За глаза его звали Вертолетом. Почему — этого не знал никто. Может быть, за мелкую «прыгающую» походку. Может быть, за странную манеру говорить как из пулемета. Не знаю, не ведаю.

Когда он проходил вдоль строя, народ, вытянувшись струной, глухо бубнил под нос: «Ту-ту-ту-ту…»

В общем, так или иначе, история темная, и уходила она корнями в его дремучее капитанское прошлое.

Мы же, курсанты третьего «краснознаменного» взвода, любя называли его Шурой. Или Денисычем. Мы — первокурсники — были Шуриным капитанским настоящим. Глупым, лопоухим, желторотым настоящим. Жутким кошмаром. Слабой надеждой. Лезвием бритвы. Жизнь показала, что у Шуры еще было капитанское будущее. Но об этом — чуть позже.

Рассказывали, что когда-то Шура приехал на границу молодым, подающим надежды лейтенантом. Служил на Камчатке, охраняя Тихоокеанское побережье от (не дай бог!) непрошеных гостей: шпионов, диверсантов, всяких «боевых пловцов» и прочей нечисти. Он их, правда, там так и не увидел за всю службу ни разу. Ни одного. Но служил честно. Служил, служил… И дослужился до капитана. Стал начальником заставы. Не особо напрягался, был на хорошем счету — благо край богатый: рыба, икра, крабы. И все бы у него было хорошо. Но страсть, охотничья страсть, его погубила.

Как-то, пробираясь на ружейный выстрел к заветному озерцу с гусями, утопил Шура ГТС[1].

Ну, утопил, да и хрен бы с ним. С ГТСом, в смысле. Ан нет. Не может наш советский офицер-пограничник ждать милостей от природы! Решил Денисыч ГТС спасти. Вытащить из болота. Пригнал БТР. А когда трос цепляли к ПСу — утонул солдат. Шура честно попытался спасти и его. Но то ли от холода, то ли на нервной почве ноги отнялись. Еле самого вытащили. С тех пор и семенит.

Командование отряда Шурину настойчивость по спасению утопающих не оценило.

Не вникло. Не вошло в положение. Командованию «обрубилась» академия Генштаба. Труп. ЧП. Приказ по войскам. Разбирай чемоданы. Объясняй укоряющим глазам жены, что есть один полудурок… Орясина, урод, кретин безмозглый.

— Что у вас вместо головы??? Вещмешок? У вас, капитан, мозги есть? Вам что, заставских кур не хватало? Гусей ему захотелось!.. Вы — убийца!!! Вам бы руки оторвать и в ж… В задницу засунуть! Ну, вот куда вас теперь, лей-те-нант? За баню и расстрелять?!

— Товарищ полковник, виноват! Ну что мне, застрелиться, что ли, или повеситься?

— Я-те застрелюсь, гад! Я тебя сам застрелю! Из рогатки! И повешу сам! На фонарном столбе! Нет! На осине! Виноват?!! Да вам Родина людей доверила! А вы? Детский сад… Гуси-лебеди… Охотничек! Хантер! Да вас… да тебя, скотина, к людям… Да вас к границе на выстрел, на предельную дальность обнаружения низколетящих целей, на полет баллистической ракеты нельзя подпускать! Да я вам… вас… да я тебя с говном съем! Без соли! Без сахара! Просто так, всухомятку!!! Вот тебе академия, вот! Видел? Все — в тыл! До пенсии! Слышишь — до П-Е-Н-С-И-И! Считать лопаты, портянки… Все! Пошел вон!

И Шуру «сослали». В тыл. В пограничное училище. Но, видимо, сочтя, что наказали достаточно, личный состав все-таки доверили.

И вот Шура, выпустив уже одно поколение курсантов, принял наш взвод. И сразу как-то решил, что взвод будет отличным. С чего он это взял — не знаю. Может, мы ему понравились? Может, посоветовал кто? А может, решил дослужиться до ротного. Сам. Ну, все-таки майорская должность. Но решение было принято. А настоящий командир своих решений не меняет.

4.30 утра… Морозно — минус двадцать два. Мы в полной боевой выкладке бежим по Можайскому шоссе. Денисыч рядом. Семенит себе в шинелке, портупейке и хромовых сапожках. С легким попукиванием.

— Как там у Тютчева, вроде — «Алупкой красной солнце встало…»? А? Ладно… Подводим итоги за неделю. Ну что, взвод, будем еще двойки-тройки получать?!

— Бу-буб-у… сапог юфтевый… гнида…

— Понял! Взвод, газы!

Раз-два-три, раз-два-три… Сколько отмотали? Судя по ориентирам — трешка… Это только начало… Раз, два, три…

— Рассказываю анекдот. Дочка приходит к маме и говорит: «Мама, покажи мне слоников. Какие они?» Мама отвечает: «Я не знаю. Ты, доченька, вот чего. Ты сходи лучше к папе на заставу. Папа у нас все знает…» Ну, она приходит к отцу на заставу и говорит: «Папа, папа, а покажи мне слоников!» А папа: «Застава, газы!»… Шаров!

— И-й-яЯ!

Колю два дня назад застукали в «художке» за распитием спиртных напитков. Еле отмазали от отчисления.

— У вас в роду алкоголиков не было? А? Как там? Водочка-то выходит??? Нет? У? Не слышу!

— Бу-бу… тьфу, ипона мама… сам ты…

— Понял! Взвод, вспышка справа!

Хлоп! И вот уже на шоссе лежит стадо «боевых слонов». Редкие утренние авто шарахаются в стороны к обочинам при виде такой картины. Фантасмагория… Бред…

— Взвод, вс-ст-ать! Противогазы снять — отбой, газы! Бе-го-ом марш!

Раз-два-три, раз-два-три… Автомат на шею… Нет, так еще хуже. Противогаз по причинному месту бьет, либидо не в обиду ему. Вещмешок последний раз неудачно уложил — котелок ребром уперся между лопаток. О, вот и Ару-Артура на буксир взяли, а вот уже и переезд железнодорожный. Это сколько ж мы уже в пути? Х-м, «пятерочка» кэмэ чистая, стало быть, есть. Разворачиваемся, ждем «раненых». Отплевались, отсморкались, откашлялись.

— Алавердян! Когда научишься постель заправлять?

Шуре намедни комбат «вдул» за бардак в спальном.

— Та-а-а-р-щ ка-пи-тан, а я при чем, да? Деканосидзе спросите, да, ну?.. Казик, гёт веран… Унем ворот…

— Понял! Взвод, справа у дороги 100 метров, к бою!!!

Война. Снегу по уши. Атакуем… Уничтожаем… Выползаем на шоссе… Бегом марш! Денисыч лучится румянцем во всю щеку. Педагог. Ушинский, Песталоцци и Шура…

А мы потом, после чистого червончика, полдня спим на занятиях, рисуя в конспектах диаграммы сна и роняя слюни на пол. Остальные взводы хихикают. Они еще не знают, глупые гиббоны, что их командиры уже взяли на вооружение наш «великий почин».

— Третий взвод! Знаете, товарищи курсанты, с это… был такой великий педагог, Сухомлин.

— Не Сухомлин, а Сухомлинский, товарищ капитан. Сухомлин — это курсант с пятого взвода…

Женя, Женя, ну кто тебя вечно за язык тянет. Нарвешься сейчас.

Шура хмыкнул, помотал головой, но не стал отвлекаться.

— Ну так вот, товарищи курсанты! Я вот тут думаю… Что-то я тут с-этовался со всеми с вами, стою вот сейчас перед диалеммой…

— Перед дилеммой, товарищ капитан…

Что-то щелкнуло у капитана в голове, хрустнуло так…

— Ну в отношении вас, то-ва-рищ Бо-ро-вик, я перед диалеммой не стою — два наряда вне очереди!

Надо отдать должное — вы будете смеяться, но за первый курс наш взвод стал отличным! И на втором, когда старый ротный уходил в академию, Шура остался временно исполняющим обязанности командира роты.

«Ему еще только сорок один, а смотрите, смотрите — он уже целый капитан! Карьерист, однако…» И тут вот оно. Фортуна! Нашему «вечному» капитану засветил, забрезжил МАЙОР.

Мечты, мечты… Как он старался! Да только судьбу не обманешь. «Фортуна нон пенис, ин манус но реципи». За первые два месяца его временного исполнения обязанностей рота дала 37 пьянок. Времена были суровые, андроповские. Сколько пьянок — столько отчисленных. Этого Шуре комбат не простил… Денисыча «сослали» в батальон обеспечения. Уже навсегда. До пенсии… А мы потом, до самого выпуска, были только отличным взводом.

На выпуске он стоял не в нашем строю. Он вообще не стоял в строю.

Он был в гостевых рядах и, улыбаясь, махал нам рукой…

Ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту..

Через двадцать лет мы увиделись на встрече выпускников нашего батальона. Были все курсовые офицеры. Комбат, ротные. Был и Шура. Заметив группу выпускников третьего взвода, подошел к «своим»:

— Ну что, рас-звез-дяи, не обижаетесь на старика, с это?..

— Да ладно, Александр Денисыч, ты что! Ты брось это! Все ж на пользу…

А за столом, когда пришла его очередь говорить тост, он сказал:

— Я имею право тут говорить. Я тут из вас один такой — шестнадцатилетний капитан…

Шура, Шура… Александр Денисович…

Он и правда имел это право.

Наш Вертолет. Заслуженно. Я знаю…

За окном лектория мело снегом совсем не по-ноябрьски.

Значит, утром — аврал. Значит, командиры уже договорились с вениками-метлами, лопатами-«самолетами» и ломами. И с утра будем соединять пространство и время — работать «отсюда» и до завтрака, от сих и до отбоя, очищая ступеньки, дорожки, плац, спортгородок, да мало ли еще чего от снега и льда. Выравнивая по фронту, по высоте и углам снежные сугробы, вынося «лишний» снег плащ-палатками за территорию любимой «бурсы».

Потому что снег и лед — это жуткий аллерген, это страшная, практически непреодолимая фобия нашего командования. Ну не могут они спокойно взирать на это «безобразие». Они, наше командование, от этого как-то сразу покрываются красными пятнами, срываются на крик, начинают судорожно подрагивать, подергивать головой и задыхаться.

И только вид серых шинелей, с упорством муравьиной семьи носящихся за окном с лопатами наперевес, выводит их из истерично-спазматического состояния. Все озадачены, озабочены. Снежинки еще в полете выстраиваются в шеренги, колонны, чтобы плотно и управляемо залечь в пирамиды, кубы, параллелепипеды практически совершенной формы. Наше командование излечимо только контролируемой, хорошо и, главное, быстро организованной имитацией бурной деятельности широких, но серых курсантских масс. Плевать, что через пять минут после отбоя ровные грани будут стерты метелью. Это уже не важно. Потому что с раннего утра все начнется сначала, опять и снова. И так без конца. Важен процесс! Однако я отвлекся…

— Пятая рота!!!

Что-то вечер начинает складываться напряженно… Столько металла в голосе и пунцовости в лице нашего «главкома» мы еще никогда не видели. И кстати, что это за голая баба на доске нарисована?

— Пятая рота пропилась!! Вопреки воинскому уставу, вопреки железной воле командиров всех степеней. Тридцать семь зафиксированных пьянок за два месяца. Я так думаю, что могло быть и хуже. Ладно. С этим уже все понятно. И вам, и мне уже все популярно объяснено. Неоднократно. Бог с вами, золотые рыбки. Хотите пить — будете. Но за «забором». После того как дослужите маме-Родине то, что положено. Воля ваша.

Это у нас такое лирическое вступление. Прелюдия, фа-мажор. Еще не вокал, но уже эскиз к нему. Этим нас уже не удивить. Странно другое — по данным «ротной разведки», сегодня пьяных не обнаружено. Тогда зачем эта ария? К чему такое эмоциональное начало? Партия ВрИО командира роты исполняется не впервые. Но…

Товарищ капитан, продолжайте, мы уже заинтригованы! Хм-м, а баба, между прочим, нарисована довольно неплохо, чувствуется, с душой. Со всей, так сказать, нерастраченной любовью. Даже, л бы сказал, с настроением и не без таланта.

— Но я собрал вас сегодня не по этому поводу…

Ну, это мы уже догадались. Дальше, дальше…

Тьфу, блин, интересно, какая сволочь эту голую бабу здесь нарисовала? Невозможно сосредоточиться, невозможно внимать начальству со всем почтением при таком отвлекающем факторе. Грудь очень хорошо прорисована, бедра. «Изгиб бедра, облитый лунным светом…» Неплохо, неплохо… Пропорции соблюдены, есть изюминка…

— А собрал я вас, товарищи курсанты, чтобы еще раз восхититься вместе с вами тому многообразию творческой мысли и «криминальных» талантов, которые нас окружают Кобылинский, встань, расзвездяй! Иди сюда, драгоценный мой пусть товарищи на тебя посмотрят…

Шура Кобылинский, почти двухметровый мальчик с повязкой дневального по учебному корпусу, понурившись, вышел к трибуне.

— У товарища Кобылинского, пятая рота, неожиданно проснулся талант изобразительного искусства. Вот так внезапно взял и проснулся! Он у нас художник, оказывается! Юное дарование! Кобылинский, вы не Суриковское училище случайно заканчивали? Нет? Странно… Может, у вас это наследственное? В роду художники были? Ну, там пейзажисты-портретисты различные? Графики, сюрреалисты?

Вон оно что! А мы то думали — откель здесь баба-раскрасавица?

— Ну что вы, как рыба об лед, молчите? Расскажите же, будьте любезны, поведайте товарищам, как дошли до жизни такой.

— А чего такого? Я ж так… Кто ж знал, что так получится? Я ее только стереть хотел, а тут…

— Тут, там!!! Кобылинский, лучше б вы водки напились и упали прямо на КПП лицом в снег! Или в самоволке попались бы патрулю, что ли… Вундеркинд вы наш недостреленный! Художник-передвижник! Шишкин-пышкин-залупышкин-хворостин-звездин-гвоздин! Ван Го-ог, мать вашу..

А дело было так. Шуркина дневальная служба уже подходила к концу. И надо же! Домывая пол в лектории, увидел Сашенька мелок. И как-то само собой поперло вдохновение. Рука летала над доской, оставляя на ней уверенные штрихи. И вскоре с классной доски на Сашеньку уже смотрело божественное создание во всей своей сексапильной наготе. Удовлетворенно хмыкнув, Шура побежал поменять воду в ведре, чтобы домыть последний кусок лектория. И уже возвращаясь, увидел входящую в лекторий плотную спину в папахе с красным верхом на голове. А еще через секунду раздался грозный рык начальника училища:

— Дневальный!!!

Шура, совершенно естественно, не стал проявлять героизм и не вышел к генералу с открытым забралом. Это было бы глупо. Лишним бы это было. Наша «Красная Шапочка» могла бы сгоряча тут же вызвать кадровика — пять минут, и готов приказ на отчисление. Но Шура не желал отчисляться. Это никак не входило в его планы. Шура страстно хотел учиться. Именно поэтому он поступил проще — он спрятался, затаился, залег. И наблюдал из-за укрытия. Как учили.

Генерал, не дождавшись нашего героя, вызвал дневального с другого этажа, поставил его возле двери в лекторий со строгим наказом никого не впускать и пошел в батальон. «Строить» комбата и чинить разбор полетов.

Тут-то Шура черной тенью метнулся к лекторию. Дневальный, курсант-первокурсник, бледный как полотно, вцепился в него дрожащими руками и не пускал.

— Не могу я, меня отчислят, начальник училища приказал…

А Шура орал, как раненый бегемот:

— Пу-у-сти, зара-а-за! Мне бы ведь только трусы ей пририсовать!

Однажды в училище должна была приехать делегация представителей пограничников ГДР. Знакомиться с бытом советских курсантов.

Наш генерал, наша «Красная Шапочка», почему-то решил, что немцев надо удивить. Удивить замечательным бытом и офигительным внутренним порядком. Непременно удивить. Настоящим образом. Немцев. Бундосов. Педантов и аккуратистов.

Уязвить их арийское самолюбие. Сбить холодную спесь. Поразить в самое их тевтонское сердце. Чтоб они поняли — такая армия непобедима! Чтоб они, в конце концов (из конца в конец!), помнили! И Брестскую крепость, и Сталинградский котел, и Курскую дугу, и штурм рейхстага…

Немцы. Гансы… Забавно, правда?

— Вопросы, товарищи офицеры?

— Вопросы, товарищи курсанты?

«Битте шон!»

Гена, командир взвода «уродов», ну в смысле курсантов первого курса, толстенький и кругленький старлей — между прочим, мастер спорта по самбо — любил вкусно и часто покушать. Поэтому любимой службой у него было дежурство по столовой.

Задница в протертых на «глютеусах» галифе возвышалась над варочным баком. Дело в том, что после обеда в баке на самом дне всегда оставался компот. Или, точнее, сухофрукты, из которых он сварен. А остатки — сладки! Но то ли бак был высоковат, то ли ноги у задницы коротковаты — только она, задница то есть, ерзала по краю бака, а ножки в хромовых сапожках болтались на весу.

— Ну куды залез, засранец! Обалдуй бессовестный! — взвизгнула проходившая мимо бабка-уборщица и с размаху опустила мокрую тряпку на лоснящиеся «батоны», — А ну, вылезай, кому говорю!

Из бака, пыхтя и отдуваясь, вылез… Гена. Лицо у него было красно-фиолетового от натуги и смущения цвета, а изо рта торчал кусок недоеденной груши.

— Вот, блин, ведьма бабка. Пожрать не даст.

Так обычно проходило дежурство по столовой старшего лейтенанта Царева. Но в этот раз Гене было не до жратвы.

Училище ждало немцев. С раннего утра все были на взводе. Генерал со штабом — в состоянии сексуальных маньяков, возбужденных предстоящими «оргиями». Дежурные службы, командование дивизионов, рот и взводов — все запасались терпением и мылом, готовясь к «вставлению» между «булок». Внимание! Вынимание… Пространство было наполнено шипящими звуками, орущими и бегущими людьми, сверлящими, буравящими и испепеляющими взглядами.

Наряд по кухне тоже не миновала чаша сия. После завтрака Гена непрестанно мотался как «электрический веник» от коридора учебного корпуса, ведущего в столовую, до обеденного зала. От спального помещения своего взвода (дежурство дежурством, а за бардак в спальном комдив не пожалеет не только красного словца!) до мусорной камеры столовой, где привычно сортировал отходы «король параши» курсант Жолнерович.

— Жолнерович, подарок из Занзибара, как тут?

— Все будет в ажуре, товарищ старший лейтенант.

— Смотри, если что — за-кор-чу-ю-ю!!!

Мы все «шуршали», как «жители Виллабаджо», отскребая засохшую кашу со столов. Шутка ли — немцы! Прусская дисциплина, железный порядок! Жизнь по линеечке! В ресторан — с калькулятором, на прогулку с собакой с собственным совочком. К тому же ожидались-то «наши» немцы — славные представители не менее славного соцлагеря. Тут, братцы мои, вопрос на контроле! Тут никак нельзя проявить «инициативную тупоголовость», «полную безнадежность» или, что еще хуже, «идеологическую недальновидность». Или, что уж совсем не дай бог, «политическую близорукость»!

И мы прониклись! Мы драили и начищали, мыли и перемывали, выравнивали и «отбивали», корячились и скоблили. Мы готовились удивлять, уязвлять и доказывать. Себе, командованию, немцам. Миру, в конце концов. Мы сбились с ног.

Когда все было «заряжено, отшкурено и отшлифовано», мы, гордые и уставшие, сели перекурить в подсобке. «Битте шон, гансы…» «Битте шон, фрицы…»

И вдруг… раненым мастодонтом в столовую ворвался Гена:

— Все-о-о! Прячь-те-ссссь!! НЕМЦЫ-Ы-Ы!!!

И почудилось нам, померещилось — лай собак, лязг гусеничной техники, треск мотоциклов — «Лос-лос! Шнеллер, русиш унд юдэ швайне! Хенде хох, партизанен…». Война и немцы! И пароль все тот же…

«Битте шон!»…

«Папа» в армии — это командир, а «мама»…

«Мама» — это добрая, но твердая рука, призванная неуклонно проводить Линию… Причем на принципах демократического централизма, которые никак не хотят, но должны сочетаться с основным военным принципом — единоначалия. И еще, возьмем на заметку, чтобы вернуться к этому вопросу чуть ниже, «мама» в армии — это Он, а не Она.

«Мамы» — это наследники комиссаров (не путать с капелланами!), историческим назначением которых было присматривать за тем, чтобы в революционное сознание бойцов Красной армии не вкралась черной змеей подлая буржуйская крамола и измена. «Мам» приставили к «папам» во времена военспецов — «контры», которой не доверяли в силу ее дворянского прошлого, но без которой не могли воевать.

«Мамы» в армии — это замполиты, политруки — прежние комиссары.

Нашему дивизиону хронически не везло на замполитов. Они менялись как перчатки, не успевая оставить неизгладимый след и добрую память в наших хрупких душах и пока еще горячих сердцах. И может быть, по этой самой причине им никак не удавалось стать для нас примером беззаветного служения Родине. Идеальным, так сказать, образцом для подражания в свете решений… Эталоном высокой моды в духе морального кодекса, etc. Они приходили и уходили, а мы оставались, чтобы двигаться дальше. Через тернии к звездам. Словно пасынки во Вселенной. Без «мамы»…

Но однажды это случилось. Наша очередная «мачеха» осталась в дивизионе. И стала нашей «мамочкой» до самого светлого, до выпускного дня…

«Мамочку» звали Ара. Тьфу, то есть звали его, конечно, подполковник Налбандян Ашот Саркисович. Но русскому человеку лень и трудно выговаривать такие непривычные имена, а поэтому за глаза его звали просто — Ара. Просто Ара, а по выходным — Ашот Саркисович. Но за глаза…

Официально — товарищ подполковник. Но за глаза никогда. Язык просто не поворачивался называть его подполковником. В нем не было ничего военного. Форма смотрелась на нем, как пальто на заборе. Как скафандр космонавта на фотомодели, как зипун на балерине… Пиджак, одним словом. И именно поэтому нам хотелось быть честными хотя бы между собой.

А еще мы называли его… Нет, пожалуй, все по порядку.

«О-образный ты наш!» — думали мы всегда, когда его аморфное тело проплывало мимо строя. Мы замечали, что «мамочкины» аккуратные усики совсем недурно выглядят на плохо подстриженной полулысой голове. Умные глаза, подбородок… Неплохо, неплохо. Ну, не так чтоб волевой. Но не уродливый, нет. Подбородок его не портил.

И все бы хорошо, если б не тонкая шея, узкие плечи и непомерно толстая ж… В общем, чтоб не путаться, мы еще называли его Оно…

Бывает в жизни счастье? Случается, не стану спорить. Вот и нам козырным тузом из колоды серых курсантских будней выпал как-то в качестве прибавки к отпуску Всемирный молодежный фестиваль.

Народу, молодежного и не очень, должно было собраться много. Пофестивалить. Помолодежить. Милое дело. Но! Раз народу много — то что? А то, что соблазны всяческие, эмоций перехлест. Опять же молодежь: психика неустойчивая, влюбленности всякие. Тут и до безобразий рукой подать. И, стало быть, что? А то, что кто-то должен был проследить за порядком. И кем-то (палец вверх!) было решено доверить нам (палец вниз!) поучаствовать, в этом процессе. Все ж продумано. И чтобы народ, молодежь в смысле, не пугать, даже разрешили нам целый месяц не стричься и выдали «гражданское платье». Ну а проверку нашего «облика морале» и психологической готовности поручили… Кому? Ну, конечно же, «мамочке».

Ара собрал дивизион в актовом зале и выдал всем по листочку бумаги.

— Товарищи курсанты, сейчас мы с вами проведем тестирование! Итак, разделите лист бумаги на три части…

Тут же нашлись непонятливые (или вдумчивые?):

— Товарищ подполковник. А как делить-то, вдоль или поперек?

— Что вдоль-поперек?..

— Ну, лист…

— А, лист… Вдоль, конечно… Или поперек? В общем, так — делите поперек! Есть? Ага, теперь рисуем. В первой части рисуем горы, так… Го-ры. Во второй части рисуем ме-шок, мешок, вот. Ну и в последней рисуем зме-ю, змею, товарищи курсанты. Так, нарисовали? Подписываем взвод и фамилию. И сдаем мне.

Все стали сдавать свои листочки с рисунками.

Женька Боровик весь тест ерзал на стуле. Его явно мучил вопрос.

— Товарищ подполковник, вопрос можно? Курсант Боровик.

— Пожалуйста, товарищ, э-э, Боровик.

— А что означает этот тест, как он интерпретируется?

— Одну минуточку, я вам сейчас отвечу. Так. Все сдали листочки? Ага, хорошо. Ну так вот, товарищ, э-э, Боровик. Кто нарисовал острые горы — у-у-у! Это человек конфликтный! Кто нарисовал завязанный мешок — о-о-о! Этот человек скрытный, понимаете. И еще. Кто нарисовал змею извивающуюся — а-а-а!!! Это хитрый, изворотливый че-ло-век…

— Товарищ подполковник, скажите, а какой дурак нарисует плоские горы, развязанный мешок и ровную змею?

Аут!..

Ты будешь смеяться, мой дорогой читатель, но тогда почти все курсанты дивизиона поехали на фестиваль. И почти целый месяц жили как белые люди. Почти все. Только Женечка с рядом товарищей (видимо, не прошедших проверку на благонадежность) остались в училище.

Сегодня, вспоминая ту историю, он смеется:

— Копать коллектор в достойной компании достойных людей ничем не хуже, чем целый месяц открывать двери в гостинице «молодым обезьянам» с острова Таити…

А потом добавляет:

— Хотя… Это сейчас смешно, а тогда, между прочим, обидно было.

Войска в мирное время обречены на «разложение». Армия и солдатики без войны «опухают» и деградируют.

И если их своевременно не занять чем-нибудь общественно полезным (рытьем траншей, например), они могут стать легкой добычей вероятного противника. Врага, который постоянно строит коварные планы, ведет неустанную разведывательную и подрывную деятельность и при этом, сволочь этакая, заметьте, не спит.

Вовик Тюжин, курсант третьего «гвардейского» курса, а сегодня еще и по совместительству дневальный по любимой роте, изнывал на «тумбочке» от скуки. Полы «протянуты», «очко» отдраено, рота давно «отбилась» и мирно отдыхает, окутанная легким газово-портяночным флером. Курсовые офицеры «сдриснули» по домам, а дежурный по роте Ванюша Коногонов удалился в бытовочку и «повесился» там на таксофоне, названивая какой-то очередной пассии. И стоит он там, голубь ненаглядный, уже битый час, томно обвив ручонкой телефонную трубочку, трепетно воркуя и судорожно суча ножками от внезапно навалившейся тесноты в районе гульфика.

Время, вихляя стрелкой часов, как ползущий боец «полупопиями», придвинулось к трем ноль-ноль и замерло лупоглазым филином. Дивизионное содружество ровно дышало, сопело, храпело, иногда вздрагивая и постанывая и только этим выдавая близкое присутствие могучей боевой единицы. А ночь, эта ядовито-манящая сирена, уже подступила к Вовке со всей своей космической тоской так близко! И уже хватала она его своими липкими пальцами за отяжелевшие веки, и уже шептала она ему на ухо мерзкие колыбельные слова, медленно, но верно увлекая в омут позорного воинского проступка.

Вовка пробурчал знакомую с детства песенку, фальшивя практически в каждой ноте, поотжимался от пола, пожонглировал штык-ножом. Прислушался. В бытовке все так же приглушенно бубнило.

«Чума бубонная! Пошел второй час второго раунда виртуального флирта (Ванюша один раз отрывался от трубки пописать-перекурить, минут на десять). Сегодня телефонный коитус товарища сержанта что-то затянулся. На рекорд идет, однако, гигант наш виртуально-половой. Будут сегодня зайчики на простынке, ой, будут…»

И так тут на Вовку что-то нашло, наехало прямо, накатило, нахлынуло. Из ниоткуда, из ничего, из ночной пустоты. Флюидами темных сил, установкой вражьего голоса, дудочкой Нильса… И так отчаянно ему захотелось приколоться, пошутить, выкинуть фортель, отчебучить номер, дать гвоздя, что ли, наконец.

Глупость, конечно, но его понесло.

Вовка снял трубку служебного телефона и недрогнувшей рукой набрал домашний номер командира дивизиона, а когда услышал хриплонедоуменное «Алле!», твердым голосом произнес:

— Товарищ полковник, вы спите?

— Да, а в чем собственно… — начал было спросонок комдив.

— А враг не спит, — отчеканил Вовик и положил трубку.

А через пять минут он сменился и быстро и крепко заснул. С чувством глубокого внутреннего, а может, и какого другого удовлетворения. И даже успел увидеть сон…

А через еще десять минут (о, ужас!) комдив был в батальоне и поднял его по учебно-боевой тревоге. И когда «боевые слоны» построились на плацу в полной экипировке и приняли зимнюю стойку, произнес короткую, но проникновенно-трогательную речь:

— Товарищи курсанты! Вот ведь какая штука получается: мы с вами спим и ни о чем себе даже не подозреваем. А в это же самое время враг не спит!

Ерунда получается, товарищи курсанты! Ерунда и полное говно! Никакой боеготовности, а сплошная расхлябанность и разгильдяйство! Я долго думал и решил наконец положить этому конец!

Внимание! Дивизион, слушай боевой приказ: противник превосходящими силами в количестве до двух батальонов не-о-жи-дан-но (!) вторгся на нашу территорию и приступил к развертыванию на рубеже: окраина поселка Часцы — высота N. Приказываю: совершить марш и атакой с ходу.

Вот так вот. Шутка за шутку, око за око и глаз за глаз. Не месть, но учебно-воспитательный процесс игровым методом. На свежем воздухе. До рассвета. До подъема. Просто, доходчиво. Со всеми вытекающими. Соплями, слезами, сбитыми ступнями, выносом и эвакуацией «раненых», последующим неудержимым кашлем, отхаркиванием и слюнями, вытекающими изо ртов засыпающих на лекциях тел.

Потом, до самого выпуска, больше охотников пошутить с командиром не находилось. И то ведь: шутка не воробей, вылетит — замучаешься в войну играть…

А Вовке еще сильно повезло, что комдив его не сдал личному составу… Тоже был бы юмор…

Я — военспец…

Я — офицер пограничной заставы…

Я — «боевой пехотный конь».

Меня готовила Великая держава.

— Товарищ курсант! Что вы как рыба об лед, э-э, молчите?

— А что говорить, товарищ капитан?

— Отставить! Молчать, я вас спрашиваю!!! Что вы смотрите на меня такими умными глазами?

— А какими глазами мне на вас смотреть, товарищ капитан???

— Два! Нет, три!! Три наряда вне очереди!!!

— Есть! (Ага… Есть! Так точно! Есть, дурак, вне очереди!)

— Курса-а-ант! Труд сделал из обезьяны человека! А из вас, товарищ курсант, он сделает лошадь!..

И сделал. И не просто лошадь. А, я бы сказал, цыганскую лошадь, таборную.

Ибо (ах, эти ибо!) в службе пограничного офицера большую часть времени занимают передвижения в пространстве и времени. Пешие (конные, автомобильные) дозоры — фланги, стыки, «линеечка», тыл…

Различные марши (перебежки, переползания, заплывы) — типа «отсюда и до обеда…». Переезды (перелеты) в служебные командировки, к новым местам службы, в отпуска — самолетом, поездом, машиной и… И три дня на оленях…

Да, и, кстати, об отпусках. Если офицер имеет глупость быть семейным человеком, добавьте к его физическому телу и ручной клади еще и весь его табор с поклажей…

А если учесть, что периметр Советского Союза превышает 60 000 километров?

Какая огромная страна!

И периметром ее как раз и является граница! Государственная граница СССР! С точки зрения физики, материализма, так сказать, — понятие виртуальное. С точки зрения психологии — понятие маргинальное. С точки зрения пограничника, суть священное и неприкосновенное!

Граница — окраина. Любая окраина — мягко скажем, не самое удобное место в плане жизни и транспортных коммуникаций. Особенно в такой стране, как наша. Но есть еще на окраинах и такие места, которые везде и всюду называются метким словом — дыра. Просто — дыра. Дыра, как забытое Богом место.

Я же смело добавлю в этот список и Горно-Бадахшанскую автономную область. ГБАО. Бадахшан. Памир… Крыша мира…

Нет, я не буду лукавить и кривить душой. Я не буду рассказывать тебе, мой лесостепной друг-славянин, что в Бадахшан, как в той известной песне, «только самолетом можно долететь». Но доля правды в этом есть.

Ибо вариантов на самом деле немного.

Летом.

А зимой и того меньше. Потому что если летом автодорогу Душанбе — Хорог (около 500 километров) еще можно считать условно сносным маршрутом, то зимой она обычно закрыта по метеоусловиям. Снежный перевал Сагирдашт видел много отчаянных людей. Ржавые останки их транспортных средств, их любимых «боевых коней», снесенные лавинами, камнепадами, а то и просто скользнувшие вниз на крутых серпантинах, ты при желании можешь увидеть и сейчас. Они все там же. Они все еще там. Торчат строгим напоминанием смельчакам о бренности жизни.

Есть еще, конечно, наша славная авиация.

Но если она и условно всепогодна, то к Памиру это абсолютно не относится. Только не здесь! Нет, конечно, суперлайнеры транзитом пройдут над ним без помех. На большой высоте.

Но нам с вами надо в Хорог. А в Хороге они не сядут. Ибо нет пригодной полосы.

А если б и была, чтобы на ней сесть, нужно пройти через «Рушанские ворота». А там по полгода в году — туманы, дожди или снег и видимость — ноль. Пройти бы выше, да не успеешь сбросить высоту.

Да и не пролезет ни один суперлайнер в эти чертовы ворота! Просто по размерам, по размаху крыльев. А потому и летает там только «мелкая», каботажная, я бы сказал, авиация.

Жены молодых лейтенантов, совсем девчонки, вылетая из Душанбе на маленьких Яках, Анах или вообще на вертолетах, обычно сразу спокойно засыпают. А чего? Неделя-другая ожидания погоды, зачастую с ночевками на скамейках в Душанбинском аэропорту. Потом штурм билетных касс. Именно штурм, потому что Азия-с… Понятие очереди не существует, а лететь всем надо. Хорошо еще если пограничный борт пойдет. Это — удача.

Наконец желанный взлет. Пять минут — полет нормальный. Умиротворение… Горы внизу, зелень — красота! Муж, молодой, сильный, надежный, ну просто кремень, рядом. Психика пока еще в норме. Раз — и баиньки.

Минут через сорок восторженный шепот любимого: «Гля, гля, заяц, вот это супер!» Открываем глаза и носом в иллюминатор — хлоп, обморок…

В лучшем случае. А в худшем, может и «метание пирожков с низкого старта» случиться! Хорошо, если пакетик под рукой.

А потому что летит наш «птах железный», чуть не касаясь крылышками гор. Кажется, вот-вот — и искры засверкают. Красота, романтика!..

— Лейтенант, теплую водку и потных женщин любишь?

— Никак нет, товарищ майор!

— Понял, записываю — Иванов, отпуск — февраль…

И вот февраль. Хорог. Неделю идет снег. Слякоть, туман. В общем — задница… Народ скучает, отпуск идет. Вызвериться бы, да не на ком. Дома у мамы с папой давно простыла водка и зачерствели пирожки…

Вдруг — тах-тах-тах-тах… Откуда ни возьмись «вертушка», наша пограничная, пятнистая, родная! Плюхается на полосу. Командир, отец родной, выбегает и — пулей к авиадиспетчеру. Что ты говоришь? Есть места? Всех возьмешь? Бегом, поклажу в зубы и в борт. До свидания, военные! Кто куда, а я в отпуск! Пора по бабам, пора по пабам.

Что такое? Наблюдаем местного авиадиспетчера. Вон он, змей, орет, изгаляется! Что нет, мол, погоды, что полеты-де запрещены! Смотрите! Вот он уже машет руками, ложится на полосу перед пятнистой машиной — не пущу!!! Вот сволочь!

Но, чу!..

— Пошел к Бениной маме! У моей дочки сегодня день рождения! И я! К пяти! Должен быть дома! Дома, чумичка, и баста! В Ду-шан-бе, понимаешь ты, ЧМО?! В ДУ-ШАН-БЕ-ээ-ээ!!! Нет?!! От винта, урод!!!

И мы все уже влюблены в нашего летного командира! В нем есть что-то от Бога! Ангел ты наш с крыльями! Дай бог тебе здоровья! Полетели уже.

Но это — исключение… Нонсенс… Обычно все гораздо хуже…

Однако есть еще и всесезонная автодорога Хорог — Ош…

О, это — дорога! Это чудная сказка!

Это удовольствие для сильных духом.

Или когда уже зов «звезды» сильнее воли командира. Или когда везут призывников. Считается, что так проще происходит адаптация к высокогорью. Но в любом случае — это песня.

Я всегда думал, что горы — это остроконечные пики, покрытые снеговыми шапками. Это крутые склоны, водопады, каньоны, ледники. Это — сумасшедшая красота! Так и есть, так и есть.

Но поднимаемся за 2500 метров над уровнем моря по этой славной трассе общей протяженностью более 700 км — и попадаем в другие горы. Совсем другие.

Большая часть маршрута пролегает по ровному, как стол, ландшафту, практически без всякой растительности. Пейзаж! Ой-е-ей!.. Земля после ядерного взрыва, ей-богу! Жалкие чахлые кустики — подобие травы. «Полупопия» едва заметных холмов на горизонте. Редкие стада яков вдалеке и еще более редкие встречные машины. Кака полная. Тоска серая. И мы — как астронавты на Луне…

Перевалы — четырехтысячники. Главный из них — Ак-Байтал, с одинокой могилой офицерской жены, которую не довезли до роддома…

Обязательная ночевка в Мургабе, высота над уровнем моря — более 3000 метров.

— Никому с машин не прыгать! Аккуратно, помогаем друг другу…

Хлоп! Есть «павшие»! Один, второй, третий…

— Придурки!! Я же сказал — не прыгать! Фельдшер — нашатырь и носилки! Идиоты! Бараны!! Я вам что?! Я кому это все?!! Вас за полдня подняли со 100 до 3000 метров над уровнем моря! Голова военнослужащему дана не только для того, чтобы каску носить!!! Строиться, военные, мать вашу!!!

И всю ночь — бледные тени шатающихся вдоль стенок. От кровати до сортира. От сортира до кровати. Всю ночь. Блюем-с… А вы как думали? «Лучше гор могут быть только горы…»!

— Товарищ лейтенант! — Робко, но почти с надрывом, рожа синюшная. — А как же это? А вы говорили — горы, зелень, урюк, фрукты и все такое…

— Я говорил? — Вселенское недоумение, легкое раздражение — мы тут «снотворное» принимаем, понимаешь ли, третий тост уже! — Не отдыхается? Какие вопросы, товарищ боец? Представляться надо! Да, я говорил! Мы еще не доехали, между прочим!

— Атам… лучше?

— Ну, э-эм-м-м… Естес-с-с-т-н-о, родной, лучше… На все сто процентов лучше. Какие-то еще вопросы? Нет? Все, отдыхайте, товарищ призывник… Пока…

Все водители на этом маршруте — «вольняшки», то бишь вольнонаемные. «Срочников» тут нет — запрещено. Видимо, по соображениям гуманности. Старенькие «ЗИЛы» тянут, надрываясь на перевалах, свои железные и наши «бренные» тонны и килограммы.

Стоянка на высокогорной долине — пытаемся кушать. Наш водила-«дед» курит свою «Приму». Кашляет и отхаркивается. Кровью…

— Слышь, батя, ты чего это?

— Нормально, сынок! Не сыпь в компот — доедем…

— Тебе ж лечиться надо — сдохнешь! Бросал бы ты это дело, а?

— Все там будем! Я, паря, тридцать лет на этом маршруте, мне внизу еще хуже. Так и живу — от рейса к рейсу. Доктор сказал, что на равнине точно сдохну. Только еще быстрее — максимум через полгода…

— А годков-то сколько тебе, отец?

— Полтинник разменял в позапрошлом году. Да не грузись, лейтенант, не парься — пустое. Суета сует и всяческая суета… Ну, поехали что ли?..

«Деда» через год схоронили на Мургабе. Родственников не нашли. Потому и на Мургабе.

Да и Царствие Небесное от Мургаба поближе, наверное, а?

Был я на его могиле потом. Водочки налил, корочку положил.

Спи, отец…

Земля тебе пухом. Жалко, что чужая.

Думаю, он и на том свете катит по райской дороге на своем «ЗИЛе». Развозя пограничные души к их последним рубежам.

Начальник медчасти лейтенант Вадик Никотин стоял с грозным видом, перекатываясь с пятки на носок.

Ну, звали его в отряде, вы догадываетесь как? Правильно — Никотин. Вида он был внушительного — метр девяносто девять, косая сажень в плечах, «бицухи» — с диванный валик, кулаки — с голову. Под каждым кустом, то есть на всех рабочих, домашних и прочих местах обитания, неизменным атрибутом интерьера были две гири-двухпудовки. Знаете, что такое «крест»? Это когда две такие гири атлет, не напрягаясь, держит на разведенных в стороны руках. Для Вадика нашего так это просто семечки… Медик!

— Ну? Чего надо-то?

Перед грозным учеником Эскулапа сержант, фельдшер учебного пункта, довольно разбойного вида ушкуйник, держал за ручку тело. Тело, в свою очередь, являлось самым что ни на есть «духом», свеженьким, две недели как из-под присяги бойцом учебного пункта. Тело (50 килограммов живого веса без сапог и Метр с кепкой) грустно стояло с оттопыренными ушами на бритой голове и судорожно двигало кадыком.

— Да вот, т-арь-щ лийтинант! — бодренько начал сержант. — Кровь из носа идет! — Кивок на тело, — Замучились с ним! Может, он высоты (2300 над у. м., кстати) не переносит?

— Из носа? Кровь? Давление мерили?

— Давление в норме, т-арь-щ лийтинант, как у космонавта, — 120 на 80.

— Так… Так… Ну… витаминчики… там… поколите.

— Так кололи, т-арь-щ лийтинант! Все равно «бегит»… Может, на равнину его списать, пока не поздно?

— Бежит… бежит… пока не поздно… — как будто не слыша, тянул Никотин. — Носовая перегородка слабая, может?.. Боец! Ты, наверное, спортом на гражданке ни… не занимался? А?! Небось «пиво-девочки-курить» только? Чего молчишь?

— Ды, это… Я, товарищ лейтенант… Я, это, легкой атлетикой! Разряд даже, вот.

— Легкой атлети-икой, разря-ааад! — передразнил «доктор», скептически разглядывая тщедушное тельце. — Н-да… спортсмены эти, мне что с ними делать только, ума не приложу? Откуда родом? Я спрашиваю, откуда призвался-тο, чучело?!

— С-под Тамбова, товарищ лейтенант, поселок Знаменка.

— «Тамбовский волк», значит? А ты знаешь, волк, как оно там, на равнине-тο? А? Там пустыня, брат, жара, фаланги, скорпионы, тарантулы, змеи… Поедешь в Туркмению?

— Товарищ лейтенант! Не надо на равнину. Я тут лучше, в горах!

— Не на-а-а-до, не ма-а-а-гу. — не ха-а-а-чу! Давай еще поплачем. Да, дела… Ты вот что, солдат! Ты мамке напиши письмо. Пусть пришлет тебе сигарет. У вас же там фабрика в Моршанске, знаешь? Во-от. И ты, короче, кури побольше. Вот! И все как рукой снимет! Понял?

И уже сержанту:

— А ты? Все понял?! Скажи его командиру — освободить на неделю от зарядки и физчасов. Я сказал. Пусть вон территорию убирает. Все. Все, что могу. Вопросы есть? Вопросов нет!

Консилиум закончен.

— Кру-гом! Бе-гом!

Сутки начинаются с ноля часов. Во всей стране. Во всем мире. Но не в пограничных войсках.

В пограничных войсках сутки начинаются с 20.00. После боевого расчета. Не будет боевого расчета — сутки не начнутся. Я сказал…

Но только расчет обязательно будет. Как закат или рассвет. Как подъем или отбой. Как прием пищи или отправление естественных надобностей. Всегда. Пока жив хоть один боец в зеленой фуражке.

Это — закон. Закон государственной границы…

18.45

— Са-а-лда-ат! Почему не подшиты??? (Ой, как страшно!..)

— Вас не волнует, товарищ прапорщик!

— Что?!! (Какие круглые глазаI) Вам что-то не ясно? (Ясно-ясно. Уже все ясно, уже как белым днем!) Сгниете на ЧЗ[2], на моих глазах чтоб! (Боже, только не это…) На «очке»! «Мумие» у меня будете руками черпать! (Ну, это мы загибаем. Неуставные? Замполит, «мамочка», не позволит.) П-а-ч-и-м-у-у не п-а-д-ш-иты?!! Я вас спрашиваю, чудовище!

— Только с наряда, пока собачку отвел, пока оружие, тο-се… Ну, не успел… Вот…

— Да меня это все не волнует, военный…

— Ну вот, я же говорил…

— ???

19.00

Построены, выровнены, взбодрены. Наконец. Сейчас начнут озадачивать. Шутки юмора в сторону.

Начальник заставы — это вам не старшина. Это хуже. С ним шутить опасно. Он тут на заставе и царь, и бог, и воинский начальник. Наш любит говорить: «На заставе должен быть только один „дед“ — это я!»

И горе тому, кто не понял.

Тринадцатая краснознаменная и так имеет дурную славу на все погранвойска. Половина личного состава — разжалованные сержанты с других объектов. И прочие тунеядцы, разгильдяи и алкоголики. Здесь — подразделение с «лечебно-профилактическим» уклоном.

Начальник — лось, троекратный чемпион погранвойск, по военному троеборью, биатлонист, боксер. Кулаки — с ведро. Здоровья — вагон. Бегать, стрелять, в засадах сидеть может сутками.

Замполит тоже. Тот еще перец! Хоть и «мамочка», а туда же. Любимое занятие — рукопашный бой. Тут недавно приехал с соревнований — первенство Таджикистана среди подразделений КГБ — МВД по рукопашке. С выбитым зубом, сломанным ребром и почетным третьим местом. В награду дали грамоту да трусы с майкой «динамовские».

Умора!!! Другой бы плюнул. А этот озверел совсем. Говорит, на следующий год опять поеду за первым местом. И теперь все физчасы — рукопашка. Вся застава в синяках ходит. Спарринг-партнеры, спарринг-партнеры! Тьфу! Правда, народ доволен — спецназ, блин.

А старшина… Старшина — просто в голову контуженный. Не-е, натурально. У него с Афгана осколок в башке торчит. Так что это отдельная песня.

— За истекшие сутки признаков нарушения государственной границы на участке заставы не обнаружено. Обстановка характеризуется…

Обстановка — это такая страшная военная тайна. Она, обстановка, бывает обычная, повседневная. Такая, когда считаешь дни до приказа. Когда монотонно меряешь километры участка, привычно фиксируя детали.

«Вот сейчас через пятьсот метров — поворот. За поворотом — лавиноопасное место. Взгляд наверх — тихо, спокойно…

Вон, ашно[3] трусит по сопредельной стороне на ишаке. Знакомая морда, местная. Нормально.

Жрать охота. Придем — картошечки пожарим, пока старшина спит. Воды в Пяндже прибыло, полметра будет.

О, машина комендатурская… Кто это у нас там? Ага, „соседи“, в отряд поехали. Может, вечерком нам фильмишко новый закинут на обратном пути».

20.00

— Вам приказываю выступить на охрану Государственной границы Союза Советских Социалистических Республик! Вид наряда…

21.00

— Товарищ лейтенант! Оперативный на проводе!

— Давай, соединяй.

— Оперативный, майор Васильев. Как обстановка?

— На участке заставы пр-зн-ков нар-ш-н-я гс-дрст-н-ой гр-цы необн-р-ж-н-о… Норма. Здорово, Петрович. Какие дела?

— Здорово, Паша, к вам начПО[4] с гостями… Где Гущанский?

— На Гарм-Чашму[5]? Промежность пополоскать? Есть, понял. Серега дома, ага, сегодня я ответственный. Ага… К нам заезжать будут? Простыни? Сделаем… Ужинать будут? Понятно. Спасибо, Петрович, дай бог тебе здоровья и жену красавицу.

22.15

— Товарищ лейтенант, за время несения службы признаков нарушения… нарушителей пограничного режима не выявлено… Машина начПО проехала в Гарм-Чашму в 21.45.

— А теперь коротенько поподробней. Чего пургу в эфире гнали? Какие вы там сигналы видали?

— Дык, это в Даштаке, там, на той стороне, от 32-го километра на 3 часа, фонарь — рраз, зажегся, потом чуть левее еще раз, а через две минуты снова на старом месте. Помигал, помигал… и все. Вот. С нашей стороны ответных сигналов не обнаружено.

— Там кишлак, балда. Это гариб какой-нибудь с фонарем по дому шарахался, в окошках мелькал. Бессоница у него, могет быть, понял?

— А-а-а…

— X… на!.. Разоружайтесь, чиститесь, ужинать.

23.30

У начальника дома допили третий самовар чаю. Доиграли третью партию кинга. Вышли «глянуть на звезды». Глаза — в небо, струя — в землю. Благодать космическая.

— Пошли на подступы на проверочку?

— И п-а-й-дем!

01.00

— Вам приказываю выступить на охрану государственной границы Союза Советских Социалистических Республик! Вид наряда…

По коридору шляются ночные, «совы». Кто-то пришел с наряда, кто-то готовится на службу. В столовой смех, запах жареной картошки. Кто-то встает, кто-то ложится. Все охвачены. На сто двадцать процентов.

— «Паучонок»[6]! Вы когда мне связь на левом сделаете? Что значит «не знаю»? А кто знает? Пушкин? Значит так, через неделю связи не будет — будем связываться через посыльных. Расставлю все ваше отделение через равные участки по пять-шесть километров, и будем через «перекладных» связь с нарядами держать. Гонцами, блин… А меня волнует? Звоните в отряд своим главным «паукам», добивайтесь. Но чтоб связь была мне.

03.50

— Товарищ лейтенант! А можно…

— Можно Машку на гражданке, да и то… по разрешению. Чего тебе?

— Разрешите вопрос?

— Валяй.

— А если я проверку осеннюю на отлично сдам, что мне за это будет?

— Помилую.

— За что?!!

— Было б за что, давно б убил.

— Ну, я серьезно, товарищ лейтенант, а можно мне в отпуск тогда, а?

— Куда?!! Блин, ты за дорогой смотри, руль-кардан! А то сейчас уедем, фу-у-у, в отпуск… Так по Пянджу к дому и поплывем — кверху брюхом. Доживешь тут до отпуска с вами.

04.23

Муха-муха, цокотуха, позолоченное брюхо. Откуда взялась только, тварь! Убью, собака. Как спать хочется. «Собачья вахта» — самое противное время. Не мо-а-гу, за…сы…п-аю-у-ю… Муха… Сволочь… Поймать ее и в кулак: баю-бай, баю-бай… Укачалась… Спит, падла! Спит… А те-перь мы тебе в уши — з-з-з-з!!!

Так и живем. Хлеб жуем. Но бывает обстановка и необычная, чрезвычайная.

К ней, неординарной, мы и готовимся всю службу. Для нее, которой может за нашу службу так и не случиться, изматывают нас ежедневными тренировками. Застава, тревога! К бою! В ружье! И все, забудь про себя, про дом, про маму с папой.

04.31

Застава, в ружье!!!

Адреналин — в кровь! Счет — на секунды!

«Вперед, вперед! Собаку на след! У… скотинка, заюлила, заскулила! Работай, родная, работай! Есть! Взяла… Ай, молодчинка, „верхним“ работает. Бежим, братцы, бежим!

Легкие мои, что ж вы такие маленькие? Не отставать, ну? Раз-два-три, раз-два-три! „Динамо“ бежит. Мы бежали, мы бежали, наши ноженьки устали. Правую сбил в кровь. Не вижу — чую, знаю. Но все — потом. Взять бы гада. Куда он рвет? В тыл — не страшно. А если нет? Не думать. Бежать…

Оп-па!… Взяли, что ли? Точно.

Что, опять? Как всегда — учебный? Зараза, опять три часа сна украли».

07.44

Поднималось солнце. Теперь до обеда — масса, сон-тренаж.

Общий подъем — в 14.00.

Страна дураков…

Вот вы все пьете… Я не спрашиваю, разумеется. Я утверждаю. Это сложная тема, но… Очевидно, вы пили, пьете и будете пить. По поводу и без такового. Потому что это жизнь. И в этой жизни вы нет-нет да и, выражаясь словами старика Портоса, «пьете, потому что вы пьете…».

И что отрадно? Отрадно то, что сегодня в родной стране выбор выпивки наконец-то имеется невероятной глубины воображения. В магазинах радует обывательский глаз необъятная широта ассортимента и льет бальзам на душу российских граждан дающий непростую, но такую желанную свободу выбора ранжир по платежеспособности спроса.

Вот, нате вам, пожалуйста, напитки всяческие: «твердые», слабоалкогольные, домашние или, как говорится, «от кутюр», то бишь «от сомелье». Чего душеньке угодно? Сладенького? Не вопрос! 38 наименований, извольте! Завернуть? Для дамы-с? Можем предложить чудненький ликерчик или, к примеру, восхитительного букета наливочки. Не желаете? Превосходно, благоволите! Вам как постоянному клиенту — скидочка с наценочки! Заходите еще, всегда рады-с. А вот кому пива, пивка, пивасика?! Чешского, баварского, баночного, в разлив. И вобла тоже есть, сухарики опять же.

Фантастика. «Гнать» вот, кстати, тоже хорошо стали, с подходцем, с душой, знаете ли. Ну, или вот еще «шило». На любителя, конечно, но что делать, когда край как надо, а нету?

А ведь было, было совсем не так давно еще место и время, где люди не то что на вкус — на запах и цвет забывали, как оно, это пойло всяческое, выглядит.

Даю пеленг. Время это было «самое лучшее и точное в мире» — советское, которое нынешнему юному поколению, как ни крути, прошлый век и архаика, а ветеранам «гондурасских» революций — лишь редкая ностальгическая слеза в глазу.

Местом же был Памир, или, если быть точным, территория бывшей Горно-Бадахшанской автономной области Таджикской ССР, расположенная в самом высокогорном аппендиксе «широка страны моей родной».

То есть буквально там, где в 1895 году русские казаки по указу царя-батюшки обустроили границу для защиты южных рубежей империи. А всего через каких-то сто лет на Руси, на которой и так-то не очень подозревали о существовании этой, извиняюсь, дыры (кроме того что есть «замечательные» сигареты марки «Памир», и это-де такие высокие-высокие горы, куда вроде бы лазил сам дедушка Ленин, за что «благодарные» потомки в его честь одну вершину именем Мавзолея обозвали), напрочь россияне позабыли и оставили к бесу все это богом проклятое и никому задаром ненужное, провернув-таки колесо истории «взад».

И жили там замечательные советские люди таджикско-шугнанской национальной наклонности: гостеприимные, приветливые, улыбчивые, то есть в общем неплохие и по-своему порядочные. Но по причине трудовой недозанятости имели они скверную привычку учиться в высших учебных заведениях всея ЭсЭсЭсЭр. В вузы, как жители национально-кадрированных окраин, они поступали легко и непринужденно, чем с течением лет обеспечили родному краю потрясающую статистику: самый высокий процент на душу населения людей с высшим образованием! Видимо, это, а может, и смесь партийно-перестроечных веяний вкупе с тайными исламскими, а то и зороастрийскими верованиями подтолкнуло их к тому, чтоб установить в области «зону трезвости». То есть лишить не только постоянно проживающий, но и безвременно служащий контингент населения, включая славную когорту отдельного корпуса пограничной стражи, возможности снимать стресс без применения холодного и огнестрельного оружия.

Однако не таков российский воин, чтоб не разжечь огня в пустыне, потеряться в каменных джунглях или не организовать в «безъядерной зоне» испытания асимметричных ответов нападкам невероятного врага.

— А еще, Митя, в наших суровых заставских условиях можно запросто сделать «Хайль, Гитлер».

— Это как это, батяня? Чего это за такое, за фигня такая?

— Чего-чего… — поморщился Деда Вова (он же — древний и потертый, как седло Батыя, майор Блинов Владимир Александрович, начальник славной погранистической заставы). — Бражка это такая, сынок, полпиво! Андерстэнд? Горцы-шерпы называют это пойло «ракси», непальцы — «чанг», японцы — «саке», корейцы — «макколли», ну а мы, «озверевшие» русаки, зовем его «Хайль, Гитлер». Почему «Хайль, Гитлер»? Эх, молодежь, ни черта-то вы не знаете, и всему-то вас надо учить. Ладно, слухай сюды внимательно. Конспектировать не обязательно, чай, не на лекции. Тем более что математика проста как дважды два. Итак, чтобы сделать наше «домотканое» ракси, берешь обычную трехлитровую банку и хорошенечко ее промываешь. Да, правильно, водичкой. Род-ни-ко-вой, ключевой водичкой. Готовишь ингредиенты — килограмм сахара, сто грамм дрожжей и полкило риса. Аккуратно засыпаешь всю эту хрень в банку, заливаешь чистой. Ну, конечно, ключевой. Заливаешь чистой водой, а сверху!.. — Пауза. — А сверху натягиваешь на горловину резиновую перчатку. Да, медицинскую. И все. И баста! Ставишь «изделие» на две недели в теплое место. Наблюдаешь: как только пена прекратит образовываться и перестанут выделяться пузырьки — значит, готово. Далее по схеме: сцеживаешь в нужном объеме и употребляешь с удовольствием. Тинктура не шедевр, но, как говорится, на безрыбье и брага — «Чивас Ригал»!

Сказано — позабыто. Пролетело слово по изгибам и лакунам военного мозга и ушло в атмосферу. Лишь осталась в подсознании, где-то на периферии нейронно-рефлексивного, куфическая вязь интонаций неглупого и чуткого старшего товарища да брошенные в беспорядке цифры, коды и алгоритмы.

Но… Проводив вскорости после того разговора Деда Вову в такой всегда в этой местности долгожданный отпуск, «ма-ла-дой» лейтенант загрустил от перспективы встречи Нового года в гордом и до безобразия трезвом одиночестве. А до «елочки зажгись!» оставалось-то всего две быстродогорающие недели! Тут и поперло из подсознания, тут-то и вспомнилась ему незатейливая «батина» рецептура во всей ее простоте и, так сказать, исключительной надежности.

Следуя строго по унаследованной схеме, Митя «зарядил» заветную банку и нежно, как, наверно, никогда в жизни не натягивал даже презерватив на своего «друга», обтянул ее сверху резиновой перчаточкой. Проставил дату и время в настенном календаре и стал наблюдать.

На вторую ночь, устав вести научные наблюдения, Митенька сморился и уснул, даже не сняв «камуфляжа». Разбудил его негромкий хлопок, легкий свист и последующий за ним шлепок. Митя, хронически недосыпающий в отсутствие командира (один офицер на заставе — вечный ответственный), на два счета оторвал тренированное тело от койки, в прыжке передернул затворную раму Макарова, мягко упал на пол, перекатился и изготовился для стрельбы лежа.

Тихо… Придя в себя, медленно встал, зажег свет и, разрядив пистолет, протер глаза. «Ничего. Никого. Ага, вижу… Фу… Перчатка на полу валяется… Слетела, значит… Ну-ну…»

Заинтригованный, он снова водрузил ее на горловину и, заварив свежего чайку, решил понаблюдать еще немного… Обвисшая на банке, безжизненная, как снятый после употребления кондом, перчатка сначала медленно, потом чуть быстрее, словно кобра, раздувающая капюшон, стала подниматься, поигрывая пальчиками и пытаясь гипнотизировать его, как кролика-сомнамбулу… И вдруг — бац! — взвилась в воздух и медленно спланировала на пол.

«Зиг хайль! Зигхайль! Зиг хай…»

Так продолжалось, пока Митю снова не бросило в объятия Морфея.

А утречком, уходя на заставу, Митя уже без всяких церемоний и телячьих нежностей вздернул перчатку на горлышко банки.

— Сидеть-бояться, резиновая Зина!

Сказано было сильно, но не зло, скорее тускло и как-то без особой надежды в бесцветном голосе.

Время шло. Перчатка большую часть времени аморфной обездвиженной амебой лежала на полу, а Митя практически потерял интерес к вялотекущему эксперименту.

И лишь 31 декабря, ближе к вечеру, ближе к этим ритуальным танцам вокруг колючего в лампочках дерева, он вспомнил об отложенной задаче и решил, что пришла пора ставить практические опыты. С некоторым любопытством и изрядной долей скепсиса он сцедил мутную жидкость, понюхал. Сомнительно. Но пахло чем-то отдаленно напоминающим спиртное. Мужественно зажмурив глаза, осторожно отхлебнул… Б-ррр!..

— Еп-понский гарррадавой, блин! Ну и гадость! Нет, уж если нет в жизни счастья, так это пожизненно!!! Эх, Деда Вова, Деда Вова! Пень старый! Небось опять чего-то напутал… Алхимик бенедиктинский, конь педальный… Алкаш! Ну, блин, вернись мне с отпуска… Не поленюсь — поставлю еще раз, а потом угощать буду! Ректально!

С этими словами Митя, закинувшись, схватил баночку и бегом, бегом на улицу.

«Куда? Куда бы ее? А! Ага, вон, сейчас мы ее в сортир, родимую! Заодно хоть замороженный столбик дерьма размыть тепленьким! А то скоро с ломиком ходить надо будет. Или с топором… Порубишь „столбик-колышек“ — сядешь по-большому! Не порубишь — будешь справлять нужду гордо, то бишь стоя! Чтоб эти памирские морозы! Эх, жизнь! Нет… Надо было все-таки летчикам водки заказать! Давно бы из Душанбе пузырек переправили».

Да-с… Вот так и встретил Митя Новый год трезвым, в одиночестве и гордым.

А потом… А потом с утра неожиданно быстро на улице потеплело. Устойчивая, державшаяся весь декабрь морозная погода сменилась обильными снегопадами, лавинами, а уже к вечеру первого января столбик термометра уверенно торчал в плюсе.

Выпустив очередной наряд на границу, Митька, повеселевший от такой почти весенней погоды, решил отлить по-быстренькому. «Ух, уф… Бляха-муха-цокотуха, позолоченное брюхо… Так-так-так… Ой, мама-мама, не могу, давай-давай-давай, раз-два-три!..» Подбежал к туалету, рванул дверь и… О, ужас!.. О, майн гот! Сапоги… Спасло только то, что был Митяй в тот момент в сапогах. А ведь, подумать страшно, бежал бы из дома — был бы в тапочках.

Когда «селевый» поток дерьма с непередаваемым дрожжевым запашком, или, на местном пограничном сленге выражаясь, «мумие», успокоился, когда сапоги были отмыты (слава богу!) в близко журчащем незагаженном арыке и обильно политы незабвенным «Шипром», Митька, ругая в бога-душу-мать и Деда Вову, и местную власть, и всю эту гребаную «безъядерную» зону, пошел звонить летчикам:

«Выручайте… Люфтваффе… Чаечки вы мои…»

Серега Охмянин стоял, сильно покачиваясь, на центральной аллее погранотряда. Его штормило. Белым днем.

И что характерно — день был белый-белый, а Серега был красно-рубиновый. Он сегодня принял. На грудь. Белого вина. Немного. Полкилограмма. Был повод…

И вот парадокс — вино то было белое. А морда стала красной. И не то чтоб он был алкоголиком. Или горьким пьяницей. Нет.

Сегодня он помянул друга. Однокашника. Они вместе, в одном взводе, в одном отделении, учились в училище. Они шесть лет назад приехали на Памир. Тянули лямку на соседних заставах. Потом Серега ушел в разведку. А друг уехал в Афган, на участок другого отряда.

Шло время. Они умудрялись не терять друг друга, изредка переписывались. Не очень часто, но дозванивались, общались. Подгадывали отпуска. Ездили в Крым, в Прибалтику. Погреть пузо, попить пива да отведать женской ласки. И вернуться к службе на кордон и за него.

Серега стал заместителем коменданта по разведке, а друга назначили заместителем командира десантно-штурмовой маневренной группы. Дослужились оба до капитанов. Не знаю, как насчет детей, но семьями оба так и не обзавелись. Не сложилось как-то.

А вчера Сереге позвонили и устало-буднично сообщили, что капитан Козик погиб на боевом задании. Тупо так.

Подробности? Да какие, на хрен, подробности, брат? Колонна на марше, шли в район боестолкновения, сидел на броне в каске, в бронике. Втянулись в «зеленку». Шальная пуля. В голову. Летальный исход.

Тупо, глупо и нелепо.

Серега покачивался, мотая головой, смотрел на горы и не видел их, а в голове шумело, свербило, царапало: «Витек, как же это? Как же ты так? Столько лет ни одной царапины, и вот приплыли… Почему? Зачем это?»

В отряде все, начиная с командира, знали, что у Сереги погиб друг. И его сегодня никто не трогал. Даже начПО. Сочувствовали. Шептались. Но не трогали. Сегодня Серега был «блаженным». День такой. Командир подписал ему краткосрочный отпуск, и завтра он улетал к Витьке на родину. Хоронить друга.

«Вот я стою. Живой. Точнее — чуть живой. Елки-метелки, палки-моталки… Пьяный, правда. Почти в ж… Но живой. А Витек того… Витек! Дружище! Ау-у-у!.. Был — и нету Витька. Неправда какая-то… Неуютность и тоска зеленая. Хрен знает что такое! Человека нет, а мы сидим, пьем. Чревоугодием занимаемся. Свинство, господи! Свинство, блинство и паскудство. А с другой стороны? Ему уже все равно, а у нас, у русских людей, традиция, понимаешь… Ежели без дури, то и можно, наверное, а? Я думаю — можно. Помянем? Помянем, конечно. Царствие небесное, Витек. Спи, дружище».

— Охмянин?!

«О! Здравия желаем, товарищ подполковник! Чем это мы не угодили „любимому“ особому отделу, если целый начальник обратил на нас свое внимание?»

— Я, товарищ подполковник!

— Ох-мя-нин, все пьете?

— Пью, товарищ подполковник. Но не все. Только водочку. Исключительно. Вот-с. Под огурчики-помидорчики. Сало опять же, м-да…

— Вижу. Все пропили? Честь, совесть, человеческий облик?! Вы посмотрите, на кого вы похожи? — Особист начинал заводиться. — Я ведь уже давно за тобой присматриваю! — неожиданно перешел он на «ты», — Еще с заставы, где вы с начальником твоим, Лешенькой, куролесили. И вообще, все вы разведчики — пьянь! Ведь ни хрена ж не делаете! Только «ханку» жрете. Пользуетесь, что командир к вам благоволит.

Вот и распустились. А тебя я вообще… Я говорил командиру, что нельзя тебя в разведку переводить. Тебя надо было вообще с границы убрать. Так нет же! Не послушали, настояли на своем, перевели тебя в отдел, алкоголика. А ты пьешь и клал с прибором на всех! Ты алкаш, Охмянин! Алкаш и разгильдяй. Подожди, дрянь! Я тебе еще устрою. Я тебе обещаю — будешь в скором времени в тылу, в самом распоследнем гнилом стройбате. Огурчики? Помидорчики? Ну-ну! Я тебе сделаю! Так напьешься — обыкаешься потом.

И… О, боже! Вот только что стоял красавец особист, пылал праведным гневом и клеймил позором — и вдруг… упал! Батюшки! Сам взял и упал. Вдруг. Упал некрасиво, согнувшись циркулем, подняв кучу пыли плотным задним «бампером».

И стало тихо-тихо. Только катилась прямо в грязный арык по неожиданно безлюдной аллее его модная, с высокой тульей фуражка да клацала «отрихтованная» челюсть.

Серега, трезвый как стекло, резко сорвался с высокого старта и догнал фуражку. Отряхнул ее об колено и, помогая встать «катапультированному» в одночасье подполковнику, участливо молвил:

— Вот. Вот я пью, а меру знаю. А вы на ровном месте… к-хм, споткнулись. Так ведь и убиться недолго, товарищ подполковник. Зубы-то целы? Вот и ладно. Вам помочь? Так-так-так, встаем, встаем. Вот, фуражечка.

— Ф-фука, я тебя поф-ф-ажу, гаденыф-ф!

— Не докажешь, ублюдок! Не докажешь, да и побоишься. Я в отпуске. И у меня друг погиб. Все знают — значит, имею право. А ты?.. Я тебе так скажу: не бери меня «за здесь», я — вся такая! А впредь думай, что говоришь! Нельзя так с людьми. Не по-божески. Сволочизм это. Ну, помочь, что ли?

— Да иди ты, ф-фука.

Вот и живет же, гнида. А Витьки больше нет. Кончился Витька. Или это справедливо?

Юра был в шоке. Я бы даже сказал в ступоре. В состоянии, близком к коме. От полной потери чувств его пока еще удерживали водка и основательно теплая и радушная компания.

Водки было много. Когда на единственной гитаре добрыми, но сильными руками ветеранов «гондурасской революции» была оборвана последняя струна, Юра взорвался:

— Козлы! (Браво, Юра!) Все козлы! (Брависимо!) Твари! (Кто бы мог подумать?) Меня мама ждет, у меня жена, ребенок… (Поздравляем…)

— Мне командующий, — продолжал он, — лично (А вот это, брат, ты загибаешь!) обещал: «Соболев, два года — и вернешься обратно на Камчатку!» (Ой-е-ей, пошли понты!) На хрен мне не уперлась эта Средняя Азия! В гробу я видел этот Хорог, этот весь Горный Бадахшан! (А вот это ты зря! Зур, башан — Горный Бадахшан, понимаешь!)

Юре после вывода его маневренной группы из Афгана отцы-командиры различных уровней сказали, что все ранее командированные из других мест офицеры остаются для дальнейшего прохождения службы в краснознаменном Среднеазиатском пограничном округе. И теперь каждое утро Юра встречал начальника отряда на крыльце штаба с рапортом о переводе. И каждое утро желающие могли наблюдать, как командир рвет Юрин рапорт на мелкие кусочки и бросает в урну. Эта комедия продолжалась уже полтора месяца.

— Я хочу к морю, к океану! — орал Юрка — Я люблю Камчатку, я скучаю по сопкам, гейзерам, крабам и красной икре. (Юра, Юра, это жлобство!)

— Я даже ничего не имею против инея на кутикулах! Но мне не нравится… Нет, не так. Я ненавижу песок на зубах! (Гад, обидеть хочешь?)

— Козлы! (Так, все, он повторяется, похоже, пора прервать эту «песню прерий»…)

— Братцы, кто поближе? Плесните в кружечку нашего героя еще «пунша»! — простонал Саня Лахов — А то у него, наверно, в горле пересохло.

К слову, рецептура «Пунша восточного»: солдатский чайник, пачка чаю, стакан сахара, две бутылки водки, долить водой и вскипятить. Пить горячим.

— Саня, брось! Я же не жлоб! Но по-человечески обидно, да? Я ж не уволиться хочу. Я хочу Родине служить. Ну не климат мне тут! Я с детства, с детства жары не переношу. И потом — мне слово давали, что вернусь. А теперь что? Где справедливость, я спрашиваю, а?

— Да ладно, Юрок, не стони. Какая жара? Ты, дружок, жары еще не видел и не нюхал! Ну чем тебе здесь плохо? Смотри — тепло, фрукты, минеральные источники, чистый горный воздух. Да пальцев на двух руках не хватит все преимущества перечислить.

Но Юра был тверд, как член молодого лейтенанта в первом отпуске.

— Я сейчас напьюсь и пойду к командиру! Затею бузу прямо у него в кабинете, и он сам меня отсюда быстренько сплавит.

— Ага, сплавит. Точно. В Кара-Калу, в Серахс, в Туркмению. Вот там, Юра, жара! В пески, к скорпионам и фалангам! В Каракумы, блин!!! Причем легко! Коля вон уже шесть месяцев напивается и раз в неделю строго — бузит. И что? Один хрен — никто его не увольняет!

— Ну я не знаю… — немного сник Юрик. И после паузы тихим проникновенным голосом произнес — Только я вам так скажу, помяните мое слово, через месяц я отсюда уеду. Точно. Клянусь Аллахом, бля буду! Слово мое — крепче гороха!

Тут надо вам заметить, что на дворе шумел апрель…

А горы в апреле на Памире становятся такими красивыми! Сверху еще лежат белые снеговые шапки, атласные до блеска. Аж глаза слепит! Чуть пониже — безумно ярким ковром расстилаются красно-алые маки. А под ними — все в дымчатом розовом цвете. Как будто кто небрежно раскинул над домами шифоновое платье боговой невесты. Это цветет урюк. Вода в Гунте и Пяндже опять мутно-грязная. И бурно несется она вниз на азиатские равнины ревущим потоком. И нескоро еще она утихнет и снова станет хрустально-лазурной. Но небо уже такое чистое, такого нежно-голубого цвета!

И кажется, что начинаешь понимать, откуда на Памире среди бадахшанцев так много красивых людей — высоких и стройных, рыжих и голубоглазых. Это отражение, братишки, это эхо. Эхо весенних Памирских гор.

И оживают заскорузлые души боевых «пехотных» офицеров. Им, уставшим от ежедневных «извращений» (нас е…т, а мы крепчаем!), вдруг начинает хотеться обыкновенного женского тепла и ласки. Да так сильно, что просто невмоготу!

Но в отпуск всех сразу никто не отпустит. А необременительных служебных командировок в большие и более или менее цивильные «кишлаки» на всех не хватит. Да еще и Хорог сам по себе городок-то небольшой.

И начинается тут, братцы мои, процесс, который повсеместно на Руси называется простым русским словом — бл…дство.

Раечка Красовская работала в службе вещевого снабжения. Кто из нас не проходил через ее кабинет? Таких не было. Ибо именно оттуда начинался путь в изобилие. Раечка выписывала накладные на очень ценные для солдата и офицера вещи — обмундирование: платье военное в ассортименте, теплые зимние портянки и прочую амуницию. С ней просто по определению все должны были быть ласковы. Иначе ходить тебе и твоему личному составу в обносках или во всем не по размеру. Либо получать все в последнюю очередь.

И клянчить! Долго и нудно клянчить, унижаясь перед последним каптером и торгуясь, как в пятницу на базаре. А улыбнулся Раечке, а подарил ей коробочку конфет или духи «Черная магия» — и все у тебя, славный мой, пойдет по-другому. И получишь то, что нужно, и стоять у склада не будешь лишний час. Такая вот диспозиция!

А Раечка еще к тому же и симпатичная была женщина. (Стерва-курва-лярва!) Рыжая, стройная, гибкая. Огонь-баба! Глазищи зеленые, бесстыжие. Юбочка — под обрез. Грудь (что там ваши горы!) чуть на стол не вываливается. Ножку на ножку закинет — пуговицы от ширинки отлетают! Щебечет без умолку, смеется, а сама тебя оценивает. Да так, что чувствуешь себя голым, как под рентгеном.

Ты ей что-нибудь начнешь заливать, а она губки томно так приоткроет и, как будто бы невзначай, язычком облизнет. И моментально забываешь, о чем ты только что пел. Накладные получил — и бегом оттуда, как черт от ладана! А она смеется. Ну, ведьма, ей-богу.

И вот как-то раз зависали мы в очередной раз с мужиками в своем «Хилтоне». Как всегда — по случаю. (Была бы водка — случай найдется!) А когда дошло до вокала, вдруг вспомнили, что коммунальной гитарой последний раз мангал разжигали. А какой апрель без песен? Особенно когда мы по нему дежурим?

Кто-то вспомнил, что у Райкиного мужа есть классная гитара. Дима Красовский хоть и служил по «военно-политической части», но по всем оценкам мужиком был нежадным. Гонца снарядили жидкой валютой в разумных пределах и отправили к нему с напутствием без гитары не возвращаться.

Вернулся он довольно быстро. С гитарой. И поведал такую вот странную историю.

«Стучусь я к Димону. Окрывает. Заходи, говорит, чайку попьем. Я вошел, осмотрелся — квартирка однокомнатная, дверь в комнату закрыта. Чистенько, скромненько. Прошли на кухню. Я говорю: мол, Димон, дай гитару, мужики песен просят. Он говорит, что не вопрос — мол, какой разговор? Сейчас выдам. Даже без расписки. Только вот чайку давай, говорит, испьем. Я говорю, что во мне уже грамм 300 водочки есть. Боюсь, говорю, что чаек не пойдет.

Он сразу согласился и тут же наливает водочки. Давай, говорит, за нас, мужиков! Я только хотел ответить „алаверды“, так сказать, как открывается дверь в комнату и выходит оттуда Юра Соболев в военно-полевых трусах, а следом за ним и Райка в халатике.

Япона мать, мужики! Я чуть было рюмку не съел от неожиданности. Вот так пердимонокль! Ну, думаю, сейчас будет алес-капут. Юрка-то мужик здоровый, а Димон — худой и маленький. За швабру спрячется влегкую. Я на всякий случай поздоровался со всеми и за табуреточку покрепче ухватился. Сижу, глазами хлопаю. Если что, думаю, надо Юру глушить сразу, а то убийство может быть.

Но ни хрена подобного, братцы! Голуби наши оба, как ни в чем не бывало, присаживаются к столу и тоже водочки себе наливают. За что пьем, спрашивают? А Димон тоже так спокойно им отвечает, что за нас, любимых, и наше здоровье, мол. Кивнули друг другу, выпили. Сидим, скучаем. Телик смотрим. Я себя ощущаю полным идиотом. Нутром чувствую, неправда тут какая-то, а понять, въехать до конца не могу.

Очнулся я, короче, напомнил про гитару. Говорю: спасибо, хозяева дорогие, все было очень вкусно. Особенно чай. Посидел бы с вами, да вот, мол, мужики праздника ждут. Димка мне вынес подругу шестиструнную, да я и рванул. Вот такая фигня, родные мои».

Мы, конечно, сильно не удивились. Мало ли чего бывает в жизни? Весна опять-таки, гормоны бурлят, спермотоксикоз. Ну, пытались пообсуждать что да как. Только пьяные офицеры мало чем отличаются от лесорубов, которые в лесу — о бабах, а с бабами — о лесе. Помните анекдот:

— Дежурный! Где офицеры?

— В канцелярии, товарищ подполковник!

— О чем говорят?

— О бабах вроде.

— Яс-с-но! Продолжайте наблюдение!

А через полчаса снова:

— Дежурный! Это оперативный… Как дела?

— Без происшествий, товарищ подполковник, все в порядке…

— Что там офицеры? О чем спич?

— Что-то о работе, о службе.

— Ну, едрена кочерыжка, напились все-таки.

Дискуссия о шведских нравах в таджикской глубинке как-то не получила должного накала.

Зато весьма быстро перетекла в составление психологических портретов командования. Потом спонтанно пошло хоровое пение. Не сильно стройное, но очень мужественное. И очень громкое. Потом было… Потом… Потом все, блин, спать, блин…

Утром я еще брился, пытаясь отыскать себя в заплеванном зеркале, когда раздался восторженный Юркин вопль:

— Мужики!!! Все, капец! Кончетто гроссо! Аллегро модерато! Йесс, родные мои, йессс! Камчатка, плиз!!! Камчатка, это сладкое слово — Камчатка…

— Кто это там орет, как раненый мастодонт? Юра, имейте совесть и уважение к боевым товарищам. Наше душевное и физическое состояние не позволяет нам в данный момент общаться на таком уровне децибел…

— Мужики! — уже тише, но по-прежнему захлебываясь от переполняющей душу радости, гоношился Юрик, — Мое слово крепче гороха. Я еду на Камчатку. Все, блин, пакуюсь! И в 24 часа! Дранг нах Камчатка! Ура, ура, ура-а-а!!!

Тут мы все заметили, что Юра сиял неожиданно румяным, здорового цвета, чисто выбритым лицом. И вообще был элегантен как рояль — туфельки почищены, брючки отглажены.

Это поражало в самое сердце. Оказывается, пока мы еще отдирали наши бренные тела от коек, Юра уже успел смотаться в политотдел, а оттуда — сразу к командиру.

Там он честно доложил всем инстанциям, что не может продолжать службу в краснознаменном Среднеазиатском. По причине того, что отбил верную супругу у боевого товарища-офицера. (Глаза вниз, испытываем муки совести!)

Что он влюбился (на щеках румянец, глаза горят!) и что Рая тоже испытывает к нему пылкие ответные чувства. (Да уже весь отряд знает, а может, и до округа дошло, не дай бог!) И так далее… Что это — на всю жизнь, и вообще он собирается на ней жениться (фуражку к груди, на глазах скупая мужская слеза). И все такое… Что он уже даже написал (телеграфировал, телефонировал!) своей законной жене обо всем. (Стыд то какой!) И пятое-десятое…

В общем, история скверная! (Как нам с товарищем боевым друг другу в глаза смотреть? Каждый день встречаться. Да и ходим-то ведь с боевым оружием! Мало ли чего?) И самый лучший способ не выносить сор из избы — это перевести их с «молодой» невестой в другой округ. Ну, разумеется, Камчатка — это самый лучший вариант. Это всех устроит! Так будет лучше. Для всех.

Юра улетал на следующий день. На «вертолетке» Рая плакала. (Видимо, от счастья?) А он шептал ей, что заберет ее к себе на Камчатку. Вот только устроится на новом месте. И все у них будет хорошо. Любовь и семейное гнездышко. Все будет.

Через неделю улетела и Райка. К маме с папой. Ждать весточки от любимого. Милого, желанного.

А еще через месяц все узнали, что Юра, редкостная гадина, прилетев домой, к своей старой, законной жене и ребенку, упал на колени, покаялся и был прощен. И дружная, счастливая семья в полном составе укатила служить Родине дальше. На Камчатку. К морю. К океану…

…Бессоницей ветка стучится в окне…

В кабинете военно-политического отдела по борьбе с бандитизмом, а проще говоря, инструктора политотдела Игоря Кислицына было туманно и сизо. Бесцветный взгляд хозяина кабинета скользнул по входящему «летехе», узкие губы как бы нехотя разжались, и неожиданно приятный с хрипотцой баритон обозначил контур будущей беседы:

— Зда-аров… Как думаешь, военный, что будет, если отсюда через окно зафигачить из «базуки» по штабу?

Майор Игорь три года воевал в составе Керкинской ДШМГ[7], самого боевого подразделения среднеазиатских пограничников. И хотя прошло с тех пор уже больше года, привычки остались.

— Зашибись. Будет феерично и вполне в духе.

— Садись, кури. Мы тут с Куком работаем.

В комнате за совещательным столом сидел отрядный «комсомолец» Юра Кедров.

Куком, за железную, как у знаменитого предшественника Джеймса, сдержанность, его звал только Игорь по причине большой дружбы и предыдущей совместной боевой службы. Остальным делать этого не рекомендовалось.

Кедров одним пальцем стучал по клавишам старенькой пишущей машинки.

— Вот, Кук печатает тексты песен для сборника «афганского» фольклора. Я как старший товарищ, неглупый и чуткий, осуществляю креативное и методическое руководство. Слышал?

В округе очередная акция — «С песней по местам боевой славы!». Ну, скоро вывод из Афгана ведь. А так, мол, на память. И, вручая бойцам, с дрожью в голосе произносить: «Держите, сынки. Все, что могу. Все, что могу. Спасибо за подбитые танки…» У тебя песни есть? Хорошо. Давай две. Мы тебя в барды спродюсируем. Но лучше — пять. Вдруг не срастется с некоторыми? Кук, я правильно говорю?

— У-гм-у, — буркнул себе под нос насмерть сосредоточенный Юра.

— А вот, кстати…

В комнате возник розовощекий и сияющий замначальника политотдела:

— Игорь Юрьевич! Скоро Новый год (с намеком). Вы поздравительную телеграмму на заставы подготовили?

— Товарищ подполковник (обиженно!), нас (типа, ты что, тупой?) с округа (образца-то нет!) еще не поздравляли!

— Ну и что? А вы возьмите там сами что-нибудь набросайте. Коротенько, поподробней и по сути! Хорошо?

— Есть.

Игорь не спеша открывает ящик стола, достает бланк телеграммы и новую сигарету из наполовину опустошенной пачки.

— Кук! Что будем писать? Как обычно? «В войсках округа продолжает иметь место…»? Хотя нет. Это ж вроде должно заканчиваться строгой благодарностью с занесением в грудную клетку? А тут — праздник… Да… А вот, кстати, была у меня еще одна подруга в Загорске. Сказочной красоты мадам, я вам доложу…

Тук… Тук-тук… Постукивает машинка. Кислицин с Куком травят анекдоты, муссируют тему мерзкой (потому что нелетной) погоды и мерзкого (потому что абсолютно неконкретного в канун Нового года) военного снабжения. Стрелки часов движутся, работа работается, служба идет.

Дверь опять распахнулась.

— Игорь Юрьевич, ну что?

— Да, так точно, товарищ подполковник!

— Что «да, так точно»? Где телеграмма? Набросали?

— Дмитрий Алексеевич! Ну (с напором), нас же из ок-ру-га (им-то там виднее, правда?) не поз-драв-ля-ли?!

— Так! Мне все ясно! Не надо! Ничего не надо! Я — сам!!!

Дверь захлопнулась. Стряхивается пепел. Снова открывается ящик стола и со словами:

— Правильно… Что я, телеграфист, что ли? — бланк небрежно смахивается в стол.

Взгляд на часы. 12.20. В 13.00 — по распорядку обед. Взгляд на коллегу.

— Кук! Вкалывать осталось сорок минут…

Все было плохо. Все было еще хуже, чем всегда. Ночные наряды должны были меняться на месте. Но первые снялись и ушли на заставу пораньше и нижней тропой. А другие пришли попозже и верхней…

А во временном разрыве, как в черную дыру, как мыло в анус, на нашу территорию проникли-проскочили два афганца. Контрабандюги. С грузом. С наркотой. На «закладку».

И, уже возвращаясь, напоролись они на доблестных советских пограничников. На новую смену, свежую. Незадача, однако…

Один сразу рванул обратно и попер, попер, родимый, в горы.

А второй метнулся к воде, сиганул рыбкой в мутные пянджские воды, плюхнулся на автомобильную камеру и поплыл. Ихтиандр, не иначе.

Старший наряда, ефрейтор Заколупкин, отличник боевой и политической подготовки, видя, что вражина уходит, принял грамотное решение и открыл огонь на поражение. Он выпустил двенадцать пуль… Всего двенадцать. Маленьких злобных металлических ос. Глухой ноябрьской ночью.

Потом уже было много всего: большой поиск, резерв пограничного отряда, прожектора, собаки, утром вертолеты, куча задействованного народа. Нашли и взяли живым полузамерзшего в горах второго. Нашли и тело первого. Его прибило к нашему берегу километрах в десяти ниже по течению.

Потом, немного позже, были встреча пограничных комиссаров и официальная передача одного тела и одного живого иностранного гражданина. На историческую родину. И разумеется, протокол.

Увидев два маленьких пулевых отверстия — во лбу и в глазу своего подданного, — афганский пограничный комиссар в небольшом шоке только и смог спросить:

— У вас все так стреляют?

— А как вы думали? Все, как один! — не моргнув глазом, отчеканил наш комиссар и, вздохнув, добавил: — Извините, конечно, уважаемый, что так вышло именно с вашим, э-э… гражданином… Служба, что поделаешь… М-да…

А живой нарушитель стоял в наручниках под автоматными стволами с глазами затравленного волка, судорожно сглатывая слюну и медленно замерзая на холодном ветру.

О чем он думал в тот момент? Может, о том, что лучше б ему было тоже умереть, сдохнуть той ночью от рук неверных? А может, о том, что он скажет своим хозяевам? О глотке горячего чая, о детях, если они у него были? Хотя, скорее всего, он просто тихо молился своему мусульманскому богу и не думал ни о чем. Лишь бы все закончилось поскорее.

А еще в этот же день на памирской земле высадился целый десант проверяющих «товарищей из Центра» (святое дело!) во главе с хмурым и неприветливым полковником Боченовым.

И пошло расследование. Обычное гнусное дело. Опросы, допросы, эксперименты… Писались и переписывались по десять раз объяснительные, составлялись рапорта, справки, акты. Рыли носом землю штабные, на проверках всегда очень противные и вредные, трясли местных языкастые таджикоговорящие разведчики. Серыми тенями мелькали то тут то там проницательные особисты и крутились у всех под ногами вездесущие политработники. А как же без партийно-политического контроля?

Умаялись все, измучились, устали страшно. Мишке Варламову, начальнику «зачумленной» заставы, безудержно хотелось выпить и поспать хотя бы часок. Он уже третьи сутки был на ногах, или на том, что от них, стертых до копчика, осталось. Но он был крайним, и его последовательно, хотя, скорее всего, и без злого умысла, лишали сна, горячей пищи и жены.

Вообще офицер границы у нас всегда крайний. Всегда первый под танки и всегда последний к пирогу. И он не в обиде. Он все понимает. Он может не спать сутками, он может не есть, не пить, не курить. И тащить эту службу. И всегда готов отвечать за свой участок границы. Вот только хамства он терпеть не может, не хочет и не умеет.

А полковник Боченов был самым настоящим, классическим, я бы сказал трамвайным, хамлом. Три дня оно (в смысле — хамло) ходило по заставе насупленным папой с откровенно-брезгливым выражением морды лица. Оно то неожиданно неприятно кривило уголки рта, то ни с того ни с сего недобро и ехидно усмехалось, а то вдруг нарочито громко и вроде бы ни к кому особенно не обращаясь начинало недоумевать и поражаться увиденному «бардаку». Такой, знаете, большой начальник, холеный. Целый полковник! Такие всегда думают, что подавляют волю и сознание подчиненных одним своим присутствием. И часто, как мы увидим ниже, ошибаются.

Наши бойкие тыловики изгибали позвоночник, как женщины-змеи, превосходили самих себя и прыгали выше собственных пупков, умасливая грузную и грозную начальственную тушу: бани-веники-парилки, горячие серные источники, источники радоновые и, конечно, столы-застолья-угощенья. Но уж то ли они перестарались, то ли «клиент» сам перевозбудился от горячего, только к исходу третьего дня вызвал он Мишу в канцелярию. На подведение итогов, на разбор. Тет-а-тет, один на один.

И сразу заревел, и зарычал, и заорал раненным в пятую точку носорогом, пузырясь соплями и фекалиями:

— Достукались?! Су-у-ки-ины дети… Ублюдки, недоноски сопливые!!! Стрелки ворошиловские, мать вашу! Допрыгались? Доигрались?! Это что? Это так вы службу несете? Это вы так границу охраняете? Нет, это не застава, это — одно большое недоразумение! Что вы смотрите?! Хотите что-то сказать? Может, прикажете вас в попу целовать за содеянное? Что, нет?! Молчать! Я вас спрашиваю, арестанты! Вы что себе позволяете? Вы что, страх потеряли? Стрелять, значит, любим? Стрелять, постреливать? Вы что, хотите лицо Родины в задницу превратить? Международного скандала хотите? Да я вас!.. Я вам не позволю!.. Вы у меня!.. Да из вас такой же начальник заставы, как из козла балерина! Вы — пустое место, капитан! Негодяй! Преступник! И замы ваши уроды! Мерзавцы! Идиоты, кретины безмозглые! Мальчики-одуванчики, не целованные ни разу ниже пояса! Вы — убийцы, между прочим! Все! Вы хоть это понимаете? Или у вас мозги отсохли давно? Или вы уже вообще ни о чем не думаете? Да у вас у всех руки по локоть в крови! Вы все у меня в тюрьму пойдете! В тюрьму-ууу! Пожиз-ненн-а-а!.. Вот так-то вот, каторжники вы мои иркутские. И жены вам будут письма жалостливые писать на зону! А молоденькие красивые мальчики будут их в ваше долгое отсутствие тра…

И вдруг на самой высокой ноте крик неожиданно оборвался. Метко пущенная твердой рукой начальника заставы увесистая связка ключей попала высокому гостю точно в середину лба.

— Честь имею, господин полковник! Начальник заставы капитан Варламов стрельбу закончил.

И что характерно, о мой внимательный читатель. Как-то сразу восстановились в мире тишина и спокойствие. Вернулась гармония. Гомеостаз, так сказать. Равновесие.

И Мишка служить остался на той же заставе. И ефрейтор сержантом стал и на «дембель» уехал, как положено, весь в знаках отличия и в первый «замес».

И контрабандисты потом целый год туда нос не совали — кому ж охота башку под пули подставлять?

И Боченов туда больше ни ногой с тех пор.

А Мишке вся наша разведка еще долго руки жала, мяла, тискала со словами:

— Мишаня, молодец-то какой! Ты — мужик! И боец твой каков, а? Гвардеец! Супермен, правнук Вильгельма Телля, внук Ли Освальда, просто Лимонадный Джо, наконец, дай бог ему здоровья. Настоящий воин! Спасибо, Миша! С нас — литр! Да какой литр! Считай, что ты почетный гость отдела, постоянный член клуба. И твоя пожизненная привилегия — сто грамм на халяву в любое время суток! Слово! Теперь, гады, сюда долго не сунутся. Все поспокойней. А на козлов не обижайся, брат. Хрен с ними…

Вот что значит удачный выстрел. А что руки в крови? Так то ж во славу державы и токмо спокойствия России для.

Горы. Июль. Плац. Плюс 35 в тени.

Стадо муфлонов, то есть, я хотел сказать, дорогой и любимый личный состав, окукленный в костюмы химической защиты, стойко внимает.

Начальник заставы Блинов в тенечке под чинарой, не торопясь, вынимает из Дисциплинарного устава прописные истины армейского порядка и почитания. То есть читает. То есть ведет воспитательный процесс. Второй час подряд.

Хлоп. Строй покачнулся, и одно полу-аморфное тело мягко, шурша воняющей резиной, осело на квадратик плаца.

— Фельдшер?!!

— Тут, фельдшер…

Рывком снял противогаз с «тушки», нашатырь под нос — и в тенечек.

— Оклемался, родной? Молодец! Хлебни из фляжечки и в строй!

— Саныч, мать твою так-перетак! — Из окна офицерского домика высунулась кудрявая голова хозяйки, Веры Блиновой. — Отпусти детей, не мучай мальчишек, козел старый!

Блинов, покраснев глазами, как племенной бык, даже не повернув головы в ее аполитичную сторону, невозмутимо чеканит:

— Ве-рр-ка! Замолчь и изыди! Вы…бу!

Верка, сплюнув в палисадник, тихонько матерится. Потом орет в ответ:

— Напу-ууу-гааал! — И хлопает рамой так, что стекло с треском вылетает.

— Отбой «Газы»! Сволочизм. Х-ррр, тьфу!

«Глубины подсознания. Черная дыра интуиции. Маракотова бездна человеческой памяти. Джонни Мнемоник…»

Не то, не то. Все не то… Откуда-то всплывает: «Профессионализм…» Теплее. Уже где-то совсем близко.

«Мастерство не пропьешь». Вот! Вот оно! Наконец-то! Горячо.

Конец июля. Народ кто «в поле», кто в отпусках — мертвый сезон. Конец рабочей недели. Конец рабочего дня. Стрелки часов отнимают уже не наше, а наших сиротливых семей время. Округ требовательно-угрожающе, но пока еще (!) относительно спокойно ждет информации. В отделе — тугая тишина. Только лениво гудят-погуживают, рассекая духоту накаленного за день помещения, неизбежные конторские мухи да чуть слышно шуршит перо китайской авторучки в кабинете аналитика. Это Паша Камолов, шестидесятикилограммовый лейтенант, по-школярски высунув язык от чрезмерного усердия, смахивая капли пота с высокого, «ленинского» лба, струячит «донесение в Центр».

Вдруг легкое дуновение качнуло полусонную незыблемость, хлопнула дверь, и в коридоре дробно-стремительно прогрохотало:

— Где этот… Лахов?!! Где вообще все?! (с подвыванием и полуистерическими нотками)…мать… Срочно-о!.. Даю две минуты! Найти!.. (далее неразборчиво) Вашу… так… в бога… душу… святых угодников… А-а-а-а!…ять! (ять-ять-ять!..) Сколько можно? Вечно с вами… Инфаркт!.. Инсульт!.. Геморрой… (и уже отчетливо…) Давай, Павел Сергееич, давай, родной, не сиди на заднице! Две минуты… Информация по БАПу… Горим…

Барабанный перестук удаляющихся в обратном направлении шагов. Бац! Клац… Хлоп!.. И тишина… И проникновенная озадаченность.

Что это было? «Это» было нашим шефом. Шеф, он же начальник отдела, Иван Алексеевич, «добрейшей» и отчаянной души человек, имел две характерные особенности — одну четкую, а другую — не очень. В смысле, не очень было с первого взгляда заметно, что в общении с подчиненными у него частенько присутствовало рассогласование местоимений «ты» и «вы». Обращаясь по имени-отчеству, он мог сказать:

— Паша, а идите-ка вы на… (Далее следовало четкое целеуказание или…)

Или:

— Па-л Серге-ич, а не пошел бы ты на… (и далее — расплывчатые ориентиры…).

Чувствуете разницу?

Зато очень четко было заметно его огромное, как у бригадира житомирского колхоза-миллионера, пузо. Самого его вряд ли можно было назвать толстым или жирным, но пузо… Пузо было в полном смысле слова дутой легендой. Ну или надутой. Про такое говорят — «зеркальная болезнь». Это когда собственную пипку, извиняюсь, можно увидеть только в зеркале. А в профиль по абрису, без фуражки и в темноте шефа вообще можно было запросто принять за беременную на последнем месяце доярку. И в нашем рассказе этому замечательному предмету, этой нависающей средней мышце, еще будет уделено внимание.

БАП же — это Большой Афганский Памир, большая «обратно-лунная» территория, «марсианская» выпуклость (или впуклость?). Для простых смертных (да в общем-то и для большинства непростых) славян — абсолютная «терра инкогнита». Кио ку мицу[8]…

А Лахов — это майор Лахов, он же — Лахов Вячеслав Иванович, он же — в миру и попросту — Слава Циркуль. Циркуль — потому что длинный и нескладный. Майор — потому что вечный. А Слава — потому что просто хороший человек. У Славы неоценимый (или недооцененный?) плюс — лучше Славы у нас никто БАП не знает. И это взаимно — БАП тоже знает Славу. Знает и любит. И началось это так давно, что и не припомнить.

И от этой длинной, как хребты Гиндукуша и Памира, любви образовался у Славы большой и однозначный минус — безудержная тяга к «огненной воде». Как порок редкой любвеобильности сердца, как инфарктный на нем рубец. А может, как способ снижения порога чувствительности при частых и быстрых перемещениях бренного тела со значительным изменением высоты над уровнем моря. Кто знает, кто знает?

Так или иначе, Слава всегда приезжал с БАПа безо всяких чувств и в «транспортном положении», то есть лежа в «кунге». С помощью нехитрых народных средств — нашатыря и растирания ушей его приводили в рабочее состояние, но ненадолго. Хватало только на то, чтобы быстро отписаться по результатам поездки, скинуть справку в отдел и египетской мумией дойти-дошкандыбать до дома. Где его всегда ждала верная супруга Надежда. И мягкая «подруга» — удобная кроватка. После этого в течение как минимум восьми часов кантовать его было бесполезно.

Вот и сегодня Славка сделал все как обычно, а получилось «как лучше».

За каким-то (?) и кому-то в округе срочно понадобилась информация именно по БАПу. И шеф захотел включить ее в недельную сводку. А Лахов (поте и подлая душа!!!) забыл указать «квадраты» перечисленных в справке афганских кишлаков, оставив в рукотворном тексте лишь пустые скобки. Какая возмутительная наглость, какая недопустимая рассеянность!

Искать же эти зачуханные «населенные пункты» на карте размером во всю стену шефова кабинета было уже некогда, а без лупы и мало-мальских знаний района и бессмысленно.

Обреченно вздохнув, Паша набрал домашний номер Лахова и, услышав печальное, как осенний дождь, «алло?» его жены, торопливо буркнул:

— Надежда Викторовна, здрас-с-ти, Вячеслав Иванович нужен. Срочно. Шефу на «трубу». Живой. Через пару минут перезвоню. — И положил трубку.

Выдох. На раз-два-три… Тук-тук-тук. И с порога скороговоркой, быстро, не давая опомниться:

— Иван Алексеевич, разрешите войти? Есть. Значит так: у Лахова живот прихватило, с горшка не слезает, а карта с БАПом только у вас, разрешите прямо от вас его перенабрать, и тут же «квадратики» впишем…

Шеф недоверчиво-отрешенно, глядя куда-то сквозь и мимо лейтенанта, процедил:

— Урюк лопать надо меньше зеленый — «живот прихватило»… (Мы-тο с тобой знаем, какой-такой живот, не так ли?..) Ладно. Дай трубку. Набирай.

— Вячеслав Иванович, как здоровье? Ну-ну… Ты чего ж это, старый пень, подсунул мне справку без «квадратов», а? Где-где… В Катман-де, черт… На память сможешь? Ну, давай… — Вчитываясь в документ и переходя от стола к карте: — Так…так… Так! Кишлак… (с названием, допустим, имярек, читатель). Какой?! Эт-та г-ы-де же? Внизу справа? А?! Не слышу?.. Так, еще ниже?.. Замечательно, и-ы-ххх…

Тут шефу пришлось нагнуться, да так, что пузо у него стало как-то подозрительно потрескивать. Или не пузо, а пуговицы на рубашке? Или рубашка, внезапно натянувшаяся на спине?

Но Пашке явственно почудилось, что именно пузо! Он нервно сглотнул, облизал пересохшие губы, а внутри у него что-то жалобно екнуло: «Убьет, как пить дать, убьет! Не сейчас, так потом обязательно! Смотри, как морда налилась, вспухла! А глаза, глаза-то — щ-щас лопнут! Мамочки…»

— Уф-ф… Квадрат какой, сволочь? А?! — хрипел багрово-синий и полузадушенный шеф. — Хы-хх… Какой? Ух-ф-ф… Точно?! Сейчас проверю, гад вакханский… Х-м, ты смотри-ка, точно (Циркуль хренов!)… Так, а этот?… Кх-эх, г-гы-де?! — И уже вполголоса и не оборачиваясь: — Пиши, родной, пиши быстро. Диктую…

Утром Пашка спросил Лахова:

— Иваныч, ты как так смог по памяти-то квадраты?

— Какие квадраты?!

— Ну, кишлаков там…

— Каких кишлаков? Побойся бога… Ты о чем, Пашуль?

— Ну, шеф… тебя вчера… спрашивал… звонил…

— Бред какой-то. Шеф звонил? Мне?! Когда? Ты ничего не перепутал? Он, поди, и номера-то моего не знает. Не-е-е… Не может быть. Ты че-то напутал, сынок. Этого не может быть.

— Ну извини… Да ладно, правда, не грузись, Иваныч, это шутка. Ну, шучу я, шучу…

— Глупая шутка… Помилуй тя Господи. Вот и мастерство — оно от Бога. И материя это тонкая. Оно либо есть, либо его не дано. Веришь?

— Это — точно.

«Родился я не помню где, звали меня первые две недели Никак, а разговаривали все вокруг на непонятном мне человеческом языке. В мамкином помете нас было четверо. Но те, другие трое, так и остались ничем, в вечном бараньем запахе и дерьме. А мне повезло, наверное.

Уродился я белым-белым, как первый снежок, и меня подарили странным людям в пятнистой одежде, которые, прости меня собачий бог, жили, ну совсем как, тьфу, коты: ночью в любую погоду с неизменным упрямством все куда-то ходили-бродили, возвращаясь, долго чесались, чистили свои пятнистые шкуры и страшно пахнущие металлические палки, гремели железом и всяким другим барахлом, плескались в умывальнике, потом чавкали, хрумкали, глотали, поминутно срыгивая. Ну а потом до полудня эти двуногие землеящеры обычно спали, сладко похрапывая и сопя на разные лады.

Я сразу выделил одного из них, похожего на тех, у которых я впервые ощутил себя щенком. Чернявенький такой, с усами, чисто как у котяры. Голос у него был громкий такой, даром что на кота похож, — лаял, как взрослая собака, на всех остальных, спал он незнамо когда, но душа у него, я чувствовал, все же добрая была. Утром рано, бывало, все спят еще — этот уже на ногах: идет, зевает, потягивается, глаза протирает. Меня увидит — за ухом потреплет, а я терплю — даже приятно и внимание все ж какое-никакое. Гавкнет по-своему — глядь, уже бежит один двуногий, семенит, сердешный, косточки мне несет. Нет, все-таки добрый он был, хоть и на кота похож.

А еще у него, у чернявого этого, самка была, не то что у всех остальных, „бесконвойных“. Ну я, понятно, сразу в этих двоих хозяев себе присмотрел и признал, потому как и другие двуногие к ним тоже с уважением. И еще. Я вот в человечьей красоте не шибко разбираюсь, но, судя по тому, как все оглядывались и шептаться начинали, когда она мимо проходила, догадался — стоящая сучка! И что характерно — я ей тоже приглянулся. Она меня Шариком назвала первая. А я ее — Гулей про себя, потому как „гуль“ — цветок по-таджикски значит. Потом уж, а я рос быстро, и когда стал взрослым, крупным псом, все никак в ум не мог взять: с чего это я — Шарик? Согласитесь, когда у тебя вся морда в боевых шрамах, а сам ты сгусток мышц и неукротимой песьей энергии, какой тут Шарик? Ладно бы Полкан или там Мухтар на худой конец. А то Шарик. У меня хоть и родословная темная, зато это, как его, экстерьер, прикус, то-се… И Шарик… На тебе! Но на людей нам, собакам, грех обижаться. Тем более на хозяев. Да и не умеем мы, по чести сказать. Уж такие вот мы привязчивые и верные.

Признаться, псом я был у этих прямоходящих не единственным. На заднем дворе еще штук пять четвероногих зубастиков жило. Но те, собратья мои одинаковой и неместной породы, больно злобные были и неразговорчивые. Да и жили они как-то… Как в тюрьме — за решеткой! По ночам эти „торпеды“, поскуливая да повизгивая вроде как от радости (вот уроды!), с людьми, к ним привязанными, все куда-то уходили, а под утро возвращались с ввалившимся боками, грязные и счастливые. Я сначала подозревал, что котов из них хотят сделать. Но потом увидел, как их на людей натаскивают, — чуть под себя не наделал от страху. Нет, подумал я, не будет у нас дружбы. Это ж виданное ли дело на людей кидаться? Мы ж не волки какие-нибудь дикие. Я так понимаю: ежели ты пес, то враги твои на всю жизнь — коты. С другими псами тоже можно, конечно, пособачиться. Однако тут веская причина нужна: либо сильная личная неприязнь, либо баба, ну, в смысле самка, конечно. А вот так, чтоб на людей запросто… Это, братцы, шалишь! Правда, и меня хозяин учил другим говорящим прямоходящим, особенно тем, от которых бараном пахнет, в руки не даваться и из рук их пищи не брать. Он учил — я притворялся: еды с рук не брал, зубы скалил, щетинился дикобразом. Правдоподобно получалось, со стороны даже страшно, наверно. Ну, дано мне было от природы, чего уж там. Хозяин меня всегда хвалил: „Способная собака“… Хотя все равно в глубине души я знал про себя: „Моони о муты“. То есть: „Все равно люди…“ Это Гуля мне говорила, что, мол, такие слова один старик ихний, человечий, сказывал. Как бишь его? Дур… Дыр… О! Дерсу Узала! Вроде… Ну и язык у этих людей, тьфу! Иной раз смотришь на них и думаешь — как они сами-то друг друга понимают?

В общем, жилось мне у этих зеленошкурых неплохо. Кормили, не обижали, играли со мной, бывало, как дети малые. Палку бросят и орут, неси, мол, Шарик! Я б ни в жизнь не побежал ни разу, честное слово. Не на помойке ж меня нашли! Да и что у них у самих ноги, что ль, отсохли? Детский сад… Но они ж с подходцами, гяуры, хитрые: то сахарку дадут, то конфетку. А мне что? Ладно, я-то на четырех своих всяко быстрей их. Принесу, положу — на тебе, собака, сладенького… У меня, аж зубы стали портиться.

Или вот они любили в мячик играть. Выйдут за ворота, бывало, а там уже эти, „нерусские“, как они их называли. И вот давай по полю друг за другом бегать да мячик этот несчастный пинать. Поначалу и я пытался с ними — ногами-то у меня не больно здорово получалось, так я зубами его все, зубами норовил. Хозяин пресек это дело, правда, быстро: сидеть, говорит, а не то я тебе!.. А я что? Я ничего. Судьбу не стал испытывать, да и ремень у него, я знаю, эх, и больнючий! Ладно, сел, смотрю как бы равнодушно по сторонам, а сам замечаю: псы местные кучкуются возле поля. Тут наши проигрывать стали, а эти сидят, скалятся. Ну и не стерпел я, кинулся. Один против пятерых. В общем, дали мы им тогда. И наши выиграли, и я шерсти наглотался. Гуля потом меня всего чем-то зеленым испачкала, аж обидно было. Но зато раны быстро болеть перестали. Я ее в руку лизнул, а она мне: „Дурачок ты наш боевой!“

Так и жили. Хорошо было. Зиму я в кочегарке зимовал — тепло там и сухо. А как весной потянуло, так на волю черт меня потащил. Стал я на пробежку выходить за территорию. Бойцы как своего пропускали меня туда-сюда. А я все к границе, к реке, к Пянджу, затянутому последним ноздреватым уже ледком. И ведь как на грех: раз выбегаю и обомлел — на той стороне сучка. Белая, братцы, истинный мой собачий крест, белая! Ушки вытянула, башкой мотает, на лапы припадает передние, хвостиком приветливо подрагивает — зовет, душа моя! У меня ноздри затрепетали, хвост торчком, шерсть на загривке дыбом, и ясно так в башке: „Белый, а ведь у тебя еще ни разу в жизни бабы не было!“ Прямо как пробило! И рванул я. По льду по хрупкому, через полыньи сигая. В спину еще слышал, как орал мне кяфир с вышки: „Стой! Стрелять буду!“ Да куда там… Миг — и я уже на той стороне. А там закружило меня, закрутило и понесло! Как в последний раз. Эхма, что за встреча у нас была — любо, братцы, ох, любо и сладко было! Только мы и звезды над нами.

А утром увели мою джаним пастухи с отарой в горы. Я за ней — ну-ка, гарибы палками ощетинились, пару раз мне по хребту заехали, чуть ноги не отнялись. Я к реке дернулся — а лед-то сошел. Поток мутно-бурный ревет — не подсунуться. Прыгнул я было — нет, сносит, крутит, плыть не могу. Я обратно… Ай-я, хорошие, вот он я здесь, белый, пушистый, свой! Не слышат. Лапы горят от холода, кусочки его зубами я выгрыз, завыл, закрутился — пропадай, Шарик, пропадай ни за грош, ни за табака понюшку… Пропрыгал я так дотемна, умаялся да уснул прямо на берегу.

И снилось мне, как лопоухий я, совсем кутенок, мамке своей, белой-белой, под брюхо ползу, к молоку сладкому, парному. А она меня языком своим горячим все лижет, лижет… То в лоб мой крутой, то в ухи розовые. И ворчит нежно по-своему, по-собачьи: „Баче-йе кучик-е ма…“»

Две недели бегал еще «нарушитель госграницы» по той стороне. Днем гавкал до хрипоты, а ночью в изнеможении выл, лежа на камнях у уреза кипящей воды.

Бойцы каждый день угрюмо и молча наблюдали за мечущимся на той стороне псом, а по ночам ворочались и вздрагивали от пронзительного собачьего воя. Один долговязый сержант начал было тему: «Так ему и надо. Предатель…», — как под жгучим взглядом начальника, чернявого старшего лейтенанта, умолк, прикусив язык, и больше никто не обмолвился словом на этот счет. Лишь Гуля время от времени кричала и корила мужа: «Сережа, ну сделай же что-нибудь, что ты стоишь, как я не знаю?.. Эх, мужики, мужики…» Да еще маленькая Иришка, их дочка, плакала, размазывая слезы по сморщенному личику, без конца повторяя: «Шаля, Шаличек…»

Но он молчал вместе со всеми, с бессильной злостью перекатывая желваки на скулах. Что тут сделаешь? Пяндж — сама по себе река нешутейная. Паче того еще и государственная гранила — штука серьезная, туда-сюда не побегаешь, людям «дорогу жизни» без решения свыше не наведешь. А тут — собака… Засмеют наверху в лучшем случае. Или, хуже того, пальцем у виска покрутят да кадровикам скажут присмотреться повнимательней: все ли в порядке, мол, у этого офицера? Э-э, да что говорить.

Через две недели случайные «духи» застрелили Шарика походя, чтоб под ногами не путался, и поднявшаяся с паводком в реке вода унесла его собачьей Летой в царство их песьего Харона. На зеленые равнины, в благодатные долины, откуда он, белый-белый, под абрикосовым деревом лежа спокойно, все же услышал последний раз голос хозяина:

«Царствие тебе, верный пес, небесное. Спи спокойно. И ты зла на нас не держи. А „духов“-то тех, знаешь, достали. Положили их все-таки наши, с мангруппы. И дня не прошло, как положили всех гадов до единого».

Жаркое туркменское солнце потихоньку накаляло сковородку пустыни. Два молодых «летехи-ложкомоя» накрывали «поляну». Эдакий импровизированный дастархан под открытым небом, на котором особо выделялся огромный арбуз — подарок председателя местного совхоза, — «оттопыренный» Джумариком по дороге. Утирая капли пота и проклиная жару, туркменский климат и всех туркмен вместе взятых, Джума утешался вкусным предощущением. Он явственно представлял себе и хруст разрезаемой арбузной корки, и прохладную розовую мякоть.

— Черт, наваждение… Однако где этот га-рибище?

— Уже пылит, товарищ капитан. Вон, справа-10, по плато! Минуты через три будет здесь, — отозвался Виталик, один из летех, вторую неделю как пришедший в разведотдел.

— Галямов, нож есть? — бросил в сторону водителя капитан. Любимец женщин и душа любой компании, классный опер и «почти Герой Советского Союза», которого весь отдел ласково называл Джумариком.

— Сейчас нарисуем.

Нож, как это часто случается, был единственным.

Старый пуштун, пуштуняра, с хитрым прищуром глаз, грязный и с копытами мозолей на ногах, затараторил обычные в этих краях приветствия. Вдоволь наобнимавшись со всеми, он в конце концов прилег к «столу». Пошла «работа».

Попив чайку, подкрепившись и «усугубив» для поддержания разговора, Масуд перешел к делу. «Последние известия» из его уст впечатляли. Пленка диктофона крутилась, бесстрастно фиксируя рассказ бородатого.

Масуд, увлекшись рассказом, как-то незаметно ухватил единственный ножик и лихо стал обрезать на ногах свои «копыта».

«Е-мое, вот же урод!» — подумал Джумарик и незаметно кивнул водителю.

— Готовь ложки, арбуз расколем и будем рубать ложками, — шепнул он ему на ухо. — Еще чайку, Масуд?

— Ай, чай-пай, парварда, косточка, урюк — хорошо! Однако что-то вы арбуз не кушаете? — спросил Масуд и вонзил ножичек в арбуз! Как по-живому.

Никто не услышал внутреннего стона офицеров разведки. Их лица так и остались приветливы и благодушны: Восток — дело тонкое!

— Кушай, Масуд, кушай, мы уже сегодня по два каждый таких слопали! Ай, молодец, хороший аппетит…

— Шурави оффарин, шумо дустон-е ман аст[9].

— Бале саиб, ту дуст-е мо хам хасти…[10] (Урод, ты урод… Еще пару таких друзей — и врагов не надо.)

Доброе утро, враги…

Звонил комендант:

— Алле, банзай, здорово Боровичок, как служба?

Это он меня так ласково. Вообще-то фамилия моя Боровик. Я — «старый» (не путать со старшим!) лейтенант и в настоящий момент исполняю обязанности начальника заставы, пока мой непосредственный шеф давится «Жигулевским» в законном отпуске. А поскольку старшины у нас на заставе нет уже лет пять (ищи дурака на Хумлы за четыре сольдо!), я в единственном лице представляю все командование. Бог-Отец, Бог-Сын, Бог-Дух Святой.

Когда комендант в духе, он зовет меня Боровичком. И — о, горе! — если он начинает с «алло, Боров, нюх потерял?» Далее обычно следует непереводимая игра слов, и если повезет — отделаешься легким испугом. Хотя лично для меня взыскания потеряли всякое значение к концу первого лейтенантского года службы. А самым лучшим поощрением было снятие ранее наложенного… Но речь сейчас пойдет не об этом.

— Здравия желаю, товарищ подполковник, на участке заставы…

— Ясно-ясно. Все нормально?

Издалека начинает. О чем это он? И к чему?

— Так точно! Все нормально, товарищ подполковник!

На прошлой неделе он вкатил мне строгача за «подрыв авторитета». Его авторитета, разумеется. Последним «афганцем» мне на систему надуло столько колючки местами под самый козырек. Комендант, проезжая по «линейке» на моем участке, своим орлиным глазом все это зафиксировал. На заставе я был отдрючен за это «безобразие», и мне дано было сроку три дня на очистку всего этого хлама. Разумеется, за счет своих сил и средств.

Сил и средств у меня было, как всегда, ноль целых, ноль десятых. Вопросы есть? Вопросов нет! Комендант укатил, а я, не долго думая, набрал комендатуру и его голосом просипел в трубочку:

— Любезный, дай-ка мне связистов! Никора? Нюх потерял? Короче, я тут на «Вибраторе» по линеечке проехал — система в полном говне! И вот что я думаю — попридержу-ка я тебе представление на старлея, а? Как это за что? За то самое, родной! Ну-ка, давай пару-тройку бойцов пошустрее и сюда — пусть потрудятся, нехрена штаны протирать за паяльниками! Понял меня? Давай действуй!

Вечером у меня были люди. А через два дня — звонок на заставу:

— Алло, Боров, нюх потерял? Да я ж тебя, родной, с говном съем! Без соли. Пародист. Фокусник, епона мать…

Я пытаюсь угадать, за что меня могут отыметь сегодня, но ничего не приходит в голову.

— Боровичок, мне тут с отряда замначтыла звонил. У них там какая-то комиссия из Москвы прилетела. Будут по всем заставам шерстить. Там — въедливый майор, «оленевод Бельдыев» прямо какой-то, все по неучтенной скотине специализируется. Ты вот чего, если у тебя что-то в этом плане есть — давай под нож. Делаем как обычно, понял?

Обычно скотину на мясо летом нигде не режут, тем более в Туркмении… Морозильных камер-то на заставе больших нет, а в холодильники даже с учетом офицерских много ли рассуешь? Но это нас не касается. У нас давно все отработано. Бьем скотину круглый год. Вы спросите — а как же мы мясо сохраняем? А очень просто, недалекие вы мои. Бьем, разделываем и раздаем окрестным аборигенам. Но с условием: мы вам на вес и сейчас, вы нам — потом, живьем и на глаз. Дал ему, допустим, сейчас килограммов десять. Время пришло — взял барашка целиком. Свои ж люди, верно, акя?

— Понял, товарищ подполковник! Сколько времени есть?

— Дня через два будут у тебя, успеешь?

— Не вопрос!

А у нас в загоне стоял бык-трехлеток. Стоял, мирно кушал травку, поправлялся. Никого себе не трогал. И отзывался на кличку Туран Исмаил или просто Туран. Здоровый, черт, как с картинки.

Быков нам еще до сих пор забивать не доводилось. Собрал я тогда консилиум-симпозиум «специалистов», призванных на службу Родине из сельской местности. Говорю им: мол, так и так, дело ответственное, времени в обрез, завтра надо Турана «оприходовать» и раскидать по «тельпекам». И чтоб до вечера на территории вверенной мне пограничной заставы быком и не пахло.

— Вопросы по сути есть?

Воины мои репы почесали, брови сдвинули — думают.

— Задачи ясны, товарищ лейтенант, цели понятны, вопросов нет!

— Детали и нюансы меня не интересуют.

— Разрешите идти?

— Свободны! Плевако — старший. Завтра жду доклада об исполнении.

Минуты через две обсуждение деталей продолжилось в курилке. Серега Плевако, младший сержант, инструктор службы собак, отличник боевой и политической подготовки, а по совместительству главный свинорез (или свинокол?), как самый что ни на есть назначенный старший, начал решительно:

— Колоть надо, чую, только колоть! Только нож бы подлиннее, чем на свиню!

— Все бы вам, бульбашам, колоть! — взвился Петюня Попов, горячий малый из кубанских казаков. — Да где ты видел, шоб быка кололи? Его надо кувалдометром и в лоб! Оглушить, а потом за задние ноги подвешивать и кровь спускать! Ко-ло-оть! Это ж бы-ык, а не чучка, скворешня! Самого бы тебя…

— Такого оглушишь, как же! Ты его рога видел? — робко огрызался Серега.

— Сярога, не бзди! Я его закорчую, як той дуб у при дорози! Все будет в шоколаде, веришь?

В Петюне был центнер живого веса, а кулаки — размером с человечью голову. Поэтому все как-то сразу ему поверили — этот может.

Тут встрял наш повар:

— Пацаны, а я слыхал, что быку, когда его бьют, надо сразу того, яйца отрезать!

— На хрена?

— Говорят, что его когда по башке бьют, у него от испуга какая-то фигня из яиц в кровь впрыскивается и мясо потом горчит и долго не хранится.

— Какая такая фигня? Сперма, что ли?

— Да нет, ну типа желчи, но не желчь. Вроде моча, или нет? Короче. Я за что купил, за то и продаю.

— Блин, слышал звон…

— Да не, парни, точно, я тоже такую басню слыхал, есть такое дело, — поддержал «удачную» мысль Плевако. — Мужики у нас в деревне промеж себя как-то говорили за это дело. У свиней — тот же случай: вон кабанчика когда на мясо годуют, так его «выложить» надо сразу, еще поросенком! Они даже по-разному называются: ежели с яйцами — это кабан, а коли сразу кастрированный — то это хряк!

— Точно, точно, угу, — закивал согласный народ.

— В общем, так! — подвел черту Петюня. — Завтра делаем следующим образом — я буду его кувалдой валить, а ты, Сярога, будешь по сигналу — ну когда я его в лоб долбану, понял? — ему коки того, фьюить… Короче: вали его набок, ломай ему х… гы-гы! Ну все, а теперь разбежались.

А поутру, не слишком рано (утро на заставе понятие растяжимое — как минимум до полудня), приступили к «священнодейству». Все-таки есть во всем этом что-то первобытное, от закланий и жертвоприношений. Охота на мамонта, блин! И отличает людей цивилизованных от дикарей в такие минуты разве только отсутствие ритуальных танцев. Вывели Турана.

— Слышь, Сярога, смотри, как глазом водит — чует, гад, поди, что в последний путь? Как думаешь?

— Ни! Ни хрена ен не чуе…

— Не, он точно чует! Слышь, молодой, мы пока инструмент подготовим, ты налей ему водички, хай попьет перед смертью, отвлечется.

Туран приник к бадье с водой. Пьет, пофыркивает, смертник. Сярога с вострым ножиком в руке ему яйца наглаживает. Петюня кувалду в рученьках богатырских взвесил, приладился.

— Готов?

— Пошел!

Хлоп!!! Есть «мусульманин»! Вжик! Бульк (упали яйца в кастрюльку)!.. А бык стоит… Стоит, сука, и даже не думает падать!

— Стой!!!

— Ну что там?

— Ля… кувалда слетела, я его… голой палкой…

— Е-мое…

Вы видели те памятные кадры старта «Челленджера»? Он еще потом взорвался, и вся Америка рыдала от горя. Так я скажу вам — то были детские слезы…

И хотя Хумлы — не мыс Канаверал, а застава имени героя Поскребко — не штаб-квартира НАСА, зрелище, я вам доложу, ничуть не хуже. Это была коррида!

Нет, пожалуй, это было цунами! Бык-супербой! Бык, который проходит сквозь стены! Только пикадоры вместе с матадорами сидели почему-то на крыше. И, как ни странно, не нашлось ни одного добровольца, чтоб «похристосоваться» с Тураном…

И вспомнил я тут, как когда-то папа моего друга, полковник того еще КГБ, рассказывал нам, лопоухим курсантам, одну байку.

Работали они по группе сектантов-скопцов. Скопцы — это такие славные парни, которые во имя веры православной отрекаются от всяких плотских утех. А чтоб соблазны их не отвлекали однозначно — изобрели они один забавный ритуал. И надо сказать, превзошли тем самым и иудеев, и мусульман. Те, значит, в своих вероучениях придумали крайнюю плоть мужикам отсекать. Ну а эти пошли дальше — отсекали они болезным их шершавый мешочек с ценными шарами. И вот советские чекисты, борясь с этим чуждым советскому человеку членовредительством, решили внедрить к ним своего секретного сотрудника.

И внедрили… Мужика подготовили, проинструктировали и, чтоб не переживал, убедили, что все будет под контролем. Брать-то гадов надо с поличным. А как? А так, чтоб успеть заснять весь ритуал скрытой камерой и лишь в самый последний момент схватить негодяев за руку.

Бойцу невидимого фронта сказали: «Не дрейфь, Капустин. Все будет в ажуре. Как главный „шаман“ двинет с ножом по направлению к твоему прибору — ори что есть мочи! Понял?»

Ну, привели, значит, эту Мату Хари в штанах на ритуальную площадку. Заголили снизу по пояс и посадили на стул с дыркой. Под стулом — горшочек с кипяточком, впереди — горилла с точилом, ножик точит. Сидит спокойно, ножичек туда-сюда двигается. Вжик-вжик, вжик-вжик… Мужик расслабился, снизу тепло, мешочек его шершавый от теплого пара обвис.

И в это время вдруг сзади снизу ему кто-то бритовкой золингеновской по мешочку — вжик!

Не, он не умер от инфаркта. Так, небольшой обморок. Гадов, конечно, повязали. Мужику — инвалидность, почетную пенсию — как-никак за государственную безопасность пострадал. Хорошо у него уже детишек трое было. Успел.

А Турана… После того как он разнес ползаставы, Турана расстреляли из пулемета. Без суда и следствия. Без пенсии, без льгот и последующей реабилитации. И детей у него не было.

Ну, в смысле племени. Так и пострадал ни за что, в общем-то. Принял смерть лютую и мучительную.

«У нас в Туркмении, у нас в Туркмении, Туркмении, Туркмении…»

Коррида, блин.

«Ну, что бы тебя еще такое спросить? Вот стоишь ты и смотришь на меня преданно, а сам небось думаешь: как ты мне надоел, старый пердун. Скорее бы ты умотал в свою комендатуру. И-е-эх-х, жисть…»

— Водочку-то пьешь, лейтенант? А-а?

— Никак нет, товарищ подполковник!

— Вот! Вот поэтому и на заставе у тебя бардак, и наглядная агитация опять же запущена, и солдат неухожен! Неряшлив у тебя солдат, лейтенант!

«И что обидно — ведь врет же, подлец! „Никак нет, никак нет!“ Тьфу! Лейтенант, сопливый лейтенант, а туда же… Не пьет он. Ага. Угу. Где тебя воспитывали так — врать старому подполковнику. Командиру. Хотя… Это в армии командиры, а у нас в войсках как в колхозе — везде начальники, а во главе — председатель![11] А моя должность так и вообще из разряда коммунального хозяйства — КОМЕНДАНТ! Управдом… Н-да… А лейтенант-то засранец, однако, возьмем на заметочку».

— Ладно, лейтенант, учитывая молодость, наказывать на этот раз не буду! — И обращаясь уже к замполиту комендатуры — Александр Иванович, обратите внимание — товарищ растерялся. Вы помогите ему определиться с ролью и местом, так сказать. В противном случае мы с вами будем сначала краснеть перед вашим начальством, а потом — иметь бледный вид перед моим. Ну, то есть перед командиром… Все, будь здоров, лейтенант, исправляйся. Да, и передай оперативному — мы на «пятнадцатую». С учетом дороги будем там через часик.

Всю дорогу до следующей заставы комендант был необычно для себя молчалив. На самом деле началось все с раннего звонка начальника отряда, который в порядке утреннего взбадривания вставил Петровичу «пистон» за все «хорошее», не обвинив, пожалуй, только в прелюбодеянии. На прощание дал сутки на размышление и оставил «фитиль» зажженным. А «непьющий» лейтенант был просто последней каплей.

Петрович вспоминал себя молодым лейтенантом. Через полтора года службы на границе он «принимал» заставу. Вспоминалась первая проверка. Один, без замов и старшины, крутился, как раненный в жопу волк, скалясь и огрызаясь, улещивая и умасливая, на ходу устраняя недостатки и решая текущие вопросы. Он забыл про жену, дом и «поспать»…

Машину тряхнуло, и комендант проснулся. На «пятнадцатой» начальник заставы был в отпуске. А отпуска на границе дли-и-нные… Суток под пятьдесят. Лейтенант, его заместитель, исполнял обязанности уже месяц. И тоже один. Да бойцов десять человек. Осень. «Дембеля» уже уехали, а молодежь с учебного пункта еще не прислали. Бывает. Участок под полтинник километров. Крутись как хочешь — охраняй границу, защищай родную!

Слушая бодрые доклады молоденького и.о.[12] и наблюдая за действиями заставских «цириков»[13], Петрович про себя думал:

«Этот, пожалуй, поживее будет. Видно, что упарился, бедолага. Не высыпается. Вон мешки под глазами какие. Скулы вытянулись. Но глазки живые. Живые глазоньки! И докладывает толково. С юмором мужик, чувствуется. И со стержнем. С этого толк будет».

— Водочку-то пьешь, лейтенант?

— Ну, не так чтоб очень, но по праздникам употребляю, товарищ подполковник!

— Вот! Вот и на заставе у тебя нормально, и бойцы шустренькие, ладненькие, толковые! Вот и правильно — ты поработай, службу организуй, проверь все, а потом и выпей, отдохни. А чего ж? Вот и на конюшне, смотрю, у тебя порядок, и в ленкомнате — приятно глазу! А, Александр Иванович? Смотри, какой орел! Молодец! Ну, держись, братец, терпи! Когда начальника-тο ждешь?

— Да недели две еще…

— Ну, ничего, нормально. Мы тебе людей подкинем. Немного, но подкинем. У нас там достаточно бездельников шляется. Вот мы тебе их недельки на две и отдадим, на усиление. Грузи их по полной, чтоб пищали! А там, глядишь, и молодежь распределят. Так что держись, мужчина! И держи кардан.

И как-то легко стало у Петровича на душе. Отпустило прямо как-то. Да и то верно: не все ж люди — засранцы.

Федор Михайлович был не в духе. В обычные дни подчиненным дозволялось обращаться к нему по имени-отчеству. Такая в отделе была демократичная обстановка. Но когда Михалыч бывал не в духе, он становился страшным тираном, деспотом в подполковничьих погонах.

— Вас что, товарищ лейтенант, не учили, как нужно входить в кабинет старшего воинского начальника? Я вам что тут, завскладом? Я, между прочим, подполковник!

— Да я, Федор Михайлович…

— Где ваш начальник? Развели тут «Васи-Пети»! Распустились? «Федор Михайлович, Федор Михайлович»! Ну-ка выйдите! И зайдите как положено!

Хмыкнув за дверью и сделав соответствующее моменту лицо, подчиненный стучится:

— Товарищ подполковник, разрешите войти?

Входите!

— Разрешите доложить?

— Не разрешаю! Сейчас идите к моему заместителю, доложите ему. А заодно доложите, что я объявил вам замечание за нетактичное поведение и нарушение субординации!

— Есть…

И начинается в отделе жизнь, полная уставной субординации и строгого официоза. Учитывая привычку Михалыча влетать в кабинеты сотрудников по многу раз в день, в служебных помещениях то и дело можно услышать:

— Товарищи офицеры!!!

— Товарищи офицеры, садитесь.

И тишина. Михалыч прохаживается от стола к столу. Никто не поднимает головы и не смотрит начальнику в глаза. Вопрос — ответ с вставанием и опрокидыванием стула. Четко, по всей форме. Ни шага в сторону, ни намека на неформальный подход к делу.

— Петров, как обстановка в вашей зоне ответственности?

— Старший лейтенант Петров! За истекшие сутки на участке ответственности изменений не произошло, передвижение бандгрупп зафиксировано в районе кишлака Хайрабад, южнее отметки Ν. Караван в количестве 15 вьючных единиц, груженные, Предположительно боеприпасы к стрелковому вооружению и медикаменты. Сопровождение 20 человек с легким оружием. Информация передана в мангруппу для последующей реализации. К текущему времени район блокирован подразделениями, ждем результатов. Старший лейтенант Петров доклад закончил.

— Садитесь.

И снова тишина. Михалыч перемещается между столами, тихонько и жалобно поскрипывают половицы. Обстановочка — чуть веселее, чем на Ваганькове.

— Боровик!

— Я!

Михалыч морщится:

— Оглушил… Садись. Ну, что там нового в Кяризях?

— Старший лейтенант Боровик! — Падает стул, на пол летят бумаги. — На вверенном мне участке…

— Да садитесь вы, Евгений! Докладывайте…

— Есть! Товарищ подполковник! В зоне ответственности объекта Кяризи-Ильяс…

И так целый день. И на выходе начальника из кабинета неизменное:

— Товарищи офицеры!

— Товарищи офицеры…

К концу рабочей недели Михалыч с виноватым лицом заходит в кабинет старших офицеров отдела.

— Товарищи офицеры!

— Да ладно вам…

— Товарищи офицеры!

Все с грохотом садятся. И молчат.

— Х-м… — начинает Михалыч. — Тут это, скоро у моего зама день рождения. Может, скинемся, а?

Народ молча достает кошельки, слюнит червонцы старосте Канату Алимджановичу и упорно «не замечает» шефа. Канат складывает чирики в аккуратную стопочку, встает, подходит строевым шагом к Михалычу и рубит наотмашь:

— Товарищ подполковник! Личный состав офицеров отдела по случаю празднования предстоящей 41-й годовщины со дня рождения майора Крылова передает средства, собранные для закупки подарка и подготовки скромного товарищеского ужина! Докладывал майор Атабеков!

— Вольно! Не надоело?

— Не понял вопроса, товарищ подполковник!

— Дурака валяете?

— Никак нет! Офицеры согласно графику, прапорщики по распорядку! Готовимся к читке приказов, заканчиваем еженедельную разведсводку, подчищаем хвосты, трое — командировка, один — отпуск, больных нет. Разрешите продолжать работу?

— Разрешаю.

Помявшись еще пару минут в полной тишине, Михалыч начинает движение на выход.

— Товарищи офицеры!..

Возле двери он нерешительно останавливается, мнется, как бы принимая трудное для себя решение, потом поворачивается ко всем присутствующим и бросает с укором:

— А между прочим, товарищи офицеры, у этого, — тычет себя в грудь, — офицера имя-отчество есть.

И, опустив голову, уходит.

Вечером трудного дня в помещениях отдела долго не гасли окна и слышалось то и дело:

— Федор Михалыч, ну вы тут не правы!

— Молчать, салаги! В отделе «дед» должен быть только один — это я! Леша, давай, не тормози, еще по маленькой — и спать всем. Завтра в 9.00 все как штык на оперативку…

Я сказал…

О, Туркмения! О, дивная, сказочная страна не менее сказочных персонажей! О, родина песка и саксаулов, газовая сокровищница Али-Бабы и когда-то зимнее стойбище бомжей всея Советского Союза! О, Фирюза моей души! Помолиться б над прахом десятков тысяч моих земляков, чьи кости покоятся под Турксибом и Каракумским каналом, да ныне уж нет ровно никакой возможности и паче того никакого желания.

Великий туркменский поэт Махтумкули написал когда-то очень давно:

«О, мой народ, ты глуп, ленив и жаден…»

Но я, как толерантный и тактичный человек, ни слова о народе писать не буду. Своя у них жизнь, своя орбита, не моему Богу их судить и уж тем более не мне.

А расскажу-ка я вам лучше о чудном напитке животворящем под маркой «Чемен», который в годы славной боевой моей молодости на туркменской земле с переменным успехом заменял рубежному воинству в зеленых фуражках исконный русский напиток с фряжскими корнями.

Видел ли ты, мой в Запад устремленный соотечественник, пробовал ли ты когда-нибудь обычное среднерусское «плодово-выгодное» вино? Портвейн «Кавказ» или «Агдам», в годы оные разливавшийся в «огнетушители» а-ля бутылка из-под советского шампанского? Если да, тогда ты знаешь, о чем пойдет речь. Если нет — спроси у своих старших товарищей. Они знают и помнят, они смогут передать тебе изустно все вкусовые ощущения, послевкусия и нюансы этого изысканного, божественного пойла пэтэушного и студенческого братства.

Но в Туркмении «Чемен» всегда был больше чем «Чемен». Дешевый и доступный, не то что там какой-нибудь гашиш, он не вдохновлял, он не открывал двери подсознания и психоделических фантазий. Нет. Зато он прекрасно снимал стресс и изумительно сокращал расстояния, дистанции и дороги.

От Тахта-Базара до Кушки больше сотни километров. Умножим на +45 в тени (а на солнце можно яйца варить вкрутую… и куриные тоже…), разделим на военную скорость уазика, отнимем отсутствие кондиционера в этом супер-комфортабельном, по меркам отечественного автопрома, ландо да добавим мал-мала тряски, шума, пыли, гари и песка. В общем, часа два, а если повезет, и три сплошного «удовольствия». И неизменный «сериал» за окном — опять пустыня, одна тысяча первый бархан.

Канат Алимджанович Атабеков не мог ездить по этой дороге один. То есть просто вот так, с водителем и без группы сослуживцев. Не потому, что не мог ездить один. А потому…

Однако все по порядку. В очередной выезд с Канатом поехал Женя. Ничто не предвещало очередного захода — Канат сел в машину пустой, с одной только тощей папкой в руках. Женя вздохнул: «Слава богу! Может быть, хоть в этот раз… Хотя бы раз… Разочек».

На выезде у последнего тахта-базарского дукана, сиречь магазина, Канат резко обернулся к Жене и, виновато улыбаясь, спросил:

— Женя, давайте остановимся?

— Зачем, Канат Алимджанович? Может, не будем? А то поздно уже, а нам пилить и пилить.

— Я… сигарет забыл купить.

«Господи! За что?!!» — обреченно подумал Женя.

В магазине Канат, суетливо шаря по карманам, попросил у продавца блок «Родопи», расплатился и было уже рванул к выходу. Потом, вроде как что-то вспомнив, сбавил ход, скользнул взглядом по полкам и замер, уставившись на полки с «Чеменом».

— Женя, это что это?

— Где, Канат Алимджанович?

— Да вон, вон, смотри! Что это? Масло, что ли?

— Да где?

— Да вон, — начинал волноваться Канат, — вон, на полке слева! Это масло, что ли?! Ну, видишь?

— Да (ой, мамочки!) вижу… Э-то, Канат Алимджанович, «Че-мен»!

— «Чемен»?!! Да ты что?! Не может быть…

— Почему же не может? — мрачнея лицом, рубанул Женя. — Очень даже может. Он это…

— Вал-ла, облисполком рахман-рахим! Возьмем?

— А надо?

— Что ты? Обязательно. Да мы немножко, так. Сколько берем? Одну? Две?

— Давайте… одну лучше…

— Да ну… Что одну-то брать? — огорчился Канат. — Давай две?

— Ну, давайте две.

— Так, дорогой, дай-ка нам «Чемену». Сколько? Пять!!!

Километров через двадцать водитель без всяких команд остановил машину и заглушил двигатель. Вылезая, обронил:

— Пиалушки там, в «собачнике».

А потом угрюмо поднял капот и прилег в тени растущего у придорожного колодца карагача.

Доехали до Кушки быстро. Практически незаметно. И Каната донесли до «каюты» легко. Вдвоем-то оно не так трудно.

«Чемен», однако…

Строй только что прибывших в отряд молодых лейтенантов, привычно переминаясь с ноги на ногу, ждал командира.

— Здравствуйте, товарищи офицеры!

— Зд-ра… ж-ла, т-р-щ под-п-л-к-ник!!!

— Буду краток, но начну с главного: кто подаст рапорт в Афганистан, ити мать, десять суток ареста моими правами гарантирую!

Строй загудел. В воздухе повис вопрос: «А почему, собственно?..»

— Читаю ваши мысли, товарищи офицеры. И отвечаю на ваш немой вопрос — а потому, в корягу вашу маму, что мне тут границу охранять не с кем! Еще вопросы? Нет вопросов? Все, служите, сынки! А слава, етитская сила, вас и здесь найдет. Да, и напоследок о главном — берегите людей! Чтоб каждой маме вернулось обратно по ее чаду! Живыми, товарищи офицеры, ити мать, живыми!

А почти через два года (когда уже совсем не ждешь и планов громадье) — звонок кадровика. И голосом таким елейно-медовым, ласково так, по-отечески:

— Товарищ лейтенант, не желаете ли в командировочку в Афган?

Если честно — не сильно, нас и здесь неплохо кормят. Но скажи попробуй, что не желаешь. Нет, конечно, сказать-то можно. Почему нет? Только после этого сразу можно забыть о:

а) нормальной должности;

б) шансах на академию;

в) нормальном прохождении очередных воинских званий.

И будешь ты долго (очень долго, до самого «дембеля»!) Никем, и звать тебя будут Никак.

— Так точно, всегда готов по приказу моей Родины, Союза Советских Социалистических Республик. Когда за предписанием?

И вот славный город Термез (любой конец города на такси — рубль, аэропорт — три; четыре главных ресторана и несколько мелких баров; население — смешанное: «звери», «озверевшие русаки» и военные всех родов войск). Отряд, оперативная группа — мозг и центральная нервная система наших спецобъектов. Самая центральная и очень нервная.

Женя Потехин, начальник опергруппы, озадаченно вертит перед глазами предписание.

— Ну и что мне с тобой делать, лейтенант? Кто и на кой хрен тебя сюда прислал?

— Там все написано, товарищ подполковник!

Женя (начиная нервничать):

— Да написано-то, конечно, да только у меня вроде никто по сроку не заменяется.

Встревает дежурный офицер опергруппы:

— Товарищ подполковник, в четвертой, в Бариабафе, вроде зам со второй заставы должен меняться?

— Товарищ подполковник, а мне говорили в Мормоль…

— Отставить! Кто разрешал говорить? — взрывается Потехин. — М-о-р-моль?! Вам сказали? Вы что заканчивали? Где служили? Голицы-но?! Балетно-паркетное? Понятно! Служили в Хороге? Да вы жизни не видели! Да меня не волнуют даже пятна на Солнце и кольца Сатурна! И кто, и где, и что там вам говорил, меня интересует не больше, чем национальное примирение там, куда вы, лейтенант, в конце концов поедете, полетите, поползете. Бариабаф, лейтенант, Бариабаф! А кстати, служебный паспорт ваш где?

— А мне никто…

— Вот! Вот видите, красавец, про Мормоль вам сказали, а про самое главное — нет! Оформляйте паспорт в кадрах, а пока он придет — будете дежурить по опергруппе… И не дай вам бог!

(Жаль, но мне уже никогда не узнать, чего бог мне не должен был дать. А может, и к лучшему?)

Дежурство по опергруппе — рутинное дело: поддержание связи, контроль обстановки. Обстановка — это противник (все, что становится известным, разумеется), это борты (люди, грузы), это рейды, колонны в движении и прочая суета. И мега-гектолитры зеленого чая… К концу дежурства уши опухают от трубки ЗАСа[14].

— Один, два, три, четыре, «Риборза», «Риборза», к вам «чаечки», пара, с ними группа, 10 карандашей, встречайте, плюс пятнадцать, как понял?

— …десять… понял тебя… наша «пружина»… минус 20 были на мосту… прием.

— Один, два, три, ля, семьсот, восемьсот… «Риборза», «Риборза», я — «Окантус», тебя не понял, повтори, прием.

— …девять, десять…

И так весь день, а если «повезет» — то и ночь.

Вечером — «экскурсии» по городу, как правило, вместе с нашей авиацией («люфтваффе», «чаечки»). То есть с наиболее славными и «продвинутыми» представителями этой трудной и почетной профессии. Но об этой когорте — отдельная песня. После «экскурсий» в голове только один вопрос — как же наши вертолеты летают по утрам и не падают?

Но однажды утром завертелось! Духи расстреляли наших саперов на Мормоле. Положили пять мальчишек, суки. Били в упор, метров с пяти. И ушли безнаказанно. Только командир саперов, прапор, чудом спасся, шельма.

В опергруппе — как в улье.

— Лейтенант, ты не крутись под ногами. Ты вот чего. Ты давай дуй в армейский госпиталь. Там прапор, командир саперов, вроде бы в себе, в сознании. Ты сходи, возьми с него письменное объяснение. Давай дуй, тут без тебя народу — не продохнуть. А через час прилетит начальник округа со свитой — будет полный абзац! Так что давай, родной, тебе час времени на все про все.

Прапор мог сидеть и говорить. Но писать он не мог. У него была дырка в правой руке, еще две в ноге и глубокая борозда от осколка гранаты на башке. Израненный и недоскальпированный, еще в болевом шоке, он сидел и блаженно улыбался.

— Я — живой!

— Нормально, брат. Тебя как звать?

— Саня…

— Значит, так, Саня. Давай напишем на бумажке, как все произошло. Надо. Приказ начальника опергруппы.

Улыбка сползла с его лица. Соседи по палате угрожающе сдвинулись в тесный круг.

— Лейтенант, ты охренел? Его к Герою надо представлять, а ты с бумажками! А вот этим костылем в ухо?

— Братцы, спокойно. Давайте будем думать. Я по приказу в рамках дознания должен отобрать объяснение. Если этого не сделаю я, завтра здесь будет следователь военной прокуратуры. Кому от этого лучше? Пусть он расскажет, я запишу, и делов-то, а?

Саня стал рассказывать. А я написал свой первый рассказ о войне. Можно сказать, под псевдонимом.

«Шли на подъем, на пятнашку, рано утром. Оставался предпоследний язык серпантина, самый длинный. Техника у нас, сам знаешь, полное дерьмо.

Старший сказал:

— Саня, давай со своими вверх до конца этого отрезка. Как проверишь — сверху дай отмашку. Мы тогда с разгона втянем остальную колонну. По-другому никак. Пятерка совсем не тянет. Встанем где-нибудь посередине — амба. Раздолбают как котят. Ну, с богом!

И мы с парнями пошли. Привычно пошли. Работаем. Мы эту дорогу уже как свои пять пальцев выучили. Через день здесь ползаем.

Идем. Носы в землю. Сегодня без собачки. Обдристалась бедная, вот и не стали брать. Я — третий. Вот и поворот почти…

Вспышка. Взрывы. Выстрелы. Ору: „Огонь!“ Ничего не вижу — дым. Руки по инерции делают все, что им положено, — с подствольника — бац, переводчик огня вниз — очередь. Толчок, еще один. Боли не чувствую. Своих не вижу. Парни, ну что же вы? Огонь, огонь!!! Прилетела птичка, клюнула в яичко… Бум-бум, в голове разорвались тысячи искорок. Проваливаясь в черноту, успеваю увидеть два распластанных тела своих бойцов. Амба…

Открываю глаза. Сколько прошло времени? Вечность. Это потом мне скажут, что весь бой длился несколько секунд.

Где автомат? Вот он, родной! Тяну руку. Черт, чьи-то ноги. Наши? Поднимаю голову. Чучело бородатое, в меня целит, падел! И-эх! Спасибо, папа, что отвел меня в третьем классе в секцию акробатики. Видел бы меня тренер — сальто назад из положения лежа! Ой, куда это я лечу… Дальше — не помню. Очнулся на руках у наших».

Очевидцы потом говорили, что после сальто Сашка пролетел метров восемь с обрыва. А духи просто не успели с ним закончить. Повезло.

В совместно «отшлифованной» бумаге все было сухо и скучно. Военная прокуратура будет удовлетворена. Сашке налили водки, и он пил ее как воду. И было такое чувство, что окажись она сухой — он бы ее грыз. Грыз и плакал:

— Ребята, простите, простите, ребята… Я — живой…

Вот ты говоришь, мой собрат, что Бога нет? Готов согласиться. Я и сам так долгое время думал. Да по-другому и быть не могло — школа-то у нас с тобой одна! Материя — первична, а «битие», так сказать, определяет сознание. Генсек — и царь, и бог на земле советской, а Политбюро — совет апостолов. И колебаться — только с линией партии! Шаг влево, шаг вправо — попытка к бегству. Прыжок — попытка улететь. Расстрел на месте.

Это сейчас я крещеный и в церковь хожу. И все равно сильно подозреваю, что Бога нет.

Но все-таки есть, мой сородич, Нечто, лежащее за пределами материальной теории мира.

Это Нечто заставляет человека пригибать голову за секунду до выстрела. Это Нечто не дает ему сесть в вертолет, который сгорает, едва оторвавшись от взлетки.

Ты скажешь, что это интуиция? Нет, дорогой мой русскоговорящий друг. Это больше чем интуиция.

Я знавал людей с очень обостренным чувством «жопы», которые, пройдя огонь и воду, умудрялись тонуть на полуметровой глубине и абсолютно трезвые.

Я видел, как у машины отваливалось колесо на серпантине и она только чудом удерживалась за сантиметр от обрыва.

Ты слышал про одного нашего доктора, который дважды «падал с неба» (один раз в вертолете, второй — в самолете) и оставался живым? И когда уже после второго падения ему нужно было лететь в мангруппу, он, несмотря на все насмешки и подколки старших товарищей (неглупых и чутких), остался (ноги отнялись перед посадкой на борт!) и пошел с колонной. А вертолет, на котором он должен был лететь, разбился и сгорел дотла. И никто не выжил.

Ты можешь назвать это чудом. Я называю это Судьбой…

Мишка, дежурный офицер, двигался обходом по базе своей родной мотоманевренной группы (ММГ). Двигался — это громко сказано. Скорее переползал от тени к тени. Мишке оставался месяц до замены. Начальство не гоняло его на операции, и он теперь до отлета в Союз был «вечным» дежурным.

Мишка, шестидесятикилограммовый старший лейтенант, как старый кот, обходя сто раз меченную территорию, точно знал, что будет за каждым поворотом. Он знал все бойцовские «нычки» и «схроны». Его невозможно было удивить. Он устало и привычно мечтал о ведре «фанты», каждый раз с тоской провожая взглядом уходящие курсом на Союз вертушки и большебрюхие Илы.

«Сейчас двадцать три шага до сортира, разгон ненакурившихся цириков, заодно пару-тройку снарядим на отсос „мумия“ в очке, и — в дежурку, баиньки…»

— Не понял?! — остановился он.

За сортиром на старом урюке без признаков жизни висел боец со связанными за спиной руками. Как на дыбе. Молча так висел, покачивался на вечернем ветерке. У Мишки неприятно засосало под ложечкой.

«Волки позорные, ну надо же, удружили, не хватало еще „холодного“ на дежурстве перед заменой! А может, живой, гад?»

— Эй, алло, ты живой?

Тело открыло глаза.

«Фу, маманя, пронесло».

— Давно висишь, гамадрил?

В ответ тишина.

— Глазки строим? Нормально, Ну и как тебя, родной, угораздило?

Кряхтенье, сопенье, шипенье, и наконец тихо, но твердо:

— Наказан… это, товарищ старший лейтенант.

— Так-так, наказан, говоришь? Нормально, уже смешно. Ну и кем это, интересно?

— Судьбой…

Бойца сняли с дерева, как созревшую грушу, определили в санчасть. Мишка нормально заменился.

А через месяц боец этот за завтраком очень сильно поторопился. Настолько сильно, что опрокинул в себя целую кружку с кофейным напитком «Арктика». И через сорок минут скончался от отека легких.

Потом была грозная телеграмма из округа («В войсках округа продолжает иметь место!..»), запрещающая выдавать бойцам кофейный напиток «Арктика».

И дикий вопль начмана: «А если бы он, елки-метелки, мясом подавился?!!»

Только я вот с тех пор так понимаю — на Бога, есть он или нет его, надейся, а от Судьбы не уйдешь.

Жара… А ты знаешь, что такое жара? Жара, духота, зной, пекло?.. Нет? Аты спроси пустыню.

Жара — это когда ты в течение всей ночи пытаешься спать в лужах собственного пота, но на самом деле ты спишь только последние полчаса до восхода солнца: это то самое время, когда чуть-чуть остывает земля.

Жара — это когда днем ты реально осязаешь, как капля за каплей из тебя неподвижного выплавляется последнее сало.

Жара — это когда ты можешь убить фельдшера, который, честно выполняя свой служебный долг, пытается кинуть в водовозку пантацид[15], а уже через сутки этой водой будет страшно даже умываться, не то чтобы пить.

Жара — это… жара. Представь, что ты живешь, жрешь, спишь, работаешь изо дня в день — в общем, честно служишь любимой Родине, защищая ее интересы во всем мире. И все это происходит в духовке или в хорошо натопленной парной. Это, брат, и есть жара…

И служат здесь, брат, русские чудо-богатыри (метр с кепкой, вес пера, но вы-нос-ли-вы-еее…), не только стойко и мужественно перенося тяготы и лишения, но и привнося в здешние места незабываемый национальный колорит и «легкий, непринужденный» юмор.

Июль достиг середины. Стрелки часов приближались к полуночи. Мы с Мишкой сидели на краю арыка и, сняв «берцы», топили свои ноги в мутной воде. Мы пытались привести себя в чувство после третьего за один вечер кабака. Но то ли вода была теплой, то ли воздух такой тугой и горячий — из «пике» выйти никак не удавалось.

Прилетев в Термез за колонной, я нашел Мишку в госпитале. Мишка проходил реабилитацию после тифа. Я честно отговаривал его от радикальных способов проверки результатов лечения. Но то ли я был не слишком убедителен, то ли недостаточно настойчив… То ли мои собственные, основательно запыленные легкие и другие внутренние органы требовали немедленного орошения. В общем, дважды меня упрашивать не пришлось.

Молодые ноги быстро донесли нас до нужного места. Первый кабак пошел чинно-блинно. Прямо на ура пошел. И мы вели себя как два достопочтенных джентльмена. Глядя в наши строгие, спокойные и мужественные лица, каждый мог смело сказать: «Смотрите — вот люди, которые всегда уступят в трамвае место даме, вытрут сопли пионеру и заступятся за слабого». И это было бы чистой правдой текущего момента.

Был ранний вечер «тяпницы». Пардон, пятницы, но в кабаке — практически пусто, что достаточно непривычно по меркам «военного времени». И очень странно для «прифронтового» города. Особенно учитывая, что в помещениях работал приличный кондиционер.

Было уютно, но как-то одиноко. Не по себе как-то. Душа уже хотела развернуться, а ей, родимой, явно не хватало аудитории. Это угнетало, задевало, унижало, в конце концов.

— Здорово, войска, чего носы повесили? — заорал вдруг с порога Шура Клячко.

— Слава Украине! — степенно ответствовали мы. И в душе у нас что-то шевельнулось. Шуру, командира взвода нашей ДШМГ, знал и любил весь Термез. Я уже молчу за местную женскую половину.

Вечер начинал становиться интересным.

— Героям слава! Хлопцы! Браты, в «Сурхане» наши Витьке звезды обмывают. Погнали?

И мы уже таки погнали.

В «Сурхане» было весело. Основательно было. Подобралась там такая замечательная военно-гражданская компания. Народ дошел до нужной кондиции, громко пел и бодро плясал, сжигая полученные за столом лишние калории и обливаясь потом. Еще никто не вырывал микрофон у вокалистки замечательного ВИА, типа «Ялла-2», никто не вылезал на сцену и не пытался устроить стриптиз на столах. Все пока еще было так же чинно, по-прежнему блинно и просто замечательно.

Но кое-кто сделал первый неверный ход. Мишка опрометчиво сыграл на понижение.

Шампанское после водки погубило многих и даже более здоровых людей. Что уж тогда говорить о реабилитируемых?

Да и с кондиционером в «Сурхане» были проблемы. Он явно филонил, гад. Шланг гофрированный.

Мишка как-то заметно сник и крайне заскучал. Видимо, его перфорированный желудок отчаянно возражал против ударной дозы «анаболиков». А добавившаяся к жаре духота банкетного зала только усугубляла довлеющие над ним негативные процессы.

Фонтан возле парадного входа в «Сурхан» вернул Мишаню в реальный мир. Вот они, глазоньки-то наши!

— Фу-у… Кто здесь? А? Чур меня! Бр-р-р… О, братуха! А где это мы?

— Нормально. Мы — здесь… Это — Шура. Это — я. Мы среди своих. С нами — армия, позади — Москва. Все хорошо. Ты как?

— Уже лучше. Почти совсем хорошо. Жарко только.

— Миш, может, тебе хватит, а? Может, на базу?..

— Не-не-не… Я в норме, мужики. Жарковато мал-мало. Пойдем к первой точке? Там, по-моему, попрохладнее было, а?

И мы вернулись к истокам. И нас там уже не узнали. Ибо мы уходили джентльменами. А вернулись — «зелеными беретами», псами войны. Недобро сверкая глазами, скрипя зубами и почти стуча себя пяткой в грудь.

Метаморфозы… Ой, душа-тельняшка зеленая!

— Где бармен? Где эта басмачинная рожа? Как ни при чем? Это ж дух, у него в подсобке зеленое знамя! Да они все тут духи! Нет? Отвечаешь? Выпить? Легко! Наливай! Давай за погранвойска. Уважаю… И я тебя тоже люблю, брат…

— Какой счет? Оборзел? Ты видишь — мы отдыхаем! В глаза смотреть! В глаз-за мне-е-е!.. Тьфу, на фиг, чурбан! (Э, брат, ты извини, ребята перебрали немного! Лады? Ну, прости, не обращай внимания! Сколько с нас?)

— Ты, ну чего он дое….ся? Денег? Де-е-н-еег?!!! Будет ему денег! На, жри, басмота…

И с этими словами Шура, скомкав рукой сотенную, утолкал ее на дно фужера. А затем с каменным лицом вставил сверху в фужер «эфку» (Ф-1, граната осколочная, оборонительная, радиус поражения — до 200 метров) и вытащил чеку.

— Держи, брат. Сдачи не надо, — добавил он и толкнул фужер вдоль стойки, — Отходим, братишки! Три зеленых свистка в сторону леса.

«…Мы уходим с Востока, уходим, уходим, уходим…»

Выходя, я оглянулся. Бармен медленно оседал за стойкой, хватаясь то за телефон, то за сердце. Ему явно было нехорошо. От жары, наверное.

Рассказывали, что доставать «ассигнации» из злополучного стакана приезжал лично начальник отряда с группой саперов. Сильно кричал. Наверное, что-то типа: «Ай-я-яй, Сидоров!» А потом еще полночи всем отрядом искали злоумышленников. Но те как будто растаяли в южной июльской ночи. Час волка… Фата-моргана, мираж.

И вот теперь мы сидим и «умираем». Тоже от жары, видимо…

— Брат, проводи меня.

— Куда?

— Да есть тут у меня одна «мамка». Я покажу Ты позвонишь и сразу уходи, ладно?

— Без проблем. Как скажешь.

Я «поставил» Мишаню возле обшарпанной двери на первом этаже темного подъезда старой хрущевки. «Тело» еще стояло, но говорить уже не могло. Я последний раз проверил устойчивость, позвонил и отошел в тень. Дверь не сразу, но открылась.

— А, явился не запылился! Ну и к-а-к-о-г-о хрена? Ты бы еще в два часа ночи приперся! — раздался громоподобный и какой-то совсем не женский рык. И даже во мраке ночного подъезда я увидел, как шкафоподобное чудовище сгребло Мишаню под мышку и втащило в квартиру.

Я потом долго не мог успокоиться. Все спрашивал Мишку — мол, что это было? А он только пожимал плечами и удивленно спрашивал: «Ты про что это, брат? Какая мамка? Может, ты меня с кем-то спутал?»

Черт его знает. Может, и спутал. И чего только не померещится от жары.

— Салам алейкум, кумондон саиб! Хуб асти, читур асти, джон тон джур аст?[16]

— Салам, Нури. Меша, ташакор. Ту хам хуб асти, буту? Сехат у кави? Хона? Че дар кор? Чизи буда?[17]

— Бале, саиб. Як мардак-е риш сафед аз кишлок-е мо мариз шуд, мемурад. Ман бисьер афсус микунам. Шойад, дуктар-е ту митавон чизи кунад?[18]

— Намидонам… амо… хош, мебиним, чиро ни? Гуш ку, Нури, куджо аму риш сафед? Инджо? Хош, дар хол-е хозир, саиб, як дакика[19]…

— Доктор, а ну давай-ка, подгребай сюда. Вася, тут вот тебе работка подвалила. Вон, видишь того «бабая»? Это нашего старосты «бабай». Нури говорит, что дедок помирает. Ты глянь там что чего, давай, прямо у себя там его определи и осмотри. Если что можно сделать — постарайся. Надо помочь… Давай-давай, Ибн Сина ты наш, в темпе вальса.

Нури, староста ближайшего к мангруппе кишлака, частенько приходил к начману — поделиться новостями да заодно угоститься чем-нибудь из наших припасов. На прощание Николай Иванович всегда давал ему несколько банок мясных консервов, хлеб и разные лекарства, в основном жаропонижающее, обеззараживающее — йод, зеленку, что-нибудь от расстройства желудка и различный перевязочный материал. Нури не злоупотреблял гостеприимством, но посещал это гнездо неверных по меньшей мере один раз в неделю. Ибо…

Ибо местные афганцы жили весьма и весьма бедно. Пожалуй, бедно — это мягко сказано. На мой взгляд, это была последняя грань нищеты. Нури сам по местным меркам считался очень богатым человеком. Он ходил в чистом пирохане и шальварах[20], простой чалме и красиво вышитой жилетке. Но я ни разу не видел его в обуви. Он почти круглый год ходил босиком. Что уж говорить о простых смертных дехканах.

А чувство голода у них у всех было непреходящим. В рейдах мы всегда опрашивали редко встречающихся нам путников или чабанов. Как правило, от этого толку было мало. Но все же кое-что в этом пустынном радио могло оказаться полезным. И мы упорно «напрягали» своих бойцов-переводчиков языковой практикой. Я до сих пор помню, как все опрашиваемые, с удовольствием рассказывая нам кучу разных «секретов», поминутно тыкали себя пальцами в живот или показывали нам своих маленьких, чумазых и беспредельно худющих детишек: «Жрать охота, командир!!!»

И мы давали им хлебушка, тушенки, каши, таблетки. А они потом, укутанные белой пылью, долго махали нам вслед, что-то крича и провожая наши колонны напряженным тоскливым взглядом.

Пока начман со старостой местного кишлака пили чай, Васька с фельдшером осмотрели старика.

— Николай Иванович, на минуточку!

Коля колобочком выкатился из-за стола:

— Ну чего там, Василек? Как «бабай»?

— Плохо, Николай Иванович. Помирает «бабайка». И что характерно — видимых причин нет. Не пойму. Такое ощущение, что просто от старости угасает. Прямо на глазах. Ему по всем физическим показателям лет двести. Думаю, часа два, максимум три еще протянет. Но без гарантий. Может, ему промедольчика[21] вколоть? Успокоится, заснет, а там, глядишь, во сне и отойдет тихонько?

— А что, сильно мучается?

— Да нет, в общем-то. Но жалко как-то, черт.

— Ну ладно. Сейчас с особистом переговорю, подожди тут. — Начман с кислым лицом взял трубку «ТАшки»[22]: — Алло, Слава, такое дело, переговорить надо.

После небольших формальностей вопрос был решен, и начман выдал санкцию доктору на использование промедола. Нури он сказал:

— Нури саиб, гуш ку. Мутаасефона, нафар-е ту хатман аз мо рафта меша… Агар ту михохи, мо ба аму нафар чизи микуним, чун ке вай ором меша, ва пас мебиним, чашм?[23]

— Чашм, саиб. Бисьер моташакерам. Амо друст мегуи, ке мебиним че меша. Ходо хоста, иншалла! Бийе, дуст-е ман, фардо вомебиним. Ба омон-е ходо.[24]

— Ходо хафиз, ходо хафиз…[25]

Вот так, елки-палки, — сахар белый…

Вот живешь себе, из сил каждый день выбиваешься, работаешь угарно у самого Садового кольца (где-то там сад только?) — свинец с прочими канцерогенами накапливаешь. Между едой и работой в Интернете торчишь, глаза монитором протираешь, энергетику теряешь… Утром-вечером по пробкам, по пробкам… настоишься — домой пришел, из носков выпал — полутруп. Жене внимание уделил — и умер. На звезды забыл, когда глядел по-хорошему.

А вот так вот, чтоб раз — и ночь целую, белую-белую ночь обглядеть, облапить, обмусолить ее нежно, обсюсюкать всю как есть да и выпить сердешную: по капелюхе, до донышка — это вам уж фиг. И стыдно сказать, уж не то чтобы так, а и одним глазком-то — фиг, хотя бы раз еще.

Вот и получается: у кого-то уксус сладкий, а у кого-то бриллианты мелкие. Отчего так и доколе — спросить бы, да не у кого.

А были ведь, были ночи-ноченьки. Ох, уж эти азиатские черные ночи!

Смотришь, бывало: ну вот же, только что день был, и вдруг — хлоп! И все. И темно, как У нефа, сами знаете где. И вот уже ночь томной брюнеткой обволокла, оглушила. И еще сила есть, воля есть, а силы воли нет уже. Да и не надо.

Вот в такую ночь Колька Пышный, живая легенда и притча во языцех, лежал в проходе отрядного КПП. Головой, как и положено, к штабу части — оно и понятно, человек служить хочет, тянется всем свои долговязым и мосластым телом к этому чудному вместилищу немыслимых достижений воинской науки и техники, к этому сплаву неожиданных оперативно-тактических решений, нестандартных (в рамках шаблонов военных игр, естественно) ходов и хаоса безумных идей усиления партийно-политического влияния в маргинальной среде солдат и офицеров пограничных войск.

Черное, в мириадах ярких южных звезд, но абсолютно безучастное к состоянию русского офицера небо только подчеркивало бездонную пропасть его падения, его перманентного погружения в пучины алкогольной зависимости на фоне многомесячного стресса, вызванного отсутствием возможности «покормить лошадь с руки».

Дежурная смена бойцов к сложившемуся положению тела старалась относиться индифферентно. Ибо… Ибо буйный нрав лежавшего был хорошо известен не только в данном военном городке, но и далеко за его пределами. Сказано ведь: «Не буди лихо, пока оно тихо!» Посему бойцы тихонечко курили и вдумчиво тачали дембель.

Спорадически! Такое слово пришло мне сейчас на ум. Да, именно это слово всегда приходит, когда я размышляю о том, каким образом в армии принимаются решения. И надо же, именно в эту ночь начальник политотдела отряда, начПО, целый подполковник, чисто спорадически принял решение проверить. Нет, не боеготовность, упаси Господи, а только устойчивость политической платформы вверенного ему контингента. Кстати, контингент — это еще одно слово, произнося которое я вытягиваю губы трубочкой и мучительно пытаюсь осознать его потаенный смысл: если контингент — это определенная группа людей, то вот ограниченный контингент (ОКСВА, например, в коем мы со товарищи имели честь исполнять интернациональный долг) — это ограниченная группа людей или все-таки группа ограниченных людей?

НачПО, конечно, принял в корне неверное решение. Да и немудрено. Не всякий в состоянии связать два события, совпадение которых по месту и времени равносильно цунами: выдача жалованья в части и отправка представления к высокой правительственной награде на Колю Пышного в округ. Надо хоть пару пядей во лбу-то иметь. А откуда им взяться там, где и одна не ночевала.

Бойцы стояли по стойке «смирно», дико вращая глазами и изображая неподдельное недоумение и практически честную скорбь: «Не знаем, тарыц пад-пл-к-ник! Никак нет, тарыц пад-пл-к-ник! Мы тут… а он вот… так мы ж…»

НачПО задумчиво пинал носком лакированного ботинка запыленный старлейский погон.

Нет, то, что Коля, закончив самое настоящее армейское артиллерийское училище, попал в пограничные войска, где самым крупным калибром был 120-мм ротный миномет, он знал. Знал он и то, что Коля командовал взводом и его орудиями были три взводных миномета — калибр 62 мм. И тот факт, что комплекс неполноценности несостоявшегося артиллериста за три года сделал из отличника-выпускника глубоко пьющего человека, тоже был ему известен. Да и не только ему, к сожалению.

«Жалко парня. Ведь только представление после операции подписали на „Красное Знамя“… Только ушло, что ты будешь делать».

Вы видели цунами? Я тоже живьем не видел. Рассказывали.

Как начПО почувствовал железные клещи на своих лодыжках. Как что-то огромное поднялось, схватило его за отвороты отглаженной рубашечки, так что один погон, не выдержав, жалобно пискнул и остался в могучей лапе. Как это вдруг шепотом (ведь узнал, паршивец эдакий) сказало:

— Е-о мое… — и опустившись на четвереньки стало ему чистить ботинки собственной фуражкой.

А потом было утро. И Коля, двухметровый, потеющий и краснеющий, — в кабинете начПО, злыдень. И неловко так…

— Коля, ну у тебя вот мечта хоть есть какая-нибудь в жизни? Ну, вот вообще так?

И неожиданно:

— Так точно, есть, товарищ подполковник!

— Ну-ка, ну-ка! Интересно… И какая, позвольте спросить? — заинтересованно и вкрадчиво спросил начПО.

— Из пушки стрельнуть!

И ничего. Ни ордена. Ни взыскания (а кому оно надо-то?). Ни даже строчки в приказе. Ведь воюет малый. Да как воюет! Такие спецы, чтоб почти на глазок да с плиты, что у бойца на спине, да с первого раза в отверстие печной трубы с полутора километров засандалить, пусть и валяются на дороге, но искать их в другом месте — не найдешь. А эта дорога как ни крути, а на территории части была!

И мечты есть. Правда, теперь уже были. И ночи. Ночи такие были. И любовь к людям, как ни странно, была.

Мне снится сон, что я опять там…

Ночь. Оживает пустыня, оживают люди. Я сижу в блиндаже и разбираю посылочку из дому. Вот теплые носочки, шерстяные. Почти джурабы[28]. Это любимая жена мне… «Сидела — грустила, сидела — скучала, шерсти клубочек катился мимо… Его подняла, носочки связала — носи, мой сладкий, носи, любимый…» Спасибо, родная моя… Вот ужо приеду… Обниму, зацелую…

Вот тельняшка парадная, с «начесом». Это старший братик нам с «барского» плеча. Он уже повоевал свое и теперь ночует дома. Знает, чертяка, что нужно «пехотному» офицеру. Теплый «вшивничек» на войне — первое дело. Спасибо, братик…

Так, а это что у нас тут? Знакомый фантик… Грильяж! О-о-о, мамуля, ты все помнишь! Мои любимые. Полкило. Благодарствую…

А это нам папа — чай зеленый, 95-й! Где достал? Супер-пупер! О! Чабрец, мелисса, мята! Класс! Ну, батя, ну, уважил! Все, как я и просил. Ого! И лезвия «шиковские» — отпад! Завтра буду выбрит до синевы, а не слегка, как обычно. И конечно… Виват! «Фирменное» домашнее сало — с прослоечками мяса, с чесночком да с перчиком. «Слышь, афганец, сало будешь?» — «Ну яки ж афганец сало не буде?» Спасибо, батя…

А на сладкое? А на сладкое нам от белочки-сестрички — варенье земляничное. Сама собирала, сама варила — ай, молодец! Баночка только маловата…

— Угощайтесь, братцы! Вареньице вот сестричка прислала, земляничное. Вкус — спе-сфи-сс-кий!

— О-о-о… А пахнет то как, парни! Лесом пахнет, русским духом!

— С вашего п-а-а-зв-а-л-е-ния? Ложечку? — Это наш мальчик двухметровый, Сереженька Пышкин, начальник «первой». Ему трусики старшина подбирает распоследнего размера — не налазят: ляжки мешают. Приходится штык-ножом с боков подпарывать. У Сережи своя индивидуальная ложечка. Не в силу личной гигиены, а токмо сообразно аппетиту. Она у него размером — как малая саперная лопатка. Р-р-раз! И нет полбаночки! Еще раз…

— Сережа, имейте совесть! А… поздно… Проглот вы, батенька. Вас легче пристрелить, чем прокормить, любезнейший.

— А я че? Другие вон че, и то ниче…

— Братцы, а может, сальца? («Витамин Це — винЦе, сальЦе…»)

— Сальца?.. Блин, час ночи. И сальца… Ты — изверг! Это невозможно. Это негуманно, в конце концов! Это абсолютно нездоровый образ Жизни… — Пауза. — А-а-а… давай! Устроим холестериновый шабаш! Сало, цибуля и… горилка.

Я нарезаю сало — вот оно, «дымится»: сочное, бледно-розовое, тонюсенькими ломтиками на блюдечке с голубой каемочкой. Все уже в слезах и соплях, истекают слюной. Ах, как хочется! Ну же!.. Подцепляешь ножичком его и в рот…

— Сынок, ты чего это тут?..

Открываю глаза — ба! Я стою в трусах у раскрытого холодильника. В одной руке шмат сала, в другой — горбушка бородинского. Рядом — мама, смотрит на меня в недоумении, слегка ошарашенно.

— М-м-м… — мычу я с набитым ртом.

— Ты, может, не наедаешься, сынок? Я, может, невкусно готовлю? Или мало?.. — И уже совсем почти обиженно: — Ты б сказал — я б тебе сделала чего хочешь! Хочешь пельмешки? Или рыбки… Судачка тебе пожарить?

Прости меня, мама… Ну как тебе объяснить, мама, что не голодный я. И не лунатик. Просто привычка это — «оживать» ночью. Выделение желудочного сока к ночному доппайку. Рефлекс филина. Не отпускает меня та, «прошлая», жизнь.

Снится…

Когда господин Громов, наш самый главнокомандующий самым ограниченным контингентом самых советских войск в Афганистане 15 февраля 1889 года заявил, честно и мужественно глядя в многочисленные телекамеры, что «за моей спиной не осталось ни одного российского солдата», мы долго смеялись. Последний объект пограничников выходил из Афгана в июне.

Но нас там «не было» с самого начала…

Пограничников перед отправкой «за речку» заставляли перешивать зеленые погоны на красные, армейские. А в газетах, рассказывая о действиях наших пограничных подразделений в Афганистане, всегда писали — мотострелки. Но нам это все было по барабану.

Тем более что там, за «речкой», наши офицеры и солдаты в принципе не носили погон. И вообще, строй закордонных «погранцов» перед выходом на операции скорее напоминал строй тех же духов. Только почему-то русоволосых и красномордых. А наши «переводяги»[29] — таджики, туркмены, узбеки — так вообще одно лицо! Моджахеды, блин.

Мы ходили на операции в выклянченных у армейцев «лифчиках-разгрузках». Мы ездили на технике, где зачастую стояли движки, снятые за ящик тушенки с армейских БТРов. Мы курили сигареты «Охотничьи», «разлива» 1942 года. Мы ели кильку в томате — это была наша «красная рыба». Во всем ограниченном контингенте мы были самыми «ограниченными». В смысле снабжения, я имею в виду в смысле снабжения. По сравнению с Красной армией — так мы были просто нищими!

Подъезжаешь, бывало, к куче всякого добра, лежащего в навал у дороги. Рядом под масксетью сидят «красные» полковники. Дуют «холодный чай» в последнем километре перед границей. На выход, господа, на выход! «Мы уходим с Востока»… Прости-прощай, «ридна афганщина».

Что за добро, вы спросите? И я вам отвечу! Добро, мои драгоценные сограждане, — это разный военный «хлам». Очень часто основным в «хламе» были, например, боеприпасы. Са-а-амые различные. «Неучтенка» — это в Афгане в порядке вещей. А в Союзе — криминал, статейное дело. Помимо боеприпасов — масса других полезных на войне вещей: ящики, коробки, банки-склянки, шмотье интендантское, железяки всякие. «Хлам», в общем.

А почему, собственно, вы спросите, все это в куче у дороги? А потому, недогадливые вы мои, что на выводе армейские колонны очень часто «рвали нитку»[30] без таможенного досмотра. И бойцы с офицерами сидели сверху на броне (помните кадры телевизионных программ?) не просто так, для истории. А потому что внутренности славных армейских боевых машин были под завязку набиты другим «шмотьем» — японской аппаратурой, афганской и пакистанской мануфактурой и прочей малайско-сингапурской фурнитурой. Отсюда и кучи у дороги: лишнее дерьмо — в сторону. Освобождаем место для ценного багажа. А чтоб вверенное, пусть даже и неучтенное, военное имущество не досталось врагу..

— Товарищ полковник, а можно мы тут себе чего-нибудь повыбираем?

Над красным носом мутные глаза сразу превратились в узенькие щелочки-триплексы (ха-ра-шо идет «холодный чай»!):

— Ты х-х-хыто… такой? (ик-а…)

— Лейтенант Рябуха, пограничники мы, товарищ полковник.

— Ух, блин (ик-а...), а вы-тο здесь как? Ну, впрочем, уже не важно. Значит, так, у вас (ик-а…) есть полчаса — забирайте все что хотите. Все! Что хотите (ик-а…)… Но через полчаса мы (ик-а…)… Мы эт-то все… взо-о-рве-о-м к такой матери! Понятно вам, ле-й-те-нант?!

Голь перекатная! Пограничники, спецвойска. Но нам и это было по барабану. И проезжая шлагбаумы армейских комендатур на вопрос «кто такие?», мы всегда гордо ответствовали:

— Пограничники!.. Ну че вылупился?

— Пограничники? А, это которые на одном БТРе за бандами гоняются?

— Сам ты гонишь, муфлон, крыса тыловая! Стоишь тут ишаком, шлагбаум в чистом поле охраняешь от «зям-зямчиков»[31]! «Шуруп»[32] под крестовую отвертку… Открывай давай!.. Шнеллер, брат, тыз-тыз![33]

И в своей 200-мильной зоне мы действительно «гоняли» духов. Гоняли строго по делу, не особенно вмешиваясь в их внутренние распри. И жестко, а порой и жестоко, пресекая их любую возню, угрожающую Священной и Неприкосновенной (так и тянет сказать — Поднебесной…) Границе. Так же, как и весь остальной ограниченный контингент, теряя людей.

Но нас там «не было»…

Коля Овчаренко, начман четвертой, с утра пораньше проводив рейды, решил прикорнуть. Как он любил говорить — «минут шестьсот». Начштаба с замполитом играли в шахматы. Партия шла с перерывами вторые сутки.

— Василич, пардон, можно я перехожу?

Василич — наш начштаба, или коротко «эН-Ша», — задумчиво:

— Можно, Веня, можно. Не вопрос. За литр — все можно…

— Василич, экскюз ми, не томи, ходи давай! А, кстати, слышал? Мишин-то опять в рейд в сланцах уехал.

— В сланцах говоришь? М-да… Негодяй, однако… Пожалуй, на «G7», вот так. А походную «ленкомнату» он взял?

— Взял.

— Ну вот, видишь, «руководящая и направляющая» обеспечена. Значит? Значит, твоя совесть чиста, а жопа — прикрыта. А по мне пусть он хоть в плавках в рейде ходит — лишь бы люди были живы и боевая задача выполнена… Шах!..

Партию и мирную беседу прервал дежурный.

— Товарищ майор! Там с шестого поста доложили, какая-то «шишига»[34] «вылупилась» со стороны Хзйрабада. Новенькая совсем, вариант для минбатра[35]. Ну, для «Василька»[36], такая… Вылезла из-за сопочки и встала. Че делать-то?

— Далеко?

— Километра полтора-два.

— По радио запрашивали?

— Запрашивали. Молчит, сука.

— Так. А сигналов визуальных никаких не подает?

— Никак нет. И наших там нет. «Соседей» я тоже запрашивал. У них в этом районе тоже никого.

— Ясно. У местных аборигенов такой техники нет? Нет. Наших там тоже нет. Значит, что? Значит — духи! Та-ак… Та-ак… Надо дяде Коле доложить…

Николай Иваныч вышел смурной.

— Ну что за говно? Человеку поспать не дадут. Духи, духи… а сами то что? Ни одного решения не могут принять. Офицеры, командиры, политработники, мать… Все должен за вас Овчаренко думать. Свиньи вы, товарищи офицеры! Человек только лег… Ну что там, дежурный? Дежурный!!! Проснись, ты серишь! Я спрашиваю, что там!!!

— Духи, товарищ подполковник! Духи-и-и (просыпаясь)!.. Ссаные мухи… Точно, духи?

Василич вмешался:

— Командир, а давай мы их со «стодвадцатничка» на «фу-фу» проверим?

— На «фу-фу»? А далеко они?

— Километра полтора-два.

— Духи-и (оживляясь)!.. Со «стодвадцатничка»? А давай!

— Батарея! К бою! Огонь!!!

Пошла-а «гирька»[37]!..

Б-у-м!..

Ай-я-яй, недолет, однако!..

— Комбат!!! (-а-ат! а-ат! — ат!)… Дмитрий Николаевич, ну, епона мать! Ну что такое? Стрелять разучились, что ли? А?! Будем тренироваться! Давай второй…

«Шишига» тем временем уползла обратно за сопочку.

— Отставить второй! Вот так надо, малахольные! — просиял Овчаренко. — Видали? Духи, духи!.. Говно вопрос! Вот! Учитесь, дети мои! Ну как? А? У-у-у!.. И все-то надо делать самому! А? Дежурный! Свяжись с «люфтваффе»[38] и рейдами. Дай ориентировочку и координаты. Пусть подчистят там!..

Вдруг с поста дико заорал наблюдатель:

— Товарищ подполковник!!! Там! Там, товарищ подполковник, посмотрите!!!

Коля пулей приник к окулярам ТЗК[39].

— Уй, е-о!..

А еще через пять секунд, уже убегая:

— Слышь, Василич, че-то сердце прихватило… В общем, так: я — к доктору, а ты давай тут покомандуй…

Из-за сопочки огромной металлической гусеницей медленно вытягивалась колонна техники. Нескончаемая броня танков и САУ[40] угрожающе посверкивала на солнце.

— Всем в укрытие!

Ну какое тут, на хер, укрытие? Это ж — минимум дивизия! Да нас тут смешают с говном и песком в пять минут! Быстренько мелькали в голове ТэТэХа[41] боевой техники и вооружения мотострелковой дивизии. И ничего хорошего нам эти ТэТэХа не сулили…

Из штабного танка высунулся по пояс суровый дядька в генеральской форме. Василич — небритый третий день — стоял ни жив ни мертв («Ну, Коля, ну, сука, подставил!»).

— Кто такие?

— Четвертая мотоманевренная группа, пограничные войска, начштаба майор Дикин!

— А кто стрелял?

— Разреш-шите доложить, т-р-щ-щ генерал?..

— Докладывайте, майор, только быстро! Некогда мне.

— Тут такое дело, товарищ генерал: духи оборзели! Мы с утра два рейда снарядили. Короче, есть тут один, товарищ генерал, инженер Башир. Сволочь. Ипэашник[42], сукин сын! Уже вторую неделю нам кровь пьет. Извел, товарищ генерал. Сил нет никаких. Гоняем его, гоняем… Вот вчера прижали его в «прибрежке»[43], а он, гад, ночью как сквозь землю ушел. Ага… А вот сейчас наша разведка доложила — здесь он! Прорвался, сучий потрох! Прямо в километре от нас. Под носом проскочил, тварь ползучая! Сейчас через плато к «Северному входу» рвется. Он стрелял, он, товарищ генерал, больше некому. Но на этот раз не уйдет! Мы тут своей авиации уже ориентировочку дали. Они его сейчас на плато прищучат. Там ему деться-то некуда… «Отнурсуют»[44] козла по самое «не могу»…

— Хорошо-хорошо! — поморщившись, прервал этот словесный понос генерал. И повернув голову, спросил у своих: — Начштаба!

А почему не докладывали, что здесь есть пограничники?

— Э-мм-э-ммм, виноват… Сейчас, товарищ генерал, глянем на карте… И там, на карте, нас тоже не было.

— Так, полковник, нанесите пограничников на карту, и продолжать движение! — И уже обращаясь к нам: — Ну, спасибо за помощь, коллеги… Держитесь тут, молодцом!

Дивизия шла, обдавая нас пылью и подавляя наше сознание своей мощью. Дивизия шла куда-то в неведомое. Выполнять неизвестные нам боевые задачи. Объединенная неуемным командно-штабным интеллектом. Из ниоткуда. В никуда. По военно-секретной карте. От рубежа к рубежу. Подчиненная воле командира. Готовая по приказу любимой Родины всегда, везде и на все. По всем правилам своего боевого устава. В чужой стране. На войне без правил. Силища. Армия. Не дай бог!

А Василич стоял, дышал и думал о своем. Он думал о том, во сколько литров обойдется начману его, Василича, нервное потрясение от свидания с армией.

— Доктор, а где дядя Коля? Хочу вот доложить, понимаешь, как мы с армейцами взаимодействие отработали. Ага… Где наш славный командир, что вы с ним сделали? Здоров ли, отец родной?

— Он под капельницей, Василии. Спит он.

— Ага, понятно. И крепко спит?

— Крепко, вроде, я ему еще и тазепамчика дал. А че случилось-то?

— Да не, ничего. Все нормально. Значит, спит, говоришь? Крепко? Вот и хорошо. А ты его не буди, не буди. Не надо… Слышь, доктор, он тут как-то на запоры жаловался? Ага… Так это… Можно я приду и самолично ему клизму поставлю? Двухведерную…

Пашу Дронова, когда он об отпуске говорит, заслушаешься.

Паша Дронов, крепкий майор, боевой офицер, простой труженик границы и неутомимый вояка, грудь в орденах и «жопа в шрамах» и при этом, заметьте, просто кладезь русской словесности. Паша Дронов ради красного словца… Да что это я, впрочем? Послушаем лучше Пашу, братцы. Расслабимся, настроимся на народную волну и с превеликим нашим удовольствием послушаем все эти южнорусские «г-э» и «шо», все эти изыски незатейливой офицерской речи и плавные выверты блуждающей мысли государева человека, волею судьбы и командования поставленного в строй и заброшенного на край света, в самую что ни на есть тмутаракань. Я тут, братцы мои, как-то в отпуск приехал к жениной родне. Они у меня хохлы, знаете ли. Да. И не просто хохлы, а западенцы кондовые, коренные. Под Хыровым живут, на Львивщине. Я супруге своей до сих пор смеюсь: «О-от, Гала, и угораздило ж меня, советского пограничника, красного, можно сказать, потомственного казака, на „бандеровке“ жениться!» Мама дорогая, и хде мой шмайсер-кулэмет?!

Ну вот, приехал я, значит, в отпуск. Ага. А дело было, как сейчас помню, в начале сентября. До этого, с самой нашей с Галой свадьбы, я все как-то зимой к родне попадал. Нет, ну до того, как связался с их семейством, конечно, бывал и летом. В училище пока учился. Но уж после свадьбы — зимой и только зимой. Как снег на голову… Сами знаете командование наше, они ведь большие забавники, и летом молодому лейтенанту об отпуске лучше просто забыть.

А тут, хлопцы мои драгоценные, осень золотая! Тепло, хорошо — природа, братцы, погода, все вокруг в цветочках-лютиках! Краски изумительные, воздух чистый ноздри с хрустом раскрывает, и ласкает, и щекочет. Хатка беленькая, плющом кучерявым увитая, — красота феерическая. Одним словом, душа прямо так и поет. Радость щенячья и жить хочется. Сказка!

По приезде, пень мой ясный, с уважаемым тестюшкой посидели, приняли горилки домашней пол-литру под такую палитру, да под пельмешки. Как положено. Чинно, степенно, по-взрослому. За родных, за друзей, значит, за мир во всем мире. Хорошо, лепо! Галушки, смятана! Птички поют, коровки мычат, яблочки налитые в саду падают. Деревня, мля, идиллия…

Ну и вот. Только я, значит, настроился отдохнуть, как мне теща любимая, душа-человек, без всяких предварительных ласк, эдак запросто объявляет:

— Сынок, мы вот с папой завтра хотим картошку копать. Пока погода хорошая. Ты как, поможешь?

О-от, здрас-с-т-и, мама дорогая, Зинаида Иванна! Привет — приехали! Как серпом по помидорам! Отдыхать я собрался, в отпуск намылился, расслабиться, рассупониться, узелок развязать! Только ремешочек ослабил, крючочек расстегнул, только слюни пустил. Наивняк! Haте вам! У них тут битва-жатва, оказывается.

Ни днем раньше, ни днем позже! Ну, е-мое! Колхоз «В голодный год», «Сорок лет без урожая», прости господи! И народ весь в поле, едрена кочерга! Ага. И ждали вот только меня, родимого, блин!

Ну, я теще, конечно, «вежливо» так и отвечаю:

— Мама! Ма-ма, я — майор! Фигли я буду в законном отпуске картошку эту фитофторную, колорадским жуком коцанную копать? Это ж вилы в «задний бампер»! Я ее, эту бульбу-картошку, курсантом столько накопал-навыкопал, что там весь ваш колхоз за пятилетку! Да я пойду лучше и по три рубля куплю вам на базаре той картошки, чтоб вы были здоровы. Я — офицер, мама, пограничник! Начальник штаба, между прочим, специального подразделения! Не говно коровье на дороге! Я вам ее столько могу купить, что вы ее за год не съедите. Сгниет она у вас — и на здоровье! Нет, ну это ж надо? Я, майор, мама, достойный представитель отдельного корпуса пограничной стражи России, буду картошку копать?! Вот хрен вы, мама, угадали! Я лучше к тетке Ганне пойду. Я вообще люблю к тетке Ганне ходить — у нее самогонка хорошая. И сало. И огурцы соленые с листом смородиновым и оч-чен-но душевным хрустом. Картошку копать… Я — ма-й-о-о-ррр! И картошку… Щ-щ-щ-а-з-з!..

Тещу после такой речи ветром сдуло, но тут моя половина встряла:

— Паша, ты вымогаешь?! Имей совесть! Здоровый же мужик! Что тебе десять ведер картошки? Что слону дробина! Там поле-то — с гулькин нос! На час работы! Что ты, переломишься?

— Любимая, ты несправедлива. Я, между прочим, не с курорта, не с санатория приехал, а совесть имею наравне с правом на отдых! Нельзя же так — только шнурки развязал, а тебя сразу с порога за рога и в стойло! Ну никакого ж уважения, я уже не говорю о почете! Мне, солнышко, Родина людей доверила и оружие — а вы? Ка-р-тош-ку ка-а-пать?!

— И не стыдно тебе? Вот бы дети тебя послушали…

В общем, слово за слово, членским билетом по столу — уломали меня эти бабы! Укатали горку крутые Сивки! Подняли меня теплого спозаранку, накормили, напоили сироту и вывели в поле. Гляжу: ба, участочек-то и в самом деле тьфу — десять грядок в широту, смех! Я на ручки поплевал, копочку поухватистей подобрал, корзиночку-кошичек. Только на грядочку пристроился, как теща мне в спину, по-доброму так:

— Ты не спеши, сыночка, сейчас папа коника приведет, грядочки разъедет, а мы тока потом собирать будем.

— А на кой черт нам коник? — И тут меня осенило в самый мозжечок и неприятно засосало под ложечкой. — Постой-постой! А где наш участочек-то заканчивается?

Вы будете смеяться, но это была засада! Участочек-то наш десятигрядочный окончаньице имел вдаль за линией горизонта и по площади очень даже простенько и со вкусом уложился на минуточку в гектар с гаком! Вуаля! Всего-то и делов!

Я не погиб на этом минно-картофельном поле исключительно благодаря качественной физической и профессиональной подготовке, но моя морально-психологическая устойчивость колебалась на волоске. Только присутствие «в строю» тестя с тещей да еще двух жениных тетушек, пожилых, снедаемых сотней болезней, но не унывающих и терпеливо пашущих людей, поддерживало мое угасающее самолюбие. Ближе к ночи, оттащив на вихляющихся ногах последний мешок картошки к телеге, я сказал любимой жене:

— Дорогая, я все понял! Мне открылось, меня озарило, на меня снизошло, наконец!

— Что такое?

— Я люблю русскую зиму! Все вот эти метели, снегопады, сугробы, пляски у костра, колядки и Масленицу! Я люблю лыжи, санки и зимнюю рыбалку. Или вот, например, русскую баню с прорубью после хорошей парилки. Я все понял: летом мое место в строю, на границе — тяжелая оперативная обстановка, сложные инженерные работы, напряженная боевая учеба! Я должен быть там.

— Зараза ты Паша! Наглая и бессовестная зараза…

А я так понимаю, мужики, — не жили с детства на земле, так и не фиг начинать! Нет, не крестьянин я. Я — майор!

Пашу Дронова, когда он об отпуске говорит, заслушаешься.

Вступать в партию раньше, в добрые советские годы, было занятием «увлекательным»… А еще более «увлекательным» это занятие выходило в наших славных «погранических» войсках. И уж совсем «зашибись» весь этот процесс происходил в гарнизонах афганского направления.

Нет, конечно, такого, как в кино про войну — «А если же я не вернусь, считайте меня коммунистом!..», — не было. Потому что процесс — управляемый. Планы, графики, диаграммы, жесткий контроль старших товарищей, неглупых и чутких. Тенденции опять же…

— Что-то у нас в Мормоле партийное влияние ослабло! Чем там замполит занимается? Кто у нас там направленец? Борисюк? Пусть зайдет ко мне. — «Внезапно» озаряло секретаря парткомиссии.

— Игорь Анатольевич, вы вообще контролируете ситуацию на ваших объектах? Вы когда последний раз там были? На прошлой неделе? Удивительно… И чем вы там вместе с замполитом занимались? Дуканы и кантоны[45] шерстили?

— Пал Юрьевич, зря вы так… Мы работали, провели совещание… — мялся Борисюк, мучимый страшным похмельем со вчерашнего — обмывали сына Юрки Чумайкина, отрядного по комсомолу.

— Да вы что?!! И что же вы обсуждали на совещании?

— Ну, довели основные положения политики национального примирения в Афганистане в свете последних указаний, так сказать…

— Вы меня удивляете! Игорь Анатольевич, вы отдаете себе отчет? Что вы мне тут туфту вешаете — проводили, доводили… Кому вы там что доводили? Вы гляньте сюда — вот! Вот, посмотрите, по сравнению с прошлым годом число коммунистов резко снизилось! Вы что же думаете, все на замполита свалить? Не выйдет! Это уже тенденция! А какова ваша роль как инструктора? Где рост партийных кадров? Где партийное влияние на массы? Я поражаюсь вашей беспечности…

— Пал Юрьевич, мы с Дмитриевым этот вопрос тоже обсуждали. У него там есть два человека на вступление: один — в кандидаты, другой — в члены…

— Обсуждали они… Почему я не знаю, а? П-а-ч-и-м-у-у?! Где документы? Где? — я вас спрашиваю. У нас год заканчивается, а вы — «обсуждали, есть люди, в члены…». Что вы сиськи мнете? Прямо ясли какие-то! Я вам что, нянька? Давайте быстро со своим Дмитриевым документы, и готовим парткомиссию… — немного успокоившись, подытожил Чембарин.

— Да, и людей этих подготовьте. Чтоб они тут не блеяли мне. Ну там чтоб устав хоть почитали, последние решения там… Ну, что мне вас учить. В общем, чтоб все было пучком. Иначе я с вас обоих штаны спущу и к начПО запущу. Будете там с замполитом вашим на пару пыхтеть, пердеть и получать многократный оргазм. Он вам быстро и популярно разъяснит политику партии на современном этапе. Распердолит по самое «не балуйся»! Вставит по самые гланды! Чтоб голова не качалась! Бутоны мои нежнотрепетные… Ясно? Свободны.

И закипела после этого бурная деятельность. Накалились линии связи, переполнился радиоэфир, зашуршали бумаги. Пыхтя, потея и высовывая язык, кандидаты обреченно заполняли анкеты, писали автобиографии. Делали вид, что читают устав и программу партии. Даже на «очко» ходили с «Манифестом» под мышкой. Отлынивали под уважительным предлогом от рейдов и дежурной службы. А начальство понимающе кивало и не настаивало. Готовятся ребята! Дело нужное и ответственное. Партийное…

И ребята готовились. Вовсю. На полную катушку.

«Заряжались» друзья в Союзе, закупалось «пойло», заказывались столы, предупреждались барышни. Стирались и гладились выгоревшие «варшавки», штопались «выходные» тельники, чистились парадные туфли.

— И то сказать, повод-то нешуточный — в Союз едем, братцы, в партию вступать… Это вам не хор собачий. Это — ого-го, э-ге-гей, ля-а! Завтра беспартийной жизни кабыздец! Вовк, скажи?

— Ага, едем, брат… Летим! Завтра уже. Утренним бортом. Так-то вот. Под Лениным себя чистить, жить по совести. Вот после вступления отметим последний раз — и все! И чтоб к шлюхам — ни-ни, чтоб водки ни капли опять же. А то как же? Знамо дело — коммунисты, твердые «искровцы»… Личным примером. С партбилетом у сердца. И всю жизнь впереди. Первым из окопа, грудью на амбразуры.

Вот кто это написал — вот он прям брат наш! Вот ведь про нас, про молодых коммунистов, он это… Молодец какой, а?

И вот настал день X. И два наших друга (узда и подпруга, волчий хой и колбаса…), лейтенант Жора Джиоев и прапорщик Вовка Крицын, два героя — минометчики, к слову сказать, и правда отменные, от Бога, — стояли на «взлетке» в ожидании бортов. При «звезде», при шпаге. С горящими взорами на кислых лицах.

И Саша Дмитриев, замполит второй маневренной группы, провожал их, как в последний путь.

— Александр, не волнуйтесь, все будет хорошо. Мы вступим как по маслу, или я не артиллерист! — успокаивал замполита Жора.

— Жора, это у меня чисто нервное. Что-то на душе как-то… Вы уж не подведите, не опозорьте, — заламывая руки и хрустя пальцами, отвечал Дмитриев.

— Борисыч, не гундось! Пять минут позора — и мы в партии, отвечаю! — пробасил Крицын. Уверенно так. С чувством, — Поставишь галочку, включишь в годовой отчет. Начальство отметит. Все в шоколаде. Я вот, нимфетки-пипетки, прям уже чувствую себя коммунистом. Прям вот щ-щас взял бы флаг в руки — и в бой. Духов мочить со всей пролетарской ненавистью. Вот так вот по-партийному, без компромиссов, до полной победы… мировой революции над блоком НАТО. Янки, гоу хоум!

— Это-то и пугает, Володь, это-то и пугает…

На парткомиссии все было прозаично. Буднично даже как-то. Формальные вопросы. Формальные ответы. Все по сценарию.

— Еще вопросы есть, товарищи коммунисты? Вопросов нет. Поздравляю вас, товарищ Джиоев! Поздравляю вас, товарищ Крицын! От всех присутствующих. Надеюсь, что вы будете достойны высокого звания. И будете личным примером своим подчиненным во всем, так сказать, и везде. Хотите что-нибудь сказать?

— Да, можно, товарищ подполковник?

— Да, товарищ Джиоев, пожалуйста…

— Товарищ секретарь парткомиссии, товарищи коммунисты! Спасибо за оказанное нам доверие. Вот были мы с Вовк… то есть с товарищем Крицыным, простые минометчики, хоть там я — офицер, а он — прапорщик. Вот, ходили мы в рейды, били дух… то есть душманов, и ни о чем таком не думали. А теперь вот я лично чувствую высокую ответственность и — скажу, не побоюсь этого слова — солидарность с трудящимися и всеми коммунистами. Так что будем бить дух… душманов то есть, еще яростней, повышая свой профессиональный уровень и мастерство и передавая свой бесценный боевой опыт молодому пополнению. Спасибо.

Сказал и, похоже, сам офигел от сказанного. А Вовка посмотрел на него оторопело и произнес:

— Я это… тоже… Присоединяясь к сказанному… То есть… Оправдаю…

Итак, они вступили. И это был пролог.

Перекурив это дело, наши молодые коммунисты перешли к основному действию. К торжественной части. К отмечанию столь трогательного и волнительного события. К опрыскиванию и взбрызгиванию акта вступления.

— Войска!!! К торжественному маршу! Побатальонно! Стройными колоннами по шестнадцать! На одного-другого-третьего дистанции!.. Ша-а-г-о-о-о-м… а-арш!

Время пошло…

В 23.00 по термезскому времени наши герои в основательно теплой компании юзом выкатились из «Сурхана». Организм уже слушался плохо, но душа еще требовала продолжения банкета. Им хотелось шампанских рек и паюсных берегов. И борьбы нанайских мальчиков с камчадальскими девочками.

Тут мнения разделились. Жору уже неудержимо манили белые хрустящие простыни, пенящиеся ванны и сексодромы 3х3. А Вовка… Врешь, нас так просто голыми руками не возьмешь! Вовка настаивал радикально по водке…

— Жора, еще джуз грамм и… в койку! Не будь отщепенцем! Нельзя идти на поводу полового безволия! Это никуда не уйдет! Успеем, правда, девочки? Видишь, кивают и хихикают! Хихикают и кивают! Ну, брат, пару капель на каждый глаз! Для усиления потенции.

И они пошли в ночной бар. На вокзале. Усиливать. Или усугублять.

— Девочки, вы тут выпивайте, закусывайте, а нам с Вовой пошушукаться надо. Подышать, попить наоборот, типа…

— Жора, так тут же туалет есть внутри.

— Э-э-э! Внутри и дурак может. Нет, кто куда, а мы на воздух! На волю, в пампасы, давай, брат, пошли.

Под одиноким фонарем на платформе стояли писающие мальчики. Два брата, два «сиамских» близнеца, два коммуниста. В две струи, как в два смычка, они звенели по рельсам, уходящим в темноту. И все было хорошо, пока на эту картину взирали только зодиакальные созвездия.

Но скучно в вокзальной дежурке одинокому менту. Скучно и душно. И решил он тоже выйти на воздух. И предстала перед ним та дивная в южной ночи картина. И не вынес он такой наглости. Обидно ему стало за правопорядок и социалистическую законность. Не знал он, что это молодая партийная поросль соками и парами исходит от переполнявших в этот торжественный день чувств и яств. Сам виноват.

— Ребята, вы бы постеснялись хоть. Здесь люди ходят…

— А ты кто такой?!! — Сфокусировались на нем две пары мутных глаз. — Пошел на… И-к, п-шел, п-шел, зараза. Не мешай, и-к, людям сливать конденсат…

В общем, милиционер непонятливый оказался. И через минуту с погасшим «табло» улегся на рельсы. Отдыхать.

— Артиллеристы, Сталин дал приказ…

А что же дальше? Нормальные герои всегда идут в обход?

Ну что вы, никто и не подумал уйти с поля боя в глухие леса. Ще польска не згинела! Их ждали дамы с маслеными глазами и райскими кущами. Какой же гусар сбежит от выпивки, закуски и дам?

Там-то их сердешных и повязал наряд милиции, вызванный на подмогу «ожившим» после нокаута стражем вокзального порядка.

И увез в «тюрьму». И лишил «сладкого». Такой праздник испортили!

А на следующий день обоих исключали из партии…

И орал начПО:

— Скоты! Паразиты!! Шланги гофрированные ваши папы!!!

А Юрка Лукашин, командир их минометной батареи, сказал:

— Братцы, зато детям своим будете песни петь когда-нибудь: «Знаешь, сынок там или доча, я расскажу тебе, как я почти целые сутки был членом партии…»

Я достаю из сундуков своей памяти еще один день. Один день на чужой земле.

Один день в зоне ответственности… Один день за три…

Начальник Главного управления — ГУПВ — пограничных войск КГБ СССР проводит встречу с командованием и офицерами спецподразделений пограничного отряда таджикско-афганского направления.

— Товарищ командующий! Товарищ генерал армии, разрешите обратиться? Капитан Клячко… вопрос можно?

— Пожалуйста, слушаю вас, капитан.

— Товарищ генерал, а как так получается, что гражданский специалист получает «за речкой» до 3000 чеков в месяц, а мы в 2–3 раза меньше? Он в тепле, нос в табаке: пробурил скважину и полдня — пузом в небо. А мы — воюем, в грязи, в дерьме по уши, под пулями, каждый день под прицелом? Почему у меня командир саперов каждый день рискует кишки размотать где-нибудь на дороге и получает 500–700 чеков? А эта пьянь в «гражданском платье» двигается за ним, как по Арбату, и ему — две с половиной тысячи? Почему наши офицеры, я уж не говорю о рядовом составе…

— А потому, товарищ капитан, что мои офицеры воюют не за деньги!.. Вот так…

Вот оно что! Вон оно как! Не за деньги, оказывается… Господи, а за что же еще? За Родину, «за Сталина»? А где она, Родина? С какой стороны границы? (Мы еще не знали, что через несколько лет между местом нашей службы и Родиной будет две страны как минимум! И тысячи верст чужой земли.)

Ну, тогда, может, за интернациональный долг?

Да за какой-такой долг?! Спросите любого афганца, из самого наиглухого кишлака, и он вам скажет: ему в Союзе никто ничего не должен… Ну, по крайней мере, был не должен. По крайней мере, до войны…

— Рябуха! Ну е-мое!! Я вас умоляю, лейтенант, ка-ко-го хрена!!! Вас, где ни поцелуй — у вас везде жопа! Ну, вот как вас угораздило, ублюдонище, а? Вы же потенциальная угроза миру (во всем мире)? Вам что — повылазило? Вы у меня в тюрьму пойдете!!! «Товарищ подполковник, товарищ подполковник!..» Застегнитесь! Я вам что — нянька? Вот посмотрите, вот — «ца-ран-дой»[46]! Уже здесь! Вот идите и объясните им, что вы раздолбай, что вы совершенно нечаянно убили человека! Да-да, вы, лично вы, парнокопытное…

Рябуха, шмыгая носом, молча изучал дорожное покрытие…

Головная БМП, на которой он «вел» колонну, вылетев из-за поворота на основное шоссе, практически «распласталась» на кабине афганского «КамАЗа». Бойцы, сидевшие на броне вместе с командиром, как горох посыпались на дорогу — брык! Бээмпушка, взревев движками, сползла вниз и заглохла. А в установившейся тишине слышны были только крики полураздавленного водителя «КамАЗа», афганца.

Подбегающие «царандоевцы» что-то возбужденно орали и размахивали руками, наскакивая на наших офицеров. При этом совершенно никто не обращал внимания на «жертву». Но зато отчетливо было слышно бесконечно повторяющуюся с разных сторон фразу почти на чистом русском: «Кто будет платить? Кто будет платить?!»

Водитель скончался через полчаса от потери крови. Рябуху сослали в дальний рейд на три месяца. Афганцам передали полвагона зерна (одна цена жизни…), и вопрос закрыли.

Может быть, это и был интернациональный долг?

A-а! А может, мы воевали за награды?

О, эти боевые награды! Эти славные ордена и медали! Эти «золотые часы» и памятные знаки («родимые пятна», «черные метки», «железяки», «ордена сутулого с закруткой на спине»…)!

…И награждается памятной медалью — «От благодарного (бла-го-дар-но-го!) афганского народа»! Аплодисменты…

Нет, бойцам не стыдно за ратные труды, отмеченные Родиной. И не зазорно «надеть по случаю». Но… смотришь, иной «товарищ из Центра» приедет в короткую командировочку — как говорится, «хвост за речку занести», — пофотографируется в расположении базы с оружием, на боевой технике. Или прогуляется с боевым прикрытием до ближайшего дукана, желательно в спокойном кишлаке. И все. А через полгода встретишь его где-нибудь в окружных коридорах… Ба! Поздравляю, «Семен Семеныч»! С орденом вас, с медалькой!.. Родина помнит, Родина знает…

Один начальник квартирно-эксплуатационной службы съездил так вот разок, слетал, так сказать, на два дня буквально. Из блиндажа носа не высунул. Бойцы жрать ему носили. По нужде — и то в ведерко. А потом, глядь, а мужику медаль — «За боевые заслуги»! Ну надо же! Награда нашла «героя»?! Не иначе как «за постройку туалета в боевых условиях»…

— Рафик, держись! Потерпи, брат, все будет хорошо…

— Джума, мне больно, Джума… Пить… Пить…

— Сейчас, дружище, вот водичка! Не умирай, держись, зараза!

— Покурить бы… Смешно говорить — пару тяг… Кажись, хана мне, а?..

— Я те-е умру, не смей, гад! И помолчи. На, курни вот лучше…

— Женя, я… Где моя нога? Дай посмотреть… А-а-а, сука… Танюшке… Танюшке не говори… Сыну… Женя, я… дай руку…

— Р-а-а-ф-и-и-и-к!!!…

И что ты скажешь, генерал, его вдове, его детям? За что погиб их отец, выполняя свой служебный долг? Почему на красненькой подушечке всего лишь скромный, хотя и очень почетный, орден боевого Красного Знамени (другая цена жизни…)? И почему он не Герой Союза? Потому что нет согласования партии? Так, может, мы и воевали за партию?

Не говори ничего. Не надо. Ты все равно соврешь…

Эти деньги, о которых тебя спросили, нужны не нам. Они были нужны нашим детям, нашим женам, нашим отцам и матерям. А мы воевали и не думали — за что? На войне отвлекаться опасно. На войне опасно сомневаться. На войне нужно воевать, чтобы выжить. На войне нужно воевать, чтобы дать выжить другим. И если не судьба — значит, пройти путь воина до конца. Просто так. Во имя чести. Во славу русского оружия.

Чтобы помнили…

Как и когда Борька, здоровенный, черного цвета козел, появился в мангруппе, никто уже не помнил. Казалось, он был в мангруппе всегда. Ее неотъемлемой частью, как знамя, как сын полка, как комната боевой славы, как строевая песня.

У редкого бойца в дембельском альбоме не было набора фоток с Борькой: «Я и мой ефрейтор», «Я и мой боевой конь», «Я и Вовка, который попил водички из „дурного“ колодца», «Я с пленным духом» и так далее, и тому подобное.

Неизвестно где пропадавший в течение дня Борька обычно появлялся на публике строго к боевому расчету и вставал позади начмана. Народ, припухавший и скучающий в строю, начинал тихо «умирать».

— Опять встали, как бык поссал?

«Не бык, а козел!»

Борька в это время тихо струил в песочек.

— Командиры, доложите наличие людей (за спиной тихо: бе-е-е…)! Отставить шум и возню! Чарыев, подтяните ремень! Все? Р-р-рав-няйсь! Смир-на-а! Слушай боевой расчет! Обстановка на участке ответственности нашей мангруппы продолжает оставаться сложной (у-хр-хр, бе-еее…). Гм-х, выход отдельных вооруженных групп и банд возможен на следующих направлениях… Епонский городовой, старшина, откуда так воняет — опять отходы не вывезли?

Отходы… Отходы — это семечки. А вот когда Борька валит — это аут! Фосген по сравнению с его дерьмом — просто «Шанель № 5», парфюм от Диора! Ну а как иначе: козел — он и в Афгане козел.

Старшина (мертвый от смеха) сквозь зубы:

— Никак нет, товарищ подполковник, увезли вовремя, лично контролировал.

— Контролировал? Может, говновозка протекла?

— Проверю, товарищ подполковник!

Ветерок сменился, и начман продолжает:

— Отставить смех! Кому смешно, предоставлю возможность насмеяться до коликов — умрете на говне! Слушай боевой расчет!

(Хр-хмх-хр-бе-ееее…)

И тут Борька, потеряв бдительность, перестает чувствовать дистанцию и начинает тереться об начмана.

— Это что за тварь?!! Опять?!! Старшина, я же вчера приказал — в «зиндан» гада! Какого хера он опять здесь трется?! Расстрелять! За баню и расстрелять! Немедленно! Из пулемета!!! Нет, привязать жопой к СПГ — и бронебойным!!!

Боря, включив заднюю, пятится. К нему уже мчится бригада «добровольцев», остальной народ лежит на плацу «мертвый». Еще минут пять продолжается коррида. Борьку ловят и прячут от начманова гнева в «зиндан». С глаз подальше. А то пальнет, правда, в запале — и прощай, реликвия.

— Приказываю выступить на охрану Государственной границы Союза Советских Социалистических Республик!..

Начман отходчив. А Борька… Борька вечен, как индийская корова. Потому что у него есть священная обязанность: он всегда провожает рейды на выходе. Это — примета, добрый знак. И мы уже стали настолько суеверны, что не тронемся с места, пока он не потрясет своей бородой нам в дорогу на прощание.

А еще у Борьки есть право — право на вечернюю сигарету. После ужина Борька «курит». Бойцы раскрывают пачку «Охотничьих» («Смерть на болоте») и скармливают ее всю этому черному козлу. Борька «курит» вдумчиво, по одной, медленно пережевывая и смешно шевеля губами, а бойцы пускают ему дым в нос. Глаза его постепенно краснеют.

— Бе-ее-е-шка, сука, Бе-ее-шка. Смотри-смотри, кайф ловит, чистый наркоман, гы-гы-гы! Небось мама много конопли кушала, когда тебя сиськой кормила? Че молчишь, баран?

— Не баран, а козел.

— Монопенисуально, брат, один хрен, тварь полорогая и парнокопытная.

— Умно. Слышь, а интересно — он ведь, наверное, еще мальчик-одуванчик, ни разу не целованный ниже пояса?

— Ясный пень, и че?

— Че-че? Пень в очо! А что, если ему невесту надыбать? Во прикол, а?

Мысль запала в головы. Кто-то вспомнил, что в старые добрые времена казаки, воевавшие Сибирь, умыкали себе невест из местных племен. Али мы не казаки?

И во время одного из рейдов бойцы, отжав, отрезав бортом БТРа от основного козьего стада красивую белую козочку, затащили ее внутрь. Трофей тут же окрестили Машкой.

— Хороша, вакханка! Гляди, какой стан, а? Мадам Помпадур, принцесса Будур! А глаза? А рожки, а ножки, а? Мисс Бариабаф-88, шемаханская царица! Улетная стерва… Ну, Боря, не подведи!

На «свадьбу» собралось полмангруппы. Алик Мишин, начальник 2-й заставы, был и за тамаду, и за бабку-повитуху, и за генерального продюсера. Процесс!

— Боря, давай!

Боря ошалело крутил головой и не двигался с места.

— Маша, Манюня, сделай козлику глазки!

— Алик, а может, они при свете стесняются?

— Ага, а может, им еще свечку принести и подержать? Давай, Боря, давай! Маша, не строй из себя целку, смотри, какой у нас парень, красавец мужчина в самом расцвете сил! Ну?

— Алик, а может, им помочь?

— Угу. Помочь, показать, поднаправить… С головой-то у тебя как, нормально? Это ж козлы… А хотя, why бы и not? Ну-ка, парни, давай, вы вот держите Маню, а вы давайте-ка тащите Бе-е-ешку поближе. Давай-давай поднимай. Так-так, ну, Боря, Боренька, елочки зеленые, мужик ты или где?

— Алик, а ты ему помастурбируй!

— Я сейчас тебе помастурбирую, гиббон!

Цирк этот мог бы продолжаться долго. Уж больно тема была интересная и животрепещущая.

— Мишин! Чем это вы тут занимаетесь?.. Увлекшись процессом, никто не заметил, как появился начман.

— Ассимилируем местное население, товарищ подполковник! Используем, так сказать, половой процесс как мощное средство спецпропаганды. Культуру в массы, советский образ жизни! Опять же, честь мундира — никак нельзя ударить в грязь лицом! Мы — казаки…

— Что за бред? А ты, стало быть, за инструктора? Так, а ну-ка, войска, жопу в горсть и скачками к старшине! Он вам нарежет фронт работ до отбоя. Марш-марш, клоуны мои загорелые! Олег Николаевич, как не стыдно? Ну ладно пацаны, но ты-то взрослый мужик, йопрст…

— А что я, Николай Иванович?!! — Мишин завелся с пол-оборота. — Я три месяца не видел женского тела! Я из рейдов не вылезаю, я что, не человек? Я тоже имею право на отдых! Даже в Древнем Риме императоры понимали — без хлеба и зрелищ толпа звереет. Ну может боевой пехотный офицер расслабиться один раз?

— Ну ты бы, Олег, еще личным примером показал личному составу, что-ли, как оно да куда! Ты, знаешь, вот что — побрейся, приведи себя в порядок. Завтра колонну отправляем в Термез за пополнением. Давай-ка дуй, там пару-тройку дней у тебя будет. Вот и отдохнешь. Смотри только — без дури, чтоб потом с опергруппой не пришлось объясняться.

— Товарищ подполковник, какой разговор, вы ж меня знаете, все будет о'кейно, тип-топ!

— Знаю, Олег, то-то, что знаю. Потому и предупреждаю — пей, но в меру, и с пьяными дураками не связывайся.

Бе-ее-е-е!!!

— Ты смотри, засранец, вдул-таки! Ай, молодца, знай наших! Ай да Боря, силен бродяга! Ты видел? Мужчина!

— А, Николай Иванович, задело? Я ж говорю — честь мундира…

— Так, отставить! Все. Пошел вон с глаз моих.

Утром Мишин уводил колонну в Союз.

А на бархане стояла «счастливая семейная» пара и качала бородами в такт покачиваниям тяжелых боевых машин.

Западная медицина базируется в основном на принципе излечения болезней. Восточная — на излечении человека. Русской же душе, вечно метущейся между Востоком и Западом, привыкшей с детства к таблеткам, уколам и клизмам, отнюдь не чужды и нетрадиционные формы лечения.

И что характерно — русского человека очень привлекают всякие методики, основанные на использовании энергии — внутренней, био, космоса и других ее разновидностей. И способен наш человек на достижения в этом вопросе, достойные внимания филиппинских врачей, тибетских лам и зороастрийских жрецов, вместе взятых. Короче, Гиппократ отдыхает…

Пустыня, припорошенная ночью мокрым декабрьским снежком, с утра снова умывалась дождиком. Вторая боевая группа возвращалась на базу после трехнедельного рейда заросшая, немытая и голодная. Не воевавшая, а стало быть, в этот раз и непобежденная. Но с одной «потерей».

С КШМки «выгрузили» лежащего на палатке бревном Ерофеича.

Ерофеич, в миру просто Володя, а в «войсках» — батя, к своим сорока годам уже был капитаном. Вдобавок к длинному послужному списку из ряда «пехотных» должностей и череды «строгих» благодарностей имел два ранения и хронический радикулит. Последний достаточно регулярно навещал Ерофеича, а в этот раз особенно трогательно настиг его после холодной ночевки на плато.

— Сынки, ити его мать, поаккуратней, бога душу! Ой, маманя, роди меня обратно…

— Ерофеич, ты не болтай. А то и правда, помрешь молодым — родне семью твою кормить, — балагурил замполит.

— Стыдно, Веня, стыдно и грешно смеяться над больным человеком.

— Ничего-ничего, Ерофеич. Сейчас в блиндажике на коечку тебя положим. У дока, я знаю, барсучий жир есть. Спинку разотрем, печку протопим. Поспишь, завтра как огурец будешь, а там и баньку организуем. Мужики мне с Хабаровска лимонничка подогнали. Ты в Союзе сколько не был?

— Чего вспомнил! Я из пустыни уж полгода не вылезаю.

— Вот-вот! А послезавтра борт будет на Термез. Там какая-то конференция комсомольская. Мы тебя и делегируем.

— Ага, тоже мне комсомольца нашел, так меня начман и отпустит.

— А мы объясним. Дядя Коля, он только снаружи грозный, а внутри — белый и пушистый. Он поймет. А там, Ерофеич… Сказки Шахерезады, «Тысяча и одна ночь»! Конечно, тебе лично тысячи ночей не обещаю. Но одна ночь у тебя будет! Розы на термезских газонах еще не отцвели, шампанское не высохло, а девушки ждут и любят героев. Найдешь себе красавицу — попроси, чтоб поплевала тебе на спинку и растерла. Говорят, змеиный яд помогает.

В блиндаже под оханье и кряканье Ерофеича наш док Васька растирал ему спину барсучьим жиром. Веня аккуратно нарезал колбасный фарш и готовил посуду. Ренат, прапорщик минометной батареи, меланхолично выдергивая из тротиловых шашек запалы, подкидывал их в буржуйку. Тепло… Сонливо…

Шашечки горели хорошо, долго, давая жар и потихонечку навевая сон. Веня все уже настрогал и теперь просто умирал от нетерпения.

— Вася, хорош уже! Ты ж ведь его до костей сотрешь! А я от голода сдохну. И нас похоронят. Но ты за это ответишь.

— Вень, ты лучше спой чего-нибудь. Я ж тебя не учу, как боевые листки писать.

Вениамин взял гитару и противным голосом затянул:

— «Вот умру я, умру я, похоронят меня-а-а-а…»

— Ну ты и зараза, Венчик, докаркаешься точно, смотри…

— Да я… — начал было говорить что-то замполит. — Э, э, э, Ренат, ты что творишь?!

Дальше все было как в замедленном кино. На глазах у изумленной публики уже полусонный Ренат легким движением руки бросает очередную шашечку, но с невыдернутым запалом прямо в печкино хайло.

Через секунду все были наверху. В гробовой тишине прозвучал глухой разрыв, и из-под наката повалил дым.

Багровый Ерофеич медленно повернулся к Ренату.

— Ерофеич, это… того, прости засранца, клянусь мамой, не хотел!

— Да я тебя, козел! В бога душу ма-ать! Су-ка-а-а! — заорал было Ерофеич и вдруг неожиданно тихим голосом произнес: — Братцы!

Тут все обратили внимание, что Ерофеич стоит. Стоит прямо, стоит на двух ногах. Стоит и светится блаженством.

— Братцы, родные, а ведь отпустило, ей-богу!

Ужинали (а потом и заночевали) уже в бане. И сидя после парной в «Большом колодце», то бишь в маленьком бассейне, как всегда, мечтали о бабах и доме. И пили чай с лимонником, и смотрели на черное афганское небо, перечеркнутое Млечным Путем. И вели неспешные разговоры о чудесах нетрадиционной медицины.

— Женя, встаешь? Время — уже без пяти.

Одеяло единым рывком сползает с макушки под подбородок, и навстречу вашему неприветливо-утреннему лицу вытаращиваются чистые, искренние глаза ребенка, в которых плещется невинность агнца Божьего, безмятежно заспавшегося и обмочившего собственную постель.

— Брат, не могу. Скажи Хакиму, что у меня неплановый факультатив. Я учу белуджский…

Ага, белуджский. «Ту пак иштум… Санг-э принта…»

На самом деле с таким же успехом это мог быть и урду, и пушту, и даже хинди или санскрит. На самом деле это означает всего лишь, что вчера была встреча друзей, приехавших в солнечный и приветливый Ташкент по делам службы. Это означает, что в попытке не отстать от группы тел, иссушенных вечной жаждой каракумских пустынь, Женя с лихвой перевыполнил норматив подъема с переворотом жидкостей повышенной градусности. А контузия годичной давности после подрыва на «духовской» мине дает себя знать как ни крути. И теперь, как честный человек, офицер, джентльмен и практически эсквайр, он не может предстать пред светлые очи своего любимого преподавателя Хакима в таком виде.

— Хорошо, брат. Я передам Хакиму все, что ты хочешь. Тебе точно ничего не нужно?

Потрескавшиеся губы плотно сомкнутого рта не могут отслоиться друг от друга, но характерный жест рукой ясно указывает на графин с водой.

— Держи, пей.

Графин был опустошен одним глотком, как дождевая туча, попавшая в жерло вулкана.

— Спасибо, ты настоящий друг.

После занятий застаю друга уже побритым и сидящим на аккуратно заправленной постели. В руках у него — русско-итальянский разговорник.

— Брат, смотри, как интересно. Бокал, фужер по-итальянски — бикьеро. Стаканчик поменьше — бикьерино. Стопочка, маленький стаканчик — бикьериччо. Ты знаешь, что это значит?

— Х-м, понятия не имею. Объясни.

— Я понял: несмотря на то что в сущности истинно — человек человеку волк, — все люди друг другу где-то немножечко братья. Конечно! — с жаром продолжает он, видя мое удивленное лицо. — Об этом можно было догадаться давно, стоило только обратить внимание на схожесть языковых форм разных народов! Смотри, пару лет назад в одном туркменском магазине я видел набор кастрюль, три предмета. Как ты думаешь, что было написано на ценниках?

— Не может быть?!

— Точно! Так и было! Большая кастрюля — каструл, чуть меньше — каструлка и самая маленькая — каструлчик!

И был вечер. И было выпито за международное братство и Интернационал.

А утром снова был неплановый факультатив. Итальянского…

Вовке Малахаю, неизвестному вам, как говорил Бенцион Крик, но ныне уже покойному, жена прислала развод через месяц после того, как он снял в Ташкенте… Нет, не девушку, а двухкомнатную квартиру сроком на два года. То есть на весь не слишком короткий, но и не очень длинный курс обучения афганскому языку. Языку дари. И вместо уютного семейного гнездышка из этой затеи получилось… Впрочем, о том, что из этого получилось, вы узнаете немного позже.

На курсе Вовик — самый молодой офицер, к тому же без опыта работы в азиатской стороне. Но зато редкостного обаяния человек, да и здоровьем Бог его не обидел. Богатырь! Эдакий, знаете, русоволосый, почти двухметровый мальчик неописуемой красоты и писаного интеллекта. Или наоборот? Ну, не важно…

Язык ему давался не очень легко. Точнее, не давался вообще. К концу первого года обучения Вовик твердо усвоил только сакраментальное «бале, саиб», что в переводе означает «да, господин», и глагол несовершенного вида «аст» — «есть, быть»… Муаллим Вовика, видя своего «любимого» Джахонгира (Владеющего Миром) на занятиях (а случалось это в принципе нечасто), сразу начинал неадекватно улыбаться и подмигивать:

— Салям алейкум, Джахонгир-саиб! Хубастид, четур астид? — Ну, в смысле, он его спрашивал: «Как дела? Все ли в порядке?» или что-нибудь в этом роде.

На что Вовик, сначала оглянувшись вокруг и убедившись, что обращаются именно к нему, с неизменным постоянством отвечал:

— Бале, саиб! Аст, — и делал характерный жест рукой, загибая указательный палец сверху вниз, как бы предлагая ему налить в несуществующий стакан. После этого он обаятельно улыбался во все свои тридцать три с учетом золотой фиксы зуба и мечтательно зажмуривал глаза. Муаллим хватался за сердце и как к спасительной соломинке тянулся к старшим Вовкиным товарищам, дабы найти успокоение в мерно журчащей живой материи языка из уст более способных учеников.

Мне и сегодня непонятно, почему афганцы не канонизировали, не причислили клику своих мусульманских святых нашего первого российского Гаранта… Если бы не он, «давший народам волю», племена, живущие к югу от Амударьи и волею судеб оказавшиеся на участке будущего обслуживания пограничника Малахая или сотен других, ему подобных, были бы обречены через месяц заговорить по-русски, и другой альтернативы им бы не светило. Ассимиляция коренных аборигенов Балха, Тахора, Бадахшана или других приграничных с СССР провинций неизбежно наступила бы через непродолжительное время вследствие неумеренного потребления водки, сала и слабочленораздельных фраз «русским языка» типа «ты меня уважаешь?»

Нет, Аллах — не соперник русскому богатырю Пересвету. К тому же кто бы мог представить, что в этих девяноста килограммах мышц, костей и крови вперемешку с алкогольными ингредиентами живет не только душа кумулятивного характера, но и просто кладезь, просто неограненный изумруд русской словесности? Ведь присущая Малахаю краткость и точность изложения, заметная в потугах перейти на любой другой, кроме русского, язык, была столь же естественна, как солнце на небе, и в родной его речи. То есть в родной речи он совершенно «как рыба об лед»! Не напиши Чехов в свое время про «краткость — сестру таланта», это сделал бы я, пообщавшись с Вовой долгими южными вечерами. А будь в России область, аналогичная древнегреческой Лаконике, Вовка стал бы ее признанным почетным гражданином и непревзойденным мэтром.

Тут самое время вернуться к квартирному вопросу. Широкая Вовкина натура быстро, всего за какой-то месяц после присланной молодой женой индульгенции, сделала из несостоявшегося очага супружеского тепла переходящее «бордельеро» общего пользования. Это было настоящее гнездо разврата и беспорядочного «дружеского» секса. Там изливались литры шампанского, слюней и других жидкостей, животворящих и не очень. Благодаря чему знаменитая в те годы фабрика изделий № 2 перевыполняла месячные нормы производства и ковала премиальные по результатам квартала. Там соседи назубок знали все хиты и шлягеры военной песни, просто советской эстрады и пробивающегося на широкую сцену шансона. Там были все. Кроме Вовки. Вовка там только бывал.

Иногда ему удавалось отловить очередного счастливого обладателя ключей от «рая» и, приобняв стальным бицепсом за шею, вставить пару слов, ласково глядя в глаза:

— Отдай. Постираться хочу…

В один из таких дней после недельного загула братьев по разуму, в чистую как слеза субботу, Вовик переступил порог своего кубла. Представшая взору картина так сильно впечатлила его раскисшую от февральских дождей лаконичную натуру, что он превзошел самого себя, только и сказав:

— За…бали. Все…бутся, а яразъ…бываюсь.

И это был шедевр.

Потому что, когда мы всем курсом напрочь отчаялись перевести эту фразу на любой из известных нам иностранных языков, не потеряв смысла ее и колорита, я понял — мы, что бы ни говорили враги нашего народа и разных мастей отщепенцы, в принципе непобедимы. Противника достойного нас, кроме нас самих, нет.

Ах!.. Какие были, пальчики оближешь, яства на этом празднике жизни! Хрустящая корочка запеченных на гриле лещей притягивала взгляд, нарушая при этом фокусировку зрения и баланс охлажденного в ведерке со льдом сухого белого и красного кахетинского рядом с горочкой дымящегося румяного шашлычка, обложенного кусочками свежайшей узбекской лепешки. Ноздри щекотал аромат пряных соусов, свежевымытой зелени и тонко, «в лапшу» нарезанного репчатого лука, чуть сбрызнутого смесью уксуса с кориандром и еще чем-то.

Легче легкого было б броситься акульим желудком на остывающую эту красоту. Зачавкать, захрумкать, замусолить косточки, загрызть эту сочную, шипящую мякоть, запивая все немыслимыми глотками божественного веселящего нектара.

А после солидно щелкнуть крышкой фамильного брегета, опустить его в специальный кармашек бархатной жилетки, ослабить узел галстучка, нащупать под столом фетровые гамаши и выкатиться с газеткой в руках на террасу для вкусного и смачного перекура.

Но вместо этого нужно протомиться ожиданием гостей, пустопорожними разговорами и бесцельным за ними курением на голодный, заметьте, желудок. Соблюсти протокол, организовать церемониал, сделать и держать попеременно то умное, то располагающе-простовато-добродушное лицо. К месту изрекать: «Э-ммм, это вы, батенька… да-с… Сударыня, позвольте?.. А вот, кстати, чудненькие канапешечки… О! Вот этот вот соус, он, экскюз ми, просто восхитителен, право…» И тосты. Конечно, мы, как грузины, умеющие жить торжественно, не можем без тостов. И пусть у нас в крови этого нет. Ну, не заложено от природы в отличие от детей солнечных гор. Но мы обязаны, мы должны, мы не можем иначе. И вот уже твоя очередь, с трудом отдирая потные ягодицы от жалобно стенающего и угрожающе скрипящего стула, вставать, умудрившись не опрокинуть весь этот дивный в сказочном убранстве стол, стучать вилочкой по фужеру, призывая аудиторию к вниманию, и произносить эти неуклюжие нагромождения шаблонных и затасканных фраз. А потом…

«Броситься акульим желудком на уже почти остывшую эту красоту. Зачавкать, захрумкать, замусолить косточки, загрызть эту сочную, шипящую мякоть, запивая все немыслимыми глотками божественного веселящего нектара…»

И с каждым тостом руки тостующих все длиннее, тосты «вдумчивей, стройнее и внятней», до полного слияния их с окружающим шумовым тоном. А потом песни! О, эти русские, тягучие, ухающие, охающие, раздольные и протяжные, жалостливые и задорные песни! О, эти арии и а капеллы а-ля «Трепещи, сосед! Твоя очередь завтра…». Феерия!

А потом…

…Тяжело отдуваясь и поминутно отрыгивая, откинуться в изнеможении на спинку стула, хлопнуть подтяжками и, выловив липкими пальцами девственную зубочистку, залезть ею, как птичка тари, в натруженную пасть и выдавить уже почти в полусне: «Н-да… Сиеста, однако…» А после солидно щелкнуть крышкой фамильного брегета, опустить его в специальный кармашек бархатной жилетки, ослабить узел галстучка, нащупать под столом фетровые гамаши и выкатиться с газеткой в руках на террасу для вкусного и смачного перекура.

И подумать: «Черт бы побрал все эти приличия, каноны и догмы! Это ж надо — лещи, иссочась, пересохли, мясо остыло, вино перегрелось… Тосты эти опять же… А пою я сам по-трезвому много лучше…»

Гляжу я вот на Генашку и не нарадуюсь: 85 мужику, а все Генашка, да каждую зорьку — марш-марш то в лес, то на реку. Жерлички проверил — пяток щучек хозяйке есть. И все бегом, все бегом.

Генашка первую свою бабу после войны сразу схоронил. Места дикие, края голодные — без бабы совсем никак. Вот и сошлись они с Веркой. У той первый мужик на лесоповале с.37-го так и сгинул, а на деревне ее жуткий, сварливый характер никому больше не глянулся. Ну, а Генашка ничего, сдюжил. И то, танкист ведь, в 45-м на своей тридцатьчетверке по Берлину проехал, на рейхстаге расписался — и домой, в деревню. Такому дура-баба — ничто, все ж не в упор фаустпатрон — жить можно, и ладно. Главное, что хозяйка справная.

Как-то по осени картошку мы копали с родителями. Генашка с Веркой, соседи наши, тоже кверху жо… на своем участке спозаранку торчат.

Ну и вот, копаем, стало быть. Верка с самого утра пилит Генашку, поедом ест — «усугубил» мужик вечор. Делов-то на пол-литра. Так поди ж ты, она его и так и эдак, да громко, зараза, — на всю деревню слыхать! Ты-ты-ты-ты-ты, та-та-та-та-та! Да с матерком, да с подвизгиваниями. И без перерыва ведь, как на танцполе, добрых два часа, чтоб я сдох, ежели вру. Кино и цирк всей деревне бесплатный.

Но вот глядим — упарилась Верка, выдохлась, пошла водички попить. А Генашка, тот знай себе копает. Молча так копает. Ну и все вокруг копают.

Полчаса еще прошло. Верка уже улыбается. Дело к обеду, а огородный участок картошки к краю. Суббота опять же. Значит, баня, то-се… Хорошо!

И вдруг…

Бросает Генашка лопату:

— Да пошла ты на…!!!

Верка челюсть потеряла и — в грядку брык, села и сидит, качается.

А Генка полдня дрова в старую свою избу, родительскую, перетаскивал. Матерился.

— Ой-е, но надо же ж! Вот же ведь жмея подколодная! Ой, дети мои, жмея…

Вечером, пьяненький, он пришел к нам на двор, матушку мою «пытать»:

— Ивановна, что там, как там моя-то? Все ругается? Молчит?! Ну-ну…

А утром на следующий день (я рано встал, на рыбалку) гляжу — батюшки-светы, Генашка дрова обратно на тележке перевозит.

Ввечеру уже «молодые» наши оба, как голубки, на завалинке сидели, обнимаючись, зятя с невесткой да внуками встречали — в общем, идиллия да любовь-морковь! Одно слово — загляденье!

В пятницу выехали на рыбалку. Путь неблизкий — 330 верст с гаком, два локтя по карте да полдня на оленях.

Первый раз взял с собой «мелкого». Едем — мы с другом впереди, друг за штурмана, — пробуем новый маршрут. Ребенок на заднем сиденье, как кукла в люльке: одеялко, подушечка, для страховки ремнем безопасности пристегнут. Казалось бы, спи себе. Ан нет — ни в одном глазу и куча вопросов.

— Пап, а куда мы едем?

— На рыбалку, сынок, на Оку, за город Рязань.

— А где мы там будем жить?

— В «бочке».

— ??? А «бочка» — это что?

— Это такой круглый, как банка на боку, домик.

— А это далеко?

— Да. Очень далеко, сынок.

Проходит десять минут.

— Пап, а мы еще далеко?

— Далеко, спи.

Дорога ложится под колеса, сжирая километры пути и литры бензина. Темнеет по-осеннему быстро. Мы уже на трассе в сторону Каширы. До места километров 250.

— Пап, мы уже близко?

— Нет, сынок, пока еще далеко.

Друг не удивляется — сам отец двоих сыновей.

— Мой старший — копия твоего. Изведет вопросами кого угодно. В мамку пошел, мерзавец.

У «мелкого» ушки на макушке. Тут же реакция:

— Пап, а мы уже скоро?

— Да нет, сынок, еще не скоро. Мы еще достаточно далеко.

Киндер замолкает, долго ворочается, пытаясь уснуть. Никак! В окне только мелькание огней — уже совсем стемнело. Осенью и у нас, как на юге, ночь падает колпаком, укрывая ландшафты. И только звезды над головой.

— Пап, долго еще?

— Сынок, давай договоримся — когда мы будем близко, я тебе сразу сам скажу, а если ты заснешь — разбужу, и ты сможешь посмотреть, как мы по лесу поедем, хорошо?

— Хорошо… А мы уже далеко от леса?

— Сережа, мы договорились?

— Да.

Минут через двадцать нашу мирную с другом беседу снова прерывает детский наивный вопрос:

— Па-ап?!

— Ну что опять?!

— А вот скажи, мы сейчас дальше от дома или от «бочки»?

Друг тихо умирает от смеха.

— Спи, сынок. Мы уже дальше от дома.

— Я так и думал, — доносится до нас шепот уже засыпающего дитяти.

На рыбалке Серега выучил много новых слов. Уж больно веселая компания не вполне трезвых мужчин там подобралась. Егерь Костя (26 лет, зрение — минус 6) к нашему приезду был уже «на сносях». Увидев «мелкого», страшно удивился, сказал всем: «Не материться, бляха-муха! Тут маленький ребенок». После этого практически без паузы повалился со скамейки строго по курсу назад, на спину, и через секунду уже храпел.

Сережка, если и был в шоке, виду, как «настоящий мужик», не подал, а просто спросил:

— Пап, а что это с ним?

— Это дядя Костя, сынок. Он тут егерь, и у него очень много работы, х-м… Вот он и устал. Сейчас поспит немного, отдохнет и снова пойдет в лес, в заповедник. Зверюшек подкармливать, браконьеров ловить.

На «ловить браконьеров» «мелкий» подозрительно сощурился, хмыкнул, но ничего не сказал.

А наутро первым делом нашел Костю, внимательно на него посмотрел и спросил:

— У вас дети есть?

Костя немного опешил от такого вопроса, задумался, фокусируя зрение и восстанавливая равновесие во всех смыслах:

— Не… Нету.

— Тогда я буду ваш двоюродный деть.

Пока мы были на рыбалке, «трудовые будни» заповедника раскручивались вместе с движением солнца — неумолимо. По возвращении нас ждало продолжение банкета уже со следующей, подъехавшей после нас группой товарищей. Филологические познания ребенка возрастали с ужасающей скоростью, а мои скромные потуги приостановить бурлящий поток «чисто русского языка» только усиливали эффект.

— Т-ссс, мужики! — И глазами — на чуткие ушки на макушке вроде бы скучающего мальчика. — Имейте совесть.

— Прости, все. Больше — ни-ни! О чем я? Ага. Ну вот, и этот п… Так, Серега, ты ничего не слышал?

— Угу.

— Вот. Это правильно. И эта с… бл…

Короче, когда мы вернулись домой, малый, я так думаю, успел пару дней за манной кашей в детском саду поделиться с друзьями «новым багажом знаний». А потом заболел, и единственным слушателем у него осталась мама. После недолгого общения мама сказала:

— Еще раз услышу такие слова — дам по губам, понял?

— Понял.

По прошествии нескольких дней за телепросмотром «Истории рыцаря» семья в кои-то веки собралась вместе. Как и в любой нормальной сказке, в фильме по сюжету присутствовал отрицательный персонаж, Черный рыцарь. Я почти уже спал, когда негатив попер на-гора — Черный рыцарь распоясался и начал подличать. Старшая дочь, переживая за главного героя, не могла подобрать слов:

— Мам, смотри! Какой же он… Смотри, что делает!

Мама тоже заволновалась:

— Вот же, ну ты посмотри! Эй, ну давай, быстрее! Уходи!!! (Это она уже главному герою.) Эх… (Н-да… Не смог главный, а злодей ухмыляется, довольный…)

Все замерли, ожидая развязки.

И вдруг в тишине отчетливый голос младшего мужчины:

— Чисто теоретически скажу: он на букву сэ!

Я проснулся. Вгляделся в экран, вник в канву событий и оценил. Точно. Гад был однозначно на эту букву. То есть, если практически, он был редкостной с…й.