Ураган помех разбушевался на экране. Хозяин старенького телевизора, садового домика, в котором этот телевизор был установлен, и пяди исконно русской земли в шесть соток, огороженной жидким штакетником, машинально протянул руку к усам антенны. Но картинка вдруг прояснилась сама собой и стала такой яркой и четкой, будто была последней волей издыхающего кинескопа.

Хозяин всего, что находилось вокруг него в радиусе полутора десятка метров, Александр Брянов — научный сотрудник тридцати восьми лет от роду — изумленно уставился в экран и увидел пальмы, ослепительный золотистый пляж, гору с охристой вершиной и девственную лазурь моря под чистым небом. Только что сквозь ураган слышалась пугающая какофония ночного кошмара — и вдруг мгновенное пробуждение в прекрасном новом мире, на тропическом пляже, пробуждение с единственной целью: немедленно пойти и купить таблетки от головной боли, расстройств внимания и потери памяти: МНЕМОЗИНОЛ… И ТОГДА ВЫ ВСПОМНИТЕ О ПОТЕРЯННОМ РАЕ…

Брянов привалился спиной к кирпичам недавно затопленной печки, крепче запахнул ватник и сделал философский вывод: «Ну, если это и есть весь ваш рай, то жить вообще не стоит. Пижоны хреновы!»

В домике было холодно, на дворе стоял сентябрь, и Брянов невольно вспомнил о своем давнем отпуске на Канарских островах — было дело! — и налил водки в кофейную чашечку. Но тут в темное окошко тихонько, вежливо постучали.

Брянов вздернулся и осторожно отставил бутылку: следовало быть готовым к чему угодно.

— Саш! Ты не заснул там?! — донесся снаружи знакомый голос.

Брянов показал бутылку темному окну.

— Сергеич, заходи! Гостем будешь!

«Гостем» стал сосед, по выходным и отпускам обитавший с семьей на той же линии, через два дома. График, установленный в садоводческом товариществе «Сокол-8», призывал сегодня обоих к дежурству в качестве сторожей-охранников.

— У тебя уже теплынь, — зайдя и бережно положив свое ружьишко на скамейку у стола, с беззлобной завистью сказал сосед и потянул носом. — Дернул меня черт кирпич дожить! Разнесу все к ядрене фене! Поставлю, как у тебя, скворечник.

— Не торопись, Сергеич, — вздохнул Брянов, полез в шкафчик в поисках хоть чего-нибудь пригодного для разлива и нащупал настоящий стакан. — У меня уже налито. Вот закуска. — Он указал на банку с огурцами. — Сейчас мы с тобой примем, пройдемся по делам, а когда вернемся, тут уже будет жара и полный кайф, как на Канарах.

— А то ты там был, — слегка усмехнулся сосед, внимательно следя за тем, как горлышко бутылки зависло над краем стакана.

— А то нет… — ответил Брянов.

— Да? — безучастно отозвался сосед, наблюдая, как наполняется стакан, и вдруг резко поднял его. — Мне хватит. По нижней риске. — И только потом позволил себе удивиться: — Когда ж ты успел?

Брянов не смог ответить сразу. Он закрыл глаза, вгляделся в сумерки памяти. Числа получались неразличимы… Но что-то было свое, нетелевизионное: пальмы, широкий золотистый пляж, полукруглые окна старинного здания в колониальном стиле, гора с охристой вершиной вдали.

— А черт его знает… Лет пять… или шесть назад, выходит так.

— Ты никогда не рассказывал, — заметил сосед, с которым Брянов за последние годы успел скоротать на дежурствах дюжину-другую таких вот ночей.

— Да как-то так… Вот сегодня и расскажу.

— За это и выпьем, — предложил сосед. — Чтоб было чего вспоминать хорошего в нашей жизни.

Опрокинув и не спеша закусив, заторопились уже оба разом. Брянов выключил сиплый слепнущий телевизор, выдернул вилку, оценил взглядом работу печки. Он засунул в нее поглубже пару сыроватых полешек, придавил дверцу железной кочережкой и даже плеснул из чайника воды на цинковый лист под ней.

Сосед внимательно следил за этими мерами предосторожности, но в заключение все же заметил:

— Гляди, не подпали хату…

Он был человеком ответственным и по натуре и по должности — помощником одного химического министра. Обещая развалить свой красивый кирпичный особнячок, он просто демонстрировал широту русской натуры своему менее обеспеченному соседу.

— Погоди секунду! — спохватился Брянов, когда оба уже спустились с крыльца.

Он вернулся в дом и прихватил с собой свое главное и единственное дачное оружие — кусок плотной кабельной изоляции длиной с милицейскую дубинку. Изнутри был вынут сердечник, а пустота наполнена шариками из подшипников, концы были запаяны, и к одному приделана петля для ношения. Это оружие ближнего боя появилось у него больше двадцати лет тому назад, когда он, Саня Брянов, единственный из дачников, вызвался помочь деревенским в одной серьезной по тем временам разборке за сферы «клубного влияния». Разборка не состоялась, а оружие оставили Сане за храбрость и на случай новой мобилизации. Он его прятал, потом хранил как память, и наконец оно оказалось пригодным для жизни законопослушного гражданина, пока что неспособного взять в руки «ТТ», «узи» или гранатомет.

Сосед обычно поглядывал на этот «хвост» с усмешкой, поглядел так в темноте и теперь. Разговор продолжился не про Канары, а на тему старую, но злободневную. С этим и двинулись по линии в сторону ограды, за которой стоял лес.

Сосед как всегда знал последние оперативные сводки. За полмесяца обобрали всего четыре дома — два на участке молочного завода, два у электротехников. Убытки не большие. Правда, в одном доме стены изнутри солидолом вымазали и нагадили на всех матрацах. Наверно, хозяин не нравился — старые счеты.

«Сучары!» — думал Брянов, крепче сжимая рукоять своего оружия.

Зато тремя остановками по железной дороге дальше, и не абы где, а на генштабовских дачах, поработали основательно. В понедельник, часов в пять утра, подкатили три «Нивы» без номеров, выскочила из них орава в спецназовских масках, повалила ворота, без шума нейтрализовала трех сторожей с двумя овчарками и быстренько прогулялась по поселку. Результат: выбито два десятка дверей, включая металлические, три десятка окон, оборваны линии связи и электропередачи, выведены из строя трансформатор и водокачка. Какого-то старого полковника заставили есть землю. Не взяли ничего, кроме пары бутылок армянского, по слухам, коньяка. В общем, потренировались и испарились.

— Что ты с такими сделаешь?

— Ничего…

— Вот «ничего» и есть. Но тут хоть оправдание будет. Сила солому ломит. А со шпаной что?.. Еще хуже. Так вот хожу и думаю: не приведи Бог, застукаю…

— Ведь убивать придется, Саш. Жуткое дело. А что делать? Его просто пугнешь — так он вернется, гнида, и не один. Как представлю: пьянь наколотая, мразь, испоганит тут все, подпалит. Представь, мать мою старую испугают. Глумиться начнут. Внучка… Эх, етит твою, только сразу убивать. Прямо в едальник ему шарахнуть… всем, кого застукаю, и закопать тут же всех с известкой. Никакого больше выхода нет.

Брянов тяжело зафырчал, и у него опять стало гнусно на душе.

— Ну, а чего делать-то, Саш?

— Не знаю… Сам думаю, мочить надо. А как до дела дойдет… Приедешь сюда, сразу вспомнишь, на каком удобрении у тебя огурцы жиреют.

— Не ты, так тебя на удобрение пустят…

— Сергеич, может, переключим программу, — предложил Брянов, уже замочив кого-то в уме и помрачнев от этого сильнее. — Давай найдем другую тему, а то ты сейчас по кустам стрелять начнешь. У тебя там чем заряжено?

— Так, мелочью, — махнул свободной рукой сосед. — На уток… Для спокойствия души. Морду если только проконопатить — и все. Ну, давай теперь про свои Канары. Глядишь, впрямь теплей покажется.

Про Канары…

Брянов остановился в недоумении и даже замер, совсем затаив дыхание, полагая, что от этого разжиженная водкой память прекратит плескаться в голове.

Были Канары. Точно. Такие же, в общем, как в той медицинской рекламе. Море было. Тепло. Ландшафт. Южные запахи. Курортная легкость на душе. Но грезилось все это очень смутно. А встревожило то, что он совершенно не помнил начала и конца, как собирался, откуда взялась путевка (не в командировку же он ездил на Канары!), на чем летел и как возвращался.

— Ну и память! — мотнул ненужной головой Брянов. — Маразм уже! Помню, что купался. Помню, что номер шикарный был! Еще куда-то лазил, в какие-то кусты… А что там пил, не помню.

— Брось, это еще не маразм, — подбодрил сосед и его и себя. — Сколько я в Сочи ни катался, считай, в сумме три года там прожил, а картинка всегда одна — на полминуты воспоминаний. Все мемуары на одной открытке уместятся. Вино, кино и домино… Ну и море, конечно… Ты сейчас вот с чего начни. Ты вспомни: с женой ездил или так, десантом…

Если шесть или семь лет назад — должен был с женой. Если пять — уже вряд ли…

— Сколько путевка стоила в те времена? — пытался подсказать сосед.

— Долларов триста, — почти с уверенностью ответил Брянов, осознавая, что напрочь не помнит, сколько денег и каких отдал за поездку.

— Недорого, — задумчиво сказал сосед. — Недорого… Что-то все-таки не то…

Теперь они, повернувшись к лесу и общему ограждению спиной, неторопливо двигались вдоль крайней линии поселка… и Брянов, смутно размышляя о своих трудностях, заметил, что сосед заметно ускоряет шаг.

— Ты чего, Сергеич? — полюбопытствовал он.

— Чего-чего, — недовольно, тревожно откликнулся тот. — Сейчас посмотрим «чего»…

Брянов внимательно осмотрелся вокруг и заметил, что стало совсем темно: на этой линии отказали все фонари.

— Иди тише, — сурово шепнул бывалый охотник Сергеич и сделался Брянову по плечо.

Они шли теперь быстро и совсем тихо.

Немногим дальше стало понятно, что кто-то шуровал в большом доме директора лакокрасочного завода и что делал он свое дело молча, грубо, но решительно. По звукам было ясно, что не хозяева так гремят.

— Не суйся! — шепнул сосед и потянул Брянова назад.

Они притаились за росшей у забора молодой рябинкой.

— Трое, не меньше, — определил на слух сосед. — Вот что, Саня, я пойду первым. Ты держись за мной. Если очень крутые, то одного я повалю. Это точно. Если у них стволы, дуй в сторону. Это приказ.

— Ты чего, Сергеич, сдурел?! — возмутился Брянов.

В руках у него был «хвост», как и двадцать лет назад. Значит, час «хвоста» настал и хранил он его не зря.

— У тебя еще жизнь впереди, — гордо прощался старый вояка. — А я душу отведу. Давно хотел.

— Обижаешь, Сергеич. Я тебе что, салажонок какой-нибудь? Оба отведем…

Сосед потянул носом воздух, крепко потянул.

— Ну, как знаешь… Пошли.

Он распрямился и выступил вперед. Уже перекошенную чужаками калитку Сергеич пихнул ногой, и калитка слабо простонала одной петлей.

— Эй, бараны! — прогремел его бас в темноту нарушенных частных владений. — Ложись, а то мозги вышибу!

Гулкое движение у хозблока, на крыльце и в самом доме не прекратилось.

— Гля-ка, что за козел, — донесся голос со спокойной, хищной хрипотцой.

На крыльце забухало, и кто-то пошел навстречу аккуратно по садовой тропинке.

— Дядя! Чего ты бухтишь зря? — Голосок «шестерки» был ернический, с подвохом. — Покажи, кто тут мокрухи хочет. Нет таких… Ты иди к себе, поспи. А ментов мы сами кликнем. Ты не хлопочи.

Прикрывая тылы, Брянов высунулся из-за плеча Сергеича и включил фонарь. Оба узрели перед собой здорового белобрысого жлоба в таком же, как у сторожей, ватнике. Гражданская война да и только! Жлоб что-то жевал.

— Ну все, — решил сосед. — Тебе первому шандец.

— Гля-ка! Ствол у него! — хмыкнул жлоб.

— Не свети в глаза, падло! — сорвался другой, дальний, и понесся из тьмы прямо через грядки навстречу.

Вдруг черная тень и даже не тень, а мощный сгусток невиданной черной энергии метнулся откуда-то слева, где не было ничего, кроме двух тощих яблонек. Сгусток черной энергии смел с грядок бегущего, и на его месте в темноте что-то хлюпнуло.

Жлоб заметил перемены краем глаза и сразу понял их общий смысл.

— У-у-е! — удивился он и выпал из света, присев.

И там, внизу, что-то длинное выпало у него из рукава. Брянов заметил это и направил луч фонаря вниз. Но Сергеич оказался проворней всех, дернув стальной крючок.

Ружье бабахнуло, и амбала отшвырнуло назад.

Эхо еще не успело оттолкнуться от леса, как черный сгусток пронесся рядом — и не стало Сергеича. Только охнул он — и пропал.

Никого вдруг не стало перед Бряновым. Луч фонаря бестолково порыскал по пространству — по яблонькам, по стене хозблока, по крыльцу, выхватил вдали двух застывших чужаков. Куча, которая была жлобом, издавала жуткое бульканье и клокотание.

Но с тыла уже подоспела чужая подмога. Оказалось, «пришлые» шуровали и в соседнем доме, только — тише и меньшим числом. Теперь, выскочив с другого участка на линию, те двое мчались к месту боя. Выстрел дробовика их не испугал: были крепко поддатые, горячие…

Не успев объяснить себе происшедшее, Брянов перепрыгнул обратно через сваленную калитку и, развернувшись к бегущим левым боком, прикрыл левой рукой и фонарем сердце, а правой размахнулся с плеча.

Первый уже набегал, сыпля матюгами. «Хвост» со свистом рассек темный воздух, но до цели не достал, только шаркнул по куртке. Враг успел увернуться, блеснул на свету какой-то острой штукой:

— Я твою маму…

Снова мелькнул страшный черный сгусток. Глагол застрял в глотке у нападавшего, сам он перелетел через бетонную дорожку и с хрустом вмялся в штакетник. Второй из нападавших успел отскочить в сторону, но от черной силы и он не ускользнул. Из сгустка вырвался в сторону отросток, в котором Брянов угадал-таки человеческую ногу, и попал врагу в голову. Звук получился глухой и безобидный, зато другой звук — черепом пришлого по бетонной дорожке — куда отчетливей.

Мгновением позже черный вихрь накатил на самого Брянова и понес его куда-то назад. В полете он услышал выстрел на участке — явно не из соседского ружья, — тому ответил легкий хлопок со стороны, и тут же раздался вопль, потонувший в звоне стекла. И краем взгляда, уносимый прочь, он успел заметить, как кто-то вывалился из окна, истошно позвав какого-то Штыка.

Брянова унесло не далеко. Всего в трех шагах от знакомой рябинки, у края канавы, его примяло за горкой песка — прямо лицом в холодный сыпучий склончик.

Сверху ему в ухо снизошло объяснение феномена тихим, но волевым голосом:

— Не дергайтесь! Это я вас спасаю… Извините.

— Мне дышать нечем…

— Извините…

Хватка и давление слегка ослабли.

Другой голос, тихий-тихий, немного похожий на звон упрямого ночного комара, донесся сверху:

— Третий! Канарейку держи!

— А я что, хрен сосу? —  был ответ спасателя — «Третьего».

Брянов понял, что над ним один человек и один передатчик.

Что-то еще где-то поблизости звякнуло, хрустнуло, вскрикнуло — и все затихло, кроме чьих-то уверенных шагов.

Комариный голос потребовал какой-то «фургон».

Брянова подняло с песка и поставило на ноги.

— Извините, — еще раз сказал черный сгусток и даже смахнул со «спасенного» песок.

Брянов поморгал и стал разглядывать того, кто из черного сгустка превратился в черного человека в маске.

«Может, это те, что по „генштабу“ прошлись, — мелькнула дурная мысль. — Может, это их территория…»

Вышли с участка и остальные сгустки, принявшие обычную форму. Всего их оказалось трое. Пришлых врагов, распластанных там и сям, — вдвое больше.

«Фургоном» оказался грузовик, похожий на обычный хлебный развозчик, который задним ходом неторопливо приближался к месту погрузки.

Главный «сгусток» подошел к Брянову и, крепко пожав руку, сказал сквозь маску:

— Ну, вам спасибо. Считайте, что помогли обезвредить опасную банду.

Водитель фургона, такой же «черный», распахнул дверцы коробки. Спецназовцы, как мысленно определил их Брянов, играючи закинули в короб две туши и двинулись на участок за остальными. «Спасенный» невольно пошел следом.

На тропинке все еще клокотал и булькал жлоб. Брянов невольно включил фонарь и увидел широкую физиономию, напоминавшую дуршлаг, через который давили клюкву или малину. Да уж, Сергеич «проконопатил»!

Сказав, что света не нужно, жлоба подняли. Брянов взялся помогать, но его отстранили:

— Не ваша работа.

Когда в фургон покидали всех, оставшийся на садовой тропинке Брянов сообразил, что нигде нет соседа.

— А где Сергеич-то? — невольно спросил он.

— Какой Сергеич? — поинтересовался главный «сгусток».

— Да сосед мой… Ну, стрелял он.

— A-а, стрелок… Домой проводили, — ответил водитель фургона. — Слегка переволновался дед. Теперь, наверно, спит уже.

— A-а… ну, проведайте его, — по-командирски сказал главный «сгусток» Брянову. — Скажите, что все в порядке… Хозяевам скажите, пусть обратятся в местное отделение милиции. Если уже вызвали, скажите, что брали московские. Кто, что — не их дело. Если привяжутся, мы вас выручим, не волнуйтесь. А этот свой «нунчак» им не показывайте.

Он еще раз пожал Брянову руку, коротко попрощался, пожелал здоровья, и через минуту все опасное и чужое уехало и пропало во тьме.

Он огляделся, поднял взгляд к вечным небесам, которые пересекал над садовым участком Млечный Путь, и тупо удивился: «Канарейка», это я, что ли?!

Поскрипев несчастной калиткой, он отправился восвояси тем же кружным путем, невольно присматриваясь к обочинам бетонной дорожки и ожидая увидеть Сергеича уложенным где-нибудь с краешку живым или мертвым.

Сергеич и вправду оказался в своем кирпичном доме, на диване, в позе человека, нормально спящего после умеренной выпивки.

«Когда это они успели его запаковать?» — и тут немного поизумлялся Брянов, принявшись будить соседа.

Тот не сразу зашевелился, но скоро замычал и, растолканный, тяжело поднялся на диване. Он был не просто сонный, он напоминал сомнамбулу. Брянов решил, что соседу успели еще вколоть какое-то средство от стресса.

— Чего там, Саш? — спросил сосед, мучительно ворочая морщинами лба. — Какой-то шухер был, помню… — Он потер пятерней лицо и вдруг уставился на Брянова широко раскрыв глаза. — Так я что, замочил там кого?!

— Нет, обошлось. «Проконопатил» чуть-чуть, и все. Там омоновцы подоспели, повязали всех и увезли. А нас с тобой оттащили… от греха подальше.

— Омоновцы… — с сомнением пробормотал сосед. — Откуда они взялись-то? — Он помотал головой. — Из леса что ли…

— Уж не знаю, — пожал плечами Брянов, ежась и отгоняя мысли о «канарейках». — Сказали, что банду выслеживали, а тут мы подвернулись.

— Черт, я и пальцем двинуть не могу, — беспомощно признался Сергеич. — Меня что, били?..

— Знаешь что, Сергеич, перетащу-ка я тебя к себе. Ты тут к утру замерзнешь… а там разберемся, что было, чего не было.

Сосед не упирался, но сначала вспомнил про свой дробовик. Нашли и его — аккуратно оставленным на терраске и полностью разряженным.

Перебравшись со своего дивана на чужой, Сергеич погрузился в него и сразу захрапел, так что «разбираться» оставалось в одиночку.

Не хотелось.

Гудело в голове.

Свалившиеся с темных небес «омоновцы», эта «канарейка»… Канарские острова. От этого невольного каламбура веяло колдовским заклинанием.

Брянов включил телевизор, но тот стал показывать только начальные стадии образования галактик и звезд… Тогда он обесточил аппарат и решил было допить водку, но не пошел первый же глоток. Водка прогрелась вместе с домом и теперь тоже вызывала смутные подозрения.

Он выгреб из печки угли, выкинул их светиться на грядке, а потом завалился на разложенный диван рядом с соседом, имея только одну задачу: из дома до утра не выходить, чтобы не нарваться на еще какой-нибудь вражеский взвод.

Снились ему, а вернее мелькали в полудреме, то огни милицейской вертушки, то солнечные блики на поверхности моря, то тропические закаты, то мутные лампы в каких-то глухих коридорах, то вооруженные люди.

«Я зомби», — подумал Брянов, проснувшись, усмехнулся и тяжело зевнул.

Представители местного РУВД, хмурые толстячки в бронежилетах и с автоматами, прибыли по утреннему туманному холодку. Соседа сразу выручил его общий вид солидного человека, находящегося в неважном самочувствии.

Задав несколько вопросов и получив несколько ответов, милиционеры попросили обоих доехать с ними до отделения.

Переодевшись, поехали. Обычно разговорчивый Сергеич молчал.

На Ярославском шоссе, километров через пять, посреди лесного массива передняя машина свернула к обочине. После общей остановки из нее вылез милицейский капитан и пригласил задержанных на выход.

Еще раз козырнув, он сообщил, что из Москвы приказали отпустить обоих.

— Понятно, — кивнули оба и огляделись вокруг.

Через пару минут, выбрав жертву, капитан остановил на дороге красный «жигуленок», за рулем которого сидел двадцатилетний парнишка.

— Ты в Москву? — спросил его капитан.

— В общем, в ту сторону, — настороженно ответил тот.

— Довезешь этих товарищей, куда скажут. Быстро ехал. Так же быстро и довезешь.

Отъехав без оглядки на полкилометра, оба попросили высадить их на ближайшей станции.

— Так кэп сказал: в Москву. — Парень остро зыркнул в зеркальце над стеклом. — Мне на задницу приключений не нужно. До метро доброшу. Без проблем.

— Канарейки, — невольно пробормотал вслух Брянов.

— Чего? — удивился боровшийся со сном Сергеич.

Это была обыкновенная фармацевтическая упаковка: полупрозрачная пластиковая «обойма» с накатанной поверх гнезд фольгой. МНЕМОЗИНОЛ. Фирменной картонной коробочки как будто не полагалось. Фирменного вкладыша-инструкции — тоже. Английские надписи на фольге напоминали предупредительные щиты запретной зоны:

«Применять исключительно по назначению врача-специалиста!» «Строго соблюдать дозировку и способ применения, предписанные врачом-специалистом!»

Состав был указан, но буквы были то ли не четко пропечатаны, то ли немного стерты. Производителем значилось некое «Фармацевтическое предприятие „АЛЬФА“». И все! Рецепт с печатью аптеки, а также с указанием доз и способа применения Брянов держал в другой руке. Он сидел дома за своим письменным столом, смотрел то на упаковку, то на рецепт и размышлял, а вернее, ожидал откровения свыше… Картина приобретения мнемозинола восстановилась в его памяти во всех подробностях.

Несколько дней назад, пять или шесть, он, вернувшись домой из института, включил телевизор и увидел рекламу, обещавшую вернуть воспоминания о потерянном рае. Появилась тогда «канарская ностальгия» или нет, теперь невозможно было определить. На другое утро он проснулся с сильной, мучительно давящей затылок и виски головной болью. Ни аспирин, ни анальгин не помогли. Наблюдалось, кстати, и натуральное расстройство внимания: прищемил дверью туалета палец, смахнул чашку со стола, потом хотел позвонить по делу одному приятелю и среди дюжины номеров на странице записной книжки необъяснимо долго искал нужный набор цифр.

И тогда возникло неодолимое желание отыскать новый препарат, дарующий облегчение. Вместо того, чтобы позвонить приятелю, он позвонил в ближайшую аптеку. Там мнемозинола не оказалось и никогда, как его уверили, раньше не было.

Тогда он принялся настойчиво звонить по центральным аптекам, и в одной из них, что находилась на Никольской улице, женский голос настойчиво переспросил:

— Вы сказали «мнемозинол»?

— Да, — подтвердил он.

— Подождите, я переключу…

В трубке послышалась дебильно-бодрая электронная мелодия, а потом голос «зомби»-автоответчика любезно предоставил ему одну минуту для того, чтобы назвать фамилию, имя, отчество и сообщить свой адрес. Только в этом случае он сможет по паспорту получить на втором этаже аптеки, в окошке № 7, упаковку «новейшего высокоэффективного препарата».

Удивившись и оробев, Брянов ответил, как на допросе, а когда повесил трубку, то по старой советской привычке решил, что передумать и совсем не зайти за лекарством получится теперь очень нехорошо, по крайней мере невежливо.

Он пришел в аптеку на Никольской — полусумрачную, просторную, напоминавшую монументальные ведомственные поликлиники, возведенные в сталинскую эпоху. У окошечка, где никаких покупателей не было, он еще раз представился. Шепотом, словно в давно минувшие «дефицитные» времена.

Солидная дама в накрахмаленном белом колпачке вскинула на него глаза и, улыбнувшись, как миллионному покупателю, встала со своего места. Она приоткрыла сбоку дверцу и пригласила Брянова войти. Она была готова к искреннему изумлению покупателя:

— Видите ли, это новый и очень эффективный препарат. По согласованию с Минздравом и фирмой мы проводим небольшие исследования, как говорят, в натурных условиях и на случайных пациентах… то есть покупателях. Мнемозинол отпускают только по назначению врача. Я и есть врач-невролог, я его и выписываю.

И дама в белом любезным жестом пригласила Брянова пройти в еще более таинственные аптечные глубины.

Когда он увидел, что его ожидает, то решительным голосом вопросил: «Что это?» — хотя и представлял себе назначение окружавших его приборов.

— Я только посмотрю у вас глазное дно, а потом сниму энцефалограмму, — с истинно западной любезностью сообщила дама.

— Ну, я знаю, что такое энцефалограмма, — неуверенно выдал свои познания Брянов. — Вообще-то я на работу тороплюсь.

— Не беспокойтесь. У нас это будет буквально минутным делом. К тому же, как я замечаю, вас очень беспокоит сильная головная боль, нарушение взимания, провалы в памяти.

— Ну, с памятью вроде бы пока все в порядке, — стал бодриться Брянов, усаживаясь в просторное кресло, напоминающее те, что стоят в зубоврачебных кабинетах.

Потом на него надели сетчатый шлем… попросили закрыть глаза; расслабиться, потом — давать ответы по таблице умножения, потом… в общем, вышел он из аптеки, спрятав мнемозинол в карман, как великую панацею.

Боль прошла почти мгновенно, внимание и память прояснились как никогда. Препарат действовал блестяще… И тогда он вспомнил море, пальмы, белый особняк.

То же самое можно было найти в Пицунде или в Ялте. Но в здравом уме и твердой памяти он мог утверждать: это было на Канарах…

Брянов повертел головой и догадался о причинах смутной тревоги.

Что остается у людей в качестве материальных свидетельств приятного путешествия? Фотографии. Сувениры. На полках, на столах, на стенах…

Ничто в доме Александра Брянова не могло подтвердить наличие на земном шаре Канарских островов!

Возможно, все свидетельства остались у его бывшей жены. Такая версия вполне соответствовала реалиям жизни, и Брянов немного повеселел. Он с усмешкой подумал, что порой и вчерашний день бывает трудно вспомнить. Да что день — целые годы куда-то проваливаются между новогодними телепрограммами.

Можно, конечно, заглянуть в дипломы и аттестаты, разыскать фотографии, позвонить родным и близким.

А что, если у тебя нет ни дипломов, ни фотографий? Ни родных, ни близких… Тогда утешай себя старой, банальной подсказкой: мол, «мыслю — следовательно, существую». Не факт — ни то, ни другое!

Да, бывшей своей жене Наталье он мог задать прямой, предельно идиотский вопрос… раз уж она считала и его нормальные, толковые вопросы идиотскими. Теперь он задаст такой вопрос, имея полное право не обижаться на нее за ответ.

Брянов зашел в ванную, плеснул холодной воды в лицо, свирепо утерся, подошел к телефону… и замер в сомнении.

«Сегодня будем считать, что я сумасшедший», — постановил он, оделся, вышел на улицу и, оглядываясь, попетлял по пустым дворам. «Есть что вспомнить», — усмехнулся он, выбрав таксофон. Когда он набрал последние цифры номера —…36, — то вдруг отчетливо вспомнил не только белый особняк и гору, но и тоненькую фигурку в светлом платье и шляпке у его дверей…

— Здорово, Сан Саныч! — едва узнал он голос собственного сына, с трудом вернувшись в реальность. — Ты почему не в школе?

— Дела, бать, — без недовольства ответил сын.

— Ладно. У меня к тебе вопрос.

— Ну…

— Матушка твоя далеко?

— Угадал, бать. Далеко.

— В Анталии.

«Анталии еще только не хватало!» — тяжко вздохнул Брянов.

— Давно? Одна?

— Через неделю вернется. С дядь-Геной (дядь-Гена был с некоторых пор вторым мужем Натальи).

— Понятно, — почти упал духом Брянов. — Тогда, может, ты сам сможешь мне ответить… Вопросик, знаешь, на засыпку. Ты только не подумай, что у меня крыша поехала.

— Ну, бать, обижаешь. Что я, сын шизофреника, что ли?..

«Уже тепло», — поморщился Брянов.

— Ясно. Ты не помнишь, в каком году мы с матушкой отдыхали на Канарских островах?

— Ну, бать, ты даешь! — В Сан Саныче явно проснулись разнообразные эмоции. — Если ты там был с матушкой, то — до нашей эры. Меня тогда еще не было. Мне оттуда ничего не досталось.

Сын стал совсем взрослым.

— Ладно, — растерянно пробормотал Брянов. — Как у тебя с деньгами?

— Пока «ноу проблем».

Приятно было услышать такой ответ, но — не очень. По-деловому распрощавшись с сыном, Брянов повесил трубку и уперся лбом в холодный аппарат. Если бы он укатил на Канары тайно… с любовницей, например, то этому факту полагалось стать самым острым воспоминанием в его жизни. Кроме главной сцены в постели, запечатлелись бы в памяти все мелочи: цена авиабилетов, цифры на двери гостиничного номера, штамп в загранпаспорте. Допустим, не было никаких любовниц и никаких тайн. Тогда хотя бы загранпаспорт… куда он-то делся?

Поспрашивать сослуживцев’ приятелей… осторожно, намеками… Брянов подумал: «Крыша поехала, как пить дать!» — и постучал головой по аппарату. Потом он опомнился и отошел от таксофона в сторону. Надо было срочно отвлечься. Он достал из кармана куртки свой ежедневник и заглянул в предпоследнюю неделю сентября. Никаких важных дел не намечалось. Можно было съездить в институт или завернуть на фирму, где он подрабатывал переводами зарубежной документации по всяким химическим производствам.

«Вот так бы записать всю жизнь в ежедневник… для себя… тогда можно было бы легко проверить», — подумал он. И тут он похолодел, осознав, что до разгадки всех загадок почти рукой подать, что с памятью у него и вправду стало совсем неладно и потому придется глотать мнемозинол. Пачками!

Ответ на все вопросы был! Уж если он забыл такое, то и в самом деле «ноу проблем» — просто надо глотать мнемозинол! Пачками!

Глухой хлопок раздался справа, у двери, и пуля пробила голову человеку в белом халате, сидевшему напротив Инги. Он качнулся к столу, на который только что облокотился, и, вдруг покрывшись алыми крапинами, безвольно сполз на пол.

Инга судорожно повернулась к двери и увидела, что комната полна черных людей в черных масках и с оружием в руках. Ее подхватили за руки и легко, в один миг, вынесли из комнаты в узкий серый коридор.

Там, по этому узкому коридору, освещенному матовыми плафонами, ее повлекли куда-то — не грубо, но решительно, — едва позволяя касаться ногами пола. Двое черных были впереди, столько же — сзади и по бокам.

Она едва успевала переступать через тела убитых охранников.

Тот, кто держал ее крепкой рукой слева, коротко бросал по ходу негромкие фразы на чужом языке… Английском. Она понимала слова: «Налево!», «Осторожней!», «Первый поворот направо! Прикрой!», «Разбей детектор!».

Стремительно, один за другим, проносились над головой плафоны. Никаких окон в этом лабиринте не было.

И вот появилась лестница. Железные ступени в пупырышках. Лестница круто уходила вверх, в потолочный проем. Но только первый из черных схватился за поручни, как сверху раздались выстрелы. На ступенях дважды, с резким звоном, сверкнули искры. Черный отскочил, дав в проем короткую очередь. Его ответ оказался более действенным. Донесся вскрик, и тень, накрывшая проем, сразу обернулась падающим вниз, на лестницу, охранником в хаки.

Отбросив прокатившееся по ступеням тело, черные вновь кинулись было на штурм лестницы, но наверху загремели шаги.

Левый выругался, и черные ринулись куда-то в сторону, в полумрак, где вроде огромных светляков мутно горели на стенах округлые лампы.

В этом сне бесконечно долго таскали Ингу по глухому лабиринту, пока внезапно не появилась массивная богато инкрустированная дверь. Один из черных осторожно приоткрыл ее и подался вперед, просовывая перед собой ствол автомата. Спустя пару мгновений, уже за дверью, парчовый занавес качнулся в сторону и Инга очутилась в роскошной гостиной, какие она видела раньше только в самых дорогих отелях… Ковры, резная мебель, зеркала в багетах, огромные китайские вазы, напольные подсвечники, камин, мерцающее облако люстры. Неяркий, как будто утренний, свет лился в окна, полузавешенные парчой.

Ингу повлекли по бесконечно широким коврам, но прямо посреди гостиной роскошное безмолвие разорвалось. Выстрелы раздались едва не со всех сторон. Посыпались оконные стекла, парча затрепетала. Брызнула хрустальными искрами люстра. Хрустнув и не успев отразить на своей поверхности никого из пришельцев, раскололось надвое и рухнуло одно из зеркал. Выскочив из-под хрустального дождя, черные метнулись в сторону, потеряв из своей массы одного, а потом и второго…

Тот же, кто держал Ингу за левое плечо, рывком швырнул ее за боковину дивана и прижал к полу. Рядом лопнула и брызнула вниз, в лицо крошкой китайская ваза.

Черный, придавивший Ингу к ковру, снова ругнулся и выпустил из автомата длинную очередь. Снова зазвенели стекла.

Вдруг что-то глухо ударилось о пол. Заметив темный круглый предмет краем глаза, Инга догадалась, что его бросили в окно снаружи.

Инга сжалась в испуге. Только в это мгновение и возник он — испуг.

Ослепительная желтая вспышка затопила гостиную — и Ингу накрыло теплой волной горького химического дурмана.

…Она открыла глаза и долго наслаждалась простором сумрака, слабым, как далекие звезды, мерцанием люстры, едва слышным прибоем, казалось, отзывавшимся на ее дыхание.

Она откинула одеяло, поднялась с постели, набросила на плечи халат и осторожно, чтобы не разбудить спавшего мужчину, открыла дверь балкона и вышла.

Она хотела прохлады, но не ощутила никакого различия двух миров. Ночь была теплой. Звенели цикады. Море без всякого движения воздуха над черной гладью дышало, как живое существо.

Только поручни балконных перил показались чуть прохладнее ночи, и тогда Инга наконец вздохнула с облегчением и посмотрела с балкона вниз. Там не было ни души. Плетеные кресла были пусты, фонари горели бессмысленно, в бассейнах сапфирной голубизной светилась вода… И все-таки было тревожно. Ибо когда-то опасность пришла из такой же безмятежности, оттуда — из тихого дыхания прибоя, дыхания, почти совпадавшего с ее собственным, наконец успокоившимся после тяжелых сновидений…

Рука легла ей на плечо. Она вздрогнула и осознала, что все в порядке, что это и есть настоящая защита.

— Не пугайся, детка… тут свои, — насмешливо, но ласково проговорил властный голос.

Она прижалась к мужчине и немного расслабилась в коленях, потому что была чуть-чуть выше его.

— Ничего ночка… — вздохнул мужчина и спросил: — Ты кого тут караулишь, детка?

— Так, не спится, — ответила Инга. — Опять эти воспоминания…

— Какие у тебя по ночам могут быть воспоминания, детка? — с изумлением спросил свою девушку Марк Модинцев, в этих местах просто солидный отдыхающий, а в иных — уважаемый предприниматель, известный по имени-отчеству или же по кличке Морган.

— Да все те же… — зябко поежилась Инга. — Вроде бы столько времени уже прошло… а все снится… все пугаюсь… Вспоминаю, как меня тащили эти черные… как вокруг стреляли…

Модинцев хмыкнул, все еще не принимая всерьез ее слова:

— Кто это в тебя стрелял, детка?

— Ну, те, которые пытались меня похитить… Я разве тебе ничего не рассказывала?

Модинцев несколько мгновений молчал, затаив дыхание. Он переживал уже привычное раздвоение личности: человек, который вышел на балкон в облике Марка Эдуардовича Модинцева, главы финансово-промышленной компании, отдыхающего на роскошном курорте, превращался в человека по прозвищу Морган, который прозревает мрачные глубины бытия и готов принять и предотвратить любое будущее, в частности, и такое, в котором спустя еще одно мгновение на соседней крыше раздастся неслышный хлопок снайперского выстрела и он, Морган, выпадет навсегда из перекрестия оптического прицела.

И вот Морган нежно, но решительно повернул девушку к свету и заглянул ей в глаза. Ее взгляд остался неразгаданным, и это ему не понравилось.

— Кто же это тебя пытался похитить, принцесса? — тихо и очень участливо спросил он. — Ты не шутишь со мной?

Вся биография этой белокурой сероглазой красавицы, бывшей «Мисс Москва», бывшей студентки Института стали и сплавов, Инги Пашковой была чиста и ясна — и вся сразу, на один беглый взгляд, открыта, как листок школьной характеристики. Полное досье на нее, включавшее биографии ее родителей и информацию о трех ее прошлых, более или менее удачливых хахалях, была подана Моргану спустя всего лишь пару часов после того, как он выбрал ее… Тот, кто принес «оперативку», с трудом сдерживал поганую ухмылочку. Девушку с такой характеристикой можно было сразу сажать секретаршей к Большому Пахану за Красной Стенкой…

— Я не знаю, кто они были… Они говорили по-английски. Наверно, какие-нибудь бандиты. А может, террористы… Не знаю… Чеченцы… а может, арабы…

— Арабы… — шевельнул сухими губами Морган.

Глаза «детки» были чисты как у младенца… но ее лепет отдавал бредом наркоманки. Арабов еще не хватало! Он взял ее за руки и присмотрелся к запястьям и сгибам локтей: нет, иглой девочка втихую не баловалась.

— Детка, а ты сегодня не перегрелась на солнышке? Откуда ты взяла этих арабов? Ты что, приглянулась Саддаму Хусейну? Признайся… Где он глаз на тебя положил?

— Не знаю, Марик… Очень все смутно в голове. Мне кажется, это случилось на Канарах…

— На Канарах? — Морган напрягся, но тут же деловито усвоил сообщение. В досье было указано, что, завоевав «московскую корону», Инга Пашкова была отправлена на Канары солидной рекламной фирмой. Разумеется, она там провела всю положенную неделю под прицелами теле-и фотокамер… и уж никак — не автоматов.

— Что-то я об этом случае не встречал сообщений в газетах, — ничуть не шутя, заметил Морган.

— Это было ночью… или очень рано утром, — ответила Инга словно под гипнозом. — Не знаю… Может быть, хотели, чтобы никто не узнал. Там кого-то убили… Может быть, кто-то не хотел, чтобы случился скандал.

Морган выругался про себя и сосредоточился. В этом бреду была какая-то система.

— Знаешь что, детка… Пойдем-ка отсюда в комнату, — решил он. — Я кликну, чтобы тебе принесли снотворное.

Он проводил ее до постели, усадил… и остался стоять над нею, размышляя, что делать с этим сюрпризом. Она смотрела на него с мольбой.

— Мне только одно теперь непонятно, — проговорил Морган. — Почему ты ничего толком вспомнить не можешь…

— Не знаю, Марик, — дернула плечами девушка. — Там, когда меня спасали, какой-то газ пустили… желтый… может, он так на память подействовал? У меня с тех пор голова часто болит… Вчера виски ломило. И очень часто вспомнить не могу… ну, какие-то самые элементарные вещи.

Дальше в лес — больше дров. Морган, Марк Модинцев, проснулся окончательно, решительно обошел постель, взял со своей тумбочки бутылку минеральной воды и несколько раз жадно глотнул. Ему хотелось, чтобы девушка хотя бы недолго посидела спиной к нему.

Он взял с тумбочки черный пенальчик связи, повертел его в пальцах, помял, как маленький эспандер… Надо было звонить, дать указание, чтобы все живо выяснили. Но за эту линию он не ручался…

Как могли профукать такой эпизод?! В ФСБ не могли не знать… Знали, но скрыли? Неужели «свои» скрыли от него какую-то киношную туфту с террористами? Бред!.. Тогда чья она, эта девочка с испуганными глазками?.. Он сам же ее и выбрал. «Подставой» быть не может, проверена… И в каких только глупостях, в каких только бабьих секретах не исповедовалась она ему в минуты телячьих нежностей… За год под его могучим крылом она не смогла бы не проболтаться о такой истории, что и со спецназовцами не каждый день случаются.

Оставалось принять другую версию.

— Детка, тебя надо показать врачу… Я тебе приведу толкового специалиста, психолога, психоаналитика, разберемся по ходу… они тебе помогут.

— Хорошо, Марик, — покорно ответила Инга, откинула за плечо волну своих великолепных волос и повернулась к Моргану вполоборота. — У меня сейчас очень давит виски… А я знаю, какое лекарство мне может помочь.

— Какое? — Он взял пенальчик связи на изготовку.

— Мнемозинол…

— Какое-какое? — наморщил лоб Морган.

— Мнемозинол. Это новое, прекрасное средство. Говорят, оно очень обостряет память, улучшает внимание… а я такая рассеянная, ты же знаешь… Его еще вчера по телевизору рекламировали… ну, когда мы кино смотрели… ну, про лесбиянок в вооруженных силах, в авиации… Ты разве не помнишь?

Морган напряг память и в результате подумал, что у него сейчас «крыша поедет».

— Не помню, — признался он. — Может, я выходил…

Он посмотрел на зеленые огоньки часов: было 3.18. Он понимал, что в 3.18 он сделает глупость, но отложить дурацкое дело не мог: надо было действовать, отдать какую-нибудь команду.

Он набрал номер и поднял одного из своих «нукеров».

— Вот что, Сева, — по этой линии он назвал его Севой, а не Хлыстом, как называл с глазу на глаз, — раздобудь-ка мне сейчас такие колеса… как угодно, хоть в ближайшую аптеку сбегай, это все без проблем… Запиши на руку: мнемозинол. Верно? — Последний вопрос был адресован к Инге.

Она кивнула.

— Выясни… Когда?.. — Он еще раз глянул на часы. — Через полчаса.

Он положил телефон на тумбочку и не спеша двинулся вокруг кровати. Инга не спускала с него преданных глаз.

Он уселся перед ней на ковер по-турецки и сложил руки у нее на коленях.

— Все будет в полном порядке, детка, — пообещал он, думая о разном, о многом. — Мы тебя вылечим. Мы возьмем и закопаем всех террористов…

Она наклонилась к нему, обняла его за голову.

— Я люблю тебя, Марик.

Он поцеловал ее колени и положил на них голову.

— Детка, я хочу тебя полечить, пока доктора не наехали. Вот увидишь, получится.

Он стал тихонько разводить в стороны ее колени и подался головой вперед, целуя ее бедра изнутри все глубже и глубже.

Она глубоко вздохнула, распрямилась и сделала то, что он так любил, — подняла ноги и закинула ему за плечи.

Морган почувствовал, как прохладные икры легли ему на лопатки, и сладостные мурашки побежали у него по хребту. Он по-звериному всхрапнул и рванулся вперед, опрокидывая Ингу на спину.

…Когда раздалось треньканье телефона, Морган отвернулся от Инги и первым делом взглянул на часы. Было 3.48. Хлыст мог оставаться в живых.

— Ну? — сказал Морган, прижав черную штучку к уху.

Хлыст коротко доложил.

— Почему? — не понял Морган.

Хлыст уточнил, повторив оба телефонных разговора, которые произошли у него за истекшую половину часа.

— Вот как?.. — сказал, усвоив информацию, Морган, но это уже был не вопрос, а просто неясное резюме. — Ладно. Попробуй еще разобраться.

Он отложил телефон и стал смотреть в темноту — то просто в темный угол, то на мерцание люстры. Горячий пот разом высох на нем, и он почувствовал всем телом неживую прохладу, будто погрузился в ночное море.

— Ты уверена, что тебе нужен мнемозинол? — задумчиво, не выдавая тревоги, спросил он Ингу, как будто уже заснувшую рядом.

Она пошевельнулась, положила ему руку на грудь и спросила сонным, совсем «выздоровевшим» голоском:

— А что, Марик, трудно достать?

Морган хранил неподвижность… Что ему было трудно достать, если он доставал истребители-перехватчики последних моделей, ядерные установки с подводных лодок и ракетоносители?

Теперь ему было невозможно достать мнемозинол, который рекламировали по телевизору. Потому что этого мнемозинола не было нигде, кроме как в одной обыкновенной аптеке, а эта аптека предлагала довольно странные правила игры. Оставались три отработанных приема: звонок в Минздрав, звонок своим людям в спецслужбах, посылка на Никольскую улицу боевой бригады… потому как он обещал достать эту дрянь одной дурочке, которой всякая чушь лезет в голову!

Он послушал ее щенячье сопение, глянул на нее искоса и понял, что с похищением красавицы и прочими новогодними играми надо разобраться до конца, профильтровать весь этот бред всеми возможными способами, иначе мир вокруг может непредсказуемо измениться. Или же он имеет дело с невероятной чередой совпадений и глупыми выдумками девчонки, которая сдвинулась от хорошей жизни… или же эта смазливенькая простушка несет в себе неизвестную, вроде какой-нибудь тропической инфекции, опасность.

Теперь до цели Брянов смог наконец дотянуться рукой. Он протянул руку в узкую щель, под доски, немного оцарапался, нащупал мягкий уголок и осторожно потащил к себе тот, самый драгоценный, как показала жизнь, предмет.

Перед ним в полутьме чердака, лаз в который он заткнул своим телом, наполовину оставаясь снаружи и стоя на высокой стремянке, появилась старая запыленная папка из кожзаменителя, с поржавевшей застежкой, как у детских портфелей допотопного образца.

Пухлая папочка, полная тайн обыкновенной жизни. Она содержала досье на самого себя, предназначавшееся издавна для того, чтобы обыкновенная жизнь содержала бы хоть какую-то немудрящую тайну. Такой, в сущности детский, секрет был куда как не оригинален, зато… «за что боролся — на то и напоролся». Именно эту поговорочку и вспомнил теперь Брянов, пытаясь себя успокоить, замечая, как дрожат пальцы.

Вытаскивать папку на свет Божий просто так не хотелось: уж если соблюдать конспирацию, то — до конца.

«Будем пока условно считать, что я нормальный… просто осторожный человек», — принял решение Брянов, бросил папку в стоявший рядом деревянный ящик из-под яблок и потащил ящик с чердака.

Добравшись до дому и закрыв за собой дверь, Брянов, как нормальный, по условиям игры, человек, не стал суетиться. Он оставил ящик у печки, а папку понес в комнату. Там он расположился на диване и с усилием нажал на «клавишу» древнего замочка.

Итак, речь шла о маленькой слабости, о дневнике…

Первую запись он сделал в тот день, когда сунул в рот первую сигарету марки «Дымок», то есть в тот же год, когда научился писать…

Многие преступники — грабители, маньяки, убийцы — вели дневники, прятали их в тайниках. Порой такие записи оказывались на суде главным подтверждением вины…

Брянов преступником не был, просто таким способом скрывал кое-что — сначала от родителей, потом от жены, а потом, кстати, и от сына, который научился читать еще до того, как они с Натальей разбежались в разные стороны.

Многие события, даже криминально-бытового характера, почти начисто забывались. Иногда, оставаясь наедине с этими тетрадками и блокнотами, скрывшись как бы в самом укромном уголке мира, Брянов как бы узнавал об этих событиях заново и усмехался, разглядывая свой старый почерк. И тогда Становилось у него на душе тепло… хотя, бывало, и совестно, но — чуть-чуть…

Самые обширные записи относились к выпускному классу школы и годам учебы в университете. Потом он, как правило, стал одним абзацем подводить итоги месяца. Наконец, когда началась семейная жизнь и появилась дача, записей в зимнее время совсем не стало. Зимы стали пролетать, лишь в конце марта или начале апреля оставляя за собой следы площадью в одну страничку…

Теперь Брянов не стал спешить, начал издалека, хотя сердце в предчувствии разгадки бешено застучало.

«Сегодня залили клеем замки на гараже у соседа. Посмотрим, как будет ковыряться…» До Канарских островов было еще очень далеко!

«На дискотеке здорово поднажрались. Остался в общаге. Был на автопилоте. Помню, заснуть не мог — качало, а потом до сортира не донес. Ну, не я один такой был. Утром разбирались, где — чье. Решили провести ферментативный анализ».

Было кое-что и поинтеллигентнее — вроде упоминания спора о фрейдизме (дело было, конечно, в студенческие времена), но о том, как он зачитывался всяким самиздатом, Набоковым и Платоновым, как в байдарочных походах наслаждался карельскими закатами — обо всем этом записей не было, потому что все это он считал сугубо личным романтизмом, непригодным стать «подпольной» или, вернее, «чердачной» тайной.

Бедна жизнь впечатлениями…

Брянов поднял взгляд к окну и вспомнил мудрые слова Сергеича.

В сущности, так и есть: две-три почтовые открытки. Детство промелькнуло, оставив несколько ярких картинок-воспоминаний о «потерянном рае». Школьная десятилетка — считай, почти третья часть жизни — вообще куда-то ухнула вся, только от каникул и осталось несколько «картинок». Школа появлялась потом лишь в сумрачных снах — бесцветной геометрией двора, парт, коридоров и бессмысленным копошением кучи сверстников, одетых в серые пиджачки (он, Брянов, прихватил еще те времена). Студенческие годы прошли чуть поживее… потом — аспирантура. Тут тоже одна черно-белая картинка: белые халаты, гладкие столы, фильтрационные колонки, спектрофотометры… Потом… В общем, если отфильтровать осадок, то… то хватило б, наверно, часа на полтора приятных, ярких воспоминаний: в цвете, в «объемном изображении», с энергией пережитых некогда эмоций… Небогато. Но и завидовать мало кому стоило… Впрочем, если искать в этой истине утешение, то можно и дальше так вот сидеть на диване, а потом еще — и прилечь…

Вся загвоздка — в Канарских островах.

Он, Александр Брянов, стоит на берегу, смотрит на закат, на сиреневую далекую дымку, в которую погружается багровеющий шар… потом он идет в море… тихие волны ласково приподнимают, стараются оторвать от песка, лежащего на дне приятными ребристыми бугорками… а потом, зайдя в теплую воду по грудь, он оборачивается: золотистый берег за полосой воды, пальмы, белый двухэтажный особняк с полукруглыми окнами, вдали — гора с охристой вершиной… и кто-то — светленькая хрупкая фигурка — идет к берегу со стороны особняка… шляпка с широкими отвислыми полями…

Брянов сморгнул.

Великолепная «картинка»! Ярче десятка прожитых, пронесшихся, словно за окном автобуса, лет…

«И. ждала меня у „Речного вокзала“, рядом с крайним киоском. Я опоздал минут на пятнадцать, и она успела вся промерзнуть. Но — NB! — не обиделась.

— Ты чего в метро не зашла? — спросил я. „Стекляшка“ была в двух шагах. Она только улыбнулась посиневшими губами.

Была суббота, но народу откуда-то набилось в вагоны полным-полно. Нас прижало друг к другу. Мы могли целоваться до отвала, но отстранялись и смотрели друг другу в глаза. Она согрелась, и глаза у нее стали мутными. Ее бедро как-то естественно в этой давке очутилось у меня между ног, и мне казалось, что из меня вот-вот вылетит все прямо тут, по дороге.

Потом мы добрались до особнячка ее редакции на Суворовском, долго возились с замком и почему-то расхохотались, будто уже напились шампанского. Потом я целовал ее на скрипучей лестнице, и она залезла мне под шарф ледяными, как смерть, пальцами.

(Брянов-„старший“ ухмыльнулся: прямо поэт был!., „как смерть“… ни дать ни взять „Египетские ночи“ в советской постановке.)

В редакции батареи были раскаленные, и это было хорошо. Там у них стоит кресло — большое, в самый раз. Черное, кожаное. Я кинул на него шапку и шарф, а потом сообразил, что им там совсем не место. И. сбросила шубку…

(Брянов-„старший“ еще раз ухмыльнулся: И. да И.! Ну, хороша конспирация!.. Считай, большой секрет от себя самого: для полного самоутверждения… Кстати, если б не эта запись, никогда не вспомнил бы он про шапку в кресле…)

И. сбросила шубку, и я понял, почему она промерзла на улице: так одеться можно было только на курортную дискотеку. Она сразу засуетилась, стала тянуть из шкафа кипятильник.

— Давай сначала чайку… а потом шампанское, — сказала она, — а то я уже чувствую, что простыла.

У меня был свой план. Я бухнулся в кресло и скомандовал оттуда:

— У нас всего полтора часа. Я тебя вылечу, иди сюда. Сначала у нас будет сначала. Потом — шампанское. Потом — чаек. Потом — опять сначала.

Она подошла ко мне и, ну надо же, споткнулась об мою ногу и как раз „сначала“ чуть не отдавила мне все коленкой».

Ну, это тоже все-таки не Канары, решил Брянов. Канары должны были приближаться, хотя еще скрывались за горизонтом. Теперь полагалось внимательно следить за числами, отмечать места действий…

Потом — Н. Только Н… Много подробностей… Аспирантура кончилась, начались будни молодого специалиста… Один отпуск, другой… Пицунда. Так, женитьба на Н. осталась позади… Проскочили, не заметив, и защиту кандидатской диссертации… Снова зима… дальше — Сочи… Родился Сан Саныч… Дача… дача… дача… Так, еще один маленький загул… было дело… тут подробности, подробности… три страницы, но это все — мимо, за один тот день он искупаться на Канарах не успел бы…

Дача, дача, дача, развод… Так…

Брянов еще раз полистал в обратную сторону, снова проверяя даты…

Итак, похоже, что Сан Саныч был прав… Значит, остается последняя «пятилетка»…

Брянов заметил, что листок дрожит в его пальцах. Сердце уже не просто колотилось, а подпрыгивало, как крышка на кипящем чайнике. Он заставил себя не спешить, не торопиться.

Зима. Зима. Зима. Все — сплошная Москва. Дача. Дача. Дача.

Внимание: последний оборот!

Вот теперь все ясно…

Ясно ничего быть не могло.

Он с трудом вздохнул…

Откуда-то взялось облегчение… такое, видимо, редкостное облегчение, как у смирившегося под виселицей преступника.

Он посмотрел в окно. Мир там стал чужим. С этим новым миром что-то предстояло делать… или же, в противном случае, — действительно повеситься.

«Внимание, Брянов! Слушай сюда!»

Он хотел было поговорить с собой вслух, но поостерегся.

«Слушай команду: с сегодняшнего дня считай, что ты совершенно нормальный человек! — и добавил немного погодя: — Русский… родился в Москве».

Он вспомнил про недопитую бутылку водки. В доме уже было прохладно, и водка должна была пойти хорошо. Он приподнялся было с дивана, но решительно передумал, приказав себе выпить по новой не раньше, чем доберется до крыши Рейхстага.

«Жить стало лучше, жить стало веселей… Ты, Саня Брянов, получил то, о чем мечтал… накликал своим дневничком».

Он вырвал из старой тетрадки один чистый листок, потом аккуратно оборвал его неровный край, чтобы у листка был приличный вид, потом сел за стол, взял ручку — нашел одну с красной пастой и очень обрадовался — и стал писать с решительным, мощным нажимом:

ВНИМАНИЕ, АЛЕКСАНДР БРЯНОВ! СЛУШАЙ КОМАНДУ!

ВО-ПЕРВЫХ, НЕ ВЗДУМАЙ ВЫБРОСИТЬ ЭТОТ ЛИСТОК, ДАЖЕ ЕСЛИ ТЕБЕ ПОКАЖЕТСЯ, ЧТО В НЕМ НАПИСАНА ПОЛНАЯ ЧУШЬ! ПРЯЧЬ ЕГО, НО ТАК, ЧТОБЫ ОН САМ МОГ ЛЕГКО ПОПАСТЬСЯ ТЕБЕ НА ГЛАЗА! ЧИТАЙ ЕГО ВСЕГДА ВНИМАТЕЛЬНО. ЭТО — ИНСТРУКЦИЯ, БЕЗ КОТОРОЙ ТЫ РИСКУЕШЬ ПОТЕРЯТЬ ВСЕ…

Это «все» Брянов не смог бы определить словами, но очень ясно чувствовал всю глубину его значения…

В просторном холле на втором этаже красно-кирпичной дачи, похожей с фасада на боярские палаты, а с тыла — на мавританский дворец, в глубоком кресле черной кожи, у самого окна, сидел человек и читал книгу — исторический роман о временах монгольского нашествия. Человек был одет в красный спортивный костюм, и на спине его красовалась фирменно вышитая аббревиатура: «СССР».

Костюм подарил человеку руководитель олимпийской сборной; было это, казалось, совсем недавно.

На вид человеку можно было дать что-нибудь около семидесяти, но на самом деле вот-вот должно было стукнуть семьдесят восемь. Он выглядел сухощавым, даже поджарым. Густая доныне седина с характерно выдававшимся надо лбом облагороженным вихром, близко посаженные темные глаза под крутыми бровями, ровная полоска усов над волевым, упрямым ртом и общая угловатость черт выдавали в нем украинца.

Князь московский Иван Калита уже тянул-толкал ордынский «экспедиционный корпус» в сторону неуемной Твери, когда зажегся глазок на черной штучке, стоявшей на подоконнике, и она запела вроде сверчка.

Человек неторопливо отложил книгу на полочку торшера текстом вниз и взял штучку, из которой сразу вытянулся усик антенны.

— Слушаю! — твердо сказал он, не поднося штучку к уху.

— Петр Иванович, — донесся из нее голос. — Тут к вам приехал товарищ.

— Новиков. Из снабжения.

— Кто?

— Пропусти, — распорядился пожилой человек в спортивном костюме.

Он устало вздохнул, и пульс его вырос на пять — десять ударов. К нему приехали по важному делу, возможно, — последнему важному делу в его жизни, возможно, что по самому важному… История покажет…

Тот, кто приехал к нему с визитом, не был «Новиковым» и не был «из снабжения». Точно так же, как и сам человек, только что читавший исторический роман, никогда не был «Петром Ивановичем». Он неторопливо спустился вниз, зашел в одну из небольших комнаток и, протянув руку к электрическому счетчику, нажал на нем маленькую кнопочку, каких на обычных счетчиках не бывает. С этого мгновения всем наичутким микрофонам в радиусе пятидесяти метров — если таковые еще чудом сохранились после чисток или невзначай проросли вновь — полагалось оглохнуть от шума некой сверхмощной бормашины.

Не боясь сентябрьской прохлады, человек вышел из дома в том же костюме и с наслаждением вдохнул сыроватый сосновый дух.

Издали, вдоль дорожки, от ворот дачи к дому, направлялся гость, человек в штатском — в легкой синей куртке нараспашку поверх строгого серого костюма, в белой сорочке и синем же галстуке.

Хозяин дачи убрал антенну, повернул свою черную штучку другим концом вперед и почти незаметно наставил его на пришельца. Дело было для гостя необидным: дополнительная проверка наличия «клопов» и прочей техники. Штучка не стала пищать… и тогда гость ускорил шаг.

Хозяин указал ему на боковую тропинку, усыпанную хвоей, и сам пошел туда первым, так что здоровались оба на ходу.

— Добрый день, Петр Иванович, — сказал гость.

— И тебе доброго здоровья, майор, — ответил хозяин.

Справа от него по тропинке между вековых сосен шел майор ГРУ Вячеслав Павшин.

Слева же от майора, плечом к плечу с ним, двигался не кто иной, как сам Святогор (так именовали хозяина дачи в узких кругах) — генерал-полковник ГРУ, условно «в отставке», человек-легенда, глава целого семейного клана хватких полковников разведки, Георгий Иванович Никоненко.

— Пока все идет по плану, — стал докладывать Павшин. — Серьезных отклонений нет.

— Серьезных?..

— Да. — Павшин искоса взглянул на генерала. — К настоящему моменту установлены четверо…

— Четверо… Значит, все-таки можно считать: эпидемия…

— Ну… маленькая, Петр Иванович, не будем преувеличивать.

— Вроде гриппа. Канарский грипп.

— Красиво звучит, Петр Иванович. Думаю, что надо оставить. Только один признак не совпадает. Наше не заразно.

— Я до сих пор сомневаюсь.

— Спецы изучали… Божатся.

— Ну, скажите им, пусть не божатся, — сумрачно приказал генерал.

Павшин немного помолчал, соображая, как правильно воспринимать это приказание, заодно выдержал паузу, чтобы дождаться нового.

— Так что с ними? — подтолкнул доклад генерал.

— Точно по директиве. Задержаны. Изолированы. Со всеми проведена соответствующая работа.

— Никого не напугали?

— Что вы, Петр Иванович! Все как у Христа за пазухой. Спасибо говорят.

— Не там они за пазухой, майор… Ну, продолжай. Что с остальными?

Павшин сначала усмехнулся про себя, а потом продолжил:

— По уточненным сведениям, в эпицентре воздействия могло оказаться еще двое граждан с нашими паспортами, не больше. Что касается иностранцев, то списки составлены… Разработка тяжеловата. Нужно вводить много лишних людей… Вероятность утечки возрастает. Спецы полагают, что «чужие» останутся только носителями. Без «адаптера» расширение памяти вряд ли возможно. Так что «союзников» мы пока обогнали. Это факт. Теперь о Канарейке…

Павшин запнулся, успев заметить, что генерал морщится.

— Не нравится мне эта ваша «Канарейка»… — сказал «Петр Иванович». — Каламбуры ни к чему. Это и есть утечка.

— Согласен, Петр Иванович. Поменяем…

— Пусть будет, как кулик на своем болоте.

— Кулик?.. Неплохо, согласен. Значит, информация о Кулике. Вероятность того, что направленное воздействие дало положительный результат, очень велика. — Эту подготовленную протокольную фразу Павшин проговорил весомо и неторопливо. — Он пришел за лекарством. «Ключ» мы давали на него в эфир трижды. Для уверенности. Последний вариант «чистой картинки» вы видели — с пальмами, про потерянный рай. Теперь вся проблема — в совпадении образов. Надеемся, что все в порядке.

— Какой контроль был во время передач?

— По полной программе. В «слепую пробу» взяли не меньше ста человек. Теперь будут покупать сливочный шоколад с кокосовой начинкой.

— В аптеках?

— Шутите, Петр Иванович!.. Спецами мы довольны. «Рефрен» прошел. Телевизор был включен в изоляторе. Так что проверили трижды. Картинку-«ключ» видели только те, кто оказался под воздействием. Для остальных — шоколад… и сладкая жизнь.

— До гробовой доски.

«Вот Гамлет хренов!» — уже со злостью подумал Павшин, улыбаясь.

Не дойдя двух десятков шагов до выкрашенной в зеленый цвет бетонной ограды, генерал повернул обратно к дому.

— Ты говорил, что была нештатная ситуация…

— Петр Иванович, в пределах допустимого. У Кулика было плановое дежурство по охране дачного поселка. Мы ему обычный распорядок жизни не ломали, но группу прикрытия, естественно, пришлось послать. А тут, как назло, какая-то шпана на участок полезла. Ну, они там повоевали немного. Все обошлось.

— Добро, что твой Кулик Кавказ не охраняет, а то пару дивизий пришлось бы за ним для прикрытия таскать. Что еще?

— Больше практически ничего. Клиент, как говорится, зреет. Когда картинка станет достаточно полной и он подаст признаки тревоги, дезориентации, тогда мы перейдем к следующему этапу. Во всяком случае лиха беда начало… Мы ведь сами решили, что непредсказуемость событий будет лучшим способом проконтролировать их развитие… В этих условиях.

— Значит, вы уверены, что Кулик уже клюнул букашку.

— Уверены. На девяносто девять процентов. Мы же его не можем сейчас усадить за подробную автобиографию. Во всяком случае, эту «букашку» ему захотелось закусить пилюлей. Это показатель.

— Добро. Доклад принят. Информируй.

Там же, где сошлись, они и разошлись. Генерал поднялся на террасу, а потом, когда майор Павшин покинул участок, он снова выпустил из черной штучки усик антенны и по-свойски позвал какого-то Михалыча.

Через пару минут глухая дверца, рядом с воротами, пропустила внутрь низенького человека лет шестидесяти, в очень опрятном, но самом обыкновенном вахтерском одеянии. Генерал, оставив черную штучку дома, спустился на ту самую, прямую дорожку, что пролегала от дома к воротам, и двинулся Михалычу навстречу.

— Вот что, Михалыч, — сказал генерал, наклонившись над ним, — пора послать весточку Дяде Ване.

«Вахтер» прищурился и заговорщически прошептал:

— Слушаюсь, товарищ генерал. — И добавил погромче: — А какую?

— А пошли-ка ты ему, Михалыч, пачку «Казбека».

— Какую пачку? — тише уточнил «вахтер».

— Из самых старых запасов. Открывай фронтовой НЗ. Самое время Дяде Ване закурить наших…

По пути наверх, на второй этаж своего мавританско-боярского терема, каких немало появилось под Москвой перед началом нового тысячелетия, генерал Никоненко выпил рюмочку «Юбилейного» и вернулся в кресло.

Иван Калита грозил Тверскому княжеству, собирал земли… Теперь весь мир мог исчезнуть, со всеми землями. И все могли объесться шоколада — насмерть. Вспоминая, как прекрасно лежать под пальмой на далеком тропическом острове.

Один шаг — назад, два шага — вперед.

Тактический девиз вождя мирового пролетариата очень пригодился Александру Брянову.

Целый вечер он, занавесив окна, создавал у себя в квартире особое «информационное пространство» и наконец, решив, что дело сделано и можно еще один раз рискнуть самым дорогим, то есть — собственным сознанием, проглотил капсулу мнемозинола, как ему было прописано: перед сном.

Наутро он открыл глаза и, тут же уткнувшись взглядом в первый транспарант-указатель, с минуту смотрел на него как баран на новые ворота.

БРЯНОВ! ЧУДИЛО! ВНИМАНИЕ! НЕ ДУМАЙ, ЧТО ТЫ — САМЫЙ УМНЫЙ! ИДИ, КУДА УКАЗАНО!

Было указано в коридор, куда он с постели двинулся бы и так, без всяких дурацких приказов.

Нет, память у Брянова не отшибло напрочь. Он помнил, как накануне все эти инструкции писал и развешивал, но, как ни странно, он оказался теперь очень заинтригован: чего же он в конце концов от самого себя хотел добиться?..

Он двинулся почти не по своей воле, очень мудро решив, что не всегда утро вечера мудренее, и очутился у двери туалета. На крышке унитаза лежала табличка с четвертым по счету указателем:

ВНИМАНИЕ, БРЯНОВ! КНИГА — ИСТОЧНИК ЗНАНИЙ! ЧИТАЙ — ПРОСВЕЩАЙСЯ!

Рядом с унитазом стоял узкий ящичек, где хранились всякие аэрозоли. На крышке ящичка размещалась самая оперативная библиотечка Брянова. Сверху она оказалась прикрыта вчерашней газетой.

Он снял газету. Под ней лежал детектив без всяких предупреждающих знаков. Зато под детективом обнаружилась книга, которую при обычном течении жизни он никогда бы не посмел оставить в сортире: у Брянова были некие домашние, чисто личного пользования, понятия о приличиях. Этот намек был даже серьезней листка бумаги, прикрепленного к книге так, что один конец торчал из нее, как закладка, а другой на сгибе закрывал часть обложки.

БРЯНОВ! НЕ БРОСАЙ КНИГУ В УНИТАЗ! ПРОЧТИ — НЕ ПОЖАЛЕЕШЬ!

«Ну и дебил!» — подумал Брянов о себе вчерашнего выпуска, но решил не торопиться с выводами, а сел на крышку и стал просвещаться.

Он держал в руках увесистый черный том «Божественной комедии» великого Данте.

В нем оказалось множество листков с инструкциями, напоминаниями, приказами, часть которых отсылала Брянова в разные углы квартиры.

В туалете было прохладно, и весь местный климат очень способствовал спокойным размышлениям…

Теперь Брянов стал лучше разбираться в реальности, которая в последние дни странно исказилась. Теперь он, во-первых, кое-что знал, во-вторых, кое-что знал про то, что ему оставалось неизвестным, в-третьих, знал, что не должен бы знать о том, что этого «кое-чего» не знает. Это было уже немало.

Кто-то тайно и целенаправленно подсадил ему в мозг фрагмент ложной памяти. О таких вещах — «имплантациях воспоминаний» — он знал давно из научной фантастики, но технократическая реальность теперь быстро догоняла фантастику. Что это за картинка — непонятно: она или вымышленна, как кино, или реальна, то есть где-то снята с натуры. Зачем? Это оставалось главной загадкой. Далее: картинка явно ассоциировалась с телевизионной рекламой некоего мнемозинола, которого не оказалось ни в каких аптеках, кроме одной, с дворцовыми люстрами и мраморными лестницами… Забавные декорации.

Обдумывая это, Брянов похолодел: а что, если эта телереклама является некой «матрицей» и теперь у всех, кто смотрит телевизор, есть маленький сдвиг по фазе, начинающийся головной болью и расстройством внимания. Скоро все побегут покупать этот чертов мнемозинол! И кто-то сделает очень большие деньги, как на продаже воздуха, если он начнет исчезать!

Ужас прошел сразу, как только мозги под бомбежкой страхов продолжили свою спокойную работу. Во-первых, аптека всего одна. Во-вторых, никаких очередей не было и, судя по всему, они не запланированы. В-третьих, «держи Канарейку!»… Похоже, что к нему приставлена охрана, да какая! Не меньше взвода спецназовцев. Ко всем такую не приставишь. Даже сотня таких, как он, недоделанных зомби, обойдется в копеечку кому угодно, хоть целому государству. Значит, он кто: жертва секретного эксперимента?.. Довольно компетентная жертва, если учесть его специальность: биохимия, связанная с фармакологическим воздействием на центральную нервную систему. Может быть, он выбран именно по этой причине? Он — дорогостоящий зомби. Есть чем гордиться… Если он вышибет окно и сделает кульбит со своего пятого этажа, то они запросто успеют растянуть брезент. Хороши ангелы-хранители, мать их!

Однако если бы не случайный разговор, если бы не дневник, возможно, он еще долго пребывал бы в счастливом неведении… Тем более что коварный мнемозинол, оказалось, не прояснял память: он просто способствовал восприятию «чужой картинки» как естественной части собственной памяти, то есть обеспечивал «приживление имплантанта».

Теперь оставалось решить главный русский вопрос: что делать? Пойти в милицию? Пойти на Лубянку? Прикинуться полным доходягой — мол, от ваших опытов я уже загнулся?..

На одном-единственном животном эксперименты никогда не проводят. Должна быть подопытная группа… и должна быть контрольная группа. Значит, должны жить на свете — и скорее всего где-то рядом, в Москве, ведь большой разброс вряд ли допустим — такие же бедолаги, как он сам. Это — хорошая цель: попытаться найти своих. Он наверняка удивит этих всемогущих… и тогда, может быть, они пойдут на контакт.

Выйдя из туалета, Брянов поинтересовался временем. Оказалось, что он провел в «интересном месте» почти полтора часа. Если слежка велась постоянно, то наблюдатели могли забеспокоиться…

Не убирая штор, хотя и понимая, что в комнатах на него могут быть направлены церберовы взгляды камер, Брянов снял все слишком бросавшиеся в глаза транспаранты, сложил их и убрал под подушку. Потом он вырезал несколько маленьких карточек, написал на них важные подсказки и пристроил в таких местах, на которые мог походя обратить внимание… и задуматься в том случае, если ему опять чем-нибудь интеллигентно стукнут по голове. Подсказка, оставленная в справочном окошечке телефона, к примеру, гласила:

ВНИМАНИЕ, БРЯНОВ! КЛАД ЗАРЫТ РЯДОМ! 5 ШАГОВ НА СЕВЕР, 3 НА ЮГО-ЗАПАД. ТОРОПИСЬ!

По выполнении команды ему надлежало оказаться там же, откуда он недавно вышел, — у главного хранилища секретной информации в виде бессмертного творения Данте.

Закончив эту мозговую фортификацию, он взял черную книгу еще раз и, открыв на первой попавшейся странице — 63, — вдруг ясно вспомнил волну, катившуюся от него к берегу, пальмы, особняк, гору с охристой вершиной… Та, которую он заметил у самых дверей особняка, приближалась. И он тогда двинулся из воды обратно, на берег. Он пошел ей навстречу.

Хрупкая фигурка, легкое светлое платьице, шляпка с широкими волнистыми полями, затенявшая лицо. Он шел к ней с непреодолимым желанием сорвать эту шляпку, увидеть, вспомнить ее глаза. С десяти шагов он уже разглядел голубенькие цветочки на ее платье… наверно, незабудки. Он видел ее улыбку, ровный-ровный ряд зубов, властные, прямые морщинки у рта. «Не молода», — успел подумать за кадром Брянов… Руки тонкие-тонкие! Все жилки — наружу. Но какое движение! Как красиво поднималась эта рука! Какие чудесные пальцы!

Она сама сняла эту проклятую шляпу…

Серые глаза…

Ослепительные, пшеничного золота волосы! Золото Рейна.

Россыпь веснушек! Он перецеловал их все!

«Сколько ей лет? — где-то в космосе пролетела бряновская мысль. — Тридцать где-то… Тридцать пять…»

Лицо тонкое и немного — но даже красиво — иссохшее, изможденное, как у балерины. Она балерина, странно не помнить этого. Последний сезон в Берлине.

Шляпа уже куда-то делась. Может, ее унесло волной. Ее голос… «Ты собрался уплыть в Буэнос-Айрес без меня?»

Ее невесомые руки обнимают его за шею… Запах ее кожи… Запах волос… Губы… губы… сухие и властные… Волна догоняет, щекочет ступни… Брянов зажмурился и потряс головой. «Нет, Элиза…» Он захлопнул книгу, будто опасаясь начертанных в ней заклинаний. Чертовщина! «Воспоминание» стало ярче, яснее… опаснее. Оно расширилось! Оно могло затмить годы — обыкновенные, серенькие тысячи дней! А вдруг действительно затмило?.. Брянов перевел дух, повел лопатками — майка прилипла к вспотевшей спине… Он достал из ящика с аэрозолями приготовленный для записей остро отточенный карандаш и в третий раз открыл книгу великого Данте. Она была толстой, и на страницах оставались широкие поля — вот причины, по которым Брянов избрал ее средством переписки с самим собой. Рядом со строкой, «Я очутился в сумрачном лесу» он опустил острие карандаша на чистое поле и вывел аббревиатуру: «ЛВ!» — «ложное воспоминание!»

Пришлось признаться себе: он много бы отдал за то, чтобы такое воспоминание стало своим, настоящим… «Ты собрался уплыть в Буэнос-Айрес без меня?» Острие карандаша замерло. «Willst du nach Buenos Ajres ohne mich schwimmen?» Она говорила с ним на немецком! «Nein, Elisa…» Он не говорил ей таких слов тогда, но Александр Брянов произнес шепотом эту фразу теперь, а спустя мгновение, уже в московской реальности, перевел на родной язык:

«Конечно, Элиза, я не уплыву от тебя ни в какой Буэнос-Айрес». Острие карандаша сделало пометку «NB» и двинулось с красной строки: «Похоже, я знаю немецкий. Подозрительно хорошо. Проверить, учил ли его раньше. Проверить: взять сложные тексты, слушать радио. Вероятно: еще один „подарочек“».

Приняв ледяной душ — для нейтрализации всех лишних размышлений, — Брянов позвонил в институт: прийти не смогу, есть веские семейные обстоятельства.

Надо искать «родственников», братьев по несчастью.

Он еще раз напряг память, одну из двух, ту, которую считал настоящей…

Да, в аптеке, за стойкой, он видел включенный компьютер.

Мнемозинол — явная приманка для «братьев». «Охотники» раскинули сети телерекламы…

Тут Брянов сделал догадку, не зная, что она гениальна: он предположил, что призыв «вспомнить о потерянном рае» могут услышать, воспринять только свои, «братья». Гипотезу можно было проверить, если знать время следующей трансляции: достаточно позвать к телевизору соседа. «Жаль, что не было рядом Натальи… — грустно вздохнул он. — Наталья — в Анталье… Не хватало только стихами заговорить».

Раз автоответчик в аптеке собирал его данные — ФИО, адрес, телефон — значит, наверняка там была картотека… наверняка был соответствующий файл в компьютерной базе данных. Даром что секретный — о хакерах слышно, что они и в швейцарские банки залезают. Где взять хакера, чтобы посоветоваться?.. Знакомые компьютерщики водились только в институте. Общаться на эту тему с сослуживцами опасно — легко «засветиться»… Что делать?.. Наталья хвасталась, что сын стал настоящим «компьютерным вундеркиндом». Сам же Сан Саныч на отцовский вопрос, правда ли это и можно ли отцу тоже перед кем-нибудь похвастаться, скромно ухмылялся…

Брянов потер виски.

Не приведи Бог впутать Сан Саныча в этот бедлам!

И не нужно!

Придумать безобидную легенду на тему взлома и спросить его, возможно ли залезть со стороны в компьютер прачечной, чтобы узнать фамилии клиентов, и если да, то каким путем… Если Сан Саныч авторитетно скажет, что в систему Интернета прачечные не приняты и ничего из этой затеи не выйдет, тогда уж искать другие пути…

Брянов начал с инспекции своего гардеробчика. Покопался в старом, давно не ношенном барахле, прощупал воротники фланелевых рубашек, все осмотрел. Джинсовую курточку взял тоже старенькую, не ношенную с прошлой осени… но ощупал и ее. Как дилетант, он мог теперь предположить, что выйдет на люди без всяких электронных «блох» и «клопов».

Дальнейшая траектория привела его к книжному лотку у метро. Он выбрал одно из практических пособий по работе с компьютером, потом скрылся в ближайшем, довольно безлюдном переулочке, подошел к таксофону и набрал номер, который ни в коем случае не должен был забывать.

Судя по сонному голосу Сан Саныча, тот опять прогуливал, но теперь Брянов этому прискорбному факту очень обрадовался.

— У нас творческий день, батя, — без обиды доложился Сан Саныч. — Задали программку слепить. Ну, мне полчаса хватит…

— Я хочу внести в твой «творческий день» немного разнообразия. У меня к тебе дело, Сан Саныч.

Пусть эти гады попробуют сказать, что у него сегодня не «веские семейные обстоятельства»!

Сан Саныч недоуменно молчал.

— Я тут книжку купил по компьютерам. Мне нужна твоя консультация.

— Какую книжку, бать? — совсем удивленно проговорил Сан Саныч.

— Хорошую книжку… Мне очень нужно с тобой встретиться. Я готов подъехать…

— Бать, я сам к тебе подгребу, ты скажи куда.

В грубоватом голосе сына Брянову почудились нотки тайной радости.

— Тогда подъезжай, если можешь, прямо сейчас на «Измайловскую». Тебе ведь недалеко. Встретимся у спуска к парку. Первый вагон от центра. Идет?

— Идет… Сейчас подгребу, бать.

— Да, чуть не забыл! — спохватился Брянов. — У тебя какие-нибудь книжки на немецком дома есть?

— Не знаю… Может, у дяди Гены… Там по шахматам.

— Давай по шахматам. Бери самую толстую… Мне она на пару минут нужна: кое-что гляну и сразу отдам. Ну что, договорились?

— Договорились, бать…

Заметно было, что Сан Саныч слегка ошеломлен, и Брянов едва сдержался, чтобы не посоветовать ему осторожней переходить улицу.

Сын прибыл на место встречи раньше отца. Когда Брянов вышел из метро, то увидел, как Сан Саныч неторопливым шагом бывалого шерифа прогуливается вдоль березовой аллейки. Брянов, теперь сам обрадовавшись внеплановому свиданию с сыном, хотел было окликнуть его с лестницы, но передумал.

Он спустился и пошел за ним следом.

Когда Сан Саныч развернулся в обратную сторону, то сразу увидел отца и, не вынимая рук из карманов куртки, улыбнулся ему очень по-взрослому. Он был в черной рокерской «косухе» со всякими железками и в черных джинсах. «Сойдет для конспирации», — подумал Брянов.

Когда-то, в нелучший год своей жизни, Брянов очень хотел забрать его к себе — они оба прекрасно бы ужились друг с другом, но… но в тылу у Натальи стояла «старая гвардия»: крепкая здоровьем мама, боевой полковник отец. А Брянов никаких необходимейших отроку дедушек и бабушек со своей стороны выставить уже не мог… Судьба. Хорошо, что Наталья не потеряла благоразумия, и за это Брянов до сих пор ее очень уважал… очень.

Они с сыном обменялись рукопожатиями.

— Ну что, бать, какие проблемы? — спросил сын хотя и по-деловому, но так участливо, что у Брянова потеплело в душе, и, когда они пошли по тропинке в глубь парка, он с наслаждением огляделся среди берез и посмотрел вверх, на уже начавшие золотиться облачка их крон.

Сан Саныч, не спросясь, вытянул у отца из-под мышки только что купленную им брошюру по модемной связи и стал ее листать на ходу.

— Ну, бать, это уже для серьезных спецов…

Взоры отцов и детей встретились, и Брянов осознал, что такого сына он не помнит. Он знал другого Сан Саныча, которому надо покупать сладкое, которого иногда надо шлепать по заду, вести за руку… Теперь наконец он встретил вполне или почти самостоятельного человека, которого пока что за эту куртку-«косуху» и за разные словечки не хотелось называть взрослым. Теперь Сан Саныч кое-что знал о жизни и сам мог, если надо, кое-кого перевести через кое-какие опасные места за, руку. Мир изменился…

И еще Брянов понял, что придется сказать правду — то, что он считал правдой. Если с ним, отцом, что-нибудь случится, сын имеет право знать: Сан Саныч оставался его последней крепкой связью с реальностью.

— Давай присядем. — Брянов неопределенно махнул в сторону скамейки и, когда они уселись, начал издалека: — В Столешниковом переулке, около книжного магазина, часто стоит один доходяга… бомж, наверно… и у него на груди такая обгрызенная табличка: «ПОМОГИТЕ ЖЕРТВЕ ПСИХОТРОННОЙ ВОЙНЫ». Видел его когда-нибудь?

— Не помню. Я там давно последний раз был.

— И не надо. Смотри на меня.

— Чего? — удивился Сан Саныч, как того и хотел Брянов.

— Я и есть настоящая жертва психотронной войны.

Сын смотрел на папу во все глаза, напряженно соображая, ухмыляться ему или нет.

— Как же тебя угораздило, бать? — спросил он наконец, по-взрослому решив, что для скептической ухмылки недостает информации.

— А как в «Бриллиантовой руке». Поскользнулся, упал, потерял сознание. Очнулся — гипс.

— Да? — Сан Саныч посмотрел в глубину березовой чащи. — Ну и где же твои бриллиантики?

— Здесь. — Брянов постучал пальцем по виску.

— Бать, это не «Бриллиантовая рука», — без тени усмешки, со знающим видом сказал Сан Саныч. — Это со Шварценеггером. Там, где ему чужую память в мозги вставляют.

У Брянова екнуло сердце: сынок попал в точку! Догадлив, весь в отца!

— Хорошо, — принял он. — Пусть будет Шварценеггер с бриллиантовыми мозгами. Вся загвоздка в том, что я на него не похож, верно?

И он рассказал сыну все, что знал на эту минуту и что предполагал…

Сан Саныч все выслушал, не дрогнув ни одним мускулом, ни разу испуганно не моргнув. Потом он стал сгребать ногами перед собой палую листву, сделал небольшую аккуратную кучку, придавил ее сверху своей кроссовкой сорок второго размера и, посмотрев на отца ясным взором, сказал:

— Ну, бать, это круто!

— Как оно, со стороны не заметно, что я свихнулся? — решил обезопасить себя Брянов.

— Я же сказал, бать, что не хочу считать себя сыном шизофреника, — наконец ухмыльнулся Сан Саныч. — Это ведь наследственное…

Брянов обнял сына за плечи, и так они посидели немного. Брянов не смущался, что у него сердце колотится от волнения и сын ощутит, как оно трепыхается у отца в груди.

И вот Сан Саныч огляделся по сторонам точно так же, как стал с недавних пор оглядываться его родитель.

— Бать, я тебе книжку принес, — сказал он шепотом отцу на ухо и достал из-за пазухи немецкую книгу по шахматам, пухленький томик в мягкой обложке.

Брянов полистал ее с видом большого знатока, хотя шахматы не мог терпеть с детства.

— Гипотеза подтвердилась, — не особенно удивившись, сообщил он. — Если я не был чемпионом мира по шахматам, то, значит, работал шпионом в Германии, а потом забыл про это.

— А все твои дневники? Их тоже могли сляпать твоим почерком. Фальшивка, — добавил свое предположение сын.

Вот тут Брянов впервые сильно испугался, но сумел быстро справиться с собой.

— Мне остается только надеяться, что ты у меня не фальшивка, — грустно признался он.

— Это, бать, мы им теперь докажем, — как раз вовремя поддержал отца сын, хотя этими же словами дал ему повод для новых опасений. — Если начинать, как ты задумал, то для начала надо свистнуть у них кассету из автоответчика. Это мне — раз плюнуть.

— Исключено.

— Почему? — по-детски обиделся Сан Саныч.

— Если это серьезная заморочка, то за ней стоят серьезные люди. Я не могу рисковать твоей жизнью…

Сан Саныч отстранился.

— Они перед тобой на дороге каждую пылинку сдувают, — пробурчал он. — И ты думаешь, что они после этого додумаются меня замочить?.. Это нелогично, бать! Но если ты хочешь, я пойду…

И он встрепенулся.

У Брянова защемило сердце. Мир грозил измениться опять — и в том мире Брянову совсем не оставалось места. Он успел удержать сына за локоть.

— Не горячись. Что ты предлагаешь?

Сын откинулся на скамейку, облегченно вздохнул и, запрокинув голову, стал смотреть в серые небеса над золотистыми облачками берез.

— Я предлагаю, — начал он, — взять ноги в руки и двинуть туда, в эту аптеку, прямо сейчас… У меня свободный день. Осмотримся на месте и решим. Только обязательно нужно взять с собой еще одного человека. На массовый расстрел они не пойдут.

— Ты все-таки решил взять заложника?

— Заложницу… Не бойся. «Свой парень» в доску. Надо действовать командой, бать. Это — верная стратегия. По одиночке они всех вас перебьют как комаров.

«Вот черт, я ведь у него на поводу! — с досадой подумал Брянов. — Что делать? Гнать?.. Поздно… По ходу найдется решение. Либо — у меня, либо — у ФСБ… Если за этим стоит ФСБ, а не марсиане».

Через полчаса Брянов остался погулять у дверей подъезда, а Сан Саныч пошел в неизвестный Брянову дом и вскоре вернулся с «заложницей» — худенькой светловолосой девчушкой, одетой в такую же кожаную куртку-«косуху». Стрижена она была под бобрик и только этим внешне сильно отличалась от Сан Саныча. Оба были ростом с Брянова.

Она неробко протянула руку:

— Лена.

Рукопожатие было волевым.

Брянов представил себе «наружное наблюдение», которое со стороны сейчас таращит на него глаза, и со злорадством подумал, что в Москве начинается невидимая война заморочек.

Брянову очень хотелось узнать, что Сан Саныч успел рассказать про отца своей девушке, но он крепился, а Сан Саныч тем временем по дороге стал важно рассуждать о деталях операции.

До метро оставалось метров триста, когда он заметил на углу машину такси.

— Так, быстро меняем план, — загорелся он. — Берем тачку!

И он рванулся к цели.

— У меня сегодня на тачку не хватит, — признался Брянов, прикинув, сколько «натикает» от Щелковки до Никольской.

— Батя, у меня сегодня хватит на все, — гордо сказал сын и с учетом обстоятельства, которое он держал за руку, добавил: — А завтра, бать, рассчитаемся.

— Куда вам? — спросил пожилой шофер.

— На Лубянку, — первым ответил Сан Саныч.

Брянов устроился на переднем сиденье.

— Да, времена изменились, — усмехнулся таксист, трогая с места. — Раньше торопились в другую сторону.

— Куда деваться, шеф? — прогундосил сзади Сан Саныч. — Мы там работаем.

Шофер мрачно взглянул на Брянова. Тот, насупив брови, погрозил в зеркальце. Сын сзади хитро подмигнул. Чуть качнувшись на повороте, Брянов нечаянно перехватил в зеркальце взгляд Лены… Серые глаза.

Серые глаза…

Брянов отстранился.

Город двигался, мелькал перед ним… Но он уже не видел ничего, кроме серых глаз.

Волна догоняет его, щекочет ступни…

Он целует сухие и властные губы, и губы сдаются…

Ему нравилось скользнуть языком по остренькому ряду зубов — до боли, почти до пореза — а потом сразу одолеть ее язык, совладать с ним…

Волна накатывает, шлепает по икрам.

Элиза совсем невесома. Он легко поднимает ее, отрывает от песка…

Нет, она сама вспархивает набегающей волной, крепко обхватывая его бока ногами.

Он опускается на колени.

Он бережно опрокидывает ее на сырую мягкую гладь песка… в ее светленьком платье с цветочками.

Новая волна еще сильнее, еще выше. С шумом она накатывает сзади, подхватывает за край платье и накрывает ее всю, накрывает ее лицо — и она с неистовым усилием отталкивается от песка, вырывается из струй воды, из пены и толкает его назад, опрокидывает, сжимая его бедрами так, что не вздохнуть, будто он сам глубоко под волной.

Элиза!

Горячая волна обожгла Брянова. Он едва не до крови прикусил губу.

Сан Саныч заметил неладное:

— Бать, тебе что, плохо?

Брянов вытер ладонью выступивший на лице пот, перевел дух.

— Хорошо, — хрипло ответил он. — Только не вовремя.

Еще раз переведя дух, он добавил:

— Вспомнил кое-что новенькое…

Ничего себе «новенькое»!

Он украдкой посмотрел на водитёля, потом — на свои колени, потом — вокруг: что там делается в Москве? Он знал, что произошло на Канарах, а вот о происшедшем в Москве надо было теперь вспоминать!.. Прибавилось хлопот в ГУМе: зайти в туалет и привести себя в порядок… Такого с ним не случалось с возраста Сан Саныча.

Когда-то он мечтал не раз и не два: вот так, посреди пустого пляжа, в волнах прибоя… Не сбылось. Не сошлось.

Теперь будто какой-то злой дух издевался над ним. Давал кредит. На какую плату намекал?..

Как там насчет души?..

Сан Саныч был прав: надо поднять в аптеке шухер, да такой — чтобы сразу попасть в каталажку! Может, тогда эти. засуетятся и объяснят ему, на каком он свете…

Сын остановил такси около «Детского мира».

— Разбежимся здесь, — предложил он. — Мы сразу двинем в ГУМ, а ты еще немного поплутай. В ГУМе мы пересечемся в дверях ровно через сорок пять минут. Давай сверим шестеренки… Значит, так. Ты входишь — мы выходим. Мы незаметно передаем тебе чистые кассеты. Потом ты присматриваешь себе костюмчик, можешь померить… а потом идешь в аптеку. Мы идем следом. Заодно смотрим, нет ли за тобой «хвоста». Дальше — по обстоятельствам.

По деликатному и неотложному делу Брянов забежал прямо в «Детский мир». Ассоциация получилась довольно пошлой, и Брянов брезгливо усмехнулся.

Затем до окончания срока он бродил среди толп занятого народа, вдохновленного московским оживлением, почти ничего не замечая вокруг.

В назначенное время он подошел к нужной двери ГУМа — и сразу столкнулся с двумя знакомыми рокерами, чуть не испачкавшими его мороженым.

— Полный вперед, бать! — донеслось до него. — Только не оглядывайся!

Потратив еще четверть часа на броуновское движение по линиям ГУМа, Брянов покинул здание, глотнул более свежего воздуха и двинулся в сторону, противоположную Кремлю, — в конец Никольской улицы.

Шагов за десять до дверей аптеки он внимательно осмотрел перед собой улицу и приметил, как прямо напротив входа в аптеку остановился темный «мерседес» с затененными стеклами. Машин тут больше не было, «мерседес» сильно бросался в глаза, и потому Брянов не придал его появлению значения.

Он вошел в аптеку и стал очень неторопливо, с большим достоинством подниматься на второй этаж по широкой дворцовой лестнице, освещенной роскошными люстрами.

Позади Брянова послышалось мощное движение, и какое-то цунами едва не понесло наверх против его воли. Брянов даже не успел сообразить, то ли он сам отстранился к перилам, то ли его смахнули прочь, как пушинку.

Волна цунами прокатилась дальше — и он увидел впереди две огромные спины в синем, две квадратные головы, а между спинами — стройную высокую фигурку в песочного цвета плаще из тонкой, как бы невесомой кожи. И Брянов, хотя и был очень занят своим делом, успел-таки восхититься каскадом великолепных волос…

На площадке, чуть выше, волна цунами повернула на следующий пролет, и Брянов, увидев, что девушка вообще очень красива, невольно прибавил шагу.

Наверху вся эта забавная троица немного растерялась, и Брянов, оторвав взгляд от красавицы, решительно двинулся к заветной двери, мимо знакомого окошка.

За стойкой сидела другая, невзрачная на вид женщина, и Брянов этому обстоятельству очень обрадовался. Он мимоходом поздоровался с ней и сделал еще один решительный шаг.

— Вы куда, мужчина?! — встрепенулась дама уже за пределами его поля зрения, когда он успел взяться за ручку двери.

По плану ему полагалось задержаться не больше чем на три секунды и, не отпуская дверной ручки, ответить: «я покупал у вас мнемозинол…»

Однако он на пару секунд опоздал с ответом, заметив краем взгляда, что красавица с эскортом из двух боевых горилл приближается именно к этому окошку.

Он вдруг почувствовал прилив вдохновения.

— Я здесь уже был, — возвестил Александр Брянов тоном своего македонского тезки, когда-то завоевавшего полмира. — Я покупал…

— Здравствуйте! — Красавица уже подошла к окошку; голосок у нее оказался грудной, нежный, но хозяйский. — Моя фамилия — Пашкова. Мне должны были оставить мнемозинол.

Из-за массы горилл высунулся Сан Саныч и сделал отцу страшные глаза.

Брянов толкнул дверь и шагнул туда, куда «посторонним вход…». Одного быстрого, грабительского взгляда хватило: вот та самая, солидная дама — она восседала на вращающемся кресле, занятая какими-то бумагами; вот — их приборы, компьютер; вот и телефон с автоответчиком. На краю стола.

— Минуточку! — донесся сзади раздраженный возглас. — Мужчина! Я же вам сказала, туда нельзя!

Солидная дама развернулась на кресле в его сторону. Удивление ее, по счастью, оказалось умеренным. Она узнала Брянова.

— Лидия Павловна! Лидия Павловна! — «Дозорная» уже настигла его, схватила за локоть и теперь пыталась протиснуться между ним и косяком двери. — Я ему сказала!

Брянов упирался и не хотел ни отступать, ни идти дальше в комнату — в обоих случаях пришлось бы удаляться от телефонного аппарата.

— Успокойся, Нина! — мягко сказала солидная дама. — Это наш покупатель. Если не ошибаюсь, Брянов Александр Сергеевич?

«Покупатель» скрепя сердце кивнул.

— У вас какие-нибудь проблемы с приемом лекарства? — догадливо поинтересовалась солидная дама.

— Да, что-то вроде аллергии…

Его прервали какие-то возгласы и крики ужаса, раздавшиеся в торговом зале. Девичий голосок, принадлежавший явно не с грудным голосом красавице, истошно звал на помощь.

— Что такое?! — содрогнулась Нина и побежала обратно.

Солидная дама неторопливо, с достоинством, поднялась с кресла и двинулась к двери, навстречу Брянову. Она продолжала улыбаться, но на ее лице стала проявляться тревога. Брянов догадался сделать еще один шаг вперед.

— Не могу заснуть… — пробормотал он заготовленную чушь.

— Подождите, пожалуйста, — вежливо прервала его дама и, немного обойдя, остановилась в дверях. — Что там, Нина?

Та выпучив глаза уже спешила обратно, к своей начальнице:

— Лидия Павловна! Там у какого-то парня припадок! Наверно, эпилепсия! Надо скорей ложку ему в зубы!

Брянов уже уперся бедром в край стола и протянул руку к крышечке автоответчика, даже успел приподнять ее.

— Ничего страшного, Нина! Все утрясем!..

Солидная дама повернула голову. Брянов успел отдернуть руку от телефона.

— Александр Сергеевич! Прошу вас, выйдите. Я приглашу вас через пять минут.

— Да-да, конечно…

Растерявшийся человек двинулся, куда ему сказали, нечаянно сметая со стола все, что попалось под руку. Телефон рухнул на пол, смертельно хрустнул от удара. Нина ойкнула. Брянов нелепо дернулся:

— Извините!

И тут же кинулся на пол, оттесняя собою женщин.

— Что же вы так! — выказала глубокую досаду солидная дама.

Брянов вскочил с пола, протянул ей и покалеченный телефон, и вылетевшую из него микрокассету:

— Извините! Ну, только крышка сломалась, а сам гудит… Я могу починить, если что… или заплатить.

— Потом, потом… — нетерпеливо поморщилась дама и указала на стол. — Оставьте там. И выйдете, прошу вас. У нас же тут ЧП, не понимаете, что ли?

Еще раз извинившись, притом довольно придурковато, и пообещав зайти в другой раз, Брянов выскочил вон. Все в зале, красавица и даже ее гориллы, — все пребывали в оцепенении. Стремительно проходя мимо, попросту унося ноги, Брянов и сам успел похолодеть от душераздирающей картины. Его сын, Сан Саныч, располагался прямо посреди зала в позе сына царя Ивана Грозного, убитого своим кровожадным отцом. Здоровенные его белые кроссовки еще вздрагивали, наводя на всех ужас. Место царя занимала девочка Лена, обхватившая Сан Санычеву голову и в голос причитавшая над ним, как над покойником.

Запомнив весь этот кошмар, Брянов помчался вниз по лестнице. Сердце его бешено заколотилось — то ли от сознания того, что воровской набег совершен и удался, то ли от увиденной сцены.

— Ну, лопух! Ну, артист! — И сердясь на сына, и страшась его актерского фиаско, бормотал себе под нос Брянов.

Выскочив из аптеки, он поспешил на другую сторону улицы и по ней двинулся к ГУМу.

Он соблюдал главное правило — не оглядываться. И не оглядывался, пока его не схватили за плечо.

Он шарахнулся в сторону.

— Бать, это я! — едва переведя дух, шепотом крикнул Сан Саныч.

— Напугал! На бис не вызывали?

— Батя! — Сан Саныч весь был буря и натиск. — Ты что, ее не заметил?

— Кого? — спокойно вопросил Брянов.

— Ну, ее… эту… супермодель… с телохранителями! Это же она!

— Только что догадался.

Брянов, конечно же, бережно нес в памяти ее образ, волновался и холодел… Да, прямо-таки мистическое совпадение!

— Так куда же тебя несет, бать?!

— Ее адрес уже здесь. — Брянов ткнул пальцем прямо в свое сердце сквозь внутренний нагрудный карман куртки.

— Да при чем тут адрес?! — не унимался Сан Саныч, судорожно вздыхая. — Надо хватать ее за жабры! Прямо там, в аптеке.

— Хорошо. Я беру ее на себя, а ты с Леной завалишь этих двух горилл.

Сан Саныч заморгал.

Теперь Брянов почти полностью овладел собой и ситуацией.

— Знай, сынку, все идет по плану, — тихо, веско сказал он. — Ее ведь увели туда, за дверь, так?

— Ну да, — кивнул Сан Саныч.

— Теперь ее будут обследовать. У нас есть двадцать минут. Ты отдышись, съешь еще мороженого. И мы пойдем в обратном направлении. Где Лена?

— Я оставил ее там. Сказал, чтобы последила. Чтобы номер «мерседеса» запомнила.

— Запомнит?

— А то нет.

— Должен признать, Сан Саныч, — устало, но довольно вздохнул Брянов, — что из нас получилась толковая команда.

Сын улыбнулся:

— Ничего… Зато, бать, какая у тебя команда!.. Я вообще молчу…

— Ты о чем? — не понял Брянов.

— Как это «о чем»? Об этой. — И Сан Саныч показал эту жестами. — Может, остальные такие же, а ты у них один… А?

Больших сил стоило Брянову сохранить на лице самурайскую невозмутимость.

Они двинулись обратно, теперь уже — к «мерседесу», а не к аптеке.

— Что ты собираешься делать? — спросил Сан Саныч, руководивший операцией до этого момента.

— Ты прав: если нам судьба послала эту «спящую красавицу», то таким случаем надо воспользоваться…

Какой-то прохожий, шедший им навстречу, довольно крепкий мужик, запнулся на ровном месте и, мешая движению, поспешил в обход, поглядев на них, как на двух настоящих монстров, разгуливающих неподалеку от мавзолея.

Отец взглянул на сына и хлопнул себя ладонью по лбу:

— Хреновые из нас шпионы! Он же из аптеки! Где конспирация?!

Сан Саныч отскочил на шаг в сторону.

— Бать! — крикнул он себе под ноги. — Придумывай быстрее!

Идея возникла. Опасная! С ворохом последствий — на выбор. Идея что надо!

Брянов отступил к стене дома, из того же кармана, где хранилась драгоценная кассета, вытащил записную книжку и вырвал из нее один чистый листок.

— Хорошо бы конверт… — пробормотал он себе под нос.

— Момент! — донесся до него голос сына.

Брянов оглянулся, но Сан Саныч уже пропал.

И вот он прижал листок к переплетику записной книжки и принялся решительно чертить печатные буквы:

СУДАРЫНЯ! БУДЬТЕ ОСТОРОЖНЫ С МНЕМОЗИНОЛОМ! ХОТИТЕ ИЗБЕЖАТЬ ОПАСНОСТИ И БОЛЬШЕ НИКОГДА НЕ ВСПОМИНАТЬ О «ПОТЕРЯННОМ РАЕ»? СВЯЖИТЕСЬ СО МНОЙ!

Он не колеблясь внес в записку цифирки своего домашнего телефона, а подпись поставил такую: А. БРЯНОВ.

— Вот, держи! — Перед глазами Брянова появился конверт. Сан Саныч снова дышал как после стометровки. — Письмо Онегина к Татьяне? — полюбопытствовал сын. «Пушкина проходили…» — подумал отец и кивнул:

— Вроде того… Умоляю барышню не глотать «колес».

— Я все понял, — расцвел Сан Саныч. — Действуй, а я побежал. Подготовлю плацдарм.

Брянов не успел остановить его и ускорил шаг, снова тревожась — тревожась только за сына.

«Пацан! Еще, конечно, пацан! — сокрушался он. — Втравил я его в это дерьмо… Не дай Бог! Не прощу себе… Возьму гранату — брошусь на Лубянку, как под танк, если что… В сущности, я и сам — пацан такой же, как он…»

Издалека он заметил, как Сан Саныч в двух шагах от аптеки встретился с Леной, что-то ей возбужденно сказал и она юркнула в дверь.

Со спортивной ходьбы Брянов перешел на запрещенный бег.

— Куда ты ее послал? — настигнув Сан Саныча, обрушился он на него.

— Все окей, бать! — весь светился сын. — Ленка ей скажет пару нужных слов. Для усиления эффекта. И сразу смоется.

— Каких еще слов?!

— «От мнемозинола сдохли все марсиане»…

— Что?! Ты что делаешь?! Я сейчас ее сам верну, раз ты такой идиот!

У Сан Саныча вытянулось лицо, но глядел он не на отца, а сквозь него.

— Теперь поздно, бать! — прошептал он. — Гляди!

Он не показал, куда глядеть, но Брянов сразу понял — и судорожно развернулся.

Там, за стеклянными дверями аптеки, по роскошной старинной лестнице спускалась белокурая красавица в сопровождении двух мордоворотов.

Брянов посмотрел на сына так, что тот вжал голову в плечи.

— Приказ! — рявкнул отец. — Живо на другую сторону! Если что — сразу ложись!

Сан Саныча сдуло.

Брянов всерьез предположил, что будет стрельба.

Один мордоворот уже выходил, скрыв девушку своей тушей…

Немногим раньше Брянов намеревался прогнать сына, а потом оставить конверт за дворником «мерседеса».

План изменился: «Разведка боем. Может, и к лучшему…»

Он опустил глаза, избегая взглядов телохранителей, и дождался, пока девушка появится из-за огромного плеча.

Конверт был в его опущенной руке. Он медленно шагнул, отрезая красавице путь к машине, и рука его медленно — главное: не делать резких движений! — поднялась.

Взгляд девушки невольно упал на возникший перед нею конверт.

— Сударыня! Минздрав предупреждает… — неторопливо и вежливо начал Брянов и тут же перескочил на лихорадочный шепот: — Скорее возьмите, прошу вас!

Он почувствовал, что отрывается от земли и воспаряет, точно его зацепил за шиворот крюк подъемного крана.

— А это что за… му-у-ы-ы… — раздался позади него бычий рев… но как охранник хотел назвать Брянова, осталось тайной — слова охранника пресеклись каким-то воздушным выхлопом в затылок Брянову, и крюк подъемного крана стал опускать его обратно, на асфальт.

Девушка вскрикнула и отпрянула в сторону.

Второй охранник тоже кинулся куда-то.

Первый — за спиной у Брянова — зарычал, кхекнул, и Брянов, инстинктивно пригнувшись, отскочил вслед за девушкой. И — вовремя. Огромная туша пронеслась мимо и врезалась в край аптечной витрины. Стекло посыпалось, зазвенело, заплескалось на асфальте. Невидимый вихрь разметал прохожих.

Огромная рука в синем рукаве, сжимавшая пистолет, промелькнула перед глазами Брянова.

«Ложиться?!» — вспыхнула мысль.

Ложиться было стыдно…

Еще одно столкновение огромных масс. Еще один вскрик. Куда-то рвануло второго мордоворота. Куда-то пронесло мимо Брянова девушку, только пола ее плаща взмахнула, как крыло, и донесся ее возглас, крик испуганной чайки…

Брянов увидел свою руку и белый, слегка изогнутый конверт, зажатый в пальцах. Он едва успел вспомнить, что это за конверт, как его стали оттеснять куда-то прочь — и силой опускать его руку.

Его оттеснял какой-то крепкий, но довольно интеллигентный с виду человек. Он не то чтобы толкал Брянова, но мягко и без особых усилий сдвигал его за пределы оперативного пространства.

— РУОП, гражданин, РУОП, — твердил он Брянову волшебное слово, и тот стал непонимающе глядеть в его волевое лицо.

— Что?

— Борьба с организованной преступностью, гражданин, — вежливо объяснил человек, продолжая наступать на Брянова бульдозером. — Вы нам чуть операцию не сорвали. К кому вы суетесь со своими бумажками? Это же бандиты… Идите, идите, здесь опасно. Мы вас вызовем, если потребуются свидетели.

И тут Брянов пришел в себя и понял, что остается только повиноваться «бульдозеру» и даже помочь ему. Он извинился и пошел уже сам — по направлению к Лубянской площади. Через три десятка шагов он решил, что теперь имеет право нарушить одно из главных правил новой жизни, — и оглянулся, потом встал на месте и повернулся назад.

Зевак, на удивление, почти не было. Кое-кто еще двигался по двум сторонам улицы, прижавшись к стенам, а многие, вероятно, заскочили в ближайшие магазины и не показывались, ожидая, когда у аптеки наступит полная развязка.

Картина была статична и потому особенно ясна.

Одного мордоворота согнули, уперев лбом в крышу «мерседеса», заставив раскинуть руки и раздвинуть ноги. Второй был распластан по асфальту у разнесенной витрины. Обоим в затылки упирались короткие стволы автоматов. Девушку пощадили: она просто стояла около машины, один из напавших «интеллигентов» держал ее за локоть и задавал какие-то вопросы.

Брянов внимательно оглядел улицу: Сан Саныч в пределах видимости не появился. И тогда Брянов снова пошел туда, куда уже шел, то есть — в сторону коричневого линкора ФСБ-КГБ-НКВД, возвышавшегося на площади.

Он поставил себе ясную цель: пока не думать о случившемся.

План сорвался.

«Будем считать: что Бог ни делает, все — к лучшему», — решил Брянов и что-то невольно поискал глазами, а догадавшись, что он ищет, удивился. Да, ему и вправду захотелось увидеть где-нибудь тут, в загадочном мире, церковную маковку с крестом…

На другой стороне Лубянской площади, в подземном спуске в метро, вдруг появился перед ним Сан Саныч.

— Где Лена-то? — хмуро усмехнулся Брянов, даже как-то не обрадовавшись, что сын живой и никем не схвачен.

— Все окей, бать! — Сын был все так же горяч и возбужден: все-таки молодые силы. — Потерь нет!

— Видел все?

— Ну, бать, это круто!

— Ты хоть видел, откуда они взялись?

— Там один «Москвич» стоял около «мерседеса», и еще — «жигуль» на моей стороне. Ну, знаешь, все так быстро было!.. Честно скажу, бать, я думал, что ты слегка загибаешь… ну, не нарочно, естественно, просто жизнь такая — насмотришься всего… Но тут уж все ясно! Необходимо и достаточно, как в алгебре. Ты кассету не потерял в этой разборке?

Брянов пощупал: осталась на месте.

— Не будем терять время, бать. У тебя есть диктофон?

— Не был нужен…

— Тогда план такой! — Сан Саныч снова брал ситуацию в свои руки. — Я заверну к друзьям за машинкой, а ты — прямо домой. Через час встречаемся. Я позвоню в дверь так: два коротких, один длинный. У тебя квартира сорок восьмая, да? А то я уже слегка забыл…

Брянов кивнул.

Надо было хоть немного предостеречь сына.

— Ты смотри. У подъезда будь повнимательней. Если каких-нибудь подозрительных жлобов увидишь, лучше не заходи. Позвони.

— Будь спок, батя!

На пересадке они разошлись.

Войдя в квартиру, Брянов вновь заметил в себе парадоксальное смешение чувств: спокойствия и напряжения, довольства собой и тревоги. Дом показался ему уютней, чем раньше, мир — явно опасным, но как бы совсем не страшным.

Он поставил чайник на плиту, потом перебрался с черной книгой из туалета в ванную комнату и, включив душ, пристроился со своим новым «дневником» на маленькой скамеечке. Стало совсем уютно.

Сан Саныч, опять запыхавшийся и радостный, появился в его доме очень скоро.

— Тебя еще не обчистили?! — горячо шепнул он отцу в ухо прямо с порога. — Давай быстрей!

Он рванулся было в комнату, но Брянов успел удержать его и потянул за рукав в ванную. Сан Саныч был в восторге.

Они уселись там так близко друг к другу, как не сидели, пожалуй, лет десять — то есть с тех самых пор, когда Сан Саныч последний раз слез с отцовых коленей. Брянов устроился на той же скамеечке, а Сан Саныч — прямо на полу, с трудом найдя способ уместить свои длинные ноги.

Оба слегка стукнулись лбами, склоняясь над диктофоном. Душ извергался над ними, чуть в стороне, Ниагарским водопадом.

Первым поделился тайной мужской голос:

«Звонит Сабанский Валерий Михайлович. Прошу оставить мнемозинол на мое имя. Прошу звонить мне по телефону…»

— Во, бать! Один карась попался! — в полный голос забасил Сан Саныч, осекся и зашептал: — Пиши скорей! Есть чем?

Телефон записали карандашом прямо в «Божественную комедию», на последней странице.

— Этот Сабанский ведь известный артист, — послушав голос еще раз, определил Брянов.

— Да? Не знаю такого, — признался Сан Саныч.

— Он в конце семидесятых гремел. Ты не помнишь. Еще только в плане был. Он играл майора милиции в телесериале. «Бесконечное следствие» — был такой фильм. Десять серий… А, может, двенадцать. Любопытно, зачем им такой известный человек?

— Им только такие и нужны, — важно заметил Сан Саныч и снова нажал кнопку.

И тут оба встрепенулись.

«Меня зовут Пашкова Инга Леонидовна. Мой адрес…»

— Она, бать! — дохнул Сан Саныч.

Брянов кивнул и постарался сохранить невозмутимость.

Дальше на кассете пошел треск.

Первым ожил Сан Саныч:

— Больше не клюет! Звони быстрей!.. Может, лучше с улицы?

— Теперь не имеет значения, — сказал Брянов, когда оба вывалились из ванной. — Наша задача вызвать духов. Методом тыка, верно?

— Верно! — согласился Сан Саныч.

Телефон Сабанского не отвечал.

По номеру Пашковой Инги Леонидовны нежным, знакомым голосом стал вещать автоответчик:

«…Если вы хотите оставить сообщение, в вашем распоряжении…»

Брянов успел развернуть перед глазами тот самый листок, который был вложен в конверт для личной передачи, но, как только прозвучал сигнал и наступила тишина, Брянов чертыхнулся и повесил трубку.

— Что такое? — испугался Сан Саныч.

— Спокойно! — скомандовал себе Брянов, глубоко вздохнул, снова набрал номер — и очень обрадовался тому, что связь не прервали.

«…в вашем распоряжении одна минута после звукового сигнала…»

Брянов набрал в легкие воздуха: вот она — одна минута чистой телефонной памяти!

— С вами говорит сотрудник московской организации «Гринпис» Александр Брянов. Предупреждаю вас: влияние мнемозинола на вашу память и ваше сознание непредсказуемо. Повторяю: последствия непредсказуемы! Срочно свяжитесь со мной по телефону…

— Yes! — гаркнул Сан Саныч и порывисто обнял отца. — Это было классно!

— Давай попьем чайку, — смутившись, сказал Брянов. — Теперь у нас есть тайм-аут… Мать честная! Там чайник, наверно, уже сгорел!

Чайник остался цел, но пару напустил — на кухне стало как в бане. В запотевшем окне не видно было двора.

«Тоже неплохая идея, — подумал Брянов. — Хорошо бы, у них тут все объективы запотели».

Сан Саныч появился на кухне сосредоточенный. Брянов насыпал на тарелку горку печенья и спохватился:

— Да ты ж с утра голодный! Давай-ка пообедаем нормально.

Сегодня заслужили. Сан Саныч машинально кивнул.

— Бать, там какие-то мужики бубнят, — немного настороженно сообщил он.

— Где? — ничуть не лишился обретенного вдруг спокойствия Брянов.

— Ну там… за дверью, у лифта.

— Может, сосед курит с дружком, — высказал версию Брянов. — Они тут часто зашибают.

— Не похоже. В глазок видно: один здоровый жлоб стоит у самого лифта и смотрит вниз… ну, туда, где окно. А там базарят.

— Значит, мои телохранители, — определил Брянов, недрогнувшей рукой разбивая третье яйцо об край сковородки. — Ты что-то подозрительный стал… Весь в отца.

Сан Саныч хмыкнул, сразу расслабился и сунул в рот колесико печенья.

— Не хватай! — по-родительски одернул его Брянов. — Сначала нормально поедим, а потом будешь с чаем…

Сан Саныч послушался — больше не взял. Через пять минут мужской обед был готов. Отец с сыном уселись за стол, посмотрели друг на друга. Брянов вдруг почувствовал сильную усталость, даже в сон бросило — наверно, от тропического климата, образовавшегося на кухне.

— Надо заняться адресами, — сказал Сан Саныч, уже уплетая немудрящую отцовскую стряпню за обе щеки.

— Это не главное.

— А что главное? — с любопытством спросил сын.

— А главное то… — Брянов осознал, отчего ему так хорошо. — То, что мы сегодня провели вместе почти целый день… Когда такое последний раз случалось?

— Ох, давно, бать! — согласился Сан Саныч.

— И какой денек — получше, чем в Зоопарке… — В Зоопарк они ходили вместе десять лет тому назад.

— Ну, Зоопарк! Скажешь тоже… — хмыкнув, продолжал соглашаться Сан Саныч.

— Такой денек можно на целый год обменять… а я и на все пять готов.

— Да, есть что вспомнить, — все кивал деловито Сан Саныч. Он прожевал последний кусок, как-то очень основательно задумался, а потом внимательно посмотрел на Брянова своими темными глазами. Такие темные, с тревожной таинственностью глаза были у его матери. Ими он, Брянов, и был когда-то заворожен…

— А знаешь что, бать… — твердо проговорил Сан Саныч. — Я сегодня останусь у тебя… И вообще! — Он весь встрепенулся от своей идеи. — Я перееду к тебе жить!

Брянов что-то предчувствовал… и теперь весь размяк. Он смотрел на сына, оказавшись в полном размягчении воли и полной мешанине чувств.

— И как ты себе это представляешь? — тихо, даже сипло пробормотал он.

Сан Саныч уже представлял свою эмиграцию в ясном солнечном свете:

— Какие проблемы-то?! Ну, там пару учебников… Для шмоток одной сумки хватит. Так?.. Ну, кассетник… Компьютер отдельно — ну, послезавтра приволоку. Видик у тебя есть, так?

Брянов с непонятным чувством стыда кивнул.

— Ну! — Темные глаза Сан Саныча светились; таким отец не видел сына и в пору их похода в Зоопарк. — Чего мне еще надо?

— А что матушка твоя скажет? — Брянов осторожно, потихоньку адаптировался.

— А что скажет?! — взбрыкнул Сан Саныч. — Ее и так нет, я один там живу.

— Приедет… — заметил умудренный жизненным опытом Брянов.

— Ну и что! Я паспорт получил! Где хочу, там и живу! Что она, на меня в милицию заявит… как на без вести пропавшего? Им и так с дядей Геной друг друга хватает по самое не хочу.

Сан Саныч провел рукой у горла, а у Брянова то ли от его слов, то ли от жеста защемило сердце.

— А бабушку инсульт не хватит?

— Ну, мы сейчас пойдем у бабушки разрешение просить, можно нам гулять на дворе или нет. — У Сан Саныча начали сжиматься губы, и он уже был готов впасть в большую обиду — южная материнская кровь брала свое.

— Осталась еще одна маленькая проблемка…

— Так я здесь на что?! — развел руки Сан Саныч. — О чем и речь? Смотри, бать, сюда! Ты — подопытный кролик, так?..

Не согласиться было уже никак нельзя.

— У тебя охрана, как у президента. А я кто? Я у тебя — ближайший родственник. Меня не только не тронут, а — наоборот! Тоже будут охранять! Заодно! Для своей же пользы… Ты гляди, бать, что получается… так я вечером домой иду — мне еще надо в подъезде смотреть, как бы череп не проломили, так? А у тебя тут я заодно с тобой — в полной безопасности. Согласись!

Как ни странно, в словах Сан Саныча можно было найти сермяжную правду.

— И я, кстати, тебе пригожусь, — продолжал Сан Саныч. — Присмотрю за тобой. Если что важное забудешь — я напомню. Если что-нибудь не то вспомнишь, можем вместе обсудить… Все-таки у нас есть много общего.

— Есть, — с глубоким удовлетворением признал Брянов.

— Ты ведь не забудешь, что у тебя есть сын.

— Очень надеюсь…

Возникла еще одна «маленькая проблемка». О ней Брянов решил Сан Санычу пока не говорить.

Дело было в том, что разведенный Брянов временами жил не один, а появлялась у него и иногда застревала на недельку-другую сотрудница соседнего отдела Катенька, тоже, как и он, разведенная и вполне самостоятельная. В матери Сан Санычу она никак не годилась… и к тому же, пользуясь терминологией Сан Саныча, в этой необычной ситуации она не могла считаться «ближайшим родственником». Брянов начинал склоняться к тому, чтобы объявить ей временный карантин — для ее же безопасности… не считая того, что ей пришлось бы слишком многое объяснять, чтобы у нее в этом доме не поднялись дыбом волосы.

— Надо бы тебя гнать из этой зачумленной дыры, — сказал Брянов сыну, — но… вот не могу, и все. Ты правильно все говоришь, а надо бы гнать.

— Я тебя понимаю, — ответил сын. — Будь я на твоем месте — тоже стоял бы и думал: гнать меня или не гнать…

У Брянова комок застрял в горле. Он отхлебнул чай и поморгал: чай был очень горяч.

— А что ты Лене про меня сказал? — решил поинтересоваться он.

— А то и сказал, — подмигнул Сан Саныч. — Батя у меня упал, потерял сознание, очнулся — гипс… Ей и говорить ничего больше не надо… Их дело — восхищаться нами и делать, что им говорят.

— Ну, сынку, жизнь у тебя будет нелегкой, — серьезно заметил Брянов.

— Наследственное, — парировал сын.

В эту часть лабиринта он попал впервые, но двигался вперед уверенно, уже зная систему, ясно предчувствуя, откуда ждать нападения врага.

Вот сейчас — из-за угла справа… Гнусная образина еще не успела как следует высунуться, как уже была сметена струей огня. Один спрыгнул с решетки, другой выскочил из люка — все в один миг задымились головешками. За долю секунды до «гибели» он успел повернуться назад и уничтожил еще трех врагов, кинувшихся на него с тыла.

Тренькнул нежный звон колокольчика, и Модинцев нажал на «стоп». Все пока оставшиеся в живых враги замерли на экране дисплея.

— Марк Эдуардович, — донесся из селектора голос секретарши, — вас из «Приор-банка»…

— Меня нет, — сказал Модинцев, — пусть позвонят в конце дня…

Главным своим талантом Марк Модинцев считал никогда не подводившее его предчувствие того, с какой стороны следует ожидать опасность. Он был достаточно скромен в самооценках. Он, сын генерала войск противовоздушной обороны, родился и вырос в военном городке неподалеку от Берлина, и ему повезло с компанией, которая научила его никогда не зарываться. Своим друзьям детства и своему таланту он был обязан тем, что к тридцати двум годам достиг многого и, главное, сумел остаться в живых.

Марк был крепок здоровьем и в свое время сам пошел служить в ВДВ. Он выучился на военного переводчика, овладел тремя языками и в течение пяти лет участвовал в «специальных операциях» — в Замбии, Анголе, Афганистане, потом — уже по найму — работал в Заире и на Филиппинах. Еще тогда, «в советское время», он честным, мужским трудом заработал очень приличные деньги, получил массу впечатлений, приобрел полезный впоследствии опыт и очень важные связи, «отточил» свой талант.

Потом начался большой вывод войск, а с ним — большая «осенне-весенняя распродажа». И вот тут первый и единственный раз в жизни отец указал ему на место, которое нужно было скорее занять.

С тех пор пронеслись годы. Отец умер от инфаркта в конце девяносто первого, полностью развязав сыну руки. Теперь Марк Модинцев был главой крупной компании, держал контрольные пакеты акций двух нефтеперерабатывающих заводов. И продолжал активно помогать Росвооружению и другим носителям «боевых единиц» в дипломатическом и финансовом решении разных щекотливых вопросов экспорта.

Знавался он и с «авторитетами», и с разными «группировками», бывал на серьезных толковищах и, хотя ни разу не сидел, сумел заслужить и уважение, и приличную кличку — в честь знаменитого пирата, диктатора Ямайки, умевшего для пользы общего дела служить британской короне.

Наконец, Морган имел давние и очень устойчивые связи в ФСБ и перед тем, как влезать в какое-нибудь дело, всегда получал подробную аналитическую «разработку», определяя по ней те границы, за которые либо можно выступить на нейтральную полосу, либо вообще нельзя выходить ни на шаг…

Сегодня впервые чутье отказывало: он не мог понять, что за чертовщина стала около него твориться…

Марк, как ни старался, не мог определить ни вида опасности, ни ее степени, ни направления, откуда эта опасность стала вдруг исходить.

Бойцы Моргана, заметив перемену в своем боссе, сразу все подтянулись, как перед броском, в коридорах стали меньше болтать, а курить — чаще. В атмосфере офиса стал копиться заряд, и при полном отсутствии движения уже как будто начинало слышаться электрическое потрескивание. Даже фонтанчик в холле стал плескаться нервно, раздражительно — и раздражающе…

Морган чувствовал, что надо сделать еще один ответный ход, чтобы все стало ясно, — и впервые совершенно не представлял себе, что это должен быть за ход.

Происходившее было ни на что не похоже, разве только — на совершенно идиотский розыгрыш. Но розыгрышей с участием спецназа не бывает…

Снова Морган ушел из чреватой угрозой реальности в компьютерный лабиринт и стал косить направо и налево всяких эсэсовцев и монстров, размышляя о последних событиях, укладывая их в цепочки, пытаясь расшифровать тайнопись, посланную ему неведомой силой в качестве то ли предупреждения, то ли ультиматума…

Те ночные бредни на балконе у моря ему сразу не понравились.

Два дня назад цепочка была простой: мифические террористы на Канарских островах — мнемозинол, который просто так никому не дают. Вариант: ложь или бред о террористах — мнемозинол. К террористам, настоящим или несуществующим, он, Морган, не мог иметь никакого отношения.

Мнемозинол. У девочки зачем-то взяли адрес. Если бы кто-то выходил на него, Моргана, то адрес бы так не спрашивали. Потребовали приехать за лекарством самой: для предварительного обследования. Все это ему тоже не понравилось, отвлекло от дел. Он позвонил в аптеку сам, выяснил: какой-то новый препарат, очень эффективный, но не для всех годится. Минздрав проводит исследования…

А тут реклама по телевизору — значит, на внедрение мнемозинола брошены очень большие деньги.

Накануне в три часа дня в цепочке появилось еще одно звено: инцидент на Никольской. И не простой инцидент, а с заморочкой: сначала какая-та малолетка с «марсианами», потом какой-то штемп с конвертиком и тут же — эти козлы из РУОПа. Никаких задержаний не было, проверили документы, даже извинились. Но опять же пришлось суетиться самому. Звонил в ФСБ своим ребятам, те проверили — все чисто и по их департаменту, и по МВД. Никаких зацепок…

Через полтора часа подозрительный звонок Инге от какого-то Брянова.

«Не тот ли это малохольный с конвертом?» — прозорливо подумал Морган и послал двух ребят по адресу. Если бы вправду «Гринпис», то все объяснялось бы просто или почти просто… Ребятам чуть не у двери квартиры сунули в морду стволы — и не какие-нибудь, а с ПБСами, никакого шума. Кто такие? С их слов, госбезопасность. Ксивами махнули и дали ясную команду: у…ть с места разработки и больше тут никогда не появляться.

Он снова позвонил ребятам из ФСБ, один — приятель, подполковник, — тут же приехал и все пожимал плечами… Разработка какого-то гринписовца? Почему бы и нет. Лучше всего плюнуть и не соваться. Теперь все связи нарушены: то и дело между ментами и госбезопасностью перестрелки, у разных отделов в самой ФСБ тоже накладки. Так что лучше всего плюнуть и забыть…

Морган распрощался с подполковником, но не плюнул ему вслед и не забыл.

Совпадение? Да, бывают самые невероятные… Одному немцу из ЮАР он недавно продавал партию скорострельных автоматов последней модели. Франц да Франц, а когда встретил, чуть не сел: оказался тот самый парень, с которым он сошелся на узкой тропинке в чащобах Замбии и всадил в него пол-обоймы из такой же пушки, только старого образца. Было что вспомнить, хорошо посидели с немцем в мюнхенском погребке, пива выпили море. Тот все рубашку на себе задирал, показывал «заклепки».

Теперь цепочка выстраивалась такая: мифические террористы — мнемозинол — странная аптека — инцидент на Никольской — гринписовец под колпаком.

Вопрос оставался тот же: при чем здесь он, Модинцев Марк Эдуардович, ну, пусть Морган?..

Наркотиками, «колесами» он не занимался никогда. Принципиально. Хотя возможность в Афгане была. И какая! Сразу взять миллион и отскочить. Но интуиция предостерегала, а ей он привык доверять…

Мнемозинол. В нем была вся загвоздка.

Он уже почти пробился к цели — подвалу с сокровищами Рейха. Оставалось уложить еще один взвод охраны, зарядиться какой-то энергетической защитой и пройти через убийственные силовые поля. Он уже поднялся на последний, самый сложный уровень игры.

Решение было ясным и однозначным: избавиться от девчонки срочно и бесповоротно — отправить Ингу куда-нибудь на Кипр (попросить знакомых рекламщиков, пусть дадут ей задание), посмотреть, как на это отреагирует «тайная армия мнемозинола», а потом дать ей полный отлуп. Пару-тройку штук отступного — и гуляй, красавица!

Снова тренькнул колокольчик.

— Что там? — не прекращая игры, спросил Морган.

— К вам Михайлов. Говорит, по срочному делу… от Инги… Говорит, что есть проблемы.

— Пусть войдет.

Воля Моргана превратилась в сгусток разящей энергии — он добивал последних эсэсовцев.

Двери в офисе были бесшумны, и Морган почувствовал виском открывшееся на пару секунд пространство приемной. Напольное покрытие скрадывало шаги, и Морган знал, что Михайлов, один из его «быков», подступит к нему от двери ровно на полтора метра, не ближе.

— Что у тебя?

— Инга передала: ее забирают в больницу.

— В какую? Причина?

— Она не знает. Сказала, что обследование.

Короткая автоматная очередь — еще двое стражей сокровищ, едва заметных на фоне черных стен, «проявились» красными вспышками.

— Почему не позвонила?

— Говорит, что телефон отключился.

Палец Моргана дрогнул над клавишей-«курком» — на долю секунды.

— И что? — Вопрос требовал краткого, но исчерпывающего доклада.

— Я был во дворе. К подъезду подвалила «скорая», здоровая такая… реанимобиль. И тут она дает мне сигнал по «аварийке». Как запищало, я — туда. Меня прямо внизу, у лифта, тормознули. Ксивами — в морду…

Морган нажал на спуск, стерев с дороги еще одну тень… Теперь он имел секунды полторы на отдых… и поднял взгляд над экраном.

— Безопасность, — сразу ответил Михайлов на немой вопрос. — Ну, я уперся, как мог.

Морган нырнул обратно, в лабиринт, развернулся, уложил двух невидимок, бросился на такую же незримую потайную лестницу…

— Тут она спускается с двоими… В белых халатах, шапочках, как положено. Она просит, чтоб меня подпустили. Они ей: говорите отсюда. Она мне говорит: все в порядке, но какое-то срочное обследование… нарушение там чего-то в крови…

«Черт с ней! Пусть глотают!» Вот она — последняя дверь! Теперь только угадать шифр — и он попадет, по рейтингу Интернета, в десятку победителей…

— Передала привет. Сказала, что позвонит из больницы… и еще она сказала, что не стала принимать это лекарство… ну, как его…

— Мнемозинол.

— Вот, вроде — его… И просила обязательно связаться с каким-то Бряновым.

Неведомая сила вытолкнула Моргана из лабиринта.

— Что, она все это при них говорила?

— Ну да…

В полном бесчувствии Морган замер на две секунды между двумя мирами. Он посмотрел на дисплей — и не увидел заветной дверцы… Он потерял две секунды. Экран уже заволакивало красной мглой. Его убили — выстрелом в спину. Развернуться и ответить врагу он уже не мог. Не дали — там, в этом маленьком и гнусном, но знакомом мирке были свои правила…

А здесь, в этом мирке, у него, Моргана, отнимали его женщину — отнимали нагло, изощренно издеваясь…

— Номер «скорой» срисовал?

— Конечно, шеф…

Морган спокойно поднялся из-за стола, сунул, как обычно, в карман электронную записную книжку.

— Все, — сказал он. — Поднимай ребят. Я еду сам.

Чутье подсказало: момент истины — только сегодня, сейчас. Завтра он, Морган, уже будет никто, «шестерка». Кто-то, а значит, все будут знать, что Моргана «нагнули».

Секретарша в приемной накрыла рукой бумаги, будто поднялся вихрь, и проводила его испуганным взглядом. Ветер в коридорах и вправду поднялся — вся армия Моргана устремилась к выходу, словно десантными бутсами, загрохотав по полу своими модными полуботинками по четыреста баксов за пару. Фонтанчик задрожал.

Три черных джипа «Дженерал моторе» у самого входа в офис уже рычали моторами.

— Пушек не доставать, даже если вас будут рвать на куски! — предупредил Морган. — Только на счет «два». Поняли?

— Поняли! — мрачным хором ответила армия.

Морган дал команду «по машинам», а сам сел в свой «БМВ» с пуленепробиваемыми стеклами.

— Потеряли время, — спокойно признал он. — Где она? Гаишники ответили?

— Да, три минуты назад, — доложил с переднего сиденья референт-телохранитель, у которого из уха торчал черный проводок. — Реанимобиль движется по Садовому кольцу на юг, сейчас — проезжает Смоленку.

«Наверно, будет поворачивать на Пироговку, — предположил Морган. — Там — медицинский институт».

— Все! Курс — на Зубовскую! — скомандовал он в рацию. — Толя впереди, остальные — за мной!

Рывок машины вдруг разбудил в Моргане того, кто умел когда-то заклинать смертельную опасность в джунглях и пустынях.

Построив крепкий замок и лишь наблюдая с башни, как опасность бродит тучами далеко у горизонта, Морган в последние годы расслабился и, как ему теперь показалось, немного задремал. Небольшая встряска будет на пользу, решил он, вспомнив любимую команду своего командира: «Включай костный мозг!»

Морган достал мобильный телефон и набрал тот ряд цифр, который в последние два дня набирал уже не раз.

— Коля, я беру «Омегу». Прямо сейчас.

Короткая пауза.

— У тебя что-то серьезное?

Вопрос был не к месту, но Морган не вспылил.

«Омега» представляла собой особый отряд спецназа, неофициально подчиненный ФСБ. Немногочисленный — из пятнадцати-двадцати бойцов — отряд предназначался для выезда по вызову коммерческих структур, связанных с ФСБ «кровными узами» или вставших под ее «крышу». Один выезд «Омеги» для решения чрезвычайных вопросов обходился заказчику примерно в пятьдесят тысяч долларов. В случае же серьезных последствий операции — прежде всего для самой «Омеги» и ее непосредственных кураторов — сумма могла многократно возрасти.

Модинцев, когда-то участвовавший в создании отряда, сам никогда не пользовался его мощью, хорошо зная, что информация о каждом инциденте сразу пойдет в высшие эшелоны руководства безопасности, реакция которого непредсказуема — вплоть до крутого разбирательства с хозяевами фирмы, наверняка зарвавшимися и потому допустившими грубые просчеты, и ее последующей ликвидации.

— Какие-то злыдни за усы дергают. Терпение кончилось, — спокойно объяснил причину Морган, зная, что идет запись и все его слова будут потом обрабатываться другими «костными мозгами».

— Вызов принят. Вводные?.. — уже по-деловому спросил «Коля».

Вводные дал референт.

«Теперь посмотрим, какая тут „безопасность“, — усмехнулся Морган. — Схватит она себя за хвост или нет…»

Он прикинул, что в худшем случае может налететь сегодня на полмиллиона наличными, однако ситуация уже начинала ему нравиться. У нее был «запах», который не мог не привлечь прирожденного хищника, чересчур залежавшегося на ветвях во время полуденного зноя.

Когда армада завернула на Пречистенку, пришел сигнал, что «скорая» проскочила Зубовскую площадь и движется по Кольцу дальше, к Крымскому мосту.

«Вот прямо бы на мосту ее и припечатать!» — вообразил картину Морган.

Достигнув Садового кольца и едва не протаранив тормозившие у светофора на «желтый» передние машины, джипы с сиренами прорвались на левый поворот.

— Берет вправо, на Комсомольский, — сообщил референт. — «Омега» на Остоженке.

— Тоже неплохо, — констатировал Морган.

При повороте на Комсомольский проспект едва не столкнулись с безобидным на вид микроавтобусом с темными стеклами. Морган, успев заметить его, вынырнувшего из-за цистерны, дал позывной. Удар двухосного бронированного «жучка», переделанного из гражданской «тойоты», мог разом сплющить салон «БМВ», как бумажный кулек.

— Ну, правильно! — развеселился Морган. — Бей своих! Это по-нашему.

Референт растерянно обернулся.

— Валим толпой, — бросил ему Морган. — Бараны! Дай-ка…

Он отобрал у референта передатчик, сунул себе в ухо черную «фасолину» на проводке.

— Ну что, «омики», задача ясна?

— Ясна! — был ответ.

— Дуйте вперед, не толкайтесь! Прижмите его на том мосту, у Воробьевых гор, а мы влепим в задницу.

— Он с кем-то говорит по закрытой линии. У нас один шум.

— Ну и что?

— Ничего… на всякий случай…

«Это они себя, что ли, пугают…» — со злостью подумал Морган. Он не спрашивал, сколько бойцов в микроавтобусе, — было не положено.

Микроавтобус оторвался, набрав скорость — километров сто двадцать в час.

Еще двое постовых, замерших с палками, промелькнули мимо.

Воробьевы горы накатывали волной цунами, мост через Москву-реку приближался.

Среди машин впереди Морган уже приметил реанимобиль. Белый «коробок» тоже куда-то торопился, но мигалок не включал.

— Напряглись, ребята! — дал команду своим Морган. — Первый, блокируй движение справа. Второй, спрячь меня. Оставьте мне лазейку.

Джипы поднажали, уже всерьез распугивая всех ездоков. Только один хлебный фургон мчался сзади, словно решил, что он тоже участник гонок…

«А этого хрена куда несет?!» — изумился краем сознания Морган, заметив грузовик в боковом зеркальце. Один удар сердца, чуть-чуть непохожий на тысячи предыдущих, послал в мозг едва уловимый намек. Морган подался от спинки сиденья вперед.

— Второй, быстро прикрой меня!

«Любопытная задачка», —  мелькнула мысль.

Микроавтобус обогнал жертву на полкорпуса, стал подрезать ее к ограждению.

Визг тормозов. Хлопки. Вот они, ребята в масках, — посыпались наружу! Трое! Еще трое!

Первый джип заворотил носом вправо, чуть не разбив «Жигуленок», мышкой юркнувший вперед.

Повываливались из джипов свои «быки».

— Офсайд! — крикнул в окошко Морган, то есть: ни шагу дальше ребят из «Омеги». Стоп-кадр!

Реанимобиль — носом в заграждение. Вокруг — баррикада. Восемь стволов — наружу, шесть своих в запасе. Цепь — по всем правилам.

Нет, не стоп-кадр!

Хлебный фургон совсем очумел — так и мчался себе по первому ряду!

Рев тормозов. Гром железа. Верхняя половина фургона — нараспашку, оттуда — еще шесть стволов!

По другую сторону фургона — грохот десантных ботинок. Через две секунды — еще одна цепь. Такие же — в масках, с автоматами… Не меньше взвода. Чьи?

«Что и требовалось доказать: засветились все», — без особого удивления констатировал Морган и не спеша, по-министерски, полез из машины.

«Омега» не дрогнула: ее стволы были наставлены на реанимобиль. Стволы «хлебопеков» — на бойцов «Омеги» и бригаду Моргана.

Вот теперь наступил стоп-кадр.

Неторопливо двигался только сам Морган, спокойно ожидая, пока появится еще один имеющий право на движение человек — с ним-то и придется вести деловые переговоры и обмениваться полезной для обеих сторон информацией.

Все произошло прямо на середине моста, над Москвой-рекой, как Морган и хотел. В этот напряженный момент взгляду было на чем отдохнуть: простор, внизу неторопливое течение реки, на Воробьевых горах — осенняя пора.

Суеты не было. У начала моста какие-то силы быстрого реагирования уже перекрыли все движение по одной стороне.

«Штук триста придется отстегивать, это уж точно», — подумал Морган и глубоко, расслабленно вздохнул, краем глаза наблюдая, как, появившись из-за фургона, в его сторону уже направил неторопливые шаги командир «хлебопеков», ровесник Моргана, невысокий, в штатском.

Они с Морганом издали обменялись улыбками людей почти всесильных и бременем силы как бы слегка утомленных. Морган не стал важничать и первым вытащил из-за пазухи все свои красные «корочки».

— «Омега» тут? — не спросил, а просто выказал осведомленность командир «хлебопеков». — Слышал…

Морган только кивнул в ответ.

Сами «хлебопеки» оказались спецподразделением военной контрразведки.

— Ну что, для начала разобрались? — теперь уже первым проявил мирную инициативу командир.

— Мы с вами в одном звании, майор.

Тот неопределенно кивнул.

Морган еще раз внимательно посмотрел ему в глаза и подал условный знак. Бойцы «Омеги» опустили стволы. Тогда и командир «хлебопеков» кивнул своим, и обстановка разрядилась. Первыми же расслабились «быки» Моргана, начав довольно ухмыляться.

— Что это вы тут Чечню затеяли? — полюбопытствовал майор. — На мирных медработников нападаете…

— Это лихие горцы, а не медработники, — ответил Морган. — Жену у меня увозят не спросясь. Раз — и готово… А я после Афгана нервный.

Майор настороженно прищурился, о чем-то подумал.

— Ну, давайте посмотрим, цела ли там ваша жена… и что она скажет, — проговорил он, как бы внимательно прислушиваясь к своим словам.

Они подошли к реанимобилю.

— Здесь Павшин, — громко предупредил он тех, кто в реанимобиле не подавал признаков жизни. — Все в порядке. Есть вопрос… Господин Модинцев может удовлетворить свой интерес?

Задняя дверца реанимобиля стала открываться.

— Минуточку! — решительно остановил Моргана майор и первым заглянул внутрь.

Он многозначительно кивнул кому-то из сидевших в осаде, а потом жестом пригласил Моргана подойти.

Инга сидела там в довольно удобном креслице, одетая в свой самый яркий спортивный костюм, не связанная по рукам и ногам, без кляпа во рту. Улыбка у нее была довольно растерянная, но не испуганная, взгляд — немножко сонный, с поволокой.

«Кольнули ей, что ли…» — сразу предположил Морган и махнул Инге рукой и, пока делал это, запомнил «мирных медработников», сопровождавших свою жертву. Их было трое: старший, седой, профессорского вида, в белой шапочке, остальные помоложе — дама с крепким подбородком и крепкими руками, лет тридцати, и молодой бугай, годившийся в медбратья психиатрической клиники, с мрачным взглядом, явно все еще готовый вести огонь на поражение.

«Лейтенантик», — решил Морган и подмигнул Инге.

— Что, птичка, как это тебя поймали?

— Марик, не бойся, — прощебетала из клетки «птичка». — Сейчас доктор тебе все объяснит.

Профессор только один и улыбнулся Моргану и только один подался из машины наружу:

— Насколько мне известно, ваш брак с госпожой Пашковой не зарегистрирован…

— Это не ваше дело, — отрезал Морган.

— Верно, — не обиделся, а даже воодушевился «профессор», — но именно этим фактом и может объясняться этот досадный инцидент. Видите ли, Марк Эдуардович, ваша супруга не так давно случайным образом… транзитом, так сказать, оказалась в зоне действия одного химического соединения, влияющего на психику, короче говоря, в зоне аварии…

Сомнений у Моргана не осталось: вояки придумали еще какую-то пакость массового одурачивания, потом — утечка, последствия… Источник опасности был выявлен, хотя это дело обошлось ему в копеечку и, возможно, теперь грозило некоторыми неприятностями уже со стороны ФСБ. Короче, «издержки производства».

— Свидания разрешены?

— Через неделю-другую мы вернем вам супругу в полном здравии…

— Условия содержания?

— Вы серьезный человек… Военный госпиталь в десяти километрах от кольцевой автодороги. Тихий старинный особняк. Индивидуальные палаты. Передач не требуется. Питание — до двадцати пяти долларов в сутки.

— Уговорили, — наконец сделал одолжение «лихим горцам» Морган. — Мне наверняка начнут трезвонить ее родители.

— Это наши заботы…

— Отлично. Последний вопрос: имею я право поцеловать свою жену на прощание?

— Видите ли… ее выход из машины уже нежелателен… а на вас нет спецодежды. Подобие карантина.

«Брешешь ты, барсук поганый, — подумал Морган, — не хочешь, чтоб я увидел, как вы ее успели накачать…» Однако такой ответ «профессора» его устраивал даже больше, чем согласие.

— Хорошо, будем считать, что инцидент исчерпан, — еще раз показал себя Морган как бы хозяином положения. — Только сделаю ручкой — и забирайте.

Для него еще раз приоткрыли дверцу реанимобиля.

— Все, птичка, доктор меня просветил, — продемонстрировал он Инге сочувствующую улыбку. — Говорят, что тебе пора почистить перышки…

— Я буду очень скучать, Марик… Ты ведь меня не забудешь?

Другого он и не ожидал услышать.

— Ничего. Поскучаем оба для разнообразия. Привет!

С майором «хлебопеков» и капитаном, командовавшим отрядом «Омеги», он только перекинулся короткими кивками. Настала пора освободить одну из важных артерий столицы. Садясь в машину, Морган сплюнул в сторону и решил все забыть.

«Все, птичка, тебя уже нет. Печально, но ничего не поделаешь, — подумал он, четко контролируя свои эмоции. — Списываем вместе с террористами, которых тоже нет. Память должна быть чистой и ясной, прошлое — ничем не запятнанным. А случайностей быть не должно».

— Куда? — осторожно спросил водитель: давно не случалось такого, чтобы он не знал маршрута заранее.

— Обратно. В офис, — велел Морган.

Рабочий день продолжался.

Исчез реанимобиль, пропал и хлебовоз.

«Интересно, что завтра напишут в газетах?» — усмехнулся Морган, невольно пытаясь представить себя сторонним наблюдателем.

— Сообщение из офиса, — ожил на переднем сиденье референт. — Вас просят к телефону.

— Меня нет и не было, — распорядился Морган.

— В данный момент этот звонок может иметь значение, — заметил референт и взглянул в зеркальце над лобовым стеклом.

— Ну… — поймал его взгляд Морган, предугадывая, какие «похвалы» сейчас услышит от руководства ФСБ.

— С вами хочет выйти на связь Александр Брянов…

Светлая широкополая шляпа гондольера, обвязанная алой косынкой, промелькнула мимо. Приветливая улыбка. Взмах руки: «Виоп giorno, signori!» Утро над Венецией было райски ясным. Старинные особнячки, обступившие Большой канал, сияли каждым балкончиком, каждой оконной рамой, каждым уголком — сияли, подобно ярко освещенной, с любовью вырезанной и склеенной из легкого картона декорации на театральной сцене. Мутная зелень водной глади казалась широкой ковровой дорожкой из бархата.

Брянову вспомнился ажурный мост, переброшенный через Канал белоснежной аркадой.

— Понте-Риальто… — тихо пробормотал Брянов.

— Ты о чем? — спросил из-за спины Сан Саныч.

Этот мост вот-вот должен был появиться впереди, за поворотом.

«А сейчас вы увидите самый знаменитый и несомненно самый красивый мост Венеции — Понте-Риальто…»

— Звук! — вскрикнул Брянов. — Выключи звук! Быстрей!

Сын кинулся к телевизору, уже привыкнув, что с недавних пор ничего просто так не происходит.

— Не загораживай! — Брянов вцепился в подлокотники кресла. Сердце, раз хозяин стоически удержал себя на месте, само рванулось вон из груди. Вот он — Понте-Риальто! Белоснежная радуга над мутно-травяной гладью!

Осторожный шепот сына:

— Ты опять что-то вспомнил?

— Подожди! — Он закрыл глаза. Уличный шум — далеко за окнами, в мире ином… Он повернул голову… Да, Элиза сидела тогда на катере рядом с ним, по правую руку, и держала два пустых бокала. Бутылка шампанского была у него… Он вспомнил, как хлопнула пробка, взлетела вверх и куда-то пропала…

Они условились, что сделают первый глоток, как только мост, на мгновение превратившись в темную и таинственную пещеру, окажется прямо над ними.

Горлышком бутылки он прикоснулся к тоненькому краю ее бокала так же бережно, как в начале поцелуя всегда прикасался к ее губам.

Вино так и бросилось в бокал, вспенилось в стекле, опрокинулось сверху на ее пальцы. Элиза рассмеялась, отвела руку через борт катера — как красиво отводила она свою тонкую руку! — и стала смотреть, как капли падают вниз и пропадают в стремительно скользящей воде…

Она чуть не опоздала.

Бокалы звякнули — нежно и гулко, словно под каменным куполом. Глоток в прохладной и мягкой тьме — и вновь свет с небес, пестрая пляска лодок и отражений впереди, сияние ажурных стен…

Это было их последнее утро в Венеции.

Сколько раз они приходили вечерами на Понте-Риальто… Сколько раз там, на площадке, под верхней аркой, они целовались… Она часто садилась на широкие каменные перила, обхватывала его за шею и тянула за собой — назад… и они повисали над водой. Элиза казалась невесомой… всегда при первых поцелуях она казалась невесомой… а потом… Иногда он разводил руки в стороны… прохожие и влюбленные парочки вскрикивали от ужаса… и тогда только ее цепкие, сильные руки… только ее руки…

Брянов вытер ладонью пот с лица. Он чувствовал, что у него внутри все дрожит и гудит. Он попытался сглотнуть, но это удалось сделать не сразу…

Сын не сводил с него глаз.

Вздохнув тяжко, всю свою волю к жизни вложив в этот вздох, глухим голосом Брянов проговорил:

— Ты знаешь, сколько времени я провел в Венеции?

— Сколько? — завороженно спросил Сан Саныч.

— Целый год… Никак не меньше года.

Глаза сына и так были широко раскрыты, а стали еще шире.

— Вот это да! И ты все помнишь?

— Помню пока две минуты, — признался Брянов, уже не удивляясь парадоксам. — Я в этой квартире живу шесть лет, а на воспоминания хватит полчаса… меньше… пять минут…

— Ну, бать, сравнил!.. — покачал головой Сан Саныч. — Ты хоть…

— Подожди! — оборвал его отец. — Смотри, поплыли дальше… Сейчас слева будет набережная у площади Сан-Марко. Там Дворец дожей. Белый такой, с колоннами. И еще — башня. Там всегда голубей полно. Облепят тебя всего с головы до ног… Это на самой площади…

Дворец дожей появился — великолепно ограненный, резной, блистающий айсберг!

— Ты, может, раньше его видел где-нибудь… по телику, — вполне резонно предположил Сан Саныч. — А теперь этот мнемозинол как-нибудь подействовал…

Брянов посмотрел на сына так, что тот решил немного отодвинуться в сторону.

«Я там был! Я все это помню! Я жил там целый год!» — это было непреодолимое чувство истины, вопиющее из глубин сознания, памяти, сердца… «Я существую! Рядом сидит мой сын Александр! Я прожил год в Венеции!» — так можно было истину немного переиначить и расширить, но это была та же истина, любое различие сразу бы показалось дикой ересью.

— Над тем, что ты сказал, стоит подумать, — мобилизовав весь свой здравый смысл, Брянов заставил себя допустить иной, более практический, нежели метафизический, подход к своему бытию…

Поднявшись из кресла, Брянов замер на месте — замер между своим любимым уютным креслом и телевизором, между телевизором и телефоном, поставленным на пол у правого подлокотника, замер в силовых полях…

И, справившись с ними, он первым делом протянул руку к телевизору и выключил его. Выключил, хотя телевизионная экскурсия по Венеции продолжалась…

«Мне телевизор лучше теперь вообще никогда не смотреть», — дал себе Брянов дельный совет.

Потом он взглянул на красненький телефонный аппарат и ясно вспомнил, что на самом деле напряжение исходило именно от этого прибора. Они с сыном уже почти целый час дожидались звонка и, чтобы хоть немного отвлечься, включили телевизор.

Женский голос, который представлял интересы генерального директора компании и, вероятно, принадлежал его секретарше, сообщил, что Марк Эдуардович Модинцев позвонит сам, как только освободится.

Заклинание демонов — вот чем занимался Брянов в последние дни. Почувствовав на себе влияние неких потусторонних сил, заметив и свою немалую власть над ними, он, как доктор Фауст или простой древний язычник, теперь уже не мог избавиться от соблазна поскорее узнать пределы своих возможностей и дознаться, с кем, с какими такими духами имеет дело.

Последним «заклинанием» он был обязан своему сыну и его подружке.

Накануне Сан Саныч, оставив отца в неведении, полетел по заветным адресам. В доме артиста Сабанского, по счастью, не оказалось никаких электронных сторожей-домофонов, а сидела внизу под классической пальмой самая классическая, интеллигентнейшего обращения вахтерша. В этом доме еще как бы длились условно добрые, старые времена. Сан Саныч был не промах, он сменил «косуху» на скромный костюмчик, из которого, правда, успел чуть-чуть вырасти.

— Вы к кому, молодой человек? — спросила вахтерша.

— Я к Валерию Михайловичу Сабанскому, — невероятно вежливо ответил Сан Саныч. — Валерий Михайлович просил моего отца достать одно лекарство.

С вежливой подозрительностью вахтерша взглянула поверх очков на юного визитера.

— Что-то я вас не помню, молодой человек…

— Конечно, не помните, — поспешил согласиться Сан Саныч. — Меня последний раз Валерию Михайловичу показывали, когда я еще соску сосал…

Ответ был снайперски точным: вахтерша умилилась.

— К большому сожалению, молодой человек, вы опоздали, — с некоторым упреком заметила она. — Валерия Михайловича отвезли в больницу.

— В больницу?! Когда? — искренне ужаснулся Брянов-младший.

— Еще вчера… примерно в это же время.

— Что с ним?.. Прямо вот так и отвезли? На носилках? — Брянов-младший был не прост.

— Ну, не волнуйтесь так, молодой человек, — подбадривающе улыбнулась вахтерша. — Слава Богу, он вышел, как говорится, на своих двоих… как всегда бодрый. Вы же знаете, какой он статный мужчина…

Сан Саныч кивнул.

— Мне, знаете ли, он вот так, как капитан дальнего плавания, махнул рукой. — Вахтерша показала тот величественный жест. — «Елизавета Николаевна, меня забирают в места не столь отдаленные, но за хорошее поведение срок обещают скостить…» Это он так всегда шутит — довольно мрачным образом. Он был еще грудным ребенком, когда всю его семью забрали в лагеря… А он до сих пор ясно помнит, как тогда за ними пришли…

— Так он что, сам уехал в больницу?

— Нет, конечно. За ним пришли сразу три доктора: один пожилой, очень интеллигентный, я думаю, что профессор, а с ним — еще два таких высоких, красивых врача. А их машина остановилась прямо у подъезда.

— А в какую больницу?

Вахтерша не знала, зато вызвалась помочь и передать лекарство дочери Сабанского, которая должна была скоро появиться и забрать из квартиры отца какие-то вещи.

— Спасибо, — столь же вежливо отказался от услуги Сан Саныч. — Отец сам позвонит его жене…

Тут он допустил небольшую оплошность. Вахтерша как-то странно улыбнулась и снова посмотрела на него поверх очков.

— Я понимаю, молодой человек, это вопрос деликатный, но ведь супруга Валерия Михайловича… так сказать…

— Ну да, конечно!.. — отмахнулся Сан Саныч. — Я забыл.

— Что вы, простите, забыли?.. — удивилась вахтерша.

В общем, кое-как удалось от нее отвязаться, не вызвав особых подозрений.

Оттуда Сан Саныч помчался по адресу Инги Леонидовны Пашковой. Докладывая о своей оперативной работе, он клятвенно заверил отца, что вел себя с предельной осторожностью, внимательно изучил двор и подъезд и только потом, не приметив никакой опасности, сел в лифт, проехал на пару этажей выше, а затем уже подобрался к нужной квартире. На звонок никто не ответил, и вообще в этом доме никакой информации собрать не удалось.

Зато всех выручила Лена. Кое-что она вспомнила сама, кое-что вспомнили ее подружки, наконец они даже достали недавний номер молодежного журнала «Ровесник», в котором было напечатано интервью с бывшей «Мисс Москва». Об Инге Пашковой узнали, что она никак не ожидала такого успеха, что уже успела объехать почти весь мир, что своим успехом она не гордится, что обо всем хорошем, но ушедшем в прошлое, надо вспоминать без грусти и что она уже давно приготовилась к самой обыкновенной жизни, находя опору только в тяжкой работе рядовой супермодели и в своем хорошем друге, бывшем афганце и создателе финансовой компании с красивым названием «Ниневия».

Александр Брянов-старший только руками развел: мальчишки и девчонки живо раскопали в «Бизнес-справочнике» эту компанию, и теперь какое никакое, а все-таки необходимое досье на друга бывшей «мисс» было собрано.

Уже без рядовых агентов два Александра Брянова провели по этому поводу закрытое совещание. Решение было таким: это змеиное гнездо нужно разворошить, раз неизвестные «ангелы-хранители» до сих пор держат своего подопечного за Иванушку-дурачка.

Разворошить — не разворошили, а сделали, что могли: ткнули в нору палкой, и стали ждать.

Час прошел в напряжении — может, оно и способствовало новому всплеску необъяснимых грез…

— Значит, ты допускаешь, что я там никогда не был, — проговорил Брянов, так и оставшись стоять на том же месте, между телевизором и креслом.

— Допускаю, — уверенно подтвердил Сан Саныч.

— Значит, скоро — конец света.

— Есть доказательства?

— Есть. Слушай меня внимательно, Сан Саныч. Ты еще молодой — у тебя жизнь кипит. А потом она становится однообразной, проходит быстро, ярких впечатлений остается мало… Так, один серенький туман и в нем кустики. Для чего мы читаем книги, смотрим кино, играем в электронные игры?.. Чтоб жить было немного интересней, верно? Мы собираем себе всякие интересные воспоминания. Яркие, экзотические. Но — не настоящие! Воспоминания «понарошку». И у нас в голове есть детектор, который никогда не дает сбоя. Он точно определяет, где свое, где чужое. Если этот детектор ломается, человек становится шизофреником или впадает в старческий маразм. А теперь представь себе, что мы посмотрели по телевизору какое-нибудь кино и оно преобразовалось в наше собственное воспоминание, адаптировалось к логике и сюжету нашей собственной жизни… Герои стали нашими знакомыми, явились нам в масках наших друзей детства или даже родственников… Мы ждем их в гости, они не приходят, а на другой день мы уже с удовольствием вспоминаем, как вчера славно погуляли с друзьями… Что тогда?

— Тогда, бать, начнется большая неразбериха, — очень трезво определил Сан Саныч.

— Начнется! — горячо согласился Брянов. — Но только в том случае, если потерять контроль над процессом изменения памяти сразу у всех, то есть у всего населения Земли. Так? А если с помощью телевизионного сигнала создать у людей как бы общую память? И ее контролировать?.. А начать лучше всего с каких-нибудь приятных мелодрам, с того, что знакомо и всенародно любимо… Как это тебе понравится?

— Ну, мне это, честно говоря, ни фига не понравится, — толково ответил Сан Саныч. — Это, бать, научная фантастика, но, кто его знает, может, ты и прав… Тогда будет одно правительство на пять миллиардов полных дурачков.

— Что и требовалось доказать, — порадовался Брянов сообразительности своего отпрыска, хотя радость на общем фоне грядущего мирового умопомрачения выглядела уже немного неуместной. — Оставим это в качестве худшего варианта.

— Оставим, — покусав губу, согласился Сан Саныч. — У тебя есть варианты полегче?

— Нет, — признался Брянов. — Все другие варианты — производные от этого. Немного подсластим — но отрава останется той же. Одно ясно: эксперимент идет. Возможно, что мнемозинол и нужен для превращения чужих образов в свои собственные… Но при этом…

Оба содрогнулись от телефонного звонка. Вся квартира содрогнулась.

Брянов сделал неимоверное усилие, чтобы моментально собраться с мыслями, но собрался лишь после третьего сигнала.

— Слушаю! — прохрипел он в трубку. — Кого?.. Вы ошиблись…

Дрожащей рукой он вернул трубку на место.

— Кого там? — поинтересовался сын.

— Какая разница… — пробормотал Брянов, унимая нервы. — Какую-то Жанну.

— Не помнишь такую? — серьезно спросил сын.

— Нет, — не заметив подвоха, признался отец.

— Скоро вспомнишь… Это ведь — Жанну д’Арк… твою прабабушку.

Брянов без особой на то причины весь похолодел:

— Шуточки у тебя…

Сын заметил, что отец на взводе и что надо его подбодрить. Ему и самому очень не хотелось всеобщего помешательства, в том числе — и управляемого крепкой заботливой рукой.

— Ты зря так напрягся, бать. Во-первых, тебе сейчас придется брать на пушку крутого мужика. Ты должен говорить с ним, как японский император с простым самураем. А во-вторых, может, не все так плохо…

— Ты можешь предложить хэппи энд? — с искренней надеждой полюбопытствовал Брянов.

— Насчет энда не знаю, не уверен, а вот кое-какое хэппи придумать можно… Допустим, эксперимент, так?.. Ты ведь чего боишься? Того, что ненастоящая память вытесняет свою, родную. Это как на магнитной ленте, когда новая запись стирает старую, верно?

Брянов подтвердил, что и вправду больше всего пока боится именно этого.

— Ты просто морально отстал от технического прогресса, бать. Представь себе, что научились делать наложение новой записи на старую без ее уничтожения. Может, в нашем мозгу такое возможно. И вообще, там всего десять процентов всех клеток работает. А что, если в остальные можно впихнуть всякой памяти еще за двадцать жизней? Не слабо?.. Например, впихнул себе всю память Льва Толстого — и ходи с ней. Тебе как будто двести лет. И прошлый век помнишь весь, и этот. Кайф! Прихватил еще Эйнштейна — и физику учить не надо. Ты сообрази: это ж вообще учиться не надо!

— Вот именно по этой причине твоя гипотеза никуда не годится, как и всякая коммунистическая утопия, — вздохнул Брянов, уже привыкший, как обыкновенный человек к своим годам, смотреть на мир с большой долей пессимизма.

— А память Элвиса Пресли! — уже завелся Сан Саныч. — Или этого, который весь мир объехал… Кусто! Будут потом продавать такие записи, вот увидишь! Станет обычным бизнесом!

— Начинай копить прямо сейчас.

— Нет, бать, погоди… — немного остыл сын. — Тебе кажется, что ты целый год прожил в Италии…

— В Венеции, — уточнил Брянов.

— Допустим, что для «записи» этого года у тебя в мозгу стерли один год твоей собственной жизни, так? Значит, ты должен забыть все, что в этом твоем году происходило. А ты можешь определить, какой год из твоих… ну, считай, сорока, выпал? Какой год ты теперь не помнишь?

— Видишь ли, дорогой мой, я уже заметил, что это довольно трудная работа, — с тяжелым сердцем признался Брянов.

— Но ведь целый год!

— Когда один год из твоих шестнадцати — это проще. Ты наверняка бы заметил, а вот из сорока… Знаешь, все как-то само собой стирается.

Сын подступил к отцу вплотную и зашептал ему на ухо:

— Но у тебя же есть дневник!

— А что дневник? — так же конфиденциально ответил Брянов. — Я помню, как-то года три назад сел и стал все подряд читать. Наверно, только десятая часть того, что было записано, вызывала в памяти какие-то знакомые образы и картины. Выходит, уже тогда я мог считать, что у меня как минимум лет десять из головы стерто… К тому же и записи ведь не каждый день велись. Конечно, были какие-то очень яркие события… Собака покусала в детстве… первый раз запускал змея… с дерева упал… первый раз попал на море… пошел в первый класс… первый раз с девушкой танцевал… шпаргалку доставал на вступительном экзамене… женился… ты родился… Но все это я пока помню. Вот если одно из таких событий выпадет… только тогда можно будет предположить, что часть жизни стерта и сверху наложена другая запись.

— Ну, если ты с дерева упал, а потом забыл, то, наверно, не пожалеешь… Ты прав. Надо, чтобы наложилось на свадьбу или на мой день рождения. Прихожу я к тебе, а ты глаза на меня таращишь: ты кто такой, мужик?!

— Не приведи Бог! — ужаснулся Брянов, но у него появилась трезвая мысль. — Допустим, я забыл тот день, в который ты родился, и — даже весь первый год твоей жизни. Но ведь у меня осталось в памяти остальное время общения с тобой как со своим сыном. Я все равно буду знать, что ты мой сын. Более того, у меня еще останутся в памяти те годы, когда я не только возился с тобой пятилетним или десятилетним, но и помнил твой день рождения. То есть я помню того самого себя, который помнил твой день рождения. Вот такой парадокс!.. А кроме того, есть еще более простой вариант. Я помню, что ты мой сын, а потому способен автоматически, невольно дофантазировать и день твоего рождения… По-моему, человек на такое вполне способен. Сила воображения часто бывает сильнее чувства реальности. Опять же книги, кинофильмы… Что-то подобное мог увидеть в тех же сериалах по телевизору. Ты ведь знаешь, даже при очень серьезных травмах мозга другие его части способны взять на себя управление разными функциями… Бывали даже случаи, когда при разрушенных зрительных центрах человек потом постепенно начинал видеть.

— Ну вот! А я о чем говорю! — снова встрепенулся сын. — Ты же мою гипотезу повторяешь, только другими словами.

Брянов задумался, а вернее, от всего отрешился. Он осмотрелся в своем маленьком мирке, площадью двадцать пять квадратных метров, который еще казался ему непоколебимой опорой. Он посмотрел на шкаф с книгами, из которых две трети он так и не прочел, на свой обшарпанный и родной диван, на «профессорский» письменный стол, подаренный ему родителями при поступлении в институт и казавшийся в этой квартирке каким-то дворянином, угодившим в мещанство. Он окинул взглядом в сущности случайную коллекцию всяких безделушек и сувениров, расставленных там и сям и слабо напоминавших о разных годах и разных событиях.

— О чем мы тут с тобой говорим… — философски вздохнул он, невольно пытаясь подвести какой-то итог.

Чему итог? Выходило вдруг — чуть ли не всей жизни.

— Ведь наверняка они все слышат — и ни гу-гу, — не сомневался он. — Вот заразы!

— А как только мы обо всем догадаемся, так они сразу и появятся, — напомнил сын о том, что и этот уютный мирок уже оказался под опекой каких-то таинственных и грозных сил.

— Вот-вот, так добрые волшебники никогда не поступают. Поэтому ничего хорошего я и не жду. За всем этим стоят злые гномы… Я их как людей прошу: объясните мне все, как есть. Я — честный гражданин. Родина скажет «надо» — я готов, пожалуйста. А бессловесной пешкой я быть не желаю.

— Подожди, бать. Может, еще спасибо им скажешь. Смотри, всех остальных в какую-то больницу увезли. А ты разгуливаешь под охраной. Зайди в казино, проиграй хоть миллион зелеными — и покажи им вместо баксов фигу. Твои телохранители там все разнесут, если тебя хоть пальцем тронут.

— Вот это меня больше всего и пугает, — сказал Брянов, не чувствуя, однако, страха, а фигурально обращаясь к здравому смыслу. — Может, я уже какой-нибудь монстр… Как, Саш, еще не заметно?

Сан Саныч со скептически-робкой улыбкой стал приглядываться к отцу.

Зазвонил телефон.

Брянов с удивительным спокойствием снял трубку. Трубка показалась ему гораздо теплее уха.

— Монстр слушает вас, — совершенно не удивляясь своему ответу, сообщил в телефон Брянов и подмигнул сыну.

Несколько секунд длилась пауза.

— Это господин Брянов? — послышался затем деловитый женский голос.

— Это бессмертная душа господина Брянова.

— Соединяю вас с господином Модинцевым, — бесстрастно сообщила другая бессмертная душа.

— Я вызвал вашего духа, — сказал Марк Модинцев, не глядя на сидевшего в его кабинете человека в сером костюме и синем галстуке в пеструю крапинку.

Александр Брянов не ведал, что его собеседник готовился к разговору с ним так же основательно и, пока тот вел беседу с сыном на философские и научные темы, успел провести большую конкретную работу.

Чего не испытывал Морган, в отличие от Брянова, так это страха или робости, да и всяких научно-фантастических гипотез он не вынашивал. Но тем не менее, как и Брянов, был уже серьезно озабочен.

Он долгое время полагал, что достиг такого статус-кво, при котором вряд ли кто-нибудь когда-либо станет использовать его как пешку в игре, ведущейся по неизвестным правилам. Теперь он, обдумав положение, сделал единственный возможный философский вывод: от судьбы не уйдешь. И поставил перед собой конкретную задачу: превратиться из пешки в другую фигуру, более уважаемую и, главное, более информированную.

…Человек в сером костюме ничего не ответил и даже не пошевелился, как бы оставляя за Морганом полную свободу действий.

— Модинцев слушает, — вышел Морган на связь.

Еще тогда, в машине, приняв первый сигнал от таинственной личности по фамилии Брянов, он сразу начал действовать: вновь связался со своими знакомыми из ФСБ. Между высокими структурами ФСБ и ГРУ произошел короткий обмен информацией. Далее пришли в движение низшие исполнители. Перед домом Брянова вскоре появился мебельный фургон, стоимость которого превышала общую стоимость всех роскошных гарнитуров, выставленных во всех мебельных магазинах Москвы, а в кабинете Марка Модинцева появился человек «одного с ним звания». Фургон экранировал телефонную линию таким образом, что запись разговора можно было произвести только на другом конце связи, а человек в кабинете Моргана присутствовал как бы просто так, для порядка.

— Добрый день, Марк Эдуардович.

— Возможно, что добрый…

— Вы правы, теперь слово «возможно» нужно приставлять к каждому слову.

— Нельзя ли поконкретнее?..

— Это возможно. Речь идет об Инге Леонидовне Пашковой…

— Ну, и что вы замолчали?

— Я просто даю вам возможность сориентироваться.

— Я давно сориентировался и даже знаю наверняка, что вы мне скажете. Вы скажете: ей нельзя принимать мнемозинол, это лекарство вредно для здоровья, очень опасно…

Морган не заметил, как человек в сером костюме покривился, когда он произнес название «лекарства».

— Я полагаю, что Инга Леонидовна уже приняла его… — послышался вещий голос Брянова. — И поэтому ее увезли в такое место, которое известно под кодовым названием «больница».

Морган всем торсом повернулся к «гостю» и заметил, что тот умело скрывает удивление, если не смятение.

— Что вы имеете в виду под словом «больница»? — задал он вопрос.

— То, что я хотел бы выяснить вместе с вами.

— Звучит интригующе…

— Возможно, это место, где выбрались на поверхность земли демоны из преисподней.

Морган на этот раз лишь коротко взглянул на «гостя», и тот ответил скупой улыбкой.

— Возможно, это место, где обыкновенные люди сами превращаются в страшных демонов.

«Это уже лучше», — подумал Морган, имея в виду некий бред, который уже угадывался в разговоре и как-то разряжал обстановку.

— Возможно, в этой «больнице» из людей делают оборотней, — продолжал вещать голос Александра Брянова. — Вам что-нибудь известно о компьютерных вирусах?

— Кое-что… — ответил Морган и почувствовал правым виском, что его «гость» снова напрягся.

— Вам известен вирус под названием «Три шестерки»? Он влияет на сознание оператора и даже может вызвать инсульт?

— Слышал…

— Никогда больше не включайте телевизор. Никогда! Группа хакеров-террористов создала очень опасный вирус и сумела запустить его в телевизионную систему. Теперь этот вирус внедрился в рекламные клипы, в сводки новостей. Он повсюду. Он не выводит из строя аппаратуру. Он выводит из строя человеческий мозг. Мой мозг. Ваш мозг. У людей начинаются странные сны. Люди перестают воспринимать реальность. Они не знают, на каком они свете… Скоро может случиться катастрофа. Все человечество сойдет с ума. Все перестанут отличать реальность от иллюзий. Надо отключить все телевизионные системы, но на это никто не пойдет. Никто не хочет терять деньги… Мы катимся в пропасть. Вы слышите меня, Марк Эдуардович?

— Слышу, — хладнокровно ответил генеральный директор финансовой компании. — У вас есть прямые доказательства?

— Все это слишком серьезно, чтобы были «прямые доказательства». «Прямых доказательств» даже в Библии нет. Они появятся, когда уже будет поздно.

— Хорошо. Тогда при чем здесь этот ваш мнемозинол?

— При том. Люди, на которых подействовал из телевизора этот вирус, начинают страдать расстройством внимания и памяти. Их привлекает реклама мнемозинола. Их обследуют на месте. И там определяют, подверглись они воздействию вируса или нет.

— Почему же тогда нельзя этот мнемозинол принимать?

— Потому что мнемозинол не облегчает состояние, а, наоборот, ускоряет действие вируса… Дело в том, что теперь идет эксперимент в натурных условиях. Настоящей защиты пока нет. Не найдена. Они хотят узнать, что происходит с нашим сознанием в терминальной фазе действия вируса. Не может ли мозг найти сам способы защиты или компенсации информационного вторжения. Они просто пытаются выиграть время за счет исследования первой партии больных. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Пытаюсь… Откуда вам все это известно?

— Я мог бы ответить: «от верблюда», — но прекрасно сознаю, что вам это покажется грубостью. Хотя такой ответ был бы наиболее близок к истине… Вы серьезный человек, Марк Эдуардович. Я полагаю, что задеты ваша честь, ваши личные интересы, ваша частная жизнь, наконец. Вы должны связаться с прессой. Эта страшная история должна стать достоянием гласности…

— Я слушаю вас.

— Проведите свое собственное расследование. Это все, что я хотел вам сказать… И еще у меня есть к вам небольшая просьба. У вашей компании наверняка есть охрана. Значит, у вас есть возможность приобретать и регистрировать оружие. Мне оно необходимо. Хотя бы газовое. Мне больше не к кому обратиться. Вы смогли бы мне помочь?

— Это не так просто… Я не произвожу оружие и тем более не регистрирую его. Обратитесь в свою районную милицию за разрешением…

«Я ему еще советы даю!» — с удивлением заметил Морган.

— У вас все? — из некоторого любопытства спросил он.

— Почти… Есть одно предложение. Если вы не производите оружие, купите ракетную установку и пальните из нее по Останкинской башне. Потомки будут вам благодарны. Они запомнят этот выстрел лучше, чем залп «Авроры»… Если человечество не погибнет… Я желаю вам всего хорошего.

— Будьте здоровы.

— Я от всей души желаю вам того же.

Конец связи.

Морган повернулся в кресле и вопросительно посмотрел на майора Павшина. Тот предпочел выдержать паузу.

— Этот ваш… «пациент», откуда он знает про «больницу»? — с умыслом задал вопрос Морган.

Это был его ответный ход. «Человек одного с ним звания», как только появился в офисе, первым делом «наехал» на Моргана с чекистскими штучками:

— Как он вышел на вас?

— А я тут сижу и жду, чтобы вас спросить об этом, — хищно прищурившись, ответил гостю хозяин.

В итоге все гипотезы по этому поводу каждый оставил при себе.

Теперь майор Павшин вполне дружелюбно улыбнулся.

— Забавно другое, — неискренне заговорил он. — То, что он упомянул ракетные установки…

Это был намек Моргану, который его ничуть не удивил, не напугал, а даже, напротив, вызвал некое удовлетворение.

— Я полагаю, что это псих-телепат, — высказал майор свою точку зрения. — Редкий случай.

— Мне попадались шизофреники, — отчасти принял точку зрения собеседника Морган. — Если бы вы не сели мне на шею, я так бы и подумал. Но во всяком сумасшествии есть своя система. Я полагаю так: раз это ваш «пациент», раз он от вас сбежал, то я имею право настаивать, чтобы вы меня оградили от его посягательств…

— Мы постараемся.

— И, кроме того, имею право задать вопрос: действительно ли моей жене… а вместе с ней и всему человечеству ничто не угрожает?

— В этом можете не сомневаться.

Не сомневался Морган в другом: % том, что сейчас ему не удастся выудить из майора никакой полезной информации.

— Вы меня успокоили, — сказал он и стал подниматься, делая вид, что собирается любезно проводить гостя к выходу.

Он больше не стал задавать никаких вопросов, понимая, что любые дальнейшие вопросы будут выглядеть как желание и дальше поучаствовать в этом темном деле под приятным руководством компетентных органов.

Майор тоже приготовился прощаться.

— Если он вам еще раз позвонит… — начал было он заключительную реплику.

— Что, он может еще раз позвонить?! — совершенно искренне изумился Морган. — Если такое случится, я немедленно пойду покупать ракетную установку.

Осенние сумерки уже окутали садовую беседку. По крыше мелко стучал дождь. От порывов ветра стали шумно вздыхать кроны сосен. Генерал взял с узких перилец беседки коробочку диктофона и немного прибавил громкости. До недавних пор он вообще не делал никаких записей на память. До недавних пор — пока не стал замечать, что многие события происходили в действительности вовсе не так, как отпечатались в его совершенной, по обычным меркам, памяти.

Первые несоответствия он приметил в мелочах. Однажды в пестром урагане телепередач мелькнул один из наивных, но любимых — как же не любимых! — фильмов его молодости: «Подвиг разведчика». Он смотрел фильм в неспешном течении летнего вечера здесь, на даче, удобно устроившись в кресле, безо всяких суетных мыслей, несентиментально грустя о прошлом, а потому — без скупой мужской слезы. Генерал, разумеется, помнил этот фильм наизусть. И вдруг он осознал, что в одном из кадров главный герой стоит не так, как в кадре, запечатлевшемся в памяти. Он запомнил героя анфас, а оказалось, что на самом деле тот, беседуя с другим персонажем, стоит затылком к зрителю. Как опытный офицер ГРУ, старый генерал сразу насторожился и впервые воспользовался видеомагнитофоном, который держали на даче его внуки. Он сделал запись оставшейся части фильма и, к своему удивлению, обнаружил еще несколько «ошибок» — будто в двух «одинаковых» картинках, которые иногда публикуются на последних страницах газет и журналов с предложением к читателю: найти пять, десять или семьдесят различий. Заинтересованный этим феноменом, генерал отправился в архив ГРУ и, скрупулезно изучив несколько старых дел, сделал вывод, что память и воображение даже у такого человека, как он, — вовсе не столь чужеродные друг другу предметы, как то всегда ему представлялось. Впрочем, он стал грешить не столько на воображение, сколько на возраст, когда трезвое самолюбие уже перестает страшиться трости, вставной челюсти и слухового аппарата.

— …Таким образом Кулик оказался гораздо активнее, чем мы могли предположить, — продолжал доноситься из диктофона голос майора Павшина. — Он оказался очень сообразителен, с отличной интуицией, решительный… я бы даже сказал, отчаянный…

— Короче, не «кулик», а прямо «перепелятник».

— Вроде того, Петр Иванович.

— Сами такого отобрали, по своим меркам… а теперь стонете.

— Я думаю, что ошибки нет. Игра так или иначе стоит свеч… Конечно, если бы не возникло ряда нештатных ситуаций, он бы не стал проявлять такой активности. Он буянит, а в то же время пытается осторожно подыграть нам. Он прекрасно осознает, где границы дозволенного. Я думаю, что из него получился бы очень способный сотрудник…

— Ладно. — Генерал теперь помнил, что в тот момент недовольно махнул рукой. — Будем считать, что всю эту дребедень вы написали в отчете. По существу…

— Петр Иванович, выводы очень просты. Во-первых, нам ясно, что изделие действует, причем действует гораздо активнее, чем мы предполагали. Именно этим может объясняться тот факт, что Кулик… ну, теперь будем считать, Перепелятник отказался от мнемозинола. Действие было настолько мощным, что он очень скоро стал замечать явные несоответствия… Во-вторых, он уже явно обладает большим объемом информации и притом пока сохраняет достаточно адекватное поведение. Это подтверждается тем, как умело он в разговоре с Модинцевым «косил» под сумасшедшего.

— Не люблю я этих ваших словечек. «Косят» знаете где?..

— Извините, Петр Иванович… Суть в том, что он активно ищет контакта с нами, теребит нас, вызывает на разговор. Свой бред шизофреника он мастерски продумал. С одной стороны, он явно пытался шантажировать нас, а с другой — очень корректно соблюдал наши интересы, выдавая свою осведомленность за прорицания юродивого.

— История показывает, что юродивые редко ошибаются.

— Может быть… если речь идет о настоящих юродивых. У нас особый случай… Петр Иванович, на мой взгляд, самое время переходить к следующему этапу. Запас психологической прочности имеет свои пределы. Думаю, что пора позаботиться о нем, как о недоношенном младенце… Ведь развитие процесса практически не зависит от наших собственных действий… Наш вывод таков. Дело остается за вашей директивой, Петр Иванович.

Тишина.

Шум осеннего ветра в кронах.

Генерал помнил, что тогда, два часа назад, в минуту размышления он повернулся в западную сторону и стал смотреть на закат, рассыпавшийся в лесу красными осколками.

— Я дам ответ завтра утром, — сказал он тогда «Новикову из снабжения».

— Будет хорошо, если за это время наш «пациент» не успеет раздобыть ракетной установки.

— За то вам и деньги платят, чтоб не успел раздобыть…

Генерал забрал диктофон с перильца, отмотал пленку к началу и снова включил запись. Доклад майора Павшина стал стираться с пленки шумом природы. Генерал как будто старался поскорее забыть про зловещее изделие и надеялся теперь запомнить, как гулял в этих сумерках ветер, как дождь стучал по крыше уютной садовой беседки…

Генерал уже решил, уже знал наперед, как начнется утро, какой разговор произойдет у него с «вахтером Михалычем».

— Теперь Дядя Ваня предлагает нам прикурить своих, — скажет он Михалычу. — Спрашивает, какие выберем?

— А какие выберем, Петр Иванович? — неспроста полюбопытствует Михалыч.

— Ну, мы ж с тобой не будем обижать старика.

— Не надо обижать, — согласится Михалыч.

— Тогда попросим его любимых, — решит «Петр Иванович». — Дядя Ваня, он ведь все трофейными баловался. «Золотой Рейн». Хороший табачок у врагов был…

Михалычу будет невдомек, что решение покурить трофейных далось генералу очень нелегко. Очень…

Теперь пистолет системы «Вальтер» находился у Александра Брянова рядом с сердцем. Он даже чувствовал, как удары сердца подталкивают увесистую рукоятку, стучатся в магазин с патронами, будто оно хочет до срока разбудить страшную силу оружия.

Мысль пристрелить своего непосредственного начальника, Каланчева, заведующего лабораторией, родилась у него во время разговора с директором финансовой компании.

— Сейчас приедет из психушки «скорая»! Бог с та-аки-ми санитарами… — сказал Сан Саныч, когда Брянов опустил трубку.

Брянов в ответ на такой прогноз рассеянно улыбнулся.

— Нам с ними не справиться, бать…

— Ничего ты не понимаешь, Сан Саныч, — тихо, почти снисходительно проговорил Брянов. — Я — Кассандра. Я им предсказал гибель Трои. Кто имеет уши, тот услышит… Уж если они и теперь не проявятся, то уж я не знаю… просто не знаю тогда, что делать. Значит, их нет, а есть самый настоящий бред, который начался у меня на почве очень странных совпадений…

Пока он это говорил, у него в голове дозревал другой логический вывод. По ходу мыслей Брянов даже успевал удивляться, как это он не сделал такого вывода раньше. Ведь и до этого он очень напряженно размышлял над своей судьбой: почему для пресловутого «эксперимента» выбран именно он. И каждый раз упирался в конкретный факт своей биографии — в свою научную специальность. Ничего иного ему на ум не приходило. Тем не менее только сейчас, в минуту шутовского выступления на «сцене», его подозрение пало на конкретное руководство — на институтского завлаба. Несомненно завлаб был осведомленной персоной. И вот тому косвенное подтверждение: он, Брянов, не появлялся в институте уже несколько дней, а начальник ни разу не проявил любопытства по поводу его загула. Разумеется, в научном заведении, где кандидатам и докторам наук платили теперь не намного больше, чем вахтерам, посещение рабочих мест перестало быть почетной обязанностью гражданина, как в былые времена. Однако элементарные правила этикета сохранились: взять трубку, набрать номер, доложить начальнику о форс-мажорных обстоятельствах («Всю ночь в соседнем магазине ящики разгружал — устал…»). Наконец, появиться на работе хоть раз в неделю, презрев обстоятельства, — такое считалось подвигом… С завлабом у Брянова были нормальные, почти дружеские отношения — и тот, по-хорошему, должен был бы позвонить сам и справиться о здоровье подчиненного.

— Слушай, бать, а про оружие это ты серьезно? — осторожно спросил Сан Саныч.

— Серьезно, — не колеблясь подтвердил Брянов. — Мне бы какой-нибудь пугач. Мне ракетной установки не нужно. Пока… Хочу еще одного «крутого мужика» на пушку взять.

— Так у меня есть, бать! — воспрял духом Сан Саныч. — Как раз то, что тебе надо! Пневматический, с баллоном. «Вальтер»! От настоящего сразу не отличишь… Пивную банку с десяти метров насквозь пробивает.

Через полтора часа сын вернулся с оружием. Он хотел было научить отца обращаться с этой в меру опасной игрушкой, но Брянов, решительно сунув пистолет во внутренний карман пиджака, отправился в туалет, где достал Черную книгу, предназначенную для тайной летописи.

Подробный план очередной акции устрашения уместился на полях пятого круга Дантова ада. Заключил Брянов свой план такой директивой: «ПРИВЕСТИ В ИСПОЛНЕНИЕ ТОЛЬКО ПРИ ОТСУТСТВИИ „РЕФЛЕКСА“».

Сан Саныч в тот день, к вечеру, пропал в своей компании — отец сам с трудом упросил сына хотя бы ненадолго исчезнуть от греха подальше, — и Брянов до двух ночи, не находя себе места, ожидал этот самый рефлекс, но так и не дождался. Выходило, что и последнее «заклинание» — казалось бы, сильнее некуда — тоже не смогло призвать демонов к ответу.

Остаток ночи Брянова донимали тревожные сновидения… Он шел по набережной в Венеции и вдруг увидел на известково-мутной воде лагуны черную-черную гондолу и различил на ней двух пассажиров — своего сына и свою бывшую жену Наталью. Они успели отплыть довольно далеко, так что их лица стали едва различимы. Никакого гондольера с ними не было, но они как-то продолжали уплывать от него все дальше. Он стал махать им рукой и, заметив, что они тоже машут в ответ, очень обрадовался, — но внезапно понял, что быстро отплывает от них сам, что стоит на корме какого-то военного судна. И, когда гондола превратилась в черную точку на горизонте и почти слилась с темной полоской далекого берега, над головой Брянова вдруг пронеслись военные самолеты, и он ужаснулся тому, что самолеты летят по направлению его взгляда, к горизонту, и сейчас начнут там бросать бомбы. Он хотел крикнуть своим…

Проснулся Брянов в очень зловещем, очень свирепом настроении.

Он приписал к директиве одно медицинское слово: Cito! (это означало: «Срочно!») — и указал число и час начала операции. Он как никогда быстро побрился, выпил чашку кофе, оделся и полетел на работу прямо к девяти утра, зная, что начальник раньше одиннадцати не появляется.

На этот раз завлаб появился в 11.25, провел совещание, изредка бросая на Брянова проницательные взгляды. Тот держался как начинающий, но способный террорист. Своим видом он старался вызвать у всех присутствовавших в лаборатории прозорливых людей если не сочувствие, то хотя бы снисхождение к себе, как к человеку, которому слегка нездоровится после того…

Наконец толпа нежелательных свидетелей рассеялась по своим комнатам, и Брянову удалось задержать Каланчева для доверительного разговора с глазу на глаз. Каланчев был ровесником Брянова, а потому никаких преамбул и намеков не требовалось.

— Ну и видок у тебя! — откровенно, по-дружески заметил Каланчев. — Как с большого бодуна… У тебя что, проблемы?

— Да уж вторую неделю голова ватная… По ночам не спится — кошмары лезут, — признался Брянов, но решил «легенду» не растягивать, а побыстрей перейти к делу. — Ты помнишь, советовал мне мнемозинол купить?

— Я? — очень естественно изумился завлаб. — Мнемозинол? Не помню… Когда это?

— Неделю назад. Я еще тогда первый раз тебе пожаловался. Что-то стал все забывать… В голове гудит. В общем, ранний маразм… А ты говоришь: пойди в аптеку, возьми мнемозинол, очень хорошее средство.

— Я? — Каланчев даже как-то рассеянно порылся по карманам, будто ища там это «хорошее средство». — Хоть убей, не помню. Я даже первый раз слышу…

— Да вот, не ищи, — умело воспользовался Брянов замешательством Каланчева и сам достал из кармана брюк початую упаковку. — Но тебе не советую. По-моему, от него еще хуже… Вообще все эти таблетки — дрянь… На Канарах бы отдохнуть.

Тут Брянов тяжело вздохнул, подошел к окну и запросто выкинул упаковку мнемозинола в форточку, на пожелтевший газон внутреннего двора. Выкинул — и сразу повел наблюдение за рефлексами.

Каланчев криво улыбнулся.

— Да, Саша, нервишки у тебя не в порядке, — сочувственно проговорил он. — Канар тебе не обещаю, а совет дам: отключись-ка ты на недельку. Не знаю, что там у тебя случилось, не хочешь говорить — не говори. А только поезжай ты к себе на дачу прямо сейчас. Поброди по лесу, грибы пособирай… Хочешь, отпуск возьми. Отключись…

Брянов ответил ему благодарной улыбкой:

— Знаешь, Слава, я затем к тебе и пришел. Ты все сам понял… На недельку…

— Валяй! — махнул рукой Каланчев.

В жесте начальника Брянов постарался заметить то, про что Станиславский говорил: «Не верю!»

— Только потом не говори, что не помнишь, как отпустил меня в загул, — предупредил он Каланчева. — Лучше запиши прямо сейчас.

— Обязательно, — пообещал начальник.

Они дружески простились.

Брянов быстро убрался в свою комнату, где на подоконнике было загодя установлено зеркальце, под определенным углом отражавшее кусочек двора прямо под окном начальнического кабинета. Теперь Брянову оставалось проверить последний, самый главный рефлекс!

…В тот момент, когда завлаб появился на экранчике маленького «телевизора», сердце ударило в рукоятку пистолета с такой силой, что Брянов испугался внезапного выстрела.

Он выскочил из института наружу, обогнул здание и, почти не пригибаясь, стремительно подкрался за кустами к завлабу.

Тот был увлечен поисками невзрачной упаковки, а когда нашел, очень живо нагнулся и, спрятав ее в карман, удовлетворенно огляделся по сторонам. На северной стороне света, прямо перед ним, стоял институт. С запада и востока завлабу тоже ничто не угрожало. Зато с тыла, на южном направлении…

— Ты чего, Саш?! — спросил он Брянова.

Вид у начальника оказался не то чтобы удивленный: в эту минуту он вдруг стал похож на мальчишку, который в темном шкафу вытаскивал деньги из отцовских карманов, а родитель возьми да и застукай его на месте преступления.

В лоб начальнику с трех шагов, не моргая, глядело черненькое дульце «вальтера».

— Быстро лицом к стене! — рявкнул Брянов, боясь, что завлаб успеет разглядеть калибр.

Каланчев не сориентировался:

— Саш, что за шутки, я не понимаю…

Брянов сделал бешеное лицо.

— Я тебе мозги вышибу, — теперь уже тихо и хладнокровно пообещал он. — Живо к стене!

Каланчев в своем идеально накрахмаленном белом халате колыхнулся весь, как парус от порыва ветра, и, на двух шагах дважды споткнувшись, исполнил приказание.

— Ты, Саша, объясни мне, пожалуйста, что я тебе сделал, — не то чтобы плаксиво, но уже довольно осознанно пробормотал он, — а то я, честное слово, ничего не понимаю…

Брянов, подойдя, решительно ткнул ему пистолет между лопаток. И замер тут — отступать было некуда.

— С памятью не в порядке, Слава?

— Ну, будем считать, что так, — покорно согласился Каланчев.

— Пилюльку тебе надо проглотить… В каком кармане?.. Ну?

— В правом, — хрипло откликнулся завлаб.

— Ага, помнишь пока.

Брянов вытащил левой рукой из халата начальника упаковку с мнемозинолом, выдавил одну капсулу и протянул ее своей жертве через плечо.

— Открой рот!

— Саш…

— Разевай пасть, говорю!

Начальник повиновался. Брянов в меру грубо сунул ему в рот капсулу и приказал глотать. Каланчев снова повиновался или сделал вид…

— Ну вот, завтра мы с тобой будем предаваться приятным воспоминаниям о том, как загорали на Канарах и как террористы взяли нас там в заложники, а мы их всех замочили… Медаль Героя Канарских островов уже лежит у тебя в тумбочке.

— Саша, я все-таки не понимаю…

— Сейчас вместе разберемся, кто из меня психа сделал. Пошли! И не дергайся. Мне терять нечего, а тебя спишут в издержки производства.

По дороге, пока Брянов конвоировал своего начальника, никто навстречу, по счастью, не попался. Он облегченно вздохнул, когда закрыл за собой дверь кабинета и щелкнул замком.

— Садись! — велел он Каланчеву. — Руки на стол!

Оба одновременно вытерли пот со лба.

— Ну и что дальше? — мрачно спросил завлаб.

— Звони!

— Кому?

— Сам знаешь кому! Тем, кто заварил всю эту кашу. Скажи, что я взял тебя в заложники и, если они сейчас не объяснят мне, в чем дело, я тут… В общем, им выйдет дороже.

— Саша, по-моему, ты все-таки меня с кем-то путаешь…

— Да у тебя рука уже тянулась к телефону! — снова стал выходить из себя Брянов: надо было поддержать напряжение. — Звони!

Каланчев немного посопел, пожевал губами и, бросив на Брянова еще более мрачный взгляд, поднял трубку.

— Стоп! Набери еще раз! — потребовал Брянов: он хотел запомнить номер, поскольку отвлечься на запись не мог.

Каланчев стал набирать снова: по цифрам Брянов определил, что они сидят явно не в Центре.

И тут он по неопытности упустил инициативу — невольно начал сопереживать начальнику, вместе с ним затаив дыхание в ожидании ответа.

— Алло! — сказал завлаб, распрямившись. — Это Каланчев звонит. У нас тут небольшая проблема… С вами хочет поговорить Брянов… Очень хорошо… Я передаю ему трубку.

Левой рукой Брянов потянулся к трубке, как к лавровому венку победителя… И, конечно, на одно мгновение отвлекся, остановился взглядом на самой трубке.

— Алло? — сказал он.

В ответ он услышал — вовсе не из трубки — резкое шипение, и в лицо ему ударил порыв дьявольского ветра.

Вдали, словно у самого земного горизонта, в конце величественной аллеи, обрамленной многообразными храмами торговли и производств, возвышался матовый, с грозным стальным оттенком купол павильона «Космос».

С детства Брянова всегда завораживал этот волшебный, воздушно-оцепеневший простор. Здесь мир был устроен по-другому, по-сказочному, как, например, Изумрудный Город или какая-нибудь страна, где жил Чипполино.

Он родился и рос не у подножия египетских пирамид, не среди камней Акрополя, не под ажурной сенью Эйфелевой башни, но их образы всегда вызывали у него необъяснимую, новогоднюю ностальгию. Однажды он догадался, откуда она взялась — она из привычного, но волшебного слова «Вэдээнха»: ведь детство и отрочество он провел в Москве на проспекте Мира, совсем неподалеку от Выставки… Там он с друзьями гулял и в аттических колоннадах, и в тени вавилонских стен, и среди прихотливых узоров Востока… и сколько раз задирал голову у подножий пирамидальных высот Египта. Во всем том пестром (и, заметим теперь, немного безбожном) безвкусии была своя занятная тайна, сродни той, которая есть в мешке Деда Мороза, хотя тот мешок обычно полон всякими дешевыми вещичками…

Подобные мысли Брянов записал у себя в дневнике лет пять назад, когда последний раз гулял по Выставке со своим сыном.

Теперь, попав на знакомую с детства дорожку, от арки главного входа до купола павильона «Космос», Брянов, конечно же, вновь испытывал ностальгию, но на этот раз ее пронизывала щемящая, прямо-таки космическая тревога. Необычное смешение чувств переживал Брянов в своей волшебной стране, потому как впервые шел он по этой дорожке не по своей воле… не гулял здесь просто так, поглядывая то на фонтаны, то на павильоны, а двигался в силовых полях… Волшебство переменилось.

К концу тысячелетия бывшая ВДНХ, как место былой культуры и отдыха, где люди просто ходили, глазели, ели мороженое и сосиски, также наполнилась иными силовыми полями — сосредоточенной суетой толкучки, — а потому ее широкий простор поутратил былое, утопическое очарование… Но перемена к худшему не портила в этот день Брянову настроение, а, напротив, как-то поддерживала его, придавала сил душе и собранности мыслям. Если бы вокруг все просто так, неторопливо радовались жизни, то он несомненно бы испытал подавленность и отчаяние загнанного зверька. Глядя же в серьезные, вспотевшие от торгово-закупочных забот лица, он чувствовал, что всех неспроста куда-то несет, заодно и его — тоже. Брянов шел по Выставке на загадочную встречу, уже не удивляясь, что она назначена ему в таком неожиданном, но очень знакомом месте.

…Чуть больше двух часов тому назад он очнулся дома, на своем диване, в той самой полусидячей позе, в которой обычно почитывал книжки и газеты.

Он открыл глаза и увидел перед собой своего сына Александра. Сын внимательно и опасливо глядел на отца.

— Бать, ты как? — с приятным отцу участием спросил он.

— Вроде ничего, — рассеянно ответил Брянов.

Никаких сновидений он вспомнить не мог.

— Ты ходил туда? — задал сын новый вопрос.

— Куда? — поинтересовался Брянов.

Тогда сын переменился в лице, как-то весь сосредоточился, подсел к отцу на диван и тихо проговорил ему в ухо:

— В институт. На разборку…

— На разборку?.. — Никаких воспоминаний не обнаружил.

— Сходи в туалет.

— Зачем? — изумился Брянов, пока ни в чем не испытывая потребностей.

Сын помолчал еще тревожнее.

— Открой там Черную книжку, где все написано.

— Черную книжку?

Но память успела проясниться даже чуть раньше удивленного вопроса. В ней появились предметы и их общий фон.

Когда Брянов уселся на крышку унитаза и достал из-под стопки книг заветную — Черную, он сразу обрел уверенность в себе.

Директивная запись кончалась ясной командой «Cito!» чуть выше пророческой Дантовой строки: «И я пришел, но мой исчезнет след…»

Брянов понял, что тайный дневник пригодился ему второй раз в жизни.

Силой уже не памяти, а воображения он соединил запись с действительностью и сделал три вывода: 1) его повязали по дороге в институт; 2) его сумели повязать в самом институте, когда он исполнял свой замысел; 3) он возвращался домой с дела, и его стукнули по голове уже у дверей квартиры.

Он проверил карманы: упаковки мнемозинола в них не нашлось.

— А где твой пистолет? — спросил он Сан Саныча.

— Я сам искал. Нашел у тебя в куртке, — ответил сын.

«Ага!» — порадовался Брянов и заметил, что радуется неизвестно чему.

— А ты давно пришел?

— Только что, — ответил сын. — Звонил — никто не подходит. Я уж начал волноваться. Пришел: гляжу, ты спишь… Я хотел с утра зайти, но математичка вчера сказала, что контрольная будет, зачетная… А сегодня отменила, зараза.

— Отменила? — заинтересовался Брянов.

Тайный заговор, похоже, охватывал все новые стороны жизни.

Пора было выяснить, пристрелил он своего начальника или нет. Завлаб ответил на звонок, и Брянов облегченно вздохнул.

— Привет, Слава, это я…

«Рефлекс» задержался на одну лишнюю секунду.

— Привет-привет. — Голос Каланчева показался и вправду «приветливым в квадрате». — Что-то тебя не видно.

— Приболел немного, — сообщил Брянов. — Давление, наверно. Голова болела… Я сейчас приеду. Поработать захотелось.

— А может, лучше полежишь?..

«Ну, зеленый ты еще конспиратор!» — подумал про начальника Брянов.

— Знаешь, Слава, мне сегодня сон приснился очень странный: будто прихожу я прямо к тебе в кабинет и, представляешь, достаю из кармана пушку, потом приставляю тебе к затылку… ты слышишь?

— …Слышу… За что ты меня так невзлюбил, Саша? — Завлаб, как видно, продолжал постигать навыки агентурной работы.

— Наоборот, Слава! Я стою и говорю тебе: ты, Слава, устал, у тебя болезненный вид, друзей забывать стал. Пора тебе отдохнуть, съездить на Канары… Я сейчас приеду, дорасскажу.

— Саша, ты…

Но Брянов успел положить трубку.

Сын остался на диване, внимательно слушал.

— Ну как?

— Ничего, бать. В прошлый раз было круче, а толку…

Телефон зазвонил вдруг сам.

— Вот видишь, — заметил Брянов. — Сегодня у меня был конструктивный подход… Сними трубку и скажи ему, что я уже ушел.

Сан Саныч, ухмыльнувшись, сделал, что требовалось.

— Алло! — сказал он баском, подражая манере отца, и тут же его лицо вытянулось. — Что-что?.. Нет… Да, он дома. Сейчас передам.

Брянов, принимая трубку, сердито посмотрел на сына, а тот только пожал плечами.

— Слушаю вас.

— Guten Tag, Herr Brjanov…

— Guten Tag, — невольно пробормотал Herr.

— Вам привет от Элизы.

Брянов содрогнулся и полностью утратил всякую инициативу.

— Что?

— С вами говорит человек, фамилия которого вам, наверно, извините за игру слов, ничего не скажет. Однако я представлюсь: Гладинский Петр Евграфович.

Наконец Брянов определил, что с ним говорит голос старческий, мягко дребезжащий, и говорит с мягким акцентом.

— И что вам будет от меня угодно, Петр Евграфович? — каким-то не своим голосом и не в своей манере поинтересовался Брянов.

— До меня дошли сведения, господин Брянов, что у вас возникло большое желание узнать некоторые подробности вашей прошлой жизни… Это действительно так?

— Что значит «прошлой жизни»?

— Если вы читали Платона или, допустим, знакомы с некоторыми восточными доктринами… буддийской к примеру…

— Я не буддист, — признался Брянов, посмотрев на своего сына и как бы невольно попросив у него поддержки.

— Возможно… Однако, как мне известно, некоторые странные воспоминания вас стали беспокоить, не так ли?

— Кто вы? — чувствуя озноб, спросил Брянов.

— Я полагаю, что большинство вопросов разрешится естественным образом, если мы с вайи встретимся и побеседуем за дружеским столом. Вам известно такое помпезное заведение, как «Золотой колос»?

— Я знаю только ресторан «Золотой колос» на ВДНХ…

— Вы оперируете старыми добрыми названиями, я рад этому. Значит, у нас уже есть точки соприкосновения. Итак, я приглашаю вас на маленький ностальгический обед. Если у вас нет срочных дел, то приезжайте туда прямо сейчас. Там работает только небольшой зал в левом крыле, вы найдете меня без труда. По голосу… Я могу надеяться на скорую встречу с вами?

— Хорошо, я готов, — пробормотал Брянов.

Голос любезного старичка поблагодарил Брянова и сменился неодушевленными гудками.

— Кто это был? — тихо спросил сын.

Он глядел на изваяние своего папы и вытерпел целую минуту.

— Понятия не имею, — едва ожил Брянов. — Гном какой-то… или Дед Мороз… Санта-Клаус.

— Что ему надо?

Брянов объяснил, не упомянув, впрочем, о «прошлой жизни».

— Я тебя только об одном прошу: не ходи туда за мной.

Сан Саныч скрепя сердце дал честное слово.

— Возьми-ка ты с собой диктофон, — дал он дельное предложение. — Потом посмотрим, у кого память лучше…

Внезапный звонок «Санта-Клауса» так обескуражил Брянова, что он забыл оставить запись в Черной книге… И спохватился он лишь около входа на Выставку, прямо под державной аркой, над которой два позолоченных представителя народа вздымали и несли огромный позолоченный сноп пшеницы. Брянов замер между турникетов и даже подался назад, но сзади уже стремительно напирал на него народ, валивший на Выставку за аудио - и видеотехникой.

— Давай-давай! Чего встал!

Возможно, проталкивала его вперед собственная тайная охрана, шедшая по пятам.

И Брянов смирился: «Судьба!»

Уже оставалось не так далеко до павильона «Космос», а уж за ним — рукой подать — и до таинственного ресторана «Золотой колос», затерявшегося где-то на краю света, за горами, за долами, на опушке дремучих ботанических лесов. И высилась впереди старинная ракета «Восток», как наш бронепоезд стоявшая на запасном пути и нацеленная в пасмурные осенние небеса.

«Сесть бы на нее и улететь ко всем…» — бесхитростно подумал Брянов и вновь невольно огляделся, ища глазами своих телохранителей.

Крепкий мужик самозабвенно тянул навстречу тележку с телевизором, а что у него там в картонной коробке — поди проверь! Пара деловых людей с кейсами не отставала, но выглядела щупловато. Веселые парни торговали с лотков пивом — у всех из ушей свисали проводки мини-наушников… какую там музыку они слушали?

Он обогнул стороной ракету «Восток», обошел павильон «Космос», углубился в область «Животноводства», над которой возвышался огромный языческий бык времен забытой религии митраизма, и наконец снова очутился на просторе, тихом и довольно безлюдном.

Перед Бряновым открылось озеро, осененное огромным златочешуйчатым столпом колоса, что был окружен водой. За озером, на естественной возвышенности, широко раскинулся белый храмоподобный ресторан.

Эта область Выставки казалась Брянову в детстве самым зачарованным местом. Здесь всегда было мало народу, а случалось, как бы вообще никого… От грозного златочешуйчатого столпа веяло неосознаваемым, допотопным величием. Воздушные величественные галереи ресторана предназначались неизвестно для чьих прогулок. Когда Саша во втором классе читал про Троянскую войну, ему хотелось, чтобы здесь жил и прогуливался в изгнании царь Трои. А став взрослым, он некоторое время думал, что ресторан был построен специально для однократного посещения Иосифом Виссарионовичем Сталиным.

Теперь получалось, что совсем для другой цели было сооружено на задворках ВДНХ это парфеноноподобное здание… И снова было безлюдно, и тихо стояла в озере вода.

Брянов оглянулся.

Молодая парочка, беззаботно обнявшись, брела за ним следом, занятая собой и мороженым. Брянов, однако, оценил: оба крепкие, высокие, а у девушки в ее сумочке, повешенной через плечо, неизвестно что…

К тому же в этой открытой низине, у озера, он прекрасно просматривался со всех сторон и высот: из-за разных деревьев, с галерей ресторана, с вершины павильона «Космос» и, конечно же, с Останкинской телебашни…

Пока он обходил озеро, наверху, около ресторана, медленно проехал грузовик какой-то местной службы, своим видом и треском мотора сильно дисгармонируя с общим пейзажем.

Перед входом в ресторан Брянов оказался совсем один. Он оглянулся: парочка давно отстала и вообще пошла в сторону, вдоль озера. Вся людская суета, гул большого города остались далеко-далеко, за какой-то неизвестной государственной границей.

Главный вход в ресторан был заперт, перед дверями, на камнях, лежала плотная пыль. В ресторане шел ремонт, его былая красота обновлялась. Кое-где перед фасадом были аккуратно сложены или разбросаны разные стройматериалы, была разлита бетонная лужица.

Брянов внимательно осмотрелся, не веря в подвох.

«Работает кафе», — увидел он на малоприметной двери, справа от главного входа, небольшую, сделанную от руки табличку. Дверные стекла были замазаны побелкой, и с побелки ухмылялась выведенная на ней пальцем ехидная рожица.

Брянов двинулся туда и остановился в трех шагах от двери, подспудно ожидая приглашения. Интуиция не подвела его. Дверь наполовину приоткрылась, из-за нее высунулся большой и широколицый молодой человек в белой сорочке и черной «бабочке» официанта и приветливо, вернее, жизнерадостно, обратился к Брянову:

— Желаете у нас перекусить? Заходите.

Даже просто кивнуть в ответ уже не требовалось — человек исчез, оставив дверь приоткрытой.

Брянов глубоко вздохнул, в последний раз поглядел на небеса и обреченно принял приглашение.

От того, что все окна на две трети покрывала побелка, внутри было немного сумрачно. Пахло незавершенным ремонтом. Полдюжины столиков были расставлены в неуверенном порядке, также намекая на лучшее и более правильное будущее. Буфет у задней стены выглядел походно-спартанским, но с долей изящества был украшен подсушенной икебаной и пустыми бутылками из-под французского коньяка и виски. Как бы на развалинах империи последними обитателями было создано в ее память маленькое оптимистическое святилище.

Того самого старичка Брянов заметил и определил сразу; вернее, сразу вместе с ним обоюдно определился.

Старичок выглядел лет на восемьдесят, не меньше. Он был маленьким, аккуратным и даже холеным человечком с прозрачными, полу заметными сединами и короткой бородкой, одетый в серенький плащик, в белой сорочке с темным галстучком и в древнем, но аккуратном костюмчике. Здесь, в этом не очень обыкновенном кафе, его интересовали только чашечка кофе и что-то вроде мармелада, лежавшего на блюдечке.

Он сидел вполоборота к двери и, когда Брянов осторожно и нешумно вошел, повернулся и сощурился в ею сторону.

Произведя от двери быстрый панорамный осмотр, Брянов убедился, что угадывать из десятка старичков нужного не придется. Еще за двумя столиками, в легком отдалении, сидело в сумме пять человек, которые напоминали рабочих, их прораба и одного оригинального гостя Выставки, который неведомо как добрел до этих глухих мест. Официант, пригласивший Брянова, теперь неторопливо возился за стойкой.

— Вы, как я догадываюсь, тот самый загадочный Петр Евграфович, — изысканно проговорил Брянов, подойдя к столику.

Старичок улыбнулся ему еще шире и стал подниматься.

— Вы не ошиблись, молодой человек…

Похоже, их услышали все. Акустика в этом ресторанном закутке оказалась отменной. Усаживая старика на место, Брянов представился сам. Официант тоже не потерял ни одной секунды даром. Едва Брянов сел, расстегнув свой парадный плащ, как уже услышал сверху вопрос:

— Что будете? У нас есть кофе, выпечка, салат…

Брянов уже указал на стариковский набор, но Петр Евграфович Гладинский имел свой план.

— Принесите-ка вы нам, любезный, по рюмочке коньяку и по дольке лимона, а потом мы подумаем, — оживленно попросил он.

Брянов поспешил было отказаться от коньяка, вспомнив о своем зароке, но смолчал и затих: обычный мир остался по ту сторону забеленных окон.

Старичок стал разглядывать Брянова с загадочной улыбкой. Официант тем временем принес заказ.

— Эти места, насколько мне известно, как-то связаны с вашими отроческими воспоминаниями, не так ли? — проявил старичок совсем уже мистическую осведомленность.

— Да… связаны, — подтвердил Брянов, уже готовый к тому, что дед окажется самим царем Трои.

— Тогда я предлагаю выпить за нашу поистине единственную частную собственность, — старичок поднял рюмку, — которую у нас никто не может отнять… кроме только Господа Бога — за грехи наши… да и то: ведь Он призовет нас на Страшном Суде вспомнить все… Но рано говорить об отдаленных последствиях. Давайте, Александр Сергеевич, — за воспоминания!

Гладинский только пригубил рюмку, а Брянов отлил в себя половину. Коньяк оказался не ахти, но уместный своим резким вкусом и духом.

— Итак, вы не верите в переселение душ и прошлые жизни? — напомнил старичок.

— Мне ближе христианский подход, — ответил Брянов, ощутив в себе чуть больше свободы. — Зашел — вышел. Как в этом кафе. А крутиться вроде белки в колесе — тоскливо.

— Мне приятно разделить ваши настроения, молодой человек.

Говоря, Гладинский неторопливо доставал из-за пазухи что-то: оказалось, картонную коробочку с каким-то старинным рисунком. Он положил ее на стол перед собой, и у Брянова колыхнулась душа — до боли знакомой, кровно своей «частной собственностью» показалась ему эта коробочка.

Старичок сделал паузу, явно заметив рефлекс Брянова, его остановившийся взгляд.

Он неторопливо открыл коробочку, извлек из ряда папиросок одну, вставил ее в роговой мундштук и закурил с помощью большой спички с красной головкой.

Брянов тяжело сглотнул.

— Вы когда-то курили? — прозорливо заметил старичок.

— Было дело… — пробормотал Брянов, не в силах отвести взгляд от коробочки, на которой были изображены русло золотой реки, а над ней, на черном фоне, — серебристый мысок с кирхой в обрамлении готических букв: «GOLD RHEIN» («Золотой Рейн»). — Пять лет назад бросил… — уточнил он, не добавив только: «после развода с женой».

— Рекомендовать, разумеется, не могу…

— Пожалуй, я сегодня одну выкурю, — решился Брянов, вспомнив о том, что обычный мир остался-таки по ту сторону. — Повод подходящий.

Старичок, улыбаясь, медленней пододвинул коробочку к нему.

Брянов прикоснулся к ней, обхватил пальцами, вспомнив еще одно очень знакомое ощущение, посмотрел на картинку вблизи… Воспоминание, еще неведомое, еще неизвестное, как птенец в яйце, подпирало все сильнее, толкалось в явь, в сознание — и Брянов на миг испугался того, что сама душа, само его сознание окажется всего-навсего скорлупой и вот-вот треснет и расколется под напором.

Его вдруг охватила неизбывная тоска.

Он сделал над собой усилие, взял рюмку, заметив, что рука дрожит, опрокинул в рот остаток и стал ждать, пока жидкость обожжет язык и нёбо. Потом он сделал глоток.

Он открыл коробку и вынул одну папиросу, твердо зная, что папирос в этой жизни не курил. Он смял конец гильзы губами, как делал тысячи раз где угодно, только не в этой жизни, взял левой рукой спичечный коробок, вспомнив, что и рюмку поднимал левой рукой, которая никогда этим делом не занималась… зажег спичку… услышал нежный треск хорошего табака… положил огарок спички на край пепельницы (хотя когда-то пихал огарки обратно в коробок), затянулся второй раз, против воли наслаждаясь оглушающе знакомым вкусом, выпустил струйку дыма и, поддавшись тому, что должно произойти, отвел папиросу двумя пальцами левой руки.

«Кто я?» — подумал Брянов, потому что от затяжки и даже от чужого, но ностальгически мучительного движения руки тоска на сердце немного ослабла.

Старичок наблюдал за каждым жестом Брянова с пристальным интересом.

Следующим жестом левой руки, властным, но интеллигентным жестом, который он потом часто вспоминал, Брянов подозвал к себе официанта и попросил «любезного» подать еще пятьдесят граммов коньяку.

— Браво! — негромко сказал старичок и беззвучно похлопал в ладоши. — Мне говорили, что нет ни малейшего внешнего сходства, но теперь я вижу, что внешнее сходство ничего не значит.

— Вы, должно быть, наслаждаетесь интригой не меньше, чем я, — мрачно проговорил Брянов.

— Простите меня, молодой человек, такова естественная последовательность событий, — ответил старичок. — Позвольте мне высказать до конца свою мысль, а то я по дряхлости ума могу потом запамятовать… я не сомневаюсь, эта мысль вам когда-нибудь пригодится… а затем я сразу перейду к сути дела.

— Если вам угодно, — позволил Брянов.

Он волевым усилием перенес сигарету в пальцы правой руки, затянулся и сразу, ощутил какое-то неудобство и общую дисгармонию вселенной.

— Речь пойдет именно о христианском подходе к смерти и воспоминаниям. Помните слова разбойника, распятого вместе с Христом? «Помяни мя, Господи, во Царствии Твоем». В этих словах заключен весь смысл жизни. Мы существуем, пока нас помнит Бог. Наше истинное бытие есть частица Его всеобъемлющей памяти. Если Он о нас запамятует… просто возьмет и по-человечески запамятует, чего, конечно, быть не может, мы исчезнем, сами того не заметив. Представьте себе, что какой-нибудь человек, даже близкий вам, существует лишь постольку, поскольку вы его конкретно помните. Забыли на минуту — и он пропал с этой грешной земли на минуту… и так далее. Любопытно, не правда ли?

— Скорее зловеще…

— Согласен… но зловеще постольку, поскольку мы сами немощны и грешны, дорогой Павел… да, Александр Сергеевич. Но пока всемогущий Бог помнит о нас, грешных, мы сами не боимся о ком-нибудь немного запамятовать… и в конце концов не страшно, если некая злая сила и вовсе лишит нас памяти, нашей единственной частной собственности… Надо лишь очень сильно постараться не забыть одну-единственную смиренную просьбу: помяни меня, Господи, во Царствии Твоем.

Брянов внезапно почувствовал, что пьянеет. Кровь застучала у него в висках.

Он оставил папиросу в пепельнице и откинулся назад, думая отдышаться.

— Вам нехорошо? — побеспокоился старичок.

— Ничего, — глухо ответил Брянов. — Я не был готов к такой теме…

Ему стало легче, и он улыбнулся:

— Вы правы… эти папиросы… как будто была прошлая жизнь. Все по порядку. Вы представили вещественные доказательства. Полагаю, достаточно. Я проникся… Мне кажется, что теперь я готов поверить в любые чудеса.

Старичок помолчал и с грустным выражением огляделся по сторонам.

— Последний раз я побывал в этом монументальном заведении очень давно, — проговорил он. — Жизнь быстро проходит. До сей минуты испытываю ностальгические чувства, хотя вижу совсем иной мир, иную эру. Я, знаете ли, родом из палеозоя, а тут уже эпоха оледенения близится к концу… Это было лето одна тысяча девятьсот тридцать шестого года от Рождества Христова. Правда, тогда считали как-то по-другому. Я был молод, моложе вас… и очень многого не ожидал. Тогда в Москве проходил Всемирный конгресс молодых ученых, и в этих самых стенах был дан правительственный обед в честь, так сказать, интеллектуального будущего планеты. Я удостоился чести лицезреть тогдашнее божество. Но, как ни странно, именно это, самое сильное мое впечатление того года… тех лет, не имеет теперь ни малейшего значения. Зато вместе со мной за столиком тогда сидел молодой симпатичный человек, брюнет, на которого я поначалу не обратил никакого внимания. Между тем именно он оказал самое большое влияние на всю мою последующую жизнь… и, вероятно, — даже на грядущую смерть. А кроме того, ныне мы двое, представители совсем разных эпох и миров, собрались здесь именно по его воле… В тот летний день мы выпили прекрасного крымского вина… игристого, как помню, у вас оно именуется шампанским… и разговорились. У вас еще не вертится на языке его имя?

Брянов посидел, прислушиваясь к себе. Тоска совсем утихла, и он пожал плечами.

Старичок снова потянулся за пазуху, вытащил оттуда плотно набитый какими-то тайнами конверт, положил его перед собой — и потянулся через стол.

Он тихо произнес:

— Риттер… Павел Теофилович Риттер.

Брянов весь напрягся. Имя было звучным, неожиданным — готовый детонатор для воспоминаний, но…

Он вновь пожал плечами.

— Правильнее всего: Пауль Риттер. Verstehen Sie? («Понимаете меня?»)

— Noch nicht («Нет еще»), — уверенный в себе, ответил Брянов.

— Вот здесь и кроется та удивительная тайна, на которую я намекал своими богословскими фиоритурами, — в явном удивлении проговорил старичок на том же ясном немецком языке, с которым у Брянова не стало вдруг никаких трудностей.

Старичок же стал возиться с конвертом и, справившись, вынул из него несколько фотографий, на вид древних, но очень четких…

Только черное и белое, только свет и тени успел различить Брянов на верхней фотографии, как вдруг у него помутилось в глазах и в висках застучала кровь…

Он отвернулся в сторону. Официант протирал бокал, искоса, но пристально наблюдая за ними.

— Начнем с этой, — решил Петр Евграфович Гладинский уже на русском. — Просто портрет без определенного места…

Брянов, протягивая за фотокарточкой руку, отодвинул рюмку и, нечаянно плеснув через край, ощутил на пальцах спиртовой холодок.

Это был «просто портрет». Фон — стена с одним неясным пейзажиком в скромной рамке. Молодой человек лет двадцати пяти, черноволосый, с мягкими чертами лица, небольшим ртом, негордым взглядом темных глаз, в светлой сорочке и коротковатом галстуке в контрастную полоску. Он был очень знаком Брянову, грустно знаком, как какой-то добрый, но уже давно умерший друг.

Старик ждал, прижав остальные картинки к груди.

— Не помню, — признался Брянов. — Он жив?

Старик заморгал, потом свел брови.

— Очень сомнительно… Только чудом… Вы ничего не скажете?

— Нет. Но мне кажется, что он где-то очень близко…

— А вот это вполне вероятно… На вид уроженец Швабии, однако… Вот вам еще одна подсказка.

Старик протянул еще одну фотокарточку.

Брянова охватил жар. Он даже не смог поначалу разглядеть фигуры людей и здание, что виднелось на заднем плане. Он увидел вдруг, он ясно, объемно вспомнил то, что возникло перед его внутренним взглядом — шире этой картинки, больше и ярче всего мира, который им, Бряновым, пока обладал… Вздымающаяся в закатное небо темная филигранность ели — утреннее небо с белым послушным облачком змея — большая белая собака, радостно бегущая навстречу по кристально зеленой траве. И еще он увидел, ощутил душой — незримый и великий простор, когда-то, какой-то злой силой отнятый у него так безжалостно и так неотвратимо, что уже не было никаких сил вынести потерю.

Картинка помутилась, расплылась у него в глазах… помутились на ней, затрепетали фигуры: высокого человека со «старинными» чертами лица, со «старинной» бородкой, в старинной военной форме… женщины в широком светлом платье, тех же давних времен, канувших в бунинские аллеи… ребенка в матроске, как у царевича… белого дома с колоннами, мезонином, флигелями.

И снова стали вспыхивать в памяти: змей в небе — собака — стол в ажурной беседке — колеблемые ветром углы белой кружевной скатерти — большая тарелка с яркой золотой каймой, полная клубники, — и бесчисленные и прекрасные образы, мелькавшие уже совсем неуловимо, — и снова простор, которого Брянов никогда еще в своей жизни не знал… Слезы душили его, он боролся с собой и вдруг вспомнил про черненький диктофон, спрятанный у него в кармане и там мерно тянувший свою тонкую ленточку.

— Александр Сергеевич… Александр Сергеевич, — тихо позвал его старик. — Я даже не мог себе представить, что вас так проймет… Вы многое вспомнили?

— Не знаю… — очнулся Брянов. — Я никогда там не жил… не мог.

Слово, легкое, как тот летний ветерок, шелестящее листвой, вспоминалось ему, напоминало о себе. «Лис… Лист… Лисовое…»

— Я понимаю вас… Позвольте вам показать еще?

«Лисовое»… Где-то оно было, уже притягивало издалека, будто какой-то волшебный магнит, который чем дальше, тем тянет сильнее.

— Если… — Брянов не разобрался, что это за «если». — Давайте… Давайте сразу все.

Но старичок поостерегся.

Белый пустой прямоугольник приблизился к Брянову, повернулся к нему другой стороной…

Пальмы. Элиза! Ее улыбка! Ее глаза!

У Брянова перехватило дыхание.

— Еще! — задыхаясь, прошипел он.

— Может быть…

— Еще!

Еще один белый прямоугольник. Обратная сторона застывшего, как муха в янтаре, бытия… Он перевернул. Элиза! И с ней тот человек! Улица. Домики, окошки, как в сказках Андерсена. Кто?! Брянов не выдержал. Он просто зарыдал в голос, ничего не зная, ничего больше не желая знать и понимать, не в силах справиться с захлестнувшей его невыносимой тоской. Он плакал, как пьяный, хотя ничуть не пьянел, плакал от страшной обиды, какой не испытывал лет с шести, когда так неудержимо ревел в последний раз. Тогда какой-то мальчишка, старше его, отнял у него во дворе грузовик и убежал…

— Господи Боже мой! — пробормотал напротив него старичок. Брянов больше ничего не хотел слышать и никого не хотел знать, не хотел — уже яростно и отчаянно.

— Брянов, держаться! — раздайся резкий и властный крик. К его щеке кто-то приложил стакан с водой и льдом. Он схватил стакан и стал глотать воду, будто заливая душу, пока не поперхнулся и не закашлял, содрогаясь до одури, до помрачения.

Ему постучали по спине и, подхватив за руки, потянули из-за стола. Он сам рванулся вверх, запрокинул голову и широко раскрыл глаза. Над ним был свежевыбеленный потолок. Таинственный старичок Гладинский неподвижно сидел за столом, как будто весь уменьшившись до размеров гнома… Он с покорством во взгляде смотрел не на Брянова, а в сторону, откуда действовала сила, поднимавшая Брянова, а чуть раньше раздался тот резкий голос.

— Вам уже лучше, Брянов?

Брянов повернул голову: рядом стоял человек в легкой синей куртке нараспашку, сером костюме и синем галстуке.

— Что вы делаете? — проговорил Брянов, чувствуя к нему отчетливую неприязнь.

Учтиво придерживая его, человек улыбнулся, взывая к доверию:

— Ничего страшного, Александр Сергеевич. Просто неадекватная реакция. Тут нечего стыдиться.

— Я позволю себе… — начал было старичок.

— Чуть позже, Петр Евграфович, — отстранил его представитель некой власти. — Вы же видите, нужна передышка.

— Да, да, разумеется, — пробормотал старичок, уничтожаясь на месте.

— Что вы делаете? — громче, злее повторил Брянов.

— Хотите подышать свежим воздухом? Я думаю, сейчас вам это будет очень полезно… — Человек не грубо, но настойчиво потянул Брянова к двери. — Не беспокойтесь. Моя фамилия Павлов. В сущности, все ваши догадки верны. Мы из федеральной безопасности… Произошел довольно необычный случай.

«Официант» уже стоял у двери, приоткрыв ее. Он выглядывал наружу, с профессиональным видом производя «наружное наблюдение».

— Это из вашей области. Вам легко будет понять, — уверял некто «Павлов», пока неторопливо и аккуратно вел Брянова к выходу. — Большое открытие в микробиологии. Информационный вирус. Совершенно безопасный в плане обыкновенных болезней. Принципиально безопасный.

«Официант» вышел наружу первым. За ним, отпустив на миг подопечного, вступил в обыкновенный мир «Павлов», а затем — пустили Брянова.

Он вдохнул осенние запахи, и ему полегчало. Он оперся взглядом на тихую гладь озера, на златочешуйчатый столп, на купол павильона «Космос», и ему полегчало еще больше. Как раз в эту минуту сквозь высокие облака пробилось солнце — и все вокруг стало ярче, веселей и материальнее.

Брянов помнил все — и собаку, и ель, и качавшиеся углы скатерти, — но то теперь улеглось в душе, стало как вода в уютном озере неподалеку — все утихло, кроме одной, последней картины — Элиза и тот.

Казалось, что Элиза стала ему очень близким человеком. Казалось, будто он встретил ее вновь после невообразимо долгой разлуки, такой долгой, что он забыл о ней…

Он встряхнул головой и вперился взглядом в человека, который назвал себя «Павловым».

— Вам лучше?

— Продолжайте, — приказал Брянов.

— Очень хорошо… Кстати, я полагаю, что у вас в диктофоне кончилась пленка.

— Не важно. — Брянову и в самом деле это показалось уже неважным.

— Честно признаюсь, вы мне все больше нравитесь, — с улыбкой сказал «Павлов».

— Черт с вами, — бросил Брянов. — Вы мне сначала докажите, что вы не мерзавцы.

«Павлов» не обиделся:

— Это вопрос обстоятельств… Вирус проникает в клетки мозга, но не повреждает их. Он считывает память… Представляете себе, один этот крохотный шарик может вместить в себя всю память человека. Никакой компьютер…

— Почему я?..

Вирус!

Брянов заметил, что ему легче, хотя слово было выбрано из самых устрашающих слов этого мира.

Вирус!

Зато это было известное, определенное зло — названное по имени. Не демоны, не адское силовое поле, не абстрактный — и потому непобедимый — психотронный дьявол.

— Почему я?

— Минутку, Александр Сергеевич. Существовала лаборатория. Конечно секретная. Память одного человека, очень важного человека, была записана — в виде эксперимента. Потом случилась авария… Скажем так: выброс. Знакомое слово?

— Там были все, кроме меня?

— Мы выбрали вас за ваши профессиональные знания, за сообразительность… и за инициативность.

— Характеристика для вступления в партию.

— И за остроумие…

Брянову захотелось врезать этому «Павлову» по морде. Он подумал, что эта выходка, наверно, сошла бы ему с РУК.

— Я не давал согласия.

— Все гораздо сложнее, Александр Сергеевич. Я полагаю, вы пересмотрите свою позицию, когда будете обладать более полной информацией. Если хотите, можете задать вопрос.

— Почему я?

— Я уже сказал. Серьезный отбор в плане семейных обстоятельств, профессионального опыта. Теперь вопрос вашего «согласия»… Насколько мне известно, вы давали согласие на испытание новых фармакологических средств. За вознаграждение. Так?

Брянов вынужден был признать, что в институте не брезговал таким способом заработка.

— Но вы меня обманули! — стоял он на своем. — Мне никто ни слова не сказал о каком-то вирусе…

— Есть проблемы, — понимающе кивнул «Павлов». — Первая проблема — в значении этого открытия для всего человечества. Уж извините меня за высокие материи. Вторая — в том, что никто не в силах предугадать, какие знания могут вам открыться. Как бы вы поступили с той информацией, которую при желании способны скрыть от нас… Как бы мы в этом случае определили, стала проявляться в вашей памяти инородная информация или нет.

Вирус!

Маленький невидимый демон.

— Ваше молчание — знак, — усмехнулся «Павлов». — Если не согласия, то понимания. Значит, основной вопрос заключается в ком-пен-са-ции…

Рассматривая новую фотографию, Брянов уже многое знал.

Пока — только с чужих слов. Чужая память все еще была полна загадок, как остров сокровищ, истлевшую карту которого дали ему в руки.

С фотографии улыбалась худенькая миловидная девушка в строгом, элегантном костюмчике и изящной шляпке с длинным острым перышком. Рядом с ней стоял офицер в черной стильной форме СС.

Девушку звали Элиза фон Таннентор. Она была балериной и связным Абвера в Италии. Ее убили в начале сорок первого года, когда стали подозревать в двойной игре: на Рейх и на Британию.

Узнав о ее гибели, Брянов заметил в себе только легкую грусть. Вся эта история случилась так давно…

Память Пауля Риттера, любившего Элизу, не откликнулась болью.

Пауль Риттер не мог знать о ее смерти. По имевшимся сведениям, сам он погиб немногим раньше, когда англичане разбомбили секретную лабораторию на Канарах, в которой изучали тот необыкновенный вирус.

— Можно открыть окошко? — спросил Брянов, почувствовав, что новое замкнутое пространство начинает тяготить его.

— Пожалуйста, — с готовностью откликнулся «Павлов» и опустил стекло в машине, стоявшей на площадке перед рестораном.

Офицер в форме СС был случайным персонажем, всего лишь достоверной деталью эпохи. Берлинская опера на заднем плане не вызвала у Брянова никаких ассоциаций.

В настоящий момент он знал только общие правила игры.

Ему предстояло спасти человечество от угрозы информационного заражения.

Лаборатория на Канарских островах была когда-то уничтожена. Англичане, которым удалось заполучить штамм вируса «на стороне», впоследствии проводили на островах скрупулезные исследования и в конце концов пришли к заключению, что опасности нет. Однако совсем недавно в районе, где некогда находилась лаборатория, произошел какой-то загадочный взрыв, после которого у нескольких туристов, побывавших в этих местах, стали проявляться «ложные воспоминания». Возможно, один из боксов, в котором хранились штаммы в те давние времена, не был обнаружен.

Месяц тому назад Александр Брянов в качестве «подопытного» испытывал на себе новые лекарства: как ему было сказано, сильные транквилизаторы, действующие мгновенно, если их использовать в виде глазных капель. Он не мог отрицать, что вызвался добровольцем и подписал соответствующий договор.

Так что теперь основная проблема действительно заключалась в «компенсации»… жестоких правил игры, согласно которым ему ничего не оставалось, как только приложить все усилия к тому, чтобы с помощью чужих воспоминаний разыскать секретный отсек лаборатории. В нем предположительно могли храниться не только образцы штамма, но и некое «противоядие», о котором упоминал в своих записках Пауль Риттер и которое так и не было найдено. В противном случае…

— Мы вынуждены скрывать от вас подробную биографию Риттера и большинство документов из его досье, — предупредил «Павлов», — хотя понимаем, что какие-то факты и предметы могли бы способствовать поискам. Дело в том, что, по всей видимости, уже началась игра на время, причем это — игра, в которой нельзя слишком торопиться. Мы считаем, что вам самому, по своему наитию, необходимо искать ключевые образы. Излишними подсказками мы рискуем раньше срока блокировать вашу настоящую память.

— Настоящую память, — пробормотал Брянов, догадываясь, вспоминая свои собственные гипотезы. — То есть вы считаете, что новая «магнитофонная запись» все-таки стирает предыдущую?

Он прислушался к себе, со смутным удивлением отмечая, что никакого страха не чувствует.

— Так предполагал сам Риттер. Пока что вы адекватны реальности. Но существует вероятность того, что информационная система вируса полностью подавит вашу личность. Вы рискуете превратиться в Пауля Риттера, который родился в начале века и погиб в конце сорокового. Правда, он был очень талантлив, окончил Гейдельбергский университет, знал несколько языков… но вы сами понимаете…

Брянов напрягся, вспоминая, какой же университет окончил он сам; получалось, что Московский… Кое-какие знакомые картины промелькнули в его «настоящей памяти»: амфитеатр аудитории, колбы в лабораторной комнате, прокуренная темень вечеринок, мерцающий шар на дискотеке…

Он вздохнул.

— Это только гипотеза, — сказал он.

Уверенность была смешана с сомнением — примерно один к одному.

— Конечно, гипотеза, — нарочито подбодрил его «Павлов». — Но ее придется иметь в виду. И нам и вам. Надеюсь, вы уже вполне осознаете, почему в свое время между союзными державами был заключен мораторий на дальнейшие эксперименты в этой области?

Брянов с удивлением посмотрел на человека по фамилии «Павлов»:

— Но контрольные исследования наверняка были проведены, иначе каким образом… каким образом в это вообще кто-то мог поверить?

— Вы правы, — кивнул «Павлов». — Еще в сороковых годах штамм вводили больным шизофренией. Их состояние улучшилось. Эти больные стали оперировать некоторыми воспоминаниями Риттера. Но никаких научных и технологических секретов раскрыть не удалось… — «Павлов» многозначительно помолчал и добавил: — Даже в последующих экспериментах на здоровых испытуемых, которых отбирали из Военно-медицинской академии. Похоже, Риттер сумел создать какой-то блокирующий фактор… Был испытан еще один препарат, который в протоколах Риттера именовался адаптором. Он снимал первые симптомы дезориентации. Его формула известна.

— Мнемозинол, — сообразил Брянов.

— Верно.

— Какое все это дерьмо…

— Теперь мы все думаем, как от него отмыться… Между прочим, Риттер был довольно эксцентричным человеком. Формула «противоядия» может оказаться где угодно. Например, в шкатулке на дне Большого канала в Венеции. Или в сейфе одного из швейцарских банков. На стволе какой-нибудь пальмы в Буэнос-Айресе. Наконец, просто в бутылке, дрейфующей по Гольфстриму.

— Или же на стене туалета в ресторане «Золотой колос». Короче говоря, ваша турфирма гарантирует мне увлекательное путешествие…

— Мне нравится ваш оптимизм.

— Я предвкушаю «ком-пен-са-цию», — мрачно усмехнулся Брянов.

— Это — отдельный вопрос. Не забывайте о трудностях. С каждым шагом на пути к цели у вас будут появляться воспоминания Пауля Риттера. Главное: успеть к финишу раньше него. Если его память полностью вытеснит вашу… ну, скажем, наложится на вашу память, то произойдет нечто, о чем никто не имеет никаких гипотез. Никто не знает, что может случиться. Возможно, вы останетесь самим собой или же полностью превратитесь в Пауля Риттера. Мы не знаем, останетесь ли вы в этом случае адекватны современному миру или нет. Вы — первопроходец. Конечно, мы будем следить за каждым вашим шагом. И очень надеемся, что наш контроль не будет вам в тягость. При первых же признаках неадекватности мы постараемся оказать вам посильную помощь.

— А что, если мне понравится биография Риттера? — спросил Брянов.

— То есть? — приподнял брови «Павлов».

— Что, если мне понравятся воспоминания Пауля Риттера? Если я захочу стать им? Если Пауль Риттер воскреснет в моем лице и сумеет приспособиться к нашему времени?

«Павлов» немного помолчал, защищаясь холодной улыбкой.

— Записи Риттера дают нам надежду, что он был скорее гуманистом, чем злодеем, — наконец сообщил он. — Мы полагаем, что Риттер тоже захочет спасти человечество.

— Насколько я понимаю, он тоже проводил эксперименты на людях.

— На безнадежно больных людях. И, заметьте, их состояние улучшалось. Да, он работал в Германии, во времена нацистов. Ну и что из того?.. У вас может возникнуть другая, более серьезная проблема. В записях Риттера сказано, что вирус на пике размножения обладает фантастическим свойством, а именно — полевым воздействием на людей, окружающих зараженного. Вирус проникает в мозг через роговицу глаз. Через этот же канал он и воздействует на окружающих. В скором времени люди, которые будут смотреть вам в глаза с расстояния до десяти метров, забудут о встрече с вами с вероятностью до семидесяти пяти процентов…

Слегка оглушенный «статистикой», Брянов посмотрел «Павлову» в глаза.

— Это значит… — пробормотал он и замер.

— Это значит, что идет видеозапись нашей с вами беседы, иначе я могу оказаться в дурацком положении перед своим начальством. Это значит, что вскоре у вас могут появиться трудности в отношениях с родными и близкими и большие преимущества в контактах с посторонними людьми. Я понимаю, в это трудно поверить… Но Пауль Риттер был ученым, а не писателем-фантастом.

Брянов тупо посмотрел на себя в зеркальце заднего обзора: взгляд показался ему чужим.

— Итак, у вас есть выбор, — продолжил злой дух, назвавшийся «Павловым». — Когда вы доберетесь до «противоядия», — а мы очень надеемся, что вам это удастся, — вам придется пожертвовать всего двумя-тремя месяцами жизни. Если гипотеза Риттера верна, вам предстоит забыть все, что произошло с вами с момента «заражения». Вместе с чужой информацией сотрется своя, поскольку она фиксируется в информационном аппарате вируса, который встроился в клетки вашего мозга…

Неизбывная тоска снова охватила Брянова.

— Я могу понять вас, — вздохнул «Павлов», заметив, как скривил губы «испытуемый». — Вы побываете в экзотических местах, а все придется забыть. Жаль, конечно.

И тут Брянов догадался о причине своей новой тоски: придется забыть, как они с сыном пили чай на кухне, как смотрели друг другу в глаза…

— Когда я могу ехать? — спросил он.

— Когда хотите.

— Чем раньше, тем лучше.

— Отлично. Куда сначала?

— Я думаю, в Венецию.

— У ваш хороший вкус, — взбодрился «Павлов». — Значит, переходим к материальной стороне дела.

В карманы Брянова были переправлены: синенькая книжица служебного загранпаспорта (Брянов сделался менеджером ассоциации турагентств) с визами пяти стран, разноцветный прямоугольничек кредитной карточки «VISA» и пять тысяч долларов наличными.

— Распишитесь.

Брянов тюкнул свою подпись в квадратик какой-то ведомости.

— Вот справка на вывоз… И не откладывайте. Приоденьтесь здесь, в Москве. Вид у вас должен быть официальный и внушительный. По крайней мере, для начала… Но мы надеемся, что вы будете останавливаться не в «пяти звездах», и одеваться не у Версаче. Авиабилет мы возьмем вам на завтра. С чего начнете?

— С ГУМа, — криво улыбнулся Брянов.

— Резонно, — заметил «Павлов» и вдруг встрепенулся. — Что там еще?

Оказалось, «официант» машет ему рукой, высунувшись в двери. Попросив минутку подождать, «Павлов» вылез из машины.

Брянов остался под присмотром мрачного «шофера».

Поглядев еще раз в зеркальце, он запретил тому человеку с усталым, растерянным взглядом о чем бы то ни было размышлять.

Он слишком много узнал, чтобы сразу размышлять… и чтобы не сойти с ума: все это знание нельзя было воспринимать всерьез.

Мир вокруг стал призрачным.

«Они сделали из меня привидение, — подумал Брянов и постарался хоть немного испугаться, но у него ничего не получилось. — Ну, конечно. Чего бояться привидению?»

И еще он подумал, что, если бы не Пауль Риттер и не Элиза фон Таннентор, так бы и переговаривались они с сыном по телефону: «Привет». — «Привет». — «Как дела?» — «Ничего». — «Что нового в школе?» — «Ничего». — «Что по видику смотрел?» — «Ничего особенного». Ни-че-го!

Его мир, похоже, всегда был призрачным.

Теперь надо было сказать некоему Паулю Риттеру «большое спасибо» — и уничтожить его раз и навсегда.

Мир, в котором он прожил больше тридцати восьми лет, вдруг перестал быть опорой сознания. Брянов заметил, что этот мир вдруг потерял для него свою естественную ценность, перестал быть единственно возможным. Он опасался теперь только одного: как бы не забыть родного сына и как бы сын не забыл его, своего отца.

Теперь он обладал еще одним миром, необыкновенным, фантастическим, и, несмотря на явную зависимость от правил игры и всякой «федеральной безопасности», получил в пользование какую-то невероятную свободу, которой раньше и представить себе не мог. Но и этот колдовской мир не мог стать опорой.

И все же некая опора была. Брянов ощущал ее, находил между теми двумя мирами — как бы в междумирной пустоте, в небытии.

Он вспомнил грустную улыбку старичка Гладинского, с которой тот говорил: «Помяни меня, Господи, во Царствии Твоем».

Он не успел найти объяснение этой незримой опоре, как вернулся «Павлов», мрачный и даже побледневший.

— Так куда теперь? — уже не глядя на Брянова, сухо переспросил он.

— Собирались в ГУМ.

— Ну да. Забыл, — натужно улыбнулся «Павлов».

Человек в зеркале поднял воротник сорочки и со строгим, сосредоточенным видом стал завязывать новый галстук. Бесстрастный и решительный человек в зеркале в целом устраивал Брянова.

Эта бесстрастность и напускная строгость были осознанной, вынужденной позицией. Рядом, на диване, сидел Сан Саныч, которому, вероятно, полагалось забыть все разговоры с отцом с той минуты, когда он, Брянов, вернулся домой, как из командировки — с большим и роскошным чемоданом. Сын был удивлен, сгорал от любопытства, но и ему, и его отцу весь этот удивительный час новой встречи полагалось забыть. Сыну — после очередного расставания, отцу — при «счастливой» развязке всей истории.

Поневоле станешь беречь чувства…

Подходя час назад к двери своей квартиры, Брянов намеревался сразу открыть Сан Санычу суровые правила нового этапа игры.

В самом деле, никакой «подписки о неразглашении» не требовалось. Он мог теперь рассказывать что угодно и кому угодно. Тот, кто, послушав его, задумал бы вызвать скорую психиатрическую помощь, даже больше него рисковал угодить по тому же адресу.

Брянов поспешил отдать сыну чужой диктофон, заметив, что невольно отворачивается от него в сторону, чтобы «излучатель» не был направлен в упор:

— Возьми. Кассета пуста.

— Бать, я тут без тебя кое-что записал, что помнил…

Брянов, похолодев, замер в прихожей.

— Я тут пришел, а книги нет, — сообщил Сан Саныч.

Брянов похолодел еще сильнее — до предела, установленного для живых теплокровных существ.

— Черной?

— Черной…

Они сожгли его тайный мост в реальное прошлое.

«Помяни меня, Господи, во Царствии Твоем», — в этот мнимый, выпавший из реальной жизни день подумал уже своими словами Брянов.

— Ну как? — спросил он Сан Саныча, опустив воротничок сорочки и надев пиджак от первого из двух купленных им костюмов.

Он повернулся к сыну и сунул руки в карманы брюк.

Развалившись, раскинув свои длинные ноги в новых джинсах и ковбойских сапогах, Брянов-младший наблюдал за метаморфозами Брянова-старшего. Он наблюдал, слегка осовевши, потому как «батя» ему позволил чуть-чуть выпить. Початая обоими бутылка коньяка «Remi-Martin» стояла неподалеку, в окружении экзотической снеди. Пир был устроен как бы по совсем постороннему поводу: свершившейся паспортизации младшего поколения Бряновых… Получалась первая совместная выпивка отцов и детей. Ее требовалось срочно занести в семейные анналы и летописи, иначе…

— Ну, я вообще молчу! — Сан Саныч показал большой палец. — Созрел тост.

Он потянулся в сторону стола.

— Тебе на сегодня хватит, — по-отцовски распорядился Брянов.

— Ну, бать, ты чего?! Как матушка, что ли? — мирно завозмущался младший. — Я ж со своей кодлой тоже не за кока-колой бегаю… бать?

— Это уже твои личные дела, — проявил воспитательную тактику Брянов, грустно про себя усмехаясь. — Там, на улице, ты сам будешь выбирать, без меня: становиться тебе алкашом или нет. А тут моя территория.

— Тогда последнюю — и все. Ладно, бать? — предложил Сан Саныч компромисс.

— Тогда запиши для верности, что последняя, а то забудешь.

— Не забуду.

— Забудешь.

Так возник подходящий повод раскрыть одну из главных тайн.

Сан Саныч поморгал и не поверил, а потом поверил и вскочил с дивана.

— Тогда, бать, скорей убирай бутылку! — кинулся он к столу и яростно накинулся на пробку и горлышко. — Ты что! Можно сказать, лучшее воспоминание жизни испортим!

— Неужто лучшее? — изумился Брянов, увидев, что не так все страшно, как казалось заранее.

— Ну… почти, — проговорил Сан Саныч, с натугой засовывая пробку на место. — Первый раз с тобой… так вот здорово… Ты что! Надо будет потом все повторить заново.

Новое поколение оказалось куда практичней предыдущего… может, и — к лучшему.

— Бать, я сейчас запишу основное, — сделав одно дело, Брянов-младший сразу взялся за другое. — В общем, запишу своим почерком, что ты мне эти шмотки купил… а то потом разберись… и еще что мы с тобой за мой паспорт по рюмке настоящего коньяка… Да, справка будет в двух экземплярах. Одну у тебя оставлю. И напишу, чтобы вернуться к трем часам. А потом схожу погуляю где-нибудь поблизости. Давай проверим прямо сейчас… чтоб на душе не висело.

Резкая трель звонка оглушила, даже контузила обоих.

Отец опомнился первым:

— Не высовывайся!

— Кто это? — прошептал Сан Саныч.

— Не знаю… Может, билет на самолет принесли…

Он осторожно, на носках, вышел в прихожую, осторожно приложился к глазку — и опять замер, контуженный во второй раз.

Он сначала перевел дух, а уж потом взялся за рычажок замка.

Он сначала поправил волосы, поддернул к кадыку узел галстука, вытер об себя влажные пальцы, а уж потом снова взялся за рычажок замка… изо всех сил отвел его… и потянул на себя дверь.

Невысокую брюнетку с короткой стрижкой майор Павшин заметил из окна машины, когда автомобиль только въезжал во двор, а дама уже подходила к дверям подъезда.

— Черт возьми! — удивленно выругался он и, торопливо достав из нагрудного кармана объемистое портмоне, вынул из него несколько фотографий.

Ошибки не было: в подъезд, где жил Брянов, входила его бывшая жена.

Оставив фотографию, майор в раздумье потеребил книжечку авиабилета, которую полагалось вручить «подопытному». Его отлет в Италию был назначен на следующее утро.

Майор Павшин решил подождать и сунул себе в ухо черную «фасолину».

Когда из подъезда вышел сын Брянова, он вздохнул с облегчением.

Через четверть часа из подслушивающего устройства донеслись забавные звуки. Майор чертыхнулся еще раз и решил подняться наверх, как только все стихнет…

Когда он наконец подумал, что подходящий момент настал, и выбрался из машины, то краем взгляда приметил темный микроавтобус, въезжавший во двор дома.

У майора появилось неопределенное предчувствие, и он невольно заторопился.

В тот миг, когда он взялся за ручку двери, что-то больно укусило его в шею.

Водитель машины, увидев, как майор отшатнулся от двери в сторону и стал оседать на колени, выхватил из-за пазухи пистолет и дал газ, надеясь рывком подъехать к подъезду.

На лобовом стекле с треском вспыхнула «паутина» — и в машине раздался хлопок, от которого у человека за рулем перехватило дыхание…

Перед Бряновым, в буквальном смысле на пороге его новой жизни, стояла Наталья.

После своей Антальи она выглядела великолепно. Ее южная кровь набрала силы и жара на чужих теплых берегах, глаза светились темными огоньками, импортный, бархатистый загар поглотил все морщинки, все улики прожитых ею тридцати пяти… Короткая стрижка ей очень шла: глаза казались бездоннее, брови ярче и острее, серьезный ее грузинский носик — хищнее и решительнее. Темный многоскладчатый плащик и темные сапожки тоже были очень хороши.

Они стояли и рассматривали друг друга и могли позволить себе какую угодно долгую паузу.

— Здравствуйте, Наталья Резоевна! — наконец приветствовал свою бывшую жену Брянов, очень искренне, но, как ему показалось, очень не по-своему заулыбавшись (уже потом он с усмешкой подумал, что, должно быть, Паулю Риттеру было очень приятно так неожиданно познакомиться с Натальей). — Какими судьбами?

— Здрасьте, здрасьте, — немного деловито и чуть-чуть фамильярно приветствовала его бывшая жена. — Вот так взяла и зашла вас проведать.

Брянову показалось: «проверить». Он с удовольствием приметил, что своим видом явно удивил Наталью и теперь она сопротивляется своим же непредвиденным и вообще немного неуправляемым чувствам.

— Выглядишь прекрасно, — так же искренне сказал Брянов.

— Ты тоже, я вижу, не в худшей форме, — сдерживая улыбку, ответила Наталья. — Пустишь?

— Как будто нет! — Брянов галантно отступил. — Заходи. Как раз к столу.

Наталья вступила в квартиру Брянова вполне самоотверженно.

И тут позади отца дал о себе знать, уже весь изготовившись к бою, Сан Саныч.

— Ну, здрасьте, здрасьте! — прямо-таки напал он на свою матушку.

Наталья невозмутимо смерила сына с ног до головы. В одежде Сан Саныча свитер и ковбойские сапоги не очень сочетались, но задачу имели общую — агрессивно-оборонительную.

— Я смотрю, вы тут неплохо живете, — приподняв острые бровки, оценила Наталья обмундирование обоих мужчин.

— А чего! — только и ждал, когда бы взвиться, Сан Саныч. — Живем, мать! Я теперь вообще где хочу, там и живу. У меня паспорт есть.

— Знаешь что, помолчи-ка! — вдруг прикрикнул на сына Брянов, между прочим — первый раз в жизни. — Встань в очередь!

— Чего?! — так и обомлел Брянов-младший.

— Ничего. Все — по плану. Сходи погуляй пока, а мы тут без тебя поговорим. У нас есть свои дела.

Он, командуя сыном, смотрел Наталье в глаза, а она смотрела в глаза ему. Она немного терялась, видя перед собой какого-то другого Брянова, и явно, судя по мужественной ее улыбке, пыталась найти опору в себе самой, в своих собственных достижениях…

— Бать…

— Чего «бать»? — бросил в сторону Брянов. — Ты что собирался делать?

— Ну ладно, бать…

Сын бестолково засуетился, потом протиснулся между родителями к вешалке, за курткой.

— А справку-то?! — спохватился он.

— Какую справку? — опешил Брянов.

— Ты что, бать, уже?.. Мы же проверяем твою эту… Дай мне листок и ручку… Я сейчас быстро… на кухне.

Наталья, слегка замерев, продолжала улыбаться, поглядывая то на одного, то на другого.

— Я сам тебе «справку» напишу, — решил Брянов. — Сбегай за бумагой.

За то краткое время, пока сын пропадал в комнате, Брянов поухаживал за Натальей: помог ей оставить на вешалке плащ, нашел тапочки… Темный деловой костюм тоже очень шел Наталье Резоевне.

— Ты выглядишь еще лучше, чем в день нашего знакомства, — немного замирая сердцем, признал Брянов.

— Ну, ты мог предусмотреть это заранее, — не замедлила подковырнуть его Наталья, искоса кольнув взглядом.

Сын нарочно загремел своими лихими сапожищами и так же демонстративно сунул отцу в руки лист бумаги и ручку.

Брянов присел в прихожей на обувной ящик, положил на него же листок и написал Сан Санычу следующее распоряжение:

«КУПИ ТОРТ („ПРАГУ“ ИЛИ КАКОЙ-НИБУДЬ НЕ ХУЖЕ) И ВОЗВРАЩАЙСЯ К ШЕСТИ. БАТЯ».

Сан Саныч прочел и выпучил глаза.

— Вполне достаточно, — заверил его Брянов. — А все детали выясним при встрече.

Сан Саныч наконец все понял — и всепонимающе ухмыльнулся. Он вышел за дверь, а потом просунул голову обратно:

— Бать, тебя можно на минутку?

Брянов вышел к нему, изобразив на лице строгий и нетерпеливый вопрос.

— Бать… ты только не забудь потом сказать, что матушка к нам приходила, а то у меня с ней проблемы начнутся. Она ж не поверит, что у меня уже маразм… К шести-то… не рано будет?

Сан Саныч ухмылялся до ушей. Брянов подмигнул сыну, без лишних слов хлопнул его по плечу — и вернулся. К «матушке».

Наталья уже гуляла по его дому, с интересом посматривая в разные стороны.

Попав в комнату, где осваивалась его бывшая жена, Брянов первым делом заметил, что его второй новый костюм, оставленный на диване, аккуратно расправлен. А еще он заметил, что вся комната пропахла ароматом новой, дорогой кожи — чемодан стоял в углу, — полиэтиленом дорогого магазина, пропахла новыми хорошими вещами, хорошим коньяком. И вообще — пропахла новой, очень свежей жизнью.

Наталья посмотрела на него через плечо.

— Садись. Давай по рюмочке, — не обращая на ее рефлексы никакого внимания, легко, по-семейному предложил Брянов, поставил третью рюмку и, не дожидаясь своей дамы, уселся за стол.

Наталья неторопливо присела.

— Я вижу, приманил парня, — с подчеркнутой обидой проговорила она, придерживая рюмку, пока Брянов наполнял ее коньяком. — Хватит…

— Ну, сказала — «приманил»! — вполне показательно обиделся и Брянов. — Он — уже здоровый мужик. Паспорт получил. Немного можно. Пусть приучается к благородным напиткам. Может, тогда реже будет по подворотням с дружками портвейн хлестать.

— Хоть буду теперь знать, что он не в подворотне ночует, — усмехнулась Наталья, и было похоже, что она усмехнулась над своим недавним планом сразу устроить обоим мужикам разгром.

— А что, уже бывало? — по-отцовски озаботился Брянов.

— Вполне возможно, — не совсем признала свои воспитательские ошибки Наталья и замечая, что проигрывает, энергично подняла рюмку. — За что пьем?

— За что? — не сразу собрался Брянов.

Он поглядел Наталье в глаза. Она смотрела, ожидая от него чего-то очень важного… «А ведь это сон!» — провидчески подумал Брянов. В самом деле это был сон — и его предстояло очень скоро, при пробуждении… при спасительном пробуждении — ЗАБЫТЬ. Всем — ЗАБЫТЬ. Должны были грянуть семьдесят пять каких-то омерзительных научных процентов всеобщего семейного беспамятства. Он так и хотел сказать: «за прекрасный сон» — однако сдержался и стал искать какой-нибудь другой повод, пооптимистичнее. «За прекрасный сон», — получилось бы с болью. Она и так уже стиснула его душу — эта ностальгическая боль заведомо предопределенной потери. И бывают же именно такие — предопределенные — потери, но знать заранее… эти семьдесят пять процентов… все равно как знать дату своей смерти, хотя бы и предопределенную восемью десятками лет счастливой жизни…

Надо было выпить за паспорт Сан Саныча.

— Ну, ты чего застыл? — иссякло терпение у Натальи, когда она заметила, что взгляд ее бывшего мужа стал туманным и сама она в этом тумане начала потихоньку пропадать. — За что пьем-то?

— За прекрасный сон! — хрипло и совсем негромко провозгласил Брянов.

— Не оригинально, но все-таки красиво, — оценила Наталья и пригубила рюмку. А Брянов опрокинул свой французский коньячок одним глотком. Потом, пока он терзал дольку лимона, Наталья с присущей ей сдержанностью окинула взглядом стол и протянула руку к лежавшей на другой стороне стола стопочке визиток. Между прочим, рядом с той стопочкой лежала и другая — зелененьких купюр, а рядом с зеленой стопочкой — синенькая книжица.

Наталья с любопытством восприняла главную менеджерскую должность человека, который был поименован на карточке как ALEXANDER BRJIANOV Ph.D., и аккуратно положила карточку на место.

— Я вижу, у тебя новый подъем, — еще раз улыбнулась она, не в силах сдержать в себе то, что нужно было сдерживать теперь изо всех сил. — Можно? — Она указала на синенькую книжицу.

— Без проблем, — пожал плечами Брянов, тоже не в силах сдерживаться — а именно сдерживать свое довольство, которое полагалось по-мужски сдержать — и вообще забыть…

И вдруг он с радостью осознал, что теперь имеет право хвалиться сколько угодно. Наталья полистала — и даже наморщила лоб. «Вот теперь надо пить за паспорт», — твердо решил Брянов.

— Брянов, ты это или не ты? — усомнилась Наталья, защищаясь скептической улыбкой. — Может, тебя подменили?

Подозреваемый поежился.

— Трудно сказать. Сын пока признает…

— Ну, я-то тебя знаю лучше… — предупредила Наталья, — и дольше.

— Значит, надо проверить.

— Что проверить? — напряглась Наталья.

— Очень просто. Как Пенелопа проверила своего Одиссея. Он где-то странствовал, шатался лет двадцать… изменился так, что и родная мать не узнала бы. Вот Пенелопа и проверила — тот или не тот.

— Я не помню, как она проверяла, — поспешила признаться Наталья.

— Я напомню, — вызвался Одиссей Брянов. — Вроде бы у них в доме постель была устроена на столетнем пне. Это была их личная тайна.

Брянов подумал, что древняя интрига могла бы стать более интересной и современной, если бы Одиссей в своих путешествиях как-нибудь по пьянке проболтался бы об этой «личной тайне» кому-нибудь из случайных попутчиков.

— А у нас что было? — очень заинтересовалась Наталья.

И тогда Брянова охватила злодейская, совершенно не человеческая, совершенно демоническая радость.

— Так значит, не помнишь? — как само Возмездие, изрек он.

— Не помню, — не стала юлить Наталья.

Брянов встал из-за стола и потянул ее за руку к себе. И бывшая жена покорно поддалась, словно осознавая, что свой великий грех придется искупать любой жертвой, какая потребуется… даже если ее сейчас будут уводить из всей устроенной по ее плану жизни.

Ощутив Наталью перед собой на расстоянии вздоха, ощутив ее запах, почувствовав своей плотью движение ее тела, он обнаружил, что запросто мог бы стать самым опасным, самым безнаказанным маньяком-насильником, о котором жертвы забывали бы сразу после исчезновения страшного призрака из поля их видимости…

Может, так и действуют все призраки, о которых мы ведать не ведаем?

Он подтянул Наталью ближе к себе, вольно или невольно, но наслаждаясь страхом, замерцавшим в ее глазах, страхом, который она сама отказывалась в себе признавать.

— Вот о чем я тебя спрошу, — с вкрадчивостью удава прошипел Брянов, уже чувствуя губами тепло ее щеки, шеи, уже наполняясь ее ароматом, зная, что его уже не остановит ничто. — Скажи ты мне, Наталья, а с этим своим крокодилом Геной ты венчалась в церкви или нет?

— Ты с ума сошел, Сашка! — вся дернулась в никуда Наталья, оставшись тут же, в его руках.

Непонятно, что она имела в виду: то ли неотвратимое приближение бывшего мужа, то ли свой, неизвестный Брянову, воинственный атеизм, то ли именно то, что с крокодилами в церкви не венчаются.

Однако Брянов что хотел, то уже узнал.

— Нет, ты мне ответь, Наталья, — все ужасней надвигался он, — ты с ним хоть расписана?.. Или нет?

— Да какое твое дело?!

— Ну, значит, греха не будет, — утвердил Брянов. — А будет — тоже хорошо. Значит, потом напомнят — на Страшном Суде. Может, и раскаюсь, — но жалеть не стану.

— Кажется, вспомнила… — вдруг замерла Наталья, и темная бездна в ее глазах подернулась поволокой.

— Давно пора, — сказал Брянов и повалил ее на диван.

— Костюм! Костюм! — закричала Наталья.

Непонятно, какой костюм она имела в виду, за какой так испугалась: то ли за свой, роскошно-деловой, то ли за бряновский, новый, летний, на который они упали.

Она, как женщина аккуратная, конечно, уточнила бы — какой, но вдруг вспомнила — и забылась, и утонула вся в своем же судорожном вздохе и в своем собственном неудержимом стоне…

И он тоже вспомнил — вспомнил все свое, вспомнил всем собой, всем своим телом и всем своим дыханием — и ту горячую ямку над ее ключицей, жесткие и притом необыкновенно нежные губы, и жесткий пушок над верхней губой, и ее острые соски, и линии ребер, и края их, вздымавшиеся, как только она выгибалась в том своем неудержимом стоне, и легкую, легкую пустоту, что всегда открывалась ему внезапно, сразу впускала его всего, хотя мгновение назад была еще непреодолимым сгустком сопротивления, и охватывала его, стискивала пределами своей силы, простором, горячей параболой, мягкой силой вдруг расступавшихся бедер.

Он вспомнил ее всем собой, обхватил ее, отрывая от дивана, едва не повисая с нею в воздухе, — и с яростью сказал себе: «Никому не отдам!»

Непонятно, кому он, Брянов, не хотел ее отдать: то ли Паулю Риттеру, то ли всем этим злодейским экспериментаторам, то ли вообще абстрактному загробному беспамятству…

Однако смысл его яростного порыва мог быть понятным: в конце концов Александр Брянов боролся с судьбой.

Часть бетонной стены, увенчанной в целях маскировки чугунными кружевами, поплыла в сторону, и перед старым генералом там, за лобовым, ничем не пробиваемым стеклом машины, открылась милая дачная тропинка, окруженная уже вянущими золотыми шарами, сад с яблонями и вишнями и, поодаль, приятная для глаза темная рябь бревенчатого сруба.

Машина двинулась вперед, на узкую трескучую дорожку и неторопливо подвезла приезжих к крыльцу обыкновенной казенной дачи.

Выскочивший из дома молодой человек услужливо приоткрыл заднюю дверцу.

Старый генерал, одетый в штатское, поставил ногу на тропинку, выбрался из машины и с наслаждением вздохнул. Он уже не любил дороги и автомобили. Вслед за ним выбрался гость значительно моложе, лет сорока, тоже в штатском — да и в остальном внешне похожий на генерала.

Прежде чем войти в дом, старый генерал приостановился и с грустью посмотрел на сруб, на окна, на скаты крыш, на изящный конек. Он хотел построить себе именно такой дом: вековой сруб, замысловатые наличники, резьба по карнизам. Но младшие поколения навалились всей дивизией: им, а не ему, подавай крепостные стены, красный кирпич, как у Кремля, и чтоб обязательно с башенками.

Генералу понравилось, что крыльцо под ним заскрипело. Он поднялся на террасу, скромно обставленную простой, грубо сбитой мебелью, и вошел в небольшие сенцы. Дверь за ним плотно закрылась.

Он помедлил, привыкая к матовому, неживому свету в узком пластиковом пространстве.

— Вот сюда, бать, — напомнил ему сзади тот, что был моложе, и показал пальцем.

— Помню, — недовольно ответил генерал и без труда попал пальцами правой руки в узкую щель в стене, на уровне пояса.

Над щелью загорелся зеленый прямоугольничек.

Потом прозвучал нечеловеческий голос:

— Идентификация завершена.

Прямо перед лицом генерала раскрылась диафрагма, обнажая небольшой пульт. На этот раз младший по возрасту и званию смолчал. Генерал нажал на кнопку с изображением нуля — и лифт пошел вниз, в шахту, построенную по образцу ракетных. На нулевом уровне гостей встречали еще двое низших чинов, которые молчаливо вытянулись по стойке «смирно» и дали равнение, куда надо. Узкий коридор завершался, как сказочное распутье, еще тремя дверями на три стороны света. Генерал выбрал ближнюю. Ему пришлось не только приложить руку, но и продемонстрировать в окуляр радужную оболочку глаз.

После того, как загорелся второй зеленый огонек, послышалась короткая трель.

— Петр Иванович Никонов, — четко, по-военному проговорил генерал. Идентификация завершена. Старый генерал подумал, что когда-нибудь, если его постигнет неудача и если он еще не успеет вовремя умереть, к этой двери сможет подойти кто-то другой — с его отпечатками пальцев, с его радужной оболочкой, с его голосом. Вот это уже будет самый настоящий «Петр Иванович Никонов»! И в лучшем случае им представится сам Пауль Риттер…

Он вошел в небольшую комнату, три стены в которой занимали соты секретного архива. Здесь генерал повернулся налево. Он и его младший сын, полковник ГРУ, одновременно приложили свои ладони к выпуклостям на крышке одной из ячеек. Под ладонями вспыхнул яркий свет, мутно просветивший руки насквозь, — и затем послышался легкий щелчок.

Связь между поколениями не прервалась. Крышка ячейки превратилась в маленький столик, на который изнутри выдвинулся легкий несгораемый кейс с алюминиевым блеском.

— Бери, — сказал сыну старый генерал. Теперь в руках младшего и самого доверенного Никоненко оказался один из двух важнейших фрагментов досье Пауля Риттера, досье, некогда поделенного между двумя временно союзными организациями.

Оба перешли в другой, более просторный отсек нулевого уровня, имевший также более комфортный интерьер: несколько мягких вращающихся кресел окружали широкий стол, по углам ядовито зеленели в декоративных кадушках искусственные растения.

Никоненко-младший положил кейс на стол, нажал с двух сторон на незаметные сенсоры замка и отошел в сторону.

Никоненко-старший поднял крышку кейса. В нем было два отделения: в правом лежали подлинные материалы по делу Пауля Риттера и немецкой секретной лаборатории на Канарских островах, в левой — их фотокопии. Сегодня генерал вынул правую папку.

— С чего начнем? — заметив некоторую неуверенность в движениях отца, спросил Никоненко-младший.

На столе перед каждым из кресел располагался маленький пульт. Генерал нажал одну из кнопок.

— Слушаю вас, Петр Иванович, — раздался бойкий голос кого-то из более низких чинов.

— Если наш специалист уже готов, пусть подойдет минут через двадцать, — проговорил генерал, подняв взгляд к потолку.

— Будет сделано, Петр Иванович.

— Начнем мы с Павшина, — опустил он глаза на сына. — Что у него?

По мановению руки Никоненко-полковника свет в отсеке немного ослаб и на стенном экране появилась видеокартинка: койка, вероятно, в палате некоего реанимационного отделения, на койке майор Павшин, облепленный датчиками и окруженный всякими мониторами. Лицо майора — само спокойствие. Только интуитивно можно догадаться, что он вроде как жив, а не мертв.

— Легкая кома, — прокомментировал Никоненко-младший. — Частичную потерю памяти нам гарантируют.

Генерал кивнул и поморщился:

— Дай эпизод «передачи».

Съемка велась с высоты голубиного полета, а точнее — с чердака соседнего дома.

…Майор Павшин направляется от машины к подъезду… ускоряет шаг. Темный микроавтобус неторопливо приближается следом. У самой двери майор вздрагивает… оседает… Крупный план: у него из шеи торчит короткий стерженек с пушистым хвостиком. Черная «Волга» срывается с места и, сделав необъяснимый вираж, бьет левой фарой в мусорный ящик. Из микроавтобуса выскакивают двое в респираторах, быстро подхватывают майора и погружают его в «Волгу», на заднее сиденье.

Один из тех двоих, обогнув машину, с трудом протискивается к рулю — видно, пришлось отпихивать потерявшего сознание водителя — и отгоняет «Волгу» за угол дома.

Из микроавтобуса появляется высокий блондин. Оглядевшись, он входит в подъезд.

Через четверть часа из подъезда выходят бывшая жена Александра Брянова, он сам, одетый с иголочки, нагруженный чемоданом и объемистой заплечной сумкой, а следом за ними — блондин.

Брянов довольно сдержанно прощается со своей бывшей женой — короткий поцелуй в щечку, — а затем блондин помогает ему сесть в микроавтобус.

Его увозят в Шереметьево, откуда спустя три часа он улетит в Италию…

Конечно, все было опасно и неопределенно. Ни разу за свою долгую жизнь генерал не проводил подобной операции — в которой одним из главных этапов была передача своего человека, притом «слепого агента», до конца не знающего своей роли, противнику при почти полной бесконтрольности дальнейших событий.

— Я так в войну на «второй фронт» не надеялся, как сейчас, — мрачно усмехнулся старый генерал. — Давай теперь перейдем к существу дела. Покажи еще раз картинку с «застольем».

Этот фрагмент съемок генерал изучал с предельным вниманием, чуть ли не каждую секунду останавливая кадр.

«Я впервые побывал в этом монументальном заведении очень давно, — с мягкой улыбкой говорил старичок Петр Евграфович Гладинский, зная, что живет на свете последние мгновения. — …Это было лето одна тысяча девятьсот тридцать шестого года от Рождества Христова, кажется, в самом конце июля или начале августа… Вам эти давние времена ни о чем не говорят?»

Генерал поднял руку. Лицо Гладинского застыло на экране.

«Мне ровесник», — с грустью подумал генерал.

Ровесников оставалось совсем мало. И этого, помнившего те давние времена, тоже не стало.

— Он не мог там быть в тридцать шестом, — сказал генерал сыну. — Сельскохозяйственная выставка открылась в тридцать девятом.

— Может, не помнит?.. Не помнил, то есть…

— Ресторан был построен после войны. Сталина уже не было. Я помню. И он, видать, тоже помнит… Здесь дело в другом. Он что-то хотел передать Брянову от себя. Тайно.

— Может быть, не Брянову, а Риттеру?

— Тысяча девятьсот тридцать шестой… Или это важная дата. Или же часть кода.

— Это, бать, интересная мысль, — признал младший Никоненко.

— Насчет лета тоже не просто так. Я вижу по его глазам. Умный дед. Хитрый. Какую-то важную деталь он действительно не знал. Или действительно не помнил… На что-то намекал. Хотел подсказать Брянову. Или, как ты говоришь, этому Риттеру… Пускай дальше.

Генерал просмотрел фрагмент до конца, но больше никаких намеков не заметил.

— Похоже, наш парень много чего вспомнил, — прокомментировал Никоненко-младший страдания Брянова.

— Если бы вспомнил главное, то не плакал бы, а смеялся, как сам сатана, — сказал генерал, немало удивив своего сына. — Дай-ка еще раз последний кадр Гладинского.

…Старик, оставшись за столиком в одиночестве, неторопливо допивает чашечку кофе, потом достает из кармана пластиковый цилиндрик, кладет под язык белую таблетку… потом шепчет что-то себе под нос, торопливо крестится… и вдруг, закидывая назад голову, весь обмякает…

— Обычное коронарное средство, — прокомментировал Никоненко-младший. — Аналог валидола… Маскировка. Цианид внутри. Когда «союзники» нашли его в Бельгии, он охотно вызвался помочь нам. Он так и сказал: «Я опознаю Риттера под любой маской»…

— …в ресторане «Золотой колос», — глубокомысленно добавил генерал.

— Да. Он настаивал на этом месте встречи. У него был какой-то свой план… Он явно ждал дня, когда Риттер воскреснет из мертвых. И у него были основания, чтобы выйти из игры именно таким образом… так красиво.

Эта «игра» была самой необыкновенной «игрой» в трудовой биографии генерала Георгия Никоненко.

В тридцатых годах на одном из маленьких островов Канарского архипелага существовала секретная лаборатория, созданная немцами из тайного, полунаучного-полумистического общества Анненербе, занимавшегося исследованиями древних магических культов. В той лаборатории работал некто Пауль Риттер, выходец из России. Он открыл или создал какой-то чудовищный вирус, способный «записывать» человеческую память и внедрять ее в другой мозг. Английская разведка получила информацию об этой лаборатории, пыталась проникнуть в нее, похитить Риттера, к тому времени создавшего так называемый «штамм А» с записью своей памяти. Операция потерпела неудачу. Немногим позже союзниками было принято решение о бомбардировке. Видимо, новая информация о канарских исследованиях немцев сильно напугала их. Лаборатория была уничтожена. Хотя тело Пауля Риттера не было обнаружено в развалинах подземных сооружений, косвенные сведения указывали на то, что он погиб во время налета. Были также найдены образцы вируса, который, как подтвердили последующие эксперименты, мог попасть в организм и внедриться в мозг только с каплями влаги, попавшей в глаза. Англичане, бомбившие остров, разумеется, наглухо засекретили всю информацию.

В сорок пятом, за месяц до окончания войны, случилось событие, после которого руководители советской военной разведки должны были благодарно перекреститься… В ту пору молодой полковник Никоненко не перекрестился, но зато получил орден.

Корреспондент мальтийской военной газеты, аккредитованный тогда в Москве, был замечен однажды за довольно странным занятием. Он фотографировал в разных ракурсах бывшую помещичью усадьбу Лисовое, что находилась неподалеку от Москвы. Усадьба, ставшая детским домом, не входила в число важных стратегических объектов, а потому репортера не стали арестовывать на месте. За ним установили слежку.

Всего через два дня после необычных натурных съемок корреспондент уехал в Швейцарию. В Цюрихе его багаж был тайно обыскан. С обнаруженных пленок и фотографий были оперативно сняты копии и доставлены в Москву. Здесь полковник Никоненко с большим любопытством рассматривал виды Венеции, Гейдельберга, Берлина, какие-то южные экзотические пейзажи. С подмосковными картинками они складывались в таинственную мозаику.

На двух фотопортретах, как-то выпадавших из ряда, был изображен молодой брюнет довольно благополучного вида. Особенно заинтересовала полковника карандашная пометка, оставленная на обороте одного из цюрихских фотооригиналов: «PR». Выяснилось, что до революции Лисовое принадлежало некоему Теофилу Риттеру, белоэмигранту, который бежал из России вместе с семьей. Жизненный путь его сына, Пауля Риттера, был восстановлен советской разведкой с предельно возможной тщательностью: учеба в Гейдельбергском университете, работа в микробиологическом центре Берлина. Статьи в научных журналах. Внезапное исчезновение из научных кругов.

Тем временем мальтийский корреспондент привел за собой «хвост» в Испанию. Разработка пиренейских связей мальтийца выявила главную цель, небольшую подводную лодку, таившуюся в бухте неподалеку от Гибралтара. Когда субмарина вышла в плавание — всего за несколько дней до падения Берлина, — в Москве было принято решение.

Субмарина, явно принадлежавшая немцам, была потоплена в районе Канарских островов. Трофеем подводной охоты сразу занялись, и, хотя союзные разведки не дремали, английский эсминец к пиршеству «морских стервятников» опоздал. Так в руках у русских оказалась важная часть исследовательских материалов, образцы вируса, как вначале полагали, того самого штамма А — формула и образцы вещества-«адаптора», видовые фотографии, которые были обозначены в материалах как «визуальные ключи-индукторы», а также какие-то разрозненные записки самого Пауля Риттера.

Русская акция в Атлантике вывела союзников из равновесия — и сначала в водах океана, а затем и в разных кабинетах произошло несколько раундов сложных и запутанных разбирательств, которые, по счастью, завершились согласием, частичным обменом информацией, касавшейся невероятных экспериментов, что проводились общим врагом, и договоренностью о постоянном взаимном контроле микробиологической среды на островке Охо-де-Инфьерно (в переводе на русский название островка звучало как «Глаз Преисподней»).

Оказалось, общий ряд образов, порождаемых вирусом, который попал к русским, отличается от того «зрительного ряда», который был выявлен как немцами, так и впоследствии учеными союзных держав. Испытуемые начинали вспоминать умиротворяющие картины морских побережий, лесных полян, светлых и просторных строений с колоннами и высокими окнами. По некоторым «городским картинам» можно было предположить, что «визионеры» попадали на прогулку по каналам Венеции. Тогда советская сторона с полным удовлетворением обозначила свой образец как «штамм Б», поскольку зараженные штаммом А, как в «кинохронике» общества Анненербе, так и в лабораториях союзников, описывали годы «своей» университетской учебы, интерьеры аудиторий, лабораторных помещений, сыпали научной терминологией, «вспоминали», как своих собственных, студенческих друзей Пауля Риттера, цитировали книги, которые он читал, и, между прочим, целые страницы «Божественной комедии» Данте. Появлялись казалось бы совершенно незначимые «картинки»:, пепельница с дымящимся на краю окурком, падающая на пол пробирка, пестрая бабочка в углу окна.

В конце шестидесятых годов у английской разведки появились сведения, что тайное общество Анненербе продолжает существовать и действовать в обновленном мире, причем одной из главных своих целей ставит поиск некоего «вируса-прототипа», или «вируса-протея», вскользь упомянутого Риттером только в своих личных записях. В материалах, касавшихся конкретных экспериментов, об этом вирусе никаких упоминаний не осталось, и потому вплоть до нового поворота событий обе стороны считали этот «вирус-протей» предметом чисто гипотетическим…

Проверить эти сведения не удалось: агент, передавший их, погиб в автомобильной катастрофе. Были выявлены некоторые лица, которые имели отношение к Анненербе, однако о поисках «протея» ничего выяснить не удалось, так что версия о дезинформации на три последующих десятилетия уравновесила опасения.

И вот страшный джинн появился вновь.

Один из местных рыбаков, крепкий семидесятилетний старик, зашел на островок, где, как казалось, уже не могло таиться никакой опасности, за пресной водой и вскоре обратился к врачу с жалобой на сильную головную боль и на то, что он во сне вдруг стал говорить на немецком языке, до смерти напугав жену. Она была родом из Парижа, где во времена оккупации ее изнасиловал немецкий солдат.

Спецслужбы превратились в растревоженные муравейники. Старика привезли на остров, попросили показать, откуда он брал воду. Он не скрыл: из неглубокого колодца, испокон века существовавшего в древних руинах. На этом месте более двух тысяч лет тому назад высадились самые отчаянные греческие мореплаватели и выстроили маленький храм, обозначавший край земных пределов. Расстояние между развалинами храма и остатками подземных лабораторий составляло около полутора километров. В источнике действительно был обнаружен вирус штамма А, остров был вновь объявлен запретной «зоной» и вновь, как уже случилось однажды, обследован во всех трех измерениях пространства.

Однако ситуация уже успела выйти из-под контроля. Выяснилось, что владелец отеля в Лас-Пальмас незадолго до инцидента с рыбаком устроил в обход указаний властей несколько частных экскурсий на островок. Хуже того, искушение постоянно подзарабатывать на таких «десантах» возникло у него после первой же удачной «операции».

Некто Бадер, имевший мальтийский паспорт, на вечеринке в местном яхт-клубе представился археологом, жаждущим осмотреть развалины на Охо-де-Инфьерно. Ему, конечно, объяснили, что островок закрыт для посторонних, поскольку на нем якобы находится военный объект. И все же страстный археолог сумел вызвать к себе сочувствие, подкрепленное тремя тысячами долларов. Вероятно, он легко отдал бы и больше, но это вызвало бы явное подозрение.

Бадер высадился на остров поздней ночью, провел там около пяти часов и затем благополучно вернулся обратно. Эта экскурсия на белоснежной яхте прошла совершенно безнаказанно, и владелец отеля, также член яхт-клуба, подумал, что режим секретности, окутывающий островок со времен войны, — уже не более чем легенда, основанная на инертности провинциального мышления. На первых порах он оказался прав. Могло оказаться, что Бадеру вовсе не составляло труда проникнуть на остров менее демонстративным способом, и его акция имела целью скорое появление на острове посторонних людей, которые там основательно наследят, а заодно окажутся подопытными кроликами.

Спецслужбы союзников быстро вышли на след Бадера, и этот след привел прямо в «тайное подземелье», в котором скрывались гоблины и тролли из Анненербе. Подобрать ключи к их замкам оказалось очень непросто, а время не ждало.

И вот настал день, когда части архива Пауля Риттера почти одновременно поднялись на свет на Западе и на Востоке.

Стало ясно, что волшебная монета оказалась разрубленной не на два, а на три куска. Анненербе тоже владело некой важной информацией. По агентурным данным, оно искало штамм Б. Фрагменты памяти, скрытые в этом штамме, якобы открывали дорогу людям из Анненербе к «технологии» получения чистого вируса и «противоядия». Именно этими сведениями бывшие союзники, тщательно обдумав все аргументы «за» и «против», решили поделиться с Россией, с ГРУ и конкретно с тем человеком, с которым имели достаточно доверительные отношения в этом деле на протяжении почти шестидесяти лет.

Так началась разработка операции с использованием «слепого агента», которому полагалось постепенно стать «зрячим» и почти всевидящим. Союзники взяли на себя выполнение таких задач: утечка информации в Анненербе о носителе штамма Б на территории России, затем организация совместных наблюдений за передвижением носителя, силовая акция на завершающем этапе, с гарантией — разумеется, не абсолютной — спасения носителя. Российская сторона бралась за выявление возможных жертв вирусного заражения, подготовку «слепого агента» и за его очень рискованную передачу в руки людей из Анненербе.

Первый этап был завершен: передача агента состоялась.

Огромная «клякса» из человеческих лиц, охваченных ужасом и страданиями, тянущихся в разные стороны, будто отростки амебы…

Старый генерал, перебирая листки с записями Пауля Риттера, всегда подолгу разглядывал эту жутковатую картинку.

Прямо под «кляксой» съезжала вбок строчка на немецком: «Прототип всегда внизу! Помни!»

Остальные рукописные строки на этом листке были построены слева от «кляксы» ровной стихотворной колонкой — отрывками из Дантова «Ада», в которых описан Люцифер. Два перевода их, почерпнутые из разных изданий «Божественной комедии», прилагались отдельно, с комментариями, печатями ГРУ и датами, последняя из которых имела всего трехнедельную давность.

— Так что там был за храм, на этом острове? — задал вопрос генерал. — Что-то я запамятовал…

— Одни специалисты пишут, что он был посвящен Посейдону, а другие — Аиду. По преданию, на краю земель, которые были известны древним грекам, находился проход в подземное царство мертвых.

— А что там было раньше?

— Когда «раньше»? — удивился Никоненко-младший.

— Ну, уж не знаю когда… До греков. До потопа.

— Научные раскопки не велись. Данных нет.

— То-то и оно, что нет, — пробормотал Никоненко-старший, еще сильнее удивив сына.

Ему пришла в голову мысль, что некогда, много тысячелетий тому назад, все люди разом потеряли память: может быть, то древнее человечество попало под удар какого-то космического излучения или же произошла необычная эпидемия. И живым пришлось начинать осваивать эту землю заново, словно бы вернувшись из царства мертвых, из мира теней. Об этой катастрофе и думали потом как о потопе, поглотившем все живое.

Размышления генерала были прерваны появлением того, кого он вслух назвал «специалистом», — седого человека лет шестидесяти, имевшего породистый профессорский вид.

Генерал сам поднялся ему навстречу и первым протянул руку.

— Здравствуйте, товарищ господин главный врач, — деланно по-стариковски проскрипел он с улыбкой.

— Здравствуйте, Петр Иванович, — в тон ему ответил «специалист». — Никак доктора вызывали? Как здоровьице-то?

— Ну, уж как видите. Покой, как говорят, нам только снится.

— Ну и слава Богу, что он нам снится, а не мы ему… Доложиться?

— Доложитесь, Николай Федорович, — кивнул генерал, приглашая доктора присесть. — Что-нибудь новенькое там, в вашем имении, прояснилось?

— Если у нас что-то еще и прояснится, то — очень старенькое. Скажу сразу, что никакими сногсшибательными откровениями наших подопечных я обрадовать вас не могу. Картина довольно стабильная. Никакого поглощения собственной памяти не наблюдается, хотя практически каждый день все пациенты вспоминают какие-то новые детали. Практически у всех сохраняется адекватное поведение… Только один, главбух Матвеевский, с ужасом вспоминает семинары по патологической анатомии. Сами понимаете: трупы, вскрытие… Приходится давать седативные средства, снотворное… а то прямо кричит во сне, знаете ли… С другой стороны, очень доволен, что свободно читает на немецком. Представьте себе, заказал Гете в оригинале и теперь часами декламирует «Фауста». Произношение, я вам доложу, отменное, можете убедиться.

Он заметил, что взгляд генерала посуровел, извинился и продолжил по существу:

— Итак, Петр Иванович, группа наших туристов, побывавшая на острове, поступила к нам в полном составе. Семь человек. Первый важный факт: еще раз подтвердилось, что вирус, проникнув в мозг, полностью «оседает» в нервных клетках. По-видимому, в коре больших полушарий. Выделить его из носителя в первоначальной форме практически невозможно. Это означает, что вашего подопечного скорее всего не станут шинковать сразу…

— Это радует, — кивнул генерал.

— Насколько мне известно, союзники нашим основным «ключом» выловили четверых. Не знаю, как у них, но у нас еще ни один не вспомнил никакой конкретной информации… короче говоря, как и раньше — никаких технологических секретов. Возможно, самому Риттеру был известен некий блокирующий фактор, сведения о котором он оставил в тайне. Пациенты пересказывают некоторые методики работы с биоматериалом, но эти методики описаны во всех учебниках… к тому же они давно устарели. Рискую только предположить, — «профессор» пожал плечами, — что Риттер совершил это открытие в трансе и сам потом ничего толком не помнил. Конечно, неправдоподобно…

— Неправдоподобно, — согласился генерал. — Обстановка в Лисовом тоже не будит в них никаких воспоминаний?

— Вы знаете, Петр Иванович, каждый, как только попадал туда, в первый же день признавался, что место знакомое, что здесь он уже когда-то побывал. Дежа вю, как принято называть в медицине… Но нельзя пока сказать, что это место может послужить катализатором. Пожалуй, только одна Пашкова вспомнила старый дом в подробностях. Даже показала, как был перестроен флигель и где поставлены внутри новые стены. Кстати, именно она лучше остальных помнит планировку подземных сооружений на Канарах… Очень хорошо помнит неудачный десант англичан, их попытку похищения Риттера…

— Эта самая… как ее?.. «Мисс»?..

— Да, московская красавица.

— Давайте на нее посмотрим… А ты не ухмыляйся, — приказал он сыну, — я тебя к ней все равно не подпущу. Будешь дома сидеть, с женой и детьми.

— Какой фрагмент вас интересует, Петр Иванович? — решил уточнить «профессор». — У нас уже пятнадцать часов записей ее опросов.

— Давайте самое интересное.

— Тогда, наверно, путешествие по подземелью…

На экране появляется бывшая «Мисс Москва».

На ней — спортивный костюм. Роскошные волосы — строго заколоты.

На столе перед ней расстелена фотокопия плана или, возможно, часть плана, «любезно предоставленная» союзниками.

Бывшая «Мисс Москва» водит по плану карандашом.

«Вот на этом углу всегда стоял охранник, — сосредоточенно и в то же время немного растерянно докладывает она. — Высокий. Как неживой… Здесь была такая выпуклая железная дверь. Там интересный такой замок. Мы вдвоем с ассистентом одновременно просовывали в две щели такие металлические пластинки с дырочками…»

Она показывает рукой, как это делалось.

— Остальные этого лабиринта не помнят? — уточнил генерал.

— Видите ли, каждый из наших как бы невольно выбирает из воспоминаний Риттера то, что соответствует его собственным проблемам или, если хотите, даже мечтам.

— Ну, и каким мечтам этой красотки соответствуют эти прогулки по бункерам?.. — усмехнулся генерал. — Ну, похищение я как-нибудь смогу объяснить…

— Комплексы подсознания, — ответил «профессор». — Похоже, что первыми проявляются те картины, которые связаны с глубинными комплексами. Родители воспитывали эту девушку в довольно строгих правилах, в общем, по-советски… а потом перед ней вдруг разверзлись невероятные искушения… мир потребления, так сказать… появились поклонники, сами знаете какие… Она, конечно, адаптировалась. Но теперь бродит во сне по лабиринтам, кто-то ее там похищает. Тут можно провести любопытное психоаналитическое исследование. Может, найдет она выход там, на плане, выберется сама и сообщит нам что-нибудь интересное… У нас ведь еще артист есть, если помните. Известный, между прочим. Сабанский. Вот уж громовержец! Если б он всерьез воспринимал то, что нам описывает, пришлось бы писать параноидальный бред. Вспоминает картины Брейгеля, гравюры в каких-то древних книгах… В Гейдельберге он был, в библиотеке.

— Может, и в самом деле был?

— Был. В тридцать восьмом году. Двух лет от роду. Помнит огромные красные полотнища со свастикой, офицеров вермахта на улице и автомобили тех лет. Сам подъезжал к библиотеке на автомобиле и сидел, между прочим, за рулем. Помнит серебряную фигурку на капоте «ланчия-фамагусты» тридцать шестого года выпуска…

— Помнят, черти, что им самим приятно, — возмутился генерал. — Ничего по делу… когда Родину спасать надо, мать их!

— Берите шире, товарищ генерал, — заметил полковник. — Спасаем целиком все человечество.

— Вы-то его спасаете, а вот товарищ Риттер в лице господина Сабанского занимается тем, что хоронит ваше человечество, — доложил «профессор». — Он сплошь картины конца света вспоминает. Поглядите…

На мобильном пульте «профессор» набрал цифровой код фрагмента, и на экране появился артист Сабанский в роскошном стеганом халате. Он восседал в кресле между двух пальм в круглых кадках. Съемка велась в госпитальной рекреации.

— Сразу видно профессионала, — дал комментарий полковник. — Человек умеет подготовить легенду.

— Сошел бы и за хозяина усадьбы, — добавил генерал. — Жаль, породой не вышел да и внешне не похож. А то могли бы предъявлять… как этот… как его?

— Ключ-индуктор, — напомнил «профессор».

Сабанский держался в полном соответствии с жанром, говорил неторопливо, внушительно, рокочущим сценическим баском.

«…Да, огромная картина, во всю стену. — Он делает всеобъемлющий жест. — Темная вся, в стиле Доре. Представьте себе, даже цвета никакого не помню. Хотя все точно: холст, масло. Багет с бревно шириной… И вот там, в этой тьме, огромная толпа обнаженных тел… Как бы освещенные луной. Но луны тоже никакой не видно. И вот все они идут не то чтобы строем… но такой длинной, плотной вереницей… вброд через реку, а за рекой становятся как бы прозрачными, темными тенями на фоне одной высокой горы… Гора беловатая, как бы вся меловая… наверно известняк… и вот люди на ее фоне становятся черными, но прозрачными тенями и дальше такой же вереницей движутся в гору по тропе… она почти неразличима… незаметна… И дальше все сливаются в один темный поток… А на вершине горы — жерло вулкана… Огонь и черное небо…»

Генерал взял листок из досье Риттера — тот самый, со страшной «кляксой» — и протянул его «профессору»:

— Я думаю, что вашим подопечным пора показать это.

«Профессор» взял листок, нахмурился.

— Вы полагаете, что это может оказаться ключом? — спросил он.

— Я полагаю, что всем придется пройти по этой дороге, о которой говорит Сабанский, — мрачно поделился своими опасениями генерал. — И чем скорее по ней пройдем, тем лучше.

Все шли по дороге, и она шла вместе со всеми, в самой гуще неизвестных ей людей. Она знала только то, что в конце дороги будет мост через реку, а больше она ничего не знала — ни куда эта дорога ведет, ни что по сторонам от нее. Впереди были видны одни затылки, бледные, бритые, освещаемые каким-то холодным источником света.

Никто не подталкивал ее сзади, никто не подгонял, но она знала, что движение неотвратимо.

И вдруг она почувствовала, что далеко впереди ее ожидает приятная, не стесненная этой мучительной неизбежностью и чужими телами пустота.

Потом эта пустота приняла более определенный вид: там, вдалеке, кто-то встречал всех, на нем движение обрывалось, куда-то все там, на месте встречи, девались. Только тот, один, стоял лицом к ней, лицом к лунному свету, только его лицо она могла в конце концов увидеть.

И ей стало легче, она заторопилась вперед, но не могла ускорить шаг, потому что к той свободе никто из этих бесчувственных, понурых и молчаливых людей не торопился.

Сначала ей казалось, что долгожданная встреча произойдет сразу за мостом, но вскоре оказалось, что — ближе, перед неясной рекой.

И внезапно она увидела его. То ли дорога поднималась на возвышенность, то ли он сам был выше всех идущих к нему. Он стоял лицом к ним, но его фигура оставалась темной против света. И она увидела, куда все деваются, — все, приближаясь к нему, засасывались в него, как в воронку. Они уменьшались и засасывались — разом по десятку. И его лицо мерцало, мелькало разом десятками лиц.

И она ужаснулась, хотела остановиться, но не смогла. Ее не толкали в спину, а просто двигали, несли вперед — к нему. И, когда он стал огромной и неотвратимой фигурой, она стала замечать, что сквозь мелькание отражавшихся на его неясном лике лиц тех, кто поглощался им, проступает одно, проступает как бы из глубины тьмы — одно, бесстрастно радующееся встрече с ней, притягательно улыбающееся лицо с очень правильными, но совершенно неопределимыми чертами.

И она собрала все свои силы — и подалась назад. И вдруг увидела, что на самом деле перед ней просто большой телевизионный экран, и на этом экране — по ту сторону от нее — сидит какой-то довольно симпатичный и совсем не опасный, не имеющей к ней никакого отношения, не знающий и не видящий ее диктор. Он что-то говорил с улыбкой, но она не слышала его слов и захотела усилить звук в телевизоре и стала нажимать какую-то кнопку, но вместо звука стало увеличиваться и приближаться изображение. И она похолодела и стала отстраняться от него. И вместо диктора увидела вдруг женщину, худенькую, с тонкими чертами лица, с золотистыми волосами. Женщина приблизилась к ней вплотную, властно обняла за шею и — неотвратимо — припала губами к ее губам.

Инга оттолкнула ее — и проснулась. Что-то большое соскользнуло с ее ног — она вскрикнула… На пол съехало отброшенное ею одеяло. В комнате было темно, и в то же время все едва различимо фосфоресцировало. Инга еще не проснулась до конца, но уже четко знала, куда пойдет и что сейчас будет делать. Ее поднял страх, огромный, неохватный сознанием. Страх, который не сковывает волю, не парализует тело, не вгрызается иглами в мозг, — иной страх, очень редкий, появляющийся порой даже у робких людей при внезапном ударе стихии — урагана или землетрясения. Страх, придающий своей жертве целенаправленную ясность мыслей, четкость движений и животное чутье.

Инга встала и огляделась, ясно поняв, откуда наблюдает за ней неусыпный глазок камеры. Она стала спокойно, неторопливо одеваться: теплое белье, носки, спортивный костюм, кроссовки, шапочка. Она позволяла соглядатаям так же спокойно оценить каждое ее движение — ей это было не впервой, она знала, как вести себя на подиуме…

Она знала, что у нее есть два пути: или осторожно пройти в нежилой флигель по внутренним переходам дома, или же сначала выйти наружу… Внутри какие-то двери могли оказаться заперты. Выйти наружу — привлечь большее внимание живых соглядатаев.

Она тихонько двинулась по коридору к основному выходу. Дежурный врач увидел ее издалека, сделал вид, что очень рад неожиданному ночному свиданию. Сидевший рядом с ним в пухлой маскировке охранник, как и положено, стал коситься.

— Никак на прогулку собрались?.. — заудивлялся дежурный.

— А что, поздно? — с обворожительной улыбкой спросила она.

Врач и охранник переглянулись с видом бывалых донжуанов.

— Для кого как, — признал дежурный. — Два часа двенадцать минут… ровно.

— Что-то мне душно, — поморщилась Инга и, как сумела, сделалась бледнее и некрасивее. — Воздуха не хватает… Может, магнитная буря… Хочу немного погулять. Пустите?

Необычных пациентов в этом необычном госпитале требовалось слегка ограничивать, однако притом имелся приказ им не перечить…

Врач поразмышлял, рассеянно улыбаясь, потом вопросительно поглядел на охранника:

— Ну что, проводишь девушку? Чтоб там волки ее не загрызли…

Охранник, поглядывая на бывшую «Мисс», слегка растерялся.

Инга тоже немного растерялась: этот здоровенный жлоб никак не устраивал ее в качестве эскорта.

— Лучше вы, Игорь… — сказала она дежурному, впервые оставив его без отчества. — С доктором мне будет спокойнее… Вдруг искусственное дыхание срочно понадобится.

Дежурный заморгал и сразу как-то разрумянился.

— Ладно, Коль, посиди тут минут пятнадцать за меня, — пробормотал он, поднимаясь. — Хочешь, шапочку дам? Как настоящий фершал будешь…

— Не надо, — буркнул слегка задетый за живое охранник. — Может, тебе пистолет дать?

— Ладно… — сказал врач и отмахнулся, не добавив вслух: «Своего хватит».

Он набросил поверх халата собственную утепленную маскировку и с независимым видом направился к дверям.

Инга невольно посмотрела на его голову, на белую, выделявшуюся в сумраке докторскую шапочку и порадовалась чему-то такому, от чего после этой радости остался еще один, маленький и тошнотворный страшок.

Ночь была свежей, безлунной, усеянной чистым мерцанием.

— Ночь хорошая какая… — вздохнула она… и сделала шаг, и оступилась вниз, едва успев схватиться за пустой рукав сопровождающего.

— Осторожней! — прохрипел дежурный врач и стал ворочаться в своем маскировочном «тулупе», залезая руками в рукава.

— Ничего. Это я от воздуха, — прибавив еще немного чар, оправдалась Инга и, дождавшись, прилежно обхватила его руку. — А вам нравятся безлунные ночи?.. Давайте так — один кружок вокруг дома… ну, максимум два. Можно?

— Хорошо, — без колебаний смирился доктор. — Ночи?.. А чего лучше? Тишина, звезды… красивая девушка рядом…

— О! Ну наконец-то… а то я думала, каких-то этих… киборгов к нам приставили.

Инга тихонько тащила доктора, куда ей было нужно — прочь от дорожек, поближе к темным кустам… Она пристально присматривалась ко всему, что попадалось под ноги и обо что можно было хоть чуть-чуть, хоть понарошку споткнуться.

Она бесстрастно кокетничала, отвечала на всякие комплименты, задавала доктору всякие глупые вопросы по медицине…

Лишь один из вопросов автоматически отпечатался в ее памяти: «Вы женаты, Игорь?» Доктор, помолчав, ответил «нет», и у нее стало немного легче на душе — легче стало мириться со своим замыслом.

Площадка перед старинной усадьбой ярко освещалась фонарями.

Инга косилась влево, на заветный флигель, на темное окно, радовалась раскидистому кусту под ним…

— Осторожней! — подхватил ее доктор, когда она опять споткнулась. — Я за вас головой отвечаю.

На миг Инга похолодела.

Наконец ей удалось увести своего провожатого за флигель. Там обнаружилась довольно широкая «мертвая зона» без света и притом с небольшой кучкой строительного мусора. Инга подтолкнула доктора туда, хотя он на миг заупирался.

Инга собралась с силами…

— Хорошо! Млечный Путь… Давайте постоим немного. Вы знаете звезды?

— Ну, Медведицу… — немного подкачал доктор. — Плеяды можем найти.

Инга с трудом различила в строительной куче обрезок водопроводной трубы, куски битого кирпича.

Ей вдруг стало очень жаль этого доктора. Она решила, что надо обязательно хоть как-то оправдаться перед ним, чтобы он запомнил о ней хоть что-нибудь хорошее.

Она крепко взялась за него, повернула к себе — и прижалась к нему вся.

— Холодно… — прошептала она, заметив, как забилось у него сердце под маскировкой, заметив, как он затаил дыхание. — Вы когда-нибудь целовались с «Мисс Москва»?

Доктор очень впечатляюще вздохнул.

— Инга Ле-о-ни-до-вна, — холодно, как киборг, выдохнул он.

Инга вздрогнула, посмотрела ему в глаза, слабее звезд мерцавшие перед ней.

— Вы что, о моем муже подумали, да?

Она уже привыкла к тому, что слава о грозном и крутом Моргане катится перед ней, отпугивая, как кузнечиков, любых джентльменов.

— Игорь, вы мне нравитесь… Просто очень хорошая ночь, звезды… Такая ночь просто требует какой-то гармонии, какой-то романтики, разве нет?

— Инга Леонидовна, дело не в вашем муже и не в звездах, — сказал доктор.

— А в чем? — Инга испугалась, что план рухнет.

— Ка-ран-тин. При таком близком контакте есть опасность заражения, — мужественно пояснил доктор. — Но можете считать, что сердце вы мне разбили.

— Извините меня, Игорь, — сказала Инга, вложив в раскаяние всю душу.

— Холодно, — кивнув, констатировал доктор. — Я бы настоятельно рекомендовал вам вернуться. Ведь я отвечаю за ваше здоровье головой.

— Да-да… — пробормотала Инга и спохватилась. — Ну, еще одну минутку, хорошо?

Доктор еще раз покорно вздохнул.

— Вы мне хотели показать Плеяды. Где они? — напомнила Инга.

— Сейчас найдем…

И вот, на страшную радость бывшей «Мисс», доктор стал отворачиваться от строительной кучи.

Инга быстро отступила на шаг и схватила снизу увесистый кусок кирпича.

— Вон они, видите? — Доктор протянул руку, а сам оглянулся. — Светлое пятнышко…

Инга сжалась, пряча орудие за спину.

— А вон и спутник там, около них, — прошептала она. — Видите?

— Где?

Белая шапочка доктора тоже превратилась в какое-то неопределенное небесное светило.

Инга размахнулась — «Господи, только не убить!» — удар вышел глухой, но с отдачей.

Доктор вздрогнул, будто хотел подпрыгнуть, и подкошенно рухнул.

— Извините, Игорь. — Губы Инги онемели, да и язык у нее почти онемел.

Она тихо положила кирпич на землю, сняла с доктора белую шапочку, с ужасом пощупала его затылок, не проломила ли несчастному череп…

Потом она быстро надела на доктора свою шапочку, теплую, вязаную, — и распростилась с ним, покинув его на том месте, откуда на звезды смотреть было лучше всего.

Теперь оставалось только действовать.

Инга чувствовала, что на самом деле действует не она, а кто-то решительный, опытный, всезнающий, готовый спасти, руководит ею изнутри.

Она подобралась к одному из окон флигеля, потянула снизу за раму. По всей видимости, все окна на этой стороне дома были забиты. Однако у одного из стекол оказался отбитым край. Инга взялась за него пальцами, попыталась раскачать стекло и вдруг почувствовала резкую боль — обрезалась! «Господи, помоги!» — со слезами взмолилась она и, вся прижавшись к стеклу, надавила на него локтями. Тонкая поверхность хрустнула, и Инга попыталась удержать осколки, чтобы они не зазвенели под ногами.

Во флигеле было черно. Оттуда запахло известкой и загнившей древесиной.

Инга протянула в черноту руки, взялась за край шершавого подоконника и подтянулась. Рост метр восемьдесят два пригодился ей вновь.

И вот она вся очутилась в шершавой, хрустящей под ногами черноте.

Но чернота не напугала ее. Она знала, помнила, где, в какой стороне, находится ее цель. Она повернулась куда надо, протянула руки, сделала несколько шагов — и коснулась пальцами гладкой мраморной поверхности.

Это был камин!

— Господи, помоги! — прошептала она и протянула руку в самую густую черноту, потрогала кладку на левой стороне каминной пещеры, а над кладкой — щелку в ширину кисти.

Она в этот момент даже могла назвать по имени человека, который сделал это и который то ли задумал какую-то игру для себя и своих потомков, то ли хотел куда-то спрятаться, как она теперь. Теофил Риттер. Она знала по имени, кого благодарить.

Кто-то подсказал ей снять с себя куртку, вывернуть ее наизнанку и надеть заново.

Сделав, как было приказано, она с изяществом, никем в этой темноте не оцененным, протиснулась в глубь камина.

Она навалилась на кладку, чуть дыша и заставляя себя не плакать. И ей удалось раскачать старое маскировочное препятствие. Кладка поддалась — и гулко загрохотала в какую-то бездну. Инга знала, помнила: лестница, ступени, не очень глубоко… Главное — не спешить, не сорваться вниз.

Она уперлась спиной в одну стену, а руками — в другую и стала потихоньку спускаться. Она ничего не видела, но все помнила — в другой жизни, в другом детстве она неоднократно без всякого страха проходила весь этот путь.

Она испугалась только воды на самом дне. Вода захлюпала под ногами, но оказалось, что она покрывала дно очень тонким слоем.

И тогда Инга двинулась дальше, начав для спокойствия считать шаги. Тех, детских, когда-то насчитывалось ровно шестьсот. Потом — такая же лестница, подъем, железная решетка, покрытая досками и тонкой мраморной плиткой, старая часовенка… и густая березовая рощица вокруг.

Воздух был тяжелый, ржаво-терпкий, но голова не кружилась. Теофил Риттер искусно устроил какую-то вечную вентиляцию.

Чужая память спасала Ингу, побеждала воображение… ведь мир давно изменился, и последняя, спасительная лестница могла упираться уже не в потаенный уголок часовни, а в мертво забетонированный пол трансформаторной будки или просто в метровый слой земли, засеянный озимыми.

Часовенка осталась на месте, и «выходной люк» из тайного хода оказался достаточно ветхим, чтобы рассыпаться от первого же судорожного напора беглянки.

Труха посыпалась ей в лицо, за шиворот. Инга соскользнула на несколько ступеней вниз, отбила себе коленки.

Выбравшись из часовни, она едва не закричала от ужаса. Перед ней, шагах в двадцати, стояла бетонная стена.

Инга не сразу догадалась, что эта стена ей не угрожает.

Часовня стояла рядом с каким-то бетоноогражденным объектом, на пустом месте — краю пустыря или поля.

Услышав гул одинокого мотора, Инга определила нужное направление и вскоре, едва не поломав ноги на всяких кочках и два раза упав, добралась до шоссейной дороги.

Она не теряла осторожности и от легковых машин скрывалась в кювете, приседая на корточки и даже натягивая куртку на голову, чтоб не засверкали при свете фар ее прекрасные волосы.

Прошло время, и она, страшась погони, уже решила рискнуть своей разборчивостью, но тут загудел, заревел, засиял мощными фарами вдали грузовик — явно какой-то нормальный труженик.

Она не выдержала и рванулась к нему навстречу по шоссе, в свет фар, как на маяк.

«Дальнобойный» трейлер тормозил неторопливо. Что-то было на уме у водителя, кроме изумления. Возможно, он опасался «подставной утки»: тормознешь — а тут налетят со всех сторон бандюганы, и дело с концом.

Собственно, он и не остановился совсем, а только коротко посигналил и стал тихо катиться дальше.

Отскочив на обочину, Инга увидела, как громадина проплывает мимо нее, но при этом открывается дверца кабины.

Она услышала команду, донесшуюся оттуда:

— Эй, девушка! Прыгайте!

Она заторопилась, стала зачем-то обгонять машину, и тогда водитель, наверно, осмотревшись по сторонам, рискнул — и дал полный тормоз.

В кабине было тепло, но, устроившись в ней и закрыв глаза, Инга ощутила озноб и засунула кисти в рукава, сделав из них муфту.

Она знала, как на нее должны смотреть. Водитель, парень лет двадцати пяти, так и смотрел, но — немного не так. Он как-то странно улыбался.

— За вами что, кто-то гнался? — спросил он.

— Нет, — мотнула головой Инга и очень ясно объяснила причину появления на ночной дороге московской красавицы: — Так… Надоели все…

— Значит, Золушка убежала с бала, — сделал вывод шофер необыкновенной кареты и рассмеялся.

Инга возмутилась:

— Чего смешного-то?!

— Да так, ничего… — Он еще хотел что-то сказать, но смолчал. — Куда едем-то?

— Куда? В Москву!

— Так я ж в другую сторону…

— Как? — забилась Инга.

— Пошутил, — усмехнулся водитель.

Она сдержалась…

Море земных огней вскоре появилось, медленно разлилось по простору тьмы, и наконец трейлер пересек Кольцевую автодорогу.

— Вас где высадить? — спросил водитель.

— Где-нибудь у метро…

— Ну, точно Золушку везу… Половина четвертого. Через два часа ваше метро откроется.

— А вы как дальше едете? — затеплилась у нее надежда.

— По Профсоюзной… Потом по Ленинскому до Садового кольца. А там в объезд.

— По Профсоюзной! — страшно обрадовалась Инга, она только теперь осознала, на каком краю света ее держали. — А вы не могли бы завернуть на Ленинский проспект раньше? Это вот там, около Дома туриста…

Она даже показала куда-то.

— Ну, проблемы, в общем, нет, — пожал плечами водитель.

Она решила, что этого хорошего парня уж обязательно поцелует живым и на добрую память.

И вот наконец она очутилась около дома, напоминавшего часть огромной бетонной стены. Теперь, когда спасение было близко, Инге стало даже немного страшнее, чем раньше. Теперь ей можно стало бояться вдоволь: тот, кто был в силах защитить ее от всех напастей, находился уже рядом, чуть в стороне и всего двенадцатью этажами выше.

— У меня нет денег, — сказала она и, оттянув рукав, взялась расстегивать браслет часов. — Вот только, если надо…

Как она и рассчитывала, водитель крепко обхватил ее запястье, сделав рассерженный вид.

— Я что, на жлоба похож?

— Нет, — улыбнулась Инга. — Извините.

— Я бы предпочел взять телефончиком, — однако не совсем бескорыстно повеликодушничал шофер.

Инга горестно вздохнула:

— Ну, по этому телефону… я бы не советовала вам никуда попадать.

— Понятно, — сдержанно принял угрозу шофер.

И тогда она потянулась к нему и — вспомнила: «Карантин!» — поцеловала его в щеку. Но крепко.

— Я вас мог где-то видеть? — хрипловато, как все другие, прошлые, спросил шофер.

— Могли. По телевизору. Я была «Мисс Москва».

Она не сказала, какого года «Мисс», и открыла дверцу машины.

— Постойте, — пришел в себя шофер. — Вон в зеркало у меня посмотрите… Золушка.

Инга заглянула в зеркальце — и обомлела. Она оказалась настоящей Золушкой: все лицо в саже!

— Возьмите. На память. — Водитель протянул ей небольшую бутылочку минералки.

— Спасибо. Вы мне очень помогли. Я вас помнить буду, — пообещала Инга.

— И вам спасибо, — грустно улыбнулся водитель. — Я вас тоже запомню, Золушка.

Инга выскочила из машины и помахала рукой:

— Удачи!

— И вам удачи!

Ей удача была очень нужна…

Водитель решительно, без оглядки, дал газу и стал в своей махине отплывать прочь.

Инга помахала ему на прощание.

Отойдя в сторону, она сделала несколько жадных глотков, а остатком воды умыла лицо.

Она думала о великолепном душе, до которого уже оставалось рукой подать. Примерно полквартала. Дом был такой огромный, длинный — и Марк жил на дальнем его конце.

Инга двинулась вдоль подъездов и, заметив телефонную будку, бросилась к ней, закрылась внутри, хотя стекла были в двери побиты и закрыться от всех можно было только условно. Она дрожащей рукой поставила бутылку на аппарат и набрала заветный номер.

После пятого гудка что-то, как стекло, хрустнуло.

— Слушаю, — сказал очень строгий голос Марка.

Вдруг Инга спохватилась и, словно обжегшись, бросила трубку на рычажок.

Она вспомнила: Марк не раз предупреждал ее, что телефоны могут становиться самыми опасными предателями.

Она выскочила из будки, осмотрелась — темно, никого — и кинулась к цели бегом, рывком открыла дверь подъезда, скрылась за ней и прильнула к домофону.

Оставалось только набрать код из трех цифр и нажать кнопку вызова.

В этот миг она помнила только эти цифры.

Двенадцатью этажами выше Марк Модинцев очнулся от неприятного, назойливого треска.

Он аккуратно, но равнодушно убрал с себя руку той, что лежала в постели рядом с ним, сел и первым делом на ощупь набрал другое сочетание цифр на маленьком пульте, место которого было на тумбочке.

Еще этажом выше очнулся и принял стойку телохранитель.

— Я здесь, босс.

— Навостри уши, — скомандовал Морган. — Кто-то внизу рвется.

— Что такое, Марик? — сонно замурлыкали позади него.

— Ничего. Спи, — была команда.

Морган поднялся на ноги. Голова оказалась тяжелой, хотя с вечера он не принимал. Он подумал, что дело в духах: «Душится отравой кобылка. Каким-то зарином».

С этой мыслью он добрался до двери, рядом с которой висел на стене селектор домофона.

— Кто? — услышала Инга из динамика одно строгое слово.

Ее охватило жаром.

— Это я, Марик… Извини! Пусти скорее!

Три секунды длилось какое-то безвоздушное, межпланетное молчание.

— Ты что, сбежала из больницы? — раздался стальной голос киборга, похожий на голос Марка Модинцева.

— Да! Да! — забилась Инга между холодных дверей. — Это очень важно, Марик! Пусти меня скорей!

— Ты там одна? У тебя все нормально? — продолжал собирать информацию киборг.

— Да! Да! Марик! Пусти меня!

— Я сейчас к тебе спущусь. Стой на месте, — было решение киборга.

Инга почувствовала, что ее охватывает ужасный, неземной холод.

И вдруг! И вдруг мир раскололся, рухнул, провалился в жерло вулкана — и оттуда, снизу, рванула магма, шквал боли и отчаяния.

— Ты не один?! — закричала она. — Пусти меня! Ты там с бабой! Гад! Сволочь!

— Не будь истеричкой, — был рефлекс киборга. — Все будет нормально. Я спускаюсь.

Ингу трясло… Страшное, спокойное лицо проявлялось перед ней вдалеке — и не было для этого лица стен и преград.

— Ты! Ты! Ты там трахаешься, гад, и ничего не знаешь! Ты же никто! Ты же не знаешь! Слышишь?! Мы все… мы все как куклы будем! Он нас всех сожрет! Всех, слышишь? Ты против него ничто. Он тебя сожрет всего, ты слышишь?

Маленький, самый обыкновенный бытовой приборчик, домофон, впервые возымел глобальную значимость: он передавал глас Кассандры.

— Ты забудешь себя! Кто ты такой? Какой-то дурацкий Морган! Ты будешь как кукла! Маленькая дурацкая кукла! Ты слышишь?!

Инга, задохнулась и, привалившись к стене, бессильно опустилась на пол… и вся скукожилась в уголке, не в силах даже рыдать.

Некому было ее спасти…

Железная дверь кашлянула. Первым высунулся из-за железа телохранитель, в спортивном костюме с тесемками на пузе, в кожанке поверх него. Он сделал вид, что ничего похожего на опасность не замечает, и, придерживая дверь, заткнул собой все проходное пространство «тамбура».

— Вроде порядок, босс, — доложил он.

Сам Морган появился точно в таком же спортивном костюме, какой был на Инге, только другого цвета. Похоже было, как если бы он собрался побегать трусцой около дома, для здоровья.

Своими сильными руками Морган выгреб Ингу из угла, мягко прижал к себе, но лишь на одно мгновение.

— Ну, чего ты испугалась, кроха? — так же мягко сказал он. — Тебя же здесь искать будут. Сейчас я отвезу тебя на дачу. А потом разберемся. Хорошо?

Он еще не решил, куда ее везти. Дача в списке адресов стояла последней. Морган был готов поступить законопослушно.

Инга не сопротивлялась. Она вспомнила его сильные руки. Она больше ничего не хотела.

Морган вывел ее на улицу, к черному джипу, стоявшему у подъезда.

— Марик, — прошептала она, немного придя в себя от холодного воздуха и от мерцания звезд наверху. — Я очень боюсь.

— А не надо бояться, принцесса, — не скомандовал, а просто ласково посоветовал Морган. — В жизни вообще ничего не надо бояться. Тем более со мной.

— Марик, я не знаю… Они там ставят какие-то опыты. Почему я им нужна, скажи? — Она снова вся сжалась.

И Морган обнял ее еще крепче:

— Ничего. Это, они сказали, как простуда… Как грипп. Они обещали вылечить. Разве ты себя плохо чувствуешь?

Он заметил, что невольно отстраняется от ее лица… А она этого как будто не заметила, потому что знала, невольно отстранялась сама: «Карантин!»

— Марик, я не знаю… У меня все путается в голове. Кто-то приходит. Мне кажется, что-то страшное движется к нам… Ко всем. Или мы к нему сами движемся. Мне вот кажется, что нельзя включать телевизор. Он придет оттуда, из него… Или откуда-то еще. Не знаю.

Морган что-то пропускал мимо ушей, что-то отмечал в уме… Он принимал решение: куда везти… Но не успел принять его.

Он первым из троих заметил, как из-за края дома появился реанимобиль.

Он резко оглянулся. Еще одна машина, маленький темный микроавтобус, выделилась из тьмы.

— Вот как! — сказал Морган.

Телохранитель тоже успел насторожиться.

— Не дергайся! — предупредил его Морган.

Инга замерла — и рванулась прочь.

Морган успел ухватить ее за рукав.

— Это ты?! Ты вызвал их?! — закричала она.

— Не сходи с ума! — громыхнул Морган. — Не я! Стой! Не дергайся. Сейчас я с ними разберусь.

Инга обмякла, и Морган невольно ослабил хватку.

Реанимобиль остановился метрах в двадцати с одной стороны от света, а темный микроавтобус — на таком же расстоянии с другой.

«Дело знают, суки!» — оценил Морган.

Кожаная стена телохранителя загораживала от Инги белую медицинскую машину.

Инга вспомнила: пистолет у него, конечно, сзади, под курткой.

Она тихонько освободилась от руки Моргана.

— Ты не отдавай меня, Марик! — покорно попросила она.

— Разберемся, — резко сказал Морган, напрягшись, как в Замбии.

Она подвинулась к телохранителю, словно прижимаясь к нему, подняла тыльной стороной пальцев край его кожаной куртки….

…и выдернула оружие.

Морган учил ее стрелять, показывал, где предохранитель.

Она рванулась в сторону, повиснув на руке Моргана, — тот успел схватить ее за шиворот.

Но ее руки были еще свободны — она успела сжать рукоятку.

Грохнул выстрел, другой. Ее пальцы вдруг онемели.

Человек в белом халате толкнул второго. Оба бросились ничком на асфальт.

Морган развернул ее к себе — ударил снизу по рукам, выдернул из пальцев оружие.

Он заметил, как побежала у нее по плечу, к шее, яркая красненькая букашка.

Лазерный прицел!

«Убьют девку!»

Он умел останавливать время.

Перед роковой секундой он потянул девушку вниз, надавил на нее, закрывая собой от всех прицелов… и тут же получил удар коленом между ног — удар, которому он сам учил ее на случай любых… на любой случай.

Его скрючило, но он продолжал тянуть ее вниз, к себе… и вдруг ощутил очень слабый тычок… и она вдруг отяжелела в его руках… и он увидел ее глаза, полные страха и покорности…

— Марик! — сонный, умирающий шепот.

У самой ее ключицы торчал блестящий стерженек со смешным хвостиком-кисточкой.

Привалившись к джипу спиной, он держал Ингу. Три четверти всего, что он видел, была она — в его сильных руках; остаток зримого мира был черным всевидящим мраком, воронкой, где копошились и откуда целились. Боль под животом стихала, и Морган даже усмехнулся, без всякого зла вспоминая точный, им же поставленный удар.

— Что делать, босс? — спросил телохранитель, загораживавший движение чужаков в белых халатах.

— Стой, как стоишь, — бросил Морган.

— Очень неприятное недоразумение, — появился из-за охранника тот самый «профессор». — Вы позволите?

Остальные тоже осторожно высунулись. Их было двое — с носилками. Теперь демоны оказались везде — и справа и слева. Некуда от них было деваться. Справа — в белом, слева — в черном, а сзади оставалось мертвое железо на колесах.

Морган выпрямился, оторвался от джипа.

— Давайте! — приказал он.

Носилки раскрыли прямо перед ним. Он сам аккуратно уложил на них Ингу, посмотрел на ее бесчувственное, словно украденное у него лицо, на ее спокойствие, которое принадлежало не ему. Он был отброшен в сторону так далеко, что теперь уже не дотянуться…

Он злобно сплюнул.

— Недоразумение? — Он покачал головой, зная, как все внимательно наблюдают за ним одним. — Это называется по-другому… Прецедент. Кто-хо там у вас вляпался в очень большое дерьмо. И пустил большую волну. Будет большой откат… доктор.

Ингу понесли.

— Вам позвонят, Марк Эдуардович, — проговорил «профессор».

— Пусть звонят. Но не мне. У нее есть папа с мамой. Вот им пусть и позвонят.

— Мы будем иметь в виду… Извините, Марк Эдуардович. Есть вопрос карантина… — Морган не дрогнул. — Чтобы не возникало у вас лишних проблем, я очень вас прошу ответить мне искренне. — «Профессор» подвинулся ближе. — После, так сказать, побега нашей больной у вас не было с ней близкого контакта? Я имею в виду поцелуи, половую близость.

Короче говоря, соприкосновение слизистых оболочек… Марк Модинцев холодно посмотрел в глаза «профессору».

— Пусть это будет для вас, доктор, приятной тайной.

«Профессор» сощурился.

— Я буду надеяться, Марк Эдуардович, что я вас понял правильно, — сделал он свой вывод и напустил на себя безучастный вид. — Я только прощаюсь, господин Модинцев. Приносить извинения за этот, как вы сказали, прецедент я не уполномочен. Хотя искренне сожалею… У пациентки подвижная психика. Уверяю вас, мы сделаем все возможное.

Что-то еще изменилось в мире. Морган посмотрел вверх.

Звезды стали светить слабее. Тоща он окинул взглядом стену дома, темные — уже темнее неба — окна. Светилось одно… два. Жители давно уже знали, как правильно вести себя в условиях чрезвычайного положения. Только какая-то одна дурочка торчала у окна, да еще включив свет. Морган удовлетворился тем, что это хоть не Ольга…

Он коротким жестом отозвал охранника от машины и, когда тот живо подошел, отдал ему ключи.

— План такой. Едешь к Корневу. Так и скажи ему: «Есть серьезный прецедент». Будет лучше, если вернетесь на его машине.

Охранник все же подождал, пока босс скроется за железной дверью подъезда…

Следующую дверь открыла Ольга. Она ждала его в коротком, прозрачно-алом халатике, от которого ее бледность еще сильнее бросалась в глаза.

— Марик! — прошептала она и прильнула к нему.

Очень прямые, светлые ее волосы колыхнулись испугом.

— Все в порядке. Нет проблем, — сказал Морган, не отстраняя ее, но продолжая двигаться вперед.

— Марик, я очень волновалась! Можно, я тебя успокою?

Она повисла на нем, тыкаясь ему в ухо, в шею.

— Потом, — отложил он. — У меня дело. Выпей чего-нибудь. Снотворного. И ложись. У меня дело. Все.

На повороте она отцепилась и куда-то делась со своими страхами и огорчениями.

Морган зашел на кухню, вынул из холодильника бутылку пива и вернулся по пустому коридору в свой кабинет. Он сел за стол, включил компьютер — и вошел с оружием, куда хотел. В аркады с тайнами и сокровищами Рейха.

Он мог сидеть перед экраном часами — летать среди звезд, стрелять, наносить удары, — и эти часы становились самыми плодотворными для создания финансовых стратегий, для выхода из реальных опасностей.

Эсэсовец смутно мелькнул во тьме, он снял его одним выстрелом и отскочил за угол, уперевшись в глухую стену.

«Ну, если теперь менты не приедут, то дело серьезнее, чем кажется», — подумал он.

Марк Модинцев, Морган, когда-то выполнявший «интернациональный долг», представлялся сам себе человеком вполне уравновешенным и космополитичным. Легенды, мифы и протоколы о всяких заговорах против Родины он воспринимал как звон, о котором неизвестно, где он… Есть так есть, нет так нет, а главное — дело. Он считал, что имеет также достаточное представление о всех видах терроризма, о психотронном оружии и о прочих запредельных предметах. Он вместе со всем нормальным населением смотрел боевики и читал бестселлеры со зловещими персонажами, рвущимися к власти над миром, грозящими ядерным бандитизмом и парапсихологическим кошмаром. Он знал, как и все трезвомыслящее население, что такое возможно теоретически, как конец света… а когда произойдет практически, тогда уж все.

Когда демоны исчезли, забрав у него Ингу, и он пошел домой, он сначала вспомнил ее глаза, в которых таяло живое и еще звало его, умоляло спасти… и вспомнил ее безучастное лицо, когда уже удалялись носилки… и вспомнил ее отдаленный, как со дна, крик в динамике: «…ты будешь как кукла… какой-то дурацкий Морган!»

И он задумался и решил: надо проверить, надо взяться за это дело. Кто там выше ФСБ? Кто там выше Кремля? Кто он такой сам? Что теперь, прижать уши? Если кто-то и вправду лезет в мозги… Раз час X настал, значит, настал. Если не настал, значит, не настал. Надо разобраться. Он не тот суслик, что забивается дальше в нору, когда ее заливают водой.

Он уложил еще троих или четверых, сменил автомат на огнемет — и двинулся по лабиринтам дальше, прижигая темные углы Рейха.

Он прервал игру, когда напомнила о себе звонком милиция, остановил «кадр», вышел встретить и спокойно решить проблему самыми ординарными методами: разными красными «корочками», лаконичным и профессионально выдержанным докладом о происшествии, ссылками на конкретных лиц и конкретные номера телефонов.

Он вернулся в лабиринт через четверть часа.

Оставался последний поворот, оставались последние враги, сторожившие вход в главное хранилище тайн и ценностей, когда за спиной Моргана, в реальности, которую выключить труднее, раздался новый сигнал.

Этот сигнал имел значение куда большее, чем предыдущий, милицейский, и Морган секунду размышлял, что делать. Решил он проблему кардинально.

— А хрен с ними, с алмазами Рейха! — сказал он себе и вырубил иную реальность из электрической сети Москвы.

Свой человек в ФСБ, тот самый подполковник, имевший фамилию Корнев, дожидался его около своей машины, как и было условлено. Он уже был в плаще, в костюме, при галстуке — обратно в постель явно не собирался. К тому часу стало светло как раз настолько, чтобы уверенно принять новый день, требующий новых, решительных действий.

Пока они сделали круг по тропинкам среди зеленых, а теперь совсем желтых, насаждений, Морган подробно рассказал Корневу о происшедшем и не только рассказал, но и пару раз включал диктофон, хранивший домофонные пророчества бывшей «Мисс Москва». Он откровенно поделился своими научно-фантастическими опасениями.

Подполковник слушал очень сосредоточенно, наклонив вперед голову, — то хмурился, то шмыгал носом, то жевал губы. В целом он согласился:

— Да, какая-то заморочка… Черт их разберет.

— Вот я и хочу знать: кого «их»… И тебе очень советую.

— Ну, знаешь, тут, похоже, такое дерьмо…

— Знаю какое. Уже нанюхался вот так. — Морган махнул рукой: «выше крыши». — Только я начал сомневаться, что мне его такой большой медведь наложил. Я ведь пока одним ксивам верил… ну еще понт навели… Женя, за всем этим маскарадом что-то другое. Я чую. А если я чую, так оно и есть. Нам надо с этим делом разобраться. Мы с тобой не лилипуты, чтоб по нашим головам просто так ходили. Раскрути. Я тебя прошу по старой дружбе. В конце концов сочтемся.

Подполковник приостановился — и остро заглянул Моргану в глаза.

— Ладно, маршал, — усмехнулся он, вспомнив что-то старое, общее. — Рискнем здоровьем. Попробуем узнать, откуда эту вонь несет.

— Вот тебе подсказка. — Морган принял согласие Корнева как должное и «подсказку» готовил напоследок. — Займись этим Бряновым. Сядь ему на хвост. Какой-то шут гороховый… Он «светился» не просто так. Прикидывался сумасшедшим, намекал… Если он еще жив, я хотел бы потолковать с ним с глазу на глаз.

Почувствовав спиной чей-то взгляд, он обернулся, взглянул на охранника, потом — выше.

Ольга красненькой букашкой маячила в кухонном окне.

«Карантин, мать твою!» — мрачно усмехнулся Морган.

Следующая встреча Марка Модиндева с подполковником Корневым состоялась на Арбате, в китайском ресторанчике — через трое суток после «прецедента».

— Ты всегда любил экзотику, — многозначительно заметил Корнев.

— Это она меня всегда любила, — поправил Морган.

Корнев согласился:

— Ты в последние годы, видно, забыл о ней, а женщинам это очень не нравится. Они мстительны и могут напомнить о себе в самый неподходящий момент… и самым коварным способом.

— Ладно, Бальзак. Давай по делу, — против своей воли вдруг стал напрягаться Морган.

— Ситуация довольно забавная, — начал с резюме Корнев, цепляя вилкой маленькое осьминожье щупальце. — Я посоветовался со своими. Начал прямо с обычного рапорта, дело пошло, по голове пока никто не получил. Никакого Павшина мы у себя не нашли. Где больных держат, ты уже сам знаешь. А кто держит и что делает, пока неясно. Вроде акцию проводит ГРУ, оттуда мы получили информацию по какому-то «выбросу биологического материала»… узнали не больше того, что ты тогда на мосту сам узнал, когда за «дикими горцами» гонялся. Получается, что вроде все свои и вроде все на виду, а не подкопаешься… Вчера вдруг ПГУ очень заинтересовалось, попросило сведений у нас. Брянова хватились, а он за бугром. Стали искать… Знаешь, как нашли? Он пользовался кредитной карточкой «VISA». Думаешь где?

— Ну, если кредитной карточкой, то как пить дать в психушке, — уверенно предположил Морган.

— Угадал наполовину. В Стамбуле.

Попав на Восток, Брянов двигался теперь по улице в западном направлении и видел золотое полотно заката, а на фоне полотна — угольно-черные шпили минаретов, обступавшие храм с уплощенным куполом, древнюю христианскую святыню Константинополя, Святую Премудрость. Что-то непоколебимо воинственное находил Брянов в этом чужом вечернем пейзаже, напоминавшем ему о последних днях мира. Черные шпили представлялись ему стратегическими ядерными ракетами, страшной своей силой охраняющими храм. «Мегатонн пятьдесят, не меньше», — благоговейно сложил Брянов мощь всех шпилей, не в силах отделаться от технократических впечатлений.

Такая чушь не могла прийти в голову Паулю Риттеру. Зная это, Брянов был рад.

Паулю Риттеру так и не удалось побывать в Стамбуле. Брянов не сомневался, что тот мечтал здесь побывать, и был рад тому, что он теперь как бы восполнял упущенное. Он мог наконец сам кое-чем поделиться с человеком, охватившим когда-то своей памятью большую часть мирового простора и — теперь уже немалую часть его, бряновского, душевного пространства. Здесь Брянов ощущал земную плоть под ногами, ощущал живую плотность своих впечатлений и мыслей — и радовался…

Не то происходило с ним в прекрасной для всех Венеции.

Впервые вырвавшись за пределы той пяди исконно русской земли, что и составляла, в сущности, всю его память, он стремился в Венецию, наперекор мрачному плану ожидая встретить только удивительное волшебство. Волшебством делился с ним Пауль Риттер. И волшебство нашел Брянов, но оно оказалось чужим и призрачным, и сам он оказался в этом сказочном городе единственным человеком, страдавшим оттого, что весь мир вокруг него ни единой песчинкой, ни единым солнечным бликом не может принадлежать ему, поскольку уже целиком стал самой сокровенной частной собственностью кого-то другого…

Теперь он шел по еще более чужим берегам, турецким, и наконец без боязни начинал вспоминать Венецию, пробуя не жалеть о том, что всю ее придется забыть, и теперь убеждал себя: свое должно быть только своим, не каким-то телевизионным…

Было интересно, что по этому поводу мог бы сказать всемогущий Пауль Риттер.

Когда-то он, Пауль Риттер, наверно, замер там, на привокзальной набережной, перед великолепными, сияющими на солнце декорациями, которые парили по другую сторону Большого канала Венеции, парили суетой катеров, лодок, гондол, отражались и рассыпались белыми бликами по зеленовато-голубой глади.

И Александр Брянов через шесть десятков лет замер там же, против округлых гипсовых очертаний церкви Святого Симеона и кремовых, как на торте, узоров палаццо Фоскари Контарини, легко растекавшихся, как и тогда, по зеленовато-голубой, мутной глади.

Но Александр Брянов, оставаясь несколько минут на том месте, увидел гораздо больше. В его памяти вдруг разверзлась безвоздушная пустота, и та картина, которую он увидел перед собой — Канал, палаццо, церковь, белоснежный мостик, — оказалась лишь «поверхностным натяжением» на этой пустоте. А потом под «поверхностным натяжением» вдруг замелькали картины, будто оттуда, из пустоты, вихрем бросило в лицо Брянову ворох открыток с видами волшебного города… Улочки, дворики, мостики, фонари, столики на набережных, светящиеся витрины, россыпи и горы масок. И всюду — Элиза, ее улыбка, ее золотистые волосы. И — отблески чужой ностальгии.

И когда ворох открыток пролетел сквозь него, Брянов вспомнил обыкновенную ночную темноту, контур окна с дальним огоньком и — огоньком вблизи, папироской в тонких пальцах Элизы. И в довершение — отблеск рассвета на никелированном шаре и продолговатую паутинку ее чулок.

— Вам нужна помощь, синьор? Вам нехорошо?

Брянов понял, что у него закружилась голова.

— Спасибо. Все в порядке.

Он внимательно посмотрел на случайного альтруиста: высокий, крепкий, в строгом костюме, неярком галстуке. Вдруг всплыло в голове: «Данте». Почему в кавычках?..

Ну конечно, так называлась гостиница, в которой они тогда остановились. Они… Почти втроем. Брянов кое-как усмехнулся. Он достал из нагрудного кармана маленький проспект, уточнил для уверенности: «Гориция». Теперь ему полагалось остановиться в гостинице «Гориция», неподалеку от площади Сан-Марко. Если бы другие «они», те, которые направляли его шаги в настоящем, знали все о гостинице «Данте», то, надо полагать, воспользовались бы ею как «ключом-индуктором»… Каждый в этой жутковатой игре знал только часть лабиринта. Тот, кто получит полный план, станет властелином мира. Так подумал Брянов, пряча проспект.

— Вы первый раз в Венеции? Вы не знаете, как добраться до гостиницы?

Брянов даже удивился, что альтруиста еще не заменили другим, не столь подозрительным.

— Бывал раньше. Но очень давно, — признался Брянов и назвал гостиницу «Гориция».

Тот рассказал, где можно сесть на речной автобус, где потом сойти:

— …Сразу за Понте-Риальто. Вы помните Понте-Риальто?

Брянов похолодел:

— Трудно забыть… Понте-Риальто.

Когда тяжелый ажур белой арки моста появился из-за поворота, Брянов крепко ухватился за поручни.

Он увидел и вспомнил — но и то и другое принадлежало не ему, появившись и призрачно повиснув в пустоте…

Рука Элизы над водой, мгновенная прохлада сумрака, губы Элизы… Когда кораблик ткнулся в пристань, Брянов открыл глаза. Он вышел с колеблющейся опоры на твердую, смело оглянулся на волшебный мост — и вдруг почувствовал себя лучше. Этот ракурс уже мог принадлежать ему: с этой точки Пауль Риттер моста не видел.

Вскоре Брянову стало еще лучше. Он двинулся по улочкам, как ему показали, немного заблудился и сделал передышку в каком-то узком проулке. Здесь и вправду оказалось совсем хорошо, верно, оттого, что Пауль Риттер сюда никогда не забредал.

Теперь Брянов знал, что способен существовать в Венеции самостоятельно — в особо отведенных местах. Однако знал он и то, что и в этих местах, как за чертой магического круга, ему спастись не удастся. Все равно придется идти по древнему лабиринту, пройти странное посвящение — и чем быстрее, чем безогляднее он пройдет его до конца, тем вероятнее он останется самим собой.

Оставив вещи в номере, Брянов сразу спустился вниз, выпил в ресторанчике чашку кофе и, выйдя на узкую улочку, посмотрел в одну сторону и в другую, сквозь толпы туристов. Для того, кто сам призрак, обычные люди — тоже призраки.

Еще по дороге к скромной с виду, однако же совсем не дешевой трехзвездочной гостинице Брянов обзавелся в одной из лавочек схемой города, и портье красным фломастером вывел на ней кратчайшую траекторию до другой гостиницы, именовавшейся «Данте». Она находилась по другую сторону Канала, и путь теперь так и так пролегал прямо через Понте-Риальто. Деваться было некуда.

Поначалу он ощущал под ногами приятно твердый тротуар и обращал внимание на всякие витрины. И шедшие ему навстречу и догонявшие его японцы — японцев разбрелось по Венеции невообразимое множество — казались ему очень живыми людьми.

А потом вдруг снова, на еще более узкой улочке, разверзлась вокруг него какая-то беспредельная пустота, и он невольно стал жаться к стене. Снова сквозь эту пустоту понеслись в него ворохом картинки-открытки. Он держал себя в руках, поставил себе диагноз: наверно, в местах, где побывал когда-то Пауль Риттер, все детали декораций, сохранившиеся с той поры, действовали теперь как «ключи-индукторы». Год, проведенный в Венеции Паулем Риттером и наслоившийся на память Александра Брянова, заполнялся образами, наступательно напоминал о себе. Пустоту, уже насыщенную яркими чужими картинами и все же остававшуюся как бы разряженной, Брянов тоже объяснил себе по дороге к гостинице «Данте». Теперь он почти не сомневался, что чужой год вытеснил из его памяти один из годов его собственных, бряновских. Какой, он не мог определить, да и не старался определить, подспудно страшась, что этими усилиями сделает себе еще хуже. Вполне достаточно было того, что он ориентировался в пространстве и не выглядел со стороны умалишенным. Так он оценил свои временные проблемы. Еще у него в кармане брюк, всегда под рукой, оставалась маленькая карточка, на которой было начертано:

ТВОЕГО СЫНА ЗОВУТ АЛЕКСАНДР БРЯНОВ.

ТЕБЯ — ТАК ЖЕ, КАК ЕГО. ЕСЛИ УЖЕ ЗАБЫЛ — ПОМОЛИСЬ И ВСПОМНИ!

Эту карточку Брянов держал как необходимый и достаточный «ключ-индуктор».

В нагрудном кармане у него таилась еще одна карточка — на худой конец, как самое последнее средство:

ПОМЯНИ МЕНЯ, БОЖЕ, ВО ЦАРСТВИИ ТВОЕМ!

Ее Брянов немного стеснялся…

Мост Понте-Риальто, нагруженный по обеим своим сторонам всякими сувенирными лавчонками, кишел туристическим людом.

Брянов поднимался на этот мост, радуясь живой толпе, жадно всматриваясь в лица, словно стараясь их все запомнить. Он знал, что этих лиц никогда не мог видеть его всемогущий соглядатай.

Дальше стало сложнее. Снова потянулись тихие улочки чужой памяти, а дисциплинированный западный люд почти весь остался позади, в пределах, указанных путеводителями.

Брянов чувствовал, что за ним наблюдают. За ним должны были наблюдать, но сейчас он ощущал на себе некое панорамное наблюдение с высоты птичьего полета. Как будто сам Пауль Риттер пристально глядел на него со всех крыш. Брянов сам себе стал казаться малой частицей чьей-то чужой памяти: будто он идет, а на самом деле это его вспоминают идущим по раз и навсегда утвержденной на схеме траектории.

Пахло по меньшей мере тяжелым неврозом, надо было отвлечься. Брянов зашел в тратторию и съел пиццу, запив ее душистым итальянским пивом. Он подумал, что к гостинице «Данте» стоит подобраться как-нибудь по-индейски, во всяком случае не тем путем, каким подходят к ней с любимой женщиной.

Он попытался.

Сверившись со схемой, он зашел в узенький переулочек, который ему понравился, и очутился во дворике, где его сразу объял прохладный дух высыхающего после стирки белья, настоянный на йодистом аромате моря. Белье висело над ним на струнах, пересекавших дворик во всех направлениях.

Брянов обошел цилиндр каменного колодца, ткнулся в единственный замеченный им тут проход и, попав в темную арку, замер у самого края зеленой и очень мутной воды. На другой стороне были стены, были окна, закрытые ставнями. Отражение стен и окон сонно волновалось по мутно-зеленому поверхностному натяжению. На этом берегу, на его краю, валялся увесистый гранитный брусок.

— Намек понял, — сказал себе Брянов, вздохнул и повернул назад.

Конца траектории, упиравшейся в гостиницу «Данте», он достиг очень скоро, минут через пять.

Получилось, как он хотел: он заметил это здание под таким углом, под каким Пауль Риттер и Элиза ни разу не обращали внимания на свое венецианское пристанище… Значит, они не могли заметить и того, кто теперь шел по их следу.

Не своей, какой-то аристократической походкой ценителя архитектуры Александр Брянов подошел к фасаду и стал изучать его. Над дверями был портретный барельеф, изображавший великого итальянца в профиль.

Брянов напрягся, предчувствуя некий важный знак.

Барельеф запечатлел левую сторону лица. Данте смотрел туда, откуда Брянов подходил к гостинице.

И он тоже повел взгляд влево и наткнулся глазами на число, которое оказалось магическим: 36. Наверное, в обыкновенном мире — просто номер здания… или две последние цифры в обыкновенном телефонном номере. В мире страшных тайн — не что иное, как «ключ-индуктор»! Вспыхнуло воспоминание. Уютное кафе. На столике — букетик фиалок в молочно-белой вазочке… Элиза — за другим столиком, у самого окна. Там, у нее, тоже стоит вазочка с фиалками. Завораживающее движение руки — это она поднимает свою чашечку кофе… Она не видит его. Пока не видит. Она еще не знает его… На оконном стекле, прямо над ней, полукругом буквы… Это волшебное движение ее руки… Невольно спасаясь от чар, он тогда стал читать эти буквы: NEHCLIEV.

Это не Венеция. «Veilchen» — «Фиалка». Это Гейдельберг. Сейчас он, Пауль Риттер, залпом проглотит свой кофе, обожжет себе рот, покинет свое давно насиженное место и двинется туда, к окну…

Эту златовласую хрупкую девушку он никогда раньше не видел, не встречал в кафе «Veilchen». День их знакомства. Лето одна тысяча девятьсот тридцать шестого года. Июнь…

Число тоже важно… Шестое. 6.6.1936. Самые дорогие воспоминания превращаются в астрологический цифровой код тайны. Страшная эволюция — в мире, в котором уже правят цифровые коды.

Александр Брянов вытер пот со лба, огляделся. Кто-то из немногих прогуливавшихся здесь туристов тоже запечатлел фасад гостиницы «Данте» и стоящего перед ним человека, запечатлел и в памяти, и с помощью всяких цифровых кодов. На видеокартинке, изображающей Александра Брянова и портретный барельеф Данте Алигьери, в уголке тоже будет светиться дата:…9.1996.

Зато не останется дата знакомства Пауля Риттера с Элизой фон Таннентор.

Данте смотрел в ту сторону, куда теперь Брянову и полагалось идти.

Он вспомнил — уже без волнения, принадлежавшего Паулю Риттеру, — полутемный зал, высокие стены-шкафы, заполненные рядами старинных фолиантов, уютные столики, древние настольные лампы с зелеными колпаками…

Библиотека Музея морских путешествий располагалась в двух кварталах от гостиницы «Данте». Там ему полагалось изучить две книги: «Трактат о заморских лихорадках и поветриях», автором которого был некий Дамиано Маркезе, корабельный врач, живший в Венеции триста лет тому назад, и «Божественную комедию» Данте издания 1936 года.

Первую книгу Риттер читал в Гейдельберге: почти такой же, как в Венеции, полутемный зал, только — с высокими окнами, которые в тот вечер были занавешены тяжелыми зелеными портьерами. Год 1934-й. Теперь Александр Брянов знал, что именно с этой книги у Пауля Риттера все и началось. Он вспомнил пугающую гравюру: человек с выпученными от ужаса глазами, у которого из темени вырастает целая гроздь маленьких голов, и несчастный тянет руками эту гроздь в сторону, словно пытаясь оторвать ее. И по ногам уродца змейкой тянется надпись на латыни: «Имя мне легион».

«Божественная комедия» 1936 года издания… Не он читал эту книгу — ее держала в руках только Элиза фон Таннентор.

Сильный холодный ветер швырял чаек над пристанью в Кадисе. По изумрудным волнам катились барашки… День прощания с Элизой он не любил вспоминать. Она одной рукой все время придерживала волосы… и даже не обняла его, как прежде, а только потянулась к нему вся, поцеловала сквозь ветер сухими губами. Он постановил себе, что они совсем не прощаются и вовсе не расстаются и нет никакого корабля, через час отплывающего в Аргентину. И она шепнула ему на ухо название книги и год издания. Да, теперь это был первый ключ к тайному коду. Так они условились. Уже тогда началось это дьявольское «цифровое кодирование» жизни. Тайный код оставался тогда на островке Охо-де-Инфьерно, куда теперь, осенью 1939-го, лежал и его путь, некоего Пауля Риттера, совершившего невероятное открытие…

В библиотеке Музея морских путешествий любознательному русскому туристу были удивлены — и только. Он быстро получил то, что хотел: «Божественную комедию» издания 1936 года. Оказалось, что есть два экземпляра. Брянов попросил оба. Пожилая синьора библиотекарша посмотрела на него, как на призрак:

— Вы первый, кого интересует это издание за последние тридцать лет… Простите, вы сегодня долго будете работать с этими книгами?

— Полагаю, часа два, — неопределенно ответил Брянов.

— Очень хорошо, — непонятно чем воодушевилась синьора.

Небольшой, на два десятка мест, зал библиотеки оказался таким же сумрачным, как и в чужой жизни, шкафы с фолиантами и даже дубовые читательские столы остались на своих местах, только лампы изменились, стали вполне современными.

Можно было выбрать любой из этих двух десятков столов, и Брянов устроился в самом дальнем уголке, конечно, не там, где когда-то сидел Пауль Риттер.

Когда книги принесли, снова пришлось делать выбор.

Брянов разложил старинные, терпко пахнущие старой бумагой тома и сказал себе, что такими отсыревшими от волнения руками нечего портить страницы.

«Давай-ка разберемся, кто из нас так занервничал», — сказал он Паулю Риттеру.

Тот, однако, только поторопил Брянова: «Сначала займись насущным делом, а уж потом, если позволит время, залезешь в мое старое досье».

«Как скажешь», — подчинился Брянов и раскрыл один из томов вселенской поэмы сразу на последней странице, где располагалось содержание.

Он знал, что поиск будет недолгим и точным, если только по пути не окажется ловушки, если только экземпляры не были заменены за истекшие шесть десятков лет…

Ад. Песнь Шестая. Строки 34–36.

Он даже не различил поначалу этих строк. Он задохнулся на миг, и кровь ударила в голову с такой силой, что помутилось в глазах.

Он увидел другую строку, оставленную на полях рукой, которую он не мог не узнать.

«Achtung, mein Lieber! Denkst du an unsere Zeit zuruck».

«Внимание, мой дорогой! Вспомни наше время».

Брянов откинулся на спинку, дал передохнуть себе и Паулю Риттеру.

Собравшись с духом, окинув взглядом потолок с лепниной в виде венецианских львов, Брянов вернулся в круг света и прочел первую половину сочетания тайных смыслов. С тридцать четвертой по тридцать шестую строки текст «Божественной комедии» в переводе на русский гласил:

«Меж призраков, которыми владел Тяжелый дождь, мы шли вперед, ступая По пустоте, имевшей облик тел».

«Или она что-то знала о вирусе, — подумал Брянов, — или же это чудовищно мистическое совпадение… Магические числа». Пауль Риттер по этому поводу промолчал. «Что-то наверняка знала», — заключил Брянов. В следующей через одну строфе последняя, третья, строчка была очень аккуратно подчеркнута и рядом с ней была оставлена крохотная пометка «NB!». Вот так:

«О ты, который в этот Ад сведен, — Сказал он, — ты меня, наверно, знаешь; Ты был уже, когда я выбыл вон». NB! Это была сорок третья строка Песни Шестой. Брянов сделал еще один глубокий вздох. Вещий знак мог означать только одно: пометка сделана в сорок третьем году. Значит, в тот год Элиза фон Таннентор была еще жива. Вывод: или же «Павлов» солгал, или же Элиза сумела каким-то чудом уберечься от смерти хотя бы до сорок третьего года.

«Слышишь, что говорю?» — позвал Брянов своего «кровного» товарища по странному путешествию, уверенный, что именно он, Александр Брянов, догадался первым.

Похоже было, что Пауль Риттер потерял дар речи.

В висках стучало, голова начинала болеть.

«Отвлекись!» — приказал сам себе Александр Брянов и, отодвинув книгу в сторону, взялся за «Трактат о заморских лихорадках и поветриях».

Это было факсимильное издание фолианта, написанного на тосканском диалекте в Венеции в середине шестнадцатого века. Брянов не удивился: конечно же, оригинал находился в том же Гейдельберге, там-то он и попал Риттеру в руки.

Книга изобиловала гравюрами, изображавшими ужасы чумы, проказы и прочих моровых эпидемий. Брянову удалось отвлечься — и еще как!

Поразили его, однако, вовсе не эти апокалипсические картины, а — всего одна миниатюра в части, озаглавленной буквально: «Баснословные болезни». Она изображала какого-то мифического мученика, у которого из темени вырастала гроздь маленьких человечьих голов.

При первом же взгляде на нее у Брянова внезапно открылся новый «туннель» чужой памяти — и вновь замелькали как бы фотоотпечатки, складываясь в почти уже понятный для случайного зрителя фильм, в ясную логическую цепь давних событий.

Зеленые занавеси в гейдельбергской библиотеке… тускло-алый закат над морем… древние развалины… темный котлованчик археологического раскопа… люди в панамах и пробковых шлемах… узкая расщелина в скальной породе… нагромождение какой-то строительной техники… и снова Элиза на берегу… Тонкая металлическая пластинка с рядами крохотных выемок — десять рядов по десять выемок в каждой.

Брянов осознал, что вспоминает, воспринимает только отдельные картины из памяти Риттера, а все его проявления воли, все его желания, логика чужой жизни до сих пор остаются для него неразгаданной тайной. Вирус — если это был вирус — запечатлевал только зрительную информацию и связанные с ней чистые эмоции: радость, страх, тоску… И никаких рассудочных построений, никакой стратегии. Брянов понял, что по сути дела расшифровкой занимается он сам — и значит, он пока вовсе не превратился в пассивное орудие чужой воли, выбор как бы оставался за ним.

Тонкая металлическая пластинка.

Брянов подумал, что знает он уже немало. И даже может не читать этой фантастической истории, оставленной в анналах диковинных лихорадок и поветрий.

Пауль Риттер шел по пути Шлимана, открывателя Трои.

Он прочел легенду в древней книге, хранившейся в тихом ученом Гейдельберге, и отнесся к той легенде всерьез. Всерьез к ней отнеслись и те, кто финансировал экспедицию на Канары. Люди из тайного общества Анненербе, стремившегося к оккультной власти над человечеством.

«Ты хоть знал, какие дьяволы будут у тебя спонсорами?» — грозно вопросил Брянов.

Он знал. У него были университетские друзья, которые были членами общества. Он не стал скрывать их от Брянова, показал, хотя немного неотчетливо, одного, потом другого. Между прочим, оба получались умными, рассудительными и вполне добропорядочными людьми.

«Ну, в общем, понятно, — вздохнул Брянов. — С атомной бомбой все так же начиналось. Все умные и порядочные…»

Тонкая металлическая пластинка…

Брянов очень смутно вспомнил какой-то сферический резервуар, тяжелые железные двери. Пластинка была носителем кода, с помощью которого можно было войти в некий подземный отсек, в «святая святых» с очень большими кавычками. Кода Пауль Риттер не знал. Это Брянов не вспомнил, а только интуитивно почувствовал. И не знал намеренно. Код был набран на пластинке самой Элизой фон Таннентор… И этот код поныне неизвестен всем… кроме Элизы… если…

Брянов почувствовал, что перегревается рядом с лампой. Он достал платок и второй раз за день вытер пот со лба.

…если Элиза фон Таннентор жива по сей день.

На кого она работала?

На одного Пауля Риттера.

Следовательно… следовательно, Пауль Риттер рассчитывал на то, что ему либо удастся встретиться с Элизой в некий грядущий Судный День, либо кто-нибудь когда-нибудь сможет воспользоваться его памятью, действуя точно по его молчаливой указке, по его намекам в виде картинок. На что он, Пауль Риттер, делал ставку: на инстинкт самосохранения или же на какую-то ловушку, ожидающую в конце пути того, кто вздумает воспользоваться его памятью ради давно известной, страшной цели?

«Еще более удивительный случай описан в анналах Золотого Льва, которые велись по указаниям венецианских дожей.

В самом конце месяца сентября года 1452-го от Рождества Христова в Венецию после долгого отсутствия вернулся ее житель, некто Чезаре Монтанелли (или Монтанезе), наемный матрос. Он был известен многим, но на этот раз был едва узнан, так как прибыл на своем собственном корабле, как он сказал, из Кадиса, сам одетый в богатые одежды и к тому же с большим грузом дорогих мавританских материй. При этом он, на удивление всем мало-мальски знавшим его прошлую жизнь людям, без труда изъяснялся на турецком, арабском, испанском наречиях и порою подолгу отказывался от вина. Внезапное счастье моряка вызвало немало пересудов, однако источник богатства содержался им в тайне, вплоть до того времени, когда он отбыл в новое путешествие.

Вскоре после того, как он вновь покинул Венецию, двое близких друзей Монтанелли и одна портовая шлюха, которую тот, что называется, озолотил, стали расспрашивать соседей и знакомых о том, где находится Чезаре, вызвав тем самым большое удивление. Выяснилось также, что они совершенно не помнят о веселых ночах, проведенных с разбогатевшим моряком, и вообще знают о нем как бы понаслышке. Кроме того, двое из троих ростовщиков, имевших дела с Монтанелли, хотя и обнаружили у себя его расписки, но ума не могли приложить, когда же и при каких обстоятельствах были подписаны векселя.

Тогда на скрывшегося из города Монтанелли что называется „повесили“ и несколько таинственных краж в богатых домах, в какие он вроде бы, по свидетельствам прохожих, входил как приглашенный гость, хотя хозяева почему-то совершенно не помнили о его визите. И вот вскоре один из друзей моряка получил от него письмо, в котором содержалось требование хранить все изложенные в нем сведения в тайне. Получатель письма, вероятно, дал заочное слово хранить секрет, однако спустя месяц, внезапно оступившись на лестнице, ударился о ступень виском и скончался, так что письмо оказалось в руках его дочери, которая и поведала согражданам о чудесах, случившихся с моряком хотя и по попущению Господа, но, вероятно, притом и по прямому настоянию Князя преисподней. Само письмо, увы, не сохранилось.

По рассказам девушки, за Геркулесовыми столбами, на маленьком островке, носившем название Охо-де-Инфьерно, Монтанелли подхватил некую необычную болезнь, которую он сам называл „проказой Айдеса“, и от этой самой болезни пошло все его богатство.

Что и говорить, для прокаженного Чезаре Монтанелли выглядел слишком хорошо. И вот его история, переданная (или, возможно, перевранная) через третьих лиц.

Торговая галера, на которой он ранее плавал, была разбита грозной бурей за Геркулесовыми столбами, неподалеку от марокканского берега. Два дня и две ночи Монтанелли из последних сил держался на небольшой доске. Его бросало по волнам, и наконец на исходе второй ночи жаркие молитвы, возносимые к Небесам несчастным моряком, как будто помогли ему: Монтанелли был выброшен на песчаный берег неизвестного ему островка.

Разумеется, первым делом он стал лихорадочно искать пресную воду и вскоре наткнулся на палатки неверных, окружавшие один богатый шатер. Как выяснилось позже, это был лагерь османских пиратов. Еще не зная, что подобрался к логову морских разбойников, Монтанелли уже был порядочно напуган тем, что может попасть из огня да в полымя, то есть угодить на чужую галеру рабом, прикованным к гребной лавке цепью. Однако чутье подсказывало ему, что поклонники Мухаммада вне всякого сомнения расположились вблизи источника пресной воды.

Преодолевая страх, он опасливой мышкой пошнырял вокруг лагеря и в самом деле обнаружил маленький оправленный темным мрамором источник, находившийся посреди каких-то древних развалин. Источник был окружен языческими амулетами, которыми часто пользуются морские разбойники всех стран, а над ним, на высоком древке, висел узкий и совершенно черный, как показалось Монтанелли, флажок.

У него мелькнуло опасение, что такими знаками может быть отмечен только нечистый источник, однако жажда оказалась сильнее всяких страхов. Моряк напился, омыл лицо и глаза, а потом, уже не обращая внимания на голод, решил убраться подальше. Спустя час или два он нашел в горах подходящую расщелину и заснул в ней как убитый.

Проснувшись от ярких лучей солнца и возблагодарив Бога за спасение, он невольно стал вспоминать прошедшие в опасностях дни и даже всю жизнь. Взглянув на турецкий амулет, который он прихватил с собой, поскольку тот показался ему в лунной ночи недешевой золотой безделушкой, он вспомнил с тоской свой белокаменный дом в Тунисе и великолепный гарем, собранный из рабынь со всего света, в том числе из прекрасной Венеции, где он тоже имел пристанище, но совершенно нищенского вида, неказистый домик, в котором изредка появлялись только дешевые уличные девки. С удивлением Чезаре Монтанелли стал размышлять о том, как возможно такое несусветное сочетание, известное только из сказок хитроумной царицы Шахразады, которыми она ублажала слух своего повелителя, падишаха, на протяжении тысячи и одной ночи. Еще сильнее удивился моряк, когда обнаружил, что имеет никак не меньше двух имен, причем одно из них совершенно турецкое, а именно Ибрагим Красная Борода, и под этим нехристианским именем он сам, моряк Чезаре, некогда водил на своем корабле шайку отъявленных головорезов.

Тут Чезаре-Ибрагим уразумел, что источник, из коего он накануне утолил жажду, недаром был окружен амулетами и отмечен черным турецким флажком. И только он так подумал, как вспомнил другое тайное место — то самое, где он как Ибрагим Красная Борода хранил на этом острове часть награбленных на морях и чужих берегах сокровищ.

Тогда моряк поспешно подкрепил свои силы улитками и кузнечиками и устремился к заветной пещере. В тот час он все видел вокруг себя глазами грозного Ибрагима и потому совершенно потерял страх.

Он вскоре нашел пещеру и тот уголок, где под грудой камней дожидались своего нового хозяина золотые дукаты. Монтанелли разгреб руками камни и кончиками пальцев сразу узнал настоящее золото. Он выносил его горстями, другого способа не было, и складывал неподалеку в кустах. Так он сновал как челнок между светом и тьмою и на тридцатом по счету стежке услышал стук копыт. Он возблагодарил Господа за то, что в эту минуту оказался за пределами темной пещеры, где, конечно, был бы взят с поличным и уже никогда бы не смог воспользоваться необыкновенными свойствами памяти, дарованными волшебным источником.

Он затаился в кустах над тропой, по которой вереницей двигались к пещере устрашающего вида всадники, вооруженные кривыми саблями. Несмотря на то, что солнце слепило глаза, они держали в руках горящие факелы. Первым ехал их предводитель, турок с ярко-рыжей бородой, в ярко-алом тюрбане. Его Монтанелли поначалу, как ни странно, не смог узнать, зато разом узнал по именам и разбойничьим подвигам всех его сообщников. Когда у входа в пещеру пираты спешились, один из них назвал своего предводителя Ибрагимом, и венецианский моряк едва сдержался, чтобы не откликнуться на обращение. Теперь он знал определенно, чьей памятью овладел без спроса.

„Надо уносить ноги“, — благоразумно подумал моряк и, как подумал, так и сделал. Полагая, что грабителя грабителей последние станут разыскивать даже с большим усердием, чем ищут сержанты городского воришку, он две недели кряду скрывался в горах и, обдирая кожу, таился в самых недоступных расщелинах.

Наконец он решил, что времени прошло достаточно и нельзя больше насиловать свой желудок без строгих монашеских обетов. Он спустился с гор и, исследуя местность, подобрался к одной маленькой деревеньке. Деревенька оказалась почти полностью разоренной: половина мужского населения была угнана Ибрагимом в рабство, невзирая на заключенный ранее договор о том, что в обмен на спокойствие и безопасность селение будет снабжать морского разбойника земными дарами, вином и козьим сыром. Так разъярился пират, полагая, что кто-то из местных жителей в урочный час полнолуния подобрался к заветному источнику и воспользовался его чудесной силой. Напрасно поселяне уверяли безжалостного разбойника, что уже на протяжении многих лет никто из них не осмеливался даже близко подходить к проклятому Небесами источнику, напрасно напоминали ему о безумцах, которые некогда прикасались к пронизанной нечистым духом воде, а потом если и не становились явно умалишенными, то начинали изнывать от черной тоски и в конце концов пускались в своих утлых лодчонках в безумное плавание, тщась достигнуть того места, где солнце погружается на ночь в морскую пучину, и никто из них более не возвращался обратно. Пират навел ужас на весь островок и, собрав на нем жалкую добычу, отправился то ли на новый разбой, желая поправить свое благополучие, то ли на поиски древних кладов, сведения о которых он буквально почерпнул из чудесного источника и, следовательно, — из чьей-то чужой памяти.

Так же пользуясь чужими знаниями о тамошних обычаях, Чезаре Монтанелли прожил в деревеньке около месяца, и ему удалось собрать воедино все предания об источнике.

Эти предания уходили корнями в допотопную древность. То есть еще до Ноева потопа на этом островке, бывшем частью огромной и по Божьей воле опустившейся на морское дно земли, жители этих мест справляли какой-то темный языческий культ, посвященный подземным богам. Во время потопа и ужасного землетрясения земля в этом месте раскололась, и трещина дошла до самой преисподней, откуда, собственно, и ударил источник, появлявшийся на поверхности земли только в дни новолуния и полнолуния, будто притягивался с неба то темной, то мертвенно-бледной силой. Считалось так: вода в источнике в обычные годы была обыкновенной, как бы находясь поверх заповедной жидкости, и только раз в шесть, двенадцать и шестьдесят лет напор самой глубокой подземной силы придавал ей необыкновенные свойства.

Тот, кто совершал омовения в источнике в ночи полнолуния каждого шестого года, мог обрести часть памяти всех тех, кто совершали такие омовения раньше, в свете круглой, как солнце, луны. Причем проявлялась поначалу та область памяти, в коей ее хозяин обретал те образы и знания, что могли быть столь же дороги его собственной душе, как и душе первоначального владельца. Разумеется, многие путешествующие негоцианты и не только они хранили все или часть своих сбережений в разных тайниках под землей или в пещерах по всему Божьему свету, а прочие грезили добраться до этих златоносных „рудников“.

Если же в продолжение двух ночей полнолуния вслед за одним мародером чужих душ совершал омовение следующий, то в его воображении вскоре всплывали самые яркие воспоминания его предшественника — и лишь его одного. Именно такой случай произошел с моряком Чезаре Монтанелли.

Всех охочих до чужого золота смельчаков предание уведомляло: чужие воспоминания будут подобно щелоку постепенно разъедать их собственные и особенно быстро станут распространяться по областям действительно прожитой ими самими жизни, если этим смельчакам будут попадаться в руки предметы, принадлежавшие некогда их исконным владельцам, или же сами они попадут в места, что были дороги сердцам последних. Так, необыкновенные мародеры рисковали в конечном итоге и вовсе лишиться своей сущности, своей действительной жизни и даже своего имени, полученного от истинных родителей, сделавшись всего лишь тенью или слепком с чужой души. И к тому могло прибавиться еще одно бедствие, о коем предупреждала легенда: подземная жидкость станет постепенно сгущаться в мозгу несчастного сребролюбца, так что с определенного дня и часа возымеет силу забвения не только над ним, но и над живущими рядом с ним людьми в том смысле, что начнет исходить из глаз и, проникая через глаза их собеседников или сожителей в мозги последних, начнет буквально выбелять у них все воспоминания об этих часах, проведенных с нечестивцем, что называется, с глазу на глаз.

Спасение было в одном: умыться водой из того же источника в ночь следующего новолуния (или ночь лунного затмения, именуемую „глазом Цербера“) — и только в одну эту ночь, последующие новолуния оказывались уже бессильны. В указанную же ночь подземная вода обретала свойство полностью смывать собственную колдовскую силу, правда, вместе со всеми прочими, настоящими воспоминаниями, накопленными смельчаком за истекшее с полнолуния время. Более того, омыв глаза в источнике при первой новой луне, человек получал как бы полное и окончательное очищение от древних чар и впоследствии уже мог пользоваться здешней водой, как самой обыкновенной, уже не боясь заразиться „проказой Айдеса“ (так, согласно преданию, именовали эту особенную болезнь сребролюбия греки во времена Аристотеля), но зато и не рискуя более с такой легкостью обогатиться за чужой счет.

Сам Чезаре Монтанелли якобы выражал в своем письме сожаление о том, что не воспользовался спасительной ночью (на острове он узнал о ее целебной силе как раз накануне), а с другой стороны, искренне признавался, что искушение было очень велико да и грозный нрав Ибрагима Красной Бороды вместе с его знаниями и житейским опытом были ему по душе.

Еще более необычайные и страшные тайны поднимались со дна источника в полнолуние каждого двенадцатого года. В этот год можно было обрести память допотопных жрецов, свершавших языческие обряды в храме и несомненно знавших, где спрятаны сокровища, которые, подобно египетскому и вавилонскому золоту, были посвящены проклятым идолам. О тех, кто осмеливался склониться над источником и отражением своего лица на темной воде в эти годы, на острове говорили шепотом: все отъявленные храбрецы после таких омовений словно бы принимали обет молчания, очень поспешно собирались в дорогу и уже на другой день, не обращая ни малейшего внимания на плач и уговоры своих родственников (если отщепенцами становились жители самого острова или близлежащих островов), с бесстрастным видом одержимых лунной болезнью уплывали на запад, в бескрайние воды. Их оплакивали как умерших.

Шестидесятого лета ожидали с особым страхом. Считалось, что на протяжении шестидесятого года опасно даже заглядывать в источник: непременно увидишь преисподнюю и на дне ее — самого хозяина тьмы, низвергнутого Господом в бездну и пристально глядящего оттуда наружу в страстном вожделении разорвать подземные узы, вырваться наверх и окончательно поработить землю. Встретишься с ним глазами — впадешь в вечное беспамятство, ибо твоя память будет поглощена бездной, или же сделаешься бесноватым. Так пугали своих соплеменников старейшины острова. Тот же отчаянный, кто успеет совершить омовение, не приглядываясь к бездонной дыре, тот разом обретет память всех томящихся в преисподней душ, сошедших в нее со времени Каина, так сказать, выпьет чашу общей памяти теней, ушедших во тьму, в тоскливое забвение, — и, раз припав к этой чаше, непременно осушит ее до дна, до последней капли, в которой и заключен трон Князя мира сего.

Устные анналы острова хранили жизнеописания всего троих храбрецов, своим поступком без сомнения заложивших свои души, причем один из них, совершивший отчаянную вылазку к источнику в пору своей юности, мирно завершал свой последний перед сотней десяток и находился в полном здравии в те самые дни, когда на остров выбросило наемного матроса Чезаре Монтанелли. Обитал он в горах, в лабиринте глубоких пещер, и выходил наружу по ночам, проводя время в бесстрастном наблюдении небесных светил. Питался он лепешками и овощами, которые ему приносили снизу поселяне, страшившиеся, что он сам заявится к ним за подаянием. Так же обстояли дела и с его одеждой, причем он предпочитал грубо сшитые шкуры. Отшельник мог изъясняться на всех языках, древних и нынешних, владел в тонкостях всеми известными философиями и сводами древних учений, знал составы всех целебных порошков и снадобий. Некие ученые мужи Кордовы, Саламанки и некоторых городов Магриба втайне хранили между собой сведения об этом удивительном отшельнике и порой появлялись на острове, дабы попасть к нему на аудиенцию. Все они, удостоверясь в его поразительных знаниях, возвращались с горы в великом смущении. Им издавна было известно и главное предостережение: ни в коем случае не смотреть отшельнику в глаза, ибо результат будет тот же, что от заглядывания в бездну на шестидесятый год: велик риск впасть в беспамятство, без боя отдав все свое душевное богатство ужасному старцу. Впрочем, он и сам перед разговором с пришельцами иногда предпочитал надевать себе на голову грубый шерстяной мешок. На вопрос, кто он и как его имя, он начинал тихо смеяться и наконец отвечал так: „Имя мне легион“. Настоящее его имя, данное некогда родителями, содержалось на острове в полной тайне, и тем из стариков, кому оно еще было известно, под страхом смерти запрещалось его произносить вслух или отображать на чем-либо с помощью букв.

Монтанелли утверждал, что подходил к старцу на расстояние двадцати шагов, слышал его речи и, если бы не знал сути дела, мог бы с кем угодно побиться об заклад, что удостоился чести побывать в гостях не у какого-то одержимого дикаря, а у наимудрейшего из всех мудрецов поднебесного мира.

Про остальных мудрецов, о коих на острове рассказывали не только шепотом, но и осеняя себя всякими амулетами и оберегами, известно было то, что один был убит своими сородичами, когда превратил в беспамятных безумцев половину селения, а другой перебрался на магрибский берег и якобы основал там тайную секту „беспамятных“. Утратив личную волю, адепты подчинялись ему беспрекословно, и так он распространил тайную власть вплоть до султанских дворцов Египта. Говорили, что он избегал зеркал, и однажды враги, напуганные его силой, поднесли ему кубок, полный алого вина. Сначала вино пригубил один из адептов, дабы проверить, нет ли в подношении отравы. Когда же глава секты осушил кубок до дна, то внезапно на дне его он увидел отражение своих глаз. Дно кубка оказалось не чем иным, как округлым зеркальцем. В тот же миг властитель душ утратил весь драгоценный сплав воспоминаний и превратился в безвольное и бессловесное существо, которое на Востоке именуют „парализованным мулом“.

Вернувшись в Венецию, Чезаре Монтанелли купил себе новый, каменный дом, однако прожил в нем немногим больше двух лет. В последние месяцы, то есть перед тем, как вновь покинуть город и на этот раз — уже навсегда, он часто заговаривался, звал каких-то наложниц с чужеземными именами и порой, когда к нему обращались „мессер Монтанелли“, грубо обрывал собеседника, требуя, чтобы называли его не иначе, как „светлейший Ибрагим“. В том письме к негоцианту, с которым он состоял в доверительных отношениях, он представлялся, вполне вероятно в последний раз, как „бывший наемный моряк и уроженец города Святого Марка злосчастный Чезаре Монтанелли“. Он писал, что роковые сроки подходят и от чужой памяти ему уже не избавиться, а потому ему не остается ничего лучшего, как вернуться на тот же самый проклятый Богом остров и прежде, чем его потащат черти в ад, узнать нечто большее. Речь шла о том, что как раз завершался двенадцатилетний круг превращений чудодейственного источника. Монтанелли выражал в своем письме сожаление в том, что его сограждане, по всей видимости, забудут о внезапном и удивительном возвышении „наемного моряка“ и будут лишь иногда смутно и с удивлением вспоминать о каком-то чужестранном богаче, побывавшем в городе и не оставившем по себе никакой ясной памяти; а может, и вовсе не вспомнят о его возвращении и будут считать пьяницу Чезаре просто свалившимся где-то посреди морского простора за борт корабля после очередной попойки и пропавшим в пучине. Он надеялся, что письмо оставит о нем короткую память в душе хотя бы одного доброго гражданина Венеции.

Прощаясь, он строго предупреждал, чтобы никто, тем более сам доверенный негоциант, не испытывал судьбу и не поддавался на дьявольское искушение, стремясь разбогатеть за счет чужих воспоминаний, варящихся где-то в подземельях, в адских котлах.

Возможно, кто-либо из жителей Венеции, пропавших в последующие годы во время морских путешествий, и в самом деле пополнил список искушенных, однако всезнающая богиня истории Клио не сохранила об этих безумцах никаких назидательных сведений».

Житель города Москвы Александр Брянов читал эту небылицу, ничуть не удивляясь и, в общем, совсем не страшась грозных, но запоздалых предостережений. Он пробегал строки глазами заново, одновременно вспоминая их и зная наперед, что вот-вот будет сказано.

«Значит, вирус, — подумал он как Александр Брянов. — Любопытно, чем это было до того, как стало вирусом…»

Он прислушался к себе. Казалось, что умеренно склонному к мистике рационалисту Паулю Риттеру такая мысль в голову не приходила.

Теперь Александру Брянову почти вся предыстория его странных мытарств стала ясна. Его собственный рассудок, его собственная способность выстроить логическую цепь событий и оценить ее с точки зрения профессионала опередила появление чужих воспоминаний.

«Наука, черт подери!» — таков был окончательный вывод Брянова.

Пауль Риттер поверил в старинную небылицу, и в этом оказалась его главная заслуга. Не только заслуга, но и удивительная загадка: как мог поверить в средневековую чертовщину ученый немец, сын военного, а сам воспитанник Гейдельберга времен индустриального материализма!

Брянов задал ему вопрос, но, просидев несколько минут в тишине, опять не дождался ответа.

Итак, сначала поверил Пауль Риттер, а следом поверили люди из общества Анненербе, имевшие финансовые возможности. Те люди действительно имели склонность верить всякой чертовщине… Остальное было делом техники и терпеливого ожидания сроков.

Пауль Риттер сумел законсервировать вирус в разных мутационных фазах: криогенные методики, герметизация, еще что-то… вполне примитивное, тех довоенных времен.

«Но, выходит, ты сам должен был заразиться чужими воспоминаниями, — сделал вывод Александр Брянов. — Зачем?..»

Пауль Риттер смолчал, но Александр Брянов догадался и вспомнил — скорее догадался, чем вспомнил. В герметичном объеме, защищенном от воздействия электромагнитных полей, Риттер просто-напросто соединил «воды» полнолуния и новолуния. Далее «согласно рецепту»: по три капли в каждый глаз. Риск был… но оправдался. Следующий этап: в течение нескольких секунд внимательно посмотреть на колбу со смесью. Вирус, попавший в организм, обладал таинственным излучением и с близкого расстояния мог заряжать начальную форму новой информацией. Местонахождения чужих кладов Пауль Риттер не вспомнил, а последующие эксперименты на шизофрениках подтвердили, что память самого Риттера или ее фрагменты заполнили информационную систему вируса.

Главный вопрос — вовсе не технический, а философский — «Зачем?» — оставался неразрешен.

«Этот морячок, допустим, влип случайно… Бандюга или нищий польстился на чужое золотишко, — рассуждал Брянов, невольно надеясь, что ученый-микробиолог Пауль Риттер ясно слышит его мысли, переходящие в шепот. — Тебе-то зачем вся эта чертовщина? Ты-то что за нее так ухватился?! Сукин ты сын, ведь другим пришлось расхлебывать!.. Тебе ведь зачем-то понадобилось в эту пакость поверить, загореться идеей… Неужто какие-то тайные знания каких-то там колдунов… магов Атлантиды, что ли? Жариться им всем в аду на сковородках — и ладно! Ты-то зачем туда сунулся… Не похож ты на замороченного алхимика, хоть убей, не похож! Смотри, какая женщина у тебя красивая! Как тебе с ней хорошо было!.. Деньги?.. Вроде не особо тебе платили, что-то не заметно там у тебя роскоши… Слава? Какая тут, к черту, слава, если результат — миллиарды умалишенных… и кстати, с тобой во главе… Недоговариваешь ты чего-то, разлюбезный ты наш Herr Ritter, такой вот ты херр… и очень плохо делаешь, скажу я тебе…»

Пока Александр Брянов вел медиумический допрос души Пауля Риттера, в читальном зале Музея морских путешествий появился еще один посетитель.

Он был замечен по вспышке света в двери, отделявшей теперь дневную ясность неведения от темени опасных для смертного знаний.

Человек — седой, согбенный старичок в клетчатом пиджаке, одной рукою опиравшийся на трость, а другой прижимавший к груди то ли книжку, то ли толстый журнал, — остановился там, между светом и сумраком, затем обернулся назад — тут Брянов приметил у него черные колесики очков, как у слепых в старину, — и, кивнув кому-то, кто остался в областях света, двинулся в глубину зала.

Он шел неторопливо, действительно как слепой, тщательно удостоверяясь, что можно пройти там, где он хочет, — и явным его намерением было приблизиться к единственному, кроме него, живому обитателю этого книжного заповедника.

Наконец Брянов спохватился: так пристально наблюдать за каждым шагом старика, пусть и слепого, было уже просто неприлично. И он вернулся в область заморских болезней и поветрий, стал листать книгу дальше, замечая, что Пауль Риттер остается равнодушен ко всем прочим «антоновым огням» и «пляскам святого Витта».

Теперь он невольно прислушивался к осторожным движениям старика, подступавшего к его уютному уголку, а затем — устраивавшегося за соседним столом.

«Ну, этот дед как пить дать из Анненербе! — мелькнула у него мысль. — То-то библиотекарша спрашивала, как долго я тут просижу… Как только я взял эти книги, она позвонила ему. Я иностранец, и это ее сразу насторожило. Тут заговор…»

Теперь он весь превратился в слух, продолжая невидяще разглядывать жутковатые средневековые картинки, изображавшие корчи и судороги каких-то несчастных.

Предчувствие не обмануло его.

Сначала тихо щелкнула кнопка настольной лампы и стало немного светлее… Старик зашуршал страницами, потом затих совсем, а потом, через несколько мгновений, проговорил едва слышно по-немецки, хотя по-немецки в этих стенах все равно получилось громко:

— Вам привет от Элизы…

— Danke schön… (Большое спасибо). — Конспирацию Брянов счел излишней и продолжил на том же, неродном ему языке: — Можно узнать, долго вы берегли для меня этот «привет»?

Он ответил шепотом, не отрываясь от книги, а потом повернулся к старику и, встретившись взглядом с черными колесиками, тут же невольно опустил глаза.

— Чтобы донести его вам, — очень неторопливо отвечал старик, — я прежде всего старался беречь собственное здоровье.

Брянов повернулся к старику вполоборота, но притом вовсе не поднимал глаз, разглядывая темный пол. Он приказал себе не пользоваться, вероятно, уже открывшейся у него страшной способностью.

— Вам известна такая фамилия: Гладинский?

Старик снова зашуршал и какое-то время отмалчивался. Осторожно приподняв голову, Брянов заметил, что старик сдвинул очки на лоб и совершенно по-зрячему что-то сосредоточенно пишет на большом листе бумаги, который раньше был явно припасен заранее между страницами журнала.

Через несколько секунд перед его глазами появился белый лист с двумя неровными строками у самого верхнего края. Брянов поднес его ближе к своему свету.

«Гладинский П. Е. (было написано — Gladinski Р. Е.) работал с ним три года над одной проблемой. Из русских эмигрантов. Член Анненербе. Место жительства мне неизвестно».

Брянов принял правила и оставил чуть ниже свою реплику, в отличие от игры «в чепуху», не загнув верхний край.

«Зачем ему была нужна эта работа?»

Старик взял лист неловко, почти смял его. Краем взгляда Брянов заметил, что у него задвигались брови и он принялся ворочать во рту вставной челюстью. Пришлось ожидать несколько минут, пока старик размышлял над вопросом, явно озадачившим его.

— Теперь я знаю, вы — действительно русский, — проговорил он вслух как будто с облегчением.

Брянов вздохнул и развел руками, а старик принялся писать. На этот раз буквы стали крупнее, прямее, и все сообщение заняло почти половину листа.

«Мои сведения ограничены. Я никогда не работал с ним. Моя задача передать вам просьбу: будьте внимательней с книгой великого поэта. Возможно, это там, где он никогда не был, но куда мечтал попасть. Будьте внимательны с цифрами, особенно с номерами домов. Это все, чем я могу быть полезен. Извините за беспокойство и прощайте».

Старик стал собираться сразу, как только передал лист Брянову. Пока тот читал, он встал и переложил трость из одной руки в другую.

— Если вы прочли, то окажите любезность вернуть мне это письменное свидетельство нашей встречи, — проговорил он, стоя над Бряновым.

Тот молча отдал листок, немного удивляясь тому, что, в сущности, не узнал ничего нового: старик зря так долго берег свое здоровье.

— У вас есть ко мне еще какие-нибудь вопросы? — тем не менее оказал встречную любезность живой свидетель событий едва не допотопной давности.

— Мне кажется, что с моей стороны вопросы неуместны, — заметил Брянов.

— Ваша деликатность делает вам честь… — сказал старик и, двинувшись по проходу, добавил: —…как никому из ваших предшественников.

Он уходил, ступая уже решительно, вовсе не как беспомощный слепец.

«Мы даже не представились друг другу», — бесстрастно подумал Брянов, когда вновь, на один миг, в дверях появился свет и он снова остался в зале один.

Он подвинул к себе «Божественную комедию» и, веером пролистав страницы, не заметил больше никаких пометок.

«Неужто она еще жива?! — предположил он, но не позволил Паулю Риттеру радоваться раньше срока. — Не в этом дело! Номер дома… Старик. Все к одному. Выходит, она помнила час нашего знакомства и думала, что я его тоже помню… Что значит „я“?! Эй, как там тебя звали до революции? Небось каким-нибудь Павликом. Ты помнишь, Павлик?.. Давай вспоминай живо, иначе нам обоим крышка — это я гарантирую».

Кафе «Фиалка»…

Когда Пауль Риттер подходил к столику, за которым сидела Элиза, она посмотрела на часы… и он спросил ее: «Здесь свободное место? Вы позволите?»… а она ответила: «Да. Я сейчас ухожу»… и улыбнулась.

Она знала время.

Она думала, что он тоже знает.

И тут Александру Брянову стало не по себе. Он осознал, что вся последовательность цифр может оказаться недоступной и для него, и для Пауля Риттера. Из-за такой мелочи, как маленькая причуда женского воображения. И когда Брянову сделалось страшно, он вдруг вспомнил другую последовательность — не цифр, а действий самого Риттера. Не возникло никаких новых картин — просто Брянов как бы невольным жестом правой руки включил знание, чуждое и его душе, и душе Риттера.

Была тонкая металлическая пластинка. Был контейнер с образцами всех разновидностей «вируса», в том числе и с вирусом новолуния, то есть «противоядием», за которым теперь, как Иванушка-дурачок, движется по дорожкам тридевятого царства Сашенька-дурачок. Контейнер был скрыт в особом отсеке, в стороне от основных лабораторных помещений, разрушенных бомбардировкой. На пластинке против вертикального ряда цифр — горизонтальные ряды крохотных бугорков. Если соскоблить бугорок, обнажится поверхность контакта. Затем, если пластинку вставить в открытый замок контейнера при включенной электрической цепи, контакты сработают, и тогда цифровой пульт замка «запомнит» введенный код. Чтобы открыть замок вновь, надо набрать на пульте тот самый код доступа. Пауль Риттер имел эту пластинку. По праву. Или украл. Он потребовал от Элизы, чтобы код доступа набрала она сама… Значит, он не хотел знать его! Не хотел помнить! Боялся, что кто-то потом воспользуется его памятью и проникнет в контейнер… Кого он боялся? И как тогда он сам собирался открыть контейнер повторно, если последний код доступа не знал никто, кроме Элизы… которая уже отплыла одна в Буэнос-Айрес… и которая сама подвергалась опасности. На что он рассчитывал? На то, чтобы никогда больше не открывать контейнер своими руками… Неужели…

Страх вдруг иссяк. Началась лихорадка. Брянов едва добрался рукой до галстука, растянул узел… Впору было поискать диагноз в «Трактате о заморских болезнях».

Неужели…

Вдруг снова открылась дверь читального зала, пустив на мгновение свет, — и вновь вошел безымянный старик.

Той же немощной походкой слепца он стал пробираться между рядами столов, и Брянов с досадой подумал, что опять не узнает ничего нового.

Старик уселся за тот же стол, как раньше щелкнул выключателем, как раньше пошуршал бумагами и тихо проговорил:

— Вам привет от Элизы.

«Все! Началось!» — подумал Брянов, уже не с досадой, а с каким-то равнодушным ужасом констатируя, что одной секунды, когда их взгляды пересеклись, хватило… Он теперь мог сказать наемному моряку Чезаре Монтанелли, что тот еще легко отделался.

— Спасибо… Мне кажется, мы где-то с вами встречались…

— Вы не ошиблись. Это был прекрасный летний день. До начала Второй мировой войны оставалось немногим больше трех лет. Вы прекрасно сохранились, молодой человек…

На этот комплимент Брянов грустно улыбнулся, как мог бы улыбнуться теперь разве что Пауль Риттер.

Старик вновь протягивал ему лист бумаги, на этот раз исписанный целиком. Другой лист.

«С тех пор Вы — третий.

Первые двое старались смотреть мне прямо в глаза и задавали конкретные технические вопросы.

По всей видимости, Вы вспомнили то, о чем он сам не хотел забывать, и я полагаю, что он мог бы Вам доверять. Я не знаю, какой силой Вы посланы, но Вам я готов ответить. Я буду ожидать Вас сегодня на чашку кофе по адресу Calle Barbero, 17 (это число само по себе не имеет для Вас никакого значения). Возможно, мне удастся показать Вам кое-какие фрагменты из Вашего путеводителя. Возможно, мы вместе найдем ответ на Ваш вопрос.

Не торопитесь. Завершите исследование текстов. Я встречу Вас. Мое нынешнее имя — совершенно лишний груз для Вашей памяти. Оно не поможет Вам и не имеет никакого значения.

Вернее будет представиться так: Я Тот Человек, Который Имел Приказ Стрелять В Элизу фон Таннентор. Мне кажется, у нас есть одно общее свойство: мы из тех, кто умеет по-своему оценивать приказы.

Подтверждение таково: одному из Ваших предшественников удалось пройти на шаг дальше, другого успели остановить на месте нашей встречи. Вы можете узнать, что с ним случилось, если повернете голову вправо. Я знаю, что Вы очень деликатны, но теперь — смотрите смело».

Брянов повернул голову и увидел в упор, с расстояния щелчка по лбу, один-единственный черный глаз: дуло пистолета. Стариковская рука не дрожала — наверно, он был когда-то профессионалом.

— Позади вас есть дверца, — тихо проговорил старик. — Пять ступенек вниз… остальные десять ведут прямо на дно канала.

— Вы помните кафе «Фиалка»? — рассеянно спросил Брянов.

— Его помните вы, и это — ваш пропуск, — сказал старичок. — Я вижу, как для вас дорого это воспоминание.

— Мне повезло, — констатировал Брянов и подвигал бровями, потому что над переносицей, куда целило дуло, стало щекотно.

И дуло стало отдаляться от него, а потом и вовсе отвернулось в сторону. Старик убрал свой профессиональный инструмент, снабженный глушителем, под пиджак, за пазуху. Он был верен себе и захватил с соседнего стола свое послание.

— На всякий случай предупреждаю вас, — добавил он, — библиотеки — не самые опасные места. Картинные галереи куда опаснее. Надеюсь на скорую встречу с вами.

Он вновь поднялся и двинулся к дверям.

«Значит, она все-таки жива», — с облегчением подумал Брянов в настоящем времени и потому решил, что это мысль самого Пауля Риттера.

Оставшись один, он поразмышлял над тем, что мог получить пулю если не в лоб, то в затылок еще при первом визите этого «стража ворот». «Ваша деликатность делает Вам честь…» Расстегнув ворот сорочки и помассировав шею, Брянов подумал, что все-таки хорошо быть воспитанным человеком. «…Будьте внимательней с книгой великого поэта». Да, это лучший способ отвлечься… Как намекал старик? «…Там, где он не был, но куда мечтал попасть».

«Чистилище!» — осенило Брянова, и он, как ястреб, вцепился в «книгу великого поэта».

Все сошлось! Под первой же строкой песни Первой Дантова «Чистилища» — «Для лучших вод подъемля парус ныне», — было выведено тонким карандашом только одно слово: «Eredjeni».

Он вспомнил. Это была открытка с видом Стамбула: уютный квартальчик неподалеку от Айа-Софии, двухэтажная гостиница в стиле времен султана Сулеймана Великолепного. Кто принес эту открытку — Элиза или он сам?.. Неважно! Они сидели за ужином в каком-то ресторанчике. Она посмотрела на эту открытку, потом посмотрел он — всего одна минута жизни… Потом они помечтали, что когда-нибудь непременно остановятся на денек-другой в гостинице, которая называлась «Eredjeni»… «Эреджени».

Брянов внимательно перелистал обе части — «Чистилище» и «Рай», — но никаких добавлений не обнаружил. Значит, одно это слово было необходимым и достаточным.

«Вот теперь пора!» — скомандовал себе Брянов. Он по-варварски, ногтем, затер тайное слово, вышел из сумрака, сдал книги и покинул Музей морских путешествий.

Карта показывала, что до Calle Barbero гораздо ближе, чем до гостиницы, и Брянов решил не терять время.

Путь, однако, оказался дольше, чем он предполагал. Дважды он упирался в водные тупики, оказываясь у края зеленоватой мути. Здесь отчетливо представлял он судьбу своего предшественника. Во втором таком тупике он даже постоял и подумал, а стоит ли теперь вообще идти в гости к этому вооруженному со времен Муссолини старику… Вдруг на этот раз тому не понравится какой-нибудь рефлекс, вдруг старик передумает или в самом деле все забудет и даже перепутает его, Брянова, с тем, кого он отправил на дно какой-то из этих улиц.

Пока Брянов тревожно размышлял, издалека, резко усиливаясь между стен, донеслись звуки сирены, потом на стенах вдали замелькали мутно-красные отсветы — и наконец в тот самый канал, на краю которого с гамлетовскими мыслями стоял Александр Брянов, выскочил катер с красным крестом на борту.

От сирены Брянов едва не оглох, а спустя пару мгновений едва не оказался мокрым по пояс. «Скорая помощь» с докторами, одетыми в нечто напоминавшее спасжилеты, пронеслась мимо него, подняв мощную волну.

Брянов отскочил назад и, спасшись от цунами, решил-таки идти в гости.

Сирена затихла сразу за поворотом, и Брянов, попав на то место, увидел: катер остановился у маленького изящного мостика, перед домом, имевшим номер 17…

Он хотел было двинуться дальше, но передумал: его, Брянова, было хорошо видно изо всех окон.

И вдруг из двери подъезда повалили наружу какие-то люди, быстро заполнившие крохотную набережную, а вслед за ними появились и врачи с носилками.

На носилках белым было покрыто тело — целиком, с головы до ног.

Брянов содрогнулся.

Когда носилки стали спускать вниз, на катер, белое сползло с лица умершего… и Брянов уже не содрогнулся, а только положил руки на прохладные перила моста. Когда катер отчалил, Брянов спустился к жителям дома, горестно смотревшим вслед катеру.

— Простите меня, синьора, что с ним случилось? — прошептал он, пристроившись рядом с пожилой дамой.

Она сразу повернулась к нему и всплеснула руками:

— Инфаркт! Синьор Клейст был самым старым и самым уважаемым человеком в нашем доме. Девяносто один год, подумать только!

— Он берег здоровье, — невольно проговорил Брянов.

— Вы знали его? — удивилась дама. — Давно?

— Нет, что вы, — спохватился Брянов. — Случайно разговорились на улице… «…года за три до войны», — хотел он добавить, но сдержался и скрепя сердце пристально посмотрел даме в глаза.

Портье в гостинице «Гориция», когда подавал ему ключ от номера, очень удивился, что не запомнил нового жильца, появившегося в его смену.

Брянов поднялся к себе, там, не раздеваясь, опрокинулся на постель и решил, что надо как можно скорей запоминать Венецию только как часть тайного цифрового кода — и еще попросить судьбу о том, чтобы весь этот код разом забыть и однажды попасть в этот город вновь — человеком, а не тенью, вызванной чьим-то недобрым заклинанием из царства мертвых… Просто самим собой.

Он нашел в себе силы подняться, включил телевизор — на экране запестрела, вращаясь, какая-то викторина, и под аплодисменты замелькали опять какие-то разноцветные цифирки.

Взяв мобильный пульт, он сделал то, что предписал ему сделать человек, появившийся на пороге его квартиры с билетом на самолет, улетавший в Милан вечером того же дня. Того высокого остроносого блондина он назвал для удобства «Павловым-2». «Павлов-2» дал последнюю инструкцию: следующий пункт назначения указывать как станцию телевещания.

Он повозился с пультом и разыскал на экране стамбульского диктора.

Человек, выражением глаз напоминавший киборга, появился через четверть часа, забрал паспорт Брянова и вскоре вернулся с турецкой визой и билетом на «боинг».

Когда Брянов протянул венецианскому портье ключ от номера, тот посмотрел на него с недоуменной улыбкой…

Завтракал Брянов уже в Стамбуле и — без коньяка.

На берегах Босфора он почувствовал себя куда свободнее и решил не торопить события, а для начала показать Константинополь если не себе — все равно предстояло забыть все его красоты и чудеса, — то хотя бы Паулю Риттеру, некогда мечтавшему попасть в столицу Византии вместе со своей возлюбленной. Брянов смутно надеялся, что в обмен на это путешествие по городу душа Пауля Риттера поделится с ним какими-нибудь тайнами и даст прямые ответы на самые актуальные вопросы: что делать и кто виноват.

Еще в Венеции он хотел было набрать телетекстом название заветной гостиницы, но, даже не слыша голоса Пауля Риттера, ясно осознал, что это будет непростительным предательством.

Утром он очень обрадовался, увидев на туристской схеме, что от гостиницы, где его поселила фирма «Павлов и К°», до «Эреджени» всего минут пятнадцать ходьбы.

Он поступил как бывалый конспиратор, уходящий от «хвоста», сделав многочасовой и многокилометровый крюк с заходом на азиатский берег и посещением Галатасарая, на высотах которого он заметил, что взирает на Золотой Рог и великий город, войдя в роль лермонтовского Демона.

Когда турецкое золото вечерней зари ненадолго покрылось зелено-светящимся полотнищем чужой веры, Брянов подошел к парадной двери старинной гостиницы «Эреджени».

На той открытке был ясный день. Брянов все рассчитал: теперь, когда он оказался перед фасадом, освещенным старыми фонарями, и поднял глаза на полукруглые окна, в которых искрились люстры, никаких ужасных пустот не открылось в его памяти и никаких новых картин из этих пустот ему не явилось. Брянов действовал теперь на нейтральной территории времен и воспоминаний.

Войдя в гостиницу, он обратился к портье на английском языке. Он сказал, что на имя — и чуть было не назвал своего имени — некого Пауля Риттера должно быть оставлено сообщение. Портье углубился в какие-то пустоты под стойкой и наконец пристально посмотрел Брянову в глаза. Тот не отвел взгляда.

— Простите, сэр, как вы сказали? — вежливо переспросил импозантный черноусый портье.

— Пауль Риттер… Сообщение может храниться давно.

— Давно?.. Один момент.

Портье набрал телефонный номер и с кем-то коротко перемолвился на своем турецком наречии, успев при этом несколько раз с восточной почтительностью покивать Брянову.

— Все в порядке, сэр, — с широкой улыбкой сказал он, положив трубку. — Действительно так. Очень давно.

Брянов тоже с облегчением улыбнулся ему в ответ, но оказалось, что улыбаться еще рано.

— Прошу извинить меня, сэр, но сначала вы должны назвать код хранения.

Мучительным усилием Брянов удержал на лице улыбку и полез в нагрудный карман пиджака за записной книжкой, лихорадочно соображая, что же теперь делать.

То ли он в самом деле годился в агенты Ноль-Ноль-Семь, то ли сам Пауль Риттер сжалился наконец над бедным гонцом.

Брянов положил записную книжку на стойку, открыл ее на пустой белой страничке и, не дрогнув, начертал магический ключ: «661936».

— Благодарю вас, сэр! — сказал портье, исполнявший роль «сезама», и вновь полез под стойку.

Брянов украдкой вытер пот со лба: «Радоваться рано! Время она и здесь не оставила… Значит, проблемы начнутся на следующем кону».

Портье поднялся с маленьким гостиничным сейфом и, открыв его ключиком, положил перед Бряновым три запечатанных конверта, один из которых, изрядно пожелтевший, сразу показался архивным раритетом.

— Благодарю вас, сэр! — еще шире улыбнулся портье, принимая чаевые. — Вы можете оставить свое сообщение.

— Мое сообщение?! — неконспиративно опешил Брянов.

— Конечно, сэр. Хранение сообщений в этом сейфе оплачено надолго, сэр.

— Надолго?

— Да, сэр. До конца света (Till the end of all days). — Портье был явно доволен своей шуткой.

Брянов поразмыслил.

Ему пришла в голову идея оставить послание самому себе на тот случай, если он когда-нибудь попадет «живьем» в Константинополь и испытает странное чувство, будто уже побывал тут, — то самое чувство дежа вю. Однако передумал: тень не должна оставлять следов в материальном мире.

— Благодарю вас, пока не требуется, — решил он. — Я зайду к вам в самый последний день, чтобы письма не пропали…

— Да, да, сэр! — рассмеялся портье. — Обязательно приходите. У нас ничего не пропадет.

Брянов распростился с ним, но повернувшись к дверям и увидев за ними темноту, еще раз изменил свое решение.

— Извините, где у вас туалет? — перегнувшись через стойку, тихо спросил он.

Устроившись на крышке и заметив, что обстановка до боли знакома, только «пятизвездочна» по сравнению с московской, Брянов первым делом стал разбираться с адресами и хронологией. На всех трех конвертах место назначения и получатель были: Стамбул, гостиница «Эреджени», Паулю Риттеру, «до востребования по предъявленному коду». Отправитель себя скрывал — не было даже штампа отправления, — но Паулем Риттером и его «протеже» легко угадывался по почерку. Самый древний на вид конверт соответствовал началу времен: по штемпелю значилось 19.9.1941 года. Брянов подумал, что код доступа здесь передавался владельцами гостиницы по наследству.

Он надорвал, а вернее просто отломил край этого конверта. Внутри оказалась та самая открытка с полуденным видом на гостиницу, и он вспомнил только пальцы Элизы и волшебное движение ее руки в те мгновения, когда они передавали открытку друг другу. По обратной стороне, снизу вверх и наискось (вероятно, Элиза еще надеялась, что Риттер тоже сумел остаться в живых) — летели строчки:

Приподняв над переносицей солнцезащитные очки, Брянов увидел ослепительную улицу в голубых тонах. Потом полностью проявилась полуденная белизна с геометрическими провалами балконных теней… и голубизна осталась в памяти тайным намеком, предзнаменованием цели. До дверей уютного двухэтажного особнячка, до вывески над той дверью оставалось пройти не много, сотню шагов. Он знал то слово — на вывеске. Пересекая экватор, он заглянул в словарик.

«Violeta». То же, что «Veilchen», — «Фиалка»…

Брянов достиг цели в час жаркой весенней сиесты.

Он взглянул на алую розу с длинным черенком, которую держал в левой руке, и, подумав, что еще полчаса она продержится, решил чуть-чуть отдохнуть в тени и собраться с духом и с мыслями. До каменной лавочки, осененной кроной невысокого дерева, и крохотного питьевого фонтанчика было пока гораздо ближе…

Здесь, на почти необитаемой в этот час улочке аргентинского города, в конце тысячемильного пути, он наконец заволновался.

Он сел на теплую лавочку и заметил, что у него мелко трясутся колени, а ноги просто горят. Он левой рукой достал из кармана платок и вытер потное лицо. Редкие прохожие оглядывались на него, и он подумал, что владельцу кафе «Violeta», возможно, уже сообщили о появлении чужака с розой…

Он заволновался только здесь, где еще не ступала нога Пауля Риттера, в полуденной неподвижности и тишине, а два дня тому назад в Гейдельберге он чудом остался в живых, и то событие его ничуть не потрясло. Теперь казалось — даже не тронуло.

Там, в Гейдельберге, у него вновь произошел парадокс восприятия, когда все происходившее с ним было уже давно прошедшим и только вспоминалось — чуть ярче, чем это бывает обычно… А что есть такое яркое и логически выдержанное воспоминание, как не свидетельство того, что его владелец жив и пребывает в добром здравии? Значит, он был обречен остаться в живых…

Там, в Гейдельберге…

Его везли туда на машине, и он расслабился, забыл об опыте, пережитом в Венеции.

По сравнению с Венецией Гейдельберг был настоящей бездной чужой памяти. И Александр Брянов попал в бездну…

Как только автомобиль миновал окраину, какой-то новый район, и углубился в центральную часть города, Брянов почувствовал, как в него врывается — еще без ясных картин и деталей — стремительный поток…

…И вдруг его память лопнула, как воздушный шар.

Он даже ощутил хлопок, от которого заложило уши… и сразу Пауля Риттера в нем стало гораздо больше, чем его самого.

Он не мог определить границ, внутри которых был еще он, а за которыми — уже не он…

Только в нем самом, а не за окнами автомобиля, понеслись, свиваясь и расходясь, улицы, коридоры, уютные старинные комнаты и стали сходиться и расходиться какие-то люди, друзья, девушки и незнакомцы… и он только ясно почувствовал, что Пауль Риттер прочел очень много книг, гораздо больше, чем Александр Брянов… и еще гораздо больше него выпил из высоких кружек какого-то очень хорошего пива… и еще Пауль Риттер очень любил свою матушку… и отца, всегда молчаливого и только на вид строгого, тоже очень любил, и помнил их, как показалось Брянову, гораздо отчетливей, чем он сам помнил своих собственных родителей…

И Брянов, путано и глухо, объяснял Паулю Риттеру, что у него самого матушка работала на «скорой помощи», а отец — в таком закрытом, секретном учреждении, где все сидели на рабочих местах допоздна, так что если он в детстве и отрочестве и успевал увидеть перед сном родителей, то — уже уставших и замученных. А потом, после школы, он сразу уехал из родного Новосибирска в Москву — поступать… куда же поступать?., должно быть, в университет…

«В МГУ, в М-Г-У!» — стиснув зубы, убеждал, напоминал себе Александр Брянов и, по-видимому, на минуту-другую потерял сознание.

Он очнулся от резкого запаха и увидел прямо перед носом руку, державшую двумя пальцами бесцветную капсулу.

— Быстро глотайте! — была команда на немецком.

— Что это? — равнодушно спросил он.

— Адаптер.

— Мнемозинол?..

— Я не слышал такого названия… Адаптер.

Брянов заставил себя сосредоточиться.

— Если я приму, то уже не отличу его памяти от своей.

— Теперь наступила другая стадия. Того эффекта не будет… Глотайте! Здесь — один из эпицентров… Будете падать в обморок на каждом углу.

Брянов сдался. Ему подали открытую банку пепси.

Он снова закрыл глаза и попросил остановить машину.

Через полчаса адаптация завершилась. Он просто приказал себе: «Здесь я — только Пауль Риттер», а отдав приказ, без смущения достал из кармана свои заветные подсказки и внимательно прочитал их…

Сына, Сан Саныча, он помнил, отца с матерью — тоже. В чужом мире этого было пока достаточно.

Однажды китайскому мудрецу Лao-цзы привиделся сон, будто он — бабочка, перелетающая с цветка на цветок. Когда мудрец проснулся, он долго недоумевал: то ли это бабочка приснилась Лао-цзы, то ли теперь самой бабочке снится, что она — старый мудрец.

В приказном порядке Брянов убедил себя, что теперь неважно, кому вспомнилась эта древняя китайская притча — Александру Брянову или Паулю Риттеру… Пока его везли на «частную квартиру», он старался больше не глазеть по сторонам, а занимался аутогенной тренировкой, вдалбливая в свое сознание установку: теперь нельзя вглядываться в самого себя, как в бездну, нельзя искать границ между ним и собой, иначе как пить дать свихнешься… «Как пить дать» — таким присловьем обычно предварял разные свои невеселые выводы не кто иной, как Александр Брянов. Это его очень порадовало.

«Надо быстро делать дело — и линять отсюда как можно скорее, — добавил он, радуясь дурному словцу „линять“, верно неизвестному интеллигентику давно минувших времен и тем более дворянскому отпрыску. — Ничего… ничего. Нашу совковую кровушку голубой не перебьешь…»

— Я только приму душ — и сразу отвезите меня к Новой галерее, — решительно повелел он «киборгу». — Я полагаю, что мне здесь хватит пары часов, даже меньше…

«Киборг» только кивнул.

Спустя полчаса Брянова, как он и просил, подвезли к самым ступеням галереи.

Он неторопливо вошел в вестибюль, придерживая за собой дверь — просто боясь отпустить ее сразу. Наверно, лекарство, называемое «адаптером», действовало: он все вспомнил, все здесь осталось на тех же местах, но хуже ему не стало и голова не закружилась. Картина вестибюля ассоциировалась только сама с собой, довоенного «выпуска». Вторая наложилась на первую полностью — они были идентичны, как почти все пейзажи этих старинных каменных городков на картинах разных столетий. По-видимому, музей выпадал из логической цепи иных, дорогих Паулю Риттеру воспоминаний — сюда он, вероятно, первый раз пришел один, немного скрасить будни…

Брянов, расстегнув плащ левой рукой, снял его, перекинул через гардеробную стойку, а потом аккуратно передал гардеробщику свою новую… шляпу.

Лестницу устилал как будто тот же самый алый ковер. Он вспомнил ворс — жесткий, при шаге как бы чуть отводящий ногу…

Второй этаж. Зал с правой стороны.

«Не спеши», — предупредил он себя и с коротким облегчением приметил, на каком языке отдал мысленный приказ обоим.

Та, главная картина появилась, а вернее появлялась, самым выгодным образом. Висевшая почти напротив входа в зал, чуть левее, она появлялась, как луна, — постепенно. Сначала Брянов увидел — и вспомнил — часть багета и узкий фрагмент полотна, захвативший только вулкан на заднем плане…

На входе, почти вплотную к косяку, Брянов остановился и переждал первые, опасные мгновения, охватывая весь мрачный, мистический сюжет издали: вереницу понурых, бесцветных душ, подземную реку беспамятства, огнедышащие просторы ада.

Поначалу у него возникло предчувствие нового напора из бездны, напора чужой, давно истекшей, но теперь властвующей над ним жизни, однако он решился подойти к картине ближе, и уже через несколько шагов предчувствие выдохлось.

Эта картина тоже ассоциировалась сама с собой, казалась в памяти Пауля Риттера неким самодостаточно инородным телом. В ней практически отсутствовал цвет: смешивались только белый и черный. Огнедышащее жерло вулкана было передано лишь оттенками серо-черной монохромии, хотя в памяти Риттера ясно запечатлелся густо-багровый отсвет.

«Ну, выцвести она не могла…» — рассудил Александр Брянов.

Там уходили к реке бледные тени, на другой стороне потока становясь темными и притом, однако, прозрачными…

Тот, кто приближался к картине, оказывался в хвосте безвольной, уходившей в преисподнюю вереницы душ.

Брянова занимал здесь иной феномен, и поэтому жутковатая перспектива не произвела на него впечатления, на которое, вероятно, рассчитывал художник. Теперь полотно хранило еще одну тайну, принадлежавшую вполне материальному миру и обращенную к чисто техническому восприятию: последние цифры кода.

Вереница теней, река, вулкан…

Брянов терялся в догадках.

Выходило так: либо он глупее Пауля Риттера, а тем более Элизы фон Таннентор, либо сам Риттер опять — совсем не вовремя — надумал отмалчиваться.

Тени, река, вулкан… И над всем — черное, как залежи каменного угля, небо…

Он пригляделся к золотой «бирке» на нижней перекладине рамы:

«Неизвестный художник. Вторая половина XVIII века. „Тартар“.

„Может быть, число этих покойников? Или размеры?“ — хватался он за самые невероятные гипотезы.

„Число покойников“, сливаясь, растягивалось в бесконечность. Размеры картины — примерно метр на полтора — отталкивали изощренный ум своей геометрической примитивностью.

„А что, если цифры просто-напросто на обратной стороне?!“ — Он отошел в сторону и огляделся. Непростых посетителей в зале оказалось поровну с самыми обыкновенными: снизу подтянулись сопровождавшие Брянова лица — „киборг“ и двое его подручных. Они вполне естественно и мило разыгрывали роли атлетических любителей живописи. Натуральных же любителей бродило тут в будничный день всего ничего: одна молодая пара и две рафинированные пожилые туристки, раскатисто ворковавшие по-американски. Еще около дверей находилась нейтральная фигура: дремавший на стульчике старичок смотритель.

Расстановка сил немного взбодрила Брянова, и он, встретившись взглядом с „киборгом“, даже кивнул ему, как своему человеку, прося о поддержке.

Брянов решился.

Он сделал шаг сбоку к картине, взялся левой рукой за багет и, резко отведя картину от стены, занырнул под нее, как в потусторонний мир.

Мир не рухнул.

Даже американское воркование не прервалось.

И Брянов с хладнокровием музейного грабителя внимательно осмотрел весь холст.

Гениальная догадка оказалась бесплодной, как и весь холст с обратной стороны.

И Брянов выступил „из-за кулис“ в полной растерянности.

Его неудача не скрылась от соглядатаев, и они сделали вид, что их в зале еще много чего интересует…

Старичок же продолжал дремать…

„Все! Еще раз посмотрю — и пора сдаваться“, — подумал Брянов, зная, что сдаваться нельзя и придется здесь ночевать…

Он снова вгляделся в вереницу, в ртутные воды реки…

— Ну, кто последний? — шепотом пробормотал он, по ходу дела невольно осознав замысел творца. — Я тут каким по счету буду?

— Герр Риттер? — услышал он позади себя скрипучий голосок. — Пауль Риттер?

Он не удивился. Отчаявшись, он так же отчаянно поверил в такую разгадку и, обернувшись, улыбнулся старичку смотрителю, который тихонько подошел к нему.

Смотритель вынул руку из пиджака — и пистолет стал поворачиваться в грудь посетителю Новой галереи…

Хлопок, раздавшийся сбоку, откинул голову старика и словно оттолкнул его самого в сторону…

Брянов увидел багровое пятно на голове лежащего старика… и сразу замелькало у дверей… и послышались новые хлопки… и кто-то еще кинулся куда-то и упал.

Закричали туристки, и Брянов увидел, как они обе повалились ничком на пол, закрывая сумочками головы.

Он увидел приоткрытый проход в следующий зал — и опрометью бросился туда… и со всей силы захлопнул за собой дверь, сразу — и только на один миг — всем телом ощутив, что цел, жив и почти счастлив.

Один посторонний человек и один смотритель — маленькая дама лет семидесяти, — окаменело вперились в него.

— Там бандиты! — отчаянно шепнул он на весь зал. — Зовите полицию!

Посторонний дернулся и проскочил дальше, по стрелке продолжения осмотра. Дама раскрыла рот, сделала смертельно испуганные глаза — и совершенно точным, спокойным движением руки нажала на кнопку у косяка.

Взвыла сирена.

Брянову показалась, что зал зазвенел и затрясся весь уже после того, как он вскочил на ближайший подоконник и вжался в край оконного проема, не слишком нарочито прикрытый занавесью.

Что-то еще происходило в этом неистовом реве.

Он различил сквозь него один ясный звук, одно слово: „Nein!“ — и ту молодую пару увидел из-за занавеси уже с тыла. Те мчались дальше, в тот же проход, куда указывала стрелка. Причем молодой человек в светлом свитере с темным пятном на левом плече поддерживал на ходу правой рукой левую, будто очень хрупкий и ценный предмет.

Первым делом надо было спасать красное знамя с хоть и бывшим, но родным серпастым-молоткастым гербом…

Он порывисто вынул из внутреннего кармана пиджака обе книжицы. Темную, с „бундес-орлом“, убрал обратно, а краснокожую упрятал в трусы и, как политрук, приказал себе: „А теперь выходи из окружения!“

Он спрыгнул с подоконника и увидел смотрительницу зала, окаменело сидевшую на том же стульчике и с ужасом смотревшую в его сторону. Он догадался, что она не выдала его: та молодая пара бросилась в этот зал не просто так, от страха, а — в погоню за ним. Они спросили ее, куда он, Брянов-Риттер, делся, здесь ли он, а пытать даму у них не хватило времени. Она ответила им „Nein“…

— Благодарю вас, — поклонился он даме, с преданностью посмотрел ей в глаза и выскочил за дверь обратно, против направления строгой немецкой стрелки.

Был тот самый зал. В нем была картина.

Американские туристки пропали, а остальные тела были разбросаны по полу.

„Киборг“ оказался в прошлом живым и теплокровным созданием. Он лежал под бронзовым бюстом какой-то местной знаменитости в бронзовой треуголке, залив кровью изящный пьедестал. Один из бывших телохранителей Брянова еще слабо ворочал рукой, словно пытаясь найти отлетевшее в сторону оружие.

Сирена не смолкала.

Походя он еще раз взглянул на картину…

Новые покойники, наверно, уже пристроились к веренице теней…

„Надо искать Элизу!“ — решил Брянов и, покидая зал, еще раз оглянулся… и вспомнил… почти вспомнил… что-то очень важное для Пауля Риттера.

Да, Пауль Риттер тогда, выходя отсюда в последний раз… это было перед вторым отъездом на Канарские острова… выходя отсюда, обернулся точно так же — и подумал о… хромированная сфера контейнера… узкая щель скального разлома… пульсирующий ток родника…

Снизу по лестнице, навстречу Брянову, катился и грохотал полицейский прилив. На полдюжины автоматных стволов, нацеленных в него, Брянов даже не обратил внимания.

— Стоять! — крикнул штатский в развевавшемся плаще, и эхо ударило в затылок Брянову. — Руки за голову!

Он замер, с необычайным спокойствием встречая волну живой мощи.

„Смотри! Смотри!“ — повторял он про себя команду и, начав со штатского, перебрал глазами всех полицейских и взглядом вежливо поздоровался с каждым…

— Добрый день! — без иронии сказал он штатскому. — Я просто посетитель…

— Выясним! — вихрем взлетая дальше, бросил тот.

Один полицейский в каске и униформе и один автоматный ствол замерли перед Бряновым.

— Вы видели этого человека? — раздался голос штатского уже сзади и выше.

Брянов, улыбнувшись в прозрачное забрало каски, осторожно повернулся на пол-оборота влево и из-за своего отставленного от головы в сторону локтя увидел наверху спасшую его смотрительницу соседнего зала.

— Nein! — был ее ответ.

Брянов еще раз улыбнулся каске и стволу.

Штатский отступил к нему:

— Прошу прощения…

— Риттер. Пауль Риттер, — твердо представился Александр Брянов.

— Герр Риттер, мы вынуждены временно задержать вас…

— Никаких проблем, — ответил Брянов, законопослушно глядя штатскому в глаза.

Тот коротко кивнул каске.

— Следуйте впереди меня! — донеслось из-под забрала. — Рук не опускать!

Брянов двинулся вниз по красному ковру… и вспомнил: щель скального разлома — до самой преисподней, пульсирующее течение родника… колба из толстого, противоударного стекла… отдельный металлический футляр с яркой этикеткой:

„ACHTUNG! ESTREME GEFAHR!“

(„ВНИМАНИЕ! ВЫСШАЯ СТЕПЕНЬ ОПАСНОСТИ!“)

1939 год! Год завершения шестидесятилетнего цикла!

Пауль Риттер получил „вирус дьявола“ — тот самый, в котором вмещалась вся преисподняя!

Он там, этот вирус, — в том же контейнере! Вместе с „противоядием“!

За дверями музея Брянов вдохнул холодный воздух — и с трудом осознал, что происходит вокруг.

Мелькали огни полицейских мигалок.

Весь музей был оцеплен.

Он заметил в стороне тех американских туристок. Они что-то с жаром нашептывали офицеру — и тот с большим интересом стал приглядываться к Брянову и в свою очередь стал что-то сосредоточенно нашептывать в черный пенальчик карманной рации.

„Вот черт! — почти ужаснулся Брянов. — Этих-то я пропустил!“

Но прежде, чем его затолкали в машину, он успел любезно улыбнуться офицеру и пожилым американкам. Они удивились и вперились в него…

„Доза есть“, — усмехнулся Брянов, очутившись на заднем сиденье: ситуация была очень привычной.

Без сомнения он оказался самым вежливым из задержанных за всю историю полицейского участка. Он старался поздороваться с каждым, кто успевал обратить на него внимание. Чинов полиции оказалось не много: вероятно, основная часть бросилась отбивать у грабителей местную музейную гордость. Они изумлялись — и переводили взгляды на конвоира. Тот, на радость Брянова, пока воздерживался от комментариев, а только неопределенно хмыкал.

Попав в узкий безлюдный коридор, Брянов сказал себе: „Пора!“

И его сердце наконец заколотилось, как у настоящего живого подозреваемого…

— Извините! — тихо проговорил он. — Я бы хотел сначала в туалет… Больше не могу…

И он еще раз встретился глазами с конвоиром.

Тот хмыкнул и указал на дверь.

Брянов зашел, оценил обстановку… Здесь внутреннего замка не полагалось.

Конвоир встал вплотную к двери.

Тогда Брянов уселся на крышку унитаза — и вознес короткую молитву. Просто сказал про себя: „Господи, помоги!“ — и закрыл глаза.

Весь эксперимент заключался теперь в терпеливом и очень тихом ожидании.

Кровь стучала в висках, отмеряя мгновения…

Брянов потянулся к дверной ручке — и очень осторожно сжал ее…

Конвоир — Брянов запомнил флегматичного толстяка в униформе — переступил с ноги на ногу… и вдруг осторожно потянул дверь со своей стороны.

— Занято! — решительно рявкнул Брянов, вложив в сопротивление всю свою силу.

— Прошу извинить… — донеслось из-за последнего препятствия, и Брянов различил неторопливо, неуверенно удалявшиеся шаги.

„Сработало!“

Конвоир забыл, зачем он, собственно, торчал у двери туалета… да ему к тому же явно и не очень хотелось.

Брянов с трудом разжал онемевшие пальцы.

Пот катился с него градом, щекотал брови, уши. Он с трудом разогнул колени, спину… выдернул из ящика салфетку, утер лоб и лицо, потом, очень осторожно подняв крышку, бросил комок в унитаз… и решил не спускать воду.

„Пора!“

Вздохнув, он спокойно открыл дверь, вышел наружу, живо огляделся — и не двинулся к выходу, а напротив, стал углубляться в коридор. Шажок за шажком, почти касаясь плечом стены.

Позади послышались легкие, звонкие шаги погони.

Брянов еще раз вздохнул и принялся старательно поглаживать грудь с левой стороны.

— У вас есть проблемы? — раздался женский голос.

Он со страдальческим видом повернулся лицом к невысокой полицейской фрау, а может быть и фройляйн, обнимавшей папки.

— Вам плохо?

— Уже гораздо лучше, — искренне признался Брянов. — Сердце немного прихватило.

С такими внешними симптомами — бледность, крупный пот на лбу, одышка — лгать было одно удовольствие.

— Так вам нужен врач! Я сейчас позову!

— Я вас уверяю, уже не требуется. — Брянов и впрямь испугался, что переиграл. — У меня это бывает… Я уже принял таблетку. Видите ли, не каждый день у тебя угоняют машину… Не беспокойтесь, я уже заявил… и все в порядке… почти. Мне бы теперь только свежим воздухом подышать. Где у вас выход?

— Я провожу вас, — сказала полицейская фрау спасительную фразу и… за несколько секунд провела Брянова через самые опасные места.

Толстый конвоир с кем-то болтал. Остальные были поглощены оперативной суетой, вестями с мест каких-то событий и тоже не проявили бдительности.

„Сработало!“

— Благодарю вас. Теперь совсем хорошо.

— Вот скамейка, — указала своими папками дама из участка. — Посидите… Я выгляну через пару минут. Если вам будет хуже, не бодритесь — скажите сразу. Я вызову врача.

— Вы очень любезны…

Спустившись к скамейке, Брянов оглянулся.

Дама уже исчезла из его жизни, а он — из ее.

„У каждого есть дела поважнее… — подумал Брянов. — Меня здесь уже нет. И никогда не было“.

Он двинулся в сторону, совсем не торопясь, потом — почти не торопясь.

Он завернул за угол, остановился, сказал себе: „В сущности, ничего не случилось…“ — и поразился тому, что это оказалось действительно так. Конкретно с ним, Александром Бряновым, здесь, в Гейдельберге, — ровным счетом ничего не случилось. Больше всего было жаль двух пожилых американок. Они видели призрак и, наверное, очень хотели, чтобы их рассказам поверили.

Волнение стало стихать, сердце почти успокоилось — и Брянову стало зябко, и он потянулся к верхней пуговице плаща — и снова замер.

Плащ и шляпа призрака остались там — в гардеробе Новой галереи!

„Ну и черт с ними!“

И внезапно Брянов ощутил вокруг себя и над головой бескрайнюю пустоту… и пустота показалась совсем иной — вовсе не бездной чужой памяти… Его окружала пустота, словно заполненная озоном.

Свобода!

Свобода! Невероятная, не существующая в обыкновенной жизни, химически чистая свобода беспредельного выбора!

Он исчез для всех — для своих и чужих, для соглядатаев и случайных прохожих. Первые взаимно нейтрализовались, вторым было не до него.

Один паспорт — чужой — лежал у него на сердце, второй — родной — тоже в очень укромном месте.

„Только одну — пятьдесят граммов!“ — приказал он себе, волевым решением лишив себя свободы во времени.

Он зашел в бар, взял стаканчик бренди без льда, забрался в угол и переправил нагревшуюся и слегка покоробившуюся краснокожую паспортину в более приличное место — в карман сорочки.

Оставалось быстро адаптироваться и разработать стратегию светлого будущего. Он с наслаждением отпил сразу половину стакана, и, когда душа затеплилась, а заодно и подогрела мир вокруг, стратегия, как мираж, образовалась сама собой, без напряжения мысли.

1) Явочная квартира, дом и весь квартал объявлялись запретной зоной. Там, правда, были оставлены замечательный новый чемодан, сумка, электробритва „Braun“, диктофон… „Ну и черт с ними. Хорошо, что хоть фотоаппарат с собой не взял“. Денег на первую пору хватало. Небольшая часть также осталась на квартире, но зато три тысячи долларов сотками он — как чувствовал — прихватил с собой…

2) Предстояло немного приодеться: купить плащ, обязательно шляпу, сумку… нет, лучше небольшой удобный чемодан — его в последнюю очередь, еще бритву и зонтик.

3) Заехать в банк „Хайер“, и если…

Все складывалось поразительным образом — у него в кармане лежал паспорт на имя Пауля Риттера.

„А может, ну их ко всем чертям, эти Канары?!“ — обомлел Брянов… и Сво-бо-да стала вокруг него еще бескрайней.

Он пригляделся к окнам, с трудом справился с фокусным расстоянием, залпом допил стакан — и понял, что адаптора не хватает, но больше нельзя…

Он решил обдумать искушение со всех сторон: а вдруг не так все страшно, как кажется, — в его конкретном случае? Вдруг с Паулем Риттером можно ужиться? Не пират же он, человек интеллигентный, не настырный… и не надо никакого „противоядия“. В конце концов пусть Пауля Риттера будет даже немного больше. Здесь это даже удобней: знает языки, хорошая память — к новому миру почти привык…

Брянов потряс головой, прикинул: и вправду, не сходит ли он прямо сейчас, на свободе, с ума.

Главное что? Конечно, сын. Главное: вместе с Риттером, на пару, усыновить Сан Саныча… потом можно вытянуть его как-нибудь, например, по приглашению, сюда, потом устроить в какой-нибудь университет. В какой же еще, как не в Гейдельбергский!

Ну, и каждое утро Сан Саныч будет таращить на папу глаза: откуда он тут взялся и вообще…

„Так, — стиснув зубы, подумал Брянов, — значит, Паша, не нужен нам берег турецкий… и вообще все это — большая-пребольшая мышеловка“.

Тогда оставалось:

4) искать на все деньги Элизу фон Таннентор;

5) добывать на Канарах „вирус новолуния“ и прощаться с чужим прошлым.

Через три четверти часа Александр Брянов подъехал на такси к банку „Хайер“ и попросил водителя подождать.

Он поднялся по знакомой лестнице и вошел в здание уже как самый настоящий Пауль Риттер.

Мраморные полы. Темные дубовые стойки.

Напольные часы-ратуша с золотыми голубками.

Ему показалось очень странным, даже неправдоподобным то, что рядом с ним нет Элизы. Ему пришлось убедить себя, что ее действительно здесь нет и не будет.

Он подошел к тому же окошечку и спросил о сумме, лежащей на счету Пауля Риттера. При этом он с чувством абсолютной правомерности действий достал наружу темненький орластый паспорт.

„Вот это прогресс!“ — усмехнулся он и чуть-чуть расслабился, когда клерк стал рассматривать экран компьютера.

— По желанию вкладчика запрос может быть произведен без предъявления документа, удостоверяющего личность. — Похоже, клерк и сам был немного удивлен таким феноменом. — Но необходимо, чтобы вы подали условный код счета, введенный вкладчиком, и предъявили образец подписи.

Он протянул в окошко какой-то бланк и указал пальцем:

— Будьте любезны, вот здесь напишите код, а здесь просто поставьте подпись…

Человек у стойки достал ручку правой рукой, передал ее в левую, написал заветные цифры и… не дрогнув, вывел подпись.

— Один момент, — сказал клерк, сунул бланк в щелку на каком-то аппаратике, тюкнул по кнопочке, опять посмотрел на экранчик… — Все в порядке, герр Риттер.

Брянов, именно Брянов разом протрезвел.

„Сработало!“

Риттер несомненно надеялся появиться здесь в лучшие времена под чужим именем… или же завещал деньги своей тени…

Он с благоговением посмотрел на свою левую руку… и вдруг вспомнил.

„Наверно, этот город весь утопает в розах“.

Так сказала когда-то Элиза.

Он сидел за столом, писал статью в „Вестник естествознания“, работал и точно так же, между указательным и средним пальцами, держал ручку… и за окном, на карниз, сел голубь… „Наверно, этот город весь утопает в розах“, — сказала Элиза позади него. Она любила рассматривать географические карты. Она заметила, что он отвлекся от работы, подошла и, положив перед ним раскрытый атлас, тонким своим чудесным пальчиком прикоснулась к Южной Америке.

Буэнос-Айрес, легко догадался он. Элиза очень хотела попасть в Буэнос-Айрес… Но оказалось — не Буэнос-Айрес.

Чуть левее и выше.

В сущности, рукой — а на карте ногтем — подать от Буэнос-Айреса.

РОСАРИО!

„P.S. Я пришлю тебе розу с края света“.

— Что-что?

— Извините, герр Риттер, мне показалось, что вы не расслышали. На этот день сумма на вашем счете составляет три миллиона шестьсот двадцать семь тысяч сорок две марки…

Он машинально кивнул.

— Вы хотите снять?

Он снова кивнул, потом очнулся, чуть похолодел — и собрался. Росарио… Он посмотрел клерку в глаза. Да, это была та самая свобода — Сво-бо-да.

— У вас есть отделение в Буэнос-Айресе?

— Разумеется, герр Риттер.

— Я сниму пять тысяч. Если можно, крупными купюрами.

Он хладнокровно, твердой рукой взял деньги, вышел из банка — и неприятно изумился: такси не дождалось его. „Вот скотина!“ — выругался он и осекся: жертвой оказался не он, а таксист, который укатил, так и не взяв с него платы…

Тень от деревца почти сползла со скамейки в сторону и робко потянулась к кафе „Violeta“. Брянов поднял руку, как тяжелый груз, и посмотрел на часы: 15.46…

Он спохватился, успел ли перевести стрелки на чужое, самое отдаленное от Гейдельберга время. Успел — в аэропорту Буэнос-Айреса, как раз в ту минуту, когда его озарила идея о розе. Солнце на небесах и тень от дерева подтверждали, что успел… „Все правильно. Надо идти сейчас, — принял он намек свыше. — Может быть, еще придется искать хозяев“. Когда он уезжал из Гейдельберга, его уже тянуло думать на немецком. Здесь — нет. Незнакомый пейзаж придавал уверенности.

Он поднялся на ноги и очень неторопливо пошел в ту сторону, куда указывали обе тени — деревца и его собственная… У дверей кафе ему показалось, будто его последний переход занял целый день…

Он вошел в слабую, душноватую для северянина прохладу. Кафе было совсем небольшим — на десяток столиков и чем-то, какой-то отрешенной, условной обитаемостью, напоминало флигель ресторана „Золотой колос“. Хорошо, что хоть окно зряче открывалось в мир, на улочку, уходившую за горизонт — к такому же условному спасению.

Он вошел единственным посетителем, и у него мелькнула мысль: „Опять декорация…“ За скромной стойкой с серьезным видом переминался худенький смуглый подросток, протиравший фужер. Похоже, он занялся делом только с появлением чужака.

— Buenos dias (Добрый день), — точно по плану сказал Брянов и подумал, что надо было прийти еще раньше: с подростком не сразу договоришься, если он в этом захолустье не поднаторел в немецком или английском.

— Buenos dias, senor, — ответил подросток, позыркав исподлобья и на Брянова, и по всем углам.

Брянов повернулся к окну: жаль… а может, и хорошо, что на стекле не осталось зеркально перевернутого слова „Veilchen“.

Он сел за ближайший к окну столик, лицом к двери — точно так же, как тогда… И положил розу напротив себя.

Ждать не пришлось.

Когда он протягивал розу незримой Элизе фон Таннентор, из внутренней двери — в самом уголке, за стойкой — появился высокий худощавый человек в белой сорочке и кремовых брюках.

Брянов не подумал снимать темных очков. Он и голову не повернул: стал следить и оценивать боковым взглядом… и догадываться — тоже как будто боковым, тайным напряжением мысли: соляная седина ровных усов и прямых, валом зачесанных назад волос, морщины, бледноватая кожа, резкий прямой нос… не похож на латиноамериканца — тоже из северян… за шестьдесят… ровная походка, с каждым шагом как бы угрожающая своим напором… ему что-то известно… вблизи кажется моложе.

— Buenos dias, senor.

Голос совсем не старческий, спокойный — но несомненно с угрозой.

— Buenos dias. — Брянов немного приподнял голову, избегая чужого взгляда, понимая, что такая скрытность пока не в его пользу, и добавил на испанском утвержденную планом фразу. — Извините, я предпочел бы говорить по-немецки или по-английски. Мой испанский плох.

Это признание могло на три четверти считаться правдой.

— English… At uour service, sir. (Английский… К вашим услугам, сэр.)

Брянов посмотрел на розу, словно прося ее о помощи. Это „sin“ показалось ему последним предупреждением. Так хотелось посмотреть в глаза хозяину кафе „Фиалка“, но он помнил герра Клейста… Положение могло стать еще опасней.

Стрелка сдвинулась на минуту: 16.01!

„Все! С Богом!“

Он неторопливым жестом указал на свои часы.

— Четыре пополудни, — неспешно проговорил он на немецком. — Я успел вовремя… Но догнать шестое июня тридцать шестого года я уже не в силах. Прошу меня извинить.

Ему показалось, будто хозяин кафе побледнел.

— Who are you? (Кто вы?) — Английский здесь больше всего подходил для осторожности и недоверия.

Брянов подготовил для знакомства красивую немецкую реплику в стиле „Фауста“:

— Я тот, кто не должен смотреть людям в глаза, если не хочет быть лжецом и притом желает оставить о себе добрую память.

Хозяин кафе все так же неподвижно стоял над ним. Брянов расслышал его глухой, тяжелый глоток.

Он парился в пиджаке, потому как пиджак служил самой удобной кобурой для всех паспортов. Теперь план предусматривал два варианта действий: вынимать орластого или не вынимать. По тяжкому глотку хозяина кафе Брянов решил не вынимать.

— Что вы знаете? — Вопрос был задан на немецком.

Брянов вздохнул с облегчением: прогресс налицо!

Теперь у него оставалась последняя заготовка:

— Я знаю, что имею полное право передать розу от господина Пауля Риттера… — Тут он притих, но никакого рефлекса не дождался: хозяин кафе замер и вовсе как манекен. — И тогда он добавил то, что считал главным паролем: —…И я очень рад, что до сих пор не имел необходимости передать розу для него самого… Розу с края света, не так ли?

Хозяин сдвинулся с места — значит, что-то решил.

— Вы один? — Вопрос содержал в себе ту же затаенную угрозу.

— Я на это надеюсь, — ответил Брянов и увидел за окнами смуглого брюнета средних лет с сигаретой в зубах.

Брюнет с внешностью метиса подозрительно взглянул с улицы на посетителя кафе „Violeta“, а затем устремил взор куда-то вдаль.

— И очень надеюсь, — добавил Брянов, — что ваш человек подтвердит…

— Этого мало, — резко бросил хозяин, словно в пику многословию „посланника“.

— Чего мало? — не понял Брянов.

Заготовки кончились…

— Что вам нужно?

— А вы готовы поверить мне на слово? — не выдержал и в тон ему ответил Брянов.

— Вы пока не сказали ничего, кроме намеков.

— Намеков? — Брянов поднялся, со скрипом отодвигая стул назад. — Я не смотрю вам в глаза — и вам известно почему! А мне известно, что если бы меня кто-то опередил, то скорее всего действовал бы иначе. Не было бы уже ни вас, ни хозяйки этого заведения! И называлось бы оно уже по-другому!

— Хавьер, уйди! — бросил хозяин через плечо подростку.

Брянов уже измучился отводить взгляд, измучился от того, что сам не видит глаз человека, от которого зависит очень многое, он весь, Александр Брянов, и все то, что осталось на земле от Пауля Риттера. Его ни на миг не покидала необъяснимая уверенность, что хозяин кафе „Фиалка“, сразу выступивший ему навстречу с молчаливой угрозой, знает если не все, то — главное.

Резким движением сняв темные очки, он повернулся лицом к хозяину кафе и оказался к нему вплотную — как раз так, чтобы можно было смотреть на его ухо.

— Да, намеки! Понте-Риальто — это намек! Золотые голуби — это намек! Стамбул, гостиница „Эреджени“ — тоже намек… И вы правы — один намек на угрозу. Угрозу для меня лично. Еще для многих людей, которые от этой болезни… от этой инфекции сойдут с ума. Возможно, угроза — для всего мира. Потому что шестьдесят лет скоро пройдут… очень скоро. Для вас тоже есть угроза, но считайте — в самую последнюю очередь.

Хозяин смотрел на него, а он — через его плечо, в сторону приоткрытой двери около стойки.

— Вы что же, пришли сюда спасать мир? — В вопросе слышалась нарочитая усмешка.

Брянову показалось, что тот давно ждал этого визита и эта скептическая усмешка — такой же заготовленный заранее рефлекс. Когда-то, возможно — со страхом, потом, возможно — с любопытством. Веря и не веря, что визит произойдет. Прошло слишком много времени. Осталась семейная легенда о пришествии… Легенда, бережно хранимая в тихом провинциальном городке, где ничего не происходит… и презираемая, когда по телевизору играют в футбол.

— Возможно, что — и весь мир, — немного поверив в это, ответил Брянов.

— Значит, вы — Иисус Христос? — Та же усмешка: этот вопрос он в мыслях наверняка задавал не раз тому, кто придет от Пауля Риттера.

— Нет, — не шутя ответил Брянов. — Иисус Христос спас мир, а я просто спасаю свою шкуру… вернее, свои мозги. Заодно и всех остальных, если попадутся под руку.

— Вы не немец и не гринго. — Хозяин вздохнул и, похоже, вздохнул первый раз за все время разговора.

— Русский, — признался Брянов и с невольной радостью вспомнил о молоткастом-серпастом, которому теперь, взамен орластого, могло найтись дело. — Из Москвы.

Хозяин помолчал.

— Я никогда в это не верил, — тихо, искренне признался он.

И тогда Брянов понял, что „сработало“. Но радоваться было некогда. Он просто вежливо улыбнулся:

— Если бы не верили, то назв али бы свое заведение по-другому. Например, „Хризантема“…

— Это воля хозяйки. Она передала мне дело по наследству… — Брянов испугался, что речь идет уже о покойной… — Ее воля была: пустить только того, кто сначала назовет Понте-Риальто… — добавил последний страж ворот.

— Другие не называли?

— Вы — первый.

— Да, это — длинная история, — не нашелся, как кратко объяснить этот факт, Брянов.

— Мне плевать, какая там у вас история. — Снова угроза, но не сопротивление, не отказ — иное… — Мне плевать, кто вы, русский или японец. Мне надо знать, что вам надо.

Страшно угнетало, что нельзя посмотреть человеку в глаза: прямой взгляд — лучшая клятва в честности.

— Я могу сказать, сеньор, только то, что меня послал Пауль Риттер. Пароль вы приняли. Он просил меня узнать шифр замка…

— Шифр замка был послан ему… Паулю Риттеру. — Хозяин кафе действительно знал немало.

— Пауль Риттер, — ответ неторопливым, дикторски-четким голосом, — не разгадал последних цифр. Он послал меня спросить… Я приехал, как только у меня появилась уверенность в том, что я не навлеку на ваш дом опасности.

— Опасности! — Усмешка пожилого человека, прожившего жизнь с легендой о страшной мести Абвера. — Давно протухла и сгнила эта ваша опасность. Боюсь, что вы опоздали.

— Вы не поможете?.. — Кольнул страх, что долгий путь и в самом деле привел в тупик, где цена всем воспоминаниям — не больше цены короткой полуденной тени на этой чужой, затерянной на краю света улице.

— Идемте. — Жесткий, но долгожданный приказ. — Идите первым. Да, в ту дверь… Бросьте это шутовство.

Приказ „бросить“ касался обмякшей на столе розы, к которой Брянов протянул было руку. Он двинулся к узкой дверце в углу, за стойкой, словно к вратам рая. За ней оказалось прохладней, стоял легкий аромат пряностей. Возник выбор между полутемным коридорчиком и лесенкой слева — вверх и в подвал.

— Наверх, — раздался приказ позади.

Брянов ступил на лестницу — и тут же появился тот брюнет, что недавно стоял перед витриной кафе. Он замер на верхней ступени: прямой, приветливо-жесткий взгляд, обе руки в карманах брюк.

— А теперь стойте! — В спину, прямо в позвонок между лопатками, больно ткнул какой-то штырь. — И не шевелитесь!»

Метис живо спустился навстречу, пошарил по карманам его пиджака, потом расстегнул пиджак, заглянул под мышки, потом залез в карманы брюк, пошлепал Брянова по пояснице, по бедрам.

— Все в порядке, сеньор, — доложил он, а затем таким же быстрым, воровским движением вынул его бумажник и оба паспорта и протянул трофеи через плечо Брянова.

Позади него немного пошуршало, пошелестело. «Черт возьми!» Видно, хозяин добрался до паспортов, и главное — до орластого.

— Считайте, что я его украл, — сказал Брянов, не пошевельнувшись, как и полагалось. Пауза — полная тишина и неподвижность — заняла не меньше минуты. Затем брюнет, уловив команду, кивнул и с тем же проворством взлетел обратно, наверх.

— Идите. — По голосу Брянов не смог определить, кого ведут дальше — его самого или Пауля Риттера, но штырь сзади убрался, оставив в позвоночнике слабую ломоту…

С последней ступени брюнет стал пятиться задом в коридорчик второго этажа.

— Прямо и налево. — Справа, на стене, Брянов заметил небольшой эстамп, пригляделся: лагуна, набережная Сан-Марко, изящный гриф гондолы… — Налево, я говорю. — Брюнет толкнул дверь с матовой стеклянной решеткой, а сам тут же отступил вбок и пропал с дороги. Брянов сделал шаг в комнату, широкую и очень светлую, хотя часть жалюзи в ней была опущена. Он увидел сразу — и его словно качнуло назад жаркой волной. Он увидел спинку инвалидной каталки, колесо… и руку мумии на подлокотнике… и над спинкой — маленькую копенку седых с ржавчиной волос.

Она сидела лицом к окну, выходившему как раз на ту пустую, жаркую улицу. Просто сидела. Может быть, только так и сидела здесь все эти десятилетия… Сначала — в плетеной качалке, потом — на этих хромированных колесах…

Она ждала.

Элиза фон Таннентор!

— Стойте.

Брянов и не думал делать второго шага.

Хозяин обошел его, взял от стола, накрытого беленькой стариковской скатертью, стул, напомнивший Брянову — да и Брянову ли? — что-то венское, старинное, и, выставив его прямо на середину комнаты, отдал новый приказ:

— Садитесь!

Гостю полагалось сесть спиной к окну.

Брянов двинулся вперед.

— Пабло! — раздался от окна голос старухи — слабый, но властный. — Пабло, это ты?

— Si, mama! (Да, мама!) — громко ответил хозяин.

Брянов застыл на полпути.

Пабло!.. Пауль!

— Вы его сын?! — прошептал он.

Ответ и не требовался. Около шестидесяти. Северянин. Но не гринго…

И он невольно взглянул сыну Пауля Риттера в глаза — карие, глубокие, как у него… у отца. Сходство было: крупный прямой нос, очерк бровей, выступающий и чуть раздвоенный подбородок.

Седые усы Риттера-младшего вздрогнули, нижняя губа поджалась.

— Извините, сеньор… — Брянов поспешил опустить взгляд. — Альварес… Пабло Альварес. Садитесь и говорите громче. Моя мать плохо слышит… И помнит тоже неважно, предупреждаю вас.

— Сеньора…

— Альварес… Виолета Альварес. Вы видели название кафе.

— Пабло, кто здесь еще? — снова донеслось от окна, словно с другой стороны реки, разделявшей миры и эпохи.

Брянов сел спиной к окну, лицом к двери.

Там стоял брюнет, подняв руки над головой и уперев их в оба косяка.

— У нас гость, мама, — громко ответил Пабло Альварес на немецком. — Он хочет поговорить с тобой.

И Брянов обрадовался. И улыбнулся стоявшему в дверях метису — и тот с южной непосредственностью ответил на искренность широкой улыбкой, по-южному белоснежной. И Брянов поймал себя на том, что ему уже не терпится передать Паулю Риттеру замечательную весть: у того есть сын, о котором он еще не знает, не знал столько лет…

Брюнет вдруг встрепенулся в дверях и куда-то исчез.

И в тот же миг позади Брянова послышалось ровное движение колес.

И он затаил дыхание, готовясь увидеть Элизу фон Таннентор… и она выехала справа от него — очень старая сеньора Виолета Альварес.

Сеньор Пабло Альварес вывез ее, толкая за ручки коляску, и, развернув, остановил напротив.

У Брянова сжалось сердце.

Перед ним сидела очень древняя беспомощная старуха… Была очень древняя старуха с пергаментными губами и выцветше-ржавой сединой, а Элизы не было, он ее не увидел. И только ее большие глаза с отпадавшими нижними веками, светлые глаза — они напоминали… и вот от их взгляда у Брянова и сжалось сердце: ее глаза всматривались в пустую даль улицы целых шестьдесят лет. Он опоздал. А может, и хорошо, что опоздал… Он спохватился, что пристально смотрит на нее, — и понял, что теперь это можно, что он делает правильно.

— Здравствуйте, сеньора Альварес, — громко сказал Брянов на немецком языке.

Старуха слабо встрепенулась и судорожными толчками повернула голову к сыну:

— Пауль, кто это?

— Сейчас он сам представится тебе, мама, — ответил Пауль фон Таннентор и Пабло Альварес.

И вдруг у Брянова пропали разом все чувства — и радость и жалость… Все.

Вдруг в эти самые мгновения он осознал, что сидит здесь, напротив старухи, один. И как не знает он на самом деле никакой Элизы фон Таннентор, так и нет, совсем нет никакого Пауля Риттера. И он, Александр Брянов, не сможет передать ему замечательную весть, потому что Пауля Риттера давно нет. И здесь, перед старой женщиной, сидит чужой ей человек. Он, Александр Брянов, — чужой, потому как он помнит минуты чужой любви к Элизе фон Таннентор, чужой любви с Элизой фон Таннентор, а сам он, Александр Брянов, никогда ее не любил и не мог любить — и теперь не любит и не помнит… И значит, Пауль Риттер сам давно мертв — и если его бессмертная душа видит сейчас Александра Брянова и эту старую женщину и пытается каким-то потусторонним усилием помочь обоим, то — видит и пытается из далекого далека, из такого далека, откуда Александр Брянов не смог бы довезти никакой розы… И, значит, был только чудовищный эксперимент, и есть только вирус — в нем, Александре Брянове. И, возможно, есть еще чья-то жертва, а потому пока рано кого-то осуждать…

— Сеньор Альварес, меня зовут Александр…

Он повернул голову к Пабло Альваресу и тихо сказал, а вернее, сам теперь отдал приказ:

— Я начинаю. Если что не так, стреляйте без предупреждения…

— Я знаю, что делать, — неопределенно ответил Альварес-Риттер.

И тогда Александр Брянов потянулся вперед и произнес:

— Фрау Элиза…

Короткая судорога… или просто тень промелькнула по лицу старухи… и в глазах ее, в самых зрачках, вдруг просветлело чуть-чуть, а вернее, совсем не просветлело — просто яснее, а значит, чернее и бездоннее стали зрачки… и одинаково шевельнулись на подлокотниках кресла сухие, коричневые пальцы.

«Она очень больна. Рак, наверно», — мельком предположил Брянов, думая о ней вовсе не как об Элизе фон Таннентор, а как о некоем «ключе-индукторе».

Элиза фон Таннентор не сходилась с Виолетой Альварес ни во времени, ни в воспоминаниях….

Старая Виолета Альварес снова с трудом повернула голову в сторону сына.

— Кто это, Пауль?

Пабло Альварес как стоял, так и остался стоять в трех шагах, засунув одну руку в карман брюк.

— Он скажет, мама. — И тут же резко бросил гостю: — Быстрее… Я даю вам десять минут. Ей тяжело говорить.

— Фрау Элиза, — громко повторил Брянов. — Понте-Риальто… Наше время… Вы плыли. Была бутылка шампанского. Пробка далеко улетела. Далеко!

Он взмахнул рукой.

Он увидел, как старуха механически оторвалась от спинки своего кресла, как рука так же механически стала подниматься — и потянулась к нему.

Он сам потянулся к ней навстречу, опасаясь подвигать стул.

И ее пальцы — словно маленькие деревяшки — коснулись его щеки.

И ее пальцы задрожали у него на щеке, и все лицо ее мелко-мелко задрожало перед глазами Брянова.

— Ведь это не ты, Пауль… — Ее голос показался механическим усилием стихающего стука часов.

— Нет, нет, фрау Элиза. — Он подался немного назад, от ее руки. — Он просто передал… — И тут Брянов тяжко вздохнул. — Пауль Риттер передал для вас привет и очень просил…

Ему показалось, что ее зрачки мутнеют.

— Фрау Элиза, вспомните, прошу вас…

Берег на острове… легкая волна, накрывающая их обоих… темная паутинка чулка через спинку кровати… «Ты решил уплыть в Буэнос-Айрес без меня?»

«Нет, нельзя!»

— …Гостиница «Эреджени». Стамбул. Ваше письмо.

Слабое содрогание пледа.

— Он теперь там? Скажите Паулю, я давно его жду…

«Давно», — согласился он.

— Нет, фрау Элиза. Его там нет. Но он передал мне…

— Наверно, он умер.

Он сбился со своего плана и невольно взглянул в сторону, на Пабло Альвареса. Тот сделал резкий жест левой рукой: мол, разбирайтесь сами.

— Я ведь знаю… Я думала… Мне он снился часто, — тем временем тихо вещала древняя Виолета Альварес. — Это было давно… Но где он теперь? Да, все уже умерли. Давно. Я знаю. А вы… — Она опять потянулась вперед и даже приподняла руку, словно желая еще раз прикоснуться к гостю и что-то проверить. — Вы ходили на выставку?..

Он замер, затаив дыхание.

— Там есть картина… — сказала старуха. — Только вы туда не ходите. Там очень опасно. Мне говорил Клейст, что там всех будут ждать…

— Мама! — с неожиданной решительностью вмешался Пабло Альварес. — Он хочет тебя спросить. Ты послушай.

— Да, Пабло. — Рука старухи сразу опустилась. — Я слушаю. Ты только не убивай этого человека. Не надо. Ты слышишь, Пабло?

— Слышу, мама. Я не стану его убивать.

— Фрау Элиза. Картина, — твердо, отчетливо проговорил Брянов, чувствуя, как у него по лбу и вискам стекают струйки пота, но боясь доставать платок, чтобы не отвлечь старуху, не запутать ее лишними движениями. — Гейдельберг. Новая галерея. Картина.

— Я любила Гейдельберг… Вы сказали: Гейдельберг?

— Да-да. Там была картина… Люди, — он побоялся сказать «покойники», — идут через реку. В темноте. А вдали — вулкан… Огонь на горе. Вы помните?

— Люди? Огонь? Конечно, помню. Как вас зовут?

— Александр. Просто Алекс. Зовите меня так.

— Алекс… Я не знала его друзей. Вы давно знали Пауля?

— Давно…

— Огонь, вы говорите?.. Да, конечно. Он все там хотел уничтожить… взорвать… там все должно было взорваться…

«Он сам все хотел взорвать?!» — поразился Брянов — и сразу стало все понятно, почти все…

— Там должны были прилететь самолеты и бросить огромные бомбы. Они назывались «фугасы».

Опять все разом запуталось!

— А я ему сказала: они прилетят и сбросят бомбы. Будь осторожен. Он не мог тогда уехать со мной. Это была беда… Давно.

— Кадис, — скрепя сердце (другое время, другое место!) напомнил он. — Был сильный ветер у моря. Корабль отходил. Чаек относило ветром…

— Да-да, так было, — встрепенулась старуха. — Так и было. Он так и сказал мне… я боялась. Он сказал: я буду вспоминать этот ветер перед смертью… И Понте-Риальто. Он говорил: у меня есть что вспомнить перед смертью… У нас было что вспомнить.

Догадка блеснула как зарница.

— Вы пришли за кодом, я так понимаю, — ясно спросил со стороны Пабло Альварес.

— Да, — не колеблясь кивнул Брянов.

— Все цифры вам были давно оставлены. Как я понимаю, в разных местах. Вы всюду были?

Пабло Альварес говорил так же резко, но Брянов радовался, видя, что он явно хочет помочь… хотя бы ради того, чтобы прогнать его скорей и со своих глаз, и с глаз своей матери, которая слишком долго ждала и которой он сам когда-то дал слово… по крайней мере не стрелять сразу в подозрительных гостей.

— Да, я побывал везде. Я знаю почти все числа, но те, что зашифрованы в картине, я не разгадал. То ли чего-то не могу вспомнить, то ли слишком сложная задача.

— Пабло, ты не трогай этого человека, — вдруг громче и живее сказала Виолета Альварес. — Мне Пауль сказал, что когда-нибудь придет сам или придет кто-то из близких друзей. Ведь вы были его другом, как ваше имя?

— Алекс. Меня зовут Алекс, фрау Элиза.

— Я знаю. Он передал вам свою память. Пауль ведь этим занимался. Он был ученый. Очень талантливый… Ведь он передал вам?

— Мама! — снова вмешался седовласый сын Пауля Риттера. — Алекс хочет знать цифры. Код, мама, код. Ты мне о нем говорила. Что там у вас?

— Картина в Гейдельберге, — с надеждой подсказал он.

— Мама, вспомни. Картина в Гейдельберге… — И тише: — Что там, на этой картине?

— Там тени умерших переходят через подземную реку.

— Мама, там покойники идут под землей через реку… Какие там цифры? Вспомни!

Старая-старая Элиза фон Таннентор немо пошевелила пергаментными губами.

Брянов напрягся до боли в висках.

— Да-да, я ставила цифры, — чуть-чуть покивала она. — Я помню, Пабло. Он говорил: наше время. Я поставила все цифры.

Брянов ощутил на себе вопрошающий взгляд Пабло Альвареса и только покачал головой: нет, не все.

— Мама! Вспомни картину. Покойники идут. Через реку. Какие цифры на картине?

— Да-да. Покойники идут, — тихо откликнулась старуха. — Там разные. Черные и белые. Там все наоборот… Пабло! — вдруг снова встрепенулась она, и Брянов заметил, что голова у старухи стала мелко дрожать. — Только ты скажи ему, чтобы он туда не ходил. Там все должно взорваться! Там все взорвется! Превратится в огромный вулкан! Ты скажи ему, пусть он предупредит Пауля!

Голова у старухи продолжала дрожать — и уже вся она начинала угрожающе трястись.

Скорее не ужас, а только предчувствие ужаса подсказало Брянову, что его миссия терпит крах.

Он вытянулся, приподнялся на стуле.

— Фрау Элиза! Цифры на картине! Их не много! Всего три цифры! Умоляю вас, вспомните!.. Идут люди, уходят. Через реку.

— Да-да… Я помню. Ваше имя не Гейнц, нет? Пауль говорил мне, что у него был друг Гейнц. — Голос старухи сделался дребезжащим, словно раскалывающим слова. — Пабло! Пусть Гейнц возьмет розу. Купи ему розу, он должен передать ее… Пауль просил. Но где он, я не знаю.

Очень давно… Гейнц знает, скажи ему. Пусть не ходит туда.

— Довольно! Быстро уходите! — был тихий, роковой приказ Пабло Альвареса.

Старуху трясло.

Брянов поднялся со стула, словно обреченный через мгновение окаменеть навсегда.

— Извините… — не слыша себя, проговорил он.

— Ромео! — позвал Пабло Альварес. — Отойдите, отойдите от нее! Чтоб она вас больше не видела.

Брянов отошел в сторону на окаменевших ногах.

Имя Ромео принадлежало метису. Он появился и получил приказание отвести чужака вниз и угостить его тем, что он попросит.

Метис улыбнулся Брянову, держа руки в карманах, и отошел от дверною проема.

Сделав шаг к двери, Брянов невольно повернул голову, чтобы попрощаться, но догадался, что прощание будет лишним, оскорбительно лишним…

— Пабло! Ты отдай ему розу, — услышал он позади содрогающий душу дребезг. — Пусть Гейнц передаст… Пауль просил.

— Хорошо, мама, я передам. Только выпей скорей…

Что-то тонко звякнуло.

— Не бойся. Вот так очень хорошо, мама.

В коридорчике он с трудом отвел взгляд от картины, эстампа с видом Венеции. По лестнице он спускался, держась за стены. Ромео не стал выводить его в зал, а устроил в каком-то уютном уголке «для своих». Брянов пристроился на стуле боком, вытянул ноги и привалился спиной к стене, смутно замечая, что она немного прохладная и именно от этой слабой прохлады и больше ни от чего иного ему становится лучше.

— Whisky, senor. (Виски, сеньор?)

Он изумился и вскинул голову. В двери, почти спиной к нему, стоял смуглый подросток, и ему показалось, что когда-то очень давно он уже видел его и даже знает его имя…

— Si, Javier. Minerale et sandvich… (Да, Хавьер. Минеральную воду и сандвич.)

Поднос однако был принесен Ромео, который теперь взглянул на гостя с испуганным недоумением. На сандвич он посмотрел с отвращением, выпил залпом полбутылки воды, а потом взял стакан с виски, коротко, через силу отпил и поболтал в нем ледышки, слушая, как они там позвякивают о толстые граненые стенки.

Теперь он принял крах как знак судьбы, как указание на то, что своевольно вышел за пределы плана, программы, созданной, закодированной и запущенной где-то там, в астрологически бездушных небесах, а под их холодным сводом свобода (даже Сво-бо-да!) не более чем набор цифр на дверях, на пультах телевизоров, телефонов, в банковских счетах… не более чем «цифровое кодирование сигнала»… в которое можно запустить «вирус».

По астрологически выверенной цифровой программе, игра в расшифровку должна была кончиться в Гейдельберге, у картины «Тартар». Город Росарио был просто надгробием, а вывеска над дверями кафе — всего лишь эпитафией. Он просто заглянул на тот свет, где ожидание должно было длиться вечность, маленькую вечность — до конца света, «till the end of all days», как верно заметил в Стамбуле черноусый портье с лукавым мефистофельским взглядом. Он-то и предупреждал именно Брянова, а не Риттера, намекал… Ему, Александру Брянову, было предназначено дойти до картины… а потом только дождаться розы с того света… и просто на миг запомнить ее — для Пауля Риттера. В Росарио он приехал зря. По меркам земной жизни он опоздал, по меркам загробной — пришел слишком рано.

Решив возвращаться в Гейдельберг, он сделал еще один глоток, и его передернуло.

Возвращаться в Гейдельберг… к картине, где его ждут стражи… и его снова будут убивать… и он снова будет спасаться — от смерти и от памяти стражей… и так до бесконечности, пока либо не откроет весь код, либо… пристроится последним к призрачной веренице теней, переходящих через реку.

Возвращаться в Гейдельберг…

Через приоткрытую дверь комнатки, куда его завели, он бесстрастно наблюдал, как неторопливо спускается по лестнице Пабло Альварес, сын Пауля Риттера.

На мгновение, на один вздох, у него защемило сердце. Он был у Элизы фон Таннентор! Он добрался до нее, увидел, мог сказать ей что-то очень важное — для нее и Пауля Риттера! Главное — для нее, ожидавшей столько лет! И все кончилось нелепо — по его вине. Надо было все продумать по-немецки, а не надеяться издалека на русское «авось». Может, и вправду теперь — ради всеобщего и личного спасения — лучше было до конца стать Паулем Риттером, куда более талантливым, умным и богатым на воспоминания, чем он, некто средненький Александр Брянов?..

Он спохватился и опустил взгляд.

— Не старайтесь, — устало и почти доброжелательно сказал Пабло Альварес, остановившись над ним с таким же стаканом виски в руке; похожее, он вообще не любил сидеть. — Я знаю об этом. Я проверил. Все так, как есть. Ромео успел дважды забыть вас за это время… А я сказал Хавьеру. У мальчишек память острая. Он будет моей записной книжкой… пока все это не кончится.

Пабло Альварес говорил теперь на удивление много.

— Я думаю, с моим визитом все уже кончилось, — сказал Брянов, сильно в том сомневаясь: предчувствий у него не было, но логика программы подсказывала, что он может оказаться не последним, если…

— Я думал, что все это сказки. Моя мать была большой выдумщицей. Я думал, что все ее рассказы… Абвер, гестапо… секретная лаборатория… гениальный жених… как вам сказать, лет с двадцати я стал думать, что это плод воображения.

— Я понимаю вас, — кивнул Брянов.

— Я втянулся в ее игру… в ее грезы еще мальчишкой. Вы видите… Herr Brjanov, здесь не много развлечений. Мы с матерью жили одни, и у нас была тайна. Мы оба слишком втянулись в нее. Я дал ей слово. Мы ждали долго… Потом моя мать заболела. И я не мог никуда отвезти ее. Она очень больна, вы видите.

— Искренне сочувствую вам. — Вновь большого усилия стоило Брянову не поднять глаз.

— У вас есть причина сочувствовать…

— Я такой же… могу сказать, случайный человек в этой игре, как и вы, — не обидевшись, грустно проговорил Брянов. — Жертва чужих планов — вот и все.

— Она больше ничего не вспомнит. Она очень больна. Я спросил ее сам… У нее остался только этот Понте-Риальто… и еще какие-то волны. И ей нельзя больше напоминать про картину. Ей становится совсем плохо.

Брянов только кивал в ответ.

— Вы опоздали.

И тогда, в ответ на эти слова, Брянов решил восстановить хоть на одну минуту бесполезную, бесплодную справедливость.

— Опоздал не я. Опоздали те, от кого я сбежал. Я заметал следы. Если бы я знал, что вашей матери грозит явная опасность, я бы не появился… Это долгая история.

— Опасность, — как-то неопределенно усмехнулся Пабло Альварес. — Теперь забирайте все ваши опасности с собой, senor.

И он бросил перед Бряновым на стол его бумажник и краснокожую паспортину. Темную, орластую он стал еще разглядывать напоследок.

— Странная затея, — пробормотал он. — Не хочу ломать голову.

— Я тоже был бы рад не ломать себе голову, — признался Брянов.

— Скажите, — тихо произнес Хозяин кафе «Фиалка». — Он действительно у вас там.

— Где? — не понял Брянов, не видя его жеста.

— В голове… Пауль Риттер… Я хочу сказать, память… моего отца.

«Моего отца» — это был знак высшего доверия, знак последнего вопроса — на прощание.

Брянов собрался, напряженно подумал, что ответить.

— Да… Но я полагаю, что не вся. Я могу рассказать вам все, что знаю.

— Не надо, — резко отказался Пабло Альварес: ясно было, что он давным-давно обдумал свой отказ и теперь ответил решительно и с облегчением — потому что наконец отказался не в мыслях, а наяву. — Другая жизнь. Чужая. Пусть все останется у них… Это принадлежит им. Я вижу, что вы тоже хотите избавиться. Я вижу, иначе не пустил бы вас.

Он бросил на стол и «орластого». И это был еще один знак: пора уходить.

Брянов раскрыл бумажник:

— Сколько я вам должен, сеньор Альварес?

— Немец… — мрачно усмехнулся хозяин кафе «Фиалка» в аргентинском городке Росарио, триста пятьдесят километров к северо-западу от Буэнос-Айреса. — Я вам прощу, как немцу… а русскому я просто пожелаю доброго пути.

Брянов поднялся… и задержался еще чуть-чуть.

— Он не знал о том, что у Элизы будет сын… Он вспомнил бы об этом перед смертью.

— Конечно. Не сомневаюсь. Доброго пути!

— Прощайте, сеньор Альварес!

Он вышел в одну дверь, потом — во вторую, прошел между столиков по безлюдному залу, коротко взглянул на увядшую розу… Все было очень давно. Почти никогда.

И он наконец вышел в третью дверь, спустился со ступенек — и двинулся вдоль улицы.

Ему показалось, что каждый его шаг занимает не меньше года и не меньше тысячи миль… и через десять шагов ему показалось, что он уже почти не помнит своего визита в кафе «Фиалка» и своего бессмысленного разговора с той, которая где-то, когда-то в иных мирах и временах была Элизой фон Таннентор… С каждым шагом в нем становилось все больше Александра Брянова, вихрем унесенного за тридевять земель.

И он знал, что теперь главное — идти и не оборачиваться…

Главное — идти и не оборачиваться. Пути назад уже не могло быть… как у тех теней на берегах мрачной подземной реки… но ему в глаза пока еще светило живое солнце.

Теперь с каждым шагом он все больше превращался в Пауля Риттера, приближаясь к развалинам маленькой часовни, потерявшимся на фоне ложной бетонной стены.

И солнце поднималось по небосводу прямо перед ним, чуть-чуть правее часовни…

Солнце опускалось перед ним на окраине городка Росарио, когда он уходил и думал, что обратного пути нет и что окна верхнего этажа кафе «Фиалка» выходят на эту улицу и умирающая Элиза фон Таннентор, возможно, смотрит ему вслед, не помня о визите уходящего куда-то по улице незнакомца… а может, и не смотрит вовсе.

И когда он приблизился к скамейке и тени от невысокого деревца, ставшей уже куда больше самого деревца, его осенило. «Покойники идут. Там черные и белые. Там все наоборот». Там все наоборот. Покойники за рекой превращались в настоящие тени, такие, какие видны здесь, на этом свете. На картине происходило как бы зеркальное обращение света. Он замер на месте… Он не зря приехал в Росарио, не зря ввел свое правило игры! Код открылся ему! И только он один знал весь набор! 16661936 — не начало, а середина и конец года. Начало же — просто вывернутый наизнанку конец. Всего одиннадцать цифр, а не десять, как подсказывала простая логика: 63916661936 — посередине апокалиптические шестерки, а по сторонам год в зеркальном отражении! Их время! Он, Александр Брянов, вспомнил «их время»! Элиза фон Таннентор, в ту пору агент всяких разведок, могла себе позволить такую изящную, хотя и незатейливую загадку… в которой она вольно или невольно отразила и закодировала свое предчувствие грядущих страшных времен…

Ему нестерпимо хотелось повернуться назад и постоять только одну минуту — и помахать ей рукой. Пристань в Кадисе… Сильный ветер… белая метель чаек… темная, тревожная рябь волн… Корабль отошел уже далеко от берега… и солнце, алея, опускается к океану, чуть правее корабля… Он уже не видит ее и поднимает руку… и машет последний раз на прощание… думая, что и она уже не различает его вдали… и необъяснимо радуясь этому.

Через два дня он добрался до Канарских островов и нашел человека, который имел катер и взял в руки деньги, посмотрев на него с сумрачной улыбкой.

— Завтра, сеньор, — с некоторым сомнением сказал владелец катера.

Он покачал головой:

— Сегодня. Немедленно. Это только аванс.

Он приготовился заплатить еще: уже на месте, когда удивит проводника требованием не отступать от него ни на шаг, поскольку иначе — уж об этом придется смолчать — тот, ненадолго оставшись на берегу острова в одиночестве, станет ломать голову, какая нелегкая занесла его в это проклятое место и откуда у него в кармане появились такие огромные деньги…

Когда наемный капитан указал ему на островок, он, как ни приглядывался, не смог вспомнить, узнать эту «помятую шляпу», лежавшую на бескрайних водах, и попросил объехать ее кругом. Он помнил только заходившее солнце… и наконец различил тот самый берег, узкую полоску песчаного пляжа. Открылся знакомый вид на гору с охристой вершиной и на развалины особняка, а вернее — на его остов, выделявшийся среди камней и растительности искусственно прямой светлой полоской.

— Здесь! — Он узнал. Он испытал в этот миг только радость скорого спасения, освобождения от чар. Никакой щемящей тоски, никакой ностальгии.

Радовался только Александр Брянов. Но радовался не долго. Стоило катеру мягко ткнуться в песок, как он внезапно опомнился.

Поначалу он не поверил, что надежды нет…

Он выпрыгнул в мелкую воду, замочив брюки, хотя закатал их до колен, вышел на берег и растерянно огляделся.

Это было здесь.

Тот самый песок… те же, только тише, волны… охристая гора… остов особняка…

Он не увидел только светлой фигурки вдали… и как будто только ее одной, той приближавшейся фигурки, не хватало, чтобы теперь вспомнить главное — в этот день главное.

Он невольно нагнулся, собрал горсть сухого песка и, выпрямившись, стал отрешенно смотреть на струйку, выскользнувшую вниз из кулака.

Он совершенно не помнил, где находился подземный лабиринт лаборатории и ее особо секретный отсек.

Почему?

Бессильно опустившись на песок, он попытался собраться с мыслями.

Владелец катера, из каких-то своих опасений до сих пор и вправду не спускавший с него глаз, теперь, заметив его растерянность, отвернулся в сторону моря и стал выискивать какие-то опасности там.

Он же, спохватившись, стал насвистывать «На сопках Маньчжурии» — здесь приходилось беспрерывно напоминать о себе, любым доступным сигналом.

Почему теперь, когда он получил в распоряжение все ориентиры, все возможные «ключи-индукторы», память Пауля Риттера, который всерьез намеревался «все взорвать», стала решительно отказывать?

И почему «все взорвать»? Значит, Пауль Риттер сначала забрался в эту дьявольскую дыру, взбаламутил ее, а потом сам испугался, осознал?.. Разочаровался в «спонсорах»? Разоблачил их, раскрыл истинные намерения?.. Сюжет, знакомый со времен доктора Фауста…

Пауль Риттер опять молчал, хранил свою военную тайну. Непонятным, совсем загадочным казался он Александру Брянову человеком: он делился своими самыми сокровенным воспоминаниями, а свои ежедневные «рабочие» впечатления, которых должно было накопиться, что называется, выше крыши, как-то умудрился припрятать. Брянову даже показалось — и он на миг испугался такой версии, — что на самом деле никакого Пауля Риттера не было и в помине, а существовала некая «группа товарищей», из которых кто-то имел доступ в лабиринт, а кто-то нет, и каким-то образом были закодированы фрагменты памяти разных людей.

Он отказался от этой версии.

Пауль Риттер попросил Элизу набрать код, который можно было раскрыть только посредством неких «ностальгических картин». Это — во-первых.

Во-вторых, вирус «записывал» только информацию, полученную через органы чувств: зрение, слух и все остальные… и, может быть, возникающие при этом эмоциональные реакции, но — не проявления воли, не стремление к некой искомой цели.

Брянов вновь пришел к выводу, что замыслы Пауля Риттера он отнюдь не вспоминал, а просто догадывался о них своими силами.

Значит, Пауль Риттер рассчитывал на два варианта будущего. Первый: если не удастся одна попытка «все взорвать», то он когда-нибудь вернется сам и довершит дело. Второй: в случае его гибели дело довершит кто-то другой, обладающий его памятью… А почему этот другой обязательно довершит дело, а не окажется «сребролюбивым моряком Чезаре Монтанелли»?.. Герр Клейст, страж ворот, знал почему. Потому что код может вспомнить только тот, кому невольно окажутся дороги не лабиринты и технологии, а… берег на закате, волны и Понте-Риальто. До конца сможет дойти только тот, кто будет иметь ту же конечную цель, то же направление воли, что — и сам Пауль Риттер!

Александру Брянову стало жарко. В предчувствии новых поразительных догадок он вскочил на ноги, быстро разделся и с разбегу кинулся в воду…

Так и было тогда! Точно так!

Он перевернулся на спину, раскинул руки, глядя в бархатно вечереющее небо.

Катер оставался рядом, его «капитан» наверняка удивлялся теперь пуще прежнего — и потому можно было пока забыть о сопках Маньчжурии.

Первый вариант будущего Пауль Риттер вообще исключал! Это несомненно. Он намеревался «все взорвать» — и погибнуть… Если бы замысел сорвался, а он сам невзначай остался бы в живых, то вряд ли бы ему удалось вновь попасть на остров живым. Так, наверно, он и думал. Там, на пристани в Кадисе, он прощался с Элизой фон Таннентор навсегда…

Понте-Риальто…

Пристань в Кадисе…

«Он говорил: у меня есть что вспомнить перед смертью… У нас было что вспомнить».

Предсмертные воспоминания!

Брянов дернулся и нечаянно хлебнул соленой воды.

Вот она — разгадка!

Когда Пауль Риттер «заряжал» второй штамм вируса, он уже невольно думал о своей гибели. Он «заряжал» вирус поиском кода, а сам думал о смерти…

Там, на пристани в Кадисе, он прощался с Элизой фон Таннентор навсегда.

Он запрограммировал, закодировал будущее: в первом случае ему удается «все взорвать», уничтожить оба штамма и заткнуть навсегда этот проклятый источник, бьющий из преисподней; во втором — то есть в худшем случае — его ловят или он нелепо гибнет при бомбардировке, о которой предупредила его Элиза, и тогда второй штамм как бы сам найдет и запрограммирует подходящего для дела посланника… если только каким-нибудь чужакам не удастся обнаружить и вскрыть секретный отсек раньше него… Во всяком случае он, Пауль Риттер, сделал все, что было в его силах.

И он, Пауль Риттер, ненавидел свою работу, во всяком случае с какого-то прекрасного дня стал ее ненавидеть. И ничего не мог с собой поделать. Эта ненависть превратилась теперь в главное препятствие, которого Пауль Риттер, вероятно, не мог учесть… вероятно, даже не представлял себе, что такое препятствие может возникнуть.

И теперь, глядя из вод Атлантики в темнеющее небо, Александр Брянов впервые по-настоящему, до глубины души осознал, что и он, в сущности, терпеть не может свою работу — только по другой причине, без всяких апокалипсических выводов: просто так, ненавидит и все.

Когда-то он мечтал работать на «скорой помощи», но жизнь потекла как-то потихоньку, без особого напряжения и — стороной. Он сделался просто научным сотрудником, защитил диссертацию, писал сам всякие статейки и переводил с чужого языка всякие статейки. То ли запал кончился, то ли от семейной жизни надорвался. Он все хотел что-то доказать деловой и целеустремленной Наталье, а она, как ледокол, крушила его наполеоновские планы своей железной логикой. Она быстро стала «экономически независимой» особой женского пола и временами ласково напоминала ему, что надо заниматься серьезной наукой, а она «сама сможет его прокормить». У нее были на его счет свои планы, надежды и грезы… с одной стороны, в некотором смысле даже романтические, а с другой…

Вот забраться с рюкзачком в горы или сходить с приятелями на байдарках — это у него оставалось свое, для души, там силы пробуждались… А ей всякие бессмысленные неудобства были не по нраву.

Пауль Риттер был талантлив, а он — нет… А когда-то Наталье очень хотелось, чтобы ее муж был талантлив.

Но теперь Александр Брянов и Пауль Риттер не любили свою работу. И потому оба наткнулись на одну и ту же стену.

Решив, что надо все проверить до конца, он выбрался на берег, слегка обтерся рубашкой и сказал «капитану», что хочет пройтись вместе с ним вокруг развалин: да, именно вдвоем, а то вдруг загремишь в какой-нибудь провал или подвернешь ногу, потом не докричишься…

— Скоро ночь, сеньор, — поморщился тот. — Я тут не останусь.

Брянов предполагал такой отказ.

— Хорошо, — смирился он. — Мы только обойдем развалины и поднимемся немного, на сто метров. Вы не знаете, тут был какой-то храм?

«Капитан» остро глянул ему в глаза:

— Это далеко отсюда. Больше километра. В горы. — Он указал рукой на север. — Я туда не пойду. И вам не советую. Там закрытая зона. Колючая проволока. Говорят, под напряжением.

Они обошли развалины. Всяких ям и провалов в самом деле было полно. Всюду громоздились огромные скальные глыбы, окутанные колючками, и кустарники.

«Здесь подземные ходы наверняка изучены и завалены наглухо», — для собственного спокойствия решил Брянов.

— Как будто взрывали… — с тайным расчетом заметил он.

— Взрывали, сеньор, — подтвердил «капитан». — Во время войны англичане бомбили. Тут был какой-то завод у немцев. Делали отраву.

— Отраву?

— Так говорят. Я тогда еще у мамы в утробе брыкался. Да и не здесь, а в Барселоне. Она в немецком консульстве работала. Так что глядите на меня — и угадайте, из каких краев был мой отец. А мне что известно — одни слухи… Любопытно было бы узнать, что вы тут такое ищете… Мне вот брат сказал… я ему с набережной звонил, помните?.. Он сказал: зачем везешь, лучше не суйся. — «Капитан» явно намекал, что есть еще один свидетель, который знает об их десанте и, может, посмотрел издали на чужака и запомнил его. — Я бы и не сунулся, да вот долги поджали…

— Если считать по отцам, то мы — земляки, — ответил Брянов, глядя «капитану» прямо в глаза. — Отец у меня был офицером во флоте. В конце войны он тут клад прикопал, а потом удирать пришлось. После войны он приезжал сюда пару раз, но рассказывал, что после бомбежки место уже не смог толком вспомнить… все изменилось.

Брянов еще раз заглянул через разрушенную кладку…

Теперь получалось, что только тот мог вспомнить схему лабиринта, кто «заразился» первым штаммом вируса.

Нужно было возвращаться в Москву, искать Ингу Пашкову, Сабанского или кого-то еще и вытаскивать с собой обратно на Канары…

Как — это был вопрос следующего дня.

Главное — идти не оглядываясь… то есть не запоминая.

В очереди к окошкам паспортного контроля аэропорта «Шереметьево-2» было уж тем более поздно оглядываться. Человеку в синей униформе он протянул «орластого». В Мадриде он нашел представительство одной из немецких туристических фирм и теперь германский гражданин Пауль Риттер, получив на том свете недельный отпуск, прибыл в столицу России поглядеть на дом предков, а вернее — на свой собственный.

Весь его багаж составлял компактный, не бросавшийся в глаза чемоданчик, с которым в случае опасности не жалко было расстаться в любом удобном месте. Он в меру своих возможностей приготовился к тому, что в Москве, прямо у трапа самолета, его встретят те, что именуются «компетентными лицами», и еще в Мадриде мысленно проработал разные варианты испытанного трюка под кодовым названием «туалет в полицейском участке». Он вполне допускал, что придется иметь дело уже с теми, кто в курсе дела, и решил подстраховаться: его чемоданчик скрывал один полный комплект сменного белья и обуви, парик под брюнета, накладные усы с тюбиком гримерного клея в придачу и две пары очков со слабыми минусовыми стеклами и разными оправами. Он прекрасно понимал, что весь этот шпионский набор годится разве что в качестве успокоительного средства на коротком пути от самолета до паспортного контроля.

Однако, к его робкой радости, толпа встречавших отнеслась к нему как к вполне доброкачественному привидению, зримому только для ближайших родственников и заклятых врагов.

Первым делом он купил в газетном киоске самый увесистый телефонный справочник, потом, не заглядывая в него, поспешил выйти из здания, взял такси и помчался к Москве.

Александр Брянов покинул свою столицу немногим больше недели тому назад, а теперь, глядя по сторонам, чувствовал, что возвращается в самом деле, как Пауль Риттер, после почти вековых странствий на краю света. Оставалось только снова вспомнить древнюю китайскую притчу о снах мудреца Лao-цзы и бабочки. Ему с двумя паспортами наяву разобраться было куда труднее, чем древнему мудрецу с одной бабочкой…

Проносясь по мосту над Москвой-рекой, он нестерпимо, до мучительного спазма в груди, захотел хоть на минутку повидать своего Сан Саныча, но пришлось-таки стерпеть: у ворот той жизни стояла особая таможня, и провоз через нее некоего Александра Брянова оставался пока запрещен…

На въезде в город его встречал только вечно курящий ковбой-Гулливер из табачной страны Мальборо, и этого настенного великана тайный Александр Брянов воспринял как сигнал к началу действий.

Найдя в справочнике адрес промышленно-финансовой компании «Ниневия», он высадился за квартал до цели, использовал по шпионской надобности еще один туалет — и пришел на аудиенцию к Марку Эдуардовичу Модинцеву неким третьим лицом — усатым брюнетом в очках, предполагая, что за этим домом может быть установлено наблюдение всяких «Павловых».

— У вас договоренность о встрече? — вежливо уточнил в дверях охранник.

Брянов решительно протянул ему свой красненький загранпаспорт:

— Будьте любезны, покажите это Марку Эдуардовичу. Он в курсе дела.

С несколько озадаченным видом охранник протянул «серпастого» кому-то в глубине, и спустя минуту-другую «серпастый» вернулся вместе с указанием впустить его обладателя.

Брянова проводили по длинному зеркальному коридору, через пластиковую тропическую оранжерею, мимо фонтанчика — в просторный кабинет директора.

Брянов впервые увидел Марка Модинцева. Таким он его и представлял — коренастым, невысоким человеком с мощным, именно мощным, волевым лицом, острым взглядом узковатых от прицельного прищура глаз, в дорогом, но не броском пиджаке, зато — ярком галстуке… младше себя по возрасту, но — гораздо старше по повадкам, тяжелой походке, жестам, самой энергии души и плоти.

Спокойным, спортивным рывком Марк Модинцев поднялся и вышел из-за стола, твердо и быстро протянул руку, сухо и официально представился и указал на дверь рядом со своим столом.

Это сочетание двери и стола некстати напомнило Брянову кафе «Фиалка» в Росарио.

За той дверью у Марка Модинцева была уютная комнатка для разговоров в неофициальной обстановке: мягкий диван, кресла, телевизор, низкий столик, сервант с фужерами и рюмочками.

Брянов подождал, понаблюдал, как Модинцев сядет, а затем уселся и сам — боком к нему.

— Я готов выслушать вас, — деловито сказал Марк Модинцев. — Но постарайтесь уложиться в десять минут. Я передвинул совещание. Люди ждут.

— Благодарю вас, — очень довольный таким приемом, произнес Брянов первую фразу утвержденного заранее текста. — И приношу свои извинения за столь неожиданное вторжение… Я могу предположить, что некоторые события недавнего прошлого озадачили вас… и полагаю, что вы до сих пор не нашли им объяснения.

Марк Модинцев сделал подобие скептической улыбки:

— Допустим… Может, кофе? Или чашку чая?

— Оставим до лучших времен, — попытался Брянов взять инициативу в свои руки. — Я очень надеюсь, что эти события послужат подтверждением того, что мой рассказ и мои просьбы не покажутся вам бредом сумасшедшего.

Марк Модинцев внимательно смотрел на него, облокотившись на колени и аккуратно сложив ладони рук.

— Во-первых, я попрошу вас в целях безопасности ни в коем случае не смотреть мне в глаза, — перешел Брянов к сути дела.

Он постарался сделать свой рассказ кратким, но в отведенное время все равно не уложился. Марк Модинцев, однако, не торопил его и слушал с бесстрастным выражением на лице, только слегка поджимая губы.

Брянов ничего особенно не приврал и ничего не преувеличил, только старался постоянно подчеркивать глобальную опасность, исподволь намекая, что готов поделиться с Марком Модинцевым ролью спасителя человечества.

Когда он закончил, тот еще раз деловито и как-то очень положительно кивнул, распрямился на диване и, глубоко вздохнув, задал самый простой и ясный вопрос:

— Так чего вы ждете от меня?

— Довольно многого, — отбросив смущение, признался Брянов. — Во-первых, я хотел бы узнать вот что: вам Инга Пашкова не рассказывала о каких-нибудь подземных лабиринтах?

— Как я понял, она спит и видит эти ваши лабиринты, — был ответ.

Брянов сдержал вздох облегчения.

— Марк Эдуардович, я вам признаюсь честно: мне нужно выкрасть вашу красавицу из этого чертова госпиталя…

— Это непросто, — теперь уже вполне уважительно улыбнулся Марк Модинцев.

— Думаю, что мои способности мне помогут… Мне необходимо получить адрес этого госпиталя. Вы ведь наверняка знаете, где он находится…

На это Марк Модинцев ответил бесстрастным молчанием.

— Я уповаю, но не надеюсь на вашу помощь. Мне нужно вывезти Ингу на Канары. Из госпиталя — прямо в аэропорт. Деньги у меня есть. Это не проблема. Нужен штамп испанской визы в загранпаспорте Инги, нужен билет. И еще…

Тут он все-таки решил усугубить конспирацию, понимая, что уже ее нарушил: их разговор мог быть легко подслушан.

Он достал из кармана чистый листок бумаги с уже готовым запросом:

ПЛАСТИКОВАЯ МИНА (ЗАРЯД ДО 0,5 КГ ТРОТИЛА), КОТОРУЮ МОЖНО ПРОНЕСТИ НА СЕБЕ В САМОЛЕТ.

Взглянув на эту «служебную записку», Марк Модинцев теперь уже только сделал вид, что не удивился… Этот спаситель мира угодил как раз по адресу: то ли ирония судьбы самого Марка Модинцева, то ли этот Брянов на самом деле был каким-нибудь экстрасенсом, посланным к нему высшими силами…

— Не слабо, — решил-таки выразить он свое мнение на этот счет.

— Надеюсь, вы правильно поняли назначение этого предмета, — подчеркнул Брянов. — Это — программа-максимум. Если нет возможности — значит, нет. Подумаю, как обойтись…

На запястье хозяина финансово-промышленной компании «Ниневия» сверкнул браслет часов.

— У вас все?

Брянов деловито кивнул.

— Я смогу дать вам определенный ответ только завтра утром, — не подавая никаких надежд, пообещал Марк Модинцев. — Вас устроит?

— Мне больше некуда деваться, — все-таки надеясь, что есть куда, ответил Брянов. — Я сам свяжусь с вами. Скажите, когда позвонить.

— В девять утра.

На обратной стороне того же листка Брянов быстро написал:

ВАМ БУДЕТ ЗВОНИТЬ НЕКТО КЛЕЙСТ.

Марк Модинцев кивнул и дружелюбно посоветовал:

— Парик оттяните назад, к затылку…

Ночь ожидания он провел на трех вокзалах, разделив ее ровно на три части: начав на Ленинградском, а закончив у телефонов-автоматов на Ярославском.

Поднимая левой рукой трубку с рожка таксофона, он считал, что этой ночи ему вполне хватило, чтобы решительно приготовиться ко всем трем вариантам ближайшего будущего.

При первом варианте — нейтральном — Марк Модинцев просто не вспомнит ни его, ни «некоего Клейста» и больше не пустит обоих на порог.

Второй вариант: благополучный хозяин компании уже сообщил куда следует, и он вот-вот снова угодит в руки каких-нибудь «Павловых». Тогда будь что будет.

Третий и самый невероятный: этот «новый русский» будет спасать мир вместе с ним.

— Звонит Клейст.

— Минутку, соединяю, — с торопливой учтивостью ответил голос секретарши.

Заиграл какой-то милый мультипликационный марш — и оборвался.

— Слушаю вас.

— Это Клейст…

— На ваше предложение ответ положительный. Через час у входа в ресторан «Арагви». До встречи.

Брянов медленно повесил трубку и, не отходя от таксофона, минуту-другую боролся со страшной депрессией и безысходностью.

— Считайте, что я решил использовать шанс спасти мир и свою жену, — сказал ему Марк Модинцев, когда они сидели в джипе около ресторана «Арагви». — Или вы все заразили меня бредом преследования.

Не распознать было, шутит он или нет. Во всяком случае в десять утра Брянов получил почти все, что хотел: загранпаспорт Инги Пашковой с испанской визой, два авиабилета на ее имя — один на самолет, улетавший в тот же день, в шесть пополудни, а другой на утренний рейс следующего дня (однажды «сойдя с ума», деловой человек явно решил придать своему бреду вид законченной и застрахованной от случайных сбоев системы), газовый пистолет и, главное, гибкую пластиковую «лепешку» с лямками.

Он сразу показал Брянову, как с ней обращаться и как крепить ее под рубашкой. Для взрыва был необходим аккумулятор, якобы особой модификации. Такой аккумулятор, по словам Модинцева, террорист мог купить «в любой стране Европейского сообщества», например, в той же Испании. Таким образом Брянову полагалось попасть в самолет без взрывателя: так его «спонсор» немного подстраховал себя от большого греха.

Напоследок, перед тем, как пожелать Брянову удачи, Марк Модинцев дал ему последний дельный совет: по возможности, не стрелять из газового пистолета в тесном помещении…

Брать штурмом «чертов госпиталь», который явно неспроста обосновался в родовом имении Пауля Риттера, его повезли на том же самом джипе. Кроме него и водителя, в машине сидел еще один человек, какой-то особо доверенный охранник босса.

За Кольцевой автодорогой у Брянова появилось тревожное предчувствие. Он попытался отмахнуться от него, но не удалось. Тревога быстро нарастала, и тогда он прислушался к ней и понял: скорее всего будет хуже, чем в Венеции. Теперь он, пожалуй, смирился бы и с мнемозинолом.

И вот стали приближаться будто бы очень знакомые холмы.

— Хорошо бы сначала издалека посмотреть… — начиная холодеть, заметил Брянов.

— Будет место, — буркнул с заднего сиденья охранник. — Проскочим немного дальше, за развилкой свернем… Там как на ладони.

Как на ладони…

Он вышел из джипа, опустив взгляд на обочину и стараясь собрать все душевные силы Александра Брянова. Он привалился поясницей к капоту… и, только обретя эту случайную, чужую опору, поднял голову. Мягкий, как воздушная волна, удар — в лицо, в мозг, в самую глубину вздоха… и вновь незримо разверзлась бездна в необратимо стремительном разряжении вселенной. Пестрый гон борзых… змей в небе… незыблемая пирамида ели… мутно-зеленый фон поляны и четкий узор плетеного кресла… матушка в светлом широком платье… летний зонтик… белая чашка с золотым ободком… и все бесплотно мелькало на разлетавшемся поверхностном натяжении бездны… Нестерпимый простор. Как тогда — в «Золотом колосе» — затрясло его, к горлу подкатил жгуче-давящий комок, и он не смог сдержаться, только закрыл рукою лицо.

Его душила нестерпимо чужая тоска, ностальгия…

— Укачало, что ли? — расслышал он сквозь звон в ушах удивленно-сонный басок позади.

…Ностальгия, похожая просто на тошноту, когда тебя укачивает на дороге или на море… когда сам уже не хочешь никакой дороги и никакого движения, но ничего не можешь с собой и своей судьбой поделать.

И внезапно во тьме он наитием различил узкий прямой проход в подземелье.

Лабиринт?!

Так же внезапно ему полегчало… бездна заполнилась… вдруг вся вместилась в его душу.

Все прошло.

Еще не убирая руку, не отрывая глаз, он уже без боязни вспомнил тот нестерпимый простор. Пауль Риттер имел в своей жизни, в самом ее начале, истоке дней, чего-то гораздо больше, чем было у Александра Брянова, — как раз того, что уже потом, спустя много лет, невыносимо больно терять… и вспоминать.

Он отчаянно оттолкнул от себя чужую, железную опору, нашел силы сделать шаг — и убрал руку с глаз.

Почти все на свете изменилось.

Пропали все тихие и вечерами таинственные леса, которые Пауль Риттер так любил. Усадьба осталась на голом месте, а рядом с ней появилась обнесенная грозной бетонной стеной зона, где за плотной мешаниной тополей виднелись матово-серебристые цистерны и грубый, удавоподобный узор труб. На другой стороне света появилось серое стадо панельных пятиэтажек какого-то поселка.

Ныне как-то маскировочно, в хаки, выкрашенный родовой дом Риттеров тоже был обнесен тюремно-бетонной стеною.

Если бы все на свете осталось неизменным, то с ним, Александром Бряновым, наверно, случилось бы худшее: он бы исчез, а остался бы один Пауль Риттер, его тень на чужой дороге и в чужом мире…

Бетонные стены и опустошенная земля оказались спасительной опорой для Александра Брянова.

«Вот и пусть будет так, — успокоил он себя. — Вот и хорошо. Всяк кулик на своем болоте велик».

Он осмелился еще раз закрыть глаза.

Совсем уже взрослый Сан Саныч в своей черной «косухе»… улыбающаяся Наталья… отец на велосипеде… его, Саши Брянова-старшего, матушка, сидящая в кресле перед телевизором… голубоватый отсвет черно-белого экрана на ее лице…

Вот как будто и все… и ничего больше… и какой-то огромный провал в памяти… во всей судьбе… а что провалилось — не видно, не ясно.

«Ничего. Хватит того, что есть… — подумал-прошептал Брянов. — Мне пока хватит».

Откуда же вылез этот подземный лабиринт?

Брянов напряг чужую память.

Узкий темный ход… свеча… сырые, мерцающие стены… совершенно прямой ход… никаких поворотов…

Это здесь! Никакие не Канары! Лисовое!

Он открыл глаза.

Бетонные стены… бетонные стены…

А вот там — маленькая полуразвалившаяся часовня. Только она и осталась на свободе среди опустошенной, перепаханной земли.

Тогда… очень давно — он боялся. Отец шел позади него со свечой, подталкивал его в спину… и потом они поднялись наверх… отец отодвигал какой-то засов и кряхтел, когда отваливал крышку. Они выбрались из-под земли и очутились среди стен… Потом они вышли — и он был поражен чудом: они были в доме, а теперь вышли из маленькой часовенки, стоявшей посреди рощи.

Он вспомнил. Отец рассказывал, что ход под землей прорыли давно, когда узнали, что на Москву со своей огромной армией движется Наполеон Бонапарт.

Он, Александр Брянов, не зря добрался до края света, до Росарио, городка, который Пауль Риттер увидел только точкой в атласе мира… и не зря теперь вернулся к истоку чужих дней, в Лисовое.

Судьба как будто подчинилась ему… Им обоим.

— Подвезите меня поближе к часовне, — попросил и приказал он. — Там есть проселочная дорога, видите? Кусты… Там меня и ждите. Если до часу дня не появлюсь, уезжайте. Дальше — мои личные трудности.

Первые опасения оказались излишними.

Войдя в стены часовни, он сразу определил, где в начале века они вылезали с Риттером-старшим из-под земли.

Монтажная лопатка, позаимствованная у «своих», тоже сразу пригодилась. Он расковырял щелку, поддел плиту и без особого труда открыл темный лаз, удивившись, как еще сюда не добралась — а может, и добралась — местная ребятня.

Он спустился вниз по ступенькам, задвинул за собой крышку и полной грудью вдохнул могильную сырость.

«Полдела сделано. Осталось у кого-нибудь спросить, где тут речка», — подумал он и чиркнул колесиком зажигалки.

На этот раз путь показался ему слишком коротким. Наткнувшись на подъем, усыпанный кирпичными осколками, он даже поначалу испугался, а не произошел ли тут завал.

Просвет наверху тоже напугал его. Как Александр Брянов он рассчитывал на вторую крышку и не сразу внял детским воспоминаниям своего незримого проводника. Он стукнулся теменем об кирпичную кладку — и только тогда вспомнил, что выйдет в одну из комнат флигеля прямиком из камина.

Он поспешил погасить огонек, достал из кармана одолженный Марком Модинцевым газовый пистолет и по-разбойничьи выглянул наружу.

Комната был нежилой, холодной, в ремонтном развале, полной досок, кирпичей, нагромождений арматуры.

Брянов, пригибаясь, выбрался из камина, осмотрелся по сторонам.

К его удивлению, ближайшая дверь оказалась подозрительно податливой и даже совсем нескрипучей.

За ней виднелся короткий коридорчик, кончавшийся поворотом налево.

Брянов добрался до поворота, заглянул за угол.

В доме тоже все изменилось — на пользу Брянову. Никакой тягостной ностальгии не возникло в казенном, больничном коридоре. По воле экспроприаторов и любителей бетонных оград здесь была проведена сокрушительная перепланировка и появилось много уютных и светлых палат.

Коридор был безлюден. Вообще все здание казалось необитаемым, так что Брянов испугался в третий раз, уже из-за другого: а вдруг он опоздал, больных перевели в иное место, а здесь просто начинается капитальный ремонт…

Опытным глазом он определил: на этом, ближнем конце коридора по обеим сторонам расположены палаты, дальше — сестринский пост, а за ним скорее всего врачебные кабинеты.

Он оставил у камина куртку, оправил слегка помявшиеся полы белого докторского халата, водрузил на голову докторскую шапочку — приобрел все необходимое для дела еще накануне — и, опустив руку с пистолетом в карман, решительно вышел в коридор — будто на самый обычный, плановый обход больных.

На дверях палат, сбоку от матовых окошечек, висели таблички с фамилиями и столбцами каких-то чисел, похоже дат и часов. Нововведение показалось Брянову необычным, но он нашел ему объяснение: если пациенты, как и Брянов, обладают теперь той же способностью повергать докторов в маленькое беспамятство, то тем наверняка приходится оставлять какие-то важные для себя пометки, чтобы не зациклиться и не заходить в палату по сто раз на дню.

Палата Инги Пашковой попалась ему не сразу. Сначала он миновал Сабанского и каких-то неизвестных ему персон. Он вздохнул с огромным облегчением, когда из-за одной двери донеслось слабое, как бы скучающее от всеобщей тишины покашливание. У него даже мелькнула в голове веселая идея: а не вывести ли из этой тюрьмы через подземный ход всех разом… может, все и пригодятся на Канарах. Хорош из него выйдет Моисей!

Заветная табличка висела прямо напротив вымершего сестринского поста. Как будто никто не прятался в засаде за пальмами, стоявшими в небольшой рекреации у окон, за креслами и телевизором…

Брянов коротким рывком открыл дверь палаты.

Пусто! Намек судьбы, что везение кончилось…

Внезапно он расслышал голоса — сначала мужской, потом — голос, явно принадлежавший девушке. Оба спокойно обсуждали что-то, явно не касавшееся налета на госпиталь опасного террориста.

Тихонько Брянов подобрался к двери. Табличка на ней предупредила его, что надо собрать все силы перед тем, как штурмовать штаб, где сидит «Начальник отделения».

Везение не кончалось: дверь была чуть-чуть приоткрыта, и Брянов заметил в щелку прядь роскошных волос.

В груди бухнуло так, что Брянов испугался слишком громкого удара своего сердца.

— Тихо! Встать!

Он обнаружил, что стоит уже внутри, наставив пистолет на доктора через плечо девушки.

Подниматься — не испуганно, а как-то гипнотически оцепенело — стали оба… и Брянов едва успел отскочить в сторону прежде, чем Инга загородила собой самую опасную фигуру.

— Руки на голову!.. Вам не надо, сударыня, только отойдите к двери и — прошу вас — стойте там…

Мельком он оценил ее экипировку — кроссовки, джинсы, свитер — как раз для бегства. Все идет по плану… В глазах — страх, но не смертельный испуг.

— Стоять лицом ко мне!

Доктор тоже не бледнел, не седел и не падал в обморок, только щурился и сжимал губы.

Все шло по плану. Брянов сорвал с его стола телефонный аппарат, бросил его на кушетку и рванул на себя провод.

— Ключ от комнаты есть? Где он? Ну!

— В верхнем ящике стола, — пробубнил «начальник отделения».

— Шаг назад!

Он нашел ключ среди скрепок и авторучек и стал живо отступать к двери.

— Инга! Я пришел вас спасти! — через плечо прошептал он. — Быстро выходите в коридор и ждите. Умоляю вас, не делайте глупостей!

— Кто вы? — покорный, беспомощный голосок позади.

— Один из вас. Выходите!

Услышав, что его команда исполнена, он приказал доктору отвернуться лицом к стене, выскочил наружу, запер дверь.

— Быстро берите куртку или плащ, что у вас есть…

Девушка плохо соображала. Он схватил ее за руку, втолкнул в палату и помог ей одеться.

— Кто вы? — еще раз робко спросила она.

— Я и есть настоящий врач! — признался Брянов. — Я вас вылечу от всех кошмаров! Только слушайте меня. Будете?

— Да… — Такое было «да», будто на ее аул налетела огромная орда, чтобы схватить ее одну и отвезти в гарем султана.

Без приключений они добрались до конца коридора, до заветной двери, а перед волшебным очагом в доме папы Карло красавица вздрогнула и уперлась.

— Я не пойду! — вдруг затрясло ее. — Нас поймают!

Доктор же, наконец отвернувшись от стены, обнаружил, что в кабинете «начальника отделения» успел похозяйничать злобный полтергейст.

— Шериф! — раздался голос с потолка. — Я вижу, для тебя это новость.

— Кулик уже прилетал? — заинтересованно спросил доктор, подняв голову.

— Просмотри запись. Все прошло как по маслу.

— Я хоть успел сделать инъекцию?

— Говорю, просмотри запись… И сразу отметь момент, когда эффект.

Доктор потянул сбоку за рамку натюрморта, висевшего на другой стене, и за картиной, открывшейся в сторону, как дверца, засветился экран.

В пятистах метрах от усадьбы, в трейлере, замаскированном под рефрижератор, полковник Никоненко следил сразу за четырьмя экранами — и улыбался.

«Работает спокойно, очень профессионально, — думал он, глядя, как Брянов решительно, но галантно заталкивает высокую красавицу в камин. — Пожалуй, он смог бы уговорить ее и так… Можно было обойтись без инъекций… Этого парня надо брать к себе — занимался всю жизнь какой-то ерундой, а тут сразу талант проявился».

Как только «талант» исчез из поля видимости, полковник обратил взгляд на другой экран: скрытая на геодезической вышке камера фиксировала часовню, зону с цистернами и трубами и проселочную дорогу, на которой стоял темный джип.

Первым из часовни появился Александр Брянов. Он огляделся, вытянул за руку похищенную им красавицу и помог ей вывернуть на лицо куртку.

«Все продумал», — усмехнулся полковник.

— Я же вам говорил: они подумали, что вы перепрыгнули через ограду, — сказал он Инге, щурившейся, как растормошенная посреди дня ночная птица. — Все было просто.

Он не знал, что на этот раз было еще проще: всю ночь трудилась техника и живая сила в усадьбе и часовне, снимая тяжелые плиты, убирая свежую кирпичную кладку, возвращая подземному ходу из Лисового первоначальный вид…

Когда они добрались до машины, Инга заглянула в нее и на «здрасьте» водителя и охранника испуганно отскочила в сторону.

— Их прислал Марик!

— Конечно, — кивнул Брянов. — Они помогают нам.

— Он меня бросил! — Инга зажмурилась и затрясла головой.

— Разве? — всерьез насторожился Брянов.

— Он мог меня тогда забрать… — Девушка попятилась. — А он отдал меня обратно…

Брянов решительно двинулся ей навстречу, осторожно удержал за руку.

— Инга, слушайте меня! Он раскаялся и теперь на нашей стороне.

— Я не верю. Он бы сам приехал за мной.

— Для него это опасно. А я такой же, как вы.

— Не верю.

— Ему или мне?

— Не знаю…

— Инга, вспомните! Прошу вас! Подземный лабиринт! Что-то похожее на научную лабораторию. Надписи на немецком языке. Люди в белых халатах. Вы помните железные двери? Горы?

— Да… — Робкий обреченный взгляд очень красивой девушки.

Брянов и впрямь почувствовал себя в эти мгновения волшебным принцем-спасителем. И не сомневался, первый раз в жизни не сомневался, что все равно прямо сейчас добьется своего.

— Вы рассказывали об этом врачам?

— Да…

— Erinnern Sie sich! (Вспомните!) — внезапно перешел он на немецкий. — Беседка. В ней стоит стол. На столе белая кружевная скатерть… И ее края свисают… и углы качаются от ветра. Вспомните! На столе вазочка с вареньем. Чашки. Белые… С золотым ободком. Помните?

Он запретил себе радоваться своей маленькой победе: все равно придется все это забыть, раз он уже решился забыть — все… и то, как темный огонь страха и отчаяния гас в ее глазах и ее лицо светлело и как она сама подалась к нему и прижалась и он утонул лицом в ее невиданно роскошных волосах.

— Помню… — едва донеслось до него.

— Вы ведь не рассказывали об этом врачам, правда? — прошептал он ей в ухо.

Донеслось «нет».

— Значит, вы мне будете верить?

Донеслось «да».

«Хорошо, что без слез», — хладнокровно оценил результат психотерапии Брянов и резко отстранил девушку от себя.

— Тогда надо торопиться, — заговорил он на русском. — К вечеру мы должны попасть на Канары — и тогда завтра нас оставят в покое врачи. Верьте мне, так и будет.

Он усадил ее на заднее сиденье и перед тем, как сесть в машину самому, в последний раз оглянулся на усадьбу… И в это мгновение его кольнула в сердце собственная тоска, какая-то крохотная, как осколочек стекла, ностальгия по чужому прекрасному дому, по чужим прекрасным временам, по белой чашке с золотым ободком и беседке среди деревьев, которой у него, Брянова, никогда не было. Теперь, отсюда, он стремился к тому, чтобы остаться только самим собой, а все чужое, но уже почти свое, выбросить из души вместе с белой чашкой…

Уже открыв дверцу и забираясь на сиденье, он вдруг подумал: было бы полезно подкинуть этот риттеровский вирус с предсмертными воспоминаниями — с усадьбой, беседкой и чашкой — правителям этой умученной страны… Уж начали бы они тогда хотя бы с того, что вынесли бы отсюда ко всем чертям все эти цистерны, трубы, ограды, восстановили бы дом, посадили бы лес, устроили бы маленький национальный парк.

И тогда он понял, что это и есть ответ на вопрос «Зачем?».

Где-то — или в тихой библиотеке древнего Гейдельберга, или в Музее морских путешествий в Венеции — Пауля Риттера в тишине и мистическом полумраке старинных легенд поразила безумная идея, безумная как раз настолько, чтобы превратиться в страсть, в цель жизни.

Поразить, как невидимой стрелой древнего олимпийского бога, этой «проказой Айдеса» правителей проклятой Совдепии, отнявших у него все… может, непосредственно само усатое идолище в кителе и фуражке… и превратить их всех… в кого?., в кого-нибудь, кто вспоминает свои усадьбы, борзых и чашки с золотыми ободками.

Безумная и роскошная в своем безумстве идея!

— Куда едем-то? — пробубнил в герметичном пространстве джипа басок водителя.

И Брянов очнулся.

— В Москву, — скомандовал он. — Прямо.

Первый этап операции должен был завершиться при въезде в Москву, у станции метро «Теплый Стан» или «Коньково», смотря по тому, где меньше окажется народа.

Увидев впереди литеру «М», Брянов решил не тянуть.

— Остановите-ка на минутку, — потребовал он. — У киосков.

— А чего? — с подозрением спросил водитель, но затормозил метрах в двадцати от входа в метро.

— Надо пару шмоток для маскировки взять, — открыл тайну Брянов и бросил через плечо: — Инга, выйдите!

Он демонстративно передал сидевшему сзади охраннику свой чемоданчик, который, пока ехали, бережно держал на коленях. Тот не понял, зачем это нужно, и даже сделал недовольную физиономию, но багаж принял. За это время Инга успела выбраться наружу и оглядеться.

Он открыл дверцу, неторопливо вылез из машины сам, а потом, пригнувшись, сказал в салон:

— Извините, ребята…

— Чего? — еще раз не поняли оба.

Он резко вытянул в салон руку и дважды бабахнул туда из газового пистолета. Джип дважды вздрогнул. Брянов бросил пистолет под сиденье, захлопнул дверцу — и потащил Ингу в метро. По этому подземному ходу он намеревался добраться на северо-запад Москвы и выйти на поверхность из метро «Динамо». И вот, когда они уже поднимались на эскалаторе, произошло нечто не предусмотренное никакими планами… Он вдруг увидел, как навстречу ему, по соседнему эскалатору, сверху, приближается Наталья… Они просто встретились, столкнулись взглядами — какая уж тут могла быть конспирация! Такой Натальи, таких ее глаз, такой смешной растерянности на ее лице он никогда не видел. Казалось, что она сама похищена минуту назад — и некая неумолимая террористическая сила уносит ее в подземную глубину.

Она перевела взгляд на Ингу, потом снова — на бывшего мужа… В этой своей растерянности — огромные темные глазищи, очаровательно приоткрытый ротик, совсем не такой хищный, как обычно, — она была очень красива, ничуть не невзрачней великолепной Инги, равный ей противовес из мира темнооких героинь восточных сказок.

Многое бы отдал Брянов, чтобы запомнить такую Наталью, да и вовсе не отказался бы от того, чтобы она запомнила его — таким и в такой компании, но он неотрывно смотрел ей в глаза, пока она сама не отвернулась и не пропала внизу.

И тогда он тяжело вздохнул.

— Можно узнать, кто это? — как бы слегка оживилась Инга.

— Можно, — грустно улыбнулся ей Брянов. — Невероятное совпадение. Это моя бывшая жена.

Инга тоже грустно улыбнулась в ответ:

— Похоже, мы с вами друзья по всем несчастьям…

Наверху Брянов купил две сумки, побросал в них понемногу всяких вещей и решительно отдал одну сумку Инге, ничего ей не объясняя, иначе уже не смог бы оторвать ее от витрин.

Потом он поймал такси и скомандовал:

— В «Шереметьево-два». Быстрей!

Только теперь он с полным спокойствием посмотрел на часы: времени было достаточно, чтобы успеть на первый самолет, — только бы удалось перекомпостировать его собственный билет, выданный в Мадриде на имя Пауля Риттера.

Инга Пашкова догадалась, на каком она свете, лишь когда перед ней бесшумно разъехались прозрачные двери и Брянов легонько подтолкнул ее внутрь, в зал отлета.

— Саша, а мы куда? — вдруг опешила она.

Возможно, стало проходить действие транквилизатора, который «начальник отделения» ввел ей в вену в ту минуту, когда получил команду по телефону — в тот миг Брянов как раз входил в часовню.

Брянов ничего про транквилизатор не знал и полагал, что все дело в силе его убеждения.

— Как куда? — опешил и он. — На Канары.

Инга вся побелела:

— Как, сейчас?!

— Конечно! Какие проблемы?

Он потянул ее в сторону от дверей и от ее нового отчаянного вопроса похолодел:

— Зачем, Саша?

— Вылечиться раз и навсегда, — гипнотически мрачно проговорил он. — Чтоб от нас отстали все доктора. Я знаю, где лекарство.

Инга стояла столбом, точно впав в каталепсию.

Брянов чертыхнулся и силой усадил ее поблизости от окошка «Люфтганзы».

— Умоляю вас. Ждите меня и не двигайтесь. Не теряйте меня из вида. Иначе нам обоим конец! — прошептал он ей в ухо и побежал завершать все дела Пауля Риттера в России.

С компостированием билета проблем у гражданина Германии не оказалось. Он так обрадовался, что сразу вспомнил о лучшем лекарстве для перепуганной беглянки: купил плоскую бутылочку бренди и поспешил обратно.

Инга сидела там, где он ее оставил, в полуобморочном состоянии. Какой-то двухметровый финн или швед уже подсел к ней, навис и пытался развеселить.

Брянов решительно вклинился прямо между ними, лихо откинул трехтонного шведа-финна фугасным баварским ругательством, только что всплывшим в памяти, и, отвинтив крышку, поднес горлышко к носу красавицы.

— Ну, радость моя! — У него впервые появилось сочувствие и даже что-то большее к этой потерявшейся девочке. — Два глотка — и все будет хорошо.

Инга сморщила нос — и подчинилась.

— Вот и прекрасно! Молодец! — похвалил ее Брянов, приложился сам и, сунув бутылку в боковой карман сумки, побежал доделывать последние дела.

Он заполнил за двоих таможенные декларации и только тогда, когда Инга, не проявляя никакого интереса к тому, что она и зачем везет, безвольно расписалась на документике, он протянул ей ее собственные загранпаспорт и билет:

— Все, Инга Леонидовна, пора.

Она как-то безнадежно усмехнулась:

— Но ведь мне надо хотя бы переодеться. Там ведь тепло…

— Слушайте меня, Инга Леонидовна, — начал он еще одно заготовленное по ходу событий внушение. — Я открою вам тайну… На самом деле я — граф Монте-Кристо. Я сказочно богат. Первым делом я вас там, на Канарах, свожу в самый дорогой магазин и одену вас так, как не одевалась принцесса Диана.

Инга Пашкова поморгала и посмотрела на Брянова своими прекрасными светлыми глазами. Она, конечно, поверила.

— Можно еще глоток? — только и спросила она.

— Конечно. — Пряча зловещую улыбку, он полез за бутылкой.

На таможенный и паспортный контроль он пропустил Ингу первой и сказал ей, что все будет хорошо.

Потом он немножко подождал, пока она пройдет дальше: не хотел, чтобы она заметила его германский паспорт.

— Bitte! — сказал он человеку в униформе, протягивая ему документ, и подумал, что на этот раз Пауль Риттер уезжает из России навсегда.

Таможенник посмотрел гражданину ФРГ в глаза, потом опустил взгляд на фотографию.

— Ну-ка, подержи поровнее!.. — раздалась команда в его правом ухе. — Ну, ни черта себе!

Полковник Никоненко удивленно выругался, разглядев на экране имя и фамилию отбывающего гражданина Германии.

Он спохватился, только заметив тревожный взгляд самого гражданина.

— Пропускай! Пропускай! — крикнул он таможеннику. — Все в порядке.

«Рефрижератор» тем временем двигался по северному участку Кольцевой автодороги, максимально приближаясь к аэропорту.

Глядя в спину удалявшемуся к стойке сдачи багажа Брянову-Риттеру, полковник подумал, что игра может оказаться куда сложней и запутанней.

Предчувствие не обмануло его. Не прошло и минуты, как в наушниках раздался еще один голос:

— «Ястреб». Поступило сообщение, что Модинцев улетает туда же следующим рейсом.

Полковник не удивился.

«Смотри-ка ты, дед был прав, разбирается в людях! Стоит до ста лет жить, — усмехнулся он. — Теперь там будет весело. Что передать Дяде Ване? Что крадется еще один хищник… что убежал из Зоопарка… Пусть они его нейтрализуют прямо в аэропорту».

В эту минуту полковник тоже кое-чего не знал.

Он не знал, что Марк Модинцев по кличке Морган, снабдив ГРУ накануне полной информацией о приезде Брянова, которой располагал, сам под чужим именем тайно вылетел из Москвы утренним рейсом на Мадрид.

Синий круг в увеличительном вакууме бинокля делился ровно на две части: верхняя — небеса, нижняя — воды Атлантики, и все вместе — матово-бархатное, каким бывает на рассвете западная сторона небес и вод.

Черный пунктир рассекал синий круг точно по линии горизонта.

И вот наконец в самом центре круга, на правой перекладинке крестика появилась светлая точка. Она стала очень медленно двигаться вниз и постепенно превратилась в черточку.

Морган опустил бинокль и прищурился. Потом взглянул на часы. Семь тридцать. Интуиция дала ему «положительный ответ»: катер из Лас-Пальмас и на том катере двое…

Он нашел обоих накануне поздним вечером — увидел на ярко освещенной пристани, метров с восьмидесяти.

Брянов стоял на краю и, склонившись над одним из катеров, вел разговор с худощавым человеком, по-видимому владельцем «плавсредства». Хозяин катера стоял, вытянувшись, будто провинившийся солдат перед офицером, и как-то при этом странно закинув голову.

Брянов тоже занимался поисками знакомого лица и тоже — успешно. Так совпало, что он нашел своего «земляка» всего за пару минут до того, как был обнаружен сам.

Он окликнул владельца катера по имени и сказал ему: «Guten Abend!» («Добрый вечер!»)

Тот поднял голову, удивился, потом, взглянув на Ингу, удивился еще сильнее… и наконец был поражен до глубины души, когда Брянов передал ему привет из германского посольства в Барселоне.

— Кто вы, сеньор? — пролепетал бедняга по-испански.

— Интерпол, — коротко представился Брянов и продолжил на языке исторической родины некоторых, почти общих предков: — Ваш брат сказал нам, что несколько дней назад вы согласились отвезти какого-то человека на Охо-де-Инфьерно…

— Клянусь Небом, сеньор, я этого не помню, — выпучил глаза «капитан», но стал отвечать по-немецки. — Я честно признаюсь, мне брат говорил, будто я звонил ему по этому поводу… будто я собрался кого-то везти. И еще двое моих знакомых потом сказали мне, будто видели меня с каким-то немцем. Но я ничего не помню! Я думал об этом, сеньор. Наверно, он подсыпал в пиво какую-нибудь отраву, от которой вылетает память… Бывает, я катаю немецких туристов. По разным островам, это правда. Но на Охо-де-Инфьерно… не может такого быть.

— Хорошо, — удовлетворился «агент Интерпола», уже опасаясь, что слишком запугал туземца. — Сейчас нам нужен ваш катер. Горючее есть?

— Есть, сеньор, есть! Полная канистра!

— Очень хорошо! Давайте ваш адрес, телефон… мы сообщим вам, где и когда вы сможете получить его обратно.

Морган видел, как хозяин катера живо выскочил из своей посудины, как спустился в катер Брянов, принял багаж и затем оба помогли сойти Инге. И наконец он услышал треск мотора.

В секретных операциях Морган, в отличие от Брянова, знал толк и потому, как только добрался до Лас-Пальмас, добыл себе катер самым простым способом — взял в одной из десятка прокатных фирм.

Теперь, стараясь не привлекать внимания, он американской оздоровительной трусцой добежал до своего плавсредства, по счастью оставленного неподалеку, и пустился в столь же ненавязчивую погоню.

Как он и предполагал, ночной десант не входил в планы Брянова. Тот выбрал одну из бухточек вблизи города и скрылся с Ингой там.

Морган кое-что представил себе, но ревновать не стал хотя бы потому, что ничего глупее ревности уже нельзя было бы придумать: тогда вся его затея оказалась бы, в сущности, карательной экспедицией рогоносца, достойной Книги рекордов Гиннеса.

Заглушив мотор в полумиле от берега, он откинулся и, глядя в тропическое, заметенное алмазами небо, стал лаконично обдумывать план дальнейших действий. Скорее всего Брянов двинется к острову на рассвете, и велика вероятность того, что за ним… за ними следят и будут следить там, на острове. Значит, ему, Моргану, надо отправляться на остров немедля.

Он уже собрал все, что нужно для морской высадки в тылу врага. Все, кроме огнестрельного оружия, которого он в этой ситуации не мог себе позволить. Во всяком случае интуиция не позволила ему добывать «пушку». У него была карта, он знал, что Охо-де-Инфьерно торчит в океане где-то посередине между островами Гран-Канария и Фуэртевентура, то есть примерно в тридцати милях от Лас-Пальмас. У него был компас, и по звездам он тоже сумел бы добраться куда угодно, хватило бы только горючего: хоть до Флориды, хоть до Одессы. И вообще, в тишине и одиночестве, посреди океана, он теперь расслаблялся, раздувал ноздри, дышал полной грудью и, похоже, впервые за годы своей финансово-промышленной карьеры чувствовал себя великолепно, лучше некуда. Ему казалось, что он наконец позволил себе приятную разминку — и для мышц и для нервов.

Сначала он добрался до совсем крохотного островка, от которого до Охо-де-Инфьерно оставалось рукой подать: мили четыре. Там он оставил катер, надел гидрокостюм, герметичный рюкзачок, плюхнул в воду маленький спортивный скуттер и направился к цели. Ему ничего не стоило доплыть и без скуттера. Он просто берег силы и время.

Высадился он, также соблюдая все азы диверсионных акций и наслаждаясь тем, что плюнул на все важные и неотложные дела на своей далекой Большой земле.

Не включая фонарика, пользуясь только чутьем, на его радость ничуть не притупившимся, он забрался довольно высоко в гору и еще до рассвета устроил себе удобный НП.

И вот наконец катер приблизился к островку и стал огибать его с южной стороны. Он видел в катере обоих: оба обзавелись зелеными курточками, затянули молнии, закуклились в капюшонах и мчались теперь с ветерком.

Моргану оставалось теперь перебраться вдоль склона на другую сторону горы, хотя временно пришлось бы потерять их из виду: дальше путь пролегал через густой и местами высокий кустарник.

Он хотел было приглядеть себе дорожку поудобнее, навел бинокль на склон… и тут же как ящерка юркнул в валуны.

Что-что, а натовскую маскировку он мог различить на любом фоне и в гуще любой «зеленки»! Он сам, выбравшись на берег, облачился точно в такую же — однажды поменялся с офицером из бундесверовского спецназа. Теперь пригодилась — ничего в жизни просто так не случается.

Кто-то вместе с ним вел наблюдение за морем, выше по склону, всего метрах в сорока от его НП, и теперь так же, как и он, собирался сменить — диспозицию.

«Ай да Морган!» — сказал себе Морган, вдыхая терпкий запах лишайников, облепивших валун. Нет, не растерял он пока навыков нормальной жизни, если профессионал не заметил его прямо под своей «вышкой»!

Высунувшись снова, он внимательно осмотрел в бинокль всю гору. Наверняка их тут было больше, но «засветился» пока только один…

Все трудности Морган учел, и план его ничуть не изменился, только раньше была задача, а теперь стала сверхзадача: догнать, перегнать и разобраться первым.

Он решил брать выше. Он приметил узкую извилистую щелку, почти непрерывно тянувшуюся среди кустарника прямо к вершине, собрался с силами, со свистом втянул в себя воздух, резко выдохнул на лишайники, вдохнул еще раз — и рванулся с места.

Первую стометровку, вверх он преодолел стремительно, по-лисьи — и понял что с ним не все в порядке. Надо было не заниматься ерундой, а чаще ходить на тренировки. Старые боевые друзья-товарищи звали его, предупреждали… Кровь сжимала обручем голову, бухала колом в сонных артериях. Слегка, пока еще слегка шумело в ушах.

Он перевел дух, отступил с сыпучего, глинистого подъема, очутился на маленькой полянке с редкими синенькими цветочками.

— Хей! — окликнули его сзади.

Никаких резких движений — это главное…

Он неторопливо поднял руку, тыльной стороной провел по губам и подбородку — и стал поворачиваться…

Из живописной груды валунов торчала голова в такой же, как у него, маскировочной кепке. Еще торчал направленный в него короткий ствол автомата.

Он неторопливо распрямился.

— Hands! (Руки!) — негромко предупредила голова.

— No problem (Без проблем), — спокойно ответил он и, словно потягиваясь спросонок, стал складывать руки на затылке.

Рядом с головой и стволом появилась чужая рука и поманила его пальцем.

Морган двинулся вперед, стараясь за отпущенное на десяток шагов время отдохнуть, собраться и провести полную рекогносцировку.

Слева от груды было не пойми что — жидкие кустики на какой-то неясной осыпи. Справа — рядок камней помельче, один густой куст, а за ним явно обрыв — метра два, не меньше, а может, и все десять…

— Ты чей? — не выдержав, спросил чужак.

— Свой, шеф, — усмехнулся Морган.

— Узнаем, — твердо решила голова.

— Down! (Вниз!) — раздался вдруг крик левее.

Из-за высокого камня, чуть позади и выше, появился второй с автоматом, попятился, приседая и почему-то поворачиваясь к Моргану боком…

Голова первого пропала, ствол дернулся чуть вправо… вспышки, треск автоматной очереди… жаркие толчки в лицо… где-то позади и выше — словно эхо… свист пуль над головой — вот что за эхо!

Фонтанчики на камнях…

Вскрик!

Мгновением раньше Морган сжался и отпрыгнул вправо, кинув нож, ждавший своего дела в рукаве.

В броске, уже перелетая через камни, он заметил, как нож достиг цели, ткнувшись и замерев у второго чужака в боку, чуть выше бедра, как раз под краем бронежилета, если таковой был.

Картинка на миг пропала.

Морган приземлился за камнями на плечо, перевернулся, успев схватить ветку и удержаться над обрывом.

Слух доложил ему: был короткий хриплый стон, а потом еще фыркнула автоматная очередь сверху…

И теперь еще что-то гремело по камням в его сторону… и едва не прямо в руки к нему съехал короткоствольный автомат.

Он успел подхватить его над обрывом.

«По щучьему велению!» — так и опешил он, прижал к себе родную штучку и даже успел отдаться на миг приятной ностальгии…

Таких занятных ситуаций не случалось с ним ни в Замбии, ни на Филиппинах. Кто-то принял его за чужого. Кто-то — за своего и решил отбить, спасти.

«Тут, похоже, еще тот базар!»

Сил у него вдруг прибавилось — явно позаимствовал он энергии от орудия убийства.

По краю обрыва он живо отполз в сторону от груды камней, очутился на знакомом месте — и на этот раз решил обойти сыпучий подъем с другой стороны.

Вновь справа послышались короткие очереди. Ответили снизу.

Морган прошел еще одну стометровку, уперся в отвесную стену, двинулся вдоль нее… и вдруг фыркнуло совсем рядом… пули срезали ветку в двух шагах… мяукнул рикошет… на голову посыпались камешки…

Ныряя в узкую ложбинку, он услышал выстрелы сверху и — тут же — новую очередь снизу.

Что-то вверху зашуршало, двинулось, затрещало ветками и — большой массой полетело вниз.

Он увидел — что: тело сорвалось со стены вниз головой, тараном врезалось в кусты и замерло в них, раскинув ноги в огромных десантных бутсах.

«Курорт! — мрачно усмехнулся Морган, почти позабыв о своих подопечных и о своей главной цели. — Тут война настоящая… Канары, мать их так!»

— Здесь! Здесь! — донесся до Брянова сквозь треск мотора голос Инги. — Саша, это здесь!

Они уже пару минут назад миновали тот исторический пляж с видом на развалины особняка и гору с охристой вершиной, и Брянов успел испугаться, что Инга так и не вспомнила — и не вспомнит, — где же в действительности таился секретный отсек лаборатории.

Тут Брянов вздохнул с облегчением — но облегчения только и хватило на один вздох… До него дошло, что, повернув к берегу, он держит курс на отвесные скальные стены, напомнившие ему крымский Карадаг.

Сдернув капюшон с головы, он крикнул Инге:

— Там же скалы!

Она в ответ замахала на него рукой:

— Правильно! Правильно, Саша! Там есть тропинка. Я сейчас не помню точно, но, наверно, найду. Я помню, что есть.

Он сбавил скорость, а потом метров за двадцать до небольших рифов совсем заглушил мотор и поднял винт. До берега он провел катер, осторожно отталкиваясь веслом от торчавших из воды камней.

Полоска берега под темными стенами была очень узкой. Они побродили по ней туда-сюда. Пришлось раздеться, чтобы перейти вброд два попавшихся на пути небольших, но довольно глубоких заливчика. Утро было теплым, безветренным, хотя, наверно, для местных курортных завсегдатаев — до жути зябким…

Брянов и туда и обратно шел первым, подавал Инге руку и, когда видел ее всю, рекламно загорелую, то слегка терял направление и цель их похода.

Около очередного заливчика они обнаружили подъем и решили, что другого искать не надо, а пора рискнуть.

— Теперь, Саша, я пойду первой, — сказала Инга; видно было, что знакомые места придали ей уверенности, — а вы меня будете подсаживать. Хорошо?

— Хорошо, — легко смирился Брянов, отдавая командование.

— Я высоты не боюсь… Только когда замкнутое пространство…

Она живо оделась и крепко затянула узлы на кроссовках. Брянов подумал, что так пока будет лучше при любых обстоятельствах.

Тропка не тропка, а просто вереница каменных полочек, по которым можно было двигаться без особой опасности — особенно если не смотреть вниз, — привела их к огромной расщелине в скале.

Заглянув в расщелину, на дне которой скрывалась узкая и темная бухта, они увидели, что могут углубиться в нее вдоль стены и попасть на довольно просторную площадку, отмеченную худосочным и уродливым кустом.

— Нам туда, Саша! — указала Инга. — Я вспоминаю. Уже близко…

Этот суровый пейзаж и Брянову показался знакомым, словно он видел его когда-то в сумрачном сне.

Туда, на ту площадку, вел уже не подъем, а очень пологий спуск. Добравшись до места, Брянов решил устроить короткий привал. Он рассупонил рюкзачок, достал бутылку минералки и, протянув ее Инге, полез за бутербродами, а вернее сандвичами, потому что так они назывались, когда он покупал их в Лас-Пальмас.

Дальний конец площадки упирался в скальный выступ, похожий на акулий зуб. Между зубом и стеной оставался совсем узкий проход, по определению его друзей-спелеологов — «шкуродер», за которым спуск, по всей видимости, еще продолжался…

Инга отпила пару глотков, а потом стала беспокойно осматриваться и даже крепко зажмурила глаза.

Брянов с тревогой пригляделся к ней.

Инга подняла вверх указательный палец, медленно повернулась к стене и, открыв глаза, — уперлась взглядом в стену так, будто на ней проявились какие-то тайные письмена.

Брянов открыл было рот — но осекся и затаил дыхание.

— Саша… — прошептала Инга. — Я не знаю, но это здесь… Я помню. Туда дальше будет еще небольшой спуск, потом подъем наверх… потом снова спуск… все время направо… потом ровное место… Там были древние развалины. Но нам туда идти совсем не надо. Да, Саша! — Она повернулась к нему, ее глаза светились, она сделалась просто страшно, уничтожающе красивой. — Это здесь! Нам дальше не надо идти!

— Да? — потерянно отозвался Брянов.

— Точно! — Инга протянула ему бутылку и, когда он машинально принял ее, снова повернулась к стене и развела руки в стороны, точно отмеряла часть скалы перед собой. — Вот где-то прямо здесь.

Брянов опомнился, когда она, младшая и прекрасная сестра Медузы Горгоны, отвела от него взгляд в сторону.

— Где? — изумился он. — Здесь же сплошной камень!

— Все равно здесь! — стояла на своем Инга. — Я помню. Есть какая-то дверь. Ее не видно сразу, просто так. Там будет лестница. Пещера. Она ведет прямо под развалины.

Может быть, он догадался сам, а может, ему тихо подсказал Пауль Риттер.

Он двинулся вдоль стены, внимательно присматриваясь к базальту и постукивая по нему кулаком… Участок стены впереди показался ему как бы губчатым, пористым.

Он поднял попавшийся под ноги камень — и ударил.

И пещера ответила глухим эхом!

— Дверь! — воскликнул он.

Инга захлопала в ладоши, и повисла на нем, и весело чмокнула его в щеку, в ухо — так что в ухе зазвенело.

— Что я говорила! Ага!

Брянов терпеливо подождал, пока она сама отпустит его.

— Теперь тут какая-то розетка, и я помню, что еще! — Она опустилась на колени и стала шарить среди гранитных обломков. — Я помню, что мы вдвоем прятали… — Она замерла на миг. — Ну, то есть… там был Пауль Риттер… и еще один, его друг… они были вдвоем. Его звали Генрих… да, Ге… вот оно!

Она вытащила из-под камня две пластинки, поднялась и подала их Брянову.

Это были два никелевых прямоугольничка, и на каждом из них один из концов был вставлен в эбонитовый футлярчик. Брянов сразу вспомнил их предназначение.

Уже сам он нашел внизу замаскированный эбонитовый футляр розетки, а выше, на уровне пояса — с двух сторон от двери, — закрытые крохотными задвижками щели замка.

Еще через минуту он положил поудобнее аккумулятор, вставил в розетку концы проводов — и подал ток… Сердце заколотилось, как будто ток подали прямо в него.

— Ну… проверим надежность немецкой техники, — сказал он, переведя дух, и протянул одну из пластинок Инге. — Пауль Риттер был гением. Он все продумал. Один бы он смог вставить разом оба ключа, но пришлось бы немного помучиться… Вы готовы?

— Готова! — дрожащим голосом ответила Инга.

— Внимание! По команде… одновременно. На счет три. Раз… два…

Сначала Морган заметил на синей глади серенький силуэтик военного корабля, а потом, уже оторвав от глаз бинокль и опустив взгляд, увидел их…

К кораблю он присмотрелся всерьез и всерьез подумал: «Эсминец»… Хоть и далеко, в нейтральных водах, но явно неспроста. А потом он посмотрел вниз, в расщелину, и сморгнул. Чутье до сих пор не подводило его, а вот силы уже немного подвели. Пот жег лицо, жег спину. Нёбо и горло, наоборот, горели от сухости. В груди хрипело. Колени и щиколотки вспухли, как при вывихах, и после всякой краткой остановки в суставах вскипала боль, хотя вывихов и растяжений связок ему удалось-таки избежать.

«Так тебе и надо, барсучина вонючий! — крыл он себя. — Будешь знать, как в норе тухнуть!»

Трехкилометровое с лишком расстояние по горам с полным набором естественных препятствий он покрыл меньше чем за час, пройдя исключительно чутьем запутанную линию фронта и избежав новых столкновений с неопознанными противниками. Он не выпустил ни в кого ни одной пули и считал это своей главной тактической заслугой на случай любой развязки событий. Он обошел стороной и выше древние развалины, обнесенные сеткой и козырьком из колючей проволоки, отметил их про себя как один из доводов в пользу своей экспедиции — а кстати, и в пользу Брянова, — потом со склона горы отметил внизу каре старого фундамента и двинулся дальше.

…То, что он увидел, пробудило в нем новые силы, второе дыхание.

В скальной стене, между Ингой и загадочным человеком по фамилии Брянов, вдруг образовался черный проем!

Брянов что-то быстро пособирал из-под ног и сложил в маленький рюкзачок. Потом Морган увидел, как тот вытянул в проем руку с фонариком, посветил в глубину и первым осторожно шагнул во тьму. Инга заглянула туда, тоже вытянула руку — видимо, Брянов подал ей свою — и скрылась следом.

Морган потянул носом и дал себе три секунды на тщательный осмотр местности.

Оставался последний бросок — полкилометра, не больше: спуститься чуть ниже, обойти слева расщелину, снова подняться… Дальше был выбор. Морган видел довольно удобный спуск от угла расщелины, но зубчатый выступ вызвал у него подозрение: спустившись слева, можно было угодить в тупик. Другой путь: выскочить на небольшое совершенно голое плато и добраться до его края, где явно был еще один спуск, по которому и добрались до цели его знакомые.

Он решил не рисковать.

Он выскочил на плато… и вдруг заметил тройку чужаков в маскировке, приближавшихся к расщелине поверху, с южной стороны.

Один из них тут же, навскидку, стал по нему стрелять.

Морган нырнул и, не целясь, дал ответную очередь — только бы притормозить атаку. Ему показалось, что он кого-то задел: один из троих дернулся, точно его толкнули.

План больше не годился: надо было отступать или срезать путь, спускаться прямо здесь, где его засекли. Он подкатился к краю, поглядел вниз: каменный зуб торчал чуть правее, стена была почти отвесной, почти… есть уступы… до «полки» метров пять, от силы шесть.

Он быстро сполз на ближайший уступчик, потянулся ногой дальше, нащупал второй… и вдруг почуял… и рывком повернул голову влево… и тут же продернул правую руку, содрав кожу, между собой и стеною — к автомату, висевшему на левом плече… но тому, на другой стороне расщелины, было куда удобнее и проще…

Морган услышал очередь… и успел развернуться лицом к врагу… и тут же цыкнуло в камень справа, ударило в руку и дважды в грудь.

«Подставился!» — ужалила горькая мысль.

Рука в тот же миг онемела, безвольно разогнулась, автомат перевесил и выскользнул… загремел… и с первым же выдохом вдруг вылетели все силы… тело обмякло, отяжелело, поползло… воли не хватало удержать его.

Он так и не разобрал, кто же стрелял в него с противоположной стены…

Толчками, с хрустом тело поехало вниз по уступам…

Он успел подумать, что уж теперь — падать до конца, до самого дна. И ткнулся в камни. Ногой — в какую-то узкую щель.

Страшная боль пронзила снизу все тело.

Он не дал себе потерять сознание… Не сладил с телом, но еще смог силой удержать душу.

Брянов услышал выстрелы, когда они уже успели спуститься на три десятиступенчатых пролета железной лестницы, державшейся в пещере на мощных шлямбурах, вбитых в стену. Второй пролет был немного покосившимся, и, хотя лежал на бугристой породе, а не висел над подземной пропастью, двигались они по нему с трудом, боясь соскользнуть и угодить в очень узкую щель…

— Что там? — испуганно спросила Инга, когда Брянов замер на месте.

— Не знаю, — соврал он, вполне уверенный, что наверху стреляли. — Инга, подожди меня здесь. Я быстро поднимусь и прикрою дверь…

Инга схватила его за руку:

— Не надо, Саша! Я боюсь!

— Надо закрыть! Вдруг за нами погоня! Ты же смелая девушка!

— Тогда возьми меня с собой! Я боюсь подземелий!

Он спохватился: оставить ее здесь — а вдруг его вирус сработает, и она забудет о нем и о всем их пути… Что с ней случится? Шок! А вдруг он сам ее забудет, ведь она — такая же, как он… «зараженная». Взять ее с собой? Этот проклятый второй пролет! Придется помогать ей — будет потеряно время…

Он опустил рюкзак на ступени.

— Инга! Слушай меня! Это приказ! Ты должна осветить мне дорогу! Стой и свети мне в спину! Тогда я успею туда и обратно за две минуты.

Он вложил фонарик ей в руку, скупо поцеловал в щеку — и сразу кинулся вверх.

— Свети! Свети! Молодец! — Его крик гремел в пещерной пустоте, на две минуты заменив обоим память. — Свети!

Он и вправду живо добрался до выхода и только подтолкнул было тяжелую дверь… как услышал стон.

Забыв о всякой опасности, он высунулся наружу… и увидел окровавленного земляка, владельца финансово-промышленной компании с романтическим названием «Ниневия».

Дальше Брянов действовал так, словно в самом деле напрочь забыл обо всем, что произошло до этого мгновения.

Он бросился к Марку Модинцеву и, только подскочив к нему вплотную, ужаснулся всерьез. Земляк истекал кровью: два ранения в грудь — наверно, в легкие, одно в плечо.

Морган встретил Брянова слабой улыбкой и прохрипел:

— Здравствуй…

— Кто вас? — только и нашелся спросить Брянов.

— Твои псы… за тобой идут… их много. — Морган шевельнулся, сощурился. — Уходи… ты им не нужен, чую… эта твоя гадость… Тебя тоже грохнут.

— Как я вас тут брошу? — выдал Брянов рефлекс нормального человека.

Морган склонил голову к плечу, поморщился.

— А так и бросишь! Мне конец… Я пришел, куда надо.

Брянов растерялся: в самом деле, что он может теперь сделать? У него самого имелся в наличии всего один рулон бинта и лейкопластырь… Куда, как тащить сотню килограммов простреленного в трех местах тела? Если только бросить все дела, прыгать в катер, мчаться за подмогой в Лас-Пальмас. Туда и обратно — шестьдесят миль.

— Ну-ка, вытащи мне ногу, — скомандовал Морган. — Я не дотянусь.

Брянов заметил, что тот сидит как-то неестественно, вдоль стены, просунув одну ногу куда-то вверх, между камнями.

Он взялся за дело осторожно, предполагая, что есть перелом.

— Ну, не жалей, — выдавил сквозь зубы Морган. — Тяни!

Брянов развязал кроссовку, потянул за щиколотку.

Морган заскрипел зубами:

— Ну, не мучай! Дергай ее, падлу!

Брянов потянул изо всех сил — и едва не повалился сам.

— Спасибо, землячок! — через стон выговорил Морган.

— Черт бы подрал… Зачем все это было надо? — пробормотал Брянов, окончательно осознавая полную безнадежность положения.

— Все нормально, землячок! — весело откликнулся Морган.

Голос его, как ни странно, креп, и у Брянова наперекор рассудку появилась какая-то наивная надежда.

— Все нормально! — чуть поперхнувшись, повторил Морган. — Сам хотел разобраться… Теперь вижу… Значит, это правда?

— Правда, — кивнул Брянов, стараясь быть хладнокровным, как и этот человек с тремя пулями в теле, две из которых наверняка уложили бы Брянова наповал.

— Ну вот и все… Отвел душу… — Морган опустил глаза. — Обещай, что ничего ей не скажешь.

— Что надо не сказать, не скажу. Обещаю.

— Все… — Морган бессильно мотнул головой. — Отдаю тебе. Береги… А теперь отойди. Отойди, говорю!

Голос Моргана обрел на миг свою обычную власть. Брянов попятился.

— Дальше! Уходи! Я говорю тебе, они грохнут вас обоих. Они где-то близко. Уноси ноги…

Бросая резкие, отрывистые фразы, Морган подползал, подбирался к краю.

Брянов догадался… и замер на месте.

Сейчас решал не он.

— Все! — Морган приподнялся на руках над обрывом. — Кайф! Канары! Море! Так и мечтал… Хрен с ними, с алмазами Рейха.

— Что? — изумился Брянов.

Морган повернул к нему голову — и вдруг по-приятельски улыбнулся:

— Все нормально, землячок… Не хочу, чтоб этот гад добил меня как собаку. Главное — чтобы красиво… Будет что вспомнить. Смотри, как будет красиво.

Он резко оттолкнулся от края.

У Брянова перехватило дыхание.

Он не видел, «как было красиво».

Наверно, бывший спецназовец Марк Модинцев сделал это красиво — собрал все силы, раскинул руки — и ласточкой… а вернее подстреленным гордым орлом…

Пропасть откликнулась гулким всплеском.

«Обещай, что ничего ей не скажешь». «…Они грохнут вас обоих».

Брянов спохватился, бросился назад, к потайной двери…

— Стоять! — ударил его крик.

Он вскинул голову.

По той тропе, по которой они спустились с Ингой, ему навстречу двигался с автоматом наперевес не кто иной, как «Павлов-2».

Как только он достиг площадки, так сразу изменился в лице и заулыбался с самым дружелюбным видом.

— Да не бойтесь вы, Александр Сергеевич! — сказал он побледневшему Брянову. — Я сам боялся, что вы тут глупостей наделаете. От стресса… Извините, пришлось действовать не по плану.

Подойдя на расстояние в три шага, он немного опустил ствол.

— Это вы его убили? — мрачно спросил Брянов.

— Я вас очень прошу, не смотрите мне в глаза. — «Павлов-2» еще раз улыбнулся, а потом уж горестно вздохнул. — Возможно, случилось трагическое недоразумение, Александр Сергеевич. Мы отвечаем за вашу безопасность. Тут появляется посторонний… явно с профессиональными навыками, в камуфляже, с оружием.

— У него не было оружия, — перебил Брянов.

— Если нырнете за ним, найдете, — похолодел взглядом «Павлов-2». — Вы полагаете, что этот ваш знакомый приехал сюда обыкновенным туристом? Можете верить мне или не верить, но он стрелял первым… И давайте не терять время. Вы сами знаете, что у нас у всех есть опасные конкуренты.

— Прошу вас, — предложил Брянов.

— Нет, — качнул головой «Павлов-2». — Моя задача — прикрытие. Вы — первый.

Брянов ступил во мрак и, заметив в глубине свет маячка, спохватился: ведь он оставил Ингу на несколько минут совершенно одну!

— Инга! — крикнул он.

— Я здесь, Саша! — донесся снизу ответ. — Где вы пропадаете?!

Сначала у Брянова отлегло от сердца, а потом его осенило: Инга не забыла его, а он — ее! Значит, «зараженные» не забывают друг друга, они — звенья одной цепи, одной вереницы теней… Минус на минус дает плюс!

Сделав первый шаг вниз, он спохватился:

— Надо закрыть дверь!

— Вы уверены? — в чем-то засомневался «Павлов-2».

— Уверен, — твердо ответил Брянов. — Иначе не сработает система запоров внизу… Толкните ее до щелчка.

Позади Брянова вспыхнул огонь фонаря. Потом он услышал глухой скрежет… и клацнули зубья замка.

Теперь появилась еще одна слабая надежда — на шантаж…

…Свет маяка задрожал.

— Кто это, Саша? — испуганно спросила Инга.

— Не бойся. Свои. Теперь мы не пропадем.

Судя по тону, которым «Павлов-2» представился бывшей «Мисс Москва», он был доволен рекомендацией Брянова.

Дальше в пути Брянов остался в, авангарде с фонариком, а Инга очутилась между двух галантных мужчин.

Пока конца лестницы не было видно, пока просто звенело в ушах от стука шагов по железным ступеням, Брянов заставлял себя не думать ни о плане спасения, ни о «худшем случае».

И вот наконец луч уперся в металлическую, уже ничем не замаскированную дверь.

— Я знаю, что там! — воскликнула Инга.

Брянов поймал на ощупь и крепко сжал ее руку:

— Пока рано говорить. Могло все измениться… Сначала разберемся с замком.

Теперь надо было решать…

В свете фонарика Брянов нашел скрытую розетку, взял провода…

По новому плану сначала надо было унять дрожь в руках.

Они с Ингой повторили тот же фокус с ключами, в двери раздался гул — и замок коротко щелкнул.

— Так! Никому не входить! — решительно приказал Брянов. — Я загляну первым. — Он быстро собрал всю технику в рюкзак и поднял глаза на Ингу. — Дайте фонарик.

Он приоткрыл дверь так, чтобы только протиснуться с багажом, посветил внутрь, увидел много чего жутковатого, но оставил все лишние страхи на потом.

— Так! Почти все в порядке! — громко доложил он, не поворачивая головы, бросил рюкзак внутрь и, подавшись назад, так же решительно сунул фонарик Инге в руку. — Теперь зайдите внутрь и не мешкайте. Сразу повернитесь к стене с этой стороны, — он указал на дверную раму со стороны замка, — увидите там, под колпаком, рычажок. Поднимите его вверх и держите. Он на пружине. Я скажу, когда отпускать. Я с этой стороны выну предохранители.

— Саша, я что-то не помню… — пробормотала Инга.

— Зато я все вспомнил, когда увидел, — отрезал Брянов.

— Что там? — поинтересовался «Павлов-2».

— Контейнер не откроется, если из общей сети не вынуть предохранители и не закрыть дверь, — ответил Брянов. — Простой секрет. Инга, давайте! Вперед! А вы посветите мне вот сюда. — Он указал на голую дверную раму в районе замка. — Светите!

Инга вошла…

Брянов облегченно вздохнул, заметив, что она не стала шарить лучом по всей комнате.

На удачу оставалось несколько секунд!

— Саша, я что-то не вижу!

— Задвижка на уровне пояса…

Тут он немного подался внутрь, словно намереваясь показать ей, где там что… но это движение было только подготовкой к удару.

С плеча он развернулся и ударил кулаком в нижнюю челюсть «Павлову-2»… рванувшись внутрь, оттолкнул Ингу… и с грохотом захлопнул дверь.

— Что?! Что такое, Саша?! — вскрикнула Инга.

— Потом объясню! Потом! Дайте фонарь!

Он силой вырвал фонарь из ее оцепеневших пальцев.

За дверью послышалось шуршание, скрежет — и вдруг донесся голос «Павлова-2», не слишком добрый, но и не слишком злой:

— Все-таки у вас явный стресс, Александр Сергеевич… Отдохните там немного, придите в себя. Я подожду.

Оказывается, над дверью была вентиляционная решетка с узкими щелями.

— Зачем вы это сделали, Саша? — прошептала Инга.

Уж у кого был стресс, так это у нее.

— …Меня предупредили. — Брянов чуть не проговорился. — Возможно, им нужен только вирус… а мы для них только ищейки. Потом нас… возможно, ликвидируют, как свидетелей.

Инга замерла и перестала дышать.

И сам Брянов только теперь понял, что Марк Модинцев, по всей видимости, был прав.

Пожалуй, он бы еще немного поужасался, если бы оказался тут один, без самой красивой девушки Москвы.

— Инга! Только не бойтесь! У нас есть шанс! — Он крепко прижал ее к себе. — Мы выберемся. Я знаю, что делать. Будете слушаться меня?

— Да… — как сомнамбула, ответила она.

— Александр Сергеевич, — вновь напомнил о себе «Павлов-2», явно почувствовав, что дело принимает плохой оборот. — Ведь там у вас нет другого выхода. Я уверяю, что вас дезинформировали. Ваши опасения напрасны. У меня нет доказательств… но раз уж так сложилось, давайте хотя бы придем к компромиссу.

— Так, Инга! — решительно сказал Брянов, уже опасаясь, что она может поддаться вражеской агитации. — Берите фонарь и за работу!

Он сам направил ее руку в нужную сторону.

Перед ним возникла глубокая ниша, в которой стоял огромный никелированный лабораторный стол, служивший также частично вмурованным в стену саркофагом. Брянов знал: в правом отделении — доступ к тому дьявольскому источнику, бьющему из глубин преисподней, в левом — контейнер с образцами. Они подошли ближе, и Брянов увидел широкий пульт, усеянный множеством едва заметных под пылью кнопочек.

Он с трудом перевел дыхание: все, что произошло с ним и Паулем Риттером в жизни, произошло ради этой минуты.

Он изо всех сил дунул на пульт и зажмурился.

— Александр Сергеевич, ведь у вас действительно только один выход — через эту дверь, — вновь донесся дружелюбный голос искусителя. — Я просто напоминаю…

— Ведь у нас есть еще один выход… — прошептал без всякой надежды и без всякого страха Брянов, поглядев на четкие цифирки пульта. — Ведь правда?

— Правда, Саша. Есть. Я вспомнила…

Брянов вздрогнул — и посмотрел ей в глаза, в два ясных огонька.

Сердце забилось еще сильнее, до боли. Значит, она что-то помнит! Значит, есть!

Он снова обратился к пульту, сжал кулаки, расжал… и вдруг ослеп.

Инга сделала то, чего он больше всего тут боялся.

Наверно, вспоминая, в каком месте здесь есть еще один выход, она отвела луч — и закричала от ужаса… и выронила фонарик.

Наступила загробная тьма.

— Выпустите! Выпустите меня! — завизжала она, рванулась в сторону.

Брянов поймал ее во тьме.

— Тихо! Тихо! Успокойся! Нельзя!

— Выпусти меня отсюда!

— Он убьет нас!

— Врешь! Ты все врешь!

Он размахнулся и ударил ее наугад. Оплеуха удалась. Инга обмякла и забилась в рыданиях.

— Ну, тише, тише, — зашептал он. — Сейчас все пройдет. Ничего страшного нет.

Для кого не было, а для кого и было. В другой стороне комнаты лежали два скелета. Брянов, как увидел их, стал сразу смутно догадываться, что они добрались до конца — до гробницы Пауля Риттера и его ассистента. Один из этих скелетов… Брянов отгонял от себя гамлетовские размышления с одной целью — чтоб меньше дрожали руки.

— Эй, затворники! — донесся веселый голос «Павлова-2», он уловил замешательство среди осажденных. — Если уж вы так всего боитесь, предлагаю компромисс. Вы там, под дверью, строите баррикаду, потом открываете дверь совсем чуть-чуть… Я первый бросаю вам туда оружие. Автомат. Слышите? Я делаю это первым. Бы просовываете мне образцы. Все, кроме «противоядия». Его заберите себе. Когда вы его используете, вы с вашей промытой памятью уже никому не будете нужны. Слышите? Никакой опасности. Вы отдаете мне образцы с пометкой «6» и «60». И на этом расходимся.

Марк Модинцев был прав!

— И я ухожу. Если хотите гарантий, я могу вам дать любые гарантии. Мы подгоним вам катер прямо в бухту… Если хотите больше оружия, дадим.

Инга уткнулась лицом ему в грудь.

— Саша, может, он не обманывает?..

«Ну, слава Богу! — вздохнул Брянов. — Хоть истерика кончилась».

— Инга, пока ты помнишь, что здесь есть еще один выход, ему нельзя верить. Ты понимаешь меня?

— Да, Саша.

— Мы берем еще пятнадцать минут на размышление! — крикнул он.

— Пятнадцать минут, — согласился «Павлов-2», явно еще надеясь…

— За работу, — легонько тряхнул Брянов девушку.

— Только вы держите меня за руку, ладно?

Он нагнулся за фонариком — и обнаружил, что лампочка не горит. Он немного попугал себя, но Инге ничего не сказал… и вдруг вспомнил. Курить он бросил и Пауля Риттера заставил бросить, а к зажигалке в кармане просто привык — по старой памяти. Это был знак удачи! Он сунул зажигалку девушке в пальцы.

— А фонарь? — удивилась она.

— Пока придется обойтись без него. — Он подумал, что так даже к лучшему: при таком крохотном огоньке скелетов не видно. — Держите прямо над пультом.

Инга осторожно поднесла руку к саркофагу.

— Начнем?

— Давайте, Саша… а то у меня палец устанет.

— С Богом!

Он быстро нашел третью розетку, вставил провода… подержал руку над пультом, напряг память. Змей в небе… белые колонны усадьбы!., чашка с золотым ободком… Раскаленная улица Росарио… 639… Он нажал на «шестерку», на «тройку»…

Кровь ударила в виски, и цифирки пульта расплылись в глазах Пауля Риттера. Боль обручем сжала голову.

— Генрих!

— Что, Пауль?!

Кажется, началось… Только тихо. Не двигайся! Он зажмурился, вздохнул, немного отстранился назад… и вдруг увидел черноволосого юношу в странной черной одежде из кожи… Александр… его сын… разве у него есть сын?…..пожилой человек на велосипеде… его отец… но не похож на отца… улица… какой-то необыкновенный черный автомобиль… «Чайка»… русское слово… пожилая женщина с голубоватым отсветом на лице… его мать… брюнетка с короткими волосами, в коричневом кожаном плаще… его жена… а где же Элиза?., невзрачный деревянный домик… зеленый забор… Понте-Риальто… ослепительная, раскаленная улица… Росарио… Росарио! Кнопки… «6»… «3»… «9»… Он стал нажимать. «1»… «6»… «6»… «1»… «9»… Жар охватил его. Так могла набрать только Элиза! Он догадался. «Кто ты?.. Кто бы ты ни был! Спасибо тебе! Ты пришел!»

«3»… «6»! Послышалось гудение сразу в двух местах: в саркофаге и где-то за спиной. Брянов потянул за «раковинку» на крышке из сорока миллиметров брони и легко отодвинул ее в сторону.

— Саша! — вскрикнула Инга, огонек метнулся — и тут же она горячо зашептала ему в ухо: — Я вспомнила, где выход! Подожди! — Он не успел удержать ее. Она бесстрашно отскочила в сторону, прямо к скелетам, и, живо присев, с легким усилием тоже отодвинула какую-то крышку. Там, в полу, был люк с замком, действовавшим в одной цепи с замком на саркофаге. Инга кинулась обратно к саркофагу, и оба увидели в проеме сферу контейнера.

— Осторожней, Саша!

Оба знали о действии ловушки. Контейнер нельзя было сдвигать с места: при нарушении равновесия на станине, находившейся под контейнером, срабатывали детонаторы мин, расположенных в стенках саркофага. Образец «60» Анненербе не отдало бы никакому чужаку — хотя бы ценой уничтожения всей конструкции!

Можно было сделать только одно: очень осторожно отвинтить крышку на самом контейнере. Брянов помолился как умел, протянул руку… и крышка завертелась как будто сама — на резьбе осталась столь необходимая для такой операции смазка. Теперь, чтобы не нарушить равновесия, полагалось одновременно вынуть с разных сторон два образца — «настоящий» и «пустышку».

Брянов задержал дыхание — и вынул. Им повезло! В правой руке Брянова оказался тяжелый стеклянный цилиндр с выгравированной на нем пометкой «X».

— Я думаю, остальные нам не нужны, — проговорил Брянов, морща лоб от щекотавших кожу капель пота.

— Саша! — радостно прошептала Инга. — У меня палец уже совсем затек… А давай прямо здесь!

— Ты с ума сошла! — Брянов не терял благоразумия. — Мы же сразу забудем, как сюда попали. Мы окажемся тут как в страшном сне. Отдохни пока. Я и без света справлюсь.

Огонек погас, и Брянов в темноте сразу успокоился. Он тщательно, хоть и на ощупь, завернул цилиндр в куртку, уложил в рюкзак, потом достал из куртки свою собственную взрывчатку, прилагавшийся к ее детонатору часовой приборчик и две пальчиковые батарейки к приборчику, купленные им в курортном городе Лас-Пальмас.

Внезапно тон гудения изменился.

Брянов замер — и только успел почувствовать опасность, как из тьмы донесся испуганный шепот Инги:

— Саша! Скорее уходим отсюда! Если ток кончится, там сработают какие-то рычаги… Тогда обе крышки опять закроются! Я помню!

Замки быстро сжирали энергию аккумулятора.

Брянов колебался несколько мгновений, пока не услышал голос «Павлова-2»:

— Пора! А то придется решать за вас. Сейчас принесут баллон с усыпляющим газом. Теперь вашу участь облегчит только явка с повинной…

Он замолк, а издали послышался гулкий стук шагов.

Брянов засунул колбу под рубашку и застегнулся на все пуговицы — до горла.

Вернувшись к люку, он посветил вниз. Он увидел там блики, но — явно не от зажигалки, а от какого-то более яркого далекого источника.

Он догадался: солнце давно встало, луч проник в глубокий грот и рассыпался по воде.

— Вы умеете плавать? — с опаской спросил он Ингу.

— Не хуже тебя, — был ответ.

— Тогда я первый. Проверю глубину. — На глаз до воды было около трех метров. — Прыгайте сразу за мной. Не мешкайте!

Он передал зажигалку девушке, и ему показалось, что ничего страшного в этой комнате больше нет: куда-то делись скелеты.

Проверять гипотезу было некогда. Он сбросил кроссовки, куртку, осторожно спустился в люк, повис на руках — и отпустил пальцы.

Вода была как раз для утреннего купания.

— Прыгайте!

Он отплыл немного в сторону и понаблюдал, как изящно умеет нырять бывшая «Мисс Москва».

Ему показалось, что она успела переодеться полностью, даже сменить купальник.

Только они успели направиться к солнечному маячку хэппи энда, как за ними, наверху, клацнула огромная железная челюсть: «запасной выход» с того света на этот закрылся.

«9»… «3»… «6»!

Параллели цифровых кодов разных времен сошлись…

Пауль Риттер сдвинул крышку саркофага.

— Готово, Генрих! Давай «маятник».

Генрих появился рядом и осторожно приставил к стене ниши — под наклоном в саркофаг — короткую доску. На одном конце доски был вбит гвоздь, к которому была привязана толстая веревка, плетенная косичкой и пропитанная керосином, а на другом конце веревки была подвешена часовая гирька.

Пауль Риттер достал из кармана зажигалку, чиркнул… и замер.

Вдалеке, на железной лестнице, послышался грохот шагов.

— Они уже близко! Торопись!

Риттер поднес зажигалку к нижнему концу веревки. Огонек живо потек вверх.

— Время, Пауль! Пошли!

Он еще на миг закрыл глаза и затаил дыхание. Вспомнил!

«Да благословит тебя Бог… Александр!»

Ясное утро на Канарских островах. Пляж. Тихий шелест волн. У самой воды на золотистом песочке под лучами солнца нежится пара. Она — профессионально загорелая. Он… по виду можно предположить, что — просто очень занятый европейский бизнесмен, вырвавшийся на уик-энд.

Если убрать его, кое-какие разбросанные вокруг мелочи, а также остов разрушенного особняка, видный неподалеку, то получится просто банальный рекламный пейзажик.

Вся эта пляжная идиллия была настолько банальной и естественной, что начинала обоим казаться такой — совершенно естественной и безопасной…

Они выплыли в узкую бухту расщелины, придерживаясь левой стены. Благо, волнения никакого не было. Еще в сумраке, в устье грота, Брянов заметил, как Инга гребет уверенным и спокойным брассом, и стал опасаться только того, что бывший рыцарь прекрасной дамы внезапно сам, теперь уже невольно, напомнит о себе.

Страшной встречи не случилось.

Они достигли узкой полоски берега под скалами, нашли свой катер и отчалили. Через минуту Инга закапризничала:

— Саша! Я больше не могу! От такой скорости я замерзаю! Мне надо обязательно посушиться!

Брянов с тревогой оглядел пустынные берега.

— Нельзя! На острове опасно! Надо хотя бы перебраться на другой! Тут недалеко!

— Но я больше не могу! Мне плохо! — выдала бывшая «Мисс» настоящую истерику, и Брянов понял, что дело не в простом капризе, а наступает завершающая стадия сильного стресса. — Мне надо согреться! Саша, никого нет! Все остались там, в пещере!

Он очень пожалел, что не прихватил с собой бутылочку коньяка.

Показался уже веками, тысячелетиями знакомый пляж с видом на охристую гору и заросшую кустарником полоску фундамента. Склоны и дали казались необитаемыми.

— Хорошо! — покорился он стрессу прекрасной дамы и внутренне напрягся. — Десять минут! Сушимся! Греемся! Потом быстро перескакиваем на соседний остров! Там опять погреемся! Целый час. Обещаю. Договорились?

Прежде чем выбраться на сухой песок, они развешали по катеру мокрую одежду: две пары джинсов, две почти одинаковые клетчатые рубашки, носки. Инга вдруг ахнула, кинулась к маленькому рундучку и достала из него свой московский свитер, который она прикопала там еще накануне ночью, перед отъездом на Охо-де-Инфьерно.

Брянов вздохнул с облегчением, усмотрев в этой находке повод к отплытию, но Инга посмотрела на него с нестерпимой дли мужчины мольбою в прекрасных глазах:

— Ну, хоть минутку!

Для бывшей «Мисс Москва» было культовым действом и средством от любых невзгод — хоть минутку позагорать на песочке.

Кое-что Брянов решил прихватить с собой на берег: заветную колбу и пугающе промокший бумажник, который он с трудом вытянул из разбухшего кармана своей фланелевой сорочки.

Инга, добравшись до цели, сразу растянулась на песочке так, что Брянов, глянув на нее, только судорожно сглотнул и стал заниматься важными делами.

Он сел по-турецки лицом к берегу, к возможной опасности, аккуратно положил на песок колбу и, покусывая губы, стал потихоньку спасать из бумажника деньги и документы.

Тут-то его и проняло…

Он развернул один паспорт — первым попался «орластый», — потом второй — оба мокрые, как будто только что родившиеся… И вдруг он почувствовал, как под ним, вокруг него и над ним тихо разверзается невидимая бездна.

Он поднял голову: небо, горы, Канарские острова.

— Guten Morgen! (С добрым утром!) — пробормотал он.

— Guten Morgen! — весело откликнулась лежавшая рядом на песке девушка. — Как хорошо здесь! Наверно, лучше, чем даже в Буэнос-Айресе. — И вдруг перешла на русский: — А как же мы пойдем в город? Босиком?

— Ничего страшного, — не слыша себя, на каком-то языке ответил он. — Мы — туземцы…

Он снова вгляделся в охристую вершину горы. Все было где-то за горой. Очень далеко. Некого спросить. Невозможно узнать. Он понимал, что лишь один из паспортов настоящий… Какой? Вернее, он сам, по законам этого мира, должен соответствовать только одному из паспортов…

— Это правда, Саша. Мы теперь как туземцы.

— Как ты меня назвала? — уточнил он, сдерживая натиск тупого ужаса.

— Саша, — слабо удивилась девушка по имени Инга. — А что?

Он взглянул на колбу. Ответ был в ней.

Девушка словно уловила его мысли:

— А давай умоемся прямо здесь. Так хорошо!

Возможно, он потерял самого себя, но остался на месте рассудок, субстанция, по-видимому, безличная.

— Тогда уж точно станем туземцами. Забудем, как сюда, на этот остров, попали. Надо сначала вернуться домой…

Домой!

Ему стало гораздо страшней, чем в тот момент, когда он в пещере протянул руки к контейнеру.

Он понял: девушка права. Чтобы не сойти с ума, надо хотя бы минутку спокойно позагорать. Вместе с паспортами.

Он приложил их к колбе и потихоньку устроился рядом с Ингой.

— А ты не хотел, — блаженно прошептала она. — Видишь, как хорошо.

Все осталось очень далеко: пещеры, «Павлов-2», мины, окровавленный босс финансовой компании… Все.

Он закрыл глаза. Он. Тот, кто теперь загорал на Канарах, — и больше никто. И лучше было не думать о том, что этому факту вот-вот придется снова ужаснуться…

— Ты здесь? — У Инги был такой голосок, словно она только что очнулась после сладкого сна в своей домашней постельке и — после чего-нибудь еще, тоже очень сладкого…

— Здесь, — немного бесчувственно отозвался он, пытаясь, наоборот, «забыться и заснуть».

Послышалось мягкое, шелестящее движение, словно бег тихой волны по мелкой гальке.

— Знаешь, Саша… — Голос Инги стал ближе. — Я хочу тебе рассказать… Я никому раньше не говорила. У моей мамы были очень трудные роды. Я двигалась ногами вперед и родилась совсем-совсем задохнувшейся. Не помню, как это называется…

— Асфиксия, — еще раз автоматически откликнулся он.

— Вот-вот. Такое гадкое слово… Доктора напугали маму, и она потом все время думала, что я очень слабая, больная и что мне ничего нельзя. — Ее новый вздох, опять утренне-сладкий, никак не вязался с такой грустной историей. — Она за меня всегда очень боялась. Потом мне часто снились какие-то подземелья, подвалы, темные коридоры. Я мечтала, что мама когда-нибудь возьмет меня за руку и выведет наверх, но она сама всего боялась… Я ничего не сказала ей, когда пошла на конкурс. А когда победила, с ней было плохо. Потом… я думала, что все пройдет, но все осталось так же, мне казалось, что я все иду и иду по какому-то очень узкому проходу. Потом появился Марик. Он был такой… Я думала, что он обязательно выведет меня… Вот… Он как будто довел меня до самой последней двери. Но все равно… так получилось. Очень странно, Саша. Ты слышишь меня?

— Угу, — уже как будто проникаясь ее психологическими проблемами, подтвердил он.

— У меня сейчас такое чувство, что я уже вышла… и что вывел меня ты.

— Я? — отрешенно удивился он. «Который из двух?.. Может, кто-то вывел нас обоих?»

— Ты, ты! — не дала она ему додумать грандиозную философскую мысль. — Мне кажется, ты такой спокойный… ты очень сильный человек, Саша.

Теперь вздохнул он… и не ответил… и вдруг ощутил ласковое прикосновение к груди.

Ее пальцы тихой волной побежали к его шее, к щеке.

Она придвинулась ближе, выдохнула ему в висок, прикоснулась к нему губами.

Он поднял руку, дотронулся до ее плеча, ощутил кончиками пальцев бархатистую колкость прилипшего к ее коже песка… и тут же ощутил уже всем собою — уже не важно кем собою — прикосновение ее колена к бедру… волну ее ноги, накатывающую на него снизу, захлестывающую всю его плоть ласковой тяжестью и силой.

Он увидел ее глаза — поверхностное натяжение бездны, уже заполненной жаром.

И он на мгновение сам превратился в волну… приподнял свое тело, накатился на нее, опрокинул… отчаянно пробился через волнорез внезапной жестокой мысли — «Все забыть! Все забыть!» — ничего он не мог забыть, все оставалось в нем, пусть в непроглядной бездне, но — в его бездне… и снова позволил ей самой превратиться в накатывающую на него волну…

Небо померкло, закрылось золотистой тучей ее волос. Он увидел ее всю над собой, закрывшую небосвод, — великолепный девятый вал…

И жар бездны поднялся над ним, свиваясь в столп, в пульсирующий жгут смерча.

И вся земля под ним вдруг стала пульсировать, наполняться огненным грохотом и гулом, словно отдавая его смерчу, выталкивая из бездны.

Круг земного бытия в увеличительном вакууме бинокля делился на три части: море, холм острова, небеса. Крестик приходился как раз на охристую вершину.

Над пунктирной линией появились две черные точки.

— Сэр, они возвращаются.

— Вижу, — ответил адмирал Вернон Макдауэлл.

— Сэр, они забрали их. Взят также образец.

— Прекрасно.

Позади раздались шаги.

— Сэр, — обратился к нему другой голос. — Есть важные сообщения.

Адмирал опустил бинокль и повернулся к офицеру.

— Сэр, с испанской береговой охраной все улажено. Мы дали телеграмму в Мадрид.

— Прекрасно.

— Сейсмостанции в Санта-Крус и Лас-Пальмас одновременно зарегистрировали подземный толчок в районе острова. Около пяти баллов. По нашим данным, там в горах произошел сильный взрыв. На северо-западной стороне.

— Прекрасно.

— Да, сэр. — Офицер посмотрел на него с явным удивлением.

Старый адмирал напряг память. Что-то в самом деле было «прекрасно». Он ожидал этот взрыв. Случилось что-то важное. Но что — он как будто забыл. Он просто ощутил провал в памяти, и этот внезапный провал показался ему необъяснимо приятным.

Он — также совершенно необъяснимо для самого себя — вдруг обрел уверенность в том, что завершилась успехом какая-то необыкновенная секретная операция, которая была организована им и об истинном смысле которой знали на земном шаре только двое: он и тот человек, которого он называл не иначе как «Стариной Джо», «Old Man Jo»…

Вертолеты уже садились на палубу эсминца.

С загадочной для всех окружающих улыбкой адмирал спустился на палубу и двинулся навстречу стихавшему треску и вихрю.

Дверца одного из вертолетов открылась, из нее выпрыгнул пилот в шлеме и, потянувшись к кабине, принял оттуда на руки роскошную спящую красавицу в почти невидимом купальнике.

Восторженный свист команды перекрыл шум двигателей.

«Ты, старик, забыл, что тебя просто снимают в кино», — усмехнулся старый адмирал, не любивший психоанализа и заумных гипотез.

Пилот двинулся к нему навстречу. Под его огромными темными очками сияла совершенно неуставная улыбка.

— Я гляжу, майор, вы приземлились прямо в Голливуд, — заметил адмирал.

— Конечно, сэр! — не сомневался пилот.

— У вас отменный улов.

— Это уж точно, сэр.

Из другого вертолета вынули еще одного «туземца», лицо которого показалось адмиралу очень знакомым. Без всякого удивления он только отметил про себя, что раз тот появился здесь, значит, все в порядке.

— Что с ними? — спросил он офицера, появившегося с блестящим чемоданчиком в руке из второго вертолета.

— Как будто ничего страшного, сэр! Просто без сознания. Проведем анализы, выясним… Во всяком случае им там, на острове, — он махнул рукой, — было очень хорошо. Как будто они не слышали никакой стрельбы и ничего не знали.

«Ничего не знали… — вновь усмехнулся адмирал. — Похоже, тут все чего-то понемногу не знают».

— Вы уверены? — с намеком спросил он.

— Я уверен, сэр. Они там заснули, занимаясь любовью. Такая картинка была, сэр! Мы чуть не врезались в гору.

— Где третий? — вспомнил о начале рейда адмирал.

— Остался там. — Офицер нахмурился. — Похоже, у нас есть потери, сэр. Но точно сказать не могу.

«Потери!» Да, он предполагал, что могут быть потери… Но по какому поводу?

— Образец здесь, сэр, — добавил офицер, приподняв чемоданчик.

— Что в нем? — искренне полюбопытствовал адмирал.

— По предварительному анализу, ничего особенного. Дистиллированная вода. Никаких примесей биологического материала.

Адмиралу не дали поразмышлять, хорошо это или плохо.

— Сэр! Из Санта-Крус передают: еще один толчок, — доложили ему. — Около семи баллов!

— Надо уходить, — кивнул адмирал без всякой мысли о том, что судьба подает ему какой-то таинственный знак.

— Вот их документы, сэр. Если это документы… Адмирал заглянул в один покоробившийся паспорт, в другой… и у него сразу созрело решение.

Он вернулся в рубку, отослал всех офицеров, кроме одного.

— Пора, полковник. Вызывайте Старину Джо. Без шифровок. По открытой линии.

— Прямо отсюда? — изумился полковник.

— Валяйте. Похоже, пришел наш звездный час.

Он посмотрел вдаль, и ему в первое мгновение показалось, будто весь остров начинает подниматься над водами, свиваясь в темный жгут смерча.

После ночного заморозка земля к полудню отопрела, выдохнула терпкую сырость. Листва перестала стеклянно хрустеть под ногами.

День среди старых деревьев стоял чистый, по-осеннему просторный.

Старый генерал завершал свою первую на дню прогулку и уже подходил к крыльцу, когда ему внезапно показалось, будто он что-то поблизости потерял, оставил без присмотра.

Он повернулся и поглядел в сторону беседки. Там, в ней, что-то и осталось забытым то ли со вчерашнего дня, то ли гораздо раньше.

Генерал немного удивился.

До сих пор ему не приходилось жаловаться на память, но сейчас он явно замечал в ней какой-то небольшой, но очень существенный провал, связанный с беседкой.

Он двинулся к легкому куполу на шести тонких беленьких колоннах, двинулся неторопливо, надеясь, что по дороге непременно вспомнит, убедится в полном порядке прошлого и обретет спокойствие.

Однако восполнить утраченное простым волевым усилием ему не удалось. Он достиг беседки, вошел в нее и внимательно огляделся на маленьком, доступном без всяких очков круге.

Что он мог забыть?

Беседка была пуста…

Если бы он в ней забыл какой-то предмет, тому некуда было закатиться. Вещь либо осталась тут, либо ее подобрал кто-то из своих, но тогда бы принес в дом и он сразу бы увидел что-то, лежащее не на своем месте.

Сама беседка вдруг на несколько мгновений показалась старому генералу неизмеримо больше своего видимого объема, словно он попал под купол павильона «Космос» на Выставке. Генерал даже взялся рукой за один из ее столбов как за опору.

Иллюзия пропала, но осталась в памяти. И ему вдруг стало в этой беседке очень уютно и необъяснимо радостно, радостно именно оттого, что на самом деле нет никакого огромного пустого объема…

Что-то важное он все-таки забыл… о чем-то важном он размышлял недавно.

— Товарищ генерал!

К беседке смешно, вперевалку, торопился «вахтер». Он нес в вытянутой вперед руке черный пенальчик мобильного телефона.

— Товарищ генерал! Возьмите!

— Кто там? — хмуро спросил генерал, недовольный тем, что ему так и не дали вспомнить…

«Вахтер» запыхался.

— Не поверите, товарищ генерал! Дядя Ваня!

Генерал опешил:

— Ты, Петрович, не угорел часом?

— Я сам не поверил! — «Вахтер» умоляюще протягивал телефон. — Он два раза так и сказал: Дядя Ваня! И с акцентом, как у них. «Мне нужен Старина Джо», — говорит. Так и сказал!

Генерал осторожно поднес пенальчик к уху.

— Слушаю! — по-военному бухнул он в микрофон.

— Good afternoon, Old Man Jo (Добрый день, Старина Джо), — раздался рядом с его ухом голос, который он не забыл. — Это я, твой боевой друг.

— Здравствуй, Дядя Ваня, — сказал генерал по-русски и продолжил на языке, который он тоже немного помнил. — Рад тебя слышать.

— У меня есть новости, Старина Джо, — бодро сообщил Дядя Ваня. — У нас было с тобой какое-то дельце. Так вот, похоже, оно благополучно завершилось. Ты не помнишь, что мы с тобой затевали?

Старый генерал стал догадываться, с чем связан провал у него памяти. Но опять вместо досады и стариковской растерянности вдруг почувствовал радость и спокойствие. Так и должно было случиться. Но что должно было случиться?

И ответил он так:

— Странное совпадение, Uncle Vanja. У меня как раз пять минут назад память ослабла… Вспоминаю, была у нас какая-то идея. А что там у тебя за хэппи энд? Может, результат о чем-нибудь напомнит…

— Я могу доложить, что у меня сейчас за кормой Канары и на них начинается землетрясение. Это во-первых. Во-вторых, мои ребята успели забрать из района бедствия счастливую парочку. Она так просто русская красавица, насколько я в них разбираюсь. Сдается мне, это твои подопечные. И еще пол-литра дистиллированной воды. Я помню, это ты мне советовал отдохнуть на Канарах.

— Что-то в самом деле припоминаю, — ответил генерал и что-то в самом деле припомнил: скорее не факты, не картины, а просто смутный образ цели. — По-моему, мы с тобой объявляли войну этим… вспомнил, как ты их называл: «яйцеголовые умники». Мы что-то с тобой хотели от них утаить. Какой-то клад на острове. Надо перечитать «Остров сокровищ» Стивенсона.

— О! Старина! Так и есть! Я тоже начинаю припоминать! Какая-то проклятая дыра! Мне все это как будто снилось. Мы хотели ее взорвать. Заткнуть ко всем чертям!.. Только я не помню, откуда у нас взялась дыра в памяти.

— Ты приезжай в гости. Я поставлю бутылочку армянского коньяка. Я помню, ты его любил. Мы зальем любую дыру!

— Отличная идея!

— Так ты говоришь — «землетрясение»?

— Что-то там как следует трясет. Это — факт.

— Значит, заткнули?

— Мне интуиция подсказывает, что заткнули так, что не откупорят до Страшного Суда.

— Я думаю, приятель, если мы что-то сделали не так, то уж на Страшном Суде нам наверняка напомнят и объяснят, как надо было браться за дело.

— Гениальный вывод бывшего атеиста, вот что я тебе скажу, Старина Джо. Во всяком случае я надеюсь, что нас не разжалуют… Позвоню тебе, как только что-нибудь прояснится.

— Я тоже загляну в свои мемуары.

Они распрощались.

Старый генерал отвел пенальчик от уха и немного рассеянно поднес к глазам.

«Вахтер» стоял не дыша. Генерал опустил руку, посмотрел через фуражку «вахтера» на дом. Наверно, объяснение было скрыто в нем, на втором этаже, в какой-нибудь записной книжке… хотя никогда никаких деловых записей он ни в каких книжках не вел. Надо было дождаться сына, расспросить его.

Он протянул телефон «вахтеру».

— Так как, товарищ генерал? — опасливо спросил он, замечая, что «хозяин» скорее растерянно рад, чем озадачен. — Все в порядке?

Теперь было все в порядке.

Но этому загадочному порядку требовалось найти объяснение.

— Для полного порядка не хватает только одного, — решил он. — Откупорить бутылочку «Юбилейного».

Старая женщина сидела в своей инвалидной коляске у самого окна и смотрела на пустынную улицу. Внезапно она пошевелилась и отвернулась от света. Ее взгляд прояснился. Она с самого утра сидела неподвижно и вдруг ожила. Она вспомнила что-то очень важное.

— Пабло! — позвала она. На лестнице послышались шаги. Дверь в комнату открылась, но человек не вошел в нее.

— Что, мама? Ты звала меня?

— Да, Пабло. Скажи мне, куда делся отец? Где можно так долго пропадать?

Стоявший за порогом комнаты некоторое время молчал.

— Ты слышишь, что я говорю, Пабло? — нетерпеливо переспросила старуха.

— Да, мама. Отец в самом деле слишком задержался… Я пойду поищу его и скажу, что ты заждалась его.

«Ничего себе, райское гнездышко!» — подумал Александр Брянов, морщась от едкого духа древесной трухи и загнивающей бумаги.

Он просунулся в глубь темного чердачка и, нащупав то, что искал, потянул к себе всю стопку папок.

Выбравшись на свет, он подхватил стопку снизу и оглянулся с лестницы вниз.

— Давай! — сказал Сан Саныч и потянулся вверх за новым грузом.

— Отойди! — скомандовал ему Брянов и без жалости бросил всю стопку в освободившееся пространство.

Бухнули и окутались прозрачным слоем пыли всякие допотопные курсовые, черновики диссертации и статей, перевязанные веревками, и с ними вместе — пухлая папочка из коричневого кожзаменителя.

Брянов спустился вниз, все прилежно подобрал и поднес к тлевшему кострищу. Сегодня он вместе с сыном устроил субботник по очистке дачного участка от всякого хлама.

— Может, для печки оставить, а? — недоуменно заметил практичный Сан Саныч.

— Только вони будет.

Он уже решил, что делать со всем своим архивом, и первым делом взялся пытать заржавевший замочек некогда заветной папки.

— Бать, ты что? — совсем изумился Сан Саныч. — И дневники тоже?

— Труха, — отрезал Брянов.

— Ты хоть просматривал их? Вдруг там осталось что-нибудь? Какой-нибудь намек… Глядишь, так вдруг и вспомнишь, что там с тобой произошло. Не все же с чужих слов.

— Уже просматривал, — ответил Брянов, высыпая тетрадочки на мигающие угольки.

Занялось не сразу, густо зачадило белым.

— Труха, — еще раз резюмировал Брянов. — Что само осталось в голове, то, значит, и нужно для памяти. На Страшном Суде все, что надо, напомнят.

— Эй, кочегары! Привет!

Он удивленно вскинул голову… и сердце заколотилось.

Вдали, у калитки, сквозь дым виднелась Наталья.

— Картина Репина «Не ждали», — ухмыльнулся Сан Саныч.

Наталья решительно двинулась сквозь дым к своим «кочегарам»… с огромной сумкой, в курточке, джинсах, резиновых сапожках. Накануне сказалась занятой, но видно было, что заехала не на минутку, а как будто всерьез прониклась идеей великого почина. Оставив сумку на ступенях дачи, она подошла, взяла за шеи обоих и поцеловала по очереди, куда дотянулась: одного в подбородок, другого — в ухо.

— Ну, что у вас тут за костры инквизиции?

— Батя биографию жжет, — траурно сообщил Сан Саныч.

— Вот как? — озадаченно, но не огорченно заметила Наталья. — Ну, я бы на твоем месте не торопилась… Если собрать все вместе… может быть, мы сообща бы и восстановили картину, вспомнили бы друг про друга что-нибудь интересненькое. Вот, к примеру. — Она достала из кармана конверт. — Это тебе. Вот как ты теперь вспомнишь, от кого?..

Брянов взял, взглянул, приподнял бровь.

Пестрое письмишко пришло на имя Александра Брянова из Ливерпуля.

Он оторвал край и вынул из конверта фотокарточку и сложенный пополам листок бумаги. На фотографии ослепительно сверкали, мерцали и переливались двое: великолепная блондинка и бравый морской офицер. Сан Саныч присвистнул. Наталья что-то свое тихонько подумала и с намеком кашлянула.

Брянов хладнокровно развернул листок и стал читать вслух:

«Здравствуйте, дорогой Александр!

Джон рассказал мне, что Вы спасли мне жизнь на Канарах во время этого ужасного землетрясения. Так получилось, что я ничего не помню и, к сожалению, совсем ничего не знаю о Вас. Я просто говорю Вам огромное спасибо за все и желаю Вам огромного счастья. Мы с Джоном через месяц поженимся. Двадцать второго числа. Мы через неделю пошлем Вам приглашение. Будем очень рады видеть Вас на нашей свадьбе. Если по какой-то причине не сможете выбраться через месяц, не страшно. Мы всегда будем рады Вам. Приезжайте в гости, когда захотите.

До скорой встречи. Инга Пашкова, но в скором будущем Лайонз».

— Там землетрясение, а тут пепелище, — с легкой ревностью в голосе заметила Наталья. — Еще надо разобраться, кто там его устроил, это землетрясение…

Брянов взял фотографию из рук Натальи и хладнокровно бросил вместе с письмом и конвертом в костер.

Наталья смело выхватила слегка покоробившиеся бумажки из огня.

— Да ты просто злодей! Варвар! — возмутилась она, это был настоящий приступ женской солидарности. — Смотри, девушку в хорошие руки отдал! Замуж выходит. Разве не приятно вспомнить? Злодей! Может, и это — тоже в огонь?

Она сунула ему в руку маленькую изящную коробочку. Брянов раскрыл ее и увидел колечко с сапфиром и маленькую карточку, на которой было написано его почерком: «Кто узнает Одиссея, когда он вернется?»

Он закрыл глаза.

Точно такого же вида карточку, где-то размокшую и где-то высушенную, он обнаружил на днях в своем бумажнике. На ней он увидел надпись, явно сделанную своей рукой: «Помяни меня, Боже, во Царствии Твоем!»

Что-то возникло тогда в памяти, какая-то смутная, но очень важная цель, которую он достиг, казалось, когда-то очень давно… а с другой стороны, казалось, совсем не достиг и она еще где-то очень далеко.

— Представь, забежала вчера вечером за своими вещами, — весело заговорила Наталья, чутко заметив, что ее Брянову не по себе, — сам знаешь куда… ну, на ту квартиру. Какие-то мелочи остались. Забрала сумку, я ее уже месяц не ношу. Там, в ней, была моя старая косметичка. Сегодня утром я до нее добралась, стала вытряхивать — и вот надо же, сюрприз! Что скажешь?

Какая-то непонятная тоска охватила Брянова. Он прижал к боку Наталью, потом потянулся за Сан Санычем.

— Все-таки будет жаль, Саша, если все твои загадки и отгадки сгорят, — тихонько проворковала у него под мышкой Наталья, — и человечество так и не узнает, кто же устроил землетрясение на Канарах… и какой такой сумасшедший багдадский вор залез в чужую квартиру и стал засеивать ее драгоценностями.

«На Страшном Суде все выяснится», — снова решил он.

Мысль показалась ему хоть и мудрой, но уже немного банальной. И он не стал высказывать ее, а просто прижал к себе своих Бряновых покрепче… и, внезапно вспомнив, как замечательно Наталья умеет готовить, с наслаждением подумал, что в своей большой сумке она наверняка привезла им с Сан Санычем чего-нибудь вкусненького.