О жизни и судьбе старшего сына Владимира Мономаха, великого киевского князя Мстислава (1076—1132), прозванного Великим, рассказывает новый роман современной писательницы Г. Романовой.
Высокий статный отрок в дорогом охабене[1] повертел головой и не сразу понял, откуда окликнули. Немудрено растеряться в такой толчее! Давненько Ярославово дворище не знало такого скопления народа! Кажись, многих князей перевидало, а всё ж таки никак не привыкнет. Тем более что свершается редкостное событие — ворочается из далёкого далека князь, природный, Новогородский, с младых ногтей вскормленный боярством и купечеством.
Ставр наконец протолкался к отцу, боярину Гордяте Данилычу, встал подле. В иное время отец бы оттаскал при честном народе неслуха-сына за русый чуб, но ныне только посторонился, давая молодому увидеть то, что он будет вспоминать всю жизнь.
Звенели колокола на Святой Софии, орали здравицу — молодой князь ехал верхом по главной улице впереди поезда своей молодой жены. Навстречу выступила толпа самых знатных новгородских бояр, обласканных и поставленных блюсти его интересы ещё отцом, князем переславльским Владимиром Всеволодичем Мономахом. Ставко, усердно тянувший шею, не сразу и признал князя в новом бархатном, шитом золотом опашене[2] и алом княжьем корзне. Витязь! Богатырь!
Мстиславу Владимиричу Новгородскому шёл девятнадцатый год. Высокий, стройный, по-юношески худощавый, но уже широкий в кости, он очень напоминал своего деда, английского короля Гаральда, коего никогда не видел, но чью кровь признал бы всякий, кто бывал в Англии в старые времена. Ставру был виден напряжённый профиль — зачёсанные светлые волосы, прищуренные серые глаза, плотно сжатые тонкие губы, взволнованно раздутые крылья прямого носа. В ухе посверкивает золотая серьга. А ведь два года назад покидал Новгород совсем мальчишкой!
Колокола запели громче, на иной лад. Старательно затянул песню хор. Мстислав осадил коня перед ступенями Святой Софии, и митрополит затянул басом величание. Князь дождался, пока из возка выйдет его молодая жена, и вдвоём с нею поднялся на ступени под благословение владыки.
Два года назад по велению отца, Владимира Мономаха, был он уведён в Переяславль, освобождая место, согласно лествичному праву, для следующего по старшинству князя Ярославова корня — своего дяди Давида Святославича. Там же отец и женил его, по своему выбору найдя супругу старшему сыну, наследнику византийских цесарей и английских королей. Будучи послушным сыном, Мстислав не спорил и сейчас, без малого год спустя, не желал иной доли. Ныне, когда подходил под благословение митрополита Новгородского, молодому князю сам собой вспомнился день свадьбы...
...Принцессе Христине, дочери шведского короля Инга Стейнкельса, было всего пятнадцать — самая пора для брака. Невысокая, стройная девочка в богатом убранстве невесты не спеша шествовала в окружении подружек и сватьи. Тяжёлый полог закрывал до поры её лицо от жадных взоров жениха. Мстислав не ведал, кого выбрал ему отец, и торопился со всем пылом молодости изведать нрав и естество жены.
Рука об руку они замерли у алтаря. Служба была долгой и пышной, но молодые, как и большая часть гостей, от волнения не вникали в суть произносимых речей. Вершилось важное действо — Русь роднилась с иноземной державой, подтверждая своё величие и звание Великой.
Наконец томительное ожидание закончилось. Маленькое колечко наползло на дрожащий пальчик принцессы, затем её рука надела княжичу обручальный перстень. Где-то в передних рядах надулся от важности златокузнец Михайла Позвиздич — его кольца ныне украшают руки новобрачных. Он уже предвкушал, как к его подворью валом повалят женихи и их родители, чтоб сделал кольца такие же, как у княжеской четы. Да и простые перстеньки с руками оторвут.
Сии мысли были чужды Мстиславу. Он только что поднял полог, чтобы поцеловать жену. На него с удивлением и робким предчувствием неизведанного глянули большие светло-синие глаза, чем-то похожие на очи его матери, английской принцессы Гиты. Нежностью обдало Мстислава при сравнении жены с матерью, и он бережно коснулся губами розовых губ. А потом свахи подхватили новоиспечённую княгиню под руки и увели в трапезную, чтобы там переплести распущенные волосы в две косы — символ замужества, и покрыть их фатой. И снова вывели к мужу уже не невестой, а женой.
Потом был пир — шведы гуляли наравне с русичами, пили и ели, орали песни и гуторили на двух языках сразу, скрепляя союз. Владимир Мономах, связанный кровным родством с Францией, Германией, Византией, Норвегией, Половецкой Степью и Данией, крепил связи со Швецией.
А в пышно убранной ложнице в княжьем тереме Мстислав тяжело опустился на постель из снопов, укрытую медвежьими шкурами. Наученная свахами, принцесса Христина встала перед мужем на колени, чтобы разуть его, и затаила дыхание, гадая. В один сапог была заранее вложена ногата[3] — ежели угадает и снимет сперва этот сапог, быть ей в супружестве счастливой.
Мстислав, словно помогая, чуть выдвинул вперёд правую ногу. Никогда не снимавшая ни с кого обуви, Христина замешкалась и, вдруг вздрогнув, ойкнула — плечо обжёг короткий удар плетью.
Девушка испуганно вскинула глаза. «Зачем ударил?» — стоял в них немой вопрос. Она не знала об этом обычае. «Так надо», — ответили глаза в нетерпении замершего Мстислава. Он знал, что за дверями сторожат дружки с мечами наголо, берегут свадебный хором князя от возможной беды. Знал и по молодости лет боялся выдать себя лишним звуком. Потому только молча отбросил плеть и потянул к себе испуганно замершую Христину, целуя в губы. Так и державшаяся за сапог, девушка поднялась ему навстречу, сапог сам соскользнул с ноги, и из него выкатилась ногата.
...В день возвращения князя Мстислава в Новгород тоже пировали, празднуя возвращение князя. Гуляли по всему Новгороду — на улицах стояли дубовые столы, где горами были свалены хлебы, пироги, жареная, пареная, варёная дичина и рыба. Из княжьих подвалов выкатывали бочки хмельных медов. Старались и бояре — больше друг перед дружкой, кто, мол, сильнее рад свадьбе князя, тот не жалеет ради него своих запасов. Сотский Гордята Данилыч не мог похвастаться богатством иных бояр, но и он выставил несколько бочонков вина, приказал забить двух бычков, а поросят и кур без счета. Его сын Ставр впервые в жизни пировал наравне со взрослыми мужами, мочил в вине и мёду только-только проклюнувшиеся усы.
Пойди в лес, найди там могучий дуб или стройную берёзу, вырой, торопливо обдирая корни, и перенеси на новое место — посреди поля или на горный склон. Поливай — не поливай, трёх лет не пройдёт, как засохнет могучее дерево, оторванное от привычных мест, с порванными корнями, не прижившись в чужой земле. А возьми слабый росток, только-только проклюнувшийся из жёлудя дубок или берёзку высотой не более локтя, перенеси хоть на другой край земли — и лет через двадцать встанет там молодое сильное дерево. И будет расти на чужой земле, как в родном лесу, ибо все корни его здесь.
Так же и люди — молодость прожив и зрелые годы встретив в одной земле, тяжело снимаются с места и неохотно едут обживать новые места, а перенесённые волей злой судьбы, чахнут на чужбине, тоскуя по родине и оставленным вдалеке корням — даже если язык знаком и обычаи схожи. А молодые и вовсе дети малые привыкают к новым местам и вскоре их считают родиной, забывая при этом родной язык и перенимая чуждые обычаи.
Вот и Христина — никогда не покидавшая Стокгольма и увезённая из него в далёкую Русь-Гардарику, она не слишком боялась новизны — из её рода в своё время вышла княгиня Ирина-Ингигерд, жена Ярослава Мудрого, в Дании на престоле сидит сын русской княжны Елизаветы Ярославны, во Франции правит потомок Анны Ярославны. Чего бояться? Не в дикий край — в великую и могучую Русь уезжала юная принцесса. Потому и не боялась. Ещё больше успокоилась, когда увидела глаза молодого мужа — серые, твёрдые, под прямыми бровями. Глаза строгие — и добрые.
По-первости лишь робела молодая княгиня — от незнания обычаев да языка. Потом привыкла. Перед свадьбой княгиня Гита много времени уделяла невестке, наставляя в трудной науке быть женой, да и молодой муж — внук гречанки и сын англичанки, — Мстислав хорошо говорил на нескольких европейских языках и часто сам объяснял жене русскую речь. Полгода спустя Христина вовсе освоилась с новым житьём, а окончательно примирило её с Русью материнство.
Сын Всеволод родился в Новгороде в августе месяце, а вскоре после того, как покрестили мальчика, нарушилось тихое семейное счастье.
Беда пришла ожиданной — поднял голову обиженный Владимиром Мономахом Олег Святославич Черниговский.
Олег приходился Владимиру двухродным братом, Мстиславу же — дядей и крестным отцом одновременно. Но Мстислав не помнил Олега — мальцу было четыре года, когда черниговского князя по приказу Всеволода Ярославича захватили хазары и выслали под арест в Царьград. Много лет прожил там Олег почётным пленником, недавно лишь вырвался на Русь и в прошлом году мечом своих дружин и половецкой саблей воротил себе черниговский стол, отнятый у Святославичей Владимиром Мономахом. Дружа с половцами, которые помогли ему бежать из византийской неволи и вернуть Чернигов, Олег не одобрил ни войн Святополка Изяславича, ни предательства Мономаха по отношению к пришедшим просить мира половецким ханам. Изгнанный двухродными братьями из родного дома, он нашёл приют в Рязани у меньшого брата Ярослава и осенью, собрав полки и присовокупив дружины старшего брата, Давида Смоленского, отправился в Ростово-Суздальскую землю.
Там сидел Мстиславов младший брат, Изяслав, недавно оженённый отцом на дочери одного из курских бояр. Горячий, во всём тянущийся вослед отцу и старшему брату, он летом самовольно ушёл из Курска, занял Муромские волости, принадлежащие Святославичам, и сделал стольным градом Ростов. Изяслав рассудил — уж ежели Олега его отец сумел изгнать из Чернигова и Стародуба, то ему сам Бог велел поступить так же с младшим из Святославичей.
В начале рюеня-месяца (сентябрь. —
«Ступай в волость отца своего, а то волость отца моего, — послал сказать Олег племяннику. — Хочу здесь сести и урядиться с отцом твоим. Он выгнал меня из отцовского дома: неужели ты не хочешь дать мне моего же хлеба?»
Изяслав не послушал ни твёрдого слова, ни собственной совести. За его плечами стояло огромное войско — ростовцы, суздальцы, белозерцы. Он вышел навстречу Олегу Святославичу и погиб в бою.
Горькая весть о гибели брата настигла Мстислава в Новгороде, а через несколько дней после того, как гонец — один из Изяславовых дружинников — поведал о судьбе молодого князя, прибыл и скорбный поезд с его телом. Олег Святославич не дал половцам-наймитам поглумиться над телом, сам собрал его в последний путь и отправил к крестнику Мстиславу в Новгород.
Мстислав встречал гроб с телом Изяслава на княжьем подворье. Первые дни осени стояли по-летнему тёплыми, и тело, чтоб предохранить от разложения, залили мёдом. Молодой горячий конь, оседая на задние ноги, ввёз, чиркая полозьями, сани, на которых стояла крытая алым княжьим корзном колода — последний приют юного Мономашича. Алое корзно отдал Олег — плащ самого Изяслава был разрублен и затоптан в бою. Сопровождавшие гроб дружинники обнажили головы и спешились, когда Мстислав подошёл ко гробу и жестом приказал открыть крышку.
Тело Изяслава плавало в мёду. Его обмыли и обрядили, подготовив к погребению. Положили подле князев меч, в крепкие пальцы втиснули иконку. Мстислав замер, глядя на скуластое желтовато-бледное лицо брата, опушённое короткой полудетской бородкой. Они были погодками и в раннем детстве были неразлучны. Лишь когда восьмилетнего Мстислава по приказу его деда Всеволода Ярославина отправили княжить в Новгород, расстались и встречались урывками. Но, став князьями, оба понимали, что они одного рода и должны быть едины во всём.
— Эх, брате-брате, — Мстислав осторожно провёл рукой по слипшимся прядями тёмно-русым волосам Изяслава, — чего тебе в Курской земле не хватало? Силу свою почуял аль на чужое потянуло?
Изяслав молчал. Да и что он мог сказать? О чём думал в те поры, когда выходил на бой против Олега Черниговского? О чём думал прежде, когда занимал муромские земли? Сам ли действовал по молодости и горячности иль надоумил кто? Теперь уж не узнаешь!
Новгородские бояре и Мономаховы воеводы, которые были при Мстиславе со дня его вокняжения в Новгороде, ждали каких-либо слов, клятв, обещаний, но Мстислав молчал. Постояв ещё немного, он перекрестился и ушёл к себе, предоставив другим заботы о погребении Изяслава.
Христина была у себя, кормила сына. Всеволод рос крупным, грудь брал жадно, и странно было думать, что хрупкая девочка — мать эдакого крепыша. Простоволосая, в распахнутой сорочке и летнике, Христина, мало напоминавшая княгиню, вскинула на мужа удивлённо-детские глаза.
Мстислав молча сел рядом, поглядел, как сын сосёт материнскую грудь, уминая её кулачками. Взгляд был непривычно тяжёл — таким Христина не видала мужа ещё никогда и испугалась. Почуяв перемены в матери, Всеволод выпустил сосок и возмущённо захныкал.
— Гаральд? — шёпотом окликнула Христина. Она звала мужа скандинавским именем, полученным в честь его деда, последнего короля Англии. — Что случилось, Гаральд?
Вместо ответа Мстислав привалился к её плечу, тяжело вдыхая запах женского тела.
— Брат погиб, Христя, — с натугой ответил он. — В сече зарублен.
Христина мало знала родню мужа — братья сидели все в разных городах, как и отец, не говоря о прочих родственниках. Она видела их только один раз — в Переяславле, на свадьбе. Но имела родных братьев и легко могла понять, что чувствует муж.
— Христя, — снова подал голос Мстислав, — роди мне сына...
— Ой, — только и вымолвила она. — А как же...
— Роди, — повторил он и обхватил её руками за пояс, — Изяславом назовём...
Словно протестуя, маленький Всеволод залился рёвом. Подскочившая мамка вынула его из рук матери, унесла, успокаивая и тетёшкая, а Христина обняла мужа.
«Дивно ли, что муж пал в битве? Хотя ты брата моего убил — что же делать! В битвах и князья и бояре погибают».
...Долго не давались Мстиславу эти простые слова. Дивно было не то, что погиб его брат. Дивно было другое, и он сам на себя дивился — как сумел обуздать злость и жажду мести, как не поддался на уговоры отцовых бояр, требовавших пойти войной на обидчика. Останавливало другое — не хотел Мстислав войны. Да какая война, когда Изяслав сам первым пошёл на чужую волость? Какая война, когда добрая половина горячих новгородцев рассудила, что Олег Черниговский поступал правильно, возвращая своё, кровное? Какая месть, когда Святославич был прав, а Изяслав нет? Божий суд свершился, сам Господь покарал неправедного!
Так говорили иные новгородцы, так рассуждало тороватое купечество, для которого любая лишняя усобица — разорение, так внушал молодому князю епископ. Даже Христина, прижимаясь ладным гибким телом в темноте ложницы, мило коверкая русские слова, шептала, разглаживая влажные от пота волосы мужа: «Господь так рассудил. Негоже супротив Него идти. Он всё видит и за всё воздаст. И за добрые дела, и за деяния неправедные. Будь велик, будь достоин имени деда твоего, Гаральда Храброго». И Мстислав, скрепя сердце, смирился. Он послал Олегу Святославичу письмо, призывая его примириться с Владимиром Мономахом, предлагая себя в качестве посредника и упрашивая не раздувать пожара усобицы.
Но месть за брата — желание слишком жгучее. Не раз и не два Мстислав падал на колени перед образами, не раз и не два порывался, не дожидаясь ответа Олега, напасть на него. Советники, и первыми среди них отцов боярин Добрыня Рагуилович и новгородский боярин Гюрята Рогович, не говорили ни «да» ни «нет», полагаясь прежде на волю Владимира Мономаха. А в том, что он скажет, сомневаться не приходилось.
Дело было за Олегом Черниговским. И он своё слово сказал, послав брата Ярослава Рязанского со сторожей к реке Медведице, а сам встал с полками у Ростова. Делать было нечего. Пришлось скликать рать, выслав вперёд старого опытного воеводу Добрыню Рагуиловича.
Ещё на полпути к Ростову навстречу стали попадаться ратники. Ополченцы бежали из войска Олега Святославича, не желая сражаться против Мономашича. Они поведали, что Ярослав прослышал о том, что передовой полк воеводы Добрыни Рагуиловича похватал Олеговых данников и воротился к старшему брату. Олег рванулся было вперёд Мстиславу, но распутица и затяжные осенние дожди заставили его отступить под защиту крепостных стен.
Это была удача — одним ударом покончить с мятежными князьями, восстановить мир в Залесской Руси и сполна взыскать за смерть Изяслава. Но когда Мстислав подошёл к Ростову, Олега и Ярослава Святославичей там не оказалось. Вместо них Мстислава встретило посольство из ростовских бояр с дарами. Они сказали, что город недоволен Олегом и Ярославом, что в Ростове поднялся шум, и князья, уже изготовившиеся к битве под стенами города, не надеясь на преданность горожан, ушли. Мстислав понял — Олег его боится. И двинулся дальше.
Олег Святославич сидел в Суздале. Запершись в княжьем тереме, отослав от себя не только жену и детей, но и младшего брата, тот один не спорил и не лез с советами, он мерил шагами светёлку, изредка подходя к окну.
Суздаль был наводнён войсками — белозерцы, остатки полка ростовчан, муромляне, рязанцы, даже мордва, — на улицах не протолкнёшься, не то что на княжьем подворье. На стенах десятники орали на мужиков, спешно подправлявших кое-где обветшавшие стены, — ни Ростов, ни Суздаль не знали набегов половцев и привыкли жить спокойно. Деловая суета царила и на дворе.
Взятые в ополчение мужики хмуро поглядывали со стен. Большинство были горожанами и ловко управлялись с топором иль рогатиной. Мечей было мало — князь должен был обеспечить мечами людей, дать коней и брони. Всего этого не было у князя-изгоя, волей Мономаха вынужденного скитаться по Руси. Да и у его брата Ярослава тоже не хватало на всех оружия.
— Слыхал, что ль, Микита? — толкал соседа в бок сосед.
— Чаво? — Микита тупо смотрел на холмы и полуголые леса, дорогу и речку вдалеке.
— Слыхал, молвлю, какая сила идёт со Мстислав-князем?
— Ага...
— Неисчислимые толпы! Тьмы и тьмы!
— Ну?
— Как думаешь, устоим?
Микита сумрачно глядел на соседа. Оба были в зипунах, за поясами торчали топоры, руки держали копья, у ног прислонены щиты. Эта часть стены была уже подправлена, но соседние участки ещё чинили, и оттуда летела крепкая ругань десятников и доносился дух свежей щепы и взрытой земли. Где-то там, в пригороде, остались семьи — Микита и сосед его, Присоха, были соседями.
— Вот и я тож мыслю, — углядев сомнение в глазах соседа, зашептал Присоха. — Как подступит под стены Мстислав-князь, порубят нас, как капусту. Дружина княжья да боярская вся в броне, им что! Даже коли попадут в полон, откупятся. А мы, мужики?
— М-да, — кивнул Микита, вспоминая жену и погодков-сыновей. — Наша доля известна...
— Так я вот что думаю, — Присоха придвинулся ближе, — уходить надо! Ко Мстислав-князю, пока не поздно! А не то подступят новогородцы под стены — и всё!
Микита воровато оглянулся по сторонам, склонил голову к уху соседа. «Ночью же и уходим», — порешили мужики.
Дозорные доносили, что войско Мстислава идёт от Ростова прямым путём, но идёт не торопясь, ибо что ни день пристают к нему люди. Не только ростовцы пополняли его дружину — но и суздальцы. Утекали мужики, взятые в ополчение, даже у бояр в дружинах недостача ратников, а иные бояре так вовсе на сторону поглядывали и ко двору который день не являлись.
Когда Ярослав наконец пробился к брату, тот стоял у окна и смотрел на спускающийся на город вечер. Солнце сошло к западу, вызолотило маковку церкви Святого Дмитрия, его косые лучи падали в узкую оконницу, заставляли сверкать и переливаться шитье на ярко-голубой княжеской рубахе. Олег стремительно обернулся на шаги Ярослава, и тот вздрогнул, поразившись перемене в лице брата. Узкое лицо его, похожее на иконы греческого письма, похудело, под глазами залегли тени, красивый рот нервно кривился. Гнев и страсть отражались в глазах, сквозили в каждом движении.
— Ты?
— Я, — с удивлением откликнулся Ярослав.
— Что слышно? Где Мономашич?
— Не ведаю...
— «Не ведаю!» — передразнил Олег. — Эдак всю обедню проспите! А Мономашич явится по наши души и... — Он прервал сам себя, горько махнул рукой и заходил по покою широкими шагами загнанного зверя.
Ярослав внимательно следил за мечущимся братом. Он пошёл за ним не только в силу кровных уз, но и из привязанности — проживший много лет за границей, Ярослав не сошёлся близко ни с кем из внуков и правнуков Ярослава Мудрого и, кабы не мятежный духом Олег, вовсе чувствовал бы себя на родине чужим.
— Ещё не поздно, — начал он.
— Что? — резко остановился Олег. — На поклон к Мономашичу пойти? Ключи от города отдать? А самим куда? Изгоями — из милости в захудалом городце век доживать? Иль вовсе — на чужой стороне счастья искать?
Ярослав покачал головой. Он был ребёнком, когда мать, Ода фон Штаде, бежала с ним после смерти отца в Германию. Родня деда, графа Леопольда фон Штаде, не жаловала мальчика. Горько было думать, что ещё раз придётся испытать то, давнее, детское.
— Но разве можем мы бороться против всей Русской земли? Великий князь Святополк...
Он меня стола в Черниговской земле лишал, из Стародуба гнал, а после грамоты слал — чтоб явился я на суд. А судить меня хотел всем народом. Это чтоб меня, князя, чернецы да смерды вонючие судили?
— Владимир Мономах...
— Он-то и есть мой первый враг! — задыхаясь от горечи и бешенства, выкрикнул Олег. — Спит и видит всю Русь под себя подмять по примеру деда Ярослава да отца своего, Всеволода. И сыны его хороши! Яблоко от яблони недалеко падает... Изяслав города мои занял, а Мстислав меня самого хочет взять? Не бывать тому! — В два прыжка он подбежал в окну, глянул невидящим оком на успокаивающийся перед сном Суздаль. — Не получишь ты ни града сего, ни меня! — крикнул в слюдяное оконце и погрозил кулаком в закат.
Ярослав напрягся. По его разумению, это значило, что Суздаль будут защищать до последней капли крови, и он недоумевал, достанет ли у суздальцев сил — бегут люди из города, напуганные силами подходящего Мстислава.
— Подымай дружину, брат, — властно и холодно приказал Олег. — Уходим.
— Сейчас? — ахнул Ярослав. — В ночь?
— В ночь. Идём в Муром. Наш город, стоять за нас будет крепко.
— А Суздаль?
— Жечь! — И, обернувшись на изумлённый возглас брата, Олег зло добавил: — Чтоб не в радость была Мономашичу победа!
Город занялся с двух концов — от княжьего подворья и от ворот, через которые на рысях, похватав лишь самое ценное, выскочила дружина братьев-князей. Верные люди, оставленные в Суздале, пустили красного петуха. Они же, дождавшись, пока пламя расплеснётся по кровлям и заборам, не давали затушить, втихомолку подкидывали головешки на дворы, суетились больше всех, мешаясь под ногами. Ночную тьму прорезали золотые сполохи, заголосил набат на церкви Святого Дмитрия.
Дерево горит быстро. Невесть откуда взявшийся ветер гонял искры и хлопья пепла, раздувал огонь. Зарево разгоралось, освещая на целую версту всё вокруг.
Задержавшись на берегу реки Каменки, Олег обернулся и долго смотрел на охваченный огнём город. Уже мимо прошли его ближние дружинники и возок с сыновьями. Уже обогнал его Ярослав, миновала дружина и тянулись последние подводы обоза, при князе осталось лишь трое дружинников, а он всё стоял, глядя на зарево.
Мстислав зарева не видел — в ту пору он был слишком далеко от Суздаля, шёл берегом Нерли. Лишь вечером второго дня подошёл к городу.
Нерадостной вышла встреча. От Суздаля, славного своими теремами и собором, остались груды головешек. Сиротливо высилась обугленная, почерневшая церковь Святого Дмитрия да монастырский двор — сюда, под защиту каменных стен, бежали люди. Здесь монахи наравне с мирянами встали наперекор огню. Да, камень не дерево — пламени не по зубам. По развалинам ходили погорельцы, рылись в ещё тёплой золе, ворошили угли, пытаясь найти уцелевшее добро. Где-то раздавались плач и стон. Голосили бабы, причитая над порушенным жильём. А мелкий осенний дождь, предвестник близких зимних холодов, сеял и сеял из низкого пухлого облака.
Жизномир был горд Князевым поручением. Мстиславу он служил ещё в те поры, когда два года назад отец отозвал того из Новгорода, посадив в Курске. Жизномир родом был курянин, служил у боярина, но перешёл к Мономашичу, едва тот утвердился в городе. Отец был меньшим боярином, и Жизномир мечтал превзойти отца.
Не щадя коней, он продирался по раскисшим от поздних дождей дорогам, спеша нагнать Олега Святославича прежде, чем тот растворится в вятичских лесах. Хоть и победил и казнил последнего природного вятичского князя Владимир Мономах, иные из обитателей рязанских и муромских лесов до сей поры придерживаются старой веры и готовы драться со всеми, кто восстаёт против них.
Жизномиру повезло — он нагнал Олега на высоком берегу Оки в двух десятках вёрст от Мурома. Дозорные братьев-Святославичей первыми заприметили гонца и окружили, останавливая. Сгоряча чуть было не подрались. Готовые в каждом видеть вражеского наворопника (разведчика. —
Гонца привели в маленькую изобку, где в полутьме, у грубо сколоченного стола, уставленного снедью, его встретили князья. Ярослав как сидел, так и остался сидеть, кутаясь в полушубок, а Олег порывисто шагнул навстречу. Глаза его сверкнули, как у зверя.
— Здрав будь, князь Олег Святославич с братом своим, — выговорил Жизномир и, сняв шапку, перекрестился на маленький образ в уголке за печкой.
— И ты... здрав будь, — отрывисто бросил Олег. — Кто таков, с чем пожаловал?
— Посол я от князя моего, Мстислава Владимирича Новгородского. Послан к тебе, княже, с грамотой от крестного сына твоего.
— Ишь! С грамотой, слыхал? — мигнул Олег Ярославу. — Давай.
Жизномир откинул полу свиты — в подкладку был вшит свёрнутый в трубку лист пергамента. Олег с нарочитой неохотой принял, развернул. Он старался казаться спокойным, губы презрительно кривились. Жизномир, впервые видевший Олега, счёл его спесивым гордецом, что не желает видеть далее своего носа, но Ярослав, лучше знавший брата, понимал — внутри Олега идёт яростная душевная борьба. Он вёл войну за правое дело, но всё вокруг указывало: ошибался.
— Слышь, чего пишет крестник-то мой! — нарушил Олег молчание и зачитал вслух: — «Я есть младший тебе. Шли к отцу моему, проси мира, а дружину Изяславову, что заточил, верни, и я тебя во всём послушаю». Каково, а?
Ярослав промолчал. Жизномир тоже. Не его дело советы давать.
— Послать к Мономаху? В ножки ему поклониться, дескать, правильно ты меня угла и хлеба в Русской земле лишил, лиши же и головы заодно? Мира просить... — поймал Олег выразительный взгляд Ярослава, осёкся и обернулся на Жизномира. Глаза его потемнели.
— А что до дружинников Изяславовых... — Жизномир подался назад, прочитав в тёмных княжьих очах гнев. Вот сейчас крикнет — и влетят в изобку Олеговы люди, и придётся Мстиславову человеку отвечать задела и мысли своего князя... Но — минуло. Схлынул гнев, сменившись досадой и раздражением.
— Что до дружинников, то после решим. Недосуг мне... А ты ступай. Пожди тамо!
Жизномир сам не помнил, как выскочил вон. Едва за его спиной захлопнулась дверь, Олег выругался и швырнул грамоту на стол так, словно прислана она из ромейской (византийской. —
— Что решим, брате? — подал голос Ярослав.
— Чего решать? Мира просить? У Мономаха? Даст он мира, как же! Может, и даст, двуликий полуромей, да прежде всю душу вытрясет. Его отец нас изгоями назвал, доли наследства лишил, хотя отец наш, Святослав, на золотом киевском столе сидел. Святославичи должны по окраинам перебиваться да радоваться, что дозволяют на Руси жить...
— Давид Смоленск получил, — попробовал возразить Ярослав. — Мономах дал его!
— Давид! — презрительно скривился Олег. — Давида Мономах сломал. Братец наш так переяславльского князя боится, что меня взашей вышвырнул, когда я попросил рати, чтоб на Рязань идти. Олег Черниговский никогда ничьим подручником не был и не будет! Чужой земли мне не надо, но отцово наследие из рук не выпущу!
...Жизномир вышел из изобки на негнущихся ногах, стал, ловя разинутым ртом воздух. Первые дни месяца груденя выдались студёными, на лужах похрустывал ледок, из облаков уже сыпал снег, но дружинник вдруг почувствовал, что вспотел, побывав наедине с князьями, и распахнул свиту, подставляя грудь холодному ветру.
А на другой день, сам не веря в удачу, уже гнал коня назад, отвозя Мстиславу ответ Олега.
Олег Черниговский, Тьмутараканский и Рязанский соглашался с предложением Мстислава и просил мира. Просил быть посредником между Владимиром Мономахом и Святославичами, вспоминая кровное и крестовое родство. Это было удивительно и не похоже на Олега. Но Мстислав поверил. Просто потому, что не верить не хотел. Но и безоглядно возвращаться в Новгород тоже не спешил. Война переменчива: а вдруг назавтра передумает Олег иль подойдут к нему на помощь половцы? Поэтому, послав отцу весть, Мстислав остановился недалеко от сгоревшего Суздаля и распустил дружину по сёлам, дожидаясь ответа из Переяславля.
Жизномиру снова повезло. Со своим десятком он решил отправиться ни много ни мало, а по своим следам, когда ездил, будучи гонцом к Олегу. По пути дружиннику случилось проехать мимо нескольких сел, обильных и людных, но тогда приходилось спешить. А сейчас, как говорится, сам Бог велел наведаться в те места. Княжьим дружинникам всюду найдётся охапка сена и дежа (мера сыпучих тел на Руси. —
Деревенька стояла около речки — шесть дворов на высоком берегу, ещё два спускались к самой воде, и одна изба стояла особняком. На том берегу реки, чуть ниже по течению, угадывалась ещё одна деревня — побольше. Высилась подле церковки колокольня.
К дому на отшибе и подъехал Жизномир, покуда остальные дружинники разбрелись по деревне. Пинком распахнул ворота, въезжая на двор. Под копыта коня тут же кубарем подкатился и залился лаем кудлатый пёс.
— Кого нечистая принесла? — На пороге клети показался хозяин — мужик поперёк себя шире. Из избы выглянула баба — всплеснула руками, увидя всадника в дорогой броне.
— Дружинники княжьи, — важно объявил Жизномир, спрыгивая наземь. — Принимай на кормление, хозяин!
— Ишь ты. А какого князя будешь?
— Мстислав-Владимирича Новгородского.
— Эвон! Так Новгород-то он вон где!
— Война. — Жизномир уже шёл к избе. — Аль не чуете, чего творится?
— А с кем война-то? — Хозяин мигом переменился и рысью подбежал к дружиннику.
— Олег Святославич, — Жизномир замялся, не зная, как величать крестного отца своего князя, — ростовские вотчины заял, князя Изяслава Владимирича, Мстислав-Владимирича брата меньшого, зарубил, вот князь супротив него и вышел.
— Что на Руси деется! Что деется! — покачал головой хозяин и шикнул на жену: — Подавай чего снидать, баба-дура!
Та кинулась к печи, загремела горшками. Пахнуло духом пареной репы. Жизномир положил на образа честной крест и присел на лавку к столу.
Сбоку кто-то задвигался. Дружинник обернулся — по другую сторону печи за прялкой сидела молодая девка — должно, хозяйская дочь. Девка была в самом соку, спелая и пригожая. Жизномир подкрутил ус, мигнул весёлым глазом — та засмущалась и отвернулась. Дружинник подумал, что стоит задержаться в доме подольше.
Вторично Жизномир попал в это село несколько дней спустя, когда вместе со своим десятком объезжал окрестности. Две подводы были полны припасов — меры овса и жита, и битая дичина, и огородная овощь, и даже бочонок мёда. Пора было ворочаться назад, к князю, но дружинник просто не мог отказать себе в удовольствии навестить Милушу — так звали девушку. Даже крюк в восемь с лишком вёрст не напугал его. Ради сладкой ягодки стоило проехать и больше.
Была уже поздняя осень, началась Фомина неделя Рождественского поста. Месяц грудень (ноябрь. —
Дружинников заметили мальчишки и мигом разнесли весть по деревне. Когда всадники поравнялись с крайними избами, раздался разноголосый собачий лай. Жизномир, не обращая внимания на рвущегося с цепи кобеля, проехал на знакомый двор. Хозяин, коловший дрова, уронил колун и сдёрнул с головы шапку.
— Охти, вот не ждали! — воскликнул он, кланяясь. — Чего ж ты, милостивец, вдругорядь-то завернул? Никак опять на прокорм? Так мы вроде уважили тебя...
— Не данником я, а гостем, — ответствовал Жизномир, спешиваясь. И едва сделал шаг, как из хлева навстречу выскочила Милуша в простой свите, с заляпанным навозом подолом. Охнула, узнав лихого дружинника, всплеснула руками, прижимая ладони к порозовевшим щекам, и уж почти метнулась назад, но остановилась, смущённая.
— Ах ты, коза-дереза! — мгновенно понял всё отец. — Ишь, чего удумала! Вот ужо я тебя!
Он засуетился, ища вожжи, но Жизномир перехватил его руку.
— Не балуй.
Спорить с княжьим человеком опасно — Русская Правда[4] не щадит тех, кто поднял руку на дружинника. Виру[5] запросят — последнее снимешь. Нигде нет свободы мужику! И ведь знает сам, что девка дружиннику не нужна — поиграется да бросит. Но спорить — себе дороже. Мужик уж не сопротивлялся, когда Жизномир отпустил его руку, и вполне миролюбиво произнёс:
— Чем тут стоять, пригласил бы в избу дорогих гостей!
— Чего стоишь, Милка? — окликнул хозяин дочь. — Мать зови, пущай соберёт чего... — И тихо проворчал, когда Жизномир уже ступил на порог: — Дорогие гости... ох и дорогие...
Пробудился Жизномир засветло — хоть и сладко спалось, хоть и урвал часок от торопливых жарких ласк Милуши, а князево дело надо было сполнять. Путь неблизок, время дорого.
Он навестил своего коня и отошёл к плетню, спускающемуся к речке, когда сзади послышались торопливые шаги.
— Ой, Жизномире. — Милуша подлетела, сзади обхватила руками, прижалась. — А я-то уж думала — улетел сокол, не попрощавшись.
— Али я тать какой, чтоб впотай сбегать? — урезонил дружинник, привлекая девушку к себе и целуя растрёпанные со сна волосы. — Мне стыдиться нечего.
— Ой, — слабо пискнула она и вскинула вдруг засиявшее лицо. — Жизномир, лада, не бросай меня! Сходи к батюшке, поклонись — авось согласится и отпустит!
— Ишь ты — «сходи и поклонись»! — Дружинник усмехнулся. — Война нынче — до того ли нам? Вот когда всё кончится...
— Ты вернёшься за мной?
— Да.
Девушка вздохнула, отдавшись сладким мечтам, но Жизномиру было не до того. Меньше всего на свете он сейчас думал о ней, что пригрелась на его груди. Когда поднял глаза, взгляд случайно упал на дальний берег реки, и дружинник готов был поклясться, что в предутреннем мареве что-то движется! Напрягая зрение, он смотрел.
Это был передовой разъезд чужих полков. Чужих — потому что кроме Жизномирового десятка тут не было никого, пришли они с того берега и двигались осторожно, словно выискивая место для переправы. Так и есть! Двое конных спустились к реке, остановились на покрытом снегом берегу. На белом их тени виднелись так чётко, что можно было рассмотреть под плащами кольчуги. Оружие было приторочено к сёдлам, но шлемы они надели.
— Погодь. — Жизномир отстранил Милушу. — Беги в избу. Ежели кто будет про меня прошать — не видала и не знаешь!
Она только кивнула и убежала. А дружинник, то и дело косясь на тот берег, потихоньку оседлал коня и в поводу вывел со двора. Он надеялся, что избы и клети уберегут его от посторонних глаз. Наскоро упредив своих людей, чтоб береглись, Жизномир за околицей вскочил на коня и помчался в стан Мстислава.
Пока дружинник добрался до маленького городца на реке Колонке, где остановился Мстислав, настал уже обед. Князь в одной рубахе сидел у стола, хлебая постные щи — по примеру отца своего, Владимира Мономаха, он старался быть неприхотлив в еде и питье, тем более в походе. Иное дело — надо ли поститься, ведь идёт война и надо сохранить силы. Осадившего усталого коня Жизномира сразу провели к князю. Мстислав поднял глаза на дружинника, выслушал его сбивчивый рассказ, помолчал, прислушиваясь к своим мыслям, и наконец спросил:
— Значит, на Клязьме видел Олеговых людей?
— На Клязьме, княже, — кивнул Жизномир. — Сельцо там есть. Задержались мы тамо. А кабы мимо прошли...
Он захрипел пересохшим горлом, и Мстислав, привстав, нацедил ему сбитня. Дружинник с благодарностью принял чашу. Дождавшись, когда он поставит её на стол, Мстислав сказал:
— Готов ещё мне послужить?
— Приказывай, княже!
— Передохнешь малость, и скачи к воеводе Твердиславу — пущай ворочается ко мне! Враг у ворот!
Во все стороны помчались гонцы, спешно собирая разбредшиеся по сёлам Мстиславовы полки. Новгородцы, прослышав, что наконец будет бой, спешили изо всех сил, но всё равно припоздали. Передовые их отряды подошли к реке Колонке одновременно с полками Олега Святославича.
Мстислав готовился к бою, но Олег почему-то медлил. То ли надеялся, что племянник с малой своей дружиной дрогнет и отступит перед его полками, то ли впрямь не желал проливать лишней крови.
Хоть и был упреждён Жизномиром, Мстислав не успел выставить сторожи, и явление Олеговых ратей было неожиданно. Они явились, словно только и ждали, когда молодой новгородский князь всё узнает. Свалились как снег на голову — муромляне, рязанцы, мордва. Пришли по-хозяйски, толпой, встали, глядя издали, как суетятся Мстиславовы беспечные дружинники.
Может, и отступил бы Мстислав, кабы не знал — разбрелась его дружина по сёлам. А когда соберётся вся тут — тогда и посмотрим, кто кого. Велел всем надеть брони, приготовить оружие и ждать.
Ждали всего — и того, что вот-вот пойдёт Олег в бой, надеясь задавить противника числом, и что успеют подойти полки. Исполчившись с той и другой стороны, стояли четыре дня.
Отряды стали подходить только на второй день. Первым привёл своих людей воевода Твердислав, новгородский тысяцкий. За ним подошли псковичи, потом ещё один новгородский полк, следом ростовцы, переметнувшиеся ко Мстиславу, и белозерцы. К Олегу не шёл никто, но его полки всё равно превосходили числом.
Потом примчался гонец. Ещё когда встал под сожжённым Суздалем, послал Мстислав отцу весть — вершится то-то и то-то, како повелишь, батюшка? — и теперь пришёл ответ. В немногих словах, выцарапанных на бересте, Владимир Мономах оповещал сына, что отрядил ему в помощь младшего брата Вячеслава со своей дружиной и половецкий отряд с ханом Кунуем.
Тем же вечером они и прибыли. Шестнадцатилетний Вячеслав, жилистый рослый отрок с только-только пробившимися усами, впервые был послан отцом с поручением, смотрел на обоз, расположившихся на отдых воинов и речку Колочку широко раскрытыми от изумления глазами. Двое Мономаховых бояр и половчин Кунуй, следовавшие всюду за княжичем, оставались равнодушны — для них война не была событием.
Братья обнялись. Роста они были почти одного — разве что Мстислав казался шире в плечах и из-за брони толще.
— Рад видеть тебя, брате, — сказал он Вячеславу, коего последний раз встречал без малого два года назад, когда женился. Тогда это был мальчишка, совсем ещё юный и нескладный, как жеребёнок. Сейчас стоял стройный юноша.
— Будет битва, Мстислав? — жадно спросил он.
Князь улыбнулся горячности брата, но ему и самому надоело пустое стояние. Олег вёл себя странно — то бегал от сражения, то медлил. Может, тоже ждал подмоги?
— Как не быть битве? — ответил Мстислав. — Будет. Теперича нас двое — вот мы и выступим.
— И победим! — широко раздувая ноздри, пылко откликнулся Вячеслав.
Было это под вечер, а наутро, едва разгорелся поздний предзимний рассвет, дозорные протрубили тревогу. Устав ждать и заметив, что накануне к Мстиславу подошли свежие силы, Олег Святославич решился на приступ. Ещё не рассвело окончательно, а его полки уже пошли вперёд.
В городце, где в воеводском тереме отдыхали братья Мономашичи, повскакали, как на пожар. Уставший с дороги Вячеслав разоспался и ворвался в горницу, облачаясь на ходу, когда там уже собрались Мстислав, Добрыня Рагуилович, воевода Твердислав, половчин Кунуй и присланный Мономахом боярин Славята. Будто только и ждали младшего княжича, тотчас вышли вон и поспешили к полкам.
Дружинники и простые ратники выстраивались, проверяли брони, обменивались друг с дружкой словами последнего напутствия. Появились и поплыли над рядами пеших и конных княжьи стяги — новгородский, переяславльский, ростовский, белозерский.
Пристав на стременах, Мстислав озирал речку Колонку, небольшое сельцо Пожары и берёзовую рощицу невдалеке, смотрел на крепостные стены маленького городка, который тут ещё в юности велел срубить его отец, на пока ещё далёких Олеговых людей. Решение пришло само, словно кто нашептал в ухо.
— Сотворим так. Добрыня Рагуилович, бери ростовцев и белозерцев и отходи за город, ближе к реке. Встанете там засадой. Коли нас пережмут — ударьте в спину. Брате, — повернулся к Вячеславу, — ты станешь слева. Тебе, Кунуй, — Мстислав глянул на умные прищуренные глаза половца, — отдаю всех пешцев... И стяг Мономахов тож пусть у тебя будет... Ну а ты, Твердислав Олексич, поднимай новгородцев. Вместе посредине пойдём!
Никто не спорил. Хлестнул коня, отъезжая к своим полкам, Добрыня Рагуилович. Закричал, зовя новгородцев, воевода Твердислав. Молча поклонился, прижимая руку к сердцу, хан Кунуй. Только Вячеслав хотел было возразить, но вовремя смолчал, заметив, что никто из старших мужей не спорит с Мстиславом.
Сошлись на берегу Колонки, за сельцом Пожары. Непривычные к коням новгородцы попрыгали с седел и встретили Олеговых ратников пешими. В пешем войске конница вязнет — кони напарываются на выставленные копья, спотыкаются о тела упавших, так легче подрубать жилы на ногах и стаскивать с седла окружённых всадников. Да и из лука пешему бить сподручнее. Тучей стрел встретили новгородцы первую волну рязанцев, сбили, смешали строй. А после увязла Олегова дружина в толпе, закрутился бой.
Вячеслав мигом забыл свою обиду на Мстислава — почто отдал отцов стяг некрещёному половчину? — едва впереди своей дружины ударил в правое крыло противника. Были гам в основном муромляне, пришедшие вместе с князем Ярославом Святославичем. Неистовы были вятичи в бою, только проверенная в половецких войнах Мономахова дружина не подвела.
Не дрогнула, несмотря на то, что было их меньше числом, устояла.
До той поры, пока не атаковал Кунуй. После недавней смерти на поле брани Тугоркана Степного Змея слишком много ханов захотели верховной власти. Жестокие времена наступили для степи. Великие спорят о власти, а малым приходится туго. Потому и пришёл Кунуй на Русь — не грабить, а служить. Ну и рассчитывая обогатиться в богатых русских городах. Он честно отрабатывал свою награду. Несмотря на то что ему не по нраву пришлось командование над пешцами — настоящий половец никогда не выйдет в бой без коня! — он ударил в фланг Олегу Святославичу, ломая строй урусов. Десяток самых лучших нукеров охраняли Мономахов стяг, и тот гордо реял над головами ратников. Поблескивали в лучах редкого предзимнего солнца шитые золотом перья архангелов и золотой нимб над челом Христа на полотнище.
Не всякий строй выдержит натиск половецкой конницы. Не было у рязанцев опыта, дрогнули они, прогибаясь под ударами конных сотен хана Кунуя. Заметив, что его полки подались, Олег, находившийся в первых рядах и всё пытавшийся отыскать Мстислава, обернулся и не поверил своим глазам. Точно такой же стяг видел он последний раз прошлым летом, когда пришли князья под стены Стародуба, изгонять его из города.
— Мономах!
Бывает, что ненависть и страх сливаются воедино, и стоит тогда человек перед врагом своим, как громом поражённый — ни рукой шевельнуть, ни слова вымолвить, хотя внутри всё кипит от гнева и возмущения. Так и Олег. Замер в седле, опустив руку с мечом. Мономах! Обходит его сбоку, ещё немного — и отрежет путь к спасению, окружив со всех сторон. Мономах! Он-то откуда тут взялся? Неужели сам пришёл, чтобы раз и навсегда покончить с непокорными Святославичами?
Это было поражение. Лезли очертя голову новгородцы, по-медвежьи давя рязанцев. Смешались муровляне под натиском переяславльцев. Отчаянно рубились половцы. А тут ещё выдвинулись со стороны речки свежие полки, и поднялся над ними золотой на алом олень Ростова Великого, города, который первым взял Олег и который первым от него откачнулся...
— Ярослав! — срывая голос, закричал Олег, зовя брата, и рванулся туда, где трепетал стяг Мурома.
До стяга почти добрались переяславльцы, уже рубились с охранявшими его отроками. Сам Ярослав бился с ними наравне и в горячке боя не сразу услышал, что кричит ему перекошенным ртом брат Олег.
— Мономах! Мономах здесь! Уходим, брат!
— Что? — опомнился наконец Ярослав.
— Здесь Мономах! Это конец! Уходим!
Схватив узду братова коня, Олег потащил его из гущи боя. Иные из рязанцев и муромлян, кто заметил бегство князей, поспешили за ними. Другие, оказавшиеся отрезанными от своих, уже сдавались.
Вскоре после полудня всё было кончено. Но ни Олега, ни Ярослава среди убитых и полонённых не было. Один из попавших в плен дружинников поведал, что князья успели бежать, и Мстислав принял решение — идти в погоню.
Оставленный в Муроме Ярослав уже несколько дней пребывал в тревоге. Олег запер его в городе, велев держать оборону, а сам умчался в Рязань, набирать новые дружины. Он оставил младшего брата одного, а к городу вот-вот подойдёт Мстислав Мономашич! Устоит ли Муром? Сможет ли он, Ярослав, удерживать город до подхода Олега? И вернётся ли тот?
Такие сомнения терзали Ярослава, но внешне он оставался спокоен и готовился к обороне.
Мстислав уже подошёл к Мурому, он видел с берега Оки его стены, когда дозорные донесли о гонцах из города.
Трое бояр и священник с небольшой охраной смело подъехали к новгородскому князю. Старший посольства, степенный муж в дорогой шубе на лисьем меху, спешился первым и поклонился, прижимая широкую ладонь к груди. От него исходило ощущение уверенности и силы, напомнившие Мстиславу слышанные когда-то были про муромского богатыря Илью.
— Здрав будь, княже, — прогудел бас. — Прими поклон от города Мурома.
— И вам здравствовать, мужи муромлянские, — кивнул в ответ Мстислав. — С чем пожаловали?
— Принесли мы, княже, поклон тебе от города Мурома и слово от вятших людей его, дабы не ходил ты войной на наши города и сёла, не лил кровь русских людей понапрасну, не плодил вдов и сирот.
— Мы люди русские, единого языка и единой земли дети, — добавил священник. — Нелепие творится, когда кровь христианская, аки вода, по земле течёт. Сатана, на то глядючи, ликует. Не бери греха на душу, княже, отступись.
— Не я первым войну начал, — покачал головой Мстислав. — Олег, князь Тьмутараканский, да брат его, князь Ярослав Муромский, её развязали. Вышли они супротив брата моего Изяслава, что по молодости и горячности волости чужие заял — брату моему за то Божий суд свершился. Я бы то простил — в бою всякое бывает. Но Олег не хотел миром дела завершить и пошёл сам чужие волости воевать — людей в полон гнать, а города жечь. За то его надо покарать.
— Как вы, князья, сами промеж собой решите, так тому и быть, — ответил боярин. — А токмо просим от всего Мурома — мы мира хотим, а война нам не надобна.
Мстислав оглянулся на своих воевод и бояр и улыбнулся, пряча улыбку в усах. Отец учил его, что лучшая война та, которая выиграна малой кровью иль вовсе без крови. И вот у него появилась надежда сравняться с отцом победами, выигранными не только силой дружин, но и умом и смёткой.
— Добро, мужи муромские, — сказал он. — Слово я ваше слышал и к сердцу его принял. Подите к князю своему и повестите, что ежели он мира захочет, то я согласен оставить ему Муром, только пущай он поклянётся войной не ходить, усобиц не начинать, да пущай выдаст ростовцев и суздальцев, что брат его Олег поковал в железа. То мои люди.
Муромцы обещались донести его слова до Ярослава.
На другой же день полки встали под стенами города, готовясь к осаде. На занесённых снегом заборолах Мурома тут и там мелькали шлемы дружинников, но чаще виднелись шапки простых ратников. Мстислав велел не начинать приступа — ждал вестей из города.
В Муроме Ярослав не находил себе места. При нём находилась только малая дружина да простые муромляне. Было несколько местных бояр, но на их дружинников надежда небольшая — много ли сделают два-три десятка против нескольких сотен?
И всё-таки в день, когда дозорные донесли ему о подходе Мстислава, он созвал своих бояр и приказал готовить город к обороне — первый приступ ожидался со дня на день.
Бояре помалкивали, глядя на князя из-под бровей. Не первый день знали они друг друга — два года просидел Ярослав в Муроме, и за всё время ни разу не мог усомниться в боярах. Крепки корнем вятичи, упрямы сверх меры, отважны и резвы на подъем, но сегодня, бросая в лица бояр слова об отваге, верности своему князю и призывы идти на бой, Ярослав чувствовал: слова налетают словно на стену и разбиваются в недовольном молчании.
— Что насупились? Чего молчите? — не выдержал он наконец, вскочив со стольца. — Аль измену задумали супротив князя своего?
Думцы переглянулись, словно выбирая, кому держать ответ.
— Ив мыслях у нас такого не было, княже, — наконец взял слово старший боярин Евпатий Романыч, вставая и прижимая к широкой груди крепкую ладонь. Был он муж сложения богатырского, Ярослав подле него казался отроком. — И тебе, и городу мы верны, как один. Да только выйди, у людей поспрошай — охота ли им ратиться? И так с мордвой что ни год воюем, а тут со всей Русью схлестнуться придётся. А мы тож русского языка люди.
— Так вы... меня... Мстиславу сдать хотите? — задохнулся Ярослав. — Гоните меня прочь?
— Княже, — Евпатий Романыч обернулся, и со всех сторон раздались согласные голоса, — ты Мурому люб, Мы тебя по правде принимали, потому как ты наш князь, природный Святославич, и любо нам, что у Мурома своя голова имеется. Да токмо не хотим мы лишних войн. На что они? Примирись ты со Мстиславом — авось всем будет хорошо!
— Примирись, — хмыкнул Ярослав горько, — да как же? Да восхощет ли он? Ведь пришёл — город приступом брать!
— Да ты, княже, только слово скажи, а уж мы расстараемся!.. Уж мы до Мстислава дойдём! — послышались голоса. Всех перекрыл могутный бас Евпатия Романыча.
— Не с войной князь Мстислав пришёл. И мира, коль запросишь, даст.
— А ты, — Ярослав как споткнулся, — откуда ведаешь сие? Со Мстиславом заглазно сговорился?
Он готов был выпустить на боярина весь нерастраченный пыл досады, страха и усталости, но тот стоял не дрогнув, как столетний дуб под порывами ветра. Ярослав неожиданно для себя понял, что он и есть этот ветер, который только поколеблет корявые ветви, но не сломит гордое дерево. Конечно, боярина можно было оковать в железа, но сейчас, когда враг у ворот, это было бы гибелью. Тогда боярство точно отвернётся от него, а там и людство. А вот ежели...
Ярослав сам испугался мелькнувшей мысли. А что, если не лгал боярин? Что, если возможен мир? Мир — с Мономашичем? Мир — с остальной Русью?
— Не оговаривай меня напрасно, князь, — вымолвил Евпатий Романыч, — я не ради себя — ради всей земли Муромской со Мстиславом говорил. А коль ты слово скажешь — ради тебя ещё раз в его стан поеду.
Ярослав отвернулся на затянутое цветным стеклом окошко. За пеленой морозных узоров смутно виднелись постройки княжьего терема — клети, угол дружинной избы, домовая часовенка. Страшно было лишиться всего этого. Но решаться на что-то было надо.
— Добро, — кивнул он, поворачиваясь к боярину. — Езжай, Евпатий Романыч, ко Мстиславу. Сумеешь нас примирить — хорошо. А коли не сумеешь...
Оставшись один, Ярослав бессильно рухнул на столец и обхватил голову руками, мучительно раздумывая, не совершает ли он ошибки.
Он ещё терзался сомнениями, когда день спустя Евпатий Романыч передал, что Мстислав Новгородский желает встречи.
И вот они сидят друг против друга в небольшой изобке. Похолодало, печь уже протопили, но она, набитая дровами, ещё не успела отдать тепло, сидели в шубах. Мстислав небрежно набросил шубу на одно плечо, и Ярослав, вынужденный быть просителем, невольно чувствовал зависть и досаду, глядя на этого высокого стройно-костистого юношу с первыми усами и короткой пушистой бородкой. Было в нём что-то от рыцарей, на коих Ярослав вдоволь нагляделся при дворе своего деда в детстве и отрочестве. Но когда Мстислав поднялся навстречу и хлопнул в ладоши, приказывая подать горячий мёд, от сердца отлегло.
— Рад видеть тебя, князь муромский, — молвил Мстислав. — Давно пора было ближе познакомиться — соседними волостями владеем как-никак!
Эти слова как-то сразу успокоили Ярослава. Уже без страха принял он ковш мёда, выпил до капли.
После заговорили о делах.
— Посланные твои передавали мне, что мира хочешь? — начал первым Мстислав.
— Не мира хочу, а войны не желаю, — ответствовал Ярослав.
— Я тоже, — согласился Мстислав. — На войне брат мой погиб... Но да это дело прошлое, — вскинул он ладонь, останавливая приоткрывшего было рот собеседника. — Неправое дело он начал, Бог его и покарал. А твой брат, своё добро защищая, чужое решил под себя подмять. Это не дело. Волости ему отнятые жаль — так по чину бы с отцом моим и великим князем разобрался, а не лез в драку! Уговориться всегда можно. Я уж писал к нему, что буду за крестного отца моего перед батюшкой просить, чтоб не лишал удела, не гнал с Руси. Как-никак, все мы единого деда внуки-правнуки. Иль охота нам быть новыми Святополками Окаянными?
Ярослав молчал.
— Я зла ни на кого не держу, — отхлебнув мёда, продолжал Мстислав. — Я вотчины свои защищал и выморочное наследие брата моего. Мы, князья, должны держаться друг друга и один за другого стоять. Олег же воду мутит...
— Он брат мне, — вскипел Ярослав. — Да и тебе не чужой!
— Не чужой, — кивнул Мстислав, — и от того мне горько, что супротив крестного отца иду... Но то дело прошлое! — хлопнул он по столу ладонью. — Ты, Ярослав, мира пришёл просить — так готов я его дать. Муром и Рязань твоя вотчина, ты ею и владей. А брату твоему Олегу за то, что смуту поднял...
— Он тоже вотчины свои защищал! — возмутился Ярослав. — Да и мои, коль на то пошло, — Муром ведь Изяслав-то заял! Мы, Святославичи, Чернигова лишились потому, что отец твой и великий князь Святополк его отняли! Остались у нас лишь брату Давиду дарёный Смоленск да Муром с Рязанью. Мы, Святославичи, по лествичному праву старше Владимира Мономаха, а волостей на Руси почти не имеем!
— И всё равно — не дело такие споры мечом решать. Отец мой хотел добром с крестным моим сладить — не вышло.
Мстислав споткнулся, сообразив, что ведь оба начали с разговора о мире между Муромом и Новгородом. И преступить сейчас свои слова он не мог.
— Я уж писал о том крестному своему — от стен сожжённого Суздаля, — осторожнее продолжил он. — Мог тогда дело миром кончить — каб не обманул меня Олег лестью. Я тогда мира хотел предложить — предлагаю его и теперь. Примешь ли его, князь муромский?
Ярослав нахмурился. Лестно было получить такой подарок — за словами Мстислава стояло признание его удельным князем, который мог в свой черёд надеяться встать на одну из ступеней лестницы, ведущей к великокняжеским палатам Киева.
— Только выдай мне ростовцев да суздальцев, что Олег поковал, — продолжал, будто ничего не замечая, Мстислав. — То люди брата Изяслава. Негоже им в полоне томиться, когда меж нами мир.
И эти слова окончательно склонили Ярослава к миру.
Зима началась беспокойно — не сразу воротился Мстислав в Новгород. Заключив с муромским князем мир, он пошёл по льду Оки в Рязань, надеясь застать там Олега, но неугомонный Святославич уж покинул город и умчался куда-то в Дебрянские леса. Хоть и сидел на Смоленском столе усмирённый Мономахом Давид, хоть и любили Олега в родном Чернигове и хотели ему помочь, а покоя князь-изгой не нашёл. Там настигла его вторая грамота от Мстислава. Олег ещё раздумывал над начертанным на пергаменте, когда и Мономахово письмо дошло до него. То рассуждая о божественном, то вспоминая мирское, Владимир Мономах призывал Олега к миру и предлагал встретиться и сообща, миром решить спор о столах. Доведённый до крайности, не имея своего угла, скитаясь с женой и малолетними детьми по городам и весям, Олег был вынужден остановиться и принять предложение двухродных братьев.
Зато завершалась беспокойная зима мирно — Ярослав сидел в Муроме, Давид в Смоленске. Олег жил у братьев, прочие князья были на своих столах. Ждали лета, пересылались гонцами.
Зима выдалась малоснежной — обильные снегопады первых дней скоро сошли на нет, и с первыми лучами солнца обнажилась земля. Жаркая дружная весна в несколько дней высушила её, вскрыла реки. Наскоро прошёл ледоход. Разлив был невелик, и вода быстро вернулась в своё русло. Ждали весенних дождей. И в эти дни в Новгороде случился пожар.
Занялось средь бела дня на Торговой стороне. Очевидно, на складах купеческих товаров — уж больно быстро, словно нарочно подпалили. Сам Мстислав с семьёй был в те поры на Ярославовом дворище — днями собирались переселяться на Городище, где живали большую часть времени. Христина ждала второго ребёнка — зачала вскоре после возвращения мужа из похода — и мучилась неимоверно. Мамки и няньки предсказывали, что княгиня родит дочку.
Спускались сумерки, и зарево стало видно из окошек княжьего терема. Сухой ветер, дувший вдоль Волхова, грозил принести пожар на дворище. Уже занимались усадьбы поблизости от складов. Бухал набат, но всё впустую. Из окон не было видно людской суеты, и потому казалось, что никого в Новгороде это не волнует.
Мучимая тяжёлыми предчувствиями, Христина оторвала голову от изголовья — за обедом ей было дурно, и княгиня прилегла успокоиться, — и поспешила к мужу. Мамки и няньки захлопотали вокруг неё, но молодая женщина словно не замечала их суеты.
Она вошла в покои Мстислава бледная, с синими кругами под глазами, пошатываясь и держась за ободверники. Её опять мутило, перед глазами всё плыло не только от дурноты, но и от страха, что накатил на неё, беременную, заставляя бояться вдвойне — за себя и детей.
Мстислав вскочил навстречу — сидел один, размышляя и ожидая вестей с пожарища, — бросился, подхватывая на руки. Христина упала в объятия мужа.
— Христя?.. Ты чего? Христя!
— У... увези меня, — прохрипела она. — Страшно... Пожар...
— Где? — решив, что занялось Ярославово дворище, ахнул Мстислав.
— Боюсь я! Увези на Городище! Не могу я тут! — чуть не заголосила Христина. — О Езус и Дева Мария!
Она вскрикнула и обмякла на руках мужа. Мстислав крепче стиснул жену.
— Эй, кто там! — гаркнул в тесные переходы терема.
На зов тотчас повыскакивали мамки, захлопотали вокруг обеспамятовавшей княгини. Устроив её подле окна на лавке, Мстислав кликнул дворского:
— Вели закладывать! Сей же час едем!
Терем забегал, засуетился. Сновали туда-сюда холопки, покрикивала ключница, конюхи выводили коней, няньки собирали орущего благим матом младенца Всеволода.
Христина то ли от свежего воздуха, то ли благодаря заботам мамок пришла в себя, обрядилась в нарядный летник и, ведомая под руки мужем и своей мамушкой, шведкой Сигне, медленно спустилась по высокому крыльцу к возку.
Уже когда устроилась поудобнее в его мягком чреве, и рядом уселась мамушка Сигне, и Мстислав уже вскочил в седло, чтобы скакать рядом с возком жены, Христина забеспокоилась, с усилием выпрямляясь.
— Велга? Велга где?
Велга была любимая холопка, которую подарил ей Мстислав вскоре по приезде в Новгород. Была она из чуди[6], светловолосая, голубоглазая, невероятно застенчивая и послушная. Христине она напоминала служанок из дома отца. И, кроме того, её наречие чем-то неуловимо напоминало Швецию. Велге Христина доверяла своего сына. Но сейчас вместо неё в возок забралась её подруга, Весняна, держа на руках маленького Всеволода.
— Где Велга? — закапризничала Христина. — Сыщите! Немедля!
То, что девушка не могла сама куда-то пропасть, просто не приходило в голову. Велга была сама кротость.
— Сыщут, — пообещал Мстислав и кивнул ключнице, провожавшей княжеский поезд: — Сыскать Велгу и на Городище доставить немедля!.. Трогай!
В распахнутые ворота выскочили верховые дружинники, спеша расчистить дорогу княжьему поезду. За ними тронулся возок княгини, подле которого скакал Мстислав. Христина, опираясь на руку Сигне, то и дело высовывалась из возка, надеясь увидеть, как спешит отставшая от хозяйки Велга, но так её и не дождалась.
Велга была далеко не так послушна, как привыкла думать княгиня. Тяжела холопья доля, даже если служишь княгине и пользуешься её милостью. Утром вскакивай до зари, бегай туда-сюда с поручениями, ввечеру только лишь выдастся свободная минутка, когда можно поболтать с подружками да помечтать. Чудинка, не имевшая родни, Велга сторонилась людей. Близких подруг у неё не завелось — те, что были, прислуживали той же Христине, — ас парнями не научилась вести себя вольно. Правда, был один — паренёк с Щитного переулка. Жил он у боярина Аникея Путятича, служил конюхом. Ни о чём они толком и переговорить не успели — видались всего раза три-четыре, когда Велгу Христина посылала куда-нибудь с поручением. Тогда девушка со всех ног, исполнив дело, спешила в Щитный переулок и ждала, выйдет ли милый. Пару раз и он подходил к Ярославову дворищу, но часто видеться не доводилось — не каждого подпустят к княжеским палатам. А теперь, когда княгиня собиралась уехать на Городище, им и вовсе уж не придётся быть вместе.
Потому Велга и улучила миг, чтобы выскользнуть со двора, чтобы мельком глянуть на своего Прошку да проститься с ним. Мстислав Владимирич не часто наезжал в Новгород, Христина сопровождала мужа редко, так что Велга не сомневалась, что расстаётся с Прошкой навсегда.
Так и получилось, что оказалась она в Щитном переулке в ту пору, когда бухал на малой церковке набат, а жадный огонь лизал складские клети и уже перекинулся на близстоящие усадьбы. Хоромы Аникея находились в опасном соседстве — двое его соседей были охвачены огнём, над домом боярина в клубах дыма метались искры, и вот уже занялась крытая соломой кровля птичника.
— Огонь! Огонь тушите! — орал боярин, суетясь на красном крыльце.
— Солому заливай!
Но в колодце, тщетно ждавшем сперва зимнего талого снега, а потом весенних дождей, воды было мало. Холопы с вёдрами и ушатами побежали к Волхову. Вслед им загрохотала по деревянным плашкам мостовой подвода, на которой подпрыгивала порожняя бочка. Оставшиеся на дворе холопы, боярские дети да вольные слуги принялись сметать с крыши горящую солому. Она разлеталась клочьями, и вот рядом с птичником заполыхала конюшня. У соседей пожар уже пожирал сам терем. Там бросили тушить пламя и спасали добро.
— Коней выводи!
Ворота были распахнуты настежь, оцепеневшая от неожиданности и испуга Велга увидела, как с усилием разомкнули створы дверей и конюхи бросились выводить храпящих, рвущихся лошадей. Мелькнул Прошка — вот вывел сивого жеребца, пустил его на двор и метнулся в конюшню снова.
Если бы парень бросил хоть один взгляд на ворота, он бы заметил Велгу, застывшую там, как столб, и не оставил коня просто так. Напуганный дымом шумом и языками пламени — горели две соседние усадьбы, и огонь поднимался по заборам, — жеребец взвился на дыбы и, подхлёстнутый испуганным воплем боярина, шарахнулся в распахнутые ворота, увлекая за собой ещё нескольких коней.
— Держи! держи! — Аникей Путятич кубарем скатился с крыльца и бросился ловить сивого.
Тот мчался прямо на Велгу, девушка с визгом шарахнулась прочь. Жеребец прогрохотал мимо, выскочил на улицу и заметался, ибо и на другой стороне занимался огнём чей-то терем. Суматоху увеличили выпущенные кем-то из соседей свиньи.
Было страшно. От криков людей, ржания коней и визга свиней, треска горящих брёвен, неровно бухающего набата. Колокол гудел как-то странно — звонарь словно больше думал о том, успеет ли убежать с колокольни, когда пожар доберётся до церковки. Потом он вовсе замолчал — занялась соседняя с церковью усадьба, и звонарь удрал к своему маленькому домику.
Велга кинулась куда глаза глядят. Ей бы спешить на Ярославово дворище, но она, обезумев, металась по улицам, шарахаясь от таких же перепуганных людей, мечтая только об одном — забиться куда-нибудь, где её никто не найдёт. Она видела, как рушились охваченные огнём заборы, открывая горящие подворья, как проседала кровля на теремах и клетях, как встал огненный столб, и слышала страшные крики женщины, у которой в пламени остался безногий отец. Заблудившаяся, испуганная, девушка еле вырвалась из горящего конца и побежала, прорываясь сквозь стремительно растущую толпу. Новгородцы спешили на пожар — одни чтоб помочь соседям, другие — узнать о судьбе живущих в Торговом Конце родных и друзей, а третьи — чтобы под шумок утащить чего-нибудь ценное. Равнодушных не было — Новгороду случалось гореть, и все знали, что такая беда никого не минует.
Велга вконец заплутала и еле нашла укромный уголок близ крепостной стены. Чей-то терем подходил вплотную к стене, но между заборами оставалась небольшая щель, заросшая крапивой и бурьяном. Когда Велга залезла в неё, внутри оказался небольшой ров. Там усталая девушка просидела до темноты, боясь высунуться наружу, а потом незаметно задремала.
Проснулась она от чужих голосов.
— Эге! Девка!
— Точно! Девка. Отколь такая?
— А нам-то что за дело? Хватай!
Встрепенувшаяся было со сна, Велга почувствовала чужие руки, схватившие её. Девушка закричала и забилась, вырываясь, но к первому мужику на помощь подоспел второй. Вдвоём, держа отчаянно бьющуюся Велгу за локти, они вытащили её из ровика, скрутили сыромятным ремнём запястья, засунули в рот какую-то тряпку и с головой запихнули в мешок.
Через два дня после того, как погорел Торговый Конец Новгорода, из Псковских ворот выехал небольшой обоз. На последней подводе лежал большой мешок. Иногда он слабо шевелился и из него доносились приглушённые стоны.
Русь в тот год жила предчувствиями перемен. На осень в Любече был назначен большой княжий снем. Впервые за долгое время собирались все князья Рюрикова дома, внуки и правнуки Ярослава Мудрого, чтобы урядиться наконец о своих делах. Собирались они по приказу и велению Владимира Всеволодича Мономаха, который жестоко страдал, видя, как другой сидит на золотом киевском столе, и мечтал о великокняжеской власти. И сейчас он поступал, как великий князь, хотя по старшинству должен был уступать не только Святополку Изяславичу, но и Давиду Святославичу Черниговскому, которому принадлежал теперь замок Любеч.
Чем больше род, чем дальше в прошлое уходит тот дед или прадед, что дал жизнь сперва сынам, потом внукам, а после и правнукам, тем слабее связи между его потомками. Ведь, коли разобраться, то у деда тоже был дед, а того — свой, у этого — свой предок-пращур и так далее до самых первых людей. Выходит, все люди — братья и сёстры. Но так провозглашается лишь на словах — на деле не только в такой дальней, по Адаму и Еве, родне нет любви — не сыщешь её порой и в тех, кого одна мать на свет родила. Четверо старших князей приходились друг другу двоюродными братьями — братанами, — с ними были их племянники-сыновья Ростиславичи. Двоюродным братом был и Давыд Игоревич Волынский. И быть бы им по роду ровней, различаясь лишь годами, но судьба распорядилась иначе.
Надменный Святослав Ярославич, пользуясь слабостью и несчастьями старшего брата Изяслава, в его отсутствие занял Киев. По лествичному праву он был прав — старшему брату наследует средний, а тому молодший, — но Изяслав-то был жив. Он вернулся, взял принадлежащий ему золотой стол и правил ещё целых два года. После чего Всеволод, младший Ярославич, провозгласил, заглядывая далеко вперёд, за свою смерть — раз Святослав нарушил ряд, объявить его изгоем и лишить его сыновей права занимать великокняжеский престол. Не зря в сказках именно младший, третий сын часто оказывается и умён, и хитёр, и удачлив, ползшая в обход старших братьев богатство и красавицу-жену в придачу. Всеволод оказался именно таким, но жизнь — не сказка, вот и пришлось ему действовать по-иному. Тем более что Бог обидел его детьми — кроме старшего Владимира, по матери носившего имя Мономах, и младшего Ростислава, не дал сыновей. Но так для Всеволода было лучше — устранить прочих родичей-соперников, и будет Владимир править Русью один, как правил Ярослав после смерти своих братьев Бориса, Глеба, Вышеслава, Святополка, Судислава, Мстислава и прочих. А Ростислав будет подручником.
Святослав Надменный умер, недолго побыв великим князем, но для его сынов путь в Киев был заказан. Они не смирились с этим. Не раз и не два приходилось Всеволоду, а после и сыну его Мономаху огнём и мечом усмирять непокорное племя. Роман и Глеб были забиты, Давид усмирён, остались двое — Олег, вырвавшийся из византийского плена и затаивший злобу на заточившего его туда Всеволода, и молодой Ярослав, коего вообще на Руси быть не должно, ибо он намного моложе любого из своих друхродных братьев-князей и переживёт их всех. Что Олег и Ярослав крепкие орешки, Владимиру пришлось узнать — по осени уже схлестнулся с ними Мстислав Мономашич, а Изяславу, второму сыну Владимира Мономаха, эта вражда со Святославичами стоила жизни.
Нерадостен потому собирался на Любечский снем Мономах. Олег не оставит своих притязаний, будет требовать доли в наследстве, но давать власть самому сильному и деятельному противнику Мономах не хотел. Олег хочет Чернигов — но не увидит его как своих ушей. Давид старший из Святославичей — вот пущай там и сидит. А Олег при нём подручником. Молодого Ярослава загнали в самый медвежий угол, к дикой мордве — там ему и место.
Так разбирался Владимир Мономах с братьями-соперниками. Но были ведь и другие.
Князья-изгои — братья Ростиславичи, Володарь да Василько и их стрый (дядя по отцу — ибо в те поры «дядька» означало «воспитатель княжича».
Впрочем, нет. В первый же вечер, как покончили князья с беседой и разошлись по своим покоям отдыхать и ждать вечерней трапезы, к Мономаху подошёл Василько Ростиславич Теребовльский. Был он много моложе князя переяславльского, выше его ростом, стройнее и чем-то напоминал Мстислава — князь Владимир давно не видел старшего сына и скучал по нему. А вести о первом внуке — от Изяслава, второго своего сына, де гей не дождался — ещё больше волновали.
— Говорить с тобой хотел я, Владимир Всеволодич, — словно оправдываясь, сказал Василько.
— Нешто не наговорился за день? — намекнул Мономах на спор, разгоревшийся меж князьями о старшинстве и не затихавший несколько часов.
— О чём? — улыбнулся Василько. — То не такие споры. Столы делим, каждый под себя кусок побольше забрать норовим, а о главном и думы нет.
— А у тебя дума есть?
— Есть. — Молодой князь даже зарумянился, польщённый вниманием старшего. — Я на краю земли Русской сижу, в моём Подунавье кого только нет — и болгары, и торки, и берендеи, и печенеги, и греки, и своих русских хватает. Как у вас в Поднепровье. И вороги у меня под боком — с одной стороны ляхи, с другой угры. А на юг оглянешься — греки. Хоть и мир у меня с ними, а всё ж они болгар воюют, а те нам, русским людям, родня кровная. И половцы нас тоже порой тревожат...
Это было близко и понятно Мономаху — его Переяславльская земля тоже была приграничной и тоже страдала от половецких набегов. Только в прошлом году приходили, поганые!
— Подунавье может стать русским, — горячо говорил Василько, вдохновлённый вниманием, с которым слушал его Мономах. — Мы с братом Володарем крепко стоим в тех краях. А нас не станет — у меня сыны подрастают, у Володаря тоже. Будет кому меч и щит передать. Коль переселить в Подунавье болгар, отбив их у греков, сильнее станет западная окраина Руси. Оттоль мы сможем с Европой на равных разговор вести — что с уграми, что с Польшей, что с Германией. У меня, княже Владимир, замыслов много. Володарь мне помочь обещал, но хочу я и к тебе за подмогой обратиться...
Мономах улыбнулся. Не к великому князю Святополку Киевскому — к нему, Владимиру Переяславльскому, обратился Василько за помощью, советом и разрешением. Знать, сбываются мечты — удельные князья признают его силу, недолог тот день, когда и великому князю придётся уступить золотой стол. А коли взбунтуется Святополк — Ростиславичи встанут за него. Дело за малым — так удоволить Святославичей, чтоб Олегу рот заткнуть. Он сильнее Давида и Ярослава, вместе взятых.
Высчитывая свою выгоду по достижении золотого стола, Владимир Мономах упустил из вида двоих — самого Святополка Киевского и Давыда Волынского.
Святополк получил стол по праву старшинства, хоть и не все в Киеве хотели видеть великим князем именно его. Не будучи силён, как Мономах, он искупал недостаток сил и мудрости хитростью и подозрительностью и старался, чтобы его братья не смогли объединиться против него. Что же до Давыда Волынского, то по лествичному счету он сидел гораздо ниже даже Ростиславичей, ибо по закону четвёртый сын приравнивался к старшему внуку, и выходило, что Ростислав Владимирович, отец Василька и Володаря, был равен Мономаху, а оба нынешних соседа Давыда приравнивались к Мономашичам. Это ещё более отодвигало Давыда назад, а если учесть, что он и так изгой, его положение вовсе становилось незавидным.
Когда он случайно узнал, что Василько сошёлся с Мономахом — эти двое не слишком-то и таились, ведя пространные беседы о половецкой угрозе, о Подунавье, о греках и ляхах, с которыми у Василька была вражда, — едва узнал, что эти двое строят общие планы, страх и подозрение поселились в его душе.
У страха глаза велики — чего нет, и то видят. Представил Давыд, как усилятся Василько и Мономах, да как захотят ещё большей власти над Русью. Ростиславичи обратят внимание на беспокойного соседа во Владимире-Волынском, а Мономах при их поддержке... На кого?
И Давыд бросился к Святополку.
Киевский князькам жил как под дамокловым мечом усиления Мономаха и наветам поверил. Но в самый последний момент испугался и предоставил делать всю работу своему союзнику. А Давыду некуда было отступать — кроме Владимира-Волынского, терять ему было нечего. И его слуги захватили Василько и, увезя его из Киева, ослепили.
Чёрное дело свершилось на Руси. Князья погибали в битвах, заживо гнили в порубах, умирали от яда недоброхотов, становились жертвой наёмных убийц, но никогда один князь не слепил другого, своего брата, родича.
Свой человек, священник Василий, доложил Владимиру Мономаху в Переяславль о случившемся. Крепко задумался Мономах, взяла его досада и зло, но одновременно и радость. Давно хотел он власти. Больно было знать, как по великокняжеским палатам Киева, коие он уже почитал своими, быв соправителем отца, Всеволода Ярославича, как по этим палатам ходит другой — в ЕГО палатах живёт, в ЕГО сенях пирует с дружиной, в ЕГО храме молится. Больно было покоряться Святополку, называть его старшим. Мономах сам был немолод — старший сын внука родил, по прадеду назвав Всеволодом. Подрастают другие сыны и дочери. Об их судьбе заботился Владимир — и о Руси.
Жестокое дело — власть. Как и война, она оправдает любые жертвы, как и война, спишет всё — предательство, измену, страх пред лицом смерти и необоснованную жестокость. На всё идут ради власти — ради самого призрака её. У греков, родичей Мономаха по матери, в обычае было слепить соперников, лишать их мужественности, запирать в монастыри и травить ядами. Лестью, тайными интригами держалась власть в дряхлеющей Византии — чаще не сын наследовал отцу, не племянник дяде, но убийца своей жертве. Яд — оружие слабых.
Русь была ещё сильна. Князья гибли на поле брани, погибали, случалось, как Роман Святославич и Ярополк Изяславич, от рук наёмников. Ростислава, отца Василька Теребовльского, отравил грек — но то было дело рук иноземца. А чтобы свои, сами, ни с того ни с сего...
Когда отболело, когда схлынула первая волна гнева и жажды мести, уступив холодному расчёту, понял Владимир Мономах, что судьба поднесла ему щедрый дар. Святополк сиим деянием обесчестил себя. Тот, кто опускается до казни родичей, кто преступает только-только данную клятву, не может быть киевским князем. Его надо убрать. А кто, кроме Мономаха, сможет встать на его место? Он братьев не слепил, он за Русь радеет — ему и честь.
Владимир Мономах послал гонцов в Чернигов — дать знать Давиду и Олегу Святославичам. Хоть и были двухродные братья его врагами — как-никак, после Святополка второй по старшинству Давид Черниговский! Но пусть сперва помогут скинуть Святополка — а там поглядим!
Прискакал гонец и в Новгород.
Долго добирался он до Городища, где жил с семьёй Мстислав Владимирич. Горькая весть об ослеплении Василька достигла Переяславля в середине груденя-месяца, поздняя тёплая зима задержала распутицу ещё почти на седьмицу, так что лишь после Введения, почти в годовщину прошлогодней битвы на Колонке, доскакал гонец до новгородского князя.
Княгиня Христина с утра была плоха. Она лежала пластом в опочивальне, тяжко дыша и глядя мутным взором на мужа, что сидел подле. Ребёнок просился наружу, толкался изнутри в материнское чрево. Было больно. Точно так же Христина намучилась со своим первенцем и смутно надеялась, что и этот младенец окажется мальчиком.
Она пошевелилась, устраиваясь поудобнее, и тихо застонала. Мстислав, сжимавший в руке её потные горячие пальцы, встрепенулся:
— Что, Христя, болит?
Мамки подобрались ближе. Сенная холопка, взятая взамен пропавшей Велги, потянулась подать ковшик водицы — на неё зашикали.
— Ничего, — Христина улыбнулась. — Уже прошло.
Но сама знала, что нет. Боль внутри росла. Её ещё можно было терпеть, но скоро она станет невыносимой.
— Замучила я тебя, — попробовала улыбнуться. — Сидишь при мне, от дел оторван...
— Да какие дела, — отмахнулся Мстислав. Знал, что в городе и без него управятся бояре во главе с Гюрятой Роговичем и Добрыней Рагуиловичем. А коли придёт до князя нужда — так гонца пришлют. Покамест всё Городище жило родами княгини Христины.
— Всё равно. Ты поди, глянь. А вдруг...
— Да как же тебя оставлю, Христя?
— Поди, поди... — прошептала она, но голос прозвучал слабо, и Мстислав не послушался жены.
Неожиданно за дверями послышались быстрые шаги и голоса. Топали мужские сапоги, слышались отрывистые крики: «Князя! Князь где?» Мстислав выпрямился как раз в тот миг, когда дверь в опочивальню отворилась, и давешняя сенная холопка сунулась в покои:
— Князя шумят. Гонец из Перьяславля.
— От отца. — Мстислав поднялся.
Бабьим вещим чутьём — роженица стоит одной ногой в ТОМ мире, потустороннем, ей ведомо то, что не подвластно прочим, — раздувшимся чревом угадав беду, Христина встрепенулась, приподнимаясь:
— Война?
— Не ведаю, — ответил Мстислав и вышел.
Христина упала на постель и вдруг застонала, запрокидывая голову. Боль опоясала чресла. Ребёнок толкнулся в животе, просясь наружу. Он словно знал то, чему ещё предстояло свершиться, и спешил в мир, встречавший его так неласково.
Мамки повскакали, засуетились вокруг роженицы, закричали, зовя девок и повитуху, которая дремала в закутке. И в ту пору, когда Мстислав, сломав печать, вчитывался в строки короткого отцова послания, его жену уже вели в жарко натопленную мыльню — рожать.
Приказ Владимира сыну был решителен — готовить полки и ждать приказа выступать. Он был уверен, что Святополк не отдаст Киева без боя. И хотя после Любечского снема у киевского князя осталось не так уж много земли, он мог поднять половцев, с которыми был в родстве, а его союзник Давыд Игоревич — ляхов. Да и неясно, как поведут себя Святославичи, узнав, что Мономах собирается отнять Киев для себя.
...Неизвестно, когда появилась эта примета — девочки родятся к миру, а мальчики — к войне. Возможно, в этом выразилось извечное стремление русских людей жить спокойно и надежда заранее предугадать, ждать ли новой беды. Испокон веков не было на Руси самого главного — мира и покоя. Только войны и перемирия. Раны заживали только для того, чтобы освободить место для новых шрамов.
Но на этот раз обошлось. После долгих мук Христина родила дочь, названную в честь одной из жён Владимира Святославича Крестителя Мальфридой. Ожидавший сына Мстислав принял дочь, а месяц спустя пришла новая весть от отца — киевляне удержали у себя Святополка, уговорили союзников — Мономаха и Святославичей — не чинить беды и после переговоров постановили, что коль скоро Святополк Изяславич всё ещё остаётся великим князем, то ему и надлежит покарать Давыда Волынского.
Год пролетел, как один день. Из-под Колонки Жизномир воротился с прибытком — привёл двух коней, доверху навьюченных добром от мехов, серебряных гривен и дорогого платья до всякой мелочи, подобранной чуть ли не на пожарище Суздаля. Как и все дружинники, получил от князя Мстислава плату гривнами — как десятнику, ему полагалось больше, чем простым дружинникам. Слуга Микула, пришедший с ним ещё из Курска, только головой качал и цокал языком, осматривая новых коней. Одного, мерина, продали почти сразу вместе с седлом и уздечкой, кобылу оставили.
Будучи не простого звания — сын хоть и меньшого, а всё ж боярина, — Жизномир жил отдельно, в своём небольшом тереме, где хозяйством занимался Микула и старая бабка, повариха и портомойница. Несколько лет назад она осталась одна на свете и прибилась к Жизномировому двору, чтоб не помереть с голоду. Да и при молодом удачливом дружиннике веселее.
Не так весело было Жизномиру. Был он молод, в жилах играла кровь, а дом был пуст. Привезти бы жену — она враз и терем приберёт, и мужа обласкает.
О Милуше, оставленной в безымянной деревушке на высоком клязьминском берегу, Жизномир не думал. Ему ли, княжьему дружиннику и боярскому сыну, брать за себя деревенскую девку? Милуша была случайной утехой, не более. И, вспоминая её, думал дружинник не о том, что девушка ждёт его и печалится, а о тех ласках, которые она ему дарила.
Поторопила его бабка Клуха. Подавая как-то дружиннику щи, она разворчалась:
— Тяжеленько мне, старой, одной-то. Хоть бы девку какую ни есть завёл!
— Да на что девку-то? — Жизномир ломал хлеб, принимаясь за еду. Щи у бабки получились наваристые, с салом.
— Она и в избе приберёт, и рубашку тебе вышьет, и двор выметет. Да и мне, старой, подмога.
Давно уж поварчивала старая Клуха, что тяжело ей одной — хоть хозяйство невелико, да болит спина, не держат ноги, слабеют руки, не те глаза, и хворобы одолевают. Жизномир привык слушать её воркотню, но тут задумался.
На юге, на Волыни и в Червонной Руси, жизнь шла своим чередом. После того как на него ополчился весь мир, Давыд Игоревич Волынский вернул свободу Васильку Ростиславичу. Брат Василька Володарь Перемышленский забрал брата, и Ростиславичи напали на волость своего обидчика. Им даже удалось осадить Владимир-Волынский и заставить Давыда выдать двоих своих бояр — Лазаря и Василя, которые следили за князем Теребовля на Любечском снеме и косвенно были виновны в его пленении. Святоша Давидич, сын Давида Святославича Черниговского, взял у Давыда Волынского Луцк. В разгар зимы сел на коня и Святополк Киевский, решившись наконец покарать врага Русской земли. Давыд Игоревич оставил город и уехал в Польшу — просить помощи у старого князя Владислава Германа.
В Польше были свои распри. Владислав старел, но подрастали его сыновья — законный Болеслав и незаконный Збигнев. Король краковский заранее поделил между ними волость, но братья росли соперниками. Ни один не желал уступить другому, ибо за каждым шли воеводы и можновладцы. Польша разваливалась — умрёт Владислав, и разгорится пожар войны. Каждый воин был у ляхов на счету, да и сестра Святополка Евдокия была женой Владиславова родственника, князя Мешко. Потому Владислав не пошёл против великого князя — получив от Давыда Волынского дары, он обещался примирить его со Святополком, но слова не сдержал. «Не слушает меня Святополк», — отговорился хитрый Герман, успевший обеспечить любимому сыну Болеславу поддержку в лице Киева. Брошенный союзниками, Давыд убрался восвояси, а его город Владимир-Волынский Святополк забрал себе.
Но Давыд ушёл не далеко. Напрасно прождав помощи от ляхов, он отправился в Червонную Русь, к братьям Ростиславичам, и сумел убедить недавних врагов, что князь Святополк их общий недруг и ради спасения собственной жизни надо объединиться. Ростиславичи поверили — и была битва на Рожнеяполе. И был разбит в этой битве Святополк, и бежал с поля боя, отправив сыновей одного — в Венгрию, собирать войска, а другого — во Владимир-Волынский. И снова была распря на Руси. Снова лилась кровь...
Новгород был далеко, он жил своей жизнью. Новгородцы торговали со всей Русью и Европой, их ладьи ходили от Белого моря и моря Шведского вдоль балтийского берега к Дании, Арконе, Нормандии и Англии. Видели полосатые новгородские паруса в Средиземном море и в Византии. Лен, воск, меха шли из Руси. Дорогие ткани, благовония, стекло привозили новгородские и иноземные купцы. В Бирке и Хедебю, Лондоне и Щетине встречали русских купцов. Оборотистым, не всякого считавшим ровней себе новгородским купцам и боярам-вотчинникам, которые копили на своих землях добро, всюду была дорога. Им не было дела до войн Южной Руси. Усобицы на Волыни не могли перекрыть старинного пути «из варяг в греки». Под охраной дружинников ладьи спускались волоком до Днепра, там шли мимо Чернигова и Киева до Олешья и выходили в Русское море. Не было пути на юг — шли на восток, торговали с волжскими булгарами, крепили связи с Ростовом, Суздалем и Ярославлем. Только с Полоцкими землями не было у Новгорода мира. Не вражда, а так — старая неприязнь. Но не народ в том виновен, — как всегда, ответ держать князьям.
Вскоре подоспела весна. Всю зиму Новгород жил ожиданием войны — то со Святополком Киевским, то с Давыдом Волынским. Наконец пришла весть — Святополк идёт на Давыда. Собирает полки, а покамест выслал вперёд Святошу Давидича, старшего сына Давида Святославича Черниговского, чтобы тот повоевал себе волость Давыда Игоревича и стал там князем. Война отодвигалась. Дружинники успокаивались. Кто женат — заводили детишек. Кто холостой — поглядывали на молодых девок.
Жизномир достал из кубышки гривны и велел Микуле купить девку. Несколько дней не было слуги. Жизномир уже хотел было кричать на торгу о побеге Микулы — с конём да серебром тот мог захотеть вольной жизни, — как вдруг тот воротился. Да не один — за спиной его, на крупе кобылы, сидела, сжавшись в комок, девушка.
Жизномир только-только приехал от княжьего подворья и, уперев руки в бока, рассматривал заробевшую холопку. Среднего роста, белоголовая, она ликом была явно чудинкой. Линялая рубаха с пятнами по подолу, передник, тонкий поясок и короткая накидка — вот и всё. В руках у неё не было даже узелка.
— Откуда ты её привёз?
— Из Плескова-города, боярин. — Микула сдёрнул шапку.
— Из Плескова? — хмыкнул Жизномир. — Что ж, ближе девок не сыскалось?
— Да как поглядеть! О твоём добре радею! Дёшево досталась — десять кун скинул на торгу.
Девушка подняла голову — медленно, словно не зная, разрешено ли ей смотреть по сторонам. Из-под простого берестяного венчика, низко надвинутого на брови, на Жизномира глянули синие испуганные глаза. В них не было ни тени любопытства — только вопрос: «Ты? Теперь — ты мой хозяин
— У кого взял? — спросил Жизномир.
— Купца Ольстина товар. У него и тута усадьба, возле Волховского моста третья по проулку. Я сперва туды торкнулся, а меня заворотили — мол, в Плесковской-то усадьбе у Ольстина Садковича товар получше будет. Хороша?
Жизномир подошёл ближе. По тому, как вздрогнула девушка, когда он взял её пальцами за подбородок, было видно — многие хватали её последнее время.
— Хороша. Как звать тебя?
— В-Велгой.
— Добро. Клуха! — Жизномир кивнул выползшей на крик старухе: — Вот тебе помощница.
Девушка стремительно обернулась, с тревогой и любопытством глядя на старуху. Та прищурила подслеповатые глаза, окинула взглядом новенькую.
— Вот радость-то, господине! Уважил старуху! — покачала она головой. — Ну, чего стоишь? Пошли, покажу наше хозяйство!
Хозяйство у Жизномира было небольшим, но с отвычки Велга забегалась и не чуяла под собой ног. И постирать, и прибраться, и сготовить — Клуха, радуясь на помощницу, всё больше указывала и сидела, сложа руки, у печки. Дружинника дома не было — отправился по делам на княжье подворье, и его немногочисленная дворня отдыхала.
Велга только пристроилась на лавке возле печки и задремала, как услышала шорох. Скрипнула дверь, впуская тёмную тень. Клуха уже спала на печи — старики рано ложатся спать. Недоумевая, Велга пошевелилась, приподнимаясь на локте.
— Девка? — послышался хриплый шёпот, и тёмная тень двинулась от двери к печи. — Ты где, девка?
Велга узнала Микулу. Всю дорогу от Плескова он посматривал на неё, как кот на сметану. Велга догадывалась о значении этих взглядов. Ей не по нраву был Микула, летами почти годящийся ей в отцы, и она сжалась в комок на лавке.
— Спишь, что ли? — Микула слепо шарил руками, продвигаясь в её сторону. В людской было тесновато — широкая печь, где пекли хлеб и варили щи, две лавки, рундук для припасов, стол — вдвоём еле развернуться» Велга отодвинулась на лавке дальше в угол, почти под иконы, но Микула угадал её движение по шороху сорочки.
— Вот ты где затаилась, ягодка, — прошептал он, придвигаясь ближе. — Тише ты, тише! Клуху разбудишь!
Микула уже норовил устроиться на лавке и попутно елозил руками по Велгиным ногам, забираясь под подол. Девушка молча отбивалась.
— А не то на сеновал пойдём. — Микула принялся стаскивать её с лавки. — Там тепло. Шубой накроемся — не замёрзнем, чай!.. Ну, пошли?
— Уйди! — прошептала Велга.
На печи заворочалась Клуха. Микула замер, но старуха не подала голоса, и он снова полез. В темноте его рука залезла под подол, скользнула по судорожно сжатым бёдрам. Велга не выдержала — закричала, с силой отпихнула Микулу и, задевая лавку и стол, выдираясь из цепких пальцев, вырвалась на двор.
Куда было бежать? На затихающие ввечеру новгородские улицы? Куда глаза глядят, чтоб искали её, как беглую? Велга заметалась.
За спиной скрипнула дверь — на двор выскочил Микула. Услышав его голос, Велга ринулась со двора — и едва не попала под копыта коня.
Жизномир ворочался с пира, который князь Мстислав давал для своей дружины в честь приезда в Новгород матери. Был он хмелен, ехал, доверясь чутью коня, тот остановился, когда на него налетела девка. От толчка задремавший было в седле дружинник пробудился. Впотьмах он не узнал Велгу.
— Ты кто такая? Откуль взялась?
Не ведая, что сказать, Велга только отпрянула, слабо махнув рукой — мол, оттуда. Жизномир понял по-своему.
— Поди, — только и сказал он, заворачивая в ворота.
Тут к нему кинулся Микула. Он поспешно растворил створку, подхватил жеребца под уздцы и зашипел на Велгу:
— Пошла в терем, дура! Живо! Боярин приехал!
Жизномир грузно сполз с седла, предоставив Микуле заниматься конём, и, чуть пошатываясь, направился к крыльцу. Велга держалась в стороне, радуясь, что опасность миновала, но дружинник поманил её:
— Подь сюда. Ты кто?
— В-Велга. В Плескове меня... купил слуга твой.
— A-а... Поди. Поможешь мне.
Девушка подставила плечо. Опираясь на неё и другой рукой хватаясь за перильца, Жизномир взошёл в терем. Пока Велга готовила постель, он сидел на лавке, слегка покачиваясь. Потом развалился на постели:
— Сапоги сыми.
Она послушно встала на колени. Жизномир посмотрел на её макушку, потом положил ей на волосы тяжёлую ладонь. Девушка испуганно подняла глаза. В темноте на бледном лице они выделялись тёмными провалами, на дне которых мерцали искорки, как отражение звёздочек в колодце.
— Иди ко мне.
Велга не тронулась с места, и тогда он сам подтянул её к себе. Сперва ей захотелось вырваться и убежать, но холопка должна быть послушной хозяину. Да и на дворе — Микула. А княжий дружинник был всё же молод. И она только крепко зажмурилась, когда пахнущие хмелем губы прижались к её губам.
Мстислав Владимирич тихо жил в Новгороде. Дочери Мальфриде исполнился едва годик, когда нежданно-негаданно прибыла в Новгород мать.
Княгиня Гита, Мономахова жена, последние годы хворала. Двадцать с малым лет душа в душу прожила она с Владимиром Всеволодовичем, родила ему сыновей и дочерей, но с недавних пор сдала. Будучи чужестранкой, она повсюду сопровождала мужа в его поездках, даже когда носила под сердцем младенцев. Отправилась она с ним в Ростов и только-только отстроившийся Суздаль, но осенние холода и проливные дожди измучили её, и Гита с полдороги повернула к старшему сыну.
Мстиславу о приезде матери поведал гонец. С тех пор как вторично вернулся в Новгород с молодой женой, князь не видел матери и не имел от неё вестей. Обрадовавшись, он предупредил Христину и переполошил всё Городище, готовясь принять княгиню.
В походе Мономах привык довольствоваться малым, а Гита с детства, когда погиб её отец и покончила с собой мать, скитаясь по чужим углам, тоже была лишена роскоши. Потому и поезд переяславльской княгини, который Мстислав выехал встречать за околицу, был невелик — два возка, в переднем ехала сама Гита с ближней холопкой, в другом везли её добро, по бокам скакал десяток верховых. Мстислав поравнялся с возком матери и поехал рядом, изредка поглядывая на её бледное лицо, утонувшее в пышном лисьем меху.
На колокольне городищенской церкви звонили колокола, когда княжий поезд въехал в ворота. Мстислав лихо соскочил с коня и подбежал к возку, чтобы помочь матери вылезти. Хрупкая, бледная от недомогания Гита почти повисла на руках сына. Годы сурово обошлись с женой Мономаха. Она стала ещё тоньше, особенно рядом с высоким статным сыном, глаза казались неестественно большими и ярко-синими, белизна щёк бросалась в глаза.
— Гаральд, — ласково прошептала она, обнимая его плечи. — Гаральд...
— С прибытием, матушка.
Дружина разразилась приветственными кликами, колокола ударили громче. Опираясь на руку сына, Гита поднялась по резным ступеням в терем.
Навстречу вышла Христина, неся на руках дочь Мальфриду. За нею мамки вели княжича. Испугавшись, девочка прижалась к матери, стала хныкать, а маленький Всеволод притих, тараща глазёнки на свою бабку, которой никогда не видел.
— Добро пожаловать, матушка, — шёпотом промолвила Христина и, поклонившись, протянула свекрови дочку.
Гита улыбнулась, принимая девочку на руки. Её собственные дети почти все выросли — кроме самого младшего сына, Юрия, который был ещё малым ребёнком. Подросли и дочери. Она взглянула на неопределившееся лицо маленькой Мальфриды, перевела взгляд на её мать и, подметив общие черты, улыбнулась. У Христины отлегло от сердца, и она уже с облегчением вторично приветствовала свекровь.
В честь приезда княгини дружина пировала на Городище целых два дня. Мстислав выставил несколько бочек мёда и пива, устроил охоту, забив лосей и кабанов. Гуляли долго. Новгородский князь щедро кормил и поил своих людей, тем более что Рождественский пост подошёл к концу, начиналось Рождество. Праздновал весь город.
Жизномира не было дома — как и все дружинники, он гулял в княжьем тереме. Там же заваливался спать в жарко натопленной, смрадной от людского духа гриднице, а проспавшись, снова шёл на пир. Его домашние были предоставлены сами себе.
Так прошло несколько дней. Велга жила, томимая ожиданием. Девушка боялась дружинника — и тянулась к нему. Не только из-за его молодости, ласки и жарких объятий по ночам. В отличие от многих, он был к ней добр. И Велга ходила по дому, расцветая не по дням, а по часам.
Микула, когда Жизномир впервые увёл девушку с собой, притих, смирившись с тем, что не для слуги такая сладкая ягодка. Но когда дружинник исчез на несколько дней, он снова обратил на Велгу взгляд.
Новгород шумно, разгульно праздновал Святки. Гуляли и на Городище. Опасаясь высунуть нос за ворота, Велга стояла на пороге, жадно вслушиваясь в шум праздника, когда подобравшийся сзади Микула обнял её за талию. Девушка вскрикнула от неожиданности.
— Чего ты прыгаешь? — Микула потянул её вглубь двора, подальше от сторонних глаз. — Боярина дожидаешься? Нетто ему есть до тебя дело? Побаловался и бросил. Ничо... Такое уж холопье дело. Пошли со мной — я приласкаю не хуже. Старый-то конь — он борозды не спортит, хе-хе... А и сладка ты, ягодка, — бормотал Микула, тычась бородой ей в щёки и шею.
Велга сопротивлялась, отпихивая руки, шёпотом уговаривала отпустить, но, когда Микула всё-таки прижался мокрыми мягкими губами к её губам, не выдержала — оттолкнула так, что он упал в сугроб и опрометью выскочила за ворота.
Куда бежать? У кого искать защиты? Прав старик — холопья доля тяжкая: ни князю не пожалуешься, ни судье-сотскому. Слово хозяина всегда пересилит свидетельство раба — холопы даже сами в суде выступать не могут. Добро б снасильничал Микула — но ведь ещё и пальцем не тронул. Так ждать, пока старик завалит её, задрав подол?
Только один человек во всём свете мог ей помочь. Велга сломя голову бросилась бежать по улице.
Новгород гулял. Святки на Руси всегда праздновались широко, с размахом, как и Масленица. Даже на Пасху не было таких гуляний — как-никак, свои, природные праздники, дошедшие из седой дедовской старины. И сейчас улицы были полны народа, слышался смех, весёлые крики, песни скоморохов. Ничего не видя перед собой, расталкивая локтями толпу, задыхаясь, бежала через бурлящий Новгород Велга.
Жизномир был на Городище, у князя, и она летела туда, мимо изоб посада, вдоль заснеженного берега Волхова, где в потешной забаве «стенка на стенку» сходились новгородские парни.
Невелик труд — одолеть две версты. Велга торкнулась в высокие тесовые ворота.
— Куды спешишь? — окликнул её отрок на стене.
— К Жизномиру Гюргичу, господину моему. В дружине он княжьей, — хриплым шёпотом ответила Велга.
— Нетто беда в доме? — догадался отрок. — Дружина вся пирует нынче. Ты подь сюды. Я хозяина твово сыщу, а там как Бог даст.
Велга так и повалилась на ступеньку крыльца, обхватив себя за плечи руками и от волнения не чувствуя холода. Что скажет десятник Жизномир? Не порешит ли наказать строптивицу?
Велга уже замёрзла и устала ждать, но тут двери гридницы распахнулись, и на двор высыпали хмельные княжеские дружинники. Молодецкая сила, взбодрённая мёдом, пивом и иноземными винами, горячила головы. Всяк хотел показать свою удаль, всяк спешил похвастаться перед друзьями. Одинокая девичья фигурка у крыльца сразу привлекла внимание. Велга не успела опомниться, как её окружили рослые ражие парни, многие в одних рубахах, несмотря на холод.
— Эге, девка!.. Красивая... А ну, подь сюды. Да не боись, не замаем! — зазвучали клики. — Поцелуй, красивая! Меня первым!
Смутившись, Велга только отворачивала лицо, что ещё больше раззадоривало дружинников. Её уже начали хватать за руки, когда вышел и Жизномир. Недовольный тем, что пришлось покинуть пир, он не спешил подходить, но Велга, отчаянно ища защиты от новой опасности, углядела его и с криком бросилась навстречу.
— А ну, стой! Куда! — Молодшая дружина кинулась по пятам и налетела на Жизномира. — Почто девку замаешь?
— Моя девка, — спокойно ответил Жизномир. — Холопка моя.
— А-а... — Гонор парней как ветром сдуло. С чужими холопами шутки плохи: причинишь вред — плати виру, а за женщину — вдвойне.
И надо ж было такому случиться, что мимо проходила княгиня Христина.
Гита задержалась у сына на праздники — слабое здоровье мешало ей сразу пуститься в путь. Женская половина терема тоже праздновала Святки — хотя и не так, как Князевы дружинники и простой люд. Обе женщины побывали на пиру у Мстислава, где сидели вместе с его боярами и ворочались к себе, чтобы приготовиться к вечерним игрищам. Гита ушла вперёд, а Христина чуть задержалась.
— Почто шум? — окликнула она воев. Те склонились перед княгиней.
— Вот, девка моя. — Жизномир распрямил спину и легонько толкнул красную, как маков цвет, Велгу. — До меня прибежала, — видать, случилось что...
— Твоя? — Христина впилась взглядом в лицо девушки.
— Моя. На днях в Плескове купил.
— Ой ли? — прищурилась Христина. — А сдаётся мне, что не твоя то холопка. Велгой ведь её звать, так?
Покрасневшая так, что даже слёзы брызнули, Велга не могла больше молчать и повалилась на колени:
— Матушка княгиня... не виноватая я...
— Взять! — прозвучал холодный приказ. Дружинники застыли как вкопанные.
— В поруб татя! — последовал новый окрик, и опомнившиеся парни схватили Жизномира за локти. Он был так ошеломлён, что даже не подумал сопротивляться и послушно дал себя увести.
О том, что Христина велела посадить в поруб его дружинника, Мстислав узнал почти сразу — у княгини не было от мужа никаких тайн. В тот же день она улучила минутку и вызвала князя на беседу.
Отцом и Богом данную жену Мстислав любил — не только потому, что она родила ему двух детей — ещё с первой ночи, когда испуганная девочка подняла на него глаза, в сердце своём решил Мстислав беречь и холить шведскую принцессу. Христина платила мужу так же щедро любовью и лаской.
Мстислав был удивлён, узнав, что один из его людей оказался вором. Более того — обокравшим княжескую семью.
— По «Правде» он за бесчестье тебе виру выплатить должен, — сказал Мстислав, выслушав жену. — А я его в дружине своей видеть не хочу. Вот опосля Святок ворочусь на Ярославово дворище — там суд и учиним.
Большего Христина от мужа не добилась — шли праздничные дни, никто в такую пору не станет вершить суд. Тем более что дело семейное — украл-то рабыню свой дружинник, не вольный новгородец, хотя и таких было в дружине достаточно. Да и не только в краже было дело — Мстислав помнил, как убивалась Христина по своей любимой холопке. А ведь она тогда была в тягости! Вот случилась бы беда, потеряла бы княгиня младенца — что тогда? Отвечать бы Жизномиру ещё и за убийство. А с таким преступлением не вдруг расплатишься — хоть самому в холопы продавайся!
Обрадованная Христина обняла мужа, жарко поцеловала в губы и тихо выскользнула вон. А Мстислав тряхнул головой, прогоняя непрошеные думы, и воротился к пирующим.
На чужой роток не накинешь платок. Не только бабы у колодца — мужики языками почесать тоже горазды. Многие видели, как брали Жизномира в оковы по слову княгини. Ещё больше людей услышали от тех, кто сам вязал дружинника. Новость росла снежным комом. Подробности — что обвинён Жизномир Гюргич в краже княжеской холопки — облетели всю дружину. Никто не хотел верить — особливо те, кто сам был в Курске, откуда он был родом. Дружинники единодушно порешили, что это навет.
Едва выдалась передышка в череде пиров и праздников, как к князю Мстиславу пришла без малого вся дружина. Пришёл даже кое-кто из бояр — своих, новгородских, не переданных Владимиром Мономахом. Мстислав принимал их в гриднице, где вчера ещё пировали.
— Княже, — сняв шапку, отдал поклон сотник Бермята, — слово от дружины есть к тебе.
— Говорите. Слушаю.
— Третьего дни по слову твоему велено было взять воя твово, Жизномира, да в поруб заточить. Челом бьём — пусти его.
— А почто я пускать его должен? Жизномир холопку у княгини моей увёл — ему за покражу надлежит ответ держать. Попался тать — пущай сполна расплатится!
— Невиновен он, княже! — воскликнул сотник Бермята, и все согласно загалдели. — Это наговор! Не может Жизномир татем быть!
— Поручимся за него все, коли надо, — вставил другой сотник, Прокоп.
— Поручитесь?
— Как один, княже, — загомонили дружинники, старые и молодые. — С тем и пришли.
— Мы с Жизномиром не первый год знакомы, — протолкался вперёд курянин Олешка. — Вместе из Курска за тобой пришли, княже. Домы наши в Курске на одной улице стояли. Мы с Жизномиром росли приятелями, сызмальства друг друга знаем. Головой ручаюсь — не крал он холопки. А как она к нему попала — ума не приложу.
— Должно, купил краденую, — высказался Бермята.
Мстислав задумался. Он верил жене — сам дарил эту Велгу Христине, потом видел её в покоях. Но и дружинникам своим не верить не мог — отец учил всегда разбираться во всём, не судить с налёту. А вдруг да правда — не виновен Жизномир?
— Добро, — кивнул он наконец. — Пущу Жизномира из поруба. Но пущай дознается, откуда к нему попала девка, да кто покрал! А не сумеет дознаться — что ж, ответит по «Правде»!
Жизномир не мог сидеть в порубе спокойно. То, что купленная Микулой рабыня оказалась краденой, ошеломило его только в первые часы. Потом на ум пришло, что теперь с него спросят как с татя.
Но долго терзаться сомнениями не пришлось — уже через несколько дней его выпустили. У поруба, когда вытащили на свет и кузнец сбил оковы, его встречали приятели-дружинники.
— Свободный ты, Жизномире, — весело оскалился, хлопая его по спине, Олешка, — дружина за тебя поручилась!
— Все к князю ходили, — поддакнул Бермята. — Послушался нас князь. Холопку твою княгине воротили, а тебя велено пустить и зла на тебя не держать.
Все вокруг были радостны, гомонили, сыпя шутками и наперебой предлагая, как провести остаток дня — ведь часть Святок их приятель просидел в холоде и темноте поруба. Но Жизномиру было не до праздников, и даже мысль о тёплой гриднице и свежей медовухе не грела душу. Его ославили татем, и теперь он должен оправдаться. Законы Ярославовы давали совет — вести дело самому. Ежели купил вещь, признанную кем-то ворованной, надлежит найти того, кто эту вещь тебе продал. Пущай отвечает тот, кто её продал, и либо платит виру, либо ведёт до третьего свода. А уж там всё сначала. И либо сам свод продолжает поиски, либо выставляется ответчиком.
— Нет, братцы, — остановил он друзей, уже тянувших его к дружинной избе, — погодьте пока. Недосуг мне.
Не так богат был Жизномир, чтобы оставить дело. Хоть и рад был свободе, но жаль было потраченных денег. Да и худая слава, раз прилепившись, не скоро отстанет. Отделавшись от приятелей, он отправился к клетям, добыл у ключника бересты и быстро набросал Микуле грамоту:
«От Жизномира к Микуле. Купил еси робу в Плескове. А ныне меня за то взяла княгиня. А ныне дружина за меня поручилась. Пошли к тому мужу грамоту, есть ли у него роба. А се хочу, коня купив да княжьего мужа взяв, ехать на своды. А ты, если не взял куны, не бери ничего у него». (Текст грамоты не выдуман. —
Свод надлежало проводить в Городище, так как были затронуты интересы самого князя Мстислава. Он же собирался присутствовать на своде, следя, чтобы всё было по закону. От Новгорода прибыл приглашённый Жизномиром Гюрята Рогович. Он приехал на коне, важный и гордый. Представлявший князя сотский Гордята Данилыч был в сопровождении сына Ставра. Парню шёл двадцатый год, пора было приставлять к делу. А что может быть лучше, кроме как наглядный пример.
Велгу привели под охраной. Девушка испуганно озиралась по сторонам и немного успокоилась, только когда увидела рядом Жизномира. За несколько дней, что прожила в его доме, она успела привязаться к молодому дружиннику, а мысль о том, что он пострадал из-за неё, только разогревала в её душе нежные чувства. Она не сводила с него глаз, но Жизномир не замечал взглядов, погруженный в свои мысли.
Купец Ольстин Садкович пришёл не один — с многочисленной родней, помощниками, сидельцами в лавках и товарищами по ремеслу. Вместе они заняли почти половину двора.
Выждав, пока все соберутся, Гордята Данилыч поднял руку, призывая к тишине.
— Ныне судится княжий вой Жизномир купцу Ольстину, — заговорил он.
— Истец здесь. Ответчик тут ли?
— Вот он я. — Купец шагнул вперёд. — Почто звали?
— Вызывает тебя княжий вой Жизномир за то, что продал ты ему рабу, которую у княгини Мстиславовой Христины покрали. Вот сия раба, — по знаку сотского вперёд вытолкнули Велгу. — Признаешь ли ты сие?
— Рабу сию признаю, — коротко глянул в сторону девушки Ольстин. — А в покраже не признаюсь. Не я крал! Не моя вина!
— А кто же? Назови того, кто продал тебе рабу.
— Евсей Олексич, — без запинки ответил Ольстин. — У него летось прикупил я товару в Плескове. Усадьбы наши тамо рядом, вот он мне по-соседски и удружил. У него купил я рабу. Десять кун отдал. Пущай вам Евсей ответ держит, не я!
— А ты что скажешь? — кивнул Гордята Велге. — Сей ли муж тебя крал да продавал?
— Продавал он, его человек, — Велга мотнула подбородком, смущаясь взглянуть на Жизномира. — А крал не он. Не его люди.
— Добро, — кивнул сотский. — Призовём на суд и Евсея Олексича. Что он скажет?
За Евсеем Олексичем пришлось ездить в Плесков, и приезда второго свода ждали три дня. Сызнова всё повторилось. Опять вперёд вытолкнули Велгу, и Гордята Данилыч вопросил, признает ли Велга обидчика. Девушка дрожала от страха и не могла вымолвить ни слова.
— Чего с сопливой девки спрашивать? — скривился купец. — Инда блаженная головой-то трясёт!
Велга схватилась за голову. Что она могла сказать? Крали чужие люди, продали помощнику купца, а самого хозяина она в глаза не видала.
— Погляди, девица, — наклонился к ней Гюрята Рогович, — открой глаза-то. Авось признаешь кого?
— Чего ей глядеть-то? — Евсей Олексич стоял гоголем. — Не виновен я. Это всё завистник мой, Ольстин, напрасно клепает! Смотри, Ольстин, как бы самому не заплакать за мои слёзы-то!
— Попался — так молчи, — крикнул из толпы Ольстин, пришедший посмотреть на позор своего соперника. Кабы присудили Евсею виру — не скоро поднялся бы купец. Добрая слава лежит, а худая бежит. Что в Плескове-городе, что в самом Новгороде языки болтливы. Прознают, что Евсей изгойством занимается (здесь — перепродажей рабов. —
Велга тихо плакала.
— Нет, нет, — повторяла она.
— Чего скажешь теперь, Евсей Олексич? — подался вперёд Гордята Данилыч. Князево добро, за него хоть с кого — а взыщи.
— То и скажу, что напраслину возводят! Не я крал!
— Так, может, ты продавал? У кого купил сию девку?
Евсей Олексич уже собрался было ответить, но заметил, что из толпы ему подают какие-то знаки. Один из его помощников протолкался вперёд и отчаянно махал руками. Купец прищурился, вопросительно дёрнул головой. Суд это заметил.
— Чего это там? — Гюрята Рогович подался вперёд.
— Человек мой, — быстро ответил Евсей. — Из дома весть принёс.
Уже не таясь, сдёрнув шапку и поклонившись Мстиславову сотскому, помощник вышел вперёд и нагнулся к уху купца.
В это время Велга, которую оставили в покое, успела немного прийти в себя, подняла глаза и ахнула.
— Он! Он! — воскликнула девушка, тыча пальцем в Евсеева собеседника. — Его люди меня крали! Ему отдали!
— Чего она орёт? Блаженная! Уберите дуру! — воскликнул тот, отмахиваясь.
Но Ольстин замахал руками:
— Так то ж Иванок! Евсеев зять! Они на пару торгуют — один в Плескове, второй — в Нове-Городе! Небось и краденое так переправляют — тамо украл, а тут продал!
— Взять! — кивнул Гюрята Рогович.
Оба — тесть и зять — закричали дурными голосами, когда на них накинулись приставы.
Гордята Данилыч встал.
— За обиду, учинённую княгине Мстиславовой, — возвестил он, — взыскать с татей десять гривен княгине и десять гривен княжьему мужу.
— А ещё пять гривен суду, — добавил Гюрята Рогович.
Осуждённые заспорили было, но их никто не слушал.
На том всё и кончилось. Десять гривен Христина на радостях пожертвовала Божьему храму, куда ходила молиться. Жизномир воротился к прежней жизни, став богаче на десять серебряных монет. Купец Ольстин ходил важный, гордясь победой над соперником...
Вечером Христина была одна. Детей унесли мамки, княгиня сидела на постели, расчёсывая светлые волосы и раздумывая, придёт ли к ней Мстислав. Она любила мужа — его крепкие руки, мятно пахнущие губы, широкую грудь, сильные плечи... мысли княгини потекли в греховном направлении. А чего? Оба молоды, друг друга любят, а пост ещё далеко, успеют натешиться лаской. Задумавшись, Христина не сразу услышала странные звуки. Совсем рядом кто-то тихо всхлипывал.
Нашарив босыми ногами лёгкие ночные чёботы, княгиня выскользнула из ложницы. В углу маленькой каморки обнаружила светлое пятно — холопка. Скорчившись на полу у лавки, Велга зажимала себе рот кулаком, чтоб не разбудить госпожу плачем.
— Ты что? — Девушка так и подпрыгнула от звуков голоса. — Хвораешь ли?
Та замотала головой.
— Так что же? Отвечай мне! Иль не рада, что назад воротилась? Чем тебе тут плохо?
— Матушка, — Велга бросилась к Христине, обнимая её ноги, — матушка княгиня... Прости меня, прости! Люблю я его!
— Кого?
— Ж... Жизномира... Гюргича. Прости, матушка княгиня! Прости!
— Чем же он мил тебе? — Не ожидавшая этого, Христина уселась на лавку. Велга устроилась у её ног, всхлипывая и утирая слёзы кончиком косы.
— Он... он такой... он всех лучше, — только и вымолвила она. — Ой, матушка! Ой, прости! Я подле него себя не сберегла!
— Что? — наклонилась к ней Христина.
— Непраздна я.
— Да ты что! — Несмотря на поздний час, Христина хотела бежать к мужу, жаловаться, что причинен новый ущерб — холопка ждёт дитя. Конечно, раба должна родить детей — она потому и ценится в два раза больше раба-мужчины, — но чтобы её Велга, только-только вороченная от обидчика? Девушка вцепилась ей в подол, останавливая.
— Матушка-княгиня! — заголосила она чуть не на весь покой. — Христом-Богом заклинаю — не тронь его! Я сама! Сама к нему пришла! Сама того пожелала! Люб он мне! Не тронь его!
Выпустив подол княгини, Велга распростёрлась на полу, давясь слезами. Христина молча стояла над нею, раздумывая, что теперь делать.
Трудно заканчивался XI век. На Волыни долго не затихала усобица — изгнанный из своей волости Давыд Игоревич изо всех сил старался стравить друг с другом князей. Сперва он сумел поссорить братьев Ростиславичей со Святополком, потом, использовав половцев, разбил пришедших на помощь великому князю угров. После вернулся в свои земли и после долгой осады взял Владимир-Волынский. Но ненадолго — в течение следующего года он то терял его, то снова обретал, наводя половцев на русские города. Так продолжалось до тех пор, пока у князей не лопнуло терпение. Они собрались в Уветичах, призвали к себе Давыда и отняли у него Волынское княжество.
В этой войне Святополк Изяславич потерял сына Мстислава. Восемнадцатилетний юноша только вошёл в возраст и должен был унаследовать княжество. Заполучить Волынь хотел старший Святополков сыновец, Ярослав Ярополчич, сидевший в Киеве возле великого князя и не имевший даже самого малого удела, но у Святополка были свои виды на западную украину русской земли.
Ему не нужна была Волынь — близостью своею к Польше, к диким ятвягам, на которых русские князья то и дело ходили войной и всё никак не могли покорить, соседством с полоцкими князьями. Старый Всеслав умер в апреле прошлого года. Пока он был жив, сыновья крепко держались отца, хотя и поварчивая, ходили в его воле. А чуть не стало Всеслава Брячиславича, так и передрались. Это осиное гнездо только тронь — вовек не утихнет. Власть Киева для них ничто — и то добро, что чтут себя русскими людьми. Отдавать эти земли сыновцу, который волком смотрит на стрыя, не хотелось. Но и держать за пазухой, когда можно извлечь выгоду, негоже.
От иудеев, что первыми проведали про сребролюбие великого князя и вовсю пользовались этим, Святополк узнал, как можно получить себе выгоду, сменяв один удел на другой. Великий князь может пожаловать волость — тот князь, что примет её, становится подручником. Отдать Волынь Ростиславичам — но те вдвоём были сильны, а теперь, когда Василько слепой калека, от них никакой пользы. Сидят в Червонной Руси — и сидят, хлеб едят. Много иных князей на Руси — и умнее, и решительнее, и сильнее Ростиславичей. Получить под свою руку сильного подручника — самому стать сильнее.
И Святополк обратил внимание на Новгород. Всем привлекал он. Своим богатством, своей оборотистостью, своей вольностью. И тем, что от веку сидели в нём наследники великого князя. При Игоре — Святослав, при Святославе — Владимир, при Владимире — старший сын его Вышеслав, а после — Ярослав Мудрый. При нём — отец Святополков, Изяслав. При Святославе Ярославиче — первенец его, Глеб. Довелось живать там Святополку. Лишь после того как уехал в выморочный Туров, посадил Всеволод там только-только родившегося внука своего, Мстислава, сына Мономахова. Посадил, не нарушая традиции, но вот уже нет Всеволода, и Святополк восьмой год как великий князь, а Мстислав всё сидит — наследником. Сын Мономаха — и наследником Святополка? Когда у Святополка сын Ярослав на возрасте и сам отцом недавно стал? Да и хорошо бы самого Мстислава своим подручником сделать!
Сьятополк не сомневался, что на его месте Владимир Мономах поступил бы точно так же. Власть — она людям глаза застит. Только тот истинно велик, кто, власти вкусив, от неё добровольно откажется, и не когда хулу на него изрыгают, а когда — хвалят. Вот и переяславльский князь тоже — о Христе речи ведёт, о братней любви, о Руси и общих бедах, а как срок придёт — зубами в золотой венец вцепится. Для того и Святославичей сломал, для того и под него, Святополка, подкапывается.
Сказано — сделано.
Начиналось бабье лето, когда получил Мстислав весть от отца. Владимир Всеволодович был, против обыкновения, немногословен — накоротке пожелав здоровья снохе и чадам, а сыну — долгих лет и благополучил, он передавал свой княжий наказ — ехать Мстиславу немедля в Киев, к великому князю Святополку Изяславичу, оставя Новгород, и принять из его рук Волынь иль любой другой город, каковой укажут.
Снова и снова перечитывал Мстислав грамоту, узнавая и не узнавая отцов мелкий почерк. Как так — «оставя Новгород»? Град, где прошло его детство и отрочество, где он впервые почувствовал себя мужем и князем? Град, с которым сроднился и где родились его дети? И ехать — куда? На Волынь? По сравнению с тороватым, обильным Новгородом, где на причалах день-деньской толпились купецкие лодьи не только со всей Руси, а из других стран, где половина купцов знает два-три языка и без толмача договорится с греком, шведом и англичанином, где сходятся две Руси, Северная и Южная, куда приходят даже мерь и весь, откуда ватаги ушкуйников[7] уходят на край земли, к Белому морю и дальше, осваивая нетронутые края, любая другая земля считалась захолустьем. Новгород — да ещё Киев. Новгород, вольный, шумный, смелый и упрямый, в своё время не дал Ярославу Мудрому уйти за море после поражения от Святополка Окаянного. От Новгорода и Ладоги пришёл в Киев Игорь, ведомый Олегом Вещим. В Новгороде княжил сам Владимир Красно Солнышко, креститель земли Русской. Мстислав привык думать: «Новгород — мой город». И вдруг — уйти?
Долго сидел с отцовой грамотой Мстислав. Сидел один — никого не хотел видеть. Торкнулся было холоп — так зыркнул на него князь, что парня словно ветром сдуло. Потом встал, направился к жене.
Христина возилась с маленьким Изяславом. Мальчику было около года. Он уже пробовал делать первые шаги и смешно гугукал. Остальные дети были с няньками, а пятилетний Всеволод скакал по саду с дядькой.
Христина выпрямилась, когда Мстислав шагнул через порог. Изяславик, оставшись без материнского пальца, не удержался на ногах, сел и разревелся от неожиданности и обиды. Тотчас к нему с двух сторон бросились мамки, подхватывая на руки и утешая. Княгиня подняла руки, готовая обнять мужа. Как ни был удручён Мстислав, он прижал жену к груди, поцеловал в лоб над венцом. Потом принял от мамок сына. Ревущий во всю глотку Изяслав от удивления замолчал, глядя на отца круглыми тёмно-серыми глазами.
Мстислав любил второго своего сына, может быть, больше, чем первенца, ибо Изяславу отдал он имя павшего в бою брата. Его не было тогда в Переяславле, он не видел, как убивалась мать, не встречал молодую Изяславову вдову, которой в пятнадцать лет было уготовано идти в монастырь. Но он видел мертво-восковое лицо брата, когда его привезли в Новгород хоронить, и сейчас радовался, замечая, что Изяслав-второй также темноволос.
Гита тоже радовалась второму внуку. В те поры, когда родился Изяслав, она жила в Новгороде и вместе с повитухами принимала младенца. Этот ребёнок появился на удивление легко, словно не начинал жизнь, а продолжал её, и обе женщины — мать и бабка — любили возиться с ним. Да и сам Мстислав, чуть выдавалась свободная минутка, спешил к детям — не столько ради Всеволода и дочерей, сколько ради Изяслава.
Но сейчас ему было не до того. Покачав сына на руке и позволив малышу немного подержаться за палец, Мстислав воротил его мамкам и отвернулся.
— Приключилось чего? — догадалась Христина.
Мстислав повёл глазами по сторонам. Угадав, что супруги хотят остаться одни, мамки унесли Изяслава.
— Грамоту получил от батюшки, — сказал Мстислав. — Великий князь Святополк Изяславич хочет забрать у меня Новгород, а взамен дать Волынь или иную какую волость.
— Забрать Новгород? — ахнула Христина. — Как это?
— Он великий князь, в его власти давать и отнимать волости.
— Забрать Новгород? — повторила Христина и обернулась по сторонам, цепляясь взглядом за стены светёлки, за оконца, отволоченные ради тепла, и видневшиеся за ними ветки высоких вишен. — Неужели?
Она оглядела покой, застыла, опустив руки, и словно превратилась в соляной столб, подобно жене Лотовой. Та женщина не была глупа и непослушна, как пытаются представить святые отцы, женский пол презирающие. И тем более она не была неправедной. Просто её сердце не выдержало расставания с родным домом, где прошли, быть может, самые лучшие годы её жизни. Она расставалась с молодостью, с жизнью, с прошлым — и не смогла жить без этого.
Мстислав обнял Христину, возвращая её в чувство, и они оба присели на лавку. Княгиня прижалась к мужу.
— Не хочу уезжать! — горячо прошептала она.
— На всё воля великого князя.
— А Новгород? Он как же?
— Новгород?..
Христина посмотрела в окно. Далеко родная Швеция, да и много лет прошло, лица отца, матери и сестры Маргарет забылись, заслонённые лицами мужа и детей. Но сердце княгини до сих пор вздрагивало, когда слышала она родную речь и видела светловолосых северных мужей, потомков викингов, приходящих в Новгород торговать и приносивших на княжой двор для дочери Швеции дары родины. Русь накрепко привязала Христину к себе, её детям она родина, о ней будут болеть их сердца, в её землю лягут их кости и успокоится здесь сама Христина. Но всё-таки... Всё-таки Новгород немного ближе к Швеции, чем Волынь.
Мстислав тоже взглянул в окно, на заборы и крыши позади сада, на еле виднеющуюся вдали серо-сизую полосу Волхова, на встающий на ним город. Сто лет назад Новгород поступил по своей воле, не пустив за море Ярослава Владимирича. Как поступит он сейчас?
Собранные по слову князя в палаты, бояре переглядывались, силясь угадать, к чему призвал их Мстислав Владимирич. Кроме отцовых бояр — того же Добрыни Рагуиловича, первого советника и княжеского воеводы, тут были его бояре Ивор Иванкович и брат одного из Мономаховых бояр Ратибор Тукиевич. Нашлось место и новгородским. Гюрята Рогович, близкий Мономаху муж, сидел на почётном месте, уступив его только посаднику Мирославу, пришедшему со старшим сыном Яруном. На него косились, едва не смотря в рот, ещё трое новгородских бояр — Пётр Михалкович, говоривший в судах и на вече от имени князя, и именитые бояре Дмитрий Завидич и Добрыня Сдеславич. Между ними, надутый, полусонный, сидел старый боярин Ядрей Семёныч, помнивший ещё Святополкова отца, Изяслава. Переднее место досталось епископу Никите. За их спинами, обтянутыми бобровыми и медвежьими шубами с дорогой парчовой подкладкой, почти не виднелись остальные — бояре меньшие и старшие дружинники Мстислава. Всех мужей собрал в палатах князь Мстислав, никого не забыл. Даже двое купцов — Микула Ивачевич и Ольстин Петрилыч — и то были приглашены и смотрели по сторонам гордые, как петухи. Гляди-ка! И нас князь к себе зазвал!
Тревожило новгородское людство — никто не ведал, почто стольких враз собрал Мстислав. Даже епископа призвал. Видать, что-то важное затевается! Бояре шушукались, толкали друг друга локтями, перешёптывались. Новгородцы косились на Князевых мужей — авось чего расскажут. Но Гюрята Рогович и Добрыня Рагуилович, хоть и был княжьими мужами, поведать могли одно — недавно прискакал гонец из Киева. А какую грамоту привёз, да и из-за неё ли сыр-бор разгорелся, про то не ведомо.
Наконец взошёл Мстислав. Встал, принимая боярские поклоны, потом тихо опустился на столец, взмахом руки велел садиться остальным.
— Призвал я вас к себе, мужи новгородские, — заговорил, выждав тишины, — дабы объявить волю великого князя киевского Святополка Изяславича. Повелел он мне Новгород оставить и идти в ту волость, какую он мне дать желает. Посему хочу я проститься с Новгородом и спросить — пускаете ли вы меня от себя?
Бояре переглянулись. Княжьи мужи по привычке уставились на князя и набольших бояр — чего они порешат.
— Это как же так? Хочешь ты с Новым Городом проститься и уйти? — подал голос посадник, Мирослав. — А на твоё место кого же?
— На всё воля великого князя. Захочет он — пришлёт своего наместника, а захочет — и наследника. Сын его Ярослав муж смышлёный, польскому королю зять.
— Какой такой Ярославец? — привстал задиристый Добрыня Сдеславич. — Не знаем никакого Ярослава, окромя Ярослава Мудрого, твово прадеда!
— Ярославцу Святополчичу Ярослав Мудрый тоже не чужой, — попробовал возразить Мстислав.
— Всё одно! Кто он таков? Откуль явился? Почто на наш Новгород зарится?
— Ярославец Святополчич муж смышлёный и витязь отменный, — объяснил Мстислав. — Будет границы ваши беречь от ятвягов и литвы. А не его — так ещё кого поставит великий князь! В обиде не останетесь!
Бояре зашумели. Иные вставали с мест, размахивали руками.
— Это чем же мы там великому князю не потрафили-то? Княже, ты-то ему чем не угодил? Тебя-то почто? Почто бросаешь нас?
— Ты тоже витязь не хуже! И ты наши рубежи обороняешь!
— В обиду нас не даёшь!
— Суд праведный судишь! — срываясь на петушиный вопль, вылез вперёд купец Ольстин Петрилыч.
Мстислав качал головой. Что он мог сказать новгородцам!
Тут на лавке заворочался, словно просыпающийся старый медведь, боярин Ядрей Семёныч. Прокашлялся. Тихо так, но вокруг все враз притихли, обернулись к старику и зашушукали на остальных — мол, старейший из нас говорить станет. Ядрей Семёныч когда-то был посадником, да и уйдя на покой, Новгорода не оставил, и город за то его чтил. Сейчас старик, поддерживаемый своим сыном Никитой Ядреичем, поднялся, опираясь на посох, и повернулся к Мстиславу, щуря подслеповатые глаза.
— Тебя, княже, нам великий князь Всеволод младенцем сущим поставил, — слабым голосом промолвил он. — Тебя мы вскормили, ты на глазах наших возрос, с Новым Городом сроднился. Как Новгороду без тебя быть? Как пустить нам от себя своё детище? Ты наш князь.
— Святополк Изяславич тоже у вас сидел, — напомнил Мстислав. — Тоже смолоду.
— Сидел, да ушёл. Новгород ради Турова бросил.
— Туров был вотчиной его брата, Ярополка. Брат погиб, и Святополк ушёл брату наследовать.
— У тебя тоже брат погиб в бою, княже, — пробасил Добрыня Рагуилович. — Однако ж ты Новгорода не кинул ради Курска, а в Новгороде оставшись, эти земли отцу передал. Великое на малое не меняют!
Эти последние слова так понравились новгородцам, что они загалдели, повторяя их на все лады.
Мстислав покосился на епископа. Ему самому было жаль бросать город, но и ослушаться отца и великого князя он не мог. Только преподобный Никита мог сказать решительное слово, которое разом решило бы все вопросы.
Епископ сидел молча, тиская посох. С виду это был обычный человек — ни аскетичной сухости, ни излишней тучности не было в нём. На вид он казался даже молодым — длинные власы, хоть и изрядно прореженные временем, оставались также смоляно черны. Лишь кое-где мелькали в них белые нитки. Глаза горели огнём силы духовной, а руки и плечи были полны силы телесной. Преподобный ещё немного помолчал, внимательно глядя на бояр, а потом встал.
Не пришлось никому шикать на соседей и махать руками, потому что епископа Никиту, хоть и не был он новгородцем по роду-племени, любили и уважали.
— Не следует идти супротив княжьей воли, — заговорил епископ. — Ты, Мстиславе, поезжай в Киев к великому князю, поклонись ему, как старейшему в роду вашем. А вы, бояре, спросите сам Великий Новгород. Как он скажет, так и будет!
До Ярославова дворища долетали раскатистые удары вечевого била. Мстислав, перебравшийся сюда из Городища, внимательно прислушивался к каждому звуку. Гудел не только колокол — гудел весь город.
В прошлом году сотский Гордята Данилыч женил сына Ставра на боярышне, дочери соседа Степана Щегла. Молодые жили в дому мужа — Ставр наследовал всё добро и землю. Но хотя был он уже женатым и молодая ждала приплода, Ставр шёл с отцом на вечевую площадь молча. Даже когда пойдут у него свои дети, долго будет он молчать — покамест жив отец, нет слова сыновьям.
В толпе мелькали знакомые лица. Знатные люди поднимались на вечевую ступень, там рассаживались, расправляя складки на подолах охабеней, уставляли посохи промеж ног. Колокольный звон плыл над толпой, замершей внизу. Вече — не толпа, орущая невесть что и управляемая кучкой смутьянов. Вече — совет нарочитых мужей. Как они порешат, так и будет. А не по нраву придётся народу их решение — скинут посадника да посадничих да выкликнут новых. Сейчас на вечевой ступени собрались не только знатные новгородцы, нс и многие Князевы мужи. Гюрята Рогович и Пётр Михалкович, как знатнейшие из них, были впереди. Им первыми говорить с горожанами.
Оставшись один — Гордята Данилыч поднялся на ступень, куда как сотский имел доступ, — Ставр завертел головой, отыскивая знакомых. Вот мелькнуло вытянутое лицо Садка Степаныча, Ставрова шурина. С ним вместе был ещё один боярский сын. Вдвоём они окружили княжьего дружинника, пришедшего на вече сам за себя.
Ставр подошёл. Узнав сына сотского, дружинник кивнул ему с приязнью.
— И ты здоров будь, — ответил тот на приветствие. — Что князь?
— На Ярославовом дворище сидит. Ждёт слова от Нова Города.
— За Новгородом дело не станет, — убеждённо сказал Садко Степаныч.
— Благодарствую тебе, — вдруг сказал Ставру дружинник.
— За что? — не понял тот.
— Отцу своему поклон передай. Кабы не он, осудили бы меня за татьбу. Жизномир я, не помнишь? — добавил он, взглянув на удивлённое Лицо Ставра. — Три года назад холопку княгинину краденую купил.
— А, — кивнул Ставр. — И как?
— Хорошо. Дите она мне родила. Сына.
Ставр хотел было спросить, как устроилась жизнь — пошёл Жизномир в холопы, женившись на робе, иль княгиня отпустила свою холопку, и та стала Жизномировой меньшицей, — да не успел. На вечевой ступени заговорили бояре, объявляя новгородскому люду волю великого князя. Площадь слушала затаив Дыхание. Кто привстал на цыпочки, разинув рот. Кто приставил к уху ладонь. Только позади, уже на выходе на улицу, какой-то старый дед надтреснувшим голосом всё переспрашивал внука, что говорят бояре. И он же первым, застучав клюкой по плашкам мостовой, закричал на всю площадь:
— Не дади-им! Наш Мстислав князь! Не пущать!
— Наш князь! Наш! — закричали со всех сторон. — Не пустим от себя! Сколь лет при нас прожил! Пущай ещё столько же проживёт!
— А ежели кто иной сунется, так мы ему рёбра пересчитаем! — со смехом выкрикнул Садко Степаныч. На него сердито заозирались — не в обычае, чтоб молодые наперёд старших высказывались.
— Рёбра не рёбра, — мрачно промолвил Жизномир, — а головы не досчитаться может.
Князев дружинник, обзаведшись семьёй — княгиня Христина сама хлопотала, покрывая венцом позор её холопки, — переменился. Маленький Валдис, свой дом и жена сделали его осторожным и осёдлым человеком. Простой дружинник живёт, как Бог да князь даст. Князь куда едет — и дружина с ним. Князь на битву — и дружина рядом бьётся. Князь на пиру — и дружина пьёт-гуляет. Князь добычу делит — и дружине кой-чего перепадёт. Князь город оставляет — и дружина его с ним. Потому многие дружинники семьи отродясь не имеют. Коли оженится, сядет на землю, то будет служить другому князю, который придёт заместо прежнего. Но Жизномир, покинувший за Мстиславом Курск, более не хотел никуда мотаться. Ему было по нраву, чтоб его князь остался на месте.
По нраву такое было и новогородцам. Шесть лет назад они уже распорядились своей судьбой, указав путь Давиду Святославичу Черниговскому. И хотели снова быть сами себе хозяевами.
Сквозь толпу осторожно пробиралось несколько всадников — боярин с небольшой дружиной. Боярин был свой, поэтому его пропускали, расступаясь. Подскакав к вечевой ступени, Добрыня Рагуилович — это был он — соскочил с коня и в три прыжка, по-молодому, взбежал на помост.
— Мужи новогородские! — крикнул он в притихшую в ожидании толпу. — Бояре старейшие и молодшие, купцы и честной вольный люд! Князь Мстислав Владимирич шлёт вам земной поклон и просит передать, чтоб молились за него в дальней дороге.
— В дороге? — заволновались те, кто стоял поблизости, — Как — в дороге! Разве уезжает князь?
— Не пущать! — взвился над толпой крик. — Не пущать Мстислава от нас! Пусть тут остаётся!
Площадь заволновалась. Крики и гам повисли пеленой. Потом толпа дрогнула, качнулась и потекла в сторону Ярославова дворища — останавливать князя.
Мстислав не собирался уезжать впотай, аки тать. Добрыню он послал с двоякой целью — напомнить горожанам о себе и подтолкнуть их к решительным действиям, а также выказать почтение не только купцам, но и простому люду, как учил отец. Мономах наставлял сына не забывать и о самых маленьких людях, ибо на них держится земля. И Мстислав учился уважать каждого — хоть порой не понимал, для чего это надо. Что ж теперь, каждому смерду в ноги кланяться? Впрочем, и лишнего чванства в молодом князе тоже не было.
На сей раз отцова наука пошла впрок. Уваженные князем, новгородцы мало не обложили его на подворье, боясь, чтобы он их не покинул. Старейшие бояре еле протолкались сквозь густую толпу и поднялись к князю.
Мстислав встретил их в палате. По шуму снаружи он обо всём догадался, но хотел услышать ещё раз своими ушами.
— Что решил Великий Новгород? — спросил он У посадника.
— Новгород за тебя стоит, княже, — степенно ответил Мирослав, поглаживая бороду. — Ты — наш князь, а другого нам не надобно.
— Таково слово Великого Новгорода, — добавил Дмитрий Завидич. — И порешили мы слово сие донести до великого князя киевского. Ибо далеко Киев и Новгороду он не указ!
Пышно провожали Мстислава — звонили во все колокола, на папертях раздавали милостыню нищим. Иные бояре выкатывали на улицы бочки с мёдом — дескать, вот воротится домой наш князь, тогда мы не так погуляем! Гордая дружина строем рысила за серым в яблоках конём Мстислава. Конь сам гордился, гнул лебединую шею и выкатывал лиловый глаз — чуял, что за всадника везёт, и хотел показаться во всей красе. Мстислав отправлялся в путь спокойный, прямой, как стрела. Чуть прищуренные глаза смотрят вдаль, плотно сжатые губы прячутся в курчавой бороде. Дружина тоже один к одному — сотник Бермята отбирал лучших из лучших. В их числе и Жизномир. Он едет крайним в ряду, расправив плечи и подняв голову, а глаза рыскают по сторонам. Где она?
Вот! Крепко прижимая к груди мальчика двух лет, обочь дороги пробирается Велга. Она немного потускнела, краса поблекла, а в углах глаз появились первые морщинки. Не такое уж богатое и привольное за дружинником житье. Это в других городах князь своим людям и деревеньки на прокорм выделяет, и починки дарит. В Новгороде такой силы у Мстислава нет. Что город подарит — то и добро. Основной доход идёт с войн, с судебных вир да из Суздаля и Ростова, которыми князь управляет через посадников. Многие бояре и дружинники имеют там угодья. Многие, да не Жизномир. Велга знала, что муж хотел жениться на новгородке.
Поймав взгляд Велги, Жизномир кивает ей, и женщина расцветает в улыбке. Она останавливается на перекрёстке, потому что дальше её не пускает толпа, и поднимает сына над головой — хоть и не на войну идут вой, а всё же пускай отец последний раз поглядит на сына. Да и сынок, хоть ещё мал, увидит тятьку. Жизномир не удержался — развернулся в седле и махнул напоследок рукой.
А Мстислав ни разу не дрогнул ни рукой, ни глазом. Со стороны не поймёшь, горюет или нет. Княгиня Христина не вышла проститься с мужем — с высокого крыльца он сходил один. Никто не видел, как прощались супруги, как рыдала Христина, обнимая Мстислава за плечи, как исступлённо целовала жёсткие усы, как шептала слова любви и прощания. Внизу ждала дружина и бояре, а он всё медлил, боясь причинить жене лишнюю боль резким прощанием. Христина опять была непраздна. Живот её ещё не округлился, но к Святкам уже должен оттопырить платье. А в конце весны она родит. Но где появится на свет ребёнок? В Новгороде или на Волыни? Начиналась осень. Пока суд да дело у Святополка в Киеве, приспеет распутица. А там зима.
Но сейчас Мстислав не думал о жене. Киев и великий князь — вот что занимало его.
Сперва Мстислав заехал в Переяславль, к отцу, ибо ехал своими землями, да и не было желания спешить к Святополку Изяславичу. Хоть и не был близко знаком со стрыем, в глубине души ревновал его к великому княжению, которое могло быть у его отца. И слепили-то Василька Ростиславича в его городе! И распря меж князьями — его рук дело! Не говоря о том, что он хочет удалить Мстислава из родного Новгорода!
Владимир Мономах обрадовался приезду сына, которого видел последние годы урывками, а внуков и внучек вообще знал только по рассказам Гиты. Княгиня, погостив у сына, снова воротилась к мужу и успела родить ему сына, Андрея.
Мономах переменился — стал словно меньше ростом, резче обозначились залысины на высоком лбу, на висках и в бороде больше стало седины. Но вместе с тем переяславльский князь не утратил живости движений и блеска глаз, а руки, когда он обнял переросшего его на голову сына, были по-молодому крепки.
— Здравствуй, здравствуй, Мстиславка, — заулыбался князь, оглядывая обветренное лицо сына и узнавая в нём юношу, которого последний раз видел мельком шесть лет назад. — Как живёте-можете?
— Твоими молитвами, на жизнь не жалуемся, — ответил Мстислав. — Дома все здоровы.
— А как Христина?
— Христя тоже здорова и шлёт тебе поклон. Сама приехать не смогла. — Мстислав замялся, не зная, говорить ли отцу о новой беременности жены.
— Ты береги её, живи в любви и согласии, — наставительно заметил Мономах. — Добрая жена — мужу краса и честь. А при худой... Но тебе-то грех жаловаться!
Он бы говорил и дальше — как-никак много лет не виделись, — но тут на крыльцо один за другим стали подниматься бояре.
— Кто это с тобой? — повернулся Мономах к гостям.
— Мужи новогородцкие, — «цокая» на новгородский лад, ответил Мстислав. — Муж нарочитый Гюрята Рогович, степенный посадский Дмитрий Завидич и с ними Никита Ядреич.
— От Великого Новгорода мы слово принесли князю киевскому Святополку, — важно, как и положено посадскому, начал Дмитрий Завидич.
— Добро, добро, — уловив важное для себя в речах и повадках бояр, ответил Владимир. — Передохните покамест, в баньку сходите, а вечером пир. На другой день в Киев отправимся. Ждёт нас Святополк!
Святополк Изяславич измаялся, ожидаючи. Он ещё в начале лета послал гонца Владимиру Мономаху, изложив свою великокняжескую волю. На хорошем коне от Киева до Переяславля скакать не более двух дней, но миновало больше месяца, прежде чем пришёл ответ — дескать, грамоту твою получил, думаю. И ещё месяц миновал, прежде чем пришло ещё одно известие — жди в Киеве с сыном. Но вот уже месяц листопад (октябрь. —
И вот наконец — гонцы. Владимир Мономах с сыном Мстиславом и боярами въезжает в Золотые ворота.
Нерадостно было в последние годы в тереме великого князя. Сын Мстиславушка погиб во Владимире-Волынском, старший сын Ярославец как проводил сестру Сбыславу в Краков к Болеславу, так там и остался, не спешит пока на Русь. Только весть прислал, что сватается к сестре Болеслава. Жена, половчанка Тугоркановна, померла позапрошлой зимой. Осталась одна младшая дочь, Предслава, которую пора выдавать замуж. Наблюдая за другими князьями, за их детьми и внуками — у Ярославца от первой жены, венгерской княжны, сестры Ласло, детей не было, — Святополк всерьёз стал сам подумывать о новой женитьбе.
К старости князь сделался скуп, хотя говорил, что это — бережливость. Мол, половцы и княжеские усобицы только разоряют землю, всё меньше податей платит народ, вот и приходится князю, чтоб сохранить богатство, копить золото и серебро и, коли нет других доходов, делать всё, чтобы не лежало мёртвым грузом в сундуках, а росло, принося прибыль. Спасибо иудейскому старшине, Якову Иовичу, надоумил отдавать серебро в рост. А какие резы брать — про то «Русская Правда» лучше знает.
Скуп был Святополк, каждую ногату считал, и когда услышал, что Мономах и Мономашич притащили с собой целую толпу, которую надо кормить и отдаривать в ответ на их подарки, досадливо поморщился. Потом вспомнил, что «толпа» — это новгородцы, с которыми жить его сыну. И скрепя сердце сам спустился в клети, где лежало добро, и долго перебирал связки мехов и пересыпал с ладони на ладонь серебряные гривны.
Но досада досадой, а принять гостей надлежало так, чтобы даже въедливый Мономах понял — киевский князь велик и богат безмерно. Пущай не думает, что от бедности просит он Новгорода — величия ради.
Сказано — сделано. И когда Владимир Мономах с сыном и боярами поднялись по широкому красному крыльцу, оно было выложено дорогими коврами. В палатах крытые камчатой скатертью столы ломились от яств, выставленных на золотых и серебряных блюдах, а вина были выставлены самые лучшие и дорогие. Сам Святополк, высокий, худощавый, с тщательно расчёсанной бородой, в платье, отороченном соболями, встречал дорогих гостей.
— Вот радость-то, брате Владимир! — повторял он, обнимая невысокого коренастого Мономаха и похлопывая его по плечу. — Наконец-то свиделись!
Он радовался нарочито показно, словно двухродные братья расставались на долгие годы, хотя с момента встречи у Сакова миновало лишь два месяца. Не менее восторгов выпало и на долю Мстислава.
— А, каков витязь! — Святополк и Мстислав были почти одного роста, но младший гораздо шире старшего в плечах и здоровее телом. — Богатырь! Былины о тебе слагать, сыновче!.. Ну да мой Ярослав таков же. Жаль, далеко он — занят моими делами в Польше, при Болеславовом дворе. Но вы ещё свидитесь, непременно!
О Польше Святополк упомянул вскользь — пущай, мол, видят Мономах и Мономашич, что он так привык вершить великие дела, что уже может спокойно передоверить их сыну. Дескать, Польша мне не важна, невелика страна, и пользы от неё нету. Зато о сыне распространялся долго. Уже когда завершился обряд представления ко двору новгородских бояр и все сели за столы, Святополк долго говорил о Ярославе — при дворе Ласло Венгерского его принимают, в Кракове свой человек, а там и дальше шагнёт.
Ярослав — или, как его звали за глаза другие князья, Ярославец, был незаконным сыном Святополка. Первая княгиня умерла рано, не успев родить мужу дитя. Да он и не горевал — к времени, как та скончалась, Святополк встретил Любаву, новгородскую простую девушку, что работала на княжом дворе. Она стала его наложницей и родила четверых детей — двух сынов и двух дочерей. От второй жены, половецкой, у великого князя тоже не осталось наследников, и дети простолюдинки были поставлены вровень с другими княжичами.
За угощением сидели долго. Сам Святополк ел мало, пил и того меньше, отговариваясь на вечное своё нездоровье, но зато донимал гостей разговорами. То одному боярину, то другому приходилось отрываться от дичины, пирогов и кубков мёда, чтоб ответить на Князевы расспросы. Святополка интересовало всё — часто ли тревожат Новгород набегами ятвяги, чудь и литва, с охотой ли ходят иноземные купцы и из каких земель приплывают чаще, что везут и что увозят. Куда плавают русские купцы, какие товары меняют и на что. Велики ли доходы с боярских вотчин, не жалуются ли на недород. Доходят ли охотники до Белого моря и каковы богатства тех земель. Даже сколько лет назад горел Новгород. Всё ему надо было знать. Бояре отвечали осторожно, больше кивали: да, купцов много, да, товары берут разные и ещё больше привозят, да, земля родит... Все понимали, куда клонит великий князь.
О деле заговорили позже, после трапезы, когда перешли в другой покой, убранный столь же богато. Владимир Мономах дивился про себя — он знал скупость брата и его приверженность к простоте — не от скромности, а от жадности, частое употребление испортит дорогую вещь. Знать, неспроста так расщедрился.
— Как великий князь и всем князьям отец и брат старший, коего надлежит слушаться и чью волю выполнять, — заговорил Святополк, — порешил я исправить несправедливость, творимую на Руси. Издавна повелось, что в Новгороде сидит наместник великого князя. Ныне великий князь я, а сидит в Нове Городе сын двухродного брата моего, князя Переяславльского. И надумал я удалить его из Новгорода, взамен же дав моего сына Ярослава. Он витязь доблестный, муж смышлёный. Вскорости женится на сестре Болеслава Польского. А Мстиславу Владимиричу даю я богатую Волынь.
Мономах переглянулся с сыном. Если Мстислав сядет на Волыни, с запада его будет удерживать Польша, новый король которой, Болеслав, будет в двойном родстве с Ярославом и великим князем. С юга будут подпирать владения Ростиславичей. С севера — передравшиеся между собой Всеславичи и Литва. А с востока — Пинск и Туров, владения великого князя. Мстислав окажется в кольце. Да и получив Волынь из рук великого князя, потеряет самостоятельность. Чтобы сын Мономаха, внук греческой царевны, сын английской принцессы и супруг принцессы шведской, ходил в подручниках?
— Все ли слышали слово великого князя? — Владимир Мономах обернулся к новгородским боярам и снова посмотрел на Святополка. — Вот, Святополче, сын мой, а вот новгородцы. Пусть они возьмут сына твоего и идут в Новгород, а мой сын хоть сейчас поедет во Владимир-Волынский.
Довольный Святополк кивал головой. Всё складывалось как нельзя лучше. Сам строптивый Мономах соглашался с его приказом — «пусть мой сын хоть сейчас едет во Владимир...» Он — великий князь! Распустив губы в улыбке, он спокойно смотрел на поднявшегося с места Мстислава.
Мстислав по глазам отца понял, как ему надлежит действовать, и стоял, прижимая руку к сердцу.
— Благодарствую за честь, Святополк Изяславич, великий князь киевский, — начал он. — За добро и за ласку. Лестно мне, что меня ты выбрал, чтоб почтить милостью своей. Я всего лишь молодший князь и должен слушаться тебя, как отца. Что ты ни прикажешь — я исполню. Но со мной мужи новгородские. У меня от Новгорода Великого тайных умыслов нет. Прослышали они, что ты меня к себе зовёшь, вот и приехали, слово Великого Новгорода с собой принесли.
Святополк кивал, ещё ничего не понимая и ожидая обычных в посольском деле околичностей и хвалебных речей.
Никита Ядреич и Дмитрий Завидич, прибыв в Переяславль, побеседовали с Владимиром Мономахом. И сейчас Завидич выступил вперёд, оглаживая бороду и невольно красуясь дорогой, обитой парчой собольей шубой.
— Княже Святополк, — важно промолвил он, — тебя мы слушали. Выслушай и ты слово Великого Новгорода. То верно, что нет над Новгородом своего князя — по грамотам Ярослава Мудрого даны нам особые вольности, и терять их Новгород не намерен. Новгород от веку сам с князьями говорил, и сейчас присланы мы от всех городских концов, от боярства, купечества, святых отцов, ремесленного и чёрного люда, чтобы сказать — не хотим мы ни Святополка, ни сына его.
Словно ушат ледяной воды в жаркий полдень вылили на великого князя. Он выпрямился на стольце, хватаясь за перильца руками.
— Это как так — «не хотим»? А ежели я прикажу?
— Ежели у сына твоего две головы, то пришли его к нам, — спокойно ответил Дмитрий Завидич. — Этого князя, — он коротко поклонился неподвижно сидевшему Мстиславу, — дал нам Всеволод. Мы его сами вскормили себе в князья. Мстислав — наш князь.
— Меня вам тоже ставили! И я при Всеволоде у вас князем сидел.
— Ты сидел, да ушёл, — возразил боярин. — Ради Турова оставил Великий Новгород. Великое на малое не меняют!
— Ещё как меняют! — Святополк подался вперёд. — Туров — отчина отца моего, Туров — моя земля!
— Вот и сидел бы в своей земле, а на чужое рот не разевал! — вступил в спор Никита Ядреич.
— Новгород — он ничей! Он сам по себе! — закипятился Святополк.
— Сам по себе, это верно. — Дмитрий Завидич оставался спокоен и деловит, будто не с князем спорил, а с соседом об урожае толковал. — И живёт по своим законам!
— А должен жить — по русским! Новгород — русский город!
— От родства кровного с низовыми землями не отрекаемся, — согласно кивнул боярин. — Но и сами себе хозяева. А ты в наши дела не лезь.
Мстислав тихо сидел на лавке, переглядываясь с отцом. Мономах тоже не подавал голоса и словно не замечал ничего, но в душе тихо торжествовал. Его соперник, великий князь, терял своё лицо, споря с новгородским боярством. Он пытался заставить Днепр течь супротив течения. Но как у людей нет власти над реками, так у нынешнего великого князя не было более власти над доброй половиной Руси.
Наконец Владимир решил прекратить спор. Святополк получил отказ — негоже, чтоб и далее унижался.
— Уж прости, князь-брат, — подал он голос, — но, видно, судьба такова. Волынь — она ведь отчина твоего брата. Сын твой сидит в ней по праву — твоему роду там и править, как великому князю должно. А Новгород пущай живёт, как привык жить, и судит, как привык судить. Верно в народе говорят — «Насильно мил не будешь». Не хотят Ярослава Святополчича новгородцы — что с ними поделаешь? Глас народа — глас Божий! А с Богом спорить — труд напрасный!
Святополк сердито посмотрел на переяславльского князя, что-то буркнул и замолчал.
Зимой умерла княгиня Гита.
Она была неизменной спутницей и наперсницей своего мужа. Она сопровождала его в поездках по Руси, делила с ним все тяготы, знала его тайные умыслы, была ему и подругой, и сестрой, и любимой, и матерью детей. Вскоре после рождения младшего сына Андрея она опять наехала в Новгород — обняла свою невестку, порадовалась на внуков и внучек. Хотя на возрасте были и другие сыновья, но только Мстислав радовал Гиту — Изяслав умер, не успев бросить семени, следовавший за ним Ярополк был покамест не женат, а другие сыновья были слишком молоды, чтобы создавать семью. Дочери — старшая, Марица, отдана за Льва Диогена, младшие, Агафья и Евфимия, ещё девочки. У Мстислава же было шестеро детей — после третьей дочери, Ксении, Христина родила Ростислава. Родины пришлись как раз на то время, когда Гита гостила у сына, и она сама выбирала имя для внука.
Княгиня тяжело заболела через год после того, как покинула Новгород. По привычке сопровождая мужа, простудилась по дороге в Смоленск, но упрямо отказывалась отстать и переждать болезнь в тепле и уюте. Гита непременно хотела быть с Владимиром рядом до последнего — и желание её исполнилось.
Умирала княгиня Мономахова тяжело. Не в своих палатах — в избе огнищанина на окраине большого села, затерянного в лесах над Десной, встречала смертный час. Последние несколько дней у неё была горячка, она не приходила в себя и только шептала горячими сухими губами по-английски. Владимир, сжимавший руку жены в своих ладонях, наклонялся к её устам, ловил обрывки слов. Гита то звала мать, то вспоминала отца и родных. Потом начинала перебирать сыновей, называя их то славянскими, то крестильными именами.
Чаще других с её уст слетало имя Гаральда, и Владимир, как ни старался, не всегда понимал, с кем в бреду беседует его жена — с отцом или сыном.
— Прости меня, Гаральд! Прости, мой прекрасный! — звучало под низким потолком огнищаниной избы. — Ты ушёл на битву и не воротился... жена твоя стала вдовой, дети твои стали сиротами... Береги Христину, Гаральд. Береги моих сыновей...
Огнищанин испуганно жался в угол, его жена пыталась прясть или что-то делать по хозяйству, но всё валилось у неё из рук, и женщина только мелко-мелко крестилась, косясь на отделённую князю половину. Смерть всегда пугает, а смерть великого человека — подавно.
Среди ночи, когда хозяева давно спали, утомлённые и испуганные, а Владимир боролся с дремотой, Гита неожиданно пришла в себя и расширенными глазами уставилась на лучину.
— Где я? — прошептала она.
Мономах встрепенулся, сразу почуяв перемены.
— Под Смоленском-городом, — ответил он, наклоняясь и сжимая пальцы жены в своей руке. — Десяти вёрст не доехали. Не поспели...
— Не поспели, — вздохнула Гита. — Не поспела я... ничего я не поспела...
— Что ты, что ты, — попробовал остановить её Мономах.
Но женщина нахмурилась и зашептала:
— Не поспела я ничего. Сыны мои не выросли, внуков не дождалась.
— Мстислав...
— Мстислав, — встрепенулась Гита, осмысленно взглянув на мужа. — Гаральд мой — тебе наследник. Береги его, не отпускай от себя. Пусть он привыкает. Я знаю — ему великим князем быть тебе вослед! Не Ярополку, не Изяславу, не Святославу... Только Мстислав! Держи его подле себя! Он — великий князь! Гаральд! Мой прекрасный Гаральд... Я скучаю без него. Почему его нет здесь? Почему я тут умираю, а не подле него?
— Ты не умрёшь, — перебил Мономах. — Ты выздоровеешь. Ты же болела прежде, помнишь? Ещё до того, как родила Юрия. Тогда я тоже боялся, что умрёшь. Ты выжила и родила мне двоих сыновей...
— И оставляю их совсем одних...
— Ты не умрёшь! Не умрёшь! Завтра мы едем в Смоленск. Уже вечером тебя отпарят в бане, там хорошие лекари. К весне ты встанешь на ноги и поедешь к Мстиславу. На маленькую Ингеборгу поглядишь...
Последняя, четвёртая по счету дочь Мстислава родилась в конце прошлого года, на Покров. Мономах хотел, ворочаясь из поездки по волостям, завернуть к сыну в Новгород, своими глазами увидеть всех его детей. Но болезнь жены заставила отменить поездку.
— Ингеборг... по деду и бабке, — вздохнула Гита. — Не увижу я её. Только что во сне... Усталая, Владимир. Очень устала. Спать хочется.
Она вздохнула и закрыла глаза. Мономах некоторое время сидел, глядя на лицо жены и прислушиваясь к её дыханию. Потом сон сморил и его.
Когда он пробудился, внезапно, будто от толчка, Гита, дочь Гаральда, последнего короля Англии, уже не дышала...
Вместе все сыновья Мономаха собрались только на похороны матери.
Рано разбросала их судьба по Руси. Мстислав с раннего детства княжил в Новгороде, вослед отправился на своё первое и последнее княжение его брат Изяслав. Потом отчий дом оставили Роман, Святослав и Вячеслав. Совсем детьми Мономашичи садились в Смоленске, Ростове, Курске, Суздале, укрепляя власть отца. Юрию, недавно помолвленному с половчанкой, тоже был уготован удел. Не выделенными оставались только Ярополк, которому отец готовил переяславльский стол, и Андрей — тот был слишком мал, чтобы покидать родной дом.
Старшие сыновья, все рослые, в мать, и крепкокостные, в отца, собрались в переяславльском тереме, откуда в последний путь должна была отправиться Гита. Мстислав словно впервые видел братьев — горделивого Ярополка, тихого, молчаливого книжника Святослава, спокойного, добродушного Вячеслава и почти не отличимого от него норовом Романа.
Братья молчали, собравшись в палатах. У всех были свои столы, свои дела и думы. Они не играли вместе в бабки и войну, не кидались снежками на масленичных гуляниях и не бегали всей гурьбой на речку ловить карасей. Княжичи по роду, они слишком рано хлебнули взрослой, непростой жизни и сейчас просто не знали, как вести себя.
Дверь отворилась. На пороге замер отрок лет десяти. Большие синие глаза с любопытством уставились на пятерых взрослых мужей, из которых лишь один был знаком.
— Гюрги, — позвал Ярополк, — поди ближе.
Юрий переступил порог, подошёл, встал среди старших братьев, запрокидывая голову, чтобы видеть их лица. Мстислав улыбнулся. Младший брат живо напомнил ему старших сыновей — Всеволода и Изяслава. Один был немного старше, второй — младше. Всеволод просился с отцом в дорогу, но Мстислав уговорил мальчика остаться дома, беречь мать и братьев-сестёр...
— Не скучно одному-то? — спросил Мстислав.
— Нет, — мотнул головой княжич. — Только грустно без мамы.
— Ты молись за неё. Она там, на небесах, нас не оставит.
— Я знаю, — Юрий шмыгнул носом. — Я молился... утром. Только всё равно...
Он понурился, зашмыгал чаще, и Мстислав привлёк брата к себе. Мальчик засопел, уткнувшись носом ему в живот.
— Нам тоже без неё грустно, — сказал старший брат младшему. — Но ты не горюй. Крепись. Ты же князь. И у тебя отец. И Андрейка с Евфимией. Они совсем малы, ты у них опора. Да и отцу трудно одному будет. Так что ты уж постарайся не плакать.
— Отец меня... на княжение хотел... скоро уже...
— Тем более крепись! Там ни отца, ни братьев-сестёр рядом не будет. Так что привыкай! А мама... Она нас не оставит.
— Она теперь будет ангелом?
— Да, ангелом.
Юрий вздохнул и выпрямился. Глаза его блестели, на щеке обозначилась мокрая дорожка, но он решительно вытер её кулаком.
— Это хорошо, что она будет ангелом, — сказал он с недетской серьёзностью. — Я тогда ей буду молиться.
Остальные братья помалкивали. У них ни у кого не было детей, и они просто не знали, как надо говорить с ними.
Ярославца Святополчича, из-за которого недавно разгорелся сыр-бор, Мстислав увидел только несколько лет спустя, когда отец нежданно-негаданно призвал его принять участие в выходе против половцев. За последние годы русские дружины уже не раз сталкивались со степняками и одерживали победы. Всякий раз вдохновителем походов был Владимир Мономах.
Великий киевский князь старел, слабел, становился всё тяжелее на подъем, и влияние на Руси понемногу переходило в руки его соперника. Святополк боролся за власть. Свою обиду на Мономаха за то, что не дал его сыну Новгорода, он переборол, женившись на царевне из рода Комнинов, Варваре. Девушка была уже не первой свежести, но братьям Алексею и Исааку Комнинам было мало дела до Руси — с одной стороны наседали арабы и прочие кочевые народы, с другой — крестоносцы, воюющие за Гроб Господень. Потому чести эта свадьба принесла мало. Одно добро — Варвара родила-таки Святополку двоих сыновей — Брячислава и Изяслава.
Мстислав прискакал в Переяславль накануне похода, приведя большую дружину. Там уже ждали его братья — Ярополк и Вячеслав. Они впервые встретились после похорон матери. Юрия в Переяславле не было — Владимир Мономах сдержал слово и отослал сына в Ростов.
Много князей собиралось в тот поход. Приехал крепкий телом, но слабый духом Давид Святославич Черниговский с сыном Ростиславом, привёл полки Новгорода-Северского старший сын неукротимого Олега Всеволод с младшим братом Святославом. Сам Олег, не одобрявший походов русских князей на степь, опять сказался нездоровым и отговорился тем, что останется защищать границы своей Курской волости от половецких выходов. Из Дорогобужа пришёл Давыд Игоревич — с того года, как осудили его князья за посеянные распри, это был первый случай, когда князь-изгой появился средь своих родичей. Святополк Изяславич также был недоволен походом — но потому лишь, что затеян этот поход был хотением Мономаха. Сказавшись нездоровым — он и правда последний год много хворал, великий князь прислал вместо себя сына Ярославца.
Мстислав, узнав, что его соперник за новгородское княжение здесь, не преминул отыскать его. Худой и жилистый, в отца, Ярославец мало походил на него обликом. Крупные черты его лица отражали волю, решительность и жёсткость, которую легко можно было спутать с жестокостью. Говорили, что он и был жесток и что первая его жена, венгерка, умерла, забитая мужем в приступе ярости. Не лучше жилось и второй жене, которая за четыре года супружества уже трижды рожала мёртвых детей и опять была оставлена мужем на сносях. Странно, но не только Мстиславу — и его отцу, а с ним и Давиду Святославичу Ярославец живо напомнил Давыда Игоревича, предыдущего князя Волынского.
В тот год Пасха должна была наступить рано, и выступили в Велик пост. Почти три недели, почти весь берёзозол-месяц (март. —
...Всякому нужен свой дом. Даже дикий зверь — и тот не весь век рыскает по полям и лесам. Даже волку, коего ноги кормят и спасают, и тому нужна нора. Птица вьёт гнездо, рак зимует под корягой, лисица роет нору, паук плетёт паутину, рыба прячется в омуты. И человек тоже — сколь ни мотает его по свету, а помнит тот дом, где впервые увидел солнце, где и сейчас жжёт свечу старушка-мать и томится ожиданием молодая жена, баюкая сынишку.
Иное дело — те, кому дом весь мир. Кочевниками Русь называла половцев, печенегов, торков и берендеев неспроста — верхами они исколесили полмира, везя за собой в кибитках нехитрый скарб. Ненадолго остановятся, поставят лёгкие войлочные юрты, протопят их кизяком — и снова в путь, едва потравят кони и быки траву. И забудут тот уголок степи, где бывали, как сотни других.
Но и кочевники — тоже люди. Не может человек вовсе не иметь пристанища, иначе это не человек. Где-то и у половцев есть свои города. Откуда же накатываются на Русь их орды! Не рождает же их сама степь!
Купцы, на свой страх и риск отваживающиеся бродить по степям, сказывали, что есть у половцев города. Там их ханы и беи живут всю зиму, в тепле и холе. Там оседают ремесленники — как свои, половецкие, так и русские — рабы, выкупившиеся из рабства или вольные люди. Но до сих пор так далеко не заходили русские дружины. Воевали в степи с войсками половцев, изредка захватывая их становища. Но чтобы прийти в город... До сей поры не было у Руси такой силы.
Град Шарукань был городом Шаруканидов. Хан Тугоркан, бывший тесть Святополков, был из этого рода. Ныне Шаруканидов возглавлял Боняк, из-за кожной болезни и неприязни к нему русичей прозванный шелудивым.
Только в степи половец хороший воин, только с конской спины метко летят его стрелы, только на скаку мечет волосяной аркан и рубит саблей. На крепостной стене от всадников мало толку, да и не умеют половцы строить высокие крепкие стены, защищающие от осады. Русские невольники тоже не могут возвести достойную преграду от нападения.
Но Боняка в те поры в Шарукане не случилось. Сидел там один только старый Шарукан, тихо лелеял свою старость и думал — доживёт ли он до лета, чтобы вдохнуть ещё раз пряные запахи свежей степной травы или так и помрёт под завывание вьюги. Вьюга — она в степи ой как зла! Злее только русы, когда бьются насмерть.
О русах старому Шарукану думалось всё чаще и чаще. В последние годы они стали слишком часто выходить в степь, и удача обычно оказывалась на их стороне. Боги отвернулись от кипчаков вскоре после смерти Тугоркана. Только и было короткой радости что мир, заключённый у Сакова. После него русы пошли в степь и принесли смерть. Пала орда Урусобы, едва ноги унёс Боняк, а недавно разбиты половецкие вежи. Там жили жёны и дети половцев, и русские батыры налетели на них, как соколы на стаю уток. Где теперь ждать их дружины?
Шарукан полулежал на пышных подушках, прихлёбывал кумыс, мимолётно принимал ласки двух молоденьких невольниц и думал...
— Русы!
Крик ворвался внезапно, и Шарукан даже растерялся — неужто он умудрился задремать и не учуял прихода гонца. Старый хан — плохой хан. Воинская удача любит молодых, злых и сильных.
Хан приподнялся на локте, спешно сделал вид, что его оторвали от размышлений. Обе невольницы сжались в комочки, дрожа от страха и волнения. Принёсший дурную весть половец бухнулся на колени.
— Русы, русы, — повторял он.
— Чего ты бормочешь, как полоумная старуха, — проворчал Шарукан.— Откуда здесь взяться русам? Русь далеко. Они не придут сюда!
— Великий хан, наши пастухи видели русов, когда они переходили Дон. Они идут сюда!
— Что? — Сон мигом слетел. — Сюда?
— Великий хан, они уже близко.
— Их много?
— Тьмы и тьмы! Вся Русь поднялась!
— Как близко?
— Ещё день-два — и приступят к городу. О великий Шарукан!..
— Пошёл вон! — скривился хан. — Оставь меня!
Гонца как ветром сдуло. Шарукан перевёл взгляд на невольниц. Девушки не смели и вздохнуть, ожидая, что гнев повелителя выльется на них. Маленькими девочками были захвачены они на русском порубежье, а теперь выросли и ублажают старого хана. От ласк молодых девушек быстрее начинает струиться по жилам холодная старческая кровь. Но страх снова леденит её. Шарукан стар. Другие ханы, более молодые, имеют вес и влияние в степи. Даже если послать гонца, даже если он успеет домчаться до кочевий, вряд ли кто придёт старику на помощь. Нет мира в степи. А на Руси, очевидно, князья наконец-то перестали ссориться и решили отомстить за прошлое. Если он выйдет на битву — а он обязан выйти, иначе какой же он хан! — то проиграет её, и это будет позором для его старости.
Прогнав невольниц, Шарукан долго сидел в одиночестве, раскачиваясь на кошме и прикрыв глаза. Снаружи боялись вздохнуть нукеры — они были уверены, что старый хан советуется с богами. Наконец он хлопнул в ладоши и взглянул на вошедших слуг.
— Готовьте дары. Мы идём навстречу урусам.
Город Шарукань был невелик — в русском приграничье стоят такие же городки. Одна разница — нет высокой крепостной стены с заборолами и подъездной башней и не сверкают на солнце маковки церквей.
Под копытами коней чавкал раскисший весенний снег. Идти было трудно, но шли не спеша, уверенные в своей силе. Выскочившие вперёд дозорные заметили небольшой отряд половцев, который показался в воротах, доложили князьям. Те выехали вперёд. Каждый взял с собой двух-трёх ближних бояр да десяток дружинников, но всё равно сила получилась немалая. Половцев было раза в полтора меньше, но тоже больше нукеры и беи, если судить по дорогому платью и золотым бляхам на конской сбруе.
Старый Шарукан в самый последний момент не поехал на встречу с урусами, послав вместо себя одного из своих беев, Салмата. Слишком больно было старику идти на поклон.
Салмат уверенно правил посольство. Когда две группы всадников поравнялись, он первым приветствовал князей и, коверкая русские слова, назвал себя и своих спутников.
— Мы посланы от Шарукань, улус кипчаков, молвить урусским ханам — не ходить на мы война, не жечь и не убить. Мы мирный народ, жить в мир хотим, любить хотим. Зима — плохо, голодно, зима кони тощать. Кипчак без конь никуда. Пусть урус не ходить на Шарукань. Мы принёс дары от кипчаки. Бери дары, хан урусов, не тронь Шарукань! — выговорил бей, прижимая руку к сердцу.
Владимир Мономах, который был в первых рядах и к которому, угадывая его возраст и почитая за старшего, обращался Салмат, оглядел два воза, в которых были горой свалены дары — бочонки и полные мехи. На третьем возу лежала мороженая рыба, покрывшаяся инеем, затвердевшая до крепости камня. Потом поверх половецких голов посмотрел на город, чувствуя, как поднимается изнутри гордость и слёзы умиления. Мог ли он подумать, что когда-нибудь половцы пойдут к русским на поклон, прося не трогать их городов! И это после всего, что сотворили на Русской земле!
— Добро, — произнёс он. — Дары мы ваши примем и города не тронем. Везите возы в обоз!
В бочонках и мехах оказалось вино, а рыбы хоть и не хватило на всё войско, однако князья и бояре побаловались ушицей. Мономах сдержал слово — на другой день русские полки отвернули от Шаруканя и пошли дальше.
Другому городу, Сугрову, повезло меньше. Здесь пережидал зиму один из молодших ханов. После того как разгромили орду Урусобы, потрепали Боняка, Аяп-хан породнился с русами и оставил набеги, Шарукан постарел, но много было молодых, сильных, неопытных. Хан приказал затвориться в городе и послал весть в кочевья — мол, русы пришли большой силой и готовы осадить Сугров. Молодой хан не знал, какова сила русов, а когда же увидел и оценил её, было поздно — поняв, что Сугров не откроет ворот, а стоять осадой времени не было, князья приказали жечь город.
Было страшно. Из сугровцев мало кто знал, как бороться с огнём. Да и будешь ли тушить пламя, когда рядом враги. Многие половцы выскакивали из горящего города верхами и кидались в безнадёжную сечу. Метались туда-сюда женщины с детьми, хватали добро и снопами валились под копыта русских конников. Те не тратили на пленных времени и сил, хоть добыча была велика, как и честь — взяли половецкий город!
Ставр досыта ополонился при грабеже горящего Сугрова. Торока набил кованым узорочьем и дорог ими тканями. Изловил нескольких коней, прихватил кое-какую домашнюю утварь. Сумел отыскать даже меха степных рысей и бычьи шкуры, выделанные и высушенные. В обозе ждали трое полоняников — два молодых парня и девка. Ставр уже приглядывался ко всем троим — того, что постарше, можно продать — больно дик, — а двоих младших сделать холопами. Девке было лет тринадцать. Её он подарит молодой жене. Евдокия родила ему двоих дочерей. Ждали и надеялись на сына.
Оставив позади обгорелые развалины Сугрова и немногих уцелевших его жителей горевать на пепелище, на другой день князья пошли с Дона прочь. Но почти сразу высланные сторожи наткнулись на половцев. Те успели узнать о приходе русских и готовились к битве.
Ставр был сотским заместо старого отца, и этот бой был для него первым. Он гарцевал во главе своей сотни, глядя на тёмную тучу — половецкое войско. Русские встали полукругом вдоль берега небольшого ручья, который местные жители звали Дегеем. Было тепло почти по-весеннему. Лед на протоке потемнел и был готов вот-вот треснуть.
Чуть правее расположилась новгородская дружина князя Мстислава. Сам он с немногими ближниками находился при отце. Коль чуть выехать вперёд, можно было заметить князей, собравшихся перед стягом Владимира Мономаха. Там был и полковой поп, выпевавший слова молитвы. Не слыша слов, дружинники время от времени крестились. Потом князья обнялись, последний раз о чём-то переговорили и, сев на коней, поспешили к своим полкам.
Мстислав на полном скаку вломился в ряды своей дружины. Улыбнулся обступившим его верховым, и толпа загудела тревожно-радостно. Кто-то застучал мечом о щит, другие трясли копьями.
Ставр протолкался ближе, отыскал Жизномира, с которым успел стать приятелем:
— Чего князья-то порешили?
— А чего решать? Бить поганых! За тем и шли!
— Добро! — Ставр полез к луке седла, куда был приторочен шлем. Он был уже в броне и при мече.
— Чур — в бою вместе держаться! — упредил Жизномир.
В начале битвы дружина всегда идёт за князем, но потом всякое может случиться, а верное плечо ещё никому не мешало. Ставр кивнул приятелю и воротился на своё место.
Русские, как всегда, не спешили атаковать. Половцы сделали это за них. Хоть и бивали их в последнее время не раз, но всё-таки злость за сожжённый Сугров и опозоренный данью Шарукань была слишком сильна и затмила всякое благоразумие. Против русов встала вся Степь, но пришедшие к Дегею кипчаки были самыми горячими, самыми нетерпеливыми. Им стоило бы подождать подхода основных сил, ведомых остальными ханами, но не утерпели — кинулись в бой очертя головы…
Ставр начинал бой с холодным сердцем — старый отец и малые дочки, весна и подступающая зрелость, — всё удерживало от необдуманных порывов юности. Он стоял среди пешцев — новгородцы по старинке слезли с коней и наряду с переяславльцами и киянами составили срединный полк. Укрывшись щитами, выставили копья и ждали, когда придёт черёд поработать топорами.
Половцы налетели, сминая передних. Под кем-то упал конь, другой споткнулся об упавшего и заплясал, роняя всадника. Третий успел осадить скакуна, но на него самого напоролись скачущие сзади. Первые ряды пешцев оказались смяты, растоптаны, разбиты половцами. Стоны, крики и ругань повисли в воздухе... Те, кто мог, откатывались назад, ломая строй, оставляя своих раненых и павших под копытами степных коней. Те, кто не мог отступить, хватались за топоры.
Ставр отошёл со всеми и, оставив своё копьё в боку половецкой лошади, поудобнее перехватил топор. Отличный боевой топор на длинной рукояти — у свеев были похожие, по их образцу ковалось. Топор сидел в руке как влитой, и так легко им было рубить наседавших половцев. Ставр бил по ногам лошадей и всадников, добивал упавших и всё время одним глазом следил, что деется на поле.
Время растянулось. Казалось, бьются уже весь день, но солнце почему-то встало, словно очарованное боем. Рядом падали новгородцы, пеший полк отступал, прогибаясь, и Ставр уже начал думать, что пятиться придётся долго — пока не споткнётся о тела упавших и не падёт на грязный, истоптанный, искровавленный снег, а на него сверху упадут другие.
Потом натиск ослаб, и скорее по тому, как отхлынули половцы, чем по крикам и топоту копыт, догадался Ставр, что это княжеские дружинники спешат на помощь. Пересилив, русские конники завернули внутрь оба крыла половецкого войска и, зажав в кучу, наседали со всех сторон, добивая и не давая вырваться ни единому всаднику.
Пешцы воспрянули духом.
— Нов-град! Нов-град! — зазвучал клич. Ставр подхватил его, размахивая топором. На миг он отвлёкся, глядя на знакомые шеломы и латы, и едва не пропустил миг, когда на него, мотая мордой, налетел крупный вороной жеребец. Его всадник бессильно припал к конской гриве, свесив руки. Щит ещё болтался на локте, но меча уже не было в ослабевших пальцах.
Ставр посторонился, ловя узду, глянул на сбившийся набок шелом, на льющуюся с шеи кровь — и ахнул.
— Жизномир!
Дружинник был, наверное, ещё жив, но душа рвалась вон из порубленного тела. Ещё одна рана красовалась на боку — половец ударил под щит. Когда конь остановился, тело Жизномира сползло к ногам остолбеневшего Ставра и осталось лежать, разбросав руки-ноги.
Вороной жеребец дрожал всем телом, но боялся переступить с ноги на ногу, берег покой уже успокоившегося навек хозяина. На его шее темнела полоса Жизномировой крови. Огладив трясущегося коня, Ставр выпачкался в ней, и это словно пробудило его, сорвало пелену с глаз. Последний раз взглянув на тело приятеля, он поудобнее перехватил топор и одним прыжком взлетел в седло осиротевшего коня. Ринулся в бой, уже не думая о себе и мечтая лишь убивать.
Тяжкая и радостная это была победа. Из половцев уцелели единицы — те, кто прорвался-таки через пешцев или успел повернуть коней в степь до того, как сомкнулся строй конных дружин. Несколько сотен попало в плен, раненых добивали без жалости. Своих на руках сносили в обоз.
Ставр позаботился о добре Жизномира — тело дружинника унесли его соратники. Себе сотский забрал вороного жеребца и всё то, что покойник успел насобирать в разграбленном Сугрове. Неотвязно думалось о его семье — Велге и сыне. Валдису, как звала его чудинка-мать, шёл одиннадцатый год. Что ждёт отрока дальше? Пойдёт ли он в дружину на отцово место или...
Но это после! На другой день наступил праздник — Благовещение и Светлое Лазорево Воскресение. Полковые попы молились, мешая слова панихид по убиенным с благодарственными молебнами, и всем думалось, что погибшие не умерли и непременно должны воскреснуть.
Весело веселье — тяжело похмелье. Дегеев ручей впадал в речку Сальницу, и на другой день после Благовещения на её берегах заметили главные половецкие силы. Вырвавшиеся из кольца беглецы поторопили своих, и кипчаки примчались вершить месть. Русские были обложены с трёх сторон — с четвёртой пролегло русло Сальницы. Рядом, на излучине, стоял обоз. Отступать было некуда — если только не бросить обоз, оставив добро и тела павших на поругание врагу.
Русские приняли бой. Боевые кличи смешались с гнусавыми звуками труб, с хриплым ржанием лошадей и гортанными воплями. Встали насмерть те и другие. Отступивший терял честь, павший — всего-навсего жизнь.
Ставр бился зло и холодно, сцепив зубы и что-то рыча сквозь них. Он опять был в пешем строю — гарцевать на вороном жеребце Жизномира казалось кощунством. Душа погибшего друга ещё здесь, она может обидеться непочтению к его памяти.
...Не так давно, каких-то сто лет миновало, русичи устраивали на могильных курганах тризны в честь погибших. Сходились храбрые воины на поединках не ради смерти — ради славы. Не было в тех боях раненых, увечных и мёртвых — были те, кто выказал свою удаль, и те, у кого это вышло лучше других. Настали иные времена, язычество вместе с памятью предков уходит всё дальше, но и сейчас ещё пируют на свежих могилах — не из непочтения к свежему праху, а чтобы воздать умершим последние почести. И в тот понедельник после Лазорева Воскресения не у одного ратника мелькнула мысль о кровавой тризне, которую русские дружины справляли над телами своих убитых.
И мёртвые отозвались.
Никто не заметил, как это началось, — помыслы людей были обращены к битве. Но вот запрокинувшийся от удара половец вскинул глаза в небо — и закричал, от удивления пропуская второй, последний удар меча. Не сразу, сперва отбившись от наседавшего с другой стороны врага, поднял глаза и сваливший его русский ратник...
Они были там. В низких облаках реяли прозрачные тени. Витязи в островерхих шеломах и знакомых бронях рубили призрачными мечами тех, кого люди не видели, но — догадывались. Битва земная продолжалась на небесах. И, не в силах вынести этого зрелища, половцы дрогнули и побежали, спасая не жизнь, не честь — но рассудок. И многие из них попали в плен или были убиты потому, что отказывались служить онемевшие от страха руки и ноги.
Возможно, это и были ангелы — так говорили пленные русским князьям, так верили многие, так запишет летописец: «...ездят в оружии светлы и страшны и помогают...» Пусть так. Но Ставр был твёрдо уверен — в одной из теней он узнал Жизномира.
Летом одна тысяча сто одиннадцатого года от Рождества Христова возвращался на родину наследник престола Сигурд Норвежский.
Всего пять лет миновало, как победил король франков Балдуин неверных, освободив Гроб Господень от язычников. Лучшие рыцари Европы почитали за честь сразиться за величайшую святыню христиан. Император Византийской империи, Алексей Комнин, милостиво согласился пропустить через свои земли отряды крестоносцев, ибо не было у Византии сил, чтобы самой одолеть неверных. Истощили её постоянные набеги сперва печенегов, потом половцев, арабов И прочих врагов истинной веры. Ныне воссияла радость для всех христиан — Гроб Господень стал свободен. Язычники обратились в бегство.
Сигурд был там. Юношей, спросясь благословения отца, отбыл он в Палестину вместе с лучшими рыцарями Норвегии, воевал под знаменем Христа, заслужил за отвагу золотые шпоры из рук самого Балдуина. Ныне овеянным славой героем возвращался домой.
Путь его пролегал через Русь. Так было удобнее — купцы извечно ходили «из варяг в греки», во времена отцов немало норвежцев, шведов, датчан под именем варягов служили на Руси, проторёнными дорогами шли и крестоносцы. Так было проще и короче. Кроме того, так захотела королева Маргарет.
С мачехой у пасынка сложились тёплые отношения. Умная, сильная, спокойная женщина не мешала отроку взрослеть, не пыталась переделать его под себя, и Сигурд относился к ней с пониманием и уважением, тем более что отец полюбил дочь шведского короля и сделал своей наперсницей. Сам же Сигурд был побочным сыном и радовался, что благодаря расположению мачехи его положение при дворе упрочилось.
Шли под парусами. Удалось найти купца, который принял на борт всех норвежцев и согласился довезти их до Киева. Далее предстояло пересечь почти всю Русь, чтобы в Новгороде ступить на корабельную палубу норвежского судна.
Русская земля нравилась Сигурду. Было в ней что-то знакомое, привычное. Он большую часть пути восторженно озирался по сторонам, а когда приставали к Киеву, не сходил с борта корабля, разглядывая высокие днепровские берега, встающий на холмах Киев, белокаменные соборы с блестящими на солнце куполами и далёкие леса у самого окоёма.
Русь и Киев очаровали Сигурда, и он старался держаться поближе к одному из русских воинов, что вместе с ним побывали в Иерусалиме и теперь тоже возвращались домой. Русских в рядах крестоносного воинства было немного — больше в войске Балдуина Французского, который ещё помнил своё родство с Русью. Были и одинокие искатели приключений, младшие князья и бояре, со своими небольшими дружинами пришедшие за славой или почётной смертью.
Спутник Сигурда Изяслав был одним из немногих, кто удостоился чести в числе первых узреть освобождённый Гроб Господень. В бою в Иерусалиме он спас жизнь королю Балдуину и возвращался на Русь, щедро одарённый. Он и шестеро его дружинников — в путь пускалось три десятка, но воротиться повезло не всем — ничем не отличались от норвежцев. Такие же загорелые до черноты, с выгоревшими до соломенной желтизны волосами и обветренными щеками, такой же свет в глазах, видевших яркое палестинское небо и смотревших в лицо смерти. Даже доспехи и оружие — и то были похожи. Одно отличало — русские были у себя дома и радовались возвращению на родину, как дети.
— Светло украшена и дивно прекрасна земля Русская, — говорил Изяслав в ответ на Сигурдовы восторги Киевом и открывающимися далями. — Всем она обильна — и людством, и недрами земными, и Божья благодать на ней. Одно худо — в князьях нет мира. Общий у нас ворог — Степь, — а наши князья, вместо того чтобы совокупно бить по врагу, заняты усобицами. Землю расхищают, невинную кровь льют, города рушат, а то и вовсе иноплеменных на своих же наводят.
Изяслав был из-под Рязани, там была его вотчина, там до сих пор жила родня. Отец его успел послужить и Давиду Святославичу, пока тот владел Рязанью, и Владимиру Мономаху, а братья и дядья кому только не служили. Но сам Изяслав более всего тянулся к Мономаху, так как в его дружине начинал ратный путь.
— Впрочем, и у вас, в Европе, не всё ладно, — добавил он, покосившись на спутника. — Хоть и немало земли, а кесари и короли никак её не поделят. В Польше вон какая усобица — а ведь родные братья грызутся. В Германии тоже, в Англии...
— То есть закон бытия, — отвечал Сигурд. — Побеждает сильнейший.
— У нас, на Руси, иной закон. Побеждает не тот, кто силён, а за кем правда! Наш закон так и зовут — Русской Правдой. Иные князья да и бояре на силу зря надеются — Господь всё видит и воздаёт каждому по делам его.
— Благодарение Господу, — Сигурд перекрестился, — мы с тобой славно потрудились для Его славы.
— Для Господней славы старались, не ради себя, — поддержал Изяслав.
Оба помалкивали, согласно обходя мыслью и словом иное, — слишком много рыцарей как с Запада, так и с Руси приходили в Иерусалим за личной славой или стараясь битвой заглушить душевную боль, в сражениях с неверными искали средства от домашних бед и горестей, надеялись умереть. А другие за их спинами терпеливо ждали, чтобы потом без помех набить мошну добром. Немало рыцарей обогатились, грабя завоёванные города. Многие безземельные лорды отправились в Палестину за богатством и в самом деле получили там землю, принялись строить замки. А отстроившись, стали вести себя в чужой земле так, как привыкли дома, — подгребать под свою руку местный люд, объявляя их крепостными и заставляя платить дань. Другие же в самом деле шли ради Господа, ибо, несмотря на богатую добычу, сотни рыцарей, не говоря о простых солдатах, не получили ничего, кроме пары монет за труды. А были и те — кто остался на полях сражений, кто выжил после жестоких ран, но стал калекой, кого взяли в плен. Богатые родственники сумели выкупить некоторых, но большинство навсегда были обречены влачить долю рабов.
И всё-таки цель была достигнута. И, несмотря на то что мир католический смотрел на православных как на хулителей и еретиков, искажающих истинную веру, оба крестоносца — русский и норвежец — испытывали одинаковое чувство гордости за содеянное.
Оба успели посетить Святую Софию в Константинополе, и, ступив на землю Киева, Изяслав первым делом повёл своего спутника в Софию Киевскую. Красота русского храма, совсем юного рядом с византийским, не испытавшего ни разора, ни пожаров, ни грабежей, поразила Сигурда.
— Истинно ваша страна есть достойная дочь Византии, — сказал он, когда вышел после молебна на воздух. — Такую красоту я видел только в Константинополе.
— Мы, русские, на своей земле живём, — ответил Изяслав. — Византии мы не подданные, а союзники. У нас своя красота — у них своя. Ты не всё ещё увидел у нас, друг Сигурд, а потому не спеши судить.
— Мой путь лежит в Новгород, откуда надлежит мне воротиться ко двору отца моего. Друг Изяслав, останься со мной! Будь провожатым!
Изяслав посмотрел на Сигурда. Он был старше его на каких-то двенадцать лет, но смотрел на юношу, едва проводившего двадцатую зиму, как на сына, в котором отказала ему судьба. Может быть, потом, когда он осядет на родине и женится, и у него родится мальчишка с синими глазами и льняными кудряшками.
— Добро. Будь по-твоему!
До Новгорода большую часть пути проделали верхами, двигаясь вдоль берега Днепра. Для гостей издалека были открыты все пути — Черниговское княжество миновали так же легко, как Киевское. От Смоленска, перейдя Западную Двину, двинулись на север до Ловати, а оттуда до Новгорода рукой было подать.
По Ильменю шли уже на ладьях — князь новгородский Мстислав Владимирич знал о приезде родича и выслал встречающих. К нему недавно прибыл гонец от Маргарет Норвежской — сестра Христины поддерживала связь с Русью, будучи умной и дальновидной соправительницей своего мужа Магнуса Голоногого. У самой Маргарет не было детей, всю любовь она отдала пасынку Сигурду и мечтала повыгоднее устроить его судьбу. Родство с Русью должно было обеспечить сыну Магнуса нужные связи и придать вес.
Христина хорошо знала старшую сестру, тоже не теряя связи с родней. Она сразу поняла, о какой судьбе и каких связях Сигурда идёт речь в посланиях. Старшей дочери Мальфриде было всего тринадцать лет, но и отец, и мать знали, что она давно созрела для брака. А тем более для столь выгодного, как родство с норвежскими королями. Неудивительно поэтому, что Сигурда ждали и встречали как будущего родственника.
Дорогого гостя ради Мстислав перебрался на Ярославово дворище, где новгородский князь бывал изредка, короткими наездами, предпочитая Городище в трёх вёрстах к югу. После Ярослава Мудрого князья редко задерживались в бывшем его тереме. Ради гостя всё вымыли сверху донизу, натёрли воском полы, распахнули окна, впуская свежий ветер с Волхова и праздничный лёгкий перезвон колоколов. В чистом небе плескали крыльями голуби, кружа над маковками теремных строений.
Не чуждающийся иноземных обычаев — как-никак внук последнего короля Англии и муж шведской принцессы — и желая сделать приятное супруге, Мстислав принял гостя по обычаям его родины. Умывшись с дороги, переодевшись в лучшее своё платье, в плаще с крестами на плечах, позвякивая шпорами — знак рыцарского достоинства, — придерживая левой рукой рукоять меча, Сигурд в сопровождении трёх своих спутников, двух норвежских рыцарей и Изяслава, предстал перед Мстиславом Новгородским.
Тот сидел на стольце прямой, расправив плечи, вскинув голову, строгий и красивый. Он чем-то напомнил Сигурду отца, которого не видел несколько лет. Тем более что стройная худощавая женщина, сидевшая по левую руку от князя, живо напомнила принцу его мачеху Маргарет — сёстры были очень похожи между собой. На миг Сигурд замер, глядя на богатые одежды и убранство венцов князя и княгини. Потом опомнился, поклонился, прижимая руку к сердцу.
— Приветствую тебя, кесарь Мстислав Вальдемарссон, владыка Великого Новгорода, с женой твоей Христиной в твоём городе, — произнёс он и скосил глаза вбок, ожидая, когда переведут его речи.
— И тебе привет, Сигурд Магнусович, — неожиданно на шведском наречии отозвался Мстислав. — Рады мы, что ты навестил нас. Лёгок ли был твой путь?
— Благодарение Господу, всё прошло благополучно, — ответил Сигурд, поражённый познаниями князя. С Изяславом они общались по-латыни и гречески, другие языки рязанец знал кое-как. Норвежец не думал, что князь Новгорода, ни разу, по слухам, не покидавший Руси, столь чисто и бегло говорит по-шведски.
— Мы рады это слышать, — кивнул Мстислав и чуть заметно улыбнулся. — Ты служил Господу, сражаясь за Гроб Господень?
— Да, кесарь. И наш поход завершился удачей. Неверные разбиты, святыня христианская очищена от их скверны.
— Сие есть богоугодное дело, — Мстислав перекрестился на видневшиеся в окно купола Софии Новгородской. — Сердце всякого христианина радуется при этой вести. И я рад принимать у себя воинов Христовых, пострадавших за святое дело!
Теперь уже перекрестились все.
— Куда же дальше лежит твой путь, Сигурд Магнусович? — продолжал расспросы Мстислав.
— Домой, к отцу и матушке, — был ответ.
— Здорова ли королева Маргарет? — в первый раз подала голос Христина.
Сигурд невольно задержал на ней взгляд. Когда она заговорила, стало ясно отличие сестёр — Маргарет была более живой, энергичной и властной, буря чувств, умело сдерживаемых разумом. Её сестра оказалась тише, смиреннее.
— Её величество в добром здравии. Надеюсь, что скоро увижусь с нею.
— Передай ей мои приветы и пожелания долгих лет, — улыбнулась Христина и опустила взор.
Мстислав бросил быстрый взгляд на жену. Христина снова носила под сердцем дитя. Каждого ребёнка, сына или дочь, он встречал с радостью, отыскивая во младенцах черты их матери или себя. Но каждая новая беременность тяжело отзывалась на здоровье Христины. Меньшой сын, Ярополк, родился слабым и непрестанно болел. Мамки и знахарки в один голос говорили, что это из-за болезни матери.
— Мы рады, что ты посетил нас, — сказал Мстислав, торопясь закончить приём. — И желаем видеть тебя на обеде в твою честь.
Сигурд откланялся, благодаря. Когда он вышел, Мстислав обернулся к жене, взял её руки в свои. Пальцы были безвольными и холодными. Христина сидела прямо, плотно прикрыв глаза. Над верхней губой поблескивали бисеринки пота.
— Дурно тебе, Христя? — заботливо спросил Мстислав. — Позвать кого?
— Ничего. — Женщина взглянула на мужа, тихо улыбнулась. — Мне уже лучше.
— Ты приляг покамест.
— Полежу. — Христина поднялась, опираясь на руку мужа. — А как на пир идти, ты кликни.
— Может, побережёшься? Неровен час...
— Надо, Гаральд, — улыбнулась она. — Сам понимаешь...
Мстислав понимал. Именно там, на пиру, Сигурд должен увидеть свою будущую жену. А мать должна быть подле дочери.
Христина действительно пересилила себя и пришла на пир вместе со старшими детьми — сыном Всеволодом и дочерью Мальфридой. Холопки убрали княгиню в парадные одежды, под румянами и белилами не было заметно её бледности. Светлые глаза Христины горели, розовые губы улыбались, а глаза следили с тревогой и лаской за дочерью. Девочка впервые присутствовала на пиру. И если Всеволоду уже прилично было сидеть наравне со взрослыми мужами, то Мальфрида появилась лишь на минуту. По обычаю, перед началом пира она, в новом платье и украшенном жемчугами венчике, на серебряном подносе поднесла Сигурду чару вина.
Норвежский принц встал. Сидевший справа от него Изяслав успел тихим шёпотом предупредить друга о том, что и как надо делать, и он поклонился подошедшей девушке.
— Здрав будь, гость дорогой, — раздался тихий голос. — Прими заздравную чару.
Сигурд взял кубок, не отрывая глаз от лица Мальфриды. Она взяла всё лучшее от обоих родителей — была красива, как мать, и ярка, как отец. Большее сходство было меж нею и её братом, Всеволодом, который сидел по левую руку от гостя, возле Мстислав, и пожирал норвежского рыцаря жадным взором — душа отрока трепетала от одной мысли о том, что смог увидеть и какие приключения пережил этот рыцарь.
— Благодарю, красна девица, — ответил Сигурд.
Мальфрида покраснела под его пристальным взглядом, но дождалась, пока он допьёт вино до капли, и ушла. Сигурд проводил её взглядом.
Снова увидеться они сумели только на другой день. Приглашённый побыть гостем, Сигурд согласился остаться — ему понравилось в Новгороде. Кроме того, на Готском дворе его известили, что король и королева снарядили корабль из Норвегии. Оставалось ждать пути на родину, залечивать одни раны и... получать другие.
Пока не проводили гостя из Норвегии, Мстислав и его семья жили на Ярославовом дворище. Сад здесь был невеликий и запущенный, росший со времён Мудрого. Когда-то тут любила сидеть в тени вишен и яблонь княгиня Ирина-Ингигерда.
Старая яблоня уже не давала плодов, хотя и цвела по привычке. Мальфрида присела на рассохшуюся скамеечку под листвой. Две сенные девушки, приставленные к ней матерью, расположились на траве, достали вышивание. Мальфрида тоже расправила на коленях убрус[8], по которому она училась класть узор жемчугом и золотом. Узор был простой — листья да ветки, — но сейчас не получался даже он. Нитка путалась, жемчужины ложились неровно, стежки были то короткие, то длинные. Девушки тихо пели себе под нос протяжную величальную песню. Не думая, не гадая, они затянули один из свадебных приговоров, и юная княжна замерла под песню.
На эту тихую песню и вышел Сигурд. Он не понимал ни одного слова, просто ему стало скучно бродить одному, и он вдруг показался между полусухими кустами смородины и крыжовника.
Девушки, поющие себе под нос, не заметили принца, а Мальфрида, сидевшая к нему лицом, окаменела, выронив рукоделие. Остановился и сам Сигурд.
Там, на Востоке, жёны и девы были стеснительны, прятали свои лица и даже не могли подумать о том, чтобы дарить ласки «неверным». Хотя что взять с язычников, державших у себя чужую святыню! Сигурд, как и многие рыцари, не уважал своих врагов, и тем более их женщин. До отъезда в Палестину он был слишком молод и не искушён в любви и женских ласках. Только недавно приоткрылся ему этот мир, и Мальфрида встретилась, когда всё было свежо и ярко и запоминалось навек.
Он сделал шаг из-за кустов. Девушки заметили наконец, что они не одни, и враз замолкли, во все глаза глядя на незнакомца. Они сразу поняли, что он из чужеземных гостей.
— Принцесса Мальфрида, — произнёс Сигурд после долгого молчания, когда просто так стоять стало невыносимо, а повернуться и уйти было ниже рыцарского достоинства. — Рад встрече.
— И тебе привет, — еле слышно прошептала девушка, заливаясь румянцем. По-шведски, на языке своей матери, она говорила очень чисто. — Всё ли гостю по нраву?
— Всем доволен, спасибо.
— Рады услужить гостю.
Она больше не смотрела на него — как при первых звуках его голоса опустила глаза, так и не поднимала. Но дрожащий голосок выдавал с головой охватившее её смятение. Девушки сидели на траве напряжённые, стреляя глазами направо-налево. Радовались в душе, когда представляли, как будут рассказывать об этой встрече своим подружкам!
— Ты... прибыл издалека? — мучительно-смущённо выдавила Мальфрида.
— Да. Я был в Палестине. Освобождал от неверных Гроб Господень, — ответил Сигурд и добавил: — Мы сражались с язычниками день и ночь, на суше и на море, в степи и горах. Они нападали на нас целыми полчищами, а мы поражали их, как Самсон филистимлян.
— Вам было страшно? — На миг ресницы взлетели вверх, открывая глаза.
— Нет, — приосанился Сигурд. — Мы, Христовы воины, не знаем страха, когда идём в бой за правое дело. Кроме того, сам Папа благословил крестовый поход, и Ангелы Господни стояли за нас.
— А там... — девушка замялась, — там красиво?
— Хм, — принц смутился. Сказать по правде, ему, хоть и воспитанному при дворе, было не до красот Палестины. Было стыдно признаться, что большей частью они так уставали, что даже помыслить не могли, чтобы любоваться на закат или слушать пение птиц.
— Красивее Норвегии нет места в мире, — вывернулся он. — Но на Руси мне тоже очень нравится. Здесь очень красивые девушки.
— В самом деле? — Мальфрида глянула на него, и Сигурд замолк, глядя девушке в глаза.
Из окна терема за дочерью наблюдали её родители. Христина настояла, чтобы Мальфрида не отходила далеко — сердце матери изболелось при мысли: вот-вот придётся расставаться со старшей дочерью. Правда, Маргарет была немногим старше, когда покинула Швецию, да и сама Христина тоже, а на Руси девочек выдавали замуж иногда с двенадцати лет. И всё же одно дело — обычай, а другое — своё дитя. Для матери её сыновья и дочери всегда остаются малышами. Даже когда заводят своих детей.
Христина сидела у окна и пыталась вышивать, но, как и у дочери, руки её дрожал, и дело не шло. Утром она не утерпела и позвала Мальфриду к себе в светёлку, перемолвиться парой слов. Оказалось, на пиру девушка не успела как следует рассмотреть принца и очень удивилась, узнав, что за него её прочат замуж.
За дверью послышались шаги. Христина, всегда угадывавшая мужа по скрипу половиц под ногами, засмотрелась в окно и опомнилась, только когда открылась дверь и Мстислав вошёл в женину горницу. Нетерпеливым жестом он остановил часто кланяющихся мамок и выслал их вон. После чего подошёл к жене, глянул в окно.
— Стоят.
— Говорят о чём-то, — молвила Христина, — слов не разобрать.
Нахмурясь, Мстислав рассматривал юную пару под яблоней. Вот Сигурд нагнулся, поднимая оброненный Мальфридой клубок золотых ниток и, отдавая, задержал его в руке так, что пальцы девушки коснулись его пальцев.
— Как думаешь, он достойный жених для нашей дочери? — спросила Христина.
— Других сыновей у Магнуса Голоногого нет. Твоя сестра Маргарет на его стороне. Думаю, он станет королём. Королева нахваливала своего пасынка.
— Я верю словам сестры, — кивнула Христина, — но всё-таки боязно. Мальфрида... она совсем ещё девочка... Не рано ли? Пусть бы ещё пождала...
— Такого выгодного жениха ещё поискать. — Мстислав, бросив взгляд на озабоченное лицо жены, присел рядом, обнимая её за плечи: — Успокойся, Христя. Мне тоже её жаль терять, но время приспело. У сестры твоей детей-то нет, а нам с Норвегией связь терять негоже. Сам Магнус Голоногий не против этого брака! Да и чего тебе бояться? Мальфрида будет под присмотром своей тётки. А нравом она даром что тиха — коли нужно будет, постоит за себя. Ты ли её не знаешь!
— Да, — кивнула Христина, — она не то что Елена. Та слова вымолвить не может.
Еленой звалась вторая дочь. Была она моложе Мальфриды на полтора года и жила такой тихоней, что оставалось диву даваться. Полной противоположностью ей была третья дочь — восьмилетняя Ксения, не по годам рассудительная и смелая девочка. Две другие, Добродея и Ингеборг, пока ничем себя не проявили.
— Уж коли кому быть королевой, так то Мальфриде, — рассуждал Мстислав. — Алёнушка для этого слаба, а Ксеня слишком мала.
— Что они там? — спросила Христина, прикорнувшая на груди мужа.
Мстислав бросил взгляд в окно.
— Стоят. Рядом.
— Одни?
— Девок не видать.
Вечером Мальфрида на цыпочках вошла в материну ложницу. Христина сидела в одной сорочке на постели, поглаживая ладонью живот. Она уже знала, что родится девочка: шестая дочь. Много детей родила она — пять дочерей, три сына, — и не могла ошибиться.
— Мамонька! — Девушка с порога бросилась ей в ноги.
— Мальфрида? — Княгиня наклонилась, обнимая девушку. — Что случилось? Беда какая?
— Мамонька! — В полутьме лицо дочери казалось бледным, глаза ярко горели. — Ой, мамонька! Ой, родимая!
— Боишься?
— Боюсь, мама, — глухо прошептала Мальфрида.
— Я тоже боялась, — кивнула Христина. — Меня призвал к себе отец и сказал, что я уже взрослая и должна выйти замуж. Он был очень строг и суров, не как твой отец. Я не смела спросить, кто назначен мне в мужья, — просто сказала, что согласна, и ушла к себе. До вечера пролежала без памяти. Потом узнала, что меня повезут на Русь. Я так боялась... пока не увидела твоего отца. И потом — тоже боялась, когда была наша первая ночь.
Притихшая Мальфрида села на пол у ног матери.
— Ты боялась батюшку? — переспросила она.
— Да. — Христина положила ладонь на круглящийся помаленьку живот. — Я ведь его совсем не знала. А ты с Сигурдом уже болтала потихоньку в саду...
— Мы говорили совсем чуть-чуть, — смутилась Мальфрида.
— Я не сержусь. Он тебе понравился?
— Да.
— Я рада. — Наклонившись, Христина поцеловала дочь в макушку.
Успокоившаяся Мальфрида некоторое время ещё сидела, накручивая на палец косу, а потом вскинула на мать заблестевший взгляд:
— Мама, а как это бывает... ну, первый раз?
— Сначала немножко больно, но эта сладкая боль.
А если муж тебя любит, то сделает так, что ты сразу про неё забудешь.
— А батюшка тебя любил? — ревниво допытывалась Мальфрида. — Ты же его до свадьбы не видела!
— Любил и любит. И тебя твой Сигурд полюбит, если уже не полюбил. И всё у тебя будет хорошо, моя ясная!
Мать ещё раз поцеловала дочь, и та убежала к себе.
Сигурда проводили в Норвегию, но дело на том не кончилось. Перед отплытием норвежский принц накоротке переговорил со Мстиславом — не как наследник престола с князем, а как будущий зять с тестем. И несколько дней спустя после его отплытия Мальфрида получила приглашение от своей тётки королевы Маргарет приехать в гости в Шлезвиг, к тамошнему ярлу[9] Эйлифу.
С особым чувством собирали Мстислав и Христина дочь в дальнюю дорогу. Девушка простилась с семьёй и Русью, последний раз отстояла обедню в Святой Софии, слушая родную речь и предчувствуя, что больше никогда не вернётся сюда. Так и случилось — летом, когда Мальфрида гостила у ярла Эйлифа, туда же приехал и Сигурд Норвежский. В Шлезвиге сыграли свадьбу. Отдавая руку и сердце принцу из далёкой страны, Мальфрида не могла даже поверить, что память о ней переживёт века. (Имя Мальфриды сохранилось в хрониках и скандинавском фольклоре, есть оно и в документах той эпохи. —
Время неумолимо. Одной рукой оно врачует старые раны, посыпая пеплом забвения то, что недавно казалось самым главным в жизни, а другой наносит новые. Самый страшный дар Времени человеку — старость и идущая за нею смерть. Ото всего можно защититься, ото всего исцелиться — но не от старости. Смерть пугала людей века назад, пугает сейчас, будет грозить костлявым кулаком и через столетия.
Великий князь Святополк Изяславич с тревогой и ужасом понял, что и до него дошёл черёд. Старость подкралась незаметно, возвещая, что не так уж долго осталось ждать смерти.
Началось в год победы у Сальницы. Святополк не мог пойти в поход, сказавшись больным, и отправил вместо себя сына Ярославца. А той же осенью захворал. Доверенный лекарь, иудей Пётр, только разводил руками:
— Ничего не поделаешь, князь! Людям не дано спорить с Богом. Человек смертен, и надо достойно принимать свой удел. Но не печалься — ты ещё проживёшь долго.
Святополк глядел в карие глаза еврея и знал, что он лжёт. Великий князь был слаб здоровьем. Прежде молодость восставала против этого, но сейчас, когда шёл шестьдесят второй год, тело стремительно слабело. Великого князя не радовало ничего — ни малые дети от гречанки Варвары, два сына и дочка, ни внук от старшего сына, Ярославца, ни вести о дочерях, отданных в Венгрию и Польшу. Он болен и скоро умрёт. Но его страшила даже не сама смерть, а то, что после него Киев достанется Мономаху.
Святополк не любил своего двухродного брата — за его живость, крепость тела, за то, что, потеряв жену, женился вторично и продолжает сам ходить в походы, за то, что у него много сыновей и подрастают внуки и внучки. Накануне болезни до Киева дошла весть о свадьбе Мальфриды Мстиславны с Сигурдом Норвежским. Далеко простирает руки соперник! Куда там братьям Святославичам! Олег Новгород-Северский женил сына на половчанке — это его единственная удача. Давид не сумел даже этого. А что до третьего брата, Ярослава, тот и вовсе увяз в своих муромских лесах. Про изгоев Ростиславичей нечего и вспоминать, как и про Давыда Игоревича Дорогобужского, — сидят каждый в своём городе. Вот Мономах силён и опасен. Став великим князем, он не пощадит детей своих соперников, ибо князей много, а Киев один, и изгоем не хочет быть никто.
Здоровье великого князя всё-таки пошло на поправку — лекарь Пётр был уверен, что дело в тех снадобьях, которые он давал князю, жена — Варвара что помогли молитвы. Сам Святополк не думал об этом. Начиналась зима, и он всё яснее понимал, что, как первым снегом припорашивает крыши города и поля за стеной, так и его жизнь закрывает снег забвения. Восемнадцатый год он великий князь киевский, а что сделал? Что изменил на Руси? Вспомнят ли о нём не токмо далёкие потомки — родные внуки? Да и будут ли они — внуки-то?
Не к младшим своим сыновьям, Брячиславу и Изяславу, обращался в это время Святополк, а к первенцу Ярославцу. Тот был уже дважды женат, имел сына Юрия и дочь Предславу от двух своих браков, а ныне снова вдовел. Был он ещё молод, сорока лет (исчислено мною, т.к. первый раз он был женат в 1091 году. —
В ту зиму в Прибалтике осень стояла сырая и холодная, дожди подмочили хлеба, и часть урожая осталась на полях. Зимой же выпало много снега, и северные границы Владимиро-Волынского княжества стали тревожить набегами ятвяги. Они кормились только тем, что давала земля, и в голодные годы не могли прожить иначе как набегами. А раз неурожаи были часты, сие племя тревожило соседей — то грабя, то желая отомстить за выходы русских дружин.
Собираясь прошлой весной в Переяславле перед совместным походом в Степь, Ярославец побывал при дворе Владимира Мономаха. Несмотря на гордый заносчивый нрав, неуступчивость, а порой и жестокость, он не испытывал к Владимиру такой ненависти, как хотелось иным думать. Мало кто из князей любил друг друга — даже родные братья, чуть дело доходило до дележа наследства, становились врагами. А что говорить о сыновцах и дядьях? Или о более дальней родне? Единого деда внуки, единого корня побеги, но подлинного единства не было и в помине.
Там, в Переяславле, Ярославец встретил Евфимию. Младшая дочь Мономаха из невзрачной девочки превратилась в девушку. Её нежная красота поразила. Знавший женские ласки, переживший двух жён — вторая, полячка, умерла в конце прошлого года, — Владимиро-Волынский князь почувствовал влечение к девушке. Евфимии было всего пятнадцать, она была почти ровесницей его сына Юрия. Воротившись из похода, Ярославец заехал к отцу в Киев, прожил там несколько дней и перед самым отъездом проговорился о Мономаховне.
О ней сейчас и думал Святополк, решая, как устроить судьбу старшего сына. Ярославцу пришлась по сердцу дочь Мономаха, да и ей, если судить по рассказам сына, не противен был он. За границей подходящих женихов для Евфимии не находилось, так почему бы не...
Весной, когда Ярославец ушёл походом на ятвягов, Святополк послал Мономаху послов — Путяту Вышатича, Захара Сбыславича и Никиту Малютича с дарами и предложением поженить детей. Весна была холодная, но дружная, дороги не развезло, и посольский поезд оборотился скоро. Переяславльский князь сердечно благодарил за дары и обещал сыну Святополка руку — но не дочери, а внучки.
Весть о том, что Владимир Мономах выбрал для брака с Ярославцем Святополчичем их вторую дочь, Елену, пришла Мстиславу и Христине в конце весны. Супруги были удивлены этим известием.
Особенно переживала Христина. Зимой, сразу после Святок, она родила шестую дочь, названную Рогнедой в честь прапрабабки, матери Ярослава Мудрого. Девочка появилась на свет удивительно крепенькой и здоровой, мать её, наоборот, после родов слегла и оправилась только с вешними водами. Мстислав старался не беспокоить жену, относился к ней бережно, но утаить отцовского приказа не мог.
Бледная, с синими тенями под глазами, Христина умоляюще смотрела на мужа.
— Да как же это? Да неужели?
— Воля батюшкина, — ответил Мстислав. — Время Алёнушке приспело...
— Но ведь она ещё дитя! Тринадцатый годок только пошёл! Почто её-то? Не Евфимию...
— У Евфимии жених уж выбран, — возразил Мстислав. — Коломан, король венгерский. Овдовел и второй раз жениться хочет. Отец уж писал ему. С уграми союз нужен. Святополк Киевский стареет, силы у него уже не те. Вот-вот золотой стол освободится — к тому времени надобно, чтоб все окрестные страны нашими союзниками были. Да и другие князья тоже.
— Отец твой и без того силён, — сказала Христина. — Вся Русь Мономаха слушает.
— Вся да не вся. Ярославец да полоцкие князья сами по себе. Их к себе привязать надобно, а не получится — силой приструнить. А то станут тянуть каждый на себя — и раздерётся Русь, и погибнет. Крепить нам надо страну, а мирно сделать это можно лишь полюбовно. Мы единого деда внуки, единого корня ростки — так должны держаться вместе, ибо как Русь — наша, так и мы — Руси принадлежим.
Христина тяжело вздохнула, опуская голову. Она была согласна с мыслями мужа, но никак не могла применить их к своим детям.
— Всеволода женить надо, — перевёл на другое Мстислав. — А невесту ему выберем из девиц Святославичей.
— Что?
— Вон у Давидича Черниговского две дочери...
— Так они же ещё совсем девочки! И пяти годков старшей нету!
— Подождём, пока подрастут. Лет через десять можно свадьбу справлять. Ты согласна?
— Да, — кивнула Христина. Мысли её были заняты другим, опять перекинулись на судьбу дочери Елены.
— С Хеленой... как? — помолчав, вымолвила она.
— Дело решённое. Ты поговори с нею, подготовь. Пущай знает. А я отцу отпишу.
Когда Елена переступила порог материной светлицы, Христина с жалостью посмотрела на дочь. Маленького роста, бледная, светлокосая, с опущенными долу глазами, она казалась тенью своих сестёр. Всегда тихая, послушная, слова от неё лишнего не услышишь. Христина жалела дочь, понимая, что ей будет нелегко в жизни, и надеялась лишь, что девочке достанется понимающий, любящий муж, такой, какой в своё время достался ей.
— Звала, матушка?
— Присядь, дочка. — Христина подвинулась на лавке, привлекая дочь к себе.
Они посидели молча. Мать гладила шелковистую косу дочери, представляя, как совсем скоро её расплетут, чтобы переплести на две косы и навсегда упрятать под венец. Елена молчала. Молчать для неё было так же привычно, как для Ксении — смеяться и петь, а для малютки Рогнеды — заливаться басистым плачем, требуя внимания.
— Я хотела тебе сказать, — не выдержав молчания, начала Христина, — ты уже большая. Ты стала девушкой, и для тебя скоро начнётся новая жизнь. Рано или поздно это случается в жизни каждой женщины, и надо благодарить судьбу, что дожила до этого...
Елена всё молчала, теребя тонкими пальцами шёлковый поясок, и не смотрела на мать.
— Ты знаешь, что Мальфрида в прошлом году вышла замуж и уехала от нас в Норвегию, — продолжала мать.
Елена кивнула, не поднимая глаз.
— Тебе не было жалко с нею расставаться?
Девушка покачала головой.
— Ох, Хелена... Я должна тебе сказать... Скоро настанет твой черёд. По осени ты тоже выйдешь замуж... Нет-нет, ты не уедешь так далеко. Твой дедушка и отец сговорили тебя за князя Ярослава из Владимира-Волынского. Это очень богатый край. Правда, он не похож на Новгород, но тоже Русь. А князь Ярослав... ты его не бойся. Пусть он старше тебя, но муж и должен быть старше жены. Ты, главное, будь послушной и доброй женой. Это нелегко, но ты справишься, ты же умная девочка... А я тебя научу всему, что надо знать, помогу советом...
Елена глядела в пол, и Христина осеклась.
— Что ты молчишь, Хелена?
Девушка что-то прошептала одними губами.
— Что-что?
— Воля твоя.
— Ты... согласна?
— Да, — выдохнула дочь. — Позволь мне уйти.
— Иди, — кивнула поражённая Христина.
Елена встала и молча вышла. Не говоря ни слова, опустив глаза, она прошла в свою светёлку и только там дала волю слезам.
Ярославец не сразу воротился из похода во Владимир-Волынский. На полпути его застигла весть о смерти Давыда Игоревича Дорогобужского.
После снема в Уветичах, когда князья осудили его и лишили Волыни, даровав в кормление несколько малых городцов и четыреста гривен откупного, чтоб не так зазорно было, он присмирел, жил в своём Дорогобуже, носа не казал, вместе с сыновцем Мстиславом и сыном Всеволодком. Мстислав, побывав в Палестине, воротился овеянный славой, но полученные там раны не давали покоя. Он хворал и всё реже принимал участие в совместных походах князей. Сам же Давыд старел, дряхлел и умер в конце весны, отойдя в мир иной тихо и спокойно.
Ярославец прибыл в Дорогобуж вскоре после похорон, помянул дальнего родича и прежнего неприятеля-союзника — как-никак вместе с отцом восставали на Василька Теребовльского, а от руки Давыдова воина погиб младший брат, — накоротке переговорил со Мстиславом, неуклюже утешил Всеволодку и уехал к себе.
Там и застала его весть от отца — мол, уговорился с Мономахом женить тебя на дщери его семени.
Ярославец сразу подумал о Евфимии. Девушке шестнадцатый год. Он не видел её с прошлой весны. Какой она стала? У них не было времени на долгие встречи и сердечные беседы. Они не давали друг другу никаких клятв. Просто так получилось...
...После смерти матери дочери жили затворницами — старшая Евфимия опекала младшую, Агафью, которая была совсем девочкой — в год смерти Гиты ей было не более четырёх лет. Как-то Агаша выбежала на задний двор, где осматривали коней молодые князья. Евфимия выскочила следом — и попалась на глаза Ярославцу. Тот запомнил, как без смущения, но чинно беседовала девушка.
Потом они виделись ещё два раза — раз в крытых переходах Мономахова терема и ещё раз, накоротке, в день отъезда. Было только одно жаркое торопливое объятие, короткий, как украденный, поцелуй, несколько в спешке сказанных слов — и всё. На обратном пути Ярославец не смог заехать в Переяславль — торопился к отцу в Киев, ибо Святополк был плох. А потом завертелись дела...
Ярославец ушам своим не поверил, когда узнал, что заместо Евфимии ему из Новгорода везут другую девушку — не дочь, а внучку Владимира Переяславльского, Елену Мстиславну. Сгоряча чуть было не отказался — хорошо, отцовы бояре вовремя переубедили.
— Не ладно, княже, поступаешь, — увещевал Путята Вышатич, приехавший из Киева звать Ярославца на свадьбу — играть её надлежало в городе великого князя. — Мало того что супротив отцовой воли идёшь — девку осрамишь, и с Мономашичем в распрю войдёшь, Мономахово племя ныне сильно. Даже Святославичи — и то под его рукой ходят. Хочешь, чтобы на тебя все ополчились? Бери княжну! А там поглядим.
— Ну, добро, — набычился Ярославец. — Послушаю тебя, боярин. И батюшке поперёк слова не скажу.
На свадьбу он ехал мрачный, насупясь, и свадебные обряды исполнял будто через силу. Молодая жена не понравилась сразу. Всё в ней было чужим — и тихий голос, и тонкие, прохладные детские пальчики в его руке, подвенечный убор казался слишком тяжёл и громоздок. Она стояла, опустив глаза, и не смела даже пошевелиться. Ярославец, косясь на неё, еле сдерживал раздражение.
Иное дело — старшие князья. Святополк Изяславич ради праздника забыл о своих хворях и сиял, как будто его песком почистили. В расшитых золотом и жемчугами одеждах, со свечой в руке, он старательно, пылко повторял вслед за певчими гимны и крестился широко и истово, а на молодых смотрел умилёнными глазами.
Владимир Мономах был спокойно-деловит. Для него свадьба внучки и сыновца была в первую очередь заделом на будущее. Он видел, как постарел Киевский князь, и понимал, что совсем скоро великокняжеский венец опять окажется свободен. На Ярославца он смотрел холодно — как-никак сын соперника. На внучку, которая едва доставала мужу макушкой до груди, старался не глядеть.
На пару у алтаря обращались взоры всех присутствующих. Порознь они всем были хороши, но когда их поставили рядом, сразу бросилась в глаза разница в росте и возрасте. Высокий, в отца, худой, с седыми прядями в тёмных волосах и узком клинышке бороды, с обветренным лицом и холодными колючими глазами Ярославец — и маленькая бледная Елена. Князья, овдовев, часто женились второй раз на юных девушках — не нами заведено, не на нас и кончится. У Святополка Киевского жена-гречанка младше мужа почти на тридцать лет. Сам Мономах после смерти Гиты завёл вторую жену, ровесницу своим дочерям. Но у этой пары различие бросалось в глаза. И многие гости почуяли неладное ещё там, в храме, — когда жених наклонился поцеловать невесту, та покачнулась и едва не лишилась чувств.
Наконец их оставили одних. Хоть Елена была подготовлена матерью и болтливыми сенными девками к тому, что её ждёт, она оцепенела от страха, едва за молодыми закрылись двери ложницы. Сжав руки на груди, готова была забиться в какой угодно уголок — только бы не было ЭТОГО...
Ярославец не скрывал своего раздражения. Говоря по правде, он даже на Евфимии не женился бы так скоро. Женское естество манило, зов плоти звучал громко и сильно, но любовные ласки наложниц — это одно, а жена — совсем другое. Но великий князь решил, родители невесты дали согласие — и противиться было поздно.
Ярославец сел на постель, вытянул ноги.
— Иди сюда, — приказал он, с раздражением глянув на сжавшуюся в уголке тень. — Сапоги сыми.
Елена не двинулась с места. Она знала, что должна быть послушной и кроткой, но страх сковал её члены.
— Живо! — прикрикнул Ярославец. Вдруг вспомнилась старая сказка их рода — взятая Владимиром Святославичем Рогнеда отказалась выйти за него замуж: «Не хочу розути робичича». Он, Ярославец, тоже был рождён от наложницы — пусть и не холопки, но всё же. А вдруг эта девчонка скажет нечто подобное? Страх мелькнул и пропал, сменившись гневом.
— Подь сюда! Ну? — Он встал, дёрнул жену за руку, толкая к постели. Елена вскрикнула.
— Сапоги снимай.
Девушка упала на колени. Руки дрожали и не слушались. Сапог из красной яловой кожи сидел слишком плотно, она измучилась, пока тащила его. Ярославец устал ждать, и второй сапог скинул с ноги сам, едва не задев Елену по лицу.
— Ну. — Он наклонился, за локти поднял девушку, заглядывая в лицо, и только сейчас заметил, что та беззвучно плачет. Губы жалобно кривились, нос и веки распухли и покраснели, лицо подурнело.
«Соплячка», — со злостью подумал Ярославец. Теперь возись с нею, как с ребёнком. А она ему жена! И должна быть настоящей женой!
Ожесточившись от этой мысли, Ярославец рывком опрокинул Елену на постель и стал торопливо задирать подол, не обращая внимания на слабые попытки защититься.
Потом она долго беззвучно плакала, сжавшись в комок и чувствуя внизу живота боль. Ей казалось, что она умирает, тем более что муж не проявлял к ней никакого участия — отвернувшись к стене, он молчал, словно уснул. Но тотчас встрепенулся и вскочил, едва снаружи послышались шаги и весёлые голоса.
За ними пришли. Обряд надо было доигрывать. Елена не сопротивлялась, когда Ярославец силком сдёрнул её с постели, ставя рядом с собой.
Свадьба — последнее, что успел сделать Святополк Изяславич в жизни. Полгода спустя перед самой пасхальной заутреней ему стало худо. Князь велел приготовить постель, прилёг немного отдохнуть — и более уже не встал.
Народ праздновал Пасху. На улицах и площадях пестро одетые горожане христосовались, меняясь крашеными яйцами, угощались блинами, пели песни и слушали скоморохов. Сновали туда-сюда коробейники, продавая пироги и сласти. В этот день даже бояре раскланивались с горожанами, а во многих усадьбах готовились пиры. Но весть о смерти великого князя заставила Киев забыть о празднике.
Путята Вышатич был в Берестове, когда умер Святополк. Едва боярин узнал о смерти князя, то бросил все дела и умчался в Киев. Там, едва вылезши из коляски, кликнул своего сотника Акинфа.
— Скачи в Чернигов, доложись князю Давиду Святославичу. Скажи — Святополк умер, тебе пора пришла занять отчий и дедов стол.
Старый боярин хорошо пожил при Святополке. Князь был слаб духом и во всём полагался на своих бояр. Посему и рассчитывал усадить на киевский стол такого же тихого и кроткого князя, чтобы можно было без помех жить прежней жизнью. Деятельный Владимир Мономах не подходил Путяте Вышатичу, спокойный незаметный Давид Святославич — другое дело.
— Батюшка, — бросился к боярину сын Мишата, — чего это будет, а? Князь-то, бают, помер! Чего ж теперь?
— А ничо! — гаркнул Путята. — И неча рот разевать. Живо скачи к свату, пущай наших подымает. Как зачнут кияне шуметь, так пусть кричат Давида Черниговского на княжение.
Мишата просиял и кивнул.
Владимир Мономах узнал о кончине Святополка на другой день к вечеру. Он собирался к праздничной вечерне, когда доложили о спешном гонце. Им оказался сын боярина Захара Сбыславича Иван. Ещё задыхаясь после скачки, молодой боярин спешился и преклонил колена перед переяславльским князем.
— Княже, — выдохнул он, — брат твой, Святополк, умре. Кияне на вече сошлись, тебя на княжение зовут. Ступай, княже, на стол отчий и дедов.
Владимир ничего не ответил. Он долго ждал этого известия, надеялся услышать его как можно раньше, и вот оно — свершилось. Святополк умер. Путь к золотому столу свободен. Только протяни руку — и вот тебе власть над Русью.
Дважды уже был Мономах близок к вершине — двадцать лет назад, когда умер его отец, последний Ярославич, но старшая отцова дружина предпочла Владимиру Святополка, старейшего в роде Ярославовых внуков. И четыре года спустя, когда Святополк ослепил Василька Ростиславича, и за сие преступление его можно было сместить. Оба раза кияне помешали — встали сперва за дедовские обычаи, за древнее лествичное право, второй раз — защищая своего князя и свои дома. Теперь, бы им тоже не его звать, а Давида Святославича. А что, если и правда — позвали уже Давида? Что тогда будет, коль два князя сразу придут княжить в Киев? У Мономаха сила, за Давидом — Русская Правда.
— Ты ступай покамест, — молвил он в ответ на вопросительный взгляд Ивана Захарьича и пошёл в домовую церковь.
Глядя на иконы сквозь колеблющееся пламя свечей, Мономах слушал и не слышал голос священника, не в такт шевеля губами — по привычке, а не от сердца повторяя слова литургии. Как во сне, не видя, подошёл к благословению и молча, понуря голову вышел из храма. Молча прошёл к себе в покои, закрылся и только тут дал волю чувствам.
Его звали — заходили стольники, стучала в двери молодая жена, приходил даже сын Ярополк. Мономах не желал никого видеть.
Меж тем в Киеве народ бурлил. Откуда-то просочилась весть, что Путята Вышатич послал гонца в Чернигов — звать на княжение Давида Святославича.
А с ним вместях боярин Василь и почти все старые дружинники. Новость вмиг облетела пол-Киева.
— Это чего ж деется-то, кияне? — горячился мостник Ратша. — Сызнова бояре хотят нам на шеи кровопивца усадить? Только одного скинули — нового готовят!
— Чего брешешь? — осаживали мостника. — Нетто черниговский князь — кровопивец?
— А кто ж он есть? Вспомяни, кто его братец? Не Олег ли, коий половцев на Русь наводил?
— Истинно так, — вступил в разговор перебравшийся из-под Чернигова купец. — Семнадцать годов тому, как приходили поганые. Сельцо моё сожгли, тятьку хворого да матку порубили!
— Во-во! Это он так на своих, на черниговцев войной шёл, — подзуживал мостник, — а на нас, киян, как давить будет! Перемрём все, как один!
— Да кто ж его призовёт-то? Кому он надобен?
— Как — кому? А Путяте Вышатичу, тысяцкому! Он середь бояр первый кровопивец!
— Да ишшо жидов приваживает, — задребезжал старческий голос. — Будто своих бояр нам мало — так ишшо и энтих нам на шею посадили!
— Во всём они, жиды, виноваты! Скоро совсем по миру пойдём, — затосковал купец-черниговец.
— Ой, лишенько! Ой, что деется! — запричитали бабы. — Конец света настаёт!
— Цыц, дуры! — закричали на них. — И кшыть отсюда! Без вас разберёмся!
— А чего разбираться-то! — размахивал руками Ратша. — Айда к Путяте! Скажем — не хотит Киев Святославичей!
— К Путяте! К Путяте!.. Жидов бей! — загомонили в толпе. Разгорячённые люди обрадовались, как дети, найдя себе дело. Одни кинулись по домам за топорами и вилами. Другие хватали что под руку попадётся. Купец-черниговец обернулся мигом, словно жил тут, рядом, притащил охотницкий лёгкий лук. Ратша-мостник поигрывал топором.
— Не хотим!
— Сами себе князя промыслим!
Киев поднялся. Похватав дубье и колья, кияне бросились к боярским усадьбам. Нашлись и такие, кто в первую голову мыслил не о Путяте, а о его соседях. Спешили к домам иудеев, бежали к монастырям, ибо многие монахи также промышляли ростовщичеством.
Путята Вышатич был дома, сидел, пил сбитень, когда к его воротам подступила толпа. Услышав неясный шум, кликнул воротника — чего, мол, приключилось.
Вместо воротника к отцу ворвался Мишата. На сыне не было лица.
— Батюшка! — не своим голосом воскликнул. — Людство шумит!
— Ну и чего? Чего хотят-то?
— Тебя им надоть!
— А боле им ничо не надо?
Но Мишата только помотал головой, отказываясь отвечать. Путята отправился на крыльцо.
Там уже собирались его отроки, торопливо поправляли брони и хмуро косились на боярина. Толпа разразилась грозными криками. В ворота бухнуло несколько камней.
— Выходь, боярин! — раздавались крики. — Отвечай за свои дела!
— А ну брысь, холопьи души! — закричал Путята. — Живо по домам, не то поплачете!
Но эти угрозы только распалили толпу. Камни замелькали в воздухе, в ворота тяжело бухнуло бревно. Несколько самых горячих голов — среди них мостник Ратша — карабкались на высокий забор. Камень упал на крыльцо, немного не долетев до Путяты.
— Бей холопов! — закричал он.
Отроки вскинули луки. Те, кто успел взобраться на забор, рухнули наземь, простреленные. Первые смерти окончательно взбесили народ. В ворота застучали топоры.
Путята юркнул в дом. Навстречу метнулась старуха-жена и невестка, обе с белыми от страха лицами — лезли не только через ворота, несколько отчаянных уже проникли в усадьбу со стороны клетей.
Путята ринулся в свои покои, подхватил меч, завозился с кольчугой. Снаружи рёв толпы всё усиливался. Когда он выскочил на крыльцо, ворота уже были проломаны, и толпа схватилась с боярскими отроками.
Киев бушевал четыре дня. Разошедшиеся кияне уходили дубьём самого Путяту и сына его Мишатку, разграбили двор, подожгли усадьбу. Распалённые пролитой кровью, пошли дальше, грабя сотских и других бояр. Досталось и еврейской общине — улицу запалили с двух сторон, грабили дома, тащили серебро, рухлядь и утварь. Кидали камнями в княжеский терем, кричали угрозы самой княгине и её детям, не слушая увещеваний митрополита.
На пятый день бояре собрали новое посольство и отправили его в Переяславль. «Приходи, князь, в Киев, — сказали послы, — если же не придёшь, то знай, что много зла сдеется. Пограбят не один двор Путяты или сотских и жидов, но пойдут на княгиню Святополкову, на бояр, на монастыри, и ты, князь, дашь Богу ответ, ежели монастыри разграбят».
Больше Мономах не думал. Не к братьям Святославичам — к нему пришёл Киев на поклон. Его, а не следующего по старшинству Давида Черниговского хотели видеть на золотом столе. Время пришло.
Олег Новгород-Северский прискакал к брату в Чернигов, едва до него дошли вести о вокняжении Владимира Мономаха. С осени, едва стало ясно, что Святополк хворает и дни его сочтены, Олег пересылался с киевскими боярами, ища сторонников. Лествичное право ещё никто не отменял. И вот оно оказалось нарушено.
Брат Давид встретил Олега в палатах. Он был до того спокоен, что Олег еле сдержался, чтобы с порога не наброситься на него с упрёками.
— Что это деется, брате? — воскликнул он, едва Святославичи остались одни. — Верно ли я слышал — Мономах на золотом столе?
— Верно, брат. Киев его кликнул.
— Киев? Весь?
— Не весь. Путята мне гонца слал — мол, приходи, займи стол отчий. Я уж собрался, да вдогон другой гонец пришёл — кияне восстали. Я и остановился. Тем более что Мономаха они кликнули.
— Ох, Давид, Давид, — Олег со стоном тяжело опустился на лавку, обхватил голову руками, — что же ты наделал!
— А что я? Стану я, что ли, с Мономахом тягаться? Отказался я...
— Отказался! Сам не мог решиться — меня бы кликнул. Уж я бы им...
Олег дёрнул кулаком, грозя невидимому собеседнику, но вдруг вздрогнул. Рука сама собой упала, и короткая судорога боли исказила тёмное лицо.
Давид с жалостью посмотрел на брата. Олег был моложе его почти на пять лет, но выглядел старше на добрый десяток. Его когда-то пышные тёмные кудри поседели, поредели и распрямились, глаза потускнели и слезились, он весь как-то ссохся. Но в нём по-прежнему бушевал неистовый огонь, сжигавший изнутри во дни молодости и продолжавший пожирать душу и сейчас. С неожиданной болью Давид понял, что брат не жилец на этом свете. Он протянет ещё год-два и отойдёт в иной мир, Его убьёт не хворь, которая только теперь стала заметна, — однажды он просто сгорит.
Весть о вокняжении Мономаха и впрямь подкосила Олега. На другой день он разболелся в гостях у брата в Чернигове и оправился, уже когда Мономах торжественно въехал в Киев и венчался на княжение. Тогда настигла Олега весть, что его ближний боярин, Иван Чудинович, ехавший в Киев на встречу с Путятой Вышатичем, задержался из-за народных волнений и, прослышав от гонца о болезни своего князя, в числе других встречал въехавшего в Киев Владимира Мономаха и даже сидел вместе с ним в Березове, помогая писать новый Закон Русской земли — «Устав Владимира Мономаха». Радовало лишь одно — раз никто из прочих князей в писании Устава не участвовал, его так и не завершили.
В один из дней, когда Олег выздоравливал, к нему в покой зашёл брат Давид. Он был по своему обыкновению тих и благообразен, но печаль его была непритворна. Присев на лавку, он посмотрел на исхудавшего, бледного, постаревшего младшего брата.
— Киев от нас ушёл, брате, — молвил Олег. — Как теперь жить будем?
— Как прежде. Ты в своём Новгород-Северском, я в Чернигове, Ярослав — в Муроме да Рязани. Будем сынов растить...
— И ходить под Мономаховой рукой?
— Брате-брате, — вздохнул Давид, — вот что за печаль тебя гложет. Больно мне на неё зреть!
— А то, что Мономах наших детей лишил будущего, изгоями при живых отцах сделал, тебе не больно? Мы, Святославичи, не изгои! И детям нашим изгоями в своём роду не бывать!
— Так ведь Киев не захотел...
— Чернь! — Олег скривился. — Мономах ей подачку кинул — она и возрадовалась. Чернь обмануть легко. А сила — за боярами, за войском, за князьями!
— Вот Мономахова сила и пересилила.
Олег вздрогнул, как от удара, и отвернулся.
В один из первых дней после вокняжения, объезжая свои новые владения, а по-иному говоря, вспоминая старое, — ведь в молодости он уже жил в Киеве, в годы правления отца, и помогал ему в сем трудном деле, — Владимир Мономах заглянул в Печерский монастырь.
Избавленные от грозящего народного бунта и погрома монахи встретили нового киевского князя поклонами. Его предшественник и двухродный брат Святополк Изяславич часто баловал монастырь дарами. Отправляясь куда-либо, всякий раз принимал благословение от монастырского игумена, а возвращаясь, тоже заглядывал в Печерскую лавру и благодарил Бога за окончание трудного пути. В день своей кончины он хотел стоять Пасхальную литургию именно здесь, да не успел.
Искони княжеская власть на Руси была опорой монастырям и храмам. Именно князья закладывали храмы, помогали монахам дарами и наделяли их угодьями. Редко кто из бояр и ещё реже знатных купцов мог расщедриться на такое, а простой люд мало и неохотно вносил свою лепту: Ибо сильны ещё были тёмные языческие привычки. Церковь нещадно обличала их, боролась с душой народа, как с деревянными идолами, но много ещё должно было утечь воды, чтобы простой люд совсем забыл о памяти предков. Русскую душу не поймут ни греки, ни латиняне, ни иудеи — даже князья и то не спешили совсем отрываться от земли.
Владимир Всеволодович показал себя обычным князем-гостем — принял благословение игумена, помолился перед мощами святого Антония Печерского и его ученика Феодосия. Передал монастырю дары и трапезовал вместе с монахами, благо не миновали ещё все пасхальные празднества. А после, беседуя с игуменом, поинтересовался летописанием.
— Слышал я, будто князь Святополк Изяславич наказал здешним монахам сотворить повесть, откуда есть пошла земля Русская?
— Истинно так, сын мой, — кивал головой игумен, важный, словно боярин. Он и был боярского рода и даже приходился кем-то по женской линии покойному Путяте Вышатичу — Брат наш, Нестор, сей труд пишет уж тринадесять годов без малого.
— Желал бы я побеседовать с сим учёным мужем.
Игумен выказал согласие и поднялся, чтобы проводить князя в келью летописца.
Нестор только-только приступил к работе. Он дорисовал красную заглавную буквицу, дождался, покуда высохнет краска, и взялся за перо, чтобы описать мятеж киян и послание к Мономаху в Переяславль. Прежде было некогда — то Пасха, то ждали мятежа и погромов, то встречали нового князя и служили благодарственные молебны. Нестор уже прописал, как Мономах въехал в Киев во главе своих дружин, когда дверь в маленькую келью отворилась и вошёл сам князь. Невысокий, широкоплечий, в ярких одеждах, живой и порывистый в движениях несмотря на лета — недавно исполнилось шестьдесят, а по виду моложе, — новый киевский князь заполнил собой тесную келью и, загородив оконце, словно источал свет — так ярки были его корзно, охабень и дорогой пояс, расшитые золотом и серебром. Рядом с облачённым в тёмную рясу худощавым, отрешённым Нестором он казался ещё моложе и живее.
— Здрав будь, брат Нестор, — первым молвил Владимир.
— И тебе поздорову, княже, — степенно ответил монах.
— Чего ж я тебя не видал при въезде в лавру?
— Выходил я, княже, — кивнул Нестор, — да только скоро ушёл. Труд мой, — он глянул на разложенные листы, — к суете не расположен. Книги, как и летописание, должны твориться в тиши и покое, дабы душу ничто не отвлекало от общения с Богом.
— И ты уже тринадцать лет сей труд пишешь? Позволишь ли взглянуть на твоё творение?
— Сие творение не моё, — вздохнул Нестор. — Сие есть погодная запись всего, что свершилось на Руси. А дела, большие и малые, о коих я пишу, творят суть люди с Божьей помощью — князья, бояре, воеводы, чёрный люд. Я же, недостойный, лишь на пергамент переношу запись об их делах.
Владимир Всеволодович прошёл к столу, присел, вглядываясь в исписанные уставным письмом листы. Он любил читать, и читал с удовольствием. Нестор, радуясь, что нашёл наконец читателя — ибо книги пишутся для того, чтобы их читали, — сам отыскал начальные листы и подкладывал их один за другим для удобства. Сухие, цветом и на ощупь ставшие схожими с пергаментом руки его слегка дрожали от волнения.
Мономах одни листы пробегал беглым взглядом, выхватывая лишь отдельные имена, другие просматривал со всем тщанием. Дела давно минувших дней не волновали его — события последних лет были ближе и потому значительнее. Слишком много всего приключилось за последние двадцать-тридцать лет. Эти-то строки он просматривал с куда большим тщанием. А потом вдруг оторвался от чтения и взглянул на Нестора.
— Сей труд я забираю с собой, — сказал Владимир. — Дабы, и тебя не отвлекая, и сам не отвлекаясь, в тиши и спокойствии прочесть. После вынесу своё суждение.
Нестор хотел было возразить, что труд его не завершён, что не принято забирать летопись из монастыря, где ей и место, но промолчал, не смея спорить с новым киевским князем. За тринадцать лет бытности летописцем Нестор успел многое узнать и понять: всякая власть от Бога и всякая власть стремится сполна оправдать сие утверждение.
Забрав летопись, Владимир Мономах воротился в Киев, где надолго погрузился в чтение. Труд Несторов был велик — с самых первых годов, ещё до Рюрика, начинал он своё повествование, перечисляя, каким обычаем жили славяне до прихода варягов из-за моря и каковыми были до воссияния над ними света христианства. Далее шли деяния первых князей — Олега, Игоря, Ольги и сына её Святослава. Много и красиво расписывал летописец Мономахова прадеда Владимира Крестителя, коего уже начали в народе величать Красным Солнышком. После было описание свары, затеянной Святополком Окаянным, — и тут впервые Владимир раздумчиво нахмурился. Ибо жития святых Бориса и Глеба, страстотерпцев за землю Русскую, были написаны так, словно это были обычные люди, а не первые русские святые. Борис водил полки своего отца и не считал войну зазорной, коли что и было в нём от праведника, так то любовь к братьям. А Глеб — про него вообще не упоминалось ничего вплоть до его смерти от рук наёмных убийц.
Дальше — больше. В конце Владимир Мономах откровенно мрачнел, читая прилежно выписанные строки. Совсем не таким виделся ему мир — не так шли дела в Киеве и Чернигове, Переяславле и Новгороде, Владимире-Волынском и Диком Поле. Вспоминалось, что Нестор был другом Святополка Изяславича и писать «Повести временных лет» начал по его наказу, то есть заранее оправдывая все его дела и принижая роль других князей. Особенно раздосадовало Мономаха то, что его-то дела остались незаметны, — везде на первом месте киевский князь, а он, самый сильный и влиятельный князь на Руси, только на втором. Словно это не по его слову поднимались полки на битву с половцами, не его слово мирило и ссорило, не он исподволь направлял и Святополка, и Святославичей, и Ростиславичей. Будто не он один заставил наконец великого князя приструнить Давыда Игоревича, и не ему кланялись половцы. Выходило, что за всем этим стоял Святополк Киевский, а Владимир Переяславльский был у него чуть ли не в подручниках! А ведь всё могло быть наоборот — ежели б он двадцать лет назад был чуть твёрже и сумел переломить боярскую силу, когда после смерти Всеволода Ярославича кияне выкрикнули в князья Святополка. Или четыре года спустя — если б захотел надавить, не слушая голоса народа, и изгнал Святополка, запятнавшего свою княжью честь ослеплением Василька Теребовльского. После той усобицы Святополк смотрел ему в рот, боялся слово сказать, не посоветовавшись с ним, истинным князем русским, а в летописи всё описано не так! Хвалят Святополка за то, что он приструнил Давыда, а осуждают лишь за его легковерие и мягкость. И про то, что к нему в гости иноземцы ездили и подолгу живали, — тоже прописано. И как он сына своего женил на самых лучших невестах, а дочерей своих с выгодой для Руси замуж отдал. И как он породнился с Комнинами, скрепив союз с Византией.
Совсем не такой хотел видеть Владимир Мономах летопись земли Русской. Ныне он — великий князь, и дальнейшее летописание будет под его строгим надзором. Но прежде следует исправить уже написанное.
Несколько дней спустя Мономах отвёз «Повести временных лет» в Выдубицкий монастырь.
Это было любимое место, куда в последние годы жизни ездил его отец Всеволод Ярославич. Сам Мономах тоже не обходил монастырь стороной и посылал ему богатые дары. Оделил его землёй и ловищами по Днепру в первые дни своего вокняжения. Печерский монастырь не получил покамест ничего — за то, что поддерживал Святополка Изяславича. Теперь, став великим князем, Владимир Всеволодович мог более не притворяться — он ревновал власть к своим братьям и радовался, получив золотой стол. И не мог допустить и мысли, чтобы после Святополка Изяславича что-то осталось. Была б воля — вовсе вымарал его имя. Но о таком негоже было и думать. Значит, расправиться с памятью о своём предшественнике надо было иным путём.
Выдубицкий игумен Сильвестр был давним другом Владимира Мономаха. В стенах Выдубиц обретался отец Василий — бывший духовник Мономаха и его доверенное лицо, по наказу переяславльского князя побывавший в узилище Василька Теребовльского. Позже он составил свой рассказ о тех событиях, и тот лежал втуне до сего дня, ибо в Выдубичах не велось своего летописания.
Игумен Сильвестр не мог сдержать удивления и радости, когда узнал, что Владимир Мономах сызнова посетил его монастырь. Был он так же сух, как и Нестор, но двигался не в пример живее. Глаза горели удивлённо-радостным огнём, когда он принимал в палатах своего покровителя и друга.
По приказу Мономаха двое слуг внесли ларец, где покоилась «Повесть».
— Сей труд забрал я из Печерского монастыря, — молвил Владимир, когда исписанные листы легли на стол перед Сильвестром. — Прочтя, понял я, что не всё верно описывал Нестор, лукаво помышляя о возвеличивании Святополка Киевского, коий был князь ничтожный, волей и духом слабый и полководец худой.
— Да, княжьи добродетели были ему не ведомы, — покивал Сильвестр, — он более всего радел о своей выгоде, нежели о Руси. И сребролюбием страдал чрезмерным. Иное дело ты, сын мой. Твоими благими делами долго будут ещё люди восторгаться.
— Вот и желаю я, чтоб мои дела и дела иных князей по правде были описаны в «Повести временных лет» — потомкам в назидание. Ибо не о славе мирской пекусь. — Владимир подвинул к игумену несколько листов. — И не желаю я, чтоб вот это оставалось в памяти народной. Ныне настают новые времена. И деяния наших предков должны быть описаны по-новому.
— Перепишем, — взглянув на листы, согласился Сильвестр. — Как ты повелишь, так всё и перепишем! Сам, лично, перепишу.
— Но верно ли ты понял, как надо всё переделать? — понизил Мономах голос. — Ведаешь ли ты настоящую правду о делах волынских, новгородских и киевских? Ведь Нестор и предшественник его, Никон, знать не знали, что мои люди многое видели и оставили для меня свидетельства. Нестор не бывал в походах сам и не может знать точно, кто на самом деле водил полки — киевский князь или кто иной. И чьими в таком случае были победы, а чьими — поражения. И много ещё чего не знал Печерский летописец. А ты знаешь, — Мономах по-особому, настойчиво-вкрадчиво, взглянул в глаза Сильвестра.
— Да, князь, — кивнул тот. — Всё, что ведомо тебе, ведомо мне.
— Так постарайся же, — Мономах выпрямился, — сделать так, чтобы и потомки наши знали это. А я за то в долгу не останусь.
Нестор, вскоре скончавшийся, так и не увидел более своей «Повести временных лет». И ту повесть, что писал он, никто более не видел. Осталось прежним лишь название.
Принял княжий венец Владимир Всеволодович Мономах Переяславльский. Рассадил по-новому своих сыновей. Ярополку, уже прославившемуся ратными подвигами, оставил Переяславль, чтоб было кому оборонять Русь от половцев. Романа держал при себе, прочих сынов рассадил по городам Залесской Руси — кого в Суздаль, кого в Ростов, а самого меньшого, Юрия, отправил в недавно срубленный град, названный Владимиром, по имени самого князя.
Кроме Романа не устроены были ещё трое его детей — сын Святослав и дочери Евфимия и Агафья. Старшей, Евфимии, шёл уже семнадцатый год, и после свадьбы Ярославца Святополчича на Елене Мстиславне приспело время найти мужа и для неё.
Таковой давно сыскался — Коломан, король Венгрии. Вдовец, потерявший к тому же единственного сына и озабоченный тем, что трон уплывает из его рук, льющий кровь своих братьев и их малолетних детей, хромой, горбатый, шепелявый и слабый по причине преклонных лет, король угров никоим образом не был парой красивой девушке. Но среди его родственников жила дочь Святополка, Предслава, ставшая матерью и имевшая большое влияние на окружение короля. Покуда был жив Святополк, Коломан опасался пальцем тронуть и Предславу, и её семью. Как он поведёт себя теперь, когда старые союзы потеряли силу?
Мономах был убеждён, что наилучшим решением будет свадьба Евфимии с Коломаном. Он пошёл к дочери и объявил ей свою волю.
Правду сказать, в сердце Евфимии ещё жил волынский князь Ярославец — первая девичья любовь долго не угасает. Весть о том, что он женился на её племяннице, больно отозвалась в душе девушки. Она много плакала впотай, но, услышав от отца весть о предстоящем замужестве, ахнула:
— Правда ли, батюшка? За кого же?
— За Коломана Угрского. Правда, он латинянин, но король. Ты станешь королевой венгерской и сможешь повернуть Венгрию к союзу с Русью. И твой сын станет королём.
— Но я... не хочу. — Евфимия отвернулась к окну.
— Не бойся. Твои сёстры вышли замуж, племянницы тоже. Пришёл и твой черёд. Коломан хоть и стар...
— Стар? — переспросила девушка.
— Стар. И хотя понимаю, что тебе он может не понравиться, да ничего не поделаешь. Надо.
— Но отец, я не хочу! Я бы хотела уйти в монастырь...
— Что? — Мономах поразился. Подобного он от дочери не ожидал. Мало того что две его сестры стали монахинями, так теперь и младшая, любимая дочь!
— Да, в монастырь, к тётке Янке! Отец, не отдавай меня за старика!
— Эвон, чего испугалась! — усмехнулся Мономах. — Долго он не протянет, а ты останешься правительницей, как прабабка Ольга при Святославе. Вся Венгрия будет под тобой! Об этом думай! Я уж обо всём уговорился.
— Но ты сам говорил, что угры — латиняне...
— Ничего! Я говорил с митрополитом Никифором, дабы узнать, как отверглись они от православной веры. Ничего особенного нет. Так что готовься!
Мономах вышел, и до самого отъезда Евфимии больше лишним словом с ней не перемолвился. Слёзы дочери для него были водой — сегодня пролилась, а назавтра высохнет. Он даже радовался, что придержал её в прошлом году, не отдал за Ярославца. Велика ли честь для дочери великого князя быть замужем за его подручником? Изяславов корень потерял на Руси всю силу. Им теперь вряд ли удастся воссесть на золотой стол, а в повиновении держать — другое дело. Будущее — стареющий Мономах это ясно понимал — за детьми. Сыну Мстиславу достанется по наследству распря с Волынью. Ему и разбираться — ведь Елена его дочь.
О будущем думал он и когда осенью того же года женил сына Романа на дочери Володаря Ростиславича. После ослепления Василька неистовые братья попритихли — из них двоих младший был самым деятельным и, став в тридцать пять лет калекой, устранился от дел. На долю его брата Володаря выпало оберегать сразу две волости — свою и Василькову, ибо сыновья теребовльского князя были слишком малы, чтобы сами водить полки. Оставшись одни в окружении угров, ляхов, болгар, византийцев и половцев, братья Ростиславичи обрадовались союзу, и брак был заключён в считаные дни.
Единственное, что омрачило жизнь Мономаха, была смерть сына Святослава. Тихий болезненный мальчик, которого девятнадцать лет назад отдали заложником Итларю и Китану, с годами превратился в тихого болезненного юношу, великого любителя книг. Он часто хворал и потому не ходил в походы с отцом и братьями, оставаясь дома и блюдя Переяславль. И сейчас он жил в нём, не мешая Ярополку. Все потихоньку смирились с мыслью, что он, подобно Святоше Давидичу, уйдёт в монастырь, но этого не случилось. Святослав угас незаметно в разгар зимы, ушёл, ни на что не жалуясь и ни о чём не жалея.
Только-только справили сороковины по Святославу, только-только Мономах, вернувшись в Киев, зажил прежней жизнью, пришла от Волынских пределов весть — через Угрские Ворота перевалил обоз королевы Евфимии Владимировны. Дочь возвращалась к отцу.
Мономах сперва не поверил, но примчавшиеся гонцы короля Коломана подтвердили весть, а ещё несколько седмиц спустя Евфимия действительно стояла на пороге, зябко кутаясь в шубу — ту самую, которую уложила в качестве своего приданого. Отец и дочь встретились глазами.
Евфимия сильно переменилась. Это была всё та же красавица, строгой северной красой пошедшая в мать Гиту и прабабку Ингигерд Шведскую. Но первые морщинки прорезали её строгое чело, взгляд прекрасных глаз потух, а веки покраснели от многих слёз. Губы жалобно кривились.
— Пустишь ли, — еле выговорила она, — на порог, отец?..
И, не дожидаясь, сама прошла и тяжело опустилась на лавку. Мономах остался стоять, сверху вниз глядя на дочь. На ней было русское платье, и только убор замужней женщины был венгерским.
— Откуда ты? — только и спросил князь.
Евфимия вскинула мгновенно набрякшие слезами глаза.
— Откуда? — вскричала она срывающимся голосом. — От Коломана твово, будь он неладен! Отослал меня. Видеть не желает...
Голос её сорвался, и она зарыдала, спрятав лицо в ладонях.
Мономах тоже присел. Он не торопился утешать дочь — поотвык, очерствел сердцем после смерти жены да в великокняжеских заботах. Да Гита никогда и не плакала и даже смерть Изяслава пережила тихо, пряча горе внутри.
Молчание отца оказало целительное действие. Вскоре Евфимия выпрямилась, отирая глаза и губы, и заговорила тихим, пустым голосом:
— Кабы ты ведал, что я пережила, батюшка! Да меня Коломан ни во что не ставил! Своих людей приставил, чтоб день и ночь стерегли, будто я пленница. Из светёлки целыми днями не выходила, и ко мне никого не пускали. А ежели и выйдешь, то чтобы перед его родичами и гостями покрасоваться — глядите, мол, все, какова у меня жена. Постоишь, будто идол, раскрашена да наряжена, поулыбаешься — и опять в свою темницу, под замок... А ночи... — Евфимия всхлипнула. — Каждую ночь заходил, проклятый! А ведь он стар и крив. Шепеляв, лыс, хром, дух от него тяжкий... так от холопов не пахнет, как от него несло! Дёснами щербатыми улыбается, мнёт меня всю, тискает, в лицо жарко дышит. Мне тошно, а я улыбаюсь в ответ, говорю, что люблю... А он не верил! Никогда не верил. Всё допытывался, не остался ли у меня на Руси сердечный друг.
— Да какой друг, — не сдержался Владимир, — когда ты у меня как перловица в ларце...
— Вот и я то же говорила, — вздохнула Евфимия, — а он тогда по-иному пытать стал — дескать, на Руси не было, так тут успела кого завести. Я божилась, а ему всё нипочём. Слуг, воев-то, убрал. Старух каких-то понаселил, чтоб следили да наушничали. К окну не подойди — авось полюбовника высматриваю. И к гостям перестал выводить. А коли обычай того потребует, так выведет, а уж после, ночью, отыграется. Мало всю не обнюхает, а потом щипать и мять примется... И всё пытает — с кем я да когда. Да какие поносные речи про него с полюбовником вела, да как замышляю его со свету сжить, чтоб самой править, да с кем из родни его сношусь, чтоб мужа погубить... Я все глаза выплакала. Такая тоска меня порой брала, что хоть руки на себя накладывай. А я ведь...
В верхних сенях было прохладно — тепло проникало только через двери во внутренние покои, — но Евфимия распахнула шубу, открывая раздутое чрево.
— Тяжёлая ведь я, — с придыханием воскликнула она. — Когда говорила, надеялась, что обрадуется — он ведь хотел наследника. А Коломан... — снова захлюпала носом, только пуще взъярился. «От полюбовника, — кричит, — понесла и хочешь, чтоб я твоего щенка в королевичи произвёл! Не бывать, мол, такому!..» Вот и выслал. А это его дитя. Мне ли не ведать...
Она обняла чрево обеими руками, глядя на него со смешанным чувством нежности матери к нерождённому ребёнку и досады на непутёвого отца, отрекающегося от своего чада.
— Я уеду, — еле слышно прошептала Евфимия, не поднимая глаз. — Куда хошь уеду, в монастырь уйду. Токмо дай родить, батюшка...
— Чего уж, — Мономах поднялся, — али я враг своему внуку?.. Живи.
Настал новый, шесть тысяч шестьсот двадцать третий год От Сотворения мира (1115 от Р.Х. —
В первый день месяца травеня (мая. —
На этот праздник съехались все князья Русской земли, все старшие Ярославичи.
Мстислав накануне приезжал уже в Киев — на вокняжение отца. Перед этим он встречался с отцом и некоторыми братьями только на свадьбе дочери Елены. Сейчас у него подрастала третья дочка — Ксения. Бойкая, живая девочка созрела для замужества, несмотря на лета — в конце зимы ей исполнилось всего двенадцать, но она уже была не по годам взрослой.
Вместе со Мстиславом приехал и его старший сын Всеволод. Стрыи — Ярополк, Роман и Вячеслав — впервые видели сыновца и нашли его во многом похожим на отца.
Отозвались на приглашение и Святославичи. Последние годы они жили тихо-мирно в своих вотчинах, не высовывая оттуда носов и ничем не напоминая о себе. Но тут приехали всем родом — и Давид с четырьмя сынами — старший, Святоша, всё больше отдалялся от мира и уже жил в монастыре. Приехал и Олег — совсем седой, согбенный болезнью и почти сгоревший от внутреннего огня, тоже с сыновьями. Издалека, из Рязани, прискакал последний Святославич, Ярослав, со старшим сыном Ростиславом. Откликнулись на приглашение и потомки Святополка — Ярославец Волынский прибыл вместе с младшими братьями и всем семейством. Нежданно-негаданно в Киев приехали и потомки Всеслава Полоцкого — старший, упрямый и во всём следующий по отцовым стопам, Глеб со своими сынами, Давыд с молодым сыном Брячиславом, их братья Святослав и Ростислав. Не приехали только Борис Всеславич и самый старший — Рогволод, а также хворый Роман. Подарком судьбы стал для Мономаха приезд жениха средней дочери, Агафьи, — Всеволода Давыдовича Городенского. Посватавшись к Мономаховне, сын Давыда Игоревича стал союзником и помощником Владимира Всеволодовича. Не было только никого из Ростиславова корня, и жена Романа Владимирича Настасья напрасно ждала приезда отца либо кого из братьев.
Князья собрались накануне, ещё до освящения Вышегородского храма. Всеславичи заняли давно пустовавший Брячиславов двор, Святославичей Мономах, как ближних родичей, разместил в Берестове. За это Олег был ему в глубине души благодарен — Новгород-Северский князь в своё время слишком много вытерпел от Мономаха и не мог спокойно смотреть и слушать, как новый киевский князь расточает мёд и елей.
Зато Мстислав был рад лишний раз побыть с отцом. Он не смог прибыть на свадьбу брата Романа и похороны Святослава и теперь навёрстывал упущенное. Хотел повидаться с Еленой, но Ярославец не отпускал жену ни на шаг. Только в самый день приезда отец и дочь смогли накоротке повидаться. Мстиславу бросилось в глаза, как бледна и болезненно-худа Елена. Она была с двухгодовалым сыном Юрием, и видно было, что девочка — замужество и материнство не изменило её, — просто не знает, что делать с ребёнком.
Приехав в Киев, Мстислав сразу отправился к отцу в терем. Они обнялись. Мономах внимательно разглядывал старшего внука, рослого, ещё по-юношески долговязого Всеволода. Второго сына, Изяслава, Мстислав оставил в Новгороде заместо себя.
— Как меньшие? — спросил Мономах. Меньшими он называл двух младших сыновей Мстислава — Святополка и Ярополка.
— Растут. Святополка зимой на коня сажали.
Самый младший сын родился накануне свадьбы Ярославца и Елены, посему его и назвали в честь тогдашнего великого князя.
— А Христина как?
— Зимой ей недужилось, да к лету оправилась.
— Привёз бы. Я б посмотрел на сноху.
— С младшими она. Некогда.
Владимир Мономах хотел возразить, что его Гита, несмотря на беременность, всюду сопровождала мужа.
— Что Евфимия? — вспомнил Мстислав о сестре.
— Сына родила. Борисом назвали. Борисом Коломановичем.
— А Коломан-то что?
— А что ему? Помер, оставил стол брату, Стефану.
Оба помолчали, вспоминая Венгрию и её государей.
Сколько хлопот доставили угры в прошлом и всё никак не хотят усмириться! То ищут союзов с Русью, то сами рвут с нею связи.
От Венгрии мысли сами собой перетекли на русских князей.
— Елену-то видел? — спросил у Мстислава отец.
— Нет. Ярославец отговорился — дескать, недужит княгиня. В дороге ей худо сделалось. Чую — не будет ей за ним житья.
— Да, Святополково гнилое семя ещё попортит кровь Руси, — согласился и Мономах. — А всё же не следует нам первым начинать свару. Пущай вороги сами себя проявят. Помнишь, как сказано в Писании: «Поднявший меч от меча погибнет».
— А ещё говорят: «Худой мир лучше доброй ссоры», — подхватил Мстислав. — Отец, нынче в Киеве все князья собрались. Самое время уладиться, коли у кого на кого обида.
Мономах покачал головой. То, что сын умел мыслить далеко и широко, его радовало, но в то же время на память приходили другие княжеские снемы — съезд в Любече, после которого обманом захватили и ослепили Василька Теребовльского. И другой съезд — в Уветичах, когда осудили Давыда Игоревича. Ныне братья Ростиславичи сидят тише воды, ниже травы, да и сын у Давыда Городенского вырос не в отца — смирнее и добрее. Однако на место одних смутьянов встают другие. Что-то будет...
— У кого с кем обида, Мстислав? — промолвил Мономах. — Святославичи смирились — Давид всегда на моей стороне был, Олег в прежние годы крови попортил, однако присмирел. Ярослав вовсе не страшен — сидит в своей Рязани, мордвой обложен — и ладно. Вот разве что Всеславичи... Глеба Минского помнишь? — Мстислав кивнул, хотя лично князя в глаза не видал. — Сызнова воду мутит. Промеж Всеславова племени нет мира. Борис, старший, среди них никакой силы не имеет. Всё под себя Глеб захватил. До того младший братьев и сыновцев довёл, что Роман Всеславич вовсе из Полоцкого княжества уехал, а Давыд Всеславич под руку Киева просится.
— Нешто так? — встрепенулся Мстислав. Он с юности знал о давней ссоре Ярославичей со Всеславьичами. В молодости сам Владимир Мономах испытал на себе тяжкие последствия этой распри, и Мстиславу было тревожно-радостно слышать, что давние враги их рода ослабляют сами себя.
— Истинно так, — покивал Мономах. — Давеча, прямо перед тобой, приходил от него человек — принёс добрую весть. Я и ранее слышал, но только теперь уверился. А ведь у Давыда сын Брячислав неженатый...
Мономах с вызовом глянул на сына, и Мстислав спокойно кивнул, отвечая невысказанным мыслям отца. Третья дочь, Ксения, подрастала. Пора ей замуж.
Венец крепче привяжет одного из полоцких князей, вобьёт клин в их род, ослабит будущих врагов.
— Жаль, у Святославичей нет дочерей на выданье, — нахмурился он, продолжая мысль. — Всеволод возмужал... Вот разве что Святошины дочери... Переговорить нешто?
— Переговори, сын, — обрадовался Мономах. Великий киевский князь знал, что он не вечен. Рано или поздно, а и ему сходить в могилу вслед за отцом, матерью, братьями и сёстрами. Умрут и враги. А дети останутся. И будут жить. Мстислав правильно делает, думая о будущем. Ему княжить после отца — в этом Владимир Мономах был уверен.
Храм в Вышгороде заложил ещё Святослав, но так и не увидел его достроенным. Изяславу было не до каменного строения, Всеволод продолжил было дело старшего брата, да забросил на полпути. Потом пришёл черёд Святополка, который сперва не сильно увлекался зодчеством, и только к концу жизни решил достроить храм. А завершали его отделку и роспись стен и потолков уже при Владимире Мономахе. И, раз вспоминали только заложившего храм князя и того, кто ныне правил, выходило, что Святополк вовсе не приложил к нему рук.
А посему раку[10] с мощами святых несли к храму старейшие князья — сам Владимир Мономах, Давид Черниговский, Давыд Всеславьич — как будущий родственник и союзник Мономаха и Мономашичей. Олег Святославич, здоровье которого слабело не по дням, а по часам, сперва тоже хотел идти, и Мономах уже согласился с этим, но вдруг отказался, четвёртым подставил сильное плечо Всеволодко Городенский, будущий Мономахов зять.
Вышгород бурлил с рассвета. Прослышав о большом празднике, люди стали стекаться сюда ещё со вчерашнего дня. Многие приходили водой из Киева, Любеча и ближних сёл-деревень. До крыльца княжьего терема в Вышгороде долетали брызги волнующегося людского моря.
Широкие украшенные двери нового, вчера только освящённого храма распахнулись навстречу ракам с мощами святых. Сами князья воздавали почести давно почившим родичам, первым страстотерпцам за землю Русскую. Мономах знал, что именно так, а не иначе написал в новой «Повести временных лет» игумен Сильвестр Выдубицкий. Сами князья, как простые паломники, несли мощи на своих плечах.
Людство возликовало. Впервые за долгое время собрались здесь все князья Рюрикова дома — потомки Ярослава Мудрого и правнуки Изяслава Владимирича, его старшего брата, умершего слишком рано, чтобы его дети наследовали золотой стол. Однако же не забыли, пригласили изгоев-Всеславьичей.
Медленно выступали князья. Олег Святославич вышагивал рядом с братом Давидом — худой, согбенный, совсем седой, с серым, землистым лицом и глубоко запавшими глазами. Его сжигала лихорадка. Хотелось прилечь и забыться тяжёлым сном, но он был князем, сегодня был его день, и Олег старался ступать твёрдо и широко, приноравливаясь к шагам других князей.
Те, кому не досталось почётных мест, шли позади, в парадных одеяниях, с непокрытыми головами. Некоторые опускали глаза, и простодушный люд думал, что князья молятся. Но это было не так. Опускал глаза Ярославец Святополчич, не в силах от душившего его негодования смотреть на идущего впереди Мстислава Владимирича. И не только потому, что зять не любил тест, — досада на отвернувшуюся удачу глодала Волынского князя. Два года миновало, как умер великий князь Святополк, а его сыновей уже забыли. Кабы не женитьба на Елене Мстиславне, не пригласили бы Ярославца. Меньших братьев, Изяслава и Брячислава, вовсе забыли, словно и нет их на свете. А ведь могли бы уступить ему место у раки — как-никак он не изгой, он сын великого князя и сам в свой черёд поспорит о золотом столе. Всеволодке Городенскому стола не видать как своих ушей. Правда, доходят слухи, что он помолвлен с самой младшей Мономаховной — Агафьей. Девушке всего тринадцать... Мысли перекинулись на Евфимию, которая могла бы стать его любовью и доброй женой. Даже в этом обошли сына Святополка!
Похожие чувства терзали Глеба Всеславьича Минского. Из приехавших князей он был самым старшим в роду потомков Всеслава — слабосильный Рогволод и Роман, которого вовсе выгнали из волости, не в счёт. А честь нести раку с мощами святых досталась не ему.
Гордость и достоинство, доставшееся от отца, неистового Всеслава Чародея, мучили Глеба. Он помнил, чей он сын, чтил свои корни и так легко отрекаться от старой вражды не собирался. Пусть нет в живых троих Ярославичей, терзавших в порубе его отца, пусть не довелось самому Глебу хлебнуть горя в плену, пусть умер отец — живы его сыновья и живы потомки его обидчиков. Владимир Мономах был тогда в Киеве, удирал без оглядки от восставшей черни, с которой теперь заискивает. Он тоже должен помнить... И этой памятью загорался взор минского князя всякий раз, как он видел невысокого, широкого в кости Киевского князя, идущего впереди с непокрытой головой. Добро ещё что широкие плечи его сыновей и идущего следом Давида Черниговского то и дело закрывали Мономаха!
Тем временем шествие застопорило ход, но не по своей вине. Едва передние увидели князей с ракой, по волнующейся в тревожном ожидании толпе прокатилось волной: «Несу-ут! Несут!» и все, от мала до велика, желая получше видеть и, коль повезёт, самим прикоснуться к мощам святых, прихлынули вплотную. Перед церковным причтом — митрополит Киевский Никифор самолично возглавлял шествие — сомкнулись волны людского моря. Задние напирали, передние сопротивлялись. Возникла давка. Кто-то закричал. Взвизгнула женщина.
Мономах остановился, выпрямляясь и озирая людское беспокойное море. Разгонять толпу копьями дружинников долго, да и увязнут в такой толчее. Тут не обойдёшься без крови, а проливать её в такой день негоже. Он обернулся, поискал глазами своих бояр.
Иван Войтишич был первым, кто угадал невысказанный приказ Мономаха и шагнул вперёд:
— Что велишь, княже?
— Накажи метать в толпу серебро и паволоки.
— Как же? — не понял боярин. — Сколько?
— Мечи, не считая.
Иван Войтишич, работая локтями, исчез, а некоторое время спустя показались конные дружинники. Наезжая на толпу, они горстями швыряли из висящих на поясах калит серебро. Один, широко размахнувшись, метнул отрез алого шёлка.
Толпа как пёсья свора — может накинуться и растерзать, не ведая жалости, но, коль поманят её вкусной косточкой, мигом обо всём забудет. Так и случилось. Серебряная россыпь дождём летела, и люди, забыв о мощах и князьях, ринулись подбирать нежданное богатство. Из-за паволок устроили настоящую драку, рвали дорогую ткань на полосы. На месте остались немногие — те, кто и без этой щедрой подачки не жаловался на жизнь.
— Чернь, — презрительно скривился Олег.
— Чернь, — вздохнул Давид.
— Чернь, — с затаённой ненавистью выдохнул Ярославец.
— Народ, — подумал Владимир Мономах.
Путь был свободен. Выпевая строфы торжественного стиха, вперёд важно поплыли митрополит Никифор с причтом, за ним следом епископ Феоктист Черниговский, Лазарь Переяславльский, Даниил Юрьевский и чины поменьше — игумен Выдубицкого монастыря Сильвестр, игумен Печерского монастыря Прохор, ставленный не без помощи Мономаха, поп Никита Белгородский и прочие. Следом, чуть покачиваясь, плыли раки со святыми мощами, а позади шли князья и бояре — многие с жёнами и старшими детьми.
Когда мощи поднесли к дверям, грянул хор, и слаженное молитвенное пение на миг оторвало толпу от дележа серебра и паволок. Поворотившись к храму, люди крестились, кланялись, шептали молитвы, и под тихий, шелестящий гул их голосов раки вплыли в храм.
Торжественная служба растянулась надолго, но после неё князья и ближние бояре не спешили расходиться. Предстояло решить важный вопрос — куда положить мощи святых.
Владимир Мономах, при коем храм завершался и отделывался, самолично не раз заезжал сюда полюбоваться внутренним, ещё не законченным убранством. Он уже всё для себя решил и вышел вперёд.
— Вот здесь, — показал он в центр, — установим мы серебряную общую раку для страстотерпцев. Я сам обязуюсь поставить на её крышку чистейшее серебро и очеканить её узорами лучших киевских златокузнецов.
— Так еси прилепо будет, — поддакнул Всеволодко Городенский, желая выслужиться перед будущим могущественным родичем.
— Золото есть словеса твои, сын мой, — важно закивал Сильвестр Выдубицкий. — Князьям, за Русь пострадавшим, самое почётное место.
— Это как так — здесь? — Олег рванулся вперёд с неожиданной прытью. — В середине?
— В середине, — кивнул Мономах.
— Не дозволю! Отец наш, коий о храме сем первый опечалился, наказал боковую камору сделать в правой стороне. Там мощам и место. Давиде, молви!
— То воля батюшкина, — поддакнул Давид, оглянувшись вправо, где темнел коморный придел.
— Не дело князей в угол загонять, будто смерда какого! — возразил нарочито громко порывистый Ярополк. — Борис и Глеб нашего рода, княжеского. По роду им и честь. Где великий киевский князь порешил, так раку и установить!
— Не дам! — крикнул Олег, раздувая крылья узкого носа. — Не дам рушить волю отца моего! Како всех князей кладут, так и этих положат. Братьев твоих, Изяслава да Святослава, небось не посередь храма упокоили!
При этих словах уже не только Ярополк, но и Мстислав, и Роман, и Вячеслав, и даже молодшие, Андрей и Юрий, пошли красными пятнами и двинулись на Олега Святославича. Но возле него стеной встали его сыновья — Всеволод, Святослав, Игорь и Глеб. С другой стороны вместе со сыном Ростиславом подоспел Ярослав Святославич. Шагнули ближе и дети Давида — Всеволод и Ростислав. Старший Святославич колебался — честь рода боролась в нём с привычным послушанием Мономаху.
— Не дадим, — за всех заявил Всеволод Ольгович, — рушить волю дедову. Святославом Ярославичем сей храм начат — нам, его потомкам, и решать.
— Я великий князь, — попробовал усовестить князей Мономах. — Слово моё — закон.
— Сегодня князь ты, а назавтра кто другой, — возразили. — Кого ещё земля призовёт.
Владимир побледнел при этих словах. Скрытая угроза почудилась ему. Много, ох много непокорства в русских князьях. Вон Всеславово племя стоит, усмехается. И Ярославец тоже так глазами и стрижёт!
— Покамест князь великий я, моя воля — закон, — начал Мономах. — Иль не чтите вы память о пращурах, что готовы поперёк пойти? Глеб-то ведь муромским князем был! Нешто князья муромские его не уважат?
Это был прямой вызов и упрёк Ярославу, младшему Святославичу, но тот молвил, не моргнув глазом:
— Не пращура своего прах хороню.
— Борис и Глеб за Русь пострадали!
— И мы за Русь стоим!
— Как же за Русь-то стоите, когда не желаете уступить в малом?
— Руси-то мы уступим, но ты ли — Русь? — сузив глаза и шаря по боку, где обычно висел меч, выкрикнул Олег. — Не ты — Русь. Не я! И не они все! — отвёл он рукой князей и бояр. — Не здесь — Русь, а в сердцах наших. Сумеем сердца сохранить, сумеем и в лихую годину русскими остаться — и Русь сбережём. А ежели совесть свою проспим да прогуляем, на кой ляд мы Руси нужны. Русь — она обычаем дедовским стоит. И не нам их рушить. Как отец наш завещал, так и будет. Твой-то отец тогда с ним не спорил!
Владимир Мономах, правду сказать, онемел от речи своего давнего соперника. Слишком похожи они были, князь переяславльский и новгород-северский, чтобы ужиться вдвоём на одной земле. Слишком много в прошлом стояло между ними: и богатый Чернигов, который Мономах отнял у Святославичей при согласии и поддержке отца, и место на лествице. Изяславово племя с горем пополам удалось смирить. Кабы получилось сломать Святославичей — вот было бы хорошо! Не стало бы у Владимирова племени соперников, и стал бы он новым единовластцем, как Ярослав Мудрый.
Мономах молчал, но его сыновья — нет. Спор разгорался, становясь всё более злым. Раки с мощами святых стояли, забытые, посреди храма, а по обе стороны сгрудились князья и бояре. Только Всеславичи не спешили примкнуть к кому бы то ни было.
Но прежде чем горячие молодые князья успели договориться до непоправимого, между ними встал епископ Феоктист Черниговский. Был он, в отличие от Никифора, слаб телом, казался измождённым и в согласном хоре певчих его голос был слабее всех, но тут обрёл нежданно мощь. Как крылья, взметнулись полы епископской мантии.
— Остановитесь, братья-князья! — От неожиданно резкого голоса примолкли все крикуны, даже Всеволод Ольгович, избравший себе в личные враги почему-то Ярополка Владимирича. — Остановитесь! Так-то вы чтите память мучеников? Братья ваши, Борис и Глеб, за то смерть приняли, что отреклись в братню распрю вступать — Борис убит был, правое дело защищая, а Глеб — от неправого укрываясь. Они Руси мира желали, чтоб братьям их полюбовно договориться можно было. Они о мире радели, а вы что? Над их останками распрю затеяли!
Князья притихли, оглядываясь друг на друга. Ярополк сопел, как разъярённый бык-тур. Всеволод отвечал ему таким же тяжёлым взором. Олег и его братья гневно озирались по сторонам. Мономах приходил в себя.
— Правду молвил ты, отче, — сказал он, отирая высокий, с залысинами, лоб. — Едва не нарушили мы мира и души свои не погубили, в божьем храме о мирском заспорив. Едва память павших не оскорбили небрежением... Но как нам поступить? Молвите своё слово, святые отцы. Как вы порешите, так и будет!
Князья мигом притихли, глядя на митрополита, епископов и игуменов. Сам Никифор Киевский, епископ Переяславльский, игумены Выдубицкий, Печерский и Белгородский, были Мономаховыми людьми. Владимир не сомневался, что они примут его сторону. Но речь повёл тот же Феоктист.
— Ежели суд людской не в силах рассудить, надлежит Божьему провидению довериться в деле. А посему надобно, помолясь, метнуть жребий, и на кого судьба укажет, того и правота будет.
Иного ожидал Мономах от епископа. Известно ведь, что духовные лица не доверяют жребию, предпочитая полагаться на Божью волю и наперёд не загадывать. Но другие князья высказали своё согласие.
Судьбу пытали на другой день, и выпал жребий Святославичей. Олег, коий и выступал от троих братьев — его знали больше, нежели старшего Давида, — так разволновался, что задрожали руки, и он был вынужден уступить честь метать жребий брату Ярославу. Но стоял подле, нервно сжимая и разжимая тонкие, пергаментные пальцы, а когда митрополит Никифор шумно объявил, что Бог на стороне Святославичей, гордо расправил плечи и новым, помолодевшим, взором обвёл собравшихся князей.
Потом князья вернулись каждый в свою волость. Но, как и всякий раз, когда в одном месте собираются князья, праздник в концу превратился в съезд. На пиру, устроенном Олегом Святославичем, рекой лились не только вина, но и речи, продолжаясь на другой день в теремах.
Окрылёнными разъезжались князья по своим волостям. Давыд Всеславич спешил в свой Изяславль готовиться к свадьбе сына Брячислава с дочерью Мстислава Ксенией. В конце лета девушка должна была прибыть к новой родне, следовало спешить.
Счастлив был и Всеволодко Городенский — на осень назначили его свадьбу с Агафьей Владимировной. Он успел повидаться с девушкой и даже вдосталь нацеловаться в вишнёвом саду.
Полон радужных надежд был и Олег Святославич. Он снова почувствовал себя молодым и сильным и, одержав победу над Мономахом — победу, одобренную самими Борисом и Глебом! — уже готовился к новым свершениям. Его сыновья обещались во всём слушаться отца, даже сыновцы Давидичи — и то тянулись вослед. Олег успел переговорить с Глебом Минским и другими Всеславичами о том, как бы совместно укротить зарвавшегося Мономаха. Помятуя, что в своё время отец Мономаха лишил лествичного права своего брата Святослава, Олег не хотел, чтобы с детьми повторилась та же история. Он знал, что Мономах думал урядиться с ним о новых «Уставах», устанавливающих справедливые резы для должников. Ни с кем, кроме Олега Святославича, не хотел рядиться об этом Мономах. Но — не заладилось. Камнем преткновения легла меж князьями рака с мощами святых. Что ж, коли Мономаху так нужен его, Олега, совет, пущай за ним и побегает. А он, новгород-северский князь, ещё подумает, что просить взамен.
Но мечтам не суждено было исполниться. Та сила, что Олег ощущал в начале мая, та вспышка энергии были не выздоровлением, а последним посылом измученного тела. Немощная плоть больше не могла удерживать в груди мощный дух. Вскоре после возвращения в Новгород-Северский Олег Святославич слёг и в начале зарева-месяца (август. —
Не было мира на Руси. На востоке Ярополк отражал нападения половцев, которые, зная о смерти Святополка, решили, что у русских опять распря и, значит, сильной власти нет. В ответ Владимир Мономах устроил поход, подобный тому, что уже был пять лет назад, решив дойти до Волги и под корень извести для Руси угрозу половецких нашествий. Но хотя сын его Ярополк и захватил Шарукань-город и привёз оттуда себе жену, красавицу ясску, сам поход закончился ничем.
А всё из-за минского князя. Глеб Всеславич, согнав со стола брата Романа, стал самым сильным из полоцких князей. Стареющий, хворый Рогволод и слабый Давыд не могли ему противостоять, а младшие братья, Ростислав и Святослав, во всём слушались Глеба. Владимир Мономах, посчитав, что приезд полоцких князей на перенесение мощей Бориса и Глеба есть знамение поздней любви ко всей Руси, призвал их на битву с половцами. Но у полочан были свои резоны — что ни год, досаждала им набегами литва да ятвяги, и снять дружины с места ради половцев, которых жители Друцка, Минска, Изяславля и Усвята в глаза не видели, никто не желал. Да Глеб не хотел слушаться Мономаха. Отрезанный ломоть — Полоцкий край, и нечего пытаться приставить его обратно!
Владимир Мономах рассудил иначе и вывел полки против Минска. Сыновья Давида Святославича послушно следовали за ним. Не упрямился и Всеволод Ольгович — пошёл в поход по приказу великого князя. Мономашичи — Ярополк и Вячеслав — стали брать город за городом.
Глеб затворился в Минске, приготовясь к долгой осаде. Но и Мономах упёрся — придя под стены города и порушив посады, велел ставить для себя дом. Всем своим видом великий князь давал понять, что готов простоять под стенами Минска хоть полгода, хоть год, хоть два, а надо будет — и вовсе доживёт тут до смерти.
И дрогнул Глеб Всеславьич. Был он совсем малым, когда Минск и Полоцк пожгли и порушили союзные полки Ярославичей после страшного боя на Немиге. Тогда мать-княгиня с младшими детьми укрылась в дальних крепостцах, а Всеслава вместе со старшими сынами, Рогволодом и Борисом, в цепях увезли в Киев. Хоть и был ребёнком, Глеб навсегда запомнил страх тех дней. А теперь он сам отец, и его сыновья и малая дочка глядят на него испуганно-доверчиво. Согласиться, чтобы дети пережили то, что довелось испытать их родителям? Какое сердце выдержит это?
...Мономах торжествовал, глядя, как пешим, с непокрытой головой, вместе с женой и детьми, идёт к нему на поклон минский князь. Как кланяется ему, словно старшему — а ведь и был старше, лет на десять, — и почтительно просит не казнить, а миловать.
Не считается идущей от сердца клятва, вырванная силой необходимости. Глеб Всеславьич не руку сильного Киева над собой признавал — он этим унижением княжьего достоинства спасал жену и детей, спасал Минск, Полоцк и прочие города от разорения войны, покупал мирную жизнь для своих дреговичей.
Мономах ушёл из-под Минска. Вместе с ним ушли его сыновья и союзники, таща награбленное — война такова, победителю должна доставаться награда, какой бы она ни была. Ярополк Владимирич к тому же гнал в свою почти безлюдную Переяславльскую волость жителей взятого копьём Друцка. Половцы так часто ходили в эти края, что многие области совершенно вымерли. Желая наполнить их людом, Ярополк срубил для пленных город Желань.
Но Владимиру Киевскому было уже не до того — одолели новые заботы.
Много лет назад Мономах отдал старшую дочь Марицу в жёны за Льва, сына императора Диогена. Тот был ослеплён и казнён, семья пропала без вести, и вдруг нежданно-негаданно объявился Лев, выживший сын прежнего императора. Владимир Всеволодович, тогда ещё князь переяславльский, радостно ухватился за объявившегося царевича. В Константинополе сидел тогда узурпатор власти Диогенов — Алексей Комнин, сын узурпатора Исаака. Комнины взяли власть незаконно — убив императора. Они были уверены, что их власть продержится долго — у Комнинов была армия. Крестоносцы, приходя воевать Гроб Господень, приносили императору Алексею вассальные клятвы, причём в числе его вассалов были и принцы многих стран Европы. Стань они королями — и Византийская империя раскинет свои крылья на Францию и Германию.
Первый поход Льва «Девгенича» закончился неудачей — нанятых им половцев разбили в Подунавье. Прежние союзники от него отвернулись, и только Владимир Переяславльский втайне помогал зятю.
Помощь эта усилилась, когда родился сын, названный Василием, — по крестильному имени деда Мономаха.
Тут-то Владимир словно проснулся. Его дед, Константин Мономах, был законным императором Византии, он пришёл к власти, женившись на базилиссе Зое, что по законам империи признавало за ним и его потомками право на императорскую диадему. И ничего, что его дочь, отданная на Русь, родилась не от этого брака. Она была дочерью императора, и в отсутствие потомков мужского пола её дети становились наследниками престола.
Ныне таковым был Владимир Мономах, великий князь киевский. Пусть Лев Диогенович оказался самозванцем — Марица Владимировна законная дочь Мономаха, внука императора, а её сын — наследник... Наследник Византийской империи! Законный наследник!
Было от чего закружиться головам. Кровь Мономахов — кровь законных императоров — не иссякла с годами. Став великим князем киевским, Владимир Всеволодович оглянулся по сторонам, окинул придирчивым взором прошлое и вспомнил — его пращур, Святослав Игоревич, тоже мечтал подчинить себе Болгарию и даже желал перенести столицу в Перемышль, поближе к новым волостям. Ныне мечта деда стала явью для внука. Власть Комнинов не устоит, если под стены Константинополя явятся русские дружины, чтобы усадить на трон базилевсов тестя законного наследника престола. Льва потом вовсе можно убрать или оставить номинальным правителем, наместником русских князей. Ведь ценен не он сам, а его сын, внук Владимира Мономаха и праправнук Константина Мономаха. Василий Мономах, русский князь на престоле Византии. И сама Византия — часть Руси! А раз на её территории находится Гроб Господень и многие владыки Европы принесли императору клятву верности... Да, было от чего кружиться голове!
В минуты душевных терзаний Мономаха спасала только молитва. Он отправился в Выдубицкий монастырь Святого Михаила, где уже третий год шла работа над новой «Повестью временных лет». Владимир часто наезжал сюда, справлялся, как движется дело. Новая «Повесть» должна быть проникнута духом единой власти — многие старые сказания следовало переписать так, чтобы было ясно — ив древности наши предки мечтали о едином государстве. Потому и Рюрика призвали, потому и Владимир Креститель победил своих братьев Олега и Ярополка, потому и Ярослав Мудрый стал единоличным князем, потому и ныне он, Владимир Мономах, занимает золотой стол. И везде главным был сильный князь.
Сильвестр, игумен Выдубицкий, встретил князя на пороге своих палат, сразу провёл в покои, где велась перепись летописей — знал, о чём чаще всего думает Мономах. Но сегодня киевский князь был явно не в себе. Он рассеянно перебирал исписанные листы, почти не слушая объяснений святого отца.
— Смутен дух твой, сын мой, — прервал сам себя Сильвестр. — Откройся мне, поведай, что за тягота у тебя на сердце? Всё ли добро в твоей земле?
— Всё по добру, отче. И не тягота у меня на сердце, а дума.
— О чём мысли твои?
Владимир подтянул начальный лист, стал просматривать красиво выписанные строки.
— Вот тут, — нашёл он место, — следует дописать, что славяне, нашего языка и обычая люди, искони жили по Дунаю и Днестру — тиверцы, уличи, прочие. Сиречь, земли по Дунаю, Царство Болгарское, завоёванное империей Комнинов, суть наши старинные земли, и мы имеем на них все права.
Сильвестр посмотрел на Мономаха умными, чуть слезящимися от старости глазами. Он с юности знал Владимира Всеволодовича, был одним из его советников и друзей. Кабы не сан, стал бы думным боярином. Ему были ведомы даже самые потаённые думы великого князя.
— А повести-ка мне, сыне, почто вдруг озаботился ты судьбой иных народов?
— Память пращура Святослава покоя не даёт, — признал Владимир, — когда решился он власть Руси распространить далее на закат. Чтобы под единой рукой объединить все славянские народы. Судьба помешала — зависть, страх и людское предательство. А ведь те же уличи и тиверцы наши!.. Но то дела давно минувших дней, а ныне иное свершается. Сам Господь на моей стороне, и пусть пращур Святослав не верил кресту животворящему. Господь не оставил в стороне благого деяния. Ведаешь ли ты, что у меня внук народился, Василием звать? От Марицы, старшей моей дочери, и Льва Диогеновича? Сей Лев именует себя сыном Романа Диогена. Комнины — суть узурпаторы и сидят в Царьграде незаконно. Мой же внук — законный наследник трона Византийского...
Владимир Мономах, не скрывая, поведал игумену все свои мысли — как пойти войной на Комнинов, свергнуть их и утвердить в Византии старую династию — не Диогеновичей, то Мономашичей. Ну а коли постигнет в сем деле неудача — что ж, тогда хоть Болгарское Царство восстановится. Но править в нём будут потомки Владимира Мономаха. А там — как Бог даст. Авось сын или внук Василия Львовича и станет императором византийским.
Выслушав, Сильвестр широко перекрестился на образа.
— Истинно Русь есть богоизбранная земля, — дрогнувшим голосом сказал он. — И род твой, Владимире, назначен самим Всевышним прославиться в веках. Благословляю тебя, сын мой, тебя и род твой на высокие дела. Дерзай, да о Боге не забывай!
Поначалу всё шло хорошо. Получив от тестя военную помощь, Лев пошёл по Болгарии, занимая один город за другим. Населённые болгарами, людьми славянского языка, города сами открывали ему ворота. Людям надоело владычество Византии, они ещё помнили своих природных князей, помнили времена, когда Болгария не была ничьей провинцией, и надеялись, что так будет снова. В нескольких крепостях произошли восстания — люди нападали на гарнизоны имперских войск, громили их и разоружали. Тревожные вести, обгоняя друг друга, спешили в Константинополь.
Несколько лет тому назад Лев Диогенович уже приходил в Империю, приводил с собой половцев, но тот поход окончился неудачей. Анна Комнина, хроникёр своего знаменитого отца, записала о том в «Алексиаде». Но на сей раз дела обстояли гораздо хуже. За спиной самозванца стоял Владимир Мономах — потомок императоров. Алексей Комнин, пришедший к власти в результате переворота, хорошо понимал, что это означает. Пока русский князь молчал, Комнины были законной правящей династией. Сейчас они превращались в узурпаторов. Дойди это до Европы, и все, кто приносил ему клятву верности, отрекутся от своих слов.
Алексей Комнин не был бы императором, если бы не умел использовать любую возможность. Самозванца надо было остановить, пока не поздно.
Приказ был получен, нужные люди нашлись...
...Случилось это в городе Доростол. Войско Льва только-только переправилось через Дунай, только освоилось на новом месте, когда пришла весть, что с юга движутся полки императора.
Весть принесли два сарацина. Все знали, что Алексей Комнин вместе с крестоносцами воюет против неверных за Гроб Господень, и в войске Диогеновича никто не удивился тому, что сарацины решили помочь врагу их врага. Они просились, и их допустили ко Льву.
Полог походного шатра закрылся. Прошло совсем малое время — и сарацины, кланяясь по своему обычаю, пятясь, вышли и направились прочь. Потом побежали — а заглянувшие в шатёр слуги нашли Льва Диогеновича зарезанным. Кинулись ловить убийц, но те успели добраться до лошадей — а состязаться с лёгкими арабскими скакунами, обгоняющими ветер, северные тяжёлые кони не могли.
Получив весть о гибели Льва, Владимир немедленно призвал к себе переяславльского воеводу Фому Ратиборыча, сына его старого боярина Ратибора, ныне заступившего место отца, и своего сына Вячеслава. Двадцать лет назад шестнадцатилетним отроком Вячеслав уже выходил на рать — против Олега Святославича. Ныне это был взрослый муж, и хотя ратного опыта имел маловато, надежда у князя была.
— Нелёгкую задачу ставлю перед вами, — сказал Мономах. — Идите на Дунай и продолжите дело зятя моего. Многого не прошу, но для внука моего Подунавье завоюйте. Тебя, Фома, ставлю старшим в походе. Времени не теряй, земли сии нам нужны.
— Как повелишь, так и сделаем, — кивнул боярин.
— А тебе, Вячеслав, — Мономах повернулся к сыну, — наказ такой — беречь сестринича своего, ибо он нашего рода, Мономашичей.
— Исполню, батюшка, — отвечал сын.
С тем и ушли.
По первости складывалось удачно. Осторожный Фома Ратиборыч не часто выходил на половцев, но зато привык управляться в чужих землях. Киевские, смоленские и часть переяславльских полков волной прокатились по Нижнему Дунаю. Иные городки сами открыли ворота, другие пришлось брать приступом. Задерживались ненадолго — из числа старых, опытных дружинников Фома Ратиборыч ставил по городам посадников. Те спешили показать своё рвение и сразу начинали выколачивать из населения дань новому князю.
Но когда приблизились к Доростолу, узнали от перебежчиков, что он взят греками.
Широко нёс свои воды Дунай. Северный, левый, его берег был почти весь под русской рукой, а правый, южный, оставался за византийцами. Трудно было рассмотреть дальние берега — не разглядишь, где противные войска. Вячеслав Владимирич долго стоял на берегу, глядя вдаль.
— Чего мы стоим? — вопросил он Фому Ратиборыча. — Почто не переправляемся?
— А надо ли? — усомнился боярин.
— Да как же! Нешто можем мы отцову волю исполнить только наполовину? Что это за Подунавье-то такое будет — половина наша, а половина греческая? Да их-то там, небось, малое число. Император не мог всю армию сюда пригнать. Мы их разобьём.
— А далее что?
— Далее? Мы отомстим за вдовство сестры моей! Нешто оставим в руках врага град, где был убит её муж?
— Так-то оно так. — Фома Ратиборыч полез было в затылок, но застеснялся при молодом князе. Только сдвинул шапку ко лбу. — Да токмо такое уж бывало. Ты, княже, того не помнишь — слишком мал был, а я в поход тот ходил. Тогда Святополк Изяславич только-только великим князем стал. Пошли мы на половцев и дошли до реки Стугны. Мала речушка, разов в десять поменее Дуная будет. На этом берегу мы, на другом — половцы Отец твой, Владимир Всеволодич, говорил, чтоб остаться на берегу и, в грозе стоя, сотворить с погаными мир. А Святополк Изяславич настоял, чтоб переправляться и дать половцам бой. Переправились... А чем кончилось? Разбили наши полки, стрый твой Ростислав, младший брат Владимира Всеволодича, в Стугне потонул. Сами князья едва ушли. А ныне ты желаешь то же сотворить?
— Но я же о сестриниче своём забочусь! О его благе!
— Коль погибнешь — блага ему это не прибавит, а твоему отцу принесёт горе.
Но молодой князь не собирался сдаваться. Теперь не те времена, Дунай — не Стугна, он не Ростислав, а греки не половцы. Как ни спорил Фома Ратиборыч, не сумел переспорить Мономашича. Русские всё-таки попробовали отбить Доростол.
Но Алексей Комнин успел приготовиться. Решалась судьба всей династии — пойдут русские дальше, не быть ему императором. Остановятся — и всё ещё может закончиться хорошо.
Судьба на сей раз была на стороне византийцев. Они даже не дали русским полкам закрепиться на правом берегу Дуная и прогнали их назад. Пришлось возвращаться. Но вернулись Фома Ратиборыч и Вячеслав не одни — с ними вместе прибыла и вдовая Марица с малолетним сыном.
Мономах встречал их у Золотых ворот. Темноволосый и темноглазый — чисто грек, — утомлённый дорогой мальчик без страха смотрел на деда. Тот наклонился и подсадил внука в седло.
— Се есть внук мой и праправнук императора Константина Мономаха, — провозгласил Владимир Всеволодович, приподнимая мальчика над боярами и воеводами. — И быть ему императором по праву рождения!
События, волновавшие Южную Русь, почти не касались Руси Залесской и мало тревожили Русь Новгородскую. Новгород Великий жил своею жизнью. Бояре заседали в думе, купцы торговали и разносили вести, ремесленный люд работал, смерды пахали и сеяли, монахи молились, князь воевал. Мстислав Владимирович дважды ходил на чудь и емь[11], усмиряя их и присоединяя к Новгороду новые земли. И собирался в третий поход.
О том и разговорились бояре, собравшиеся в думной палате посадничьего дворца. В прошлом году на вече выкрикнули Добрыню Рагуиловича, мужа степенного и умудрённого опытом. Был он из числа ближних бояр самого князя и во всём его поддерживал.
Это не радовало старое степенное боярство. Как-то заметили они, что слишком много стало в думе Мстиславовых людей. И добро бы были свои, старинные, как Дмитр Завидич или тот же Добрыня Рагуилович, — ан нет. Вон сидят Мстиславовы доброхоты — Ноздреча, коего на порог бы не пущать, уж больно худороден, да Даньслав. Этот хоть и родом велик, а всё же приятелей у него в думе нет. Или Борис Вышатич — тоже Мстиславов доброхот. Но этот желает и нашим, и вашим выслужиться и Мстислава держится некрепко.
Много воды утекло. Многих нет. Преставился позапрошлой зимой боярин Ядрей. Вслед за ним ушёл Гюрята Рогович. Помер сотский судья Гордята Данилыч, Уступив место сыну Ставру. Тот хоть и молодой, а успел среди больших бояр занять достойное место.
Собравшись вместе, старые бояре косились по сторонам, щурились на яркое солнце, блестевшее на подтаявшем снегу. Зима кончалась, уже весело кричали галки, и трещали до головной боли воробьи. Приближалась Масленица, и стремительно теплело — природа словно спешила куда-то. Видно, тоже в поход на чудь собралась.
— Ну, чего порешили, бояре? — нарушил тишину воевода княжеский, Ратибор Тукиевич. — Соберёте полки в поход?
— Нешто не угомонился князюшка-то? — привычно вздохнул Константин Мовсиевич. — Всё грезит чудью?
— Князь Мстислав Владимирич о нашей же выгоде заботится! — сказал Даньслав. — Помыслите, бояре, насколько богат станет Великий Новгород! Чудь — это ж новые ловища, новые угодья и пастбища, лес. Есть где знамёна свои ставить! Не на Сухону и в Югру за данью людей посылать, а ближе! Места там дикие. А емь да корела? Одной пушнины сколько! А рыба какая! Да и опять же — море близенько, легче товары переправлять.
— Ишь, ловища да пастбища ему подавай! — скривился боярин Анисим Лукич, один из самых богатых новгородцев, но за спесь и скупость не любимый в народе и потому не выкликаемый посадником ни разу. — Ты, Даньславко, о ловищах да пастбищах заботишься, ибо своих угодий раз-два и обчёлся. Надеешься, что князь на новых местах тебе деревеньки с людишками отпишет?
— Будто кому из вас того же не хотелось, — запальчиво возразил Даньслав. — Кто летом на Печору своих людей посылал, тамошние волости захватывать? Скажешь, не ты?
— А чего твои люди мои знамёна срывают? — вспыхнул, как сухая береста, Анисим Лукич. — На той же Печоре оглянуться не поспели — а всё под тебя подписано!
— Потому как мои люди первыми до Печоры дошли.
— Да там от веку моего рода угодья были. А твоего там ничего нету!
— Как же! Нету! Ловища да борти! Да деревенька цельная — всё моё. Моими знамёнами мечено!
Бояре сцепились не на шутку — скупость и жадность Анисима Лукича вошли в поговорку — будто бы он даже жену свою держал впроголодь, а сына Ждана женил, ухитрившись не потратить лишней ногаты.
Остальные бояре еле уняли крикунов. Анисима Лукича чуть не за локти оттаскивали.
— Сами зрите, мужи новгородские, — Ратибор Тукиевич, молчавший и лишь слушавший, угадал, как повернуть свару в свою сторону, — видите, что тесна вам земля Новгородская. По берегам же Нево-озера и в чудской земле всего вдоволь. Есть там, где разгуляться, есть где богатства себе добыть.
— Наше-то богатство не княжьего дела! — возразил второй после Анисима Лукича богач Ермил Мироныч. — Княжье дело — что волчье. Волка ноги кормят, князя — война. Мы же, аки пчёлы, по капельке мёд собираем, на месте сидим да за домом глядим.
— Верно Ермил говорит, — подал голос ещё один домосед, престарелый Домажир Осипович. — Князю война — честь и прибыток, а нам беспокойство и разорение. Дружину снаряжай, наконь её сажай, припас давай, да сам в путь собирайся. А ежели беда приключится — ежели холопьев перебьют да сам сгинешь? Детки малые сиротами останутся, жена — горькой вдовой, а хозяйство — по ветру пойдёт. А нами, боярами, Новгород силён! Не стань нас — и Новгороду Великому не бывать!
— Новгороду без земли не стоять! — опять взял слово Даньслав. — А земля — вон она, у чуди!
— Верно Даньслав глаголет, — неожиданно поддержал боярина посадник. — Чудь — соседи наши, а житья нам от них нету. Аль запамятовали, каково с ними соседство? Домажир Осипович, аль забыл про свои деревеньки по Нево-реке? Когда доход с них имел? Никак, вчерась возы пришли?.. А ты, Ермил Мироныч, скоро ль воротил свои ловища по Сувяру? А Ивор Ивачевич чего примолк? Аль позабыл, как его люди в чудь за мехами ходили?
Бояре один за другим опускали головы, сердито ворчали. Последние годы чудь стала тревожить западные окраины Новгородчины набегами. То на сельцо нападут и спалят дотла, то стадо угонят, то купецкий обоз разобьют. Бывало, что остановившиеся на берегах Нево-озера купцы становились их жертвой. Набеги эти были постоянны. А после того как впервой, пять лет назад, сходил Мстислав Владимирич на чудь, участились. Руси и чуди мало-помалу становилось тесно, они расселялись и, сталкиваясь, не всегда обходились без кроволитья. Чудь в большинстве своём держалась ещё дедовых богов, молилась пню и камню и жила разрозненно малыми городцами. В каждом городце был князёк со своей дружиной, и хотя чудь могла выставлять общее войско, перебить их поодиночке было не трудно.
— Так чего удумали, мужи новгородские? — поднажал Ратибор Тукиевич.
— Споможем князю или и дальше будем головами качать да убытки считать?
— Так оно война-то тоже убыток, — привычно заворчал Анисим Лукич.
— Неча судить да рядить! — Посадник привстал. — Победит князь Мстислав чудь — нам лучше. Он не токмо о себе — о нашем благе радеет. Посадничий полк я соберу.
— А я в подмогу, — тут же встрепенулся Дмитрий Завидич.
Оба посмотрели на митрополита. Преподобный Никита был уже стар, его водили под руки двое служек, но слух не потерял и был по-прежнему остёр умом.
— Владычный полк тоже будет, — пожевав губами, кивнул митрополит.
— А я сам в поход иду, — сказал Ставр. Про себя он давно всё решил, просто ждал, когда лучше будет высказаться.
Хоть и молод был сотский — тот же Дмитрий Завидич годов на десять постарше, не говоря уж об Анисиме Лукиче и посаднике, — да голос его был ясно слышен. Словно получив приказ, бояре загалдели, обсуждая поход. Иные ещё сомневались, вслух подсчитывая свои убытки, другие скрупулёзно перечисляли, кого отправят и чего лишатся, коли убьют или ранят его лучшего медовара, кожемяку, конюха или кузнеца, но многие уже мыслили широко. Тем более что идти в поход самим почти никому не приходилось — сыновья были достаточно взрослыми, чтобы в ратном деле заступить место отцов.
И всё-таки боярское упрямство сломить оказалось нелёгким делом, и когда Ставр выбрался из думной палаты, пот тек по его раскрасневшемуся лицу.
Был конец зимы, в воздухе уже чувствовалось приближение весны, но последние дни подморозило. Холодный воздух щипал ноздри, застывал инеем на усах. Но Ставр, остановившись на крыльце, даже распустил полы шубы, водя головой на толстой шее.
Отроки, ожидавшие в просторных сенях, вышли вслед за боярином. Меченоша подвёл коня и стоял, ожидая, пока Ставр спустится. Жеребец храпнул, перебирая копытами и вскидывая голову.
— Н-но, балуй мне! — баском прикрикнул юноша на коня.
Ставр, справившись с дыханием, запахнул полы шубы и стал тяжело спускаться по заметённым снегом ступеням. Двое больших бояр уже садились в возки, ещё двое показались на крыльце. Остальные задержались, обсуждая свои личные дела.
Меченоша придержал повод, и Ставр вскочил в седло. Юноша тут же бросился к своему коню, и всадники покинули широкий двор.
На воротах приостановились, пропуская возок Анисима Лукича. Старый боярин выглянул из-за медвежьей полости.
— А всё одно — походы сии чистое разорение, — высказался он напоследок. — И ты бы, Ставр Гордятич, не доброхотствовал князю-то так шибко. Верно сказано — волка ноги кормят, а князя походы.
— Мстислав Мономашич наш князь, — возразил Ставр. — Сами его принимали, сами вспоили-вскормили.
— Вскормил воробей кукушонка. Тоже говорил — моё, мол, детище! Ты меня слушай, Ставр Гордятич. Чует моё сердце — покажет ещё Мстислав свой норов.
— Как покажет, тогда поглядим. — Ставр натянул было повод коня, да старый боярин остановил его кивком головы.
— Дай-кося полюбуюсь на конька твоего, — сказал он. — Горяч! Одно слово — огонь!
— Из княжьих конюшен пожалован, — ответил Ставр, горяча жеребца и заставляя его плясать и выгибать шею.
— Да и сам ты добрый молодец, — продолжал Анисим Лукич. — Однова в тебе худо — вдовствуешь... Пять годков, никак? Дочки, слышь, уже подросли?
— Старшей пятнадцатый год на Масленую будет.
— Небось и жених уже сыскан! Такому-то красному товару и купец нужен не простой.
Ставр навострил уши. Когда старый боярин заговорил о дочках, он сразу понял, куда клонит Анисим Лукич.
— Так ить ишшо какой купец.
— Купец молодец, другим не уступит! А и красного товару долго искать не станет. Там не приглянется — в другое место уйдёт... Ну, прощевай, Ставр Гордятич. Вот моя улочка!
Боярин прикрикнул на кучера, сидевшего на спине упряжного конька, и возок свернул вбок, к терему, далеко видневшемуся среди более низких строений его усадьбы.
Ставр поскакал своей дорогой, подгоняя коня и почти не чувствуя бьющих по щекам порывов ледяного ветра. Вроде околичностями говорил Анисим Лукич, однако яснее ясного. У него младший сын не женат, двадцатый год парню. Женив старшего, стал Анисим Лукич близок к посаднику через невесткину родню. Высоко взлетел сотский Ставр, коли такие люди ищут с ним родства!
Жил он в новом тереме, поставленном в прошлом году, когда князь Мстислав, радея о Новгороде, приказал заложить крепостную стену, поболее первой, дабы вместить стремительно разрастающийся город. Новый терем стоял недалеко от старого, поэтому дорога была знакома.
Хоть и мало времени провёл боярин на улице, от холода успело заломить зубы, поэтому, ворвавшись в ворота своей усадьбы, Ставр в три прыжка взбежал на крыльцо, сапогом распахнул тесовую дверь и крикнул в тёмную прохладу сеней:
— Сбитня! Горячего!
Выскочил холоп, снял с хозяина шубу, и Ставр в одном опашене прошёл в покои, присел перед жарко натопленной, украшенной изразцами печью. Вошла ключница, поклонилась, подала чашу со сбитнем, таким горячим, что Ставр обжёгся, сделав глоток.
— Прикажешь подавать обед, батюшка?
— Давай, — осторожно прихлёбывая сбитень, ответил Ставр. — В Думной-то палате больше разговорами кормили. Да поведай, каково тут без меня были? Не присылали ли от судебной палаты иль от князя гонцов?
— От судебной палаты человек тебя дожидается, — степенно ответила ключница, не торопясь уходить. — А от князя никого не было.
— Ладно. Человека после приму, а потом накажи коня снарядить — сам ко князю поеду. — И, проглотив третий глоток, добавил: — Мстислав Мономашич на чудь в поход идёт.
— Ой! — Ключница вздрогнула, прижала руки к груди и быстро вышла.
Ставр остался пить сбитень. Он нарочно сказал про поход. Ключница Велга, вдова Жизномира, была не холопкой — вольной и могла уйти в любой час, да сын не пускал.
После возвращения из половецких степей пять лет назад Ставр сдержал слово — сам отвёл на двор Жизномиру его коня со всем собранным приятелем добром и сам повестил, где нашёл последний приют княжий дружинник. Не оставил он семью Жизномира и после — взял юного Валдиса себе в отроки, а мать его сделал ключницей. Через полгода после этого Жизномиричу уже пришлось хлебнуть воинской доли — Мстислав в первый раз ходил походом на соседей. Ставр водил в бой сотню. Велга прощалась с сыном, выла, как по убиенному, и не верила клятвам боярина, что он сбережёт отрока. Однако слово своё Ставр сдержал — цел и невредим Валдис вернулся к матери. Он до сих пор при боярине — уже не просто слугой, а меченошей.
В том же году Ставр овдовел. Застудившись на Масленой неделе, жена его слегла и вскоре на санях к погосту свезли её в тёплые весенние дни, когда вовсю тают снега и проглядывают первые проталины, а воробьи раскалывают воздух пронзительно-задорными криками. Привыкший к жене и по-своему её любивший, Ставр огорчился только одному — что так и не дождался сына. Отец всё понукал — женись да женись, пока молодой. Ставр был согласен с отцом, но ввести в дом новую хозяйку не спешил. Что-то удерживало от спешной женитьбы — то ли подрастающие дочери, то ли служба при князе.
А у Мстислава Владимирича молодой боярин был на первом счету. Вместе с Завидом Дмитричем, Даньславом и Мирославом Гюрятиничем заседал в княжеской думе. Весь княжий суд был в его руках. Особенно близким советником Ставр стал в прошлом году, когда сумел вызнать, что случилось с княжескими конями.
В прошлом году Мстислав Владимирич, когда утвердился на Руси мир, решил по осени сходить в поход на емь и корелу — они вдруг перестали давать дань. Да нежданно-негаданно на княжеские табуны напал мор. Пока гуляли в поле, всё было хорошо. Но только встали в стойла отъедаться овсом перед походом, как — мор. В несколько дней пал почти весь табун — сотен пять голов. Пали бы и все прочие, в их числе любимый караковый жеребец самого Мстислава, отцов дар, да вовремя заметили, что в сено добавлен волчец. Душистое сено отбило запах ядовитой травы, кони и отравились. Ставр угадал, что виновен корел-конюх, захваченный в полон четыре года назад. Холопа пороли кнутом, но он так и помер под побоями, не выдав, сам ли решился на потраву или подучил его кто из бояр... Вернее, выдать-то он выдал, но князю про это знать было негоже. Были в Новгорое княжьи недоброхоты. Вредить открыто они боялись, но и сидеть сложа руки не желали.
...От мыслей о князе думки сами собой перемкнулись на предстоящий поход. В Новгороде было десять сотен — девять городских и одна княжья. Сам Ставр с памятного похода в Половецкую Степь возглавлял княжью сотню взамен Бермяты, коему в бою при Сальнице отсекли по плечо руку. Высоко взлетел сотский, не зря союза с ним ищут именитые бояре.
Вспомнив о разговоре с Анисимом Лукичом, Ставр стукнул кулаком по столу. Заглянула холопка:
— Подавать обед?
— Подавай. Да покличь Ульяницу.
Девушка явилась, когда на столе уже дымилась миска щей и холопки расставляли заедки. Встала на пороге, опустив руки вдоль тела. Спокойная, взрослая не по годам, была первой помощницей Велги в управлении хозяйством. Несколько раз её, как дочь ближнего боярина, зазывали в княжеский терем. Там она прожила в прошлом году почти всё лето, гуляя и играя в горелки с княжнами. А когда старшую, Ксению, увезли в далёкий Изяславль замуж, воротилась к отцу. Вторая княжна, Ингеборга, была слишком мала. Ей в подружки больше годилась младшая Ставрова дочка, Милена.
— Подь поближе, Ульяница, — сказал Ставр, принимаясь за щи. Посмотрел на подошедшую девушку. — Не скучно в дому-то?
— Нет, батюшка. Дел много.
— А ты бы сходила с подружками погулять. Хошь на реку, хоть на торг.
— Коль велишь, схожу.
— Велю. А то Пост вскорости, там не разгуляешься.
— Хорошо, батюшка.
— Я в поход иду — князь зовёт. — Ставр говорил, не глядя на дочь.
— А ты за хозяйку остаёшься. Велге я накажу, чтоб вы не сидели сложа руки. Пора тебе, дочь, о будущем думать. Погуляешь с подружками — и садись шить-вышивать. Шушпан пущай тебе новый справят. А я из похода к венчику узорочья привезу. И чтоб к лету всё готово было. Всё ли поняла?
— Все, батюшка.
— Ну и ступай. Подыши вольным воздухом — и за дело.
Ульяница вышла, не глядя по сторонам. Ставр не сказал ни слова прямо — сговора-то ещё не было, — но умная девушка сама должна угадать, что не просто так завёл отец разговор об обновках и вольном воздухе: отдадут замуж, так не погуляешь, как прежде.
Пасха в том году была поздняя, и в поход выступили, не дожидаясь Масленой недели, рассчитывая обернуться скоро. Мстислав долго сердечно прощался с Христиной. Приласкал младших дочерей — пятилетнюю Рогнеду, восьмилетнюю Добродею, потрепал по светлым волосам сыновей Святополка и Ярополка. Сын, Изяслав, красивый коренастый юноша с тёмными волосами и орлиным взором глубоко посаженных глаз, стоял рядом с матерью и братьями. Он был горд и счастлив — шёл с отцом в поход. Его старший брат Всеволод на сей раз оставался дома. Он стоял чуть позади, в домашнем платье, и хмурил кустистые, от деда Мономаха, брови.
— Не горчись, Всеволод, — говорил Мстислав. — Ты старший мой, тебе городом править, когда я уйду. Привыкай, что Князевы дела не только в боевых походах, но и в мирных трудах. Дед твой, Владимир Мономах, тоже о мире радеет, и коль ходит на войну, то по необходимости. Сила не всегда в рати, но и в труде смерда.
Всеволод кивал головой. Отец в последние годы всё чаще заводил с ним такие разговоры, выбирая иногда неподходящий момент. Он понимал смысл говоримого и сердился лишь на одно — коль ему тут править, то он и должен знать своих данников.
Изяслава такие мысли не тяготили. Он был словно слепком со своего рано умершего стрыя — такой же порывистый и горячий, по-юношески пылкий и сильный. Разве что, живя при отце, был убережён им от многих опрометчивых поступков — не то наверняка кончил бы свои дни раньше срока. В новой броне княжич Изяслав был красив и гордился собой.
Мстислав последний раз обнял жену. Христина всхлипнула и припала к его груди, зарывая лицо в мех бобровой шубы. Ночью, в темноте и духоте изложни, ими были сказаны друг другу все слова, даны все клятвы любви и верности, но сейчас казалось, что главное-то они и забыли. И оба замерли, прижавшись друг к другу, пытаясь вспомнить это главное.
— Береги себя, — наконец прошептал Мстислав, поцеловал красные от слёз веки жены и, отстранившись, сбежал по ступеням.
Двое отроков держали под уздцы каракового жеребца, Князева любимца. Прошлогодний мор пощадил не так уж много коней, но этого уберёг. Жеребец всхрапнул, когда князь одним молодецким прыжком вскочил в седло и с места рванулся к воротам коротким намётом. Вслед за отцом поскакал сын, за ними — бояре и дружина. Поход начался.
Весна была ранняя, а Пасху ждали позднюю. Старики поговаривали, что быть весне затяжной, холодной и ненастной. А коли ненастья и заморозки продлятся до Троицы, быть неурожайному году. Но покамест зима ещё не торопилась уступить свои права.
Пока шли Новгородской землёй — вверх по льду Шелони, а после до Пскова и далее мимо Печёр и Изборска, двигались ходко. Здесь было много дорог — коли не по льду рек, то наезженных санных путей. Только за Изборском замедлили ход. Тут уже начинались земли чуди, подвластные Новгороду и обязанные платить дани. Но чудь взбунтовалась, и следовало её наказать.
Этого паренька Ставр заметил в ополчении сразу, как вышли из Пскова. Сперва тот прибился к последним рядам городских сотен, но на первом привале замешкался и остался один. Новгородцы собирались у костров артелями — соседи, родичи, товарищи. Паренёк бродил меж костров, видимо опасаясь попасть на глаза кому-то из знакомцев. Ставр и заметил его после того, как тот, услышав, очевидно, в кругу возле одного из костров знакомый голос, со смехом рассказывающий что-то, шарахнулся прочь и едва не налетел на сотского.
Ставр вместе с десятником проверял, как разместились люди, у всех ли в котлах булькает варево и нет ли захворавших. Парень врезался в идущих. Десятник Авдей схватил его за локоть:
— Что, глаза дома забыл?
Парень, к удивлению всех, не стал вырываться, а постарался встать так, чтобы десятники закрыли его от чужих взглядов.
— Никак, хоронишься от кого? — угадал Ставр.
Парень взглянул на него исподлобья и ничего не сказал. У него были большие синие глаза, мягкий, девичий рот и лишённые бороды и усов щёки. Шапка на куньем меху низко надвинута на уши. Одет добротно, не с чужого плеча. За поясом лёгкий, но опасный в бою топорик-клевец.
— Чего молчишь? — Авдей тряхнул за плечо.
— Может, и хоронюсь, — ответил парень. Голос у него был нарочито хриплый, и Ставр решил: не более пятнадцати годов. Такому впору дома сидеть, а не в боевой поход идти. Вот коли враг под стены подойдёт, тогда — иное дело, а пока...
— Ты почто тут? Из дому сбег? — спросил Ставр.
— Нет у меня дома. Один я. — Парень отвернулся, зашмыгал носом.
— Сирота?
— Чудь у меня отца порубила и... брата, — споткнувшись на последнем слове, ответил парень. — Одни мы с матушкой остались.
— А там чего? Знакомцев встретил?
Парень кивнул. Он явно боялся, что его сочтут слабым и малым и воротят назад.
— Как звать тебя? — спросил Ставр.
— Василием.
— А который год?
— Пятнадцатый.
Ставр задумался. Не первый раз судьба вешает ему на шею сироту. Один вон уже вымахал — семнадцатый год, в рот смотрит, заместо отца почитает. Он оглянулся на меченошу Валдиса и кивнул Авдею:
— Пристрой парня со своими да накажи, чтоб не забижали слишком... Ты какого рода?
— Микулич я. Отец торговым человеком был.
— Добро. Покажешь себя в бою, подумаю — может, приму в дружину.
Василий взглянул на боярина, — видимо, о таком он не помышлял и даже мечтать не хотел. Но слова не сказал.
Через восемь дней подошли к Медвежьей Голове.
На местном наречии она называлась Оденпе, и те, кто разумел чудскую молвь, так её и называли. Медвежьей Головой звали не столько городец, наполовину сложенный из дерева, сколько высокий холм, на котором он стоял. Внизу холма раскинулось озеро, вокруг простирались леса.
По ним и пробирались. Весна вдруг заторопилась, днём было так тепло, что снег таял и мокрыми ошмётками налипал на полозья саней. Ночами же прихватывал морозец. Старики говорили, что по приметам заморозкам быть аж до Троицы.
По пути наткнулись на три погоста чуди — на малых хуторах на полянах жило по пять-шесть семей. Их не трогали — берегли время и силы. Не сдержались лишь однажды — когда чудины вздумали пускать из засады стрелы.
К Оденпе подошли на седьмой день месяца берёзозола и обложили с трёх сторон. Городец был невелик, но стены высоки.
Мстислав Владимирич, приказав разбить стан, с ближними боярами и сыном Изяславом поехал поглядеть на город вблизи. Были в бронях, но всё равно отроки держали наготове щиты — вдруг да пустят стрелу. Осаждённые знали заранее о подходе войска — ворота были заперты, на стенах толпился люд. Иногда слышались приглушённые голоса.
— Зришь, сыне, — Мстислав наклонился к Изяславу, — стены крепки, но невысоки. Сам холм им помогает. Но коли его одолеем, крепость возьмём. Да и сами стены неустроенны. Подскажи — почему?
— Заборол нету, — оглядел стену княжич. — И поверхи не срублены. Только между брёвен щели.
— Верно, — кивнул Мстислав. — Чтоб стрелу пустить, их лучник должен сам себя показать.
Они подскакали ближе, и на стене заволновались. Мелькнули шапки двух-трёх лучников, взлетели стрелы. Но лишь одна впилась в поднятый щит. Остальные достали всадников на излёте или вовсе упали, не долетев.
— Наши боевые луки бьют дальше, — назидательно молвил Мстислав. — И стрелы калёные. А у них большинство стрел на зверя да на птицу. Хорошие, конечно, есть, да берегут, пристреливаются.
Поскакали назад, на ходу обсуждая приступ. На другой день поутру пошли в бой.
Пешцы бежали со щитами и лестницами. У многих были топоры и рогатины. Настоящие копья и мечи получили лишь те, кого вооружил князь и его бояре. Дождь стрел взвился над осаждённой крепостью. Князь Мстислав сказал правду — чтобы стрелять, чудинам приходилось высовываться из-за заборол, и их сбивали русичи. Всё-таки те ухитрялись отвечать, и, ещё не добегая середины холма, среди пешцев появились первые убитые и раненые.
Но это не остановило новгородцев. Кровь товарищей только раззадорила. Люди зверели, кричали и с перекошенными лицами лезли на стены.
Сотня Ставра вместе с ещё одной новгородской сотней прорвалась к воротам. Там стрелы летели злее всего, и люди чаще падали на снег, но зато не было ни рва, ни размётанного по бревну моста — подходи и ломай дубовые створы. В них долбили пороком, колотили топорами. Рядом приставляли наскоро сбитые лестницы, карабкались наверх. Те, кто лез первыми, скоро были сброшены на снег с пробитыми головами, но нападавших было слишком много.
Василия Ставр в этом бою оставил на Валдиса — мол, отрок всё равно за спиной будет, так пущай поближе. Сперва тот бежал вместе со всеми, размахивая клевцом и крича что-то злое, но когда со стены полетели стрелы и на снег упали первые убитые и раненые, остановился, с испугом озираясь вокруг.
— Не стой! Чего примёрз? — рявкнул на него десятник.
— Я это... не могу, — проблеял подросток, мотая головой.
— Ставр Гордятич!
Боярин обернулся на крик. Валдис гарцевал на коне над Василием, которого неудержимо рвало при виде трупов и крови.
— Чего ещё?
— Вот! Не может он!
— Ну так сгони в обоз щенка! Неча с ним цацкаться, — огрызнулся Ставр. Он был зол на себя и на то, что поддался и потащил мальчишку в бой. Хотя Валдис был немногим старше, он успел пройти хорошую школу. А этот — в первый раз сбежал из дома, возмечтав о славе дружинника. Нет, не будет из Василия толку!
В пылу боя боярин вскоре забыл о нём. Ворота держались стойко. Половину сотни можно было положить тут без всякой выгоды. Так бы и случилось, не приди на помощь сам княжич Изяслав.
Мстислав Владимирич не лез на стены — он был князем, ведущим в поход младшего. По давнему обычаю, не стоял в стороне, безучастно взирая на приступ, но и не спешил оказаться в первых рядах. И к воротам послал сына вместо себя, отправившись на другую стену, чтобы отвлечь чудинов.
Изяславовы дружинники решили дело. Сметая всё на своём пути, они прорвались к воротам. Стрелы отскакивали от их броней, а сами они метко били из боевых луков и сбивали сулицами наиболее ярых стрелков. Стена вмиг была очищена от защитников, и Ставровы дружинники вскарабкались по лестницам наверх. Помощь подойти не успела, и вскоре створки ворот дрогнули, отворяясь.
Русские ворвались в город. Оставшиеся в живых чудины приготовились драться до последнего, защищая своё добро и семьи. На улицах города вспыхнул и пошёл разрастаться пожар битвы.
Город был взят. Часть жителей была перебита или попала в полон, немногим удалось уйти. Дома стояли разграбленные, в обозе на сани горами свалили добро, мычала и визжала скотина. Покамест добытое стаскивали вместе — после князь наделит бояр, а те раздадут добычу своим людям. Надо лишь отделить десятую часть для храмов и долю горожан.
Улучив свободную минуту, Ставр приказал отыскать Василия. Парень нашёлся сразу — сидел у палатки на санях и безропотно пошёл к боярину. Сейчас стоял перед ним, по-прежнему натягивая шапку на уши и не смея поднять глаз.
— Щенок сопливый! — бросил Ставр. — Думал, о тебе кто тут будет заботиться? Да ведал ли ты, что я мог вовсе на тебя рукой махнуть, а то и под Плесковом ещё бросить? Почто в бой полез?
— Посчитаться... хотел... я, — еле слышно выдавил Василий.
— «Посчитаться!» — передразнил Ставр. — Ишь, какой прыткий! На словах ты больно храбёр, а как до дела дошло — облевался и в кусты! Трус!.. Как пред боярином стоишь? — внезапно озлился он. — Шапку долой!
— Ухи, — прошептал парень, отступая, — ухи мёрзнут...
Но боярин уже размахнулся и затрещиной сбил шапку с головы вместе с... двумя длинными русыми косами, что венцом были уложены.
Девушка шарахнулась прочь, прижимаясь к полотняной стенке шатра и тараща свои синие глаза. Но у Ставра, когда он узнал в парне девку, как-то разом прошла вся злость.
— Как звать тебя? — только и спросил он, глядя на заливающий щёки румянец.
— Василисой, — еле слышно прошептала девушка.
Она была чудо как хороша даже в мужской справе, в тулупе, подпоясанная по-мужски ремнём, в сапогах и портах. Ставр смотрел на её лицо, глаза и губы.
— Какой тебе год?
— Восемнадцать уже.
Две косы в накосниках лежали на груди, которая только сейчас стала заметной и бурно вздымалась под полушубком. Две косы вместо одной — как положено у замужней. И осознание этого против воли воротило боярина к тому, как девка попала сюда.
— Ты чего удумала, позорище? — зашипел он, наливаясь злостью и досадой. — Ни жизни, ни чести своей не пожалела! Куда кинулась, дурища? Мужатая баба, а ума ни на мордку! (Мордка — здесь самая мелкая расчётно-денежная единица. Одна беличья шкурка с головкой — «мордкой». —
— Нету, — всхлипнула Василиса, и по алой от стыда щеке скатилась слеза. — Нету его. Обоих нету...
— Кого?
— Мужа мово. И батюшки...
И зарыдала так отчаянно, с завываниями и причитаниями, что Ставр перепугался, как бы на её крики и стоны не сбежалось полдружины. Дознаются, что в шатре баба, дойдёт до князя — хлопот не оберёшься. Доказывай потом, что не сам её привёз! Он бросился к Василисе, и та прижалась к его груди, стиснутая в крепких объятиях и поливая слезами опашень. Сквозь слёзы, причитания и погребальные заклички еле-еле сумела рассказать, что случилось.
...Прошлой осенью выдал её отец замуж во Псков. Был у него во Пскове дом — туда наезжал по торговым делам, ибо был купцом, — а у соседа сын подрастал. Вот и надумали приятели детей поженить. Дочь у отца была одна, сын тоже был у отца одинцом, так что дело сладилось и о приданом уговорились быстро. Микула Иваныч, Василисин отец, входил в Новгородское Сто (купеческую гильдию, куда допускались только самые богатые и именитые купцы, ибо при вступлении было необходимо заплатить вступительный взнос.—
Василиса ещё в девках была горяча нравом и хитра. Оплакав мужа и батюшку, она бросилась было ко псковскому посаднику, но что тот мог сделать? С кого требовать виру? А тут как раз князь Мстислав объявил поход на чудь. И молодая вдова решила, что в бою сумеет отомстить за смерть родных.
— А как узрела кровь-то, так мне страшно и стало, — уже успокоившись и пригревшись в объятиях Ставра Гордятича, шёпотом рассказывала она. — Не сумела я...
— Не бабье это дело — на войне ратиться, — без злобы, ласково укорял её Ставр. — Бабье дело дома сидеть, за домом глядеть.
— Я в девчонках с отцом несколько раз по торговым путям ходила, — вспомнила Василиса. — В Ростове была, в Суздале. Во Владимир-на-Клязьме он меня брал. Городок махонький, только-только срублен, и брёвна ещё лесом пахнут... Даже в Смоленск однова ходили.
— Здесь, на севере, тихо, — сказал Ставр. — А по Днепру и Дону половцы шалят. Там на купецкий обоз напасть могли поганые — и поминай как звали. Продали бы тебя за море — и никто бы такую красоту не увидел боле.
Василиса подняла на него зарёванное лицо. В глазах застыла тоска.
— На что мне краса? — прошептала она. — Особливо теперь...
— Ничо. Ты ещё молодая, счастливой будешь.
— Не буду, — покачала она головой и высвободилась из его рук. Подняла с пола шапку, стала закручивать косы вокруг головы.
— Жизнь-то иначе может повернуться. Второй раз замуж пойдёшь — всё и переменится... На меня погляди — я ведь тоже вдовец. Пять годов уже, как один. Тоже мог бы от мира уйти, да служба у меня и дочери малые.
— А у нас с Желаном, — Василиса даже вздрогнула, вспомнив мужа, — так детей и не было... Одна мне дорога — в монастырь.
— Ты молода, — повторил Ставр. — Не спеши в обитель-то. Авось всё к лучшему и выйдет.
Василиса покачала головой и откинула полог шатра. Она опять выглядела парнем — только заплаканные глаза и искусанные губы могли выдать.
— И не пропадай! — строго наказал ей в спину боярин. — В Новгороде я тебя отцу твоему свезу.
Городец Медвежью Голову взяли на память Сорока Мучеников, или, по просторечью, просто на Сороки. Взяли богатую добычу — полон, скотину, зерно, шкуры, узорочье тканое и кованое. Устрашённые взятием Оденпе, окрестные чудские племена сами принесли князьям дань, молили не зорить землю. Князь Мстислав дани принял, с послами чуди говорил при сыне Изяславе, уча его науке власти, утвердил новые уроки для данников и отпустил восвояси. Велел пустить на все четыре стороны и часть полона. Только потом двинулись в обратный путь.
Весна спешила. Оттепель шла за оттепелью. Снег на полях таял под тёплым солнцем, на дорогах и холмах кое-где обнажалась земля и жадно дышала свежим сырым воздухом. Лед на реках потемнел и вздулся, так что переправлялись с великим бережением. Но на переправе через Великую уже в виду Пскова под одними санями лёд треснул. Плеснула тёмная вода. Добро-то успели спасти и коней тоже, но сами сани так и пропали. Боялись, что остальные дни тоже будет такая теплынь и мокреть, и даже придётся бросать сани на полпути, но на другой же день завьюжило, и проталины занесло мелкой снежной крупой.
За новыми заботами — хозяйство требовало надзора, княжья служба тоже не оставляла продыху, а тут ещё и сговор дочери Ульяницы с Иваном Анисимычем, — Ставр совсем забыл о Василисе. Нет, слово своё он сдержал и, воротясь из похода, свёз её на двор купца Микулы Иваныча. По русскому обычаю, вдова, оставшись бездетной, могла воротиться в дом отца вместе со своим приданым. Иное дело, когда были дети, — с малолетними дочерьми она навсегда оставалась под опекой мужниной родни, а с сынками становилась сама себе голова — матерая вдова, равная в правах с нарочитыми мужами. В монастыри уходили лишь вдовые княгини — ежели опять-таки не держали в миру малые детки.
Второй раз увидел Ставр Василису случайно — на Пасху. Была она в том году поздняя — уже на берёзах появился лист. Как раз накануне распустилась черёмуха, и в ночь на Воскресенье ударил заморозок.
Княжеская семья, бояре, самые именитые купцы, сотские и тысяцкие стояли торжественную службу в Святой Софии. Ставр пришёл с дочерьми и Велгой. Тут же был и Анисим Лукич с сыновьями. Старший, Ждан, был с женой. Младший, Иван, один. Будущие сваты встали поближе друг к дружке, потихоньку присматриваясь к детям. Ульяница стояла с пунцовыми щеками, опустив глаза и сжавшись в комок. Девушка поняла, зачем встали так близко, и украдкой косилась из-под платка на коренастого темноволосого парня с короткими юношескими усами. Тот в свой черёд силился угадать, которая из девушек выбрана отцом. Когда взгляды Ивана и Ульяницы встретились, оба сперва вздрогнули, как от удара.
После службы все выходили из храма умилённые, просветлённые, улыбаясь утренней свежести и новому дню. Солнце и небо сияли так, словно сама природа радовалась с людьми. Во всё горло орали птицы.
Тут Ставр и увидел Василису. Она шла позади отца и матери, которая несла на руках сомлевшего, усталого от Всенощной четырёхлетнего мальчишку. Позади — товарищи и сидельцы купца Микулы, его помощники в торговых делах, иные с жёнами и детьми. Василиса была в праздничном шушуне[12] и платке, скромная, шла, опустив глаза. Ради праздника она сняла свои вдовьи одежды и старалась держаться незаметно. В пальцах её дрожала пасхальная свеча и алое освящённое яичко.
Разглядев молодую женщину, Ставр приказал Велге вести дочерей домой и готовить праздничную трапезу, а сам задержался и встретился с семьёй купца.
— С праздником, Микула Иваныч. Христос воскресе!
— Воистину воскресе, — кивнул тот.
Ставр приветствовал купчиху и повернулся к её дочери.
— Здравствуй, Василиса Микулишна, — сказал он.
Молодая женщина взмахнула ресницами, на миг поднимая на боярина взор.
— Здравствуй, Ставр Гордятинич, — тихо выговорила она.
— Поцелуемся? По обычаю?
Медленно, троекратно, коснулся он губами её губ. Напоследок не стерпел — продлил поцелуй, лаская женские уста. Твёрдые, они вдруг ожили, зашевелились, отвечая, но тут же Василиса отступила на шаг и опять опустила глаза.
Долго после того Ставр искал и находил повод пройти или проехать мимо дома купца Микулы, надеясь увидеть Василису. Но купеческая дочь то ли сидела взаперти, оплакивая своё вдовство, то ли не было у неё свободной минутки. Проезжая мимо усадьбы за тесовым забором, боярин сам на себя удивлялся — с чего это вдруг тянет его сюда?
Увиделись случайно — Ставр спешил по княжьему поручению, призванный на судилище, ворочался вскачь и на повороте у малой церковки Николы столкнулся с Василисой.
Сперва он даже не узнал её — в тёмном вдовьем одеянии и глухом платке, она шла от обедни и прянула к забору, спасаясь от копыт. Разглядев наконец синие глаза, Ставр осадил коня и спрыгнул наземь.
— Василиса! Здравствуй!
— Здравствуй и ты, боярин. — Она уже справилась с собой, и только щёки опять залил румянец.
Стояли молча. Ставр смотрел на её лицо, любуясь и удивляясь на себя. Василиса отводила взор, но глаза, смотря вдаль улицы, не видели ни заборов, ни мостовой, ни выглядывавшей из-за угла церковки.
— В церкву ходила?
— Да.
— За своих молилась?
— Полгода, как померли.
Ещё помолчали. Ставру хотелось встряхнуть женщину за плечи, оживить это мертвенное лицо с пятнами румянца, заставить зажечься огнём глубокие синие глаза.
— Давно не видались. С Пасхи.
— Миновал праздник-то.
— На Троицкое гуляние выйдешь?
— Не девка, чтоб гулять.
— Неужто в монастырь собралась?
— По осени пойду.
— Не спеши. Всё ещё переменится.
— Как?
— А если я посватаюсь?
— Ты?
Она наконец подняла глаза, которые подёрнулись дымкой от непрошеных слёз.
— Да как же это? Почто? — прошептала. — Грех ведь...
— Ништо, — решительно, словно подгоняя сам себя, ответил Ставр. — Ты молода ещё. Тебе жить да радоваться. А про монастырь забудь. Слышишь? Забудь!
Он шагнул к ней, выпуская повод коня и собираясь обнять, но Василиса только вскинула голову, обожгла строгим взглядом — и боярин остановился.
— Не спеши, Ставр Гордятич, словами-то бросаться, — сказала она.
Повернулась и пошла прочь, спокойная и важная Ставр вернулся к коню, вскочил в седло. Наконец-то вспомнилось, что ехал не один, и он быстро обернулся на своих отроков. Жизномирич, державшийся впереди, делал вид, что ничего не заметил.
Летом с Анисимом Лукичом ударили по рукам — сговорили Ульяницу за Ивана. Ездили на смотрины, по обычаю, оставляли молодых наедине. Свадьбу порешили играть на Покров, и в конце лета Ульяница, обливаясь слезами, сидела в своей светёлке и шила приданое. Велга сбивалась с ног. Ей дочери родить не пришлось, и женщина хлопотала за двоих.
Ставр разрывался между княжьей службой и домашними хлопотами. Чуть не каждый день то ездил на Городище, то разбирал судные дела с Мирославом Гюрятиничем. Навещал посадника, будущего свата, бывал у других именитых бояр. Жизнь катилась своим чередом, но с каждым днём, чем ближе была осень, тем тревожнее делалось на сердце.
Василису он почти не видел — раз или два примечал в толпе у церкви да у монастырских врат. Молодая вдова жила затворницей, из ворот выходила редко. При встрече проходила мимо, не поднимая глаз.
Не зря говорят: «Седина в бороду — бес в ребро». Ставр не находил себе места, не узнавал сам себя. Его сдерживало только одно — как-никак он сотский, именитый боярин и отец дочери на выданье. Не то бы вовсе потерял голову.
На Преображение был большой крестный ход от церкви Николы-Угодника до Фёдора Тирона. В прошлые годы Ставр крестные ходы не жаловал — не до того было, но тут потянуло в толпу молящихся. Стоя в соборе на почётном переднем месте, боярин молился о чуде. И не поверил своим глазам, когда на выходе в череде богомолок наткнулся на Василису. Всё это время она, оказывается, стояла почти за его спиной! Стоило обернуться чуть раньше! Увидев устремлённые на неё глаза, женщина смешалась и стала быстро пробираться к выходу.
Крестный ход только начинался. Ждали выхода священника с иконой и клироса. Нищие сидели на паперти, некоторые, заметив богатый наряд, тянули к Ставру руки, молили дрожащими голосами о милости, но тот не замечал ничего.
Василиса вырвалась из ждущей выноса иконы толпы, быстро пошла вдоль улицы.
— Постой!
— Оставь! — Она быстро обернулась через плечо. — Что тебе до меня, боярин?
— Люба ты мне.
Василиса остановилась, опустив руки и глядя в землю. Ставр встал рядом, ожидая. Наконец женщина покачала головой.
— Оставь меня, Ставр Гордятинич, — выговорила тихо.
— Как же, оставлю! Сил моих более нет. Кабы ты ведала, сколь раз я мимо твоего дома проезжал!..
— Каждый день.
— Ты знала?
— А то нет. Матушка моя — и та заметила. «Зачастил на нашу улицу боярин, — молвит. — Да всё мимо».
Ставр только покачал головой.
— Отец твой...
— Любит он меня, — вздохнула Василиса. — Да только я в его воле. Похочет — замуж вдругорядь отдаст, похочет — в монастырь проводит.
— А ты? Ты в монастырь идти не раздумала?
Василиса не ответила.
У церкви запели, звоном разлился благовест. Начинался крестный ход, и сквозь толпу двинулся поп с причтом. На вышитых рушниках бережно несли икону Спаса. Женщины и мужчины крестились. Василиса тоже положила крест и низко поклонилась образу. Но когда захотела пойти за всеми, Ставр придержал её за руку.
— Не ходи. Не место тебе там. Красу свою не губи под рясой. Тебе в кике[13] жемчужной ходить, шушун цветными нитками расшивать. Вдовье тебе не к липу.
Он говорил, а Василиса стояла и смотрела вдаль крестному ходу. И не трогалась с места, хотя Ставр больше не держал её за руку.
На другой день он, уже верный привычке, ехал мимо купеческого двора. Ворота были распахнуты настежь, слышался шум голосов, ржание коней и скрип колёс. Собирался торговый поезд — Микула Иваныч спешил куда-то по своим делам. Ставр встал сбоку ворот, глядя на суету дворни. Три воза были уже собраны, заканчивали увязывать ещё два. Холопы на загривках таскали тюки с тканью и мехами, бережно несли что-то завёрнутое в мешковину. Сам Микула Иваныч суетился тут же, покрикивал на слуг, хлопал кнутом по сапогу.
Ставр дождался, пока возы собрали и поезд стал выезжать из ворот. Домашние высыпали прощаться с отцом. Вышла жена, вывела за руку сынишку. Следом подошла, подставила для поцелуя лоб Василиса. Что-то тихо сказала отцу. Он покачал головой, ответил также негромко, но по тону ясно, что сердитое. Дочь вздохнула, отходя.
Ставр смотрел во все глаза. Василиса пошла проводить отца до ворот. Она выходила вровень с последним возом и задержалась. Микула Иваныч ехал впереди, но обернулся на дочь и заметил Ставра. Купец ничего не сказал, а Василиса повернулась — и Ставр не поверил своим глазам, прочитав в её взгляде удивлённую радость.
Одним прыжком он спешился, подошёл к женщине. Та смотрела на него спокойно, без гнева и страха.
— Здравствуй, Василиса Микулишна.
— Здравствуй и ты, Ставр Гордятинич.
— Батюшка твой гостить собрался?
— В Новый Торг за житом. Я с ним просилась — не взял.
— Город хотела посмотреть?
— Да. — Она отвернулась, глядя вслед обозу. Ставр видел тень улыбки на её щеке. — Отец мне сказал, что бабье дело дома сидеть, за домом глядеть.
— А ты не согласна?
— Нет.
— Что ж, в монастырь-то больше неохота?
Василиса быстро обернулась:
— В монастырь-то всегда успеется.
— Успеется, — с облегчением согласился Ставр. Давно ему не было так легко и светло. — У тебя вся жизнь впереди. И не горюй, что батюшка в Новый Торг не взял. Авось ещё Киев увидишь.
— С тобой, что ли, боярин?
— А хоть бы и со мной. Я ведь и в Киеве бывал, и в Переяславле-Русском, и в Половецкую Степь ходил с князем Мстиславом. И ещё пойду.
— Ой, Ставр Гордятич, не далеко ли заглядываешь? Не ощипав лебеди, уж кушаешь!
— А отчего не заглянуть? Я когда ещё тебе сказал, что люба ты мне. Давно люба. Не ведаю только, надеяться мне или нет? И когда сватов засылать.
— Погоди свататься, боярин, — построжела Василиса. — Вдова я, и вдовий срок мой не кончен.
— Так я подожду. Хошь — до Святок, хошь до Масленой.
— Вот когда придут Святки, тогда и поглядим. А пока — прощай, боярин.
Василиса поклонилась, прижимая руки к груди, и пошла на двор. Но Ставр удержал её:
— Погоди. Негоже тебе во вдовьем все дни ходить. Прими.
Он достал, развернув перед женщиной, шитый цветами боярский персевой плат. Раскрыл, показывая шитье, и вложил в беспомощные руки.
— Нравится?
Василиса смотрела на плат.
— Не по чину мне такое носить, — только и вымолвила в ответ.
— Боярыней моей станешь — с жемчужной кикой носить будешь. К Масленице поженимся.
Она ахнула, но не сказала ни слова и ушла в дом, неся плат перед собою.
А на Полотняный Спас пришлось Ставру уехать в свою вотчину. Четыре села с выселками, ловищами и угодьями достались ему от отца по берегам Меты да ещё две деревеньки с погостом на берегу Ильменя — от покойницы жены. На селе завершался сбор урожая, осталось лишь убрать льны и огородную овощь, и требовался боярский глаз, чтобы собранное без потерь и краж перевезли в закрома.
Весь день до вечера Ставр скакал по полям, глядя, как смерды пашут и сеют озимые, как отвозят на двор последние снопы и урочную дань. Разбирал тяжбы, накопившиеся за год. Кого простил, кому назначил новый урок. Потом обходил клети и подклети вместе с тиуном, считал и пересчитывал добро. Через несколько дней, убедившись, что дела идут, поспешил в женины деревни — смотрел, что дать в приданое за Ульяницей. Здесь всё началось сначала, разве что смерды одной из деревушек ещё весной писали ему грамотку, жалуясь на самоуправство тиуна. Худой, мол, человек и обирает безмерно. Просили заменить другим, а иначе все перейдут под руку Ставрова соседа. Когда боярин прискакал, смерды сперва опять начали жаловаться, и Ставр пообещал им приструнить тиуна.
Тот перепугался не на шутку — Ставр Гордятич хозяином был строгим и спуску не давал никому. Он ужом юлил около господина и уговорил-таки его остаться ночевать в надежде, что вечерком, потчуя вишнёвым мёдом с пирогами, сумеет улестить боярина.
Ставр остался. Приказал истопить баню, после которой, усталый, сытый, сидел в терему и озирал горницу. Сельцо это, Озёрное, было любимым местом, куда наезжала летом покойница-жена. После её смерти Ставр почти не бывал тут — за пять лет второй раз, да однажды проезжал мимо с княжьей охотой. Терем пришёл в запустение, стоял нежилой и неуютный. Даже спешно расстеленные повсюду тканые половики и скатерти не выселили дух нежитья, а полы скрипели так, словно их клали ещё при княгине Ольге. Мимодумно листая Псалтирь, единственную найденную книгу, Ставр думал, что, пожалуй, отдаст Озёрное вместе с теремом за Ульяницей. Милене останутся выселки по левому берегу Меты. Прежде он думал, что разделит угодья пополам между двумя дочерьми, оставив себе только одну деревеньку, — как-никак покамест на княжьей службе, а она тоже кормит. Но после встречи у калитки всё чаще думал, что этого мало. Ещё вся жизнь впереди — молодая жена, дети...
Стук в дверь прервал мысли. Вошёл холоп, низко поклонился:
— Господине, тут до тебя гонец.
— Откуль?
— Из Новгорода, бает.
Ставр глянул в окно. Уже спустился вечер, стемнело. Пора и на покой. Кто мог искать его в такую пору? Уж не случилось ли чего дома?
— Зови.
Через высокий порог шагнул худой парень в надвинутой на глаза шапке. И по тому, как старательно натягивал он её на брови, и как не спешил снять, и как неловко прикрыл за собой дверь, Ставр угадал нежданного гостя:
— Ты!
И больше ничего не смог вымолвить, потому что шапка внезапно упала, освобождая две длинные русые косы...
Отпраздновали Покров. Зазвенели по теремам и усадьбам свадьбы. Что ни день, то венчали в церквях молодых. В один из дней Ставр свёл под венец свою дочь Ульяницу. Девушка от страха и тревожного предчувствия боялась подать голос. Плакала Милена, расставаясь с сестрой, вторили подружки, да Велга всхлипывала украдкой, вспоминая свою свадьбу, намного более скромную, хотя и сватьей была сама княгиня Христина.
А вскоре после того, как миновал праздник и были справлены все обряды и учтены все обычаи, сам Ставр наряжал сватов в дом купца Микулы Иваныча. Бывший Князев сотник Бермята был за старшего. Приглашены были и некоторые бояре, в том числе молодой Иван Анисимыч, донельзя гордый и смущённый выпавшей честью.
В купеческом доме сбились с ног, удивлённые гостями. Бояре не слишком жаловали купцов, постоянно споря, на ком стоит Новгород — на богатых вотчинниках или оборотистых торговых людях. Даже те бояре, что сами снаряжали обозы с товарами, — и то смотрели на купцов свысока, хотя немало среди них было таких, чей отец или дед был торговцем.
Микула Иваныч слушал плавную речь сватов, сложив пухлые руки на животе, и поглядывал на Ставра со значением. Сотский и сам знал, что примелькался возле усадьбы, и купец давно ждал, когда же боярин решится. Ставра заботило другое — отдаст ли купец молодую вдову?
Наконец настала пора отца невесты дать ответ.
— Ой вы гости-господа, — заговорил он привычным для купца зазывным голосом, каким сам и его помощники на торгу расхваливали товар, — верно сказывали вам — есть у меня красный товар, да такой, что под лавкой не спрячешь и в ларь не запрёшь. Только вот беда — товар-то подержанный, вроде как порченый получается. Не забедно ли покупать по той цене, что укажу? Авось где и получше сыщется?
— Нет, — подал голос Ставр. — Я ведаю, за чем пришёл, и от своего не отступлюсь!
— Ишь ты, — покачал головой Микула Иваныч, — скогтил кречет уточку... Да и меня поймите — одна она у меня кровиночка. Помощник-то когда ещё подрастёт. Да и зелье девка-то! Ну чистый огонь! Когда ей надо — и меня, отца родного, вкруг пальца обведёт, а своего добьётся! И своенравна к тому же — чего в голову взбредёт, от того не отступится, хошь кулаком, хошь батогом учи. Казать, что ли, такую невесту?
Отец нарочно хулил дочь, боясь сглазить и в то же время следуя обычаю. Ставр решительно кивнул:
— Кажи!
— Василисушка! — сладким голосом пропел Микула Иваныч. — Выйди, ягодка! Покажись гостям!
Дверь отворилась. Поклонившись притолоке, в горницу шагнула молодая женщина, и была она до того хороша, что Ставр не сдержался — вскочил с места, шагнул навстречу. Василиса была в его персевом плате, убранная празднично.
— Вот ведь зелье, а не девка, — откуда-то из-за спины прозвучал довольно-въедливый голос купца Микулы, — какого жениха приискала, а мне, родному отцу, про то слова не сказала! Я-то, грешный, думал, она и впрямь в обитель собралась, а она вона как... Ну, дочка, пойдёшь ли за боярина?
Василиса подняла на Ставра глаза.
— Пойду, — сказала тихо, — люб он мне.
В начале нового 6625 года (1117 от Р.Х. —
Мономах мечтал об этом давно — со дня смерти отца. Для него лествичное древнее право, взращённое Русью, было ненужным пережитком. Во всех западных землях было так — старший сын наследовал власть, а прочие становились его вассалами и слугами. Насколько было бы легче, если бы двадцать четыре года назад не Святополк Изяславич, а он сел на золотой стол в Киеве! Ради этого он боролся со Святославичами, ради этого унижал Олега Новгород-Северского и сломил его брата Давида. И сына своего Мономах вызвал из Новгорода именно для того, чтобы привык Мстислав к Киеву, а Русь привыкла к нему, наследнику престола.
Сам Мстислав догадался обо всём, когда послы — не простого гонца снарядил Мономах, а боярина Славяту из Киева и белгородского тысяцкого Прокопия, — уведомив о наказе отца, посоветовали оставить заместо себя старшего сына, Всеволода. В своё время Мстислава посадил в Киеве великий князь Всеволод Ярославич, утверждая, что отец юного княжича его восприемник в делах и соправитель. А ныне другой дед то же самое вершит для другого внука.
После разговора с послами Мстислав поспешил к Христине. Княгиня была в своих покоях, сидела в тёплой светлице, вышивала полог для нового храма и слушала чтицу, которая ровным, чуть сонным голосом читала «Хождение игумена Даниила», только-только переписанное для новгородского князя. Здесь же были две дочери — Ингеборга и Добродея. Самая младшая, Рогнеда, пока ещё играла в куклы. Старшие учились вышивать.
Чтица прервалась, когда холопка доложила о приходе князя. Днём он редко навещал жену — дела занимали почти всё время, оставляя супругам только ночи и короткие встречи на пирах и за трапезой. Христина поспешила разогнать всех, чтоб не мешали ей повидаться с князем.
Мстислав вошёл, и Христина, успевшая изучить нрав мужа и каждый его взгляд, с порога догадалась, что что-то произошло. Слишком ярким огнём горели его глаза.
— Радость у нас, Христя! — воскликнул Мстислав, крепко обнимая жену. — Послы пришли от батюшки. Зовёт он меня под Киев, в Белгород!
— В гости?
— Насовсем. Уезжаем мы из Новгорода.
— Ой! — Христина невольно оглянулась на окно, где виднелись острые кровли княжьего подворья, а вдали, коль приглядеться, вставали крепостные стены Великого Новгорода и синее волховское побережье. — А тут как же?
— Тут Всеволод останется заместо меня. Наш стол блюсти будет, князем новгородским сядет.
— Да как же это? — запричитала Христина. — Всеволод? А совладает?
— Нешто нет? Он уж не дитя! Женить пора молодца. Я-то гораздо меньше был, когда меня дед мой на княжение ставил.
— Так ведь у тебя бояре были смышлёные.
— И у Всеволода бояре есть.
— Кто?
Мстислав нахмурился, вспоминая. Боярин Ядрей помер, Дмитрий Завидич уже стар, Пётр Михалкович тоже одним глазом в домовину глядит. Есть, правда, посадник Добрыня, но тот последнее время хворает. Разве кто из молодых?
— Найду, — уверенно сказал Мстислав. — Своих Всеволоду оставлю, коли на то пошло. Не пропадёт.
— И всё-таки боязно, — призналась Христина, глядя на окно. — Неужто навсегда? Столько лет тут прожили, сколько детей родили... Дочери наши отсюда замуж отправились.
Мстислав погладил жену по голове.
— Мне тоже в Новгороде всё родное, — признался он. — Прикипел я к сему месту. А только я не токмо новгородский — я князь ещё и русский. Вся Русь мне отчина и дедина. И весь век на одном месте не просидишь. Реки — и то текут, не стоят. Стоячая вода мертва. Не бойся, привыкнешь.
— Я и не боюсь, — вздохнула Христина. — С тобой мне ничего не страшно.
Она подняла голову, и Мстислав поцеловал жену.
На другой день он беседовал с боярами. Последнее время было в Новгороде и окрестных землях тихо. Чудь присмирела и исправно платила дань, покорны были емь и корела, купцы плавали через море торговать и ходили по Руси, умножая славу Новгорода и принося ему богатство.
С того и повёл речь Мстислав. Слушая его, бояре кивали, соглашаясь и недоумевая, почто такая речь. Доходов разве что новых просить станет?
— Утишилась Русь, спокойны её рубежи, — продолжал Мстислав. — Князья живут в мире и любви по заветам отцов, никто на нас не зарится. А посему порешил отец мой, великий князь киевский Владимир Мономах призвать меня к себе.
— Да зачем? — вскинулись бояре. — Неужто захворал князюшка?
— Милостью Господа нашего, здоров великий князь, — ответил Мстислав. — Но желает он, дабы я подле него был, как делам его наследник. И вот моё решение — хоть и привык я к Новгороду, но ухожу от вас на Русь. Даёт отец мне стол в Белгороде. С вами же прощаюсь. Я немало здесь пожил, пора и честь знать.
Ошеломлённые вестью, бояре переглядывались и разводили руками.
— Да как же так-то? — загомонили они разом. — Как же можно? Аль мы не потрафили чем? Аль даров мало даём? Аль мала тебе земля Новгородская?
— Земля велика и обильна, — согласился Мстислав, — да Новгород — ещё не вся Русь. Я не сам к вам пришёл, меня дед мой ставил. Ныне князя Всеволода в живых нет, так отец своё слово сказал. Но взамен себя оставляю я вам сына своего старшего, Всеволода. Он в Новгороде рождён, здесь возрос, ему заместо меня и сидеть.
Всеволод был тут же — крепкокостный, начавший матереть. Он мало походил на отца и деда — пошёл в другую родню. Стоял подле отцова стольца тише воды, ниже травы, а тут вышел вперёд, расправя плечи и свысока озирая всех. Долго жил молодой князь под отцовым крылом, ходил в его руке и всей его воле — без удела и столов для кормления, а тут вдруг получил сразу Новгород. Город, который даётся только наследнику великокняжеского стола. Мстислав — старший сын великого князя, Всеволод — старший сын наследника и сам в свой черёд после смерти родителя примерит великокняжеский венец.
— Не глядите, что молод Всеволод, — сказал Мстислав, — я сам был намного моложе, когда вы меня приняли. Новгород меня, аки сына, вскормил, перед Святополком Изяславичем в обиду не дал, так и я отдаю Новгороду любимое дитя. Были у меня в своё время наставники добрые. — Он оглядел бояр. Домажир Осипович здесь, но стар и хвор. Добрыня Рагуилович — тоже, боярин Ядрей уже умер, Дмитрий Завидич еле жив, внуков готовится женить. Правда, есть ещё Константин Мовсиевич, но тот как раз сегодня расхворался. А прочие либо молоды и потому ненадёжны, либо мало себя показали.
— У меня наставники были добрые, так я и сыну даю таких же, — продолжал Мстислав, и некоторые бояре помоложе невольно подтянулись, ожидая, что назовут их. — Вот они! Даньслав Борисыч и Ноздреча Олферич.
Услыхав имена, одни разинули рты и онемели, а другие выпятили животы.
— Сих мужей даю я сыну своему советниками, ибо ведаю их как мужей мудрых и нарочитых, — не замечая изумлённой тишины, говорил Мстислав. — А о прочих пущай сам Всеволод отныне думает. Он теперь ваш князь Новгородский!
Всеволод шагнул вперёд. За спиной он чувствовал поддержку отца и деда и верил, что ему горы по плечу.
Пышно встречал сына Владимира Мономаха старый Белгород. Звонили во все колокола, епископ белгородский Никита служил праздничную литургию, городской тысяцкий Прокопий расстилался ковром, силясь угадать любое желание. Сам Владимир Мономах был в Киеве, прислал только своего боярина Ивана Войтишича отвезти сыну отцов привет и благословение. В честь приезда наследника великокняжеской власти закатили большой пир.
Но терем встретил Мстислава запустением. Давно уже не жили в Белгороде князья, а коли и бывали, то больше наездами. Терем был невелик, срублен давно и по сравнению с городищенским казался ветхим и потемневшим от непогоды. Хорошо ещё, протопили накануне, выгоняя весеннюю сырость.
Христина чувствовала себя потерянной в горницах, где холопки и сенные девки спешно устраивали княгиню и её дочерей. В Новгороде она привыкла к другому.
Скрипнула половица, и вошёл Мстислав. Полы в верхних горницах тоже были старыми, многие доски скрипели так, что издалека ясно, кто-то идёт. Христина поднялась навстречу мужу. В скромном домашнем летнике и простом убрусе она мало походила на княгиню.
— Маешься? — Мстислав угадал чувства жены, бережно обнял.
— Тяжко мне, Гаральд, — вздохнула Христина. — Чужое тут всё. Не моё.
— Наше, — поправил Мстислав. — Белгород — наш город, русский.
— Град во владениях отца твоего. Даже не в своём уделе.
— Смоленское княжество моё, — вспомнил Мстислав. — Да и Киев тоже рано или поздно моим станет. Тогда мы с тобой на Горе жить будем, в теремах великокняжеских. Отец гонца прислал — зовёт на Пасху в гости.
— Теперь он часто звать тебя будет?
— Да. Я наследник дел его.
— Великое княжение ты унаследуешь? А другие князья?
Мстислав задумался. Вроде ясен поступок Владимира Мономаха — он уже не молод, седьмой десяток пошёл. Пора о будущем решать. Вот и призвал старшего сына, чтоб передать ему стол. Но другие князья ещё живы. Изгои Святославичи вряд ли смирились. Нет неистового Олега, но жив брат его Давид, а молодой Ярослав ненамного старше Мстислава. Да и остальные — как-то посмотрят на нарушение лествичного права? А как хотят — так пусть и смотрят!
— С другими князьями и разговор у нас будет другой, — пообещал Мстислав, целуя будущую великую княгиню.
Мстислав уехал. Его проводили и забыли бы о князе вовсе, да глодала новгородское боярство обида. Старый посадник Добрыня хворал, не выходя из хором, а едва подсушило дороги, уехал в своё имение у Волхова. Провожая старика, утонувшего в мехах на дне возка, горожане качали головами. Давно такого не бывало, чтоб посадник покидал город не на день-два, а как Бог даст. Вдруг да воротится обратно ногами вперёд на погребальных санях!
Со дня отъезда Мстислава не звали Ставра в княжеские палаты, хотя прежде, как городской сотский, был он вхож ко князю. Мстислав помнил приятелей детства и юности, многих привечал. Степан Щука, родич Ставра по первой жене, был его советником. Анисим Лукич, сват, тоже. С дальним прицелом Ставр искал жениха и второй дочери. Милене пока не было тринадцати, но скоро войдёт в возраст, и тогда хорошо бы заручиться нужными связями.
Отъезд Мстислава спутал все дела. Шли дни, а Всеволод словно забыл о боярах. Конечно, Новгород сам привык управляться с делами — князь городу нужен разве что для обороны от врага. А где сейчас враги? Дело было в другом — ко Мстиславу Новгород привык. Не умел город обходиться совсем без князя. Суд судить — так князю плати. Дань привезли — так и князю надо часть отдать. Храм освящают — князь должен прибыть. Вече собралось — от князя пусть боярин приедет, слово своё скажет. Пирует князь — бояр зовёт. Посадник или один из городских концов празднует — будь гостем. Горе иль радость — князь должен быть с народом. А тут — есть князь, да словно его нету.
Не стерпев, в начале лета Ставр сам поехал на Городище. Как-никак Князев сотский, дела судебные все на нём. Прежде раз в месяц, а наезжал в палаты. Ныне по старому праву пришёл тоже.
На Городище тишина и покой. Снуют холопы по своим делам. Пятеро дружинников отдыхают в тени. Играют в зернь боярские отроки, задирают пригожих девок. Мало народа. Так оно и понятно — у Мстислава и семья, и дружина была больше. И всякий день то один боярин, то другой со свитой приезжал. А тут вытаращились на Ставра, как на диковину заморскую. Не сразу даже и подбежали коня принять. Хорошо, Жизномирич позаботился.
— Ко князю Всеволоду я, — сказал Ставр отроку, что стоял с копьецом в сенях.
— Нету князя.
— Где ж он? Уехал?
— На охоте князь.
— А скоро ль воротится?
— Почём ведаю? Он на дальние ловища уехал. Авось к концу седмицы будет.
Ставр удивился. Это было новостью. Мстислав часто брал с собой иных городских бояр. Бывал и Ставр на княжьих охотах. Однажды довелось ему сопровождать княгинь — в тот раз мать, Гита Английская, приехала погостить у сына, и Мстислав решил потешить мать и жену охотой. Несмотря на возраст, Гита Мономахова ловко сидела в седле, Христина же скоро устала, и князь доверил Ставру вместе с отроками проводить жену на поляну, где позже был устроен пир. Но сегодня...
— И что, вовсе никого на дворе нету? — Ставр вспомнил чей-то новенький возок в дальнем углу.
— Боярин Даньслав Борисыч здеся.
— Позови.
Отрок смерил Ставра придирчивым взглядом, но перед ним был большой боярин, и он не осмелился спорить. Проводив гостя в сени, ушёл искать Даньслава Борисыча.
Тот вышел нескоро — Ставр успел осерчать: его, как безусого отрока, заставляют ждать. Князев милостник был важен и горделив.
— Почто ты тут, Ставр Гордятич? — спросил с порога.
— Князя повидать хотел. Сотский я. Да, вишь, забыл что-то про меня Всеволод Мстиславич.
— Ты, Ставр Гордятич, сотским был — вот сотским и оставайся. А при князе бояре есть. Не до тебя ему.
— Да как же...
— Всеволод Мстиславич сам порешит, как быть и чьего совета слушать.
— Так ведь служба княжья у меня! Я при князе Мстиславе Владимириче...
— Ныне в Новгороде другой князь. Мстислав Владимирич в Белгород отъехал, а нас тут поставил город блюсти.
— Нешто мы не соблюдём?
— Князю виднее. Меня Всеволод Мстиславич сотским поставил — мне и решать.
Ставр только ахнул, не веря своим ушам.
— Так мне что же — опала княжья? — только и вымолвил он.
— Почему сразу опала? Ты городу служил? Вот и служи ему. А князь себе иных слуг нашёл. А коли будет в тебе нужда — так призовёт. Покамест довольно у него своих верных.
«А я, значит, неверный!» — хотелось крикнуть Ставру, но он ничего не сказал. Оставалась надежда, что Даньслав куражится от худородства своего — дескать, вот я куда взлетел. А сам князь Всеволод от отца небось наслышан, кто ему без малого двадцать годов служил. Дабы не терять лица, Ставр заговорил о другом — как живётся-можется, здоровы ли домашние и нет ли вестей из Киева. Даньслав отвечал, надуваясь от важности, и Ставр вскоре уехал.
Василиса встречала его на пороге. Второй месяц, как была она мужней женой, — Ставр слово сдержал, и на Масленой неделе обвенчались. Она сразу угадала по насупленному челу мужа, что на княжьем подворье что-то стряслось, но лишнего слова не сказала и молча повела в горницы. Только там, затворив от любопытных холопьих носов двери, тихо спросила:
— Нешто князь тебе худое слово молвил?
— Что князь! Милостники его даже повидаться не дали.
— Милостники?
— У Всеволода Мстиславича свои бояре ныне есть. Мы ему не надобны, — горько усмехнулся Ставр.
— Да неужто? Тебя службы лишили?
— Другой ныне Князев сотский. Дескать, отец мой городовым сотским был, от нашего Неревского конца, так и мне на отцовом месте службу нести. В дружине боле не ходить, сотню в бой не водить.
Василиса знала, кем был Ставр, — в боевом походе познакомились. Она задумалась, присела рядом.
— Князя-то видел? — помолчав, спросила. — Он сам тебе эту весть донёс?
— Какое там! Даньслав и молвил. А самого Всеволода на Городище нету — на дальние ловища ускакал. Небось, седмицу там проведёт.
— А от него ты весть об опале слыхал аль нет?
Ставр посмотрел на жену. Губы его тронула улыбка.
— А и умна ты, Василиса! Ведь и верно. Князь сам должен мне сказать, что иного на моё место ставит. Авось Даньславко мудрит не по чину!
— Покуда князь на ловищах, придумай, как сподручнее ему о себе напомнить.
— Придумаю, — кивнул Ставр и притиснул жену к себе.
Громким эхом отозвалось на Руси появление Мстислава в Белгороде. Князья-изгои Ростиславичи и Игоревичи ухом не повели — они давно утратили права на Киев и их более интересовали дела ляшские и угрские. Князья Всеславьичи забеспокоились — Владимир Мономах не забыл прошлогоднего выхода против Глеба Минского и словно упреждал полоцких князей: прежде я был один, теперь подле меня сын мой и наследник. Вот я вам ужо задам! В Чернигове Давид Святославич вдруг почувствовал себя старым и немощным. Уходили годы, утекала жизнь, как песок меж пальцев. Таяли с ним надежды на великое княжение. В далёкой Муромской земле встрепенулся Ярослав Святославич. Затаились Ольговичи, а особливо старший из них, Всеволод.
Все понимали что к чему. Владимир Мономах решил порушить древнее лествичное право. В прошлом году, после смерти Олега Святославича и клятвы верности, которую принёс Всеволод Олегович, принял-таки он новые уставы, ограничивая резы и изменяя некоторые судебные законы. Нынче, видимо, пришла пора пересмотреть и законы наследования. В Европе давно уже наследником является только старший сын. Младшие дети, не говоря уж о дядьях и двоюродных братьях, о короне даже не грезят, а коли поднимают мятежи, то против них встаёт закон. На Руси всё по-другому. Там если отец успел посидеть на золотом столе, у сына тоже есть все права — надо только дождаться очереди. Беда, коли терпения нет или отец не дожил. Теперь жди не жди, а всё одно. Не видать стола киевского как своих ушей.
Все русские князья почувствовали себя обманутыми — все, кроме детей самого Владимира Мономаха. Пройдёт время, умрёт Мономах, его место займёт Мстислав и не допустит, чтобы великое княжение уплыло из рода Мономашичей. Кому он отдаст власть — брату Ярополку или сыну Всеволоду, — уже не важно. Важно, что к тому времени прочие князья превратятся в его подручников, будут держать не родовые вотчины, а те столы, которые им предоставят в кормление. А то и вовсе сгонят. Вот судьба Мстислава Городенского, сыновца Давыда Игоревича! Ушёл ведь молодой княжич с Руси, подался к крестоносцам, воевать за Гроб Господень, потому как не было для него на Руси места, а недавно воротился, погулял на свадьбе Всеволодки Давыдича, своего двухродного брата, да от старых ран и умер, никому не нужный и всеми забытый. Не придётся ли остальным князьям вслед за ним бросать родную землю?
По крайней мере двое решили бороться. Это были Всеволод Олегович и Ярославец Святополчич. Но если первый решил выждать, то второму ждать было некогда.
Старший сын Ярославца, Вячеслав, родился от польской княжны, сестры короля Болеслава. Хотя молодая княгиня умерла вскоре после родов, Болеслав сохранял связь с волынским князем. И сейчас в княжеских палатах сидел посланный от короля Пётр Власт. Был он молод, горяч, скор на подъем и хорошо говорил по-русски.
— Король Болеслав не сомневается в дружбе с князем волынским и продолжает считать его своим родственником. Он желал бы видеть в гостях своего племянника Вацлава, — имя Вячеслава Пётр произнёс по-польски. — Но он боится, что князь Ярослав стал слишком связан с князем Владимиром Киевским.
— Не связан! — ответил Ярославец. — Нет меж нами ничего. Я сам по себе, а Мономах сам по себе.
— Но ты женат на его внучке, Елене!
— Се не я был женат — се отец мой желал дружбы с Мономахом ещё в бытность свою великим князем. А ныне отца нет и дружба врозь!
— Владимир Мономах силён, хитёр и жесток, — кивал Пётр. — Он заботится только о своих сыновьях, а о других князьях русских ему дела нет. Он был силён, а сейчас, когда рядом с ним Мстислав, стал ещё сильнее. Кто сможет противостоять ему? Есть ли на Руси такая сила?
Ярославец молчал, перебирая в уме князей. Всеславьичи сильны, но передрались меж собой и слишком увязли в войне с ятвягами и зимеголой. Черниговские князья тоже в розмирье. Ольговичи дядьёв не уважают, да и нет у Давида и Ярослава такой силы, чтоб крепкой рукой соединить весь род. Олег Святославич мог бы. За ним бы Ярославец сам пошёл, не задумываясь. Да где он?.. Всеволодко Городенский? Даже вспоминать не хочется. Он один и накрепко привязан к Мономаху женитьбой... Ростиславичи? Во-первых, они враги ляхам, во-вторых, после ослепления Василька братья растеряли свой пыл. Живут тихо-мирно, обороняют свои рубежи от врага.
— Нет такой силы, — угадав мысли князя, подсказал Пётр Власт. — Тому, кому не по нраву Мономах и Мономашичи, неоткуда взять подмоги, кроме как в иных землях. Король Болеслав помнит о старом родстве и прежней дружбе. Ты, князь Ярослав, писал ему, просил совета и участия. Вот он и ответил.
— Рад слышать это, — кивнул Ярославец. — В свой черёд и я не забуду этой услуги.
— Поручил мне король Болеслав переговорить о нашем общем деле. У обоих вас есть на Руси враги. И против них должны вы действовать вместе.
— Кто же здесь может угрожать королю польскому?
— Соседи твои, Ростиславичи. Издавна они стояли против польских королей. То Володарь, то Василько воевали наши земли. И сейчас они по-прежнему вынашивают чёрные думы. Вспомни — сговаривался уже Василько Теребовльский с Владимиром Мономахом.
— Если я прежде помогу ему разбить Ростиславичей, — докончил Ярославец.
Оба замолчали, один обдумывая услышанное, а другой давая время на раздумья. Нежданный союзник, польский король, был очень кстати. В своё время поляки не раз помогали предкам Ярославца — что Изяславу Ярославичу, что Святополку Изяславичу. Негоже отрекаться от старых друзей. А вдруг в самом деле дрогнет Мономах? Он не молод, говорят, зимой хворал. После его смерти настанет пора княжить либо ему, Ярославцу, либо кому-то из князей Святославова корня. Но кому, коли Давид Черниговский ещё дряхлее Мономаха, у Ярослава Муромского на юге Руси ни сил, ни друзей, а Ольговичи лишились поддержки отца? Остаётся он, князь Владимиро-Волынский. Наследник дел отца и деда своего. Эх, был бы жив брат Мстислав — всё легче. О других братьях, Брячиславе и Изяславе, Ярославец не думал — слишком юны годами. Одна надежда — сын Вячеслав.
— Я рад, что польский король помнит о нашей дружбе. Его предложение очень дельное. Я согласен его принять. Сейчас пока ещё лето. Осенью соберём войска и пойдём на Ростиславичей.
Довольный, обнадеженный, Пётр Власт уехал в Польшу, а Ярославец занялся подготовкой рати. Но шила в мешке не утаишь. Хоть и тайно действовал, нашлись во Владимире длинные языки и чуткие уши. Кто из бояр донёс, желая выслужиться перед Мономахом, не известно, но в конце лета во Владимир-Волынский прибыл от Владимира Всеволодовича посол.
Взглянув на него, Ярославец почувствовал, как внутри поднимается волна гнева. Перед ним стоял отцов боярин Славята. Много лет назад, ещё до памятного Любечского снема и Волынской усобицы, унёсшей жизнь Мстислава Святополчича, Славята вместе с Ратибором и его сынами в Переяславле тайно, ночью, порешил половецких ханов Итларя и Китана. После этого он зачастил в Переяславль, с выгодой женил сына на дочери одного из тамошних бояр и после вокняжения Мономаха переметнулся к нему. Поседелый, грузный, похожий на медведя в тёмной шубе, он вперевалочку прошествовал по палате и махнул Ярославцу поясной поклон.
— Здрав будь, князь Владимиро-Волынский, Ярослав Святополчич.
— И ты здравствуй, Славята, — сдержанно отозвался тот. — С чем пожаловал?
— Поклон у меня и наказ тебе от великого князя Владимира Всеволодича Мономаха. Поелику он есть великий князь и прочим князьям заместо отца и старшего брата, то говорит он тебе: оставь ляхов, не куй крамолу на князей Ростиславова дома, живи мирно в своём уделе и не желай земли ближнего своего.
— Эва, как загнул! Ну чисто по Писанию глаголешь, Славята! — усмехнулся Ярославец. — А боле ничего не велел приказать мне Мономах? Может, и в семейную мою жизнь он нос сунет?
— Не возводи хулы на князя! Он сват тебе!
— Так и Болеслав мне не чужой. Я на его сестре был женат, и он старое родство не забыл.
— Владимир Всеволодич тоже родство твоё с ним помнит...
— Помнит он! Да у него повсюду родня! Вячеслав, сын мой, польскому королю сестринич.
— А другой сын твой, Юрий, Владимиру Мономаху внук.
— То-то и оно! О своём внуке Мономах заботится, а о других ему и дела нет! Пропадай хоть все князья на свете — лишь бы Мономахово племя плодилось и размножалось! Ну да я — не Мономашич, и ты мне не указ. Ты — перебежчик. От отца при его жизни на переяславльскую сторону глядел, а после вовсе Мономаху служить подался. Поди вон! Не желаю тебя слушать!
— Посла гонишь? — нахмурился Славята.
— Пса Мономахова гоню! — не сдержался Ярославец. — Владимир-Волынский, Туров да Пинск — моя вотчина. Здесь я — великий князь. Пожелаю — вовсе под руку Польши уйду. И Мономаху не скажусь! Поди!
Князь хлопнул в ладоши, призывая охрану.
Славята не стал терять лица — слишком был стар и научен жизнью. Он спокойно поклонился и повернул к дверям.
Ярославец из окна следил, как готовится к отъезду боярин. Ни тени раскаяния не было в его душе — только настороженное внимание. Он видел, что Славята медлит и не спешит к возку. Переваливаясь, прошёл к другому крыльцу. Там под резной кровлей всхода виднелась женская фигурка. Елена! Третья жена! Дочь Мстислава Владимирича, Мономахова внучка.
...Племя Мономахово! Чтоб его!
В начале зимы, сразу после Введения, воротился в Новгород посадник Добрыня. Воротился помирать, ибо вскоре проломили в его терему стену и вынесли остывшее тело посадника на погребальные сани. По санному пути свезли на кладбище, а несколько дней спустя выкрикнули нового посадника. Им стал Дмитрий Завидич, старый боярин, известный доброхот Мстислава Владимирича.
При нём да при молодом Всеволоде Новгород вздохнул тяжелее. Чуя к себе нелюбовь нарочитых новгородских мужей, ближние Всеволодовы милостники Даньслав Борисыч и Ноздреча окружали себя верными людьми. Исподволь, не спеша, внушали Всеволоду, кто ему друг, а кто враг.
...Тихо жила усадьба купца Тука Нездилича. Торговал Тук пушниной, которую доставляли ему с ловищ аж с самого севера. Не только лис, соболей, куниц и горностаев — иной раз добывали и северную лису, что звали песец. Её серебристо-серый мех был дорог — не каждая боярыня могла себе такое позволить. Тук уже прикинул, что поднесёт меха жене посадника Дмитрия Матрёне и её юной дочери Любаше. Красива, сказывают, Любаша Дмитриевна, а в шубе песцовой будет ещё краше.
Зимой, когда уже Велес[14] сшиб рог с зимы, постучали в купцовы ворота княжьи мечники. Только накануне Тук Нездилич снёс Всеволоду Мстиславичу дары — лисьи да собольи шкурки. Но удивиться не успел — ворота едва не сорвало с петель. Вошёл Даньслав Борисыч.
— Почто спешка такая? — Тук выскочил навстречу незваным гостям. — Али приключилось чего?
— Приключилось, пёсий сын! — Даньслав спрыгнул с коня у крыльца. — Ты чего это, чудь белоглазая, князя обокрасть вздумал?
— Я? — ахнул Тук. — Никогда и в мыслях такого не держал! Окстись, боярин! Чего удумал? Чтоб я — да князя? А кто ему третьего дня меха в дар поднёс? Нешто меха были плохи? Лиса чернобурка, а соболя...
— Запихни своих соболей себе в... ! — ругнулся Даньслав, через две ступени взбегая на крыльцо. — Подавись своими лисами! Князю дал, что похуже, а лучшее припрятал! Веди в клети!
— Да ты чего? Чего удумал? Пошто в клети-то? — засуетился Тук. — Не дам! Нелепие творишь! Люди добрые, да что это деется! При свете дня грабят!
Туковы помощники и два сына, что как раз стояли на подворье, набежали на шум и гам, но приехавшие с Даньславом мечники обнажили мечи и подняли копья. Перед сомкнутым строем люди попятились и, хотя их было больше, против княжьих людей выйти не решились.
— Веди в клети! — Даньслав подхватил Тука под локти.
Тот заупирался, но его с двух сторон кольнули мечами, и он вынужден был подчиниться.
В клети Даньслав сразу вцепился в песцов, и Тук внутренне застонал — ну чтоб ему ещё утром, как задумывал, сходить к посаднику? А то и вовсе припрятать меха!
— А, пёсий сын! Правда-то наружу выплыла! — Даньслав тряхнул связку серебристо-белых шкурок и вынес их на свет. Яркое по-весеннему солнце заиграло на длинных шерстинках, и обнаружилось, что среди них две шкуры редкого цвета — почти голубые с тёмно-серыми ворсинками.
— И эдакое ты прячешь? У, сучий потрох! — замахнулся Даньслав на купца. — Гляди у меня! Вдругорядь князь с тебя шкуру спустит!
Похватав меха, боярин и его мечники покинули купцов двор.
Но кабы это было один раз! Всеволодовы люди вели себя, как вздумается. Добро бы это были пришлые — с ними Новгородская земля живо разобралась бы. Ноздреча сие понимал и озоровал исподтишка — всё больше метким и едким словом, очернив не одного уже боярина, купца или мастерового. Даньслав был смелее и напористее. Бояре, коих ныне князь видеть не хотел, помалкивали, привыкнув жить сами по себе, а терпение чёрного люда и купцов таяло, как весенний снег. И, как вода, постепенно подтачивая снизу лёд, однажды ломает его, так и терпение лопнуло в один из весенних дней.
Долго сидела в тот день боярская дума. Неслыханное дело свершалось в умах и сердцах бояр. Не впервые Новгороду было спорить с князьями — в своё время сумели удержать Ярослава Владимирича, не дав ему убежать в Швецию. Потом дали от ворот поворот Всеславу Полоцкому, недавно совсем поднимались против Святополка Изяславича, по своему вкусу выбрав князем Мстислава. И жить бы да радоваться, да сын не пошёл в отца. Иным был Всеволод. Молод, а ума нет.
Не довольны были князем бояре. А пуще того — Князевыми милостниками. Худые бояре, а вон как взлетели, что и набольших степенных мужей не замечают.
— Купцов обирают, — вздыхал боярин Степан Щука. — Ремесленному люду от них житья нет.
— Именитых мужей не уважают. Мимо едут, шапок не ломают, — поддакивал ему Анисим Лукич. — А в прошлые-то времена я бы Даньславку на порог не пустил. Не то что Ноздречу.
— А посадник князю друг, — вспоминал Степан Щука. — И Мирослав Гюрятинич!
— Да толку-то что? — возражал Никита Ядреич, сын покойного боярина Ядрея. — Вона Ставр — Князевым сотским был, а ныне Даньславка на его месте!
Все посмотрели на Ставра Гордятича, сидевшего среди других сотских. После того как тот выдал замуж вторую дочь, Милену, за сыновца Никиты Ядреича, стал вовсе именит и был равен многим большим боярам.
— Новая метла по-новому метёт, — только и вымолвил Ставр.
— Токмо как бы нас не вымела, — вздохнул Анисим Лукич.
— Нет, бояре, а я тако мыслю, — пристукнул посохом Никита Ядреич, — надо с князем решать. Або он Даньславку с Ноздречей от себя гонит, абы нам такой князь не надобен!
Бояре зашушукались, елозя на лавках. Дело затевалось небывалое — промыслить о князе! Всеволод сын Мстислава, а тот сын Владимира Мономаха. Супротив князя киевского вставал Новгород! Э, да впервой ли! Мстислава не так ли у себя удержали?
Не день и не два после этого тихо было в Новгороде. Только бояре не сидели на месте. Пересылались друг с другом, гнали своих людей на улицы к ремесленному люду. То тут, то там раздавались недовольные выкрики. Однажды, когда Ноздреча проезжал по улице, вслед ему закричали: ужо, мол, тебе! Попомни!
С чего началось — сейчас разве упомнишь? Кричали, будто пограбили Даньславовы мечники какого-то купца. Сказывали, что был это даже сам Микула Иваныч, Ставра Гордятича тесть. Верно было то, что видели купца среди толпы, спешащей на двор к посаднику. А боле ничего сказать нельзя. Расспрашивали — да без толку.
Дмитрий Завидич простудился, после бани решив поехать на реку, посмотреть ледоход. Он только-только начал вставать с постели, и когда в ворота заколотила кулаками и кольями толпа, сердито поморщился и крикнул сына.
— Почто шумство? — спросил он капризным голосом больного, когда Завид встал на пороге. — Чего неймётся?
— Шумят новгородцы, — ответил Завид. — Тебя требуют.
— Не пойду! Недужен я. — Посадник плотнее запахнулся в шубу и отвернулся от окна, а потом совсем ушёл в горницы, куда не долетал шум и крики.
Он после узнал, что воду мутили бояре — боярских гридней видели в толпе, кричали они и на вечевой площади. Приезжал кое-кто из нарочитых мужей. Людство шумело, подогреваемое умелыми наушниками, требуя от посадника принять меры супротив Князевых людей. Когда слухи об этом дошли до Дмитрия Завидича, он послал в город сына усовестить крикунов — князь, дескать, сам знает, кого к себе приближать. Людство пошумело, но, не добившись от посадника ничего более, схлынуло. Но на этом не кончилось. И когда умер от простуды боярин Дмитрий Завидич, а из Киева пришёл наказ ставить заместо него Константина Мовсиевича, народ снова взялся за топоры.
Ноздреча был у себя в терему, когда услышал за воротами шум толпы. Уже вечерело, сизые сумерки выползали из щелей, боярский терем готовился отойти ко сну. Сам Ноздреча как раз спустился на двор, чтобы последний раз обойти службы.
В ворота заколотили кулаками и дубьём, но к привычному шуму примешивались конский топот и бряцание оружием. Отроки уже были на ногах, торопливо хватались за рогатины и вопросительно смотрели на боярина.
— Крикни, чего им надо? — приказал Ноздреча воротнику.
— Выходь, сотский! Держи ответ! — раздалось в ответ на вопрос.
— Какой ответ? За что? Пред кем? — изумился Ноздреча. — Я токмо перед князем ответ держать должен! — заорал он, поднимаясь на крыльцо и стараясь в сумерках разглядеть в толпе зачинщиков. За забором вспыхнули факелы, но блики огня исказили лица.
— Ты пред Новгородом отвечать должон! — закричали с той стороны.
— А мне Новгород не указ! Я князю служу!
Крикнул — и сразу понял, не то сказал. Ибо в следующий миг толпа взревела раненым зверем и ударила в ворота. Створки дрогнули, прогибаясь внутрь. От нового удара подпрыгнул в пазах засов, и воротник испуганно отскочил, чтобы не прибили.
Крепкие были ворота у Ноздречи, но не думал боярин, что придётся отсиживаться за ними, терпя осаду. После пятого удара дрогнули, а потом подалась одна из расшатанных створок, и ворота распахнулись.
Боярские отроки бросились навстречу толпе. Но у нападавших вместо дубья и топоров оказались мечи и щиты. Сеча завязалась на равных. С удивлением Ноздреча понял, что простых горожан здесь почти не было — затесалось двое-трое горлопанов-крикунов, но те быстро смекнули, что дело нешутейное, и поспешили убраться восвояси. Остальные были бывалые воины, такие же боярские отроки.
Ноздреча метнулся в терем, но какой-то парень опередил его и запрыгнул на высокое крыльцо. Прикрываясь щитом и поигрывая чеканом[15], он оттеснял боярина от дверей. Ноздреча шарахнулся прочь, споткнулся на приступочке и кубарем скатился с крыльца под ноги сражающимся.
Его узнали. Свои отроки разомкнули ряды, впуская боярина в кольцо щитов и мечей, но нападавшие не медлили. Бой разгорелся с новой силой. Несмотря на сумерки, в пламени факелов Ноздрече показалось, что он знает одного из нападавших. Высокий немолодой боярин так спокойно и сильно работал мечом, что против него никто не решался выйти в одиночку. Расшвыряв немногих защитников, он добрался до Ноздречи и ударил его мечом.
Даньслав Борисыч узнал о приключившемся с Ноздречей от верных людей — кто-то из холопов, пользуясь замятней, выбрался со двора и, не жалея ног, кинулся упредить боярина. В отличие от пришлого Ноздречи, Даньслав был из Новгородской земли родом и понимал, что ответ придётся держать перед всей землёй. Князь может его защитить, но ежели супротив князя встанет вся земля?
Надо было бежать. Торопясь, матерно ругаясь на холопов, Даньслав собирал добро. Быстрее и легче было пасть на коня и скакать на Городище — пока догадаются, куда поспешил да покуда нагонят! Но оставлять нажитое было слишком тяжело. И Даньслав тратил время, кидая в короба меха, узорочье и дорогую серебряную и позолоченную утварь. Отпихнул воющую жену — сиди, мол, баба-дура, тебя не тронут! — ив ночь выехал со двора.
Настигли уже за воротами. Ещё время боярин потерял, пока лаялся с воротником. Успел отъехать от города почти на целую версту, когда сзади показались конные.
Даньславу Борисычу тут бы бросить всё и ускакать в Городище под защиту князя, а он заторопился, приказывая возницам погонять сильнее. И опомнился, лишь когда верховые подскакали.
И тут ещё можно было уйти, но кто-то из всадников швырнул факел прямо на подводу с мехами и узорочьем.
Даньслав взвыл не своим голосом, ринувшись на татя:
— Вот я тебя! Убивец!
Вскинул меч, ударил, и противник качнулся в седле, сползая на гриву коня.
Тут подлетели другие. Боярин не вдруг заметил, что его отроков оттеснили и гонят, и бьют, а он остался совсем один. Очертя голову, спасая жизнь, он повернул коня и поскакал, куда глаза глядят, чувствуя на плечах тяжесть погони.
За ним в самом деле погнались, даже ударили мечом, но удар получился слабый. Даньслав только вылетел из седла и кубарем скатился в кусты, где пролежал до утра без памяти.
Боярин Славята воротился в Киев не один. Вскоре приехал Иван Захарьич, сын Захара Сбыславича, боярина, верно служившего ещё Святополку Изяславичу. Когда тот был великим князем, Захар был его ближним человеком и сперва последовал за сыном Святополка на Волынь. Но продолжал зорко следить, что деется на Руси. Владимир Мономах был силён, его руку признавали все, кроме князей Всеславьичей и самого Ярославца. Что до боярина Захара с сыном, то им более всего хотелось иметь тёплое место — ну и новые деревеньки за верную службу.
Сын Святополка не признает Мономахову руку! Видимо, зарвался волынский князь — или же земля Волынская сама по себе такова, что всяк, севший на ней, становится врагом Руси! Сперва Ярополк Изяславич, потом Давид Игоревич, теперь вот Ярославец Святополчич... Кто ещё? Но как бы то ни было, следовало примерно наказать Ярославца — пущай узнает, чей ныне верх. А заодно и прочих недовольных приструнить.
Оставив Киев на сына Мстислава, Владимир Мономах пошёл на Волынь сам. В подмогу он призвал братьев Ростиславичей — пусть не думают ляхи, что остыла кровь червенских князей! — и Ольговичей. Всеволод, недавно принёсший Владимиру вассальную клятву, прислал брата Давида с новгород-северскими дружинами.
Два месяца стояли соединённые силы под стенами города. Два месяца Ярославец каждый день выходил на стену и смотрел на вражий стан. Посады были разграблены, многие избы разобраны на дрова. Более-менее уцелели только те из них, где на постой встали союзные князья. Полоскался на ветру голубой стяг Мономаха. Несколько раз Ярославец видел и его самого. Несмотря на возраст, великий князь самолично объезжал полки.
Во Владимире было неспокойно. Ярославец успел стянуть кое-какое ополчение и вооружить народ, но видно было, что люди неохотно стоят на стенах. Лето катилось к концу, в полях поспевал урожай, и его сейчас топтали Мономаховы кони. Одна радость — что не призвали на подмогу половцев. Эти вовсе превратили бы окрестности в пустыню!
Осада была вялой. Лучники той и другой стороны только пересылались стрелами. Однако Ярославец чувствовал уверенность ополчившихся на него князей. Мономах всем своим видом давал понять, что остановился тут надолго. Его дружины то и дело ходили в зажитье, весь урожай достанется ему, а в самом Владимире без подвоза хлеба недалеко и до голода!
Притихнув, сидел князь в своих покоях, не желая никого видеть. Что делать? Бояре в палаты почти не заезжают, затворились в своих теремах. Жена Елена, после того как сунулась один раз и попала под горячую руку, тоже на глаза не показывается. Слуги шарахаются и боятся лишний раз вздохнуть. Все понимают, что князь загнан в угол.
Тихо скрипнула дверь. Ярославец встрепенулся, рука привычно потянулась к поясу за мечом, но это был сын Вячеслав. Светловолосый кудрявый юноша очень походил на своего дядю по матери — только тонкий нос и тёмные глаза были отцовы. Как отец был и гибок в кости.
— Чего ещё? Мономах на приступ пошёл? — нелюбезно приветствовал сына Ярославец.
Вячеслав твёрдо взглянул на отца. Он был единственным, кто в эти странные дни не боялся волынского князя.
— Там... бояре собрались. Тебя ждут.
Ярославец нехотя поднялся. Идти отчаянно не хотелось. Он понимал, зачем пришли бояре, и желал лишь одного — чтобы всё поскорее кончилось.
— С чем явились?
— Говорить хотят.
— Небось, будут с Мономахом меня мирить? — Вячеслав промолчал. — А сам-то ты как мнишь, сыне? Покориться мне Киеву аль нет?.. Чего глаза низишь? Я сам — сын великого князя, а ты — Князев внук. Ты в Киеве рождён, мой старший сын. Стол золотой — он мой и твой по праву рождения. А Мономах жаждет отнять у нас право на власть! Ты этого хочешь? Стать как изгои-Ростиславичи? Сидеть на окраине и мечтать лишь о том, чтобы у тебя не отняли кусок хлеба?
Сын насупился и молчал, пережидая гнев отца. Он привык к тому, что тот то и дело срывался, — отбуйствовав, Ярославец всегда старался задобрить сына, чтобы не держал зла. Вот и сейчас, выпустив пары, князь тяжко вздохнул:
— Поди к ним. К боярам. Пусть ждут.
В гриднице, куда он вступил малое время спустя, его встретили внимательно-настороженные взгляды. Ярославец привычно обежал глазами собравшихся. Не было Захара Сбыславича и Ратимира Прокопьича — местного волынского боярина, который пристал к Святополку Изяславичу ещё двадцать лет назад, когда тот впервые посадил на Волыни своего сына, Мстислава. Прочие были тут, но радости в этом не было.
— Что уставились? — нелюбезно начал Ярославец. — Небось уже с Мономахом гонцами переслались — мол, приходи и бери голыми руками? А? А не то и вовсе отбежать от меня вздумали?
— Княже, — старый Василий Гостяныч, служивший ещё Святополку, поднялся с места, — тебя мы не бросим, тебе людей давали. А только не дело это — со всей Русской землёй ратиться. Промысли — ныне Владимир Мономах великий князь. Все за него стоят — и черниговские князья, и червенские. Негоже нам против них встать. Как бы хуже не было.
Остальные бояре нестройными голосами поддержали Гостяныча.
— Велите Мономаху сдаться? Под руку его идти? Я сын великого князя! Мне не к лицу под чужой рукой ходить! Под его руку встану — чести лишусь.
— А супротив — и самой жизни, — проворчал Василий Гостяныч.
— Ты это чего? — Ярославец аж зашипел. — Крамолу на меня куёшь? Князю своему угрожаешь?
— Послушай, княже...
— Слушать ничего не хочу! — рявкнул князь. — Пошли вон! Не слуги вы мне, а предатели и лихоимцы! Вон!
Василий Гостяныч встал первым. Лицо его было белым, взгляд нарочито спокоен, словно он давно уже принял решение и сейчас только укрепился в нём. Медленно отвесил поклон и направился к выходу. Вслед за ним ушло ещё двое бояр, но остальные остались сидеть, словно примёрзли к лавкам. И сидели ещё после того, как, стихнув после новой вспышки гнева, Ярославец ушёл к себе.
Но делать было нечего, и на другой день он послал-таки гонца в стан Мономаха. Владимир Всеволодович с радостью выслушал посланца волынского князя. Он был уверен, что сила переломит силу. Точно так же в прошлом году заратился было Глеб Минский — но стоило ему увидеть, как садится на землю ждать конца осады киевский князь, дрогнуло сердце и пришёл сдаваться. А ведь тогда стоило Всеславьичу кликнуть на подмогу братьев — и быть беде. Увязла бы Русь в усобице, а её, обескровленную, половцы и ляхи захватили бы в два счета.
Гордый встречал Мономах Ярославца Святополчича в своём стане. Тот прибыл с младшим сыном Юрием, четырёхлетним внуком Мстислава Владимирича, которого привёз на коне его пестун, боярин Гаврила.
Вместе с Мономахом волынского князя принимали Давид Ольгович, юноша, едва перешагнувший своё двадцатилетие, и братья Ростиславичи. Василько стоял в стороне, уставясь вдаль пустым лицом, а Володарь замер подле него, прожигая Ярославца тяжёлыми взглядами. Для Ростиславичей Владимир-Волынский был городом, где сидел их враг, где в плену мучился Василько. Святополк Изяславич был косвенно виновен в его ослеплении, и нелюбовь к великому князю Ростиславичи перенесли на его сына.
— Здравствуй, Ярослав Святополчич, — заулыбался Мономах, когда тот спешился. — Радостно мне зреть тебя и сознавать, что готов ты свару прекратить и снова жить со всеми в мире.
Он обнял Ярославца, но тот словно окаменел. На душе было пусто и холодно.
Вместе прошли в терем, где расселись на лавках. Улыбаясь, Мономах заговорил о братской любви, вспомнил отца его, Святополка, как вместе ходили они на половцев, как жили по заветам отцов и, как могли, крепили Русскую землю. В те годы он, Мономах, ходил в Святополковой руке, слушался киевского князя, а ежели и советовал, то от любви к брату и желания приумножить славу Руси. И Святополк всегда советам следовал.
— Был тогда отец твой нам всем заместо отца и старшего брата, — вспоминал Мономах. — Ныне я — великий князь, и всякий русский князь должен меня слушаться. Ты же не просто князь, но и родич мне. Твоя жена — моя внука, вы мне правнука родили. И негоже, чтобы невинные дети отвечали за грехи отцов. Нешто враги мы детям своим? Нешто желаем, чтобы скитались они без пристанища? Звери дикие и то о чадах своих заботятся, а мы, люди, разве хуже? На что нам Господь дал разум, как не на то, чтобы отличали добро от зла и добро преумножали, а от зла бежали?..
Долго и красно говорил Мономах, радуясь покаянному виду Ярославца и торжествуя. Потом, румяный от удовольствия, выслушал скупые, сухие слова о замирении.
— С отцом твоим мы были дружны, — сказал он наконец. — И ты того не забывай. Дарую тебе мир. Живи в земле своей, а как позову — приходи. Да не чини ссор и не строй козней братии своей — и будешь обласкан и принят всеми. Жену свою люби и живи с нею в мире. И да подарит вам Господь ещё сынов и дочерей.
Домой Ярославец воротился хмельной после устроенного Мономахом пира. Не находивший себе места Вячеслав встретил было отца в сенях, но тот прошёл мимо сына, как мимо пустого места. Князь хотел быть один. Ему казалось, что, согласившись принять от Киева мир, он предал не только себя — преступил через честь рода. Что сказал бы отец, дядья, брат Мстислав? Мономах торжествует, а он? Унижен и раздавлен. Как теперь жить? Кем он стал?
Скрипнула дверь, прошелестели медленные, робкие шаги.
Она. Елена Мстиславна. Ярославец поднял голову, взглянул исподлобья. Вот она стоит, бледная, с синими кругами под глазами, болезненно-худая, в кровь искусав губы. Видно, много плакала — лицо и сейчас опухшее от слёз и некрасивое. Молодая княгиня боится мужа и сейчас умирает от страха, но вот пришла, пересилив себя.
— Привёз я Юрия, — ответил на немой вопрос жены Ярославец. — С пестуном он. Поди прими.
— Я... я хотела... — Елена еле шевелила губами от страха, — спросить... как там? Что решили?
— Не твоё бабье дело. — Ярославец шёпотом выругался, помянув чёрта. — Ну мир!.. Мир у нас с дедом твоим! Довольна? А теперь пошла вон!.. Мономахово племя...
Он зашарил рукой, ища, чем бы запустить в жену, и Елена проворно юркнула за дверь.
Владимир Всеволодович не верил Ярославцу. Он вообще не доверял этому семейству. И не только потому, что Святополчичи были единственными серьёзными соперниками в борьбе за великое княжение. Мономах чувствовал, что годы уходят. И, хотя выросли сыновья, появились внуки и даже правнуки — маленький Юрий Ярославич уж до чего хорош! ну прямо Мстиславушка в его годы! — всё-таки пройдёт ещё пять или десять лет и пора ложиться в домовину. И что потом? Сызнова вспыхнет пожар усобицы. Встанут Давыдовичи, Ольговичи, Ярослав Муромский. Те же Всеславьичи, хоть и изгои, вылезут из своих дебрей. Все захотят княжить в Киеве. Конечно, Мономашичи победят, но сколько прольётся крови!
Только после его смерти начал Мономах ценить Олега Святославича. Конечно, в своё время беспокойный изгой много крови ему попортил, но надо признать, что был он витязь достойный и Русь любил. Эх, кабы всё по-другому повернулось! У Святославича было всё, что нужно в князе, — то же самое было и в нём самом. Были они одинаковы, равновелики, и потому не было на Руси им места рядом. Смерть примирила Владимира с Олегом. По Писанию: «Любите врагов ваших» — Мономах любил Олега. За ум, дерзость, доблесть. Ярославец был не таким. Он был мельче, слабее и, следовательно, подлее. Такой мог предать и ударить в спину. А этого никак не хотелось.
На лето другого года киевский князь задумал сызнова пойти воевать Болгарское царство. Маленький Василий Львович подрастал, правнуку Константина Мономаха нужно было своё княжество. Благородный Константинополь — чем не родовой удел?
И весной большое русское войско, усиленное дружинами князей Ростиславичей, под началом воеводы Ивана Войтишича отправилось на Дунай. Небольшие болгарские заставы не сумели его остановить, и руссы растеклись по Фракии, захватывая один город за другим. Война приближалась к границам Византийской империи.
В Палатии всё было тихо и спокойно, но эта тишина обманывала. Огромный дворец, помнивший ещё Константина Великого, основателя столицы, затих в тревожном ожидании. Не прошуршат одежды евнухов, не стучат шаги стражи, не слышатся голоса слуг.
Жизнь шла своим чередом. Где-то шумели и веселились, трудились в поте лица и отдыхали после трудов, но император Алексей Комнин этого не слышал. Он с раздражением косился на окрывающийся из галереи внутренний двор с садом. Там среди деревьев порхали птицы. Глупые твари! Ничего не понимают! Для них что война, что мир — всё едино. Они живут своими маленькими радостями и продолжают весело чирикать, когда рушится его мир!
Война была ещё далеко, но император Алексей чувствовал её приближение. Руссы захватили большую часть Болгарии, вторглись во Фракию. Ещё немного — и их воины застучат топорами в стены Константинополя! Когда-то Олег, русский воевода, первым привёл под эти стены воинов и прибил свой щит к воротам столицы Империи. Жест победителя. На сей раз щитом руссы не отделаются!
Послышались лёгкие шаги. Император, остановившийся на галерее, вздрогнул. Хотел кликнуть стражу, но узнал вышитый паллий своей дочери Анны.
Несколько лет назад расстроилась помолвка Анны Комниной с одним видным сановником. Сильная духом, честолюбивая девушка не пожелала уходить в монастырь, как положено отвергнутой невесте царских кровей, а осталась при отце и с тех пор вела записи, повествуя о деяниях знаменитого военачальника из рода Комнинов, железной рукой вырвавшего власть из ослабевшей руки его предшественника Романа Диогена.
— Отец, — промолвила она, подходя. — Что решил совет?
Алексей Комнин только что собирал сановников, чтобы обсудить с ними положение во Фракии. Его брат Исаак Комнин ратовал за войну, но остальные...
— Что он мог решить! — горько воскликнул император. — Ты же знаешь — против нас вышел сам Владимир Киевский. Он из рода Мономахов! Прямой потомок Константина Девятого, сын его дочери...
— Он не может причинить нам вред, — с убеждённостью, которой не имел её отец, сказала Анна. — Русь — это так далеко...
— Достаточно близко. Вспомни Варвару.
Варвара была сестрой Анны. Пятнадцать лет назад она вышла замуж за русского князя. Сейчас жила вдовой в одном из монастырей.
— И всё равно. У нас с руссами одна вера, они подчиняются нашему патриарху. Они в родстве с нами!
— У руссов во время усобиц брат идёт на брата, а отец на сына. Мы для них никто. А что до веры и патриархов — Никифор пишет, что многие руссы до сих пор молятся идолам и ходят к ворожеям. Почти половина их христиане только внешне, а внутри — самые настоящие язычники.
Алексей посмотрел в дальний конец галереи. Там тускло поблескивал доспех — на часах стоял наёмник-русич. Северяне — руссы, датчане, шведы, ляхи — составляли элитный корпус так называемых варангов. С давних времён так повелось — нанимать в охрану императора только иноземцев, чтобы в случае мятежа они не встали на сторону народа. Почти половина варангов сейчас славяне. Как они поведут себя, если к стенам Константинополя подойдут их родичи?
— И они идут сюда! — воскликнул Алексей. — Анна!
— Мы обречены? — Она твёрдо взглянула на отца.
— Да. — Тот отвернулся. — Ия прочёл это сегодня в глазах моих советников. Владимир Мономах может свергнуть нас.
— Но армия... Ведь у нас есть армия!
— Да. — Алексей вздохнул. — В своё время Комнины именно так пришли к власти. Тогда за нами была армия — вся армия. Сейчас она тоже подчинена нам, но, если солдаты прознают, что им придётся сражаться с потомком Константина Мономаха, они откажутся. И тогда...
— Этого не может быть!
Алексей Комнин медленно снял императорский венец, потёр под ним обширную лысину, дал подышать голове. Странно! Почему именно в эти дни он впервые ощутил, как давит венец? Не означает ли это, что впрямь настала пора покидать Палатий? Кто, если говорить откровенно, такие Комнины? Узурпаторы, силой оружия захватившие власть! А Мономахи — у Владимира Киевского много детей и есть внуки, его род велик, — Мономахи законно правящая династия. И пускай, что после Мономахов были Диогены, а потом Комнины — они взяли власть силой и должны силе уступить.
Вечером того же дня император вёл долгую беседу со своим братом Исааком. Накануне гонец доставил спешную грамоту — русские дружины захватили ещё несколько городов во Фракии и вышли к границам Византийской империи. Над Палатием нависла угроза.
Было решено любыми средствами остановить Мономаха. Но так, чтобы, не нарушив мира, отбить у него охоту воевать.
...Анна в эти смутные дни не вела записей, и её «Алексиада» не сохранила ни одной строки об этой войне. Дочь Алексея Комнина не хотела, чтобы потомки узнали, что её великий отец — всего-навсего узурпатор и готов пойти на что угодно, лишь бы удержать власть.
Владимир Мономах тоже получил послание о том, что дружины Ивана Войтишича вышли к границам Империи, когда к нему прибыли послы из Константинополя. Император Алексей прислал патриарха Эфесского Неофита с дарами, как равный равному.
Великий князь принимал посла Византии с возможной пышностью, желая показать, что Русь велика и является грозной силой. Ради приезда патриарха Неофита звонили во все колокола, а княжеский терем сиял богатым убранством. Гордый Мономах встречал гостя в гриднице вместе с сыновьями — Мстиславом, Ярополком и Романом.
Среди даров был царский венец, который патриарх Эфесский вскоре и возложил на голову Владимира Мономаха в Софийском соборе, назвав русского князя царём.
Мономах был счастлив. Он не ожидал от судьбы такого подарка. Бывший переяславльский князь, сын третьего сына и князь окраинного княжества, долгие годы боровшийся за власть и знающий, что после смерти она уплывает из его рук к жадным сыновцам, мог ли он мечтать, что когда-нибудь его назовут царём! Императором! Кесарем!
Это многое меняло в жизни самой Руси. Отныне право на золотой стол получали лишь потомки Владимира Всеволодовича — прочие князья становились изгоями — хотя бы потому, что не были внуками царей. Теперь можно не опасаться Ольговичей, Давидовичей и Ярославичей — потомков рода Святославичей. Теперь заткнутся Всеславьичи, не говоря уж о надменном Ярославце. Ему-то больше не видать Киева как своих ушей! И близко не подойдёт! И в Софии Киевской ему после смерти не лежать! Так и захоронят во Владимире-Волынском, да и то, если он, Мономах, царь русский, позволит ему дальше владеть этим уделом!
...Оставшись после приёма один, Владимир Мономах долго мерил шагами покой. Новые высокие помыслы дурманили рассудок. Он — царь Руси! Её самодержец! Он больше не один из многих — он единственный! Он — основатель династии! Пусть другие сколько угодно кричат о Рюрике, давшем начало их роду. Пройдут века — о Рюрике не вспомнят, об остальных князьях останутся лишь обрывки в летописях, а память о нём, первом царе русском, будет жить вечно! Жаль только одного — что внуку его не стать императором Византии.
Скрипнув дверью, в горницу шагнул Мстислав. Владимир Всеволодович улыбнулся — именно старшего сына, свою надежду и своего наследника, хотел он видеть сейчас. Только с ним хотел делиться своей радостью.
— Мстиша, — шагнул навстречу, — ведаешь ли, какова у нас радость?
— Ведаю, отче, — улыбнулся тот.
— Услышал Господь мои молитвы! — перекрестился Мономах. — Ещё Ярослав Мудрый перед смертью благословил моего отца, наказывал ему дождаться старейшинства. Вещая была у него душа — через столько лет прозреть, какого величия достигнет внук его! А сколько раз, аз грешный, был братьями утесняем и старшими князьями! Сколько претерпел от Святополка и от Святославичей! Господь по делам нашим воздал нам, сыне! За то, что радели мы о Руси, себя не жалея, дарит он нам её на веки вечные! Ныне с лёгким сердцем могу я о душе помыслить, ибо, к Господу отходя, в твои руки передам Русь. Не отдам на растерзание ни Ольговичам, ни Давидовичам, ни Всеславьичам, ни Ярославцу Волынскому. Наша Русь отныне, Мономашичей!
— А император Алексей, — начал осторожно Мстислав, — он мира запросил.
— Запросил — так дадим. Негоже соседа обижать. И помнишь ли, что просил он у нас взамен мира?
— Руки дочери Мономахова рода, — вспомнил Мстислав.
— Назавтра патриарха снова принимать — уже с отдарками. Так ты, как наследник царского рода, пообещай руку Ингеборги, Добродеи или Рогнеды.
Патриарх Эфесский Неофит уехал в Константинополь успокаивать Алексея Комнина и увёз согласие на брак Добродеи Мстиславны с сыном Алексея Исааком, русские полки Ивана Войтишича вернулись назад, но дело на том не кончилось. Не всё ещё знали, что Русь отныне принадлежит Мономаховому роду. Много воли было у удельных князей, каждый тянул в свою сторону, ещё не ведая, что теперь Киев будет решать, кому где сидеть и как жить. В прошлое ушли княжьи снемы, когда собирались на совет равные князья. Теперь киевский князь будет призывать к себе прочих, и горе тому, кто не подчинится.
А недовольные сыскались быстро.
О мятеже в Новгороде Киев узнал ещё во дни, когда там гостил патриарх Неофит, но за суматохой празднеств весть не враз дошла до ума и сердца Мстислава Владимирича. Сыновнюю грамоту он сперва просто пробежал глазами, дав себе зарок разобраться, после перечёл ещё раз, кликнул гонца и старательно выспросил обо всём, что творилось в Новгороде. Потом пошёл с этим к отцу.
Владимир Мономах не раздумывал ни минуты. Новгород задумал отколоться от Мономашичей! Он не желает принять нового посадника! На место покойного Дмитрия Завидича выбрали своего боярина, а Константина Мовсиевича, коего прочил им Мономах, мало дубьём не прогнали! Даньслава же и Ноздречу, пытавшихся вступиться, лаяли поносными словами, побили и дома их разграбили. Кричали, что Новгород сам себе голова и, коли надо, сам посадника себе поищет. А там недалеко и до нового князя! А что, если выбор падёт на того же Ярославна Святополчича?
Пятнадцать лет прошло, как отказались новгородцы принять его. Много воды утекло с тех пор. Многих Мономаховых сторонников нет в живых, другие стары и боле не имеют прежней власти. С новгородским ополчением, польской помощью да волынскими дружинами Ярославец может поднять мятеж. Беспокойные Ольговичи не останутся в стороне, поднимут головы Всеславьичи... Нет, надо душить мятеж в зародыше. И здесь все средства хороши — так изнасилованная женщина, не желая родить от насильника, иногда идёт к ворожее и вытравляет плод. Грех, но позор страшнее греха.
Услышав, что князь Владимир Всеволодич зовёт набольших бояр в Киев, дабы уладить дело с посадником, думцы заволновались. О том, что свершилось в стольном граде, ещё мало кто ведал и уж подавно не знал, что сие означает.
Боярская дума гудела, как улей во время роения.
— Не к добру сие, бояре! — восклицал Сатко Сытинич, боярин осторожный, в смуты не лезущий и сам пугавшийся того, что оказался в думе. — Чего-то у князь-Владимира на уме!
— Известно, чего! Напугался князь нашей силы! Новгород ещё никто не мог на колени поставить и не поставит никогда! — убеждённо говорил Степан Щука. — Мы — новгородская сила! Мы князей принимаем и, коли надо, на все четыре стороны пустить можем! Кто князья без нас? Никто!
— Негоже князьям поперёк дороги вставать! — возразил Мирослав Гюрятинич. — Вспомните, бояре! Сами же Мстислава принимали, сами вскормили-вспоили. Святополку не отдали, когда тот пожелал его у нас отнять!..
— Вот-вот! — подхватился Степан Щука. — Сами не отдали — сами и прогонем, ежели пожелаем!
— А всё ж таки поперёк Киева не стоит идти, — важно молвил Никита Ядреич. — Великий князь там сидит. Да и земля наша, Новгородская, плохо жито родит. Без низового хлеба худо нам будет. Я мыслю — в Киев ехать надо!
— Верно сказано, — поддержал его Мирослав Гюрятинич. — Раз князь приказал...
— А нешто мы сами, без князя, не уладимся? — встрепенулся Анисим Лукич. — Почто с места трогаться?
— Пото, что князь зовёт! Уладить нас он хочет с Константином Мовсиевичем!
— Да князь эвон где, а мы тута! Нешто он наши дела разумеет? Ему бы со своими разобраться, а мы уж сами как-нибудь проживём. Новгород сам себе господин! И нам лучше ведать, кто достоин посадником быть!
Став посадником, Анисим Лукич возгордился сверх меры. Даже не всякую родню стал привечать. Страшило его только одно — что за Константина Мовсиевича впрямь вступится Мономах. Старого боярина не оставляли дурные предчувствия.
Но остальные бояре колебались. Иные боялись непослушанием вызвать гнев Мономаха, другие втайне держали руку Киева, третьи просто спокойно соглашались — мол, раз зовут, надо ехать.
— Бояре, — вразумлял упрямцев и тугодумов Мирослав Гюрятинич, — нешто мы вороги земле нашей? Нешто нам Новгородчина не дорога? Нешто возрадуемся мы, зреючи, как зорят наших соседей, с коими торгуем, богатство наживая? Едина земля — Русь. Ныне она в руках Мономаха, так будем сынами земле нашей! Послушаемся князя!
— Охти, беспокойство одно, — вздыхал престарелый Домажир Осипович, елозя на лавке. — Да почто же это? Почто пожить не дадут? — жаловался он плачущим голосом.
— Может, и надо ехать, — осторожно кивал головой Сатко Сытинич. — А может, не надо. Как угадаешь?
— Не ехать, бояре, нельзя, — рассуждал вслух Никита Ядреич, — а ехать боязно. Мало ли, каковы у князя помыслы!
— На Господа уповаю, — Анисим Лукич, поняв, что дума клонится к поездке, перекрестился. — Помыслы мои чисты, без страха еду. А коли судьба такая — что ж, постоим за Новгородчину нашу!
— Постоим! Постоим, — поддержали бояре.
Ставр в беседе больше помалкивал — не только потому, что и без него все сказали другие. Он чувствовал, что князь зовёт бояр не просто так — Владимиру Мономаху и сыну его Мстиславу не по нраву пришлось самоуправство новгородцев. Они желают навести порядок, а он, Ставр Гордятич, городской сотский, встал у них на пути. Он посмел обидеть их доброхотов — и назван врагом. Но боярин не чувствовал за собой вины. Всё-таки он был новгородцем, а Новгород от веку был сам по себе!
Ещё несколько дней судили и рядили бояре, а потом стало известно, что в Киев собираются Константин Мовсиевич, коего Владимир Мономах желал видеть посадником после Дмитрия Завидича, Завид Дмитрии, сын покойного посадника, Борис Вышатич и другие Мстиславовы доброхоты. Тут уж стало ясно, что ехать надо всем.
Прощание с семьёй вышло коротким. Обе дочери, Ульяница и Милена, давно были замужними, и на крыльцо вышла только Василиса. Молодая жена не спала ночь, под глазами её залегли чёрные тени. Она крепилась, пока Ставр спускался с крыльца и садился на коня, но потом не выдержала — подбежала, подпрыгнула, цепляясь за руки мужа, прижалась всем телом.
— Сокол мой ясный, — выдохнула дрожащим голосом, — ...не езди...
— Надо ехать, Василиса, — Ставр обнял жену. — Князь зовёт...
— На погибель он зовёт тебя! Аль не чуешь над собой беды?
— Беда будет, когда дома останусь. Тут уж не будет мне прощения. А так... Мстислав Владимирич приятель мне. Я ему служил. Должен он меня вспомнить. Да и дело наше правое. А Владимир Всеволодович за правду крепко стоит — то по всей Руси ведомо. Не обидит он нас, как Всеволод.
— Всеволод — ведь внук ему. Яблоко от яблони... Боюсь я за тебя!
— Боишься — молись. И береги себя! — Ставр поцеловал солёные от слёз губы жены и ссадил её с седла. — Я скоро ворочусь!
Василиса кусала губы, боясь вымолвить хоть слово — на уста просился плачь по покойнику.
Велга с Валдисом прощалась коротко. Мать только обняла сына, погладила светлые волосы и, перекрестив, прошептала:
— Береги боярина!
Жизномирич поклонился матери.
Ехали поездом — бояре со своими дружинами, иные с сынами и зятьями. Пущай, мол, Киев видит, что не просто гости приехали. Послал их сам Господин Великий Новгород, и присланы они, чтобы от всего города слово молвить.
Оба посадника — Константин Мовсиевич и Анисим Лукич — дорогой не разговаривали, нарочно не замечая друг друга. Каждый верил в свою правоту — за одним стоял Владимир Мономах, сильнейший князь на Руси, а за вторым — Новгород, привыкший, что князья в нём сидят не по роду, а по приводу. Их сторонники тоже косились друг на друга со скрытой гордостью и неприязнью.
Все ждали Киева. Но путь был долог — долгий путь «из варяг в греки», не раз и не два хоженный купцами и новгородскими дружинами. Большинство бояр никогда не покидали Новгородчины и в Смоленской земле притихли, оставив распри. Ставр уже был здесь — когда Мстислав Владимирич вместе с отцом отправлялся воевать половцев. Казалось, ничего не переменилось с той поры. Те же избы, леса и реки. Ничто не отвлекало от дум, и тревожные мысли одолевали сотского.
Он по-прежнему не знал за собой вины — поступил так, как чувствовал, пошёл за Новгород и был готов стоять за родной город до конца. Всеволод оказался не таким, как его отец, да и сам Мстислав с годами переменился. Повстречайся они сейчас, Ставр не кинулся бы к Мономашичу с дружеским приветствием, как когда-то. Между ними встал Новгород. Но что он для Мстислава?
По Днепру шли на лодьях, и Киев открылся новгородским гостям во всей красе. Только что прошёл дождь, ещё пахло сыростью и землёй, на небе не разошлись облака, но купола Софии сверкали так ярко, что больно было глазам. Нарастал шум на торгу и на Подоле — вспугнутые было дождём, люди начали возвращаться к прежним делам. Пестротой, суетой, деловитостью Киев был очень похож на Новгород. Но пестрота его была иной, суета — напускной, а деловитость — мелкой. Растерявшиеся сперва бояре скоро опомнились, и на новгородском дворище, куда все ввалились, стало шумно и тесно.
После разошлись по теремам. Константин Мовсиевич со своими доброхотами отправился прямиком к Владимиру Мономаху — как верный слуга доложить о приезде, да и задержался. Часть новгородцев остановилась в Печёрской лавре — тамошние иноки с готовностью приветили приезжих.
Не сиделось на месте и Ставру. Терзаемый предчувствиями, он не мог долго оставаться на новгородском дворе и пошёл побродить по Киеву. Стольный град был велик. Несмотря на то что спускался вечер, всё ещё гудел торг, сновали по улицам люди, звенели молоты и стучали ткацкие станки. Киев был тороват и деловит, как Новгород. Сами по себе города были равны, но в Киеве сидел князь. Здесь была власть и сила. Отсюда Владимир Всеволодович правил всей Русью. Новгород был частью Руси. Значит, и там скоро будет править Мономах. Впрочем, он правит уже...
От этих дум Ставру стало не по себе. На душе было тяжко. Стремясь хоть как-то облегчиться, он свернул туда, где звенели колокола, созывая народ к вечерне.
В Софийском соборе царила полутьма. Плыл запах ладана, подрагивали в руках молящихся свечи. Затеплив свечу перед иконой, Ставр пробрался ближе к амвону, и тут ноги словно приросли к полу.
В первых рядах молящихся он узнал Константина Мовсиевича, Завида Дмитрича и других бояр. А среди них — Мстислава Владимирича!
Словно ушат холодной воды выплеснули на Ставра. Он вдруг понял, что Василиса была права, когда боялась его отпускать. Ничего хорошего в Киеве в самом деле не ждёт. Но уезжать было поздно.
Боком, стараясь не мешать молящимся, Ставр подобрался к стене, встал в тени за колоннами и воззвал к Богородице, прося даровать ему помощь и защиту.
«Господи, помоги рабу твоему Ставру Гордятичу». И всё крестился и шептал молитвы.
Несколько дней спустя, потомив строптивых новгородцев ожиданием, Владимир Мономах наконец пригласил их в терем. Бояре шли толпой, важно ступая по вощёным полам княжеских покоев. От их отроков и слуг на просторном дворе стало тесно. Но когда распахнулись двери в гридницу, бояре стихли.
Владимир Всеволодович знал, как удивить гостей. Он восседал на золотом стольце важный, гордый, неприступный, неулыбчивый, в окружении сыновей. Мстислав стоял по правую руку, молодой Роман — по левую. На высоком, с залысинами, лбу Мономаха сверкала каменьями шапка Мономаха — драгоценный дар Алексея Комнина.
Повисло молчание. Мономах сидел и ждал. Стояли новгородцы, глядя на киевского князя. Потом Константин Мовсиевич первым потянул с головы шапку:
— Здрав буди, князь Владимир стольнокиевский!
Следом подхватился робкий Саток Сытинич и Домажир Осипович:
— Здрав буди, княже!
И — пошло. Один за другим бояре ломали шапки, иные кланялись. Чуть прищуренные светлые глаза Владимира Мономаха зорко следили за новгородцами — кто ниже склонился, кто громче молвил, кто отводит взгляд. Ничего, что слишком много строптивцев! Кто не согнётся — сломаем! Мстислав замер рядом, спокойный, холодный. Его взгляд всего на миг скользнул по Ставру, но сотскому сразу показалось, что в палате жарко и душно. Ничего хорошего этот взгляд не сулил. И Ставр раздумал ломать перед князем шапку. Семи смертям бывать, а одной не миновать!
Нашлись и другие гордецы. Степан Щука только кивнул головой, не спеша согнуть спину. Анисим Лукич приветствовал князя как равного себе, а на Мстислава и вовсе взглянул, как на юношу, коего помнил с давних лет. Выждав, Владимир Мономах произнёс:
— Здравы будьте и вы, мужи новгородские. Ведомо ли вам, почто призвали вас в Киев?
Иного начала ждали новгородцы, оторопели. А Мономах вдруг улыбнулся и выпрямился:
— А призвал я вас на почестей пир! Ведомо ли вам, что недавно сам император византийский, откуда пришла на Русь вера христианская, признал мои права на золотой стол и венчал царским венцом? Ныне я — царь всея Руси! И желаю пир дать ради вас, новгородцы! Ибо вся Русь уже о том знает и лишь вам сие не ведомо!
Он хлопнул в ладоши, и тотчас распахнулись боковые двери. И стало видно, что в сенях ждут накрытые столы — ломятся от блюд с пирогами и кашами, а слуги ждут, чтобы начать вносить жареных поросят, лебедей, уток, кабанов и баранов.
Бояре оживились. Вот это другое дело! Видать, всё ж таки уважает Владимир Киевский Великий Новгород, что ради его именитых мужей закатывает пир! Они довольно загомонили и двинулись к столам.
Всё ещё предчувствуя недоброе, Ставр не стал лезть на передние места. В думной палате он ведал, что не сидеть ему подле посадника, несмотря на то, что в сватах у него именитейшие мужи. Тем более что впереди, подле Константина Мовсиевича и Анисима Лукича, уже сели Мономах с сыновьями. Ставр выбрал место с краю, подальше от княжьих строгих глаз.
Начался пир. Мономах провозгласил здравицу за Новгород и его вятших мужей. В ответ поднялся Константин Мовсиевич и поднял чашу за Киев и князя Владимира. Бояре, обрадованные угощением и почтением князя к их городу, откликнулись сразу. Но Ставру дорогое иноземное вино не шло в горло. За Новгород он кое-как выпил, но за князя — лишь пригубил и первым опустил чашу на стол. Степан Щука тоже едва смочил усы в вине. А Саток Сытинич — так тот и вовсе чуть не поперхнулся от робкого страха.
Мстислав на пиру пил менее прочих не потому, что любил трезвых и не терпел пьяных. Как и отец, он знал меру, но сейчас иные помыслы владели князем белгородским. Средь бояр ковалась крамола, а где, как не на пиру, где вино и меды развязывают языки почище калёного железа и кнутов, вызнать, кто главный зачинщик? Поэтому он почти не пил и не ел, а лишь смотрел и слушал. Отец доверил ему сие дело — всё-таки Мстислав долго прожил в Новгороде, многих бояр знал и понимал, кто чего стоит.
Обоих посадников Мстислав не трогал — Константин Мовсиевич душой и телом стоит за Киев, ратует, что без него Новгороду не прожить и что князя киевского надо слушаться. Это верный слуга, и те, кто остался с ним, тоже верные люди. Анисим Лукич богат и жаден. Этот власть захватил, как кубышку с гривнами, — лишь бы другому не досталась, а чего с нею делать, не знает. Пригрози отнять его имение — он ради этого выпустит власть из рук. Никита Ядреич, Домажир Осипович — тоже ни шатки ни валки. Старый боярин Ядрей всё склонял молодого Мстислава более любить Новгород, чем далёкий Киев. Сын мог пойти по стопам отца... А там кто, на дальнем конце стола? Знакомые лица! И в грамоте, переданной сыном Всеволодом, про этих бояр говорилось. Надо же! Как не боятся на глаза-то показываться! Уж не они ли главные крамольники?
— А что это ты, Ставр Гордятич, не ешь, не пьёшь? — вдруг громко вопросил Мстислав. — Неужели не по нраву пришлось угощение наше?
Ставр, перед которым стояла почти полная чаша, вздрогнул и с усилием поднял голову:
— Благодарствую, княже, сыт я!
— Так ведь пир только начался. Неужто успел наесться досыта? Иль где ещё кормят сытнее, чем у великого князя?
Бояре зашушукались. Мономаховы, встречавшие новгородцев и сидевшие с ними за одним столом, продолжали есть, пить и веселиться, но новгородцы понемногу затихли.
— Нигде меня не кормили, — возразил Ставр, глянув на Мстислава.
— Ишь ты! Выходит, и у великого князя тебе пир не в пир? Чем же мы именитому новгородскому боярину не потрафили-то? Вино прокисло али мясо жёстко? А может, место тебе не по чину? Нешто повыше усадить? Хоть подле меня? — продолжал Мстислав.
Были когда-то они приятелями, в юности вовсе дружили, да и после того, как стал Мстислав князем новгородским, не вдруг увяла дружба. И потому Ставр ответил:
— А хошь и подле тебя! Как-никак, не чужие мы друг дружке.
— Эвон как? — прищурился Мстислав, пристукнув чарой по столу так, что плеснулось вино на узорную скатерть. — Не чужие? А что ж ты, крамольник, супротив людей моих идёшь? Почто беззаконие творишь? Волю княжескую не признаешь?
Смех и разговоры стихли, но пир вовсе замер, когда Ставр расправил плечи, выпрямляясь.
— Новгород не твоя ныне отчина, Мстислав Владимирич, — начал он. — Сидел ты у нас, посланный Всеволодом Ярославичем в давние времена. Мы за тебя горой стояли, в обиду не давали, когда Святополк Изяславич хотел тебя Новгорода лишить. Ныне ушёл ты от нас, поставил своего сына, и мы его князем приняли. А у тебя нет боле на Новгород прав. Всеволод Мстиславич — наш князь. Коли есть у нас обида, так не на тебя, а на его людей, и мы промеж себя сами разберёмся.
После таких слов иным боярам даже кашлянуть показалось сущей крамолой. Хотя сказал Ставр правильные слова и многие были с ним согласны, всё-таки князю возражать не каждый сможет. И не ясно, чем это обернётся.
— Ты что же, — подался вперёд Мстислав, — на князя крамолу куёшь? Супротив Руси вышел, пёс?
Ставр вскочил.
— Я тебя не лаял, и ты меня не бесчести — кто гостя на пиру хулит, на свой дом хулу возводит, — холодно молвил он. — Были мы с тобой, Мстислав Владимирич, в прошлом приятелями, а ныне разошлись наши пути-дорожки. Ты князь, я — новгородский сотский. Твоя вотчина Белгород, из Новгорода ты ушёл. Примет ли тебя Господин Великий — то у него спросить надо. А покуда не тебе на новгородцев хулу возводить.
Этого Мстислав стерпеть не мог. Не потому, что старый приятель осмелился так разговаривать, — не был больше Ставр ему другом. Строптивый новгородец спорил с наследником царской власти на Руси.
— Да как ты смеешь? — Уже и Владимир Мономах привстал с места. — Здесь, в Киеве...
— Прав ты, князь стольнокиевский, — Ставр поклонился, прижимая руку к сердцу. — В Киеве я. Да только, чую, не место мне здесь. Посему — прощай!
Сидевшие справа и слева бояре подались в стороны, когда он перешагнул лавку и широким шагом направился к дверям.
— Эй, кто там! — прозвучал окрик Мономаха.
Навстречу Ставру из дверей выскочило несколько дружинников.
— Взять крамольника!
Биться с новгородцем на кулачки не каждый решится. Каждый год на Волховском мосту сходятся отчаянные парни — не только на Масленицу, но и просто так. В иных мужах до старости сидит бесёнок. Ставр легко увёл в стороны нацеленные сулицы[16], оттолкнул одного, вывернул руку другому, метнул через себя третьего, подставил ногу четвёртому, но на подмогу из сеней уже бежали остальные. Навалились вдесятером, кое-как задавили, прижимая к стене, повисли на запястьях, выворачивая руки назад, и поволокли, упирающегося, вон.
Когда дверь захлопнулась и шум стал удаляться, Владимир Мономах обернулся на остальных новгородцев. Иные смотрели на него со страхом, иные с гневом, иные удивлённо. Сейчас, когда обижен был один из них, распри были забыты, и бояре стали единым целым.
— Имение сотского Ставра я приказываю в княжью казну отдать, — в тишине промолвил Мономах. — Пусть ведают все, и в другой раз неповадно будет. Венчан я патриархом Византийским на царство и назван царём всея Руси. Посему по-иному всё отныне пойдёт. Вся Русь теперь моя. А кто супротив меня выйдет — тому на Руси места не будет.
— Да мы, княже, всегда за тебя! — просяще воскликнул Константин Мовсиевич.
— Никогда из воли твоей не выходили, служили верно, как отцы и деды, — поддакнул Завид Дмитрии.
— Служить-то служили, да крамола средь вас взросла, — кивнул Мономах на дверь. — А посему да идите к честному кресту, что верные вы слуги мои. А кто не выйдет — хот мне враг.
Уже в тёмных сенях Ставра наконец одолели — но только после того, как к первому десятку княжеских гридней примчались на помощь остальные. Его сбили с ног и уселись верхом, заламывая руки назад, срывая дорогой опашень, закручивая вокруг запястий шёлковый пояс. Ставр ворочался в путах, и они трещали и рвались.
— Сыромятиной вяжи! Вожжи давай! — Дружинники висли на пленнике, всей тяжестью наваливаясь и не давая пошевелиться. Кто-то вожжами стал опутывать крепкое тело боярина поперёк, прикручивая локти к бокам.
Боярские отроки тем временем не скучали — как-никак, это было подворье великого князя киевского и царя русского. Их пригласили в нижние сени, где тоже накрыли столы. Будь пир иным, да будь они в старшей дружине, сидеть бы им в палатах, зреть издалека князей. Но и так хорошо веселье.
Шум в сенях услыхали сквозь гомон пира и бульканье вина. Люди оставили еду, заинтересовались.
— Чего там? — спрашивали они друг у друга и княжеских слуг, что подавали гостям угощение.
— Вяжут кого-то, — ответил чашник.
— Крамольника словили, — просветил другой, только что выходивший на двор. — На Владимир-Всеволодича крамолу ковал.
— Это кто же?
— Да новгородский. Из ваших.
Боярские отроки побросали все, выскочили из нижних сеней, любопытствуя.
— Сыромятиной вяжи! — раздавались крики в верхних сенях. — Ишь ты! Велик чёрт! — Слышались короткие сдавленные крики и шум борьбы. А потом всё затихло.
Ставра наконец связали и, спутав ноги вторыми вожжами, волоком понесли вниз, чтобы бросить в поруб. Протолкавшийся вперёд Валдис узрел своего хозяина.
— Ставр Гордятич! — ахнул он, бросаясь вперёд.
Ставр, услыхав знакомый голос, извернулся в руках державших его парней и увидел Жизномирича.
— Валдис! Беги! Василисе...
— Держи его! — раздался крик. — Это его человек! Хватай! Лови!
На крыльцо вышел Владимиров боярин Славята, коего Мономах послал проследить, чтобы крамольника заперли в поруб. С ним был кузнец — двое его помощников тащили цепи, в которые надлежало заковать пленника.
— Держи крамольников! — закричал Славята, указывая на Валдиса. Тот шарахнулся прочь, прорываясь сквозь столпившихся боярских отроков, когда на него бросились княжеские гридни. Кто-то из слуг попробовал удержать парня, но юркий Валдис ушёл из смыкающегося кольца и ринулся прочь.
— Беги! — нёсся ему вдогон отчаянный крик Ставра. — Василисе!., скажи!., князь!..
Ему на горло набросили верёвочную петлю, потянули, и сотский захрипел, задыхаясь.
За Жизномиричем бросились в погоню. По слову кого-то из Владимировых бояр на дворе Князевы гридни уже накинулись на остальных отроков, оттесняя их обратно в нижние сени, чтобы те не могли помочь врагу князя. Отовсюду на шум сбегались люди.
Куда бежать, Валдис не знал. Он впервые оказался в княжеском дворце и испуганно метался среди построек.
— Вон он! Держи! — раздались за спиной крики. — Стой!
Деваться было некуда — кругом враги. Если он остановится, его бросят в тот же поруб, что и боярина, а то и убьют. Валдис был уверен, что Ставра Гордятича ждёт смерть, и готовился дорого продать свою жизнь. Кабы не мать и Василиса Микулишна, ждущие в Новгороде, может, так оно и надо. Но юноше нужно было жить — чтобы успеть донести горькую весть до своих.
Ноги сами вынесли его на задворки, он не сразу понял, что попал в сад. У боярина Ставра был такой же, только поменьше — там гуляли его дочери, а с недавних пор — молодая жена. Отсюда некуда было бежать — кроме как...
За кустами сирени виднелись высокие ступени княгинина крыльца. Раздумывать было некогда, и Жизномирич, в три прыжка взлетев на узкое крыльцо, всем телом налёг на дверь.
Та оказалась не заперта, и парень кубарем вкатился в тёмные тесные сени. Едва не упал, быстро прикрыл за собой дверь, пробежал сени, толкнул ещё одну дверь — и нос к носу столкнулся с молодой женщиной в тёмном вдовьем уборе.
Она вышла на шум и топот и замерла на пороге, испуганно распахнув глаза. Несколько мгновений прошло, а потом женщина глубоко вздохнула, набирая воздуха в грудь. Но прежде чем она завизжала, парень упал в ноги:
— Не выдай, княгиня! Я не тать и не вор!
— Кто ты?
— Дружинник я боярский. Господина моего, Ставра Гордятича, князь Владимир велел в цепи заковать, в поруб бросить, и меня вместе с ним. Спаси, княгиня! Не выдай! Христом Богом прошу!
— Но если господин твой на князя замышлял...
— Не было у Ставра Гордятича дурных мыслей, истинный крест! — отчаянно перекрестился Валдис. — Не выдай на расправу! Ведь не только ему — и жене его беда грозит! И матушка моя в Новгороде осталась. Я один у неё! Ставр Гордятич мне отца заменил!
Евфимия Владимировна, после возвращения из Венгрии жившая у отца затворницей и готовившаяся к постригу, ничего не знала о новгородской замятие. На каких-то три года она была старше Жизномирича, но её жизнь была уже кончена. Ни своего дома, ни мужа — только сын Борис скрашивал её жизнь. А ведь могло всё быть по-иному...
Евфимия не любила своего отца. Почитала, как предписывало Евангелие, но не любила. Кабы не пожелал он отдать её замуж за старого, плешивого, злобного Коломана — сейчас была бы счастлива за другим. Отец за дочь решил, что ей делать. И Евфимия попятилась, маня юношу за собой:
— Пошли!
Ошеломлённые новгородские бояре не стали спорить, когда после пира Владимир Всеволодович пригласил священника и стал приводить их к честному кресту, давая клятву, что не помышляли они на Мономахов род худого, ныне слуги верные и готовы служить до самой смерти. Даже Степан Щука и Анисим Лукич не стали упираться, но Константин Мовсиевич, которого тут же князь нарёк новым посадником новгородским, не преминул воспользоваться властью и поведал, что сии двое — самые ярые крамольники и со Ставр ом действовали заодно. Мономах повелел схватить и их тоже.
Остальные бояре во главе с новым посадником вскоре отправились восвояси. Но раньше из Киева выехал боярин Славята — отписать на Всеволода Мстиславича угодья опальных бояр, а имение Ставра отдать на поток обиженным им Даньславу Борисычу и Ноздрече. Славята спешил — словно чуял, что его могут опередить...
До ночи искали беглеца. Обшарили весь дворец, клети, повалуши, сад и каморки холопов. Прошли даже к княгине Мономаховой, спросить, не видала ли чего, и упредили, чтоб была осторожнее. Только к Евфимии не догадались заглянуть — слишком тихо жила вдовая дочь Мономаха. Правда, шептали про неё разное — в том числе говорили, что Коломан не зря отослал Евфимию: больно стар и безобразен был он для семнадцатилетней княжны, вот та и завела себе полюбовника. И нынче не торопится идти в монастырь потому, что завёлся у неё, дескать, сердечный друг. С ним милуется по ночам. Конечно, вслух это не говорили — как-никак, дочь Мономахова, да ещё и вдова с малым сыном, — но люди на то и люди, чтоб разное болтать.
Впрочем, если бы кто не спал эту ночь и гулял возле княжьего сада, наверняка поверил бы самым смелым бредням. Ибо в глухую полночь отворилась дверка, и княгиня Евфимия выпустила из своего терема парня!
Жизномирич упал ей в ноги, касаясь лбом подола летника.
— Век за тебя буду Бога молить, княгиня, — шептал он.
— Беги, беги. — Евфимия пугливо озиралась по сторонам. — Увидят ещё, не ровен час!.. Коня-то сумеешь добыть?
— Добуду.
— Беги!
Где-то протяжно закричал сторож на стене — перекликались дозорные. Вспугнутый криком, Валдис вскочил на ноги и ринулся прочь.
Весть о воцарении Владимира Всеволодовича Мономаха и венчании его царём птицей облетела Русь. Одни узнали об этом раньше, другие — позже. Обрадовались Мономашичи — Ярополк и Андрей, Юрий и Вячеслав. Старый Давид Святославич только вздохнул — он давно уже не верил в то, что Святославичам удастся вернуться на золотой стол. Стиснул кулаки, но запрятал досаду поглубже Ярослав Святославич Муромский. Спокойно приняли эту весть братья Ростиславичи и Всеволодко Городенский. Но были и те, кто возмутились. Одним из них был Ярославец Святополчич Волынский.
Весть пришла через жену, молодую Елену Мстиславну. Ближний человек её отца донёс весть до Волынской княгини, и молодая женщина со всех ног бросилась на половину мужа.
— Ярослав! — воскликнула она, появляясь на пороге мужниной светлицы. — Ведаешь ли, какая на Руси радость?
Ярославец тоже получил весть — от иудеев, которые были дружны с его отцом и не забывали сына. Мрачен и задумчив сидел он у окна, размышляя о будущем, и возглас жены отвлёк его от тяжких дум.
— Чего примчалась? — напустился он на жену. — Делать тебе нечего, что по терему как угорелая носишься?
Елена побледнела, отшатнулась, но осталась на месте.
— Князя киевского царём русским назвали! — сказала она. — Патриарх из Византии приезжал — прислал дары и венец царский!
— И что? Мне из-за этого велишь пир горой устроить и весь Владимир-Волынский поить-кормить?
— Но ведь радость...
— Кому? Коту радость — мышам слёзы! Дура ты, баба! Дура и есть! Нешто тебе бабским твоим умом понять, чего сотворилось?
— Как же не понять! — обычно Елена не перечила мужу, зная его тяжёлый нрав, но сегодня осмелела. Как-никак, ведала, чьего она рода. — Князь киевский царём Руси стал!
— Мономах-то царём, а мы — кем? Мнишь, стала ты царского рода, как и Юрко стал царевичем?
— Да.
Ярославец рассмеялся злым лающим смехом.
— Дура! Дура и есть! — повторил он. — Мономах твой — царь, сын его — наследник царского рода, а все прочие — царские слуги! И ты царю слуга, и Юрко твой! И я! Захочет теперь царь — со стола нас сгонит, а то и вовсе из Руси выгонит, чтоб родных детей-внуков на столы посадить. И придётся тебе по чужим землям скитаться, а не то в монастырь уходить.
— Это ты всё нарочно говоришь! — воскликнула Елена. — Мономах не такой!
— А пошла ты к дьяволу со своим Мономахом! Провались к чертям ваше проклятое племя!
— Не смей! — От возмущения Елена забыла страх перед мужем. — Не смей так говорить!
— Рот мне затыкаешь? Вон! Убирайся!
Елена выскочила вон. Дверь за нею с треском захлопнулась.
Ярославец рванул узкий ворот рубахи — золочёная пуговка отскочила и запрыгала по полу. Его душила злость. Своим воцарением Мономах отнял будущее не только у него — у всех князей на Руси. А ведь он, Ярославец, последний наследник золотого стола по Русской Правде.
Больше он не хотел видеть жену. Мономашичи теперь станут царями, а им, князьям того же Рюрикова рода, их родне придётся довольствоваться званием вассалов и княжеских слуг. Как ловко устроил всё Владимир Киевский! Наверное, это началось, ещё когда его отец, Всеволод Ярославич, взял за себя царскую дочь. Знал бы кто тогда! Но да Мономах ещё узнает, каково это — оскорблять своих братьев-князей!
И однажды на женскую половину распахнулась дверь.
Там всегда было тихо. Перешёптывались по углам сенные девки, чинно сидели над шитьём и вышивкой боярские дочери, возились с малолетним княжичем мамки и няньки. Монашка бубнила Святое Писание, водя пальцем по страницам, а Елена сидела на лавке и низала на полог жемчужины.
Она вздрогнула, когда на пороге возникли Князевы дружинники.
— За тобой мы, княгиня, — поклонился Некрас, старый Ярославов вой, служивший ему ещё при Святополке. — Князь велел.
— Меня призывает? — Елена отложила вышивку.
— Собирай своё добро, княгиня, — ответил Некрас. — Повелевает тебе князь оставить Владимир и ворочаться к отцу своему.
Чтица споткнулась на полуслове, боярышни испуганно переглянулись между собой.
— Как — ворочаться? — не поверила своим ушам Елена. — Мы женаты!
— Отсылает князь тебя вон. Не надобна ты ему. Наказывает, чтобы ещё до темна выехать тебе из города.
— А, — Елена растерянно оглянулась по сторонам, — а сын?
— Сына князь повелевает с собой забрать.
Боярышни шептались, чтица мелко крестилась.
Елена уронила руки, посидела неподвижно, а потом сорвалась и птицей ринулась к мужу.
Ярославец был в сенях, глядел, как отроки укрощают чалого жеребца. Когда Елена бросилась к нему, отстранился с неприязнью. Княгиня отшатнулась, разглядев холод его глаз.
— Почто? Почто ты так со мной? — чуть не плача, восклицала она. — Мы же повенчаны! Почто отсылаешь?
— Не люба ты мне. И жить с тобой я не желаю, — отрезал Ярославец.
— Но ведь сын! У нас сын! Неужто ради него...
— Сына забирай с собой. Мне Мономахово семя в роду не надобно.
— Ярослав...
— Пошла вон! — рявкнул он. — Эй! Заберите княгиню! Чтоб до темна духу её здесь не было!
За спиной выросли княжеские дружинники. Впереди был суровый Некрас. Елена заметалась, не ведая, куда бежать, а потом бросилась к себе, давясь слезами. В тот же день её добро погрузили в возки, сверху, как куль, утвердили зарёванную княгиню, сунули ей в руки напуганного сына, и под охраной дружины княжеский поезд покинул Владимир-Волынский. Ярославец даже не вышел на крыльцо проводить жену.
Елена Мстиславна приехала в Белгород с маленьким сыном и, обливаясь слезами, упала в объятия матери. Пока Христина, как могла, утешала дочь — а ведь скоро Добродею отдавать замуж, да и Ингеборге её тётка Маргарет Фридкулла уже подыскала жениха — молодого бодричского[17] короля Кнута Лаварда! каково младшим сёстрам выходить замуж, видя перед глазами пример старшей? — пока она успокаивала Елену и возилась с её сыном, Мстислав поспешил к отцу. Самоуправство Ярославца Святополчича не должно было сойти ему с рук. Волынский князь пренебрёг кровью Мономаховой, отрёкся от родства с царём русским — и не было ему за это прощения.
Владимир Всеволодович даже обрадовался. Ярославец, незаконный сын его двоюродного брата Святополка Изяславича, был последним претендентом на золотой стол и единственный мог оспаривать его у Мономашичей после смерти Владимира Всеволодовича. Его надо было остановить. То, что он разорвал связь с царским родом, развязывало Мономаху руки.
В тот же день он призвал к себе сына Романа. Тот пока не имел удела и жил подле отца.
— Роман, — начал Мономах, — на нас куёт крамолу Ярославец Святополчич. Он прогнал от себя твою сыновницу, Мстиславову дочь, и хочет идти войной. В Писании сказано: «Виновен не тот, кто первым напал, а кто первым задумал напасть. Тот же, кто напал, всего лишь упредил удар». Должны мы сейчас идти на Волынь войной. Веди полки, сын. Коли изгонишь Ярославца, тебе дарю его удел. Он твой!
Во Владимире-Волынском прослышали о выходе Мономаховых дружин, когда те были уже под Туровым. Брячислав Святополчич, младший брат Ярославца, послал ему гонца. Ни он, ни Изяслав, третий Святополчич, ничем не могли помочь брату — оба были слишком молоды, чтобы водить в бой дружины. Да и силу Мономах послал немалую.
Получив весть, Ярославец собрал своих людей.
— Свершилось, бояре! — сказал он. — Мономах идёт на Волынь войной. Послал сына свово, Романа, с полками. Как поступим? Затвориться во граде и послать гонцов братьям в Туров и Пинск да к Болеславу в Краков, чтоб прислали подмогу? В чистом поле мы Мономаховы полки не разобьём!
Бояре переглядывались. Некоторые пришли сюда с Ярославцем, другие были местные, помнили ещё Давида Игоревича.
Один из них, уже совсем дряхлый Бреслав Заславич, взял слово:
— Князь! Не дело ты творишь. Ратились мы уже со всей Русью в прежние времена — не устояли. Не устоим и теперь.
— Прежние времена? — фыркнул Ярославец. — В прежние времена под стенами половцы стояли, и то град держался. А ныне стоит мне кинуть клич — придут полки из Турова и Пинска, из Клёцка и Погорины, пришлёт подмогу Болеслав. Выстоим!
— Князь! — поддержал Бреслава Заславича и Ивор Вакиевич, сын боярина Вакея, недавно отошедшего в мир иной. — На нас сам Мономах идёт. Город держался, когда его брали половцы да Святополк, отец твой. А Мономах своими победами славен. Одолеет он тебя!
— Это мы ещё поглядим! Мира с Мономашичами не хочу! Воевать стану!
— Опомнись, князь!
— Мономах честь мою княжью в пыль превратил! Он — Руси царь, а мы кто? Мы единого деда внуки, одного рода-племени, а он над нами теперь глава. Он и род его! Не по Правде сие! И я заставлю его это признать! Он наши древние законы себе в угоду повернуть хочет! Не дам!
— Неразумны твои слова, князь, — упрекнул его Захар Сбыславич.
— А ты кто такой, чтоб меня уму-разуму учить? Ты боярин мой. Я тебя кормлю-пою, земли тебе дарю, ты меня должен слушаться. А не нравится — вот тебе Бог, а вот — порог! Убирайся!
Захар Сбыславич встал, оправил пояс, медленно поклонился, достав рукой до пола, медленно разогнулся — сказывалась старость.
— Служил я отцу твоему, князь. Служил и тебе. А ныне иду служить другому князю.
Повернулся и пошёл прочь. Бояре смотрели ему в спину. Молчание нарушил голос Ярославца:
— Чего пнями расселись? Небось вослед побежать хотите? Так бегите, скатертью дорога! Никого не держу! Кто верен мне, тот пущай останется, а кто струсил да кто совесть на сытое брюхо, аки свинья, променять готов — те пошли вон!
Со своего места встал Бреслав Заславич, опёрся на посох, поморгал глазами, словно впервые озирая гридницу.
— Коли так, прощай, князь Ярослав, — тихо сказал он.
Ярославец не мог больше сидеть неподвижно — вскочил, топнул ногой и выбежал сам, хлопнув дверью.
На другой день начали уезжать из Владимира-Волынского бояре.
Одни покидали город открыто, на возках, в которых везли добро, и не подбирали в теремах разве что соринки, явно не собираясь ворочаться. Другие вскакивали на коней, вооружали своих отроков и уезжали как на войну.
Третьи никуда не спешили, но затворялись в своих теремах и сидели тише воды ниже травы. А полки Романа Владимирича подходили всё ближе и ближе. И вот уже прискакал с чёрной вестью огнищанин[18], что взяли князево село на реке Стоходе и идут прямиком к стольному граду.
Ярославец спешно кинул клич, вооружая дружину и созывая ополчение. Но из бояр не отозвался никто, а городское вечевое било помалкивало. Город, напуганный приходом Мономаховых полков, затих.
Мрачнее тучи, злой, метался Ярославец по терему. Все его бросили — бояре отвернулись, одни подались к Роману в полки, другие ждут, чем всё кончится. Даже город — и тот не спешит выставить ополчение. А Мономашич всё ближе и ближе...
Стукнула дверь — вошёл Всеволод.
— Батюшка?
Ярославец невольно залюбовался сыном. Несмотря на то что было у него три жены и всех троих он мало любил, старшим сыном гордился. Ради детей, их будущего, пошёл он на это, и своими руками лишить сыновей доли в Русской земле Ярославец не хотел.
— Что будем делать, отец? Враги уже близко!
Ярославец шагнул ближе, взял сына за плечи, заглянул в глаза.
— А что бы сделал ты? — выдохнул прямо в лицо. — Все отвернулись от меня! Гонца послал я к Болеславу — да мала у меня надежда на него. Братьям в Туров и Пинск отправил весточку — да не поспеют они уже. А мои бояре — видал? — все к Роману переметнулись. Одни мы, сын.
— Бежать?
— Только бежать, сын.
Против ожидания, Всеволод не дрогнул. Хотя было ему всего пятнадцать, он уже умел смотреть в глаза судьбе.
— А куда?
— В Венгрию, — не задумываясь, ответил Ярославец. — Коломан, доброхот Мономахов, умер. На престоле родич Предславы, сестры моей. У него помощи попросим. А ежели что — в Польшу, к Болеславу. Ты готов?
— Готов, — кивнул Всеволод.
В молчании выезжали они из Владимира-Волынского. С князем остались немногие дружинники — их вёл сотник Некрас, отвозивший в Белгород княгиню Елену. Всего набралось чуть более ста всадников — сам князь с княжичем и княжной, дружинники, огнищанин разорённого сельца на Стоходе, несколько слуг и конюхов. Добра взяли мало — всё уместилось в одном возке.
Полгорода высыпали посмотреть на отъезд князя. Среди тех, кто толпился на улицах, Ярославец заметил сыновей и внуков оставшихся в городе бояр. Небось, радуются, прикидывают, кому достанутся его сёла и ловища, да какие ещё угодья пожалует Мономах за верную службу! Если бы смирился, принял власть Мономаха, Ярославец сам мог стать таким же слугой, растеряв княжье достоинство.
Перебравшись через Гучву, Ярославец остановил коня и обернулся на стены своего города. Владимир-Волынский успел стать ему родным и близким. Тут погиб брат Мстислав, тут схоронил двух первых жён, тут родились его дети. Князь искоса глянул на сына и увидел, что по щеке Всеволода бежит слеза.
— Мы ещё вернёмся сюда, — тихо сказал Ярославец. — Клянусь!
И первым отвернулся, поворачивая коня к Угорским воротам.
Через несколько дней Роман Владимирич подошёл к стенам Владимира-Волынского, и Бреслав Заславич вынес ему дары, приветствуя нового князя.
Не жалея ни себя, ни коня, Валдис примчался в Новгород раньше не только возвращавшихся из Киева бояр, но даже княжеского гонца, везущего Всеволоду и его боярину Даньславу Мономахов приказ.
Василиса была на дворе — встречала обоз с данью из Ставровых вотчин — и не поверила своим глазам, когда в воротах показался Жизномирич на шатающемся, загнанном коне. Парень осадил еле держащегося на ногах коня и сполз наземь к ногам Василисы.
— Беда, матушка, — хрипло выдохнул он, опираясь на руки, чтобы не упасть, — Ставра Гордятича... Владимир-князь...
— Что? — Василиса упала на колени. — Что — Владимир-князь?
— В подвалы... в цепи...
Зашуршал подол летника. Валдис поднял голову — Василиса встала, прямая, с остановившимся, похолодевшим лицом. Сердце билось часто-часто, пойманной птицей, а потом вовсе замерло. Нечего было спрашивать и выведывать, за что княжий гнев падает на головы. Князь — что Бог, хорошо, пока далёк. При князе, что у Христа за пазухой, а коли прогневается, ничем уж не смягчить.
Выбежавшая на голоса ключница Велга застыла, уставившись на боярыню, и лишь после того, как та молча, глядя перед собой остановившимся взором, ушла в терем, сорвалась и подбежала к сыну. Силком подняла на ноги, поволокла прочь. За её спиной запалённый конь сделал шаг-другой и рухнул наземь, суча ногами. Меж оскаленных зубов потекла розовая слюна...
Пришла беда — отворяй ворота. Когда Велга, устроив сына в каморке спать — усталый Жизномирич не смог внятно объяснить матери ничего и провалился в сон, как в омут, — с опаской входила в боярские покои, она ждала всего. Женщина пережила на своём веку много — набег на родной погост, где молодая чудинка готовилась выйти замуж, гибель жениха от новгородских стрел и рабский торг. Потом службу у княгини, похищение и новый торг. Встречу с Жизномиром, свободу и долю жены дружинника. Довелось ей пережить мужа, а последние семь лет жить каждодневным страхом за сына — не приведи Бог, и его однажды привезут на подводе ногами вперёд. Велга видела многое и готовилась утешать молодую женщину, ибо ведала на себе, что значит княжий гнев.
Но Василиса была холодна, а в прищуренных глазах светилось нечто такое, чего Велга испугалась.
— Ты чего? — ахнула она, кидаясь к стоящей посреди горницы Василисе. — Боярыня? Что удумала? Опомнись!
— Оставь, — сказала, как отрезала, Василиса. — Не замай! Не дам счастья рушить! Слышишь? Никому Ставра не отдам! Ни князю, ни Богу!
— Да ты что! Валдис мне поведал — гневался князь на боярина. Так ты бы, матушка, подумала, как от себя беду отвести! Тебе у Новгорода Великого заступы просить надо, а то и в ноги к Всеволоду Мстиславичу кинуться. Авось...
— Сама ведаю, чего делать, — отрезала Василиса.
До рассвета не сомкнула она глаз, и Велга, сидевшая над спящим Валдисом, с тревогой косилась на боярское оконце, где горела свеча. Наутро, когда ключница вступила в боярский терем — беда бедой, а жить надо! — навстречу ей шагнул высокий парень, на ходу оправляя полушубок. Только по глазам Велга опознала Василису.
— Подымай сына, — приказала боярыня, плотнее надвигая на косы шапку. — Ставровых отроков тоже. И припасы собери. Нам в самый Киев скакать.
Ключница только покачала головой, отступая в сторону. А Василиса прошла мимо и, выйдя на крыльцо, крикнула холопов, по-мужски резко начав отдавать приказы.
Не успели разобраться с одними делами, как новые недобрые вести пришли из Смоленской земли. Глеб Всеславьич Минский, поклявшись Мономаху в послушании, собрал втихомолку войска и пошёл воевать Смоленск, перехватывая хлебные обозы, которые уже начали возить в Новгород.
Смоленск был вотчиной Вячеслава, четвёртого сына Владимира Мономаха, но пострадавший Новгород всё ещё оставался под рукой Мстислава, посему тот собрал полки и двинулся к Минску, ведя рати Киева, Белгорода, Смоленска. Вторгшись в чужие пределы, начал воевать и грабить города и сёла по рекам Березина и Птичь, двигаясь в сторону Минска.
Глеб был встревожен. Конечно, Мстислав — не сам Мономах, но всей Руси было ясно, что великий князь нарочно держит старшего сына рядом — Мономашич был объявлен наследником власти. Ссориться с ним — всё равно что задевать самого Мономаха. Поэтому Глеб Всеславьич не стал выходить навстречу Мстиславу с полками, а выслал вперёд своих бояр для переговоров.
Князья уговорились встретиться на берегу Березины. Мстислав пришёл туда первым и поджидал Глеба, по-хозяйски озирая низкие заросшие глухим лесом берега. Он впервые был во владениях полоцких князей.
Глеб пришёл водой, на трёх ладьях. Две были полны его дружинниками, в третьей был сам князь с боярами и советниками. Мстислав ждал на берегу, стоя подальше от воды, и Минский князь был вынужден выйти из ладьи и подняться.
Глеб был старше Мстислава лет на десять, но выглядел так, словно между ними лежала пропасть годов в тридцать. Сухой, жилистый, высокий, он остановился перед Мономашичем, взглянул в глаза.
— Здравствуй, Глеб Всеславьич, — первым приветствовал Мстислав.
— И ты здрав будь, Мстислав, — сдержанно ответил Глеб.
— Прошу — будь гостем моим.
Белгородский князь указал на шатёр, разбитый в отдалении под берёзами на небольшой поляне. Полог шатра был откинут, позволяя увидеть угощение.
Со Мстиславом было немного воев — чуть меньше, чем привёл с собой Глеб. Полочанам выставили бочку мёда и жареную дичину, а князья удалились в шатёр.
— Уж прости, Глеб Всеславьич, что принимаю тебя так скромно, — промолвил Мстислав, когда они устроились в шатре и чашник наполнил рога мёдом. — Но я в походе, как мой отец, привык довольствоваться малым.
— Мстислав, Мстислав, — Минский князь покачал головой, — почто нелепие творишь? Почто землю мою грабишь? Ведомо мне, что ты в мои владения пришёл воевать — зоришь города и сёла, угоняешь народ.
— Князь-брат, я ведь тоже могу тебе сказать, почто грабишь ты волость Смоленскую, почто твои полки идут на Новгородчину.
— Тебе в том что? Сие не твои волости. Из Новгорода ты ушёл в Белгород, в Смоленске только часть вотчин твоя. Ты же зоришь мои земли, и в этом неправ.
— Глеб, и Смоленск, и Новгород — суть одно, — возразил Мстислав. — Всё — земля Русская, и мы, князья, за неё в ответе.
— В ответе! Молвишь тоже, — усмехнулся Глеб. — Когда отец твой Владимир Мономах два года назад подошёл к Минску, он все окрестности пограбил, посад у города пожёг. Брат твой, Ярополк, Дрюцк с землёй сровнял и всех дрючан в свои пределы перевёл. Уж про Оршу и Копыс я молчу. У нас прошлое лето неурожайным было. Волости, по которым твой отец войной прошёл, голодают, многие сёла пусты стоят, а ты ныне пришёл и вдругорядь всё зоришь!
— Не ходил бы ты на Смоленск, не зорил бы я твоих волостей.
— Ас чего началось? С отца твоего! Ещё при жизни моего отца, Всеслава, он в наши земли ходил воевать. У вас, Ярославова корня, давняя к нам, Всеславьичам, вражда.
— Не ко всем, — Мстислав отпил вина. — С братом твоим, Давидом, я в родстве и дружбе. Сын его Брячислав на моей дочери Ксении женат. И с другими князьями Всеславова дома у нас нет войны. Только ты, Глеб, воду мутишь.
— Я? — Тот даже привстал. — Окстись, Мстислав! Такие-то речи да на моей земле мне же молвить? Я ить тебя старше и по летам, и по роду!
— Я лишь исполняю повеление отца моего. — Мстислав чуть пожал плечами. — Коли думаешь ты, Глеб Всеславьич, что обидел тебя Владимир Мономах, так иди за мной в Киев — там встретишься с отцом моим, с ним и говори.
— Нет, — отрезал Глеб. — Не ласково принимают Всеславьичей в Киеве. Уходи-ка ты, Мстислав, в свой Белгород, покуда не изгнал я тебя с моей земли!
Глеб встал — и тут же вскочил Мстислав.
— Я исполняю волю отца моего, Владимира Мономаха, — резко молвил он. — Два лета назад отец мой с тобой, Глеб Всеславьич, роту заключил, дабы ходил ты в руке его и во всём слушался, почитая, аки старшего в роде. Ныне переменилось всё, и назван отец мой царём всея Руси и венчан на царствие патриархом Эфесским из Византии.
— Подумаешь, патриарх его венчал, — фыркнул Глеб. — Вы, Ярославичи, нас, Всеславьичей, изгоями сделали. Ваше племя нам не указ! И вон из моей земли!
— Властью отца моего, Минск отныне не твоя вотчина! Эй, кто там! Взять!
Глеб схватился было за меч — войдя в шатёр, не снял его с пояса, — но тут полог распахнулся, и сразу четверо отроков бросились на князя, окружая щитами и отнимая оружие. Отбиваясь, Глеб закричал, зовя на подмогу своих людей, но до его слуха донёсся стук мечей о щиты и шум сечи.
Мстислав прятал часть воинов в березняке рядом с шатром и в зарослях вдоль берега реки. Верный человек, подслушивающий беседу князей за шатром, подал знак засадным.
Минчане сражались отчаянно. Нескольким воям удалось пробиться к реке, и они попрыгали в воду, надеясь уйти вплавь и передать в Минск весть о захвате князя. Вслед полетели стрелы, одного за другим пронзая минчан. Лишь троим удалось добраться до дальнего берега и укрыться в прибрежных зарослях.
Глеба повалили наземь и связали. Мстислав, не тронувшись с места, пока в шатре шёл бой, подошёл к пленному князю. В сече тот был ранен, кровь пропитывала рубашку и пятнала дорогой ковёр, постеленный в шатре. Несколько долгих мгновений князья смотрели друг другу в глаза — один холодно-высокомерно, другой — с гневом и жаждой мести. Потом Мстислав выпрямился, окидывая взглядом поле боя. На поляне под берёзами остались лишь убитые и немногие пленные.
— В цепи, — бросил Мстислав негромко. — В Киев его везите.
Страшно и горько было Глебу Минскому въезжать в Киев — на простой подводе, на охапке сена, прикрытому сверху рогожей от любопытных глаз. Впрочем, кроме цепей, не было ничего, бросающегося в глаза, — всю дорогую одежду с пленного князя сняли. Не пожалели даже сапог, не говоря уж о перстнях и золотой цепи.
Когда проезжали воротами, Глеб с трудом приподнялся на локте. Его рану по первости перевязали, но в дороге она то и дело открывалась, повязка насквозь промокала, и возницы в конце концов бросили её менять. Тем более что сам Мстислав не сопровождал пленника в Киев — с большей частью полков он пошёл к Минску. Не ведая о судьбе города и семьи, бывший Минский князь терзался ещё больше. Приподнявшись на локте, он с болью и горечью смотрел на киевские стены.
Слабая надежда, что его отвезут в княжий терем и там он увидит Мономаха, не оправдалась. У самых ворот обоз остановил какой-то дружинник, наскоро переговорил с сопровождавшим боярином, и подвода свернула на Подол. Там на отшибе над высоким днепровским берегом были вырыты порубы-землянки. С одной уже сняли крышу, и возле ждали кузнец и землекопы, чтобы закрыть поруб и закидать его землёй.
Глеб оттолкнул руки, норовившие стащить его с подводы, и встал сам, покачиваясь от слабости. Волоча за собой цепи, сделал несколько шагов к тёмной яме, оглянулся по сторонам, дыша сырым тёплым ветром.
— Попомнит ещё Мономах, — сказал он. — Меня казнит, но племя Всеславово ему не сломить. Отольётся ужо ему.
Мстиславов боярин кивнул головой на яму, и князь спрыгнул внутрь. Упал, ударившись раненым боком, застонал, но не сказал ни слова, пока кузнец приковывал его к кольцу в стене, а потом землекопы закрывали бревенчатую крышу и закидывали её землёй, оставив только малое окошечко для еды и свежего воздуха.
Воздух вскоре сменился затхлым, пропитался запахом человеческого тела, мочи и сырости. Было холодно, так что иногда ночами Глеб не мог сомкнуть глаз. Рана на боку воспалилась, и при каждом движении тело пронзала боль. Потом она унялась, но началась лихорадка. Князя бросало то в жар, то в холод. Вытянувшись, он лежал на соломе, прижав руки к груди и остановившимся взором глядя в оконце. Хотелось позвать кого-нибудь, но пересохшие губы не слушались.
...Задремав, среди ночи Глеб вдруг очнулся. Странная лёгкость владела его телом. Не чувствовалось боли в боку, отпустила лихорадка. Осталась только слабость, как бывает после болезни. Князь пошевелился — и впервые не почувствовал цепей на запястьях и шее. Его расковали? Но кто?
Он скорее почуял, чем увидел, что в порубе кто-то есть. Князь скосил глаза на светлое пятно у стены. Проступили знакомые очертания...
— Отец? — прошептал он.
— А ты не ведал, где очутился? — прозвучал голос. — В этом порубе меня держали Ярославичи. Целых полгода я и твои братья не видели света дня. Я предчувствовал, что поруб ещё послужит правнукам Рогнеды.
— Ты пришёл за мной?
— Да.
В полдень узника обычно кормили. Сторож поставил у оконца миску с куском хлеба и кружку воды, окликнул князя. Услышав в ответ тишину, осторожно заглянул внутрь. Глеб Всеславьич Минский лежал на соломе и смотрел в дальний угол поруба...
Когда Владимиру Мономаху доложили о смерти одного из Всеславьичей, он и бровью не повёл. Только перекрестился с облегчением — ещё одним врагом меньше. Как бы сделать так, чтобы их вовсе не осталось в живых?
Осенний день был ярким, солнечным и тёплым — кабы не первое золото листвы и пожухлая трава, можно было подумать, что воротилось лето. Воздух чист и прозрачен, свеж и радостен, последние птицы щебетали в кустах, ветер ласкал лицо, на скаку выбивал слёзы из глаз. Светло и радостно было на душе.
Владимир Мономах тешился охотой в княжеской роще под Вышгородом. Скакали молодые дружинники, степенно разъезжали бояре. На рукавичках сокольничьих восседали соколы и кречеты. Расправив крылья и вскинув голову, ждал своего черёда дар свата Тугорканича — ловчий беркут. В прошлом году, когда женил на половчанке сына Андрея, получил князь Владимир в дар этого красавца.
Охотники вспугнули гусей. Сильные, начавшие отъедаться перед полётом на юг птицы стремительно снялись и стали уходить вдоль русла речки.
— Пускай кречетов! — крикнул Владимир Всеволодович и первым сорвал клобучок с головы своего белого любимца, привезённого с севера.
Вслед за княжеским кречетом в небо рванулись и другие, и пошла потеха. В воздухе закувыркались птицы, словно первый снег, полетели перья. Беркут в руке охотника заволновался. Беркутчи-торк (здесь — тот, кто отвечает за беркута. —
Сокольники подобрали подбитую птицу, усадили птиц на рукавички, и княжеская охота поскакала дальше. Владимир Мономах озирался по сторонам. Он мечтал встретить лису — беркут ловко брал этого зверя, — хотел поднести подарок молодой княгине. Князь с нежностью относился ко второй жене — искренне старался полюбить её, да и она тоже ластилась. Возможно, будь дети, всё сложилось бы по-другому, но новая княгиня никак не могла зачать.
— Гляди! Лиса! — раздались крики, и князь подтянулся в седле. Впереди открывалась луговина, окружённая небольшими рощицами. Жёлтое пятно мелькало в траве — вспугнутый охотой зверь мчался прочь. И хотя её мех ещё был по-летнему короток и тускл, Мономах дал знать беркутчи. Торк выехал вперёд, сдёрнул расшитый клобучок с головы беркута. Тот встряхнулся, озираясь, увидел и сорвался с руки, широкими взмахами крыльев загребая воздух.
Князь и его ближние, затаив дыхание, смотрели, как лиса, почуяв опасность, прибавила скоку, стелясь над травой, как беркут гнался за лисою. Как поравнялся охотник с добычей, навис, снижаясь и готовясь ухватить когтями за морду и хребет... Но в этот миг из-за рощи на рысях выехали десятка два всадников, и лиса, мигом сообразив, со всех лап ринулась к ним наперерез.
Передний всадник тоже всё понял. Он промедлил ровно столько, сколько надо, чтоб развернуть коня, и помчался навстречу лисе. Его дружина затопала следом.
Охваченный азартом погони, беркут поздно заметил всадников. Лиса припала к земле, а он пронёсся над нею и грудь в грудь столкнулся с конём. Всадник вздыбил коня над закувыркавшейся в траве птицей, а лиса метнулась прочь под защиту кустов.
Когда Владимир Мономах и вся его охота подскакала ближе, насупленный беркут сидел на камне, раскинув крылья, и зло озирался по сторонам. Беркутчи кубарем скатился с седла, а Владимир выехал навстречу незнакомцу. Тот спокойно сидел в седле крупного гнедого коня. Подъехав, Владимир привычным глазом оценил всадника. Он был молод, но высок и крепко сбит, а то, как он уверенно удерживал своего жеребца, говорило о силе и ловкости. Из-под низко надвинутой собольей шапки смотрели внимательные серые глаза.
— Ты что это, невежа, в чужих лесах охотиться вздумал? — спросил Мономах. — Аль не ведаешь, куда заехал?
Парень окинул взглядом спутников Владимира, словно старался разглядеть кого-то.
— Не охотиться я приехал, и коли помешал — прости, — молвил он, коротко кланяясь в седле. — А ехал я в Киев-град к тамошнему князю Владимиру Мономаху.
— А ты кто таков? Откуда и зачем в Киев едешь?
— Звать меня Василием Микуличем, боярским сыном. А еду я в Киев по своей надобности. Тебе про то знать не надобно.
Боярин Фома аж побагровел и потянул из ножен меч, чтоб покарать наглеца, но Владимир Всеволодович остановил его взмахом руки.
— Я Мономах, — молвил он. — Почто искал?
Парень широко распахнул глаза. Казалось, он не ожидал встретить здесь великого князя. Кое-кто из бояр негромко рассмеялся его растерянности.
— Прости, великий князь, не признал, — наконец вымолвил парень. — У нас говаривают, что князь Владимир Киевский витязь в три аршина ростом, в руках косая сажень, в плечах — маховая. Да и в дружине у него одни витязи да богатыри.
Мономах невольно кинул взгляд на своих спутников. Фому Ратиборыча и Ивана Войтишича впрямь можно было принять за богатырей, да и среди дружинников тоже немало было плечистых сильных молодцов. Рядом с ними невысокий Владимир Всеволодович казался ниже ростом и меньше, чем был.
— Вот ведь какова молва-то народная, — усмехнулся он. — И где такие былины про меня слагают?
— Да по всей земле, где я ни был.
— А сам-то ты кто? Уж не гусляр-певец?
— Нет. Коли прикажешь, песенкой потешу, а только служба у меня иная, посольская.
— Худо ты, Василий Микулич, посольство своё справляешь — поклонов не бьёшь, шапки не ломаешь.
— А ты её сбей с моей головы — тогда поглядим, стоит ли мне перед тобой шапку ломать! — дерзко ответил парень.
Фома Ратиборыч так и взвился, умоляюще глядя на Мономаха, но тот покачал головой:
— Погодь. За дерзость проучить его надобно, да только сыщем кого помоложе... Эй, Алёша!
Один из молодых дружинников мигом оказался рядом, оскалил в улыбке ровные красивые зубы.
— Одолеешь? — кивнул Мономах на Василия.
— А то нет? Только жаль меча марать. — Алёша спешился.
Прежде чем Мономах успел вымолвить хоть слово. Василий тоже оказался на земле, сбросил с плеч плащ, скинул рукавицы, потоптался, готовясь.
Охота была забыта. Бояре и дружинники сгрудились, глядя, как сходятся бойцы. Владимир Мономах тоже спешился — ему сразу подстелили ковёр, и князь устроился удобнее.
Алёша обходил Василия осторожно, поигрывая и выжидая. Потом вдруг метнулся, складывая кулак, но парень ловко ушёл, заламывая руку и кидая дружинника наземь. Едва коснувшись травы, Алёша вновь был на ногах, вновь кинулся на супротивника — и вновь его постигла неудача. На третий раз он уже дотянулся сбить шапку, но Василий увернулся в сторону и вскочил, оказавшись за спиной дружинника.
Среди зрителей послышался смех. Кто-то закричал, подбадривая Василия. Улыбнулся и Мономах — он любил воинские потехи. Алёша снова кинулся на Василия, пытаясь достать затрещиной, но тот присел. Руки дружинника загребли пустоту, он не сумел остановить замах, а Василий, выпрямившись, выбросил руку, — и Алёша едва устоял на ногах от сильного удара. Схватился за лицо, щупая нос, — и вдруг улыбнулся.
— А сестрицы ли нет у тебя? — спросил он.
— На что тебе сестра?
— Уж больно леп ты. А кабы была у тебя сестра, да так же красива, — быть бы ей первой боярышней в моём Ростове аль в самом Киеве.
— Уж не за тобой ли замужем?
— А хошь бы и так.
— Что ж, Алёша-ростовец. Сумеешь меня одолеть — сам до терема моего провожу. Там поглянешь, есть ли у меня сестра и какова она на вид!
— Гляди, Алёшка, — со смехом выкрикнул кто-то из дружинников, — как бы не прогадать!
— Да и ты держись, Василий, — поддержали его. — Алёшка у нас бабий прелестник!
— Не видать ему моей сестры! — отозвался парень.
Выпрямившись, он подпустил Алёшу совсем близко, и когда тот уже нацелился сбить шапку, встретил его пинком, от которого дружинник согнулся пополам и рухнул на колени, хватаясь за отбитое место.
Зрители зашумели. Не всем пришлась по нраву эта победа. А Василий как ни в чём не бывало повернулся к Владимиру Мономаху и поклонился:
— Доволен ли ты, светлый князь? Аль ещё тебя потешить?
Двое приятелей Алёши сразу шагнули вперёд:
— Дозволь, княже!
— Дозволяю, — кивнул тот.
Василий бросился к своему коню. Его уже держал в поводу коновод — молодой, совсем ровесник боярину. Он с тревогой придвинулся ближе, зашептал что-то, но Василий с улыбкой похлопал парня по руке:
— Не журись, Валдис. Сумею выстоять!
Дружинники, прикрываясь щитами, стали поочерёдно заходить с боков Василию, но тот, поигрывая лёгким топориком, не давал приблизиться. Ловко ускользая от мечей, он всяк раз оказывался за спиной то у одного, то у другого. Всем — и князю Владимиру в том числе — было видно, что он мог ударить противника в спину, но не делал этого: всё ж таки потеха, а не бой.
Потом он вдруг подпустил одного дружинника к себе, поднырнул под меч, оказавшись прижат к щиту, рукоятью топорика отвёл меч в сторону, зацепил край щита, открывая напряжённое лицо воина, и ткнул в него клевцом (здесь — заострённый зубец на обухе топора. —
— Убит. — Он тут же откатился в сторону, потому что второй воин спешил на помощь первому. Пнул его щит, вынуждая дружинника отступить, а потом двумя сильными ударами выбил меч из его руки и рубанул по щиту. Воин еле успел закрыться — ибо новый удар был нацелен ему в лицо.
— Добро. — Владимир вскочил с постланного наземь ковра. — Одолел вас Василий-боярич. — Он поманил к себе тяжело дышащего парня. — Видал я молодцов, так же ловко управлявшихся с топором. Ты новгородец?
— Угадал, княже.
— А отец твой кто?
— Помер боярин Микула, когда я совсем мал был. Один я у матушки.
— Вижу, доброго сына вырастила мать твоя. Хочешь в дружину, Василий Микулич?
— Нет, — мотнул тот головой. — Не за тем я в путь пускался.
— А чего ж ищешь?
— Время придёт — скажу, а пока не пытай, князь. — Боярич улыбнулся, да так, что у Владимира почему-то сжалось сердце.
— Ну что ж. Тогда, — Мономах глянул на своих бояр и дружинников, — будь мне гостем!
Василий улыбнулся ещё шире и мигом вскочил в седло. Жеребец под ним заплясал, выказывая норов, но, укрощённый привычной рукой, едва охота тронулась в путь, пошёл широкой ровной рысью.
Поравнявшись с Василием, Владимир Мономах некоторое время смотрел на рысящего жеребца.
— Добрый конь у тебя! Откуда такой?
— Батюшка, когда живой был, жеребёнка из ляшских земель вывез. Тот вырос в доброго коня, а это — его племя. Я сызмальства скакать люблю — по-над Волховом у нас заливные луга. Там любо-дорого промчаться!
— Ия скачки люблю, — подхватил Мономах. — В юности, бывало, из Чернигова к отцу в Киев за день доскакивал — только коней менял. Не желаешь скачкой потешиться?
Василий уже понял, что его испытывают. Он окинул берег реки, вдоль которого ехала охота. Луговина пестрела островками кустарников, виднелись небольшие балки и группы деревьев.
— До реки и вспять, — предложил он. — А каков заклад?
— Ишь ты! С князем спорить вздумал?
— Ты мне вскачь ехать предложил — тебе и ответ держать, — спокойно ответил Василий. — Готов я поставить имение, что осталось мне от батюшки. А ты?
Мономаху нравились дерзкие речи новгородца. Было что-то в молодом удальце такого, к чему лежало сердце. И как же не походил он на тех спесивых бояр, что летом приводил князь ко кресту!
— Дам я тебе лучшего коня из моих табунов и гривну золота.
— Шалишь, князь! — сверкнул зубами Василий. — За отцово достояние — гривной золота расплатишься? Лучше повели-ка ты, чтоб на меня, Василия Микулича, было отписано имение Ставра Гордятича, новгородского сотского. Терем его с нашим стоит на одной улице, а на лугах его заливных моим коням раздолье будет.
Мономах думал недолго. Коль отдаст он этому парню имение мятежного боярина, ещё один свой человек будет в вольном Новгороде.
— Добро, Василий Микулич. Обскачешь меня — отдам тебе Ставрово имение. Кто первым в шапке воды принесёт — того и верх будет, — кивнул Владимир, подобравшись в седле.
— Ну, светлый князь, — улыбнулся из-под мехового околыша Василий. — Только гляди! Я те не спущу!
Мономах готов был торжествовать — того, что не смогли добиться его дружинники силой, он сейчас сотворит хитростью. Но Василий мигом обернулся в седле, рывком сдёрнул шапку с головы Валдиса-коновода и, гикнув, послал коня вскачь.
Охота остановилась. Мономаховы бояре, сокольничьи и дружинники смешались с новгородскими отроками — все смотрели, как два коня, серый и гнедой, мчатся по луговине.
Сперва Мономах вырвался вперёд — ему не было нужды тянуться за чужой шапкой. Но постепенно гнедой жеребец стал нагонять. Выбрасывая ноги, он шёл намётом. Мономах по-половецки сжался в седле, но Василий был легче, и вскоре его гнедой поравнялся с княжеским конём.
Фома Ратиборыч даже схватился за сердце, когда всадники вдвоём вломились в заросли ивняка. Несколько отроков, отъехавших ближе к реке, закричали — из зарослей первым вырвался гнедой. Всадник прижался лицом к его гриве, оберегаясь от веток, и направил коня круто к реке.
Спуск здесь был не так полог, и осторожный Мономах промедлил, ища удобный путь. Но в это время Василий, ловко перегнувшись с седла, черпанул шапкой своего коновода днепровской воды, выпрямился, изогнувшись всем телом, и поворотил коня вспять.
Честь не позволила Мономаху тотчас повернуть коня. Он всё-таки доехал до воды, наклонился с седла, стаскивая шапку и черпая ею воды. Выпрямляясь, почувствовал, как заломило спину. Как-никак, не мальчик! На седьмой десяток пошли года!
Когда он выбрался из-под берега на равнину, Василий уже скакал к охоте. Ехал не спеша, явно поджидая князя.
— Обскакал ты меня, Василий Микулич, — молвил Мономах, когда собрались вместе. — Забирай имение Ставрово с теремом и всеми сёлами. А сейчас — едем в Вышгород!
Князь остановился в Вышгородском тереме, где любил живать ещё его отец. Тут ждала молодая жена Анастасия — не любила новая княгиня, как в свои годы Гита, скакать подле мужа, сопровождая его на ловы и в боевых походах. Но хозяйкой была отменной. К тому времени, как охота въехала в ворота княжьего подворья, в сенях уже накрывали столы для пира, а холопы растапливали бани.
Владимир Мономах по-молодому широким шагом поднялся на крыльцо, где ждала жена, обнял, поцеловал в лоб. Он жалел её за то, что не мог полюбить, и за то, что в нелюбимом супружестве судьба отказала ей даже в детях.
— Здравствуй, Настенька. Принимай гостей! Вон каков витязь возрос в Нове-Городе. Василий сын Микулич, боярский сын.
Анастасия взглянула на поднимающегося по ступеням Василия, встретила его прямой взгляд — и обернулась на мужа.
— Дозволь, княже, словом перемолвиться.
Мономах не отказал жене и вместе с нею проследовал в палаты.
— Кого это ты боярским сыном величал, Владимир Всеволодич? — спросила Анастасия, когда они остались одни. — Не боярский сын это, а женщина!
— Да с чего ты взяла-то? — поразился Мономах.
— Руки его тонкие и нежные, стан прям и тонок, а идёт ровно, словно уточка плывёт. Да и ликом больно свеж. Испытай его — увидишь!
— Уж испытывал. Он на коне сидит, словно век с него не слезал, супротив двоих моих ратников выстоял, самого Алёшку-ростовца в рукопашной одолел!
— Эка невидаль! Сам сказывал — у половчанок и жёнки в бой идут. А уж про новгородских-то баб путного вовек не говорено — у них там жёнке с жёнкой поле присуждают! (Поле — по «Русской Правде», судебный поединок для выявления виновного. —
Мономах нахмурился. Если Анастасия права, то невелика князю честь, что его воев побила, а самого его обскакала на коне женщина.
— Добро. Будь по-твоему!
Василий отдыхал в горнице. Он скинул новгородский зипун, оставшись в вышитой рубахе, но шапки с головы не снял. Это не удивило Мономаха — коли это женщина, то боится опростоволоситься. Но тут же вспомнил — Василий, кто бы он ни был, в поединке выиграл право не ломать шапки пред князем. Новгородский гость вскочил при появлении Мономаха, спуская с колен кошку, которую ласкал.
— Ты мой гость, Василий-новгородец, — начал Владимир. — Зову тебя на пир. А перед пиром сходи-ка в баньку — пыль дорожную смоешь, усталость прогонишь.
Только на миг дрогнули плаза Василия, но тут же он рассмеялся, кланяясь:
— Благодарствую, князь Владимир! Не случалось мне покамест в княжьих банях париться!
Княжеская баня стояла чуть на отшибе — с ещё древних времён, чтобы не вызывать гнев банного деда. Топили её для одного Мономаха — бояре и прочие гости парились в другой. Владимир чуть-чуть задержался в покоях жены, но когда пришёл к бане, там уже кто-то парился.
Сердце невольно стукнуло — вот сейчас он поймёт правду. Узнав у банщика, что Василий-новгородец уже там, Мономах переступил порог — и едва не шагнул назад. Всё заволокло таким паром, что не просто смотреть — дышать было тяжко. Чуть ли не ощупью Владимир добрался до лавки, сел. В клубах пара в полутьме кто-то быстро шагнул мимо. Хлопнула дверь.
Владимир выглянул в предбанник. Василий Микулич стоял у порога в свежей рубашке и затягивал гашник на портах. Шапка была по-прежнему надвинута на глаза, укрывая волосы. Новгородец улыбнулся раскрасневшимся лицом.
— Знатна у тебя банька, великий князь, — молвил он, кланяясь. — Уж так-то я косточки размял — снова сызнова народился. Ты уж не обессудь, что тебя не дождался.
Он набросил полушубок и вышел.
А потом был пир, на котором Владимир Мономах не спускал глаз с Василия. Тот ел и пил, не смущаясь, не по-женски налегал на жареную дичину и, как все, подставлял кубок виночерпию. Он единственный за столом был в неизменной собольей шапке, и князь Владимир, поглядывая на гостя, терзался в догадках — права или не права жена. Можно было просто кликнуть дружинников — пущай силой стащат шапку с новгородца. Останавливало иное — уж больно ловок парень. Да и кем бы ни был — Василий гость. А он не Святополк Изяславич, чтоб гостя обижать.
Мономах велел подать себе братину[19] с вином и встал, поднимая её над головой.
— Нынче гость у нас на пиру, — громко сказал он. — Василий Микулич, боярский сын, гость новогородский. Давненько новгородцы к нам с добром не хаживали — куёт крамолу Великий Новгород, сам по себе жить хочет, а не понимает того, что нельзя ему без Руси жить. Я же радею за то, чтоб была Русь едина, в одной руке. Тогда и нам жить лучше станет, и вороги на нас лезть не будут. Во все пределы земли о Руси слава идёт. Да и как не идти-то ей с такими молодцами! Тебя ради, Василий Микулич, боярский сын, и ради всех вас, дружина моя, пью я!
Он сделал глоток. Со всех сторон послышались приветственные крики. Владимир Всеволодович кивнул чашнику, и братина поплыла над головами.
— Выпей, Василий Микулич, — попросил князь.
Тот двумя руками принял братину. Не всякий вой решится одолеть её, тем более — женщина.
— За Русь я выпью, — сказал Василий, — и за наш Новгород Великий. За новгородцев, коих никто ни в бою, ни на пиру одолеть не может.
Мономах усмехнулся — хвастовство на пиру дело обычное. Плох тот, кому нечем хвалиться, — знать, ничем не славен.
— Уж тебе ли не хвалиться, — поддакнул он, — когда ты троих моих молодцев одолел.
— Правду скажу, — Василий всё держал братину в руках, — что во всём Новгороде был лишь один человек, кто меня сумел одолеть.
— И кто же? Уж не Васька ли Буслай, про которого по Руси песни поют?
— Нет, — улыбнулся Василий. — Ваську Буслая я в глаза не видал. А сильнее меня во всём Новгороде был один только Ставр Гордятич, городской сотский. Дважды сходились мы с ним — дважды он меня бивал. А ныне ты, князь, Ставра поточил, и нет в Новгороде никого сильнее меня. Да и в самом Киеве тоже!
Слышавшие эти слова бояре заворчали, хмурясь. Алёшка-ростовец, которого Василий побил, смерил его злым взглядом. А тот стоял, ничуть не смущаясь.
— За Ставра Гордятича я и выпью, — провозгласил и поднёс братину к губам.
Анастасия коснулась руки мужа.
— Видишь сам, что женщина это! — зашептала она. — Не за князя — за боярина пьёт. Не иначе, жена она ему.
— Жена? — также тихо отозвался Мономах. — Да где это видано, чтобы жена за мужем в такую даль скакала?
— Аль не веришь, что бывает сие? — Анастасия обожгла его таким взором, что Владимир Всеволодович потупился. Вспомнилась Гита и её тихая самоотверженная любовь. Вспомнились рассказы о её матери, Эдгите Лебединой Шее, которая умерла от горя на могиле Гаральда Несчастливого. Вспомнились собственные мать и мачеха, Мстиславова Христина и судьбы сестёр и дочерей. Потом на память пришла святая Ольга, которая кровью мстила за раны Игоря. Да, многое бывало. А сколько ещё будет и сколько таких подвигов останется незамеченными потому, что верные жёны не выставляют их напоказ, а просто живут и хранят верность своим мужьям, какими бы те ни были?
Василий уже допил братину и с поклоном вернул её чашнику.
— Полюбился ты мне, Василий сын Микулинич, — сказал Мономах. — Вдругорядь тебя спрашиваю — пойдёшь ли ко мне в дружину?
Разомлевшие от выпитого и съеденного бояре и сидящие рядом гости закивали, но парень помотал головой.
— Не пойду я к тебе в дружину.
— Князь тебя просит!
— Хоть проси, хоть приказывай, а слово моё твёрдо.
— Ведаешь ли, что за такой отказ бывает?
— А мне всё одно не жить! — В руке Василия сверкнул нож.
— Взять его! — вскрикнул Владимир.
Оторопевшие от неожиданности отроки и бояре не сразу сдвинулись с места. А парень вспрыгнул на лавку, перескочил стол и встал перед князем и княгиней.
— Погоди! — взметнул левую руку, и ринувшиеся отроки остановились. — Прежде чем казнить, дай слово сказать!.. В поле пытал ты меня, почто еду я в Киев-град к твоему двору. Тогда не ответил я, а ныне скажу. Приехал я поглядеть на того, кто сиротой меня на свете оставил. Кто счастья меня лишил и заставил жизнью и честью своей играть. На тебя, князь Владимир Всеволодич!
Мономах сердито засопел. В своё время случалось ему по слову отца вести дружины и на половцев, и на угров, и на своего брата-русича. Помня его гнев, страшатся князья Всеславьичи, не смеют слова поперёк молвить Святославичи, не говоря уж о дальних пределах.
— Не возводи напраслины, Василий! — воскликнул он. — Да и где это видано, чтоб бояре на князей жаловались? И кому?
— Твоей же совести.
И прежде чем Владимир успел вымолвить хоть слово, Василий сдёрнул с головы шапку. Две длинные косы упали одна — на грудь, другая — на спину.
— Бабаг — выдохнул Фома Ратиборыч в тишине.
— Василиса я, дочь Микулична. Приехала в Киев-град поглядеть на тебя, князь Владимир, да спросить про мужа своего, Ставра Гордятича. За что поточил его в поруб, вины не вызнав, а меня оставил на всём свете одну горе мыкать, да ещё и повелел имение мужа моего другому отдать. Ныне тебе, князь, за то бесчестье. И моя кровь на тебе!
Василиса рванула на груди расшитую сорочку. Ткань треснула, обнажая грудь. Владимир вскрикнул, вскакивая, и опомнившиеся отроки налетели, заламывая руки и отнимая уже нацелившийся нож.
Княгиня Анастасия глядела белыми от страха глазами. Бояре привстали с мест, чтоб лучше видеть. Владимир встретился взглядом с Василисой. В её серых глазах не было и тени страха — только гнев и гордость. Он кивнул отрокам:
— Увести. Глаз не спускать!
Когда женщину увели, Мономах сел на место, велел чашнику наполнить кубок, глотнул вина. Но вся радость куда-то ушла, и до самого конца Владимир просидел смурной, не глядя ни на кого, и от этого боярам и гостям было не по себе, и пир завершился гораздо раньше обычного.
Было уже поздно, когда по слову князя отомкнули каморку, куда заперли Василису. Стояла кромешная темень, во мраке смутно белело пятно оконца и бледное лицо женщины — она сидела у стены, вжавшись в угол. Свеча чуть разогнала тьму, озарила бревенчатые стены, лавку, земляной пол. Дружинник-сторож вопросительно глянул на князя, тот отослал его прочь.
Василиса скривила губы, когда дружинник вышел:
— Почто пришёл? Радоваться? Над бедой моей смеяться? Так смейся — твой верх ныне!
Владимир стоял и молчал.
— Вот ты какая, жена Ставра, — промолвил он наконец. — Горда и умна. Признаюсь, провела меня — не верил я, что ты женщина. Да только сама не ведала, за кого просишь. Ставр — мне враг. Он в Нове Городе воду мутил.
— Ты-то почём ведаешь? Новгород далеко, и не тебе о нём судить.
— Я всей Русской земли царь.
— Мне что с того? Вели воротить мне мужа. Нет мне жизни без него. Не пустишь — руки на себя наложу, с того света тебя достану. Ради мужа я на всё пойду.
— Так-то уж и на всё?
— А ты испытай меня, князь.
Женщина расправила плечи, глядя снизу вверх. Глаза сверкали во тьме, грудь вздымалась. Огонь, который в прошлом горел в нём самом и которого на склоне лет он не мог сыскать в молодой жене, опалил Мономаха. И он шагнул к женщине, притянул к себе и жадно поцеловал в губы...
Когда князь ушёл, Василиса долго лежала на лавке, глядя на огонь свечи. Прощаясь, Владимир произнёс только одно слово: «Завтра». Что принесёт завтра?
На другое утро Владимир Мономах спешно засобирался в Киев. Анастасия и бояре провожали его со двора. Немногие знали, что у князя долго горела свеча, молодая жена напрасно прождала мужа на ложе. Князь до рассвета сидел один, а едва рассвело, приказал седлать коней.
Василиса вышла на двор в мужских портах и вчерашнем полушубке. Соболья шапка надвинута на глаза. Под любопытными взглядами она прошла к своему коню. Валдис придержал стремя. Ни на кого не глядя, Василиса взобралась в седло, и дружина выехала из Вышгорода.
Мономах гнал коня, не жалея. До Киева было чуть более пятнадцати вёрст. Промчавшись берегом Днепра, ворвались в Золотые ворота и въехали на княжье подворье.
Навстречу выскочил дворский. Он не ждал князя так скоро, да без предупреждения. Спешившись, Владимир кивнул:
— Привести из поруба Ставра. Немедля!
...Ставр уже начал думать, что в этом порубе ему суждено окончить свои дни. Кончилось лето, начиналась осень. Что будет потом? Не оставит ли его Мономах умирать, как Глеба Минского? Но однажды поутру отроки стали разбирать поруб. Бывшего сотского вытащили из ямы, сбили цепи, и его повели к красному крыльцу.
Ставр сразу узнал Владимира Мономаха. Тот стоял на ступенях крыльца. Рядом замер худощавый парень в надвинутой на глаза собольей шапке. Он был до того знаком, что Ставр не поверил своим глазам. Даже когда рядом обнаружился Жизномирич — и то ещё не верил. И лишь когда парень, всплеснув руками, ахнул и сорвал с головы шапку, охнул:
— Василиса!
Она с визгом бросилась навстречу, прижалась, обхватив руками и повисая. Подхватив на руки, Ставр закружил её по двору, не обращая внимания на князя, дружинников и холопов.
— Любый мой! Суженый! Родной! Нашла!
— Василиса, это ты. — Всё ещё не веря, Ставр смотрел в милое лицо — и вдруг заметил: — А... а косы твои где?
Женщина тихой змеёй соскользнула с его рук.
— А, — молвила еле слышно, опуская глаза, — косами я тебя из поруба вытащила.
Она отступила, отпуская его плечи, и Ставр уже почти разжал руки — но увидел за её спиной замершего на крыльце Владимира Мономаха, поймал его взгляд... И крепко обнял жену.
Осенью уехала в далёкую Данию, замуж за Кнута Лаварда, дочь Ингеборга. Уехала притихшая, встревоженная, опираясь дрожащей рукой на руку Кнутова рыцаря — назначенного на время пути жениха. Христина провожала её до самого Новгорода. Там она последний раз обняла дочь на причале, дождалась, пока датские корабли отчалят от берега и долго смотрела вслед из-под руки.
Белгородскую княгиню тянуло на север. Хотелось ещё раз увидеть родной город, подышать воздухом Швеции, взглянуть в глаза родителей и сестры Маргарет. Но ни отца, ни матушки уже не было на свете, да и Маргарет Фридкулла, Дева Мира, как её называли, была плоха. И, глядя вслед уплывающей дочери, Христина чувствовала, что какая-то её важная часть отлетает от тела и спешит на север.
Ей стали сниться сны о родине. Княгиня сделалась печальна и задумчива. Уже не так пылко отвечала она на ласки мужа, и Мстислав, обеспокоенный самочувствием жены, реже стал проводить с нею ночи. У него самого было много хлопот.
Во Владимире-Волынском нежданно-негаданно умер брат Роман, и отец послал на его место самого младшего из Мономашичей — Андрея. Тот был женат на половчанке, и уже на Волыни у него родился первый сын Владимир. В Чернигове произошли сразу два события — Всеволод Ольгович Новгород-Северский отдал свою родную сестру Марию замуж: советник короля Болеслава Пётр Власт, усмирив мятеж можновладца Скарбримира, увёз девушку в Польшу. Вскоре после этого умер один из сыновей Давида Святославича, Ростислав.
Кроме двух дочерей Святоши Давидича, других внуков и внучек у Давида не было. Мономаху с сыновьями можно было радоваться — чем меньше народа в беспокойном племени Святославичей, тем лучше. Правда, подрастали Ольговичи, да и Ярославовы сыновья тоже.
Новой осенью Христина захворала. Болезнь подкралась к ней незаметно — всё лето княгиня была тиха и грустна, часто сидела одна в своей светёлке. Лишь младшие дочери, Добродея, в крещении названная Евфросиньей, и маленькая Рогнеда, нарушали её одиночество.
Как-то ночью, поздней осенью, Мстислав проснулся и с удивлением не обнаружил рядом жены. Это было необычно — всегда она была рядом, тихо дышала, прижавшись к его плечу или свернувшись маленьким комочком. Её тепло было привычно и не замечалось, как воздух. Но сейчас его не было — и сон как рукой сняло.
В одном исподнем, осторожно ступая босыми ногами по холодным половицам, Мстислав пошёл искать жену по терему. Спавшая на пороге ложни холопка даже не пробудилась. Князь еле удержался, чтоб не пнуть глупую девку — проспала госпожу!
Терем спал. Ещё двое-трое холопов попались спящими, больше Мстислав никого не встретил, пока не дошёл до сеней. Там сторож, удивлённо хлопая глазами, поведал ему, что княгиня только что вышла за порог.
Князь толкнул дверь. Непроглядная осенняя ночь объяла землю. Ветер трепал факелы, огонь выхватывал из темноты куски стены, островерхие крыши, маковку домовой церкви, чёрные силуэты резных балясин.
Христина, кутаясь в плат, в одной нижней сорочке, сидела в уголке, глядя в ночь заплаканными глазами. Когда Мстислав подошёл и обнял жену, сжалась в холодный комочек у него на груди.
— Ты что? Что? — зашептал он, гладя её плечи.
— Страшно мне, Гаральд, — всхлипывая, отозвалась Христина. — Сон привиделся. Отец, мать... К себе звали. Говорили, без меня им там скучно и что они мне место подле себя уготовили. Сестра твоя, говорили, к нам не торопится, но ты должна нас послушать... Ох, Гаральд, страшно мне как! Мать так уговаривала... я уже почти согласилась.
Мстислав крепче прижал к себе жену.
— Пустое всё, — возразил он. — Назавтра сходи, отцу Мефодию расскажи. Он подскажет, что делать. А я тебя не отпущу. Слышишь? Не отпущу!
— Гаральд, — прошептала она, прижимаясь к нему.
Мстислав поднял жену на руки и отнёс на ложе. Там уложил её на постель и стал отогревать в своих объятиях дрожащее от холода тело. Сначала она жалась в комок, стучала зубами, но потом отогрелась, ожила и принялась ласкаться к мужу с пылом молодости.
А в начале зимы Христина слегла. Призвали лекарей. Княгиню парили в бане, изгоняя хворь, давали пить травяные настои, растирали грудь и спину. Приходила знахарка, шептала заговоры, навесила оберег от лихоманки. Ненадолго болезнь отступила, но после Рождественской вечерни на другой день Христина расхворалась снова.
Зима в тот год стояла лютая. Говорили, что сугробы намело по всей земле от края до края. Но страшнее сугробов были холода. Дрова в печках трещали и стреляли угольками — к ещё пущим морозам. На слюдяные оконца намёрз такой толстый слой льда, что хоть огнём растапливай. В деревнях к самым околицам выходили волки, таскали собак. Шли страшные и разгульные дни — Святки, и многие верили, что нечистая сила впрямь веселится на земле, не боясь святого креста.
В эти дни Христина умирала. Она лежала в жарко протопленной ложне, вытянувшись, укрытая до самого лица медвежьей полстью. Мстислав неотлучно находился подле жены. Стоило ему уйти, она начинала метаться, срывать полсть и стонать. Только когда её горячая потная ладонь скрывалась в его руках, княгиня успокаивалась.
Приоткрыв глаза, Христина повела ими по сторонам и сразу увидела Мстислава. Он сидел рядом и смотрел на огонь свечей. Женщина залюбовалась мужем. Это был всё тот же Мстислав, её любимый. Она не видела отросшей бороды, спускавшейся на грудь, седины в тёмно-серых волнистых волосах, огрубевшего лица и первых морщин по бокам горбатого носа. Это был тот юноша, которого она впервые увидела в Переяславле, куда привезли её ко двору князя Владимира Мономаха. Вот только почему-то он был намного печальнее, чем в те далёкие... нет, близкие годы.
— Гаральд, — шёпотом позвала она.
Мстислав встрепенулся. Он не заметил, когда проснулась жена. Склонился над нею, касаясь рукой её волос.
— Христя? Как ты?
— Хорошо. — Она прикрыла глаза, прислушиваясь к себе. В теле была тишина. Женщина сразу догадалась, что это значит, но заставила себя улыбнуться. — Всё хорошо. Я крепко поспала. И даже видела сон. Ты тоже спал?
— Да, — кивнул Мстислав.
Она улыбнулась ещё раз, пожимая слабыми пальцами его руку:
— Дети где? Хочу видеть детей!
— Ты что? — догадался Мстислав. — Христя...
— Нет-нет, просто хочу. Они уж, верно, думают, что никогда меня не увидят. А я вот она... Позови.
Мстислав крикнул холопкам, и через несколько минут в ложницу, внеся свежий воздух, вбежали младшие дети — погодки Рогнеда и Святополк. За ними, стараясь казаться степенным, вошёл Ярополк. Самые старшие, Изяслав и Ростислав, шли последними. С ними протиснулась и Евфросинья, остановилась в уголке.
Христина подозвала младших детей и смотрела на них так долго, что Рогнеда начала всхлипывать.
— Ты что?
— Мама... мамочка, — плакала девочка, — ты умираешь?..
— Нет, что ты, — через силу улыбнулась княгиня. — Просто я на тебя любуюсь. Ты совсем взрослая и большая девочка. И ты, — обратилась она к Святополку, — тоже уже не маленький. Ты княжич. Помни об этом!
Внимательно, по очереди, Христина оглядела остальных детей. Невысокий ростом, очень похожий на деда Мономаха Изяслав, его погодок Ростислав, не по возрасту высокий Ярополк. Какие у неё сыновья!
— А Всеволода нет, — вздохнула она. — И Мальфриды, и Елены, и Ксении... Скучаю я по ним. Вот бы увидеть...
Княгиня посмотрела на мужа, сжала его ладонь в своей, и у Мстислава замерло сердце. Он понял, что хотела сказать жена.
— Красивые у нас дети, — только и вымолвил он.
— Красивые. Как ты. — Христина посмотрела на дочерей и сыновей. — Ну, ступайте пока. Ступайте!
Изяслав и Ростислав, старшие, уже поняли. На мать смотрели так, словно хотели запомнить на всю жизнь. Младшие дети поверили бесхитростной лжи потому, что очень хотели поверить — мама поправится и всё будет как прежде. Средние изо всех сил старались казаться взрослыми, но не выдержали. Задержавшийся в дверях Ярополк вдруг бросился к матери. Кинувшаяся следом за братом Евфросинья разрыдалась.
— Мне страшно, мамочка! Страшно! — повторяла она.
Вдвоём Мстислав и Христина еле успокоили детей. Князь понимал, что жена устала, ей нужно остаться одной, вздремнуть. Он сам прикрыл за ними дверь.
— Гаральд, — шёпотом позвала Христина. Сжала его руку, притянув к себе. Глаза заблестели.
— Береги детей, — промолвила княгиня. — За Всеволодом присматривай. Женить его пора. Изяслав... он любимец твой, мать твоя его больше прочих внуков любила. И он на тебя больше других похож. Ростиславка... нрав у него крутой будет. И девочки... мужей им найди добрых, чтобы не как у Елены сложилось.
— Нет, Христя, нет, — помотал головой Мстислав. — Даже не думай о смерти! Ты ещё поживёшь.
— Ухожу я, Гаральд...
— Нет! Не пущу! — Мстислав стиснул в объятиях жену. — Я люблю тебя!
— И я люблю тебя, мой Гаральд!
Тонкие руки обвились вокруг его шеи, бледные бескровные губы потянулись к губам. Они целовались жадно, неистово, словно в первую брачную ночь, словно встретились после долгой разлуки или перед долгой разлукой. Христина лихорадочно шептала имя мужа, и Мстислав не сразу заметил, когда губы её замерли, шевельнувшись в последний раз...
Выпустив наконец из объятий холодеющее тело жены, Белгородский князь долго сидел над нею, глядя на бледное лицо и приоткрытые словно перед поцелуем губы. Он понимал, что никто и никогда больше не назовёт его Гаральдом.
Жизнь не стоит на месте. Весной нового года за Евфросиньей-Добродеей приплыли сваты. Второй сын Алексея Комнина, Андроник, ждал свою жену в Константинополе. Его посол онемел от изумления, когда увидел будущую императрицу Византии. Юность, красота и сила слились в праправнучке Константина Мономаха. Спокойная, полная достоинства, но живая предстала Евфросинья перед византийцами. И оставалась такой до дня своего отъезда туда, где предстояло прожить ей оставшуюся жизнь, забыв Русь и сменив своё русское имя Добродея на греческое Зоя — «жизнь».
Мстислав провожал дочь до Киева. Там же венчали Добродею-Евфросинью с посланцем Андроника. Владимир Мономах с молодой женой и Ярополк Переяславльский с супругой тоже присутствовали на свадьбе. Потом был прощальный пир, и греческие ладьи отплыли от киевских пристаней.
В те дни весело-суматошно было в Киеве — не каждый день празднуют княжескую свадьбу. Вскоре после прощания ускакал в свой Переяславль Ярополк — начиналось лето и следовало беречь границы от половцев. Мстислав и Владимир Мономах остались вдвоём. После пиров и гуляний в княжеском тереме было непривычно тихо.
Отец и сын сидели в горнице. Анастасия велела подать им вина и сладких заедок и ушла.
— Да, — вздохнул Мономах, — вот и внучки мои по свету разлетаются... Великую державу строим! Император греческий признал нас за равных! Подарит тебе Евфросинья внуков — и вернётся кровь Мономашичей на престол Константинополя.
Мстислав кивал. Он ведал, что отец всё ещё мечтает расширить рубежи Руси — на востоке до самого Итиля, превратив половцев в своих верных слуг, как торков[20] и берендеев[21], на севере — до Белого моря, а на западе до Болгарии. Одно было худо — Мономах последние дни тоже начал прихварывать. Вот и на проводах внучки всё чаще отходил в сторону, предоставляя старшему сыну честь говорить и действовать как великому князю.
— Ты, Мстислав, мой наследник, — говорил Владимир Мономах. — Тебе оставлю я Русь, когда придёт мой черёд на сани ложиться. Не Давиду Святославичу, не Ярославу Муромскому, брату его, не Ольговичам и не Ярославцу, тем более. Русь — наша, Мономашичей. Вам её и держать. Вам — детям вашим и внукам.
Мстислав всё кивал. Он знал, на чьих детей намекает отец. Ярополк был бездетен, у Вячеслава родился единственный сын Михалка. Кроме Мстислава дети были только у младших Мономашичей — Юрия и Андрея. Их жёны-половчанки уже подарили Юрию — троих сыновей, а Андрею — пока одного, но те были ещё младенцами, и никто не ведал, как сложится их судьба. Мстислав имел пятерых сыновей, из которых трое были уже на возрасте.
— Всеволода женить пора, — вспомнил старшего Мстислав. — Весть пришла — он по весне сам на емь ходил. Два городца взял и погосты, да дань на покорённых возложил. Раздвигает пределы Руси.
— Рано Всеволоду свадьбу играть, — возразил Мономах.
— Ой ли! Я моложе его был, когда у меня уже сын родился!
— Ты и сейчас не стар!
— Нет, отец. — Мстислав резко отвернулся. — Нет. Прости. Не могу.
— Год уже прошёл. Ты князь. Пора скрепиться.
— О чём ты говоришь, отец! Забыть Христину? Как ты — мать?
— Мстислав! — Мономах пристукнул кулаком по столу. — Опомнись! Гиту! Забыть! Никогда!.. Но я князь, — жёстким голосом продолжил он. — Ия должен жить. Отец мой тоже мать мою любил, а когда она умерла, на половчанке женился потому, что так было надо. Я Анастасию взял потому, что негоже князю одному быть. И ты должен вторую жену взять. У вас, Всеволодовых внуков, много врагов. Ярославец зубы из Польши точит, Всеволод Ольгович в Новгород-Северском, Давидовы сыновья в Чернигове, Ярослав Святославич в Муроме. А Червонная Русь, братья Ростиславичи с сынами своими. Все только и ждут, чтоб ослабли мы... И меньшие твои братья — Андрей с Юрием. Юрий далеко, у него большой край, туда половцы не забредут. Там своя Русь поднимается — Залесье. В свои годы я там города рубил, людей селил, мордву и вятичей укрощал. Чтоб тот край в узде держать, тоже сила нужна. Юрию только на себя потянуть — и сызнова раздерётся Русь. И он потянет — когда не станет меня. Ты должен меня сменить и железной рукой держать вместе братьев, а прочих князей — в повиновении. Пусть привыкнут и поймут, что Киев — сила и власть, что Киев — стольный град Руси. Но будет так, только ежели ты сам будешь силён, Мстислав, если переборешь свою боль... Невесту Всеволоду мы сыщем. — Мономах тяжело встал с лавки, опираясь рукой о столешницу. — А и тебе негоже бобылём ходить. Это моё отцовское слово. Понял ли?
— Понял, батюшка, — кивнул Мстислав.
Но легко сказать — трудно сделать. Со временем образ Христины потускнел, боль притупилась, но она оживала всякий раз при взгляде на дочерей. Елена отца навещала редко — жила в малом городке неподалёку от Белгорода, растила сына Юрия. Евфросинья уплыла за море, оставалась Рогнеда. Ей шёл одиннадцатый год. Ещё немного, и придётся искать жениха. Так просила Христина...
Мыслью Мстислав часто улетал в те годы, когда они были молоды и счастливы, радовались рождению детей и любили друг друга. До самого последнего дня жили душа в душу, оберегая от жизненных бурь. Это было в Новгороде, ещё до того, как Владимир Мономах стал великим князем...
Новгород. Там прошло его детство и юность, там он впервые осознал себя князем, мужем и отцом. Там сейчас сидит его сын Всеволод. Там...
И в Новгород помчались, обгоняя друг друга, гонцы.
Четыре года миновало с той поры, когда приводил Владимир Мономах к кресту новгородских бояр. Не все вернулись на родину. Повезло только Ставру Гордятичу — он не просто воротился в Новгород, но и терем отстоял. И даже по-прежнему был одним из влиятельных людей в Новгороде — в зимнем походе на емь, затеянном молодым Всеволодом Мстиславичем, вёл городской полк. Вот только союзников у него нынче было мало.
Помер Степан Щука, а наследовавший ему сын Саток не был таким ретивым сторонником Новгородской вольности. Больше не слышно было Анисима Лукича. Помер и Домажир Осипович. Лишь Ермил Мироныч остался верен прежним знакомцам. Силу взяли Даньслав Борисыч и новый посадник Борис, присланный взамен умершего два лета назад Константина. Пришли и новые бояре. Среди них первым был Завид Дмитрия, сын старого Дмитра, прежнего посадника. Он уже метил в новые посадники после Бориса, но даже не подозревал, какая честь выпала их дому.
Гонцы прибыли наскоро, и, выслушав их, Завид Дмитрия не вдруг поверил своим ушам — князь Мстислав Владимирич, коего пестовал и кормил отец боярина, овдовев, выказал желание взять за себя его дочь, Агашу! Новость сия вмиг облетела новгородское боярство. Собравшись вместе у посадника, бояре живо обсуждали сватовство князя.
— Эва, какая моему роду теперя честь выпала! — выпячивал живот Завид Дмитрия. — Небось князь Мстислав далеко видит, раз Агашу разглядел!
— Быть тебе новым посадником, Завид, — поддакивали ему.
— А что! Род наш старый, именитый. Отец мой посадником был, так отчего и сыну не посадничать. Авось когда стану князевым тестем, вот тогда-то и развернусь...
Доброхоты поддакивали, чуя свою выгоду, а недоброхотов никто на той беседе не спрашивал. И без того весь Новгород ходил важный — на Руси покамест мало было случаев, когда невестой становилась боярышня. Князья везли себе жён из чужих земель или брали княжеских же дочек.
После прибыли дары будущей княгине. Боярин Завид принял их от имени дочери и стал собирать Агашу в дальний путь.
Агафье Завидичне шёл девятнадцатый год. Давно бы пора искать ей жениха, да внучке посадника не пристало абы с кем венчаться. Годов с тринадцати отец перебирал боярских сынков, роясь, как в сору. И не зря ждал, не зря томил девку в духоте светёлки.
Истосковавшись по любви, Агаша на проводах мало не пела, как птичка. Только разлука с матушкой и переезд в далёкий Белгород пугали её. В остальном была весела. Легко простилась со старшим братом Иваном, получила от батюшки благословения, всплакнула только один раз — когда на крыльце её последний раз обняла мать. Утёрла рукой слёзы, наскоро перекрестилась на купола ближней церковки, выстроенной на гривны ещё её деда, запрыгнула в возок — и свадебный поезд тронулся в путь.
Впервые Агаша покидала Новгород, хотя и случалось ей в детстве гостить в отцовых усадьбах над Волховом и Мстой-рекой. При строгом дедушке жила, как цветок полевой, батюшка запер её в четырёх стенах, и девичье сердце отчаянно рвалось на волю. Высунувшись чуть не по пояс, Агашя смотрела на улицы Новгорода, забывая креститься, когда возки проезжали мимо торга и Святой Софии, мимо митрополичьих палат и городской Думы. Ехавшая с девушкой старая нянька сердито шипела на воспитанницу:
— Отворотись! Сглазят ишшо!
— Да кто сглазит, Прибылиха?
— Известно кто — лиходеи! Самому князю невесту везём! Ой, чёрный глаз, недобрый глаз — помилуй нас! — И нянька плевала через левое плечо.
Одна недобрая встреча всё-таки была — уже в Смоленске, где остановились ненадолго передохнуть и помолиться в Божьем храме. Проходивший мимо мужик окинул боярышню долгим взглядом. Агаша вся вспыхнула, почуяв его дерзкий взгляд на своих персях.
— Ишь, сладка ягодка! — молвил. — Всё есть!
— Пошёл вон! — Кошкой кинулась нянька Прибылиха. — Есть, да не про твою честь!
— Ну-ну, — покивал мужик, отходя. — А только наперёд не угадаешь.
Прибылиха после этого долго плевалась и шептала заговоры, отгоняя порчу.
Свадьбу играли в Киеве, куда в разгар лета, сразу после Петрова поста, прибыла Агафья. Стольный град Руси поразил девушку. Она не думала, что где-то есть города, столь же прекрасные, великие и обильные, как Новгород. Белокаменные соборы с горящими на солнце куполами, крепкие стены, Золотые ворота, шумный тесный причал и ещё более шумный пёстрый торг, разноплеменная речь гостей и простых путников, боярские дворы, монастыри — всё поражало и восхищало. Девушка простодушно вертела головой, ахала и всплёскивала руками.
Княжеский терем восхитил её ещё больше. Онемев от изумления, Агаша была как во сне. Она послушно дала увлечь себя на женскую половину княгине Анастасии и двум Мономаховнам — Евфимии и Марице. Втроём, вместе с ближними боярынями и прислугой, они готовили девушку к свадьбе — парили в бане, окачивая росным ладаном, умывали с серебра, потом расчёсывали рыжеватые, чуть вьющиеся волосы, белили и румянили, обряжали в нарядное платье. Девки-песельницы день-деньской выводили свадебные причитания. Иногда Агаша вторила им — если получала знак от княгини Анастасии. Молодая Мономахова жена готовила девушку с грустью — уже более десяти лет она была замужем и могла бы ждать, когда приспеет время её дочери. Судьба распорядилась по-своему — Анастасия была бесплодна.
Бедное маленькое сердечко Агаши то замирало, то начинало стучать быстро-быстро в ожидании свадьбы. К аналою шла, как в тумане, ожидая мига, когда увидит воочию жениха. Сквозь плотное покрывало она смутно увидела высокого плечистого витязя и испытала лёгкое разочарование — борода похожа на бороду её отца. Неужели князь Мстислав так стар? Ах да, ведь его помнил ребёнком покойный дед, а отец в отрочестве был приятелем... Её муж — ровесник отца?
Агаша почти не слышала венчальной службы, терзаясь в догадках, и ахнула, когда Мстислав откинул с её головы покрывало, чтобы поцеловать жену. Он был высок, на полголовы выше её брата Ивана, плечист, статен — и стар. Ну ещё бы — если князь Всеволод его старший сын! Однако Агаша всё-таки привстала на цыпочки и потянулась губами.
Поцелуй был холоден и спокоен. Мстислав сверху вниз глянул на круглолицую девушку с чуть вздёрнутым носом и маленькими вишнёвыми губами. Карие глаза смотрели с тревогой.
Ночью Агаша разочаровала Мстислава, испугавшись его, и он, отвернувшись от молодой жены, тотчас забыл про неё.
После подавления мятежа Скарбримира польский король Болеслав наконец смог обратить внимание на своих врагов. Было их много — во-первых, брат Збигнев, который не давал покоя, во-вторых, червенские князья Ростиславичи, продолжавшие тревожить окраины Польши войной. Ну и изгой Ярославец Святополчич. В Венгрии он не прижился — вдова казнённого Коломаном Альмоша, мать его ослеплённого сына Бэлы, Предслава ничем не могла помочь брату, а новый король Стефан был слишком занят своими делами. Он обещал прислать войска, посоветовал обратиться к чешскому королю Братиславу за подмогой, но этим его помощь и ограничилась. И Ярославец перебрался в Польшу, где вторая его сестра, Сбыслава, была королевой и матерью наследника.
Однако и при дворе Болеслава пришлось долго ждать благоприятного момента. Король не хотел давать родственнику войска — собственные границы нуждались в охране. Володарь Ростиславич подхватил стяг войны, выпавший из руки ослеплённого Василька, и превратил ляхов в своих врагов. Улучив момент, он собрал огромную армию и двинулся на Польшу, разоряя города и сёла и угоняя жителей в Приднестровье. Небольшие отряды городского ополчения не могли его остановить.
В тревоге за судьбу страны король Болеслав призвал на совет своих можновладцев. Князь Ярославец тоже был там как родственник, надеясь, что этот случай поможет ему добиться своих целей.
— Ростиславичи — сильные враги, — говорил Болеслав. — Володарь — сват Мономаха, они союзники. Эта война может дорого обойтись Польше. Если Володарь попросит у Мономаха полки...
— Не попросит, — покачал головой Ярославец. — Они более не в родстве.
— Вот как? — оживился король. — Он, как и ты, поссорился с Мономахом?
— Нет. До меня дошли вести, что князь Роман Мономашич, который держал мою Волынь, умер. Он был мужем Володаревой дочери. После его смерти княгиня постриглась в монахини, ибо детей у них не было.
— Значит, Ростиславичи больше не связаны с Мономахом?
— Нет. И их можно повоевать.
— Ты хочешь просить у меня войска на две войны? — нахмурился Болеслав. — Вспомни, в прошлом году ты уже ходил на Червень. Но посадник Мономаха выбил тебя из-под города. Ростиславичи сильны. Правду молвить, я бы хотел видеть их нашими союзниками, а не противниками в предстоящей войне. Но время упущено!
— Отнюдь, ясновельможный король! — вступил в беседу Пётр Власт, долгое время бывший послом Польши на Руси и многое сделавший для того, чтобы усмирить мятежника Скарбримира. — Именно сейчас и можно сделать Ростиславичей союзниками!
— Как? Послать тебя, чтобы ты повинился перед Васильком за серебро, которое мой отец заплатил Давиду Волынскому за то ослепление?
— Нет, — покачал головой Пётр Власт. — Признаю, что на стороне Володаря сейчас не только половцы, коих он ведёт на нас, но и наши заклятые враги, поморяне и пруссаки. Что им стоит даже без помощи Мономаха разгромить Польшу? Даже если мы и выстоим, Збигневу достаточно будет чуть-чуть подтолкнуть — и ты будешь свергнут, мой король! Твой брат только того и ждёт. А есть ещё ятвяги, которые в любое время могут выйти из своих лесов.
— Что ты предлагаешь?
— Мы не должны воевать с Володарем, — твёрдо сказал Пётр.
— Вот как? Да ты изменник, Пётр Власт! — вскочил с места Болеслав. — Ты слишком долго прожил на Руси, а после того, как женился на русской, вовсе стал её доброхотом! Ты думаешь, что после разгрома Польши русские князья оделят тебя княжеским венцом?
Услышав гневную речь короля, Ярославец напрягся. От Власта Болеслав мог легко перекинуть мостик к самому волынскому изгнаннику, не посмотрев на то, что женат на его сестре и имеет от него племянника-полуляха. Но Пётр Власт улыбнулся.
— Мой король, я лишь хотел сказать, что в открытой войне нам не победить Ростиславича. Он слишком силён. А там, где отступает сила, приходит черёд хитрости. Вспомни, как перед походом на Польшу был захвачен его брат Василько — и войны тогда удалось избежать. Сейчас война уже идёт, да и Володарь научен горьким опытом. Но всё ещё можно исправить. И я готов это сделать.
Болеслав помнил, сколько раз Пётр Власт помогал ему советами, как ловко он сумел усмирить Скарбримира и даже завладел его невестой, русской княжной Марией Ольговной, и согласно кивнул.
На другой день в сопровождении всего тридцати дружинников Пётр Власт выехал из Кракова к Володарю Ростиславичу. Вскоре прискакал гонец, который передал, что Власт объявил себя изгнанником и предложил свои услуги Володарю в обмен на посадничество в любом из захваченных польских городов.
Три дня лили дожди, превратив дороги в месиво, и войско было вынуждено приостановиться. Это раздражало Володаря — где-то на севере действовали его союзники, пруссы и поморяне, но из-за непогоды он не мог вовремя прийти к ним на помощь, буде что случится. А в Кракове Болеслав собирал войска. Узнав о задержке, он может ударить и попытаться разбить врагов по частям. Да и союзные половцы начинали понемногу роптать. Они уже третий день топтались на месте. Окрестности были разграблены подчистую — не осталось ни ветошки, ни горшка, ни курёнка.
От разора уцелела только эта деревенька — да и то потому лишь, что в ней стоял сам князь Володарь. На месте оставался и кое-кто из жителей — должен же кто-то топить печи, стирать княжье исподнее и варить обед.
Володарь Ростиславич не находил себе места. Кабы не распутица, он бы уже подошёл к предместьям Кракова и смотрел бы на него с холма Вавель. Князь мерил шагами тесную горенку, когда вошёл с поклоном Пётр Власт.
В появлении в войске этого ляха Володарь видел для себя добрый знак. Власт говорил, что многие можновладцы не довольны королём Болеславом. Есть союзники его брата Збигнева, и тот будет только рад, если червенские князья разгромят Польшу. По матери Власт был русским, на этом языке говорил чисто и в боярском платье и доспехе был совсем не похож на ляха. Он уверял, что Збигнев удовольствуется только западной частью Польши. Север пусть берут себе пруссы и поморяне, возродив величие Арконы, а южные и восточные пределы отойдут Руси, как того хотел ещё Василько.
— Князь, — поклонился Пётр, — прибыл мой гонец.
Позавчера Власт послал одного из своих людей разведать, что да как. Володарь согласился — один лях мог незамеченным пройти там, где не пройдут десять русских дружинников.
— И каковы вести?
— Вокруг Кракова всё тихо. В сам город мой человек не заезжал, но расспросил местных жителей, и ему сказали, что король накануне куда-то уехал.
— С войском?
— Со свитой. Не иначе, в Варшаву или Познань.
— Бросил свой город? Возможно ли?
— Возможно, если на севере дела сложились слишком худо.
— Господи, — Володарь перекрестился в угол на икону, — услышал Ты молитвы наши. Отомщён будет брат мой Василько, сбудутся его устремления.
— Аминь, — кивнул Пётр. — Но, княже, у меня для тебя ещё весть. Так, даже не весть, а просто... — Он слегка замялся. — Проезжая пущей, видел мой гонец туров. Большое стадо — два быка, больше двадцати коров, есть телята. И бродят совсем рядом, над речкой!
Река была всего в трёх вёрстах от околицы. Было удивительно, что осторожные туры подошли так близко к человечьему жилью. Но тем заманчивее было попытаться добыть свежее мясо.
И вот охота уже рысит по мокрому лесу. Дождь почти закончился — только с веток шумно срывались тяжёлые капли. Загонщики растянулись по кустам, углубляясь в чащу и отрезая туров от пущи. Где-то вдалеке перекликались рога — пока ещё охота не вышла на след зверя.
Володарь сперва скакал наравне со всеми, но потом сдержал бег коня — сказывались годы. Как-никак, ему шёл шестидесятый. Много воды утекло, тело утратило ловкость и былую силу, потускнели глаза, седина побила волосы, на темени всё шире была лысина. Перемышленский князь знал, что это — его последняя война, и хотел выжать из польского похода как можно больше. Сколько он ни проживёт потом, разбираться с делами предстоит его сыновьям.
Немногие бояре ускакали вперёд, подле князя осталось пятеро отроков, и Пётр Власт с половиной своих людей. Остальные ляхи ушли вместе с загонщиками.
Князь ехал шагом, прислушиваясь к звукам охоты.
— Почто остался со мной? — спросил Володарь у ляха. — Ты молод, тебе только на коне скакать да с турами сражаться.
Пётр Власт в самом деле был молод — ему едва миновало тридцать. Был румян, свеж и подтянут. Тяготы войны не сказывались на нём совершенно.
— Твоя правда, князь, — кивнул он. — Хочется сразиться с туром один на один. Но и подле тебя побыть хочу. Устал я. Мать моя родом с Руси. Я сам на Руси рождён. Правда, вырос в Дании, но туда нас с матерью увезли силой, когда я совсем маленьким был. Возможно, отец мой среди вас, русичей. И наверняка он не простого рода — ведь в Дании я воспитывался как маленький принц, ни в чём не знал отказа. Мать рано умерла, не успела правду мне поведать. Зачахла на чужбине, как цветок без солнца. А я дал себе зарок, что ворочусь в землю, откуда она родом. Болеславу я стал служить потому, что его жена была родом с Руси. Когда Ярославец Святополчич к нему прибежал, я сперва возле него был, а потом отошёл, ибо сей князь чужими руками ляхов, чехов и угров хочет русские земли повоевать. Ты — наоборот, князь Володарь. Ты жаждешь Руси процветания. Я сам три года назад побывал в Чернигове, жену взял русскую. Мне ещё пуще после того захотелось вернуться. Поэтому я был против, чтоб король с тобой воевал. И к тебе потому пришёл, что мечтаю Руси быть полезен. И тебе, князь, особенно. Всё-таки ляхов я знаю хорошо, а тебе на новых землях нужен свой человек.
— Ты прав, Пётр. — Володарь окинул взглядом лес. Он редел, спускаясь к речке. На другом её берегу была деревенька и дорога на Краков. — Трудно будет сломить ляхов. Гнуть их придётся долго, а я стар. Ты мог бы сынам моим быть полезен.
— Я готов служить тебе, князь!
Вдалеке снова запели рога, но голос их был другим.
— Туры! — Пётр даже подпрыгнул в седле. — Туров нашли!
Рога доносились из самой пущи — видимо, звери почуяли неладное и уходили прочь.
— Поскачем, княже? — Пётр так и загорелся. — Уйдут звери!
— Уйдут! — Володарь пришпорил коня.
Они поскакали на голос охотничьих рогов. Княжеские отроки держались подле, но Пётр Власт следовал за князем, как на привязи, и его люди тоже не отставали. На скаку отроки сами не заметили, что ляхи вдруг оказались ближе к Володарю, чем они.
Впереди всё ближе пели рога, слышался глухой топот ног. Хрипло взревел бык, и князь забыл обо всём, охваченный азартом погони. Он ещё пришпорил коня и оторвался от всех. Только Пётр Власт скакал рядом.
А потом наперерез выскочили всадники — десятка два. Володарь Ростиславич сперва даже не взглянул на них и, лишь когда его окружили со всех сторон, опамятовал, озираясь по сторонам. То были ляхи.
Чья-то рука крепко схватила повод коня.
— Что это значит? — воскликнул князь. — Где все?
— Далеко, князь. Далеко... Взять его!
Коня сдавили с боков чужими конскими спинами, несколько рук вцепились в локти. С пояса сорвали меч. Князь забился, пытаясь освободиться, едва не свалился с седла, но его удержали, прикручивая запястья к задней луке седла. Пётр Власт смотрел с усмешкой.
— Предатель, — выкрикнул ему Володарь в лицо. — Как ты можешь! Ты — русский!
— И что с того? — скривился тот. — Болеслав щедро платит мне. А на Руси для меня места нет.
Он гикнул и поскакал вглубь пущи. Ляхи, везущие пленного, поспешили за ним.
Оставшиеся без князя отроки скоро подняли тревогу, и об исчезновении его стало известно, но было уже поздно.
Василько был в своём Теребовле, молился за успех братнего дела, когда прискакал гонец из Перемышля от старшего Володарева сына, Владимирка. С отцом случилось несчастье — воюя в Польше, он был захвачен на охоте и силой увезён в Краков, в плен королю Болеславу.
Васильку стало страшно. Несмотря на то что многие годы прошли с той поры, он живо помнил своё пленение. Тогда тоже собирался поход на ляхов, и они сумели остановить его. Какая участь ожидает брата? Не худшая ли, чем его слепота? Ведь его, Василька, ляхам тогда всё-таки не отдали!
В гостях у Владимирки сидел ляшский гонец. Им оказался сам Пётр Власт.
— Мой король говорит, что сохранит жизнь князю Володарю, если русские полки не будут немедля уведены из Польши, — объяснял он сыну и брату пленного князя. — Ибо мой король сам взял жену с Руси и желает сохранить мир с великой страной и её царём Владимиром Мономахом.
— Полки будут уведены, — кивал Василько и по молчанию догадывался, что Владимирко с ним согласен. — И мы поклянёмся никогда не нарушать польских пределов. Но пусть взамен король отпустит моего брата.
Пётр сделал вид, будто задумался.
— Князь Володарь сделал много зла Польше, — сказал он наконец. — Приведённые им половцы опустошили целые волости, пожгли много сел и городков, угнали тысячи людей, а многих убили. Как стране жить после этого?
— Мы готовы заплатить выкуп, — твёрдо ответил Василько.
— Не знаю, не знаю, — качал головой Власт. — Цена, назначенная за голову князя Володаря, может оказаться слишком высока... Неизвестно, сможете ли вы её уплатить!
— Я готов отдать всё, что имею! — пристукнул кулаком Василько.
— За отца не пожалею ничего, — поддержал Владимирко.
— Я поведаю королю Болеславу, что вы согласны уплатить выкуп, — улыбнулся Власт.
Болеслав, конечно, не упустил такую возможность. Вскоре другой гонец привёз королевскую грамоту, в которой было названо, сколько сотен гривен просит польский король за жизнь червенского князя. Услышав, сколько он требует, Василько сокрушённо покачал головой — после уплаты выкупа Ростиславичам долго не придётся воевать, ибо казна окажется пуста. Что помешает ляхам на это серебро нанять венгров и чехов, чтобы те пошли и отняли у разорённых князей их города?
Василько заколебался. Владимирко, видя его сомнения и уважая отцова брата как старшего, с тревогой следил за напряжённым лицом слепца.
— Мы ведь не оставим отца у ляхов? — в который раз вопрошал он, когда князья сидели при свече над королевской грамотой. Над Перемышлем была ночь, отдыхал польский гонец, спали бояре и горожане, только два князя и ночная стража не смыкали глаз.
— Они убьют отца, — повторял Владимирко. — Стрый, мы не можем его оставить на растерзание врагам!
— Не можем, — кивал Василько.
— Вспомни — когда ты попал в беду, мой отец всё сделал, чтобы спасти тебя!
— Да, я помню.
— Неужели ты бросишь его в беде?
Василько выпрямился, расправив костистые плечи.
— Мы не бросим твоего отца. Но я боюсь, как бы ляхи не пришли на нашу землю и не разорили её, когда у нас не будет чем ответить!
— Господь на нашей стороне, он не допустит!
Несколько дней спустя, забрав в качестве выкупа всю казну обоих братьев Ростиславичей, в Краков отправилось червенское посольство. Вместе с боярами Кснятином и Иваном Хиличем вёл его Владимирко.
Ярославец Святополчич навестил пленного князя в порубе. У Болеслава польского порубы были не такие, как на Рус, — в каменных подвалах его замка имелось много ям. В одну из них и бросили Володаря Ростиславича. Когда вспыхнул факел, узник зашевелился на соломе, позвякивая цепью на запястьях. Всякий раз, когда раздавались шаги, он чувствовал, что это пришли за ним. Память о судьбе младшего брата не давала покоя, а полная неизвестность разъедала душу посильнее любых язв.
Володарь нахмурился, увидев незнакомца. Если князья когда-то и встречались, то было это слишком давно, и память успела присыпать лица пеплом забвения.
— Кто ты? — спросил Володарь по-польски. — Почто пришёл?
— Як тебе, князь-брат, — на русском ответил Ярославец. — Принёс весть с Руси.
— Кто ты? — повторил пленник.
— Ярослав Волынский, сын великого князя Святополка Изяславича. Три года назад Владимир Мономах изгнал меня из моего города, лишил удела в Русской земле.
— Ведаю. С чем пришёл?
— Брат твой, Василько Ростиславич, и сын твой Владимирко прислали за тебя выкуп. Сын твой сам привёз его.
— Владимир? — Володарь вскочил на колени, звякнув цепями. — Он здесь?
— Он только что говорил с королём Болеславом, просил отпустить тебя на Русь и не причинять вреда. Болеслав хотел и тебя ослепить, чтоб с червенских пределов никогда не исходила угроза для Польши. Ещё — он недоволен присланным выкупом. Говорит, этого мало. Твой брат и сын пожалели за тебя свои богатства.
— Этого не может быть, — покачал головой Володарь. — Василько не мог...
— Я ведаю, — кивнул Ярославец. — В выкупе были священные сосуды из церквей. Твои родичи действительно отдали всё. Но король не верит.
Он помолчал, глядя на лицо пленника. Поверит или нет? Должен поверить — перед глазами пример брата. Перед глазами — которых он тоже может лишиться.
— Я могу помочь тебе, Володарь Ростиславич, — продолжил Ярославец. — Прежде мы были соседями и неплохо ладили. У меня есть дочь, у тебя два сына. Владимирко мне нравится, я бы породнился с тобой. Но прежде мне нужна помощь. Болеслав мой родственник, я уговорю его отпустить тебя — под крестное целование, помогать мне.
— Что ты хочешь?
— Вернуть Владимир-Волынский. Стефан Венгерский обещал мне полки, Болеслав может дать дружину, там уговорю и чехов. Если ты согласишься пойти со мной, король отпустит тебя.
Володарь опустил голову, глядя в земляной, грязный пол своей тюрьмы. На Волыни сидит Мономашич. Прежде там был молодой князь Роман, женатый на его дочери. Роман мёртв, дочь в монастыре оплакивает своё недолгое замужество. Пойти против Мономашича значит пойти против всей Руси. Но свобода и жизнь дороже.
Старый князь резко сдал в последнее время. До этого он казался много моложе и здоровее своего младшего брата Олега, и все пророчили ему долгую жизнь. Он и впрямь был крепок телом — словно в отместку за то, что не отличался крепостью духа. Четверо сыновей собрались над остывающим телом отца. Из монастыря пришёл Святоша Давидич — с недавних пор он оставил в миру жену и дочерей и полностью посвятил себя трудам духовным. Другие сыны были не женаты — Всеволод, Владимир и самый младший Изяслав. Имея перед глазами пример смирного отца и неистового стрыя, они сами выбрали для себя стезю, жили каждый в своём городце, кормились с его сел и были готовы в любой день послушаться старшего в роду. В те дни был в Чернигове и старший Ольгович, Всеволод. Став новгород-северским князем после смерти отца, Всеволод железной рукой подчинил себе братьев, раздав им крошечные городки по берегам Десны. Будучи летами намного младше, братья во всём слушались Всеволода.
Пока старый князь умирал, в тереме ходили на цыпочках, боялись вздохнуть и скрипнуть половицей. Из покоев Давида неслось бормотание — Святоша Давидич читал отцу псалмы, готовя к загробной жизни.
Всеволод Ольгович не находил себе места. Он прискакал один, с отцовым боярином Петром Ильичом.
— Что порешили, братья? — подсел он к своему тёзке Всеволоду, тоже старшему среди братьев. — Кто стол наследует? Святоша Давидич или...
— Отец уже всё решил. Стрый Ярослав Святославич в роду теперь старший — ему и честь.
— Ярослав Муромский? — ощетинился Всеволод. — Как же он будет в Чернигове сидеть? У него мордва и мурома есть! Мы сами тут управимся! Неча чужих звать!
— Ярослав Святославич нам не чужой, — возразил Давидич, — а стрый наш. По Русской Правде он в роду старейший и должен стать нам вместо отца.
— Ярослав Муромский слишком далёк от Чернигова, — гнул своё Ольгович. — Он наших бед не ведает, наши чаяния ему далеки. Сколь годов его не видать, не слыхать!
— Не твоя печаль. — Давидич поднялся, отходя от Ольговича. — Отец наш жив покамест, и ты тут воду не мути!
Новгород-северский князь остался один. Несколько минут спустя отворилась дверь, и в палату вступил Святоша Давидич. Он был в монашеском платье, шёл, низко наклонив голову.
— Батюшка... скончался...
Трое младших Давидичей сорвались с места, бросившись к телу отца. Святоша посмотрел им вслед. Только что он был там и возвращаться не хотел. К нему и подошёл Всеволод Ольгович.
— Кто в Чернигове сядет? — спросил он. — Всеволод или...
— Отец ещё раньше призвал брата своего Ярослава, — отчуждённо, ибо им овладевали заботы духовные, ответил Святоша. — Гонец был из Мурома — князь уже в пути. Вот-вот должен приехать!
Ольгович скрипнул зубами и вышел, хлопнув дверью.
На другой день, загоняя коней, примчался с малой дружиной, далеко обогнав бояр и свой обоз, Ярослав Святославич, поспев как раз к похоронам брата. Четверо осиротевших Давидичей встретили его, готовые повиноваться. Но Всеволода Ольговича не было в Чернигове.
Молодой новгород-северский князь от отца унаследовал деятельный, живой ум, жажду власти и признания собственных заслуг, а также честолюбие и непримиримость к врагам. От матери-гречанки ему досталась красота, изворотливость и неразборчивость в средствах. Родня мачехи-половчанки тоже много дала старшему сыну Олега Святославича. Он тяжело переживал раннюю смерть отца — с нею умерли надежды когда-нибудь стать черниговским князем. Проживи Олег ещё лет пять-десять, и всё могло бы быть по-другому. Если бы Олег пережил брата Давида, не Ярослав Муромский, неопытный в делах Киева и Черниговщины, — сын Олега стал бы новым князем. Уж он бы не упустил города. При нём Давидичи и пикнуть бы не посмели!
Второй брат, Святослав, встретил Всеволода в Новгород-Северском. Он держал маленький городец Сновск, но только ему Всеволод мог доверить стольный град своих земель. Святослав кинулся было ко Всеволоду с расспросами, но взглянул на его мрачное лицо и смолчал.
Всеволод заговорил сам, когда немного отдохнул с дороги и выпил мёда. Братья сидели в горнице.
— Обошёл нас Ярослав Святославич Муромский, — уставясь в стол, начал Всеволод. — Давид Черниговский перед смертью ему оставил старейшество в роде.
— А разве не так?
— Не так! Стрый Ярослав в наших делах не смыслит ничего. Зрел я его прежде, когда батюшка в Рязани жил. И после, когда приезжал по княжеским делам. Он с мордвой-то уладиться не умеет, а тут не мордва — тут покрепче взяться надо. Кроме того, сам понять должен — стрый Ярослав моложе и Давида, и отца нашего. Он ещё много проживёт, а после него Давидичам наследовать. Долго ждать придётся! Я же сейчас править хочу!
— Не по Правде это, — осторожно возразил Святослав.
— Кабы всё по Правде вершилось, — скривился Всеволод, — то умер бы стрый Давид великим князем! А ныне на золотом столе сидит Мономах. Его отец нашего деда Святослава Ярославича оболгал, нас изгоями сделал. Сам Мономах отца нашего оболгал, свободу у него отнял, не токмо Чернигова лишил. Посчитай, сколько раз Владимир Мономах Правду нарушал? Он помрёт — и не кто-нибудь, сын его власть наследовать будет. А прочие князья — побоку! Мы — изгои, Всеславьичи и Ростиславичи тож, последних наследников, Святополчичей, искореняет... И сыны его — яблоко от яблони недалеко падает.
— Отольются кошке мышкины слёзки, — попробовал вставить слово Святослав.
— Отольются — на том свете. — Всеволод опрокинул кубок мёда, крикнул, пристукнув по столу: — Любава!
Вошла молодая статная девушка в нарядном платье, внесла кувшин с мёдом. Оделяя князей, как бы невзначай коснулась локтем Всеволодова плеча. Тот ласково сгрёб девушку в охапку, лаская свободной рукой пышные бедра. Девушка отстранялась, смущаясь гостя.
— Ну чего ты? Чего жмёшься? — Всеволод потянулся губами. — Поцелуй меня!
Любава наклонилась, коснулась его уст, но тут же высвободилась.
— Добро, поди, — кивнул Всеволод. — Постель мне взбей!
Святослав промолчал, глядя вслед девушке. Братья знали, что красавец Всеволод не пропускает ни одного подола, бабы и молодые девки сами висли на горячем и пылком князе.
Всеволод снова помрачнел.
— Вот узришь, брате, — сказал он, прихлёбывая мёд, — опосля смерти Мономаха святым объявят, а нас всех его врагами выставят. Дескать, только он о Руси радел, а мы одно на уме держали — как бы ему вред учинить.
— Не может такого быти! Господь, он...
— Богу до нас дела нету! — фыркнул Всеволод и допил мёд. — Нет, брате, нам надо самим о себе помыслить.
Ярослав Святославич ещё не успел прийти в себя после вокняжения в отцовском Чернигове, ещё не оплакал старшего брата и ещё не прошёл сороковой день после похорон Давида Святославича, а Всеволод Ольгович уже был в Белгороде, у князя Мстислава Владимирича.
— Ведомо мне, ведомо, что помер стрый твой, Давид Святославич Черниговский, — говорил Мстислав. — Князь сей был мудр и благочестив, землю свою любил, почитал старших и супротив великого князя не шёл.
— Истинно так, — кивал Всеволод, — но не таков брат его, Ярослав Святославич. Он далеко жил, в Муроме и Рязани. Заботы наши ему не ведомы, половцы его земли не зорили, а с мордвой он управляться не великий воин. Сколько раз бивала его мордва!
— Ты, никак, жалуешься на стрыя своего? — угадал Мстислав. — Но ведь и мне он не чужой, и, кабы не отец, а Ярослав Святославич был великим князем, я бы подчинялся ему, как старшему потомку Ярослава Мудрого.
— Княже, — Всеволод опустил голову, словно каясь, — Ярослав Святославич не чужой мне, да токмо не лежит у меня душа под его рукой ходить. Отец твой моего отца хоть и не любил, а как старейшего князя уважал. И когда он умер, со мной, как с его сыном, новые Уставы устанавливал. Вот и желаю я теперь не под стрыевой рукой ходить, а под твоей. Тебе быть союзником и во всём за тебя стоять.
Мстислав был озадачен. Он не мог взять в толк, с чего это вдруг Всеволод, гордый сын неистового Олега, воспылал любовью к роду Мономахову. Но это всё-таки был князь из рода Святославичей. Иметь среди них верного слугу было делом нужным. Коли взбунтуются дети младшего Ярослава или потомки Давида, всегда можно их приструнить. Да и половецкую угрозу не стоит забывать — Владимир Мономах сколько лет мечтал вывести Олега против половцев! То, что не удалось отцу, удастся его сыну.
— И я, и братья мои, все за тебя стоять будем, — решил Всеволод.
Ольгович задержался в Белгороде на несколько дней — Мстислав Владимирич наладился дать пир в честь обретённого союзника, отослать гонца в Киев к отцу и потешить гостя охотой.
Всеволод любил жизнь. Пиры, охоты и развлечения были смыслом его существования. Княжеские заботы оставляли мало места для развлечений, но с тем большим пылом он предавался им в свободное время. Вечером предстоял пир, но покамест гость был предоставлен сам себе и отправился побродить по терему в надежде на приключение. Услышав в отворенное оконце девичий смех, Всеволод пошёл на голоса.
Красавец Ольгович не оставлял равнодушным ни одно женское сердце. Сперва боярыни умилялись над красивым отроком, потом девки-холопки увивались вокруг юного княжича. Привыкнув к женским прелестям сызмальства, Всеволод не мог и мысли допустить, чтобы какая-то устояла перед его чарами. Но девушки быстро надоедали ему. И тогда Ольгович спешил найти новую подружку. Вот и сейчас он отправился на женские голоса, гадая, кто попадётся в его сети здесь. Сама мысль о том, что он находится в гостях, придавала приключению особый привкус.
На дворе молоденькие девушки играли в горелки. «Горела» девочка лет двенадцати в зелёном летнике, расшитом золотой нитью. Она была мила, и Всеволод подумал: года через два превратится в красавицу. Кому достанется? По богатому платью он признал княжну.
Выкрикнув припевку, две девочки бросились бежать. Одна кинулась прямо на Всеволода, стоящего на крыльце. Князь шагнул со ступенек, и девочка, взвизгнув, шарахнулась прочь. Бежавшая за нею княжна остановилась и подняла глаза на незнакомца. Заметив изумление в её лице, Всеволод рассмеялся.
— Ты кто таков? — прошептала девочка.
— Всеволод Новгород-Северский. Князь, — ответил он. — Гостем я у Мстислава Владимирича.
— А я — Рогнеда, дочь его.
Подбежали две боярыни, опекавшие княжну, и Всеволод поклонился, отступая на крыльцо. Девочка не сводила с него внимательных глаз.
В конце лета со стороны Берестья прискакал гонец — в Волынскую землю вторглось огромное войско. Ляхи, угры, чехи шли вместе с червенскими полками, а вёл их Ярославец Святополчич. Волынский князь решил отвоёвывать свою землю.
Накануне жена Андрея Владимировича, краснея и мило коверкая русские слова на половецкий лад, поведала, что ждёт ребёнка. Оба супруга были молоды — Андрею шёл двадцать второй год, его жене двадцатый. Повенчанные по молодости лет, они первое время жили, как брат и сестра. Первый ребёнок, рождённый во Владимире-Волынском вскоре после вокняжения Андрея, умер через год, и потом судьба не баловала молодых супругов детьми. И вот наконец-то...
Молодой князь испугался и несметной рати, что двигалась навстречу и вот-вот должна была подойти к городу, и боялся за свою жену и ребёнка, и того, что придётся воевать. Бояре в один голос говорили, что будут сражаться за него до последнего вздоха, но Андрей пропускал их слова мимо ушей. Опасаясь не выстоять в одиночку, он послал гонца в Киев и затворился во граде, ожидая, когда придёт помощь.
Огромное войско двигалось не спеша — слишком велико было оно. По утрам передние уже двигались с места, а задние ещё затаптывали костры и запрягали обоз. Вечером княжеская дружина садилась у костров вечерять, а ополчение только подтягивалось, одолевая последние поприща. Небольшие отряды конников без устали рыскали по окрестностям, таща всё, что плохо лежит.
Земля не ждала нашествия — повсюду в разгаре была уборка урожая, с полей на боярские дворы возили хлеб, начинали пахать озими. Согнанные в ополчение смерды вздыхали — чехи, ляхи и угры, не говоря уж о червенцах, хорошо понимали волынян, ибо у простых людей заботы всегда похожи.
Братья Ростиславичи, кроме Ярославца и его сына Всеволода, были единственными князьями — и Болеслав Польский, и Вратислав Чешский прислали вместо себя воевод. Только Стефан Венгерский решил сам ехать на войну, надеясь после победы выхлопотать у Ярославца западные пределы Волыни. Он уже сейчас по-хозяйски озирался по сторонам, прикидывая, что сколько Стоит.
— Сколь обилен сей край, — вздыхал Володарь, ехавший во главе дружины рядом с братом. — Если бы ты мог видеть эти нивы, поля и луга! А стадо, которое пригнали вчера из деревни! Одних коров сотня с малым! И больно думать, что всё это предано разору! И чьему — ляхов и угров!
— И мы принуждены действовать заодно с врагами, — поддакнул Василько.
— Ты прав, брат. Надеюсь лишь на одно — что сынам не придётся расплачиваться за наши дела!
Так беседовали меж собой братья Ростиславичи. Что же до Ярославца Святополчича, то он меньше всего думал о боли, причиняемой земле. Волынь предала его, переметнулась к Мономашичам — и её следует покарать за это.
На десятый день войска подошли к Владимиру-Волынскому, окружая его со всех сторон. Ярославец призвал союзников на совет. Трое князей, король Стефан и воеводы наёмников выехали на холм над Гучвой, глядя с берега на стольный град Волынской земли. Даже отсюда было видно, что он готов к приступу.
— Зрите все! — воскликнул Ярославец. — Се град мой, отнятый Мономахом! Мои же бояре меня предали! Они смеялись, выгоняя меня из города! Ничего! Скоро я посмеюсь, когда отдам их земли и богатства вам!
— Сей град, — можновладец Йозеф Вук, посланный Болеславом, смотрел на стены и посад, — зело велик. Его непросто будет взять!
— Ничего, — покачал головой Стефан Венгерский. — Вышлем вперёд пеших, а потом ударим конницей. Силы у нас много. Мы размечем эти стены по брёвнышку!
— Кроме того, град можно зажечь, — вставил чех. — Если разобрать избы посада и начать метать через стену зажжённые стрелы...
— Не дам жечь мой город! — воскликнул Ярославец. — Свои крепости сжигайте! Владимир-Волынский не дам!
— Значит, остаётся приступ, — сказал Стефан. — Но стоять придётся долго. Ты не боишься, князь, что на помощь придёт ваш царь?
Упоминание о Мономахе заставило Ярославца помрачнеть. Хоть и неблизок путь от Киева до Волыни, но ближе Белгород, где сидит бывший его тесть. Мстислава Мономашича бывший волынский князь боялся так же, как его отца.
— Мы должны успеть взять город до того, как подойдут полки киевлян. Тогда, затворившись во граде, можно будет дать бой. Нас много, у Мономаха нет столько силы.
Гонец из Владимира-Волынского вовремя достиг Киева и повестил Владимиру Всеволодичу о войне. Мономах забеспокоился. Со своими князьями он бы справился, но ляхи, чехи и угры вместе являли грозную силу. Действовать нужно было немедля. Он кинул клич, собирая большое войско, а покамест выслал вперёд себя Мстислава — дабы устрашить врагов и ободрить союзников.
Меж тем осада началась. Волыняне отбили несколько приступов и попытку зажечь город. Несмотря на перевес сил, они сражались отчаянно, и Ярославец час от часу становился раздражительнее.
В субботний день его терпение истощилось. Где-то по его душу спешат полки Мономашичей, а он теряет время, пытаясь отворить ворота родного города! Приказав войскам готовиться к решительному штурму, Ярославец поскакал под стены Владимира.
Местами почерневшие от пожаров, облитые смолой и утыканные стрелами, они являли собой неодолимую преграду — но не для огромного войска, приведённого Святополчичем. Стоило ему отдать приказ о приступе, и Владимир-Волынский был бы взят за один день. Дело было в другом — при штурме город неизбежно бы пострадал, а Ярославец не хотел губить стольный град своей земли.
Он выехал к стенам один — только два верных дружинника, Некрас и Фёдор, сопровождали его. Ярославец был в себе уверен — у кого поднимется рука на князя здесь, на его земле, когда за спиной огромное войско! Рысью переправившись через брод, он подъехал к воротам и вздыбил коня.
— Эй! Кто там есть? — закричал он. — Кто там у вас нынче князем? Кликните-ка его сюда!
Андрей Владимирич был на стене вместе с дружинниками и волынским тысяцким Бреславом Заславичем. Десятник, узнавший Ярославца, прибежал и доложил, что бывший волынский князь выкликает его на беседу.
— Ишь ты, до чего осмелел! — возмутился боярин Бреслав. — Князя зовёт, словно смерда какого!
— Он и сам князь, — попробовал возразить Андрей. Он последнее время пребывал в мучительном раздумье — успеет ли помощь. Рать под стеной стояла неисчислимая.
— Да какой он князь, — стоял на своём боярин. — Изгой он, без рода и племени! От таких все беды!
Андрей чуть ли не с испугом покосился на боярина, который пережил на волынском столе четверых князей и служил пятому.
— Где князь Ярославец? — спросил он десятника, стоявшего поодаль. Спросил больше от желания досадить старому боярину. — Проводи меня на стену!
Святополчич всё гарцевал, разъезжая вдоль стены и разглядывая заборолы. Где-то тут давно стрела нашла грудь его брата Мстислава — единственного человека, которого сын Святополка Изяславича по-настоящему любил.
— Кто тут звал князя Андрея? — раздался голос со стены.
Ярославец развернул коня, ища, откуда донёсся голос, и увидел в щели юношу ненамного старше его сына Всеволода. Дружинник держал рядом щит, и Ярославец горько рассмеялся — трусит, видать, князь Андрей или же волынцы наконец-то научились беречь своих князей.
— Я князь Андрей Волынский! — закричал юноша. — Почто звал?
— Это мой город! — крикнул в ответ Ярославец. — И пришёл я своё достояние воротить! Коли хочешь быть цел, отопри ворота!
— А если не отопру?
— Тогда назавтра узнаешь, какова у меня сила! И тогда уж пощады не проси!
Андрей отпрянул от бойницы. Дружинник тут же поднял щит, загораживаясь от стрел. Ярославец заметил этот жест и рассмеялся, кивая своим:
— Крепко боятся! Эх, вояки...
— Кабы назавтра они нам жару не дали! — озабоченно промолвил Фёдор.
— Трусишь? — вскинулся князь. — Да мы их завтра опрокинем! Видал, какая силища нагнана? По бревну размечем!
— Так-то оно так, — кивнул Фёдор, — а только боязно на свои-то стены лезть!
— Ничего, — скривился Ярославец. — Андрей трусит. Мономах далеко, Мстислав, тестюшка мой, только и может подоспеть. К тому времени Волынь отопрёт мне ворота. А дома и стены помогают. Вот увидите — завтра мы въедем в город!
И Ярославец тронул коня, не спеша объезжая стену. Он знал, чем рискует — всегда сыщется чересчур рьяный или просто удачливый стрелок, который может попытаться убить одинокого всадника. Но под опашенем была надета добрая кольчуга с подбронником, а под шапкой — кольчужный капюшон, подарок Болеслава Польского.
Андрей Владимирич задержался на стене. Молодого князя терзали сомнения. Бывшие Ярославцевы бояре в один голос говорили, что не отступят и будут биться за Мономашича, но на душе было тревожно. Многие жили здесь слишком давно, успели прикипеть к городу, накопили богатства. Они готовы согнуться перед любым князем — лишь бы не трогали их имения. Сейчас они ещё хорохорятся, но завтра, испугавшись за свои животы, растворят ворота, сдаваясь на милость победителя. А что победителем будет Ярославец, сомнений не было. Вон как бегают глаза у Бреслава Заславича — боится старик, кабы не вспомнил Святополчич его измену! Ивор Вакиевич так вовсе сбежал.
В тяжких раздумьях Андрей спускался со стены. Он не был воином, подобно старшим братьям. Ни жёсткость Юрия, ни сила Мстислава, ни неистовство Ярополка не были ему даны. Неужто так бесславно окончится его княжение?
Рядом кто-то выступил вперёд, ломая шапку.
— Кнес...
Андрей остановился. Судя по безбородому лицу и нездешнему платью, перед ним был не русич.
— Кто таков и что тебе надо?
— Павел я, в дружине твоей служу, — с заметным иноземным выговором ответил дружинник. — Лях я родом.
— А, помню тебя, Павел-лях, — кивнул Андрей. — Чего тебе?
— Дозволь, кнес, службу тебе сослужим, я и брат мой Петро.
— Какую службу?
— Слышали мы, назавтра кнес Ярославце на приступ идти хочет? Так что будет, коли не пойдёт он на твой город?
— Как это можно? У него вон какая сила, да и жаждет он снова на стол сесть!
— А ежели заместо стола он в домовину ляжет? Он там сам-третей, войско его далече...
— Да ты что? — догадался Андрей. — Князя убить?
— Кнес Анджей, — лях поклонился, прижимая руки к сердцу, — на войне всяко бывает. Кнес сейчас один. Пустить стрелу — и всё.
— А полки?
— Войско не пойдёт. Куда оно без кнеса Ярославеца?
Андрей задумался. Честь не позволяла ему решиться на убийство князя — пусть и изгоя, пусть и мятежника. Будь на его месте Мономах или кто из старших братьев, они бы давно сами отдали такой приказ. Но молодой волынский князь колебался.
— Никто не проведает, что по твоему приказу, — продолжал увещевать Павел. — Сами выйдем, сами дело сделаем. А ежели попадёмся, так сумеем за себя постоять.
— Что ж. — Андрей поднял глаза на видневшиеся купола собора, перекрестился. — Полагаюсь на Господа.
Лях ещё раз поклонился и тихо отошёл.
Незаметно братья выскользнули из города и перебежками скрылись в зарослях над рекой. Брод был в нескольких шагах от засады. Осталось дождаться, когда Ярославец Святополчич поедет мимо.
Братья успели накоротке переговорить между собой. Петро был сильнее и ловко метал копьё. Ему и надлежало исполнить главное дело, в то время как Павлу придётся подсобить и, самое главное, — удержать дружинников, не дать им помешать Петру. Приготовив копьё и лук со стрелами, братья ждали.
Они издалека услышали топот копыт — Ярославец Святополчич ворочался в стан. Но, к досаде поляков, князь проехал слишком далеко от засады — через поле и прямиком направился к броду, обойдя кусты с другой стороны. Братья услышали, как зачавкал илом его конь, входя в реку.
Павел первым выскочил из засады:
— Кнес! Кнес Ярославце!
Святополчич придержал коня:
— Кто там?
— То мы, из Володимера-города! — Павел выбежал, взмахнул руками. — До тебя прибегли!
— Из Владимира? С чем пришли?
— Слово у нас есть к тебе, кнес! Неспокойно в Володимере. Людство шумит — хотят ворота отпереть. Кнес и паны того не желают.
Ярославец тронул коня, выезжая обратно на берег.
— Народ, стало быть, за меня? — улыбнулся он и оглянулся на своих дружинников.
И тут из засады выскочил Петро. Фёдор прежде князя угадал опасность и рванулся вперёд, закрывая Ярославца собой, но Павел кинулся коню наперерез. Всего один миг была заминка, но этого хватило, чтобы Петро с силой метнул копьё.
Кольчуга, не смогла остановить мощного удара. Острое жало пробило бок, Ярославец вскрикнул и, взмахнув руками, стал падать с седла.
Фёдор вздыбил коня над Павлом, занося меч, но Некрас подхватил заваливающегося на бок князя, вскинул его на седло и погнал к броду. Не желая остаться один против двух ляхов, Фёдор последовал за ним.
Вячеслав Ярославич не поверил своим глазам, когда увидел истекающего кровью отца. Бледный, как полотно, он лежал на руках Некраса. Спешившись первым, Фёдор принял тело князя и с бережением отнёс в шатёр.
Тотчас весь стан ожил, захлопотал. О несчастье поспешили доложить союзным князьям. Стефан Венгерский, воевода Йозеф Вук и братья Ростиславичи пришли сразу, как только узнали о случившемся.
Ярославец потерял много крови, по мнению лекаря, была повреждена печень. Посиневший, с кругами под глазами и с запёкшейся на губах кровью, волынский князь-изгой еле дышал. Вячеслав сидел над отцом и не сводил глаз с его лица. Грудь князя охватывала тугая повязка, которая пропиталась кровью. Кровь всё никак не хотела уняться. Волынский князь был в забытьи. Союзники постояли немного, послушали тяжкое дыхание, а потом один за другим потихоньку покинули шатёр.
В ту же ночь Ярославец Святополчич умер. Только на минуту он пришёл в себя, нашёл взглядом сына и прошептал тихо: «Прости...»
А ещё через два дня стало известно о подходе войск Мстислава Владимирича Белгородского.
Наёмники, оставшись без главы, пребывали в сомнениях. Стефан Венгерский среди них был самым именитым — подле него молчали даже братья Ростиславичи, которые почувствовали облегчение, узнав, что не придётся сражаться против своих. Осиротевший Вячеслав бросился за помощью, и король угров наутро решил всё-таки штурмовать Владимир-Волынский, но чехи заколебались, червенцы — так вовсе отказались. Выказывали сомнение и некоторые ляхи. Только угры стояли за своего короля. Однако, без союзников, на чужой земле, Стефан из освободителя превратился бы в завоевателя, чего ему не хотелось.
— Ты пойми, — говорил он понурившемуся Вячеславу, — у меня не с тобой — с твоим отцом был заключён ряд. Ныне Ярослава-князя нет в живых, а на нас идёт грозная сила. Мы же города не взяли и отсидеться за его стенами не сможем. Мириться надо.
— Мириться? — вскинул голову Ярославин. — С кем?
— С теми, кто сильнее. Мстислав идёт с войском, а отец его, Владимир Мономах, следом.
— Мириться с ними не хочу, — отрезал Вячеслав. — Они отца моего доли, в Русской земле лишили!
— Сказано в Писании: «Дети неповинны в грехах отцов своих»! Поклонись князьям, авось смирятся. Я со своей стороны пришлю даров. Умирим тебя с Мономашичами!
Василько и Володарь Ростиславичи горячо поддержали короля Стефана. Оба князя чувствовали свою вину за то, что были вынуждены сражаться на стороне врагов против Руси. И хотя после прошлогоднего пленения Володаря ляхами казна Перемышля и Теребовля была пуста, сумели наскрести немного даров — две золотые чаши из священных церковных сосудов, ляшские брони и десяток гривен. Всё это вместе с дарами от ляхов, чехов и угров, прихватив часть отцовой казны, Вячеслав и отвёз Мстиславу Мономашичу.
Понурый, стоял он, глядя в землю и еле найдя в себе силы поприветствовать сына Владимира Мономаха. По возрасту Мстислав был почти равен Ярославцу Святополчичу, а по старому лествичному праву стоял даже ниже, ибо после смерти Мономаха именно Ярославцу пришёл бы черёд наследовать Киев. Пока был жив отец, Вячеслав надеялся на справедливость людскую и божескую, но смерть поколебала в нём эту уверенность. Но ему было только шестнадцать лет, хотелось жить и надеяться на лучшее, и поэтому он сумел кое-как выговорить унизительные слова извинения.
Мстислав Владимирич был доволен. Он сверху вниз смотрел на юношу с малиновыми от смущения ушами и на разложенные дары — несколько дорогих иноземных броней, три связки мехов и золотые и серебряные сосуды, расставленные на дорогом шёлке.
— И прости меня за деяния отца моего и замолви за меня слово перед великим князем киевским, дабы не лишал меня доли в Русской земле, — бормотал Вячеслав, чувствуя, что готов провалиться сквозь землю от стыда.
Мстислав наконец махнул рукой, прерывая сбивчивый поток покаянных речей.
— Добро, — сказал он. — За то, что повинился, дарует Владимир Мономах, царь всея Руси, тебе прощение. И даёт в кормление город Клецк. Живёт там уже вдова отца твоего, княгиня Елена Мстиславна, с братом твоим Юрием. Иди туда и будь подле них.
Вячеслав вскинул голову. Как так? У него не будет своего города?
— А коли не любо тебе сие, так мы никого на Руси силком не держим, — добавил Мстислав.
Сын Ярославца склонил голову:
— Я согласен на Клецк.
Мир был ознаменован свадьбой. Ещё на Пасху пришла из Новгорода радостная весть — Всеволод Мстиславич снова ходил на емь и снова вернулся с победой.
На примере Ярославца Святополчича поняв, что князья-изгои — а таковыми на Руси были все, кроме детей Мономаха, — могут обидеться на попрание родовых прав и поднять новый мятеж, Владимир Мономах принял решение женить внука. Выбор пал на дочь Святоши Давидича, Анну Святославну. Совсем отрешившийся от мира после смерти отца, Святоша ненадолго покинул обитель, чтобы благословить дочь на брак, и снова затворился в монастырских стенах. Святоша понимал, что ему бы ни за что не удержать старшинства в роде — слишком слаб был духом его отец и слишком сильны прочие князья. Он радовался, что отдал дочь за внука самого Мономаха, и считал, что сие есть единственный путь для потомков Святослава Ярославича Надменного.
Анна уехала в Новгород к мужу, а на другой год Ярослав Святославич Муромский, заменивший в Чернигове Давида Святославича, сосватал за второго своего сыновца, Всеволода Давидича, польскую княжну Марию. Дочь Болеслава и Сбыславы Святополковны с восторгом приехала на Русь. Ярослав Святославич тоже понимал, что без сильных союзников ему не удержаться на черниговском столе.
Узнав об этом, Всеволод Ольгович только заскрипел зубами. Что же, стрый Ярослав, мы ещё посмотрим, кто кого!
Некоторое время спустя в Белгород прибыли послы из Новгород-Северского, от Всеволода Ольговича.
Во главе посольства был старый боярин Пётр Ильич, служивший Олегу, пока тот был черниговским князем, и уехавший с ним вместе в Новгород-Северский, а также боярин Борей, который с Олегом когда-то сидел в Тьмуторокани и пришёл оттуда на Русь. В своё время оба ходили с черниговскими полками против общих врагов Руси. Мстислав знал их как умелых воевод и здравомыслящих мужей — именно их советов и слушался неистовый Олег, не уважавший даже старшего брата.
Пётр Ильич повёл речь издалека. Он упомянул, что ещё отцы и деды нынешних князей любили Русь и всё делали для её блага. А те, кто думает только о своём благе, рано или поздно получают по заслугам. Вспомнил Святополка Окаянного и Святополка Изяславича, не забыл Владимира Мономаха и своего князя Олега. Дескать — хоть и восставал он на братьев с мечом, но лишь для того, чтобы вернули ему отцово достояние и долю в Русской земле. А когда стал князем, так сразу и переменился.
— Но ныне появилась иная поросль, — продолжал боярин Пётр. — Мы, кто помнит деяния отцов ваших, смотрим на внуков великих князей и ужасаемся. Князь мой, Всеволод Ольгович, Руси верный сын. Он готов служить отцу твоему и тебе, Мстислав Владимирич. Но двухродные братья его всё на сторону глядят.
— Что же, крамола в Чернигове зреет? — прищурился Мстислав. Он с самого начала ждал, когда боярин начнёт возводить напраслину на соседей, и дождался. Но Пётр Ильич замахал руками и перекрестился.
— Не желаю на князей клепать, ибо и я грешен есмь и должен милосердия и страха Божьего ради терпеть. Однако же князь Ярослав Святославич Муромский, что сидит старейшим в Чернигове, сына своего Святослава женил на полоцкой княжне, а сыновца Всеволода Давидича — на польской. Полоцкие князья от веку были противниками Киева и в будущем ещё принесут немало бедствий. Что же до ляхов, то с ними брат твой Андрей Волынский в ссоре. Помни — ляхи извечно были враги Руси, нападали на западные пределы. И враг твой, Ярославец Святополчич, у ляхов черпал силу. А ныне его племянница, Мария, дщерь Сбыславы Святополковны, на Русь приехала. Вот и промысли — за просто ли так Болеслав-король отдал дочь на Русь. И ведь не за твоего сына, а за Давидова!
Мстислав задумался. Всеволод женат на черниговской княжне. Известно, что живут они душа в душу, готовы стать родителями. Не случится ли так, что впрямь послушает жены его первенец и не станет ли помогать черниговским князьям? Что Болеслав семью дочери не оставит, сомнений не вызывало. А тут ещё полоцкие князья... Поневоле промыслишь о будущем.
— Мы в Новгород-Северском денно и нощно молимся о здравии венценосного отца твоего, Владимира Всеволодича Мономаха, — продолжал боярин Пётр. — Дабы продлил Господь его дни на земле. Но ведь великий князь не вечен. Рано или поздно, а призовёт его к себе Господь в райские кущи. И не случится ли тогда, что раздерётся Русь вся, как бывало прежде? Кто тогда станет за тебя и братьев твоих?
— Володаревы сыны, — вспомнил Мстислав червенских князей. — Да и сами Мономашичи сильны.
— Э, Мстиславе, на всякую силу находится сила большая. Встанет Муром да Рязань — и брата твово, Юрия, отрежут от Южной Руси. Двинет полки Болеслав — и Андрей, другой твой брат, не сможет выйти из Волыни. Прознав, что отец ваш умер, выйдут из степи поганые половцы — и Ярополку Владимиричу в Переяславле туго придётся. На Вячеслава Владимирича и тебя навалятся полоцкие князья да Чернигов — вот и не станет Руси. Ищи, Мстислав Владимирич, верных людей, которые за тебя встанут.
— Уж не твой ли князь такой верный?
— Всеволод Ольгович ещё после смерти отца своего, Олега Святославича, Киеву в верности клялся и готов клятву ту соблюсти, ради Руси пойдя против родичей.
Мстислав думал. Он не слишком верил Всеволоду — тот был похож на своего отца, хитрого, умного и решительного. Греческая изворотливость смешалась в нём с русской удачливостью. Но важно было другое — с помощью Всеволода вбить клин в род черниговских князей. Пока были живы старшие Святославичи, их дети держались друг дружки, и одолеть их было трудно. Но сейчас...
Радовало ещё и то, что бояре новгород-северского князя обращались к нему как к будущему великому князю всея Руси. Это было хорошо — значит, признают его власть.
Пётр Ильич выждал время и, наклонясь вперёд, заговорил другим тоном, прижимая руку к сердцу:
— Княже! Дозволь от себя слово молвить! По обычаю, о таких делах старший в роду должен печься, но Ярослав Святославич на сыновцев своих, Ольговичей, косо смотрит и вовек о том не побеспокоится. Мой же князь, Всеволод Новгород-Северский, сознает твоё старшинство и сам просить о том не смеет. Так уж я по-свойски просить тебя хочу — отдай за князя моего дочь свою, Рогнеду. Я Всеволода с младых ногтей помню — весь он в отца пошёл. Олег-то Святославич вторую жену свою, половчанку, не слишком любил, женился в уплату за помощь. Но верность ей хранил и родню свою половецкую тоже не обижал. Всеволод в этом на отца похож. Станет он твоим зятем — верно тебе будет служить!
Не о такой судьбе мечтал Мстислав для младшей дочери. Родилась Рогнеда, когда Мальфрида, старшая Мстиславна, была невестой Сигурда Норвежского, возрастала, когда её старшие сёстры птицами из родного дома улетели. Сыновей Мстислав любил, но именно дочери были для него напоминанием о Христине. Потому так тяжело было ему расставаться с Добродеей-Евпраксией, потому так лелеял он и брошенную мужем Елену. И Рогнеду любил с удвоенной силой — за мать. Девочке было уже тринадцать, в её годы многие уже были невестами, а то и жёнами, а Рогнеда всё не была сговорена. Но, может, пора пришла?
— Добро, Пётр Ильич, — кивнул Мстислав. — Промыслю я над речами твоими. И ответ дам.
Отпустив послов, Мстислав отправился на женскую половину терема. Сейчас там со своими холопками, мамками и прислугой жили всего двое — Агаша Завидична, вторая жена Мстислава, и дочь Рогнеда.
Агашу Мстислав не любил. Жалел, как отец свою Анастасию, но любви меж супругами не было. Новгородская боярышня всем была хороша — телом пышна, лицом румяна, — а не лежала душа. Приходя к ней в постель — не каждую ночь, а лишь как удавалось себя заставить, — Мстислав боялся назвать её именем Христины. И Агаша чувствовала, что муж тяготится ею.
Пасынки и падчерица тоже обходили мачеху стороной. Святополк и Ярополк так вовсе по-детски дерзили, забывая княжье достоинство. Агаша сперва надеялась, что удастся растопить хотя бы сердце Рогнеды, но девочка притопнула ногой, воскликнув: «Я по рождению княжна, а ты — боярышня. И не мне — тебе меня слушаться!» — и Агаша от неё отстала. Она и теперь одиноко сидела в своей светёлке, вышивая и вздыхая о своей доле, а Рогнеда качалась на качелях в саду вместе с подружками-боярышнями.
Она прибежала на зов отца раскрасневшаяся, свежая, весёлая, и у Мстислава сжалось сердце. Рогнеда, в отличие от своих старших сестёр, мало взяла от матери, что в облике, что в норове. Дочь шведки, внучка англичанки и правнучка гречанки, она была истинной славянкой.
— Кликал ли, батюшка? — спросила с порога.
— Кликал, дочь. Присядь подле.
Девочка послушалась, расправляя на коленях подол розового расшитого летника и теребя косу в жемчужном накоснике.
— Послы ко мне намедни приехали, дочь, — сказал Мстислав. — Из Новгород-Северского.
— Из Новгорода? — вскинула бровки Рогнеда.
— Из Новгород-Северского. Это на Черниговщине, на реке Десне. Там княжит Всеволод Ольгович. Он мне клятву давал, что будет в руке моей ходить.
— Ольговичи, — Рогнеда нахмурилась. — Ты про них сказывал. Они нам враги?
— Нет, дочка. — Мстислав подивился её памяти. Если про черниговских князей что и было говорено, то явно вскользь и давно. — Всеволод Ольгович нам союзник. А послы от него пришли сватать тебя за него.
— Ой! — Рогнеда вскочила было, но тут же села, всплеснув руками. — Ой, тятюшка! Замуж, да?
— Замуж. За Всеволода.
Девушка замерла, прижав руки к щекам. Если бы она разрыдалась или начала просить отца не отдавать её или просто испугалась, он бы ответил отказом. Но Рогнеда вдруг подняла на отца сияющие глаза:
— Правда замуж?
— Правда.
— Я согласная.
Сватовство справили быстро. Всеволод Ольгович не стал отказываться от руки внучки Мономаха — в борьбе против стрыя Ярослава Святославича все средства были хороши! После того как боярин Пётр привёз ему согласие белгородского князя отдать свою дочь, перед старшим Ольговичем забрезжил луч надежды. Вот чего он ждал все эти годы! Вот на что надеялся!
По дороге в Новгород-Северский Рогнеда не находила себе места. Давняя встреча на дворе сгладилась в её памяти. Осталось лишь воспоминание о неземной, чуть ли не ангельской красоте и слово — Новгород-Северский. Она и запомнила его потому, что он был похож на другой Новгород, где она родилась и откуда уехала совсем маленькой. Тот или не тот Всеволод должен стать её мужем?
Рогнеда очень надеялась на чудо и, когда в нескольких вёрстах от Новгород-Северского, на высоком берегу Десны, свадебный поезд встретил сам князь со свитой, не утерпела и откинула полог возка.
Сперва она увидела широкую грудь и крепкие ноги рыжего жеребца. Потом подняла глаза выше и разглядела гарцевавшего подле возка всадника. Это был он! И подумать только — этот красивый витязь будет её мужем! При мысли об этом сердце Рогнеды застучало часто-часто, и она, не обращая внимания на возмущённое шипение мамки, улыбнулась и махнула жениху рукой.
Оставшиеся до свадьбы дни Рогнеда так и лучилась, на свадьбе была счастлива и в первую ночь прильнула к мужу с такой ласковой доверчивостью, что Всеволод не мог не ответить ей нежностью.
Последняя зима застала Владимира Всеволодовича Мономаха в дороге. Старому князю не сиделось на месте. Ещё с прошлой осени, когда до него одна за другой дошли три вести — сперва о рождении правнука, сына Всеволода Мстиславича, потом о смерти двух братьев Ростиславичей, — он начал задумываться о бренности всего сущего.
Судьба была к нему благосклонна. Великий князь пережил почти всех своих двоюродных братьев — остался только Ярослав Святославич Муромский, но он был моложе почти на двадцать лет. Умерли родители, ушла любимая жена, сыновья и дочери уже взрослые и сами имеют детей. Старший, любимый первенец, стал дедом... Как же летит время! Казалось, ещё недавно он гарцевал верхом в седле горячего коня, а теперь еле тащится в возке, укутанный шубами и меховой полстью. И не звон заздравных чаш и не стук мечей — всего милее церковное песнопение. Скоро, совсем скоро он отправится в последний путь.
Старого князя прихватило в Смоленске, куда он ездил навестить сына Вячеслава и внука Михаила. По пути хотел заехать в Переяславль к Ярополку и помолиться над гробом Гиты, но хворь настигла в глухих лесах над Днепром уже на обратном пути. Торопясь поспеть до половодья, ибо двигались в основном по льду реки, Мономах велел гнать, не жалея сил, и простудился. В молодости бы даже не заметил этого — случалось ему в морозы скакать без шапки, в распахнутом полушубке, — но у старости свои законы. Князь расхворался. Он еле-еле дотащился до Стрежева, где был вынужден переждать.
Только через месяц старый князь добрался до Киева, но, чувствуя, что у него уже не хватит сил на то, чтобы посетить Переяславль, велел везти себя в Вышгород, в Выдубицкий монастырь. И уже оттуда послал весть сыновьям.
Мономашичи так привыкли знать отца сильным, крепким, что несказанно удивились. Все верили, что хворь и старость никогда не коснутся Мономаха. И прибывали в монастырь с недоумением. Думали, что всё обойдётся.
Старый боярин Фома Ратиборович, служивший Мономаху ещё в Переяславле, встречал князей на монастырском дворе. Братья прибывали порознь — слишком далеко разбросала судьба сыновей великого князя.
Первым примчался Мстислав с сыновьями Изяславом и Ростиславом. Он получил весть от боярина Фомы ещё из Стрежева. Вторым прибыл Ярополк — с боярином Ольбегом, братом Фомы. Троих остальных пришлось ждать. Хотя из Смоленска вниз по Днепру путь был близок, но наступала весна, лёд становился слабым, и Вячеслав шёл берегом, проваливаясь в ноздреватые, напоенные водой сугробы. Далеко, через леса и болота, лежал путь и младших Мономашичей — Андрея и Юрия. До засевшего в вятичских лесах Юрия гонец добирался так долго, что братья были уверены, что суздальский князь не поспеет застать отца в живых.
Весна наступала дружная. Звенели птичьи голоса, солнце грело ласково и неистово, с каждым днём всё ниже и темнее становились сугробы. Природе не было никакого дела до того, что совсем рядом умирал великий князь.
Приехавшие первыми Мстислав и Ярополк каждый день заходили в просторную чистую келью, где у окна лежал Мономах. Старый князь в первые дни ещё храбрился, ещё пытался по привычке вскакивать по утрам и идти проверять хозяйство, но монахи сами знали свои дела, понукать брата келаря не было нужды, а хворь подточила силы. Раз слёгши, Мономах больше и не встал.
Исхудавший, полысевший, седой как лунь, с неряшливо отрастающей бородой, с тусклыми, слезящимися глазами, он встречал по утрам сыновей, придирчиво щуря выцветшие глаза.
— Приехали? — требовательно спрашивал он. — Приехали аль нет?
— Нет покамест, батюшка, — отвечал Мстислав, и князь вздыхал, отворачиваясь к окну.
Мономах ждал младших сыновей. И обрадовался, как ребёнок, когда прискакал Вячеслав.
— Что за шум? — прервал он монашка, который читал князю Псалтирь. — Кто там на дворе?
Узнав, что это Вячеслав, потребовал его к себе.
Тот вошёл, как был, в дорожной справе, ещё пахнущий конским потом и грязью. Подошёл к постели, преклонил колена.
— Батюшка, как же так?
— Очам не веришь, сыне? — горько усмехнулся Мономах. — Никому не дано знать своего последнего часа.
— Мог ли я думать зимой...
— Господь милостив, сын. Дал мне на вас напоследок полюбоваться. А ты сына береги. В детях наша радость.
У Вячеслава был единственный сын — прочие умерли во младенчестве.
Младших сыновей пришлось ждать долго, особенно Юрия. Усланный отцом в юные года в Залесье, он рано стал самостоятельным, привык во всём полагаться на себя и давно не жил общими заботами. Андрей уже прибыл, а Юрия всё не было.
Начался месяц травень, когда однажды поутру невысокий плечистый всадник на низком косматом коньке ворвался в распахнутые ворота, распугивая монахов.
— Чего князь? Живой? — едва ступив на землю, воскликнул он. — Где он?
Следом за Юрием въехали остальные — дружина, два боярина — и два мальчика, один девяти, другой семи лет. Бледные, измотанные, они еле держались в сёдлах, и дядьки снесли их на руках.
Мономашичи вышли встречать брата. Тот холодно посмотрел на них, словно пересчитал.
— Где отец?
— В келье, — Мстислав посторонился, пропуская младшего брата.
Юрий махнул дядькам рукой и первым шагнул в палаты. Мальчиков несли за ним на руках.
Увидев Мономаха на смертном одре, Юрий всплеснул руками:
— Ты что это, батюшка? Хворать вздумал? Это сейчас-то?
— Срок мой подходит, сыне, — вздохнул Мономах и прищурился подслеповатыми глазами. — А это кто с тобой?
— Сыновья мои, старшие, — Юрий посторонился, кивая дядькам, чтобы поднесли мальчиков ближе. — Ростислав и Иван. Андрей да Василько малы покамест. И ещё один родился — Мстислав.
Юрий покосился на старшего брата — мол, не у тебя одного много сыновей и наследников! Мстислав только хмыкнул.
Мономах смотрел на своих сыновей. Правду сказать, хотя он навещал их в дальних поездках, но как-то привык, что рядом только Мстислав и Ярополк. Как живут и чем дышат младшие, он не ведал и с некоторым удивлением сейчас замечал отчуждение на их лицах. Нет, не будет мира между его детьми! Юрий слишком привык к самостоятельности, жизнь в вятичских лесах приучила его к жёсткости. Но покамест ещё Мономах был великим князем, и сыновья были обязаны его слушаться!
— Дети мои! — промолвил он негромко, и столько спокойной силы было в слабом старческом голосе, что братья сгрудились вокруг отца, глядя на него во все глаза. — Дети мои, недолго уж мне осталось жить на свете...
— Да что ты, батюшка! Не хорони себя прежде времени! Ты ещё крепок телом и духом! — загомонили Мономашичи хором. — Ты наш князь!
— Дети! — Мономах вскинул тонкую, сухую руку со вздувшимися жилами.
— Господь призывает меня к себе! Дни мои сочтены и не выйти мне уже из монастырских стен. Сани уже приготовлены. Жаль одного — на могиле матери вашей, Гиты, побывать не успел...
— Батюшка, — голос Ярополка дрогнул, — я... передам от тебя ей поклон...
Мономах улыбнулся одними глазами.
— Спасибо, сыне, — тихо вздохнул. — Давно желал я соединиться с нею и верю — встретимся мы на том свете.
— У престола Господня тебе место уготовано, отец! — сказал Мстислав. — Ты столько сделал для Руси, что со святыми и апостолами тебе надлежит пребывать и с теми, кто живота для земли своей не щадил.
— Ты как святитель Владимир Святославич! — воскликнул Вячеслав.
Мономах покачал головой:
— Не в гордыне счастье, а в смирении и послушании. Святители земные не хвалились своим достоянием, но только добрыми делами были прославлены. И я не ради пустой суеты творил свои дела, но лишь ради вас... Мстислав, позови... там... за дверью, монах...
Мстислав вышел и вскоре вернулся, сопровождаемый невысоким коренастым человечком с лысой макушкой и окладистой бородой. Монах, прижимая к пухлой груди листы пергамента, вопросительно взглянул на старого князя. Тот сделал повелительный жест, приказывая устроиться подле.
— Задумал я, сыны, — заговорил Владимир Всеволодович, глядя, как монах раскладывает листы на подставке для чтения книг, — описать всю жизнь свою. Много годов прожил я на земле, много всякого бывало со мной. И в дорогах я был, и в трудах, и горевал, и счастлив был. Боролся с врагами Руси вне её и внутри. Порой спал на земле, а порой и на мягкой перине. Жизнь я прожил долгую и хочу, чтобы и вы, дети мои, вспоминая меня, также жили. Я сызмальства старался приучить вас к трудам, служил вам примером. А когда меня не станет, пусть моё поучение служит вам... Прочти, отец Ануфрий!
Монах уже разложил листы и взглянул на Мономаха. Тот кивнул, и отец Ануфрий глухим, невыразительным голосом забубнил, водя пальцем по строкам:
— Аз, худый, дедом своим благословенный, славным именем нареченный Василием, русским именем Володимер, отцом возлюбленными матерью из рода Мономахов и христианских людей ради, ибо сколько их соблюл по милости своей и по отцовской молитве от всех бед...
Монах читал, вперяя глаза в писанные князем строки, водил пальцем по пергаментам, а Владимир Мономах, прикрыв морщинистыми веками глаза, словно отошёл ко сну, и только губы его шевелились, когда он еле слышно повторял за отцом Ануфрием свои «Поучения». Сыновья стояли вокруг отца — Мстислав и Ярополк у изголовья, Андрей и Вячеслав сбоку, Юрий чуть в стороне. Все молчали, слушали. Раз или два монах прерывал чтение, чтобы взглянуть в лицо великого князя. Тот, казалось, дремал и не слышал. Но когда отец Ануфрий дочитал последние слова: «...Божье сбережение лучше человеческого», вздохнул и открыл глаза.
— Всё ли вы слышали, дети мои?
— Всё, — ответил за всех Мстислав.
— Промыслите на досуге обо всём, что хотел поведать вам я. А покуда ступайте... Я ещё призову вас!
Поклонившись отцу, Мономашичи вышли.
Монастырский двор встретил их весенним весёлым теплом, ярко-синим небом и воробьиным звонким гомоном. Идущий по двору молодой монашек улыбался, глядя на беззаботных птах.
Братья-князья переглянулись. Они были одни — дядьки унесли сомлевших Юрьевичей отдохнуть. Изяслав и Ростислав тоже ушли с согласия отца.
Их было пятеро. Мстислав, Ярополк, Вячеслав, Юрий, Андрей. А ведь когда-то было восемь! Давно нет Изяслава, угас в Переяславле Святослав, успев принять перед кончиной схиму, умер Роман. Когда-то давно, в детстве и отрочестве отданные отцом в обучение трудной науке княжить, они не играли меж собой, не успели стать друзьями — их детство кончилось, еле успев начаться. Пять князей, пять братьев... нет, всё-таки пять князей. У них был один отец и одна мать. Последний раз они собирались вместе на похороны матери. Осталось проводить в могилу отца.
Мономашичи постояли и разошлись.
На другой день сыновей призвали к отцу. Призвали монахи, ибо старый князь был уже совсем плох. Братья с рассвета сидели в сенях, ожидая тревожного часа, и вошли в келью, ступая как можно тише и боясь вздохнуть.
Владимир Мономах, казалось, исхудал и побледнел ещё больше. Словно не человек, а бледная тень лежала на одре, вытянув пергаментно-жёлтые руки. Грудь еле вздымалась, при каждом вздохе слышались натужные хрипы. Нос заострился, веки потемнели. Он с трудом открыл глаза. Взор их был так мутен, что не ясно было, видит ли ещё князь.
— Де... дети мои, — выдохнул он, и Мономашичи разом склонились ниже. — Пришёл мой час... Живите... вместе. Помните — вы... царского рода... Мономахова рода... я царём Руси был... патриарх меня венчал... вы — царевичи... избранные Господом... и Русью... Мстислав!
— Я здесь. — Старший сын коснулся рукой холодной ладони отца.
— Мстиславе... в Киеве сядь... Меня замени... Ты теперь старший. Братьям своим… заместо отца будь... Русь береги, не давай её… на поругание... А вы, дети, во всём его слушайте... Опосля тебя, Мстислав, Прополку княжить, после — Вячеславу... Живите дружно... ждите своего череда... по Правде чтоб... Меча друг на друга не подымайте... Андрей...
— Тут я, — молодой князь всхлипнул.
— Ляхов берегись... Юрий...
— Я здесь.
Мономах поискал глазами.
— Залесье... я там города рубил... и ты... руби... земля там... вятичи — племя гордое... Ты с ними... добром... Юрий!
— Здесь я!
— Свет, Юрий!
Братья невольно оглянулись — младший Мономашич стоял словно озарённый солнцем.
— Свет, — выдохнул Мономах, — отойди от света! В глазах темно...
Юрий шагнул в сторону от окна, которое закрывал широкими плечами.
Владимир Всеволодович Мономах, великий князь киевский и царь всея Руси, привстав, из последних сил потянулся к оконцу, распахнутыми глазами впитывая свет яркого весеннего солнца, — и рухнул на постель.
Братья несколько минут стояли вокруг, потом Мстислав потянулся и закрыл отцу глаза.
Гонец ворвался на Городище, отчаянно нахлёстывая коня. Заводной жеребец с трудом перебирал ногами. Привратник еле успел распахнуть перед всадником ворота.
— Где князь? — крикнул гонец, кубарем скатываясь с седла.
— В терему!
Гонец поспешил в сени. Торчавший на пороге холоп бросился вперёд, звать князя.
Всеволод Мстиславич сидел с Мирославом Гюрятиничем, старым боярином, обсуждая недавнее происшествие — холоп совершил кражу из Князевых даров, заменив дорогой мех чёрной лисы на простой, рыжий. Вора отыскали, но дело запуталось, ибо нашёлся нечистый на руку человек из купцов, который согласился за мзду на вора не доносить. А после его самого обокрали, причём когда он пошёл жаловаться, ему пригрозили, что в отместку расскажут о взятке и о том, что он покрывает вора, обокравшего самого князя.
Всеволоду Мстиславичу было скучно в Новгороде. Он мечтал о войне. Ему помнились походы на емь и ятвягов, и он ждал, когда снова можно будет собрать полки и отправиться в поход за славой. Свободное время молодой князь коротал, внимательно выслушивая подобные дела и вникая в следствие. Суд над вором и покрывавшим его мздоимцем должен был состояться завтра, а пока молодой князь слушал донос сотского Тука, коий и проводил расследование.
Всеволод даже обрадовался, когда услышал о гонце.
— Зови!
— Княже, — тот поклонился ниже, чем полагалось, ибо усталая спина отказывалась быть прямой, — из Киева я. От батюшки твоего, Мстислава Владимирича.
— От батюшки? — Весёлость Всеволода как рукой сняло. — Что случилось?
— Прибрал Господь к себе деда твоего, Владимира Всеволодича Мономаха. — Гонец перекрестился. Вслед за ним перекрестились Всеволод и Мирослав Гюрятинич.
— Когда случилось сие?
— На пятый день месяца майя. Поутру, перед полуднем. Скончался великий князь в Выдубицком монастыре, поставив вместо себя отца твоего, Мстислава Владимирича Белгородского. Тебя зовут проститься с дедом и на венчание нового великого князя.
Всеволод посмотрел на своего боярина. Это было настоящее событие — пусть и горькое, но коли отец станет великим князем, он будет наследником!
— Отдыхай покамест, — кивнул гонцу. — А ты, Мирослав, кликни людей — пущай в дорогу собираются. Сей же день еду!
Отпустив гонца и боярина, Всеволод прошёл к жене. Анна Святославна сидела в своей светлице и кормила грудью сына. Мальчик родился в день Усекновения Главы Иоанна Предтечи, посему его и назвали Иваном. Домашнее, княжое имя было Ивор, но мать звала его Иворушкой-скворушкой. Склонившись над сосущим грудь сыном, молодая княгиня ласково напевала ему песенку, которую ещё недавно сама певала, играя в куклы.
Сенная девка доложила о приходе князя. Анна радостно заулыбалась мужу, когда Всеволод переступил порог светёлки. Она плохо перенесла роды, долго была слаба, и муж первое время был с нею осторожен. Анна уже хотела сказать что-то весёлое, но заметила тревогу в глазах и перестала улыбаться.
— Случилось что-то, Всеволод?
— Великий князь умер. В Выдубичах.
— Ой! — Анна прижала к себе сына.
— Отец к себе зовёт. Он теперь великий князь. А я — наследник его.
Всеволод посмотрел на сына, и Анна гордо выпрямилась. Её муж — наследник великого князя и сам будет великим князем. А там, Бог даст, — и сын. Нет для матери лучшей доли, чем величие её детей!
— Надо ехать, Аннушка.
— Поезжай! — обрадовалась она.
Час спустя Всеволод стоял перед боярской думой. Рассевшись на лавках, бояре выжидающе смотрели на него. Упреждённые Мирославом Гюрятиничем, они уже знали о смерти Владимира Мономаха и ждали, что скажет им молодой князь.
— Дед мой, великий князь киевский, чьим именем я ставлен был князем Новгорода Великого, умер, — начал Всеволод. — Новым великим князем всея Руси стал отец мой, Мстислав Владимирич, коий прежде меня был новгородским князем. Я еду в Киев к отцу моему, потому как я наследник его. Прошу вас позаботиться о жене моей и сыне Иване, обиды им не чинить и ни в чём не препятствовать.
Бояре зашептались, переглядываясь. Привыкли они к тому, что Мстислав, а после Всеволод были князьями. Много воды утекло. Впрочем, так всегда бывало — новый великий князь менял местами прочих князей, оделяя их новыми городами, назначал где наследников, где посадников. Так было с Новгородом — Всеволод посадил внука своего Мстислава. Владимир, сын Всеволода, тоже внука своего, Мстиславича. Теперь в Киеве новый князь, знать, и Новгороду тоже нового ждать.
— Не бойся, Всеволод Мстиславич. — Посадник Борис, сменивший умершего пять лет назад Константина Мовсиевича, важно кивнул головой. — О жене твоей и чаде мы промыслим. Обижены не будут.
— Благодарствую, мужи новгородские. — Всеволод отдал поклон и поправил корзно на плече. — Не поминайте лихом.
Полчаса спустя он уже покинул Великий Новгород, спеша в Киев, к отцу.
Долго судили и рядили бояре. Несколько дней после того, как уехал в Киев Всеволод Мстиславич, не смолкали в думной палате споры и ссоры. Именитые мужи то мирились, то ссорились, то братались, то таскали друг друга за бороды. Но мало-помалу страсти улеглись. Да и о чём спорить-то? О князе! Что Всеволод Мстиславич уехал к отцу, никто не сомневался. Спорили о другом — насовсем он уехал аль нет. С одной стороны, так было и прежде, что великий князь приводил в Новгород своего наследника, но сам Мономах, став князем, наследника Мстислава из города вывел. Почему бы и его сыну не поступить также? Всеволод добрый воин, будет подле отца, полки водить и землю защищать... Но кто защитит сам Новгород?
Городу без князя нельзя! И в других городах есть веча — в Киеве, Полоцке, Пскове и Владимире-Волынском горожане князьям могут указывать. Но там князья есть. А случись рать — кто полки поведёт? Посадник? Митрополит? Только Князев воевода!
Вот и спорил Великий Новгород — кому князем быть.
— И чего спорить-то, бояре? — надрывался, пристукивая посохом об пол, Мирослав Гюрятинич. — А князь Иван на что? Всеволодов сын, Мономахов внук! Чем не князь?
— Верно, — поддакивал Завид Дмитрия. — Мы Мономахову дому верные слуги завсегда были. Послужили отцу, служили деду, ныне внуку служить станем!
— Так ведь зело молод князюшка-то наш! — возражал осторожный Саток Степаныч. — Годик ему только. Ему не полки водить — научиться бы на ножках стоять!
— Так ведь и рати нет! А случись какая напасть — нешто Новгород князя не оборонит! Пётр Михалкович княжью дружину поведёт...
— Да какая у Ивора Всеволодича дружина-то?
— Ничо! Как подрастёт, так и дружина появится. Покамест тихо всё!
— А светы с князем?
— А прежде мы много с ним советовались? Али мы сами не проживём? Али в Новгороде дума своя плоха, что нам чужим умом жить пристало? Новгород — великий город! Мы деда его, Мстислава, сами себе вскормили — не худой князь был. Али нового князя не выкормим?
Бояре с радостью подхватили клич Мирослава Гюрятинича.
— Выкормим! Выкормим! — галдели они. — Будет свой князь! Наш, природный!
— А ежели князь Мстислав супротив будет? — попробовал подать голос Ждан Анисимыч, самый молодой в думе, сын Анисима Лукича, что недавно скончался.
— А мы и ему ответим, как Святополку Изяславичу говорили: он наш князь, мы его сами вскормили, а ты от нас ушёл. И мы сами себе князя промыслили.
— Будет Ивор Всеволодич нашим князем! — вещал Никита Ядреич. — Чтоб вольности наши не умалял, чтоб за нас стоял!
— И чтоб боярскую думу во всём слушал! — добавлял Мирослав Гюрятинич.
— И чтоб нас, новгородских вятших мужей, уважал и во всём слушал! И как мы ему накажем, так и поступал! — кивал Ермил Мироныч.
— И чтоб от ворога нас оборонял, а на земли наши не зарился. Князь — он как волк, волка ноги кормят. Вот и пущай за нас воюет, добывает наш покой, а себе — славу!
— И чтоб даней себе не требовал, потому как мы его сами принимаем, а не похочет — пускай из города уходит. Князей, чай, на Руси много! Не захочет один — другой рад будет!
— И чтобы над новгородцами власти не имел в поруб бросать. Новгородцы — они только перед Новгородом ответ держать должны, а не перед Киевом.
— Верно, — заключили Саток Степаныч и молодой Анисимыч. — Новгород — сам себе голова! Не позволим, чтоб иные князья нами помыкали!
Даньслав Борисыч и Завид Дмитрии пытались спорить, но их не слушали. Тем более что посадник Борис со всем был согласен.
— А как же Князев суд? — только и смог пробиться одинокий возглас Даньслава Борисыча.
Услышав эти слова, Ставр Гордятич встал, расправив плечи, и в думной палате сразу стало тихо. После возвращения из Киева Ставр редко когда приходил в палату и ещё реже молвил слово, но к нему всегда прислушивались. И сейчас все бояре притихли, когда он, высокий, осанистый, полуседой, могучий, как медведь, повернулся к своему давнему недругу.
— Али новгородцы сами не могут суд судить? Али нет в Нове-Городе смысленых мужей? — пророкотал Ставр. — Так я напомнить могу, что ещё при Глебе Святославиче отец мой судьёй был. Да и я заместо него, покуда Мстиславу служба моя не разонравилась. А коли не веришь, что Новгород сам может суд судить, так давай — судись со мною!
Он глянул на Даньслава Борисыча, и тот съёжился под тяжёлым взглядом. И прочие княжеские доброхоты тоже молчали, признавая правоту старого сотского.
— Сместному новгородскому суду быть! — рыкнул бас Ставра Гордятича. — И не на княжьем подворье, а в самом Нове Городе! И чтоб не мы к князю на поклон ездили, а он к нам.
— Да пущай сам не ездит, а человека своего шлёт, — поддакнул Мирослав Гюрятинич. — Сами управимся!
Такое решение пришлось по душе многим. Даже Даньслав Борисыч слегка повеселел — покамест он оставался княжьим мужем, который представлял Всеволода Мстиславича там, куда князь не поспевал или не хотел ехать. А что вместо Всеволода будет Всеволодич — так не всё ли равно? При малолетнем князе можно ещё больше развернуться — младенец пока в игрушки играет да по половикам ползает, а правит только мамками да няньками.
Анна Святославна возилась с сыном. Иворушка, смешно переваливаясь, ковылял от материнских колен до лавки, а оттуда тянулся за пузырём-погремушкой. Попытался пройти, но споткнулся и упал. Анна подхватила мальчика — тот залился пронзительным рёвом. Иворушка вообще рос плаксивым — чуть что, сразу в слёзы.
Княгиня и нянька ещё унимали орущего дитятю, когда заглянула ближняя боярыня:
— Матушка, бояре до тебя!
— Почто пришли — сказывали?
— Молвят, хотят видеть тебя и сына твоего!
Анна с тревогой взглянула на Ивора. Мальчик почти успокоился, только капризно хныкал. Зачем пришли новгородцы? Выросшая в Чернигове, где постоянно в городе был князь, Анна боялась и тосковала одна в большом тереме на Городище. Больше месяца назад уехал Всеволод, и лишь однажды прискакал гонец — мол, не печалься, всё хорошо.
Но делать нечего. Быстро поправив на голове убор, накинув на плечи поверх домашнего платья выходную душегрею и перекрестившись на образа, она взяла сына и отправилась в думную палату. Пока не родился Иворушка, Анна и сама бывала там, войдя, она оглянулась по сторонам — вдруг да придётся покидать эти стены?
В первых рядах бояр княгиня увидела Даньслава Борисыча, и это её немного успокоило. Он стоял между посадником Борисом и Ставром Гордятичем. Кроме них в посольстве были Завид Дмитрии и Мирослав Гюрятинич.
Увидев столько незнакомых людей, Иворушка захныкал и прижался к матери, из-за плеча блестя глазёнками. Анна крепче обняла сына, стараясь не выказать страха.
— Здравы будьте, мужи новгородские, — молвила с коротким поклоном. — С чем пожаловали?
— Со словом от Великого Новгорода мы, княгиня-матушка. — Вперёд выступил посадник. — Супруг твой Всеволод Мстиславич в Киев уехал, оставив нас без князя. Вот и решили мы сами себе князя промыслить, да такого, чтоб на наши вольности не замахивался и дал нам право самим суд судить да ряды рядить. Порешила дума сына твоего, Ивана Всеволодича, своим князем выбрать. С тем к тебе и пожаловали.
Анна была очень молода. Но успела узнать, что в одном городе двух князей быть не может. И коли один — князь, другой его соправитель или гость, коего кормят из милости. По словам новгородцев, выходило, что они отрекаются от Всеволода и зовут княжить его сына. Значит, коли воротится, сыну Мстислава Владимирича в Новгороде не будет места. Молодая княгиня разрывалась в выборе между мужем и сыном. Но потом выбрала — согласилась с боярами.
Мстислав Владимирич радостно обнял сына Всеволода, когда тот прибыл в Киев. Они не виделись со дня его свадьбы, да и это было накоротке — гуляли больше Чернигов и Новгород, чем Киев и Белгород. Мстислав даже не видел внука.
— Каков он?
— Растёт. Я уезжал, как первый шаг сделал.
— Береги его. Как меня отец сберёг, как я тебя. В нашем роду ни разу дети не умирали. А подрастёт, дам ему Новгород аль ещё куда переведу. А ты пока вместо меня будешь на севере. Там ятвяги, чудь да емь русским землям покоя не дают. Надо их крестить да русскими делать. Пущай до самого Вяряжского моря русская земля тянется. В корелу тоже — новгородцы ходят, так пусть и городцы там рубят, как на Белом море. Пройдут годы — весь Север будет нашим!
Венчание на княжение Мстислава Владимирича прошло пышно. Ради такого торжества были приглашены в Киев все союзные князья. Явился Всеволод Городенский с женой Агафьей Мономаховной. Прибыл послушный Вячеслав Ярославич Клецкий с мачехой и братом. Из Новгород-Северского прискакал Всеволод Ольгович. Были послы из Чернигова и из червенских городов от Владимирка Володаревича. Даже из Изяславля и Полоцка, где сидел Мстиславов зять Брячислав, прислали послов. Но прочие Всеславьичи даже ухом не повели.
В Софийском соборе горели свечи, плыл запах ладана, певчие ангельскими голосами пели псалмы. Митрополит Никита, старый, больной старец, последние несколько недель не покидавший своих палат из-за недугов, собрал силы и сам венчал на царство Мстислава Мономашича. Служки видели, как дрожат руки преподобного, как порой слабеет его голос, но митрополит скрепил себя и отстоял службу до конца. И лишь когда увенчанный шапкой Мономаха, венцом своего отца, Мстислав при кликах народа выступил из полумрака собора на Софийскую площадь, митрополит Никита тяжко вздохнул и, зайдя в алтарный придел, тяжело опустился на скамеечку. К нему бросились служки, но преподобный отстранил их движением руки и, крестясь дрожащими перстами, промолвил слабым голосом:
— Сподобил Господь. Явил милость Свою — венчал я на царство великого князя!..
А Мстислав Мономашич тем временем торжественно ехал во главе своих бояр и детей в княжеский терем, и Киев, ещё недавно плакавший по его отцу, Владимиру Мономаху, уже смеялся и пел, радуясь новому празднику. Распахивались настежь ворота, на улицах ставили столы, на них холопы уже выносили жареное, пареное и варёное мясо и полные блюда хлебов. На площади выкатывали бочки с мёдом и винами, хозяйки выносили на крыльцо горки свежепечёных блинов, простых и с начинкой, и оделяли всех подряд. Звонили колокола, как на Пасху, и празднично одетые горожане слонялись по улицам, ожидая начала пиршества. Не только князь — многие бояре и даже монастыри кормили в тот день народ.
Пир был и в княжьем тереме. Там ещё три дня назад, только-только отойдя от поминальной трапезы и ещё не забыв, какова на вкус кутья с ягодами, начали готовить разнообразную снедь. Когда уехал Мстислав в Софию, в тереме началась суета, она ещё продолжалась по возвращении великого князя и его гостей.
Румяная, взволнованная Агаша приветствовала венценосного супруга на крыльце. По давней привычке ей хотелось бегать и следить, чтобы всё было по чину, но она смиряла себя. Нарядная, пышная, счастливо-смущённая, она выступала столь величественно, что Мстислав как впервые посмотрел на молодую жену. До сей поры видел он в ней простую новгородку, чуть ленивую, болтливую и легкомысленную. А ныне... Ни дать ни взять — великая княгиня! Откуда что взялось! И на миг — всего на миг, ибо жизнь не давала времени на скорбь, — резанул память образ Христины. Она была бы так же величава и горда. Только горда не осознанием своего величия, а ещё и холодной северной красой.
Налетело — и схлынуло. Некогда было предаваться горьким думам. Ныне он великий князь и царь всея Руси и сегодня венчался на царство. И Мстислав приветствовал княгиню и рука об руку с нею прошёл в празднично убранные сени к накрытым столам.
Отшумели праздники, подъели угощение, выпили мёд и похмелились. Гусляры и скоморохи устали петь, полопались струны и подкованные сапожки чуть не развалились от удалых танцев. Пора было приступать к делам.
К думной палате, где прежде заседал с боярами Владимир Всеволодович Мономах, собрались Мстислав с братьями и боярами. Кроме Мономашичей присутствовали только старшие сыновья Мстислава — Всеволод, Изяслав и Ростислав. Прочих князей не звали, ибо и без того уже было говорено, что каждый держит свою отчину и на соседей не зарится. Давидичи держали Чернигов, Ольговичи — Новгород-Северскую землю, Святославичи — Муром и Рязань, у Ростиславичей были червенские города, у Всеславьичей оставался Полоцк и прилегающие волости — кроме Минска, где уже который год сидел Мономахов посадник. Мономашичи собрались на совет для того, чтобы урядиться о собственных волостях.
Младшие братья с некоторым удивлением смотрели на старшего. Спокойно-печальный на похоронах и поминках отца, Мстислав сидел на золотом столе гордый и полный силы. И хотя в тёмных волосах и бороде его серебрились первые белые нити, но у кого их не было — тот же Вячеслав, хоть и намного моложе, был почти седой. Годы не коснулись только Андрея, и он, словно стесняясь своей молодости, забился в дальний угол. Самый младший из братьев, он был моложе даже Всеволода Мстиславича и понимал, что в дележе отцовского достояния его черёд — последний.
— Братья и дети мои, — начал Мстислав, озирая собравшихся, — постигло нас великое горе. Умер боголюбивый отец наш, Владимир Мономах. Велика скорбь в человеках — какой достойный муж ушёл от нас! Все мы — его племя, в нас его кровь. И дух его вскормил нас. Сызмальства отец учил нас, как надо беречь и преумножать свою землю. Ныне то, что собирал он столько лет, досталось нам. И надлежит нам не зарывать это в землю, не растрачивать втуне, ибо отец оставил нам богатую и обильную Русь. Нам надлежит сохранить её для наших детей и внуков.
Мстислав посмотрел на Всеволода Новгородского, и остальные князья невольно оборотились в его сторону. Одни с пониманием, другие — с завистью.
— У каждого из нас есть своя доля в отцовском наследии, — продолжал Мстислав — И каждый да будет держать отчину свою, сохраняя и передавая детям. Мне отец оставил Киев и Белгород со всеми землями, да Минск, да ещё Смоленск...
— Как — Смоленск? — не выдержал Вячеслав. — Отец меня в Смоленске посадил! Куда же я пойду?
— Наказывал мне отец отдать тебе Туров, ибо умер владелец его Ярославец Святополчич и осталось сие княжество без главы. Прочим потомкам Святополка Изяславича остались в кормление те города, где они сидят сейчас, — Вячеславу Ярославичу и брату его Юрию Клецк, меньшим Святополчичам, Изяславу и Брячиславу, — Пинск. А тебе, Вячеслав, Туров с городами и пригородами.
Хоть и стоял Смоленск на торговых путях, но был затерян в лесных дебрях и далёк от Киева.
— А в Смоленск отправляю я сына своего Ростислава.
Молодой княжич расправил плечи и свысока оглядел братьев и дядьёв.
— Всеволод воротится в Новгород, ибо как я, старший сын, сидел в нём при отце своём, так и при мне пущай сидит мой старший сын на его столе, — говорил Мстислав. — Что же до тебя, Изяслав, — он повернулся ко второму сыну, — то как брат мой Ярополк был при отце нашем, так и ты будешь при мне.
Изяслав улыбнулся. За то время, что отец его прожил князем Белгорода, успел он показать себя настоящим воином, словно в нём и впрямь воскрес дух Изяслава Владимирича, павшего совсем юным в первом в своей жизни бою.
— Ваши же вотчины, братья мои, я оставлю вам, — завершил свою речь Мстислав. — Ярополку — Переяславль, беречь окраины земли от поганых половцев. Андрею — Владимир-Волынский, ибо сумел он в бою отстоять этот город. Юрию — Залесье с городами и пригородами. И да будет так до скончания века. А на сем, братья, поцелуем крест, чтобы друг за друга стоять, а ещё крепче — за Русскую землю.
Братья горячо выказали согласие — каждый был по-своему доволен тем, что остаётся на своём столе. И только Юрий задиристо вскинул голову:
— Мстислав! А как же Киев? Если ты сидел в Новгороде наследником при отце, а Всеволод, твой сын, сядет в Новгороде как твой наследник, то выходит, что после тебя Всеволод и наследует великое княжение?
Мстислав глянул на братьев и сыновей. Лета его подходили к пятидесяти, Юрий моложе почти на двадцать лет, Андрей — так на все двадцать пять. Он смутился, но на помощь старшему брату бросился Ярополк:
— Что это ты, Гюргий, раньше времени брата хоронишь? Как время приспеет, там и будет видно, кому наследовать Киев!
— По Русской Правде поступим, — опомнившись, сказал Мстислав. — Все мы единого отца дети, единого деда внуки. Никто обижен не будет!
Он умолчал, а его братья не вспомнили, что были и другие — внуки того же деда, но отнюдь не сыновья Владимира Мономаха.
Вскоре после вокняжения Мстислава Ярополку пришлось спешно скакать в Переяславль. Половцы, прослышав о смерти Мономаха, к которому питали страх и неприязнь, решили, что Русь погружена в скорбь и уныние, у людей всё валится из рук, значит, можно прийти и забрать всё, что плохо лежит, заодно отомстив за многолетние унижения. Однако с приграничной заставы успели послать гонца в Переяславль. И хотя вся застава полегла под стрелами и саблями поганых, гонец донёс злую весть до переяславльского князя.
Ярополк собрал полки. Мстислав отправил с ним и киевскую дружину под началом сына Изяслава. Вдвоём два князя ударили на поганых, и те были вынуждены спасаться в степи.
Летом начали разъезжаться по своим уделам и остальные братья. Первым отбыл Вячеслав — ему надлежало собраться, проститься с народом и боярами и вместе с семьёй перебраться в Туров, чтобы уступить стол Ростиславу Мономашичу. Высокий, стройный, худощавый, тот казался моложе своих лет, предвкушая самостоятельное княжение, волновался и пребывал в нетерпении и не выдержал — уехал вместе с Вячеславом, чтобы пораньше вступить в права княжения. Следом за ним восвояси отправились Андрей и Юрий.
Проводив братьев, Мстислав отправился в любимый отцом Выдубицкий монастырь. Старинный друг и собеседник Мономаха игумен Сильвестр недавно умер, но сменивший его игумен Степан встретил нового киевского князя с почётом. Перед князем и его спутниками распахнули ворота на обе стороны, и игумен вышел на двор.
— Радость великая к нам случилась, — провозгласил он. — Рады видеть дорогого гостя. Входи, князь! Входи!
Первым делом Мстислав завернул к церкви, долго молился, стоял на коленях, слушая внутренний голос и любуясь на лики святых и великомучеников. Бояре сопели рядом, чуть в стороне, чтобы не смущать князя, изредка, наблюдая за ним, крестились. Немногие соблюдали истинное благочестие, и кое-кто вздохнул с облегчением, когда Мстислав наконец поднялся с колен и проследовал в келью к игумену.
На беседу сошлись после угощения. Поскольку был Петров пост, потчевали капустой и бобами. Для князя и бояр выставили монастырский мёд, но Мстислав, желая показать, что он благочестив, как отец, отказался, предпочтя простую воду.
Игумен Степан был дородный, осанистый мужчина, чей бас, когда он гневался или читал литургию, проникал в самые закоулки собора или разлетался по улице. В келье он присел у окна, привалясь к стене и отдуваясь, ибо страдал чревоугодием и даже пустую капусту ел с отменным аппетитом.
— Что привело тебя в обитель, сын мой? — начал он беседу.
— Волею Божьей ставлен я князем всея Руси, — ответил Мстислав. — И, памятуя, как отец мой любил эту землю, так и я должен её любить и беречь.
— Святые слова, сын мой, — утробно вздохнул игумен Степан. — Какой христолюбивый муж был твой отец! Монашеский и священнический чин почитал, давал всё потребное, церкви строил и украшал. За то ему великая честь и слава! Да и в мирских делах был он не последним, за что и благословил его Господь долгими летами, здоровьем и чадами добрыми! Вечная ему память!
— Аминь, — кивнул Мстислав. — Прослышал я от отца, что в твоём монастыре, отче, писалась «Повесть временных лет», к коей и отец мой руку приложил?
— Истинно так, сын мой. Игумен Сильвестр, коего я по промыслу Божьему сменил после его кончины, сам сию повесть составлял, описывая деяния знаменитого отца твоего.
— Дозволь взглянуть на сие летописание?
— Что ж, — игумен слегка крякнул, приподымая дородное тело со скамьи, — изволь, князь!
В соседней с кельей игумена каморке, на протяжении нескольких лет сперва Сильвестр, а после его смерти учёные монахи писали «Повесть временных лет». Двенадцать лет назад Владимир Мономах сам вложил её в руки Сильвестра и подробно рассказал, что надо писать, чтобы потомки ведали, какой праведный, набожный, честный был князь Владимир Мономах и как он радел за Русь, борясь с другими князьями, что думали только о себе и расхищали то, что он собирал. Особенному поношению подвергались Святополк Изяславич Киевский и Олег Святославич Черниговский — двоюродные братья Мономаха, ибо были его соперниками в борьбе за Киев. Оба были и ленивы, и сребролюбивы, и жадны, и грабили народ, обижали сирых и убогих, и была от них Руси одна только беда. И лишь Владимир Мономах был тем князем, который нужен земле.
Мстислав в тишине переворачивал пергаментные листы, вчитываясь в тщательно выписанные строки. На некоторых листах были заметны потёртости — здесь игумен Сильвестр соскабливал написанное Нестором и делал свои записи, по-новому рассказывая о старых событиях. Многое — война с половцами, убийство послов Итларя и Китана, борьба с Олегом за Чернигов, Любечский снем и последовавшее за ним ослепление Василька Теребовльского и война на Волыни — всё это прошло мимо Мстислава, княжившего в далёком Новгороде. До него доходили слухи — не более того. И сейчас, разбирая слова, он не мог точно сказать, как оно всё было на самом деле.
— Добро, — молвил он наконец, оторвавшись от чтения. — Великий труд создан в твоей обители, отче. Но ныне я великий князь и только мне решать, как будет писаться летопись и что в ней будет прописано. О том, как умирал мой отец и какими словами благословил нас, детей своих, да то «Поучение», что он нам прочёл, да каков он был в делах, — всего этого нет. Мой отец был лучше, чем прописано тут. И посему я забираю от вас сей труд. И сам решу, как и кто будет писать его дальше!
Игумен Степан еле скрыл своё разочарование. Он понимал, что это значит — летописание испокон веков ведётся в главном монастыре, который посещает князь и который больше получает от него даров. При Святополке таким был Печерский монастырь. Потом Владимир Мономах сделал главным свей любимый Выдубицкий. А сейчас, при Мстиславе, всё снова меняется.
Но если споришь с князем, то можешь нажить себе неприятностей — лишиться даров, подношений и жалованных угодий. И игумен Степан только сокрушённо покачал головой, когда несколько дней спустя боярин Иван Захарьич с отроками отвёз «Повесть временных лет» обратно в Печерский монастырь тамошнему игумену Прохору.
Уже осенью, вдоволь нагостившись в Киеве, наохотившись в Вышгородских лесах на оленей и кабанов, постреляв уток и гусей и погоняв зайцев, радостный ворочался в Новгород Всеволод Мстиславич. Молодой князь был счастлив. Дома ждала его молодая жена и малютка сын, по которым он успел соскучиться, привычные повседневные дела и близкие уже походы на емь и корелу. Правда, были и тяжкие труды — бесконечные споры с боярами, сидения с думцами и разбор бесчисленных взаимных тяжб. Старые бояре, помнившие молодым ещё его отца, слишком крепко сидели на своих толстых задах, слишком по нраву пришлась им сытая, тихая жизнь, а своих сыновей, таких же молодых и горячих нравом, как сам Всеволод, они держали в узде и не выпускали до самой смерти.
Всеволод ехал не спеша, вдоль берега Днепра. Задержался на несколько дней в Смоленске у брата Ростислава. Вместе съездили на охоту на днепровские берега. А оттуда уже двинулся через верховья Волги, Западную Двину и Ловать — к Ильмень-озеру и в Новгород.
Новгород встретил проливным дождём. Осенняя дорога раскисла, кони с трудом чавкали копытами по грязи. Не заезжая в город, Всеволод сразу свернул на Городище.
Вперёд был послан отрок — доложить княгине о возвращении князя, — и Анна Святославна выбежала встречать мужа в наспех наброшенной шубейке. Капли дождя вмиг промочили её убор, стекали по щекам, висли на ресницах, и казалось, что молодая княгиня плачет. Наверное, она и в самом деле плакала от радости — голос дрожал, а губы прыгали. Выскочив под дождь, Анна цеплялась за мужнино стремя и, когда князь спешился, повисла у него на шее. Вымокший до нитки Всеволод наскоро обнял жену и вместе с нею взбежал на крыльцо, где в сенях отряхнулся по-песьи, сбросил подбежавшему холопу на руки опашень и шапку и поспешил во внутренние покои.
— Сейчас, Севушка, сейчас баньку истопим, — щебетала Анна, суетясь рядом с мужем. — Отпаришься, высушишься, отдохнёшь, а там уже в поварне пир готовят. Твоего ради возвращения!
— Сегодня вели подать что есть — я голоден, аки волк! — Всеволод стащил с плечей мокрую на рукавах и вороте рубаху, и Анна задохнулась от нежности, глядя на крепкое ладное мужнино тело. Как, оказывается, истосковалась она по нему за полгода-то! — А назавтра пущай пир горой готовят. И боярам новгородским повестить надо — мол, князь воротился. Радость пусть будет!
— Князь воротился, — повторила Анна, но радость померкла. Князем-то уже полгода как был её сынок Иворушка. К нему и к ней, как матери, обращались бояре, коли желали получить разрешение на дела. Ему несли дары, от его имени в новом суде на Житной улице заседал Даньслав Борисыч. И случись война, Иворушкины воеводы поведут полки на бой.
— Всех на пир созову, — говорил Всеволод, не замечая жениной тревоги. — Я великого князя киевского сын и наследник! Я — Всеволод Новгородский! — Он подхватил Анну на руки и закружил по горнице. — А как батюшка помрёт, я на его место сяду, а Ивора — здесь, в Новгороде, князем поставлю.
— Так Ивор уже, — заикнулась было Анна.
— Что — «уже»? В Новгороде, говоришь? Ну, так и я в Новгороде родился. Пущай привыкает. А его тут оженим — и сын тут родится!
Радость Всеволода была велика. Насвистывая, пошёл в баню. Потом сидел у огня в чистой рубахе, пил сбитень и слушал шум дождя — ливень и не думал прекращаться. Вечером прошёл крытыми переходами до домовой церкви, поставил свечу за упокой души Владимира Мономаха и за здравие Мстислава Мономашича и воротился в опочивальню к заждавшейся жене усталый, но довольный.
Но уже на другой день радость померкла, ибо бояре прознали, что Всеволод воротился на Городище. Поведал им сам Даньслав Борисыч, почувствовавший себя большим человеком при малолетнем князе. Его отрок по делам заезжал на Городище и своими глазами зрел княжий поезд. Узнал он и Всеволода. Нашлись и другие видоки.
В ту пору, когда Всеволод парился в бане, обливаясь квасом и хлеща себя веником, бояре спешно собирались на подворье у посадника. Многие знали, что случилось, другие пребывали в недоумении и лишь на пороге узнавали новость. Отовсюду неслись охи и ахи.
— Вот не было заботы — так подай! — всплёскивал руками Саток Степаныч. — И чего ему неймётся-то? Жили себе, не тужили!
— Явился не запылился, — вторил Ермил Мироныч. — А того не ведает, что нет для него уже места!
— Так не ведает же ничего! — вещал Ивор Иванкович. — Мы сие дело впотай совершили, со Всеволодом словом не перемолвились.
— Кто же знает, что он не насовсем уезжал! — плаксивым голосом вздыхал Саток Степаныч.
— А я вам говорил, говорил, бояре! — Посадник Борис стучал посохом об пол. — Неча на князей подыматься! Неча старое рушить!
— Ты бы помолчал, Всеволодов доброхот, — оборвал его Мирослав Гюрятинич. — Мы тя ставили — мы тя и скинем!
— Кабы знать, где упасть, соломки бы подстелил, — сказал, как отрезал, Ставр Гордятич. — Прожили без него полгода — и далее проживём! У нас свой князь есть, Иван Всеволодич. Его мы признали, его кормим-поим, а чужие нам не надобны. Надо Всеволоду путь указать.
Хоть и порешили бояре всё давно, но многие испугались. Одно дело — решать свои дела в отсутствие князя, а совсем другое — выгонять князя, в свой дом воротившегося. Но изменились времена. Умер Владимир Мономах, а как покажет себя его сын — ещё неизвестно.
— Не случилось бы, Ставр Гордятич, как в прошлый раз, — подал голос Ждан Анисимыч. — Как бы вдругорядь не пришлось за вольности ответ держать! Как-то Мстислав Владимирич решит? Яблочко от яблони...
Дорого заплатила семья самого богатого новгородского боярина Анисима Лукича за непокорство своего родителя. Хоть и вызволили его из поруба вслед за Ставром, но пришлось большой откуп заплатить, да и довезли до Новгорода еле жива. А ещё двое бояр так и сгинули.
— Мстислава я сызмальства знаю, — успокоил Ивана Ставр. — Ещё в отроках вместе на берегу Волхова играли. Он хоть и суров бывает, а отцовой жестокости в нём мало. Мономаха отец с отрочества с поручениями посылал по всей Руси, а в шестнадцать годов ему пришлось из Киева бежать, когда там чернь взбунтовалась. Мстислав в иное время рос. Здесь, в Новгороде, ему жилось тихо и мирно. Он и привык дела миром решать. Не станет ссориться Мстислав с новгородским боярством...
— Особливо ежели жена его — новгородка! — вспомнил Завид Дмитрии. — Коли Агаше весть подать — в случае чего замолвит слово.
— Да чего мы прежде времени отходную-то запели? — прервал спор Мирослав Гюрятинич. — Сперва надо Всеволода со стола согнать, а там поглядим!
Речь старого боярина возымела действие. Кто колебался — успокоился, кто ратовал за его изгнание — ещё более воодушевился, а стоявшие за прежнего князя притихли. А вдруг и правда уйдёт Всеволод Мстиславич насовсем? И даже посадник Борис затаился.
На другой день готовился праздничный пир. Всеволод, принаряженный, в новой шёлковой рубахе с расшитым золотом воротом, важно прохаживался по терему, выходил на крыльцо, дыша свежим прохладным воздухом. Дождь утих среди ночи, выглянуло осеннее неяркое солнце, стараясь подсушить лужи. С Волхова тянуло прохладой. Усталость вчерашней дороги и бессонная ночь — молодая жена ластилась без конца, да и Всеволод истосковался — сделали своё дело. Князю не мечталось, как бывало, вскочить на коня и удалой скачкой разогнать застоявшуюся кровь — убить время до обеда. Он поскачет завтра, прикажет устроить охоту на илистых берегах Ильменя.
Пировать порешили на Ярославовом дворище, куда молодой князь только что приехал. Здесь было торжественнее и прилепее принимать именитое боярство. Здесь он и скажет о решении отца.
Привратник закричал, что видит боярский поезд. Большинство бояр ездили верхами — разве что посадник и старый Мирослав Гюрятинич в возках. Но сегодня возок был один — посадник Борис сказался хворым и затворился в тереме. Его дела взял на себя Мирослав Гюрятинич.
Заметив, что на двор въезжают бояре со своими отроками, Всеволод поспешил в палату и едва успел запрыгнуть на столец, как гости затопали следом. Все приоделись в дорогие шубы, обшитые аксамитом и бархатом, высоко несли горлатые шапки. Впереди выступали Мирослав Гюрятинич, Пётр Михалкович и Ставр Гордятич. Даньслав Борисыч и Ермил Мироныч вместе с остальными думцами держались чуть позади.
— Рад приветствовать вас, гости дорогие! Только малость поторопились вы, мужи новгородские, — улыбнулся Всеволод. — Почётный пир ещё готовится. Ещё не все столы накрыты, не все яства выставлены!
— Не на пир приехали мы, князь, — насупил седые брови Мирослав Гюрятинич, и Всеволод перестал улыбаться.
— А почто тогда? — промолвил он, недоумевая.
— Привезли мы слово Великого Новгорода! — Мирослав Гюрятинич, не ломая перед князем шапки, встал, расправив плечи. — Поелику ты ушёл от нас сам, слова не сказав и не поведав, ждать тебя или нет, порешил Новгород сам себе князя промыслить. И порешили мы поставить себе князем Ивана Всеволодича, сына твово. Мать его, Анна Святославна, на то согласна. А ты нам боле не князь.
— Как так — Ивана? — ахнул Всеволод. — Он же младенец сущий! Да как он вами править-то будет?
— Что младенец — не страшно. Мы отца твоего, Мстислава Владимирича, тоже младенцем приняли, а вскормили-вспоили. И внука его вскормим не хуже. А что до правления — так мы не дети, сами себя и управим. А князь нам надобен отныне токмо полки водить да суд судить. И то — свои есть у нас судьи, сами управятся.
Ставр Гордятич вышел вперёд, кивнул. Всеволод уставился на него, не понимая.
— Вы что? — прошептал он. — Супротив отца моего? Супротив Руси идёте?
— Окстись, Всеволод Мстиславич, — вступил в разговор Даньслав Борисыч. — От отца твоего мы век обиды не видели. Да и без Руси нам туговато будет — худо наша землица родит, без низового хлеба никак.
— А хоть бы и худо! — перебил Даньслава Мирослав. — Сами себя прокормим, не дети, чай, малые!.. Нет, князь, против Руси мы не идём — понимаем, что люди русские, язык один, вера тоже... Но желаем мы своим умом жить. В Нове Городе от века свово князя не было — принимали князей со стороны. Вот и сейчас — не ты решил, что князем нашим будешь, а мы сами выбрали, кому над нами началовать.
Всеволод сидел на стольце, переводя взгляд с одного боярина на другого и не зная, верить ли ему своим ушам или нет.
— А коли я вам сына не дам? — спросил он вдруг.
— Иван Всеволодич теперь не тебе сын, а нам князь. И коли что задумаешь, то мы своего князя защищать будем.
— А посадник? — ухватился Всеволод за соломинку. — Посадник что?
— Посадник Борис хворает, — нарочито скорбно ответил Мирослав Гюрятинич. — Покуда не выздоровеет, я за него.
Молодой князь опустил голову. Он не верил, что Новгород указал ему на порог. Бояре же засобирались спокойно и уверенно, словно были у себя дома. Они и правда были у себя дома, а он... Что — он?
Стукнула дверь — заглянула ключница:
— Князюшка, вина-то для пира какие доставать?
— Для пира? — охнул Всеволод. — Для какого пира?
— Да как же, князюшка! — опешила та. — За-ради твоего возвраще...
— Пошла вон, дура! — закричал Всеволод, замахиваясь. — Не будет пира! — Ключница проворно юркнула вон, оставив задыхающегося князя одного. — Мне теперь не за возвращение — за проводы пить...
И всё-таки Всеволод не сдавался. Ездил на поклон к посаднику — Борис испугался и отказался принять князя, сказавшись умирающим. Посетил епископа Кирьяка — тот только руками разводил и вздыхал, что на всё воля Божья. Пробовал созвать вече и переговорить с боярами в думе — безрезультатно. Но лишь когда бояре созвали ополчение и несколько сотен городских дружинников во главе со Ставром Гордятичем встали станом вокруг Городища, где жила Анна с Иваном, Всеволод понял, что всё кончено. В тот же день, собравшись и не обращая внимания на зарядившие опять дожди, он отправился в обратный путь, в Киев.
В начале зимы, когда встал санный путь, переждав распутицу в Смоленске у брата Ростислава, Всеволод наконец явился в Киев и с порога стал жаловаться отцу на неурядицы с новгородцами.
Тяжело легло княжье бремя на плечи Мстислава Владимирича. Летом половцы приходили вдругорядь, но их удалось отогнать. В монастыре, надорвавшись на тяжёлой работе, умерла вторая жена Владимира Мономаха, Анастасия. В довершение всех бед почил старый патриарх Никита. Русь осталась без духовного главы, а в Константинополе случились нестроения, и ждать оттуда в скором времени помощи не приходилось. За малое время, прошедшее со дня вокняжения, Мстислав словно постарел на несколько лет, согнулся и без улыбки, сурово сжав губы, выслушал Всеволода.
Тот сидел на лавке подле отца, подавшись вперёд и отчаянно взмахивая руками в такт словам:
— Молвили — дескать, ты от нас ушёл, а мы сами себе князя промыслили!.. И говорили, что сын мой Иван им более любезен, нежели я! А я родился в Новгороде, там княжить начал! На емь и чудь оттуда ходил!..
А они меня прогнали! Отец, мы не должны этого так оставить! Ты должен их покарать! Зазнались новгородцы — думают, коль из их князей великий князь вышел, так им всё можно!
Мстислав строго смотрел на сына. Всеволод был его первенцем, плодом любви к Христине. Он был внуком Мономаха, но сейчас было видно, что ни дедовой силы, ни рассудительного спокойствия, ни житейской мудрости не воспринял. Однажды новгородцы уже восстали против него — но тогда жив был Мономах. Он сразу заметил, откуда и куда дует ветер, и сумел остудить горячие головы, заковав в железа главных крамольников. Всеволод запомнил те годы и мечтал повторить то, давнее.
— Призови их в Киев, отец! — чуть не кричал он. — Пущай на Евангелии клянутся, что останутся верны твоему роду! Эдак они к нашим врагам переметнутся!
— Не переметнутся, — сказал Мстислав. — Они себе князем выбрали моего внука. Знать, за род мой держаться будут крепко.
— А как же я? — вскрикнул Всеволод. — Куда мне прикажешь идти? Изгоем стать? Ты — великий князь, отец! Прикажи им! Дед мой Мономах — тот приказывал!
— Новгород на отца и меня крамолу тогда ковал. Сейчас иные времена. Но я подумаю, что делать.
— Подумаешь? Отец, ты ещё думать будешь? — изумился Всеволод. — Тут действовать надо! Огнём и мечом!..
— Замолчи! — в первый раз за всё время разговора вспылил Мстислав. Он даже пристукнул кулаком по резному подлокотнику стольца, и Всеволод отпрянул, ибо не помнил отца в таком гневе. — Замолчи! Ежели мы на всех, кто косо смотрит, будем с мечом ходить, не останется от земли ничего! Дед твой, Мономах, много ратных дел совершил, а больше войны ценил мир. Я сам не раз в походы ходил, моложе тебя был, когда с крестным своим, Олегом Черниговским, ратился. Он брата моего убил, а я его простил и сам просил отца, чтоб не карал Олега за эту смерть! Брата убил! А ты о родном сыне забываешь! В Новгороде Иван! Он — в Новгороде князь! Как можно на своего сына войной пойти, тем более что он младенец сущий?
— Так ведь Иван... он младенец и есть. Мало ли чего... Ни града оборонить, ни... Да и захворать может, не ровен час, — забормотал Всеволод, идя на попятную.
— Вот это уже иные речи. — Мстислав взял себя в руки, остывая. — Негоже над Новгородом младенцу началовать. Об этом и будем думать, а не о том, как новгородцев к ногтю прижать!
Мстислав промолчал о главном — хотя из писем Мирослава Гюрятинича он кое-что знал и догадывался, что иные из старых крамольников не успокоились, но по-старому дела с ними иметь было нельзя. Верно говорят — пуганая ворона и куста боится. Не призовёшь уже вятших новгородских мужей в Киев, не приведёшь ко кресту — вспомнят старое и с места не двинутся. Вместо этого начнут вооружаться, чего доброго, впрямь призовут на подмогу кого-нибудь из мятежников. А Всеславово племя только того и ждёт. Сядет тот же Рогволд Всеславьич в Новгороде — вот и раскололась Русь на две половины.
— Ступай пока, — отпустил Мстислав сына. — После поговорим. Дела сего так не оставлю.
Оставшись один, великий князь долго ходил взад-вперёд по горнице. Надо было слать гонца в Новгород — пущай держат ответ, почто так поступили с его сыном. Гонцов следовало отправить как ко всей думе, так и к его доброхотам. А кто за него в прежние годы стоял крепче всего? Посадник Борис? Так, говорят, хворает он, на смертном одре лежит... Борис Вышатич? Помер недавно... Никита Ядреич мог бы — да один в поле не воин... Вот разве что Завида Дмитрича вспомнить? Дмитрий Завидич Мстислава кормил, за него в Киев ездил, Святополку укорот давал, посадником был и на посадничестве умер — почётно. Сейчас Завид Дмитрии муж не из последних, да и дочь его, Агаша...
Мстислав остановился. Про Агашу-то он и забыл! Иной раз по нескольку дней не видал жены. Она жила одинокая, общалась только с Евфимией Владимировной, Мстиславовой сестрой, которая так и жила в Киеве, воспитывая сына Бориса Коломаныча. Вторая Мстиславова сестра, Марица Владимировна, получила с сыном Василием в кормление небольшой городок в Межибужье и давно удалилась туда.
Тем же вечером Мстислав был у жены. Агаша мужа не ждала. Сидела на лавке у окна, рассеянно тыкала иголкой в шитье и слушала, как монахиня читает книгу. Ей было тоскливо. Хоть бы князь пир какой устроил — всё веселье! О муже Агаша думала последнее время отчуждённо — «князь». Он больше не был для неё Мстиславушкой, Мстишей и Соловушкой, как кликала его в первые дни. И сама Агаша всё больше лила слёзы, совсем забыв, как мечтала о замужестве и семейном счастье. Её мать всю жизнь прожила затворницей, её бабка выходила только в церковь или когда надо было ехать в село — так же, значит, суждено прожить свой век и ей. Но Агаша всё-таки была новгородкой. Густая кровь текла в её жилах. Она хранила верность супругу, но досада на то, что ею пренебрегают, занозой сидела в сердце и рождала грешные мысли. Уж больно красив Ерёма-стольник. А много ли надо одинокой женщине?..
Послышались шаги, и печальные думы как рукой сняло. Агаша не ждала мужа, но надеялась и потому не сдержала вздоха, когда слуга доложил, что великий князь желает видеть жену.
Княгиня встала, отложила вышивку и молча последовала в большую горницу, где принимала гостей из Новгорода. Князь уже ждал, неспешно прохаживаясь вдоль лавок.
— А мне с тобой речь повести надо, Агаша, — сказал Мстислав, когда жена появилась на пороге.
Княгиня остановилась, сложив руки. По голосу мужа угадала, что не о любви пришёл толковать, но сердце всё равно радостно стучало: вспомнил, вспомнил!
— Чего изволишь, княже? — спросила.
— Не скучно тебе живётся, Агаша? — словно не зная, с чего начать, спросил Мстислав.
Агаше хотелось поклониться и послушно-ласково ответить, что всем она довольна и ничего ей для веселья не надобно, но давняя обида слишком давно зрела в её сердце, и она воскликнула даже прежде, чем поняла, что выдал её язык:
— Как же не скучно! Живу взаперти, как в монастыре! Ты меня совсем забыл! Не люба тебе — так и скажи, а мучить нечего!
— Да разве ж я мучаю тебя, Агаша?
— А то нет! Сколь ночей одиноких я проплакала, ожидая тебя! Стал великим князем — и как подменили! Слова ласкового не дождёшься. Един раз вспомнил о жене — и то о делах заговорил!
— Агаша, да как ты...
— Я чую! Сердце у меня исстрадалось! Ой! — Она схватилась за голову, то ли опамятовав, то ли теряя рассудок от прихлынувшей горечи.
Мстислав шагнул к жене и крепко стиснул за плечи.
— Да что ты, Агаша? Что ты? — зачастил он. — Я люблю тебя, люблю. Но и ты меня пойми! Я великий князь, на мне вся Русь! Ни охнуть, ни вздохнуть! То половцы, то свои князья воду мутят! Мне помощь нужна, совет, а не крики и упрёки! Слышишь? Помощь!
Муж никогда не разговоривал с нею так, и Агаша опамятовала:
— Чего случилось-то?
— Новгородцы твои воду мутят. Всеволода, сына моего, прогнали, а заместо его Ивана взяли, моего внука!
— Так что с того? Взяли-то своего? — обиделась Агаша на «твоих новгородцев».
— Так ведь Иван мне внук, а Всеволода ещё отец мой, Мономах, на новгородский стол ставил! Желал он, чтоб старший в роду его на том столе сидел. Как я слово отца нарушу? Всеволода надо воротить. — Мстислав глянул жене в глаза. — Сошлись с отцом твоим. Пущай уломает думу. Не то подумаю, что впрямь крамолу на Мономахов род куют!
Агаше бы поклониться и согласиться — мол, всё исполню, — а она встала перед великим князем, уперев руки в бока, как, бывало, её мать шумела на отца:
— Крамолу, говоришь? На весь Мономахов род? Да когда Новгород тебе не был верен? Кто тебя кормил-поил, как не дед мой? Кто тебе не дал стола лишиться, с великим князем за тебя спорил? Кто сына твово принял?
— А после прогнал!
— А почто прогнал, ты думал? Нет, Мстиславе, с Новгородом Великим негоже поступать, как с иными волостями, — хочу возьму, хочу отдам! Новгород — он сам себе господин! И заместо того, чтобы крамольников искать, лучше на сына своего оборотись. Чем не потрафил он новгородцам? Вызнай сперва, а уж потом думай, чего делать!
Христина никогда так не разговаривала с мужем. Всегда кивала головой и тихо улыбалась — поступай, как знаешь. Помня, что и мать тоже не перечила отцу, а вторая его жена была слишком молода и потому запугана, Мстислав выслушал, не перебивая. И раз это отвечало его тайным думам, кивнул:
— Добро. Пошлю гонца в Новгород. Но и ты с отцом сошлись.
— Пошлю грамотку, пошлю. Только сама её составлю да печать приложу.
— Вот и добро.
Видя, что муж засобирался к дверям, Агаша вцепилась ему в руку:
— Куда, соколик? Только переступил порог — и назад? Иль не люба я тебе боле, не желанна?
Мстислав остановился. Не лежала у него душа к плотским утехам, но Агаша была настойчива и сумела-таки увлечь мужа в опочивальню.
Ради пышности и важности Мстислав послал на север двух своих бояр — служившего ещё его отцу Ивана Войтишича и второго Ивана, Захарьича, переметнувшегося от Ярославца Святополчича. Они-то и привезли думцам Мстиславову грамоту.
Была, впрочем, ещё одна грамотка. Её привёз, на несколько дней обогнав неторопливых послов, княгинин человек. Агаша Завидична подробно расписывала, что приключилось меж нею и князем, и умоляла отца решить дело миром, не доводя до ссоры.
Об этой грамотке бояре и судачили несколько дней. Даже приезд Мстиславовых послов не взбудоражил их больше.
В думную палату никого калачом не заманишь — который день в Новгороде шли обильные снега и мела метель. Пешие еле ходили, прижимаясь к заборам, а конные часто спешивались, чтобы вести замученных коней в поводу. Многие бояре сидели дома, греясь у тёплых печей, вздыхая о видах на будущий год, и отказывались ездить в думу, отговариваясь непогодой. Послы, встретившиеся с думцами в день приезда, жили в митрополичьих палатах, куда их определили, и ждали у моря погоды.
— Охо-хо, — вздыхал, почёсываясь и глядя на занесённое снегом подслеповатое окошко, Иванко Захарьич, — и занесло же нас в этакую даль!
Он был молод и нетерпелив. И хотя у него подрос и стал самостоятельным сын Жирослав, по поступкам Иванко Захарьич казался моложе своих лет.
— Князь повелит — и не в такую даль отправишься, — отвечал Иван Войтишич. Старик сидел у печки, закутавшись в шубу, и подрёмывал под вой ветра. — Мы Князевы слуги и должны дело его исполнять!
— Да как тут исполнишь! Который день сидим тут сиднями, а новгородцы упёрлись — ни «да» ни «нет»! Вот скажи, Иван Войтишич, долго нам тут торчать?
— Покуда службу не справим, — спокойно отвечал старик. Житейская мудрость приучила его зреть в корень. Он догадывался, что не только непогода тому причиной, что новгородцы нарочно испытывают послов, а с ними и князя на терпение и прочность, и молился только об одном — чтобы этого терпения хватило.
Старик был прав. Новгородцы на самом деле уверились в своих силах — великий князь послал к ним бояр на поклон. Впервые он выступил просителем, и это радостно грело сердца думцев.
В те дни бояре собирались не в думной палате, куда было далеко ехать. Встречались друг у друга, сидели за накрытыми столами, хлебали щи и пили горячий сбитень, а потом, разомлев от еды и питья, неспешно принимались за рассуждения.
Много народа собиралось у Завида Дмитрича. Как-никак, Агаша, его дочь, была княгиней. Старый боярин сидел во главе стола, обращаясь то к одному, то к другому гостю.
Был уже вечер. Метель в кои-то веки раз перестала, облака разошлись, и на небо ярко высыпали крупные, к морозу, звёзды. Пора было на покой, но главного покамест не решили.
— Как промыслим, бояре? — уже который раз спрашивал Завид Дмитрия. — Может, хватит вокруг да около ходить, дадим-таки князю ответ?
— Да неужто он и так не понял? — Ермил Мироныч поискал глазами на столе — чего бы ещё съесть. — Не желаем боле по-старому жить — и всё тут!
— С князем нам ссориться нечего, — возразил Никита Ядреич, коего отец в своё время кормил молодого Мстислава. — Всё ж таки он нам не чужой!
— Вот сын его... — буркнул Ермил Мироныч.
— Да и Всеволод — тута родился. И Ивор, князюшка наш, ему как-никак сынок родной. Не по-божески это, отца с сыном разлучать!
— Чего ж? Пустить Ивора к отцу? А нам тогда чего делать? — подал голос посадник, который сегодня впервые за зиму выбрался из дома.
— Зачем — пустить? — сказал Никита Ядреич. — Пущай и Всеволод назад ворочается, коли охота...
— Да почто, бояре? — не выдержал и стукнул кулаком по столу Ставр Гордятич. — А почто же мы его от себя пускали? Что ты, Никита, Киева испугался?
— Киева не боюсь, и порубов тамошних тоже, — сказал, как отрезал, Никита. — А токмо вот о чём я толкую — коли назад Всеволода пущать, то чтоб сделать всё, как мы хотим.
— То есть как?
— Желает Мстиславич опять князем нашим учиниться — так пущай и роту с Новгородом примет — что не трогать ему наших вольностей! — подхватил речь Завид Дмитрии. — Агаша моя о том же писала — как бы исхитриться сделать так, чтоб Новгород свои вольности отстоял.
— А ведь верно, бояре, — засуетился и посадник. — Пошлём князю сказать — желаешь сызнова быть князем, так княжь по-нашему, по-новгородски!
— И чтоб суды наши не трогал! — снова бухнул кулаком Ставр.
— И чтоб дары не требовать сверх меры! Князья — они аки волки, все урвать норовят! — отозвался Ермил Мироныч. — В моих угодьях стерлядка дюже добра, а и той приходится десятину на княжой двор отсылать.
Бояре разом посмотрели на него. В отличие от приснопамятного Анисима Лукича, гордящегося своим богатством и тем, что умел его преумножать, Ермил Мироныч любил прибедняться и выставлять себя худым, хотя житницы его ломились от зерна, клети — от всякого добра.
— Так и порешим, — подвёл черту Завид Дмитрии и посмотрел на посадника. — Назавтра же составим грамоту, а потом послам передадим. Пущай едут ко Мстиславу в Киев! А я тем временем дочери отпишу — мол, за князем доглядай, ночная кукушка дневную перекукует!
Мирослав Гюрятинич только покивал головой. В последнее время он стал сдавать — не телом, а духом. Завид Дмитрии всё больше набирал силу и в свой черёд метил в посадники.
Послы возмутились, выслушав новгородцев, так, возмущённые, и повезли грамоту в Киев. Буквально за день до их приезда — опять задержала непогода, на сей раз глубокие снега, через которые возки не смогли пробиться, — в Киев прискакал гонец к Агаше Завидичне. Молодая княгиня скорым глазом пробежала отцову грамотку, подумала и кинулась к мужу.
В последнее время Мстислав стал ласковее к жене — и потому, что за нею стоял Новгород, и потому, что просто устал и находил в горячих душных объятиях отдохновение от трудов.
Лёжа рядом с супругом в темноте опочивальни и поглаживая его плечо, Агаша шептала вкрадчиво, словно ворожила:
— Не ссорься с новгородцами. Новгород от веку за тебя держался. Сейчас их удоволишь — ещё крепче стоять за тебя будут! Тебе главное — сына на место воротить. А там поглядим. Авось не крамола, авось своё требуют...
— Своё, — мотал головой Мстислав. — Какое там своё — когда князево?
Агаша поморщилась — добро, в темноте не видать, стиснула зубы, но продолжала обманчиво-ласково:
— А новгородские вольности? Новгород тебя отспорил, свои вольности блюдя. Сам понимать должен — кабы не блюл Новгород свои вольности, не сидеть бы тебе там так долго. Сменял бы тебя Новгород на Святополчича. Аль я от отца не слыхала, как всё на самом деле было?
— Так ведь выгнал Новгород моего сына, — упирался Мстислав.
— Как выгнал, так назад и примет, — увещевала Агаша, прижимаясь горячим телом. — Они ведь не отколоться от Руси хотят, а всего лишь своим умом жить. А ума-то у Новгорода не занимать — ведают, что за Мономахов дом им надо держаться.
Мстислав задумался. Он давно всё понимал, просто не хотел поверить. Впрямь, коли захотели бы ковать крамолу, то пригласили бы кого-нибудь из черниговских князей или Всеславьичей. Тех много, с радостью на богатый кусок кинутся. И ведь так и будет, если оттолкнёт он новгородцев!
— Думаешь, уступить? — повернулся к жене.
У Агаши глаза горели в темноте двумя свечками — чисто ведьма. Она обняла Мстислава за голову и жарко выдохнула в самые уста:
— Уступи.
Всеволод ушам своим не поверил, когда Мстислав призвал его к себе и поведал, что велели передать новгородцы через его послов.
— Вольности? Суд сместной? Дани в княжескую казну втрое уменьшить? Тебе вольно так судить, батюшка, ты у себя в Киеве сидишь и тебе никто перечить не смеет. А там мною эти бояре сивобородые управлять будут!
— Так и мной правили, сын, — кивнул Мстислав. — А я сидел. И негоже нам Новгород от себя отталкивать — мало ли куда они от обиды переметнутся! Врага мне нажить хочешь?
— Всё равно, батюшка, ровно не князя берут — наёмника приглашают! Да и на что я жить-то буду? На торгу лавку заведу? Ладьи по миру с товарами пускать буду иль жито сеять?
— Что угодий тебя Новгород лишил, то дело поправимое. Ловищ по земле полно, чаще на корелу и чудь ходи, там душу отведёшь. А взамен отнятых земель я дарую тебе из своих угодий часть в Смоленской волости. Грамота в сии дни будет выправлена!
Всеволод недовольно насупился. Но что не сделаешь ради собственного удела!
И всё-таки отправлялся он в Новгород с тяжёлым сердцем. Молодой князь привык чувствовать себя главным, вошёл во вкус власти, а сознание того, что он — старший из внуков самого Мономаха и наследник власти великого князя, кружило голову и дурманило рассудок. Скача на любимом вороном жеребце по заснеженному руслу Днепра во главе своих дружинников, Всеволод мрачно размышлял, что сделает с непокорным городом, когда придёт ему пора стать великим князем. Ух, держитесь тогда великие новгородские вольности!
Конец месяца лютеня выдался суровым и метельным. Опять днями и ночами мела вьюга, заметая дороги пешему и конному. Новгород замирал — по полдня нельзя было никого застать на улицах, а ворота заносило так, что в короткие затишья холопы перепрыгивали через ограду, чтоб расчистить створки и отомкнуть их изнутри наружу.
В один из таких дней, лёжа на дне возка, ибо конь отказывался идти в метель, в Новгород вернулся Всеволод Мстиславич. Но город не заметил этого.
Князь новгород-северский, Всеволод Ольгович, не в пример своему тёзке, был полон самых разных дум. Женитьба на дочери великого князя окрылила его. Сын неистового Олега понял, что больше не может довольствоваться Новгород-Северским — как когда-то его отцу, этого город был мал молодому князю. Вот Святославу в самый раз им владеть. Старшему же Ольговичу хотелось Чернигова.
Но на беду там сидел стрый Ярослав Святославич — князь спокойный, деловитый, занимающийся хозяйством и не желавший перемен. Подросшие сыновья держали Рязань, Муром и Пронск, и он все силы полагал на заботу о родовой вотчине, не помышляя ни о чём ином.
Всеволод Ольгович не мог спокойно на это смотреть. После смерти Мономаха Ярославу бы бороться за великое княжение — пусть ненадолго, пусть лишь для одного из сыновей Святослава Надменного, да восторжествует справедливость! — но нет! Ярослав Муромский был так доволен Черниговом, что и слышать не хотел об остальных городах. Под стать ему оказались и сыновья Давида Святославича, во всём слушавшиеся стрыя.
Не таков был Всеволод. Вскоре после женитьбы он стал впотай сноситься со старыми отцовыми боярами. Некоторые умерли от старости и хворей, но жив ещё был Иван Чудинович, старый советник Олега. И хотя умер уже Торчин, бывший при Олеге на Витичевском съезде, но сыны его помнили своего князя. Оставшийся при Всеволоде боярин Борей то ездил сам, то посылал отроков. По городу пошёл слушок, что Ольгович хочет вернуться домой.
На Чернигов Всеволод собирался как половец в набег — ранним летом, когда поднялась трава и кони отъелись вдосталь. Так же как половец, он не стал никому трубить о своих планах. Единственными, кто знал о походе, были двое средних братьев — Святослав и Игорь. Оба сидели в маленьких городках по Сейму, оба слушались Всеволода и сразу согласились дать ему свои дружины. Двух других братьев, Глеба и Ивана, новгород-северский князь решил ни о чём не оповещать — оба были слишком робки для подобных дел. Чего доброго, сглазят!
Знала всё, разумеется, и молодая жена. Рогнеде было уже шестнадцать лет, она расцветала, обнаружив цепкий живой ум. За разум, а не за красоту или родовитость и любил её Всеволод. Но, любя жену, по-прежнему частенько смотрел на сторону. Рогнеда знала, ревновала, но прощала.
Был дождливый день, когда дружины Ольговича выступили из Новгород-Северского. Шли, разбившись на несколько полков, обходя Чернигов с разных сторон. Двигались по-половецки ходко, нигде не задерживались. Всеволод был уверен боярами, что у Ярослава Святославича нет большой дружины — лишь вой, которые прежде служили Давиду Святославичу. Из них иные ушли на покой, поселившись в своих деревеньках, а иные подались к молодым княжичам. Подле нового князя осталась едва половина. Торчиновичи и Иван Чудинович клялись, что в нужный час помогут своими дружинами.
Бояре не подвели. В условленном месте, недалеко от Сновска, на полки Ольговича наехали боярские дружины. Сей городок, увидев великое множество воев, поспешил открыть ворота и сдался.
На другой день полки подошли к Чернигову. Ярослав Святославич только что воротился от вечерни и пребывал в сладком умиротворении, когда с улиц донёсся тревожный перезвон. Князь стряхнул сонную дрёму, в которую уже проваливался, ожидая, когда пойдёт в ложницу, и глянул в окно. На подворье шумели и суетились люди. Ярослав Святославич бросился в сени.
— Кто? Что? — спрашивал он. — Поганые?
Тиун попался навстречу.
— Ба-атюшка князь, — дрожащим голосом простонал он, — Всеволод Ольжич... сыновец твой...
— Что?
— Здеся...
От полков вперёд были высланы гонцы — отроки боярина Чудиновича. Они наскоро переговорили с привратниками, и те беспрепятственно пропустили в город дружину Ольговича. Через другие ворота тем временем входили боярские дружины. Народ в то время шёл из церкви. Распугав стремительным наскоком горожан, вои мимо Успенского собора помчались к княжескому терему. Их отчаянный скок встревожил звонаря на колокольне, и он не придумал ничего лучшего, как начать бить в набат.
Ярослав Святославич не успел и слова вымолвить, удивлённый появлением сыновца — за все годы, что он был черниговским князем, Всеволод ни разу не навестил стрыя, — как вдруг в ворота заколотили рукоятями мечей.
— Княже, — к Ярославу кинулся сотник Вавила, — Ольгович оружным пришёл. Не вели отворять — не было бы худа!
Но было поздно — не ждавший нападения Ярослав не озаботился запереть ворот. Засов, на который их собирались закрыть, отлетел от тяжёлого удара, и конники ворвались во двор.
— К оружию! — закричал Ярослав, взбегая на крыльцо. — Враг у ворот! Двор был уже наводнён всадниками. Они теснили Ярославовых дружинников, которые горохом посыпались из молодечной избы и гридни, на ходу натягивая брони. Завязалась схватка. Черниговцы дрались отчаянно, ибо северцы с ходу кинулись убивать, не разбирая, кто перед ними.
— Князя! — загремел над шумом битвы молодой злой голос. — Князя ищите!
— Всеволод! — узнал Ярослав Святославич. Он даже подался вперёд, чтобы получше разглядеть сыновца, но тут жёсткая рука схватила за плечо. Стремительно обернувшись, князь узнал сотника Вавилу.
— Беги, князь! — выдохнул тот. — Спасайся!
На дворе негде было ступить, и Ярослав ринулся в терем. Через окно или задние двери можно было выскочить, потайной калиткой выбраться из усадьбы и положиться на удачу. Эх, коня бы где достать!
— В терем! — кричал Всеволод, спешиваясь у крыльца. — Там ищите!
На верхней ступени его встретил Вавила — с мечом и щитом, в одной рубахе, со злым оскалом в бороде. Поняв, что верный пёс до последнего вздоха будет защищать хозяина и даст ему время убежать, Всеволод всё же начал бой. Он был высок, крепок, силён и молод, кроме того, был не один и сумел оттеснить Вавилу со ступеней на широкое крыльцо. Но сотник по-прежнему загораживал дверь, и обойти его не было возможности.
Помог случай. Кто-то из спутников Ольговича метнул в сотника копьё. Вавила отбил щитом, но открыл бок, и в этот бок Всеволод со всей силы ткнул мечом. Рязанец покачнулся, поднял меч, продолжая бой, но не удержался на ногах и рухнул, заливая кровью крыльцо. Мимо него в терем ринулись дружинники...
Ярослав метался в ставшем тесным тереме. Бежать в ночь в чём был? Никогда! Князь ринулся в свои покои, вспугнул дворовую девку Марфу, которая стелила ему постель и иногда ласкала по ночам, толкнул с дороги кого-то ещё и стал торопливо рыться в сундуке. Всё добро взять невозможно, но кое-какие вещи он не мог оставить. Женино обручье, дорогой опашень на бобровом меху, гривны, кольчугу германской работы, рыцарский стилет — дар материна брата...
Он как раз набрасывал на плечи кольчугу, когда в переходах терема послышался топот ног. Ярослав встряхнулся, хватаясь за меч, ринулся вон — и налетел на младшего Торчинича.
— Князь! — гаркнул тот на весь терем. — Держи его!
Ярослав Святославич приготовился к бою. На голос Торчинича ворвалось ещё человек пять. С мечом он оборонялся довольно долго, пока его не оттеснили щитами в угол и не вынудили опустить оружие. Торчинич сам отобрал у князя меч.
Потом дружинники расступились, и на пороге появился Всеволод Ольгович. Холодно взглянул на стрыя и стянул с головы шлем, открыв красивое усталое лицо. Полные алые губы изогнулись в усмешке.
— Мой Чернигов, стрый!
— Это не по-божески! — попробовал возмутиться Ярослав. — Господь не допустит...
— Господь допустил, что ты старшинство Святославичей отдал, не стал за великое княжение бороться, — возразил Всеволод. — И нет более Святославичей. Есть Давидичи, мы, Ольговичи, и вы — Ярославичи, — скривился он. — Се — град отца моего, мне им и владеть. А ты сиди в своём Муроме да Рязани и сюда не суйся!
— Ты меня отпускаешь?
— Раскатал губы! — Ольгович сел на лавку и махнул рукой. — Увести!
К Ярославу Святославичу подступились, сорвали дорогую германскую кольчугу и верхнюю одежду, заломили руки назад и поволокли в поруб. Его посадили отдельно от немногих дружинников, которых удалось взять в плен живыми, и заковали в цепи.
В ту ночь княжеский терем содрогался от криков победителей. Дружина Всеволода Ольговича Черниговского праздновала победу своего князя. Сам он под утро забылся, хмельной, в объятиях холопки Марфы, ещё вчера ласкавшей Ярослава.
Отгуляв пиры, Всеволод послал в Новгород-Северский за женой и добром. Показывая, что сел в Чернигове насовсем, он по примеру отца, отдавшего Комнинам Тьмутаракань, отдал Новгород-Северский брату Святославу за то, что тот помог своей дружиной.
Рогнеде Чернигов понравился. Молодая девушка с детским изумлением ахала и всплёскивала руками. По сравнению с Новгород-Северским это был самый прекрасный город на Руси. Только Новгород Великий и Киев могли сравниться с ним. Высокие крепкие стены, добротные дома, мощёные улицы, каменные соборы и белокаменный княжеский терем, богатые усадьбы бояр, монастыри за высокими оградами, колокольный перезвон — всё завораживало и радовало молодую княгиню. И муж, встречавший на крыльце и увлёкший в палаты, где уже ждал праздничный пир, — тоже был как красивый сон.
Худо было другое — что это великолепие не навсегда. Оставшись наконец с мужем наедине в темноте ложницы, Рогнеда спросила:
— Володушка! Что же это?
— Ты о чём? — Утомлённый накануне ласками, Всеволод небрежно поглаживал маленькую грудь жены.
— Ты Чернигов заял... стрыя свово в поруб засадил...
— А чего? Отец мой тоже кандалы в Византии примерял — пущай и другие поймут, каково это...
— Со стрыем у твоего отца вражды вроде не было.
— С муромским князем у меня вражда! — завёлся Ольгович. — По лествичному праву Владимиру Мономаху он должен был наследовать. Князь Чернигова, старший Святославич! А стрый Ярослав что? Палец о палец не ударил! Наоборот — поспешил в ножки Киеву поклониться, только бы стола не лишали! Чуял, что не по чину в Чернигове сидит! Чернигов от века был второй стол на Руси. Третьим — Переяславль. Здесь сидел тот, кто сменял великого князя. Это великий город. Слабому князю его не удержать. Со стрыя и Мурома довольно. Он с мордвой совладать не мог, а туда же кинулся — княжить!.. Нет, Рогнедушка, тот, кто не смог старшинство в целом роду удержать, не должен старшим и среди ближней родни быть! Ты согласна со мной?
Всеволод приподнялся на локте, навис над женою. Рогнеда еле дышала, снизу вверх глядя тревожно-влюблёнными глазами. В них светился огонь, и Всеволод стал тихо ласкать жену, как заклинание, повторяя одно и то же:
— Ты согласна со мной? Согласна?
Теряя разум от мужниных ласк, молодая княгиня извивалась на ложе и шептала:
— Согласна! Согласна!
Получив весть о том, что сотворилось в Чернигове, Мстислав не стал медлить и послал гонцов брату Ярополку — собирать полки на Ольговича. В помощь он отправил сына Изяслава — юноша засиделся подле отца и мечтал поразмяться.
Переяславльский князь был уверен, что Всеволод пошлёт за половцами — так делал Олег Святославич, так должен был поступить и следующий по его стопам сын. Поэтому, едва сыновец прискакал в Переяславль с небольшой дружиной и вестью, что остальные полки вот-вот будут готовы, Ярополк сказал Изяславу:
— Поспешай-ка в Курск. Бери с собой дружину Ольбега Ратиборыча и занимай Посемье. Оттуда донские половцы чаще всего приходят на Русь. Там встаньте заслоном, а я, как только буду готов, пойду с твоим отцом на Чернигов, да и вас не забуду — пришлю подмогу.
Изяслав улыбался, с восторгом принимая поручение. Ярополку, когда он провожал сыновца, кольнула сердце горькая мысль — очень похож юный Мстиславич на своего тёзку, Изяслава Владимирича. Даже тем, что тот тоже какое-то время был князем Курска... Не приведи, Господь, повторить Мстиславичу судьбу Владимирича!
Всеволод мог быть каким угодно — влюбчивым до безрассудства, кичливым, гордым и заносчивым, себялюбивым и хитрым до двуличия, но недальновидным он никогда не был. Новый черниговский князь был уже взрослым, когда его отец вернулся отвоёвывать Чернигов, и навсегда запомнил, как отец боролся за этот город и как любил его, горько и преданно, как в Новгород-Северском хранил ему верность и завещал её своим сыновьям. Всеволод понимал, что Мстислав не останется в стороне и начнёт войну, усмиряя усобицу. Поэтому, едва до него через верных людей дошли слухи, что Киев собирает войска, он тут же послал Ивана Чудиновича и Борея в половецкую степь. Германская кольчуга стрыя Ярослава Святославича и рыцарский стилет были в числе даров, которыми должно было склонить половецких ханов к выходу на Русь.
Послы ушли в степь, и вскоре Всеволод понял, что поступил верно. Из Киева пришла весть от Мстислава — великий князь объявлял, что идёт на непокорного войной, если тот немедля не освободит Ярослава Святославича и не вернёт ему Чернигова.
— Что ж, стрыю и впрямь не место там, где он ныне обретается, — хмыкнул Ольгович, услышав из уст посла приказ. — Сегодня же князь муромский обретёт свободу!
Ярослава Святославича вытащили из поруба, вывели на двор, сбили цепи и вернули оружие и дорогую одежду. Потом привели полтора десятка дружинников — всё, что осталось от двух сотен, что служили ему прежде. Остальные были посечены или умерли от ран. Князь с растерянностью оглядывал своих людей, пытаясь найти знакомые лица и боясь угадать судьбу самых верных. Вокруг плотным кольцом стояли северцы, а сам Всеволод Ольгович взирал на стрыя с крыльца.
— Мстислав Киевский, тесть мой, — заговорил он, когда Ярослав нашёл его глазами, — просил за тебя, поэтому ты свободен, стрый Ярослав, и волен ворочаться в свой Муром. Чернигова ты лишён, и ноги твоей тут больше не будет никогда!
Ярослав Святославич покачал головой:
— Нелепие творишь, Всеволод! Я же старше тебя...
— Только летами. Старший по роду ныне я, ибо у меня — Чернигов. Се град отца моего. И я ныне его волю исполняю. А тебе в нём не сидеть, покуда я жив!
— Мстислав Мономашич не допустит этого!
— С тестем своим, — Всеволод многозначительно примолк, — я сам разберусь. А ты, ежели не хочешь, чтобы я передумал, иди своей дорогой. Коня князю муромо-рязанскому!
Толпа северцев расступилась, и коновод подвёл Ярославу Святославичу чалого мерина. Князь хотел было потребовать, чтобы вернули его вороного жеребца, но взглянул на суровые лица дружинников и раздумал. Надежда, что великий князь заступится за него, ещё оставалась. И Ярослав Святославич вскочил в седло.
Отозвавшись на призыв — как-никак Олег Святославич был мужем половчанки и один из его сыновей, Святослав, тоже был женат на деве степных кровей, — двое ханов, Селук и Стваш, подошли к реке Выри и остановились возле старой разрушенной крепости руссов, ещё сохранившей прежнее название — Ратиборова дубрава. Когда-то давно по берегам Сейма и впадающих в него рек Выри, Локне и другим половцы ходили так часто, что многие земли обезлюдели, и до сих пор ещё не все сёла и городки были восстановлены. Возле Ратиборовой дубравы жило всего десяток семей. Люди заранее увидели вдали пыль от конских копыт и поспешили укрыться в чащобах на берегу Выри. Одного из парней послали в глубь Курской земли со страшной вестью: «Поганые идут!»
Изяслав Мстиславич, следуя наказу отца и стрыя, целыми днями не слезал с седла. Вместе со своей дружиной, заняв Курск и выгнав посадника, он разъезжал по земле, ожидая нападения. От реки Выри до него дошла весть о подходе поганых, и молодой князь, кликнув боярина Ольбега с его полком, поспешил туда.
К Выри шли окольным путём — гонец поведал князю о половцах через вторые-третьи уста, и истина исказилась. Никто не мог сказать, сколь велика вражья сила, где именно стоят, куда пошли, если захотели.
Лето подходило к концу, стояли душные, грозовые дни зарева-месяца. Трава в степи начинала желтеть и становилась грубой, смолкали кузнечики, не было птичьих голосов. Изяслав ехал впереди своей дружины вместе с боярином Ольбегом. Про старшего сына знаменитого Ратибора говорили, что у него сердце обросло шерстью — так жесток и груб бывал он порой. Но Изяславу по нраву пришёлся суровый воин — юноша хотел стать таким же и с восторгом перенимал его привычки.
Река Локна, как и Вырь, впадала в Сейм. Она вилась меж балок, поросших лесом. Тут и там попадались перелески и луговины. Кабы не половцы, как тут хорошо было бы осенью погонять туров, оленей и диких коней! Молодые глаза Изяслава раз за разом обегали окрестности — а вдруг да встретится табунок? На многие версты окрест было тихо и спокойно, а до Выри ещё далеко. Можно себя и побаловать.
Зоркие, молодые глаза Изяслава и заметили всадников.
— Глянь-ка, Ольбег. — встрепенулся он. — Чего это там?
Старый боярин подался вперёд.
— Поганые, — выдохнул он.
— Так близко?
По тому берегу Локны, скрываясь за редколесьем, двигались десятка полтора всадников. По тому, как они шли — быстро, но уверенно, можно было понять, что это никак не разведчики — послы либо половцы, уверенные в себе.
— Перенять их надо, княже! — рыкнул Ольбег Ратиборыч. — Вот погодь — как к берегу подойдут да переправу зачнут...
Остальное нетерпеливый Мстиславич дослушивал на скаку. Он был счастлив — первый самостоятельный поход, и такая удача!
Курское Посемье было вотчиной князей Святославова дома — ещё на Любечском снеме Владимир Мономах одарил Курском Давида Святославича, а тот отдал город брату Олегу. До сей поры границы не нарушались, и лишь сейчас Мстислав решил отнять Посемье у Ольговичей — как военную добычу взамен Чернигова и для того, чтобы воспрепятствовать половцам приходить на Русь. Ничего не знавшие об этом послы хана Сакала шли по Курской земле, как по родной степи, и даже не сразу заподозрили неладное, заметив на том берегу урусов. Русский князь звал их на бой — наверное, это его передовая дружина. Опомнились же половцы только когда были взяты в плен.
Долго ждали послов из степи — ханы Селук и Стваш, ждал в Чернигове Всеволод Ольгович. Но напрасно он вглядывался вдаль — не идёт ли с востока орда. Вместо неё приехали Иван Чудинович и Борей и поведали, что половецкие послы, отправленные к Ольговичу, пропали без следа, и ханы, тревожась за участь своих батыров, увели орду назад. Но, будучи по-своему честными, они вернули часть даров.
Всеволод хмуро выслушал бояр и отпустил их взмахом руки. Ему не было жаль даров — пусть пропадут хоть все! — он уже понял, чьих это рук дело, и совсем не удивился, когда из Киева пришёл новый посол, привезя грамоту от князя Мстислава. «Что еси сделал? — писалось в ней. — Привёл еси половцев и не успел ничтоже». Презрительно-высокомерный тон грамоты словно говорил Ольговичу. «Что, взял? Забыл, кто здесь старший князь?» Мстислав уже больше не предупреждал и ничего не предлагал — он давал понять, что теперь у Ольговича нет помощников и заступников и ничто не помешает Киеву покарать его.
Тяжко в те дни было в Чернигове. Братья Иван и Глеб, сидевшие в Курске, прискакали с дружинами и поведали, что их выгнал оттуда Изяслав Мстиславич. Вместе с ними отъехал кое-кто из бояр, но большинство осталось — было жаль бросать угодья. Младшие княжичи пополнили черниговскую дружину своими воями, но легче от этого не стало. У великого князя было слишком много союзников, он обложил Чернигов с двух сторон и ждал, чтобы замкнуть кольцо. Вестей о подходе киян и переяславльцев ждали со дня на день.
Рогнеда мучилась вместе со всеми. Молодая княгиня разрывалась — с одной стороны, ей было жаль любимого отца, а с другой — был муж, любимый не менее. Ей нравилось быть княгиней стольного Чернигова, но не хотелось и кровопролития.
В тот день, когда прискакали младшие Ольговичи, Всеволод долго не ложился спать — сжавшись в комочек, Рогнеда сквозь стену слушала, как он ходил по горнице, шлёпая босыми ногами. Наконец княгиня не выдержала, вскочила и, как была, в одной сорочке, ринулась к мужу. С разбегу, распахнув дверь, прижалась, обхватив руками.
— Ты чего? Чего? — попробовал отцепить её руки Всеволод.
— Севушка, страшно мне! — зашептала Рогнеда. — А ну как батюшка на тебя войной пойдёт?
— Пущай идёт! Мне отец завещал Черниговом править. Мне десять лет было, когда он на Русь воротился, я помню. Теперь я князем черниговским стал — им и погибну, а назад не поворочу!
— Помирился бы ты с Киевом?
— Ни за что! Я в своём праве!
— Ой, Севушка! Ой, оставишь ты меня вдовой! — заголосила Рогнеда шёпотом, и Всеволод наконец оторвал руки жены и отпихнул её от себя:
— Неча голосить! Ещё накаркаешь! Поди к себе!
Всеволод не собирался сдаваться. На другое утро он собрал своих и братовых бояр, долго судил с ними, а после в Киев нежданно-негаданно отправилось посольство.
О гостях Мстиславу доложил боярин Семён Славятич, сын того самого Славяты, что прежде служил Святополку Изяславичу, потом переметнулся к Владимиру Мономаху и много и часто по делам ездил в Чернигов. Сестра Семёна замужем была за черниговским боярином, там была у него деревенька с погостом и бобровыми затонами. Семён провёл к великому князю троих послов — Петра Ильича, Борея и старшего Торчинича.
— Здрав будь, князь Мстислав стольнокиевский! — как старший посольства, первым заговорил Пётр Ильич. — Прими поклон от Чернигова-города!
— Что, никак Ольгович на попятную пошёл? — изумился Мстислав.
— Князь наш, Всеволод Ольгович, просил тебе передать, чтобы ты простил его и войной на его город не ходил, — степенно начал боярин. — А за то будет он тебе верен до скончания дней и руку Киева держать будет крепко и встанет за тебя на любой брани, поелику не чужой он тебе, а зять, и тестя своего уважает.
— Если уважает он меня, то почему из Чернигова не идёт? Или он изгой и нет у него Новгорода-Северского?
— Новгородом-Северским отныне владеет Святослав Ольгович, брат его младший. Всеволоду же ещё отец Чернигов завещал, как старшему сыну.
— В стольном граде должен сидеть старший в роду!
Старшим ныне Ярослав Святославич. А ваш Всеволод родства не уважает...
— У Ярослава Святославича свой удел есть — Муромо-Рязанская земля. Там его дети, там его место по родовому счету.
— А Давидичи что же?
— Они на дела Всеволода Ольговича слова не сказали. Сидят каждый в том городе, что им отец выделил, и на чужое не замахиваются.
Это было правдой. Сыновья Давида Святославича ещё при жизни отца получили в кормление маленькие города на севере и востоке Черниговской земли и, понимая свою участь изгоев, действительно не претендовали на чужое. Никто из них покамест не имел своих детей.
— Они же, коль Всеволод их позовёт, встанут за него и за Чернигов, — добавил Борей, недавно ездивший к младшему из Давидичей, Изяславу, и заручившийся его поддержкой.
Мстислав задумался. Дело принимало серьёзный оборот. С наскоку не решишь. Он махнул рукой послам:
— Подите пока, отдохните. Я после своё слово скажу.
Черниговцы вышли, в покое остался один Семён Славятич. Глаза его горели — он ждал, когда можно будет высказаться.
— Говори, чего там, — кивнул Мстислав.
— Княже, ты бы послушался послов! Ну куда сейчас воевать? В моём полку половина — смерды. Урожай поспевает. Не соберём — худо будет. Да и не только мои люди — переяславльцы тож не захотят сейчас войны. И черниговцы.
Мстислав сам знал, что начиналась страдная пора. Согнанные из деревень пешцы роптали, а отец учил, что надо о смерде заботиться. Не соберут урожай — голодная будет зима. Да и коли перебьют смердов в битве, а урожай бабы сожнут — тоже радости мало. Кто на будущий год сеять станет?
— Я должен покарать Ольговича, — упрямо молвил он. — Пешцев коли распустить, всё равно дружин моих больше! Киев, Пинск, Переяславль и Белгород, да Курское Посемье...
— Посемье-то ещё помнит, что оно — Ольговичей!
— Всё одно. Курска я им не отдам. Там брат мой Изяслав сидел. Туда я сына послал.
— Не отдавай, — закивал Семён Славятич, — а всё одно, воевать сейчас негоже. Нивы потопчем... Чернигов тебе потом за это «спасиба» не скажет.
— Ладно, помыслю. Поди пока!
Семён Славятич ушёл. Послы сперва наведались к нему и оделили боярина такими дарами, что он вовсе чуть было не переметнулся к Ольговичу.
Всю осень Киев и Чернигов пересылались послами. Ольгович слал бояр одного за другим. Пётр Ильич — так тот с коня слезал только для того, чтобы в терем взойти и перед князем предстать. Бояре поменьше сидели в гостях у киевских и переяславльских собратьев, вели душевные беседы. Договаривались где от имени князя, где верша личные дела — кто сына сосватает, кто рощу соседу уступит. Не обошлось без даров. Опять понадобилась кольчуга германской работы — её примерил на себя Жирослав Иванкович, сын Иванка Захарьича. Красовались в рязанских колтах[22] жена Семёна Славятича и внука Ивана Войтишича. Умягчённые дарами, бояре старались, как могли. Даже Агаша Завидична, получив дары от падчерицы Рогнеды, ночью шептала мужу, что война никому не нужна, что жалко павших в битве ратников. Ярослав Святославич уже не сидит в порубе, а воротился в Муром.
— Он, по Русской Правде, тебе наследовать должен, — говорила она мужу. — Коль переживёт тебя, может брата твово, Ярополка, до Киева не допустить.
Уплывёт тогда царский венец из рода Мономашичей. А Ольгович не опасен. Пусть сидит в Чернигове — да и Рогнеде твоей там княгиней быть почётнее.
Обнимая тёплое тело жены, Мстислав дремал, и Агашины слова падали на душу, как камешки в тихий пруд.
И всё бы так и заглохло, если бы зимой не примчался в Киев обиженный Ярослав Святославич.
Воротившись с позором в Муром, он кликнул сыновей и бояр, спешно стал вооружаться, сколотил немалую рать, которую разместил по городкам вдоль Оки, и стал ждать вестей от Мстислава Мономашича, чтобы ударить с севера. В верховьях Оки сидело двое из сыновей Давидичей, и Ярослав хотел привлечь их на свою сторону, пообещав Новгород-Северский. Пока не убрали урожай и шла распутица, муромский князь оставался спокоен — кто же воюет в такую пору? Но едва началась зима, началось и беспокойство. Рождественский пост и Рождество прошли для него в тревожном ожидании. Потом отгуляли Святки — опять тишина. А перед самым Крещением прискакал верный человек из Киева и поведал, что в стольном городе о войне не слыхать.
Тут-то Ярослав Святославич и сорвался с места. Бросив полки на сыновей, он с двумя боярами и малой дружиной, через Посемье, где сидел Изяслав Мстиславич, и Переяславль, однажды чуть не нарвавшись на орду половцев, прибыл в Киев.
Мстислав отдыхал после охоты и пира с дружиной, когда узнал о приезде Ярослава Муромского. Заноза заныла в сердце — как он мог забыть! Словно кто-то льстивыми речами опутал душу! Ведь обещал же!
Ярослав Святославич ворвался в палату как был — в засыпанном снегом опашене, только сбив с сапог снег и стянув с седеющих кудрей шапку. Его бояре топали следом.
— Это что ж деется-то, великий князь? — с порога чуть не закричал он. — Я ж тебе крест целовал, а ты мою вотчину от вора не хочешь сберечь? Почто ешь, пьёшь и прохлаждаешься, когда на Руси такой разбой чинится? Давно уж все сроки вышли, как ты должен был на Ольговича пойти! Я давно готов, только слова твоего жду! Пойди на Всеволода!
Мстислав слегка ошалел от такого напора. Но и возмутился тоже. Чтобы какой-то князь из рода изгоев смел указывать ему, великому князю и сыну самого Мономаха, что делать?..
Тут на память пришёл отец. Владимир Мономах никогда не отступал от принятого решения, но всегда старался сделать так, чтобы всем было хорошо. Ну а если кто-то потом оказывался обижен — так зато прочие удоволены, и на Руси был мир.
Ярослав стоял перед Мстиславом раскрасневшийся, усталый и злой, и великий князь кивнул ему:
— Поди отдохни с дороги. Я с боярами переговорю и скажу тебе всё.
Вошёл дворский, с поклоном пригласил муромского князя следовать за собой.
Семён Славятич, как узнал о приезде муромского князя, отправил в Чернигов гонца, и Всеволод снова снарядил в Киев посольство с новыми дарами. Каждый боярин получил свою долю, но ещё больше даров вслед за этим поездом привезли в монастыри. Семён Славятич присоветовал, чтобы больше всех даров получил Андреевский монастырь, где игуменом был уважаемый ещё Мономахом черноризец Григорий. Туда сверх прочего отвезли несколько редких книг и вышитый Рогнедой полог для иконы Богородицы.
Получившие богатые дары, бояре хором отнекивались, объясняя нежелание воевать тысячей разных причин. И полки, дескать, распущены, а пока их соберёшь и вооружишь заново, там Великий пост и распутица, а после неё сразу сев. И кто хворает, кто сына женит и занят другими делами. И даже — что дело это семейное, пущай стрый с сыновцем сами разбираются, а киянам в черниговском деле нечего кровь проливать. Вот кабы Ольгович на левый берег Днепра замахнулся — тогда мы все, как один. А пока он тихо сидит на своём месте — так и мы со двора никуда. Некоторые бояре подучали своих людей, и те кричали на площадях, что войны не надобно. Люди подхватывали крики, но неохотно — знали, что, коли князь прикажет, идти придётся.
Как назло, Русь жила без патриарха. Преподобный Никита умер в прошлом году, ненадолго пережив Мономаха, а нового Византия всё не слала. И Мстислав порешил собрать всех епископов и игуменов монастырей, чтобы соборно обсудить, что делать.
Сошлись в пустующем митрополичьем дворце. Епископы сидели на лавках вдоль стен, Мстислав — на стольце подле пустующего стола патриарха. Он и повёл речь.
— Святые отцы! Летом свершилось небывалое дело — не брат на брата, сыновец на стрыя, презрев старшинство, поднял руку и изгнал с родового стола. Свершилось сие в Чернигове, в роду князей Святославова корня. Всеволод Ольгович, сын Олега Святославича, захватил Ярослава Святославича Муромского, который по старшинству занимал Чернигов. Надо было покарать злодея, да не чужой он мне — зять родной. Да и Олег Святославич князем черниговским в своё время был, в то время как Ярослав город по лествице занял. Однако же я великий князь, Ярослав Святославич мне крест целовал, и должен я своих верных подручников защищать. Присоветуйте, святые отцы, как поступить? Поступить ли по клятве или презреть её?
Священники переглянулись. Ольгович одаривал все монастыри втайне, объясняя свой порыв благочестием — дескать, не устаю благодарить Господа за то, что даровал мне вотчину отца моего, и, будучи князем Чернигова, не устану и далее делать богатые дары. Каждый игумен или епископ мнил себя одним из немногих счастливцев и ревниво косился на соседа.
С места поднялся игумен Григорий из Свято-Андреева монастыря. Мстислав даже улыбнулся, когда этот тихий, неприметной внешности человек, с мягким голосом и всегда грустными глазами, взял слово. Ещё будучи простым мнихом, Григорий часто гостил на княжьем подворье и отпевал Владимира Мономаха. Как и прежний великий князь, был он учёным книжником и любил писать сочинения.
— Князь, — промолвил Григорий, слегка наклоняя голову, — терзания твои выдают душу великую и помыслы чистые. Клятва княжеская да нерушима будет, однако Господь сказал: «Не клянитесь вовсе, но да будет слово ваше «да» — да, «нет» — нет». Ты поклялся — и должен клятву исполнить, иначе будет на тебе грех клятвопреступления. Однако ежели ты её исполнишь, то прольёшь кровь христианскую, а это грех ещё больший. Поэтому, из двух зол выбирая меньшее, лучше бы тебе нарушить клятву, чем пролить кровь!
Мстислав сидел, недоумевая. Сказать по правде, совсем не таких слов ожидал он от всегда прямолинейного и честного игумена.
— Стало быть, войне не бывать? — переспросил он.
— Не бывать, ибо в народе сказано: «Худой мир лучше доброй ссоры!» И Христос учил: «Аще ударят тебя по левой щеке, подставь правую».
— Но коли я нарушу клятву, на мне будет этот грех!
— Княже, — вступил игумен Прохор, новый настоятель Печерского монастыря, — грех сей мы тебе отпустим, и да будет он на нас!
— Мы тебе присоветовали покончить дело миром, презрев клятву, — мы пред Господом и ответим, — кивнул Григорий. — А на тебе, князь, несть греха!
Не хотелось Мстиславу слушаться священников! Ярослав Святославич будет обижен, Ярополк Переславльский тоже, не говоря уж о юном Изяславе... Но не спасает ли он жизнь сына, отрекаясь от войны? Ведь его брат, Изяслав Владимирович, княжив в Курске, тоже пошёл войной против черниговского князя, отца Всеволода, и погиб. Вдруг допустит судьба, чтобы всё повторилось? Тогда — Мономашич и Святославич, теперь — Мстиславич и Ольгович!
Нет! Судьба даёт ему шанс! Он слишком любил Изяслава, чтобы потерять его!
Так успокаивал себя Мстислав Мономашич, князь киевский, когда на другой день после собора призвал Ярослава Святославича и объявил, что, коли желает тот воевать, пусть сам и воюет. А он кровь христианскую лить не станет и на родного зятя не пойдёт.
Молча, с бледным, окаменевшим лицом выслушал Ярослав Святославич сии слова. Потом также молча поклонился и, повернувшись, неверными шагами покинул княжеский терем. Жестом велел собираться и уехал в тот же день. И лишь когда его дружина выехала из ворот и поспешила берегом Днепра прочь, не сдержался, дал волю злым слезам и, вымещая досаду на неповинном коне, стегал и стегал его плетью, заставляя идти вскачь по глубокому снегу — навстречу засыпанным снегом муромским лесам, где отныне придётся жить ему и детям его, не надеясь когда-нибудь вернуться на Русь.
Мстислав провожал взглядом муромского князя, пока мог видеть. Он тоже не был радостен, отнимая у старшего стол в пользу младшего, но утешал себя тем, что его отец, Владимир Мономах, в своё время отнял стол у старшего Святославича и отдал его сыну в обход всех обычаев. Значит, он, Мономашич, просто не мог поступить иначе.
Ярослав Святославич затаился в Муроме, унеся в сердце обиду на Киев и Чернигов, но о нём вскоре забыли, ибо сидел он далеко, на окраине Руси, рядом с мордвой и муромой, и помешать остальным князьям не мог. Но кроме него нашлись недовольные.
Девять лет назад в заточении у Владимира Мономаха умер Глеб Всеславьич, князь минский. Когда-то Мономах уже брал этот город и, отдав своим воям на разграбление, не оставил в нём ни человека, ни скота, велев сжечь и самые стены. Прошли годы, но тяжёлая злая ревность к возродившемуся Минску не давала Мономаху покоя. Он воспользовался расколом среди Всеславьичей и захватил сей град, уморив в порубе князя и посадив в полоцком граде своего посадника.
Всеславьичи не могли простить такого самоуправства. Узнав в свой черёд, что Мономаха нет в живых, они стали мстить за отнятые земли. Дружины выходили из лесов и нападали на приграничные селения — Смоленские, Пинские, южные Новгородские земли скоро отведали полоцкого набега. Занятый сперва спором с Новгородом, а потом усмирением черниговской замятии, Мстислав не сразу обратил внимание на полочан, но, после того как от грабежа пострадала Смоленская волость, только что выделенная им в кормление сыну Всеволоду, решил, что пришла пора примерно наказать ослушников. Кроме того, киевский князь в душе тяготился тем, что пришлось уступить Чернигов Ольговичу, и жаждал отыграться в другом месте. Великий князь должен оставаться великим.
По его знаку добрая половина Руси поднялась в поход. Мстислав отправил братьев Вячеслава Туровского и Андрея Владимиро-Волынского, Всеволодко Мстиславича, мужа сестры Агафьи Владимировны. Это были надёжные князья. Четвёртым, после недолгого колебания, стал Всеволод Ярославич, внук Святополка Киевского. Проверяя верность Всеволода Ольговича, Мстислав послал его к Борисову, а в подмогу и надзирание за черниговским князем отправил старого воеводу Ивана Войтишича. Получили свои полки и трое старших сыновей — Ростислав со смольянами отправился на Друцк, Изяслав с киянами — на Лагожск, а Всеволод должен был ударить во главе новгородцев с севера.
Получив от отца большой полк, Изяслав Мстиславич, не теряя времени, устремился в поход. Он знал, что все князья выступят в единый день, чтобы ударить разом и за бабье лето покончить с непокорными полочанами. Но молодости не свойственно медлить. Изяславу не пришлось сразиться с половцами, когда те пришли к Чернигову, — короткая сшибка с послами не в счёт, — и он ждал боя. Далеко обогнав прочие дружины, Изяслав скоро подошёл под стены Лагожска, затерянного в пущах и перелесках городу на реке Гойне.
Всеславьичи успели узнать, что Мстислав ведёт на них рати — шила в мешке не утаишь. Привыкнув в соседстве с литвой целыми днями не снимать оружия, они скоро собрались и приготовились к отпору. Силы были почти равны — другое дело, что между князьями Всеславова дома не было единства, и каждый воевал сам за себя.
Брячислав Давидич вёл свою дружину вдоль берега Березины на помощь осаждённому киянами Изяславлю. Отец послал его за лагожской дружиной, чтобы отбить осаду. Брячислав вспоминал оставшихся в осаждённом городе жену и сына и недоумевал, какая муха укусила его тестя Мстислава Владимирича, что он пошёл войной на свою родню. Впрочем, память подсказывала — порой бывало и хуже.
На земле ещё было лето — только-только отпраздновали Медовый Спас, и в воздухе разливалась благо дать. Солнце бросало наземь сквозь ветви золотые нити, деревья вяло шевелили тёмно-зелёной листвой. Лес подрёмывал, нежась в тепле позднего лета. Брячислав был молод и полон сил и жизни. К чему война, когда есть свой дом и семья, а в семье достаток! Но отец позвал на подмогу, и он отправился в путь.
Топот копыт вырвал князя из мечтаний. Подскакали дозорные, посланные узнать, ушли ли в берега мелкие реки и ручьи, питавшие Березину и Гойну близ Лагожска, и нет ли поблизости врага. По лицам всадников Брячислав понял — что-то случилось.
— Ну, чего видали?
— Княже, — десятник дозора, Михрюта, поклонился в седле до конской шеи, — кияне близко!
— Брешешь!
— Пёс брешет, княже, — обиделся Михрюта, который по возрасту годился Брячиславу в отцы. — Сам видел, да и парубки мои соврать не дадут.
— Много их?
— Тьма! И идут сюда, нам наперерез!
Брячислав сжал поводья до дрожи в кистях. Вот дурак! Размечтался! Кияне уже небось и Лагожск взяли! Он с тревогой обернулся на свой полк. Большинство были лагожанами. Что они почувствуют, узнав, что их град взят? И что делать ему? Идти к отцу или ворочаться и освобождать Лагожск?
Двое воевод придвинулись к князю ближе. Один был лагожанин, второй свой, из Изяславля. Оба были в тревоге — кияне обложили с двух сторон. И оба понимали — за двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь.
— Чего робить-то станем, княже? — вопросил один.
— Идти! — воскликнул Брячислав. — Не стоять!
Но куда — он сам не ведал. Молодой князь терялся в догадках. Идти к отцу — значит бросить Лагожск, да и станут ли лагожане драться, ведая, что родимые дома взяты врагом? Бросить отца, жену и сына он тоже не мог.
Среди дружинников и пешцев тем временем пополз слух, что кияне вот-вот выйдут на Лагожск. Дружинники перешёптывались, пешцы угрюмо молчали. Даже бояре насупились, выжидательно глядя.
— Куда идти-то, княже? — наседали они. — Взад аль вперёд?
Стены Изяславля были высоки. Лагожск, за малостью своей не имевший князя, без помочи непременно падёт, а отец за такое по голове не погладит. Брячислав зажмурился, вспоминая жену...
— В Лагожск! Напрямки!
И первым заворотил коня. Торопя жеребца, он мчался по частому лесу, разбрызгивая ручьи и ломая кусты. С хрустом ворвался в прибрежные заросли Гойны, одолел неширокую речушку, не потрудившись спуститься на пару вёрст ниже, к броду, чуть задержался на луговине, ожидая, когда к нему подойдёт отставшее войско — пешцы при всём желании не могли сравниться с конными, — и опомнился, только когда увидел совсем близко впереди чужих всадников.
Изяслав вёл своих киян самым коротким путём к Лагожску. Только что они миновали брод, до коего было недосуг ехать Брячиславу, и столкнулись нос к носу с ним на луговине над излучиной Гойны. С обоими князьями была только ближняя дружина, но Изяслав опомнился первым. Повинуясь его приказу, кияне со главе с Ольбегом Ратиборычем налетели на лагожцев и их князя, отрезая от Гойны и беря в кольцо.
Брячислав был сбит с толку. Он не успел опомниться, как оказался в окружении киян. Рядом зло скалил зубы Михрюта, тиская в руке меч и готовый к сече. Остальные лагожцы спешно ощетинились, но сам князь сидел как громом поражённый.
Изяслав выехал вперёд. Он узнал Брячислава — тот приезжал свататься за сестру Ксению. Да и перед сватовством молодые князья тоже видались. Поэтому курский князь не спешил обнажать оружия.
Деверь и шурин смотрели друг на друга. Оба были в броне, но без шеломов. Изяслав был моложе и не решался заговорить первым. Но за ним стояла сила, поэтому он чувствовал себя уверенно. Надо было что-то сказать или сделать. Ольбег Ратиборыч уже вопросительно косился — приказывай! пора!
— Ты мой пленник, князь, — наконец сказал Изяслав.
Брячислав попытался поверх голов киевских дружинников рассмотреть, где его лагожане, но заметил только заполоняющие излучину дружины с ангелами на стягах — киян.
— Выходит, пленник, — сглотнув комок в горле, промолвил он.
Стало горько и обидно. Эх, и зачем он только не поспешил к Изяславлю! Поражение в битве всё-таки почётнее такой нелепой сдачи!
— Прикажешь вязать меня?
Ольбег Ратиборыч даже расправил плечи от предвкушения удовольствия, но Изяслав покачал головой.
— Как... — выдохнул он, — как там сестра моя?
— Сын у нас, — ответил Брячислав. — Василько. Два года зимой сравнялось.
И как-то сразу спало напряжение. Ольбег Ратиборыч сердито заворчал, досадуя, что не придётся сейчас воевать, лагожане перевели дух, и даже подозрительный Михрюта спрятал меч в ножны. Изяслав кивнул, махнул рукой, и кияне окружили лагожан. Брячислав оказался рядом с Изяславом. Шурин снисходительно улыбнулся деверю, и они вдвоём отправились к берегу Гойны, где остальная лагожская дружина только начинала переправу, сразу попадая в руки киян.
Три дня спустя молодые князья так же вдвоём направились к Изяславлю, городу, где ещё недавно княжил Брячислав и где его ждала жена и сын. Позади остался Лагожск — горожане, видя под стенами обоих князей и всю свою дружину, сдались на милость победителя. Брячислав сам переговорил с лагожским посадником, оставленным стеречь город, и тот снабдил киян припасами. Дабы не искушать простых ратников, для которых война означала грабёж, Изяслав пробыл под Лагожском два дня и двинулся на Изяславль.
В пути оба князя держались вместе — сидели у костра, ели из одного котла, в дороге ехали рядом и мирно беседовали. И только по тому, что распоряжался всем Мстиславич, можно было угадать, что Брячислав не гость его, а пленник.
Когда до Изяславля оставалось всего ничего, Изяслава подкараулил, улучив миг, Ольбег Ратиборыч.
Боярина Ольбега побаивались даже свои. Ещё с юности сын посадника Ратибора отличался жестоким нравом. Не будь подле Изяслава, Лагожск был бы разграблен и сожжён дотла, невзирая ни на что. А так ратники ограничились тем, что взяли до дороге несколько деревушек — капля в море, если судить, сколько добра, скота и холопов можно было добыть в Лагожске. Мучаясь от того, что некого жечь и грабить, воевода ловил каждый миг, чтобы шептать Изяславу на ухо.
— Княже, — начал он, отъезжая вместе с князем в сторонку, — ты только прикажи — мы лагожан вмиг повяжем. И князя тоже! И бояр! Коней в табуны пригоним, холопов наберётся — без числа! А за князя выкуп взять можно!
— Ты что, боярин! Как можно? Сейчас...
— Сейчас оно, верно, несподручно, — Ольбег Ратиборыч озирался по сторонам — был белый день, и войско шло вдоль берега реки Свислочи. — Но до Изяславля всего десяток вёрст. Как остановимся на ночлег, так мы их...
— Нет, боярин. Князь мне сам сдался. Да и родич он мне. Сестра Ксения за ним замужем.
— Тем лучше! По-родственному с княгиней о выкупе уговоритесь.
— Нет! — повторил Изяслав. — Я слово дал!
— Эх, княже, — покачал головой боярин. — Дед твой не таким был. Он Всеславову племени, как половецкому, никогда не верил. Зря ты лагожан свободно держишь. И оружие зря оставил. Вот увидишь — как подойдём к Изяславлю, так они на нас и бросятся!
Изяслав упрямо помотал головой, отстраняя боярина, но задумался.
Изяславль был старым городом. Основал его ещё Владимир Старый Святославич, отдав своей жене полочанке Рогнеде и назвав его по имени первенца, Изяслава. Внуком его был Всеслав Чародей, отец и дед нынешних Всеславьичей. Многое помнили старые стены города. Но впервые под ними стояло такое огромное войско. Под Изяславлем встретились полки младших Мономашичей — Вячеслава Туровского и Андрея Волынского. Вместе со своими воеводами Вратиславом и Иванком Захарьичем они уже несколько дней стояли под стенами и могли бы простоять очень долго, ибо изяславльцы приготовились защищать свою княгиню и малолетнего княжича. Кроме того, они вместе с тысяцким Гнездилой ждали подмоги от князя Брячислава.
Оба Мономашича порядком успели подустать, раз за разом посылая дружины на приступ. Можно было взять город измором, пока не начали возить жито нового урожая, но у самих осаждавших в обозе было негусто. Поэтому старшие князья обрадовались, когда к ним подошёл Изяслав.
Все встретились на окраине посада, разграбленного и местами сожжённого, над Свислочью.
— Ну, наконец-то, — заулыбался младший из братьев, Андрей, — вовремя ты поспел, Изяслав. А мы уже отчаиваться начали. Где ж ты припозднился?
— На Лагожск ходил, — не без гордости ответил Изяслав.
— Взял? — чуть не хором спросили князья.
— Зачем взял? — Изяслав немного смутился. — Лагожане мне сами ворота открыли. — И, видя недоумение на лицах стрыев, объяснил, указывая на свою свиту: — Я князя Брячислава привёл с тамошней дружиной.
Оба Мономашича мало знали изяславльского князя — видались только на перенесении мощей Бориса и Глеба двенадцать лет назад и немного позднее, на свадьбе Ксении Мстиславны. Но сразу поняли, какую выгоду сулит пленение князя.
— Теперь Изяславль отопрёт нам ворота, — мечтательно покивал Вячеслав.
Брячислав находился в стане своего шурина почётным пленником — хоть оружие по наущению Ольбега Ратиборыча у него отобрали, прочих преград ни в чём не чинили, и он подъехал к князьям.
— Братья-князья! Христом Богом прошу — не берите город! — воскликнул он, прижимая руку к груди. — Там жёны и дети. Не творите худа!
— Изяславль твой ни добром, ни худом нам ворот открывать не желает, — ответил Вячеслав.
— Как же вам ворота открыть, когда вы, войдя, за грабёж приметесь, — возразил Брячислав.
— Да кто тебе сказал? — начал было Изяслав, но осёкся под взглядами остальных князей и бояр.
Приход киян с лагожанами поднял в стане осаждавших суету. С городских стен внимательно следили изяславльцы. Среди них было много дружинников, оставленных Брячиславом стеречь княгиню и дитя, и один из них углядел в противном стане своего князя!
От изумления вой чуть было не свалился со стены. Он решил было, что жаркое солнце позднего лета напекло голову сквозь железный шелом, протёр глаза, толканул приятеля, чтоб тоже глянул, но сомнений не было. В стане киян расхаживал Брячислав Давидич. Он беседовал с князьями и боярами, глядел из-под руки на стену и горячо спорил о чём-то со своими противниками.
Поражённые дружинники сбегали за воеводой Гнездилой, отыскали его в терему и привели на стену, показывая князя.
Поглядев и узнав Брячислава, Гнездило полез в затылок широкой пятерней.
— И впрямь наш князь! — протянул он. — Чудеса! Пойтить княгинюшке поведать?
Кто-то из дружинников тут же сорвался с места, но воевода удержал его окриком — чему радоваться-то? Тому, что князь жив и обиды в чужом стане не терпит?.. А под стеной происходило кое-что интересное.
Брячислав спорил с князьями, отстаивая свой город. Шедшие усмирять полочан, Вячеслав и Андрей соглашались было, но многие бояре и воеводы во главе с Ольбегом Ратиборычем жаждали примерно наказать изяславльцев — мол, возьмём город, так и сами обогатимся, и весть дойдёт до Полоцка. Тогда князь Давид Всеславьич присмиреет и признает руку Киева. Если бы не князья и не волынский тысяцкий Вратислав, Ольбег Ратиборыч сумел бы настоять на своём. Но четверо князей с ближними дружинниками поехали к городским воротам.
— Князь! Это же князь! — Тут уже все, кто был на стене, узнали Брячислава Давидича. Тот покосился на Изяслава и выехал вперёд.
— Эй! — крикнул он. — Воеводу моего Гнёзд ил у сыщите!
— Тута я, — сразу откликнулся тот. — Чего молвишь, княже?
— В стане Мономашичей ни мне, ни воям моим никакой обиды не чинится, — сказал Брячислав. — Не желая крови, князья хотят, чтоб Изяславль добром открыл ворота. Тогда и осада будет снята.
К Гнездиле успели присоединиться двое-трое бояр. Они быстро посовещались, и воевода снова высунулся из бойницы.
— Коли ты приказываешь, княже, мы ворота хоть сейчас отопрём! — крикнул он. — Да только как бы кияне не стали нас грабить! В Минске-то они, помню...
Гнездило был ровесником Давида Всеславьича и с юности запомнил, как горел по приказу Мономаха Минск.
Брячислав посмотрел на князей:
— Готовы ли вы дать мне в этом слово?
— Я готов, — быстро согласился Андрей, по доброте душевной заранее согласный на любой мирный исход. — И даже пошлю своего воеводу, чтоб защищал твою жену. Ксения Мстиславна мне как-никак сыновница.
— Ия тоже, — кивнул Вячеслав, — пошлю своих людей.
Изяслав, помня Ольбега Ратиборыча и его жажду грабежей, промолчал.
— Князья Мономашичи дают слово! — прокричал Гнездиле Брячислав.
Час спустя ворота Изяславля отворились, и во главе соединённых дружин тысяцкого Братислава и воеводы Иванка в город въехал Брячислав Давидич.
Люди встречали его как освободителя. Многие, памятуя жестокость Мономаха и уверенные, что сыновья пошли в отца, готовились стоять насмерть и с восторгом принимали сдачу. Город не будет разграблен и сожжён! Его жители не изведают рабства! Их имение не будет пущено по ветру и сотни жизней не прервутся!
Бояре кланялись князьям. Ксения Мстиславна, натерпевшаяся за дни осады — она знала, что город воюют её родичи, — с радостным визгом повисла на шее мужа и расцеловалась с братом Изяславом, ради встречи и примирения закатив пир. Для полков выставили несколько бочек мёда и вина, забили быков, овец и коней. Дружины Братислава и Иванки кормили на княжьем дворе.
И только Ольбег Ратиборыч был недоволен. Он и многие простые вой, которые шли на войну и обещали родным и близким принести добычу. Что грабить придётся своих же русских людей, мало кто задумывался — главное, чтобы тебя не убили, а там хоть трава не расти! Коли не все князья понимали Русь единым целым, что говорить о смердах и чёрном люде! Ратники поварчивали, что, дескать, изяславльцы поскупились — за то, что избавились от беды, они должны были не десяток бочек выставить, а поить все полки допьяна и кормить до отвала.
Ольбег Ратиборыч, понимая, что против князя идти опасно, лишь подначивал горячие головы — вы, мол, могли всё это взять, а теперь вам ни прибытка, ни чести. Даром только время потеряли. Мол, князья и так своё возьмут, а смерд опять ни с чем. Нас больше, уступили князья скрепя сердце. Сами небось локти кусают, на тех, кто решит их дело доделать, гневаться не станут. Он-де, боярин Ольбег, такие слова по княжьему наущению молвит. Мол, князьям крестное целование нарушать грех, а простые вои слова не давали. Князья-то и отроков своих послали в детинец для отвода глаз — чтоб после не возводили напраслины.
И уговорил! Нашлись люди, недовольные решением князей! Зелено вино сделало своё дело. И перед рассветом сотни ратников кинулись в Изяславль.
Стражи, перемирия ради, сильной не было, а те ратники, что стояли в дозоре, только и успели, что поднять тревогу. Порушив ворота, кияне с криками ворвались в город. Ночные улицы озарились огнями, послышался крик, звон оружия.
Перед рассветом сон самый сладкий. Брячислав заснул в объятиях молодой жены, утомлённый ласками, а пробудился от крика Михрюты, что колотил в дверь ложницы рукоятью меча:
— Князь! Беда!
Брячислав скатился с постели, ощупью отыскивая порты:
— Чего стряслось?
— Кияне в городе! Жгут и грабят!
Вскрикнула Ксения. Брячислав кинулся к окошку, откинул ставенку — и ахнул.
Вставал рассвет, но ярче первых лучей солнца над половиной города полыхало зарево — где-то в предместьях жгли избы. Княжеское подворье полнилось шумом и гамом.
— Княже! Они уже у детинца! — кричал Михрюта.
Ксения, как была, в одной сорочке, босая, простоволосая, птицей выскочила из постели и, отперев двери, ринулась в детскую — к Васильку. Брячислав замешкался ровно настолько, чтобы одеться и отыскать оружие.
Кияне и правда уже стучали топорами в тяжёлые створки ворот. Через стену метали стрелы и камни. Отроки Братислава и Иванка Захарьича, смешавшись с изяславльцами, с каменными лицами ждали сечи. Никто не верил, что придётся биться со своими. Но был приказ, и когда Брячислав встал среди них, стеной пошли вперёд.
Брячислав первым врубился в ряды врага. Дружинники шли за ним. И сражались против своих, и убивали, и гибли сами до тех пор, пока до остальных князей не дошла весть о ночном нападении. Вячеслав и Андрей подняли оставшихся ратников, с двух сторон вошли в Изяславль и разметали грабителей.
Тем временем остальные князья шли по земле Всеславьичей, не утруждая себя снисходительностью и жалостью к врагам, и полочане дрогнули. В стольном граде Всеславьичей ударило вечевое било, созывая народ на площадь перед Софией Полоцкой. Людство порешило — все беды земля терпит от князей. И не только от тех, что сейчас идут по ней с огнём и мечом, но и от своих, природных. Давид Всеславьич не сумел сберечь свою землю от нашествия — так долой его!
Полоцкий князь в те поры пребывал в горести. Вестей от сына Брячислава не было, что сотворилось в Изяславле, он узнал от гонца, а тот переврал с перепугу, и, по его словам, выходило, что князья обманом вынудили князя отпереть ворота, чтобы потом разграбить город. И когда горожане выкрикнули ему на вече: «Не люб!» — спорить не стал. Собрал верную дружину и уехал.
В тот же день Полоцк отправил гонцов сразу в две стороны. Одни помчались в Борисов, звать на княжение сына Всеслава Чародея, Рогволода, а другие, во главе с полоцким тысяцким Никодимом, поспешили в Киев.
Когда Мстиславу донесли, что в стольный град прибыли полочане и кланяются ему, он не мог сдержать гордой улыбки. Мог ли мечтать отец Мономах и дед Всеволод Ярославич вместе с братьями своими, что настанет время — и гордые полочане склонят головы! Как же велик Киев и его князь, что заставил признать свою силу!
Мстислав принял послов в большой палате. Усевшись на золотой стол в парадном облачении, долго томил бояр, стоявших перед ним без шапок. Судя по платью, Полоцк прислал своих самых именитых людей.
— Что скажете, гости полоцкие? — наконец молвил Мстислав. — С чем пожаловали?
— Милости твоей просим, княже. — Тысяцкий Никодим согнулся в глубоком поклоне. — Отзови свои полки, не вели зорить землю нашу! Не иди на нас войной!
— Что я пошёл войной, за то вашего князя благодарите! — ответил Мстислав. — Давид Всеславьич в моей руке не ходит, слова моего не слушает, вот и порешил я покарать его за самовольство. Ныне я — великий князь всея Руси, а Полоцк — русский город. В Минске киевский посадник сидит. И, коли хотите мира и покоя, должны вы Киева слушаться, как было от дедов-прадедов заповедано, ибо и сам Полоцк прадеду вашего князя Киевом дарован. И Киев же может его в любой час отнять!
— Да мы понимаем, понимаем, княже! — загомонили послы, кланяясь вразнобой. — Милости твоей просим!
— Покуда Давид Всеславьич в Полоцке сидит, не видать вам моей милости.
— Так, ежели прикажешь, княже, — Никодим выступил вперёд, — мы его изгоним! Наше, полоцкое, вече решило, что у Всеслава Чародея много сынов было. Иные уж померли, а иные живы. У Давида Всеславьича брат есть, Рогволод, княжит он в Борисове. Так, ежели будет твоё повеление, мы Рогволод а из Борисова и посадим заместо Давида.
Мстислав ненадолго задумался. Дело было простым. Слишком много расплодилось Всеславовя племени — семь сынов, а земли мало. Вот и шли внуки Чародея воевать окраины Руси, чтоб хоть на версту, а взять поболее. Сыновья тоже долго меж собой грызлись и до сих пор ещё не перемирились. Коли Киев поддержит одного князя в притязаниях на полоцкий стол этот князь ему в рот смотреть будет и детей к тому приохотит.
Добро, кивнул Мстислав. — Зовите на княжение Рогволода Всеславьича, да пущай он пред моим сыном и мужами моими в Святой Софии крест целует, что будет до конца дней своих держать руку Киева и во всём его слушаться!
Обрадованные послы уехали обнадёживать народ. Полочане с восторгом приняли Рогволода, и тот согласился дать любую клятву, получая взамен возможность посидеть на столе отца и деда. На клятве в Софийском соборе присутствовал Изяслав — Мстислав всё-таки не доверял полочанам и посадил любимого сына в Минске вечным сторожем и напоминанием Рогволоду и всему его роду о данной клятве.
В год возвращения в Новгород Всеволода Мстиславича зима стояла долгая. Ещё на Млсленицу мели метели и валил снег. Месяц березозол природа встречала под снежным покрывалом, и напрасно кликали на пригорках девушки:
Снег лежал до Яковлева дня. Когда же он стаял, в Волхове поднялась такая большая вода, что залила поймы и многие пашни, на которых не только не смогли вовремя высеять яровые, но замокли и погибли озимые. Отсеялись на уцелевших от потопа клоках земли, глядя на тощий колос, селяне гадали, дотянут ли до новины.
Вышло, что не дотянут. Мало того что колос был тощим и местами больным — зимой ранние заморозки убили часть вереши и всю озимь. Новая зима началась голодной. Уже к Святкам осьмина ржи стоила полгривны. А к концу зимы, когда в сёлах подъедали последние припасы и уже с нетерпением ждали, когда вскроется ото снега земля, стало ещё хуже. С отчаяния и без надежды дотянуть до урожая многие селяне почали запасы семян, а те, кто не мог добыть зерна, соскребали с лип и берёз кору, толкли и подмешивали в муку.
У храмов толпами стояли нищие. Их стало не в пример больше — те, кому нечего было есть, относили на торг последнее, закладывали чуть не самую душу, чтобы потом в рубище просить подаяния. Они тянули дрожащие руки к богомольцам и молили подать хоть корочку. Многие, кто мог и успел, вовсе покинули город ещё прошлым летом, когда хлеб только-только начал дорожать. И сейчас на окраинах города попадались пустые дома — хозяева где уехали, где перемерли.
Невесел ворочался Ставр от княжьего терема. Снова усевшись на новгородский стол, Всеволод Мстиславич принял все условия боярской думы и жил тихо-мирно, привечая тех, кого сам Новгород возвысил, и не ставя своих мужей без совета с думцами. Вот и Ставр, возвысившийся во дни недолгого княжения Ивора Всеволодича, сохранил высокое звание, снова став сотским. Старый боярин ехал, не глядя ни на кого, и только возле новой церкви Иоанна Предтечи, заложенной Всеволодом в честь небесного покровителя своего сына, задержал коня и перекрестился на купола.
Углядев богатый наряд боярина, доброго, сытого коня и пятерых отроков охраны, нищие всей толпой ринулись к нему.
— Милостивец! Господин! — зазвенели надрывные голоса. — Подай! Одели! Пожалуй!.. Век за тебя Бога...
Ставр бросил косой взгляд через плечо. Валдис Жизномирич, раздавшийся в плечах витязь, любимец боярина и его правая рука, полез в калиту и метнул на дорогу пригоршню резан и ногат. Нищие, бранясь и молясь одновременно, бросились подбирать подачку.
— Молитесь за выздоровление княжича! — крикнул Ставр Гордятич, но его мало кто услышал — на площади перед храмом вовсю шла драка.
До терема боярин доехал в молчании, ни на кого не глядя, спешился и прошёл в горницу. Василиса не вышла встречать мужа, и он остановил попавшуюся на пути девку:
— Что боярыня?
— С сынком она, — поклонилась девка. — Позвать?
— Поди. Сам схожу.
Нерадостно было в дому Ставра. Боярин и его семья не голодали, припасов должно было хватить ещё на один худой год. Всю осень и начало зимы Ставр оделял страждущих житом, давая в рост — коли займёшь сейчас мешок, с нового урожая отдашь два. Крестьяне его деревенек плакались, слали жалостливые грамотки, — мол, погибаем, смилуйся, родимец, — но шли в кабалу. Лучше в боярской неволе хлеб есть, чем на свободе умирать голодной смертью! Ставру бы радоваться да считать, насколько прибыло у него закупов да холопов, что готовы ради него днём и ночью гнуть спину, а он был печален. И не из-за хвори четырёхлетнего Всеволодича — в те самые поры заболел его сын.
На другой год после возвращения Ставра из киевских порубов Василиса родила мальчика. Когда она плавала по терему утицей, бережно неся чрево, боярин не находил себе места — неспроста лишилась длинных кос его жена. Как бы не был этот младенец сыном Мономаха! Но прошло время, и стало ясно, что сын, названный Гюрятой, в крещении Юрием, пошёл в Ставра — как говорят, голос к голосу, волос к волосу. Днями должно было ему сравняться десять лет.
Но вчера мальчишка весело бегал с дворовыми приятелями на реку смотреть на небывало большой разлив Волхова и свалился со льдины в воду. Теперь лежал пластом, с мокрыми от испарины волосами, и старая знахарка каждый день поила его целебными взварами и шептала что-то гнусавым голосом. Знахарке в те дни было раздолье — чуть ли не в каждом доме хворали дети, и не было дня, чтоб её не звали к больному. Ставр подозревал, что старая карга просто наживается на чужой беде, но Василиса верила.
Прислушиваясь к звукам из-за двери, Ставр постоял перед каморой, где хворал сын, а потом толкнул дверь. Василиса встрепенулась навстречу мужу.
— Как он? — Ставр глянул на разметавшегося под толстой медвежьей полстью мальчика. Даже отсюда было видно, что он весь горит.
— Как прежде. Явдоха приходила, корень девясила дала. Да велела в бане выпарить.
— Уж парили!
— Ещё велела батюшке-Волхову поклониться, чтоб унёс Гюргины хвори.
— Непотребство это, — покачал головой Ставр.
— Я тебя ждала, чтоб сходить. Боялась Гюрятку одного оставить.
— Хороша из меня сиделка! — невесело усмехнулся Ставр. Наклонился над спящим сыном, вгляделся в лицо. — Велгу покличь — пущай сидит.
— Кликну.
Василиса позвала холопку, и супруги вышли из каморы. Боярыня суетилась, покрикивая на дворню, чтоб подали обеда. Пока муж ел, Василиса сидела подле, подперев щёку ладонью и глядя на его лицо. Всё было за те годы, что жили вместе. Не раз Ставр даже батогом на жену замахивался, грозился убить. Да и она спуску не давала. А теперь, с болезнью сына, стали относиться друг к другу нежнее и терпимее, чем во дни сватовства.
— У князя что? — выждав, когда Ставр отвалится от стола, спросила Василиса.
— Худо. Княжич хворает.
— Никак, тоже простыл?
— А кто его знает! Он давно слабый был, а надысь вовсе слёг. Княгиня аж почернела вся. Князь тоже сам не свой.
— Вот ещё беда-то, — по-бабьи пожалела княгиню боярыня.
— В думе неспокойно, — продолжал Ставр, зная, что у Василисы язык короток и дальше этих стен любое слово не выйдет. — Заместо Мирослава Гюрятинича кричат на посадничество Завида Дмитрича. Уж Якун Мирославич как за отца стоял — всё одно одолели. Сызнова посадят на наши шеи княжьего доброхота. Завид-то Всеволоду Мстиславичу вроде как родич получается. Особливо теперь, когда дочь его в Киеве девку родила!
Это было правдой. Агаша Завидична зимой разродилась долгожданной дочкой, названной Ефросиньей. Отец и брат молодой княгини ходили гоголями и обросли таким числом сторонников, что только держись! Вот и получилось, что Князевы доброхоты сызнова перетянули в думе тех, кто стоял за новгородские вольности.
— Ну да ничего, — бросил Ставр, глядя на окошко. — Ишшо поглядим, чей верх будет!
Невесёлые времена настали в Новгороде. Зима миновала, пришла весна, за горами-долами уже мерещилось лето. Пора было пахать-сеять, и крестьяне, вздыхая о том, сколько придётся отдать урожая, впрягали в сохи отощавших, еле держащихся на ногах лошадок и гнали их на ниву. Высоко разлившийся Волхов подтопил поля, замокла часть озимых, да и яровые кое-где высеяли позже срока. Народ качал головами, ожидая ещё один голодный год. И всё больше новгородцев собирали пожитки и уезжали прочь. Пополнились ремесленным и крестьянским людом города и сёла на Смоленщине, близ Пскова и возле самого Витебска и Усвята. В довершение всего в начале лета преставился епископ Кюрьяк и расхворался недавно выбранный посадником Завид Дмитрии.
Валдис Жизномирич ехал с боярским поручением. К ночи Гюряте Ставровичу стало так худо, что Василиса заголосила по сыну, как по покойнику. Велга кое-как отпоила боярича отваром хвоща, и мальчик затих. А Валдиса погнали через весь город к лекарю, потому как прежняя знахарка куда-то исчезла — то ли померла, то ли убежала из города.
Лето не принесло радости Новгороду. Голод стал ещё сильнее. Люди ели кору и лист липы и берёзы, мох и солому с крыш, забивали скотину — ели даже конину и собак. Мальчишки ловили грачей и скворцов, били камнями голубей и кошек. От непривычной пищи — иная солома года два лежала на крыше сарая и успевала заплесневеть — у многих случались отравления.
Жизномирич поехал кружным путём мимо дома, где когда-то жили мать с отцом. После смерти отца мать стала ключницей у боярина, а дом продали. Юноша часто проезжал мимо. Ему всё казалось, что дом не рад новым жильцам.
Завернув за угол и уже высматривая новые, кленовые, ворота, навешанные взамен старых, ставленных отцом, Жизномирич сперва решил, что ошибся. Ворот не было!
Жизномирич подъехал ближе и ахнул. Ворота были на месте, но распахнутые настежь. В проёме стояли чужие дровни, запряжённые усталым конём. А какие-то люди деловито и споро выносили со двора мёртвое тело. Ещё два уже лежали в дровнях — старик и женщина.
Валдис немного знал новых хозяев отцова дома, поэтому не подивился, когда рядом с женщиной положили сперва одного, потом другого ребёнка, а после старуху. Хозяин, его жена, сноха и двое внуков. Муж исчез ещё прежде — куда, Жизномирич не знал. Он молча наблюдал, пока наймиты, нарочно ездившие по улицам и подбиравшие трупы умерших от голода, не уложат все тела и не выедут со двора. Потом снял шапку и перекрестился, взглядом провожая людей в последний путь. Пустой дом остался стоять с распахнутыми воротами. Сейчас вор мог польститься разве что на съестное или что-то действительно ценное. Но если от голода умерла вся семья, значит, отсюда уже вынесли всё.
Вздохнув, Валдис продолжил путь.
Лекарь жил недалеко от церкви Святого Николы, той, что дважды горела, пока её строили. Жизномирич застал его за сборами. Ещё молодой, но уже седой, с усталыми воспалёнными глазами, человек взглянул куда-то поверх головы всадника.
— Спешу я, — коротко молвил он. — Погоди до вечера.
— Недосуг мне ждать. Едем сейчас! Я за тобой нарочно приехал!
— Так за мной тоже приезжали нарочно. Там тоже недосуг ждать.
— Так они приехали и уехали. — Валдис не заметил ни возка, ни всадников. — А я тебя на коне домчу.
Он держал в поводу заводного коня — толстого рыжего мерина.
— Сумеешь помочь — господин мой тебе этого коня подарит, да ещё оделит житом. Едем скорее!
— За кого просишь-то?
— Боярина Ставра Гордятича сын хворает. Грудь у него горит, дышать не может.
— Ставра Гордятича, говоришь? — прищурился лекарь. — Ну, добро.
Он неумело влез на спину мерина. Жизномирич погнал коней самой короткой дорогой — и потому, что без того задержался в пути, и потому, что лекарь уж слишком плохо сидел в седле: того и гляди, свалится!
Кони торопились тряской рысью. Лекарь отчаянно цеплялся за конскую гриву и уже, верно, ругал себя, что не устоял перед напором боярского отрока. Валдис спешил. От благополучия семьи Ставра зависела и его жизнь.
И всё-таки он сдержал коня, когда на набережной заметил какую-то суету и воздух прорезал слезливый девичий крик:
— Мамонька! Не надо, мамонька!
У пристани стояла купеческая ладья. Большая вода спала, и можно было плыть. Купец отсчитывал гривны в руки женщины, но та даже не смотрела на них — она провожала глазами девушку, которую двое помощников купца заталкивали на ладью.
Такое случалось часто — чтобы прокормить младших детей, родители продавали старших. Иные отводили отроков на боярские дворы, а эта женщина решила, видимо, продать дочь заезжим купцам. Девушка была светлокосая, и Валдис резко поворотил коня.
— Погодь, человече, — крикнул он, подъезжая, — куда девку увозите?
— Моя девка! Я купил! — ответил купец, подбоченясь. — Серебряными гривнами плачено!
— Покажи товар!
Девка вытаращила глаза. Купец — тоже:
— Покупаешь?
— Сколько просишь?
— Пятнадцать гривен!
— Милостивец, — ахнула женщина, — а мне только десять уплатил!
— Поди, поди. — Тот толкнул её прочь. — Мне тоже свою выгоду блюсти надо!.. Пятнадцать гривен прошу! Недорого!
Жизномирич не возил с собой больших денег, поэтому к калите пришлось добавить перстень, который он носил для красы. Купец придирчиво осмотрел гранёный камень и кивнул:
— По рукам!
Нагнувшись с седла, Жизномирич подхватил девку, посадил позади себя на коня и поскакал прочь. Девка рыдала, цепляясь за его пояс.
На Ставровом подворье лекаря сразу чуть не под руки проводили к Гюряте. Сам Валдис, ссадив девку с коня, пошёл отыскивать мать.
Велгу он нашёл в поварне — ключница смотрела, как девки месят тесто и не отсыпают ли муку, чтобы потом потихоньку продать за углом. Когда мать выпрямилась навстречу сыну, тот указал на девушку.
— Вот, — засмущался он, — я... купил её... мать...
Велга посмотрела на девушку и по тому, как держал её за локоть сын, поняла, что Валдис привёл в дом не простую рабу.
— Садись, — указала на лавку. — Есть-то хочешь?
Девка только застенчиво покивала головой и набросилась на остывшую похлёбку, как будто за нею гнались. Валдис сидел рядом, озираясь по сторонам, а Велга устроилась напротив и, подперев рукой щёку, вспоминала прошлое. Когда-то давно молодой княжий дружинник Жизномир привёл в дом испуганную холопку, и старая Клуха налила ей просяной похлёбки. Могла ли Велга тогда знать, что случится на её веку? И эта девушка пока ещё ничего не знает. Ведает только одна Велга — пройдут годы, и, возможно придётся этой девушке однажды встречать невесту своего сына!
Лекаря в тот день ждали не где-нибудь, а в княжеских палатах, на Городище. Но гонец не стал ждать, и лекаря перехватил Жизномирич. Напрасно княгиня Анна каждую минуту звала девок поглядеть, не идёт ли. Напрасно корил незадачливого гонца Всеволод Мстиславич и посылал его к Никол иной церкви вдругорядь. Лекарь сыскался только ближе к вечеру. Начиналась ночь, когда он наконец оказался на княжьем дворе.
А Василиса Микулишна до рассвета сидела над сыном, не веря своим глазам. Лекарь оказался просто чародеем, мальчик стремительно пошёл на поправку. Уже через два дня он садился на постели и жадно смотрел на окно, мечтая выбежать поиграть. Боярский двор веселился, и не сразу до Ставра и его семьи дошла весть, что в те же дни умер маленький княжич Иван-Ивор Всеволодович, внук Мстислава и правнук Владимира Мономаха.
Весть о смерти первого внука — дети от дочерей не в счёт! — Мстислав получил в разгар лета, почти одновременно с вестями о других смертях. Запричитала Агаша Завидична, молодая княгиня, узнав о смерти отца. Из Полоцка почти одновременно пришли две вести — сперва умер князь Рогволод Всеславьич, оставивший княжение брату Борису, а вскоре преставился и тот. Полоцкий стол снова оказался в руках Давида Всеславьича.
Мстиславу в те дни некогда было грустить. Слегка оправившись после предыдущих поражений, половецкий хан Боняк снова собирался идти на Русь, и лишь благодаря случайности Киев вовремя узнал о нападении. Переяславльская земля встала на дыбы. Курск, где заместо Изяслава Мстиславича сидел посадником Ольбег Ратиборыч, тоже. Киев спешно созывал ополчение, и гонцы помчались в Туров, Городец, Пинск, Клецк и Смоленск.
Послали грамоты в Минск и Полоцк. Изяслав тут же засобирался и выступил в поход, спеша до наступления распутицы соединиться с отцовыми войсками. А от Давида Всеславьича вестей не было так долго, что уже устали ждать.
Весть из Полоцка пришла в начале зимы, когда киевский князь с союзниками двинулся в поход. Гонец догнал Мстислава Владимирича, когда полки шли вдоль берега Днепра и подходили к Чучинскому броду. Немолодой дружинник-полочанин с поклоном вручил князю грамоту и, развернувшись, поскакал прочь.
Князь порвал шнурок, развернул пергамент.
— «Вы с Боняком шелудивым здравствуйте оба и управляйтесь сами, а нам и дома есть что делать!» — прочёл он.
— Так и сказано? — удивился Изяслав, сбоку пытаясь заглянуть в пергамент.
— Псы поганые! — Мстислав в сердцах отшвырнул грамоту. — Вечно козни точат! Что ни сотвори, всё наперекор вершат! Ну я им попомню!
— Мы не должны этого так оставить, — сказал Вячеслав Туровский. — Не иначе как Всеславьичи с половцами сговорились.
— Сперва Олег Святославич, теперь Давид Всеславьич? — покачал головой Ольбег Ратиборыч.
— Всеволод мне верен, — отрезал Мстислав. — Его половецкая родня мир держит. Они-то о Боняке и упредили. А полочане... Иродово племя! Ну, доберусь я до вас! Дайте только из похода воротиться!
Ольбег Ратиборыч сразу понял, что это значит, и довольно заулыбался в бороду.
Досада на полоцких князей у Мстислава была велика, и половцы сразу почувствовали её на себе. Когда на пятый день после переправы через Ворсклу дозорные закричали: «Половцы близко!» — киевский князь подхватился и заторопил воинов. И первым бросился в битву и рубил половцев так, как рубил бы непокорных князей.
За первым боем последовал второй, третий. Растянувшись по степи, русские брали вежу[23] за вежей. Небольшие орды, встававшие на пути, не выдерживали натиска и гибли одна за другой. Не останавливаясь, полки дошли до Дона, по льду переправились на тот берег и двинулись дальше. Только широкая полноводная Волга, вставшая на пути русских дружин, остановила полный разгром половцев. Кое-кто из князей предлагал переправляться и идти дальше, но за Волгой лежала незнакомая земля. В тамошние степи ещё никто из русских по своей воле не ходил. Именно оттуда в прежние годы накатывались сперва былинные обры, потом хазары, печенеги и торки, а вслед им половцы. Неизвестно, какие ещё народы таятся на том берегу. Да и зима подходила к концу, а наполненный добычей обоз еле двигался. И Мстислав повернул назад.
Вернулись в разгар весны, уже в Посемье бросив бесполезные сани и меся грязь. Князья, пришедшие из Турова, Клёцка, Городца и Смоленска, ворочались по домам в распутицу. Отправился было и Изяслав, но Мстислав удержал сына.
— Не спеши, — сказал он. — Ты мне нужен. Я ещё не покончил всех дел с полоцкими князьями.
Изяслав согласно кивнул. Он сидел в Минске под боком у мятежных князей и лучше кого бы то ни было ведал, что творится в тех местах.
— Пойдёшь позже. В подмогу дам тебе киевские полки. Передашь Давиду и родичам его, всем кривским князьям — Ростиславу со Святославом, и Рогволодовичам, и Василию Борисычу, что желаю видеть их в Киеве немедля! А почто зову — то тебе знать не велено.
Сын не пытался выспросить отца.
— И Брячислава Давидича тоже? — забеспокоился он только о девере.
— Его особливо. И скажи, пущай за жизнь свою не тревожатся. Я не Святополк Изяславич, чтоб казнить и слепить братьев своих, — отрезал Мстислав, но лицо у него было в тот час таким, что Изяслав порадовался, что не о нём думы отца.
Толком не передохнув после выхода в Степь, Киевщина снова забурлила. Будучи по примеру отца рачительным хозяином, Мстислав отправил большую часть смердов по домам, пахать и сеять, но все дружины оставил при себе. Да и мастеровых из ополчения тоже не спешил распускать по домам, благо половецкого добра захватили столько, что можно было прокормить и втрое большее войско. Выжидая благоприятного часа, киевский князь стягивал к полоцким землям полки из Владимира-Волынского и с Погорины.
Агаша Завидична, всю зиму спавшая вполглаза и денно и нощно молившаяся за Мстислава, в дни, оставшиеся до новой войны, ходила сама не своя. С боярынями сделалась молчалива и слезлива, не радовала даже маленькая дочка. Агаша рассеянно слушала лепет годовалой Фросеньки. И только ночами княгиня оживала и страстно прижималась к мужу.
— Мстиша, Мстиша, — шептала она, как заклинание, поглаживая его полуседые волосы.
— Ну что тебе?
— Поберёг бы себя, Мстиша. Ну на что тебе новый поход? Ведь супротив своих идёшь!
— Полочане себя врагами Руси выказали! Мне верно донесли, что они вошли в союз с Боняком. А с ним их свёл черниговский князь.
— Всеволод? Рогнедин муж?
— Дай срок, и с ним разберусь! Приструню! Коль не будет в моей воле ходить, отниму Чернигов и ворочу его Ярославу Святославичу! Вот помяни моё слово, Агаша! Только ворочусь из Полоцка — сразу и прогоню Ольжича! Кто мне поперёк слово скажет? Кто — великий князь?
— Ты, Мстиша, ты, — шептала Агаша и тянулась обнять мужа. — Только побереги себя в бою!
После родов она стала горяча и ласкова, и Мстислав отзывался на ласки жены...
Несколько дней спустя, когда подсохли дороги и смерды почти везде отсеяли и отпахали, киевские полки выступили в поход. В подмогу им выступил Смоленск, отрезая Полоцк от Чернигова. Дружинников вели в бой Изяслав Мстиславич со стрыем Вячеславом Владимировичем и Ростислав Мстиславич. Сам великий князь остался в Киеве. Не из-за того, что Агаша просила не ходить, и не из-за того, что накинулась хворь, поймавшая князя ещё в Половецкой Степи — просто был уверен, что полочане дрогнут и сами придут на поклон.
Так и случилось. Рати с трёх сторон — от Киева, Владимира-Волынского и Смоленска — наступали, разоряя сёла и беря приступом один за другим небольшие городки. Насытившись у половцев, кияне и смольяне придирчиво рылись в добре, зато тащили оставленное до новины жито и волокли домашнюю утварь. Только бояре, которым всё было мало, гнали парубков и девок, мастеровых и селян, добро и скотину. Не участвовавшие в половецком выходе владимирцы в иных деревнях не оставляли даже горшков и тряпья.
Земля застонала. Два года назад уже разорялись окрестности Изяславля и Борисова, Рогожска и Друцка. Многие сёла до сих пор не оправились от тех набегов, и вот новая напасть. А бояре и князья, грабя город за городом, повторяли одно и то же:
— Мы не против Кривской земли — мы против ваших князей воюем. Из-за их измены вы терпите такую беду! Они крамолу куют, а вы страдаете!
Снова в Полоцке ударило вечевое било. Испуганные, уставшие от войн и разорений люди сразу пришли к единому решению.
В терем князя Давида долетали крики и шум толпы. Гостивший в те дни у отца Брячислав прислушивался к голосам.
— Кажись, сюда идут, — неуверенно протянул он.
Давид Всеславьич подошёл к оконцам, выходившим на теремные ворота. Оба князя находились на верху терема и могли видеть толпу, которая с криками придвигалась к воротам. Дружина спешно разбегалась, вставая вдоль стен для защиты князя.
Отец и сын внимательно, затаив дыхание, следили, как на двор ступило трое бояр, предводительствуемые полоцким тысяцким Никифором. Стуча посохами, послы ввалились в горницу и поклонились князьям.
— Давид Всеславьич, — пробасил Никифор, — зовёт тебя Полоцк. Выйди к люду, покажись.
— От меня ли ждут решения? Иль уже решили всё? — Давид Всеславьич не тронулся с места.
— Княже, — Никифор шумно вздохнул, — полочане страшатся Мстиславова разорения. Решено было повестить тебе, дабы шёл ты в Киев на поклон к Мстиславу Мономашичу с домом своим и родом.
— Глаголят люди, что из-за вас, князей, терпит Кривская земля эти обиды, — добавил один из послов. — Урядились бы вы промеж собой, так и нам бы лучше жилось.
— Иди в Киев, князь, — подал голос третий боярин.
Давид Всеславьич оглянулся на оконце. Снаружи гудел полоцкий люд. Снаружи был его Полоцк, город отца и деда, город прадеда, где прабабка Рогнеда приняла позор от Владимира Святославича. Какой позор придётся претерпеть её правнуку?
— Выйди, скажи своё слово, князь, — нарушил молчание Никифор. Давид Всеславьич вздохнул. Как править землёй, которая не хочет видеть его князем? Однажды Полоцк уже выгнал его. Гонит и сейчас, откупаясь его головой за свои беды. Он знал, что согласится, но хотел оттянуть этот миг. Пока он в этой палате, он — князь Полоцка.
Сын Брячислав встретился глазами с отцом.
— Мы должны довериться Мономашичу, — сказал он. — Мстислав Киевский нам родня. Ты помнишь, как обошёлся со мной Изяслав Мстиславич. Ему я верю.
Решение сына перевесило чашу весов, но горечь и недоброе предчувствие остались. Давид Всеславьич медленно вышел на крыльцо...
Будучи старшим в роду, полоцкий князь мог приказать остальным сыновьям и внукам Всеслава Чародея, и потому вскоре все князья снялись с места и пустились в путь навстречу полкам Мстислава Киевского, взяв с собой только небольшие дружины ради достоинства. Верный Михрюта в этом походе был подле Брячислава Давидича.
Давно не собирались вместе все князья Всеславова дома. Младшие, Святослав и Ростислав, вопросительно косились на старшего Давида. Его осиротевшие сыновцы, дети Рогволода, Романа, Бориса и Глеба, смотрели волками. Они боялись, что при дележе уделов их обойдут. Ведь делить будет явно Мстислав Владимирич, а он ни за что не согласится вернуть им Минск. В иное время они бы вцепились друг другу в глотки, но сейчас их связала судьба одной верёвочкой, и Всеславьичам не оставалось ничего другого, кроме как принять свою судьбу.
Все встретились недалеко от Березины — передовые полки киян и полоцкие князья. Сперва полочан заметили дозорные, разъезжавшие во все стороны. Они доложили Изяславу и Вячеславу Туровскому, и когда князья съехались, кияне их уже ждали.
Брячислав Давидич был возле отца в первом ряду князей — как-никак Давид Всеславьич оказался старшим в роду. Из дружинников только Михрюта оказался подле него. Сотник озирался по сторонам, словно окружённый гончими волк.
— Ты чего? — окликнул его Брячислав. — Кого боишься?
— Не любо мне, княже, тут, — сквозь зубы ответил Михрюта. — Вона их сколько. И все зверями смотрят. Обложили — чисто волки! Ну да и мы не лыком шиты!
— Ты почто это? — нахмурился молодой князь. — Мы мириться с ними приехали! Куда меч из ножен тянешь?
Михрюте показалось, что княжеские дружинники обоих князей что-то слишком близко придвинулись к полочанам и даже вроде оттирают их от собственной охраны. Он выдвинулся с конём вперёд, загораживая молодого князя, и наполовину обнажил меч. Киевские дружинники зашевелились, подтягиваясь.
— Это что такое? — раздался громкий голос Вячеслава Владимирича — хоть и любил Мстислав сына, но, зная его вспыльчивый свободолюбивый нрав, главное поведал именно брату, как более старшему и опытному, и Ольбегу Ратиборычу, готовому исполнить любой княжий наказ без споров.
— Почто за меч хватаешься? — напустился Вячеслав на Михрюту. — Мы-то мнили, братья-князья, вы с миром приехали, а ваши люди вона как?
— Взять их! — не выдержал Ратиборыч.
— Что творишь, князь-брат? — успел выкрикнуть Давид Всеславьич. — Мы же мира ради приехали!
— Вот и будет мир.
Киевских дружинников и впрямь оказалось слишком много. Поняв, что дело нечисто, полоцкие ратники схватились за оружие. Со всех сторон застучали мечи о щиты. Кто-то уже упал с коня.
Михрюта, зло оскалившись, крутился в седле, отбиваясь от двух врагов разом. Ему почти удалось прорваться сквозь их строй, он слышал крик Брячислава: «Скачи в Изяславль, Михрюта! Скачи!» Он уже увидел впереди просвет и пригнулся к гриве коня, но тут в спину ударило копьё, и свет померк.
Полоцкие князья не ожидали нападения, и лишь немногие смогли оказать сопротивление. Их сминали числом, выбивали оружие из рук и стаскивали с коней, чтобы тут же закрутить руки за спину и связать. Кого-то из князей уже связали, а кого-то ещё тащили наземь, ещё не все полоцкие дружинники легли мёртвыми, а от обоза уже спешили кузнецы, чтобы поковать пленных князей в железа.
Стряхнув с себя державших его людей, уже закованный, Давид Всеславьич вскинул запястья, зазвенев цепями.
— Зришь ли сие? — выкрикнул он подъехавшему Вячеславу Туровскому. — Господь тебе отомстит за нас! Попомнишь клятвопреступление!
— Я исполняю наказ пославшего меня.
— И Киев ответит! За всё ответит! Попомни!
Брячислав, которого бросили наземь далеко от отца, не сказал ни слова. Лёжа на земле и ощущая на шее холод клёпаного ошейника, от которого к запястьям тянулась цепь, он смотрел на Изяслава Мстиславича. Два года назад всё было по-другому. Мог ли кто тогда знать, как всё обернётся?
Изяслав посмотрел на шурина и отвёл взгляд.
На другой день войско разделилось. Ольбег Ратиборыч с малой дружиной повёз пленных князей в Киев. А Изяслав Мстиславич и Вячеслав Туровский с большей частью войска двинулись дальше по Кривской земле, ибо Изяславу надлежало сесть в Минске и разослать по остальным городам посадников, а также взять и доставить в Киев жён и детей полоцких князей. Мстислав велел не щадить никого.
Нерадостным было возвращение в Киев для Ксении Мстиславны. Вместе со свекровью, княгиней Давидовой, она приехала не гостьей, а пленницей.
Вместе с другими княгинями и их детьми Ксению везли в простом возке, непрестанно справа и слева скакали вооружённые дружинники. С собой разрешили взять добра всего ничего — ларчик с украшениями, сундук с платьем.
В дороге княгиня Давидова плакала и молилась, прося у Господа только одного — чтобы дал увидеться с мужем перед кончиной. Ей казалось, что везут на казнь, и, гладя по голове маленького внука Василька, она горестно вздыхала:
— Ох, сиротиночка! И куда ты головку-то преклонишь? Где тебе придётся жить?.. Неужто заставят по улицам милостыню просить?
— Не плачь, матушка, — пробовала утешать Ксения. — Авось всё образуется.
— Вот ведь судьбинушка горькая, — продолжала причитать княгиня. — И за что казнить невинных-то деточек! Вот нехристь! И терпит же Господь такого ирода!
— Не надо, матушка.
Княжий дружинник, что скакал подле их возка, насторожился, подслушивая хулу на князя.
— Всё образуется. Вот увидишь. Я попробую повидаться с батюшкой. Он не даст нас в обиду!
— За меня, старуху, не проси. Я и в монастыре проживу. За Василька проси. Пущай хоть над ним смилостивится великий князь!
Пленных полочан провозили через боковые, Лядские, ворота. На улицы высыпали толпы народа. Всем хотелось увидеть необычный поезд. Кияне помалкивали. Они видели, что под охраной ратников едут не половецкие ханши и не иноземки, а такие же русские женщины, да многие с малыми ребятишками. Это вызывало недоумение — что происходит и в чём вина женщин и детей?
Всех отвезли в Янчин монастырь на окраине Киева и высадили в тесном, грязном дворе. Княгини с тревогой озиралйсь по сторонам. Жена и дочери Ростислава Всеславьича отшатнулись, когда к ним подковыляла согбенная старушка-монахиня и прошамкала:
— Поди, поди за мной, ягодка!
— Ой, лишенько! Ой, горе-то какое! — запричитала старшая княжна, хватаясь за голову. — Зачем ты меня, мамонька, на свет-то породила! Зачем даровала мне долю злосчастную! Не жить мне на свете белом! Умереть во цвете лет! Ой, за что же мне доля-то такая! За что поругание!
Вслед за нею испуганно заголосили остальные. Ксении самой захотелось заплакать, особенно когда от матерей стали отделять старших сыновей. Женщинам казалось, что сыновей уводят от матерей нарочно, чтобы не видеть их смертный час.
Ксения пересилила себя и, обнимая цепляющегося за неё зарёванного сына, шагнула к боярину, что возглавлял поезд.
— Я Ксения Мстиславна, дочь Мстислава Киевского, — сказала она. — Поведай батюшке, что хочу видеть его и говорить с ним.
Ольбег Ратиборыч, назначенный старшим, посмотрел на княгиню и кивнул.
Миновало несколько наполненных страхом и ожиданием дней. Княгини с детьми жили в монастыре, расселённые в тесные, убогие кельи. Старших сыновей всё-таки увели, и княгини Глебова и Борисова, лишившаяся единственного сына, проливали слёзы. Все были уверены, что жён ждёт постриг. Не меньше страшила судьба мужей, отцов и сыновей.
Ксения жила надеждой. Боярин обещал. Да и Изяслав, прощаясь с сестрой, выказал надежду, что батюшка смилостивится. Великий князь не может забыть про родную дочь. Но дни шли, а Мстислав Мономашич и сам не приезжал, и никого не присылал от своего имени.
Но наконец в один прекрасный день ворота Янчина монастыря отворились. На двор, смущая монахинь, въехали ратники, и боярин Ратиборыч велел через игуменью передать узницам, чтоб собирались. Судьба их была решена.
Тот день был и вправду прекрасен. Несколько дней лили дожди, отвечая настроениям полоцких княгинь, а тут вдруг проглянуло солнце и жарко пригрело землю. Вкусно пахло свежестью и сыростью. Щебетали птицы. Но это не радовало княгинь. Уверенные, что это — их последний день на воле, они отстояли обедню и с плачем расселись в возки.
Их снова провожал весь Киев. Люди ведали что-то, о чём не подозревали узницы. Иные прохожие бежали за возками, княгиням метали резаны и ногаты в милостыню, старухи крестились, шепча молитвы и заговоры, некоторые женщины плакали, а мужики смотрели на дружинников исподлобья.
На пристани возле Днепра ждали три ладьи. Возле них толпились дружинники, корабельщики заняли свои места. На мостках замер, расправив плечи, молодой витязь.
Борис Коломаныч был горд и счастлив. Всё детство и юность его прошли в Киеве, на женской половине дворца. Дед его, Мономах, был слишком занят делами Руси, да и мальчик был слишком мал, чтобы обращали на него внимание. А потому не осталось Мстиславу никаких распоряжений о его судьбе. Сам Мстислав тоже долгое время не замечал сестринича, пока тот не вырос и не стал путаться под ногами. Только тогда великий князь призвал его к себе.
Мало похожий на своего отца, Борис был высок и строен, но неопределённость его положения в Киеве как бы наложила отпечаток на его облик и душу, и перед великим князем стоял обычный человек, в котором только по платью можно было распознать княжича. Мстислав рассматривал его с подозрением — доносили, что Бориса несколько раз видели вблизи княгининой светлицы. Борису едва исполнилось пятнадцать, это был как раз тот возраст, когда мальчик становится мужчиной, впервые вкусив плотских утех. И хотя сомневаться в верности Агаши пока не приходилось, но Мономашич уже чувствовал свой возраст. Ему всё меньше хотелось плотских утех, государственные заботы и недуги давали о себе знать, а Агаша молода. Она может устать ждать его каждую ночь...
— Долго ты, Борис, чужой хлеб, ел, — начал великий князь. — Кормили мы тебя, ничего не прося. Ныне ты вырос, и можно с тебя службу требовать. Скажи, желаешь ли послужить Руси?
Такое начало разговора встревожило юношу.
— Ты сомневаешься во мне, княже? — удивился он. — Али я недостаточно тебе верен?
— Это правда, что худого от тебя до сей поры не видели. Но и добра тоже было мало. Как великий князь всея Руси, порешил я, что настала тебе пора показать, любишь ли ты родину свою.
Родину? Борис родился и вырос на Руси, родным языком считал русский и крестился в православную веру. Но мать ему говорила, чей он сын. Да и многие при Мстиславовом дворе утверждали, что юноша — наследник венгерского короля. Правда, сейчас на престоле двоюродный брат Коломана, Стефан...
— Люблю, — всё же ответил Борис.
— Вот и добро. И как моему верному слуге приказываю — собирайся в далёкий путь. Нечего тебе сидеть в Киеве. По моему приказу вскорости отплывают в Царь-град полоцкие князья, коие есть Руси враги. Не желаю я видеть их в пределах своих, потому и высылаю с жёнами и чадами, дабы даже семени противного не осталось. Ты отправишься с ними — проследишь, чтоб добрались они до Византии и там остались. Император Исаак упреждён, он уверил меня, что ждёт гостей. А справишь дело — и о награде не забуду. Стефан-то уже стар...
Борис опустил голову, смущаясь. Он много думал о венгерском престоле, но терялся в догадках, как ему завоевать трон. Кто знает его в Венгрии? Большинство уверены, что Евфимия Владимировна прижила сына от любовника, но Борис предпочитал верить, что это не так.
— Я буду представлен императору Исааку? — спросил он.
— Да. Как сестринич мой и сын Коломана Венгерского, — кивнул Мстислав, и Борис обрадовался.
...И теперь он стоял у ладьи, глядя, как из возков вылезают пол очанки. Среди них были три княжны — две девушки-невесты, ещё одна девочка лет восьми-девяти. Многие были во вдовьем чёрном одеянии, княгини Глебова, Рогволодова и Борисова вообще успели обрядиться в плащи монахинь, уверенные, что жизнь их кончилась. Успев оплакать уже своих мужей, сыновей и отцов, они устали жаловаться на судьбу, но, когда увидели ладьи и корабельщиков, не сумели сдержать слёзы.
Ксения, неся на руках сына, озиралась по сторонам. Отец так и не встретился с дочерью, но она продолжала надеяться. Может быть, её нарочно держат тут до последнего, чтобы не вселять напрасной надежды в других узниц. А может быть, Мстислав Владимирович просто не знает, как вызволить дочь, не теряя лица. А может быть...
Все мысли исчезли, когда впереди послышались испуганно-радостные крики и рыдания. Рядом вскрикнула и запричитала свекровь. Ксения отвела взгляд от пристани, оглянулась — и сама чуть не закричала в голос.
К причалу подвозили на простых подводах князей. Молодая жена Василька Святославича, вышедшая за князя этой весной, первая, расталкивая охрану, бросилась к мужу и повисла на нём, захлёбываясь от радостных рыданий. Рядом с нею уже обнимала сыновей Ивана и Василько вдова Рогволода Всеславьича. Висли на отце княжны Ростиславны. Княгиня Глебова исступлённо целовала поочерёдно всех троих сыновей.
Среди собравшихся поглазеть киян тоже послышались причитания. Князей сняли с подвод, и семьи смогли встретиться. Ксения добралась до мужа и, когда Брячислав, неловко двигая скованными руками, поднял сына, прижалась к его плечу, крепясь, чтобы не заплакать.
— Что ждёт нас? — всхлипнула она.
— Изгнание. — Брячислав смотрел на готовые к отплытию ладьи. — Не только дома и достатка, не только княжьего достоинства — самой родины лишает нас Мономашич.
Ксения вздрогнула. Она ещё верила отцу, но надежда таяла с каждым мигом. И растаяла совсем, когда все князья кривские с жёнами и детьми оказались на ладьях. При них не было даже слуг — тех, кто захотел бы разделить изгнание, не допустили даже на пристань. Более того — даже простых киян Мстиславовы дружинники не подпускали близко к берегу.
Короткое прощание — последний поклон золотым куполам, видневшимся из-под горы, — завершилось быстро. Гребцы налегли на вёсла, ладьи покачнулись, трогаясь с места. Конная дружина, которая должна была сопровождать ладьи по Днепру до Олешья, сомкнула строй — и долгий путь начался.
Ксении с семьёй выпало плыть на второй ладье. Крепко обнимая сына, она смотрела на удаляющийся берег, почти ничего не различая от заливавших глаза слёз. Брячислав стоял рядом с нею.
— Увидим ли мы ещё раз Русь? — только и промолвил.
Много воды утекло в Византии. Правивший более двадцати лет император Алексей Комнин умер и его сменил сын Исаак, ставший вторым в династии. Был он женат на русской княжне — дочери Володаря Ростиславича Перемышленского. Его младший брат Андроник тоже был тесно связан с Русью — его женой была сестра Ксении Мстиславны Добродея-Евпраксия, называемая здесь Зоей. Вопреки тому что Мстислав Владимирич говорил Борису, Исаак Комнин ничего не знал о том, что вскоре к нему прибудут русские князья с жёнами и детьми. Три ладьи свалились как снег на апельсиновые рощи, но византийский император не уронил своей чести. Все изгнанники были приняты с почётом, каждому определили приличествующее его роду содержание, дали в помощь слуг, а дабы князья не чувствовали себя изгоями, живущими из милости, многим бывшим полоцким владетелям предложили отправиться в армию. На границах империи опять было неспокойно, тревожили турки и половцы, то и дело восставали на юге покорённые племена, и русские князья, имевшие опыт войны с кочевниками, были как нельзя более кстати. Однако, отправляя князей в армию, Исаак не забыл старый, как мир, закон: «Разделяй и властвуй». Мстислав Киевский был очень силён. С ним приходилось считаться, и, ежели он решил, что император справится с ролью тюремщика, надо было оправдать доверие. Опасаясь, что изгнанники пред лицом невзгод объединятся, он послал всех князей в разные места, устроив так, чтобы не только они не могли встретиться, воюя с разными народами на разных рубежах, но и жёны и дети их тоже обитали бы в разных концах города.
Оставался ещё Борис Коломанович. В первые же дни он явился к императору, представился и был хорошо принят им. Дальновидный, как отец, Исаак сразу понял, какая удача выпала ему. Борис был русским по матери, воспитан в русской вере, которая ничем не отличалась от византийской. А король Стефан был стар и часто хворал. Других же наследников не было, ибо единственный, кто мог бы занять трон после смерти, это Бэла, сын герцога Альмоша, убитого Коломаном много лет назад. Пятилетнего мальчика ослепили на глазах матери, которую насильно упекли в монастырь. Теперь он вырос, но невозможно было представить, чтобы слепец стал королём.
Исаак Комнин обратил внимание на Бориса. Если сын Коломана станет королём при поддержке Византии, это сулит большие выгоды...
Уже два года, как у бодричей был новый король — Кнут Лавард, поселившийся в Любеке с женой и двумя дочерьми.
Ингеборга Мстиславна полюбила Любек, его каменные здания, узкие улочки и постоянный пряный прохладный ветер с моря. Любила она и замок, хотя он отличался от терема, где прошло её детство, и больше походил на монастыри. В одном таком монастыре лежала под каменной плитой её мать...
Молодая женщина была счастлива в супружестве. Кнут Бодричский оказался именно такой, как мечтала она ещё девочкой, — красивый, сильный, благородный, добрый... Он уважал свою русскую жену и всегда советовался с нею. Ингеборга была в курсе его дел, но советы давала осторожно, чувствуя, что муж любит сам всё решать. И только однажды воспротивилась его воле.
В том году умер король Дании, оставивший восемнадцать наследников — как законных, так и побочных. Преемником открыто не был назван никто, и наследники, а также все, в чьих жилах текла хоть капля королевской крови, ринулись в Данию в надежде занять опустевший трон. Не устоял от искушения и Кнут. Он был одним из внебрачных сыновей покойного, ещё при жизни отца получил титул принца бодричского, недавно стал королём и мечтал увеличить свои владения, соединив маленькое королевство ободритов с Данией в единое целое. То, что для этого надо устранить остальных претендентов, большая часть которых приходилась ему родственниками, Кнута Лаварда не волновало.
Не беспокоилась за мужа и Ингеборга. Лишь однажды дрогнуло её сердце — когда молодая королева узнала, что в числе претендентов оказался и некий Эйрик. Он тоже был одним из внебрачных принцев, это не являлось чем-то необычайным. Но его женой была Мальфрида Мстиславна, её старшая сестра...
Судьба плохо обошлась с Мальфридой. Выйдя замуж за принца Сигурда, она думала, что сбылись её самые заветные девичьи мечты. Но, став королём после смерти отца, пасынок Маргарет Фридкуллы переменился к молодой жене. Он стал груб и холоден, а потом бросил её с маленькой дочерью, найдя любовь в объятиях другой. Оставшись совсем одна, без помощи и поддержки, Мальфрида уже не ведала, куда податься, но молодой принц Эйрик обратил на неё внимание, и брошенная жена, вдова при живом муже, ответила согласием.
Сёстры не знали друг друга — Ингеборга родилась, когда Мальфрида была уже взрослой, она плохо помнила крошечную девочку на руках у матери. Та была слишком мала, когда Мальфрида навсегда уехала с Руси. Весть о том, что сёстры оказались замужем за побочными братьями, была принята ими прохладно. И так всё и оставалось бы, но Эйрик внезапно воспылал к Кнуту братской любовью и предложил объединить усилия для борьбы за датский трон.
Кнут с готовностью ухватился за это предложение. Тем более что Ингеборга снова была в тягости и надеялась, что после двух дочерей родится мальчик. Кнут мечтал, что если не он, то его сын будет датским королём. Но у Игнеборги предстоящее материнство пробудило совсем другие чувства. Она тревожилась и старалась всё знать о малейших планах и помыслах мужа.
Судьба благоволила к королю ободритов. Он продвигался к своей цели так легко и быстро, что уже можно было строить планы на будущее.
Всё началось с гонца, принёсшего какое-то послание. При въезде в замок он показал перстень с печаткой, и его провели прямо в покои короля. Ингеборга случайно увидела гостя — торопливость, с которой он уединился с её мужем, и то, как долго он не выходил из его покоев, встревожили королеву. Еле дождавшись, когда Кнут отпустит гонца, она сама, без предупреждения, вошла к нему.
Король ободритов сидел над пергаментом.
— Что случилось? От кого тебе пришли вести? — с порога спросила Ингеборга.
Кнут не счёл нужным таиться:
— Прибыл гонец от Эйрика Норвежского. Он предлагает военный союз, чтобы захватить корону Дании.
— Это правда? — Ингеборге почему-то стало страшно.
— Читай сама. — Кнут протянул пергамент.
Выучив язык мужа, как свой собственный, — в доме матери говорили кроме латыни на шведском и английском, поэтому подобная наука далась русской княжне легко, — Ингеборга тем не менее читала плохо, с трудом разбирая буквы. Поэтому она потратила некоторое время, чтобы не только прочесть, но и осмыслить послание.
— Он зовёт меня встретиться и обсудить совместные действия, — сказал Кнут, на всякий случай переводя для жены грамоту.
— Ты поедешь?
— Да. Такой шанс нельзя упускать.
— Кнут, не делай этого! — покачала головой Ингеборга.
— Почему?
— Я боюсь. Я не верю Эйрику. Он обманет тебя.
— С чего это вдруг? Мы пусть и не родные, но братья. И ты сама говорила, что за ним замужем твоя сестра. Он не причинит вреда своему родичу!
— Кнут! — Ингеборга умоляюще сложила руки. — Послушай меня! Я всегда верила тебе, что бы ты ни сделал и ни сказал, но поверь один раз и мне. У нас на Руси бывало и похуже. Вспомни прошедшие века! Брат убивал брата, как Святополк Окаянный — Бориса и Глеба. Брат слепил брата, как Святополк Киевский — Василька. Брат заточал брата в поруб — и тому множество свидетельств. А сколько раз шли войной, сгоняли со столов и высылали!.. И спорили они не из-за земли — у каждого был свой удел. А тут — корона Дании. Не хочет ли Эйрик избавиться от тебя, потому что ты сильнее его и ближе к короне, чем он?
Кнут задумался. Его жена была в курсе всех дел мужа, ибо король ободритов, сам наполовину бодрич по матери, не считал нужным скрывать что-либо. Но сейчас он пожалел, что жена взяла слишком много воли.
— Я не могу не поехать, — сказал он. — Если я останусь, Эйрик решит, что я струсил. Он считает меня сильным — что ж, я буду сильным. Я покажу ему, что такое настоящая сила!
— Кнут!
— Решено, Ингеборга. Я еду. И горе Эйрику, если он задумал дурное. Но ты, — король подошёл к королеве, обнял её за плечи, — если боишься, уезжай.
— Куда?
— Не знаю. Хочешь, на Русь, к отцу. Потому что если вдруг я...
Ингеборга застонала, качая головой. Она не подозревала, что борьба за власть захватила мужа настолько сильно, что ради призрака короны он готов рискнуть жизнью не только своей, но жены, дочерей и ещё не родившегося сына. Стремясь всеми силами оградить его от беды и внушить веру в лучшее, она лихорадочно зашептала:
— Я останусь. Никуда не уеду.
— Ингеборга, — Кнут поцеловал жену в мокрые ресницы, — надо. Ты должна уехать.
— Зачем? куда?
— Я уже говорил — в Киев, к отцу.
Молодая королева отпрянула:
— Ты отсылаешь меня? Я тебе мешаю?
Да, она мешала. Но не тем, что лезла в мужские дела со своими советами. Ингеборга не подозревала, насколько страшна борьба вокруг датской короны. Кнут решился на отчаянный шаг и хотел оградить жену и дочерей от беды, которая могла стрястись с ним самим.
— Так надо, Ингеборга, — только и сказал он. — Ты мне веришь? Я всё это делаю для блага тебя и нашего сына.
Молодая королева опустила голову. Грудь сдавили рыдания.
— Хорошо, Кнут, — прошептала она. — Я сделаю, как ты хочешь. Но, боюсь, это не принесёт радости нам обоим.
Несколько дней спустя кортеж королевы покинул Любек. Сидя в удобном, мягком возке, который предохранял от тряски её чрево, Ингеборга долго смотрела назад, на ставшие такими близкими стены города. Король Кнут некоторое время провожал свою королеву, но на первом повороте остановился и вскинул руку в кожаной перчатке. Ингеборга махнула рукой в ответ. Кнут прижал руку к губам, к сердцу и снова поднял её, словно посылая жене последний привет.
Сердце королевы сжалось от дурного предчувствия. Она откинулась на спинку возка и дала волю слезам.
Нынешний год был нерадостен для Руси. Прошлой зимой Мстислав Владимирич, едва передохнув от половецких выходов и усмирения своих князей, решил помочь старшему сыну Всеволоду в его непрестанной борьбе против дикой литвы. Объединившись с новгородцами, кияне прошлись по литовским городам и весям вдоль и поперёк. Великий князь вспомнил молодость, как ходил на Очелу и брал Медвежью Голову. В походе он снова был молод и не замечал подкрадывающихся недугов. Но на обратном пути, когда шли покорёнными землями, отягощённые завоёванным добром и полоном, подсчитывая удачные барыши, Мстиславу Владимиричу внезапно стало худо. Усталость брала своё. Сердце болело и рвалось в груди. Опасаясь за жизнь великого князя, дружина оторвалась от основного войска киян и пошла короткой дорогой, спеша до распутицы довезти Мстислава до русских земель.
Довезли, и в дороге великий князь сумел отлежаться и прийти в себя, но на предоставленных самим себе киян напали литовцы, мстя за разорённые дома. Нападения никто не ждал — литовцы как с неба свалились. Лишь численный перевес не позволил им одержать победу, но всё равно — отбили большую часть полона и добычи. Многие кияне лишились жизни. И вместо радостной победы в стольном граде царили скорбь и уныние. Победы над половцами приучили русских чувствовать свою силу и неуязвимость, посему это поражение казалось ещё горше.
Мстислав долго хворал. Осознание, что он великий князь и за ним стоит вся Русь, поставило его на ноги, но Мономашич сам понимал, что жить осталось недолго. Он стал редко выезжать со двора, а коли случалось покидать терем, спешил по монастырям. Дома же сидел у окна, читал, по примеру отца, духовные поучительные книги или доглядывал за хозяйством.
В те дни ближайшим другом, советником и потатчиком стала Агаша Завидична. Княгиня самоотверженно выхаживала мужа, не спала ночей, не отходила от его ложа, пока Мстислав болел; и долго после того, как князь встал на ноги, старалась быть подле. Мстислав привык к её тихой помощи, голосу, рукам и улыбке. Нет, он не полюбил её — память о Христине всё ещё жила в сердце, но образ уже стёрся, а черты всё более стали походить на Агашины. В конце концов, миновало десять отнюдь не пустых лет. И когда летом Агаша, сияя от счастья, поведала, что у неё будет ребёнок, Мстислав обрадовался вместе с нею.
Эта весть — появится новая жизнь, ещё один его сын или дочь, о котором надо заботиться, — окончательно поставила князя на ноги. Как и прежде, он стал деятельным, окунулся в заботы, не щадя себя.
Мир вокруг стремительно менялся. В Венгрии умер король Стефан, и на престол при полной поддержке знати взошёл его племянник Бэла, сын Альмоша, младшего брата покойного Коломана. С пяти лет мальчик был слеп, лишённый зрения подозрительным и ревнивым до власти Коломаном. Отец был убит, мать заточена в монастырь. Трудно было представить, что когда-нибудь малолетний слепец станет королём, но Стефан умер — и невозможное свершилось.
Именно этого ждал в Византии Борис Коломанович. Он женился на племяннице императора Исаака Комнина, но дальше этого дело не пошло. У Византии изменились отношения с Венгрией, и Исаак отказал родственнику в военной помощи.
Борис бросился в Польшу. Король Болеслав, хотя был родственником Бэле Венгерскому — матери обоих были родными сёстрами, — к соседу тёплых чувств не питал и согласился посадить на трон Бориса Коломановича.
У слепого короля не было никаких шансов удержать власть. Он был молод, неопытен и доверял свою жизнь другим. Но именно из-за этого доверия — даже не за спиной, а под самым носом слепца можно обделывать свои делишки, и никто ничего не узнает, — соскучившаяся по свободе венгерская знать вцепилась в него мёртвой хваткой. Кроме того, жил ещё слух, что Борис не сын Коломана. Дескать, его настоящим отцом был кто-то из стражников, приставленных ревнивым королём к молодой красивой жене. А в происхождении Бэлы никто не сомневался.
Дыма без огня не бывает. Видя, что скорого исхода дела не предвидится, Болеслав Польский вернулся восвояси, а Борис Коломаныч побитым псом бежал на Русь. Ехать в Византию, где его ждала уже примерявшая в мечтах корону Венгрии жена-гречанка, он не захотел и с повинной головой явился в Киев.
Мстислав принял его без радости, но и без отчуждения. Несколько дней назад, в самом начале нового года, Агаша родила сына, названного Владимиром, в честь Мономаха. Мальчика только-только окрестили, и дворец ещё не отошёл от праздничного пира. Родился внук знаменитого князя, ещё один побег на могучем древе.
Сидя на золотом столе, Мстислав спокойно смотрел на другого Мономахова внука, мысленно сравнивая его со своими сыновьями.
Борис не смел поднять глаз. Время и неудачи изменили его — он стал взрослее, в глубоких глазах появилась усталость. Уезжая из Киева три года назад, он не думал, что судьба так обернётся, и не знал сейчас, куда деваться от стыда и досады.
— Изгнали меня из Венгрии, княже, — еле слышно вымолвил Борис. — Не желают угры видеть меня своим королём.
— Почто так? — Мстислав был спокоен.
— Бог ведает. Может, серебра не хватило. Может, ратной силы...
Мстислав знал, в чём причина. Борис был чужим. В Венгрии его никто не знал и никто в него не верил. Он был одним из самозванцев, которых рождала и ещё немало родит земля. Он мог принести с собой другую веру — венгры были католиками и неприязненно относились к православным. Он попытался захватить власть силой. Но самое главное — потерпел неудачу. Таких не просто не любят — таких презирают.
— И что ты теперь думаешь делать? — нарушил молчание Мстислав.
— Не ведаю, княже, — Борис по-прежнему не поднимал глаз. — Не гони хоть ты.
— Добро, — великий князь пошевелился на стольце, усаживаясь поудобнее. В последнее время он полюбил уют. Рано или поздно болезнь вернётся, и тогда...
— Оставайся, — разрешил он. — Служи Руси верно. И Русь тебя не забудет.
— Благодарствую, княже! — Борис впервые осмелился поднять голову. — Покуда жив буду, стану в твоей руке ходить...
Мстислав поморщился, взмахом руки отсылая Коломаныча прочь. Ему так и слышалось: «В твоей руке буду ходить — только не лишай меня удела в земле». Ещё один князь-изгой — ещё одна головная боль. Их и так слишком много развелось в последнее время. Давидичи, распиханные Всеволодом Ольжичем по дальним городкам. Ярославичи, потомки недавно умершего в Муроме Ярослава Святославича. Эти волками смотрят на Киев за то, что Мстислав просто-напросто забыл об их отце. Всеволодко Давидич Городенский и Всеволод Ярославич Клецкий. Сыновья покойных Ростиславичей... Вон сколько! А теперь ещё и Коломаныч!
Но оказалось, это ещё не всё. Ибо в начале весны, чуть-чуть не попав в распутицу, в отчий дом воротилась Ингеборга. Молодая женщина приехала в Киев рожать. В землях ободритов начиналась война за датскую корону, и поезд и так рисковал, пробираясь по Померании и окраинам литовских земель. К тому же трудно было понять, на чьей стороне Польша, в которую пришлось свернуть, спрямляя путь.
Мстислав принял дочь с распростёртыми объятиями. Он знал о судьбах всех своих детей и внуков — у Всеволода в Новгороде родился второй сын взамен умершего Ивана, названный Мстиславом. В Минске женился и тоже назвал сына Мстиславом Изяслав. Совсем недавно в Смоленске порадовал отца первенцем Ростислав. Пора было подыскивать невест Ярополку и Святополку. Не обошла судьба и дочерей. Правда, не всем из них улыбнулось счастье — но тем ярче светила звезда Ингеборги — королевы ободритов, счастливой жены и матери. А то, что под сердцем она носила ребёнка, радовало и наполняло гордостью душу Мстислава — его дочь родит короля!
— Ингеборга! — воскликнул Мстислав, когда его располневшая дочь, путаясь в полах шубы, вылезла из возка, остановившегося у княжьего крыльца. Когда доложили, кто приехал, великий князь не утерпел и выбежал на крыльцо поглядеть, правда ли сие. Молодая королева радостно вскрикнула и бросилась к отцу в объятия.
Отец и дочь замерли на ступенях, обнимая и разглядывая друг друга. Ингеборга похорошела и ничем не напоминала ту испуганную, дрожащую девочку, которая уезжала из Белгорода тринадцать лет назад. Великий князь тоже изменился, и Ингеборга с новой, материнской, нежностью различала седину в его волосах, потухший взгляд, морщины и прочие признаки старости.
— Откуда ты? — спросил Мстислав. — Какими судьбами?
— Кнут отправил. Погостить, — смогла соврать Ингеборга.
— Погостить? — переспросил князь. — Что-то вид у тебя нерадостный. Случилось чего?
— Нет, — молодая женщина улыбнулась, но через силу.
— Что?
Она вцепилась в плечи отца, склоняя голову к его плечу. Дорога отняла слишком много сил, и внезапно волной накатила такая слабость, что захотелось плакать.
— Беда стряслась? — Мстислав с тревогой встряхнул дочь за локти.
— Ребёнок...
— Эй! Кто там! Бабок зовите! Баню! Живо! — закричал Мстислав. Встреча сменилась предродовыми хлопотами. Помчались топить баню. Послали человека за повитухой, а покамест помогать королеве бросились мамки и няньки, те самые, что ещё недавно присутствовали при родах Агаши.
Мстислав не находил себе места. Впервые его внук рождался так близко — всех прочих он не видел и узнавал об их существовании от гонцов.
Было уже темно, и в городе на ночь закрыли ворота, когда Ингеборга после долгих криков, стонов и слёз родила мальчика. И мать, и дитя были так слабы, что их оставили в бане до рассвета, а потом с великим бережением перенесли на женскую половину дворца, где за роженицей и младенцем стали ухаживать Евфимия Владимировна и Агаша Завидична.
Ингеборга была измучена душой и телом за время трудного пути. Несколько дней она лежала пластом, еле находя силы, чтобы покормить сына. Поэтому гонца принимал сам Мстислав Владимирич.
Тот прискакал из Любека с недоброй вестью. Лишь случайность помешала гонцу настичь королеву в дороге — потерянная подкова. Но пускай бы его конь сломал ногу или вместе со всадником утонул в половодье — такой горькой была его весть.
Кнут Лавард всё-таки встретился с Эйриком Норвежским, и тот предательски убил родственника. Молодой король бодричей погиб за семь дней до рождения сына.
Мстислав долго не решался сказать дочери эту новость, по его приказу и весь двор хранил молчание. Великий князь терзался думами — что делать. Не было сомнений — в Любек Ингеборге возвращаться опасно. Молодая женщина без поддержки не сможет там выжить, особенно когда убийца её мужа, Эйрик Норвежский, рвётся к власти. Сыну суждено отправиться вслед за отцом, а значит, мальчик должен остаться на Руси. Удел ему найдётся.
На том и порешили. Сын Кнута Лаварда был крещён по православному обряду и получил русское имя — Владимир. И это было последнее, что успел свершить Мстислав Мономашич, прозванный впоследствии Великим.
Не стало Мстислава — и не стало мира на Руси. Много сделал Мономашич и брат его Ярополк, в свой черёд ставший великим князем, но все дела их пропали втуне.
Весть о кончине Мстислава прокатилась из конца в конец обитаемого мира. Кто-то порадовался, кто-то огорчился. Тех и других было поровну.
Много радости доставила эта весть полоцким князьям. Умер их недоброхот, можно было возвращаться на родину. И хотя Ярополк Мономашич обещал быть во всём подобен старшему брату, тем же летом бежал на Русь Василько Святославич, один из молодых полоцких княжичей. Да бежал не один — с молодой женой. На удачу, не надеясь воротить себе отцов стол, он рискнул — и снова стал князем. Ободрённые его примером, вскоре стали возвращаться домой и остальные. Сперва оставшиеся к тому времени в живых сыновья Всеслава Чародея — Святослав и Ростислав. После — прочие князья. Единственным, кто не увидел Руси больше никогда, был Давид Всеславьич, умерший на чужбине. Вернулся только его сын Брячислав с женой Ксенией и подросшим Васильком.
По-разному сложилась судьба у трёх сирот, что оставил, умирая, великий князь. Его сын Владимир не смог стать для остальных Мстиславичей по-настоящему родным и до конца жизни носил прозвище Мачешич — сын мачехи. И хотя он получил свой удел, но великим князем и Владимиром Третьим, после Красна Солнышка и Мономаха, стать ему не суждено было.
Не было и короля Бориса Венгерского. Сын Коломана навсегда остался на Руси и сложил голову в распрях Мстиславичей с Ольжичами.
Только у сына Кнута Лаварда жизнь пошла по-иному. Получив русское имя Владимир и живя на Руси, он тем не менее знал о своём происхождении и помнил, что в далёкой Дании его ждёт королевская корона. И когда настал срок, покинул Русь и сумел стать королём Дании Вольдемаром Первым — основателем новой династии.
Но это было много позднее, а пока наступившая семь лет спустя смерть Ярополка многим развязала руки. На Руси началось время усобиц.
1095
1096
1112
1113
1121
1122
РОМАНОВА Галина Львовна родилась в 1970 г. в городе Рязани. Окончила в 1993 г. Сельскохозяйственный институт, работает педагогом на городской станции юннатов.
Литературную деятельность начала в 1995 г. Автор нескольких фантастических и исторических романов, выходивших в различных издательствах.
Исторический роман «Мономашич» — новое произведение писательницы.