Дождь, дождь — весь день, весь вечер, всю ночь, проливной осенний дождь. В сельской глуши, над полями, болотами, вересковыми пустошами льет благоуханный дождь, и ветер несет его капли. Дождь в Лондоне, бурлящий и стекающий по сточным канавам. Свет уличных фонарей, размытый дождем. Полицейский, прохаживающийся в плаще с капюшоном, и дождь, серебряно мерцающий на его плечах. Дождь, дробно отскакивающий от крыш и тротуаров, ласковый дождь, тайно нисходящий на леса и мрачные пустоши. Дождь на Лондонской реке, и косой дождь среди складов, пристаней и причалов. Дождь, проливающийся на пригородные сады, заросшие густо лавром и рододендронами. Дождь льет повсюду — с севера на юг и с востока на запад — так, словно его никогда прежде не было, а теперь он уже никогда больше не перестанет.

Дождь на всех затихших улицах и площадях, во дворах и переулках, в парках и на кладбищах, на каменных лестницах и во всех городских углах и закоулках.

Дождь. Лондон. Конец года, поздняя осень.

Впрочем, мне это казалось очаровательным и безмерно странным. В Африке, Индии, на Дальнем Востоке — в странах, где я провел большую часть своей жизни, — такого дождя не было, сколько я себя помню. Лишь жара и засуха, месяц за месяцем, наступавшие внезапно после муссонных ливней, когда набрякшие небеса прорывались, словно фурункул, и изливали на землю потоки дождя, превращающие ее в грязь, ревущие подобно реке. Дожди, которые обрушивались на мир как безумные, а затем прекращались, оставляя после себя одну лишь разруху.

Я слушал, как случайные гости из Англии говорили об этом благословенном, непрестанном, ласковом дождичке, и в подобные минуты, тусклое полувоспоминание, подобное тени сна, пробуждалось и поднималось на миг почти на самую поверхность моего сознания, а затем вновь уплывало прочь. И вот теперь я был здесь, один под этим лондонским дождем, осенью сорокового года моей жизни.

В тот день несколькими часами ранее пароход, на котором я плыл, вошел в порт. Попутчики мои столпились у поручней, наблюдая, как приближается земля, и выискивая взглядами ожидавших их любимых. Но я, никого здесь не знавший и не имевший ни друзей, ни родственников, которые пришли бы меня встречать, остался стоять сзади, испытывая смесь любопытства и испуга, исполненный внезапной нежности к судну, которое несколько недель служило мне домом. У меня ведь ничего больше теперь не было. Восток остался позади, моя жизнь там закончилась. И хотя у меня имелись некие смутные планы и задача, которую я более или менее себе поставил, я не представлял ни Англии, ни своего будущего.

Протяжно загудела пароходная сирена, на суше ответили. В воздух взлетели шляпы.

Тогда я обернулся и устремил взгляд на уходящую от меня длинную темную ленту Темзы, которая вела к морю, и ощутил в этот миг столь безмерную тоску, такое уныние и одиночество, каких за всю свою жизнь не испытывал еще ни разу.

Я повернулся, спустился по невысоким истоптанным каменным ступенькам и, отворив тяжелую дубовую дверь, которую оставили приоткрытой, вошел в гостиницу «Перекрещенные ключи».

Несколько мгновений, пока глаза мои не привыкли к сумраку, я ничего не видел. В прихожей было холодно, сырой запах подвала мешался с запахами табачного дыма и эля, которые, должно быть, впитывались в эти стены годами, а может, и столетиями — становилось понятно, что дом этот очень старый.

Я стоял и ждал, пока кто-нибудь выйдет или окликнет меня. Однако ничего не произошло. Было все так же темно и тихо, лишь где-то в глубине громко тикали старинные напольные часы.

А потом, без всякого предупреждения, раздался внезапный жуткий вопль — визг или стон, подобный хохоту старухи или крикам некоего существа, испытывающего смертную муку. Он раздался раз, разрывая тишину дому, а затем еще раз, — леденящий душу звук, который заставил меня броситься вперед, и сердце мое пустилось в галоп, пока я дико озирался по сторонам. Глубоко внутри меня нарастал великий страх. Этот звук пробудил во мне кошмары и неясные смутные образы, хотя я не мог ни распознать его, ни припомнить ничего подобного.

А потом снова настала тишина, и лишь ужасное воспоминание осталось висеть в воздухе.

Теперь я уже немного привык к темноте прихожей и увидел, что слева есть еще одна дверь, тоже приоткрытая. Она привела меня — одна ступенька вниз — в маленькую, тускло освещенную залу бара с длинной стойкой красного дерева, близ которой стояли несколько скамей и табуретов. Маленькие оконца едва пропускали свет. Комната была совершенно пуста, и я уже почти дошел до медного колокольчика, стоявшего на барной стойке, когда, взглянув наверх, увидел покачивающийся в большой полукруглой медной клетке источник этих жутких воплей. Попугай с тускло-зелеными, линялого вида перьями и страшным крючковатым клювом стоял на одной ноге на перекладине. Его глаз блестел, недружелюбно уставившись прямо на меня.

Кровь заледенела у меня в жилах. В своих странствиях я сталкивался с множеством более странных, более экзотических и воистину более омерзительных и опасных птиц — и, если уж на то пошло, так и зверей. В том, что сейчас предстало моим глазам, не было ничего особенно зловещего — всего-навсего самый обыкновенный попугай. И все же я отшатнулся от него, отвел глаза и невольно отступил назад. Я его боялся. При виде него меня словно захлестнула поднявшаяся изнутри волна чудовищной дурноты. И глубоко-глубоко в подсознании какое-то забытое воспоминание — наверное, из самого раннего детства, — порхая, словно бабочка, билось в двери сознания. Что это было? Где я видел подобную птицу, слышал подобные крики, и почему это столь сильно пугало меня? Я не знал, не мог сказать. Я просто стоял на месте — рука застыла над колокольчиком, струйки пота стекали за воротник — и видел только черный, блестящий глаз и плавно покачивающуюся жердочку с этой зловещей птицей.

Меня избавило появление человека, который вышел, пригнувшись, из двери, ведущей в помещение за баром, — мужчины с ястребиным носом и тяжелым подбородком, одетого в суконный фартук. Впрочем, он был достаточно вежлив и с готовностью согласился предоставить мне номер с ужином на пару ночей — и дольше, если я того пожелаю.

— Хотя вы уедете, — сказал он, — и довольно скоро.

— У меня пока еще нет определенных планов. Хочу приглядеться к Лондону. Я очень много лет прожил в других странах.

Он только кивнул — ни я, ни моя история его, очевидно, не слишком интересовали — и провел меня обратно через зал, наверх по двум узким и крутым лестничным пролетам, а затем по коридору в заднюю часть дома, ни разу не предупредив по дороге, чтобы я поберег голову и пригнулся.

Номер, который он мне показал, был маленьким и таким же темным, как и весь этот дом, но чистым и прилично меблированным: с кроватью, дубовым столом и стулом. Окно выходило во внутренний двор, на крыши и дымовые трубы, едва различимые сейчас, когда последние лучи сочились с неба тонкой мертвенно-бледной полоской на западе.

Я распаковал сумку — немного одежды и личных вещей, а потом, буквально за несколько мгновений, на меня навалилась такая усталость, что в глазах все поплыло, ноги отяжелели и начали болеть, и, лежа полностью одетый на кровати, я провалился в такой глубокий сон, какого, кажется, у меня еще не было никогда. Перемена обстановки, новые виды и звуки, облегчение от того, что путешествие завершилось и я наконец достиг родных берегов, и, возможно, в первую очередь, сильнейшие эмоции, захлестывавшие меня в минувшие несколько часов, всё это вместе взятое полностью меня опустошило, исчерпав все мои жизненные силы. Часа четыре я не осознавал ни себя, ни окружающего, и пробудился лишь от стука, пройдя сперва сквозь черные, самые дальние глубины сна и затем наверх, туда, где странные формы и образы, оборванные клочки сновидений, плавали в зеленоватых сумерках, и отсюда — резко на поверхность.

В комнате царила полнейшая темнота, и я лежал нескольких секунд, совершенно растерянный, не понимая, где я, какой сегодня день и сколько сейчас времени, а голова у меня была тяжелая, как от наркотика.

Стук раздался снова, я определил, откуда он доносится, осознал, где я нахожусь, и встал, чтобы открыть дверь.

Снаружи, в узком коридоре, стояла молодая женщина, в колеблющемся свете позади нее я заметил вторую фигуру и сделал шаг назад, чтобы впустить их. Но когда девушка вошла в номер, неся кувшин горячей воды и таз, и медленно, с неуклюжей осторожностью двинулась поставить это на сундук, я оглянулся и увидел, что ошибся: коридор был пуст.

— Если хотите поужинать, вам придется спуститься. В номера мы не разносим.

У нее были пухлое коровье личико, не выражавшее ничего, кроме, разве что, налета усталости или скуки, и медленная манера речи. Но дойдя до двери, уже с порога, она бросила на меня быстрый взгляд, и в ее унылых глазах промелькнула слабая вспышка интереса или любопытства, что побудило меня спросить, есть ли еще какие-нибудь постояльцы, остановившиеся здесь на эту ночь.

Помедлив, она ответила:

— У нас только две комнаты. Сюда мало кто приезжает.

— Да. Здесь, кажется, очень тихо.

— По большей части. Шумные идут в другие места.

— Вы имеете в виду моряков?

— Мы содержим респектабельную гостиницу.

— А вы живете здесь?

— С отцом.

Когда она повернулась уходить, я сказ&ч, сам не знаю почему:

— А мальчик?

У меня вдруг возникла твердая уверенность, что, когда она вошла, кто-то стоял позади нее, и это был мальчик, возможно, тот, которого я мельком увидел на улице, когда пришел сюда, — хотя и не мог бы сказать, почему он меня заинтересовал.

— Никаких мальчиков здесь нет.

— Я подумал, может, у вас есть брат — или мальчик на побегушках? Я видел его на улице, когда пришел.

— А, на улице. — В голосе ее прозвучало легкое презрение. — Там мог быть кто угодно. И мальчики, и прочие всякие. Кто угодно.

Когда она удалилась, я подошел к окну. Дождь перестал. Но я не мог разглядеть практически ничего, за исключением слабого света из какой-то комнаты ниже, который едва проникал в мрачное пространство двора. Это место, казалось, принадлежало иному времени, не тому, в котором я жил, а далекому прошлому. Итак, я был обитателем города книг и сказок, которые читал ребенком, места, принадлежащего скорее воображению, нежели какой-либо реальности, и словно почти не менявшегося многие столетия. Но это до поры до времени, пока я здесь не освоюсь. Я думал, что совершу переход от своей прошлой, совсем иной жизни к будущему, которое меня ждет, более или менее постепенно. Здесь, в этой тихой и темной гостиничке, стоявшей у самой реки, у меня было странное ощущение, будто я подвешен в неопределенности, не принадлежащей никакому реальному времени или месту.

Комната моя была маленькой, тесной и вполне уютной, но в ней не было ничего, к чему я мог бы привязаться; люди, которых я видел до сих пор, не предъявляли ко мне никаких требований и, по всей вероятности, вообще не оставили по себе никаких впечатлений. Я не обрел еще никаких связей, не пустил корней. Всю свою взрослую жизнь, с тех пор как умер мой опекун, я долгие годы не принадлежал ни одному человеку и ни одному месту, — а о своих ранних годах я, разумеется, ничего не знал.

Буду ли я и дальше жить так, я понятия не имел. Но я знал, что странствия мои подошли к концу, полностью отдавал себе отчет, что уже не молод, и понимал, что рано или поздно должен буду осесть и связать себя с каким-то местом и людьми, а иначе мне придется окончить свои дни одиноким, эксцентричным, несчастным стариком.

Я умылся и, пройдя темными коридорами, спустился по лестнице в бар, где мне подали простой и скромный ужин в уголке, подальше от нескольких пьяниц, которые уже захмелели и говорили все разом. Я был бы вполне доволен и спокоен — все еще вялый и несколько ошарашенный после сна, — если бы не чувствовал себя настолько смущенным и растерянным под неотступным, злобным, пристальным взглядом попугая, который сидел, нахохлившись, в своей медной клетке, смотрел в мою сторону и ни разу не повернул головы, лишь время от времени полуопускал веки, чтобы скрыть на миг этот блеск перед тем, как снова уставиться на меня.

Я взял рюмочку бренди, по-прежнему сидя в одиночестве за маленьким столиком, а потом вернулся к себе номер. Мой уход вызвал столь же мало интереса, как и мое появление.

Несмотря на дневной отдых, я снова почувствовал себя опустошенным, и хотя у меня был с собой один из путевых журналов Конрада Вейна о путешествии к Островам Антиподов, и я намеревался еще раз перечитать его, довольно скоро буквы стали расплываться у меня перед глазами, и я, выключив лампу, заснул.

Однако на сей раз я не погрузился столь глубоко в бессознательное состояние и, когда проснулся, сразу понял и кто я, и где нахожусь и, кроме того, почувствовал, что прошел всего час или около того. И действительно, когда я зажег лампу, часы мои показывали, что еще нет и полуночи. Теперь я уже проснулся окончательно и был настолько полон внезапной беспокойной энергии, желания двигаться, дышать свежим воздухом, что оделся и спустился вниз по лестнице.

Бар был пуст, наводящая ужас клетка с попугаем накрыта темно-бордовой шалью, но хозяин еще оставался здесь, начищая кастрюли, и он согласился оставить парадную дверь незапертой — я должен был закрыть ее на засов после своего возвращения.

Полагаю, я собирался прогуляться где-то около получаса. Я восстановил маршрут, которым пришел сюда днем, и довольно скоро, срезав путь переулками между высоких домов, дошел до Темзы.

Вечером ветер разогнал тяжелые дождевые тучи, слегка похолодало, небо было ясное, и на нем сияло множество звезд. Луна в своей третьей четверти плыла в вышине над водой подобно кораблю, и ее бледного света вполне хватало, чтобы различить окрестности. Я остановился, закрыл на мгновение глаза и вдохнул речной воздух — его влажный болотный запах, резкую смесь гниющей древесины, нефти и смолы, слабое зловоние рыбы и примешивающийся ко всему этому далекий запах открытого моря. Одна-две лодки проскользнули украдкой по темной воде — на корме раскачивались фонари, потом еще одна подошла почти вплотную к берегу, поскрипывая все громче по мере приближения ко мне. Дальше, справа от меня, маячили большие суда, где-то среди них было и то, на котором я проделал свой путь сюда. Но я не испытывал ни малейшего желания возвратиться с ним, когда оно вновь отправится в плавание, у меня не было ностальгии ни по одной из тех стран, что я оставил позади. Странное чувство того, что здесь моя родина, что я вернулся домой, охватило меня настолько, что запах Темзы казался приветливым и давно знакомым.

Я провел некоторое время, прогуливаясь вдоль широкой реки, а потом свернул обратно в лабиринт улочек и портовых складов, переулков и дворов, которые привели меня в Сити. Я испытывал странное волнение, столь же острое, как и то, что я познал в юности, когда впервые ступал на некую новую землю, — желание увидеть, узнать, открыть.

Близ реки было тихо, если не считать вкрадчивого шелеста судов, плывущих по воде, и мягкого плеска волны о берег. И лишь изредка я видел какого-нибудь человека. Но теперь, хотя сначала улицы казались пустынными, я постепенно стал замечать повсюду вокруг меня скрытую жизнь: фигуры, теснившиеся на лестницах и в дверных проемах, шаги, внезапный свист, шепчущие голоса. Раз или два меня обогнал кэб, и один раз я заметил чуть впереди констебля.

Потом я снова свернул и оказался возле церкви, совсем рядом стояла еще одна — ее шпили и крыши серебрились в лунном свете, как рыбья чешуя, а ниже, за запертыми железными воротами, отбрасывали длинные тени надгробные памятники и склепы. Но для меня во всем этом была удивительная красота, не таившая в себе ни ужаса, ни угрозы, и я взирал в изумлении, ибо это были те самые места, о которых я читал, которые видел в своих грезах — древние и стройные лондонские церкви.

Я прошел между высокими, узкими зданиями с окнами, закрытыми жалюзи, — здесь были конторы банкиров, адвокатов, коммерсантов, и, миновав множество узких улочек и переулков, наткнулся на район дивных парков и скверов, а вскоре после этого — на зловонный район складов, доходных домов, ростовщиков и маленьких грязных лавочек. Здесь уже были люди, подобные зверькам, поспешно убегающим через подлесок, закутанные фигуры, не поднимавшие глаз и не показывавшие лиц, но лишь мгновенно исчезавшие из поля зрения.

Все это было настолько непривычно, и я был здесь совершенно один — казалось бы, я должен чувствовать себя неуютно, испытывать страх, но нет; я ощущал сигнал тревоги, разум мой обострился и работал интенсивно, искрясь от напряженного внимания. У меня было странное чувство, что я следую за кем-то или что-то ищу и вот-вот это обнаружу, за следующим углом, или еще за следующим. Я ступал решительно и уверенно, ноги шагали легко, и лишь когда я вышел на широкую дорогу, которая, казалось, уводит прочь от самых плотно заселенных улиц, я остановился, и ко мне вернулось обычное восприятие. Примерно в сотне ярдов впереди виднелся огромный черный железнодорожный мост, а за ним, похоже, простиралось более высокое, более открытое пространство.

Я заблудился. Бродя и петляя по улицам, я удалился от реки и от «Перекрещенных ключей», вероятно, на несколько миль.

Я стоял у входа в большой оштукатуренный особняк, собираясь с мыслями и решая, что сейчас лучше сделать, когда, уловив какое-то мелкое движение в ярде или двух позади, повернулся и снова поймал взглядом фигуру мальчика. Стало быть, он следовал за мной, никаких сомнений; я видел его лицо, его темные встревоженные глаза и тоненькую шейку, торчавшую из рубашки без воротника. Он посмотрел на меня, а потом — словно бы куда-то вдаль, через мое плечо.

Ну что ж, решил я, если он следовал за мной сюда, не важно, по какой причине, то мог бы привести меня и обратно. Я уверенно шагнул в его сторону и уже почти поднял руку, чтобы остановить его, но в этот момент по мосту с ревом прогрохотал поезд, извергая дым и сине-лиловое пламя — из паровозной трубы летели искры, в окнах вагонов прорисовывались угольно-черные силуэты людей. Это было величественное, волнующее зрелище, и я вертелся волчком, глядя на все с детским восторгом и удивлением. Паровоз был подобен некоему мифологическому чудовищу, пожирающему темноту на своем пути.

А потом он уехал, и запах сажи и пара медленно опустился ко мне в холодном воздухе.

Я обернулся к мальчику. Но он опять ускользнул, растворившись во тьме и оставив меня искать дорогу и возвращаться обратно в полном одиночестве. В раздражении я поклялся, что поколочу его, когда догоню, за то, что морочил мне голову.

Наконец, после более чем получаса блужданий, я остановил повозку, которая двигалась на восток в сторону реки, и поехал на ней, а потом мне объяснили, куда идти, и, раз или два свернув не туда и вернувшись, я дошел до доков и улиц, ведущих к гостинице. Я забрел гораздо дальше, чем следовало, продрог и устал, и последняя миля далась мне воистину с трудом. Теперь я уже никого не видел, а луна скрылась за новым скоплением облаков. Стояла самая настоящая глухая ночь. Я забыл про мальчика — этого негодника, выглядевшего, как нищий, — утратил весь интерес к чему бы то ни было, кроме собственной усталости, и по мере того, как я терял силы, а утомление нарастало, я стал задумываться, как же странно сложилось, что я жажду увидеть эту мрачную, темную, неприветливую гостиницу так, будто это мой дом. Запах, идущий от реки, когда я наконец его почувствовал, и вид темного переулка, который, как я знал, ведет к нужной улице, озарили мне душу. И все же — почему это должно быть так? И где мой «дом»? Если под домом подразумевать семейный очаг, дорогое для меня место, где меня ждут те, кому я нужен, — то ничего этого у меня не было. Но когда я сошел наконец по ступеням, ведущим с улицы к закрытой двери гостиницы, я решил, что в один прекрасный день все это у меня непременно будет, и что будет это именно здесь, в Англии — хотя, может быть, и не в Лондоне. Ибо после моей ночной прогулки я был уверен как никогда раньше, что именно Англия — моя истинная родина, и, более того, что так было всегда, с самого моего рождения.

Следующую неделю я провел, гуляя по Лондону, и с каждым новым днем жуткий образ ночного кошмара со старухой все дальше отступал из моих мыслей, нервы мои снова стали довольно крепкими, тем более что ничего тревожного и дурного не случалось, и всю неделю с утра до вечера стояла на редкость дивная погода с прозрачным холодным воздухом и ясным небом.

За ту неделю я узнал большой город настолько хорошо, насколько это вообще возможно для человека, не прожившего в нем долгие годы; я посвятил себя этому. Я гулял вдоль Темзы и поднимался в Хэмпстед-Хит; по широким дорогам, ведущим за город, я забредал далеко на юг и восток, я проходил один за другим кварталы элегантных модных домов и не раз блуждал в тесном продымленном лабиринте за железнодорожными вокзалами Юстон и Сент-Панкрас, Мэрилбуон и Виктория. Я бродил и в районе, в котором издавна обитали правоведы с их пользующимися дурной славой судами и старинными гостиницами, где раньше были адвокатские конторы; я стоял, оглушенный грохотом всех печатных станков Флит-стрит, и гулял с толпами до Лудгейт-Хилл, и через Парк, и по Пиккадилли. Я смотрел на башни и дворцы, статуи и памятники, я стал узнавать выкрики уличных торговцев и цветочниц, газетчиков и извозчиков. Я бродил по полупустым улицам среди телег молочников и спешащих клерков рано утром и вновь и вновь возвращался туда вечерами, на оживленные яркие улицы и в темные переулки. Я упивался моим ощущением Лондона и был опьянен им.

За несколько недель до того, как отправиться в Англию, я написал два письма: первое — продавцу антикварных книг и частному издателю нескольких монографий, посвященных жизнеописаниям и путешествиям, который, как у меня были основания полагать, имел некоторый интерес к путешествиям Конрада Вейна, и второе — ректору частной школы, в которой учился Вейн, расположенной милях в двадцати от Лондона выше по течению Темзы.

В пятницу я зашел в контору пароходной компании, чтобы договориться о дальнейшем хранении моего багажа, поскольку еще не решил, в какой части Лондона хотел бы снять квартиру. Там я обнаружил ответы от обоих этих людей, предлагавших мне связаться с ними, когда я прибуду в Англию.

Я так и сделал и договорился с преподобным Арчибальдом Вотейблом, ректором Элтона, встретиться в клубе «Атенеум» на Пэлл-Мэлл, но сначала — посетить книжный магазин и контору мистера Теодора Бимиша в районе Холборна.

Магазин я нашел с большим трудом. Он стоял в ряду высоких, узких кирпичных домов, составлявших восточную часть Крэб-Пэсседж, темной мощеной улочки близ Чансери-лейн. Похоже, она не была обозначена ни на одной карте, и ни один прохожий из тех, у кого я спрашивал, как пройти, не слышал о ней. В конце концов я наткнулся на магазин Бимиша случайно, после того как долго блуждал туда-сюда и уже чуть было не прошел мимо него по другой стороне, поскольку он был очень узкий и не имел никакой вывески, когда увидел сквозь окно книги, громоздившиеся от пола до потолка. Магазин, который я сначала принял за частный дом, располагался между табачной лавкой и высокими деревянными воротами, ведущими в извозчичий двор. И только когда я вернулся и подошел, чтобы изучить это строение поближе, я увидел на табличке у двери выцветшую надпись «Тео. Бимиш, букинист».

Хотя на широких улицах был солнечный зимний день, сюда, в проулок — и уж тем более в магазинчик — свет не проникал вовсе, и синее небо проглядывало над домами лишь кусочками, напоминавшими фрагменты мозаики.

Три каменные ступени вели к двери магазина, которая открывалась прямо в помещение первого этажа, тянувшееся куда-то вглубь. Там едва хватало пространства, чтобы передвигаться боком между полками и стеллажами, уставленными книгами — главным образом, томами биографий, истории и путешествий, многие из них были связаны с востоком. Я помешкал несколько секунд, пока глаза мои привыкали к полумраку — кроме света, сочившегося в высокое окно, другого освещения здесь не было, — но никто не появился, а потому в конце концов я поднялся по короткой крутой лестнице, которая привела меня в верхнее помещение, также полное книг, однако здесь жалюзи были полуприкрыты, и я не смог бы предпринять попытку исследовать их. К этой комнате примыкала каморка кабинета, в котором стояли огромный заваленный письменный стол и стеллажи с коробками и кипами бумаг.

Когда я вошел в магазин, дверной колокольчик ржаво забренчал, шаги мои эхом отозвались на голых деревянных половицах, то же самое было и когда я поднимался по лестнице, однако никто не вышел поздороваться со мной или спросить, что меня интересует; казалось, что о моем присутствии здесь вообще никто не знает, или же это никого не волнует.

Я прошелся вдоль полок, вынимая наугад тома, пока не наткнулся на книгу о той части Китая, по которой я путешествовал всего несколько лет назад по маршруту, пройденному Конрадом Вейном, и в которой нашел большую часть свидетельств его присутствия. Я с нетерпением открыл книгу, но когда начал переворачивать страницы, меня охватило странное тревожное чувство. Сначала это ощущалось так, будто за мной наблюдают, и впечатление было настолько сильным, что я дважды резко поднимал глаза от страницы, оглядывался через плечо, обводил взглядом комнату и, наконец, посмотрел в окно. Но здесь никого не было, я был совершенно один, и не слышалось никаких звуков, кроме шелеста перелистываемых мной страниц. Однако ощущение это не уходило, и теперь к нему примешивался укол тревоги, словно бы некое шестое чувство предупреждало меня об опасности. Но какая здесь могла таиться опасность? Ощущение того, что за мной следят, сделалось настойчивым, я не мог уже его игнорировать, но снова оглядевшись вокруг и даже пройдясь по комнате и посмотрев во все стороны, я никого не увидел.

В магазине было очень холодно, в спертом воздухе висел запах старых книг, но теперь я обонял что-то еще, очень слабый, особенный и странно сладкий аромат. Он был резкий, и все же следы его были столь незначительны, что, когда я вдохнул поглубже, чтобы определить что это, он исчез. Но запах был мне знаком, и он был связан с какой-то ситуацией, с неким местом, в которой я бывал. Несколько секунд, пока я изо всех сил пытался найти это место, мысли вихрем метались у меня в голове — сумбурные обрывки образов, звуков, красок, и одновременно странное ощущение головокружения и слабости, однако все это было столь мимолетно, что едва я сумел ухватить что-то, как запах исчез, будто его никогда и не было. Я пришел к заключению, что, когда перевернул страницу-другую из книги, какая-то частица старого аромата, возможно, духов или пряности, засушенного цветочного лепестка, хранившегося там, слетела, и последний его остаток, прежде чем полностью раствориться в воздухе, достиг моего обоняния.

Я аккуратно поставил книгу на полку и, сделав это, быстро повернул голову. Снаружи, на улице, стоял мальчик. Он был одет в ту же, что и прежде, поношенную рубашку без воротника, но на сей раз выглядел еще более хрупким и скорее несчастным, чем просто озабоченным или отстраненным, губы его были плотно сжаты, огромные ввалившиеся глаза блестели как в лихорадке. Но то, что поразило меня с такой силой, пробудило мгновенный отклик и в то же время удручило и испугало, было выражение его лица — выражение такого страха и страдания, отчаяния и мольбы — и устремленный на меня взгляд, исполненный муки. Я не мог поступить иначе, только спуститься из магазина и попытаться догнать его, спасти его — вряд ли я знал, что именно. Но, когда я бросился, чтобы открыть дверь, и промчался вниз по ступеням в переулок, меня едва не сбил с ног огромный долговязый юнец, подходивший в этот момент к двери магазина и столкнувшийся со мной. В руках его была накрытая салфеткой широкая корзинка, из которой исходил горячий аппетитный запах, и когда я отшатнулся назад и попытался выпрямиться, он укоризненно проговорил:

— Мистер Монмут, полагаю, сэр, и вы чуть было не раскидали по улице ваш с мистером Бимишем обед.

Пока я в смятении и замешательстве отряхивался, извинялся и освобождал дорогу ему и его подносу, у меня была всего секунда, чтобы окинуть взглядом Крэб-Пэсседж. Мальчик исчез.

Итак, ощущение, что за мной наблюдают, было вполне реально, и, возможно, он следовал за мной через весь Лондон — а как еще он мог встретить меня в этом темном переулке, на котором не было даже таблички?

Если бы не молодой человек с корзинкой, который стоял, поджидая меня наверху лестницы в магазин, я бы предпринял попытку найти, где скрывается мальчик, поскольку теперь я был не только озадачен его внезапными бесшумными появлениями, но и обеспокоен его состоянием, таким он выглядел больным и оборванным.

Но сейчас я ничего больше сделать не мог. Я повернулся и прошел за юношей в магазин, а потом сразу же вверх по лестнице, мимо кабинета на втором этаже и по следующему шаткому пролету, крепко держась за перила — там было темно хоть глаз выколи. Наверху находилась закрытая дверь. Открыв ее, мы прошли в маленькую прихожую, к следующей двери. Юноша постучал.

— Войдите.

Я подумал, что голос принадлежит женщине, настолько он был высокий.

— Шоув, — сказал парень и придержал для меня открытую дверь. Я понял, что он объявлял свое имя.

Я осторожно ступил вперед.

Это была необычная комната, тянувшаяся, насколько я мог судить, во всю длину верхнего этажа, а окна ее смотрели на крыши. Она была мрачная, стены заставлены книгами в кожаных переплетах; здесь висели тяжелые портьеры из темно-зеленого плюша с большими ламбрекенами, а стол и кресла тоже были драпированы этой тканью. В дальнем конце виднелся изысканный камин из черного мрамора, над ним висело большое зеркало в резной золоченой раме, и, бросив туда взгляд, я мельком увидел отражение хозяина. Я обернулся.

Он сидел в низком кресле рядом с окном, маленькие пухлые ручки сложены на огромном круглом животе. У него были мелкие острые глазки, яйцеобразная лысая голова, и одет он был наподобие адвоката, очень формально, в старомодный костюм, с золотыми часами и цепью поперек жилета.

— Мистер Бимиш?

— Да, сэр.

Мужчина, да, но с высоким писклявым голоском, который я ошибочно принял за голос женщины или даже ребенка.

Он не поднялся, но жестом указал на место напротив.

— Шоу в сейчас удалится, — сказал он.

— Я не понял, что вы пригласили меня обед. Я чрезвычайно признателен.

— Пироги Снекера.

— С бараниной, — сказал Шоув из-за его плеча. Он накрыл на стол и теперь ставил высокие кружки и кувшин эля.

— Я вошел в магазин какое-то время назад — даже рискнул подняться наверх, но никого не было, и никто, казалось, меня не услышал.

— Я вас услышал. — Маленькие глазки Бимиша смотрели прямо на меня. Взгляд его был холодный, лицо выражало самодовольство, и я видел, что он испытывал радость от попытки поставить меня в неловкое положение. Я не стал отвечать.

— Люди приходят и уходят. Шоув на месте. Обычно они знают, чего хотят.

— У вас замечательный фонд. Я нашел многое, что меня заинтересовало.

— Как я понимаю, вы путешествовали, мистер Монмут?

— Совершенно верно.

— А я — нет. Я позволяю другим путешествовать для меня. — Он указал на книги.

— Точно, — сказал Шоув.

Мистер Бимиш поднялся на ноги и заковылял к обеденному столу — я подумал, что это, возможно, самое дальнее расстояние, которое он когда-либо преодолевал. Будучи толстяком, он был еще и коротышкой, не выше пяти футов, поэтому, когда он передвигался, казалось, что он раскачивается взад-вперед, словно детская игрушка. Все вокруг него должно было веселить и радовать душу, но этого не происходило. Садясь с ним за стол, я чувствовал, что предпочел бы держаться от него на расстоянии вытянутой руки. В нем не было ни тепла, ни юмора — разве что саркастическая разновидность оного. Однако он оказал гостеприимство незнакомцу, а я был голоден, мне были любопытны и он, и его бизнес, и прежде всего меня заботило то, чтобы он предоставил мне как можно больше сведений относительно Конрада Вейна.

Кроме горячих пирогов с бараниной, на столе стояли горошек, картофельное пюре, соус и эль, и за все то время, пока он ел, мистер Бимиш не произнес ни слова. Он подвернул белую салфетку под подбородком и напал на еду с полной и решительной сосредоточенностью.

Во время пауз между поглощением пищи я воспользовался возможностью осмотреться по сторонам — и мог разглядывать все совершенно спокойно, ибо мистер Бимиш был всецело сосредоточен на еде. Наряду с книгами, массивной мебелью и гардинами я заметил несколько необычных предметов, и все они были исключительно неприятные. На буфете стоял стеклянный колпак, под которым вместо привычного букета засушенных цветов или восковых плодов виднелся странный обломок дерева или кусок старого сплавного бревна самой искривленной и уродливой формы, какая только возможна, и в разных местах из него прорастали причудливые, переплетающиеся друг с другом грибовидные побеги цвета старой кости или пергамента. Еще здесь были щит из натянутой пятнистой кожи, крошечные сморщенные головы на подставке, куски губчатого, напоминающего лаву камня и несколько предметов, плававших в запечатанных сосудах с темной жидкостью, идентифицировать которые мне не удалось.

В дальнем конце комнаты стояла искусно сделанная пара глобусов, а позади них — витрина с картами.

Мистер Бимиш втянул в себя последний глоток эля и вытер маленький сморщенный розовый рот.

— Что привело вас к Вейну? — Он смотрел на меня в упор.

— Много лет назад, — сказал я, — я наткнулся на книгу в собрании моего опекуна — мы тогда жили в Африке. Я начал ее читать просто потому, что мне в тот момент хотелось что-нибудь прочесть, и не смог оторваться — она открыла мне мир, разные страны, путешествия, и в ней упоминались различные путешественники. Одним из них был Конрад Вейн.

— Что вам о нем известно?

— То, что сначала он путешествовал по…

— Нет-нет, не где, о нем.

Бимиш сразу докопался до главной причины моего появления здесь.

— Весьма немногое, — сказал я наконец. — Я надеюсь, что вы, в числе прочих, можете рассказать мне гораздо больше.

— Вы мало что найдете.

— Все равно…

— Зачем?

Я был в бешенстве. Он вынуждал меня испытывать необычайную нервозность и неуверенность в себе.

— Я полагаю — ну, это просто задача, которую я себе поставил. Меня это увлекает. И никаких других дел у меня нет.

— А потому вам хотелось бы заняться поисками чего-нибудь, — мягко проговорил Бимиш.

Я недоуменно посмотрел на него.

— Оставьте это, мистер Джеймс Монмут. Вот мой вам совет. Оставьте это.

— С какой стати…

— Благоразумие.

— О Господи Боже мой, вы пытаетесь сделать из всего этого мрачную мистерию.

— Не я.

— Я уже прошел по следам Вейна полмира.

— И выбрались из этого живым.

— Разумеется. О да, я множество раз подвергался опасности, но это — риск, который берет на себя отважный путешественник.

— Вам известно о Кечменте? Доузе? Луисе ван Рее?

— Немногое… почти ничего. Я слышал эти имена во время моих путешествий, они побывали там до меня.

— И где они теперь?

— Я не…

— Мертвы, мистер Джеймс Монмут. Мертвы — или исчезли.

— Как я уже говорил, это рискованное занятие.

— Не при обычных обстоятельствах. Они погибли или исчезли не потому, что повстречались с разбойниками или сорвались в пропасть.

— Я вас не понимаю.

— Оставьте это.

— Мистер Бимиш…

— Вы путешествовали. Вы благополучно вернулись домой. Вам улыбнулась удача. Не искушайте судьбу.

— Судьбу? Как? Здесь? В Англии, в безопасности этого маленького уютного острова? Здесь, где я намерен осесть, найти место, где буду жить, здесь, где единственное, что я буду делать, — это читать, писать и усердно вести собственные изыскания, и где все мои приключения будут среди пологих холмов, в дюнах и на вересковых пустошах? Где я буду путешествовать по железной дороге и пешком? Где я буду говорить с теми, кто может что-то мне сообщить, или же просто думать о своем? Здесь, где я буду как старый конь на вольном выпасе? — Я едва не рассмеялся ему в лицо.

— Здесь, — сказал он, — здесь будет рискованнее всего.

«Этот человек безумен», — решил я, и, посмотрев на мое лицо, он, должно быть, понял, о чем я думаю.

— Никто, — сказал он, — не хочет возрождать память или тревожить тень Конрада Вейна. Никто не станет говорить с вами о нем — никто, кто мог бы, возможно, быть вам чем-то полезен. Никто, кто знает.

— Знает — что?

— То, что знает.

— Это бред. — Я встал. Я был в тот момент очень зол. Но я полагал, что вижу его насквозь. Теодор Бимиш хотел отстранить меня, запугать тем или иным способом так, чтобы я оставил свои исследования Конрада Вейна, его жизни и трудов кому-то другому — ему. — Не понимаю, что за бессмыслицу вы пытаетесь мне внушить.

— Сядьте, мистер Монмут…

Я бы не стал садиться, но тут раздался решительный стук в дверь и вошел юный Шоув, неся на подносе две накрытые крышками миски.

— Сладенькое, — объявил он, ставя их на скатерть и снимая крышки. Пудинг с заварным кремом, дымящийся и ароматный.

Несколько минут мы снова ели в тишине, нарушаемой лишь позвякиванием ложек. Но я был на грани и все так же раздосадован, в особенности из-за попыток Бимиша поколебать мою решимость. Кроме того, я был еще и озадачен, но прежде всего — непреклонен. Мой план состоял в том, чтобы изучить жизнь — в частности, ранние годы — Конрада Вейна, поскольку без этого я не смог бы написать свое исследование, и я не видел причин, по которым должен от этого отказываться. И вдобавок, по каким-то причинам, этот человек притягивал меня к себе.

В конце концов мистер Бимиш отложил свою ложку и откинулся на спинку стула.

— Неприятности, — сказал он, — мягко говоря. Неприятности. Вот что терзает память. Вас ничего никогда неприятно не поражало? Никто ничего не говорил?

Я стал мысленно возвращаться к местам, которые посетил за минувшие годы, непосредственно связанным с Вейном, — деревушкам, городкам, древним достопримечательностям, к упоминаниям, которые я очень редко слышал о нем. Нет, никаких неприятностей, как выразился Бимиш. Больше всего было странных пробелов, складывалось смутное впечатление, что Конрад Вейн не тот человек, которого вспоминают, если его вообще помнят, с какими бы то ни было особыми чувствами, или же тот, кого считают достойным уважения.

— Нет, — сказал я наконец. — Ничего.

— Однако же леопард не меняет пятен.

— Возможно, вы намекаете на какие-то темные дела? Вейн совершил преступление?

На миг глаза его сузились, и он переместил свое толстое низенькое тело на стуле. Я думал, что он собирается мне что-то сообщить, некое откровение, но нет; он лишь снова повторил:

— Оставьте это.

Я улыбнулся:

— У меня уже есть начальные планы. Я намереваюсь посетить бывшую школу Вейна. Полагаю, в библиотеке имеются какие-то бумаги, письма и прочие подобные документы и все его путевые заметки в рукописях. Я собираюсь потратить время и свериться с ними.

— Вы неглупый человек, мистер Монмут, не импульсивный юнец с горячей головой. Почему вы так ведете себя?

— Вы, похоже, хотите оскорбить гостя. Вы были гостеприимны, мистер Бимиш, но…

— Но вы намерены проступить по-своему и отправиться в ад.

— Да бросьте вы, черт возьми!

— То, о чем я говорю, Монмут, — это зло, порок, вещи, которые лучше всего оставить сокрытыми, не тревожить их. Всякий, кого коснется Вейн, пострадает.

— Мистер Бимиш, этот человек мертв.

— О да.

— Тогда о чем мы говорим?

— Что ж, задавайте и дальше свои вопросы.

На какую-то долю секунды, когда я смотрел ему в лицо, слушал его мягкий, ласковый голос в полутемной комнате, меня охватил пугающий леденящий ужас. Он подступил как осколок льда, вонзившийся в сердце, и теперь мне известно, что на самом деле он никогда не оставлял меня и не оставит до конца моих дней. Мне известно теперь, что скрывали от меня таинственные и неясные слова Бимиша, — в основе их была некая темная истина, некая история человеческого порока и страдания. Имел ли он к этому какое-либо отношение, был ли он действительно знаком с Вейном или хотя бы просто встречался с ним, — этого я не знаю.

Возможно, я мог бы серьезнее отнестись к его словам и оставить Конрада Вейна в прошлом, но уверен, что на меня повлияло не простое упрямство и не страстное желание. Как верно отметил Бимиш, я не был импульсивным юнцом, я был спокойным, вдумчивым, здравомыслящим мужчиной средних лет и хотел размеренной и практичной тихой жизни. И все же чем больше он говорил о Вейне, тем сильнее это завораживало меня.

Впрочем, вспышка сильнейшего страха, которую я ощутил, была мимолетной, и когда она прошла, я посмотрел на посуду на столе, почувствовал приятную тяжесть в желудке, набитом теплой домашней пищей — пирогами и картошкой, пудингом и элем, — и реальность, простота, будничность этих вещей изгнала в царство грез любые намеки на другие, более темные и зловещие материи.

Мысль о пирогах с бараниной Снекера и эле заставила меня пропустить мимо ушей предупреждения мистера Бимиша и, боле того, посмеяться над ними.

Я поблагодарил его за обед, распрощался и ушел. И вновь Шоува нигде не было видно, а магазин был темен и пуст.

Я поспешно вышел и спустился по ступеням на булыжники Крэб-Пэсседж, теперь уже скользкие от дождя.

Но я не мог отделаться от мистера Бимиша. Его образ, руки, удовлетворенно сложенные на животе, сверкающие маленькие глазки оставалась со мной весь тот день, а ночью он, чуть улыбаясь, появился в моих беспокойных снах. Я лежал, бодрствуя, в темные предутренние часы, остро осознавая, что он рядом.

Это было примерно перед тем, как я вспомнил, что больше не видел мальчика.

Но предупреждения Бимиша не нашли во мне отклика, я пренебрег ими с раздражением, хотя время от времени вновь мысленно повторял слова «оставьте это» и задавался вопросом, что за ними стоит.

Я никогда не был упрямцем, молодым или старым, но я был тверд и решителен. Всю мою жизнь, сколько я себя помнил, я делал то, что намеревался сделать, сам строил свои планы, следовал им до конца и ни перед кем не отчитывался. Кроме того, как я дал понять Бимишу, а что мне еще оставалось делать? Честно признаться, я до сих пор не освоился в Лондоне, я был одинок — ни дома, ни семьи, ни друзей. Я привык к этому и не чувствовал себя чрезмерно обеспокоенным или несчастным, но я нуждался в цели, а исследование жизни Вейна давало мне ее на ближайшее время. Откажись я от этого, и у меня возникло бы беспокойное ощущение того, что повсюду вокруг лежит пустота, бессмысленное, бесцельное существование, в которое я мог бы угодить, как в западню. До сих пор у меня всегда была цель, пусть даже самая простая — следующее место, в которое надо направиться. Я боялся утратить цель и, утратив ее, утратить заодно и уверенность в себе.

Ничего этого я не продумывал так логически и ясно, как сформулировал теперь, впоследствии; на самом деле я лишь бегло обвел все взглядом и испуганно оглянулся через плечо, прежде чем сделать крутой вираж.

Кроме того, я начинал чувствовать себя в «Перекрещенных ключах» все менее уютно, да и никогда, разумеется, и не чувствовал себя там особо желанным гостем; это было лишь временное убежище, вдобавок весьма далекое от того, чтобы быть удобным. Вечерами, если я не уходил на прогулку из-за усталости или скверной погоды, я читал, лежа на кровати, или сидел в одиночестве, игнорируемый всеми, внизу в баре. В других лондонских гостиницах и трактирах я вступал в разговоры, заводил случайных знакомых, с которыми мог поболтать о пустяках. Здесь ничего такого не случалось. Это было негостеприимное место, завсегдатаи — неприветливые и подозрительные, замкнутые, занятые собственными делами. Оно вполне удачно послужило своей цели, но я должен был оставить его без сожалений и без оглядки. И хотя я больше ни разу не видел женщину в комнате за занавесом из бусинок, мысль о том, что я могу увидеть ее еще раз, вызывала у меня тревогу.

Я планировал подыскать жилье либо в Сити — возможно, близ зданий Суда, или же в окрестностях Челси, ибо я полюбил Темзу, и мне было бы приятно жить на ее берегах и узнавать ее все лучше и лучше во всех проявлениях.

Но сначала я должен был пойти на вторую встречу.

Я сидел в тишине у окна моей комнаты, распечатанное письмо лежало передо мной на столе. Снизу, из промозглого гостиничного двора, доносились звук воды, с грохотом льющейся в ведро, и короткие указания, которые давал хозяин.

Ректор школы не вышиб меня из колеи как человека слабого или легко поддающегося настроению, но письмо выдавало его страхи. Он не желал более иметь ничего общего ни со мной, ни с моим предприятием, потому что он говорил с кем-то о Вейне и, вероятно, услышал больше, чем знал ранее, и услышанное испугало его.

Я не остановился, но предупреждение заставило меня сделать паузу и впервые рассмотреть весь вопрос в целом несколько более серьезно. Я по-прежнему знал очень немного — и это лишь пробуждало еще больший интерес. Какова была предполагаемая опасность? От чего меня предостерегали? Какой природы были истории, слухи, намеки о Конраде Вейне, человеке, который был мертв уже около двадцати лет? Я чувствовал себя так, будто на ощупь иду сквозь туман, слыша неясный свист и адресованные мне тихие крики, чтобы я остерегался, держался настороже, но не дающие никакой подсказки о том, чего я должен остерегаться или с какой стороны опасность.

Во дворе заскулила собака — раз, другой, и внезапно снова повисла тишина.

А потом в мыслях у меня возник образ покойного опекуна, человека, который воспитывал меня с детства и помогал мне формировать и укреплять характер. Что бы он сделал? Какой совет дал бы сейчас? Я понял сразу — и понял без всяких сомнений, — что последовал бы ему. Я продолжил бы свои планы с осторожностью, не пренебрегая полученными предупреждениями, пусть даже неясными, без всякой ложной бравады. Мой опекун был человеком смелым и отважным. Кроме того, он был осмотрительным. Я не мог сделать ничего лучшего, чем попытаться подражать ему.

А пока я собрался посетить дом номер 7, Прикеттс-Грин, Ю. З.

В то утро, когда я выехал в путь, погода испортилась. Влажный ветер, налетавший с реки, безжалостно продувал насквозь мое не по сезону легкое пальто, а небо полностью затянуло плотными, низкими серо-стальными тучами. Я неправильно рассчитал время, когда надо заказать кэб, к тому же движение на улицах было весьма плотным, а потому на вокзал «Ватерлоо» я прибыл в самую последнюю минуту и вынужден был бежать вдоль платформы, а затем вскочить в первое попавшееся купе.

Прозвучал свисток кондуктора, дверь с грохотом захлопнулась, и я оказался один на один с необычного вида женщиной, окруженной чемоданами, саквояжами и шляпными картонками и сидевшей с очень прямой спиной напротив меня. Сняв шляпу, я пробормотал извинения за столь поспешное вторжение, но она лишь слегка наклонила голову и отвела взгляд. Я обратил внимание, как хорошо она одета: длинное, отороченное мехом пальто из темно-лиловой шерстяной ткани с высоким меховым воротником, муфточка, шляпка. Руки ее были сложены на коленях, пальцы унизаны перстнями с крупными бриллиантами и изумрудами, и, тайком разглядывая ее, я пришел к выводу, что это женщина средних лет, богатая и влиятельная.

К моему удовольствию, часть пути, до того как свернуть на другую ветку, поезд ехал вдоль Темзы — мы должны были снова вернуться к ней перед самым концом путешествия. Но это были мрачные пейзажи — предместья Лондона, а потом сельская местность, серая и унылая под хмурым небом, и я довольно скоро отвернулся и стал читать газету. Я снова выглянул в окно из-за того, что изменилось освещение, и, присмотревшись, увидел, что начался снег. Я не сумел подавить возглас изумления и восторга — ведь хотя, возможно, в детстве это и было мне знакомо, но в сознательном возрасте я снега не видел и сидел, завороженный кружащимися хлопьями и белеющими прямо на глазах полями, а поезд тем временем мчался вперед. Потом в вагоне зажглись лампы, и внешний мир сразу словно бы потемнел и отступил, хотя время от времени крупные снежинки бесшумными брызгами падали на стекло, и их тут же сдувало снова.

Мы остановились на станции, потом еще на одной, но никто не вошел в наше купе. Я продолжал читать газету, хотя то и дело отрывался от нее, чтобы посмотреть на снег, и, когда поднял глаза, обнаружил, что женщина напротив пристально на меня смотрит. Я не столько увидел — поскольку я не поворачивал к ней головы и не встречался глазами, — сколько почувствовал на себе ее взгляд, и в конце концов я стал ощущать от этого дискомфорт и уже собрался нарушить молчание, но тут мы как раз остановились на небольшой станции. Никто не стоял на платформе, никто не вышел из поезда и не сел в него, но мы не отъезжали, просто ждали в холоде и тишине, нарушаемой лишь доносившимся сверху поскрипываньем багажной полки. Я выглянул. На платформе не было даже носильщика. Снег над крышами был похож на летящие в небе перья.

— Вернитесь.

Я резко повернулся. Она говорила тихо, но весьма решительно и отчетливо.

— Прошу прощения?

Глаза у нее были совершенно синие, зрачки расширенные и смотрели не столько на меня, сколько в глубь меня — с каким-то странным отстраненным выражением, как будто она видела не меня, а нечто потустороннее.

— Вам нельзя идти. Я чувствую это очень сильно. Вы должны держаться подальше.

В голове у меня прозвучал голос Бимиша: «Оставьте это» — и Вотейбла: «Остерегайтесь», — и я невольно задрожал и вжался в спинку сиденья, подальше от пристального взгляда этой женщины, ощутив внезапный страх от этих явно не связанных одно с другим, но абсолютно недвусмысленных предупреждений. Я отвергал гадания цыганок и прочие подобные суеверия, но здесь было слишком много таинственных намеков и происшествий. Я посмотрел ей в лицо. Внезапно выражение ее изменилось, она вышла из состояния, походившего на транс. Взгляд ее сосредоточился на мне, она улыбнулась и слегка покраснела.

— Я должна принести извинения. Но когда это так ясно, я ничего не могу с собой поделать. Это приходит без предупреждения. С того момента, как вы вошли в купе…

— Сударыня?..

— Меня зовут Виола Куинсбридж. Мой муж — сэр Лайонел — судья.

— Боюсь, я плохо знаком с Англией, леди Куинсбридж, я почти никого не знаю, ни о ком не слышал. — Я протянул ей руку. — Джеймс Монмут.

— Да, разумеется. Вы путешествовали. Вы… — Лицо ее вновь омрачилось. — Но это не прошлое — или не совсем… это — будущее.

— Я должен спросить, что вам обо мне известно.

— Ничего. Я не видела вас и ничего о вас не слышала вплоть до сегодняшнего дня.

В купе висела полная тишина, нарушаемая лишь ее негромким, взволнованным голосом. Мы все еще стояли на пустынной сельской станции. Время от времени до нас доносилось слабое шипение пара или железный лязг от головного паровоза. Я видел, что кромка платформы теперь стала белая от выпавшего снега.

— Это бывает порой очень неловко — замешательство, которое я испытываю — мне нечто говорят — я получаю предупреждения. Я делаюсь такой ужасно осведомленной о… — ах, о надвигающейся смерти, опасности, о сгущающемся вокруг кого-то зле — обычно это человек, которого я не знаю вообще, но очень редко это бывает друг, что еще хуже. Со мной такое случается с самого детства. Я никогда не пытаюсь на это влиять, намеренно вызывать это состояние, даже напротив, но это настолько сильнее меня, что я не могу противиться.

Я понял, что она сказала правду.

— И эти… предчувствия оказывались когда-нибудь верными?

— О да, всегда — когда я знала дальнейшее, они были верны. Конечно, я очень часто не знаю… — Она поплотнее укуталась в воротник. В вагоне становилось чрезвычайно холодно. — Я не выбираю, — спокойно сказала она.

Затем я обнаружил, что заговорил о себе и рассказываю ей — впрочем, поначалу достаточно сдержанно — о тех годах, что провел за границей, и немного о своих последних неделях в Лондоне. В самом конце я кратко и очень прозаично поведал о своих планах на ближайшее будущее и о работе над Конрадом Вейном.

— Именно с этим, — сказал я, — и связана моя сегодняшняя поездка. Я направляюсь в его бывшую школу, в библиотеке которой хранятся бумаги, письма и все такое. Я намерен пробыть там несколько дней и приступить к моим изысканиям.

Ее лицо оставалось таким же омраченным и задумчивым.

— А потом?

— Потом? О, я вернусь в свои комнаты в Челси — если поиски не заведут меня куда-то еще, чего я на данном этапе предвидеть не могу.

— Что вы делаете на Рождество, мистер Монмут?

— Признаться, об этом я вообще не думал.

Это была правда. В минувшие годы в тех странах, где я жил и по которым путешествовал, Рождество значило немного или вообще ничего, и хотя я воспитывался как христианин и посещал миссионерскую школу, я, как только отправился в странствия, отошел от соблюдения обрядов — хотя и не отказался полностью от неких простых, основных верований.

— Этот день пройдет быстро, — сказал я, — не будет ничего интересного.

Она открыла свою сумочку и достала визитку.

— Это наш адрес. Мы живем всего в нескольких милях от школы — мои сыновья, разумеется, учатся там, и мой муж там учился. Если вам что-нибудь понадобится во время вашего пребывания…

Я взял визитку и поблагодарил ее.

— Мне, право же, очень неловко. Я хочу, чтобы вы не упорствовали в этом. Не знаю, почему, но я чувствую это очень сильно.

Я не отвечал.

— Ах, вы думаете, что я сумасшедшая, истеричная стареющая женщина. Я вас смущаю, я вижу это. — Она наклонилась вперед и взволнованно заговорила: — Это уже так давно — с тех пор как это со мной случилось, прошли годы. Уверяю вас, что я весьма спокойная и здравомыслящая во всех отношениях.

— Я верю этому.

— Приезжайте к нам на Рождество. Да, вот ответ! Мы устраиваем настоящий праздничный прием, ваше присутствие будет более чем уместно. Не могу думать о том, что вы останетесь на Рождество один в чужой стране.

— Она не чужая — я никогда не чувствовал себя в большей степени дома.

— Тем не менее.

— Вы очень любезны. Но вы меня не знаете — вы ничего не знаете обо мне.

— Я знаю то, что вы мне рассказали, и мне вполне очевидно, что вы честный человек.

Я вспомнил, что преподобный мистер Вотейбл сказал то же самое.

— Спасибо. Но ваш муж наверняка…

— О, Лайонел возражать не будет, уверяю вас, он найдет вас весьма занимательным, к тому же он всегда полагается на меня в устройстве таких домашних праздников. Приезжайте к нам на Рождество, мистер Монмут. Телеграфируйте о времени вашего прибытия, и я позабочусь, чтобы вас встретили на станции — скажем, в Сочельник?

В это мгновение поезд дернулся и начал медленно двигаться вперед, мы оставили позади холодный полустанок и тут же погрузились в черноту, в которой неистово кружился снег. Леди Куинсбридж, откинувшись на спинку сиденья, достала очки и книгу, а я вернулся к своей газете, и всю оставшуюся часть пути мы читали в приятной тишине. Но я чувствовал внутри себя тепло и радость от ее приглашения. Я нашел друга — первого, начиная с моего прибытия в Англию, и мне это было приятно. Ее таинственные предупреждения и предчувствия я предпочел незаметно отодвинуть в сторону.

Когда поезд снова замедлил ход и подъехал к прибрежной станции, на которой я должен был выходить, она протянула руку.

— Мне предстоит проехать чуть дальше, — сказала она, очень весело и совсем по-дружески всматриваясь в меня поверх очков. — Теперь я буду ждать от вас весточки.

Я распрощался с ней и повернулся, чтобы поставить чемодан на платформу. И когда я уже захлопнул тяжелую дверь купе, она прокричала мне что-то еще, но из-за рева паровоза и лязга колес я не сумел разобрать слов, лишь увидел выражение ее лица, на котором снова были только тревога и мучительное беспокойство — эта картина, ее искаженное отчаянием лицо, будет часто возвращаться ко мне в следующие несколько недель.

В тот момент, впрочем, я был занят тем, чтобы найти выход со станции и понять, в какой стороне школа, которая, как мне сказали, расположена где-то в миле отсюда. Несмотря на непогоду, я отказался от кэба и, выйдя с чемоданом в руках на заснеженную улицу, повернул направо, чтобы перейти по мосту через реку.

Темза здесь слегка изгибалась в ту сторону, откуда я пришел, быстрая и широкая, и я остановился, глядя на воду. Снегопад уже почти прекратился, и сквозь просвет в облаках слабо просачивался лунный свет. Воздух был холодным, снизу, от реки, дул легкий ветерок. Я повернулся. Передо мной протянулась длинная, узкая главная улица, по обеим ее сторонам теснились маленькие домики с покатыми крышами, скошенными под самыми разными углами, покрытыми толстым слоем свежего снега. На тротуарах тут и там сияли фонари, но дорога была белая и пустынная. В воздухе удивительно пахло снегом, у меня было приподнятое настроение — я испытывал возбуждение, как будто вот-вот должно случиться что-то чудесное, — и никаких странных или дурных предчувствий. Мрачные предупреждения леди Куинсбридж в поезде казались сейчас не более чем забавными.

Ко мне, шаркая, подошел старик в длинном, потертом твидовом пальто, укутанный в толстый шарф, и я пожелал ему доброго вечера. Он кивнул, всматриваясь в меня слезящимися глазами. Затем мост и улица впереди вновь опустели.

Я двинулся вперед, аккуратно ступая по снегу, поскольку на мне не было ни подходящих башмаков, ни калош, и держась поближе к витринам магазинов и фасадам домов, где он лежал более тонким слоем. В пекарнях и бакалейных лавках, у сапожников и портных, в пивных — всюду за запотевшими стеклами горели теплые огоньки, и я видел силуэты людей, двигавшихся внутри, но здесь я был совершенно один, держа путь туда, где я уже начинал различать древнее школьное здание, башню, часовню, старые стены, возвышающиеся впереди, темные и внушительные. За пределами газовых фонарей все было темно, тишину нарушало лишь негромкое поскрипывание снега у меня под ногами. Луна вновь скрылась за облаками. Я остановился, поставил чемодан, и дыхание серебристыми облачками пара проплывало у меня перед лицом.

Справа была деревянная калитка с квадратной решеткой, сбоку от нее, в стене, — медная рукоять колокольчика. Я подошел, потянул за рукоятку и услышал бренчание, и пока я ждал, снова пошел легкий снег — огромные хлопья мягко, словно гусиный пух, опускались мне на плечи и на рукава. Это казалось мне невыразимо прекрасным — и холод, и снег, и тихая темнота были для меня родными, давно знакомыми, уютными; я вспоминал все это, оно пробуждало во мне отклик, и я понял, что когда был ребенком, это, наверное, являлось частью моей жизни. Здесь крылась какая-то тайна, почти что непостижимая, ответ на загадку, и я чувствовал, что, если бы смог простоять так достаточно долго, то разгадал бы ее, мне был бы дан ответ, и я бы все понял. Но тут послышался скрежет, и металлическая решетка поднялась. За ней виднелись контуры лица и приглушенный свет.

Я назвал свое имя, услышал, как отодвигается засов, и завеса опустилась снова, тайна так и осталась тайной.

Доктор Валентайн Дансер был человеком, который соответствовал своей фамилии[2]. Он был молодой, очень стройный, очень изящный, очень живой, и когда говорил, частенько пританцовывал на цыпочках — и правда, казалось, он практически неспособен стоять неподвижно и был то здесь, то там, слегка приплясывая, пока мы шли по снегу через школьный двор.

Было чудеснейшее утро, лазурные небеса, крепкий мороз, восход солнца. Он пришел ко мне в комнаты, когда я героически пытался справиться с завтраком, который привратник принес мне после того, как я как-то проспал последние несколько часов этой ужасной ночи.

В конце концов я так и не сказал ему о плачущем мальчике и лишь бормотал, что услышал в коридоре «странные звуки» и испугался грабителей. Мои нервы, сказал я, несколько расшатаны после многих лет, проведенных в дальних и опасных уголках востока. Привратник как-то странно на меня покосился.

— Вы не привыкли к старым домам, сэр, особенно по ночам. Когда остаешься один, легко потерять самообладание. Я-то теперь вполне привык к этому, сэр, странные скрипы и постукивания, меня ничего это уже не беспокоит.

— И это всё?

— Что именно вы подразумеваете, сэр?

— Здесь бывают только — странные скрипы и постукивания — больше ничего — определенного?

— Ну, когда школа работает, конечно, сэр, тогда их здесь множество, и самых разных — звуков, я имею в виду. Проказники! Но сейчас здесь тихо и спокойно, сэр. Вам, наверное, все это примерещилось. Вы любите помечтать, сэр?

Он проводил меня обратно через заснеженный двор и внутренний дворик, в своей веселой и доброжелательной манере, несмотря на поздний час, так что я снова почувствовал себя вполне бодрым, только устыженным и довольно глупым.

Сейчас мы стояли у двери, ведущей в мои комнаты.

— Ну вот, сэр, мы здесь — тихо, как в церкви. Вам, должно быть, примерещилось, сэр.

— Да. Да, полагаю, что так. Спасибо.

— Тогда еще раз доброй ночи, сэр — или скорее доброе утро.

— Примите мои извинения.

— О, я сейчас снова засну крепким сном, сэр, вы не беспокойтесь. Я-то совсем не мечтатель.

Он удалился. Я не упомянул ни о рыданиях, ни о фигуре с фонарем. Ни того, ни другого больше не было, и я хотел изгнать это из своих мыслей, хотел, чтобы в оставшуюся часть ночи все было тихо, спокойно и обыкновенно.

Он не поднимался ко мне с завтраком до начала одиннадцатого, беззаботно гремя тарелками и столовыми приборами, пока я умывался и одевался. Стол был накрыт у окна, из которого открывался вид на островерхие крыши и синее небо.

— Никакой метели, сэр, прекрасное морозное утро.

— Да, я вижу. Спасибо, Биглоу.

Он ушел и спустился по лестнице, тихонько насвистывая, явно нисколько не расстроенный ночными треволнениями и полностью простивший мое странное поведение.

Однако размышлять об этом у меня не было времени — и в самом деле, едва я взялся за завтрак, как услышал легкие подпрыгивающие шаги на лестнице, и вошел доктор Валентайн Дансер.

Он представился, подождал, пока я поем и выпью чашку чая — и ни секунды дольше. Лицо его было свежим, щеки раскраснелись от мороза, волосы торчали как щетина, шея была обмотана яично-желтым шарфом, свисающим до пояса. Я принял бы его за энергичного конторского служащего или даже за ученика — в нем не было никакой солидности, свойственной учителю и декану.

Я ожидал, что он проводит меня в библиотеку — и решил не признаваться, что уже был там, — покажет мне архив Вейна и оставит меня одного заниматься моей работой. Вместо этого он предложил — перемещаясь по комнате, бросаясь стрелой к окну, пританцовывая вокруг меня, — чтобы мы отправились осматривать школу.

— Утро такое хорошее, воздух прозрачен как стеклышко — к чему сидеть в духоте? Для этого еще будет много времени.

Я с удовольствием согласился, радуясь возможности прояснить голову и зрение, да и к тому же меня, словно школьника, неудержимо тянуло выйти на снег.

Пока мы прогуливались, я поближе пригляделся к доктору Дансеру. Он смотрел на мир радостно и заинтересованно, как ребенок, — лицо пожилого младенца, и я мог только гадать о том, каков его истинный возраст. Впрочем, сколько бы ему ни было лет, он оказался прекрасным компаньоном, полным сил и энергии, который без устали взбегал по лестницам, распахивал двери, пересекал дворы и спортивные площадки, показывая мне классные комнаты, спальни, чертежные классы, гимнастический и актовый залы, столовую, еще одну библиотеку, более обыденную, все кабинеты огромной школы, — все то, чего я никогда прежде не видел.

И все это время он говорил, он обладал неистощимым запасом историй, анекдотов, легенд, любопытных фактов, связанных с этим местом, которое явно было его жизнью, его хобби, его домом, источником безграничного энтузиазма. Меня принимали как желанного гостя, развлекали, удивляли, мне рассказывали много интересного, но более всего меня поражала энергия этого маленького человечка.

Наконец мы пересекли самую дальнюю спортивную площадку, миновали калитку и вышли на тропинку вдоль Темзы. Дансер показывал направо и налево.

— Лодочный сарай. Плотина. Вы занимаетесь греблей?

— Нет-нет.

— А каким-нибудь видом спорта?

— Нет. Я играл в крикет и в футбол в миссионерской школе много лет назад. А с тех пор — ничего.

Мы стояли, глядя на реку и на изящный деревянный мостик, перекинутый к противоположному берегу.

— Если станет совсем холодно, река замерзнет, — возбужденно сказал он, — и на Рождество можно будет кататься на коньках.

Голые ветви плакучих ив и торчащие острия высокой травы и тростника покрылись льдом и сделались жесткими от мороза. Было безветренно, ничто не нарушало тишину, кроме гула воды, стекающей с плотины, да писка и щебета кружившей у берега стайки лысух и шотландских куропаток.

— Это, — тихо проговорил я, — самое прекрасное место. Оно совершенно и безукоризненно. — Я много путешествовал и повидал множество экзотических достопримечательностей, но красота этого места поразила меня до глубины души. — Мост особенно прекрасен — его изгиб, изысканность арки…

— Ах — мост с привидениями!

— Мост…

Он усмехнулся и словно бы сделал легкое танцевальное движение в мою сторону.

— У нас в Элтоне есть два призрака — совершенно дружелюбная и безобидная парочка. Тень человека в сером, который в сумерках переходит через этот мост, и слуга, появляющийся у стола в Зале школяров. Хотя, похоже, последнее время ни одного из них не видели. Может быть, вам повезет!

Мы двинулись дальше и поднялись на мост. Деревянные доски от мороза сделались скользкими, и я упал бы, если б Дансер не подхватил меня за руку. Затем, перегнувшись через перила и глядя на сверкающую поверхность воды, я тихо сказал:

— Неужели здесь, в таком древнем месте, нет больше ни одного призрака?

— Ни единого. Странно, согласитесь. Но нет, ни одного. Это доброе, счастливое место. И всегда было таким — по большей части.

Я ничего не сказал.

— Мальчишек это крепко разочаровывает. Они предпочли бы какой-нибудь полуночный кошмар, издающий стоны и звякающий цепями. Кровожадные они существа, эти мальчики.

— Да.

— А стало быть, мистер Монмут, вам не о чем беспокоиться.

Я заметил, что он смотрит на меня очень внимательно, и что — впервые за все время — он стоит абсолютно неподвижно.

Я хотел рассказать ему, у меня было сильнейшее побуждение излить душу, начиная даже не с событий минувшей ночи, но с того вечера, как я прибыл в Англию. Я уже хотел было заговорить, но в это мгновение со стороны реки донесся ужасный звук, и, посмотрев туда, мы увидели стаю диких гусей, которые, гогоча, приближались к нам; звук делался громче, мешаясь с жестким хлопаньем больших крыльев. Мы с Дансером зачарованно смотрели на птиц, поворачиваясь и провожая их взглядами, пока они не исчезли за изгибом реки.

— Какое зрелище! — Он снова пришел в движение, возбужденно подпрыгивая.

Было холодно, и мы начали спускаться с моста.

— Мы прогуляемся вдоль реки. Отсюда мы сможем лучше разглядеть контуры зданий. И прекраснейшая из всех — часовня, — сказал Дансер с такой гордостью, словно все это принадлежало ему.

Я шел рядом с ним, смотрел туда, куда он показывал, и снова слушал его.

В конце концов я так ничего и не рассказал.

Поведение Дансера изменилось. Как только он понял по моей спокойной решимости, что я не намерен отступать от своих планов, невзирая ни на что, он отбросил серьезность, оставил все попытки удержать меня и вновь сделался непринужденным и даже веселым, хотя и чуть более замкнутым, чем раньше. Словно бы упала некая тень, и между нами возникла невидимая преграда, что было для меня огорчительно. Мне нравился этот человек, и я хотел его дружбы — а таковая могла бы возникнуть в скором времени, если бы мне это понадобилось.

Я не остался в его доме на ленч. Дансер проводил меня через школьный двор к крытой галерее, но теперь попритих и уже не болтал без умолку о местных достопримечательностях — вместо этого он поведал мне все, что знал о материалах, связанных с Конрадом Вейном, которые будут предоставлены в мое распоряжение.

— Надеюсь, вы не будете разочарованы и не сочтете ваш визит сюда бесполезным, — сказал он. — То, что вы здесь найдете, вовсе не увлекательно: реестры и все такое — совсем ничего необычного и, возможно, ничего подходящего для вашей цели.

Я ему не поверил.

— Быть может, и ничего, — ответил я, — но с чего-то начать необходимо, а здесь для этого самое лучшее место. Полагаю, что очень скоро это меня куда-нибудь да выведет.

— Возможно, возможно.

Он ринулся вперед, чтобы открыть обитую сукном дверь наверху лестницы. В обшитом панелями коридоре было холодно и сумрачно, но кое-где пробивались солнечные лучи, и в полосах света кружились пылинки.

— Могу себе представить, что, когда в школе идут занятия, здесь не так пустынно, как сейчас.

— Ненамного. Мальчики сюда, разумеется, не ходят.

— Никогда?

— Только в том случае, если у них беда. Старшие могут время от времени посещать наставника, но в основном здесь царит атмосфера безмолвия и учености.

— А семьи здесь не живут?

— Нет, как я уже говорил, мы, женатые, квартируем в Кингс-вок.

Мы дошли до конца коридора. Впереди была библиотека.

Я хотел напрямую спросить о плачущем мальчике, но не отважился. Когда мы дошли до библиотеки, я не мог удержаться и оглянулся налево, на дубовую дверь в углублении, за которой я слышал его отчаянные рыдания.

Двери не было.

Я замер на месте.

— Что-то не так? — обеспокоенно обернулся ко мне Дансер. Он вытащил связку ключей и перебирал их.

Не отвечая, я повернулся и медленно пошел назад по коридору, туда, где был поворот и вход в мои апартаменты. Потом я повторил свой путь. Все двери были на месте, с теми же медными табличками, все, как и раньше. Только той двери в нише за полузадернутым занавесом — не было.

Дансер уставился на меня.

— Что с вами, любезный? Вам нехорошо? Вы смертельно бледны.

Пытаясь успокоиться, я несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Мне не хотелось ничего ему говорить.

Дансер смотрел на меня с похоронным видом.

— Ничего, все в порядке. Я подвержен внезапным приступам слабости… головокружения… это вызывает тревогу у окружающих, но не предвещает никакой болезни, ничего серьезного. Просто легкое наследственное недомогание. — Я сам слышал, что несу полную чушь.

— Что ж, ладно.

Он не стал настаивать, снова повернулся к дверям библиотеки и продолжил поиски ключа в связке.

— Их так много — здесь множество дверей. Если ключ затерялся, придется идти назад и искать Дрогета. Он нас впустит внутрь.

— Может быть, — сказал я осторожно, — дверь не заперта?

— Нет-нет, библиотеку никогда не оставляют открытой, здесь имеются редкие и ценные экземпляры. Никогда не было воров, но любая случайность может причинить ужасный ущерб, и потери будут неисчислимы.

И все-таки минувшей ночью дверь библиотеки была открыта.

— А! — Он выбрал ключ. — Очень похож на ключ от двух других дверей.

Вот сейчас он обнаружит, что дверь незаперта. Я предположил, что привратник был невнимателен, и теперь у него могут быть неприятности.

Дансер стал поворачивать ключ.

— Замок всегда немного с трудом открывается, когда здесь никого не было день или два. — Он резко повернул руку и надавил. Секунду замок не поддавался. Потом я услышал щелчок, и ключ повернулся. Дансер открыл дверь.

Среди ночи я вдруг вспомнил о кожаном бауле.

Спал я глубоким сном без сновидений. Когда я проснулся, спальня была залита слабым светом, отраженным от снега за окном. И, как я уже сказал, у меня почему-то возник в уме четкий образ потертого коричневого баула с выгнутой крышкой и железными ручками. В этом бауле было сложено все, что я сохранил из вещей моего опекуна. Он не копил имущества, и когда после его смерти я выбросил все предметы домашнего обихода, то остались в основном книги да еще несколько ценных безделушек, которые он собрал за свою кочевую жизнь, и кое-какие его личные вещи, с которыми я считал себя не вправе расстаться.

Когда он умер, я тщательно перебрал все его бумаги, в какой-то мере по необходимости — чтобы прояснить некоторые деловые вопросы, но также и в надежде найти что-либо, относящееся ко мне самому, хотя бы малейшие намеки о моем происхождении и окружении. Не было вообще ничего. Словно бы я появился в этом мире, только когда приехал к опекуну в возрасте пяти лет, а до того вообще не жил. Намеренно ли он уничтожил все бумаги, я не знал, но поскольку ничего не нашлось, я перестал беспокоиться на эту тему. Просто упаковал в баул то, что я хотел или должен был оставить, и вместе с некоторыми моими собственными вещами сдал его на хранение в ближайшем городе. Там все это и оставалось до тех пор, пока я не занялся необходимыми приготовлениями для возвращения в Англию. И теперь баул, доставленный пароходной компанией вместе со всем остальным моим имуществом на Прикеттс-Грин, 7, так и стоял нераспакованный.

Я не знал, почему именно сейчас этот образ столь живо возник перед моим мысленным взором, но вот — я лежу и думаю об этом самом бауле, разглядываю его в своем воображении, словно он тут, — распаковываю после перевозки, откидываю крышку. Впрочем, я мало что мог вспомнить о его содержимом, поскольку память моя сохранила о том времени очень немногое. Знал я только одно — я должен заново перебрать все содержимое баула, ибо теперь еще более отчаянно хотел найти хоть какой-то след моего прежнего существования.

Джордж Эдвард Паллентайр Монмут. Почему он носил мою фамилию? Что это? Всего лишь чистое совпадение, хотя и весьма странное, — или нас что-то связывает?

Мне не будет покоя, пока я этого не узнаю. В глубине души я был уверен, что тут должна существовать некая связь и что именно поэтому интерес к Конраду Вейну овладел мною столь сильно. Должно быть, моя семья имела с Вейном какие-то деловые отношения, и мертвый мальчик каким-то образом связан со мной.

Не был ли тот, чьи рыдания я слышал за дверью, его несчастным призраком? Не он ли был слабеньким бледным мальчиком? Быть может, когда он преследовал меня, отчаянно пытаясь привлечь внимание, ему нужна была моя поддержка? И чего он хотел? Покоя? Помощи? Или отмщения? В ту ночь возможным казалось все — все то, чего я прежде и вообразить себе не мог и о чем даже никогда всерьез не задумывался. То, что мне довелось пережить за последнее время, уже подготовило мой разум, но лишь когда я приехал в Элтон, когда прочитал то, что прочитал вчера днем, когда начал постигать истину о Конраде Вейне, но самое главное — когда увидел собственными глазами это имя: Джордж Эдвард Паллентайр Монмут, — лишь тогда я полностью убедился в существовании того, что лежит за гранью привычного мира.

Как ни странно, теперь я был менее напуган, чем раньше. Я больше не думал, что заболел, или сошел с ума, или стал жертвой чей-то злой шутки.

В комнате было необычайно холодно. Окна изнутри заледенели, запечатлев прекрасный тончайший узор в виде листьев папоротника. Было тихо. В воздухе ощущались спокойствие и безмятежность, как и весь минувший день.

Я проводил вечер, глядя на огонь, стараясь осмыслить то, что мне удалось обнаружить, и оправиться от потрясения, вызванного этим открытием. Ничего не происходило, никакие духи добра или зла меня не тревожили. Было так, словно, прикоснувшись к истине, я их победил, или, может, отправил покоиться с миром. Я надеялся, что они не возвратятся. Но я вовсе не намеревался бросать все это дело, я не мог — во всяком случае, не сейчас, мне необходимо непременно добраться до сути. И уж хотя бы насчет мальчика я должен найти подтверждение. Да и мой интерес к Вейну претерпел изменения. Сначала я собирался написать эдакую хвалебную биографию героя. Затем, когда мне открылось несколько больше, я намерен был представить миру притягательного, но не лишенного противоречий человека. Я хотел и изобразить его, и объяснить. Однако теперь, когда стали обнаруживаться эти странные факты о Вейне, я, вне всяких сомнений, наткнулся на ключ к разгадке моей собственной истории, а это интересовало меня куда как более живо, чем все остальное. Если его история каким-то образом переплетена с моей, то я хотел бы распутать нити.

На следующее утро я получил письмо от леди Куинсбридж. Она напоминала о моем обещании провести с ними Рождество и о том, что, если меня это устроит, меня будут встречать с трехчасового поезда в Хисли, в субботу, в Сочельник.

Судя по тем впечатлениям, которые у меня от нее остались, и учитывая обратный адрес и стиль приглашения, я предположил, что дом наверняка огромный, и планируется званый прием, а потому мне понадобится подходящая к случаю одежда. Следующие пару дней я был слишком занят, чтобы делать еще что-нибудь — даже если бы я знал что именно — касательно подтверждения информации, которую я обнаружил в молитвеннике.

Я отправился в скромные — не на Пиккадилли — магазины для джентльменов и приобрел вечерний костюм, смокинг, новое теплое пальто и еще всякую всячину из необходимого: приличный домашний халат и тапочки, рубашки и ботинки. Я бы даже получил удовольствие, делая покупки, если бы не испытывал усталость и некоторое недомогание, сопровождающееся неопределенными болями в конечностях и головной болью, — впрочем, я старался насколько мог не обращать на это внимания.

Перед самым Сочельником наступила оттепель, и улицы и дороги превратились в реки черной бурлящей воды. Небо было хмурым, воздух грязным, весь день солнечный свет едва пробивался сквозь тучи. Но я вышел прогуляться среди прилавков рынка Ковент-Гарден и наслаждался картинами и запахами, свежими, сложенными штабелями рождественскими елками, грудами резко пахнущего остролиста, болтающимися у входа в лавки рядами индеек и каплунов — я смотрел, как их снимали мальчишки в фартуках, орудуя деревянными баграми с крюками.

Я вспомнил, что прошлое Рождество провел в отдаленной горной деревушке на Тибете, попивая чай с прогорклым маслом и слушая песнопения буддийских монахов и перезвон тысяч колокольчиков в разреженном, чистом воздухе. Это было настолько не похоже на хмурую слякоть Лондона и приближающийся праздник Рождества, насколько вообще возможно, это был другой мир, и в его реальность верилось с трудом, словно мне это все приснилось.

Когда я вернулся в тот вечер на Прикеттс-Грин, чтобы упаковать вещи, я все еще чувствовал какую-то подавленность, и подумал, что вполне мог подхватить простуду, но, приняв порошки с толикой горячего рома, я хорошо выспался и утром — темным, сырым и ленивым — решил, что мне удалось справиться с недомоганием.

Я тепло оделся, запер комнаты (Тридголду я оставил записку — он, как всегда, был невидим) и вызвал кэб, который должен был доставить меня на вокзал Ватерлоо. Уже в самую последнюю минуту я засунул в карман маленький черный молитвенник.

Как мне помнится, когда я последний раз был в этой комнате, в кресле у камина дремал древний старик.

Теперь же я сам был этим стариком, или, во всяком случае, чувствовал себя, как он: я сижу здесь, и ноги мои укутаны пледом. Но в комнате не холодно, и даже тоненький солнечный лучик светит в окно. Мне видны белые облачка на бледном, водянистом небе.

— Вы что-нибудь хотите? Вы мне только скажите. — Леди Куинсбридж села рядом, полуобернувшись ко мне, так, чтобы видеть и что за окном, а на коленях у нее лежало вышивание.

Я понятия не имел, как долго я проспал — я засыпал и просыпался много дней подряд, и мое ощущение времени стало расплываться. Но я помнил, что в это утро спускался по ступенькам с помощью Уэстона — впервые с того Рождественского дня, когда я заболел. Даже это небольшое усилие довело меня до изнеможения, но врач, который меня наблюдал, настаивал, что я готов уже первый раз выйти из комнаты, где я лежал больной.

— Болезнь становится привычкой и питает сама себя, — сказал он. — Худшее уже позади, вы находитесь на пути к выздоровлению. Мы поможем вам проделать этот путь шаг за шагом.

Мне казалось чрезвычайно приятным снова сидеть так в этой тихой комнате, слабым, с кружащейся головой, но при этом зная, что постепенно я буду становиться сильнее.

Леди Куинсбридж улыбнулась:

— Вы выглядите лучше. Вы снова с нами.

— Да. — Она была права, хотя я все еще блуждал в беспорядочном туманном лимбе болезни и жара, никак не соприкасаясь с реальностью окружающих. — Похоже, что я какое-то время отсутствовал, — сказал я.

— Больше двух недель. Рождество давно прошло.

— Рождество. — Я едва его помнил. Но старик, который бормотал мою фамилию, живо стоял перед глазами, и я хотел спросить леди Куинсбридж о нем — как я предположил, это был отец сэра Лайонела. Я хотел попросить, если возможно, еще раз поговорить с ним, и тут я понял, что мой интерес к происходящему вернулся и что мне не наплевать на себя, на мое прошлое, мое родовое имя, на все, что меня ранее так занимало.

Но сначала я сказал, глядя на леди Куинсбридж:

— Когда мы познакомились в поезде в тот ненастный день, вы сказали, что беспокоитесь за меня, что у вас было своего рода предчувствие.

— Да, конечно.

— Но каким образом это могло быть? Почему?

— Я не знаю, откуда такого рода вещи приходят, мистер Монмут, я никогда этого не понимала и никогда не задавалась таким вопросом. Я научилась доверять этому. С тех пор, как я была еще совсем маленькая, меня посещают чрезвычайно сильные предчувствия. Допустим, я была с кем-то и знала, к примеру, что этот человек скоро умрет, — и это было хуже всего. Как будто ясно слышимый голос, который говорит в моей голове, и в то же самое время словно какая-то тень накрывает меня — и их. Меня охватывал холод, я боялась. Бывало и несколько иначе: настойчивое ощущение нависшей угрозы. Я видела темные образы, не имеющие определенной формы, но вполне ясные, — теперь это случается редко. Но я оказывалась так часто права, что научилась слушать и доверять им. Когда я познакомилась с вами в тот день, я уже почти забыла весь свой предыдущий опыт, ведь подобного со мной не случалась уже несколько лет. Но я знала — вам угрожает какая-то опасность — вы…

— Я умру?

— Нет-нет, ничего такого. Но я ощутила испуг — и было что-то — злое, губительное… нечто темное и страшное — я не могу сказать, что именно.

Какое-то время я хранил молчание; медленно, понемногу, преодолевая собственную слабость, я пытался вернуться назад, ко времени моего приезда в Лондон и припомнить все, что я видел и чувствовал, воскресить в памяти предостережения, которые я получил от Бимиша, Вотейбла, Дансера, а так же все то, что я разузнал в Элтоне о Конраде Вейне.

Наконец я поднял глаза. Она смотрела на меня. Я начал говорить.

За окнами собирались тучи, они закрыли солнце, и в утренней гостиной стало темнее. Капли дождя появились на оконных стеклах.

Леди Куинсбридж слушала меня, не прерывая, вышивая лепестки какого-то бледно-голубого цветка. Огонь в камине почти погас, но она не поднялась, чтобы что-то с ним сделать.

В холле часы пробили двенадцать.

Я закончил мою историю посвящением на молитвеннике и еще рассказал ей, что это пробудило где-то в глубине меня едва уловимые, но определенные проблески памяти, возникавшие всякий раз, когда я читал эту надпись или даже только думал о ней.

Я закрыл глаза, у меня опять закружилась голова, и я почувствовал себя измученным от усилий, потребовавшихся на то, чтобы так долго говорить и сохранять сосредоточенность ума. Я слышал, что леди Куинсбридж покинула комнату и вскоре вернулась с Уэстоном. Рядом со мной поставили поднос.

— Здесь немного бренди с водой, это вас взбодрит.

Когда я наклонился, чтобы взять бренди, рука моя дрожала, и леди Куинсбридж поспешила поднять мне стакан. Я потихоньку потягивал предложенный мне напиток и вскоре почувствовал себя заметно лучше, и даже был в состоянии еще немного поговорить.

— У меня появилось ощущение, что куда бы я ни направился, я оказываюсь в проклятом месте, и я мог только недоумевать, почему все столь неудачно для меня складывается. Я никогда не имел дела с такого рода вещами в других странах — так почему же в Англии за мной следят и меня преследуют?

— Возможно, это никак не связано с самими местами — или, во всяком случае, дело не только в этом, — сказала она.

— Да. Я думал об этом. Если привидения посещают именно меня, если их тревожит мое присутствие, то не имеет значения, где я нахожусь, — я тот, кого они преследуют. То, что я видел, слышал и ощущал, не было случайным, в этом я уверен. То есть я хочу сказать, это было преднамеренно.

— О, да.

— Вы мне верите? Вы ведь не скажете, будто полагаете, что я ошибаюсь? Или что я сумасшедший?

— Нет, а кроме того, я думаю, что ваша болезнь была неизбежна — вы находились в таком сильном напряжении и выносили его совсем один — вы противились гибели от чего-то, и, быть может, то, что вы заболели, не так уж плохо, это дало вам передышку, увело от этого безумного преследования, этих поисков, полностью захвативших вас.

— Мне принесло облегчение уже одно то, что я мог быть здесь, в Пайре, несмотря на то беспокойство, которое я доставил вашей семье, вторгнувшись в вашу жизнь.

— Может, это тоже было неслучайным, с того самого момента, как мы познакомились. Когда вы полностью выздоровеете, все то, что случилось после вашего приезда в Англию, еще более удалится от вас. И ваше будущее перестанет представляться вам таким мрачным.

— Мое будущее, — сказал я безучастно. Я не имел ни малейшего представления, каким оно будет. Все мои планы, книга о Конраде Вейне, которую я предполагал написать, — все это словно принадлежало другой жизни. Заинтересует ли меня когда-нибудь вновь что-либо из этого? Мои умственные способности были настолько истощены. Но если не это, то что? Какая у меня цель? Никакой. Я и вообразить себе не мог, что будущее, о котором она говорила, для меня возможно.

— Вы останетесь в Пайре, пока полностью не поправитесь. Мы с Лайонелом так решили.

Я поблагодарил ее — похоже, только это я и делал каждый день во время болезни, прекрасно осознавая, что больше сделать ничего не могу.

— А потом у вас будет достаточно времени подумать, что впереди. Вы стоите на распутье — это перелом в вашей жизни. Вам не следует мчаться вперед, рискуя выбрать неверный путь.

Я допил остатки бренди и снова почувствовал сонливость.

— Это хорошее место, — сказал я. — У меня нет страхов — все тени рассеялись. Здесь мне ничто не причиняет боли.

— Я очень этому рада.

Погружаясь в сон, я вспомнил о старике и собрался было спросить леди Куинсбридж о нем сейчас, подчеркнув, как сильно хотел бы увидеть его еще раз, чтобы выяснить, что ему известно о Монмутах, но я слишком устал для беседы, и мысли стали путаться. Я сказал себе, что сделаю это позже.

«Монмут», — бормотал он. Я услышал сейчас его слабый, скрипучий голос. «Монмут».

Я спал.

— Это, — сказал он, — самая прекрасная и первозданная часть страны. — Он кивнул в сторону сэра Лайонела. — Даже в сравнении с вашей любимой Горной Шотландией вы не могли бы не оценить ее величия. — Мы сидели вокруг стола, дамы уже удалились, и мужчина, который это говорил, Кроуфорд Мейторн, был адвокатом, худощавым, с острыми чертами лица. — Это суровая, поросшая вереском пустынная местность, с округлыми холмами, чьи пологие склоны спускаются к маленьким деревушкам, стоящим большей частью вдоль быстрых потоков, что текут через все эти края. Это страна овец — выносливых мелких созданий, рассеянных по склонам. На много миль там нет ни единого крупного города, людей там тоже немного для такого обширного пространства, а те, что есть, селятся плотно, друг рядом с другом и видят очень мало чужаков — только в разгар лета, когда туда приезжают компании на пикники. Овцы и шотландские куропатки — а еще орлы да порой, на вершине скалы, канюки. — Он с наслаждением закурил трубку. — Говорю вам, сидеть там и наблюдать тени, пробегающие одна за другой по открытым холмам, видеть, как солнечные лучи выхватывают далеко внизу скопления сланцевых кровель, и слышать лишь жалобный плач ветра да блеянье овец… — Он покачал головой.

Я слушал, весь напряженный, выпрямившись на стуле. Он описывал сельскую местность, которую я знал, и когда он говорил, я чувствовал уверенность, что мне это знакомо, я был там, видел это, и все мое существо отзывалось в ответ на его слова. Он еще не рассказал мне про Киттискар, но теперь он повернулся ко мне.

— Я забрел туда как-то раз, — проговорил он. — Обычно я не рискую уходить так далеко от проторенной тропы. Тем не менее однажды я это сделал, это случилось года два или три назад. Боюсь, я мало что ценного могу вам сообщить. Киттискар — крохотная деревушка, не более того, с обычными домами из серого камня… часовня. Гостиница в Рукс-Крег, в миле к востоку.

— Уверен, там есть усадьба.

— Да. Помнится, я видел какой-то знак или воротный столб, но само место — нет. Мы едва не заблудились там как-то раз во второй половине дня — в скверную погоду, при меркнущем свете там бывает довольно мрачно и неприветливо. Но, по счастью, нам удалось выбраться вниз и снова найти дорогу, и она привела нас в Ро-Маклерби. — Он довольно хмыкнул. — Ну, а там, я полагаю, вы выясните все, что захотите, о ком угодно — историю, биографию, новости, сплетни. Это, похоже, популярное место, где останавливаются спортсмены, такие как мы, но в основном там собираются местные жители из окрестности в несколько миль. Мне очень жаль, что я не смогу выбраться туда в этом году. — Он поглядел через стол. — Полагаю, я уже обещал отправиться в Кэрнгормс в обществе Куинсбриджей. — Сэр Лайонел подтвердил это, и разговор вернулся к теме спорта. Минут десять спустя я принес свои извинения — которые, поскольку я был еще не вполне здоров, были с готовностью приняты, — и отправился спать.

Я набрал с собой в дорогу книг и журналов, купил рядом с Кингс-Кросс газеты, но едва заглянул в них, настолько я был поглощен открывавшимися в окно вагона видами сельской Англии, зачарованно отмечая каждое изменение пейзажа, от равнины к холмам и речным долинам, от просторных фермерских угодий к черным заводским трубам. Это увлекало и радовало меня так же, как любые экзотические пейзажи из моих прежних путешествий.

По мере того, как мы продвигались все дальше на север, погода менялась; небо, поначалу ясное и безмятежное, сделалось грозовым, и я видел, как гнулись, раскачивались на ветру, деревья. Полил дождь, хлеща в окна поезда, ручейки на склонах холмов стремительно сливались в яростный поток. Но затем мы оставили это позади, тучи вновь разошлись, и я увидел снег на вершинах далеких холмов.

Перед отъездом я сверился с картами и путеводителями и выяснил, что железнодорожная ветка из Хай-Бек-Холт приведет меня прямо к станции в Ро-Маклерби, хотя не исключено было, что придется прождать какое-то время на пересадке — расписание было неопределенное. Я хотел остановиться в гостинице, о которой говорил друг сэра Лайонела, и отправиться в Киттискар на следующее утро.

В последний час путешествия свет начал меркнуть, и ветер закружил в воздухе жесткие, колючие хлопья снега. Но меня все так же пьянили виды, величественные, дикие, открытые пейзажи, голые холмы и вересковые пустоши, стены из серого камня, суровые деревушки и уединенные фермерские дома, жавшиеся под зашитой склонов. Здесь паслись овцы, и тут и там виднелись то телега, то пеший или верховой путник, но едва мы оставили позади последний маленький городок, местность сделалась голой, суровой и пустынной.

Когда поезд остановился, и я услышал выкрикиваемое вдоль платформы «Хай-Бек-Холт. Хай-Бек», было самое начало пятого. Я был единственным, кто сошел на станции, и в следующую секунду поезд снова пыхнул паром и тронулся вперед. Я стоял, подняв воротник пальто от резкого ветра и снега, налетевшего на меня с железнодорожных путей.

Здесь была одна-единственная платформа и небольшое деревянное сооружение, служившее одновременно и залом ожидания, и кассой, с железной печкой, в которой едва теплились несколько угольков. Я сел на лавку. Сквозь растрескавшиеся оконные рамы и в щель под дверью, свистя и завывая, задувал ледяной ветер. Но с каждой милей дальше на север настроение мое все больше поднималось, и, глядя на окружавшие меня вересковые пустоши, я начинал чувствовать глубокую удовлетворенность. Я был дома, все это было знакомо, я был родом из этих мест, хотя они ничем не напоминали ни одно место на земле из тех, где я жил с тех пор, как себя помнил. Меня не тревожили ни ветер, ни холод, ни безлюдье этих краев, как не страшили мысли о том, что может быть впереди.

Я просидел некоторое время, погрузившись в свои мысли и мечты о Киттискаре. В зал ожидания никто не заходил, и ни один поезд не останавливался на станции. Снаружи темнело.

Дежурный, который объявлял остановку, больше не появлялся, и в конце концов мне пришлось покинуть это маленькое убежище и отправиться на его поиски, чтобы спросить, когда можно ждать следующего поезда, который остановится в Ро-Маклерби.

Он укрывался в маленькой будке в дальнем конце платформы, с масляным нагревателем в ногах, окутанный плотным облаком пара и табачного дыма. В ответ на мой стук он чуть-чуть приоткрыл дверь, всматриваясь наружу водянистыми глазами.

Когда я задал ему вопрос, он покачал головой, и в это мгновение с путей налетел порыв ветра, унося его слова, так что я вынужден был просунуть голову в дверную щель и переспросить еще раз.

Я узнал, что старый железнодорожный справочник ввел меня в заблуждение. Железнодорожная ветка закрылась «уже давно как»; никаких поездов не было.

Итак, я подхватил свою сумку, покинул станцию и сквозь ветер и сгущающиеся сумерки отправился в путь. Мне предстояло пройти пешком пять миль по дороге, которая вела через вересковые пустоши, и дальше, как мне сказали, на ту сторону, к Ро-Маклерби.

Я прошагал много долгих миль — и в джунглях, и по затерянным горным тропам — совершенно один, я был здоров и обладал хорошим чувством направления, так что в путешествии через северные английские верески для меня не было ничего опасного. Сумерки сгустились окончательно, наступил вечер, но где-то через милю, хотя было по-прежнему холодно, ветер поменял направление и начал стихать, и, оглядевшись по сторонам, я увидел сквозь прореху в облаках кусочек звездного неба и тусклый свет бледной луны.

Я дошел до пересечения дорог в самой высокой точке, и, несмотря на то, что один из указателей был сломан, а надпись на другом почти стерлась, я почувствовал уверенность, что должен и дальше идти вперед, следуя тропе, полого спускавшейся по склону. Тем не менее секунду-другую я вынужден был передохнуть, поставив сумку рядом с собой на землю. В воздухе пахло свежестью и влагой от голой земли и только что выпавшего снега, и я был вполне счастлив, но ноги мои начинали ныть, я очень устал и не забывал, что еще совсем недавно был болен и не поправился до конца. Возможно, отправляться в путь сегодня вечером было глупостью, и мне следовало бы попытаться найти ночлег где-нибудь в Хай-Бек. Но возвращаться уже не имело смысла — насколько я мог судить, я находился примерно на полпути, а потому я снова поднял сумку и пошел дальше, ибо полагал, что долго стоять на сильном морозе, рискуя простудиться, куда менее благоразумно, чем двигаться вперед.

А потом я увидел свет, одинокий огонек — должно быть, в окне какого-то жилища на расстоянии примерно в полмили. Он слегка мерцал, как огонек масляной лампы, и я ускорил шаг, благодарный, что имею возможность дойти до какого-то уединенного домика, где, быть может, смогу отдохнуть и обрести ночлег. Дорога делалась уже, почти превращаясь в тропинку, и раз или два казалось, что свет становится не ближе, а дальше, и в какой-то момент я заколебался, усомнившись, а в ту ли вообще сторону я иду. Но когда я посмотрел, огонек снова был там, мерцающий, но ясный, и я побрел дальше — ноги у меня окоченели, спина и шея ныли, — мечтая о любом убежище и возможности отдохнуть.

Мое восхищение обширностью и дикостью вересковой пустоши сменилось нервозностью: я вполне мог заблудиться здесь, обессилеть или случайно упасть, вдали от всякой помощи, но я призвал все силы, какие только мог, вспомнил прошлый опыт, когда бывал в куда более забытых богом местах, и заставил себя сохранять спокойствие и надежду.

Ремень моей сумки перетерся и соскочил, и я наклонился, чтобы поправить его, на это ушло совсем немного времени. Когда я закончил и готов был продолжить путь, я вдруг — с внезапным ужасом — ощутил уверенность, что за мной следят, наблюдают, что кто-то тайно всю дорогу преследует меня. Кроме того, оглядевшись, я обнаружил, что огонек исчез. Я всматривался вперед, во все стороны, обернулся и сделал полный круг, но всюду была одна темнота, нарушаемая лишь мимолетными промельками лунного света, когда тучи расходились на миг и смыкались вновь.

Я замерз, исчерпал все свои силы, заблудился, чувствовал себя больным, но все это я, наверное, вынес бы и преодолел, — эти неприятности были реальными и вполне привычными. Меня доконал страх — страх перед наползающей, потаенной тенью, что преследовала меня и была где-то здесь, невидимая во мраке вересковой пустоши.

Ветер негромко и жалобно завывал на высокой ноте.

Я снова закинул сумку себе на плечо и бросился бежать. Я пробежал, вероятно, ярдов двести, в слепой панике, не заботясь о направлении, охваченный первобытным отчаянным ужасом, я не мог бы сказать, куда я бегу и от кого, поскольку утратил способность мыслить логически и рационально, я позволил страху стать моим повелителем на этой огромной вересковой пустоши.

Внезапно я споткнулся, угодив ногой в кроличью нору, и рухнул на землю. Это привело меня в чувство. Я лежал, оглушенный, тяжело дыша, но через несколько секунд поднял взгляд к небу и увидел, что оно прояснилось, звезды ярко сияли, а среди них высоко и безмятежно плыла луна.

Я сел. Повсюду вокруг меня простирался тихий, волнистый вереск. Я никого не видел, никто за мной не следил, все это было плодом моего воображения. Меня бил озноб, я подвернул лодыжку, продрог и устал, но в темноте и в окружающей местности не было ничего враждебного. Неужели нервы мои были напряжены настолько, что на каждом шагу мне мерещились призраки, неужели меня так же легко испугать, как глупую женщину или малого ребенка? Вряд ли. На пару секунд я задумался. Кто-то следил за мной и преследовал меня, но враг этот не был реальным и видимым, он вообще не был человеком. Это было тогда — внезапная темнота, гнилостный запах, подавляющий и наводящий ужас — и теперь, точно так же, и оно ушло, как и злобное присутствие в библиотеке в Элтоне и в Пайре, и рыдания мальчика; было — и вдруг не стало.

Я поднялся, как-то привел мысли в порядок, взял себя в руки и медленно пошел дальше, вновь старательно держась тропинки. Где-то в долине тявкнула лисица — раз, другой. Всего в нескольких ярдах впереди я снова увидел свет, лившийся из окна одинокого низенького домика, и, воспрянув духом, устремился к нему из последних сил.

— Я хотел бы увидеть мисс Монмут, — сказал я.

Горничная кивнула и отступила назад, молча указывая, что я могу пройти в холл.

Чувства, охватившие меня, когда я вошел, описать невозможно. Я медленно, в изумлении разглядывал все вокруг — тяжелые гобелены, покрывающие каменные стены, и темные картины, которые неясно вырисовывались у меня над головой, дубовые двери и неровный, выложенный плитами пол, огромный камин, над которым был вырезан герб, и, пока я стоял там, шлюзы наконец распахнулись, и минувшее нахлынуло на меня, словно река, с такой силой, что едва не захлебнулся. Я снова был маленьким мальчиком, стоящим здесь и внимательно оглядывающимся по сторонам, в страхе и ужасе, вцепившись в руку старой Нэн, — я и сейчас невольно стиснул пальцы и почувствовал ее сухую шероховатую ладонь с шишками на суставах. Запах дома, в котором смешались запахи камня и сырости, старой древесины и пыли, был тем самым, очень сильным и острым запахом, который был мне тогда так хорошо знаком.

— Не соблаговолите ли пройти сюда и подождать несколько минут? Я провожу вас прямо туда.

Горничная была очень бледна, словно чем-то смертельно испугана, и говорила мягким голосом без местного акцента. На ней были выцветшее черное платье и простенький передник, в волосах просвечивала седина. Я вошел в дверь, которую она мне открыла, но она не последовала за мной внутрь, а лишь закрыла за собой дверь и ушла.

Я оказался в продолговатой, обшитой панелями гостиной с витражными окнами; подоконники были уставлены цветами, старыми и неухоженными, сражающимися за существование, стремящимися вверх, вьющимися, покрытыми толстым слоем пыли, вытеснявшей всякий свет. Здесь были еще более потертые гобелены и темные картины, посреди комнаты возвышался длинный обеденный стол, уставленный оловянными подсвечниками, и дубовый буфет, в котором стояли тяжелые оловянные сосуды и блюда. Пол был каменный, только под столом и у холодного пустого камина лежал потертый ковер. Это была безрадостная комната, давящая, мрачная и совершенно неуютная: ни мягких кресел, ни диванчиков у окна, никаких личных вещей. У меня были воспоминания о ней, меня захлестнуло то же самое ощущение, что и в холле, — воспоминания о том, как пугала меня эта комната, как я пытался из нее выйти, отступить к двери, к яркому и безопасному внешнему миру.

Я расхаживал по комнате, и шаги мои громко и отчетливо отдавались от каменного пола. Сюда, наверное, уже много месяцев никто не заходил, и, казалось, эта комната имела мало общего с повседневной человеческой жизнью. Я предположил, что мисс Монмут больна тяжелее, чем все думали, и, возможно, болеет уже давно, а теперь прикована к постели, и более не в состоянии пользоваться этими большими официальными помещениями.

Женщину, которая открыла мне дверь, мое появление, казалось, нисколько не удивило. Возможно, конечно, что весть о моем прибытии уже разошлась по округе, но более вероятно, что мисс Монмут говорила о том письме, в котором я предлагал приехать в Киттискар.

Через некоторое время горничная возвратилась и жестом пригласила меня следовать за нею к темной лестнице, и пока я шел, мою голову переполняли вопросы, которые я хотел задать о доме и моих родственниках, но, в первую очередь, обо мне самом и моих детских воспоминаниях, поскольку казалось вероятным, что мисс Монмут будет единственной, кто меня просветит, не важно, встречались мы когда-нибудь или нет, или же, возможно, состоим в очень дальнем родстве.

Когда мы достигли лестничной площадки и повернули, я увидел коридор, ведущий вперед — судя по всему, в другую часть дома, — и, посмотрев вдоль этого коридора, я почувствовал снова, более ярко то, что смутно понял той ночью в «Перекрещенных ключах», и я знал, что в конце этого коридора находится комната, в которую можно пройти через занавес из бусинок, а по ту сторону занавеса должна сидеть старуха в цыганской шали, с попугаем, покачивающимся в клетке, что свисает с крюка около нее. При этом воспоминании я вздрогнул, хотя сейчас здесь не было ничего, лишь темнота и закрытая дверь.

Я хотел было задать вопросы, хотел сказать: «Я бывал здесь. Кто это был? Чья это комната? Кто жил здесь тогда?» Но увидел, что горничная ждет меня — да и потом она почти наверняка этого не знает.

Я повернулся и последовал за нею, наши шаги глухо звучали на голых дубовых половицах, пока мы не остановились перед дверью.

Итак, сейчас я должен был наконец увидеть мисс Монмут — мою единственную живую родственницу. Во рту у меня пересохло, сердце громко колотилось в груди.

Горничная возвратилась и провела меня через этот гнетущий старый дом обратно вниз, но не в мрачную залу, в которой я ждал сначала, а в маленькую скромную гостиную, где слабый, только что разожженный огонь, едва теплился в камине. Комната пахла сыростью, все здесь выглядело так, словно к этому годами никто не прикасался, но несколько книг и безделушек хоть как-то смягчали обстановку. На столике стояли поднос с графином хереса и какой-то пирог без начинки. К подносу было прислонено письмо.

Я предположил, что присутствовавшие на похоронах просто разбрелись по своим домам. Если они и собрались где-то на поминки, меня туда не позвали.

Я вернулся в гостиницу, съел немного холодного мяса и хлеба на ленч вместе с посетителями из местных, прочитал газету, написал несколько писем, в том числе и Куинсбриджам, где подробно изложил все случившееся и излил многие из моих потаенных чувств. И правда, я с тоской думал обо всем — о Пайре и об их обществе, о времени, что я там провел, и даже о моих комнатах в доме номер 7 по Прикеттс-Грин. Здесь я чувствовал себя одиноким и чужим, и если я сожалел о том, что сказал приходскому священнику о моем вступлении в наследование Киттискар-Холлом, то не потому, что на меня повлияло его нескрываемое беспокойство, и, конечно, не из-за очередного появления мальчика, но просто из-за гнетущего чувства разочарования, которое охватило меня сейчас.

В конце концов, вскоре после трех пополудни, я решил снова подняться в Киттискар, осмотреть Холл и начать привыкать к нему, строить планы и посмотреть, смогу ли я чувствовать себя там как дома.

Ветер дул мне в лицо, взбираться вверх по вересковой пустоши было трудно, но виды с вершины в солнечный день были великолепны, и такое ощущение бодрости вызывали во мне эти северные сельские просторы, которые я уже начинал любить, что настроение мое поднималось, пока я шел, слушая жалобное блеянье овец и крики птиц.

Во время этой прогулки в голове у меня сложился целый список вопросов. Прежде всего меня интересовало, относятся ли к Холлу какие-нибудь земли, или я мог бы приобрести немного земли в собственность, чтобы завести несколько овец, и чтобы было где пострелять, и ручей, в котором можно удить рыбу. Я видел дом, постепенно преобразующийся в уютное жилище джентльмена, не роскошное (да и в любом случае на роскошь у меня не было денег), но приветливое, с книгами, доброй собакой и садом, возвращенным к прежнему виду, место, где я мог бы принимать гостей. Возможно, где-то в подсознании у меня даже была мысль, что в один прекрасный день Киттискар станет домом, в который я мог бы привести жену, и тогда он будет действительно наполнен семейным счастьем и голосами детей.

Подобные сантименты не казались мне ни в малейшей степени глупыми, так воодушевили и наполнили меня энергией прогулка по верескам и мысли о моем наследстве.

Деревенская улица была столь же тиха и безлюдна, как прежде, и можно было бы подумать, что она оставлена и заброшена, если бы не дым, тоненькой струйкой поднимавшийся тут и там из труб домов. Но я не позволил, чтобы жуткая тишина и пустота испортили мне сейчас настроение, а в ближайшие недели я собирался пройти по нескольким тропинкам и постучать в некоторые двери.

Первое, что меня поразило, был запах — гнилостный, пронзительный запах холодного влажного камня и земли; сюда, в это строение, должно быть, столетиями не поникал свежий воздух.

Две неглубокие ступени вели вниз, в неф часовни, маленькой и прямоугольной, с высокими узкими окнами, в которые были вставлены простые стекла, и голым каменным алтарем в дальнем конце.

Я осторожно спустился по ступеням, и едва не упал, поскольку каменные плиты сместились и наклонились под углом друг к другу. Пол растрескался и провалился, тут и там разбегались широкие щели, и виднелась голая земля. Стены были покрыты пятнами влаги и плесени, церковные скамьи — шаткие настолько, что, когда я дотянулся рукой до ближайшей, она легонько качнулась. Маленькая стопка молитвенников и псалтырей была поражена грибком, перед алтарем лежали остатки почти полностью сгнившего престольного покрова. На стене выделялась доска со львом и единорогом, краски живописца потускнели, однако фигуры и позолота по-прежнему были четко различимы.

Это было жуткое место, тесное, душное и давящее, если говорить только о распаде и тлении. Я медленно шел по проходу, отмечая, что половицы под церковными скамьями сгнили и почернели, каменные оконные притворы обрушились, а на полу, где сквозь отверстие в крыше провалилось птичье гнездо, лежали высохшие веточки и пучки травы.

В дальнем конце я заметил низкий сводчатый каменный проход и осторожно шагнул туда, не успев понять, что ступени ведут вниз в темноту, — но тут же отпрянул, ибо исходившее оттуда зловоние было омерзительно, исполнено распадом и смертью, а еще — холодом и годами забвения.

И тут я увидел, что на камнях у меня под ногами в этой части часовни выбиты буквы.

Я прочитал каждое имя. Мои предки лежали у меня под ногами, и сколько их было, я не мог сказать: многие камни были слишком сильно разрушены, а надписи стерлись так, что уже не разберешь.

Я дошел до последнего камня, у самых ступеней, и, наклонившись — поскольку уже начинало темнеть — провел пальцем по контуру слов.

Я застыл. Все могилы, все Монмуты из Киттискара. Все мужчины — здесь не было похоронено ни единой женщины.

А потом мой взгляд привлекла памятная доска, вделанная в стену, совершено иного стиля — более вычурная и пышная. Я пошел поближе и прочитал:

Пока я стоял, дрожа, перед этой плитой, испуганный, растерянный и все же каким-то образом наконец охваченный пониманием, я услышал звук и, обернувшись, увидел, что дверь часовни, которую я оставил открытой, начинает медленно, тихо закрываться. Я бросился к ней, потянулся и вцепился в ручку, споткнувшись о неровные ступени. Я дергал ее, крутил и вертел изо всех сил, но дверь не поддавалась. Она была не просто закрыта, но заперта, и я был заперт внутри, пойман в ловушку в темнеющей пустой часовне. Я упал и, ухватившись за ближайшую церковную скамью, держась за нее, сел, дрожащий и испуганный. На небе еще оставался последний слабый свет, я поднял взгляд и увидел его, прекрасный, темно-сине-серый, мучительно манящий, за высокими окнами, свет внешнего мира, недостижимого для меня. Я встал и в отчаянии оббежал все вокруг, взобрался на другую скамью посмотреть, не удастся ли найти точку опоры на камнях и как-нибудь вскарабкаться к окнам, но это, разумеется, было невозможно, ни единой зацепки, никакого выступа, да и в любом случае окна были зарешечены.

Я ждал, пытаясь успокоиться и привести мысли в порядок, но чувства, которые я испытывал, были сильнее обычных, неизбежных чувств, которые охватывают в подобной ситуации любого человека. Перед тем как войти сюда, за дверью я ощутил наблюдателя, присутствие за моей спиной. Теперь я чувствовал это снова. Я знал, что по мою сторону двери было присутствие, грозное, зловеще ухмыляющееся, торжествующее, злорадное присутствие, которое завлекло меня сюда, где мне предназначено оказаться в финале, Монмут среди других Монмутов, давно умерших, похороненных и обратившихся в прах.

Я не осмеливался повернуть голову или оглянуться через плечо. Вместо этого я посмотрел наверх и вперед.

Он стоял в открытом входе в склеп, я видел его, мрачного, сгорбленного, у самой каменный стены. Его тело было полускрыто темными, тяжелыми одеждами, которые он носил, лицо чуть повернуто в сторону.

Но я узнал его, узнал по исходящей от него обольстительной порочности и нежному коварству, узнал его — моего мучителя и предателя, убийцу моего юного невинного родственника и совратителя множества иных, узнал способ, каким он соблазнил и завлек меня, еще давно, сначала пылкого, готового следовать и невинного, позже — околдованного и упорствующего, полусопротивляющегося, полуиспуганного, но тем не менее плененного. Тот конец сырой разрушающейся часовни, казалось, источал присутствие Вейна, как стены источали его повсюду, где он преследовал меня.

Я был зол и исполнен ненависти, но больше всего я боялся, парализованный страхом перед этим ужасным, жутким присутствием среди теней.

Свет теперь мерк быстро, я едва мог что-либо различить. И тогда я услышал звук — то дыхание, которое уже слышал прежде; стены, казалось, вздымались и опадали, подобно кошмарной паре пористых легких, и испускали при этом наполненный зловонием воздух. Я вдруг поднялся, потянувшись к последнему умирающему свету неба в высоком окне, обвел диким взором часовню в поисках спасения, а потом выкрикнул:

— Чего вы хотите? Чего вы от меня хотите?

Мой голос пробежал вдоль каменных стен, и эхо насмешливо вернуло его обратно, а потом я затих, согнулся, рыдая, опустив голову на руки, в страхе и отчаянии.

Когда я вновь обрел контроль над собой и поднял голову, о ужас, вокруг царили непроглядная тьма и мертвая тишина. Я всматривался вперед и ничего не видел, сидел, не двигаясь, напрягая слух, и ничего не слышал… Он ушел.

И тогда издалека, из-за стен часовни, из-за запертой двери, откуда-то снаружи, из мрака ночи, из-под деревьев или из голого пустынного сада, или даже с вересковой пустоши, едва-едва, я услышал мальчика, рыдающего, рыдающего во всем его детском одиночестве, муке, и отчаянии, тех же самых, что испытывал теперь я, пойманный в ловушку, загнанный в угол и, возможно, обреченный, как был обречен он, ибо кто отыщет меня, кто может знать, что я пришел сюда? Меня завлекли в Киттискар, в мое наследственное владение, последнего выжившего мужчину в моей семье, и мне не суждено было выбраться на свободу, как и моему бледному замученному мальчику, как любому из тех, кто лежал под плитами у моих ног.