых одеждах, и двух, которые прежде были аррхендянами. Один из кхелов держал поводья его коня, стоявшего стреноженным.

Среди остальных… Мерир, который спешился и занял свое место посреди кхелов в белых одеждах, серое пятно между ними. Вдали, среди остальных, стоял Рох, окружавшие его аррхендяне сбились в кучу, словно были испуганы.

— Ты допущен, — сказал Леллин, — показывая в направлении холма. — Она послала за тобой.

Мгновение он оглядывал второй круг вокруг себя, смотрел на белые фигуры, ощущал молчание. Чувства плыли. Сила Врат поработала над нервами. Внезапно он повернулся и пошел, снедаемый нетерпением. Один из них последовал за ним, показывая путь — маленькую тропинку, петлявшую среди деревьев. Он не побежал, как ему ни хотелось.

Холм был невысок, едва больше, чем каменная выпуклость среди деревьев. По обе стороны от него были старые, корявые стволы, изогнутые ветром Силы Врат, странные формы в звездном свете. Он осторожно поднимался по тропе, сердце его застыло в страхе.

Тропа изогнулась, и за поворотом стояла она, белая фигура, похожая на остальные, как и Леллин, стоявшая среди камней. Ветер играл ее белыми волосами и тонкими одеяниями… Она была безоружна и без доспехов, хотя он знал, что по своей воле никогда бы она не рассталась с Ченджеллином.

— Лейо… — произнес он сдавленным голосом и замолк. Он не хотел подойти ближе и почувствовать, что она изменилась, он не хотел терять ее такой, какой она была.

Но она двигалась к нему, и разница оказалась только в одежде. Она казалась призраком, но этот призрак карабкался по камням с энергией Моргейн, простирая к нему руки. Он схватил ее, как призрачную иллюзию — и мгновение спустя оба с головокружительной радостью убедились, что они настоящие.

Она ничего не сказала. Прошло много времени, прежде чем он сам придумал, что сказать. Но затем он подумал о ее ране и понял, насколько она похудела — он мог причинить ей боль своими прикосновениями. Он отвел ее в сторону от камней и посадил, усевшись на камень у нее в ногах.

— Все в порядке? — спросил он.

— Мы увидели дым… отсюда. Я надеялась, ты поймешь, что тебе грозит опасность. Я послала вестника — харила. И увидела, что ты приближаешься… Я не могла их предупредить. Я закричала, но из-за ветра они не услышали. Леллин… Леллин тебя нашел, не правда ли?

— У реки, — сказал он. Голос подвел, и он прислонил голову к камням. — О небо, я и не представлял, как найду вас.

— Сезар обнаружил на берегу мертвую Мэй. И следы копыт вокруг нее. Они искали дальше… Но в этих местах кишели шиюа, и им пришлось убраться. Что случилось?

— Всякое. — Он потянулся к ее руке, легонько сжал ее, чтобы лишний раз убедиться, что перед ним не призрак. — Кто эти люди?

— Аррха. Хранители Нехмина, помимо всего прочего. Они опасны. Но без их помощи мне бы не выжить.

— Вы свободны?

— Этот вопрос неясен. Отсюда некуда идти. Три ночи назад болотники попытались проверить нашу защиту. Они по-прежнему неподалеку… Тогда мы их ударили. Леллин… Сезар… Аррхе. Я старалась держаться в стороне, чтобы враги не узнали, что я здесь. Но потом не смогла.

В его голове роилось множество вопросов. Он чувствовал ее руку, ставшую такой тонкой и хрупкой.

— Ваша рана…

Она провела рукой по бедру.

— Заживает. Аррха — искусные лекари. Я не помню, как мы сюда добрались, но Леллин и Сезар знали, куда ехать… или думали, что знают. И аррха… пропустили нас.

— Если вы не можете держаться в седле…

Он не закончил эту мысль, почувствовав слабость во всем теле.

— Да. Я думала о том же. Но ты в конце концов добрался до Мерира. И не послал мне вести.

Он смутился на миг, видя, куда она повернула.

— Должен ли был мой путь быть таким прямым? — спросил он, и внезапно его охватил страх, словно он начал понимать, что происходило… больше всего его пугало то, что она узнает, что он побывал в руках врагов. Сила Врат способна менять людей. Доказательством тому был Рох, и он помнил времена, когда она могла убить спутника, в котором сомневалась.

— Простите меня, — сказал он. — Я воспользовался союзниками, чтобы добраться сюда. А Мерир знает как то, что вы храните, так и то, зачем вы сюда пришли… то есть мы. Простите.

Мгновение она молчала. В глазах ее отражался страх.

— Выходит, теперь об этом знают и аррха?

— Более того, лейо. Один из тех, кто приехал с нами — Рох.

Она попятилась.

— Я был у Врат и вернулся, — хрипло произнес он, не отпуская ее. — Клянусь, лейо, у меня не было выбора. И я бы не добрался сюда, если бы не Рох.

— А как же твоя клятва? Как? Ты не мог оставить его в живых. И ты привел его ко мне?

— Он помогал нам обоим. Он просил только о возможности видеть вас. Я предупреждал его… клянусь, я предупреждал его и предлагал бежать. Но… он мог прийти. Он разорвал со всеми своими друзьями. И если бы не он… Неужели вы не выслушаете его?

Она опустила глаза.

— Пошли со мной, — сказала она и встала, не убирая руку из его ладони. Он поднялся и пошел вместе с ней по камням, вниз по другому склону холма, по другой тропинке. — Наш лагерь здесь, — сказала она. — Удивительная постройка: Нехмин не знал топора. Но аррха принесли леса и построили это для нас. В некоторых отношениях они более чем добры.

Среди высоких деревьев почти скрывался деревянный кров. Возле него пасся призрачный конь. Он узнал серого и почувствовал сожаление, вспомнив о Мэй. Кони выглядели гладкими и ухоженными.

— Рох, — прошептала она, когда они направились к сараю. — Аррха хотят, чтобы все вы, по меньшей мере, еще ночь содержались подальше от меня, чтобы задать вам собственные вопросы. Я в этом не сомневаюсь. Но они понимают узы кхемейса и аррхен, и когда я обвинила их, что они причинили тебе вред, они отпустили тебя — от стыда, наверное. Присутствие Роха… вот что меня беспокоит. Я не позволю ему себя провести.

— Мы можем попытаться бежать отсюда.

Она покачала головой.

— Я боюсь попасть в руки шиюа. Они с двух сторон, по меньшей мере. — Она откинула полог, серый шелк наподобие вуали харилян, и он вошел следом за ней.

Моргейн опустилась и разворошила угли в очаге, и помещение осветилось тусклым красноватым светом.

— Хариляне не любят огня, — сказала она, — мы очень осторожны. Опусти занавес. Сними доспехи. Враги не могут добраться сюда, не подняв шума, а что касается аррха… они не такие. Я посмотрю, что найдется из еды…

Он стоял, не двигаясь, в центре маленького сарая, и она рылась среди коллекции горшочков в углу. На стене висела упряжь Сиптаха, а также Леллинова и Сезарова коней. Еще тут было три ложа, устланные серым шелком и перегороженные шелковыми же шторами. В углу аккуратно лежали доспехи Моргейн и Ченджеллин… как самый заурядный меч. Для нее ведь немыслимо было раньше даже выйти наружу без этой штуковины… без хитрых предосторожностей, без которых она бы не прожила… Да, в ней произошла перемена, какая-то чужая она стала и далекая. В этом месте, где все вещи были знакомы, она была чужой.

Он смотрел на нее в тусклом свете, стройную и изящную, словно кхел в белых одеждах… и ее черты вызывали печаль, так явственны были следы недавно перенесенной боли. Он почти потерял ее, подумалось вдруг, возможно, это и повлияло на нее.

— Ванай?

Он потянулся к завязкам доспехов, неуклюже развязал. Она помогла ему снять с себя железо, и он облегченно вздохнул. Потом она налила ему воды, дала хлеба и сыру, которых он мог съесть всего лишь несколько кусков. Он почувствовал сильное желание прилечь у стеночки и вздремнуть. Было тепло, да и она находилась рядом. Пока этого было достаточно.

— Об остальных не тревожься, — сказала она. — Леллин и Сезар предупредят, если что произойдет, а аррха нам с ними не опасны. Ты рад их видеть, Ванай?

— Угу, — промямлил он.

Она села на циновку возле жаровни, сомкнула пальцы на колене. Мгновение она разглядывала его, словно пыталась не упустить ни малейшей подробности.

— А тебе досталось.

— Прошло уже все.

— Ты упал…

— Моя вина, — поморщился он. — Я Хотел предупредить вас, что я не один.

— Тебе это удалось. — Лицо ее стало более сосредоточенным, слегка сердитым. — Ты расскажешь мне, Ванай, что случилось?

— Вы о Рохе?

— О Рохе. И обо всем прочем, что мне полезно знать.

Он опустил и снова поднял взгляд.

— Я действовал против вашей воли. И знаю это. Убить бы его мне следовало. Виноват… и это уже не впервой. Я пошел на соглашение с ним, он просил только о возможности поговорить с вами. Ничего другого он не просил, и я дал ему слово, что помогу. У него нет союзников, нет надежд.

— И ты ему веришь?

— Да. В этом я ему верю.

Она сжала пальцами колено, аж костяшки побелели.

— И чего ты ожидаешь от меня?

— Не знаю. Не знаю, лейо. — Он сделал сокрушенный жест, который ненавидел, но время требовало его. — Я сказал, что поговорю с вами. Позволите ли вы мне это, выслушаете ли меня? Я дал ему слово.

— Не надейся, что это к чему-нибудь приведет От нашего выбора уже ничто не зависит.

— Все, что я прошу — это выслушать. Все не так-то просто объяснить. И я прошу немногого.

— Ладно, — сказала она тихо, сделав долгий вздох. — Я выслушаю.

— Как долго?

— Как пожелаешь. Пока не сядет солнце, если хочешь.

Он опустил голову на руки, собираясь с мыслями Ничто не приходило на ум, кроме начала… и он начал с начала, задолго до того, как повстречался с Рохом Она выглядела удивленной… но слушала, как и обещала. Из серых глаз ее исчез гнев и появилась задумчивость, и он выкладывал ей все, все те мелочи, которые раньше она не знала о его жизни на родине, о чем ему больно было ей рассказывать. О жизни мальчишки-получайи, в Исридже, о постоянной войне между Нхаями и Чайя, и как он стал ублюдком лорда Нхаев. И было еще то, чего она не знала все время их совместного путешествия — сведения о Рохе, о Лайеле, о ночи, которую они провели в холле Роха в Ракорисе, и о другой ночи вместе с ней в лесах близ Ивреля, когда она спала, или в Охтиджине в Шиюане, о чем она не знала. Она слушала, и понимание на ее лице иногда сменялось гневом, иногда замешательством. Но не говорила ничего.

И он рассказал ей остальное: о Фваре, о лагере Хе тару, о лагере Мерира. О том, как они добирались сюда Он ничего не утаил, пожертвовав своей гордостью, и в конце рассказа он уже не смотрел на нее, с трудом выдавливая из себя слова. Ибо он был наполовину Нхаи, а Нхаи горды и не склонны к подобным откровениям.

Когда он кончил, она сжала кулаки. Спустя мгновение расслабилась.

— Кое-что из этого мне не мешало бы знать раньше Впрочем, ничего из того, что ты рассказал, не тревожит меня. Но Рох… Рох.

— Вы увидите его. Но., но может быть Я не знаю лейо.

— Впрочем, никакой разницы. Это ничего не изменит.

— Лейо!

— Я предупреждала: никакой разницы. Рох или Лайел — безразлично.

— Но Рох…

— Оставь меня на время. Пожалуйста.

Его самообладание готово было лопнуть. Он и так сказал слишком много болезненных для себя вещей, а она лишь пожала плечами.

— Ладно, — сказал он с трудом и поднялся на ноги, спеша выйти на холодный, освежающий воздух. Но она поднялась и не пустила его, схватив за запястье. Ударь он в гневе, он причинил бы ей боль. Он сдержался, и слезы хлынули из глаз. Он отвернулся.

— Подумай, — яростно сказала она, — Подумай, что мне теперь делать с твоим подарком.

— Вы можете не верить его словам… И все же это… его слово, и мое тоже.

— Ты поступил неправильно. Что теперь делать? Держать его, как пленника? Он слишком многое знает… и обладает инстинктами Лайела.

— Временами… временами мне кажется, что он — только Рох. Он сказал, что другой появляется только во снах. А может быть, сны сильнее действуют на него, когда рядом нет ничего, что он помнит по прежним временам. Я только предполагаю. Возможно, я — тот, ради которого он пришел сюда, потому что пока он со мной:., он мой кузен. Я предполагаю.

— Возможно, — сказала она мгновение спустя, — не исключено, инстинкт тебя не подводит.

Он почувствовал укол боли. Он повернулся и глянул на нее, в ее серые глаза, на лицо, с чертами исключительно кхела.

— Рох говорил… и не раз, что вы должны знать, каково это… что вы сами это испытали.

Она ничего не сказала, но сделала шаг назад.

— Я не знаю, — прошептала она. — Я не знаю.

— Он сказал, что вы — то же, что и он. Я спрашиваю вас, лейо. Я только илин, вы можете приказать мне замолчать, ведь я дал вам клятву. Но я хочу знать. Я хочу знать.

— Не думаю, что хочешь.

— Вы сказали, что не были кхелом. Но как я могу в это поверить? Вы сказали, что никогда не делали того, что сделал Лайел. Но, — с трудом добавил он, преодолевая тяжесть, — если вы не кхел… лейо, вы и не другая.

— Ты сказал, что я солгала тебе.

— Как вы можете сказать мне правду? Лейо, небольшая ложь, даже ложь из добрых чувств… я могу понять. Если бы вы сказали мне, что были дьяволом, я не смог бы отказаться от клятвы, которую вам дал. Возможно, вы просто щадили меня. Но с тех пор случилось столько всего…

— Успокоит это тебя, если я скажу?

— Если я пойму вас — да. Во многом.

Серые глаза замерцали. Она протянула ему руку ладонью вверх. Он положил сверху свою ладонь, сжал ее, словно давал клятву, и даже делая это, он не мог не думать о том, что у нее узкая ладонь и длинные пальцы.

— Правда, — сказала она. — Я то же, что и Хетару: полукровка. Когда-то давно… и далеко от Андур-Керше… Катастрофа приходит не только к кхелам и гибнут не только они. Были еще их предки, которые строили Врата. — Она засмеялась, смех прозвучал словно издалека. — Ты не понимаешь. Но век Шиюа — из моего прошлого, так я — из их прошлого. Это парадокс. Их полно в мире Врат. Ну что, успокаивает ли это тебя?

В лице ее был страх… беспокойство, подумал он отупело, за его рассудок. Он едва понимал остальное — безумие, бурлившее среди Врат. Неужели может быть кто-то старше кхелов? Он не мог вообразить такую древность. Но он причинил ей боль, и эта мысль не давала ему покоя. Он сжал ее пальцы, отпустил, взял ее лицо в ладони и поцеловал возле губ.

— Ну что ж, — произнесла она. — По крайней мере, ты здесь.

Он кивнул, не зная, что ответить.

— Иногда ты меня удивляешь, Ванай.

И пока он пытался найти ответ, она покачала головой и отошла в сторону, сцепив руки и опустив голову.

— Конечно, ты пришел к этому заключению, — что еще могло тебе прийти в голову. Несомненно, в это верит и Рох. И чтобы как можно меньше принесло это вреда… Ванай, я прошу тебя, держи это при себе, никому не говори. Я не кхел. Но то, что я родилась раньше, не имеет значения в Шатане. Отныне это неважно.

— Лейо…

— Я не буду тебя уверять, что знаю природу Роха.

Я не хочу, чтобы ты думал, будто я настраиваю тебя против него, знаю это. Это не так. Это не так, Ванай.

— Теперь я связан двумя клятвами… О небо, лейо! Я думал о жизни Роха, а теперь я боюсь… Я клянусь, что не буду больше подвергать испытанию ваше расположение ко мне. Я этого не хочу. Лейо, защищайте себя. Я никогда больше не стану вас ни о чем спрашивать. Не слушайте меня.

— Я знаю себя. Не надо сбрасывать со счетов всего на свете. — Она встряхнула головой и тонкогубо улыбнулась ему. — Это Нехмин. Ты увидишь его таким же, каким его увидела я. Не скажу, что мне не терпится пролить в этом месте кровь. Мы далеко от Андур-Керше… и мне жаль Роха. Мне жаль его, даже, как Лайела… но это еще тяжелее: я знаю его жертвы. Дай мне время подумать. Иди поспи. Пожалуйста. Ночь еще не кончилась, а ты выглядишь таким усталым.

— Да, — согласился он, хотя вовсе не от усталости ему не хотелось больше спорить с ней.

Она дала ему циновку возле восточной стены — ее собственную. Он улегся, не испытывая сильного желания спать. Но расслабленная поза вскоре вызвала тяжесть во всем теле, и он уже не мог даже пошевелиться. Она накрыла его одеялом и села рядом с ним на циновку, взяв его за руку. Он беспричинно вздрогнул — если это была лихорадка, он слишком устал, чтобы чувствовать ее. Он стал дышать спокойнее, сомкнув в ладони ее пальцы. Затем навалилась тьма.

Утром она ушла. Он нашел пищу: молоко, хлеб, масло и куски холодного мяса. На куске масла был начерчен кершинский символ, гриф, с которого начиналось слово «Моргейн».

Она имела в виду, что ему ничто не грозит. Он ел больше, чем, как ему казалось, он сможет, и на углях стоял горшок с подогретой водой. Он вымылся, побрился… собственным лезвием, потому что мешок с пожитками остался при нем. Несомненно, его сняли с Мэй. Лук его лежал рядом с доспехами и прочими вещами, которые, как ему казалось, он навсегда потерял. Он был обрадован и огорчен, решив, что они, должно быть, рисковали жизнью, — она, Леллин и Сезар.

Но ее собственное оружие по-прежнему лежало в углу, и его начало тревожить, что она так долго ходит безоружная. Он вышел наружу, оставив оружие, посмотреть, нет ли ее поблизости. Сиптах тоже исчез, хотя все казалось спокойно.

Затем взгляд его уловил движение, и он увидел, что она возвращается верхом, поднимаясь по склону босиком на сером коне, странная фигура в белых одеждах. Она соскочила с седла и накинула поводья на ветку, и на лице ее было встревоженное выражение, но оно тут же исчезло. Когда она заметила его, лицо ее тут же стало другим. Он увидел это и ответил слабой улыбкой.

— Сегодня они тревожили нас, — сказала она. — Проверяли оборону.

— Разве следует так отправляться на разведку? — Он не хотел, чтобы голос его звучал так резко, но она пожала плечами и не ответила. На лице ее появилось хмурое выражение, и она отвела взгляд, глядя мимо него.

Он оглянулся. Аррхе следовали за ней и с ними шел человек, высокий человек в зеленом и коричневом.

Это был Рох.

Они нашли коней на поляне под присмотром аррхе, молодых кхелов, двух женщин, одетых в белое. Вид их говорил, что они не подозревали о том, что произошло под куполом. Аррхе не предложили помощи, но и не оказали сопротивления.

— Милорд, — сказала Моргейн Мериру, — надо привести сюда аррхендян, если мы намерены защищать это место. Можете вы сделать это?

Старый лорд кивнул, повернулся, натянул повод белого коня и двинулся в направлении реки. Даже сквозь деревья можно было слышать шум голосов, лошадиное ржание — орда приближалась.

— Я ничего не вижу, — сказал Мерир.

Это было безумие. Но так решила Моргейн.

— Леллин, Сезар, — сказала она.

— Холм наш, — сказал Леллин. — Во всяком случае, только что был.

Аррхе стояли в лесу и дальше, на лугу.

— Не стойте здесь, когда они придут, — сказала Моргейн. — Вы только лишитесь жизни. Укройтесь со стариками.

Они поклонились на свой молчаливый манер. Может быть, они могли спрятаться, может и нет. Они не ответили.

Здесь поднимался каменный холм, на одной из сторон луга и среди деревьев петляла тропинка. Крики орды звучали уже совсем близко.

Они преодолели подъем, не слезая с коней, и поехали дальше. Моргейн вела их среди деревьев, которые покрывали этот склон и уходили дальше. Здесь было много камней — массивных базальтовых глыб.

Моргейн натянула поводья и слезла с седла, оставив Сиптаха стоять. Остальные спешились, привязали коней среди деревьев и последовали за ней.

Ванай оглянулся. Последним уже подъезжал Рох, который имел возможность бежать. «Сделай это», — подумал вдруг Ванай от всей души.

Но он не стал ждать Роха: какую бы битву ни вел Рох, это касалось только его. Он повернулся и последовал за Шаррном и Лев, вверх по камням.

Холм открывал ему вид на луг, он был выше, чем это казалось, потому что поднимался над макушками деревьев. Неподалеку стояли каменные столбы — не дело рук кхела или человека, а природные останки. Между двумя из них стояли Мерир и Моргейн вместе с остальными.

Ванай осторожно проехал мимо Лев к Моргейн и теперь мог видеть реку и часть лесов харилян. Во все стороны отсюда раскидывался туманный зеленый лес, и он видел даже часть долины.

А поблизости… двигалось что-то бесформенное. Словно действительно, как говорил Леллин, на берегах Нарна вырос новый лес, кипящая масса, блестящая металлическими остриями пик и шлемов. Большинство из наступающих были на конях. Орда заполнила весь берег и бурлила в горловине низины, ведущей к югу, двигаясь уверенно и без спешки. Голоса, казалось, вырывались из единой глотки.

— Их так много, — прошептала Виз. — Во всем Шатане не наберется столько аррхендян. Нам не хватит стрел.

— Или не хватит времени выпустить их, — сказал Ларрел.

Моргейн подошла ближе к краю. Ванай встревоженно схватил ее за руку, хотя расстояние было велико и вряд ли ее могли заметить. Она поняла предостережение и остановилась.

— Это место невозможно удержать, — сказала она. — Даже если бы это и входило в наши намерения. Склон на другой стороне слишком широк. Эта высота может стать для нас ловушкой. Но вражеское кольцо еще не сомкнулось. Если можно привести аррхендян… прежде, чем они примутся за огонь и топор, и если мы сможем удержать орду у Врат Нехмина…

— Это можно, — сказал Леллин. — Дед, это необходимо.

— Мы не можем драться, — сказал Мерир. — Во всяком случае, не по их правилам — верхом и в доспехах.

 — Не верьте… — сказал Рох, приближаясь. — Слушайте меня. Не верьте внешнему виду шиюа. Это я учил их. Хетару захватил весь север Шиюаня за какие-то дни. А он более способный ученик, чем его учитель.

— Чего ты от них ожидаешь?

Рох взглянул на реку, сделал гримасу.

— Восемь-десять тысяч здесь — им необходимо только добраться до этого места. А с другой стороны к Нехмину подходят втрое большие силы. Возможно, они поднимаются по речушке, что течет к северу отсюда. Они перехватят любого из нас, кто попытается бежать в этом направлении. Они укрываются в кустах по обе стороны от нее, а это — зрелище, чтобы нас отвлечь.

— А брод по течению Нарна?

— Можешь поверить, что о бродах шиюа узнали в первую очередь. А сколько всадников в орде… никто их не считал. Даже кхелы не знают этого. Но не меньше сотни тысяч, и все драчуны, убийцы. Даже молодые. Они опустошили собственную землю и перебили на ней всех, прежде чем прийти сюда. Даже дети разрезали людей на кусочки. Убийство — их обычай, убийство и кража, и любое преступление. Они будут драться, тем более, если считают, что их враги беспомощны.

— Можем ли мы довериться его совету? — спросил Мерир.

Моргейн кивнула.

— Верь, — сказала она тихо, — этот человек желает вам добра, лорд Мерир. Его собственная земля похожа на Шатан, хотя ему столько лет, что все его воспоминания больше похожи на сны. Разве это не так?

Рох вздрогнул, посмотрел на нее и протянул руку к камням, опершись на них.

— Милорд, — сказала Моргейн, — я не думаю, что даже аррхендяне смогут драться с большею любовью к этой стране, чем этот человек.

Мерир взглянул на него. Рох наклонил голову, глаза его были полны слез.

— Да, — сказал Мерир, — я верю.

Голоса на лугу стали громче. Звуки напомнили им об опасности.

— Нельзя здесь оставаться, — сказал Ванай. — Лейо.

Она сделала шаг назад. Но Мерир медлил. Он снял свой рог в серебряной оправе.

— Нам лучше сесть на коней, — сказал старый лорд. — Мы привлечем внимание. У нас есть странный закон, друзья-чужеземцы. Рог не должен звучать в Шатане. И все же мы носим их, хотя они и молчали последние пятнадцать столетий. Ты просила вызвать аррхендян Садись на коня.

Она оглянулась на орду, которая уже роем поднималась на холмы. Затем она кивнула и быстро пошла назад вместе с остальными. Остались только Леллин и Сезар.

— Мы не оставим их, — сказал Шеррн.

— Да, — сказала Моргейн. — Не оставим Приготовьте для них коней. Я думаю, нам предстоят скачки.

Они приблизились к коням. Наконец, они быстро уселись в седла.

И внезапно раздался протяжный плач, который перерос в ясный, чистый зов рога. Ванай оглянулся. На вершине холма стоял Мерир и трубил в рог, который звучал над лесом и лугом. Толпа ответила на это разъяренным криком, приняв его за вызов. Затем он зазвучал громче, чем голоса врагов, отражаясь эхом от камней, раскатываясь снова и снова.

Затем издалека послышался ответный зов рога, слабый, как шелест листвы. Рев орды заглушил его, но аррхендяне успели услышать ответ.

— Пошли! — крикнула Моргейн, и Мерир, с помощью Леллина и Сезара, двинулся вниз по тропе. Наконец, они все вместе помчались верхом, огибая камни, и за спиной у них прозвучал леденящий душу вой, и справа с таким же воем вырывались шиюа.

— Дигхаран! — кричали они. — Дигхаран! — На их языке это означало «смерть!».

Из руки Моргейн вырвалось красное пламя, из лука Перрин — стрела. Несколько всадников из орды упало, но нельзя было задерживаться, и Ванай пришпорил коня, загородил ее и, уклоняясь от ветвей, ответил выстрелом. Перед ними была тропа, ведущая вниз. Они мчались, и ветер звучал в ушах, и лошади поворачивали, оступаясь, на всем скаку.

Враги еще не добрались до вершины холма. У подножия Моргейн низко склонилась и направила Сиптаха в лес. Ванай оглянулся через плечо. Шиюа преследовали.

Шаррн, Перрин и Виз, и Лев, и Рох — они прикрывали отход. Они отстреливались. Ларрел и Кессун были с Мериром, потому что Леллин и Сезар оказались безоружны. Слишком малочисленны были они, и трое из них не могли сражаться. Но меткие стрелы, летящие в орду, убавили у шиюа пылу.

Ванай держал в руке меч. Они с Моргейн скакали в авангарде, и от лука в рукопашной схватке не было бы проку. Моргейн вылетела вперед — ей нужно было пространство для эффективного использования своего черного оружия и меча, а место илина было слева, где полагается быть щиту. Ванай изо всех сил старался следовать этому правилу, насколько это возможно было в бешеной скачке среди ветвей. Но всадники-кхелы, менее искусные, тем более, вооруженные длинными пиками и в шлемах, которые наполовину слепили их, не могли здесь двигаться так быстро. Вскоре шум погони затих в отдалении.

В лесу показался просвет. Они завернули за поворот тропы, и Моргейн резко натянула поводья, увидев двух аррха.

Аррха помахали им руками.

— Нет, — сказала Моргейн, — Вы только зря погибнете. Сила алмазов не остановит тех, кто гонится за нами.

— Слушайтесь ее, — сказал Мерир. — Садитесь сзади на наших коней. Вы нам нужны.

Их посадили на своих коней Леллин и Сезар. Моргейн снова двинулась в путь, и они пересекли маленькую поляну.

— Сюда. — Впервые Ванай услышал речь Аррха. Молодая женщина-кхел, сидевшая за спиной Сезара, показала в противоположном направлении тому, в каком они ехали, и Моргейн мгновенно повернула коня.

Казалось, шиюа потеряли их след. Некоторое время они шли пешком, чтобы дать отдых коням, и вдруг вышли на открытое пространство. Ванай тут же забыл обо всем на свете. Там высились два холма, дальний — неестественно пологий, а дальше простиралась равнина, освещенная заходящим на западе солнцем. Наверху стояла крепость, доминируя над окружающими землями — квадратного сечения куб, содержащий великую энергию.

Нехмин.

А перед ними на расчищенном пространстве, вперемешку с послеполуденным туманом, сверкали доспехи, и суетилась темная масса людей.

Моргейн натянула поводья еще до того, как они выехали из-под прикрытия леса. Разочарование редко появлялось на ее лице, но сейчас оно появилось. Нехмин был окружен таким множеством врагов, сколько камешков было на берегах Нарна. Они простирались серой кипящей массой во всех направлениях, поднимались на дальний холм, словно волны прибоя.

— Лейо, — сказал Ванай, — надо убираться отсюда Иначе преследователи прижмут нас к осаждающим… Ничего хорошего.

Она развернула Сиптаха. Звук погони становился различим.

— Они уже нас прижали, — сказала она. — Здесь засада повсюду. Они подошли по трем рекам. Пройдут дни, прежде чем аррхендяне смогут собрать такие силы.

Лицо Мерира было мрачным.

— Мы никогда не сможем их собрать. Придет время, и каждый будет драться.

— И каждый умрет, — в отчаянии сказал Ванай. — Это безумие — тягаться с такой силищей.

— Все никогда не умрут, — сказал Шаррн. — Покуда стоит Шатан. Но потребуется время, чтобы справиться с ними. Первые из нас, кто столкнется с ними, погибнут наверняка, и тысячи погибнут позже. Но это наша земля, и мы не позволим ее покорить.

— Но Нехмин может пасть, — сказала Моргейн. — У них достаточно сил, чтобы забросать его костями. Даже сила алмазов не сможет долго удерживать их. Нет, мы не должны ждать здесь, что случится. Где доступ к Нехмину, лорд?

— Отсюда не видать. Это три холма, Меньший Рог, крепость над дорогой, ее врата выходят на эту сторону… Темный Рог, который вы видите отсюда, и там расположен вход в Нехмин. Мы можем надеяться приблизиться только к самому ближнему, Белому Рогу, прежде чем они бросятся на нас.

— Поехали, — сказала она. — По крайней мере, не будем дожидаться, пока они нас здесь прикончат. Попытаемся.

— Они узнают вашего коня даже издали, — сказал Рох. — Таких, как у вас и у лорда Мерира, ни у кого нет.

Моргейн пожала плечами.

— В таком случае, они узнают меня, — сказала она В лице ее вдруг промелькнуло недоверие, и она посмотрела на Роха, вооруженного, который мог оказаться у нёе за спиной в положении, когда никто не сможет его остановить.

Но звук погони уже приближался, и медлить было нельзя. Она пришпорила Сиптаха и двинулась вперед.

Она собиралась добраться до Белого Рога, отделявшего ее от Нехмина. Точно так же поступил бы и Ванай, будь у него выбор.

— Они сзади! — закричал Кессун. Они оглянулись и увидели передние ряды преследователей, несущихся на них в чаще леса.

— Вперед, — крикнула Моргейн. — Леллин, Сезар, Мерир, скачите, сколько сможете. Мы отгоним этих и поедем за вами. Остальные — со мной!

«Правильно», — подумал Ванай. Пятеро безоружных из их группы смогут выиграть расстояние. Девятеро вооруженных смогут задержать преследователей. Он не стал натягивать лук — не умел стрелять с седла. Он был Нхай и потому слева от Моргейн обнажил шиюанский меч. Перрин, Виз, Рох, Шаррн, Лев, Ларрел и Кессун выпускали стрелу за стрелой, и всадники летели с коней, а из самого маленького оружия Моргейн бил красный огонь. Кони и всадники летели вниз, но все же горстка воинов прорвалась — в демонических шлемах, с наведенными зазубренными пиками, с задыхающейся от бега толпой пеших болотников следом за ними.

Ванай по-нхайски свесился набок, уклоняясь от направленной в него пики, и добрый конь устоял, когда он вновь обрел равновесие и обрушил на кхела удар меча. Лицо того исказилось от страха — он не мог отразить пикой меч. Затем острие меча вонзилось в незащищенное горло, и всадник опрокинулся через лошадиный круп назад.

— Хай! — услышал он сбоку. Это был Рох с длинным мечом. Он не привык сражаться на ровном месте, но кхел, нападавший на него, уже валялся под копытами своего коня.

Остальные летели на них. Один всадник поник в седле, охваченный быстро угасающим пламенем. Ванай использовал секунду, подаренную ему Моргейн, чтобы обрушиться на скачущего следом всадника, на чьем полускрытом шлемом лице отразился ужас, когда он понял, что не успеет защититься. Ванай срубил его и оказался в самой гуще болотников. Они тут же рассеялись, испугавшись огня, обрушенного на них Моргейн, превращающего людей в дымящиеся куски мяса. Трава горела, в воздухе раздавался топот ног ударившейся в бегство орды. Ее безжалостно преследовали стрелы аррхендян и выстрелы Моргейн, оставляя в поле мертвых и умирающих.

Ванай поворотил коня, глянув на лицо Роха, — бледное, мрачное и удовлетворенное. Он увидел Ларрела на земле и склонившегося над ним Кессуна. Он был настолько залит кровью, что не осталось надежды, что он жив. Пика кхела пронзила юному кхелу живот.

Вскочив на ноги, Кессун схватил лук и послал три стрелы вслед отступающим шиюа. Попали они в цель или нет — он не видел. Лицо кхемейса было залито слезами.

— На коня! — крикнула Моргейн. — Кхемейс, на коня! Твой лорд нуждается в тебе!

Кессун помедлил, лицо его исказилось от печали и нерешительности. Шаррн приказал ему то же самое, и он вскочил в седло, оставив своего аррхена среди мертвых шиюа. Шок еще не обрушился на Кессуна. Ванай вспомнил, что у них двое безлошадных… Один уже: Перрин подхватила поводья коня Ларрела.

А Рох подхватил повод одного из шиюанских коней, как только они двинулись дальше. Они перешли на галоп и мчались так, и Кессун не оглядывался.

Впереди лежал Белый Рог, и они уже приближались к нему. Моргейн вывела Сиптаха вперед, и серый скакал с такой скоростью, какой не развить было коням аррхендян.

Моргейн захотела, чтобы остальные остановились на расстоянии полета стрелы от этого холма. Группа Мерира была неподалеку. Ванай видел, как Моргейн мчится к ней во весь опор, и, наконец, они сомкнулись.

— Ларрел, — прошептал Мерир, увидя, кого не хватает. Ванай вспомнил, как Мерир говорил, что кхелы умирают молодыми, и почувствовал печаль. Но ему больше жаль было несчастного кхемейса, который сидел, свесив руки и заливаясь слезами.

— Садитесь в седло, — велела Моргейн аррхе. Сезар помог им взобраться на коней. Они держались за поводья так, будто никогда не прикасались к лошадям.

— Старайтесь не отрываться от нас, — сказал им Рох, — Держите поводья в руках и ни в коем случае не тяните их всем телом. Держитесь за седло, если боитесь упасть.

Аррха были испуганы. Они понимающе кивнули и тут же тронулись в путь. Ванай поглядел на женщин и выругался, показывая им, как надо поворачивать и как останавливаться, с ужасом подумав, что станется с этими беспомощными существами, когда они на всем скаку влетят в шиюанскую орду. Он поглядел на Роха и получил в ответ хмурый взгляд.

— Ларрел просто был первым, — сказал Рох. Пояснений не понадобилось — аррхендяне не были защищены доспехами и вооружены для рукопашной. Только он, Рох и Моргейн могли вести такой бой. Ванай ехал ближе к Моргейн, делая это столько же по привычке, сколько по необходимости.

— Смотрите, — крикнула одна из аррхе, ибо на Белом Роге был зажжен сигнальный огонь, облако дыма уже разносилось ветром.

И этого было достаточно.

Шум, доносившийся со стороны орды, был похож на гул прибоя, и их количество казалось неисчислимым даже тому, кто привык к сражениям и знал, как устанавливать число войскам в поле. Весь лагерь Азерота понесся вперед, не желая возвращаться в утопающий мир.

К ним неслись всадники-юселы, солдаты в демонических шлемах, холодный строй стали и острых пик.

Затем Ванай расстался со слабой надеждой спастись, ибо даже болотники могли налететь и задавить их своим числом. Не говоря уже о шиюанских всадниках. Они уже поняли, что имеют дело с Моргейн, и ненависть их вспыхнула с удвоенной силой. Сотня всадников, две согни, три — рев поднялся к небу, заглушая топот копыт.

И внезапно Мерир выехал вперед на белом коне, который легко вышел стремя в стремя с Сиптахом, и сказал:

— Уходите! Отступайте! Мы с аррха чего-то стоим.

Моргейн послушалась и поскакала дальше, хотя Ванай задрожал, видя, как старый лорд и хрупкие аррха в белых платьях двинулись к частоколу пик. Мерир и его спутницы разъехались подальше друг от друга, и вокруг них внезапно замерцала Сила Врат. Одна из аррх вдруг упала с седла, не удержавшись, но та, что скакала на лошади Ларрела, ехала параллельным курсом с Мериром.

Упавшая аррха с трудом поднялась на ноги, как ребенок — она выглядела маленькой и беспомощной. Ванай подскакал к ней и обхватил поперек пояса, как хватал призы на скачках в Керше, втащил перепуганную девушку на коня и положил через седло. Моргейн выругала его за сумасшедший поступок, и он осмелился бросить на нее разгневанный взгляд.

— Держись меня! — крикнула Моргейн. — Брось ее, держись меня!

— Держись! — крикнул Ванай аррха, чувствуя, что конь уже начинает задыхаться. Но хрупкая девушка отказывалась подниматься, колотила кулаком по его бедру, пока он не понял, что она держит в руке алмаз и хочет, чтобы он знал об этом. Она, казалось, была ушиблена. Он сунул меч в ножны и схватил ее одной рукой за платье. Тонкая рука обвилась вокруг его шеи, отчаянно вцепилась. Она закинула ногу за его ногу, проявляя больше храбрости, чем он от нее ожидал. Наконец, она уселась поперек шатанского коня, и тот устоял, лишь оступился однажды, и вдруг Ванай почувствовал силу Врат.

Он понял, чего она от него хочет, и пришпорил коня, поскакав вперед во весь опор, на который был способен измученный конь, не выполнив приказа Моргейн в один из немногих раз. Он мчался вперед и слышал, что кто-то скачет следом. Это… была Моргейн.

Он захрипел, и конь зашатался, когда они приблизились к вражескому строю, но маленькая аррха держалась крепко, и он заморгал от блеска длинной, отчетливо видимой линии пик, приближающейся к ним, словно горизонтальный лес.

Это было безумие. Они не могли столкнуться с этой массой и уцелеть. Разум отказывался управлять телом, даже когда ужас Силы Врат затрещал в воздухе над их головами. Он подумал, что это добавился Ченджеллин, и еще больше испугался, но Моргейн еще не вытащила его. Красное пламя ее меньшего оружия ударило в строй, безжалостное к коням и всадникам. Животные полегли длинной чередой: те что двигались за ними, смешались в жуткую кучу-малу, кричащую и визжащую. Но остальные перехлестнули через них. В лица их были направлены пики.

Ванай отклонился в сторону, и тут Сила Врат ударила в ряды всадников, словно булава, во множестве опрокинув коней и седоков с перекошенными лицами. Но несколько ближайших воинов оставались невредимыми и верхом, хотя и слишком ошеломленные, чтобы верно наносить удары. Ванай мог лишь уклоняться. Меч ударил по шлему, по плечу — он вертелся из стороны в сторону и, как мог, старался защитить аррха. Конь то и дело оступался, выпрямляясь с большими усилиями, и они медленно продвигались среди трупов и бесчувственных тел. Он получил не один удар, но, наконец, они выехали на более или менее свободное пространство.

Орда попыталась вновь потеснить их, изгородь зазубренных копий преградила им путь. Но тут из ножен выскользнул Ченджеллин, сила которого ударила по его нервам и заставила коня зашататься даже на этом расстоянии. Аррха спрятала свой алмаз.

Потом он услышал хриплый крик. Он оглянулся и увидел, что с ними Рох и Леллин. К ним приближались шиюа. Он ссадил с седла аррха и схватил меч. Конь споткнулся о труп, но Ванай ударом шпор заставил его выправить равновесие.

Хетару. Он увидел кхел-лорда приближающимся во главе тройки всадников и приготовился к встрече. Но Рох уже пронесся мимо, и меч ударился о меч, и зазвенел металл, и задрожали кони. Ванай бросился на всадника, прикрывавшего Хетару справа, тоже вооруженного мечом. Полукровка ненавидяще крикнул и ударил его. Ванай отбил меч и рубанул по шее, узнав противника в последний миг — опоенный акилом миньон Хетару. Он сделал гримасу отвращения и развернул коня к двоим, которые обошли его с тыла, но стрелы аррхендян уже избавили его от опасности удара в спину. Рох не нуждался в помощи — он увидел, как безголовое тело Хетару поникло в седле и вдруг вокруг остались только трупы, а также кучка полупарализованных людей и коней, только начинавших приходить в себя, а основная орда поднимала пыль в отдалении.

Он развернул коня, в испуге пытаясь найти ее — и увидел ее среди живых, сжимавшую сверкающий Ченджеллин в руке.

Затем он вспомнил другую спутницу и поглядел направо, развернув коня. Он со стыдом увидел, что маленькая аррха вся оборвана и окровавлена — она стояла подле очухавшегося коня и неуверенно пыталась поймать стремя. Сезар приблизился к ней первым и помог ей, не спешиваясь. Затем Ванай увидел остальных, и они двинулись вперед, торопясь сократить расстояние между собой, Моргейн и Мериром, ибо шиюа уже начали оправляться.

Но Моргейн и сама не медлила. Увидев их приближение, она погнала Сиптаха вперед, к перестроившимся пешим болотникам и обратила их в бегство. Вокруг летели короткие стрелы, но не находили цели — убегающие шиюа не могли прицелиться поточней.

Меньший Рог уже высился неподалеку и был хорошо различим, а болотники и шиюанские всадники рассеялись перед ними. Некоторые погибли, закрученные мглой с острия Ченджеллина, многие убежали, в страхе побросав оружие, карабкаясь по камням по обе стороны дороги.

Перед ними открылись обширные ворота, и за ними они увидели еще одни врата, за которыми тусклый свет освещал камни и дорогу. Моргейн двинулась в это узкое укрытие, и Мерир рядом с ней, и остальные последовали в отчаянной спешке, ибо стрелы барабанили по камням вокруг них. Заняв убежище, они нашли его пустым — крепость с расколотыми и разбитыми воротами, ближними и дальними. Эхо загремело от копыт, стучавших по камням, раскатываясь под высоким сводом, и затихло. Въехал Рох и Леллин, и Сезар, и Шаррн, и Кессун, и Перри, и аррха с ними. Виз въехала последней с опозданием. Перри наклонилась в седле, чтобы обняться, опечаленная — кхемейс была вся в крови.

— Лев не приедет, — сказал Шаррн, и слезы заблестели на лице старого аррхена. — Теперь мы с тобой будем парой, Кессун.

— Да, аррхен, — сказал Кессун более твердым голосом, — Я с тобой.

Моргейн медленно выехала за ворота, через которые они проникли в крепость, но шиюа, похоже, медлили нападать. Она нащупала ножны и вложила в них Ченджеллин. Затем она наклонилась в седле, едва не упав. Ванай спешился и подскочил к ней, помог спуститься и в страхе склонился над ней.

— Я невредима, — сказала она еле слышно. Лицо ее было все в поту. — Я невредима. —  Он опустился на колени. Это была реакция, боль меча. Остальные выглядели едва ли лучше — старый лорд был ни жив ни мертв, а маленькая аррха лежала на камнях и хныкала, ибо она, как Шаррн и Кессун, осталась одна.

— Двери, — прошептала вдруг Моргейн, пытаясь подняться. — Лучше следите за врагом.

Ванай поднялся и отошел, направляясь к дальним разбитым дверям крепости. Забаррикадировать их не было почти никакой возможности: от ворот мало что осталось. Он посмотрел на петляющую за ними дорогу, теряющуюся в начинающихся сумерках. Врагов было не видать.

— Леллин, — сказала где-то позади Моргейн. Она стояла на ногах в других воротах, в тех, через которые они въехали, пытаясь в одиночку закрыть их. Леллин поднялся ей на помощь. Ванай тоже подбежал, и остальные собрались, как они ни были измучены. Внизу, на равнине, в серой дали собиралась сила, скапливались всадники, поднимая орду на ноги и подгоняя ее вперед.

— Хорошо, — сказал Рох хрипло. — Они кое-чему научились. Это надо было им сделать с самого начала — завалить нас трупами. Слишком поздно для Хетару. Но какой бы вождь ни возглавил их теперь, ему наплевать, сколько он потеряет человеческих жизней.

— Надо закрыть эти двери, — сказала Моргейн.

Петли были сорваны. Двери толщиной в человеческую руку угрожали развалиться на части, когда они попытались поднять их. Они прикрыли также внутренние ворота, и это сделать было легче — там уцелела одна петля.

— Видите вон ту лесину? — спросил Рох, показывая грубо обтесанное огромное бревно, валяющееся на мостовой. — Это, несомненно, как таран. Можно подпереть центр.

Это было лучшее, что они могли сделать. Они с трудом подняли бревно, уперли в ворота покрепче, но сломанные ворота вряд ли долго могли устоять, если шиюа применят другой таран. По сути, ворота превратились в нерассыпавшуюся щепу, и хотя они завалили их изнутри обломками задних ворот, эта преграда выглядела очень слабой.

— Они их не удержат, — в отчаянии сказал Ванай, прислонясь к воротам головой и руками. Он взглянул на Моргейн и увидел, что на ее лице, измученном и бледном, то же выражение.

— Если они не атакуют нас пока, — сказала она, — то лишь по одной причине — ждут подхода остальных. Они собираются обрушиться на нас с двух сторон и раздавить. А если мы не остановим их от нападения на Нехмин, то в конце концов они смогут разбить его ворота. Ванай, у нас нет выбора. Мы не удержим это место.

— Те, кто внизу, вцепятся нам в пятки прежде, чем мы успеем подняться наверх.

— Так что, нам сидеть здесь и умирать? Я еду.

— Разве я сказал, что я — нет? Я с вами.

— Тогда по коням. Темнеет, мы не можем терять ни минуты.

— Вы не должны ехать, махая этим мечом. Он вас убьет. Дайте его мне.

— Я буду нести его, пока смогу-? — произнесла она хриплым голосом. — Я не применю его близ Нехмина. Существует опасность, которой ты можешь не чувствовать — предел близости. Ошибка может погубить нас. Если он достанется тебе — берегись обнажать его вблизи алмазов. И если кто разбудит силу, дремлющую в крепости, я надеюсь, ты вовремя это почувствуешь. Выйдя на свободу, она способна разнести эти камни.

Она оттолкнулась от ворот и, шатаясь, двинулась к Сиптаху и взяла поводья:

— Будь со мной.

Остальные забрались на коней, усталые, решив отправляться с ними. Моргейн оглянулась и не сказала ничего. Только на Роха она глядела долго и твердо. Несомненно, на уме ее был только Нехмин — и Рох был с ней заодно.

Рох отвел взгляд и поглядел на хрупкую баррикаду. Звуки приближающейся орды были ближе Враг подошел к подножию холма.

— Я попытаюсь какое-то время удержать их, — сказал он. — По крайней мере, они вас не успеют догнать. Это даст вам шанс.

Ванай взглянул на Моргейн, надеясь, что она возразит, но она лишь медленно кивнула.

— Да, — сказала она. — Ты сможешь это сделать.

— Кузен, — сказал Ванай, — не надо. Ты не успеешь спастись.

Рох покачал головой. В глазах его была решимость.

— Ты прав, но я не хочу отступать отсюда, пока здесь от меня есть хоть малейшая польза. Кроме того, ты недооцениваешь меня, Нхай Ванай ай Чайя.

Ванай обнял его с великой болью в сердце, затем повернулся и забрался в седло.

Сезар внезапно выкрикнул предупреждение — звуки приближающейся орды доносились не только снизу, но и сверху. На ногах оставались только Перрин и Виз, опершись на свои луки.

— Здесь мало одного лучника, — сказала Перрин. — Троих может быть достаточно, чтобы они охолонули. Кроме того, если кто-нибудь нас обойдет, мы сможем прикрыть Роха.

— Вы позволяете, лорд? — спросила Виз, и Мерир наклонился и взял руку в полуперчатке.

— Да, — сказал он. — Полагаюсь на вас троих.

Они отъехали. Ванай последовал за Моргейн, слишком глубоко погруженный в собственную печаль, чтобы смотреть на остальных. Даже для них это было дело времени: с ними была маленькая аррха, окровавленная, едва державшаяся в седле, и Леллин, и Сезар, безоружные, и Шаррн, и Кессун со своими луками… единственные двое, кто был вооружен.

— Далеко? — спросила Моргейн аррха. — Сколько поворотов до Рога? Сколько отсюда до крепости Нехмин?

— Три до темного Рога, потом еще… четыре, пять — я не помню точно, леди. — Голос аррха был едва слышен, — Я только однажды была здесь.

Они двигались по тесному ущелью, и камни высились по обе стороны от них. Наконец, в полутьме они приблизились к пологому, темному спуску.

— Засада, — пробормотал Ванай. Моргейн уже потянулась за Ченджеллином.

Внезапно сверху посыпались камни, и кони в ужасе заржали. Ченджеллин хлестнул воздух и взвыл, затягивая их в узкий холодный вихрь. Стон впитал в себя грохот: единственный камень, который долетел до них, изменил направление над самыми их головами и умчался куда-то. По телу Ваная под доспехами струился пот.

Сиптах перешел на бег. Они двигались вперед под градом стрел, но навес утеса и ветер Ченджеллина защищали их от гибели.

Но когда они выехали за поворот и встретили врага, стрелы полетели в цель. Моргейн повернула меч, и он заставил поток стрел умчаться в ничто, и ветер засосал нескольких неосторожных, приблизившихся на опасное расстояние. Против них стояли люди с деревянными копьями, и Моргейн хлестнула по их рядам, после чего повсюду остались лежащие люди и разбросанное оружие, а уцелевшие с визгом рассеялись во тьме.

Оставшихся шиюа охватила паника. Они ударились в бегство, помчались по дороге, и к ним Моргейн не испытывала жалости. Она преследовала их, и на ее пути не оставалось трупов.

За поворотом ждала тьма, тень Темного Рога, упиравшегося в небо, и широкое пространство шириною в полет стрелы, на котором скопились вражеские силы.

Внезапно Кессун закричал: враги устроили камнепад слева от них, отрезая им путь к отступлению.

Колдовской меч и простая сталь — они встретились, затем Моргейн пришлось прижаться к скале Рога. Эти шиюа не обратились в бегство. Они кричали «Ангхаран!», узнав Моргейн, и голоса их были охрипшими от ярости. Они наступали, размахивая булавами и пиками, демонические шлемы — по одну сторону и серая масса болотников — по другую.

Отступать было некуда. Леллин и Сезар, Шаррн и Кессун вооружились чем попало и сомкнули ряд подле иззубренной скалы Рога, прижав коней спинами к утесу, в то время как Ченджеллин делал свое смертоносное дело.

Затем враг, похоже, выдохся, попятился, не устояв против силы Врат. Ванай пришпорил коня, решив, что Моргейн попытается прорваться, но она не стала этого делать. Он подавил порыв, увидев ее лицо в опаловом свете. По лицу ее текли струи пота. Она не могла спрятать меч в ножны. Он принял его из ее рук и почувствовал на костях парализующую силу, неприятную и жуткую. Без меча она просто поникла на шее Сиптаха, и он оставался рядом с нею, с обнаженным мечом, потому что не хотел воодушевлять врагов, пряча его в ножны.

— Попытаемся, — сказал Мерир, придвинувшись ближе. — Наша сила добавится к вашей.

Моргейн выпрямилась и покачала беловолосой головой.

— Нет! — воскликнула она. — Нет. Комбинация слишком опасная. К скале, к скале, лорд.

Затем снизу раздался рев, эхо которого покатилось выше. Даже шепот врагов затих, и лица аррхендян на миг стали изумленными.

— Таран, — сказал хрипло Ванай, сжимая драконью рукоять Ченджеллина. — Меньший Рог скоро падет.

— Они подождут, — сказал Леллин, — пока к ним на подмогу не подойдут силы с Меньшего Рога.

— Мы должны выдержать атаку сверху, — сказала Моргейн. — Сбить их с дороги и попытаться прорваться к дверям Нехмина.

— Мы не можем, — сказал Ванай. — Мы прижаты к скале и нам не пройти. Вряд ли выше мы найдем место, где сможем выстоять.

Моргейн кивнула.

— Если мы сможем продержаться какое-то время, то аррхендянам, возможно, удастся собраться с силами. На крайний случай у нас есть вода и еда. Бывает хуже.

— Мы еще не ели сегодня! — воскликнул Сезар.

Моргейн тихо засмеялась, остальные улыбнулись.

— Да, — сказала она. — Не ели. Пожалуй, надо использовать возможность.

— По крайней мере, выпить, — сказал Шаррн, и Ванай почувствовал вдруг, что в горле у него пересохло. Он отпил воды из фляги, протянутой ему Моргейн, потому что он не мог выпустить из рук меч. Вторая фляга обошла круг, наполненная огненным напитком, от которого тепло побежало по жилам. Сезар разломал на всех одну-две лепешки, а Кессун предложил поесть аррхе, но она согласилась только на глоток воды.

Пища подействовала на измученных людей и кхелов благотворно. Ванай вытер глаза тыльной стороной ладони и понял вдруг, что вокруг царит тишина.

Удары тарана прекратились.

— Теперь скоро, — сказала Моргейн. — Ванай, отдай мне меч.

— Лейо…

— Отдай.

Он отдал и почувствовал затем, что рука и плечо ноют, не только от отдачи ударов, которые ему пришлось нанести, но и от самого этого меча. Но теперь ощущение было более сильным, чем раньше. «Сила алмазов, — подумал он, — в крепости над нами. Кто-то достал алмаз».

Затем в голову пришла облегчающая мысль: «Они знают, что мы здесь».

Враги еще не шли на них. Снизу доносился нарастающий шепот с той части тропы, которая вилась под Темным Рогом. Звук, наконец, стал приближаться и нарастать.

— Надо продержаться, — сказала Моргейн. — Просто-напросто остаться живыми.

— Они идут, — сказал Кессун.

Это действительно было так. Темная масса всадников вползала на склон во тьме. Увидев, как их много, Ванай упал духом.

Демонические шлемы, беловолосые всадники, нет числа пикам и копьям под лунным светом… и один из них был с незащищенной головой.

— Шайен! — в ярости закричал Ванай, поняв теперь, кто пробил оборону Роха, хотя однажды Рох пощадил его. Он тут же подавил гнев — надо было думать о другом: о стрелах шиюа на фланге. Моргейн отражала их, и все же одна ударила его под ребро в кольчугу, и у него перехватило дыхание. Шаррн и Кессун истратили последние стрелы в другом направлении, на конников, и послали их в цель, а Леллин и Сезар неплохо управлялись с шиюанскими пиками. Но постепенно их оттеснили к утесу.

Прибой накатывался на них. В центре его был Шайен, и он был упорен, он и не думал об отступлении. Вокруг него теснились всадники, и Моргейн погнала Сиптаха вперед, нацеливаясь на самого Шайена. Но это ей оказалось не под силу — Ченджеллин забирал людей и всадников, но их было слишком много. Все больше и больше их выливалось на дорогу, оглашая небеса лязгом стали и топотом копыт.

Ванай держался рядом с ней, делая все, что мог, и только на миг, когда отхлынули демонические шлемы, перед ним появился просвет. Он дико закричал и бросился вперед, всадив шпоры в бока лошади. Ему никто не противостоял.

Шайен узнал его. Лицо кхел-лорда исказила гримаса мрачной радости. Клинок сверкнул, встретясь с его мечом, и он пригнулся в сторону, когда Шайен нанес новый удар. И тут же почувствовал, как удар пришелся по спине, и мускулы плеча тут же онемели. Он с трудом выпрямил локоть, двигая вперед острием меча, и ощутил, как оно пробило доспехи и нашло плоть. Шайен взвизгнул от ярости и умер.

Рядом бушевала сила Врат, рядом была Моргейн. Ветер тьмы подхватил человека, который бросился на него. Лицо, кружась, унеслось во мглу, крошечная фигурка исчезла. Он закачался в седле, и, хотя поводья были по-прежнему запутаны в пальцах левой руки, конь оказался неуправляем. Сиптах ударил его плечом, заставил отшатнуться. Он послушно попятился не в силах сопротивляться.

— Нет! — закричала Моргейн, глядя на Рог.

Ванай увидел беловолосую аррха, стоявшую с поднятой рукой, фигуры людей, подползающие к ней снизу. Но аррха смотрела не на них, а на Моргейн, вытянув кулак. Белый призрак на фоне камней.

Затем вспыхнул свет, и с острия Ченджеллина сорвалась тьма и метнулась к Рогу, холодная и жуткая. Огромные камни помчались прочь, уменьшаясь на глазах, а с ними кони и всадники, обломки, стремительно засасываемые в звездную пустоту. Белая фигурка аррха сверкнула и унеслась, подхваченная этим ветром. Неожиданно свет погас, осталось только свечение Ченджеллина, а земля колыхалась и содрогалась.

Кони носились взад и вперед, и часть дороги исчезла. Сверху катились камни, унося с собой всадников. Внезапно обвалился целый край скалы. Ближайшие всадники в ужасе закричали, а Моргейн, визгливо выкрикнув ругательство, нанесла удар, убив ближайшего к ней человека.

Оставалось немного шиюа. Они бросились назад, смешавшись с болотниками. А Ванай выронил меч из окровавленных пальцев и правой рукой перехватил поводья.

Часть неприятелей попыталась съехать вниз по склону, цепляясь за непрочные камни. Другие сбились в кучу и отчаянно пытались защищаться, но в них летели их собственные стрелы, выпущенные из луков аррхендян.

Наконец, наступила тишина. Острие Ченджеллина осветило поле, заваленное мертвыми скорченными телами, вывороченные камни и семерых уцелевших. Кессун лежал мертвый на руках Шаррна, и старый аррхен тихо плакал. Аррха исчезла. Сезар был ранен, а Леллин трясущимися руками пытался разорвать кусок ткани на повязку.

— Помоги мне, — надтреснутым голосом произнесла Моргейн.

Ванай попытался помочь, опустив поводья, но рука ее не слушалась, когда она пыталась протянуть ему меч. Меч взял Мерир, опередив Ваная.

Могущество… Шок отразился в глазах старика, и мысли, рожденные им, не были радостными для них. Ванай потянулся к кинжалу, подумал, что может успеть дотянуться и ударить, прежде чем меч коснется его и Моргейн.

Но в следующую секунду Мерир отложил меч и попросил ножны. Смертельная сила скользнула в укрытие, и огонь погас, оставив их, ослепнувшими во тьме.

— Забери его, — хрипло сказал Мерир. — Забери.

Она взяла меч и прижала его к груди, как запеленутое дитя. Несколько минут она не двигалась, совершенно измученная, затем запрокинула голову и оглянулась, сделав тяжелый вздох.

Никто из лежавших вокруг не шевелился. Кони стояли, свесив головы, все, даже Сиптах. Ванай почувствовал, как жизнь возвращается в спину и руку, — лучше бы, если бы этого не было. Он протянул руку и нащупал рассеченную кожу и разрубленную кольчугу. Он не мог понять, течет кровь или нет, но, судя по тому, как двигалось плечо, кость осталась цела. Он спешился и нагнулся за собственным мечом.

Затем он услышал крики внизу, и в груди у него застыло сердце. Он с трудом вскарабкался на коня, и остальные тоже стали подниматься. Шаррн замешкался, чтобы снять колчан со стрелами с тела болотника. Леллин взял лук и колчан и был теперь вооружен так, как привык. Но Сезар едва смог залезть в седло.

— Поехали вверх, — сказала Моргейн. — Опасайтесь засады. Впрочем, возможно, камнепад загородил путь снизу.

Они медленно ехали, не погоняя измученных коней, вверх по извилистой тропе, ничего не видя во тьме.

Моргейн не вынимала меча, и никто не хотел, чтобы она это делала. Они ехали все выше и выше, и ничто, кроме мерного топота копыт, не нарушало ночной тишины.

Внезапно перед ними поднялась огромная квадратная арка и огромная крепость, построенная из камня, из которого был сложен холм.

Нехмин, если и должно было где-либо в этом мире существовать сопротивление, так это здесь, но тем не менее его не было. Огромные двери были избиты и потрескались, но тем не менее выдержали натиск.

Мерир сверкнул камнем — раз, другой — ладонь его покраснела.

Затем огромные двери медленно раскрылись внутрь, и они въехали в яркий свет, где, стоя на полированных полах, их ожидала тонкая линия аррха в белых одеждах.

— Ты — та, о ком нас предупредили, — сказал старейший.

— Да, — сказала Моргейн.

Старейший поклонился ей и Мериру, и все остальные наклонили головы.

— У нас один раненый, — сказала Моргейн устало. — Остальные выйдут наружу и будут караулить. У нас здесь есть преимущество, если мы не позволим напасть на нас неожиданно. Но вам надо уйти, сэр.

— Я пойду, — сказал Сезар, хотя лицо его было измученным и казалось старым не по годам.

— Нет, — сказал Леллин. — Но я могу ждать их вместе с вами. Оставайся здесь, ты будешь их охранять.

Сезар согласно кивнул и сполз с коня. Не подхвати его аррха, он упал бы.

Холодный ветер хлестал среди камней, за которыми они укрывались. И они сидели неподвижно, кутаясь в плащи, согреваемые горячим напитком, который принесли им аррхе. Аррхе взяли на себя заботу о лошадях, и Ванай успокоился, видя, что один из них сведущ в этом вопросе.

Позже к ним присоединился Сезар, поддерживаемый двумя молодыми аррхе и закутанный в тяжелый плащ. Леллин поднялся, чтобы помочь ему, но не сказал ни слова. Кхемейс опустился у ног его и Шаррна, прислонясь к их коленям. Моргейн сидела чуть в стороне от остальных и следила за подступами к Нехмину, время от времени поглядывая на Ваная. У нее болела рука, возможно, были и другие раны. Она держала ее прижатой к груди, подтянув к подбородку колени. Ванай сел так, чтобы по возможности заслонять ее от ветра, — единственная услуга, которую она могла принять, просто потому, возможно, что не замечала ее. Его мучила боль, раздирающая буквально каждый мускул, но не только собственная — еще и боль Моргейн.

Ченджеллин унес столько жизней, сколько никому из них не под силу было подсчитать, и, более того, он унес друга. Он думал, что это бремя теперь на ее совести.

Что-то копошилось внизу, накатывало на камень, на котором возвышался Нехмин, и пятилось обратно.

— Наверное, дорога завалена камнями. — И тут же подумал, что это может напомнить ей об аррхе.

— Да, — сказала она на андуринском, — я надеюсь. — И затем, покачав головой, добавила. — Это был несчастный случай. Я не думаю, что иначе мы могли бы спастись. Нам еще очень повезло… что никто из нас не оказался в пространстве между Ченджеллином и аррхе.

— Вы ошибаетесь.

— Не случайность это, — сказал он. — Маленькая аррхе знала. Я перевез ее через поле. Она была смелая. И я думаю, она задумала это раньше, только ждала, когда можно будет осуществить замысел.

Моргейн ничего не сказала. Возможно, ее успокоил этот довод. Она повернулась и снова стала вглядываться во тьму, откуда все слабее и слабее доносились крики. Ванай взглянул в том направлении и снова на нее с внезапной дрожью, потому что увидел, как она вынимает свой Клинок Чести. Но она перерезала один из ремешков, висевших на его поясе, и отдала его ему, спрятав лезвие в ножны.

— Что я должен с ним делать? — спросил он, удивившись.

Она пожала плечами.

— Ты никогда не говорил мне, за что был обесчещен. Почему ты стал илином, я знаю… Я никогда не приказывала тебе ответить, — добавила она.

Он опустил глаза, сжав ремешок в пальцах, почувствовав волосы, захлестнувшиеся от ветра вокруг его лица и шеи.

— За трусость, — сказал он вдруг. — Я не умер так, как велел мой отец.

— Трусость? — Она засмеялась. — Ты трус? Перевяжи волосы, ты слишком долго был со мной в пути.

Она отчетливо выговаривала каждое слово, глядя ему в глаза. Внезапно он зажал ремешок зубами и откинул назад волосы, чтобы перевязать их, но раненая рука не слушалась под таким углом. Он не мог справиться с косой и выпустил ремешок из зубов со вздохом разочарования.

— Лейо…

— Могу помочь, — сказала она, — раз у тебя болит рука.

Он взглянул на нее. Сердце на миг перестало биться. Никто не мог коснуться волос юйе, кроме ближайших родственников или женщины, находившейся с ним в интимной связи.

— Мы не родственники, — сказал он.

— Да, мы далеки от родства.

Выходит, она знала, что делает. Он попытался найти какой-то ответ, но лишь бессильно повернулся к ней спиной и стал пытаться непослушными пальцами затянуть узел. И тут почувствовал ее прикосновение. Пальцы ее были проворными и мягкими, и она начала вязать узел сначала.

— Я не думаю, что могу заплести настоящую косу ихея, — сказала она. — Когда-то давно мне приходилось заплетать косу Чайя, к которым я принадлежала.

— Сделайте чайюенскую — я не стыжусь.

Она едва ощутимо сплела ему косу, и он в молчании наклонил голову, чувствуя, что не сможет говорить, если и захочет. Они давно были вместе в пути, и он чувствовал, что то, что растет между ними — очень неправильно. Он боялся, что это… но эту мысль он старался выбросить из головы.

Оба закончила, взяла у него ремешок и затянула его. Воинский узел был знаком и вместе с тем непривычен для него, и он заставил его вновь вспомнить о Моридже и Керше, где ему позволено было завязать его. Он повернулся, встретил ее взгляд, не опустив глаз Это тоже было непривычно.

— Есть многое, чего мы не понимаем друг в друге, — сказал он.

— Да, — сказала она. — Многое, — она отвернула лицо и стала глядеть в темноту, и внезапно он понял, что внизу тишина — ни лязга оружия, ни дальних криков, ни лошадиного ржания.

Остальные тоже это заметили. Мерир встал и оглядывал поле, но видеть можно было только смутные очертания тех или иных предметов. Леллин и Сезар склонились над камнями, пытаясь что-то разглядеть, но тоже, похоже, ничего не видели.

Затем откуда-то издали послышались крики — не воинственные, а вопли ужаса. Это продолжалось долгое время и в разных местах.

А после наступила зловещая тишина.

Над восточным горизонтом появлялись проблески рассвета.

Свет, как всегда в Шатане, пришел медленно. Он зародился на востоке, касаясь серых облаков, и стал бросать смутные тени от камней, от развалин дальних ворот Меньшего Рога. Белый Рог принял свои очертания в утреннем тумане, и стало ясно видно кольцо мертвых тел, окружавших его. С рассветом появились птицы. Бродили одинокие кони, беспокойно щипля траву.

Но от орды… не осталось ни одного живого.

Прошло долгое время, прежде чем кто-то из них пошевелился. Аррхе медленно вышли вперед и стояли, глядя на картину опустошения.

— Хериляне, — сказал Мерир. — Наверное, это совершили темные.

Но затем прозвучал звук рога и привлек их взгляды к северу, к самому краю безлесного места. Там собиралась небольшая группа людей, и, собравшись, она двинулась к Нехмину.

— Пришли, — сказал Леллин. — Аррхендяне пришли.

— Дай им ответ, — велел Меррир, и Леллин поднес к губам рог.

Лошади вдали перешли на бег.

И Моргейн поднялась, опершись на Ченджеллин.

— Надо открыть путь, — сказала она.

Нижняя дорога Темного Рога приняла страшный вид, была полностью завалена камнями. Они осторожно приблизились, и аррхендяне, увидев эту картину, разочарованно заворчали. Но Моргейн выехала вперед, спешилась и достала из ножен Ченджеллин.

Клинок замерцал, ожил, и камень за камнем закружились в круговерти тьмы, срывающейся с острия, и умчались неведомо куда… Но она выбирала камни не подряд, а тщательно, так что одни камни улетали, а другие скатывались вниз или поддавались мускульным усилиям. Но все равно Ванай заморгал от удивления, когда дорога оказалась расчищена, а обломки унеслись, крутясь, в пустоту.

Они осторожно двинулись по тропе, поглядывая на кручу над головой, хотя Моргейн была наготове. Внизу путь был страшен — тела шиюе загромоздили дорогу В некоторых местах Моргейн пришлось расчищать путь среди мертвецов, и они были готовы встретить одиночек-воинов, готовы были к засаде или к камнепаду, но ничего этого не произошло. Единственным звуком был топот копыт их коней.

Наконец, они приблизились к крепости. Этой минуты Ванай боялся больше всего. Но крепость пришлось проехать, иного пути не было. Свет проглядывал сквозь сломанные двери. Они въехали внутрь и обнаружили там только смерть, только мертвых — людей и кхелов, пронзенных стрелами или зарубленных. Щепки от разбитых дверей были разбросаны повсюду, так что им пришлось спешиться и вести коней в поводу среди мертвых шиюе.

Там лежала Виз — маленькое тело, не длиннее кого-нибудь из болотников. Она получила много ран. У дальних ворот они наткнулись на Перрин — белые волосы рассыпались по ее плечам и луку, зажатому в мертвых пальцах. Стрела нашла ее сердце. Но Роха они не видели.

Ванай выронил поводья коня и стал искать его среди мертвых, но тщетно. Моргейн ждала, ничего не говоря.

— Я должен найти его, — взмолился он.

— Я тоже, — сказала она.

Он пошел среди мертвых тел и расколотых досок, с трудом переставляя ноги. Леллин помогал ему… Именно Леллин и нашел Роха, привалившегося к створке передних ворот, сорванной с петель.

— Он жив, — сказал Леллин.

Ванай помог расчистить обломки, которыми был наполовину завален Рох. Глаза Роха были приоткрыты. Шаррн поднес фляжку с водой, и Ванай омыл лицо Роха, дав ему глотнуть. Затем с тяжелым сердцем он взглянул на Моргейн, не зная, хорошо ли они сделали, что нашли его.

Она оставила Сиптаха стоять на месте и медленно приблизилась. Лук Роха лежал рядом с ним, а в колчане оставалась последняя стрела. Она взяла лук и колчан и опустилась перед ним на колени, нахмуря брови, зажав лук в руке.

На дороге послышался лошадиный топот. Она поднялась и передала оружие Леллину и прошла через ворота. Но поступь ее была спокойной, и Ванай остался на месте, придерживая Роха руками.

Это были аррхендяне. Они принесли с собой дыхание Шатана, эти всадники в зеленой одежде, с красивыми волосами и смуглой кожей. Они спешились, торопясь выразить радость встречи с Мериром, и огорченно воскликнули, найдя своего лорда в таком состоянии, а также найдя здесь мертвых аррхендян.

— Нас было четырнадцать, — сказал Мерир, — когда мы впервые здесь оказались. Двое безымянных, Перрин Селехмин, Виз из Амеленда, Лев из Тиррхенда, Леррел Шайллон, Кессун из Обизенда. Они — самая горькая наша потеря.

— А мы понесли небольшие потери, лорд, и мы рады этому.

— А орда? — спросила Моргейн.

Аррхен посмотрел на нее и на Мерира с удивленным видом.

— Лорд, они передрались друг с другом. Люди и кхелы дрались до тех пор, пока почти все не погибли. Безумие продолжалось, и некоторые погибли от наших стрел, а многие бросились в лес и встретились с херилянами. Но большинство погибли в распре.

— Хетеру, — внезапно произнес Рох. Голос его был сухим и незнакомым. — Хетеру не стало — Шайен. А затем они распались.

Ванай сжал руку Роха, и тот туманно посмотрел на него.

— Я слышал, — сказал Рох, вздохнув, — они исчезли, эти шиюе. Хорошо.

Он говорил на андурском языке, но карие глаза с трудом приобретали осмысленное выражение, и, наконец, он узнал тех, которые столпились вокруг него.

— Судя по твоим словам, ты поправишься, Чайя Рох, — сказала Моргейн.

— Даже умереть красиво я не могу, — насмешливо произнес Рох. — Прошу простить меня.

Моргейн отвернулась, нахмурясь, и отошла.

— Аррхендяне перевяжут его и позаботятся о нем. Я не хочу, чтобы он приближался к аррхе или к Нехмину. Лучше увезти его в Шатан.

Она оглянулась, посмотрела на развалины.

— Когда смогу, я вернусь в это место, но сейчас я хотела бы оказаться в лесу и отдохнуть.

На этот раз им легче было ехать через Азерот в сопровождении старых и новых друзей. Они переправились через две реки, и, наконец, впереди показались палатки аррхендян и горящий в ночи костер.

С ними был Мерир и Леллин, и Сезар, и Шеррн. И Рох, молчавший всю дорогу и думавший о своем. Рох уселся в стороне, среди незнакомых аррхендян из восточного Шатана, охраняемый ими, хотя он мало что делал и еще меньше говорил и не предпринимал попытки бежать.

— Этот Чайя Рох, — прошептал в темноте Мерир, — в то время как остальные трапезничали, — он полукровка, и более того… Но Шатан примет его. Мы примем даже остатки шиюе, которые запросили у нас мира — они у себя привыкли жить в лесах. А может ли кто-нибудь любить лес больше, чем человек, который готов был отдать за него жизнь?

Он обращался к Моргейн, и Ванай взглянул на нее с внезапно вспыхнувшей надеждой. Но Моргейн не сказала ничего, лишь покачала головой.

— Он сражался за нас, — сказал Леллин. — Мы с Сезаром просим за него.

 — Я тоже прошу, — сказал Шеррн. — Леди Моргейн, я остался один. Я бы взял этого человека, и Дев не стал бы упрекать меня. И Леррел, и Кессун.

Моргейн опять покачала головой.

— Давайте сегодня не будем об этом говорить. Прошу вас.

Но Ванай все равно говорил с ней об этом, когда они остались одни, в шатре, который им отвели. Он не мог видеть ее лица, но чувствовал, что настроение у нее тоскливое.

— То, что предлагает Шеррн… вы думали об этом?

Ее серые глаза встретились с его глазами.

— Я прошу, если это зависит от меня, — сказал он.

— Не проси. Разве я не говорила тебе — я никогда не шагну ни вправо, ни влево, чтобы сделать, как ты хочешь. Я знаю только один путь, Ванай. Если ты не понял этого, значит, ты вовсе не понял меня.

— Если вы не поняли моего вопроса, то значит, вы тоже меня не поняли.

— Прости, — сказала она чуть слышно. — Да. Поняла. Ты ведь Нхей. Но подумай о нем, а не о своей чести. Помнишь, ты говорил… о борьбе, которую он ведет. Сколько времени он сможет это вынести?

Он вздохнул и сомкнул пальцы на коленях, ибо это было правдой, он не знал, какая тьма окутывает душу Роха. Огни вот-вот готовы были угаснуть. В назначенный день и час Нехмин лишится своего могущества, и этот час был назначен на завтрашний вечер.

— Я приказала, — сказала Моргейн, — чтобы сегодня стража охраняла его особенно бдительно.

— Вы спасли ему жизнь. Почему?

— Я следила за ним. Я слежу за ним.

Он никогда не заговаривал с ней о Рохе за все те дни, которые они провели в лесу близ Нехмина, пока лечились Сезар и Рох. Но когда они приготовились к отъезду, она приказала, чтобы Роха взяли под стражу.

— Я хочу знать, где ты, — сказала она Роху, и тот поклонился с иронией на лице.

— Несомненно, у тебя есть более сильные желания, чем это, — ответил Рох, и в глазах его было странное выражение. Много странного было в нем во время этой поездки, даже этой ночью. Рох был спокойным, веселым, и часто это был Рох, а часто — нет. Возможно, аррхендяне не до конца понимали его. Если кто и подозревал что-либо, то это был Мерир.

И, возможно, Шеррн, который точно знал, кто такой Рох.

— Думаете, я не понимаю, какую боль он испытывает? — спросил Ванай. — Но в этой боли и моя вина.

— Мы не можем рисковать, пока не угаснут Огни, — сказала Моргейн. — Только потом выяснится, кто из нас прав.

— Когда вам ничто не будет грозить?

— Когда мне ничто не будет грозить.

Наступила долгая пауза.

— Никогда я не позволяла себе слушать голос не разума, а сердца. Такова моя натура, Ванай. Но если я причиню вред этому человеку, ты возненавидишь меня. Но ты будешь поступать, повинуясь голосу сердца. Я — повинуясь голосу рассудка. Но рисковать я не могу. Я должна оказаться права. Не могу сказать, что испытываю дурные чувства к Роху — когда Огни погаснут, пусть… Я надеюсь, он окажется бессилен.

«Я знаю, что говорят руны на твоем клинке», — подумал Ванай. Эта мысль осенила его, как гром с ясного неба. Это были слова Роха, сказанные ему, когда его разум был помутнен от акила. Теперь он совершенно отчетливо вспомнил их.

— Он знает многое, — хрипло произнес он. — По крайней мере, часть знаний Ченджеллина для него не тайна.

Мгновение она смотрела на него с изумлением на лице, а затем опустила глаза, что-то прошептав на своем языке.

— Я убил его, — сказал Ванай. — Сказав вам это, я убил его.

— Честь Нхея, — произнесла она, усмехнувшись.

— Отныне я не могу спать спокойно.

— Ты тоже служишь чему-то большему, чем собственной воле.

— Да, это такая же твердая вещь, как тот любовник, которого вы носите с собой. Возможно, именно поэтому я всегда понимал вас. Старайтесь держать Ченджеллин подальше от Роха. Если что произойдет, я сделаю то, что должен буду сделать.

— Я не приму этой жертвы.

— Это мне решать, лейо.

Она сложила руки на груди.

Свет постепенно угас. Они молчали и не спали, пока ire потухли угли в очаге. Наконец, Ванай заснул сидя, свесив голову на грудь.

Они проспали до самого утра. Аррхендяне не спешили разбудить их, но когда завтрак был готов, они вышли из шатра, и Моргейн облачилась в белые одежды, а Ванай — в наряд, предоставленный ему аррхендянами. А Рох по-прежнему держался в отдалении, не ел, хотя стражники приносили ему еду и убеждали подкрепиться. Он выпил немного воды и сидел, склонив голову на руки.

— Мы возьмем Роха, — сказала Моргейн Мериру и остальным, когда они позавтракали, — Наши с вами пути теперь расходятся, но Рох должен ехать с нами.

— Как скажешь, — сказал Мерир. — Но до Огней мы вас проводим.

— Лучше, если мы поедем одни. Оставайтесь, лорд. Мирриндяне и каррхендяне нуждаются в вашей заботе. Объясните им, почему мы не смогли вернуться.

— Там есть мальчик по имени Син, из Мирринд, который хочет стать кхемейсом.

— Мы знаем его.

— Обучите его, — попросил Ванай старого аррхендянина. Он увидел, что в глазах кхела появился теплый огонек.

— Да, — сказал Шеррн, — обучу. Огни угаснут, но аррхендяне останутся.

Ванай удовлетворенно кивнул.

— Мы с Сезаром поедем с вами, — сказал Леллин. — Не до самых Огней, а просто какое-то время. Через наши леса проехать не просто, и…

Моргейн покачала головой.

— Нет, вам надо охранять Шатан. Мы поедем одни. Вы уже сделали для нас все, что могли.

«А как же Рох?» — был немой вопрос в глазах аррхендян. Затем на лицах их отразился страх.

— Нам пора, — сказала Моргейн. Она сняла с шеи золотой медальон на цепи и вернула его Мериру. — Это был великий дар, лорд Мерир.

— Он принадлежал той, кого мы не забудем.

— Мы не просим у тебя прощения, лорд Мерир, но о некоторых вещах мы сожалеем.

— В этом нет нужды, леди. Мы отдадим в своих песнях почести вам и вашему кхемейсу, до тех пор, пока песни будут звучать из уст аррхендян.

— Это великий дар, лорд.

Мерир наклонил голову, затем положил руку на плечо Ванаю.

— Кхемейс, когда приготовишься, возьми себе белого коня. Никто из наших коней не сравнится с ним, кроме него.

— Лорд, — сказал он, пораженный и тронутый. — Он же ваш!

— Он праправнук того, который был моим когда-то. Я дорожу им и поэтому дарю его тебе. Ты будешь любить его, я знаю. Сбруя на нем тоже твоя. Имя этой лошади Аррхен. Она будет носить тебя долго и верно. И вот еще, — сказал он, вкладывая в его руку коробочку с маленьким алмазом аррхе, — Все эти огоньки погаснут, когда исчезнут Врата. Если позволяет твоя госпожа, я дарю тебе это. Не оружие, а средство защиты и способ для тебя найти свой путь, если ваши дороги разойдутся.

— Лорд, — сказал он и хотел опуститься на колени, чтобы поблагодарить, но старый кхел удержал его.

— Нет. Мне не долго осталось жить. Мы чтим тебя, кхемейс. Но когда наши дети превратятся в пыль, ты и твоя леди, и мой маленький подарок… будут сопровождать тебя в пути, который еще выпадет на твою долю.

Счастливой вам дороги. Я буду вспоминать вас до самой смерти. И эти воспоминания доставят мне радость.

— Прощайте, лорд.

Мерир кивнул и, отвернувшись, велел аррхендянам собирать лагерь.

Они приготовились к отъезду, облачившись наполовину в свои, наполовину в подаренные им аррхендянами доспехи, и у каждого из них был добрый шатанский лук и колчан, набитый стрелами с коричневым оперением. Только Рох остался безоружным: Моргейн сняла тетиву с его лука и привязала ее к седлу, а меч его отдала Ванаю.

Рох не выглядел удивленным, когда ему сказали, что он поедет с ними.

Он поклонился и забрался на гнедого жеребца, подведенного ему аррхендянами. Движения еще давались ему с болью, и он меньше пользовался левой рукой, чем правой, даже когда оказался в седле.

Ванай сел на белую Аррхен, и осторожно подвел ее к коню Моргейн.

— Прощайте, — сказал Мерир.

— Прощайте, — вместе сказали они.

— До свидания, — сказал Леллин, и они с Сезаром отвернулись, а затем и Мерир. Шаррн помедлил.

— Прощайте, — сказал им Шаррн и глянул на Роха. — Чайя Рох…

— Спасибо вам за доброту, Шаррн Тиоллиен.

Затем Шаррн отъехал, а с ним и остальные аррхендяне. Они направились к северу.

Моргейн пришпорила Сиптаха и поскакала на север, не особо спеша, ибо огни не должны были погаснуть до заката, и впереди у них был целый день.

Время от времени Рох оглядывался назад и Ванай тоже, пока аррхендяне не исчезли вдали.

Никто из них до сих пор не произнес ни слова.

— Вы не возьмете меня с собой за Врата, — сказал Рох.

— Не возьмем, — сказала Моргейн.

Рох медленно кивнул.

 — Я ждала от тебя объяснений, — сказала Моргейн.

Рох пожал плечами и некоторое время не отвечал, но по лицу его текли струи пота.

— Мы старые враги, Моргейн край Чайя. Почему я никак не мог понять до недавнего времени, до Нехмина. Теперь, наконец, я понял твою цель. В чем-то она меня успокоила. Я только удивлялся, почему ты сохранила мне жизнь. Неужели ты передумала? Я не верил, что ты могла изменить свои намерения.

— Я говорила тебе. Мне не нравится убивать.

Рох рассмеялся, затем запрокинул голову, прикрыв от солнца глаза. Он улыбался, глядя на них.

— Благодарю, — сказал он. — Выходит, ты ждала от меня решения. Ты велела Ванаю когда-то сохранить мой клинок. Если ты отдашь его мне — а я думаю, ты это сделаешь — близ Врат я смогу использовать этот дар по назначению. То, что творится там, мне понять не под силу.

Моргейн натянула поводья. Ничто, кроме травы, не окружало их. Врата еще не показались, не было видать и леса — ничего живого. Лицо Роха было совсем бледным. Она протянула ему костяную рукоять его собственного Клинка Чести. Он поцеловал его, сунул в ножны. Она отдала ему лук и последнюю стрелу и кивнула Ванаю:

— Верни ему меч.

Ванай повиновался и тут же с облегчением увидел, как чужак исчез, и с ними остался только Рох. Лицо Роха было печальным и понимающим.

— Я не буду говорить с ним напрямую, — сказала Моргейн за спиной у Роха. — Мое лицо будит в нем воспоминания. Пожалуй, лучше, если он будет смотреть на меня как можно меньше. Знаешь ли ты его, Ванай?

— Да, лейо. Он в себе. Да и был, мне кажется, больше, чем вам казалось все это время.

— Только с тобой… в Шатане. И с трудом — сейчас… Я для него самая нежелательная спутница. Я — единственный враг, который есть у Роха и у Лайела. Он не может ехать с нами. Чайя Рох, ты хранишь знания, из-за которых тебя опасно здесь оставлять. Ты можешь вновь оживить Врата в этом мире и погубить все, что мы сделали.

Он покачал головой.

— Нет. Не думаю, что способен на такое.

— Правда, Чайя Рох?

— Правда или нет — я не знаю. Только шанс.

— Тогда я предоставляю тебе выбор. Если у тебя есть силы, чтобы расстаться с жизнью — сделай это. Это будет самый безопасный выход для Шатана. Но если ты чувствуешь, что остаток лет сможешь держаться — выбери Шатан.

Он осадил коня и с ужасом посмотрел на нее.

— Я не верю, что ты можешь предложить это.

— Мы с Ванаем можем легко добраться отсюда до Врат. Мы будем следить за тобой, пока ты не скроешься за горизонтом, а потом полетим, как ветер, и ты не сможешь нас догнать. Это убережет нас от одной неприятной возможности. Но о другой, о той, которая может грозить Шатану, — о ней должен позаботиться Чайя Рох. Я знаю, что Рох не может желать зла этой земле.

— Ты считаешь, что я достаточно силен? — спросил Рох.

— Шаррн будет рад, когда увидит тебя, — сказала Моргейн. — А мы с Ванаем будем завидовать твоему изгнанию.

Лицо Роха просветлело, и он порывисто развернул коня и поехал… но тут же остановился, поклонился Моргейн, не слезая с седла, затем подъехал к Ванаю и обнял его.

В глазах его были слезы. Ванай тоже плакал — в такие минуты это позволительно мужчинам.

Рука Роха нащупала узел воина у него на затылке.

— Коса Чайя, — сказал Рох. — Тебе возвращена честь. Нхей Ванай ай Чайя. Я рад этому. А ты вернул мне мою. Я не завидую твоему пути, говоря честно. Но благодарю тебя, кузен, за многое.

Тебе будет нелегко.

— Я клянусь тебе, — сказал Рох, — и я сдержу клятву.

Он отъехал и вскоре растворился в дали, залитой солнечным светом.

Сиптах рысил подле Аррхен.

— Благодарю вас, — сказал Ванай.

— Я боюсь, — сказала Моргейн сдавленно. — Это самое безумное, что я сделала за всю свою жизнь.

— Он не причинит вреда Шатану.

— А я взяла клятву с Аррхе, что пока они живы, они будут охранять Нехмин.

Он поглядел на нее, удивленный, что она предпочитала держать это от него в секрете.

— Но ведь даже мои благодеяния не обходятся без расчетов, — сказала она. — Ты ведь знаешь эту мою черту.

— Знаю, — кивнул он.

Рох окончательно скрылся за горизонтом.

Они скакали по равнине, и золотая трава шуршала под копытами коней.

Вскоре показались Врата, опаловое пламя в свете дня.

Стояла поздняя весна. Ковер зеленой травы и цветов покрывал всю равнину Азерот.

Для аррхендян это место было непривычным.

Прошло четыре дня, как четверо отъехали от кромки Шатана и приблизились к этому месту, где земля была голой и плоской и откуда во все стороны не видно было леса. У них возникло нелегкое чувство наготы под глазами у весеннего солнца.

Они проехали почти за самые Врата, от которых за столь короткий срок остались только огромные камни. Быстрота разрушения вызывала у них дрожь.

Кхемейс спешился — невысокий человек с посеребренными сединой темными волосами, с железным кольцом на пальце. Он заглянул за Врата, где были только трава и полевые цветы, и долго смотрел, пока к нему не подошел аррхен и не положил руку ему на плечо.

— Каково это было? — вслух поинтересовался Син. — Каково это было, Эллюр, когда они куда-то вели?

У кхела не было ответа. Он стоял и смотрел. Его серые глаза были задумчивы. Наконец, он сжал плечо Сина и повернулся. К седлу Сина был привязан длинный лук. Эллюр отвязал его и отдал Сину.

Син взял старый лук в руки, благоговейно погладил темное, незнакомое дерево, взглянул на оружие, которое никогда не изготовляли в Шатане, и с большим трудом натянул его. Нельзя было понять, можно ли из него еще стрелять — хозяин давно не брал его в руки. Но у них была одна стрела с зеленым оперением, и Син вложил ее в тетиву. Оттянул до конца и нацелил в солнце.

Она взлетела в небо и исчезла.

Он расслабил лук и положил его под аркой Врат. Потом отошел на несколько шагов и остановился.

— Пойдем, — торопил его Эллюр, — Син, не горюй. Старый лучник не желал этого.

— Я не горюю, — сказал Син, но глаза его были печальны, и он вытер их.

Он повернулся и, вскочив в седло, отъехал. Эллюр двинулся за ним. Через четыре дня им предстояло оказаться в родной тени леса.

Эллюр однажды оглянулся. Син — ни разу. Он сжимал в кулаке кольцо и глядел вперед.