Я должна начать этот рассказ с краткого обзора истории семьи Хэмптон, чтобы раз и навсегда отметить то обстоятельство, что Хэмптоны были очень знатны, а так же очень богаты. Чтобы убедиться в этом, достаточно пролистать Берка или, по крайней мере, Дебретта,[1] но эти объемистые тома не всегда под рукой, поэтому я вполне довольствуюсь сочинениями Малыша Дугдейла, зятя лорда Монтдора, обильно издававшиеся до недавнего времени. Его недюжинный снобизм и скромный литературный дар позволили ему благополучно произвести на свет трехтомное добросовестное жизнеописание предков его жены, но сейчас их можно раздобыть только через вторые руки в магазинчике букиниста. По вашему запросу продавец перероет курганы дешевого третьесортного чтива (по шиллингу за том) и, наконец, объявит, что ему «удалось найти то, что вы хотите».

«Джорджиана, леди Монтдор и ее круг», «Великолепные Монтдоры» и «Старинные хроники Хэмптонов» стоят передо мной, и, открыв книгу наугад, я могу прочесть: «Ранним майским утром две прекрасные молодые дамы, одна темноволосая, а другая белокурая, быстро ехали по направлению к маленькому городку Кенсингтон. То были Джорджиана, графиня Монтдор и ее лучшая подруга Вальбурга, герцогиня Паддингтонская, они представляли очаровательную живую картину, оживленно обсуждая животрепещущий вопрос: подпишется ли на пожертвования для бедных очаровательная княгиня Ливен?» Эта книга посвящена по любезному разрешению ее Королевскому Высочеству Великой Княгине Санкт-Петербургской[2] и имеет 8 иллюстраций размером в полную страницу. Надо сказать, когда это отвратительное сочинение вышло в свет, оно пользовалось широкой популярностью в публичных библиотеках.

«Семейство Хэмптон является одним из старейших в Западной Англии». Действительно, Фуллер в своих «Благородных семьях» упоминает об их колоссальной древности, Берк прослеживает корни семейства во временах еще более отдаленных, чем это делает Дебретт, но оба они обращаются к раннему средневековью, чтобы отследить судьбы предков Вудхаусов, Бертсов и Скоттов. «Его светлость был лишен прав-обезглавлен-осужден-изгнан-сослан-освобожден из тюрьмы взбунтовавшейся толпой-взошел на Белый Корабль-погиб во время Третьего Крестового похода-убит в битве при Кресси-убит на дуэли». Мало кто из Хэмптонов мог умереть своей смертью на заре той суровой эпохи. И Берк и Дебретт с явным удовольствием подчеркивают эти факты, свидетельствующие о подлинности исследуемого объекта, не забывая, однако, подчеркнуть отсутствие двусмысленных и скандальных намеков в отношении женской части семьи. Впрочем, даже те ужасные книги, вышедшие в 19-м веке и стремящиеся под видом научного исследования очернить благородство и аристократизм, не преуспели по части Хэмптонов.

Из века в век на землях Хэмптонов, которые никогда не продавались и не покупались, рождались высокие золотоволосые бароны до тех самых пор, пока в 1770-м году лорд Хэмптон не вернулся после очередного посещения Версаля с невестой-француженкой мадемуазель де Монтдор. Их сын имел карие глаза, смуглую кожу и, предположительно, темные волосы, скрытые на всех изображениях обильным слоем пудры. Эта чернота, однако, не сохранилась в следующих поколениях. Он женился на белокурой наследнице из Дербишира, и Хэмптоны вернулись к своему синеглазому и золотоволосому облику, которым они известны и по сей день. Сын француженки был весьма умным и практичным человеком, он успешно пробовал себя в политике и написал книгу афоризмов. Длительная и тесная дружба с Регентом принесла ему помимо прочих знаков монаршего благоволения и графский титул. Вся семья его матери погибла во время Террора во Франции, поэтому он взял ее имя в качестве своего титула. Чрезвычайно богатый, он чрезвычайно любил роскошь и, имея вкус к французскому искусству, за годы, последовавшие за Революцией, собрал великолепную коллекцию мебели, ковров и гобеленов из разграбленных королевских дворцов и из Отеля де Монтдор на рю де Варенн.

Чтобы создать достойную оправу для своей коллекции, он решил снести большой дом, который стоял в Хэмптоне чуть не со времен адамовых, и камень за камнем перенес на английскую землю (словно современный американский миллионер) готический французский замок. По его собственному проекту великолепные башни были собраны и окружены английским садом, который он заложил собственноручно. Все это выглядело очень торжественно и очень изысканно, но в период между двумя мировыми войнами, к которому относятся описываемые мной события, совершенно вышло из моды. «Я полагаю, это весьма красиво», — говорили люди, глядя на Хэмптон-парк, но подразумевали — «честно говоря, восторга не вызывает».

Тот же лорд Монтдор построил Монтдор-хаус на Парк-Лейн и замок на скале в Абердиншире. Он был одним из самых оригинальных и интересных представителей этой семьи, и, как и все ее члены, не пытался отказаться от традиционных обязательств власти. Упоминания о твердости, достоинстве и мощи Хэмптонов можно найти на каждой странице английской истории, их влияние огромно на Западе Англии, и к их представителям прислушиваются в Лондоне.

Традиции семейства продолжал и отец моей подруги Полли Хэмптон. Если какой-либо англичанин и был бы способен достигнуть Олимпа и сравняться с небожителями, это, несомненно, был бы он. Он представлял собой тот тип английского дворянина, на который указывают сторонники аристократической власти в качестве самого надежного аргумента. Общественное мнение единодушно утверждало, что если бы у власти находилось больше подобных людей, страна не переживала бы нынешних беспорядков. Даже социалисты признавали его превосходство, тем более, что сейчас в Англии невозможно найти равного ему по популярности политика. Ученый, христианин, джентльмен, лучший стрелок Британских островов, самый красивый вице-король, какого мы когда-либо отправляли в Индию, популярный землевладелец, столп консервативной партии, замечательный старикан, короче говоря, который ничего не сделал, чтобы добиться всех этих превосходных титулов.

Только мы с моей кузиной Линдой, две непочтительные маленькие девочки, чье мнение не могло иметь ни малейшего значения, догадывались, что он был просто ловким старым мошенником, и именно леди Монтдор была человеком, выведшим эту пешку в ферзи. Как ни странно, леди Монтдор была крайне непопулярна, ее не любили в той же степени, насколько восхищались ее мужем, и, если ему случалось сделать что-то недостойное его репутации, это сразу же относили на счет ее влияния. «Конечно, это она заставила его так поступить». Я часто спрашивала себя, где бы он оказался, если бы его жена не запугивала и не подталкивала его, не интриговала и не «заставляла его это сделать»? Без ее неисчерпаемой энергии, амбиций и бесчувственности, сделавших ее столь нелюбимой в обществе, он не совершил бы ничего примечательного.

Моя теория не нашла понимания. Мне сказали, что ко времени нашего знакомства после его возвращения из Индии он был уже стар и отошел от общественной жизни, но в период пребывания у власти он держал под контролем не только судьбы людей, но и вульгарность собственной жены. Хорошая попытка, но я по-прежнему была уверена, что беспомощность лорда Монтдора не имела ничего общего с возрастом. Он по-прежнему был красив сексапильной женственной красотой, по-прежнему регулярно заседал в Палате Лордов и принимал участие в Тайном Совете, возглавлял множество комитетов, давал приемы в день рождения, но с тем же успехом все это могла проделывать картонная марионетка. Леди Монтдор, напротив, была из плоти и крови. Урожденная мисс Перотт, красивая дочь небогатых и ничем не примечательных сквайров, выйдя замуж за лорда Монтдора, она сделала гораздо лучшую партию, чем можно было ожидать.

Прошло не так много времени, прежде чем ее вульгарная жадность и снобизм, ее неумолимая грубость стали притчей во языцех и предметом множества анекдотов, заставлявших общество предполагать, что ее происхождение было либо низким либо американским. Но она в самом деле была хорошо воспитанной девушкой из приличной семьи, так что не было никаких причин, объясняющих эту стремительную трансформацию. Без сомнения, ее безудержная пошлость с годами стала более очевидной и менее контролируемой. В любом случае, ее муж никогда не замечал этого, и их брак был вполне счастливым. Леди Монтдор вскоре взяла в собственные руки его общественную карьеру, плодами которой он мог наслаждаться, не особенно утруждая себя, так как она приложила все усилия, чтобы окружить его ордой высокоэффективных подчиненных. Хотя он притворялся, что презирает общественную жизнь, составлявшую смысл ее существования, он весьма изящно мирился со своим успехом, найдя применение своему природному таланту приятного собеседника. «Разве лорд Монтдор не очарователен? Соня, без шуток, ваш муж настолько остроумен и так мил, что я уже обожаю его». Люди любили делать вид, что приходят в его дом только ради него самого, но это было пустым блефом, потому что общение со сторонниками леди Монтдор и членами ее личной партии не имели ничего общего с лордом Монтдором. Ненавистная многим за пределами своего дома, она преуспевала в качестве хозяйки.

Короче говоря, они были счастливы вместе и прекрасно друг друга дополняли. Единственная досада преследовала их из года в год в семейной жизни: они не имели детей. Лорд Монтдор желал иметь наследника, и вообще хотел иметь детей по более сентиментальным причинам. Леди Монтдор горевала страстно. Мало того, что она так же хотела дать мужу наследника, она не могла перенести неудачи в любой сфере жизни и, кроме того, была лишена объекта, на который могла перенести остаток энергии, не поглощенный общественной деятельностью и карьерой мужа.

Они были женаты почти двадцать лет и оставили всякую надежду на рождение ребенка, когда леди Монтдор стала чувствовать себя хуже обычного. Она ничего не замечала, придерживаясь своего обычного образа жизни, и только за два месяца до рождения ребенка поняла, что беременна. Она была достаточно умна, чтобы избежать насмешек, возможных в такой ситуации, и сделала вид, что хранила тайну специально, чтобы потом посмеяться со всеми вместе. «Разве это не феноменально? Я все узнала от дяди Дэви Уорбека. Он много лет то ли страдал, то ли наслаждался, выискивая свои болезни в медицинском словаре, и прекрасно разбирается в симптомах…». Тот факт, что родившийся ребенок оказался девочкой, никогда, казалось, не тревожил супругов. Леди Монтдор не было еще сорока, когда родилась Полли, и они поначалу надеялись, что она не останется их единственным ребенком. Но к тому времени, когда они поняли, что больше детей не будет, они так полюбили Полли, что сама мысль, будто на ее месте мог оказаться совсем другой ребенок, мальчик, казалась им абсурдной. Естественно, они хотели бы иметь мальчика, но только не взамен Полли. Она была их сокровищем, центром их вселенной.

Полли Хэмптон была красавицей, и эта красота была настолько выдающейся, что затмевала все прочие ее характеристики. Она была одной из тех женщин, чья красота воспринималась, как душевное качество, не зависящее от одежды, возраста, здоровья и каких-либо обстоятельств. Когда она болела или уставала, то просто становилась бледнее и прозрачнее, но никогда не желтела, не увядала и не усыхала. Она была красива от рождения, а не только в то время, когда я ее узнала, и красота ее постоянно совершенствовалась. Внешность Полли и положение ее семьи являются основополагающими факторами описываемых мной событий. Но если Хэмптонов можно изучить по историческим хроникам, то за сведениями о Полли придется обратиться к Леонарду или Дороти Уайлдинг. Корсеты, отвратительные шляпы, вынужденные позы на фотографиях не способны скрыть неизменного совершенства ее лица и фигуры. В конце концов, ее прелесть не зависела от подверженной распаду и тлению смертной плоти с ее голубыми тенями на белоснежной коже, золотыми прядями волос, обрамляющими ровный и высокий лоб, она была воплощена в движениях, улыбке, в милом смехе. Ее взгляд был подобен сапфировой вспышке самых синих глаз, какие я когда-либо видела, и я никогда не уставала с любопытством наблюдать, какое впечатление она производит на человека, поймавшего этот взгляд.

Неудивительно, что ее родители обожали ее. Даже леди Монтдор, которая, безусловна, стала бы самой ужасной матерью для некрасивой девочки или эксцентричного и своенравного мальчика, без малейших затруднений прониклась глубочайшей любовью к своему прекрасному ребенку, который настолько полно удовлетворил ее амбиции и в будущем был способен увенчать их в буквальном смысле. Конечно, Полли была предназначена исключительно для брака — разве леди Монтдор не мечтала о самых блестящих перспективах, когда дала своей дочери имя Леопольдина? Разве оно не было поистине королевским, разве в нем нельзя было различить смутного созвучия с именами Кобургов, разве оно не могло в один прекрасный день оказаться таким уместным? Неужели она не мечтала услышать у алтаря под сводами аббатства голос архиепископа, говорящий: «Я, Альберт Эдвард Кристиан Джордж Эндрю Патрик Дэвид беру тебя, Леопольдина…»? Была ли эта мечта несбыточной? С другой стороны, никакое другое имя не может быть более английским, здоровым и неприхотливым, чем Полли.

Нас с моей двоюродной сестрой Линдой Радлетт с самого раннего детства приглашали к Хэмптонам, потому что лорд и леди Монтдор, как это часто случается с родителями, весьма беспокоились по поводу возможного одиночества их дочери. Я знаю, что моя приемная мать, тетя Эмили, испытывала такие же чувства по отношению ко мне и потому делала все возможное, чтобы не оставлять меня в покое в дни праздников и каникул. Хэмптон-парк находился недалеко от дома Линды, Алконли, и они с Полли, будучи более или менее ровесницами, казалось, обречены были стать лучшими подругами. Однако, по некоторым причинам сближения не произошло, и леди Монтдор, которая в общем симпатизировала Линде, признала ее общество «непригодным». Я и сейчас могу представить Линду в большой столовой Хэмптон-парка (той самой столовой, которая в свое время так напугала меня, что ее запах, состоящий из сложного букета ароматов изысканного вина, дорогих сигар и утонченных женщин, до сих пор действует на меня, как запах крови на животное), я слышу ее громкий, по-Рэдлеттовски певучий голос: «А у тебя есть глисты, Полли? Ты не представляешь, сколько мы из-за них перенервничали. Наконец благословенные небеса послали нам доктора Симпсона. Он пришел и вывел их. Так что теперь доктор Симпсон — любовь всей моей жизни, очень его вам рекомендую». Это было слишком для леди Монтдор, и Линду никогда более не приглашали в Хэмптон-парк. Но меня как минимум раз в неделю и почти на каждые праздники отправляли туда как на работу, не спрашивая, хочу я этого или нет.

Мой отец состоял с лордом Монтдором в родстве по материнской линии. Я была благовоспитанным ребенком и, думаю, вполне устраивала леди Монтдор, во всяком случае, она сочла меня «подходящей» (слово, занимавшее видное место в ее словаре), потому что в один прекрасный день она пожелала обсудить вопрос о моем более длительном пребывании там, чтобы делать уроки вместе с Полли. Когда мне исполнилось тринадцать лет, они уехали в Индию, после чего Хэмптон-парк и его владельцы постепенно стали тускнеть в моих воспоминаниях и почти совсем исчезли.

К тому времени, когда Монтдоры с Полли вернулись из Индии, я уже считалась взрослой и провела в Лондоне свой первый сезон. Мать Линды, моя тетя Сэди (леди Алконли) представила нас с Линдой обществу и вывозила на все балы дебютанток, где мы общались с такими же застенчивыми и смущенными молодыми людьми, какими были мы сами. Это было больше похоже на представление, совсем не похоже на реальную жизнь и совершенно не похоже на то, к чему нас готовили с детства. К концу лета Линда была обручена, а я вернулась в родной дом в графстве Кент к тете Эмили и дяде Дэви, которые освободили моих собственных разведенных родителей от скучного бремени воспитания ребенка. Я считала жизнь дома довольно унылой и однообразной, как и многие молодые девицы, которых внезапно перестали обременять уроками, и не знающие, чем теперь занять ум, пока в один прекрасный скучный день на меня не свалилось приглашение погостить в Хэмптоне в октябре.

Тетя Эмили нашла меня в саду, сидящей с письмом леди Монтдор в руках. Леди Монтдор сообщала, что общество будет довольно взрослым (в основном женатые молодые люди), но она очень хочет, чтобы я составила компанию Полли. Конечно, для нас, девушек, будут приглашены двое молодых мужчин. Как жаль, что именно в этот день дядя Дэви напился. Я размышляла, можно ли показать ему письмо прямо сейчас, оно, безусловно, заинтересовало бы его. Но я была вынуждена подождать, дядя Дэви был почти без сознания, и его хриплое дыхание было слышно по всему дому. Хочу сказать, что я не обвиняю моего дядю в невоздержанности — употребление алкоголя было чисто терапевтическим средством. Дело в том, что он следовал новой теории оздоровления, модной, как он заверил нас, в то время на континенте.

«Цель состоит в том, чтобы разогреть железы серией толчков. Нет ничего хуже для тела, чем вести спокойную размеренную жизнь, придерживаясь установленного режима, такая жизнь очень быстро загонит вас в гроб. Напрягая ваши железы, вы заставляете их реагировать, молодеть, держите их в напряжении, чтобы они никогда не знали, чего ожидать от вас дальше, и тем самым поддерживаете их тонус и здоровье, чтобы они могли справиться со всеми сюрпризами». Соответственно, он ел то как Ганди, то как Генрих VIII, проходил пешком по десять миль или весь день лежал в постели, дрожал в холодной ванне или потел в горячей. Ни в чем не знать меры! «Так же очень важно время от времени напиваться». У дяди Дэви было, однако, слишком много регулярных привычек, поэтому, чтобы компенсировать наносимый ими вред, он напивался в каждое полнолуние. Находясь под влиянием Рудольфа Штайнера,[3] он был очень чувствителен к росту и убыванию луны, и я смутно догадывалась, что уровень огненной воды в его желудке зависит от лунной фазы.

Дядя Дэви был моим контактом с настоящим миром в противовес миру светских условностей. Обе моих тетки отказались от него еще в раннем возрасте, так что его существование было для них чистой формальностью, а моя мать, их сестра, давно исчезла из поля зрения. Дэви, однако, сохранил к нему своеобразную симпатию и периодически совершал туда короткие туристические экскурсии, из которых возвращался с целым ворохом сплетен. Я не могла дождаться, когда смогу обсудить с ним этот новый поворот в моей жизни.

— Вы уверены, что он слишком пьян, тетя Эмили?

— Абсолютно уверена, дорогая. Мы должны оставить его в покое до завтра.

Между тем, следуя правилу отвечать на письма в день их получения, она сразу написала и отправила ответ. На следующий день, когда зеленый дядя Дэви предстал перед нами с ужасной головной болью («О, это великолепно, какой взрыв метаболизма. Я только что говорил с доктором, он очень доволен реакцией»), он выразил сомнение в правильности ее действий.

— Моя дорогая Эмили, ребенок там умрет от ужаса, вот и все.

Он рассматривал письмо леди Монтдор. Я знала, что его слова являются сущей правдой, я чувствовала это всем сердцем, когда тетя Эмили читала мне свой ответ на приглашение, но я была полна решимости поехать, эта идея в моих глазах была опасной и притягательной, как дыхание бездны.

— Я уже не ребенок, Дэви, — сказала я.

— Взрослые люди тоже умирали от ужаса в Хэмптоне, — ответил он.

— Два молодых человека для Фанни и Полли, подумать только! Вам подсунут двух престарелых ловеласов, если я еще не забыл хэмтонские порядки. Не смотри на меня так, Эмили. Если ты намерена вытолкнуть этого ребенка в высший свет без спасательного жилета, мы должны вооружить ее знанием жизненных фактов. Я все-таки не понимаю твоих намерений. Сначала ты заботишься, чтобы она общалась только с самыми безобидными людьми и держала нос строго на Пойнт-стрит[4] — правильная точка зрения, не могу с ней не согласиться. Но вдруг ты бросаешь ее в хэмптонскую трясину и ждешь, что она будет в состоянии выплыть самостоятельно.

— Твои метафоры, Дэви, слишком натуралистичны, — сказала тетя Эмили, сердито глядя на него. — Ты не Шекспир, перестань. Дай мне все объяснить бедняжке Фанни. Прежде всего, дорогая, я должна предупредить, что не стоит всерьез рассчитывать на этих молодых людей, потому что вряд ли они будут тратить свое время, развлекая маленьких девочек. Зато кто там несомненно будет, так это Профессор Безобразник, и, так как по общему мнению юных девушек интересуют только веселье и игры, вы смело можете на него рассчитывать.

— О, Дэви, — сказала я, — это ужасно.

Профессор Безобразник и был Малышом Дугдейлом. Младшие Радлетты дали ему это прозвище после его лекций в Женском Институте тети Сэди. Лекция, как говорили (меня там не было), была очень скучна, но то, что лектор потом проделал с Линдой и Джесси, оказалось совсем не скучным. «Ты же знаешь, какую уединенную жизнь мы ведем, — сказала мне однажды Джесси в Алконли. — Естественно, что нас так легко заинтересовать чем угодно. Например, помнишь того славного старикана, что приезжал с лекциями о почтовых станциях Англии и Уэльса? Это было несколько утомительно, но мы всегда будем рады видеть его снова. А Профессора Безобразника лучше не пускать дальше ворот, хоть он и муж герцогини. Но ты знаешь, он познакомил нас с любопытными ощущениями, наверное, это и была прелюдия к сексу. Ты знаешь, он пригласил Линду на крышу и проделал с ней какие-то блаженные манипуляции. По крайней мере, она уверена, что они вполне могут обещать блаженство с кем-то помоложе лектора. А на мою долю перепало несколько сексуальных пожатий, когда он приходил смотреть саженцы в питомнике. Только не выдавай нас, Фанни.»

Конечно, тетя Сэди не имела ни малейшего представления обо всем этом, иначе пришла бы в совершеннейший ужас. Они с дядей Мэтью всегда недолюбливали мистера Дугдейла, и когда речь заходила о его лекциях, она говорила, что они именно такие, каких и следует от него ожидать — пафосные, скучные и неуместные перед деревенской аудиторией. Но у нее было столько трудностей с составлением программы Женского Института в нашем отдаленном графстве, что, когда он сам написал ей и предложил свои услуги, она без колебаний согласилась. Без сомнения, тетя была уверена, что дети называли его Профессором Безобразником исключительно в шутку, а не из серьезных причин, да и вообще, с Радлеттами ничего нельзя было знать наверняка. Например, почему Виктория ревела как бык, готовая убить Джесси всякий раз, когда Джесси начинала говорить с ней несколько странным тоном, несколько странно указывая на нее пальцем? Думаю, они и сами этого не знали.

Когда я вернулась домой и рассказала Дэви о проделках лектора, он долго хохотал, но велел мне не говорить ни слова тете Эмили. Он был бы ужасно рад проучить Безобразника, но единственным человеком, который мог пострадать от этой истории, была бы леди Патриция Дугдейл, его жена. «У нее есть достаточно причин, чтобы мириться с его проказами, — сказал он, — и, кроме того, что на самом деле хорошо для них, а что плохо? Эти Радлетты уверенно идут по дурной дорожке один за другим, и на свете нет ничего, что собьет их с пути. Бедняжка Сэди, к счастью для нее просто не понимает, что они уже готовы вылететь из гнезда».

Все это произошло за год или два до описываемых событий, и прозвище Малыша Дугдейла так прижилось в нашей семье, что никто из детей не называл его иначе, даже взрослые смирились с ним, хотя у тети Сэди оно и вызывало смутный протест. Короче говоря, прозвище отлично ему подошло.

— Не слушай Дэви, — сказала тетя Эмили. — Он сейчас настроен во всем противоречить. Подождем убывающей луны, чтобы обсудить наши дела, тогда он будет рассуждать разумно. А теперь мы должны подумать о твоем гардеробе, Фанни. Порядки в доме у Сони ужасно утомительны. Я полагаю, у нее принято переодеваться к чаю? Может быть, мы перекрасим твое платье для Аскота в винно-красный цвет? Хорошо, что в нашем распоряжении почти целый месяц.

Почти месяц был действительно утешительной мыслью. Хотя я и была одержима идеей ехать в этот странный дом, само воспоминание о нем заставляло меня дрожать от страха. И не из-за Профессора Безобразника, которым меня дразнил Дэви, а из-за картин моего детства в Хэмптон-парке, которые мало-помалу начали возрождаться в памяти и сознании, напоминая, как мало радостей было у меня там.

Самыми страшными были комнаты первого этажа. Можно было бы предположить, что ничто уже не напугает того, кто привык, как я, к обществу моего дяди Мэтью Алконли. Этот шумный людоед, этот пожиратель невинных девиц не ограничивал свое присутствие какой-либо частью собственного дома. Приходя в ярость от наших проделок, он бушевал и ревел по всему дому, и в эти минуты самым безопасным местом была гостиная тети Сэди, которая единственная имела на него влияние. Террор в Хэмптоне был совершенно иного качества. Ледяной и бесстрастный, он царил внизу, куда мы были вынуждены спускаться после чая, умытые и причесанные, в платьях с оборками, пока были маленькие, и в матросках, когда стали старше, в Длинную галерею, где десятки взрослых играли в бридж.

Худшим в бридже было то, что время от времени каждый из четырех игроков получал свободу, чтобы побродить по комнате и поболтать с маленькими девочками. Тем не менее, игроки предпочитали отдавать свое внимание картам, и мы могли сидеть на шкуре белого медведя перед камином, разглядывая картинки в книгах или просто молча, пока не получали разрешения идти спать. Иногда лорд Монтдор или Малыш Дугдейл задавались целью развлечь нас. Лорд Монтдор читал вслух Ганса Христиана Андерсена или Льюиса Кэрролла, и в его голосе было что-то такое, что заставляло меня смущенно ерзать; Полли опускала щеку на голову белого медведя и, думаю, не слушала совсем. Гораздо хуже было, когда Малыш Дугдейл затевал игру в прятки или сардины,[5] две игры, которые он очень любил и в которые играл в своей «глуповской» (как говорили мы с Линдой) манере. Слово «глуповство» имело особый смысл в нашем детском языке, но только после лекции мы поняли, что Дугдейл не столько глуп, сколько развратен.

В разгар игры в бридж мы были, по крайней мере, избавлены от внимания леди Монтдор, но, если по несчастной случайности в доме не могло собраться четырех игроков, она усаживала нас играть в Быстрого демона, игру, пробуждавшую во мне острое чувство собственной неполноценности, потому что я меняла карты слишком медленно. «Поторопись, Фанни, мы ждем. У тебя есть семерка, я знаю, не будь таким лунатиком, дорогая». Она всегда первая набирала сто очков и не делала ошибок. Она так же никогда не оставляла без внимания ни одной детали моей внешности, ни потертые туфли, ни не совсем соответствующие друг другу чулки, слишком короткое или узкое платье, из которого я уже выросла — все это методично записывалось на мой счет. Так было внизу.

Наверху было безопасно. В спальне, классной комнате, комнате медсестры мы были защищены от внезапного вторжения; когда взрослые хотели видеть Полли, за ней присылали горничную. Но там было скучно, совсем не так, как в Алконли, где мы учились ругаться плохими словами, совершали вылазки в лес, чтобы рыть землю или захлопывать стальные капканы, кормили из пипетки детенышей летучих мышей втайне от взрослых, имевших абсурдную идею, что летучие мыши якобы покрыты паразитами. Полли была послушной и уравновешенной девочкой, которая исполняла все ритуалы и требования домашнего этикета с достоинством испанской инфанты. Ее нельзя было не любить, так она была красива и доброжелательна, но доверительная дружба с ней была невозможна. Она была полной противоположностью Радлеттам, которые без обиняков выкладывали все, что ни придет в голову. Полли не говорила ничего, и если имела какие-либо желания или потребности, хранила их глубоко в своем сердце. Любила ли она что-нибудь? Это было тайной для меня. Мы с кузенами изливали свою любовь друг на друга, на взрослых, на животных, даже на персонажей (чаше вымышленных или исторических), в которых играли. У нас не было никаких недомолвок, мы все знали друг о друге и обо всех любимых нами существах, реальных или воображаемых. И еще мы могли шуметь. Это были вопли счастья, взрывы смеха и веселья, которое обычно царило в Алконли, кроме тех редких случаев, когда они сменялись возмущенными криками и рыданиями. Но Полли никогда не хохотала и не кричала, я никогда не видела ее слез. Она всегда была одна и та же, неизменно очаровательная, милая и послушная, вежливо заинтересованная в собеседнике, забавно шутившая, но никогда не допускавшая излишней откровенности и преувеличенных чувств.

За время подготовки к этому визиту я так и не смогла определиться в своих чувствах. И вдруг оказалось, что «почти месяц» промелькнул молнией, и я уже сегодня, сейчас сижу в салоне большого черного «даймлера», едущего через пригород Оксфорда. Одно было хорошо — я была единственным пассажиром и меня ожидала долгая поездка в двадцать миль. Я хорошо знала дорогу еще с моих охотничьих дней в этих местах. На почтовой бумаге леди Монтдор был изображен двухбашенный Хэмптон-парк, Оксфорд, станция Твифолд. Но Твифолд, куда можно было добраться только после пересадки и часового ожидания в Оксфорде, был указан, вероятно, только для тех людей, которые никогда не получат приглашения от леди Монтдор, потому что ее гостей встречал шофер в Оксфорде. «Всегда будьте вежливы с девочками, вы никогда не знаете, за кого они выйдут замуж». Эта викторианская мудрость спасла многих английских старых дев от пренебрежения, с которым до сих пор обращаются с индийскими вдовами. Поэтому я беспокойно ерзала в своем углу, тревожно вглядываясь в глубокий синий сумрак за окном и всей душой желая очутиться в безопасности родного дома или в Алконли, или где угодно, только не в Хэмптон-парке. Знаменитые достопримечательности мелькали за окном, становилось все темнее, но я успела заметить указатель на Монтдорскую дорогу. Еще через несколько мгновений, как мне показалось, мы проехали сквозь распахнутые ворота. Меня охватил слепой ужас.

Прошуршав шинами по гравию, автомобиль мягко затормозил. Почти одновременно открылась входная дверь, полоса света упала к моим ногам. Встретивший меня дворецкий помог снять пальто из нутрии (подарок дяди Дэви), провел меня через холл, затем вверх по широкой и высокой готической лестнице из мореного дуба, где на полпути к небесам нас встречала мраморная статуя Ниобеи с детьми, далее через восьмиугольную прихожую, через Зеленую гостиную, Красную гостиную в Длинную галерею, и, не справившись заранее о моем имени, он произнес его очень громко и внятно, а затем меня покинул. Длинная галерея была, как мне навсегда запомнилось, полна людей. Вероятно, их было двадцать или тридцать; некоторые сидели у стола, накрытого к чаю, другие с очками вместо чашек в руках, стоя наблюдали за игрой в нарды. Эта группа, без сомнения, состояла из тех молодых женатых людей, на которых леди Монтдор ссылалась в своем письме. На мой взгляд они казались далеко не молодыми, скорее ровесниками моей матери. Они стрекотали, словно стая скворцов на дереве и не прервали своей болтовни, ни когда я вошла, ни когда леди Монтдор начала меня с ними знакомить. Просто замолкали на мгновенье, бросали на меня взгляд и отворачивались. Однако, когда она произнесла мое имя, один из них спросил:

— Случайно не дочь Скакалки?

Леди Монтдор замолчала, скорее раздраженная этими словами, но я давно привыкла слышать, как маму называют Скакалкой (действительно, никто, даже ее родные сестры уже не называли ее иначе), и пропищала:

— Да.

Затем мне показалось, что все скворцы разом поднялись в воздух и уселись на другое дерево. Этим деревом оказалась я.

— Скакалкина дочка?

— Не смешно. Как у Скакалки может быть такая взрослая дочь?

— Вероника, подойди сюда на минуту. Знаешь, кто это? Она дочь Скакалки, вот так сюрприз.

— Пойди выпей чаю, Фанни, — сказала леди Монтдор.

Она отвела меня к столу, в то время, как скворцы продолжали трещать о моей матери в ритме песенки «У Пегги был веселый гусь», которую я отлично помнила: «ах-до-чего-веселый-гусь-спляшем-Пегги-спляшем».

— Как забавно, дорогая, ведь самый первый роман у Скакалки случился с Чедом. Мне повезло, я оказалась рядом и успела подхватить его, когда она от него ускакала.

— Я до сих пор не понимаю, как это может быть правдой. Скакалке не может быть больше тридцати шести. Нет, я точно знаю. Роли, ты знаешь Скакалку с детства, мы вместе ходили к мисс Вакани; до сих пор не могу забыть твой коротенький килт, танец с саблями и покер на полу. Неужели ей больше тридцати шести?

— Все верно, глупышка, просто посчитай. Она вышла замуж в восемнадцать лет. Восемнадцать плюс восемнадцать равняется тридцати шести, правильно? Нет?

— Да, но куда приплюсовать еще 9 месяцев?

— Не девять, ничего подобного, дорогая. Ты помнишь, какой фикцией была ее свадьба, какой огромный у нее был букет, как ей стало плохо от сладкого? В этом все дело.

— Вероника, как обычно, зашла слишком далеко. Давайте закончим эти игры с математикой.

Я одним ухом прислушивалась к этой захватывающей беседе, вторым стараясь уловить, что мне говорит леди Монтдор. Ее оценивающий взгляд сверху вниз, который я так хорошо помнила, ясно говорил мне, что моя твидовая юбка вытянулась на коленях, и что мне недостает перчаток (потому что я забыла их в салоне автомобиля и не могла набраться храбрости послать за ними). Вслух она совершенно миролюбиво заметила, что я очень изменилась за пять лет. Как поживает тетя Эмили? А Дэви? Именно в этом и заключалось ее очарование. Как только вам начинало казаться, что сейчас она вонзит в вас когти и клыки, раздавалось ласковое мурлыканье тигрицы. Она отправила одного из мужчин на поиски Полли.

— Думаю, она играет в бильярд с мальчиками, — и налила мне чашку чая. — И, наконец, — сказала она, — когда компания уже в полном сборе, появляется Монтдор.

В обществе равных себе она всегда называла мужа Монтдором, но в ситуациях приграничных, например¸ с агентом по недвижимости или доктором Симпсоном, он был лордом Монтдором, если не Его светлостью. Я никогда не слышала, чтобы она просто сказала «мой муж», он всегда был показателем ее отношения к окружающим, который и делал ее настолько нелюбимой всеми, средством показать людям их надлежащее место и удерживать их там.

Голоса затихли, когда лорд Монтдор, само воплощение бодрой старости, вошел в комнату. Все замерли, и те, кто еще не стоял, почтительно поднялись на ноги. Он пожимал протянутые со всех сторон руки, находя для каждого доброе слово.

— А это моя подружка Фанни? Уже довольно взрослая, как погляжу. А ты помнишь, как мы в последний раз плакали над «Девочкой со спичками»?

Превосходный выход, подумала я. Пара слов о детстве, и я почувствовала себя здесь самой желанной гостьей. Он повернулся к огню, держа крупные белые руки перед пламенем, в то время как леди Монтдор наливала чай. Молчание в комнате затянулось. Он взял булочку с маслом, положил ее на блюдце и, обращаясь к другому старику, сказал:

— Я давно хотел вас спросить… — они уселись рядом и заговорили вполголоса.

Птичий щебет снова заполнил комнату. Я уже чувствовала, что мне не о чем беспокоиться в этой компании, даже если кто-то из гостей мог оказаться недружелюбным, моя защитная окраска делала меня почти невидимой; первоначальная вспышка интереса ко мне угасла, словно меня и не было вовсе, и я могла с безопасного расстояния наблюдать их выходки. Различные вечеринки в прошлом сезоне нервировали меня гораздо больше, потому что на них мне приходилось играть свою роль, петь и шутить по возможности забавно. Но среди этих стариков я снова была ребенком и заняла свое место, чтобы слушать и наблюдать. Оглядывая комнату, я задавалась вопросом, кто были те молодые люди, специально приглашенные для нас с Полли? Вряд ли у них был шанс преуспеть. Потому что ни один из них в действительности не был молод, всем за тридцать и, вероятно, все женаты, хотя невозможно было угадать, кто здесь их жены, потому что все они обращались друг к другу одинаково ласково и фамильярно. Мои тети так разговаривали только с собственными мужьями и детьми.

— Соня, Советерры еще не приехали? — спросил лорд Монтдор, принимая вторую чашку чая из ее рук.

По рядам женщин пробежало волнение. Они дружно повернули головы, словно стая собак на шорох шоколадной фольги.

— Советерры? Ты имеешь ввиду Фабрицио? Только не говори мне, что Фабрицио женился, иначе меня уже ничто на свете не удивит. Нет, нет, конечно, нет. Он верен своей старой любви уже двадцать лет. Конечно, мы давно знаем Фабрицио. Такое веселое, восхитительное создание. Он, правда, немного увлекся одной рани[6] из Равальпура, даже поговаривали, что у нее был ребенок…

— Соня, — сказал лорд Монтдор довольно резко, но она не обратила на него внимания.

— Она была замужем за отвратительным старым раджой. Эти бедные существа, рожающие одного ребенка за другим, невозможно было избавиться от чувства жалости к ним, словно к маленьким птичкам. Я навещала их, даже тех, кто носит паранджу, и, конечно они просто поклонялись мне, это было действительно трогательно.

Объявили леди Патрицию Дугдейл. Я время от времени видела Дугдейлов, пока Монтдоры были за рубежом, потому что они жили по соседству с Алконли. И, хотя дядя Мэтью ни в коем случае не рекомендовал поддерживать отношения с соседями, не в его власти было исключить наши случайные встречи в 9.10 на платформе в Оксфорде, например, или в Паддингтоне в 4.45 или на рынке в Мерлинфорде. Кроме того, тетя Сэди приглашала Дугдейлов в Алконли на танцы, когда Луиза и Линда начали выезжать в свет. Помнится, они преподнести Луизе в качестве свадебного подарка набор антикварных подушечек для булавок, такой тяжелый, словно набитый свинцом. Романтичная Луиза решила, что в подушках спрятано золото («здесь наверняка спрятан клад, разве не понимаешь?»), и вспорола их своими маникюрными ножницами; в результате ни одну из них невозможно было показать вместе с другими подарками из опасения ранить чувства леди Патриции.

Леди Патриция оставалась ярким образчиком красоты, несмотря на избороздившие кожу морщины. Когда-то она была так же белоснежна и безупречна, как Полли, но теперь ее светлые волосы поседели, а кожа приобрела желтоватый оттенок, делая ее похожей на мраморные парковые статуи со снежными сугробиками на голове и размытыми временем и непогодой чертами. Тетя Сэди говорила, что когда-то они с Малышом были признаны одной из красивейших пар Лондона, но это было много лет назад, сейчас им было за пятьдесят, и их дни клонились к закату. Жизнь леди Патриции была полна печали и страданий, печали в несчастливом браке и страданий от больной печени. (Сейчас я, конечно, цитирую Дэви). Когда-то она в течение нескольких лет была страстно влюблена в юношу несколько моложе себя, который наконец и женился на ней, как предполагали, потому что испытывал непреодолимое влечение к многоуважаемому семейству Хэмптон. Великой трагедией его жизни стала бездетность жены, так как он в мечтах видел себя родоначальником мощной ветви многочисленных полу-Хэмптонов, и люди даже поговаривали, что он на некоторое время даже помешался от разочарования, пока его племянница Полли не заняла в его сердце место дочери.

— Где Малыш? — спросила леди Патриция, поздоровавшись с теми, кто сидел у камина, и в обычной английской манере помахав перчатками или улыбнувшись тем, кто находился дальше от нее.

Она была одета в практичный твидовый костюм, фетровую шляпу, шелковые чулки и ярко начищенные туфли из телячьей кожи.

— Извини, сейчас он придет, — сказала леди Монтдор. — Я хочу, чтобы он помог мне за столом. Он играет с Полли в бильярд, я уже один раз посылала за ней Рори… О, вот и они.

Полли поцеловала тетю и меня. Она оглядела комнату, чтобы убедиться, что не приехал кто-то, кому нужно сказать: «Как поживаете?» (в семействе Монтдоров твердо придерживались соблюдения светских ритуалов), а затем снова повернулась ко мне.

— Фанни, — сказала она, — ты давно здесь? Мне никто не сказал.

Она стояла, возвышаясь надо мной, и все туманные воспоминания детства, все сложные чувства, какие мы можем испытывать к одному человеку, разом нахлынули на меня. Чувства, которые я испытала при виде Профессора Безобразника, были просты, но не менее сильны.

— Ха, — сказал он, — вот и моя леди жена.

У меня мурашки бежали по коже от его вьющихся черных волос, чуть тронутых сединой, от его юркой маленькой фигурки. Он был ниже женщин из семьи Хэмптон, примерно на дюйм ниже леди Патриции, и пытался компенсировать эту разницу с помощью очень толстых подошв ботинок. Он всегда выглядел ужасно самодовольным, уголки его губ были приподняты даже в состоянии покоя и растягивались в гуттаперчевую улыбку, когда он чем-либо оживлялся.

Синий взгляд Полли был направлен на меня, думаю, она тоже заново открывала для себя человека из полузабытого детства — маленькую девушку с темными вьющимися волосами, которая (как говаривала тетя Сэди) словно пони, готова в любой момент взмахнуть мохнатой гривкой и ускакать прочь. Полчаса назад я бы с удовольствием и ускакала, но теперь я чувствовала сильнейшее желание остаться там, где нахожусь. Когда чуть позже мы поднимались наверх, Полли обняла меня за талию. В ее голосе звучала искренняя нежность:

— Неужели я вижу тебя снова, это слишком прекрасно. У меня к тебе куча вопросов. Я часто думала о тебе в Индии. Помнишь наши черные бархатные платья с красными кушаками, в которых мы спускались вниз после чая? Помнишь, как Линда спросила про глистов? Неужели это было так давно? А что за жених у Линды?

— Очень красивый, — отвечала я, — и очень богатый. Хотя его не волнует, на ком из Алконли ему придется жениться, его устроит любая из них.

— Ох, — грустно вздохнула она. — Тем не менее, Луиза уже замужем, Линда обручена. А мы уже не дети, какими были до Индии, мы — девушки на выданье. — она снова вздохнула.

— Я полагаю, — ты уже выезжала в Индии? — спросила я, вспомнив, что Полли была немного старше меня.

— Ну, да, почти два года. Но на самом деле это было ужасно скучно, мы только делали вид, что круг моих знакомых увеличился. А ты наслаждаешься новым обществом, Фанни?

Я никогда не задумывалась, наслаждаюсь я или нет, поэтому не смогла ответить на ее вопрос. Девушки обязаны выезжать, это я знала. Это неизбежный этап их существования, так же, как общественная школа для мальчиков, переход к самостоятельной жизни. Балы и танцы, как принято считать, восхитительны; они весьма дорого обходятся, и это самое лучшее, что нам могут дать взрослые. Во всяком случае, тетя Сэди очень старалась. И все-таки, на этих балах, хотя я вполне наслаждалась ими, у меня нередко возникало чувство, что я что-то упустила, словно смотрела пьесу на неизвестном языке. Каждый раз, когда мне казалось, что я вот-вот пойму ее смысл, он ускользал от меня, хотя для людей вокруг меня он был очевиден. Линда, например, видела его ясно, только она была слишком занята своей любовью.

— То, что я действительно полюбила, — честно сказала я, — так это переодеваться.

— И что, теперь ты все время думаешь о платьях и шляпах, даже в церкви? Я тоже. Твой небесно-голубой твид, Фанни, я заметила сразу.

— Только вот эти мешки на коленях, — сказала я.

— Они всегда ужасно вытягиваются. Твид хорошо смотрится только на очень умных миниатюрных женщинах, таких, как наша Вероника. Ты рада вернуться в свою старую комнату? Это ведь та самая, где ты жила раньше, помнишь?

Конечно, я помнила. На двери на медной табличке мое полное имя «Достопочтенная Френсис Логан» значилось еще со времени, когда я была настолько мала, что приезжала с няней. Эта надпись неизменно приводила меня в восторг.

— Ты это собираешься надеть сегодня вечером? — Полли подошла к огромной кровати под красным балдахином, где было разложено мое платье. — Как прекрасно, зеленый бархат с серебром, мягкий, словно сон. — Он потерлась щекой о ткань юбки. — Иногда в нем бывает слишком жарко, но я люблю бархат. Ты довольна, что мода на длинные юбки вернулась снова? Но я хочу больше узнать, как живут девушки в Англии.

— Танцы, — сказала я, пожимая плечами, — теннис по возможности, вечеринки в обязательном порядке, Аскот, чтобы время от времени показывать себя во всей красе. О, я не знаю, думаю, ты и сама можешь себе все это представить.

— И все это происходит так, как сейчас внизу?

— Непрерывная болтовня и сплетни? Полли, там внизу собрались одни старики. Ты познакомишься с ровесниками, тогда сама увидишь.

— Они не считают себя стариками, — ответила она, смеясь.

— Ну, — сказала я, — не все ли равно, какие они?

— Мне они не кажутся старыми, может быть потому, что они выглядят значительно моложе мамы с папой. Подумать только, Фанни, твоя мама еще не родилась, когда моя выходила замуж, и миссис Уорбек была уже достаточно взрослой, чтобы стать подружкой невесты. Нет, но о чем я действительно хочу узнать по выходе в свет, так это о любви. Правда, что там все влюблены? Правда, что все только и говорят, что о любви?

Я была вынуждена признать, что это имеет место.

— О, спасибо. Я была уверена, что ты скажешь, что здесь все, как в Индии, но я так надеялась, может быть, в холодном климате… Во всяком случае, не рассказывай маме, если она спросит, что английские дебютантки мечтают о любви. Она считает идеальным, что я никогда ни в кого не влюбляюсь, даже дразнит меня этим. Но так не годится, потому что, если ты чего-то не делаешь сейчас, скорее всего, ты это не сделаешь никогда. Я должна об этом подумать, потому что в моем возрасте это неестественно.

Я смотрела на нее с удивлением. Мне казалось очень неестественным ее нежелание поговорить с кем-то из взрослых, даже если она не доверяла леди Монтдор. Но тут меня поразила новая догадка.

— В Индии, — спросила я, — ты не могла влюбиться в…?

Полли рассмеялась:

— Фанни, дорогая, что ты имеешь ввиду? Конечно, могла бы, почему нет. Просто этого не случилось, ты же видишь.

— В белого человека?

— В белого или черного, — ответила она, поддразнивая меня.

— Влюбиться в черного? Что бы сказал дядя Мэтью?

— Люди везде одинаковы. Ты просто не видела раджей, но некоторые из них очень привлекательны. У меня там был один друг, который чуть не умер из-за любви. Знаешь, Фанни, я уверена, что мама была бы довольна, если бы я влюбилась даже в индуса. Конечно, меня бы сразу отправили домой, но она сочла бы это положительным моментом. Я знаю, она даже пригласила к нам в дом одного француза, потому что считает, что ни одна из женщин не устоит перед ним. Я слышала о нем еще в Дели, но не застала его там, мы с Малышом и тетей Пэтси совершали волшебной путешествие по стране. Я расскажу тебе о нем, но не сейчас.

— Но позволит ли тебе мама выйти замуж за француза?

В то время любовь и брак были для меня неразрывно связаны.

— Нет, не замуж, боже упаси. Она просто хочет, чтобы я немного оттаяла, чтобы убедиться, что я способна что-то чувствовать, как другие женщины. Ну, пусть сама убедится. Там, рядом с туалетным столиком колокольчик. Я позвоню тебе, когда буду готова, я здесь больше не живу, у меня новая комната. У нас уйма времени, Фанни, почти час.

Моя спальня размещалась в Башне, где во времена нашего детства находилось царство Полли. В то время, как в оформлении всех прочих комнат Хэмптона отдавалось предпочтение классике, спальни в Башне были преувеличенно готическими, в стиле иллюстраций к волшебным сказкам. Башенки украшали кровать, шкафы и камин, обои были стилизованы под пергаментные свитки, цветные круглые стекла поблескивали в переплете окон. Пока семья находилась в Индии, во всем доме были проведены обширные работы по модернизации, и, оглядевшись, я увидела, что за дверцами одного из шкафов скрывается выложенная кафелем ванная. В прежние времена через этот шкаф можно было выбраться на площадку страшно крутой винтовой лестницы, которой я пользовалась для своих тайных вылазок и до сих пор помнила, как холодно было раньше в коридорах дома, хотя в камине моей спальни всегда пылал огонь. Сейчас центральное отопление поддерживало повсюду температуру, близкую к тепличной. Огонь, мерцающий под шпилями и башенками камина, был зажжен скорее для красоты, и завтра мне не придется просыпаться в семь утра, как прежде, под осторожную мышиную возню служанки у камина. Эпоха роскоши закончилась, пришло время комфорта.

Будучи консервативной по природе, я рада была отметить, что обстановка спальни не изменилась, хотя освещение явно улучшилось, появилось новое одеяло на кровати, туалетный столик красного дерева приобрел нарядную муслиновую оборку и тройное зеркало, а вся комната и даже ванная были устланы толстым ковром. Все остальное было именно таким, как я помнила, даже два больших пожелтевших рисунка над кроватью, «Игроки» Караваджо и «Куртизанка» Рафаэля.

Одеваясь к ужину, я страстно желала снова провести вечер с Полли наверху, как в детстве, когда нам приносили поднос с ужином в детскую или классную. Я боялась этого предстоящего мне взрослого ужина, потому что знала, как только я окажусь внизу за столом между двумя пожилыми господами, я не смогу уже оставаться молчаливым зрителем, я буду обязана говорить и отвечать на вопросы. Всю жизнь все вокруг, особенно Дэви, вдалбливали мне в голову, что молчание во время еды является вызывающим и асоциальным актом. «До тех пор, пока ты болтаешь, Фанни, не имеет совершенно никакого значения, что именно ты говоришь, лучше читай азбуку, только не сиди, как глухонемая. Это будет просто невежливо по отношению к хозяйке дома».

В столовой между мужчиной по имени Рори и мужчиной по имени Роли я оказалась в положении худшем, чем я ожидала. Моя защитная окраска, которая так хорошо работала в гостиной, слиняла под лучами электрического освещения, я вся была как на ладони. Один из соседей начал разговор со мной и, кажется, довольно интересный, я отвечала ему, когда без всякого предупреждения я вдруг снова стала невидимой, а Рори и Роли уже перекрикивались через стол с леди по имени Вероника, и я некоторой грустью заметила, что мой ответ просто повис в воздухе. Затем, мне стало очевидно, что мой сосед вообще не слышал, что я говорю, но пребывал в полном восторге от более увлекательной беседы с этой леди Вероникой. Хорошо, я действительно предпочитала быть невидимой и есть свой ужин в покое и молчании. Но нет, необъяснимым образом я снова сделалась видна.

— Так лорд Алконли приходится вам дядей? Разве он еще не совсем свихнулся? И не охотится при луне со сворой ищеек на одиноких путников?

Я была еще слишком юна, чтобы спокойно выслушивать шутки незнакомцев о моей собственной семье. Я не могла ответить вопросом на вопрос или предположить, что каждый из нас обладает некоторыми невинными недостатками. Я была шокирована фактом, что моего дядю считают сумасшедшим.

— О, но мы любим его, — начала я, — вы не можете представить, как с ним весело… — произнося эти слова, я снова стала невидимкой.

— Нет, нет, Вероника, все дело в том, что он купил микроскоп, чтобы рассматривать самого себя… по частям.

— И все-таки я не могу обсуждать это за ужином, — ответила Вероника, смеясь, — даже если вы знаете все латинские термины, это не подходящая тема для разговора за ужином вообще.

Они словно перебрасывали через стол мячик.

— Вероника, я не могу придумать ничего смешного. Не могли бы вы мне помочь?

На обоих концах стола было гораздо тише. На одном леди Монтдор беседовала с герцогом де Советерр, который вежливо выслушивал все, что она говорила, но чьи блестящие черные глазки живо перескакивали с одного гостя на другого. На другом конце стола лорд Монтдор с Профессором Безобразником прекрасно проводили время, хвастаясь своим безупречным французским, нежно воркуя на нем друг с другом и со старой герцогиней де Советерр. Я сидела достаточно близко, чтобы слышать, что они говорят, чем и была занята в периоды моей невидимости, хотя их беседа, возможно, была не столь остроумной, как шутки круглоголовой Вероники.

В общих чертах это звучало так:

Монтдор: Так чьим сыном был герцог де Мэн?

ПБ: Ну, конечно, Людовика XIV.

Монтдор: Это понятно, но кто была его мать?

ПБ: Ля Монтеспан.

В этот момент герцогиня, которая молча сосредоточенно жевала и, по всей видимости, совершенно их не слушала, произнесла очень громко с выражением явного неодобрения:

— Мадам Монтеспан!

ПБ: Да, да… совершенно верно, мадам герцогиня (и быстро пробормотал по-английски своему свояку: «Маркизы Монтеспан были аристократами, они никогда об этом не забывают»). У нее было два сына, герцог де Мэн и граф Тулузский. Людовик признал свое отцовство. А их дочь стала женой Регента. Полагаю, я не ошибся, не так ли мадам герцогиня?

Но старушка, ради которой бил затеян этот лингвистико-исторический экскурс была в нем совершенно не заинтересована. Она ела так много, как только могла, прерываясь только, чтобы попросить лакея подать еще хлеба. Когда обращались непосредственно к ней, она отвечала:

— Думаю, да.

— Это все есть у Сен-Симона, — сказал Малыш. — Я перечитываю его снова и снова, он просто завораживает.

Малыш проштудировал все судебные мемуары и приобрел репутацию серьезного историка. «Вам необходимо обратиться к Малышу, он так много знает об истории, нет ничего, о чем он не смог бы рассказать». Но все зависело от того, что именно вы хотели узнать. Побег Людовика XVI из Тюильри? О, да. Процесс над мучениками из Тульпуддла? Нет. Исторические познания Профессора Безобразника были суть сублимированный снобизм.

Наконец леди Монтдор повернулась ко второму своему соседу, и все гости синхронно последовали ее примеру. Я получила Рори вместо Роли, но не заметила разницы и была полностью поглощена происходящим на ближайшем конце стола, где Профессор в одиночку боролся с герцогиней. Он говорил:

— Я уже давно не виделся с герцогом де Супп, как он поживает, мадам герцогиня?

— Как, неужели вы друзья с бедняжкой Суппом? — ответила она.

Кажется, Малыш сильно ее раздражал. У нее был очень странный акцент — смесь французского и кокни.

— Он по-прежнему не выбирается из своего дома на Рю де ла Бак?

— Думаю, да.

— А старая герцогиня? Полагаю, всегда с ним?

Но его соседка полностью сосредоточилась на содержимом своей тарелки, и он не дождался ответа. Она несколько раз перечитала меню, а потом вытянула черепашью шею, пытаясь увидеть следующее блюдо. Когда после пудинга гостям заменили тарелки, она удовлетворенно пробормотала:

— Еще одна теплая тарелка. Очень, очень хорошо.

Бесспорно, она любила поесть. Я тоже, особенно теперь, когда моя защитная окраска была полностью восстановлена, и я до конца вечера могла не опасаться неожиданных атак. Я думала, как жаль, что дядя Дэви не может оказаться здесь в один из своих чревоугоднических дней. Он всегда жаловался, что тетя Эмили ни разу не закатила ему лукуллова пира, чтобы подвергнуть его метаболизм должному стрессу. «Я должен изнемогать от переедания, иначе это не принесет никакой пользы. Надо добиться ощущения как после обеда в парижском ресторане, когда насыщаешься до такой степени, что не способен ни на что, кроме как упасть на кровать и впасть в анабиоз, как удав, проглотивший крокодила. Мне необходимо обширное меню, чтобы подавить мой аппетит. Вторые порции не в счет, они подразумеваются сами собой. Сегодня мне требуется множество перемен действительно жирной пищи, Эмили, дорогая. Естественно, если ты предпочитаешь, я откажусь от лечения, но, мне кажется, жаль будет бросить все сейчас, когда оно начало приносить такие прекрасные результаты. Если ты беспокоишься о своих домовых книгах, то вспомни о моих голодных днях, кажется, ты не принимаешь их во внимание вообще». Но тетя Эмили отвечала, что голодные дни не влияют на баланс домовой книги, и что он, конечно, может называть это голоданием, но все остальные люди это называют четырехразовым питанием.

Ну что ж, человек двадцать за этим столом получат славный удар по метаболизму, подумала я, пока к столу подносили все новые и новые блюда. Суп, рыба, фазан, бифштекс, спаржа, пудинг, сыр, фрукты. Тетя Сэди называла это «Хэмптонским угощением». Действительно, все блюда имели общую особенность — очень вкусная, простая, по-детски полезная и питательная еда из первосортных продуктов; каждое блюдо достойно было неспешной и вдумчивой дегустации. И все было по-хэмптонски преувеличено. Так же, как леди Монтдор была чересчур аристократична для графини, а лорд Монтдор преувеличенно значителен для государственного деятеля, слуги слишком вышколены и почтительны, кровати слишком мягки, постельное белье слишком новое, машины слишком блестящие и чистота неправдоподобно безупречна, так и персики были слишком румяны и душисты. Раньше, будучи ребенком, я думала, что именно это совершенство делало Хэмптон-парк таким нереальным по сравнению с другими домами, которые я знала — Алконли и маленьким домом тети Эмили. Он скорее напоминал декорацию из пьесы, и потому Монтдоры и даже Полли никогда не казались мне людьми из плоти и крови.

К тому времени, когда я приступила к слишком персиковым персикам, я вконец растеряла чувство страха, если уже не чувство приличия, потому что сидела, свободно развалясь на стуле, как не осмелилась бы в начале обеда, нагло поглядывая направо и налево. Это не было результатом действия вина, я выпила только бокал бордо, все остальные мои бокалы оставались полны (дворецкий не обращал внимания на то, как я отрицательно трясу головой) и нетронуты. Я опьянела от бесконечных яств. Теперь я прекрасно понимала, какого удава имел ввиду Дэви и, действительно, еле дышала, пытаясь переварить своего крокодила. Я чувствовала, что мое лицо стало пунцовым и, оглянувшись, увидела, что такими же были лица всех вокруг за исключением Полли. Она, сидя между двумя джентльменами, разительно напоминающими Роли и Рори, не делала ни малейшего усилия для поддержания беседы, хотя они проявляли значительно больше усердия, чем мои соседи. И она не получала удовольствия от еды. Она ковыряла свою порцию вилкой, оставляя большую часть на тарелке, и, казалось, витала в облаках. Ее пустой, сияющий, как луч синей лампы, взгляд был направлен на Малыша, хотя сомневаюсь, что она действительно видела его или слышала его отвратительно безупречный французский. Леди Монтдор время от времени бросала на нее недовольный взгляд, но она ничего не замечала. Ее мысли были далеко от обеденного стола ее матери, и через некоторое время ее соседи отказались от борьбы за ее «да» или «нет», присоединившись к крикливому хору вокруг леди Вероники.

Эта Вероника была невысокой, тонкой и очень живой дамой. Ее яркие золотые волосы были зачесаны в идеально гладкий шлем с несколькими кудрявыми прядями надо лбом. У нее был коротковатый костлявый нос; немного выпуклые бледно-голубые глаза и чуть скошенный подбородок придавали ей несколько декадентский вид. Я подумала, что еще не настолько пьяна, раз в моем сознании всплыло такое умное взрослое слово, но все же должна была признать, что Вероника была очень красива, а ее одежда, макияж, драгоценности являлись верхом совершенства. Вероятно, она была очень остроумной, и как только холодные чопорные гости слегка разогрелись едой и вином, она оказалась в центре всеобщего внимания. Пока она легко перебрасывалась остроумными фразами со всяческими Рори и Роли, другие женщины ее возраста только хихикали над ее шутками, но не принимали в них участия, словно заранее смирившись с безуспешностью любой попытки соперничества. Даже пожилые люди, сидящие вокруг Монтдоров на обоих концах стола, бросали на Веронику снисходительные взгляды во время паузы в беседе.

Наконец, расхрабрившись, я попросила своего соседа назвать имя этой женщины. Он был настолько поражен моим невежеством, что забыл ответить на вопрос.

— Вероника? — я слегка обомлела от его взгляда. — Но, конечно, вы должны знать Веронику.

Это звучало так, словно я никогда не слышала о Везувии. Впоследствии я узнала, что ее имя было миссис Чаддерсли Корбетт, и мне показалось очень странным, что леди Монтдор, которую так часто за спиной называли снобом, согласилась иметь дело с какой-то миссис, даже не Достопочтенной миссис, пригласив ее в свой дом и обращаясь чуть ли не с нежностью. Это показывает, насколько социально невинной я была в те дни, потому что любой школьник (в Итоне, по крайней мере) знал, кто такая миссис Чаддерсли Корбетт. Она была одной из умнейших женщин своего времени (суперзвезда, как стали говорить позже) и изобрела тип внешности, манеру говорить и двигаться, которая рабски копировалась всеми модницами Англии по крайней мере лет десять. Нет сомнения, что единственной причиной того, что я никогда не слышала о ней, было то, что она парила на недостижимой высоте над мирком моих желторотых и неоперившихся друзей. Все было ужасно.

Было уже поздно, когда леди Монтдор наконец встала, чтобы покинуть столовую. Обе моих тети никогда не допускали такого долгого сидения за столом, давая прислуге возможность помыть посуду и вовремя лечь спать, но с такими вещами никогда не считались в Хэмптон-парке. Леди Монтдор не стала обращаться с умоляющим взглядом к мужу, как всегда делала тетя Сэди («не слишком долго, дорогой») и вышла, оставив мужчин с их портвейном, коньяком, сигарами и грязными историями, которые на мой взгляд вряд ли могли быть грязнее шуточек Вероники в половине первого ночи. Вернувшись в Длинную галерею, некоторые женщины отправились наверх «попудрить носы». Леди Монтдор пренебрежительно пожала плечами:

— Я занимаюсь туалетом по утрам, — сказала она, — и этого достаточно. Слава богу, у меня нет собачьей привычки заниматься этим по расписанию несколько раз в день. Тем более так часто.

Если леди Монтдор действительно надеялась, что Советерр распространит на Полли лучи своего обаяния и заронит в ее душу мысли о любви, то ее ждало жестокое разочарование. Как только мужчины вышли из столовой, где они просидели около часа (я слышала, как она сказал: «Что за убийственная английская привычка…»), он был окружен Вероникой и ее хором и лишен возможности передвижения. Все они казались его старыми друзьями, называли его Фабрисом и сгорали от нетерпения расспросить об общих знакомых в Париже — модных иностранных дамах с такими немодными английскими именами, как Нора, Кора, Дженни, Дейзи, Мэй или Нелли.

— Неужели всех француженок зовут, как английских горничных? — сердито спросила леди Монтдор, видя, что ей придется смириться с этой атакой на Советерра и довольствоваться беседой с его старой матушкой.

Он, казалось, наслаждался этой суетой, его мерцающие глаза с искренним интересом останавливались на раскрашенных лицах женщин, в то время как они с фальшивым беспокойством расспрашивали его о дорогих Нелли и Мери. Между тем, мужья всех этих дам с откровенным облегчением, которое всегда испытывает англичанин, освободившийся от дамского общества, устремились к столам для азартных игр в дальнем конце галереи, делая, без сомнения, более крупные ставки, чем позволяли их жены. Леди Патриция отправилась спать; Малыш Дугдейл попытался было присоединиться к кружку вокруг Советерра, но обнаружил, что никто не собирается уделять ему ни малейшего внимания. На его вопрос о герцоге де Суппе был дан уклончивый ответ: «Я иногда вижу Нину де Супп». Наконец он сдался. С болью в глазах и с улыбкой на губах он уселся между мной и Полли и настроился закончить вечер, играя с нами в нарды, пожимая нам руки, касаясь наших колен в своей, как я считала, «глуповской» и развратной манере поведения. Лорд Монтдор и один или два пожилых джентльмена отправились играть в бильярд, желая проверить, остается ли он по-прежнему лучшим игроком на Британских островах. Между тем бедная леди Монтдор была подвергнута допросу с пристрастием со стороны старой герцогини, которая, вероятно, из духа противоречия перешла на свой родной язык. Французский леди Монтдор был вполне приличен, но далеко не так безупречен, как у ее мужа и свояка и вопросы, касающиеся мер и весов, доставляли ей немалое затруднение. Сколько гектаров в парке Хэмптона, какой высоты башни, сколько будет стоить нанять плавучий дом для Хенли, сколько километров отсюда до Шеффилда? Ей все время приходилось обращаться за разъяснениями к Малышу, который никогда ее не подводил, но герцогиня мало интересовалась ответами, она была слишком занята, готовя следующий вопрос. Они лились непрерывным потоком, не давая возможности леди Монтдор сбежать к игрокам в бридж, чего та жаждала всей душой. Какие электрические машины установлены в Хэмптоне, какой средний вес благородного оленя, как давно женаты лорд и леди Монтдор (бинго!), как нагревается вода в системе отопления, сколько собак в своре для охоты на лису, где сейчас находится королевская семья? Леди Монтдор переживала ощущения кролика, загипнотизированного змеей. Наконец она не выдержала и присоединилась к тем изнеженным женщинам, которые отправлялись в постель раньше, чем это было принято в Хэмптоне.

Поскольку я впервые оказалась одна во взрослом обществе в этом огромном и роскошном доме и понятия не имела о принятом здесь распорядке, я, прежде чем проститься вечером с Полли, спросила ее о времени завтрака.

— О, — неопределенно сказала она, — после девяти, ты же помнишь.

У меня дома это означало от пяти до пятнадцати минут десятого. Утром я была разбужена горничной, которая принесла мне на подносе чай и намазанные маслом ломтики хлеба толщиной с бумажный лист.

— Это ваши перчатки, мисс? — спросила она. — Их нашли в машине.

После чего мне наполнили ванну, а перчатки исчезли из моей зоны видимости, чтобы, вероятно, быть добавленными к художественному беспорядку, который уже успели создать из моего вчерашнего твидового костюма, трикотажной блузки, обуви, чулок и нижнего белья. Я догадывалась, что должна буду в ближайшее время появиться внизу в перчатках и никак иначе. Тетя Эмили никогда не предлагала мне отправляться в гости со своей собственной горничной. Она считала, что не стоит портить меня на случай, если я буду вынуждена выйти замуж за бедняка и экономить на прислуге. Поэтому я весьма ценила сострадательное милосердие горничных в домах, которые посещала. К девяти часам я была вымыта, одета и вполне готова проглотить небольшое количество пищи. Странно, вчерашний ночной пир должен был, казалось, насытить меня на неделю вперед, но я чувствовала себя голоднее обычного.

Я подождала несколько минут после того, как часы пробили девять, а затем рискнула спуститься вниз, но была сильно сконфужена, обнаружив, что стол в столовой застелен зеленым сукном, дверь в кладовую широко распахнута, а слуги в полосатых жилетах и рубашках заняты делами, не предвещающими наступление завтрака, например, сортировкой писем и раскладыванием утренних газет. Они смотрели на меня, как мне казалось, с враждебным удивлением. Я нашла их более опасными, чем вчерашние гости, и уже собиралась юркнуть к себе в спальню, когда голос позади меня произнес:

— Совершенно пустой стол. Ужасно.

Это был герцог де Советерр. Моя защитная окраска не работала при утреннем свете, но он говорил со мной так, словно мы были старыми друзьями. Я очень удивилась, когда он пожал мне руку, и еще больше, когда он сказал:

— Я так долго дожидался моей каши, что не могу оставаться здесь, это так печально. Пойдемте прогуляемся?

В следующий момент я осознала, что иду рядом с ним, очень быстро, почти в ногу, по одной из главных аллей парка. Он говорил так же быстро, как шагал.

— Сезон туманов, — сказал он, — и плодоношенья.[7] Могу я считаться знатоком английской поэзии? Но сегодня утром мы вряд ли сможем наблюдать хоть какое-то плодоношение из-за этого тумана.

В самом деле, туман окружал нас стеной, из которой выступали силуэты желтеющих деревьев. Трава была мокрой насквозь и мои закрытые туфли уже протекли.

— Я люблю, — продолжал он, — вставать с петухами и выходить на прогулку перед завтраком.

— Всегда? — поинтересовалась я.

Я знала людей, которые действительно так поступали.

— Никогда. Никогда-никогда. Но сегодня утром я сказал своему камердинеру отправить вызов в Париж. Я ожидал, что это займет по крайней мере час, но меня соединили практически сразу, так что теперь я не у дел и время течет у меня сквозь пальцы. Разве мой английский не великолепен?

Этот звонок в Париж показался мне самой лихой экстравагантностью, какую я когда-либо видела. Тетя Эмили и тетя Сэди вешали трубку, не закончив фразу, как только проходил трехминутный сигнал. Правда, Дэви часто разговаривал со своим врачом в Лондоне, но он звонил всего лишь из Кента, и это было необходимо для его здоровья, находящегося в постоянном кризисе. Но звонить в Париж, за границу!

— У вас кто-то заболел? — решилась спросить я.

— Не совсем, но она так изводит себя, бедняжка. Конечно, я понимаю, как ей тяжело в Париже без меня, не знаю, как она это выносит. Я очень жалею ее, в самом деле.

— Кого? — любопытство преодолело мою застенчивость, хотя невозможно было долго стесняться этого необыкновенного человека.

— Моя невеста, — небрежно ответил он.

Увы! Что-то подсказывало мне, что именно таким и будет его ответ, мое сердце упало, и я пробормотала:

— О, как интересно. Вы обручены?

Он искоса бросил на меня странный взгляд.

— О, да, — сказал он, — обручен.

— И вы собираетесь жениться в ближайшее время?

Но почему, спрашивала я себя, он уехал один, без нее? Если бы у меня был такой удивительный жених, я следовала бы за ним везде, как верный спаниель.

— Не думаю, что это случится очень скоро, — сказал он весело. — Все дело в Ватикане, знаете ли. Тысячелетья — ничто перед ним, «столь быстротечен их лет, кратки, как стража, вершащая ночь, прежде, чем солнце взойдет».[8] Все-таки я доволен своим знанием английской поэзии. Если только вы считаете это поэзией. Это гимн на самом деле. Существует такая вещь, как римская церковь, моя дорогая барышня, к которой я принадлежу. И церковь должна аннулировать брак, чтобы мы смогли объявить о помолвке. Моя возлюбленная, моя Дульсинея (блестящий английский?) должна получить развод, прежде чем станет свободной и сможет выйти замуж за меня.

— Боже! Так она уже замужем?

— Да, да, конечно. В природе существует очень мало незамужних дам, знаете ли. Ни в одном государстве хорошеньким женщинам не удается надолго сохранить свободу.

— Моя тетя Эмили не одобряет помолвок с замужними дамами. А моя мама всегда так делала, за это тетя Эмили очень осуждает ее.

— Вы должны сказать своей дорогой тете Эмили, что это весьма удобно во многих отношениях. Но я так часто и так долго был женихом, что теперь мне пора жениться.

— А вы этого хотите?

— Не уверен. Каждый день за ужином видеть одно и то же лицо, не ужасно ли это?

— Тогда вы можете расторгнуть помолвку.

— Трудно расставаться со старыми привычками. Я уже так привык быть женихом, что уже не могу себе представить другого состояния.

— А вы уже были помолвлены раньше?

— Много, много раз, — признался он.

— Так что же случилось с ними со всеми?

— Различные превратности судьбы.

— Например? Что произошло с вашей предпоследней невестой?

— Дайте вспомнить… Ах, да… она сделала кое-что, что я не мог одобрить, так что я ее разлюбил.

— Но разве вы можете оставлять любящих людей из-за того, что они делают вещи, которые вы не одобряете?

— Да, могу.

— Какая счастливая способность, — сказала я. — Я уверена, что не смогла бы.

Мы дошли до конца аллеи, перед нами лежало сжатое поле. Туман разошелся, и солнечные лучи золотили стерню, деревья и скирды пшеницы. Я размышляла о том, как мне повезло пережить такие прекрасные мгновения с таким замечательным человеком, я должна буду запомнить эту картину на всю жизнь. Герцог прервал мои размышления, сказав:

— «Приветствуем лучи рассвета! Хоть мрачен наш удел, сердца наши пылают!» Разве я не идеальный кладезь цитат? Скажите, кто сейчас является любовником Вероники?

Я снова была вынуждена признаться, что до сих пор не никогда не видела Веронику и ничего не знаю о ее жизни. Он, казалось, был поражен этой новостью не меньше Роли. Он задумчиво поглядел на меня и произнес:

— Вы так молоды. Но в вас есть что-то от вашей матери. Сначала я не заметил, но теперь думаю, что-то есть.

— И кто же по-вашему любовник миссис Чаддерсли Корбетт? — спросила я.

В этот момент она интересовала меня больше, чем моя мать, к тому же эти разговоры о любовниках опьяняли меня. Одно я знала, они существуют, доказательством этому был герцог Монмут и все такое, но увидеть живого любовника так близко, под одной со мной крышей, это было захватывающе интересно.

— Это совершенно неважно, — сказал он. — Она, как все женщины ее типа существует в крошечной группе или, так сказать, сообществе, где каждый рано или поздно становится любовником всех прочих. Так что, когда она меняет любовника, это больше походит на перестановку в кабинете министров, чем на смену правительства. Всегда выбирается кандидат из той же старой партии.

— Во Франции все происходит точно так же? — поинтересовалась я.

— Со светскими людьми? Так происходит во всем мире, хотя во Франции, должен признать, перестановки случаются реже, чем в Англии. Министры дольше остаются на постах.

— Почему?

— Почему? Потому что только француженки умеют правильно обращаться с любовниками.

— Нет! — воскликнула я. — О, расскажите.

Я была совершенно очарована этой беседой.

— Это очень просто. Вы должны давать понять, что уважаете их.

— Боже, — сказала я, — наверное, это трудно.

— Все эти английские роковые женщины, которых вы будете наблюдать, Вероники, и Шейлы, и Бренды, и ваша мать в том числе (хотя никто не ожидал, что она захочет покинуть эту тесную сцену и станет деклассированной изгнанницей), все они следуют другой модели поведения. Они всегда слишком горды и неприступны, когда звонишь им и хочешь пригласить пообедать на этой неделе. Короче говоря, они во всем ищут себе выгоду, и это им никогда не удается. Даже англичанам, которые ко всякому привыкли, и тем становится не по себе. Конечно, ни один француз не станет мириться с таким отношением ни дня. Поэтому им приходится идти на перестановки.

— Какие противные дамы, не правда ли? — сказала я, подводя итог впечатлениям вчерашнего вечера.

— Вовсе нет, бедняжки. Просто они — роковые женщины и должны рекламировать себя. Я люблю их, с ними вполне можно ладить. Нет, они совсем не противные. Я люблю даже леди Монтдор, она так забавна со своим снобизмом. Я всегда окружен снобами, они очаровательны. Я останавливался у них в Индии, знаете? Она была очаровательна, и даже лорд Монтдор притворился любезным.

— Притворился?

— Этот человек состоит из предрассудков, как большинство англичан старой закалки. Конечно, он непримиримый враг моей страны, жизнь посвятивший борьбе с французской империей.

— Почему, — спросила я, — разве мы все теперь не друзья?

— Конечно, друзья, как удавы и кролики. Я не люблю лорда Монтдора, но он довольно умен. Вчера после ужина он просто забросал меня вопросами об охоте на куропаток во Франции. Зачем? Можете быть уверены, поступая таким образом, он руководствовался собственными скрытыми мотивами.

Я решила переменить тему.

— Не кажется ли вам, что Полли очень красива?

— Да, и она является для меня загадкой, — ответил он. — Может быть, у нее пока нет надлежащим образом организованной личной жизни? Да, без сомнения, именно это делает ее такой мечтательной. Надо посмотреть, что я смогу сделать для нее, хотя у меня не так много времени. — он посмотрел на часы.

Я чопорно сказала, что очень немногие хорошо воспитанные девятнадцатилетние английские девушки имеют должным образом организованную личную жизнь. Моя, например, не была организована вообще, но я была уверена, что я не такая мечтательная, как Полли.

— Но какая красавица, даже в этом уродливом платье. Если дать ей немного любви, она может стать одной из выдающихся красавиц нашего времени. Хотя, не уверен, с англичанками сложно угадать. Она может нахлобучить на голову фетровую шляпу и превратиться в леди Патрицию Дугдейл, все зависит от любовника. Что за человек этот Малыш Дугдейл, что с ним?

— Он глуп, — ответила я, имея ввиду его «глуповство».

— Но вы невозможны, моя дорогая. Противные дамы, их глупые мужья… Постарайтесь взять себя в руки, иначе вы ничего не добьетесь в этом мире.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, не получите ни жениха, ни мужа, не умея поладить с ними. Они имеют серьезное значение в жизни женщины, знаете ли.

— А дети, — спросила я.

Он расхохотался.

— Да, да, конечно, дети. Сначала мужья, затем дети. Чем больше мужей, тем больше детей. Тогда вам придется поселиться около Парка Монсо, из-за няни. Это целая программа по деторождению, скажу я вам, особенно если вы, как и я, предпочитаете левый берег.

Я ни слова не поняла из всего этого.

— Не собираетесь ли вы стать Скакалкой, — спросил он, — как ваша мать?

— Нет, нет, — воскликнула я.

— Огромная ошибка.

— В самом деле? Я не совсем уверена.

Вскоре к моему глубокому сожалению мы повернули назад к дому.

— Каша, — сказал герцог, взглянув на часы.

Входная дверь открылась и нашим взорам предстала сцена, больше напоминающая домашнюю постановку «Гибели Помпеи». Все гости, некоторые в твиде, а некоторые просто в халатах, а так же прислуга в разной степени паники метались по холлу, в то время как деревенский полицейский, вероятно в сильнейшем смятении вошедший в дом со своим велосипедом, о чем-то совещались с лордом Монтдором. Леди Монтдор, затянутая в лиловый атлас, возвышалась над толпой, опираясь на перила лестницы. За ее спиной заламывала руки мраморная Ниобея. Леди Монтдор кричала мужу:

— Монтдор, скажи ему, что нам нужно обратиться в Скотланд-Ярд. Если он не пошлет за ними, я сама позвоню домой Секретарю. К счастью у меня есть номер его частной линии. В самом деле, думаю, мне лучше пойти и сделать это прямо сейчас.

— Нет, дорогая, пожалуйста, не надо. Инспектор уже в пути, я же тебе сказал.

— Да, надеюсь. Но как мы узнаем, что это самый лучший инспектор? Я все-таки думаю, что мне лучше обратиться к моему другу. Я уверена, он с уважением отнесется к моей просьбе. Мы должны сделать все возможное.

Я была весьма удивлена, услышав, как ласково леди Монтдор говорит о члене лейбористского правительства, это не соответствовало отношению других взрослых, но со временем узнав ее получше, я поняла, что власть была могучей добродетелью в ее глазах, и ей автоматически нравились все, кто ею обладал. Мой спутник с тем выражением сосредоточенного внимания, которое появляется на лицах французов, когда приходит время сесть за стол, не стал слушать эти призывы и направился прямо в столовую. Любопытство взяло верх надо мной и, хотя я очень проголодалась после прогулки, я решила остаться и выяснить, что все это значит. Оказалось, что ночью имело место ограбление и почти все в доме, кроме лорда и леди Монтдор лишились украшений, наличных, мехов и небольших безделушек, забытых на туалетных столиках. Особенно раздражал жертв тот факт, что все они были ночью разбужены шорохом в своих комнатах, но все дружно пришли к выводу, что это должен быть Советерр, предающийся своему хорошо известному хобби. Поэтому мужья с ворчанием переворачивались на другой бок, говоря: «Прости, старина, сегодня здесь сплю я. Попытай удачи по соседству». А их жены лежали неподвижно, счастливо улыбаясь в темноте. Или, по крайней мере, так они рассказывали друг другу. Когда я с намерением сменить насквозь промокшие туфли направлялась к себе, я услышала, как в телефонной будке миссис Чаддерсли Корбетт щебечет внешнему миру свою версию этой истории. Возможно, бесконечные перестановки в кабинете министров уже надоели этой даме, и она в глубине души созрела для новой политики.

Общее возмущение теперь было направлено на Советерра. Безусловно, во всем был виноват он. Страсти разгорелись еще сильнее, когда стало известно, что он, как следует выспавшись, уже в восемь утра звонил в Париж своей любовнице, а затем пошел гулять с этой маленькой девочкой («Всего лишь дочь Скакалки», — сказал кто-то с горечью). Наконец, общее возмущение достигло кульминации, когда его обнаружили в столовой перед тарелками с кашей со сливками, рыбой, яйцами, холодной ветчиной и ломтиком сыра Купер Оксфорд на тосте. Он вел себя очень не по-французски, и совсем не в соответствии с собственной репутацией. Британия чувствовала себя оскорбленной этим иностранцем и готовилась покончить с ним! Ничего не замечая, он решительно покончил с завтраком и вскоре уже сидел за рулем своего «ньюхейвена» с откидным кожаным верхом, намереваясь успеть на корабль до Дьеппа.

— Замкнутая жизнь, — пояснила его мать, которая одна оставалась совершенно спокойна, — всегда раздражает Фабрицио и делает его ужасно нервным. Бедный мальчик.

Остаток дня прошел в бестолковой суете. Мужчины, наконец, хотя и очень поздно ушли на охоту, а женщины остались давать показания различным инспекторам о своем утраченном имуществе. Конечно, кража со взломом сделалась основной темой для разговоров, да и вообще, ни о чем другом больше не говорили.

— Я не очень переживаю из-за бриллиантовой броши, в конце концов, она хорошо застрахована, и теперь я смогу приобрести парные клипсы вместо нее, что будет гораздо умнее.

Клипсы Вероники и теперь напоминают мне о моем собственном ничтожестве всякий раз, как я вижу ее, а бриллиантовая брошь наводит на нелестные для меня сравнения с поддельными драгоценностями моей старой свекрови.

Я не могла не думать, как жестоко со стороны грабителей было украсть мой меховой палантин. Наверное, они никогда не мерзли по-настоящему. Как бы этим грабителям понравилось, если бы я забрала шали у их жен?

— Да, это позор. Я ужасно переживаю из-за моего браслета с талисманом. Он никому больше не нужен, а для меня так важен. Я рассказывала, как заполучила кусок веревки миссис Томпсон[9] у палача? Роли теперь никогда не выиграет национальный кубок, бедняжка.

— А у меня был мамин медальон, я хранила его с детства. Не могу понять, почему эта ленивая задница, моя горничная, не убрала его, как обычно.

Эти плачущие над своими побрякушками дамы стали почти похожи на людей, и теперь, когда мужчины ушли из дома, они казались мне намного приятнее. В отсутствие своего хора Вероника, то есть миссис Чаддерсли Корбетт стала похожа на леди Монтдор, леди Патрицию и всех прочих здешних дам. В разгар чаепития снова появился деревенский полицейский со своим велосипедом, во все глаза глядя на великих детективов, приехавших из Лондона в своих больших блестящих автомобилях. Он привез беспорядочно перемешанную груду похищенных ценностей, которую грабители бросили под стог сена. Почти все сокровища были под радостные крики возвращены их владелицам. Как только выяснилось, что исчезли только наиболее ценные и хорошо застрахованные драгоценности, вечеринка продолжилась в гораздо более веселой атмосфере. Я больше не слышала, чтобы кто-то из женщин снова упоминал о краже, хоть их мужья и бубнили что-то о страховых агентах и страховых взносах. Однако, теперь стали отчетливо заметны антифранцузские настроения. Нора и Нелли встретили бы холодный прием, вздумай они появиться в этот момент, а Малыш вынужден был обходиться всего одной единственной герцогиней, да и то французской, потому что хозяева и гости сбежали из-под пулеметного огня ее вопросов, и ближайшие два дня ему предстояло провести практически наедине с ней.

Я существовала, как большинство гостей, от одного приема пищи до другого; оставалось еще достаточно времени, чтобы переодеться к воскресному ужину. Одним из удовольствий пребывания в Хэмптоне был огромный стол в стиле Людовика XV, полностью покрытый аккуратно выложенными в ряд газетами и журналами, набор которых пополнялся дважды или трижды в день лакеем, чьей единственной обязанностью это являлось. Мне редко попадал в руки экземпляр «Татлера», так как обе моих тети считали подписку на подобные издания необоснованной экстравагантностью, и я жадно глотала номер за номером, когда леди Монтдор позвала меня с дивана, где она пила чай в обществе миссис Чаддерсли Корбетт. Они были совершенно увлечены своим разговором, и я бросала на них случайные взгляды, от всей души сожалея, что не могу стать мухой на стене и подслушать их.

Невольно закрадывалась мысль, что трудно найти двух настолько разных женщин. Миссис Чаддерсли Корбетт не мостилась на краешке дивана, а удобно расположилась на нем, скрестив свои шелковистые, открытые выше колена ноги. Она была одета в простое бежевое платье, сшитое, без сомнения, в Париже и предназначенное для англо-саксонского рынка, и курила сигарету за сигаретой, завораживая причудливой игрой длинных белых пальцев, сверкая кольцами и красными ногтями. Она ни мгновение не оставалась неподвижна, хотя была очень серьезна и полностью поглощена беседой. Леди Монтдор сидела, откинувшись на спинку дивана, обе ее ноги прочно стояли на полу. Она, казалось, вросла в диван, твердая и неподвижная. Ее волосы, похожие на гнездо из седой дранки, слегка вились и ни в коем случае не могли быть зачесаны в модную гладкую прическу; ее брови росли, как им вздумается, и, когда она вспоминала про помаду и пудру, невозможно было наперед предсказать их цвет. Одним словом, по сравнению с лицом Вероники ее собственное выглядело как сжатое поле рядом с ухоженным газоном. Вся ее голова была раза в два больше маленькой блестящей головки ее соседки. И все же на нее не было неприятно смотреть. Было в ее лице то живое и умное выражение, которое придавало ему особую привлекательность. Конечно, она казалась мне очень, очень старой. Дело в том, что ей было уже пятьдесят восемь лет.

— Поди сюда, Фанни, — я была удивлена и испугана этим приглашением и сразу повиновалась. — Сядь там, — она указало на кресло, затянутое гобеленом ручной вышивки, — и поговори с нами. Ты влюблена?

Я почувствовала, как мое лицо стало пунцовым. Как они разгадали мою тайну? Конечно, я была влюблена уже целых два дня после моей утренней прогулки с герцогом де Советерром. Страстно, но, как я, впрочем, понимала, совершенно безнадежно влюблена. На самом деле, именно то, что леди Монтдор собиралась проделать с Полли, случилось со мной.

— Ну что, Соня, — с ноткой торжества проговорила миссис Чаддерсли Корбетт, нервно сжимая сигарету закованной в драгоценности рукой и поднося к ней позолоченную зажигалку. Ее бледно-голубые глаза пристально смотрели мне в лицо. — Что я вам говорила? Конечно, она влюблена, бедная малютка, видите этот взгляд, он приобрел какое-то новое беспокойное и лживое выражение. Я знаю, это мой дорогой старенький муж. Признавайтесь, я не буду сильно возражать.

На самом деле, после целого уик-энда я по-прежнему не имела понятия, кто из присутствующих здесь многочисленных мужей является ее собственным, но быстро и без запинки ответила:

— Нет, нет, ничей муж, клянусь. Только жених, и его здесь нет.

Они обе рассмеялись.

— Хорошо, — сказала миссис Чаддерсли Корбетт, — мы не собираемся тебя допрашивать. В действительности мы хотим знать, чувствовала ли ты себя влюбленной всегда, сколько себя помнишь? Ответь правдиво, пожалуйста.

Я была вынуждена признать, что это имело место. С самого детства, с тех ранних дней, которые я могла вспомнить, я хранила в сердце различные милые образы, которые были моей последней мыслью в ночное время и первой по утрам. Фред Терри, сэр Перси Блейкни, лорд Байрон, Рудольф Валентино, Генрих V, Джеральд дю Морье, дорогая миссис Эштон в моей школе, Стирфорт, Наполеон, охранник в магазине — любовь за любовью. В последнее время это был бледный и чопорный молодой человек из Министерства иностранных дел, который когда-то в дни моего лондонского сезона пригласил меня на танец. Он казался мне изысканным цветком космополитической цивилизации и оставался стержнем моего существования, пока не был изгнан из сердца таким притягательным и опасным Советерром. Время и расстояние постепенно стирали их образы, но не уничтожали, пока некое новое прекрасное увлечение не приходило им на смену.

— Итак, вы видите сами, торжествуя, повторила миссис Чаддерсли Корбетт. — От малютки в коляске до старухи на катафалке все женщины думают об одном и том же. В конце концов, о чем еще можно помечтать в одиночестве?

Здесь Вероника попала в самую точку. Но леди Монтдор это не убедило. Она, я была уверена, никогда не питала романтических чувств и имела множество других предметов для размышления в одиночестве.

— Но в кого она могла влюбиться, если это так, конечно? Я должна знать это, — сказала она.

Я догадывалась, что она говорит о Полли. Мою догадку подтвердила миссис Чаддерсли Корбетт, сказав:

— Нет, дорогая, ты не догадаешься, ты ее мать. Я хорошо помню, как ловко обманывала маму и усыпляла ее подозрения.

— Итак, Фанни, скажи нам, что ты думаешь? Полли влюблена?

— Ну, она говорит, что это не так, но…

— Но ты не думаешь, что это невозможно?

Я сама задавала себе этот вопрос. Мы с Полли проболтали половину ночи, уютно устроившись в халатах на моей кровати, и у меня осталось чувство, что она многого не договаривает. Как минимум половина моих вопросов осталась без ответа.

— Я полагаю, это зависит от характера, — сказала я с сомнением.

— Во всяком случае, — подвела итог леди Монтдор, — есть один очевидный факт. Она не обращает внимания на молодых людей, которых я представляю ей, а они не замечают ее. Они стараются понравиться мне, но что в этом хорошего?

Миссис Чаддерсли Корбетт отвела глаза и, мне показалось, что она даже подмигнула мне. Леди Монтдор продолжала:

— Это и скучно и грустно. Я не могу сказать, что смогу многого ожидать от ее дебюта в Лондоне, пока она ведет себя в том же духе. Раньше она была таким милым и покладистым ребенком. Но с возрастом, кажется, ее характер изменился совершенно. Ничего не понимаю.

— О, в Лондоне ей обязательно попадется несколько хороших парней, дорогая, — сказала миссис Чаддерсли Корбетт. — Я на вашем месте не слишком волновалась бы. Тот, в кого она влюблена, как мы с Фанни считаем, является, вероятно, наполовину мечтой или фантазией. Ей понадобится только увидеть мужчин из плоти и крови, чтобы забыть о нем. Так часто бывает с девушками.

— Да, моя дорогая, все это очень хорошо, но она уже два года выезжала в Индии, вы же знаете. Там было несколько очень привлекательных мужчин. Танцы, поло и все прочее. Они не были подходящими, конечно, и я была даже слишком благодарна ей за то, что она не влюбилась. Но это слишком неестественно. Даже дочь бедной Делии влюбилась в раджу, вы слышали?

— Я не могу ее в этом винить, — ответила миссис Чаддерсли Корбетт. — Раджи, наверное, самые неотразимые существа под небесами, во всех этих алмазах.

— О, нет, моя дорогая. Любая английская семья имеет камни лучше, чем у них. Там я не увидела ничего, что можно было бы сравнить с моими бриллиантами. Но тот раджа был довольно привлекательным, должна признать, хотя Полли никогда не видела его. О, Боже, Боже. Пожалуй, нам стоит перейти на французский язык, он больше подходит для этой темы. Начнем с того, что Полли унаследует все это, поэтому нельзя допустить, чтобы она выскочила замуж за какого-нибудь глупца из Новой Шотландии,[10] они совершенно непригодны. Вы можете представить здесь такого колониста? Мы сами должны подыскать ей мужа, тогда они смогут жить поочередно с его родителями и с нами. Подумайте, как это было бы разумно. Эта старая помпадурша очень подробно разъяснила мне всю систему вчера вечером.

Леди Монтдор славилась тем, что иногда употребляла слова, не совсем понимая их истинный смысл. Она явно имела ввиду старую герцогиню. Миссис Чаддерсли Корбетт была в восторге. Она издала счастливый тоненький писк и бросилась наверх, говоря, что ей нужно срочно переодеться к ужину. Когда я прошла мимо ее комнаты минут через десять, она все еще тараторила новости через двери ванной.

После этого леди Монтдор вознамерилась завоевать мое сердце и, конечно, ей это удалось. Это было не очень сложно. Я была молодой и напуганной, а она была старой, великой и ужасной, так что с ее стороны потребовался только намек на взаимопонимание, улыбка, жест сочувствия, чтобы внушить мне мысль, что я действительно люблю ее. Дело в том, что она обладала шармом. А шарм в союзе с богатством и положением являются почти безупречным оружием. Так получалось, что большинство ее ненавистников были люди, которые никогда не встречались с ней, или которых она намеренно оскорбила или игнорировала. Те, кому она старалась понравиться, вынуждены были признать, что оправдывают ее, говоря: «Но все же она была очень добра ко мне, я не могу не симпатизировать ей». Сама она, конечно, ни минуты не сомневалась во всеобщем обожании.

Перед моим отъездом из Хэмптон-парка в понедельник утром Полли проводила меня в спальню матери, чтобы попрощаться. Некоторые гости уехали накануне, остальные уезжали сейчас, все усаживались в свои большие роскошные автомобили, и дом был больше похож на школу в первый день каникул. Двери спален были открыты, слуги боролись с чемоданами, гости натягивали пальто. Все, казалось, были охвачены лихорадочной паникой, боясь куда-то опоздать.

Спальня леди Монтдор, насколько я ее помнила, была огромной, размерами больше походившей на бальный зал, и была убрана по моде ее молодости, когда она сама еще была невестой. Стена были отделаны розовым шелком и белым кружевом, огромная резная кровать на возвышении задрапирована струящимися розовыми занавесями. Белоснежная мебель обита маслянисто блестевшим розовым атласом с гирляндами цветов. Все столы были заставлены серебряными вазами для цветов и множеством фотографий в серебряных же рамках. Это были, в основном, изображения царственных особ с дарственными надписями. Их сердечность была обратно пропорциональна фактической важности персонажа на снимке. Царствующие монархи ограничивались именем, литерой «R» и иногда датой. Бывшие короли и королевы, герцоги и великие князья не скупились на «дорогую Соню» и «с любовью» широким росчерком поверх шлейфов или форменных брюк. Посреди этой атласно-серебряной роскоши в кровати с массой кружевных подушек леди Монтдор пила крепкий чай. Ее седые волосы были распущены и ниспадали на то, что оказалось полосатой фланелевой мужской пижамой.

Полосатая пижама оказалась не единственной нелепостью в розовой комнате. На кружевном туалетном столике с большим серебряным зеркалом среди щеток с серебряными и эмалевыми ручками, флаконами, шкатулками с выложенными алмазами инициалами стояла баночка кольдкрема Пондс и валялась черная щетка от Мейсон Пирсон. Среди монарших фотографий красовались ржавая пилка для ногтей, сломанный гребень и клочок ваты. Пока мы разговаривали, подошла горничная и хотела было убрать эти странные предметы, но леди Монтдор остановила ее, сказав, что еще не закончила. Ее одеяло было сплошь покрыто газетами и распечатанными письмами, она держала в руках «Таймс». Рядом лежал нераспечатанный «Королевский вестник». Думаю, начиная свой день с чтения газет, она чувствовала себя так же комфортно, как Мабель, графиня Эли за молитвой или леди Элизабет Моушен, ожидающая пробуждения королевы. Она в очередной раз получала подтверждение, что земной шар вращается в соответствии с законами природы.

— Доброе утро, Фанни, дорогая, — сказала она. — Тебе это будет интересно, я полагаю.

Она вручила мне «Таймс», и я увидела, что о помолвке Линды и Энтони Крисига наконец объявлено.

— Бедные Алконли, — продолжала она тоном глубокого удовлетворения, — неудивительно, что это им не нравится. Что за глупая девушка, хотя она такой была всегда, по-моему. Он богат, конечно, но деньги банкиров приходят и уходят, это совсем не то, что выйти замуж за все это.

«Все это» было любимым выражением леди Монтдор. Оно не означало всю эту красоту, этот чудесный и сказочный дом, от которого в разные стороны расходились четыре широких аллеи, вокруг которого на четырех искусственных склонах размещались упорядоченные купы деревьев, из окон которого открывался вид на луга и небеса; или радость от сокровищ, которыми он был наполнен. Она не была эстетически одарена, художественного вкуса у нее было не больше, чем у биржевого маклера. Она разбила для себя небольшой сад в парке по образцу оформления, которое увидела на цветочном шоу в Челси, где розовые кусты, бордюры из незабудок и кипарисы окружали мраморный бюст в итальянском стиле, и где она часто наблюдала закат. «Это так красиво, что мне хочется плакать», — заявляла она. Она в полной мере обладала сентиментальностью своего поколения, и эта сентиментальность словно зеленый мох покрывала твердокаменную сущность ее души, помогая скрыть ее, если не от других, то, во всяком случае, от себя самой. Она была убеждена, что является женщиной глубоко чувствующей.

«Все это» в ее устах означало положение в обществе в союзе с такими солидными активами, как обширные акры земли, угольные шахты, недвижимость, драгоценные камни, серебро, картины, и прочая собственность того же рода. К счастью, лорд Монтдор владел почти невероятным количеством подобных вещей.

— Не хочу сказать, что я ожидала от бедной Линды блестящего брака, — продолжала она. — Сэди замечательная женщина, конечно, я очень привязана к ней, но, боюсь, она имеет мало понятия о воспитании девочек.

Тем не менее, все дочери тети Сэди были нарасхват и выскакивали замуж, стоило им только высунуть нос из классной. И этот факт беспокоил леди Монтдор, словно заноза, особенно сейчас, когда ее ум был всецело занят брачными планами.

Отношения между Хэмптоном и Алконли строились следующим образом. Леди Монтдор питала противоречивые чувства к тете Сэди, разрываясь между любовью и восхищением цельностью ее натуры, которую она не могла не признать, и раздражением от тетиной непрактичности, которую считала неуместной в ее положении; она не выносила дядю Мэтью и считала его сумасшедшим. Дядя Мэтью со своей стороны признавал лорда Монтдора единственным человеком, на которого он готов был глядеть снизу вверх, и ненавидел леди Монтдор до такой степени, что, по его словам, готов был придушить ее. Теперь, когда лорд Монтдор вернулся из Индии, дядя Мэтью постоянно виделся с ним в Палате лордов и на заседаниях различных организаций округа. Придя домой, он цитировал его наиболее банальные замечания, словно это были откровения пророка. «Монтдор сказал мне… Монтдор говорит…». Бесполезно было спорить с ним, все, что говорил Монтдор, являлось истиной в последней инстанции в глазах моего дяди. «Монтдор замечательный парень. Не могу понять, как мы обходились без него в этой стране все эти годы. Страшно подумать, сколько лет он угробил впустую в индийских болотах, когда он так был нужен здесь». Он даже отменил правило не посещать чужие дома в пользу Хэмптона. «Если Монтдор просит нас, я думаю, мы должны поехать». «Вообще-то это Соня нас пригласила», — исправляла его тетя Сэди насмешливо. «А, эта старая волчица. Не знаю, что она сотворила с бедным Монтдором, чтобы женить на себе. Я полагаю, он никогда бы этого не сделал, если бы догадывался, какая она ядовитая змея». «Дорогой…» «Совершенно ядовитая, но, если Монтдор просит, надо ехать».

Что касается тети Сэди, то она всегда была немного рассеянная, словно парила в облаках, и я никогда не могла понять, что она думает об окружающих людях. Все же я уверена, что она скорее получала удовольствие от общества леди Монтдор в малых дозах. Она никогда не разделяла чувств моего дяди к лорду Монтдору, в ее голосе было нечто уничижительное, когда она упоминала о нем. «Что-то глупое есть в его взгляде», — говорила она, но никогда в присутствии дяди Мэтью, потому что это могло ужасно ранить его.

— Итак, Луиза и бедняжка Линда пристроены, — леди Монтдор решила идти дальше. — Теперь твоя очередь, Фанни.

— О, нет, — сказала я, — никто никогда не женится на мне.

В самом деле, я не могла себе представить, что найдется такой мужчина, настолько я казалась себе непривлекательной по сравнению с другими девушками, которых я знала. Я ненавидела свои круглые розовые щеки и жесткие черные кудряшки, которые никогда не превратятся в шелковистые локоны, сколько их не разглаживай щеткой, но будут торчать во все стороны, как вереск.

— Ерунда. Ты обязательно выйдешь замуж, — сказала леди Монтдор. — Только помни, любовь не может длиться долго. Любовь всегда проходит, но, если ты выйдешь замуж за все это, ты обеспечишь свою жизнь. Не забывай, однажды ты состаришься и поймешь, как важно женщине иметь хотя бы пару приличных бриллиантовых серег. Женщина моего возраста нуждается в алмазах, они дают искру. Иначе за ужином тебе придется сидеть только рядом с самыми незначительными людьми. На всю оставшуюся жизнь. Не очень хорошая перспектива, ты понимаешь. Конечно, — добавила она машинально, — мне повезло, у меня была любовь впридачу ко всему этому. Но так почти не бывает, и когда для тебя наступит момент выбирать, просто вспомни мои слова. Я полагаю, Фанни, тебе пора идти, чтобы успеть на поезд. Если встретишь Малыша, пришли его, пожалуйста, ко мне сюда. Полли, я хочу обсудить с ним званый обед на следующей неделе. До свидания, Фанни.

По пути вниз мы действительно столкнулись с Малышом.

— Мама хочет вас видеть, — сказала Полли, направив на него серьезный синий взгляд.

Он положил руку ей на плечо, массируя его большим пальцем.

— Да, — сказал он, — это по поводу обеда, я полагаю. Ты будешь на нем присутствовать, девочка?

— Думаю, да. Я остаюсь пока здесь, вы знаете.

— Не могу сказать, что многого жду от него. У твоей матери какие-то либеральные идеи по размещению гостей. Прошлый вечер за столом был просто анархическим шабашем. Я даже сгоряча сказал Соне, что она не должна приглашать гостей, если не может с ними справиться.

Фраза, которую я часто слышала от тети Эмили в отношении животных.

Вернувшись домой, я, естественно, была не в состоянии говорить о чем-либо, кроме моего визита. Дэви сильно веселился, глядя на меня, и утверждал, что я еще никогда не была такой болтливой.

— Ну, мое дорогое дитя, — спросил он, — ты не окаменела? Советерр и Чаддерсли Корбетт — это много хуже, чем я ожидал.

— О,да, я даже сначала подумала, что умру. Но никто не обращал на меня внимания. В действительности со мной разговаривали только леди Монтдор и миссис Чаддерсли Корбетт.

— О? И о чем же они с тобой говорили, могу ли я поинтересоваться?

— Ну, миссис Чаддерсли Корбетт сказала, что мама когда-то скакала с мистером Чаддерсли Корбеттом.

— Так оно и было, — ответил Дэви. — Этот скучный старый Чад, я о нем почти забыл. Неужели ты хочешь сказать, что Вероника тебе о них рассказала? Это слишком даже для нее.

— Нет, я слышала, как она говорила об этом в гостиной (в ритме «Гуся Пегги»).

— Понимаю. А что насчет Сони?

— О, она была мила со мной.

— Она была… что она была? Это действительно зловещая новость.

— Что за зловещая новость? — спросила тетя Эмили, входя в комнату со своими собаками. — Погода такая славная, не понимаю, почему вы сидите дома в такой чудный день.

— Мы сплетничаем об этой поездке, в которую ты так безрассудно отправила Фанни. И я сказал, что если Соня действительно заинтересовалась нашей девочкой, нам следует готовиться к неприятностям, вот и все.

— Что такое? — спросила я.

— Соня ужасно любит играть жизнями людей. Я никогда не забуду, как она заставила меня пойти к своему доктору. Могу только сказать, что он чуть не прикончил меня, и не ее вина, если я до сих пор с вами. Она слишком легко получает власть над людьми, используя свой шарм и престиж, а потом манипулирует ими в своих интересах.

— Но только не Фанни, — уверенно сказала тетя Эмили, — посмотри на ее подбородок.

— Ты всегда требуешь смотреть на ее подбородок, но я ни разу не замечал никакого другого подтверждения ее энергичности. Эти Радлетты разрешают ей делать все, что ей нравится.

— Вот увидишь, — ответила тетя Эмили. — Кстати, Зигфрид опять в порядке, он прекрасно покакал.

— Отлично, — сказал Дэви. — Оливковое масло, вот что ему нужно.

Оба они ласково посмотрели на пекинеса Зигфрида. Но я надеялась получить от Дэви более интересные сведения о Хэмптоне. Я нежно сказала:

— Пожалуйста, Дэви, расскажи мне о леди Монтдор. Какой она была в молодости?

— Точно такой же, как сейчас.

Я вздохнула.

— Нет, я имею ввиду, как она выглядела?

— Говорю тебе, точно так же, — повторил Дэви. — Я знаю ее еще со времени, когда она была подростком, она ни на йоту не переменилась.

— О, Дэви… — начала я, но поняла, что придется отступиться.

Это никуда не годилось, эти старики словно отгораживались глухой стеной, когда говорили друг о друге. Они ничуть не меняются, разве это могло быть правдой? Если это так, то они, должно быть, были очень несимпатичным поколением, которое засохло и поседело в возрасте восемнадцати лет, с шишковатыми руками, обвисшей под подбородком кожей и сеткой морщин вокруг глаз. Так размышляла я, отмечая все эти признаки на лицах Дэви и тети Эмили, пока они дружно сидели на диванчике, самодовольно считая, что они всегда именно так и выглядели.

Совершенно бесполезно обсуждать вопросы возраста со стариками, у них на этот счет слишком своеобразные идеи. Например: «Не такой уж и старый, всего семьдесят…» или «… совсем молодой, не больше сорока…». В восемнадцать лет мне это казалось большей глупостью, чем сейчас, когда я повзрослела. Я начинаю понимать, что все это значит, потому что Дэви и тетя Эмили кажутся мне точно такими, какими я помнила их со времен своего детства.

— Кто еще там был? — спросил Дэви. — Дугдейлы?

— О, да, и Профессор, как всегда, занимался «глуповством».

Дэви рассмеялся.

— И развратом? — уточнил он.

— Нет, должна сказать, он был не очень развратен. Не со мной, по крайней мере.

— Ну, конечно, он бы не посмел при Соне. Он в течение многих лет был ее молодым человеком, ты знаешь?

— Да неужели? — зачарованно прошептала я.

Это был конек Дэви. Он знал все обо всех, в отличие от обеих моих тетушек, которые хоть и не запрещали нам сплетничать теперь, когда мы считались уже взрослыми, но совершенно не интересовались поступками людей за пределами собственного семейного круга.

— Дэви, как она могла?

— Ну, Малыш был очень красив, — сказал Дэви, — я бы лучше спросил, как он мог? На самом деле, я думаю, они завели этот роман исключительно из соображений удобства. Малыш знает наизусть Гете и все такое, он стал прекрасным дополнением к дворецкому. А Соня со своей стороны дает ему интерес к жизни. Я вполне их понимаю.

Роман для комфорта, думала я. Зачем он нужен таким пожилым людям? И что вообще заставляло их изменять, когда они так стары для любви? Дэви и Профессор Безобразник были одного возраста, ведь они вместе учились в школе. А леди Монтдор была даже старше их.

— Давайте послушаем о Полли, — сказала тетя Эмили. — А потом я действительно настаиваю, чтобы вы вышли на прогулку перед чаем. Она действительно стала такой красавицей, как мы с Соней предполагали?

— Конечно, стала, — ответил Дэви. — Соня всегда получает, что захочет.

— Вы не можете представить, какая она красивая, — воскликнула я. — И самый приятный и добрый человек, какого я когда-либо встречала.

— Фанни может сотворить себе кумира из чего угодно, — сказала тетя Эмили, улыбаясь.

— Думаю, это правда, во всяком случае, что касается красоты, — серьезно ответил Дэви. — Не говоря уже о том, что Соня всегда добивается желаемого, у всех Хэмптонов чудесные глаза, я уверен, что девочка очень красива. Я надеюсь, что она позволит им улучшить и облагородить породу, потому что сам Монтдор все-таки слишком похож на колли.

— И за кого эта замечательная девушка выйдет замуж? — спросила тетя Эмили. — Это будет большой проблемой для Сони. Я не знаю, кто будет достаточно хорош для нее.

— Возможно, она получит листья земляники,[11] — сказал Дэви. — Хотя она слишком высокая для принца Уэльского, он любит миниатюрных женщин. Знаете, я не могу не думать о Монтдоре. Должно быть, ужасно чувствовать, что стареешь и не можешь оставить Хэмптон-парк дочери. Мы на днях говорили об этом с Малышом в Лондонской библиотеке. Конечно, Полли будет богата, чрезвычайно богата, потому что он может оставить ей все остальное. Но все они так любят Хэмптон, это трагедия для них.

— Могут ли они завещать Полли картины Монтдоров? Или их тоже придется передать наследнику? — спросила тетя Эмили.

— В Хэмптоне висят замечательные картины, — вмешалась я. — В одной только моей спальне был Караваджо и Рафаэль.

Они оба рассмеялись надо мной.

— О, мое дорогое дитя, картины в спальнях… В Лондоне они хранят всемирно известную коллекцию, и я считаю, что она вполне может перейти к Полли. Молодой наследник из Новой Шотландии получит только Хэмптон, который сам по себе является пещерой Аладдина, его мебель, серебро, библиотека бесценны. Малыш говорит, они собираются пригласить его к себе, чтобы приобщить к цивилизации. Они боятся, что здесь он будет выглядеть просто вопиюще.

— Я забыла, сколько ему лет, — спросила тетя Эмили.

Я ответила:

— Он лет на шесть старше меня. Значит, сейчас ему двадцать четыре. Его зовут Седрик, как лорда Фаунтлероя. Мы с Линдой воспользовались случаем, чтобы разузнать о нем, когда были маленькими. Хотели понять, стоит ли выходить за него замуж.

— Да, очень на вас похоже, — сказала тетя. — Но я склоняюсь к мысли, что его брак с Полли решил бы все проблемы.

— Ты слишком многого от них ожидаешь, — ответил Дэви. — Тьфу ты, заболтался с Фанни и забыл принять мою трехчасовую пилюлю.

— Прими ее сейчас, а затем идите гулять, вы оба.

С этого времени я часто виделась с Полли. На время охотничьего сезона я отправилась в Алконли, как делала это каждый год, а оттуда я часто на день или два выезжала в Хэмптон. Там больше не собирали многочисленного общества, но гости ехали непрерывным потоком, так что Монтдорам и Полли никогда не удавалось сесть за стол в обществе друг друга. Малыш Дугдейл почти каждый день приезжал из своего дома в Силкине, который находился всего в десяти милях от Хэмптона. Он уезжал, чтобы переодеться к ужину, и возвращался снова провести вечер с Монтдорами, потому что леди Патриция не очень хорошо себя чувствовала и ложилась рано.

Я никогда не могла воспринимать Малыша Дугдейла, как реального человека, может быть, из-за того, что он постоянно представал в новой роли. Малыша Дон Жуана сменял Малыш Старый Итонец, сквайр из Силкина, а затем Малыш Свободный Гений. Ни в одной из этих ролей он не был достаточно убедителен. Дон Жуан покорял только молоденьких неискушенных женщин, за исключением леди Монтдор, но она независимо от степени их прошлой близости воспринимала его скорее, как компаньона или секретаря, но не как любовника. Сквайр играл в крикет с деревенскими мальчиками и читал лекции деревенским дамам, но никогда не выглядел настоящим сквайром, несмотря на все усилия. Свободным Гением он воображал себя, когда прикасался пером к бумаге или кистью к холсту. Они с леди Монтдор были очень заняты тем, что называли «нашим искусством», десятками производя пейзажи, портреты и натюрморты. Летом они работали на улице, а на зиму установили печь в большой спальне в северном крыле и использовали ее как студию. Они были такими восторженными почитателями друг друга, что мнение внешнего мира не имело для них ни малейшего значения. Их картины в дорогих рамах в изобилии украшали комнаты и коридоры обоих домов. К вечеру леди Монтдор была готова немного расслабиться.

— Мне нравится трудиться весь день, — говорила она, — а вечером я согласна побыть в обществе и, может быть, сыграть в карты.

К ужину всегда приезжали гости, возможно, один или два профессора из Оксфорда, с которыми лорд Монтдор мог поговорить о Ливии, Плотине и семье Клавдиев, лорд Мерлин, любимец леди Монтдор, который цитировал ее к месту и нет, и наиболее важные соседи из графства, строго по очереди. Здесь редко собиралось меньше десяти человек, в этом Хэмптон разительно отличался от Алконли.

Теперь я научилась получать удовольствие от визитов в Хэмптон. Леди Монтдор все меньше пугала меня и очаровывала все больше; лорд Монтдор оставался неизменно приятным и бесцветным; Малыш продолжал шарить по мне руками, а Полли стала лучшей подругой, почти как Линда. В один прекрасный день тетя Сэди поручила мне пригласить Полли в Алконли, что я с удовольствием и сделала. Это было не лучшим временем для посещений, потому что нервы у всех были расстроены из-за помолвки Линды, но Полли, казалось, совершенно не обратила внимания на напряженную атмосферу в доме; и ее присутствие нисколько не удерживало дядю Мэтью давать волю своим чувствам, когда ему это требовалось. На самом деле, она даже призналась мне, когда мы возвращались в Хэмптон, что она завидовала детям Радлеттов, выросшим в такой тихой и ласковой атмосфере. Такое мог сказать только обладатель лучшей гостевой комнаты, находящейся вне зоны действия дядиного граммофона и избавленный от утренних концертов. Тем не менее, мне показались очень странными слова Полли, потому что кто, как не она, был с ранних лет окружен родительской любовью и заботой. Я еще только начинала понимать, как трудно складывались ее отношения с матерью.

Мы с Полли были подружками невесты на свадьбе Линды в феврале, и когда все закончилось, я вместе с Полли и леди Монтдор поехала в Хэмптон-парк, чтобы провести там несколько дней. Я с благодарностью согласилась на приглашение Полли, потому что слишком хорошо помнила то ужасное чувство опустошенности, которое пришло после свадьбы Луизы, и которое должно быть в десять раз сильнее после отъезда Линды. Итак, первый этап моей жизни закончился, и я чувствовала себя застрявшей в неприятном вакууме между ушедшим детством и еще не начавшейся семейной жизнью. Как только Линда с Энтони уехали, леди Монтдор послала за автомобилем, и мы все трое прижались друг к другу на его заднем сиденье. Мы с Полли по-прежнему были в платьях подружек невесты (из шифона цвета молодого горошка), но уже в шубках и с ковриками из шкур шетлендских овец под ногами, словно дети после танцкласса. Шофер положил нам на колени медвежью полость и теплее укутал наши ноги в серебряных туфельках. Снаружи не было по-настоящему холодно, но ветер и сырость пробирали до костей, весь день, все усиливаясь, шел дождь, и стемнело очень рано. Внутри автомобиль напоминал сухую коробочку, в которой мы плавно плыли по блестящей от дождя дороге к ожидавшим нас теплу и комфорту большого дома.

— Как хорошо сидеть здесь в тепле, — сказала леди Монтдор, — пока все эти бедные люди мокнут снаружи.

Она совершала второе путешествие в этот день, приехав утром из Хэмптона, в то время как Полли уехала с отцом накануне для последней примерки платья подружки невесты и ради танцевальной вечеринки. Сначала мы обсудили свадьбу. Леди Монтдор отличалась орлиной зоркость, когда дело доходило до торжеств подобного рода, ничто не могло укрыться от ее глаз и никакие соображения о благовоспитанности и такте не способны были смягчить ее комментариев.

— Как странно выглядела эта леди Кресиг, бедняжка. Полагаю, кто-то нашептал ей, что мать жениха должна собрать на своей шляпе все возможные украшения. На счастье, вероятно. Мех, перья, кружева, цветы, да еще бриллиантовая брошь на вершине. Розовые алмазы — я чуть не рассмеялась. Самое удивительное, что казалось бы достаточно богатые люди никогда не имеют приличных камней — я часто это замечала. И что это за мелочная скупость, которую они проявили к Линде. На ней был культивированный жемчуг, по крайней мере я так полагаю, неужели природный для них слишком дорог? И, о-о-о, такой отвратительно маленький браслет. Ни тиары, ни ожерелья, бедной девочке совершенно нечего было надеть в церковь. Что у них есть, только современное серебро и ужасный дом в одном из этих кварталов со стороны Марбл Арч? Вряд ли ради этого стоило принимать эту ужасную немецкую фамилию, должна сказать. И Дэви сказал мне, что в приданое не дали никакой стоящей собственности. Мэтью Алконли нельзя было заводить детей, если это все, что он может для них сделать. Тем не менее, он очень хорошо выглядел, когда вел Линду к алтарю, И Линда была действительно очень мила.

Я подумала, что она испытывала своего рода признательность к Линде, так быстро выбывшей из конкурентной борьбы, потому что она, хотя и была далеко не так красива, как Полли, но пользовалась значительно большей популярностью у молодых мужчин.

— Сэди тоже выглядела хорошо, так молодо и красиво, очень миленькая, — она действительно сказала слово «миленькая». — Ты видела наш десертный сервиз, Фанни? Она сможет поменять его в Гудс, если захочет, но скорее всего не станет. Мне действительно интересно, неужели они не видят разницу между нашей церковью и церковью Кресигов? С банкирами, мне кажется, не стоит поддерживать знакомства вообще, не говоря уж о том, чтобы выходить за них замуж. Иначе эти люди могут заболеть манией величия. Вы обратили внимание на сестру Кресига? О, да, она стояла рядом с тобой, Фанни. Им придется хорошо потрудиться, чтобы сбыть ее с рук!

— Она учится на ветеринара, — сказала я.

— Первая разумная вещь, что я слышу об этой семье. Нет смысла заполнять бальные залы девушками, похожими на лошадей, это просто несправедливо. Теперь, Полли, я хочу услышать, чем ты занималась вчера.

— О, ничем интересным.

— Не будь такой утомительной. Ты приехала в Лондон около двенадцати, я полагаю?

— Да, — ответила Полли упавшим голосом. Она знала, что ей придется отчитаться за каждую минуту, и лучше сделать это добровольно, чем под материнским давлением. Она начала дергать серебряный венок подружки невесты на голове. — Одну минуту, — сказала она, — я должна снять это, от него ужасно болит голова.

Она морщилась, пытаясь вытащить проволоку из запутавшихся волос. Наконец, она потянула, вытащила венок из прически и швырнула его в сторону.

— Ох, — сказала она, — было так больно. Ну, да, дайте вспомнить. Мы приехали. Папа пошел по своим делам, а я пообедала дома.

— Одна?

— Нет, у нас был Малыш. Он заехал посмотреть некоторые книги, а Буллит сказал, что приготовлено много еды, поэтому я пригласила его остаться.

— Ну, что ж, продолжай. После завтрака.

— Прическа.

— Вымыла и уложила?

— Да, конечно.

— Ты никогда об этом не беспокоишься, но нам надо найти тебе лучшего парикмахера. Нет смысла спрашивать Фанни, ее волосы всегда выглядят словно метла, — леди Монтдор начинала злиться и, как раздраженный ребенок, не замечала, что ее слова могут кого-то обидеть.

— С волосами все было в порядке, пока мне не пришлось одеть венок. Потом мы с папой выпила чаю, отдохнули после чая, потом ужинали и отправились спать, — закончила Полли на одном дыхании.

— Это все?

Казалось, мать сильно действует Полли на нервы, или она все еще нервничала из-за венка? Она посмотрела на мать через мою голову каким-то совершенно порочным взглядом. Я разглядела его во вспышке фар встречного автомобиля. Леди Монтдор, по-видимому ничего не заметила и не почувствовала раздражения в голосе дочери и потому продолжала:

— Нет, конечно, нет. Ты еще не рассказала о вечеринке. С кем ты сидела за ужином?

— О, мама, я не могу вспомнить их имена.

— Ты никогда не помнишь имен, это очень глупо. Как я могу пригласить в дом твоих друзей, если не знаю, кто они?

— Но они не мои друзья. Это были самые ужасные и глупые болтуны, каких только можно представить. Я не могла дождаться, когда от них избавлюсь.

— А после ужина вы танцевали?

— Да. Танцевали, сидели на диване и если ужасное мороженое.

— Уверена, что мороженое было восхитительным. Сильвия Ватерман всегда так красиво принимает гостей. Я полагаю, было шампанское.

— Я ненавижу шампанское.

— А кто отвез тебя домой?

— Одна леди. Это было очень любезно с ее стороны, потому что она живет в Челси.

— Надо же, — сказала леди Монтдор. Она даже повеселела от новости, что некоторым бедняжкам приходится жить в Челси. — Кто бы это мог быть?

Дугдейлы тоже были на свадьбе и собирались пообедать в Хемптоне по дороге домой. Они уже ждали нас там, потому что уехали раньше, не дожидаясь отбытия молодоженов. Полли отправилась прямо наверх. Она выглядела уставшей и сообщила через служанку, что поужинает у себя наверху. Леди Монтдор и мы с Дугдейлами тихо поужинали в утренней столовой, где всегда сервировали стол, когда собиралось не больше восьми человек. Эта комната была, пожалуй, самой красивой в Хэмптоне. Она была оформлена во французском стиле и полностью обшита резными деревянными панелями, окрашенными в синий и белый цвета; три шкафа, по форме соответствующие трем французским окнам, были заполнены китайским фарфором восемнадцатого века. Простенки между шкафами и окнами, дверные панели были расписаны в стиле картин Буше. За ужином обсуждали бал в Монтдор-хаусе, который собирались дать ради дебюта Полли.

— Думаю, в начале мая, — сказала леди Монтдор.

— Очень хорошо, — ответил Малыш. — Это должен быть либо первый либо последний бал сезона, чтобы его запомнили.

— О, ни в коем случае не последний. Я должна пригласить всех девушек, в чьи дома Полли ездила на танцы, и ничто не может быть настолько фатальным для бала, как излишек девушек.

— Но, если ты не пригласишь их, — спросила леди Патриция, — станут ли они потом приглашать ее?

— Конечно, — быстро откликнулась леди Монтдор, — они будут просто умирать от желания заполучить ее. Я могу расплатиться с ними другими способами. Но так или иначе, я не собираюсь выпускать ее на все балы дебютанток. Там она может слишком поистрепаться и встретить много неподходящих людей. Я планирую выпускать ее не чаще двух раз в неделю в тщательно подобранное общество. Вполне достаточно для девушки с не очень крепким здоровьем. Я думаю, в дальнейшем, если ты поможешь мне, Малыш, мы составим список женщин на обед перед балом. Конечно, я дам понять, что я приглашаю именно их, а не их друзей или родственников.

После обеда мы прошли в Длинную галерею. Малыш уселся перед пяльцами, в то время как мы, три женщины, праздно сидели с незанятыми руками. У него был талант к рукоделию, и им были вышиты занавески в кукольном домике и обивка многих стульев в Силкине и Хэмптоне. Теперь он вышивал каминный экран для Длинной галереи, рисунок которого он придумал сам и темой которого стали цветы из сада леди Монтдор, хотя эти цветы больше походили на отвратительных огромных насекомых. Будучи очень молодой и глубоко предвзятой, я не могла просто полюбоваться его работой. Я просто размышляла, как ужасно наблюдать мужчину за рукоделием, и как некрасиво выглядит его седеющая голова, склоненная над канвой, которую он так ловко вышивал всеми оттенками зеленого цвета. У него были такие же жесткие и грубые волосы, как у меня, и я знала, что своими волнами немного небрежных (мальчишеских) кудрей он обязан средству для укладки волос, которым тщательно смочил их перед ужином. Леди Монтдор послала за карандашом и бумагой для составления списка приглашенных на ужин дам.

— Мы постараемся вспомнить всех подходящих, а потом почистим список от сорняков, — сказала она.

Но прежде, чем заняться списком, она не удержалась от жалоб на поведение Полли. Я уже однажды слышала, как она высказывалась по этому вопросу в разговоре с миссис Чаддерсли Корбетт, но сейчас ее тон был гораздо острее и нетерпимей.

— Я делаю все для этой девушки, — говорила она, — все. Вы можете мне не верить, но я уверяю вас, что провожу не меньше половины для, обдумывая планы ее дебюта — приглашения, одежду, вечеринки и все такое. У меня нет ни минуты, чтобы увидеться с собственными друзьями, вряд ли я играла больше пяти раз в карты в последние несколько месяцев. Я даже забросила мое искусство, не дописав «Обнаженную девушку из Оксфорда» — я полностью посвятила себя ребенку. Я держу дом в Лондоне только для ее удобства. Мне не нравится Лондон в зимнее время, вы же знаете, и мы с Монтдором были бы счастливы в двух комнатах даже без повара (с холодной едой из клуба), но мне приходится сейчас держать там огромный штат прислуги только ради нее. Можно было бы ожидать, что она будет благодарна мне за эти жертвы, не так ли? Вовсе нет. Она прячется и болеет, я не могу вытянуть из нее ни одного лишнего слова.

Малыш Дугдейл ничего не сказал. Он сосредоточенно разбирал шерстяные нитки, а леди Патриция прилегла на подушку с закрытыми глазами и выражением страдания на лице. Она как никогда была похожа на садовую статую, ее кожа приняла цвет ее бежевого платья, в то время как лицо, искаженное болью и печалью, очень напоминало своим выражением трагическую античную маску. Леди Монтдор продолжала свой монолог, словно никого не замечая.

— Я ввязываюсь в бесконечные хлопоты, чтобы она могла пойти в хорошие дома, но она никогда не бывает довольна. Она возвращается домой с жалобами, и единственное место, куда она хочет отправиться — это Алконли и дом Эмили Уорбек. Хотя там она только впустую тратит время. Алконли просто сумасшедший дом — конечно, я люблю Сэди, она замечательная, бедняжка, и не ее вина, если все ее дети настолько эксцентричны — она сделала все, что могла, но они пошли в своего отца. Я, конечно, понимаю, что ей хочется побыть с Фанни, и она знает Эмили и Дэви с детства — Эмили была моей подружкой на свадьбе — но факт остается фактом, она там никого не встречает, за кого же она сможет выйти замуж?

— Если все так, стоил ли спешить с ее браком? — спросила леди Патриция.

— Но ты же знаешь, что в мае ей исполнится двадцать, нравится ей это или нет. Если она не выйдет замуж, что она будет делать, у нее нет никаких занятий и интересов в жизни? Она не интересуется ни замужеством, ни путешествиями, ни обществом. У нее едва ли есть хоть один друг во всем мире. О, вы можете посоветовать мне вспомнить себя в ее возрасте. Так вот, я очень хорошо помню, как господин Асквит сказал обо мне, что никогда еще не встречал девушки с таким талантом к импровизации.

— Да, ты была просто замечательной, — сказала леди Патриция с легкой улыбкой. — Но, в конце концов, она может развиваться медленнее, чем ты в свое время. И, как ты сама сказала, ей еще не двадцать. Может быть будет лучше оставить ее дома еще на год или два?

— Дело в том, — ответила ее невестка, — что девушки не слишком приятны, это совершенно ужасный возраст. Когда дети еще маленькие, такие сладкие и миленькие, приятно бывает думать, что они присоединятся к вашему обществу, когда вырастут. Но разве Полли стремится общаться с Монтдором или со мной? Она всегда то ли раздражена, то ли устала, не проявляет ни к чему интереса, и поэтому все, что ей нужно — это муж. После того, как она выйдет замуж, мы снова сможем быть в прекрасных отношениях, так часто случается. Я разговаривала с Сэди вчера, и она согласилась с тем, что с Линдой никогда не было так трудно, как в последнее время; с Луизой, конечно, никогда не было проблем, к тому же она вышла замуж прямо из классной комнаты. Одно можно сказать о Радлеттах — у них не было никаких трудностей с замужеством, хотя это не того рода браки, которые можно пожелать своему ребенку. Банкир и старый шотландец — тем не менее, они замужем. Что не так с Полли? Такая красивая и совершенно не S.A.[12] вообще.

— S.A.? — произнесла леди Патриция слабым голосом.

— Когда мы были молоды, ничего этого еще не существовало, слава Богу. S.A. - все это чушь и мусор в головах. Девушка была или красива или нет, и этого было достаточно. Эти новые изобретения ничего не меняют. Я полагаю, будет лучше, если у девушки есть этот S.A., раз мужчинам он нравится, но у Полли его нет, вы же видите. Но как странно, — сказала она со вздохом, — жизнь поступает с нашими ожиданиями. Вы знаете, с самого рождения я волновалась и тряслась над этим ребенком, и думала обо всех ужасных вещах, что могут с ней произойти — что Монтдор может умереть, прежде, чем она вырастет, и у нас не будет достойного дома, что ее красота увянет (я боялась, что она слишком красива в четырнадцать лет), или что она попадет в аварию и проведет остаток жизни в инвалидном кресле. Я просыпалась среди ночи и представляла себе все это. Но мне и в голову не приходило, что она останется старой девой. — в ее голосе уже слышались истерические нотки.

— Ну же, Соня, — сказала леди Патриция довольно резко. — Бедная девочка еще не вышла из подросткового возраста. Дождись, по крайней мере, Лондонского сезона, прежде чем записывать ее в старые девы. Можешь быть уверена, она скоро найдет там того, кто ей понравится.

— У меня сильное предчувствие, что ей не понравится никто и, более того, она никому не понравится. У нее нет ни намека на «поди сюда» во взгляде. О, все действительно очень плохо. А еще она время от времени оставляет свет в своей ванной, я часто это замечаю, — леди Монтдор имела ввиду современное электрическое освещение.

Как и предсказывала ее мать, лето пришло и ушло, не принеся никаких изменений в жизнь Полли. Лондонский сезон был должным образом открыт роскошным балом в Монтдор-хаусе, о стоимости которого леди Монтдор сообщила всем. Полли была одета в белое атласное платье на розовом чехле с розовыми розами на груди («штрихи розового», как отметил «Татлер»[13]), выбранное для нее в Париже миссис Чаддерсли Корбетт и доставленное в Лондон неким латиноамериканским дипломатом, что привело бы в ужас лорда Монтдора, узнай он об этом. Красоту Полли, выгодно подчеркнутую этим платьем и скромным макияжем, особенно оценили представители старшего поколения, которые заявили, что со времен леди Хелен Винсент, Лили Лэнгтри и сестер Виндхэм в Лондоне не было столь идеальной красавицы. Ее собственные ровесники, однако, не были столь сильно возбуждены. Они признали красоту Полли, но сказали, что она была скучной и слишком высокой. Кем они действительно восхищались, так это худосочными и пучеглазыми копиями миссис Чаддерсли Корбетт, которыми изобиловал этот сезон. Многие приятельницы леди Монтдор пеняли ей на то, что она заставляет Полли держаться на заднем плане, но едва ли это было справедливо, потому что хотя леди Монтдор автоматически заполняла собой передний план любой картины, в которой присутствовала, она была слишком озабочена тем, чтобы вытолкнуть Полли вперед, как заложника, и не ее вина была, если дочь всегда ускользала назад.

По случаю этого бала многие особы королевских кровей покинули свои серебряные рамки в спальне леди Монтдор и вступили в ее дом, более потертые и менее блестящие, чем можно было ожидать; они заполонили огромные гостиные Монтдор-хауса, и слова «сир» и «мадам» слышались на каждом шагу. Некоторые старые монархи имели довольно жалкий, и я бы даже сказала голодный вид в своих грустных мятых одеждах, хотя среди них оказалось несколько весьма бодрых господ с синими подбородками. Я особенно хорошо запомнила одного из них, потому что мне сказали, будто он заявлен полицией в розыск во Франции и не выезжает никуда, даже в свою родную страну, где его двоюродный брат со дня на день ожидает возвращения короны, которую сдуло с его головы восточным ветром. Этот князь густо и неприятно благоухал камелией и сиял обильно смоченными бриллиантином волосами. «Я пригласила его только ради моей дорогой старой княгини Ирины, — объясняла леди Монтдор, когда люди поднимали брови, увидев его в этом респектабельном доме. — Я никогда не забуду, как этот ангел принимала нас с Монтдором, когда мы были на Балканах. Я знаю, люди говорят, что он большой оригинал, но если слушать всех подряд, то просто некого будет пригласить в дом. Половину этих слухов распространяют анархисты, я уверена». Леди Монтдор обожала монархию. Это было искреннее и совершенно бескорыстное чувство, потому что она любила как изгнанников, так и тех, кто был у власти, и ее реверанс являлся кульминацией этой любви. Ее окаменелый костяк не позволял кланяться легко и непринужденно, словно колос пшеницы под ветром. Она опускалась тяжело, как верблюд, а потом медленно с усилием выпрямлялась; казалось, эта странная пантомима должна причинять невыносимые муки ее исполнительнице, но выражение ее лица опровергало это предположение. Ее коленные суставы трещали, как револьверные выстрелы, но лицо оставалось безмятежным и счастливым.

Я оказалась единственной незамужней женщиной, приглашенной на обед перед балом. Обед из сорока человек должны были почтить своим присутствием действительно важные «сир» и «мадам», известные своей пунктуальностью, так что все гости явились почти одновременно, образовав длинную колонну автомобилей перед домом на Парк-Лейн. Мой автомобиль здесь оказался единственным наемным транспортом. Наверху ожидание затягивалось, коктейли еще не подавали, и даже наиболее закаленные гости, даже миссис Чаддерсли Корбетт, начали нервно перешептываться, словно они подвергались невыносимому испытанию; они сбились в несколько кучек и роптали все громче. Наконец, дворецкий подошел к лорду Монтдору и что-то пробормотал ему, после чего он и леди Монтдор спустились в холл, чтобы встретить гостей, в то время как мы под руководством Малыша выстроились в полукруг. Очень медленно и торжественно леди Монтдор провела важных персон вдоль всей цепочки, представляя нас по очереди тем тихим, низким и взволнованным голосом, которым обе мои тети отвечают на вопросы священника в церкви. Затем, рука об руку они вчетвером медленно двинулись через распахнутые двойные двери в столовую, оставив нас самих разбираться, с кем и в каком порядке следовать за ними. Все прошло, как по маслу.

Вскоре после обеда, который являл собой апофеоз «Хэмптонского угощения», начали прибывать гости на бал. Леди Монтдор в золотом платье, в своей знаменитой диадеме с розовыми бриллиантами, лорд Монтдор, такой приветливый и благородный в шелковых чулках на длинных тонких ногах с лентой ордена Подвязки под левым коленом и медальоном на белой рубашке, а так же болтающейся на груди дюжиной менее значительных наград, и Полли в белом платье в сиянии своей красоты не меньше часа стояли, пожимая руки гостям на верхней площадке лестницы и давая возможность насладиться этим зрелищем всему людскому потоку, текущему в бальный зал. Леди Монтдор, верная своему слову, пригласила очень мало девушек и еще меньше их матерей. Поэтому гости, в основном, были не слишком молоды и не слишком стары, но очень элегантны и щедро усыпаны бриллиантами. Молодых мужчин так же было очень мало, за исключением молодых мужей, прочно прикованных к своим женам, но мне вполне было достаточно просто глядеть на них, потому что я ни с кем не была знакома. Я была очень рада, когда Алконли с Луизой, Линдой и их мужьями, и так же тетя Эмили с Дэви после совместного ужина приехали на бал пораньше. Я присоединилась к их веселой компании, и мы заняли позиции в картинной галерее, откуда могли вести наблюдение со всеми удобствами. С одной стороны нам открывался вид на бальный зал, а с другой — на буфет, где был сервирован ужин; гости постоянно курсировали мимо нас, позволяя наилучшим образом разглядеть их туалеты и драгоценности. Позади нас висел «Святой Себастьян» Корреджо со своим безмятежным выражением лица.

— Ужасные раны, — сказал дядя Мэтью, — ни один нормальный парень не ухмылялся бы так, он был бы давно уже мертв со всеми эти стрелами в груди.

На противоположной стене висела гордость Монтдоров — Боттичелли, за которого дядя Мэтью не согласился дать и семи шиллингов шести пенсов; а когда Дэви указал ему на рисунок Леонардо, тот ответил, что его пальцы просто чешутся поправить ее ластиком.

— Я только раз видел стоящую картину, — заявил он. — Это были лошади в снегу. Там не было ничего больше, только сломанный забор и три лошади. Если бы я был богат, я бы купил ее, чтобы вы всегда могли видеть, как холодно было этой бедной скотине. Если вы считаете ценным весь этот мусор, то та картина должна была стоить целое состояние.

Дядя Мэтью, который никогда не выезжал на вечера, не говоря уже о балах, и слышать не захотел об отказе от приглашения в Монтдор-хаус, хотя тетя Сэди, зная, как мучительны для него эти ночные бдения и как трудно ему будет бороться с сонливостью, сказала было: «Действительно, дорогой, две наших дочери уже замужем, а остальные две еще не выезжают, нам нет необходимости ехать, если ты не хочешь… Соня нас поймет, я полагаю». Но дядя Мэтью мрачно ответил: «Раз Монтдор приглашает нас на бал, значит, он хочет нас видеть. Я думаю, мы должны ехать».

Итак, дядя Мэтью с тяжкими стонами втиснулся в бриджи своей юности, которые стали ему так узки, что он опасался сидеть и, как аист, стоял за стулом тети Сэди. Тетя Сэди взяла свои бриллианты из банка, честно распределив их на троих вместе с Линдой и тетей Эмили, и вот они весело болтали друг с другом и соседями по графству, время от времени подходившими к ним, и даже дядя Мэтью казался вполне довольным, пока на него не обрушился страшный удар судьбы. Его призвали, чтобы проводить на ужин жену германского посланника. Произошло это так. Стоя недалеко от нас, лорд Монтдор вдруг в ужасе воскликнул:

— Боже мой, германская посланница сидит там совсем одна.

— Так ей и надо, — сказал дядя Мэтью.

С его стороны было бы разумнее держать язык за зубами. Услышав этот ответ, лорд Монтдор округлил глаза и крепко ухватил дядю за руку, говоря:

— Мой дорогой Мэтью, ты-то нам и нужен. Баронесса фон Равенсбрюк, позвольте представить моего соседа, лорда Алконли. Кстати, Мэтью, ужин накрыт в музыкальной комнате.

Он попался. Влияние лорда Монтдора на дядю Мэтью было настолько сильно, что он поджал хвост и поклонился. Ни один другой из живущих на свете людей не мог бы убедить его пожать руку жене гунна, не говоря уже о том, чтобы взять ее под руку и повести к столу. Он ушел, бросив скорбный взгляд на жену. Подошла леди Патриция и присела рядом с тетей Сэди, они коротко переговаривались, иногда упоминая о местных делах. Тетя Сэди, в отличие от мужа любила иногда выходить, правда, она не задерживалась допоздна, и ей разрешали мирно сидеть в уголке и разглядывать публику, не совершая разговорных усилий. Незнакомые люди нагоняли на нее усталость и скуку, она предпочитала общество людей, связанных с ней повседневными общими интересами, таких, как соседи и члены семьи, но и с ними она бывала довольно рассеяна. Но сейчас в облаках витала леди Патриция, она невпопад говорила «да» и «нет», слушая тетин рассказ об ужасном идиоте из Скилтона, которого выпустили из сумасшедшего дома.

— И он опять преследует людей, — с негодованием сказала тетя Сэди.

Но ум леди Патриции не мог сосредоточиться на идиоте. Она вспоминала, я была уверена, о том, как она сама танцевала на балах в этих комнатах, когда была молода и влюблена в Профессора Безобразника, и как она страдала, когда он флиртовал и танцевал с другими женщинами. И самое печальное, что теперь ей было не о чем заботиться, кроме состояния ее печени. Я знала от Дэви («Какая удача, — говорила Линда, — что Дэви оказался таким старым сплетником, что бы с нами стало без него»), что леди Патриция была влюблена в Малыша несколько лет, прежде, чем он, наконец, сделал ей предложение. И как недолго длилось ее счастье, потому что уже через шесть месяцев она нашла его в постели с горничной. «Малыш так никогда и не подстрелил достойной добычи, — услышала я однажды от миссис Чаддерсли Корбетт, — он так всю жизнь и пробегал за кроликами и превратился на старости лет в мужское недоразумение». Как, должно быть, ужасно быть замужем за недоразумением.

Она спросила тетю Сэди:

— Вы были здесь на балу в свой первый сезон?

— Да, кажется за год до своего замужества в 1906 году, я отлично помню свое волнение, когда увидела короля Эдуарда и услышала его громкий странный смех.

— Двадцать четыре года назад, представляете? — сказала леди Патриция. — Мы с Малышом уже были женаты. Вы помните, как во время войны люди говорили, что мы уже больше никогда не увидим такой роскоши. Но мы ее видим сегодня! Только посмотрите на эти драгоценности. — С это время в поле ее зрения попала леди Монтдор, и она продолжала, — Соня действительно феноменальна. Я уверена, сегодня она красива и элегантна, как никогда в жизни.

Это было одно из тех замечаний пожилых людей, которые я никак не могла понять. Как она могла быть красивой, когда была такой старой? С другой стороны, в ситуациях, подобных этой, она была поистине впечатляюща, буквально до пояса покрытая прекрасными крупными бриллиантами: тиара, колье, серьги, огромный крест на груди, браслеты от запястья до локтя поверх замшевых перчаток, броши, воткнутые во все просветы между ними. Закованная в баснословной стоимости драгоценности, в окружении символов «всего этого», она вся излучала то превосходство, которое всегда чувствовала в себе; она была словно идол в ковчеге, словно бык на арене — главное действующее лицо и организатор торжества.

Дядя Мэтью, вернувший посланницу на ее место с глубоким поклоном и выражением отвращения на лице, снова присоединился к семье.

— Старая людоедка, — сказал он, — она все время требовала у лакея еще Fleisch.[14] Жевала свой ужин не меньше часа. Я делал вид, что ничего не слышу, чтобы ей не потворствовать — в конце концов, кто выиграл войну? И зачем, хотел бы я знать? Как только такой замечательный патриот, как Монтдор мирится со всей этой иностранной шушерой у себя в доме? Я бы просто взорвался! Нет, вы посмотрите на эту клоаку!

Он метнул взгляд на синеподбородочного князя, направлявшегося к ужину под руку с Полли.

— Брось, Мэтью, — сказал Дэви, — сербы наши союзники, ты же знаешь.

— Союзники! — ответил дядя Мэтью, стиснув зубы, словно бык перед которым беспечный Дэви махал красной тряпкой. — Значит, он серб. Так вот ему не мешало бы побриться. Все они бараны, все, как один. Конечно, Монтдор пригласил его только ради его страны. Я восхищаюсь этим парнем, он думает только о своем долге.

Глаза леди Патриции блеснули. Она не была лишена чувства юмора и была одним из немногих людей, любивших дядю Мэтью, хотя он и не мог заставить себя быть вежливым с Малышом и яростно смотрел в потолок, когда тот проходил мимо нас, провожая царственных старушек в комнату для ужина. Одним из самых ужасных его преступлений в глазах дяди Мэтью был случай, когда Малыша, генеральского адьютанта во время войны, застукали за рисованием вражеского замка. Должно быть, было что-то глубоко порочное в человеке, который мог тратить свое время на рисование, вместо того, чтобы день напролет палить по иностранцам. «Да что он себе позволяет, этот Дугдейл. Его отец совершенно порядочный человек, получивший прозвище „Кровавый“ еще во времена Старого лорда. Полковник и миссис Кровавый Дугдейл». Старый лорд был отцом лорда Монтдора. Джесси однажды спросила, широко раскрыв глаза: «Это потому что он всегда был очень старым?», на что тетя Сэди заметила, что люди не остаются в одном возрасте на всю жизнь. Он был молод в свое время, а Джесси, хоть сама и не верит в это, но однажды тоже состарится.

И все-таки со стороны дяди Мэтью было нелогично так презирать военную карьеру Малыша. Просто это был еще один пример того, как те, кого он любил, оставались прекрасными людьми при любых обстоятельствах, потому что лорд Монтдор, его великий герой, никогда в жизни не слышал веселого грома перестрелки и близко не подъезжал к полю боя. Он был слишком стар для Мировой войны, это правда, но в молодости у него было немало возможностей пролить кровь за свою родину, не говоря уже об англо-бурской войне, о которой дядя Мэтью сохранил самые светлые воспоминания. Именно там он получил свой первый опыт бивуака и сражения. «Четыре дня в фургоне, запряженном волами, — рассказывал он нам. — И дыра размером с кулак в животе!». Так он описывал нам самое счастливое время в своей жизни. Единственное, что ему не понравилось в той войне, так это вкус баранины, говядину достать было невозможно. Но лорд Монтдор был сам себе закон, и ему даже сошло с рук письмо в «Морнинг Пост» с заявлением, что война затянулась слишком долго, и ее можно было закончить на несколько месяцев пораньше, не дожидаясь трусливой капитуляции гуннов. Дяде Мэтью было очень трудно смириться с таким кощунством, но он сделал это, сказав, что лорд Монтдор имел очень веские причины для этого письма, о которых никому ничего неизвестно.

Теперь мои мысли были сосредоточены на входе в бальный зал, где я вдруг увидела знакомую голову над знакомой спиной. Так он все-таки пришел. Тот факт, что я вовсе не надеялась увидеть его, не мог смягчить моего разочарования. Но он был здесь. Я должна объяснить, что образ Советерра в течение нескольких месяцев царивший в моем безнадежно разбитом сердце, недавно был вытеснен и заменен чем-то более серьезным и реальным. Знакомый мужской затылок в толпе на балу может так взволновать молодую девушку, что она даже увидит над ним сияющий ореол. Оставался один вопрос: если он обернется и увидит эту девушку, скажет ли он ей просто «Добрый вечер» или пригласит на танец? О, как я жалела, что не кружусь сейчас в танце с каким-нибудь очаровательным джентльменом, а сижу рядом с дядей и тетей с видом скромного цветочка. Прошло несколько ужасных мгновений неизвестности, прежде чем его голова повернулась, он увидел меня, подошел прямо к нам, поздоровался и повел меня танцевать. Потом он танцевал с тетей Эмили, снова со мной, с Луизой и, наконец, повел меня ужинать.

— Кто этот наглец? — спросил дядя Мэтью, скрежеща зубами, когда мой молодой человек танцевал с Луизой. — Почему он к нам явился?

— Его зовут Альфред Уинчем, — ответила я, — могу я его вам представить?

— Помилуй, Фанни, этот старый паша задушит его прямо здесь, — сказал Дэви.

Действительно, дядя Мэтью предпочел бы сохранить всех своих женщин если не в состоянии девственности, то хотя бы максимального целомудрия и не способен быть любезным с приближающимся к нам незнакомыми мужчинами. Закончив танцевать, я вернулась и села рядом со своими тетями. Теперь, имея в активе два танца и обещание на ужин, я чувствовала себя гораздо спокойнее. Я была счастлива и, чтобы заполнить время, слушала разговоры старейшин. Тетя Сэди и тетя Эмили ушли ужинать вместе, им всегда нравилось так делать на вечеринках. Дэви подсел ближе к леди Патриции. Дядя Мэтью возвышался за спиной Дэви и дремал, стоя, как лошадь, терпеливо ожидая, когда все снова соберутся под его крыло.

— Этот Мейерштейн совершенно новый человек, — говорил Дэви. — Вы должны пойти к нему, Патриция, он замечательно ликвидирует соли. Вы с потом выведете всю соль из организма и будете следовать бессолевой диете. Она, конечно, отвратительна, но это помогает разрушить все кристаллы.

— Это он заставляет прыгать со скакалкой?

— Да, сотни раз. Я могу сделать триста прыжков и некоторые более сложные упражнения.

— Но разве это не ужасно утомительно?

— Не беспокойтесь за Дэви, он силен, как бык, — сказал дядя Мэтью, приоткрыв один глаз.

Дэви бросил на него печальный взгляд и повторил, что это отчаянно утомительно, но дает прекрасные результаты.

Полли теперь танцевала со своим дядей, Малышом. Она не выглядела сияющей и счастливой, какой должна быть дебютантка на своем первом балу, но усталой и молчаливой.

— Что можно было сделать с девочкой, чтобы она так выглядела? — спросила тетя Сэди. — Интересно, о чем она сейчас думает?

Мой новый друг мистер Уинчем, сказал, когда мы танцевали последний танец перед ужином:

— Конечно, она красавица, но она так непривлекательна с этим угрюмым выражением. Я уверен, что она очень скучная.

Я начала было возражать и доказывать, что Полли вовсе не скучная и не надутая, когда он вдруг впервые назвал меня «Фанни», и это вызвало во мне такие бурные чувства, которые я хотела тщательно обдумать потом в одиночестве. Миссис Чаддерсли Корбетт крикнула мне из-за плеча принца Уэльского:

— Привет, моя дорогая! Есть новости от Скакалки? Ты все еще влюблена?

— Что все это значит? — спросил мой партнер. — Кто эта женщина? И кто такая Скакалка? И это правда, что вы влюблены?

— Миссис Чаддерсли Корбетт, — ответила я.

Я чувствовала, что еще не пришло время рассказывать о маме.

— А как насчет любви?

— Ничего, — сказала я, краснея, — просто шутка.

— Хорошо, я бы хотел, чтобы вы были на пороге любви, но еще не вступили в нее. Это прекрасное состояние души.

Но, конечно, я уже прыгнула за этот порог и мысленно плыла в синем море иллюзий к островам блаженства, а на самом деле к домашней работе, беременности, родам и обычной жизни замужней женщины.

Толпа благоговейно умолкла, когда члены королевский семьи собрались возвращаться домой. Безмятежно улыбались великие персоны, уверенные, что дома в спальне их ждет традиционная холодная курица на подносе; потрепанные жизнью монархи-изгнанники, толпились вокруг стола с закусками, словно неуверенные, что завтра им вообще удастся поужинать; молодые члены королевских семей, собирались танцевать до утра с маленькими аккуратными женщинами типа миссис Чаддерсли Корбетт.

— Как долго они задержались. Это триумф Сони, — услышала я слова Малыша к своей жене.

Танцоры расступились, как Красное море, образуя проход, вдоль которого кланялись и приседали в реверансе господа и дамы и по которому лорд и леди Монтдор провожали своих гостей.

— Рад был вас видеть, мэм. Да, на следующей неделе. Как мило с вашей стороны…

Монтдоры вернулись в картинную галерею, сияя счастливыми улыбками и говоря, ни к кому персонально не обращаясь:

— Такие простые, такие милые, довольны любой мелочью, которую для них делают, такие прекрасные манеры, такая память. Все были изумлены тем, как много они знают об Индии, махараджа[15] был просто поражен.

Они говорили так, словно члены королевской семьи настолько удалены от общества, что малейший признак человечности и даже факт, что они общаются с помощью человеческой речи, достоин был восхищения. Оставшуюся часть вечера я провела в счастливом забытье, очнувшись только в пять утра в отеле «Горинг», где мы все остановились, с мыслями о мистере Уинчеме, который ясно дал мне понять, что не прочь продолжить наше знакомство.

Итак, Полли была представлена лондонскому обществу и до конца сезона добросовестно исполняла свою роль красавицы так же, как делала это на балу — холодно и безразлично. Она выполняла все требования матери — посещала вечеринки, носила модные платья, заводила друзей, которых леди Монтдор считала подходящими и никогда по собственному выбору, а так же не давала повода для сплетен. Она так же не делала ничего, чтобы создать вокруг себя атмосферу веселья, но леди Монтдор была слишком занята собой, чтобы заметить, что Полли, будучи милой и уступчивой, ни на минуту не разделяет ее удовольствия от многочисленных развлечений. Сама леди Монтдор наслаждалась всем этим необыкновенно и, казалось, была вполне удовлетворена поведением Полли, в восторге от внимания, которое та получала, как самая красивая дебютантка года. Она действительно была слишком занята, слишком увлечена бурным водоворотом светских дел, чтобы поинтересоваться, имеет ли Полли успех, а, когда все закончилось, они уехали в Шотландию, где, без сомнения, среди туманов и вереска она смогла подвести итог. Они исчезли из моей жизни на многие недели. К тому времени, когда я увидела их снова осенью, их отношения вернулись к прежнему знаменателю, и они явно были очень недовольны друг другом.

Я жила в Лондоне, потому что тетя Эмили сняла на зиму небольшой дом в районе Сант-Леонард Террас. Это было самое счастливое время моей жизни, потому что я обручилась с Альфредом Уинчемом, тем самым молодым человеком, чья спина нарушила мой душевный покой на балу у Монтдоров. В течение нескольких недель, предшествовавших моему обручению, я постоянно виделась с Полли. Обычно она звонила утром.

— Чем занимаешься, Фанни?

— Страдаю, — отвечала я, что означало «страдаю от скуки», недомогание, от которого предпочитали изнывать девушки, не работающие в различных общественных организациях.

— О, прекрасно. Может быть, я смогу склонить тебя к небольшой поездке? Твоим страданиям она совершенно не помешает. Я хочу померить ту голубую бархатную шляпу у мадам Риты, а потом заехать за перчатками в Дебенхамс — они сказали, что сегодня получают новую партию. Да, ну худшее впереди. Может быть, я смогу склонить тебя к ланчу у тети Эдны в Хэмптон-корт? А потом посидим и поболтаем, пока мне будут приводить в порядок волосы. Нет, забудь, если я предложила что-то ужасное, мы все равно увидимся. Я буду у тебя через полчаса.

Я была весьма гибкой и склонялась, к чему угодно. У меня не было никаких дел, и я наслаждалась, колеся по Лондону в огромном «даймлере», пока Полли занималась делами, обязательными для всех красавиц. Хотя общество мало интересовало ее в то время, она тщательно заботилась о своей внешности и, я уверена, не собиралась в будущем пренебрегать ею, как леди Патриция. Поэтому мы ехали к мадам Рите, и я мерила все шляпы в магазине, пока Полли оплачивала свои покупки, и я спрашивала себя, почему я никогда не могу найти подходящую шляпу, и что мне делать с жесткими, как вереск, волосами; а потом мы ехали в Хэмптон-корт, где жила старая двоюродная бабушка Полли. Она весь день сидела у окна в ожидании вечности, как она сама говорила.

— И все-таки мне не кажется, что она чем-то болеет, — сказала Полли.

— Я заметила, — ответила я, — что замужние женщины и даже вдовы никогда не болеют. В браке есть нечто такое, что останавливает болезни навсегда, интересно, почему?

Полли не ответила. Само слово «брак» заставляло ее плотно закрываться в раковине, как моллюск, приходилось об этом помнить.

Накануне объявления о моей помолвке в «Таймс» во второй половине дня тетя Эмили отправила меня в Монтдор-хаус сообщить новости. Это было вовсе не в моем характере, я отчаянно стеснялась ехать в чужие дома и обсуждать там обстоятельства моей помолвки и будущего брака. Но я согласилась с тетей Эмили, когда она сказала, что леди Монтдор была очень добра ко мне, и Полли была мне такой близкой подругой, что будет некрасиво, если они узнают о моей помолвке случайно из газеты. Поэтому я поехала, дрожа от страха. Буллит, дворецкий, всегда пугал меня до припадка. Это был вылитый Франкенштейн, за которым я быстро семенила через пустые огромные залы, напоминавшие музей, пока не добиралась до маленькой зеленой гостиной, единственной комнаты в доме, похожей на человеческое жилье среди этой анфилады покоев, всегда готовых к торжественным светским приемам.

Однако, в тот день входную дверь мне открыл лакей, вполне похожий на человека, и он даже сообщил мне хорошую новость, что ее светлость еще не вернулась, а леди Полли дома одна. Таким образом, добравшись до гостиной, я обнаружила Полли на фоне привычных атрибутов пятичасового чаепития — серебряный чайник на спиртовке, серебряный молочник, чашки и блюдца Королевского фарфорового завода и ассортимент сладостей, достаточный для небольшой кондитерской. Она сидела на ручке кресла и читала «Татлер».

— Божественный «Татлер», — сказала она, — он лечит от всех болезней. Я приглашала Линду, но она ужасно занята на этой неделе, как хорошо, что ты пришла. Теперь мы можем выпить чаю.

Я не знала, как она воспримет мою помолвку, ведь я никогда не говорила с ней об Альфреде с тех пор, как упросила ее отправить ему приглашение на бал; казалось, она избегает молодых людей и разговоров о любви. Но когда я выложила ей свою новость, она была в восторге или лишь слегка упрекнула меня в скрытности.

— Я помню, ты заставила меня пригласить его на бал, — сказала она, — но больше ты о нем не упоминала.

— Я не смела говорить об этом, — ответила я, — я боялась загадывать, это было слишком важно для меня.

— О, я тебя понимаю. И я так рада, что ты влюбилась в него прежде, чем он сделал предложение. Я никогда не верила, что можно полюбить человека после свадьбы. Ты сама не понимаешь, как тебе повезло.

Ее глаза были полны слез.

— Давай, — сказала она, — расскажи мне все.

Я была удивлена этому необычному для Полли всплеску чувств, но эгоистично наслаждаясь своим великим счастьем, не попыталась сделать паузу и разобраться, что это могло значить. Поэтому я быстро заговорила:

— Мне было немного грустно на твоем балу, потому что я не ожидала, что он приедет в Лондон, и у него не было вечернего костюма. И еще он всегда так занят и ненавидит вечеринки, так что можешь себе представить, как я была поражена, когда увидела его. Он пригласил меня танцевать, а потом танцевал с Луизой и даже с тетей Эмили, так что я подумала, хорошо, что он здесь больше никого не знает. Потом он отвел меня на ужин и сказал, что ему нравится мое платье, и он надеется встретиться со мной в Оксфорде, и еще он дал понять, что помнит разговор, который был у нас раньше. Ты знаешь, это меня очень подбодрило. После этого он два раза приглашал меня в Оксфорд на ланч и на вечеринку, но на каникулы уехал в Грецию. В Оксфорде ужасно длинные каникулы, ты знаешь. И он ни разу не написал, даже не прислал открытку, так что я подумала, что все кончено. Но в четверг я снова поехала в Оксфорд и на этот раз он сделал мне предложение, вот смотри, — сказала я, показывая старое кольцо с огромным гранатом, окруженным алмазами.

— Не скажу, что это шедевр от Картье, — улыбнулась Полли.

— А так же то, что это рубин.

— Зато он размером с голубиное яйцо. Тебе повезло.

Тут появилась леди Монтдор. Она все еще была в пальто и выглядела подозрительно расслабленной.

— Ах, эти девушки, — сказала она, — обсуждаете танцы? Поедешь в «Грейвсенд» сегодня вечером, Фанни? Дайте мне чаю, я совершенно убита после целого дня с Великой Княгиней, я бросила ее в Кенсингтонском дворце. Не могу поверить, что женщина под восемьдесят лет может столько времени провести на ногах и при этом мило беседовать со всеми встречными. Мы ездили в «Вуландс», чтобы купить ей шерстяные пледы, она ужасно мерзнет, не спасают даже двойные рамы, так она мне сказала.

Должно быть, было довольно печально для леди Монтдор (хотя с ее талантом игнорировать неприятные вещи она даже не замечала этого факта), что дружба с царственными особами начиналась для нее только тогда, когда заканчивались дни их славы. Царское село, Шенбрунн, Квиринал, дворец Котрочени, Мирамар, Лакен и остров Корфу никогда не знали ее, разве только в огромной толпе на официальных приемах. Она присутствовала на них, как жена своего мужа, и иностранные представители в Лондоне так же посещали ее дом, но все это было исключительно формально. Коронованным особам, возможно, не хватило ума удержать на головах свои короны, но они не были глупы и понимали, что теперь им может дать личная дружба с леди Монтдор. Как только их изгоняли, она начинали замечать ее очарование, и падение очередного королевского дома означало появление еще нескольких завсегдатаев в Монтдор-хаусе; когда же они теряли все свои деньги, они становились близкими друзьями леди Монтдор и разрешали ей возить их в «Вуландс».

Полли протянула ей чашку чая и рассказала нашу новость. Счастливый свет, сиявших в глазах леди Монтдор после королевской прогулки сразу исчез, и она сразу стала сухой и неприятной.

— Помолвлена? — переспросила она. — Ну, я полагаю, это очень приятно. Альфред, ты сказала? Кто такой? Что это за имя?

— Он дон[16] в Оксфорде.

— О, дорогая, это экстраординарно. Ты же не хочешь уехать жить в Оксфорд, конечно? Я думаю, что ему лучше идти в политику и купить себе поместье — я полагаю, у него нет такой возможности, иначе он не был бы доном, английским доном, по крайней мере. Испанские доны, конечно, это совсем другое дело. Дайте подумать, а почему бы твоему отцу не купить вам поместье в качестве свадебного подарка? Ты его единственный ребенок. Я напишу ему, где он сейчас?

Я смутно догадывалась, что он на Ямайке, но не знала адреса.

— Ну что за семья! Я выясню в Министерстве по делам колоний и напишу на его последний адрес. Тогда твой господин дон сможет сесть и писать книги. Это всегда создает солидную репутацию человеку. Пусть он пишет книги, Фанни, я советую начать это немедленно.

— Боюсь, у меня нет на него большого влияния, — сказала я с беспокойством.

— Ну, что ж, нужно срочно развивать его, дорогая. Нет смысла выходить замуж за человека, на которого не можешь влиять. Только посмотри, что я смогла сделать для Монтдора, я всегда видела, к чему он проявляет интерес, заставляла его занимать должности и держала его на высоте, никогда не позволяя скользить вниз. Жена всегда должна быть настороже, мужчина так ленивы по своей природе, например, Монтдор, всегда пытается немного вздремнуть после обеда, но я даже слышать об этом не хочу. Стоит только начать, говорю ему я, и ты сразу состаришься; старые люди теряют ко всему интерес, бросают свои должности и могут даже умереть. Монтдор должен благодарить меня. За то, что он не в таком состоянии, как его ровесники, ползающие по Мальборо-клубу, как осенние мухи, и не способные доползти даже до Палаты лордов. Я отправляю туда Монтдора каждый день. Фанни, дорогая, чем больше я думаю об этом, тем нелепее мне кажется идея выходить замуж за дона, а что сказала Эмили?

— Она ужасно рада.

— Эмили и Сэди безнадежны. Ты должна была спросить моего совета, я очень рада, что ты пришла ко мне, давай подумаем, как вывести тебя из этого положения. Не могла бы ты позвонить ему прямо сейчас и сказать, что ты передумала, я уверена, это будет самым верным решением в долгосрочной перспективе.

— О, нет, я не могу.

— Почему нет, дорогая? Это уже попало в газеты?

— Это будет напечатано завтра.

— Вот где я могу быть тебе полезна. Я позвоню Джефри Доусону сейчас, и он остановит публикацию.

Я не на шутку испугалась.

— Пожалуйста, — воскликнула я, — о, пожалуйста, нет!

Полли пришла мне на помощь.

— Но она хочет выйти за него замуж, мама, она влюблена, посмотри на ее очаровательное кольцо.

Леди Монтдор посмотрела и утвердилась в своем мнении.

— Это не рубин, — сказала она, словно я пыталась ее обмануть. — А что касается любви, то пример твоей матери должен был научить тебя, до чего эта любовь может довести. До содержания жиголо! Нет уж, тот, кто изобрел любовь, должен быть расстрелян.

— Но дон — это не жиголо, — возразила Полли. — Ты знаешь, как папа уважает преподавателей из Оксфорда.

— Да, я считаю, что их можно приглашать на ужин, если вам хочется, и все такое. Монтдор так иногда делает, но это недостаточная причина выходить за них замуж. Они непригодны, у них нет ничего, кроме мании величия, так я считаю. Фанни, я очень огорчена.

— О, пожалуйста, нет, — сказала я.

— Однако, если ты считаешь, что все решено, нет смысла обсуждать это дальше. Что я могу сделать, кроме как попытаться помочь вам добиться успеха. Монтдор может попросить лидера партии подыскать ему место в каком-нибудь комитете.

У меня на кончике языка вертелись слова, что то место, на которое мы надеемся, в скором времени будет послано богом, а не лидером партии, но я сдержалась и не посмела сказать, что Альфред не был тори. Теперь разговор зашел о моем приданом, где леди Монтдор распоряжалась так же властно, хотя и менее неловко. Я уже не испытывала большого интереса к одежде, все мои мысли были направлены на то, как лучше обустроить и украсить небольшой и очаровательный старый дом, который Альфред показал мне после размещения голубиного яйца на моем пальце, и который, если повезет, станет нашим.

— Очень важно, дорогая, — сказала леди Монтдор, — иметь действительно хорошую шубу, я имею ввиду длинную из темного меха. — для леди Монтдор «мех» означал только норку, она не могла представить ничего другого, кроме разве что соболя. Конечно, но он упоминался особо. — Только шуба заставит все остальные вещи смотреться лучше, и тебе не придется слишком беспокоиться обо всем остальном, когда ты будешь одевать шубу. И не нужно тратить деньги на белье, нет ничего глупее. Следующее: бриллиантовая брошь очень тебе поможет, пока вы не купите хорошие большие камни. О, дорогая, как подумаю, сколько алмазов твой отец покупал той ужасной женщине, мне становится дурно. Он не может забыть о тебе, он был чрезвычайно богат, когда получил наследство, я должна написать ему. Теперь, дорогая, мы должны быть очень практичны. У тебя остается очень мало времени. — она вызвала секретаря и поручила ему найти адрес моего отца. Вы можете от моего имени позвонить заместителю Секретаря по делам колоний. Займитесь этим сейчас, учтите, что я буду писать завтра.

Она так же попросила составить список складов, где белье, посуду и мебель можно купить по оптовым ценам.

— Принесите его сюда, когда он будет готов, и отдайте мисс Логан.

Когда секретарь ушел, леди Монтдор обратилась к Полли и заговорила с ней так, словно меня здесь уже не было. Это была ее старая привычка, я считала ее унизительной и никогда не знала, как себя вести в этих случаях, то ли попрощаться и уйти, то ли выглянуть в окно и сделать вид, что ничего не слышу. Но сейчас я ждала список адресов, и у меня не было выбора.

— Итак, Полли, что насчет того молодого человека, которого надо пригласить третьим?

— Ты о Джоне Конингсби? — спросила Полли с безразличием, должно быть, сводившим с ума ее мать.

Мистер Конингсби был ее официальным молодым человеком, так сказать. Его приглашали при каждом удобном случае, и он был вполне одобрен леди Монтдор, так как был богат, красив, приятен и являлся «старшим сыном», что на жаргоне леди Монтдор означало — старший в своем поколении среди родственников. Однако, она слишком скоро убедилась, что они с Полли были хорошими приятелями и ничего более, после чего с сожалением потеряла к нему интерес.

— О, я не считаю Джона, — ответила она.

— Как ты можешь его не считать?

— Он всего лишь друг. Знаешь, в «Вуландс» я подумала — как часто хорошие идеи приходят в магазинах — не пригласить ли нам Джойса Флитвуда?

Увы, времена, когда «я, Альберт Эдуард Кристиан Джордж Эндрю Патрик Дэвид» считался единственно достойным «взять тебя, Леопольдина», миновали бесследно, раз Джойс Флитвуд мог быть выдвинут в качестве замены. Возможно, леди Монтдор решила, что если уж Полли не изъявляет ни малейшего желания выйти замуж за наследника, то следующей хорошей попыткой будет выдать ее за молодого человека, способного добиться «всего этого» собственными усилиями. Джойс Флитвуд был шумный самоуверенный молодой консерватор, который в совершенстве владел несколькими темами парламентских дебатов, вроде сельского хозяйства, интересов Империи и так далее, и всегда был готов рассуждать о них где угодно. Он убедил леди Монтдор, что он умнее, чем был на самом деле, она знала его родителей, у них было поместье в Норфолке.

— Ну же, Полли.

— Почему бы и нет? — сказала Полли. — Правда, когда он начинает говорить, это напоминает извержение водопровода, но может быть забавным, не правда ли?

Леди Монтдор вышла из себя, ее голос стал визгливым. Я даже посочувствовала ей, Полли слишком откровенно ее провоцировала.

— Очень глупо продолжать беседовать в таком духе.

Полли не ответила. Она наклонила голову вбок и делала вид, что читает заголовки в вечерней газете, лежащей на стуле рядом с матерью. Она с таким же успехом могла сказать вслух: «Хорошо, ты ужасная вульгарная старуха, говори, что хочешь, я тебя не слушаю, ты ничто для меня».

— Пожалуйста, послушай, когда я говорю с тобой, Полли.

Полли продолжала щуриться на заголовки.

— Полли, пожалуйста, обрати внимание на то, что я говорю.

— Что ты говорила? Что-то о Флитвуде?

— И о Флитвуде в том числе. Я хочу знать, что ты планируешь делать со своей жизнью? Намерена ли ты жить дома и навсегда остаться с голым задом?

— А что еще я могу сделать? Вы ведь не готовили меня к карьере, не так ли?

— Да, это так. Мы готовили тебя к браку, который на мой взгляд (можешь считать меня старомодной) является лучшей карьерой для любой женщины.

— Все это очень хорошо, но как я могу выйти замуж, если меня никто не просит?

Да, предложений не было, это был действительно больной вопрос для леди Монтдор. Если бы Полли была веселой и кокетливой, окруженной толпой достойных кандидатов в женихи, играющей с ними, дразнящей женатых мужчин, разбивающей романы друзей, леди Монтдор с удовольствием наблюдала бы за ней в течение даже нескольких лет, при условии, что ее дочь наконец выберет достойного мужа и поселится с ним. Но она с ужасом осознавала, что эта признанная красота не привлекает мужской пол. Старшие сыновья глядели на нее, говорили: «Разве она не прекрасна?» и шли танцевать с маленькими существами без подбородка с Кадоган-сквер. Хотя в последнее время наметилось три или четыре более-менее заинтересованных танцора.

— Почему они не просят? Только потому, что ты их не поощряешь. Не могла бы ты быть хоть немного повеселее с ними, поприятнее, ведь ни один мужчина не может влюбиться в манекен, ты их просто обескураживаешь.

— Спасибо, но я не хочу, чтобы они влюблялись.

— Дорогая, но тогда чего же ты хочешь?

— Оставь меня в покое, мама, пожалуйста.

— Чтобы остаться здесь с нами до самой старости?

— Думаю, папа был бы не против.

— Да, он не против, можно не сомневаться. Но через год или два, он, возможно, передумает. Никого не радует, когда дочь остается сидеть рядом на всю жизнь с видом кислой старой девы. А у тебя будет кислый вид, моя дорогая, это уже очевидно, высохший и кислый.

Я едва могла поверить ушам, как могла леди Монтдор говорить такие откровенные и грубые слова Полли, своему сокровищу, которое она любила так, что даже смирилась с отсутствием наследника? Я похолодела и съежилась в углу дивана. Последовала долгая и неловкая тишина, которую нарушил Франкенштейн, который ворвался в комнату и доложил, что король Португалии ждет у телефона. Леди Монтдор метнулась прочь, а я воспользовалась случаем, чтобы бежать.

— Я ненавижу ее, — сказала Полли, целуя меня на прощание, — я ненавижу ее и хочу, чтобы она умерла. О, Фанни, как тебе повезло, что тебя не воспитывала родная мать — ты понятия не имеешь, к каким ужасным отношениям это может привести.

— Бедная Полли, — я была очень расстроена, — как это печально. Но когда ты была маленькой, это не было так ужасно?

— Всегда, это всегда было ужасно. Я всегда ненавидела ее от всего сердца.

Я не могла поверить.

— Ты никогда не любила ее? — спросила я. — И всегда ненавидела?

— Все сильнее и сильнее с каждым годом. Лучше было подвести черту под этой темой, чем выслушивать ее снова и снова. Я скоро позвоню.

Я вышла замуж за Альфреда в первый день рождественских каникул, и после нашего медового месяца мы приехали пожить в Алконли, пока идет ремонт в нашем маленьком домике. Это было очевидное и удобное решение, Альфред мог ездить оттуда каждый день на работу, а я всегда была под рукой и могла присматривать за ходом ремонта. Но, хотя Алконли и был моим домом с самого младенчества, не обошлось без опасений, могу ли я на такой долгий срок привезти туда Альфреда в самом начале нашего брака. Мой дядя Мэтью никогда не скрывал своих привязанностей и антипатий, тем более от их объекта, я видела, что он уже предвзято относится к бедному Альфреду. Общепризнанным в семье фактом было, что дядя ненавидел меня, кроме того, он ненавидел новых людей, ненавидел мужчин, которые женились на его женщинах, а так же ненавидел и презирал тех, кто не занимается кровавым спортом. Я чувствовала, что не стоит возлагать на Альфреда больших надежд, тем более, что, о ужас, «парень читает книги».

Все это должно было обрушиться на Дэви, когда он впервые появился на сцене после обручения с тетей Эмили, но он неожиданно приглянулся деде Мэтью с самого начала; не стоило ожидать повторения этого чуда. Мои опасения, однако, оправдались не полностью. Тетя Сэди, вероятно, учинила небольшой бунт перед нашим приездом, а я провела подготовку Альфреда. Я заставила его подстричься под гвардейца, объяснила, что открывать книгу он должен только в уединении своей спальни, и специально призвала проявлять особую пунктуальность в отношении приемов пищи. Дяде Мэтью, объяснила я, очень нравилось, когда мы собирались в столовой минут за пять до подачи блюд. «Давайте, — говорил он, — посидим вместе». И вся семья сидела перед пустыми тарелками, глядя на дверь кладовой. Я пыталась разъяснить все эти правила Альфреду, который слушал терпеливо, хотя ничего не понимал. Еще я постаралась подготовить Альфреда к дядиным приступам бешенства, чем довела беднягу до состояния паники.

— Может, не поедем к дяде Мэтью? — спросил он.

— Ну, может все будет не так уж плохо, — ответила я с сомнением.

Дело в том, что великая классическая ненависть ко мне дяди Мэтью, которая бросала тень страха на мои детские дни, давно стала легендой. Я стала таким привычным членом его семьи, а он был настолько консервативен, что эта ненависть, в общем, не имела ничего общего с тем, что он чувствовал к Джошу, женихам и различным пожилым наперсникам, и не только потеряла свою силу, но с течением лет превратилась в любовь; хотя теплая добродушная привязанность была ему совершенно чужда. Как бы то ни было, он, очевидно, не чувствовал никакого желания отравить начало моей семейной жизни, и делал трогательные усилия, чтобы не копаться в раздражавших его недостатках Альфреда, его мужской некомпетентности в собственном автомобиле, неумении ориентироваться во времени и фатальной предрасположенности разливать варенье за завтраком. Тот факт, что Альфред уезжал в Оксфорд в девять утра и возвращался только к ужину, и что мы все уикэнды проводили в Кенте у тети Эмили, облегчали жизнь дяди Мэтью и самого Альфреда, который не разделял моего слепого обожания ко всем членам семьи Рэдлеттов.

Мальчики вернулись в школу, моя двоюродная сестра Линда, которую я любила больше всех в мире после Альфреда, теперь жила в Лондоне и ждала ребенка, но, тем не менее, в Алконли никогда не забывали о ней, Джесси и Виктория жили дома (ни одна из девочек Радлеттов никогда не ходила в школу), так что дом был, как обычно, наполнен джинглами-джанглами и прочими идиотскими воплями. В Алконли всегда любили пошутить над смертью, только теперь дети на разные лады распевали заголовки из «Дейли Экспресс». Джесси: «Мучительная агония в лифтовой шахте». Виктория: «Медленная смерть в лифте». Тетя Сэди решительно пресекла это, сказав, что они уже слишком взрослые, чтобы быть такими бессердечными, и что это совсем не смешно, а только скучно и противно, и строго запретила им петь вообще. После этого они еще некоторое время толкали друг дружку локтями за столом, подмигивали и заходились в припадке озорного смеха. Я видела, что Альфред считает их ужасно глупыми, он с трудом сдержал свое негодование, когда узнал, что девочки не делают домашних заданий.

— Благослови, Боже, твою тетю Эмили, — сказал он, — что мне не пришлось жениться на неграмотной девушке.

Конечно, я тоже больше, чем когда-либо, благодарила небеса за дорогую тетю Эмили, но Джесси и Виктория так смешили меня, и я так любила их, что не могла желать, чтобы они изменились. Едва я приехала, как они потащили меня к секретному месту наших встреч в Достов чулан, чтобы как следует разузнать, на что Это похоже.

— Линда говорит, что это не так уж и великолепно, — сказала Джесси, — и мы не удивлены, ведь она замужем за Тони.

— А Луиза говорит, как только вы к нему привыкнете, это будет полным-полным-полным блаженством, — сказала Виктория, — и тут мы удивляемся, ведь она замужем за Джоном.

— Что не так с бедными Тони и Джоном?

— Один глупый, другой старый. Давай, Фанни, рассказывай.

Я сказала, что вполне согласна с Луизой, но отказалась вдаваться в подробности.

— Это несправедливо. Никто ничего не говорит. Сэди ничего не знает, это совершенно очевидно, а Луиза просто старый педант. Но мы думали, что можем рассчитывать на вас с Линдой. Ну, хорошо, вы можете оставить нас в полном неведении, как викторианских девственниц, а утром после свадьбы мы выйдем из спальни совершенно седые и с безумными глазами, а потом проживем шестьдесят лет среди роскоши, удалившись от мира.

— Да, увешанные драгоценностями и валансьенскими кружевами, — подтвердила Виктория.

— Профессор Безобразник был у нас на прошлой неделе, и он рассказал Сэди несколько хорошеньких сексуальных историй, нам, конечно, не полагалось слушать такие вещи, но ты знаешь, как это бывает, Сэди его не слушала, а мы да.

— Может, нам попросить его прочитать лекцию? — предложила я, — Он расскажет.

— Он сразу начнет показывать. Спасибо, нет.

Полли приехала ко мне. Она побледнела и похудела, под глазами залегли тени, и она казалось очень замкнутой, хотя, возможно, только на фоне буйных Радлеттов. Рядом c Джесси и Викторией она выглядела стройным лебедем рядом с двумя забавными шустрыми утятами. Она очень полюбила их. Полли никогда не была близка с Линдой по известным причинам, но она любила всех в Алконли, особенно тетю Сэди, и легче всех, кого я знала за пределами нашего семейного круга, нашла общий язык с дядей Мэтью. Он, со своей стороны, перенес на нее часть уважения, которое испытывал к лорду Монтдору, называл ее леди Полли и улыбался всякий раз, когда его взгляд падал на ее красивое лицо.

— А теперь, дети, — сказала тетя Сэди, — оставьте Фанни и Полли немного поболтать друг с другом, они не обязаны развлекать вас все время.

— Это несправедливо. Я думаю, Фанни, ты сейчас все расскажешь одной Полли. Значит, нам опять придется вернуться к Библии и медицинскому словарю? Нам нужна разумная замужняя женщина, чтобы все объяснить, но где нам ее найти?

Мы с Полли немного поболтали, пока я показывала ей наши с Альфредом фотографии с юга Франции. Мы ездили туда навестить мою мать Скакалку, которая теперь жила там с противным новым мужем. Полли сказала, что Дугдейлы поедут туда на следующей неделе, потому что леди Патриция ужасно себя чувствовала этой зимой. Еще она рассказала, что в Хэмптоне был огромный рождественский прием, и что Джойс Флитвут теперь в опале у леди Монтдор за уклонение от уплаты карточных долгов.

— А еще у нас сейчас живет Великая княгиня, бедная старая развалюшка. Боже, она совсем не такая, как мама ее описывала. Вероника Чаддерсли Корбетт называет ее Мумия-мэм и Супер-мэм.

Я хотела спросить Полли об ее отношениях с матерью, но она не затрагивала эту тему, хотя выглядела, на мой взгляд, очень несчастной. Наконец она сказала, что должна ехать.

— Приезжай поскорее к нам и привези Альфреда.

Но я боялась леди Монтдор даже больше, чем дяди Мэтью, и поэтому сказала, что он слишком занят, но я приеду одна.

— Я слышала, у них с Соней опять очень плохие отношения, — сказала тетя Сэди, когда Полли уехала.

— К черту старую ведьму, — заявил дядя Мэтью, — я давно бы утопил ее на месте Монтдора.

— Или он бы мог порезать ее на куски маникюрными ножницами, как рассказал Профессор Безобразник. Зря ты его не слушала, Сэди.

— Не называйте меня Сэди, дети, и не называйте мистера Дугдейла Профессором Безобразником.

— О, дорогая, мы всегда так говорим у вас за спиной, поэтому иногда проговариваемся при вас.

Приехал Дэви. Он приехал на неделю или около того, чтобы пройти курс лечения в лазарете Рэдклиффа. Тетя Эмили была всецело занята своими собаками, и очень редко удавалось убедить ее оставить их хоть ненадолго; впрочем, я была ей признательна за это, потому что воскресные визиты в Кент были для нас с Альфредом незаменимым убежищем.

— Я встретил Полли по дороге, — сказал Дэви, — мы остановились перекинуться парой слов. Мне кажется, она никогда еще не выглядела так плохо.

— Ерунда, — сказала тетя Сэди, которая не верила ни в какие болезни, кроме аппендицита, — с Полли все в порядке, просто ей нужен муж, вот и все.

— О! Вот вам типичная женщина! — заявил Дэви, — Секс, дорогая Сэди, это вовсе не панацея от всех болезней, знаешь ли. Но мне даже жаль, что это не так.

— Я вообще не говорила о сексе, — ответила тетя, очень удивленная этой интерпретацией. В самом деле, она была одной из тех, кого дети называли «противницей секса», считая, что она совсем им не интересуется. — Я совсем не это имела в виду, когда сказала, что ей нужен муж. Девушки ее возраста, живущие дома, почти никогда не бывают счастливы, а у Полли особенно тяжелый случай, потому, что у нее нет никаких занятий, ей не нравится ни охота, ни общественная деятельность, и мать ничего не может ей посоветовать. Очень плохо, что Соня все время дразнит ее и читает ей нотации, она бестактный человек, но, в сущности, она права. Полли нуждается в самостоятельной жизни, детях, доме, повседневных заботах — для всего этого она должна иметь мужа.

— Или леди из Ланголлен,[17] — крикнула Виктория.

— Почему вы еще не легли спать, мисс? Отправляетесь в постели немедленно, обе.

— Но мне еще рано спать!

— Я сказала, обе, а теперь убирайтесь.

Они побрели из комнаты так медленно, как только осмеливались, и пошли наверх, тихонько напевая «Долгую мучительную смерть» так, чтобы никто в доме их не расслышал.

— Эти дети слишком много читают, — вздохнула тетя Сэди. — Но я не могу запрещать им. Я уверена, пусть лучше они читают этикетки на пузырьках с лекарствами, чем вообще ничего.

— О, я тоже люблю читать этикетки на лекарствах, — ответил Дэви, — это безумно полезное чтение.

Когда я следующим утром спустилась к завтраку, я нашла всех, даже детей, в похоронном настроении. Оказалось, что каким-то таинственным способом тетя Сэди узнала, что леди Патриция Дугдейл умерла сегодня ночью. Она вдруг упала у себя дома, лорд Монтдор помчался к ней, но к тому времени, когда он приехал, она уже потеряла сознание и через час была мертва.

— О, бедная Патриция, — твердила расстроенная тетя Сэди, а дядя Мэтью, который вообще легко плакал, низко наклонялся над своей тарелкой, поедая колбасу (которую он называл «фейерверком» за брызжущий жир) без обычного энтузиазма.

— Я видел ее всего лишь на прошлой неделе, — сказал он.

— Да, — ответила тетя, — ты говорил мне. Я так любила ее, хотя ее деликатность иногда бывала немного утомительной.

— Ну что ж, теперь вы можете лично убедиться в ее деликатности, — с торжеством в голосе произнес Дэви. — Она мертва. Она убила себя. Разве это вам ничего не доказывает? Мне жаль, что только такие примеры могут убедить Радлеттов, что не существует мнимых болезней. И каждый здравомыслящий человек должен, как я, например, делать все необходимое, чтобы поддерживать свой стареющий организм в должной форме.

Дети начали хихикать, даже тетя Сэди улыбнулась, потому что все знали, насколько всепоглощающая мания по поддержанию здоровья владеет дядей Дэви, и как он наслаждается этим занятием.

— О, конечно, я знаю, что вы считаете все это очень забавным, и, несомненно, Джесси с Викторией будут захлебываться от смеха, когда я наконец загнусь, но для меня это совсем не игрушки, уверяю вас, и печень Патриции сыграла с ней совсем плохую шутку.

— Бедняжка Патриция, и я боюсь, что она прожила очень печальную жизнь с этим скучным старым Безобразником.

Тетя Сэди так и сказала. После всех протестов и запретов называть Малыша Дугдейла Профессором Безобразником, она теперь сама использовала это прозвище. Джесси с Викторией переглянулись и с надеждой посмотрели на тетю Сэди, как будто она собиралась запеть: «До-о-олгая мучительная смерть».

— По некоторым причинам, которых я никогда не могла понять, она действительно любила его.

— До последнего времени, — сказал Дэви. — Я думаю, в последние год или два ситуация изменилась, и он начал зависеть от нее, но было слишком поздно, она перестала обращать на него внимание.

— Возможно. Во всяком случае, все это очень, очень грустно. Мы должны послать венок, дорогая. В это время года лучше заказать его в Оксфорде.

— Мой венок из икринок, из икринок лягушачьих, мой любимый вено-о-ок, — запела Джесси.

— Если вы будете так глупо себя вести, дети, — сказала тетя Сэди, заметив явное неодобрение на лице Альфреда, — мне придется отправить вас в школу.

— А мы можем это себе позволить? — спросила Виктория. — Вам придется купить для нас тапочки и спортивные костюмы, и приличное нижнее белье, и хорошие сумки. Я видела девочек в школе, они очень хорошо одеты. Нам бы очень хотелось ходить на уроки и жить в общих спальнях. Быть школьницей очень сексуально, Сэди.

Но тетя опять их не слушала, мыслями она была далеко и сказала только:

— Ммм, нелепо и глупо, и не зовите меня Сэди.

Тетя Сэди отправилась на похороны вместе с Дэви. У дяди Мэтью это был судебный день, который он особенно не хотел пропускать, чтобы убедиться, что некий неисправимый негодяй предстанет перед судом присяжных и получит свои заслуженные несколько лет тюрьмы и порку. Пара судей графства придерживались нелепых современных представлений о справедливости, и дядя Мэтью вместе с отставным адмиралом вели с ними непримиримую борьбу. Таким образом, они должны были ехать без него и вернулись в совершенно подавленном настроении.

— Это совсем выбило меня из колеи, — сказала тетя Сэди. — Я всегда боялась, что это произойдет. Теперь мы все начнем умирать один за другим.

— Ерунда, — бодро ответил Дэви, — Современная наука вполне способна поддерживать нас живыми и здоровыми еще много лет. Внутренние органы Патриции были в ужасном беспорядке, я поговорил с доктором Симпсоном, пока ты была с Соней, просто чудо, что она не умерла много лет назад. Когда дети лягут спать, я тебе все подробно расскажу.

— Спасибо, нет, — отказалась тетя, а дети бросились умолять его пойти с ними в Достов чулан и рассказать все в подробностях.

— Это несправедливо, Сэди ничего и слышать не хочет, а мы умираем от любопытства.

— Сколько лет было Патриции? — спросила тетя Сэди.

— Ненамного старше нас, — ответил Дэви. — Я помню, когда она выходила замуж, она была на несколько лет старше Малыша. О, он казался таким замерзшим на этом холодном ветру.

— Я думаю, он ужасно страдает, бедняга.

За время недолгой прощальной службы тетя Сэди с леди Монтдор пришли к согласию, что смерть леди Патриции стала шоком для всех, хотя они знали, что она чувствует себя не совсем хорошо, но никто и понятия не имел, что она находится в критическом состоянии, ведь она с таким нетерпением ждала своей поездки за границу на следующей неделе. Леди Монтдор, которую возмущал сам факт смерти, явно считала это наиболее бестактным поступком своей золовки, нарушившим покой их узкого семейного круга. Лорд Монтдор был потрясен зрелищем смерти. Но, как ни странно, труднее всех это переносила Полли. Она заболела, услышав эту новость, провела два дня в постели и до сих пор выглядела так плохо, что мать отказалась взять ее на похороны.

— Это кажется довольно странным, — сказала тетя Сэди. — Ты не знаешь, Фанни, почему она так горюет о Патриции?

— Нервное потрясение, — заявил Дэви, — думаю, она до сих пор никогда не сталкивалась так близко со смертью.

— А вот и нет, — возразила Джесси. — Она перенесла трагическую утрату Рейнджера.

— Но собаки — это совсем не то, что человеческие существа, моя дорогая Джесси.

Но для Радлеттов собаки были тем же самым, возможно даже больше, чем люди.

— Расскажите нам о могиле, — попросила Виктория.

— Здесь нечего особенно рассказывать, — отозвалась тетя Сэди, — вы знаете, что такое могила — много цветов и грязи.

— Они покрыли ее вереском, — ответил Дэви. — Из Крейгсайда. Бедная Патриция любила Шотландию.

— А где она находится?

— На кладбище в Силкине, конечно. Под соснами и кипарисами, если вас это интересует. Отлично видно из спальни Малыша, кстати.

Джесси заговорила быстро и горячо:

— Обещайте похоронить меня здесь, чтобы не случилось, я покажу вам точное место, я всегда смотрю на него, когда иду в церковь. Это рядом с могилой той старой леди, которой было почти сто лет.

— Но это не наш участок кладбища, дорогая.

— Нет, но я хочу именно это место. Однажды я видела там бедного мертвого мышонка. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не забудьте.

— Ты выйдешь замуж за какого-нибудь мерзавца и уедешь жить к антиподам, — сказал дядя Мэтью, входя в гостиную. — Они отпустили эту свинью, сказали, что нет никаких доказательств. Все доказательства, будь они прокляты, были у него на лице написаны, достаточно было на него посмотреть. Мы с адмиралом собираемся подать в отставку.

— Купи мне это место, — продолжала Джесси. — Я заплачу, клянусь. Пожалуйста, па, ты должен.

— Запиши все, — потребовал дядя Мэтью, передавая ей листок бумаги и авторучку, — если не запишешь, мы забудем. И я хотел бы получить залог в десять фунтов.

— Ты можешь взять его из моего подарка на день рождения, — ответила Джесси, увлеченно строча свое завещание. — Я нарисовала карту, как в «Острове сокровищ». Видишь?

— Да, спасибо, все совершенно ясно, — сказал дядя Мэтью.

Он подошел к стене, достал ключ из кармана, открыл сейф и положил туда карту. Почти в каждой комнате замка Алконли находились сейфы, содержание которых озадачило бы грабителя, открывшего их. Драгоценности тети Сэди, некоторые с очень приличными камнями, никогда не лежали там. Они сверкали по всему дому и саду, где тетя могла их снять и забыть — на умывальнике около раковины, рядом с цветочной клумбой, на столике для шитья. Ее самые ценные вечерние украшения хранились в банке. Сам дядя Мэтью не имел украшений и презирал всех, кто их носит. Платиновое кольцо-печатка Малыша, жемчужные пуговицы и цепочка для часов бесили его до скрежета зубовного. Его собственные часы представляли собой большое тикающее блюдце из пушечного металла, которые дважды в день сверялись со временем по Гринвичу по хронометру в кабинете, и спешили на три секунды в неделю. Они крепились к пуговице его кротового жилета простым кожаным шнурком, на котором тетя Сэди завязывала узлы, чтобы дядя не забывал ее поручений.

Сейфы, тем не менее, были полны сокровищ эзотерического свойства. Чего стоил например, камень, найденный в имении, с отпечатком следа жабы; первые башмачки Линды, скелет мыши, выплюнутый совой; крошечный пистолет для стрельбы по бутылкам; браслеты, сплетенные из волос всех детей, профиль тети Сэди, вырезанный умельцем на местной ярмарке, резной орех, кораблик в бутылке — вообще смесь самых разных предметов, занимавших когда-либо наше воображение.

— Дайте, дайте посмотреть, — запищали Джесси с Викторией, заглядывая за дверцу. Они приходили в большое волнение, когда сейфы открывались, потому что это случалось довольно редко и увидеть их содержимое считалось особым удовольствием.

— Дай нам потрогать осколок шрапнели!

— Нет, не дам. Он пролежал у меня в паху почти неделю.

— Опять разговоры о смерти, — вздохнул Дэви. — Самой большой медицинской тайной нашего времени является тот факт, что наш дорогой Мэтью еще с нами.

— Это только доказывает, — сказала тетя Сэди, — что вовсе не нужно прилагать таких мучительных усилий, чтобы остаться в живых.

— О, но эти усилия, иногда приносят пользу, — возразил Дэви.

И на этот раз он был прав.

Примерно через две недели после похорон леди Патриции дядя Мэтью стоял на крыльце своего дома с часами в руках, яростно хмурясь и стиснув зубы в ожидании главного развлечения года — охоты на голавля. Истребитель должен был прибыть в половине третьего.

— Двадцать три с четвертью минуты, — яростно пробормотал дядя Мэтью, — у парня осталось шесть и три четверти минуты.

Он всегда считал опозданием, если люди не прибывали на встречу за несколько минут до назначенного времени, и уже за полчаса начинал ерзать, злиться и терять терпение.

Знаменитый форелевый ручей, бежавший через долину Алконли, был одним из заветных дядиных сокровищ. Он был признанным мастером ловли на сухую муху и никогда был так счастлив, как в начале сезона, предпочитая рыбалку даже куликовой охоте. Наконец, он осуществил свою детскую мечту. Он построил систему плотин, выкопал весь тростник, расчистил банки, он перестрелял всех цапель и без устали охотился на выдр, и он ежегодно подселял в ручей новых мальков форели. Но он не мог справиться с прожорливыми рыбами, особенно с голавлем, которые съедали корм форелей и даже уничтожали мальков, доставляя ему огромное беспокойство. И вот в один прекрасный день дядя Мэтью наткнулся на рекламный буклет в «Рыболове». «Отправьте Истребителю голавля». Юные Радлетты всегда заявляли, что их отец так и не научился читать, но читал он вполне сносно, когда был заинтересован в предмете, доказательством тому служит тот факт, что он самостоятельно связался с Истребителем голавля. Он написал письмо и отослал его. Конечно, ему потребовалось некоторое время, чтобы, тяжело дыша над листом писчей бумаги и испортив несколько страниц, запечатать в конверт окончательный вариант.

«Этот парень пишет, что надо приложить конверт с маркой и обратным адресом, но я не собираюсь ему потворствовать. Он может принять мои условия или не принимать». Парень принял условия. Он приехал, прошел по берегу ручья и рассыпал по поверхности воды какие-то магические семена, которые распухли и превратились в магические фрукты. Они громко лопались на поверхности воды, оглушая голавлей, которые сотнями всплывали со дна ручья. Все мужское население деревни, предупрежденное заранее и вооруженное граблями и сачками, набросилось на рыб. Было заполнено несколько тачек, их содержание пошло на начинку для рыбных пирогов и на удобрение для огородов.

Отныне Истребление голавля стало ежегодным событием в Алконли, Истребитель появлялся вместе с первыми подснежниками, и наблюдать за его работой было большим развлечением, которое никогда не приедалось. И вот мы все собрались, ожидая его. Дядя Мэтью метался с часами в руках перед дверью, мы, не рискуя вылезать на холод, стояли в холле у окна, а все мужчины имения расположились группами вдоль берега ручья.

Никто, даже тетя Сэди, не хотел пропустить зрелище Истребления, кроме Дэви, который удалился в отставку в свою комнату со словами:

— Это меня не интересует, тем более в такую погоду.

Уже был слышен шум приближающегося автомобиля, шуршание шин и глухой шум двигателя, когда дядя Мэтью в последний раз взглянул на часы, убрал их в карман и сбежал вниз по ступеням. Во двор въехал не маленький автомобиль Истребителя голавлей, а огромный черный «даймлер» с лордом и леди Мондор. Это была действительно сенсация! Алконли не переживал подобных потрясений с тех самых пор, как дети поиграли в эпидемию оспы, разукрасив себя красной сыпью и попадав на пол в холле. Соседи давным-давно перестали к ним ездить. Кроме того, Монтдоры, которые в глазах местных жителей были вторыми персонами после Короля и Королевы, ни к кому не ездили сами, ограничиваясь редкими приглашениями к себе, так что это событие было исключительным со всех точек зрения. Я абсолютно уверена, что если кто-то другой посмел нарушить наш покой накануне Истребления голавля, дядя Мэтью обрушился бы на него со страшными ругательствами, возможно, даже закидал камнями. Но, когда он увидел, кто это был, он, преодолев шок, бросился к дверце автомобиля, как в средние века оруженосцы бросались к стремени своего сюзерена. «Старая ведьма», мы видели ее через окно, была в ужасном состоянии. Ее опухшее лицо было в красных пятнах, как после нескольких часов плача, она, казалось, даже не узнала дядю Мэтью, не бросила ему ни слова ни взгляда, как делала это раньше, сердито постукивая носком туфли по коврику автомобиля; она неверной походкой очень старой женщины прошла в дом на слабых негнущихся ногах. Тетя Сэди бросилась вперед, обняла ее за талию и провела в гостиную, захлопнув дверь у нас перед носом. Лорд Монтдор с дядей Мэтью исчезли в кабинете. Мы с Джесси и Викторией остались стоять в холле, тараща друг на друга округлившиеся глазами и онемев от этого необыкновенного происшествия.

Прежде, чем мы успели начать строить догадки, подъехал Истребитель, пунктуальный до минуты.

— Проклятый лентяй, — сказал позднее дядя Мэтью, — если бы он приехал на несколько минут раньше, нас бы уже не было дома.

Он припарковал свою маленькую кофеварку с двигателем рядом с «даймлером» и со счастливой улыбкой направился к входной двери. В свой первый приезд он скромно вошел через заднюю дверь, но успех его магии до такой степени расположил к нему дядю Мэтью, что он велел ему в будущем подходить к парадной двери и наливал перед началом работы стакан портвейна. Джесси успела открыть дверь, прежде, чем Истребитель позвонил, и слонялась вокруг, пока он пил свой портвейн, спрашивая: «Горький, не правда ли?», и не зная, что делать дальше.

— Его светлость не болен, я надеюсь? — было заметно, что он очень удивлен, не увидев дядю мечущимся взад-вперед перед домом; однажды тот, поддавшись своему холерическому темпераменту, даже хлопнул Истребителя по спине, расплескав его вино.

— Нет, нет, мы думаем, что он будет здесь через минуту, он занят.

— Значит, его светлость задерживается?

Пришло сообщение, что мы должны идти вниз к ручью и начинать. Нам показалось слишком жестоким наслаждаться ловлей рыбы без него, но Истребление должно было быть закончено до наступления темноты. Итак, мы дрожали на берегу ручья под резкими порывами северного ветра. Пока Истребитель рассыпал в воде свое снадобье, мы побрели к его машине, чтобы согреться и посплетничать о причинах визита Монтдоров, мы просто умирали от любопытства.

— Я думаю, пало правительство, — сказала Джесси.

— Зачем тогда леди Монтдор так плакать из-за него?

— Ну, кто теперь будет делать для нее все эти приятные мелочи?

— Тогда к власти придут консерваторы. Она их любит больше.

— Ты думаешь, Полли умерла?

— Нет, нет, тогда они сидели бы в трауре над ее прекрасным трупом, а не разъезжали бы в автомобиле у всех на виду.

— Может быть, они потеряли все свои деньги и приехали жить к нам? — сказала Виктория.

Эта теория повергла нас в черное горе, потому что выглядела наиболее вероятной. В те дни, когда люди были настолько богатыми, что их судьба была бесконечно безопасной, для них было вполне обычным считать себя на пороге краха, и дети Радлеттов всегда жили под угрозой работного дома, потому что дядя Мэтью, хотя и подводил из года в год положительный баланс, постоянно предсказывал финансовый кризис.

Работа Истребителя была закончена, семена посеяны, и мы с нашими сачками выбрались из машины. Это был очень волнующий момент, берега ручья были усеяны людьми, напряженно глядящими в воду, и, наконец, очень скоро бедная рыба стала извиваться на поверхности. Я вытащила пару очень крупных рыбин, затем нескольких поменьше, когда за моей спиной раздался дрожащий от ярости знакомый голос:

— Верни их обратно, — идиотка, разве ты не видишь — это хариус, Фанни. Боже мой, женщины ничего не понимают. Где мой сачок? Я везде его ищу.

Я отдала ему свой сачок с некоторым облегчением. Для меня было вполне достаточно пробыть десять минут у воды на сильном ветру. Джесси сказала:

— Смотри, смотри, они уезжают.

«Даймлер» ехал через мост, лорд Монтдор сидел на заднем сиденье очень прямо, кланяясь вправо и влево почти по-королевски. Они обогнали фургон мясника, и я видела, как он наклонился вперед и похвалил шофера за лихую езду. Леди Монтдор, забившуюся в угол, почти не было видно. Они уехали, все в порядке.

— Давай, Фанни, — сказали мои сестры, побросав сачки, — бежим домой, тебе не холодно?

Они покричали своему отцу, но он был слишком занят ловлей гигантского голавля в предсмертной агонии и не обратил на них внимания.

— А теперь, — сказала Джесси, когда мы мчались на гору, — мы должны вытянуть все сведения из Сэди.

Нам ничего не понадобилось вытягивать, потому что тетя Сэди просто разрывалась от новостей. Она стала более человечной и мягкой с младшими детьми, чем была со старшими. Ее рассеянность, чередующаяся с внезапными приступами тревоги, вкупе с припадками ярости дяди Мэтью, порой так угнетавшие Луизу, Линду и мальчиков, что заставляли искать убежища в Достовом чулане, почти не проявлялись при общении с Викторией и Джесси. Она была временами какой-то задумчивой, но никогда не авторитарной, и значительно более компанейской. Она всегда была склонна относиться к своим детям, как к ровесникам или младшим сестрам, и теперь, когда Луиза и Линда стали взрослыми женщинами, она легко могла обсуждать с ними любые вопросы. Мы нашли ее вместе с Дэви в холле, розовую от волнения. Что касается Дэви, он выглядел таким возбужденным, словно обнаружил у себя новые интересные симптомы.

— Давайте, — закричали дети, всем своим видом выражая нетерпение, — рассказывайте.

— Ты никогда не поверишь, — сказала тетя Сэди, обращаясь ко мне, — Полли Хэмптон сообщила своей бедной матери, что собирается выйти замуж за Малыша Дугдейла. За своего дядю, ты когда-нибудь слышала о таком? Бедная Патриция, она должна была перевернуться в могиле.

— Ну, — пробормотала Джесси, — не в такую погоду.

— Отвратительный старик, — тетя Сэди говорила с негодованием и явно была полностью на стороне леди Монтдор. — Вот видишь, Дэви, насколько прав был Мэтью в своем мнении о нем все эти годы?

— Бедный Малыш, не так уж он и виноват, — ответил Дэви неприятным голосом.

— Я не понимаю, как ты можешь заступаться за него после всего этого, Дэви.

— Но, Сэди, — спросила Виктория, — как она может выйти за него замуж, ведь он ее дядя?

— Все именно так, как я рассказала. Вероятно, иногда за дядю выйти можно. Но не могу себе представить, как она на это пошла.

— А я могу, — сказала Джесси. — Давай, Дэйв, а?

— Нет уж, дорогая, благодарю. Ни за какие деньги.

— Что за брак, — продолжала тетя Сэди, — как можно его допустить? Ведь это крушение всей семейной жизни.

— Для Полли это начало.

— Кто сказал это леди Монтдор? — конечно, я была поражена.

Это был ключ к головоломке, теперь все встало на свои места. Я не могла понять, как я могла быть такой глупой и проглядеть его.

— Полли сама ей все сказала, — ответила тетя, — произошло это так. Они не видели Малыша после похорон, потому что он подхватил насморк и сидел дома — Соня тоже ужасно промерзла там — но он каждый день разговаривал с Соней по телефону, он всегда так делает. Ну, вчера они оба почувствовали себя немного лучше, и он приехал в Хэмптон с проектом памятника и надгробной надписи. Они обсудили похороны, а потом долго решали, что написать на могильной плите. Кажется, они более менее остановились на: «Она не состарится, как мы, покинутые ею».

— Глупо, — перебила Джесси. — Она уже была старая.

— Старая? Всего на несколько лет старше меня! — возмутился Дэви.

— Вот именно, — ответила Джесси.

— Довольно, мисс. Соня сказала, что он был очень потрясен и расстроен, говорил, как любил Патрицию, и каким пустым теперь кажется дом без нее — все то, что можно ожидать услышать после двадцати трех лет брака. Несчастный старый лицемер! Ну, он должен был остаться на ужин, не переодеваясь из-за простуды. Соня и лорд Монтдор пошли наверх переодеться, а когда Соня спустилась, она нашла Полли в дневном костюме сидящей на белой шкуре перед камином. Она сказала: «Что ты делаешь, Полли, уже очень поздно. Поднимись к себе и переоденься. И где Малыш?». Полли встала, выпрямилась и сказала: «Он уехал домой, и я должна вам что-то сказать. Мы с Малышом собираемся пожениться». Сначала Соня, конечно, не поверила, но Полли никогда не шутит, как вы знаете, и она очень скоро поняла, что им не до шуток. А затем она впала в такую ярость, что чуть не сошла с ума — очень хорошо ее понимаю — и бросилась на Полли, даже попыталась дать ей пощечину. Полли толкнула ее в кресло и пошла наверх. Я полагаю, с Соней случилась истерика, но она позвонила горничной, та увела ее в спальню и уложила в постель. А между тем, Полли переоделась, спустилась вниз и провела весь вечер с отцом, ни говоря ему ни слова обо всем этом, лишь сообщила, что у Сони разболелась голова и она не будет ужинать. Поэтому на следующее утро Соне пришлось самой сообщить ему, она сказала, это было ужасно, он ведь так обожает Полли. Она попыталась позвонить Малышу, но этот жалкий трус сбежал или сделал вид, что сбежал, не оставив адреса. Вы когда-нибудь слышали такую историю?

Я потеряла дар речи. Дэви сказал:

— От себя лично и, выступая в качестве дяди, я бы сказал, что больше всех пострадал в этой истории несчастный Малыш.

— Нет, Дэви, это ерунда. Только попытайся представить чувства Монтдоров — когда они попытались отговорить ее от этой затеи, она заявила, что давно была влюблена в него, еще до отъезда в Индию, когда она была четырнадцатилетней девочкой.

— Да, вполне вероятно. Но как мы поймем, что он собирался влюбить ее в себя? Если вы спросите меня, я не думаю, что он имел хоть малейшее представление об этой любви.

— Ну же, Дэви, четырнадцатилетние девочки не влюбляются без поощрения.

— Увы, — сказала Джесси, — посмотрите на меня и мистера Фосдика. Ни одного слова, ни одного взгляда он не бросил на меня, но он был и остается светом моей жизни.

Мистер Фосдик был руководителем хора в местной церкви. Я спросила, догадывалась ли леди Монтдор о чувствах дочери, хотя была уверена, что не догадывалась.

— Для нее это был гром среди ясного неба. Бедная Соня, у нее есть недостатки, конечно, но она не заслужила такого. Она сказала, Малыш всегда был очень добр к Полли, составлял ей компанию, когда они были в Лондоне, в Королевской академии и все такое, и Соня с удовольствием доверяла ему ребенка, потому что он всегда мог ее развлечь. Полли сложная девушка, вы знаете. Я всегда любила ее, но у Сони с ней было трудное время во многих отношениях. О, бедная Соня, я ей очень сочувствую, а теперь, дети бегите наверх мыть руки перед чаем, они у вас все в рыбе.

— Какое коварство, вы собираетесь секретничать, пока нас не будет! А как насчет рук Фанни, они у нее тоже в рыбе.

— Фанни уже взрослая, и она будет мыть руки, когда посчитает нужным. Идите.

Когда они благополучно покинули холл, тетя Сэди сказала, с ужасом глядя на нас с Дэви:

— Только представьте себе, Соня настолько потеряла контроль над собой (хотя я не могу ее винить), что дала понять дочери, что Малыш был когда-то ее собственным любовником.

— Дорогая Сэди, какая ты наивная, — ответил Дэви, смеясь. — Это известный роман, все о нем знают уже много лет. Мне иногда кажется, твои дети правы — ты не замечаешь очевидных вещей.

— Могу только сказать, что очень этому рада. Не хочу видеть никаких гадостей. Как вы думаете, Патриция знала?

— Конечно, знала, и даже была рада этому. До романа с Соней Малыш заставлял Патрицию вывозить в свет угрюмых маленьких дебютанток, а они выплакивали свои разбитые сердца у нее на груди и просили ее развестись с ним. Последнее, чего ему хотелось, естественно. Он доставил ей много неприятностей, знаете ли.

— Я помню, кухонная горничная, — сказала тетя Сэди.

— Ах, все было, и то и другое, пока Соня не взялась за него. Она имела на него некоторое влияние, и жизнь Патриции стала легче и спокойнее, пока не начались неприятности с печенью.

— Все правильно, — сказала я. — Я знаю, что он все еще интересуется молоденькими девушками, потому что он приставал к Линде.

— Разве? — сказала тетя Сэди. — Я и не догадывалась. Тьфу! Что за человек. Но Дэви, как ты можешь верить, что он ничего не знал о чувствах Полли? Если он так поступал с Линдой, то должен был так же поступать и с ней.

— Но ведь Линда не влюбилась в него, не так ли? И я думаю, он не мог ожидать, что маленькая девочка влюбится в него, за то, что он погладил ее по головке, и соберется за него замуж, когда вырастет. Фатальное невезенье, вот как я это называю.

— Дэви, ты безнадежен. Если бы я не знала тебя так хорошо и не понимала, что ты дразнишь меня, я бы с тобой раззнакомилась.

— Бедная Соня, — серьезно сказал Дэви. — Я очень сочувствую ей, ее дочери и ее бывшему любовнику. Такое часто случается, но никогда не заканчивается хорошо.

— Я уверена, что она переживает только о дочери, — покачала головой тетя Сэди. — Она даже не упомянула о Малыше. Она стонала и оплакивала Полли, такую красивую и так загубившую свою жизнь.

— И ее сокровище, и ее зеницу ока. Чем больше я наблюдаю жизнь, тем сильнее благодарен ей за то, что не имею детей.

— От двух до шести они просто ангелы, — сказала тетя Сэди, — а потом они доставляют небольшое беспокойство, но все это пустяки. Но Соня приходит в ужас от мысли о том, что могло происходить между Полли и Малышом все эти годы. Она рассказала, что вчера ночью просто не могла уснуть от этих мыслей, воображая, чем занималась Полли, когда делала вид, что едет к парикмахеру. Она говорит, что это сводило ее с ума.

— Напрасно, — твердо сказала я. — Я абсолютно уверена, что ничего такого не происходило. Из всех наших разговоров с Полли я могу сделать вывод, что она всегда была уверена в безнадежности своей любви. Вы хорошо знаете Полли, и она очень любит вас, тетя.

— Полагаю, ты права, Фанни. Соня сама сказала, что когда она спустилась и нашла Полли сидящей на полу, она подумала: «У девочки влюбленный вид». Она сказала, что никогда не видела ее такой — раскрасневшейся, с широко раскрытыми глазами и взъерошенными волосами. Она была совершенно поражена ее внешним видом, а потом Полли рассказала ей все.

Я ясно видела перед собой эту сцену: Полли, сидевшая на шкуре в своей любимой позе, медленно встает, выпрямляется, а потом небрежно и изящно вонзает в сердце матери свои бандерильи, начиная смертельную схватку.

— Я думаю, — сказала я, — что он иногда гладил ее в детстве по привычке, а она влюбилась в него, не имея ни малейшего представления о нем, как о человеке. Полли всегда была очень замкнутой, и я не думаю, что между ними что-то могло произойти до вчерашнего вечера.

— Все это слишком ужасно, — повторила тетя Сэди.

— Так или иначе, Малыш совершенно не ожидал того, что случилось вчера, иначе он не обсуждал бы памятники и надписи, — сказал Дэви. — Я думаю, Фанни права.

— Вы секретничали без нас, это несправедливо, и руки у Фанни до сих пор грязные, — дети вернулись, тяжело дыша.

— Хотелось бы мне знать, о чем дядя Мэтью говорил с лордом Монтдором в кабинете, — сказала я. Я не могла себе представить, что могут обсуждать в такой ситуации мужчины.

— У них было какое-то дело, — ответила тетя Сэди. — Я потом спрошу у Мэтью. Но я не сказала вам еще одну важную вещь. Соня отправляет Полли к нам на неделю или две.

— Нет! — дружно воскликнули мы хором.

— О, потрясающе! — закричала Джесси, — Но зачем?

— Полли хочет приехать, это была ее идея. А Соня не может сейчас ее видеть, я ее хорошо понимаю. Хочу сказать, что я сначала сомневалась, но я очень люблю эту малышку, я действительно ее люблю, а если она останется дома, Соня за неделю доведет ее до побега. Если она приедет к нам, мы получим возможность повлиять на нее против этого ужасного брака — я не имею ввиду вас, дети. Вы постараетесь быть тактичными хоть раз в своей жизни.

— Я буду очень тактичной, — сказала Джесси искренне, — но вам надо поговорить с милой Вики, у нее совершенно нет такта, и было бы большой ошибкой ожидать его от нее.

— Я имею ввиду вас обеих, — возразила тетя Сэди спокойно, словно разговаривала с упрямой собакой. — Сегодня за ужином вы можете говорить о голавлях, это совершенно безопасная тема.

— Что? — спросили они, замерев. — Она приедет сегодня?

— Да, сегодня. После чая.

— О, какие острые ощущения! Как вы думаете, Профессор Безобразник попытается проникнуть к нам в дом под покровом ночи?

— Ноги его не будет под моим кровом, — твердо ответила тетя Сэди. — Я пообещала Соне. Конечно, я не могу контролировать Полли, но я полагаюсь на ее чувство приличия. И у нее достаточно хороший вкус, чтобы не вести себя в дурно в гостях.

Полли скоро стало ясно, что в Алконли не будут обсуждать ее поведение. К ней полностью вернулось ее самообладание, единственным внешним признаком пережитого кризиса осталась аура счастья, которую излучал весь ее облик. Она не говорила и не делала ничего такого, что наводило бы на мысли о бурном темпераменте, который она однажды продемонстрировала, и не поддерживала никакой связи с Малышом. Она не бродила около телефона, не строчила письма все дни напролет, она почти не выходила из дома, разве что подышать свежим воздухом в обществе кого-либо из нас и, конечно, не для того, чтобы совершить длительную пешую прогулку, которая могла закончиться встречей влюбленных.

Джесси и Виктория, романтичные, как все Радлетты, находили ее поведение непонятным и разочаровывающим. Они жаждали погрузиться в атмосферу оперетты и уже представляли себе, как Профессор Безобразник будет висеть, вздыхая, но надеясь, на стене, а Полли будет наклоняться к нему, вздыхая и трепеща, из окошка при лунном свете, замышляя побег в Гретна-Грин и полагаясь на изобретательность и предприимчивость своих юных друзей. Они притащили матрас и приготовили запас пищи в Достовом чулане на случай, если Малыш захочет скрыться там на день или два. Они продумали все детали побега и, наконец, сообщили мне, что заняты изготовлением веревочной лестницы. Но Полли отказывалась участвовать в игре.

— Полли, если у тебя есть что-нибудь для почты, я имею ввиду письмо, мы можем легко доехать да конторы в деревне на наших велосипедах.

— Дорогая, ты очень добра, но письмо дойдет так же быстро, если я просто оставлю его в холле на столе, не так ли?

— О, конечно, ты можешь так сделать, но все прочитают адрес на конверте, я просто подумала, пойдут разговоры. И там на почте в деревне есть телефон, ты могла бы позвонить оттуда и говорить по-французски.

— Я не очень хорошо говорю по-французски. Разве в доме нет телефона?

— О, он ужасен. Во всех комнатах подключены трубки. А в парке есть большое дупло — довольно сухое и удобное — в нем может поместиться целый человек, мы можем показать его тебе.

— Обязательно покажете в один прекрасный день. Но сегодня слишком холодно, вы не находите?

— Ты знаешь, в лесу есть ужасно миленькая церковь, это там, на другой стороне реки. Хочешь, мы тебя туда проводим?

— Но, Джесси, я знаю, где она, я ее видела много раз. Она очень красивая.

— Я хотела сказать, что ключ от нее хранится под камнем. Мы могли бы его тебе показать. Чтобы ты могла войти внутрь.

— Там нет ничего интересного, кроме паутины, — не выдержала я, — и она еще не достроена, вы же знаете.

Джесси бросила на меня яростный взгляд.

— Она построена без гвоздей, — пробормотала она.

— Девочки, милые, давайте пойдем туда летом на пикник. Я не могу ничем наслаждаться в такую погоду. У меня начинают слезиться глаза.

Дети поплелись прочь. Полли расхохоталась.

— Разве они не прелестны? Но я действительно не вижу смысла прилагать столько усилий, чтобы провести с Малышом несколько минут в церкви на морозе или писать ему о всяких пустяках, когда вскоре я буду с ним на всю оставшуюся жизнь. Кроме того, я не хочу огорчать леди Алконли, ведь она такой ангел, что приняла меня здесь.

Сама тетя Сэди, хоть и была благодарна Полли за то, что та избавила ее от всякой необходимости беспокоиться, находила ее поведение неестественным.

— Разве это не странно, — сказала она, — глядя на Полли, вы сразу увидите, что она счастлива, но никто не мог бы сказать, что она влюблена. Мои девочки целый день бродили, как лунатики, бегали на почту, подпрыгивали от телефонного звонка, но с Полли не происходит ничего подобного. Я наблюдала за ней вчера вечером, когда Мэтью поставил Che Gelida Manina[18] на граммофон, она не выглядела мечтательной. Помнишь, как все было у нас ужасно с Линдой, когда Тони уехал в Америку — она не прекращала рыдать.

Но Полли имела более жесткую эмоциональную закалку, чем Радлетты, с ее-то матерью, полной решимости всегда знать, что у нее в голове и формировать ее мысли по собственному усмотрению, можно было только восхищаться той силе духа, с которой она противостояла натиску леди Монтдор. Очевидно, ее характер имел стальную основу, неизвестную моим двоюродным сестрам, которых швыряло туда-сюда в порывах страстей.

Мне удалось только несколько раз подробно поговорить с Полли за все это время, да и это было нелегко устроить. Джесси и Виктория не покидали нас ни на минуту, так они боялись упустить что-то важное. Кроме того, они бесстыдно подслушивали под дверью, пока мы с Полли, расчесывая волосы перед сном, обсуждали некоторые аспекты моего брака. К счастью, дети почти каждый день час или около того ездили верхом; от охоты пришлось отказаться из-за ящура.

Постепенно все выяснилось. Полли оставалась все такой-же скрытной, но защитная стена кое-где дала трещины, через которую пробивались вспышки поразительного откровения. Все оказалось примерно так, как мы и думали. Например, когда я упомянула о предложении Малыша, она ответила довольно небрежно:

— О, Малыш никогда бы не сделал мне предложения. Он так чудесно бескорыстен, и думает, что для меня имеют значение все эти вещи, и завещание и прочий мусор. Кроме того, он отлично знает маму и понимает, какой шум она поднимет — он не мог обращать на меня внимание из-за нее. Нет, нет, я всегда знала, что я сама должна сделать предложение, и я сделала. Это не было очень сложно.

Итак, без сомнения, Дэви оказался прав. Идея этого брака никогда не пришла бы в голову Профессора, если бы Полли не поместила ее туда сама. После этого, она слишком глубоко проникла в его плоть и кровь, чтобы он смог отказаться от такого приза. Самая красивая и богатая наследница своего поколения, потенциальная мать его детей, маленьких полу-Хэмптонов, о которых он так мечтал. Он ни за что не смог бы сказать «нет», когда все это положили к его ногам.

— В конце концов, я любила его всегда, сколько себя помню. О, Фанни, так замечательно быть счастливой, не правда ли?

Я чувствовала себя точно так же и могла подтвердить это всему миру. Но ее счастье обладало интересной особенностью, ее любовь казалась мне, охваченной восторгом юной девушке, недавно вышедшей замуж, чем-то очень уверенным и прочным, не нуждающимся в подтверждениях, постоянных встречах, разговорах с объектом этой любви, чем-то, что воспринимает взаимность, как должное. Болезненные сомнения и ревность, которые могут превратить в ад даже самый многообещающий роман, казалось, даже не приходили в голову Полли, которая приняла одну простую истину: между ней и Малышом осталось одно-единственное препятствие, и, как только оно будет преодолено, перед ними откроется путь к вечному блаженству.

— Разве могут иметь значение эти несколько ужасных недель, когда мы собираемся прожить вместе всю оставшуюся жизнь и быть похороненными в одной могиле?

— Очень экстравагантное желание, быть похороненной в одной могиле с Безобразником, — сказала Джесси, входя в мою комнату перед завтраком.

— Джесси, я думаю, очень стыдно подслушивать под дверью.

— Не сердись, я собираюсь стать романисткой (ребенок-романист должен поразить критиков) и изучаю человеческую природу.

— Я должна рассказать тете Сэди.

— Вот так. Присоединяйся к ренегатам. Ты вышла замуж и стала такой же, как Луиза. Нет, серьезно, Фанни, как можно лежать с ним в одной могиле, даже думать противно. И вообще, куда они денут леди Патрицию?

— Ну, ей хорошо и уютно в собственной могиле, выстланной вереском. С ней все в порядке.

Между тем, тетя Сэди делала все, чтобы повлиять на Полли, но, так как она была слишком застенчива, чтобы напрямую говорить о сексе в браке, она прибегла к системе косвенных намеков, надеясь, что они наведут Полли на размышления о ее собственном положении.

— Не забывайте, дети, что брак ведет к очень интимным отношениям, это совсем не то, что просто сидеть и разговаривать с мужчиной. Есть совсем другие вещи, вы понимаете.

Малыш Дугдейл был для нее физически отвратителен, как, вероятно, для всех женщин, которые не находили его неотразимым, и она считала, что если Полли поразмыслит о реализации физических аспектов этого брака, она откажется от него навсегда. Но, как верно подметила наблюдательная Джесси, «напрасно Сэди так старается, она просто не понимает, что Полли понравились все те ужасные вещи, которые Профессор Безобразник проделал со мной и с Линдой, и она теперь ждет не дождется, когда сможет упасть с ним на двуспальную кровать».

— Да, бедняжка Сэди не слишком разбирается в психологии. — Я должна сказать, что последней надеждой на излечение от дядеболезни является ее психологическое тестирование. Мы должны попытаться, если она нам позволит.

— Дети, я категорически запрещаю вам, — твердо сказала я, — иначе я расскажу тете Сэди о подслушивании.

Я догадывалась, какие ужасные вопросы они будут задавать Полли, а так как она была довольно чопорной, она могла рассердиться и обидеться. В последнее время Джесси с Викторией увлеклись изучением теории и практики психоанализа. Они добыли книгу о психологических типах («в библиотеке Эллистона, представляешь?») и на несколько дней удалились от мира в Достов чулан, где читали ее друг другу, после чего приступили к действиям.

— Приходите и будете проанализированы, — повторяли они, как попугаи, — позвольте избавить вас от барьеров, которые тормозят ваши психические процессы, поговорим с вами о ваших проблемах.

— Предлагаю начать с Па, это самый простой случай в нашей семье.

— Что ты имеешь ввиду?

— Доверься нам. Нет, нет, нам не нужна твоя честная старая рука, мы давным-давно выросли из хиромантии. Мы занимаемся наукой.

— Ладно, давайте послушаем.

— Ну, что ж, ты очень простой случай разочарования — хотел быть егерем, а пришлось стать лордом, с последующей, как обычно, разработкой сверхкомпенсации, так что теперь ты психо- и невротически обсцессивный истерик, привитый на параноидально-шизоидную личность.

— Дети, вы не должны так говорить о своем отце.

— Бесполезно возражать против научной истины, Сэди. Надо наслаждаться знаниями о себе. Не хочешь ли ты проверить уровень своего интеллекта с помощью теста Роршаха, Па?

— Что это?

— Мы могли бы сделать его всем, если хотите. Это довольно просто, вы показываете субъекту обычную чернильную кляксу на белой бумаге, и в соответствии с картиной, которую увидит этот человек (вы понимаете, она может быть похожа на паука или на Гималаи, все видят что-то разное), можно сразу определить уровень его интеллекта.

— Вы практикуетесь на собеседниках?

— Ну, мы практиковались друг на друге, на Джоше и на миссис Астер. И мы записали результаты в наш научный журнал. Давай, Па.

Дядя Мэтью некоторое время смотрел на чернильное пятно и сказал, что оно выглядит, как обычное пятно темно-синих чернил доктора Стивенса.

— Это то, чего я боялась, — сказала Джесси, — и показывает результаты даже хуже, чем у Джоша, ниже среднестатистических. Ниже среднего уровня, это плохо, Па.

Джесси перегнула палку в своей любимой игре «Дерни тигра за усы». Дядя Мэтью взревел и отправил ее в постель. Она ушла, напевая песенку «Параноик-шизофреник, параноик-шизофреник», которая заняла место «Ме-е-едленной мучительной смерти». Позднее она сказала мне:

— Конечно, это было нелегким испытанием для всех нас, потому что, если вы верите в наследственность и влияние окружающей среды, мы обречены, учитывая интеллектуальный уровень нашего отца.

Наконец Дэви решил, что ему пора навестить свою старую подругу леди Монтдор, поэтому он позвонил ей и был приглашен на ланч. Он так же остался на чай и вернулся довольно поздно, когда Полли уже ушла в спальню, поэтому мог сразу рассказать нам все.

— Она в ярости, — сказал он. — Просто страшно. У нее появилось то, что французы называют «смертельным взглядом», она выглядит лет на сто. Я бы сильно беспокоился, если бы кто-нибудь ненавидел меня так, как она ненавидит Малыша. В конце концов, нельзя совсем полагаться на христианскую науку; что-то есть в этой вере в дурные мысли, дурной взгляд и все такое. Как же она его ненавидит! Представляете, она порезала гобелен, который он вышил для каминного экрана, и этот экран теперь так и стоит перед огнем с огромной дырой посередине. Я был в шоке.

— Бедная Соня. А что она говорит о Полли?

— Она оплакивает ее, и поражается, как та могла быть настолько хитра, чтобы держать это в тайне столько лет. Я спросил: «Неужели ты действительно ожидала, что она все расскажет?», но она не согласилась. Она задала мне множество вопросов о Полли и ее душевном состоянии. Мне пришлось признаться, что ее мысли мне неизвестны, но она выглядит в два раза лучше, чем прежде, так что мы можем считать, что она счастлива.

— Да, она очень отличается от остальных девушек, — сказала тетя Сэди. Если бы я не знала, я бы не догадалась, что ее вообще что-то заботит. Что за странный характер, в конце концов.

— Не такой уж и странный, — ответил Дэви. — Многие женщины скрывают свои чувства, и очень немногие смеются, когда они счастливы и плачут, когда им грустно, как твои дети, Сэди. Мы не видим жизнь в черно-белом свете. Вы в Алконли смотрите на все слишком упрощенно, это часть вашего очарования, но вы должны понимать, что не все человеческие существа похожи на Радлеттов, потому что это не так.

— Ты очень задержался.

— Бедная Соня, ей очень одиноко. Она ужасно себя чувствует, если задуматься. Мы ни о чем другом не говорили, кроме этого брака, обсуждали каждый из его аспектов. Она попросила меня поехать к Малышу и поговорить с ним; она хочет знать, есть ли надежда, что он откажется от идеи брака и отъезда за границу. Она сказала, что адвокат Монтдора написал ему и сообщил, что в тот день, когда Полли выйдет замуж, она будет лишена содержания, и, кроме того, Монтдор отменит выплату содержания Патриции, которое он собирался оставить Малышу на всю жизнь. Хотя она опасается, что у них останется еще достаточно средств на жизнь, она надеется встряхнуть его. Я не обещал поехать, но, думаю, сделаю это.

— Да, ты должен, — сказала Джесси, — и возьми нас с собой.

— Дети, не перебивайте, — остановила ее тетя Сэди, — если вы не можете держать язык за зубами, вам придется выходить из комнаты, когда мы ведем серьезные разговоры. — она вдруг сделала такое строгое лицо, как во времена нашего с Линдой детства. — Я думаю, вам лучше уйти. Прочь отсюда.

Они вышли. В дверях Джесси громко сказала в сторону:

— Это лабильное и неопределенное отношение к дисциплине может сильно повредить нашу неокрепшую психику. Сэди, я считаю, ты должна быть осторожнее.

— Нет, Джесси, — возразила Виктория. — В конце концов, именно наши комплексы делают нас такими оригинальными и неповторимыми.

Когда они закрыли дверь, Дэви сказал серьезно:

— Знаешь, Сэди, ты их совсем испортила.

— Ох, дорогой, — ответила тетя Сэди, — боюсь, что так. У нас слишком много детей. Первые несколько лет еще можно заставить себя быть строгой, но потом это требует слишком много усилий. Но Дэви, ты действительно считаешь, что это не пройдет, когда они вырастут?

— Не знаю, но не стоит потакать этим демонам противоречия. Зато посмотри, как мы хорошо воспитали Фанни.

— Но, Дэви, вы никогда не были строги ко мне, — возразила я, — нисколечко. Вы достаточно меня испортили.

— Да, пожалуй, это так, — согласилась тетя Сэди. — Фанни всегда разрешалось делать самые ужасные вещи, особенно, когда она стала выезжать. Пудрить нос, путешествовать в одиночку, ездить в такси с молодым человеком — помнишь, как вы отпустили ее в ночной клуб? К счастью для вас, она, кажется, родилась хорошей, хотя не должна была, с такими-то родителями.

Дэви сообщил Полли, что виделся с ее матерью, но она просто спросила:

— А где был папа?

— В Лондоне, в Палате Лордов, что-то по вопросу об Индии. Твоя мать очень плохо выглядела, Полли.

— Так ей и надо, — сказала Полли и вышла из комнаты.

Свой следующий визит Дэви нанес в Силкин.

— Честно говоря, я не могу сопротивляться этому.

Он умчался в своем маленьком автомобиле, надеясь застать Профессора Безобразника дома. Он по-прежнему отказывался подходить к телефону, притворяясь, что уже несколько недель находится в отъезде, но все признаки указывали, что он сидит дома, так на самом деле и оказалось.

— Растерянный, одинокий и мрачный. Бедный Малыш, он до сих пор не избавился от своей ужасной простуды, которую подхватил на кладбище. Возможно, дурные мысли Сони материальны. К тому же, он ведь уже не молод. Он говорит, что не виделся с Полли с самой помолвки. Конечно, он заперся от всего мира в Силкине. Он, кажется, думает, что все знакомые в Лондоне и в Королевской библиотеке будут избегать его, как только узнают. Думаю, это возможно — или из-за его траура, или они просто не хотят заразиться от него — во всяком случае, он ужасно этого боится. Он не сказал, но можно было заметить, насколько ему не хватает Сони, естественно, он так привык видеть ее почти каждый день все эти годы. И Патриции тоже, я думаю.

— Ты поговорил с ним о Полли? — спросила я.

— О, довольно много. Он говорит, что это ее идея, ему такое не приходило в голову вообще.

— Да, это правда. Она сама мне так сказала.

— И если вы спросите меня, его это ужасно шокирует. Конечно, он не может сопротивляться, но его воля парализована и он уверен, что станет изгоем. Если бы Соня была достаточно умна, она бы могла предвидеть все это. Как только слова были сказана, стало слишком поздно, но она могла бы предупредить и подготовить Малыша, а потом как следует запугать его. Я думаю, она могла бы остановить его. Ведь он ужасно социализирован, бедняга. Он не захотел бы подвергнуться остракизму. На самом же деле, хотя я ему этого не сказал, люди очень быстро придут в себя после их свадьбы.

— Но ты же не думаешь, что они поженятся? — спросила тетя Сэди.

— Моя дорогая, после десяти дней под одной крышей с Полли, я не сомневаюсь в этом ни на мгновенье. Более того, нравится ему это или нет, но Малыш понимает, что Полли действительно его любит. Просто он боится последствий. У людей короткая память на подобные вещи, в конце концов, нет ничего, что нельзя забыть, кроме дурного вкуса.

— А совращение малолетних?

— Никому и в голову не придет, что он заигрывал с маленькой девочкой. Мы сами бы никогда не подумали об этом, если бы он не сделал исключение для Линды. Через пару лет вся эта суета уляжется, и никто, кроме членов семьи, о ней не вспомнит.

— Боюсь, ты прав, — сказала тетя Сэди. — Посмотри на Скакалку. Один жуткий скандал за другим, побеги, драки, розыгрыш себя самой в лотерею, какой-то людоедский царек, заголовки в газетах, сплетни, домыслы, но, как только она появляется в Лондоне, все ее друзья встают в очередь, чтобы пожать ей ручку. Хорошо, что ты не стал поощрять Малыша, сказав это ему. Значит, он собирается бросить все и уехать за границу?

— Да, я ничего не сказал, но это нехорошо. Он скучает по Соне, он приходит в ужас, глядя на все это со стороны, ему невыносима мысль остаться без денег, хотя какие-то средства у него есть, он совершенно разбит физически, но перспектива брака ослепляет его, и пока Полли не отступится от него, он не выйдет из игры. О, дорогая, эта фантазия заполучить молодую жену в нашем возрасте ужасно утомительна. Но Малыш не создан для вдовства, и мне его жаль.

— Жаль, в самом деле! Все, что от него требовалось — это оставить маленьких девочек в покое.

— Ты так непримирима, Сэди. Это слишком высокая цена за пару невинных объятий.

— Чем он занимается все это время?

— Он вышивает покрывало, — сказал Дэви. — Это его свадебный подарок Полли.

— О, в самом деле? — тетя Сэди вздрогнула. — Он ужасный человек. Лучше не говори Мэтью. Я тоже ничего ему не скажу. У него начинаются судороги, каждый раз, когда он вспоминает о Малыше, и я его не виню. Покрывало, надо же!

Вскоре Полли объявила тете Сэди, что хочет съездить в Лондон на встречу с Малышом. Мы сидела с тетей Сэди в ее маленькой гостиной. Хотя Полли впервые упомянула имя своего дяди в Алконли кому-то, кроме меня, она произнесла его, не дрогнув, словно говорила о нем каждый день. Это произвело потрясающий эффект. Последовала пауза. Тетя Сэди покраснела и закашлялась. Когда она смогла вновь контролировать свой голос, он звучал несколько хрипло и тревожно:

— Не могла бы ты подробнее рассказать мне о своих планах, Полли?

— Конечно, сесть на поезд в 9.30, если это удобно.

— Нет, я не имею ввиду планы на завтра. Я говорю о планах на всю жизнь.

— Видите ли, мне надо поговорить с Малышом. В последний раз мы не строили никаких планов, мы просто решили пожениться.

— И этот брак, дорогая, тебя он устраивает?

— Да, вполне. Так что я не вижу смысла во всем этом ожидании, раз мы поженимся во что бы то ни стало. В действительности, есть причины сделать это как можно скорее. Для меня не может быть и речи вернуться домой и снова жить с мамой, и я не могу навязать вам себя на неопределенный срок. Вы и так были слишком добры ко мне.

— Но, моя дорогая девочка, что за мысль. Нам никогда не надоедают люди, которых мы любим. Посмотри на Дэви и Фанни, они не торопятся уезжать, им хорошо у нас.

— Да, я знаю, но они ваша семья.

— Мы тебе рады, как своей. Я собираюсь через несколько недель ехать в Лондон ради будущего ребенка Линды, но для тебя это не имеет никакого значения, ты должна оставаться столько, сколько захочешь. Здесь останется Фанни с детьми, они тебя обожают, ты их героиня, они так рады, что ты здесь. Не надо, ради всего святого, бросаться в брак, только потому, что тебе негде жить, потому что во-первых это не так вообще, и во-вторых, это не может быть основанием для принятия такого решения.

— Я не тороплюсь, — сказала Полли. — Это единственный брак, которого я хотела. И если он станет невозможным, я просто буду жить и умру старой девой.

— О, нет, ты этого не хочешь, — возразила тетя Сэди. — Ты еще не представляешь, как долго длится жизнь и сколько изменений она с собой приносит. Молодые люди этого совсем не понимают. Вам кажется, что вы делаете одну вещь, потом другую вещь, а потом приходит время умирать, но уверяю тебя, все совсем не так. Полли, я понимаю, о чем ты думаешь, но у тебя впереди долгая жизнь замужней женщины, почему бы не пожить сначала в девушках? Ведь ты не станешь снова молодой. Тебе всего двадцать. Зачем так торопиться?

— Я ненавижу быть девушкой, я это ненавидела с тех пор, как только выросла, — сказала Полли, — и неужели вы думаете, что жизнь слишком длинна для счастья?

Тетя Сэди тяжело вздохнула:

— Я удивляюсь, почему все девушки ждут от брака только счастья? Почему же тогда столько умных и немолодых женщин совсем не торопятся в эту ловушку?

— Дорогая леди Алконли, не будьте так циничны.

— Нет, нет, ты права. Ты стремишься к своему будущему, и никто не сможет остановить тебя. Я должна была сказать тебе, что ты делаешь ужасную ошибку. Больше я не скажу ни слова. Я распоряжусь насчет машины к 9.30. Ты вернешься в 4.45 или 6.10?

— В 4.45, пожалуйста. Я написала Малышу, что встречусь с ним в «Рице» в час, я послала ему открытку вчера.

Было чудом, что открытка пролежала вчера полдня на столе в холле, и ни Джесси ни Виктория не обнаружили ее. Снова началась охота, и, хотя им разрешалось выезжать только трижды в течение двух недель, они настолько выматывались, что забывали совать нос в чужие дела. Что до дяди Мэтью, который охотился четыре раза в неделю, он вряд ли был способен открыть глаза после пятичасового чая, сидя у себя в кабинете и покачиваясь в кресле под рев граммофона. Но каждые несколько минут он совершал один большой скачок из кресла, чтобы сменить пластинку.

В тот же вечер Малыш позвонил перед ужином. Мы все сидели в кабинете, слушая «Лакме» — новую запись, только что прибывшую из магазина. Мой дядя стиснул зубы, когда перезвон храмовых колоколов был перекрыт пронзительным звяканьем телефона, и гневно заскрежетал ими, когда услышал голос Малыша, спрашивающего Полли, но он протянул ей трубку и пододвинул стул со старомодной любезностью, с которой он относился к людям, которые ему нравились. Он никогда не относился к Полли, как к обыкновенной юной девушке, я уверена, что он восхищался ею.

Полли сказала:

— Да? О? Очень хорошо. До свидания. — и повесила трубку на приемник.

Даже это испытание не нарушило ее безмятежности. Она сказала нам, что Малыш изменил место рандеву, заявив, что бессмысленно ехать в Лондон, и предложил «Митру» в Оксфорде в качестве более удобного места встречи.

— Так что, мы могли бы поехать вместе, Фанни, дорогая.

Я так или иначе собиралась посетить свой будущий дом.

— Ему стыдно, — сказал Дэви, когда Полли ушла к себе наверх. — Не хочет, чтобы его видели. Люди уже начали сплетничать. Вы же знаете, Соня не способна хранить секреты. Достаточно только раз обмолвиться о своих делах в Кенсингтонском дворце, и весь Лондон будет знать об этом через десять минут.

— Но, дорогой, если их увидят в «Митре» это будет еще хуже. Я немного беспокоюсь, я обещала Соне, что они не будут видеться здесь, должна ли я сказать ей? Как ты думаешь?

— Должен ли я поехать в Силкин и пристрелить каналью? — пробормотал дядя Мэтью в полусне.

— Нет, дорогой, пожалуйста, не надо. Что ты думаешь, Дэви?

— Не беспокойся о старой волчице, ты не обязана докладывать ей о каждом шаге ее дочери.

Если бы дядя Мэтью не ненавидел Малыша Дугдейла так яростно, он бы так же азартно, как его дочери поддерживал Полли в любом ее начинании, способном досадить леди Монтдор. Дэви сказал:

— Я не поддерживаю эту идею. Полли была совершенно откровенной и рассказала нам о своих делах, но если бы она не сделала этого? Она ведь часто ездит в Оксфорд с Фанни? Я бы предпочел закрыть глаза.

Итак, утром следующего дня мы с Полли поехали в Оксфорд вместе. Я, как часто это делала, пообедала с Альфредом в «Джордже». Если я не упоминаю Альфреда в этой истории, то только потому, что он сам совершенно не интересуется другими людьми и их жизнью, так что он едва ли догадывался, что происходит в Алконли. Я полагаю, что только я и наши дети и, возможно, какой-нибудь способный ученик, являются для него реальными людьми, в остальном он предпочитает жить в мире идей и абстрактного мышления. После обеда я около часу мерзла в нашем доме, где строители работали, как мне казалось, бесконечно медленно. С безнадежным отчаянием я отметила про себя, что они оборудовали одну из комнат под свои нужды, она была теплой и уютной, с чайником на маленькой плите, огнем в камине и портретами кинозвезд на стенах. Насколько я заметила, они ее почти не покидали, и мне было трудно их обвинять в этом, настолько холодно и сыро было в остальной части дома. После детального осмотра с мастером, который продемонстрировал мне больше проржавевших труб и прогнивших половых досок, чем в прошлое посещение, я подошла к окну моей будущей гостиной, чтобы укрепить свой дух созерцанием Церкви Христовой, такой красивой на фоне темных облаков. Однажды, подумала я, я буду сидеть на этом самом месте у широко открытого окна и смотреть на зеленые деревья и голубое небо над крышами колледжа.

Я смотрела наружу через стекло, почти непрозрачное от грязи и побелки, пытаясь представить эту летнюю сцену, когда преодолевая холодный встречный ветер, мимо меня по улице прошли Полли с Профессором Безобразником. Эта картина не выглядела идиллической, но, может быть, только по вине климата? Это совсем не было похоже на ленивую прогулку рука об руку под голубыми небесами теплых стран. Здесь влюбленным волей обстоятельств приходилось выбирать между быстрой ходьбой и духотой кинотеатра. Засунув руки в карманы, подняв воротники и опустив подбородки в шарфы, они проскочили мимо меня и скрылись из виду.

Прежде, чем возвращаться домой, я зашла в «Вулворт», имея строгое предписание Джесси купить новый аквариум для ее золотой рыбки. Она разбила его как раз накануне и потому запустила рыбку в ванну, пристроенную к гостевой комнате. Нам с Альфредом пришлось пользоваться ванной рядом с детской, пока Джесси не получит новый аквариум.

— Вот видишь, Фанни, это в твоих собственных интересах, не забудь.

В зале «Вулворта» я обнаружила еще множество нужных вещей и переходила от прилавка к прилавку, пока не столкнулась с Малышом и Полли. Он держал в руках мышеловку, но, думаю, они зашли сюда, спасаясь от ветра.

— Пора возвращаться? — спросила Полли.

— Сейчас? Я действительно устал.

— Хорошо, пойдем.

Мы втроем направились на Кларендон-ярд, где нас ждали наши автомобили. Профессор все еще был болен, из-за чего казался каким-то неопрятным и даже сварливым. Он не попытался пожать мне руку, когда принял ее для прощания, и он не щекотал наши ноги, когда накрывал их полостью, что он обязательно сделал бы, будь он в нормальном состоянии. Когда мы отъехали, он, не оглядываясь, пошел к своей машине и даже ни разу не встряхнул своими мальчишескими кудрями. Несомненно, он был в депрессии.

Полли наклонилась вперед, подняла стекло за сиденьем водителя и сказала:

— Ну, все улажено, слава Богу. Ровно через месяц, конечно, если смогу получить согласие родителей, я ведь еще нахожусь под их опекой. Так что следующим важным делом будет схватка с мамой. Я поеду в Хэмптон завтра и скажу ей, что мое совершеннолетие наступит в мае, так не лучше ли ей проглотить эту пилюлю и сделать, как я прошу. Им незачем ждать до дня рождения, и в любом случае папа лишит меня денег.

— Ты думаешь, он действительно так сделает?

— Мама об этом позаботится! Единственное, о чем я жалею, что он не сможет оставить мне Хэмптон, даже если захочет. Так что я скажу: «Не хотите ли вы сделать хорошую мину и позволить мне обвенчаться в нашей часовне? (Мальчик почему-то настаивает на этом, и мне эта мысль нравится, должна сказать) Или нам придется сбежать в Лондон и сделать это там потихоньку?» Бедная мама. Сейчас, вырвавшись из ее когтей, я ее ужасно жалею. Я думаю, свадьба через месяц — лучшее решение для всех нас.

Было ясно, что Малыш по-прежнему предпочитает оставлять всю грязную работу для Полли. То ли простуда настолько подорвала его волю, то ли одна мысль о молодой жене в его возрасте лишала последних сил.

Итак, Полли позвонила матери и спросила, может ли она приехать завтра в Хэмптон на обед и поговорить с ней. Я считала более разумным обсуждать дела, не отягощая желудок, но Полли, вероятно, не могла себе представить Хэмптон без «Хэмптонского угощения». Возможно, она была права, потому что леди Монтдор отличалась завидным аппетитом и была в лучшем настроении за ужином и после него, чем в другое время. Она так же попросила мать прислать за ней автомобиль, так как не хотела занимать машину Алконли два дня подряд. Леди Монтдор согласилась, но попросила привезти меня. Лорд Монтдор все еще был в Лондоне, и я подумала, что ей невыносимо будет оставаться с Полли наедине. Во всяком случае она была одной из тех людей, которые всячески избегают оставаться тет-а-тет со своими близкими. Полли сказала, что она тоже собиралась просить меня об этом.

— Мне нужен свидетель, — сказала она, — если мама скажет «да» при тебе, она не сможет потом отказаться от своих слов.

Бедная леди Монтдор, как и Малыш, выглядела очень плохо, но не просто старой и больной (они оба сильно промерзли и простудились на похоронах, подхватив, вероятно одну и ту же заразу), но откровенно грязной. Тот факт, что она и в лучшие времена не выглядела слишком ухоженной, раньше компенсировался ее сияющим здоровьем, удовольствием от жизни, самодовольством от обладания «всем этим», на котором зиждилось ее ощущение собственного превосходства. Теперь эта опора была выбита у нее из-под ног болезнью и одновременным дезертирством Полли, составлявшей значительную часть «всего этого», и Малыша, ее постоянного спутника и, безусловно, последнего любовника в ее жизни. Ее жизнь в самом деле стала грустной и бессмысленной.

Мы приступили к обеду в тишине. Полли гоняла свою еду вилкой по тарелке, леди Монтдор отказалась от первого блюда, и только я жевала старательно и застенчиво, наслаждаясь угощением. Стол у тети Сэди был слишком однообразным. После одного или двух стаканов вина леди Монтдор взбодрилась и начала общаться. Она рассказала, что дорогая Великая княгиня послала ей миленькую открытку из Кап д'Антиб, где она проводила время с членами Императорской семьи. Она заметила, что правительство должно прилагать больше усилий, чтобы привлечь таких важных персон в Англию.

— Я говорила об этом на днях с Рэмси, — пожаловалась она, — он полностью согласен со мной, но, конечно, один он ничего не сделает, так что эта страна безнадежна. Все раджи сейчас в Сан-Морице, король Греции в Ницце, король Швеции в Каннах, а молодежь занимается зимними видами спорта в Италии. Просто смешно, что мы не можем заполучить никого из них.

— Что им тут делать, — сказала Полли, — если нет снега.

— В Шотландии снега полно. Можно научить их охотиться, им понравилось бы, надо только немного их поощрить.

— Но у нас нет солнца, — робко вступила я.

— Не берите в голову. Сделайте это модным, и они все потянутся сюда. Они приезжали на мой бал и похороны королевы Александры — они любят выпить, дорогие бедняжки. Правительство должно выделить средства, чтобы давать хотя бы один большой бал в год, чтобы восстановить доверие и привлечь важных персон в Лондон.

— Не понимаю, какую пользу могут принести эти старые монархи здесь, — сказала Полли.

— Конечно, могут, они привлекают американцев и все такое, — неопределенно возразила леди Монтдор. — Всегда хорошо поддерживать связь с влиятельными людьми, это необходимо и для семьи и для страны. Я всегда старалась это делать, и хочу сказать, что было бы большой ошибкой пренебрегать ими. Посмотрите на бедняжку Сэди, разве в Алконли приезжал кто-то действительно важный?

— Ну, — сказала Полли, — разве это принесло ей вред?

— Вред нанесен всему, судите сами. Прежде всего, мужья девочек… — по этому вопросу леди Монтдор предпочла не высказываться, вдруг вспомнив, вероятно, собственные обстоятельства. Затем продолжила: — Затем Мэтью, он не добился никакого места, даже не стал вице-консулом, а ведь он так храбро воевал. Он бы даже смог стать губернатором в приличном месте, где чернокожие не едят друг друга. Не говорите мне, нет ничего, что он не смог бы получить, если бы Сэди вела себя хоть немного умнее. Хотя бы должность судьи, например.

Я подавилась блинчиком, представив дядю Мэтью в суде, но леди Монтдор не обратила на меня внимания и продолжала:

— А теперь, я боюсь, та же история повторится с мальчиками. Мне сказали, что их отправили в самый плохой из колледжей Итона, и у Сэди не было никого, чтобы помочь или посоветовать ей. Нужно быть в состоянии осуществить свои планы, все в жизни зависит от этого, я боюсь, это единственный способ добиться успеха. К счастью, мне нравятся влиятельные люди, я с удовольствие приглашаю их к себе в дом, но даже когда они надоедают, я помню, что моей обязанностью является быть любезной с ними ради Монтдора.

Покончив с обедом, мы перешли в Длинную галерею, дворецкий принес поднос с кофе, и леди Монтдор попросила его уйти. Она всегда выпивала несколько чашек крепкого черного кофе. Как только он вышел, она повернулась к Полли и резко спросила:

— Так что же ты собиралась мне сказать?

Я нерешительно поднялась с дивана, но они обе попросили меня остаться. Я знала, о чем они буду говорить.

— Я хочу выйти замуж через месяц, — сказала Полли, — и хочу получить твое согласие, не дожидаясь совершеннолетия. Мне кажется, раз уж это вопрос всего девяти недель, и я выйду замуж так или иначе, мы могли бы договориться и покончить с этим, ты так не считаешь?

— Очень мило по отношению к твоей бедной тете, которая только-только испустила дух.

— Для тети Патриции совершенно неважно, умерла она три месяца или три года назад, давай оставим ее в покое. Обратимся к фактам. Я не могу задерживаться в Алконли надолго, я не могу жить здесь с вами, не лучше ли мне начать новую жизнь как можно скорее?

— Ты понимаешь, Полли, что в тот день, когда ты выйдешь за Малыша, твой отец изменит свою волю?

— Да, да, да! — ответила Полли нетерпеливо. — Ты мне это уже говорила.

— Всего один раз.

— Я получила письмо, Малыш получил письмо. Мы знаем.

— Интересно, а знаешь ли ты, что Малыш Дугдейл беден? Они жили за счет средств Патриции, твой отец собирался сохранить эти выплаты для него. Он их остановит в день свадьбы.

— Да. Все это было в письмах.

— И не рассчитывай, что твой отец передумает, потому что я ему не позволю.

— Я совершенно уверена, что ты так и сделаешь.

— Ты совершенно уверена, что бедной быть не страшно, но ты не понимаешь, что это такое.

— Кто не понимает, — парировала Полли, — так это ты.

— К счастью, у меня нет такого опыта, но я делаю наблюдения. Достаточно посмотреть на унылые, безнадежные лица этих людей, чтобы понять, что такое бедность.

— Я не согласна с тобой, но мы не будем совсем бедными. У Малыша есть восемьсот фунтов в год, кроме того, он пишет книги.

— Наш пастор с женой живут на восемьсот фунтов в год, — ответила леди Монтдор, — и посмотри на их лица.

— Они с такими лицами родились. У меня лицо лучше — благодаря вам. В любом случае, мама, это пустая трата времени.

— Тогда почему ты приехала? Чего ты хочешь?

— Во-первых, я хочу свадьбу через месяц, для этого нужно ваше согласие. Затем я хочу знать, предпочтете ли вы с папой, чтобы мы заключили брак здесь в часовне или сделали это без вас в Лондоне? Я, естественно, не хочу, чтобы там был кто-то, кроме Фанни, леди Алконли и вас, если вы захотите приехать. Я хотела бы, чтобы папа вел меня к алтарю.

Леди Монтдор немного подумала и наконец сказала:

— Я думаю, ты ставишь нас в невыносимое положение, мне придется обсудить это с Монтдором, но честно говоря, если ты собираешься добиться этого неприличного брака любой ценой, то будет меньше разговоров, если мы заключим его здесь, не дожидаясь твоего дня рождения. Тогда мне не придется объяснять, почему мы не устраиваем никакого торжества по случаю совершеннолетия, арендаторы уже начали спрашивать о нем. Так что можешь считать, что у тебя будет свадьба здесь через месяц, после чего ты, шлюшка-кровосмесительница, уберешься отсюда вместе со своим дядей. Я не хочу вас видеть до конца своей жизни. И пожалуйста, не ждите свадебных подарков.

Слезы лились по ее щекам. Может быть, она думала о великолепной парюре[19] за стеклом витрины, к которому с завистью прижимались бы носами гости во время свадебного приема в Монтдор-хаусе. «От родителей невесты». Ее заветная мечта о свадьбе Полли, так долго ею лелеемая, закончилась грустным пробуждением к действительности.

— Не плачь, мамочка, я очень, очень счастлива.

— Ну, а я нет, — яростно возразила леди Монтдор и бросилась вон из комнаты.

Ровно месяц спустя Дэви, тетя Сэди и я ехали в Хэмптон на свадьбу, в наших ушах все еще стояли стенания Виктории и Джесси, которых не пригласили.

— Полли ужасно неблагодарная, мы ее ненавидим, — заявили они. — И это после всего того, что мы сделали для нее. Мы ободрали до крови все пальцы о веревочную лестницу, мы принесли матрас в Достов чулан, чтобы они с Безобразником смогли пережить вместе несколько кратких мгновений блаженства, только они хладнокровно отказались от этого. А теперь нас даже не зовут на свадьбу. Есть ли на свете справедливость, Фанни?

— Я ни секунды ее не виню, — сказала я. — Свадьба очень серьезная церемония, естественно, она не хочет слышать ваше хихиканье у себя за спиной.

— Разве мы хихикали на твоей свадьбе?

— Думаю, да. Просто церковь была большая, и было много людей, поэтому я вас не слышала.

Дядю Мэтью тоже пригласили, но он заявил, что ничто не заставить его принять это приглашение.

— Я не в состоянии удержать свои руки подальше от горла этого мерзавца, — сказал он. — Малыш! — продолжал он презрительно. — Если вы услышите его настоящее имя, запишите его для меня, пожалуйста, я всегда мечтал бросить его в черный ящик.

Ящик был любимым суеверием дяди Мэтью. Он свято верил, что если записку с именем врага положить в черный ящик, тот обязательно умрет в течение года. Все черные ящики в Алконли были забиты маленькими листочками, на которых были написаны имена людей, которых дядя мечтал смести с поверхности земли. Это были как частные лица, которых он ненавидел, так и различные общественные деятели, такие, например, как Бернард Шоу, де Валера, Ганди, Ллойд Джордж и кайзер. В то же время в каждом из ящиков лежала записка с именем Лэбби, старого линдиного пса. Заклинание почти никогда не срабатывало, даже Лэбби давно перешагнул средний возраст жизни лабрадора. Если же кто-то из ненавидимых персонажей и уходил в лучший мир, дядя почему-то не только не радовался, но день или два имел виноватый и смущенный вид.

— Я полагаю, мы должны были услышать его имя, когда он женился на Патриции, — сказала тетя Сэди, глядя на Дэви, — на я не могу его вспомнить. Хотя, мне кажется, оно было похоже на фамилию — Норман или Стэнли. О, это было тысячу лет назад. Бедная Патриция, что бы она подумала сейчас?

— Она тоже венчалась в часовне Хэмптона? — спросила я.

— Нет, в Лондоне, я пытаюсь вспомнить, где. Лорд Монтдор с Соней венчались в аббатстве, конечно. Я хорошо это помню, потому что Эмили была подружкой невесты, а я так яростно ее ревновала, что моя няня взяла меня с собой, только не позволила зайти в церковь, мама считала, что у входа в церковь мы увидим больше, чем среди толпы внутри. Это была почти королевская свадьба. Конечно, я уже выросла к тому времени, когда Патриция выходила замуж в церкви св. Маргариты в Вестминстере — да, я почти уверена, что это было там. Я помню, мы все думали, что она слишком стара для белого платья, ей было уже тридцать.

— Но она была очень красива, — сказал Дэви.

— И очень похожа на Полли, но ей не хватало чего-то, что делает красоту Полли такой сияющей. Мне очень жаль, что две такие прекрасные женщины могли влюбиться в Профессора Безобразника — это так неестественно.

— Бедняга Малыш, — сказал Дэви с сочувственным вздохом.

Дэви, который несколько последних недель жил в Кенте с тетей Эмили, допивая курс своих лекарств, накануне вернулся в Алконли, чтобы быть шафером на свадьбе. Он согласился, как он сказал, ради бедной Патриции, но на самом деле, потому, что он нашел оправдание для своего участия в событиях, продолжая метаться на своей маленькой машинке между Хэмптоном и Силкином и наблюдая за всем, что происходит в этих терпящих крушение домах.

Полли вернулась в Хэмптон. Она не предприняла никаких мер для получения приданого; о помолвке и свадьбе было объявлено в «Таймс», где сообщалось, что «венчание состоится в узком семейном кругу из-за траура в Хэмптон-парке» (эти мелкие заботы взял на себя Дэви); она не писала приглашений, не открывала свадебные подарки, словом, не занималась ни одним из дел, предшествующих свадьбе. Лорд Монтдор настоял, чтобы она встретилась с его адвокатом, который специально проделал путь из Лондона до Хэмптона, чтобы официально ей сообщить об изменении завещания ее отца в отношении ее самой и ее детей. Монтдор-хаус, замок в Шотландии, вся собственность в Нортумберленде, где находились угольные шахты, ценные и обширные коллекции предметов искусства, один или два дока и около двух миллионов фунтов стерлингов должны были перейти единственному наследнику мужского пола Седрику Хэмптону. Прежде он должен был наследовать только Хэмптон-парк и титул графа Монтдора, но в результате этих новых изменений Седрику Хэмптону суждено было стать одним из пяти-шести самых богатых людей Англии.

— И как лорд Монтдор воспринимает все это? — спросила тетя Сэди, когда Дэви привез эту новость из Хэмптона.

— Сложно сказать. Соня несчастна, Полли нервничает, но Монтдор ведет себя, как обычно. По его виду не догадаешься, что с ним происходит что-то из ряда вон выходящее.

— Я всегда знала, что он черствый, как подошва. Ты знал, что он так богат, Дэви?

— О, да, он всегда был одним из самых богатых людей.

— Забавно, если вспомнить, насколько скупа была Соня в мелочах. Как ты думаешь, как долго он будет лишать Полли поддержки?

— Пока жива Соня. Бьюсь об заклад, она не простит, а он всецело у нее под каблуком.

— Н-да. Так что же Малыш, будет жить с женой на восемьсот фунтов в год?

— Конечно, ему это не нравится. Он говорит, что сдаст Силкин в аренду и найдет жилье подешевле за границей. Я сказал, что ему придется писать больше книг. У него это неплохо получалось, но сейчас он совсем пал духом, бедняга.

— Я думаю, ему станет лучше, когда они уедут, — предположила я.

— Ну, да, — сказал Дэви выразительно. — Но хотелось бы мне знать, что из себя представляет Седрик Хэмптон. Кстати, Малыш говорил о нем совсем недавно, кажется, они действительно не знают, где он сейчас. Его отец был паршивой овцой, уехал в Новую Шотландию, заболел там и женился на своей сиделке, пожилой канадке, у них был всего один ребенок, потом он (то есть отец) умер, и больше ничего не известно кроме того, что это мальчик. Монтдор назначил ему небольшое пособие, которое ежегодно выплачивается канадским банком. Не кажется ли вам странным, что он не проявлял никакого интереса к Монтдорам, особенно учитывая, что он получит их титул и вообще является единственной надеждой на продление этого древнего рода?

— Может быть, он ненавидел отца?

— Я не думаю, что он его знал. Нет, это наверняка исходило от Сони. Ей настолько невыносима была мысль, что Полли не получит Хэмптон, что она сама делала вид, будто Седрика не существует — вы знаете, как она умеет закрывать глаза на неприятные для нее вещи. Мне очень хочется посмотреть, как она отнесется к нему сейчас.

— Печально, не правда ли, что все огромное состояние семьи перейдет к какому-то колониальному Хэмптону.

— Просто трагично, — сказал Дэви. — Бедные Монтдоры.

До сих пор я не слишком задумывалась о материальной стороне дела, пока Дэви не назвал факты и цифры, только теперь я поняла, насколько колоссальным состоянием было «все это», так небрежно брошенное теперь к ногам незнакомца.

По прибытии в Хэмптон меня с тетей Сэди проводили прямо в часовню, где и оставили в одиночестве. Дэви ушел искать Малыша. Часовня была небольшим викторианским зданием рядом с людской. Она была построена Старым лордом и содержала мраморные статуи его самого с атрибутами ордена Подвязки и его жены Элис, а так же несколько ярких витражей, превосходный орган и семейную скамью, больше похожую на театральную ложу с красными плюшевыми занавесями. Дэви нанял первоклассного органиста из Оксфорда, который теперь потчевал нас прелюдиями Баха. Ни одна из заинтересованных сторон, казалось, не потрудилась приложить руку к этому мероприятию. Дэви сам выбрал музыку и нанял садовника, которому, видимо, выдал карт-бланш. Цветы просто подавляли своим великолепием и преувеличенной роскошью тепличных растений, так любимых всеми садоводами и расположенных со вкусом типичного флориста. Мне стало ужасно грустно. Бах и цветы навевали меланхолические мысли о печальной судьбе этого брака. Малыш с Дэви подошли к алтарю, Малыш пожал нам руки. Он, видимо, уже вылечился и выглядел довольно хорошо; его волосы были уложены аккуратными волнами, пара коротких локонов падала на лоб, и его фигура смотрелась довольно представительно в свадебном сюртуке, особенно со спины. В петлицу у него была продета белая гвоздика, а у Дэви красная. Но, хотя он и был в костюме жениха, он не нашел в себе силы духа пополнить свой репертуар этой новой ролью, всем своим видом он больше напоминал скорбящего близкого родственника. Дэви пришлось указать ему его место у алтаря. Я еще никогда не видела человека в таком отчаянии.

Священник с очень неодобрительным выражением лица занял свою позицию. По движению слева мы поняли, что леди Монтдор заняла семейную скамью, имевшую отдельный вход. Оглядываться было неприлично, но я не удержалась и быстро взглянула, она выглядела так, словно ее тошнило. Мальчик тоже оглянулся, после чего его спина выразила красноречивое желание сбежать из-под венца, пробраться к ней и сесть рядом. Он впервые видел ее после совместного обсуждения эпитафии леди Патриции. Органист из Оксфорда проявлял все меньше и меньше интереса к Баху и, наконец, затих. Оглянувшись, я увидела лорда Монтдора на пороге часовни. Это был все тот же бесстрастный хорошо сохранившийся картонный граф, который когда-то собирался вести свою дочь к ступеням алтаря Вестминстерского аббатства.

— О, совершенная любовь, ты не имеешь границ… — раздался голос невидимого хора на галерее.

А потом по проходу, положив белую руку на руку отца, рассеивая сумрак печали и сомнения, пошла Полли, спокойная, уверенная в себе, излучающая благородство и счастье. Так или иначе, она была в свадебном платье (я опознала в нем бальное платье прошлого сезона) и таяла в белом облаке тюля и нежных лилий. Большинство невест испытывают затруднение, стараясь сохранить нужное выражение лица, когда идут к алтарю, выглядя испуганными или растерянными или, что еще хуже, слишком довольными, но Полли просто плыла на волнах счастья, представляя собой одну из самых красивых картин, которые я видела в жизни. Слева раздался сухой резкий звук, хлопнула дверь скамьи, леди Монтдор ушла. Священник начал нараспев:

— Поелику… и т. д. Кто отдает эту женщину этому мужчине? — лорд Монтдор поклонился, взял у Полли букет и отошел к ближайшей скамье. — Повторяйте, пожалуйста, за мной: «Я, Харви, беру тебя, Леопольдина…»

Взгляд тети Сэди застыл, это было уже слишком. Еще один гимн, и я осталась сидеть одна, в то время как они пошли за ширму подписать свидетельство. Затем орган разразился маршем Мендельсона, и Полли поплыла по проходу обратно, но только об руку с другим пожилым хорошо сохранившимся человеком.

Пока Полли с Малышом переодевались наверху, мы ждали их в Длинной галерее, чтобы попрощаться и проводить их. Они собирались до вечера доехать до Дувра на автомобиле и на следующий день уехать за границу. Я ожидала, что Полли пошлет за мной, чтобы позвать наверх и поговорить, но она этого не сделала, так что я сидела с остальными. Я думаю, она была так счастлива, что почти не замечала никого вокруг, или хотела насладиться своим счастьем в одиночку. Леди Монтдор больше не появлялась, лорд Монтдор беседовал с Дэви, поздравляя его с недавно опубликованной антологией поэзии, называвшейся «В болезни и здравии». Я слышала, как он сказал, что на его взгляд там недостает Браунинга, но со всем остальным согласен, словно сам делал этот выбор.

— Но Браунинг был слишком здоров, — возразил Дэви, — основной идеей сборника является влияние болезни на поэзию.

Лакей подал бокалы-блюдца с шампанским. Тетя Сэди успокоилась, а я приступила, как всегда это делала в Хэмптоне, к изучению «Татлера». Полли не было так долго, что я даже успела перейти к «Кантри Лайф». Поверх страниц с изображением счастливых жен баронетов, их детей, их собак, их домов и твидовых костюмов я наблюдала, как снова сгущается атмосфера мрака и смущения в Длинной галерее. Когда появился Малыш, я заметила, каким озадаченным взглядом он окинул стоящий у камина экран с огромной дырой посередине. Затем, поняв, что с ним произошло, он повернулся ко всем спиной и встал у окна. Никто с ним не заговорил. Лорд Монтдор и Дэви молча потягивали шампанское, исчерпав тему антологии.

Наконец вошла Полли в своей прошлогодней норковой шубке и крошечной коричневой шляпке. Хотя облако фаты исчезло, она все еще была окутана облаком радости. Она была совершенно естественной, обняла отца, поцеловала нас всех, в том числе и Дэви, взяла Малыша под руку и повела его к входной двери. Мы последовали за ними. Слуги собрались в холле, они выглядели грустными, старшие прикладывали платки к носу, она попрощалась с ними. Младшие горничные бросили на них немного риса, затем они с Малышом сели в «даймлер», машина медленно тронулась и увезла их.

Мы попрощались с лордом Монтдором и последовали за ними. Когда мы шли по дорожке, я оглянулась. Лакей уже закрыл входную дверь, и мне показалось, что прекрасный Хэмптон, простирающийся между весенней зеленью газонов и бледной синевой неба, лежит холодный, пустой и печальный. Молодость покинула его, и впредь он должен был стать убежищем двух одиноких стариков.

Началась моя настоящая жизнь замужней женщины, то есть жизнь с моим мужем в нашем собственном доме. Однажды я приехала в Оксфорд и увидела, что чудо все-таки произошло. Все стены дома были оклеены обоями, теми самыми, которые я выбирала, они выглядели даже красивее, чем я надеялась. Исчез запах дешевых сигарет, цемента и сухой гнили, на его место пришел божественный запах чистоты и свежей краски, половицы были гладкие и прочные, а окна настолько чистыми, что казалось, в них нет стекол. Пришла весна, мой дом был готов, и я была слишком счастлива, чтобы выразить это словами. Чтобы закрепить это счастье официально, позвонила жена профессора, их с мужем карточки были аккуратно поставлены рабочими на каминной доске: «Профессор и миссис Козенс, 209 Банбери-роуд». Итак, я была признана по-настоящему взрослой дамой, которой наносят визиты. Это было очень захватывающе.

У меня была романтическая, но совершенно определенная картина моей будущей жизни в Оксфорде. Я представляла себе небольшой кружок, восхитительное сообщество деятельных, культурных, связанных общими интеллектуальными интересами людей, занятых образованием молодежи. Я полагала, что жены других донов окажутся красивыми, спокойными женщинами, разбирающимися в моде, немного кокетливыми, немного нервными от постоянных трудов по совершенствованию своего дома и воспитания многочисленных умных детей, интересующимися современной литературой, как Кафка, например, и никогда слишком усталыми или занятыми для длинных серьезных дискуссий на интеллектуальные или практические темы. Я видела себя в дневное время занятой по хозяйству дома или в гостях у одной из этих очаровательных созданий, живущих в старых домах с прекрасной старинной архитектурой, в то время как вечера мы будем проводить, слушая научные споры наших мужей. Короче говоря, я надеялась встретить здесь новых небожителей, более образованных и зрелых, чем Радлетты.

Эту счастливую близость, казалось, предвещали карточки профессора и миссис Козенс. На одно мгновение я почувствовала укол разочарования от факта, что они жили на Банбери-роуд, но потом мне пришло в голову, что умные Козенсы, должно быть, обнаружили большой старый дом в этом бесперспективном районе, который был построен когда-то по прихоти экстравагантного дворянина, пожелавшего разнообразить унылый пейзаж видом портиков, подъездов, карнизов с украшениями в стиле рококо и безупречными пропорциями здания.

Я никогда не забуду, как была счастлива в тот прекрасный день. Наконец, дом был полностью моим, рабочие уехали, появились Козенсы, в саду цвели нарциссы и во всю силу легких пел дрозд. Альфред взглянул на меня и, кажется, нашел мой внезапный прилив хорошего настроения иррациональным. Он всегда знал, что дом рано или поздно будет готов, и не метался, как я, между оптимистической уверенностью и черным скептицизмом. Однако, моя радость по поводу визиток скоро угасла.

— Это так ужасно, — рыдала я.

Я вопила потому, что не могла должным образом ответить на приглашение, наши собственные визитки еще не были готовы. Да, их обещали прислать на следующей неделе, но я должна была ответить сразу же, разве непонятно?

— На следующей неделе ответить будет не поздно, — сказал Альфред.

И вскоре я проснулась на рассвете в моей собственной постели в моей собственной спальне, отделанной по моему вкусу и отлично расположенной. И хотя это утро было очень холодным, и за окном лил проливной дождь, а я, так еще и не успев нанять прислугу, должна была вставать и готовить завтрак Альфреду, я не возражала. Он был моим собственным мужем, и заниматься кулинарией в собственной кухне было для меня райским наслаждением. Теперь я думала о новых счастливых дружеских отношениях, на которые я возлагала столько надежд. Но, увы, как это часто случается в жизни, все получилось не так, как я ожидала. Новые подруги появились у меня очень быстро, но они были весьма далеки от очаровательных сподвижниц моей мечты. Одной из них стала леди Монтдор, а другой Норма Козенс.

В то время я была не только очень молодой, мне едва исполнилось двадцать, но и очень наивной. До сих пор я поддерживала отношения только с членами моей семьи или другими девушками (одноклассницами или дебютантками) моего возраста, они были простыми и прямодушными, и я понятия не имела, какими сложностями может сопровождаться общение даже с людьми, которым я нравилась. Я по простоте душевной считала, что раз уж люди любят меня, я обязана любить их в ответ, и чувствовала моральное обязательство оправдать их ожидания, особенно, если это касалось пожилых людей. Сомневаюсь, что этим двум пожилым леди когда-нибудь приходило в голову, что они эксплуатируют мое время и энергию самым бесстыдным образом.

Однако, до рождения моих детей, я располагала достаточным временем для общения и была одинока. Оксфорд оказался местом, где общественная жизнь, вопреки моим ожиданиям, являлась исключительной привилегией целомудренных мужчин; интересные разговоры, вкусная еда и хорошее вино предназначались для собраний, где не было ни одной женщины; вся традиция являлась по сути монашеской, и общество жен считалось излишним. Я никогда бы добровольно не выбрала Норму Козенс своей близкой подругой, но все же предпочитала ее общество долгим часам в одиночестве, в то время как леди Монтдор действительно была глотком воздуха, может быть не особенно свежего, но это был воздух большого мира, раскинувшегося за пределами нашей обители, мир, где женщины считались чем-то большим, чем кухонная утварь.

Горизонты миссис Козенс тоже выходили за рамки Оксфорда, только в другом направлении. Ее девичья фамилия была Борели, и семья Борели была мне хорошо известна, так же как огромный елизаветинский дом ее деда, расположенный недалеко от Алконли. Они были самыми известными нуворишами в окрестности. Ее дедушка, теперь лорд Драерсли, сделал свое состояние на иностранных железных дорогах, потом он женился на дочери местного помещика и стал родоначальником огромной семьи, члены которой вырастали, женились и селились недалеко от Драерсли Мэнор. Они в свою очередь стали заметными фабрикантами, так что щупальца Борели распространились на большую часть Западной Англии. Казалось нет конца этим кузенам, тетям, дядям, братьям, сестрам Борели и их законным родственникам. Их внешний вид не отличался разнообразием, одни и те же черты, один и тот же взгляд белой морской свинки, та же приверженность спорту и сельскому образу жизни. Они редко выбирались в Лондон и уважали своих соседей в соответствии с традициями того времени за их нравственность, богатство и успехи в спорте. Они делали все, что должны делать сельские дворяне — заседали в судах и районных комитетах, гуляли с собаками, произносили проповеди и руководили церковным хором. Короче говоря, они были столпами сельской Англии. Дядя Мэтью, которому приходилось сталкиваться с ними в местных делах, ненавидел их всех скопом; в черных ящиках они были указаны общим именем Борели, не знаю почему. Однако, как Ганди, Бернард Шоу и лабрадор Лэбби они продолжали процветать, и никакого истребления Борели не предвиделось.

Моим первым опытом появления в местном обществе в качестве жены младшего дона был званый обед, данный в мою честь Козенсами. Профессор Пастырского богословия Козенс был научным руководителем Альфреда и имел, таким образом, важное значение в нашей жизни и влияние на карьеру Альфреда. Я догадывалась об этом, хотя Альфред не обсуждал эту тему со мной. В любом случае я была обеспокоена тем, чтобы иметь успех в обществе, стремясь выглядеть красиво, произвести хорошее впечатление и быть достойной своего мужа. Моя мать прислала мне вечернее платье от Мэйнбохера, казалось, специально предназначенное для такого случая, с белой гофрированной юбкой из шифона и верхом из черного шелкового джерси с высоким воротом и длинными рукавами. Оно дополнялось широким черным кожаным поясом. Вместе с моей единственной драгоценностью — алмазной брошью, которую прислал отец — оно выглядело и нарядным и удобным. Мой отец, кстати, остался глух к призыву леди Монтдор купить мне сельский дом и даже отказался увеличить мне приданое, ссылаясь на свое банкротство. Однако, он отправил мне чек и этот довольно красивый драгоценный камень.

Дом Козенсов не был экстравагантной прихотью дворянина. Это был просто плохой и некрасивый дом на Банбери-роуд. Дверь нам открыла самая настоящая магдалина. Я никогда раньше не видела продажных девиц, но сразу признала ее, как только взглянула в глаза. В холле она, широко улыбаясь, назвала нас чужими именами. Тем не менее, мы назвали себя, сняли наши пальто, после чего она открыла дверь и втолкнула нас, не назвав имен, в гостиную миссис Козенс. Вся эта сцена сопровождалась громким лаем четырех трясущихся терьеров. Я сразу увидела, что мое платье не будет иметь успеха. Позже Норма сообщила мне, указывая на одну из страшных оплошностей, которые я сделала тем вечером, что от меня как от новобрачной ожидали на моем первом обеде появления в моем свадебном платье. Но независимо от этого платье из джерси, даже парижское, было неприемлемо в высшем Оксфордском свете. Присутствовавшие здесь дамы были в кружевах или в марокене, с глубокими декольте и обнаженными руками. Платья были всех оттенков бежевого и казались почти одинаковыми. Это был холодный вечер холодного дня. В камине лежал кусок гофрированной бумаги, огонь не зажигали. Всем этим голым дамам, казалось, не было холодно, они не синели и не покрывались мурашками, как я, они даже ни разу не вздрогнули. Вскоре я узнала, что в чопорных Оксфордских кругах лето считается очень утомительным и жарким, зато зима была признана бодрящей; в межсезонье никто вообще не обращал внимания на термометр, холода они не чувствовали.

Без огня комната казалась совсем невеселой. Небольшой диван и несколько обитых тусклым кретоном стульев выглядели довольно мрачно. Трудно было представить себе, что кто-то, даже пресловутый Борели, в мебельном магазине мог усесться на такой стул и сказать: «Это самая подходящая мебель для моей гостиной». Кое-где у стен поблескивали хромированные держатели для ковра, но никакого ковра не было и в помине, всего несколько скользких половичков, стены покрыты блестящей краской, ни одной картины или гобелена, чтобы скрыть их неуютную пустоту. Миссис Козенс, чьи несколько помятые черты лица я помнила еще со времен охоты в Алконли, встретила нас довольно радушно; профессор выглядел тенью лорда Монтдора, продемонстрировав несколько приторную сердечность, которую я объяснила влиянием предмета, который он преподавал, возможно, так бы выглядел лорд Монтдор, стань он кардиналом. Присутствовали еще три пары, которым я была представлена, доны и их жены. Я была потрясена, увидев людей, среди которых мне предстояло жить. Они были довольно уродливы, не очень дружелюбны, но весьма колоритны. Еда, поданная на стол все той же магдалиной, была настолько ужасной, что я почувствовала внутреннюю потребность оправдать миссис Козенс, решив, что на кухне случилась неожиданная катастрофа. С тех пор я съела довольно много таких блюд, так что уже не помню точно, что это было, кажется, все началось с лукового супа и закончилось пережаренными сардинами на пересушенном тосте. Я запила это несколькими каплями белого вина. Я помню, что беседа не блистала остроумием, факт, отнесенный мной на счет плохой пищи; но теперь мне известно, что доны привыкли к плохому столу, зато с ними случается паралич в женском обществе.

Как только последний рыбий хвост был проглочен, миссис Козенс поднялась на ноги, и мы перешли в гостиную, оставив мужчин наслаждаться единственным хорошим пунктом меню — портвейном. Они появились только, когда пришло время идти домой. За кофе, сидя вокруг камина с гофрированной бумагой, дамы заговорили о леди Монтдор и свадьбе Полли. Оказалось, что, хотя все их мужья были хотя бы шапочно знакомы с лордом Монтдором, женщины не знали леди Монтдор, даже Норма Козенс, будучи членом влиятельной в графстве семьи, была в Хэмптон-парке только раз или два в связи с официальными событиями. Однако, все они говорили так, словно не только знали ее хорошо, но будто она дурно поступила с каждой из них. Леди Монтдор не была популярна в округе, причиной тому было то, что она воротила нос от местных оруженосцев с их женами, а так же от местных торговцев с их товарами, цинично импортируя гостей и продукты из Лондона. Всегда очень интересно и иногда неприятно бывает узнать, как отзываются люди о ваших знакомых. Поэтому я корчилась от любопытства и раздражения, сидя в углу дивана. Никто не спрашивал моего мнения, поэтому я сидела молча. Доминирующей мыслью дискуссии было то, что леди Монтдор, злая как черт, ненавидела Полли с тех самых пор, как она выросла, и, завидуя ее молодости и красоте, насколько это было возможно, оскорбляла и унижала ее, стараясь держать подальше от общества. Поэтому Полли, как только ей представилась возможность, бросилась в объятия дяди, чтобы покинуть злосчастный кров.

— Я знаю точно, что Полли (все они называли ее Полли, хотя никто не был с ней лично знаком) была почти обручена с Джойсом Флитвудом, но только на следующий день Рождества ему пришлось уехать из Хэмптона. Его собственная сестра рассказала мне. Леди Монтдор избавилась от него в один миг.

— Не так ли случалось и с Джоном Конингсби? Полли была в него безумно влюблена, и они обязательно поженились бы, если бы леди Монтдор не держала ушки на макушке.

— И в Индии тоже, это случалось несколько раз, как только Полли начинала интересоваться молодым человеком, он исчезал бесследно.

Они говорили так, словно леди Монтдор была всемогущей злой ведьмой из сказки.

— Она, знаете ли, ужасно ревновала к этой красоте, никогда не могла видеть, как люди восхищаются ее дочерью.

— Можно было подумать, что она хочет спрятать ее от всех.

— Страшно подумать, что зависть делает с людьми.

— Но я всегда слышала, что Дугдейл был любовником самой леди Монтдор.

— Конечно, был, поэтому она и представить не могла, что между ним и Полли может что-то случиться. Иначе она выдала бы бедную девушку за одного из тех молодых людей.

— Что за хитрая штучка, провернуть это под самым носом у матери и тетки.

— Я не думаю, что у нее был выбор. Но мне очень жаль бедного лорда Монтдора, он такой замечательный старик, а она столько лет вертела им, как хотела. Папа говорил, что она совершенно разрушила его карьеру, если бы не она, он стал бы премьер-министром и все такое.

— Но он был вице-королем Индии, — я наконец решилась подать голос.

Я была полностью на стороне леди Монтдор против этих противных женщин.

— Да, был. И все мы знаем, что из-за нее он чуть не потерял Индию, она нанесла там ужасный вред. У папы есть большой друг, индийский судья, вы бы слышали его рассказы! Ее грубость!

— Многие считают, что Полли вообще не дочь лорда Монтдора. Король Эдуард, я слышала…

— Теперь уже неважно, чей она ребенок, потому что он исключил ее из завещания. Теперь все получит какой-то американец.

— Австралиец, я слышала. Представьте себе австралийца в Хэмптоне, грустно думать об этом. И во всем виновата эта старая помпадурша.

Я пришла в ярость. Я была прекрасно осведомлена о недостатках леди Монтдор, я знала, что она иногда поступала дурно, но мне казалось, что люди, которые никогда не встречались с ней, не имеют права говорить о ней в таком тоне. Мне пришло в голову, что они делали это из смутной ревности и зависти, и что, если бы леди Монтдор уделила им хоть толику внимания, даровала хоть искру своего обаяния, они стали бы ее верноподданными подхалимами.

— Я слышала, она устроила ужасную сцену на свадьбе, — сказала жена дона, чей папа знал индийского судью. — Она так кричала, просто устроила истерику.

— Она так не делала, — сказала я.

— Откуда вы знаете?

— Потому, что я была там.

Они посмотрели на меня с сердитым любопытством, как будто я обязана была предупредить их заранее, и сменили тему, перейдя к болезням детей и проступкам прислуги. Я молча понадеялась, что на следующем обеде я встречу благородных, остроумных и интеллектуальных женщин из моей оксфордской мечты, если они вообще существовали.

По некоторым причинам Норма Козенс облюбовала мой дом и пользовалась каждым случаем, чтобы заглянуть ко мне во время своей ежедневной прогулки с терьерами. Она оказалась самым бесцеремонным человеком из всех, кого я когда-либо встречала. Ее разговор представлял из себя лекцию, критику и неисчерпаемый поток советов, но, в сущности, она была неплохой немолодой женщиной, доброй в глубине души и иногда оказывающей мне небольшие услуги. Я полюбила ее больше жен прочих донов, она была по крайней мере естественна, нетребовательна и любила детей. Все остальные были слишком вычурными и претенциозными, с извращенными современными идеями и ужасными детьми, которых они сбывали на руки няням. Норма представляла собой хорошо знакомый мне тип деревенский леди, несколько нелепой в академических кругах, но не глупой и, конечно, не гадкой. Во всяком случае, она была частью моей новой жизни, и я безропотно приняла ее.

Отношения с леди Монтдор были более трудными и требовательными. Она являлась в мой дом неожиданно и в неудобное время (в отличие от Нормы, приходившей строго по расписанию), постоянно держа меня в напряжении. Это было довольно легко, никто до сих пор не пытался сломить мою волю, поэтому в отличие от Полли я не умела противостоять ей, и меня было легко держать под каблуком. Даже Альфред на минуту поднял глаза от Пастырского богословия и заметил, что происходит. Он сказал, что не понимает моего поведения и удивлен моему терпению.

— Она тебе не нравится, ты все время на нее жалуешься, почему бы не сказать ей об этом, когда она снова приедет?

В самом деле, почему? Дело в том, что я никогда не могла побороть физического ощущения страха, который леди Монтдор вызывала во мне с детства. И хотя я теперь знала, что она из себя представляет, и не пыталась скрыть это знание — кумир был свергнут с пьедестала, идол рассыпался в прах — я все еще подчинялась ей. Когда Альфред предложил мне взбунтоваться против нее, я понимала, что это невозможно.

— О, нет, дорогой, я не думаю, что смогу так поступить.

Он пожал плечами и ничего не ответил. Он никогда не пытался влиять на меня и очень редко комментировал мои поступки и мою жизнь.

Тактика леди Монтдор заключалась в том, чтобы заходить ко мне без предупреждения либо по пути из Лондона либо во время ее экспедиций в Оксфорд за покупками, тогда она забирала меня с собой, чтобы быть у нее на побегушках и отслеживать ее список. Она занимала меня на час или два, как маленький ребенок, требуя полного моего внимания, а потом уезжала, оставив меня опустошенной и недовольной жизнью. Она чувствовала урон, нанесенный ее престижу, и, считая за слабость признаться в этом даже самой себе, нуждалась в моральном подтверждении «всего этого», чтобы компенсировать то падение, которое она пережила в глазах общества. Вероятно, мое беспрекословное подчинение давало ей некоторое удовлетворение, потому что ничем иным я не могу объяснить ее варварских набегов на мой бедный домик, в мою скучную и неприхотливую жизнь, которые она совершала, не сомневаясь в своем праве. Посещения членов семейства Радлетт становились праздниками. Радлетты производили на меня прямо противоположный эффект благодаря приему, известному в семье как «восторги».

— Фанни, туфли — откуда? Лилли и Скиннер? Мне тоже надо. И прекрасная новая юбка! Не новая? Давай посмотрим — с шелковой блузкой! Так красиво, тебе всегда везет, просто несправедливо.

— О, дорогая, почему мои волосы так не вьются? И такие ресницы впридачу — это несправедливо!

Эти восторги, которые я помнила с самого раннего детства, теперь были перенесены так же и на мой дом.

— Обои! Фанни, такая кровать не может быть настоящей. О, посмотрите на ковер — где ты его нашла? Нет! Мы тоже туда поедем. И новые подушки! Это несправедливо, так замечательный дом.

— Я рассказала, еда у Фанни! Всегда тосты! А не йоркширский пудинг! Почему мы не можем жить с Фанни всегда?

К счастью для моего душевного спокойствия, Джесси и Виктория приезжали ко мне всякий раз, как автомобиль отправлялся в Оксфорд, что случалось довольно часто; старшие заглядывали по пути в Алконли.

Как только я теснее познакомилась с леди Монтдор, я стала понимать, насколько монументальным был ее эгоизм. Она совершенно искренне не была способна думать о ком-либо, кроме себя, любую тему она ловко и тонко переводила на обсуждение собственной персоны. Единственное, что интересовало ее в людях, так это какое впечатление она на них производит, и она ни перед чем не останавливалась, чтобы это выяснить. Она без устали расставляла ловушки, в которые я по своей наивности была склонна попадать.

— Я полагаю, твой муж человек умный, по крайней мере, Монтклер мне так говорил. Конечно, очень жаль, что он так беден — я не могу видеть, как ты живешь в этой лачуге, она совершенно непригодна — но Монтдор считает, что у него есть будущее.

Она вломилась ко мне как раз во время чаепития, которое состояло из нескольких неудобоваримых печений и чайника на подносе даже без блюдец. Мы с моей горничной миссис Хетери были так заняты во второй половине дня, что я бросилась на кухню и наспех побросала на поднос все, что было под рукой. К сожалению, в тот день у меня не оказалось ни шоколадного торта, ни серебряного молочника к ее приходу, но так как я была неуклюжим новичком в домашнем хозяйстве, такие вещи случались со мной довольно часто.

— Это твой чай? Хорошо, дорогая, просто чашку чаю, пожалуйста. Он такой слабый, нет-нет, этого достаточно. Да, кстати, Монтдор говорил о твоем муже сегодня за ланчем с епископом. Они что-то у него читали и, кажется, были впечатлены, поэтому я предполагаю, что он действительно умен.

— О, он самый умный человек, которого я когда-либо встречала, — сказала я счастливо.

Я любила говорить об Альфреде, это было самым лучшим после того, как говорить с ним самим.

— Поэтому, конечно, я полагаю, что он считает меня глупой.

Она с отвращением посмотрела на черствое печенье и взяла одно.

— О, нет, он так не говорит, — пытаясь сообразить, почему Альфред никогда не выдвигал никакой версии ни за ни против.

— Я уверена, что он так думает. Не хочешь же ты сказать, что он не считает меня глупой?

— Очень умной. Просто он не считает вас интеллектуальным работником.

Хлоп! Я была в ловушке.

— Ах, вот как! Неинтеллектуальная.

Я сразу поняла, что она ужасно обиделась, и металась, пытаясь выбраться. Напрасно, я увязла по уши.

— Видите ли, он вообще считает, что женщины не способны к интеллектуальному труду. Одна на миллион, может быть. Вирджиния Вульф, возможно.

— Полагаю, он думает, что я ничего не читаю. Многие так думают, потому что я веду активный образ жизни и посвящаю себя другим. Конечно, я бы предпочитала сидеть в кресле и читать книги дни напролет, но в моем положении я не могу себе этого позволить, как видишь. Я никогда не читаю днем, это совершенно верно. Но ты с твоим мужем не знаете, что я делаю ночью. Я не сплю, почти совсем не сплю, и по ночам читаю целые тома.

Толстые старые выпуски «Татлера», догадалась я. Они хранились еще с довоенных времен, очень увлекательное чтение.

— Знаешь, Фанни, смешные маленькие люди могут все время читать книги, но мы с Монтдором в некотором смысле люди государственного масштаба, у нас есть обязательства, мы должны поддерживать традиции, это совсем другое дело. От нас многого ожидают, я думаю и надеюсь, что не зря. Не сомневайся, это тяжелая жизнь, очень трудная и утомительная, но иногда наши усилия вознаграждаются — люди получают возможность показать, насколько они признательны нам. Например, когда мы вернулись из Индии, дорогие наши граждане пронесли наш автомобиль по дороге. Действительно трогательно! У интеллектуальных людей не бывает таких моментов. Ну, — она встала, чтобы уйти, — человек живет и учится. Теперь я познакомилась с мнением интеллектуальных людей. Конечно, мое дорогое дитя, ты должна помнить, что все эти женщины-студентки внушают твоему мужу очень смешные представления о женском поле. Интересно, понимает ли он, что сюда приезжают только те, кто не может надеяться на что-то лучшее. Возможно, он считает их очень увлекательными — ведь его почти не видно в собственном доме, я заметила. — она распалялась все больше и больше. — И позволь дать тебе маленький совет, Фанни, может быть, стоит читать поменьше книг и постараться сделать свой дом более комфортным? Ты не обращаешь внимания на то, что люди ценят больше всего.

Она выразительно взглянула на печенье и вышла, не попрощавшись. Я была очень расстроена, что обидела ее так глупо и бестактно, и была уверена, что она никогда больше не приедет ко мне; как ни странно, вместо того, чтобы почувствовать облегчение, я роптала. Однако, у меня не было времени обдумать случившееся, почти сразу в дом вломились Джесси с Викторией.

— Только не печенье! Вики, смотри, какое вкусное. Разве наша Фанни не замечательная, всегда можно рассчитывать на что-нибудь вкусное. Моя любимая еда.

Миссис Хетери, обожавшая девочек, внесла свежезаваренный чай и торт Фуллера, вызвавший новые крики восторга.

— Миссис Хетери, вы просто ангел на грешной земле! Неужели Фуллер? Как вы можете себе это позволить, Фанни? У нас дома его не было со времен последнего финансового кризиса, хотя сейчас в Англии опять все хорошо. Когда туалетная бумага становится толще, и почтовая — тоньше, это всегда плохой признак, знаешь?

— Па приехал насчет проводов, поэтому он захватил нас с собой, всего на десять минут. Знаешь, у нас есть новая история про Сэди, слушаешь? Ну, Сэди рассказывала, что некоторые женщины перед рождением детей смотрят на Греза, чтобы дети были такими же хорошенькими, как на картине. И она сказала: «Вы никогда об этом не слышали, но, когда я была маленькой, в Саффолке родился ребенок с медвежьей головой. И что вы думаете, ровно за девять месяцев до этого на ярмарке показывали пляшущего медведя». А Вики сразу говорит: «Я могу это понять. Я всегда находила медведей очень сексуальными». Сэди подпрыгнула и сказала: «Ты ужасный ребенок, я совсем не это имела ввиду!». Тебе смешно, Фанни?

— Мы только что видели твою подругу миссис Козенс на прогулке. Как тебе повезло, столько новых друзей! Мы совсем никого не знаем, живем как леди из Шалота в полном уединении. Теперь, когда неблагодарная Полли вышла замуж, даже Дэви не приезжает. Кстати, мы получили открытку от неблагодарной Полли, но даже если она засыплет нас открытками, мы все равно никогда ее не простим.

— Откуда она пришла?

— Из Севильи, это в Испании.

— Она кажется счастливой?

— Разве люди кажутся несчастливыми, когда подписывают открытки? Разве на открытках не прекрасная погода и не все замечательно? Это была открытка с симпатичной девушкой Ла Макареной, и самое смешное, что эта Ла Макарена точь-в-точь похожа на неблагодарную Полли. Как думаешь, леди Монтдор смотрела на нее перед рождением Полли?

— Вы не должны называть Полли неблагодарной при мне, я ее очень люблю.

— Ну, мы подумаем. Мы, кстати, тоже ее любим несмотря на все. Может быть, через несколько лет мы ее простим, несмотря на ужасное предательство. Неужели она написала тебе письмо?

— Только открытки, — сказала я. — Одну из Парижа, одну из Сан-Жан-де-Люз. Полли никогда не любила писать письма.

— Интересно, понравилось ли ей в кровати с Безобразником, как она ожидала?

— Брак это не только кровать, — сказала я чопорно. — Есть и другие вещи.

— Вот пойди и скажи это Сэди. Слышу английский рожок, нам надо бежать, или он никогда нас больше не привезет. Мы обещали выйти до второго гудка. О, дорогая, нам пора возвращаться в безлюдные поля, как тебе повезло жить в таком хорошеньком домике и в таком блестящем городе. До свидания, миссис Хетери — торт!

Они все еще жевали его, когда бежали к машине.

— Заходите выпить чаю, — сказала я дяде Мэтью, который сидел за рулем своего новенького «волслея». Во время каждого финансового кризиса дядя покупал новый автомобиль.

— Нет, спасибо, Фанни, очень мило с твоей стороны, но моя чашка чая ждет меня дома. И ты знаешь, я никогда не захожу в чужие дома, если могу этого избежать. Прощай.

Он прикоснулся к своей зеленой шляпе под названием Терновник, которую всегда носил, и уехал. Моей следующей посетительницей была Норма Козенс, которая зашла на стакан хереса, но беседа с ней была так скучна, что не имею ни малейшего желания ее записывать. Это была смесь из абсцесса на пальце ее матери, фокстерьеров, плохо выглаженного белья, которое ее магдалина так и не научилась правильно складывать, австрийской фрау, на которую она хочет ее заменить, и которая в полтора раза дешевле и моей замечательной миссис Хетери, с которой мне так повезло, но за которой надо присматривать, потому что только новая метла чисто метет.

Я сильно ошиблась, когда решила, что леди Монтдор ушла из моей жизни навсегда. Меньше чем через неделю она вернулась снова. Как это принято за городом, дверь моего дома никогда не запиралась, и она никогда не трудилась звонить, а сразу входила в дом. Было без пяти минут час, и я была обречена разделить свою порцию лосося, которую заказала, решив себя побаловать, с ней.

— А где же твой муж? — она выказывала неодобрение моему браку, никогда не называя Альфреда по имени. В ее глазах он был мистер Неодушевленный предмет.

— У него ланч в колледже.

— Ах, да? Значит, ему не придется выносить мой неинтеллектуальный разговор.

Я боялась, что она опять взвинтит себя и все повторится снова, но сегодня леди Монтдор решила воспринимать мое неосторожное замечание как забавную шутку.

— Я рассказала Мерлину, что в Оксфордских кругах меня не считают интеллигентной, ты бы видела его лицо.

Когда миссис Хетери предложила рыбу леди Монтдор, она положила себе на тарелку оба куска. Не существовало никаких утомительных ограничений хорошего тона, которые побудили бы ее поделиться со мной, мне досталось немного картофеля и салата. Она была в достаточно хорошем настроении, чтобы заметить, что качество пищи в моем доме улучшается.

— Я хотела спросить тебя, — сказала она, — кто такая эта Вирджиния Вульф, о которой ты упоминала? Мерлин тоже говорил о ней у Мегги Гревилл.

— Она писательница, — ответила я, — серьезная романистка.

— Ясно. А так как она очень интеллектуальна, то, вероятно, не пишет ни о ком, кроме железнодорожных рабочих?

— Ну, нет.

— Я должна признаться, что, не будучи высоколобой, люблю книги о людях из общества.

— Она как раз написала очень увлекательную книгу о леди из общества, — сказала я. — Она называется «Миссис Деллоуэй».

— Возможно, тогда я ее прочитаю. О, я забыла, ты же думаешь, что я не умею читать. Не обращай внимания. У меня будет немного времени на этой неделе, ты можешь дать ее мне, Фанни? Отличный сыр, только не говори мне, что ты его покупаешь в Оксфорде.

Она была в необычайно хорошем настроении, потому что газеты предрекали падение испанского престола, и она наверняка уже предвкушала появление нескольких новых инфант в Монтдор-хаусе; кроме того, она необычайно наслаждалась всеми новостями из Мадрида. Она сказала, что герцог Барбаросса (это не могло быть именем, но она произнесла его именно так) раскрыл ей всю подноготную этой ситуации, и он должен обязательно рассказать это «Дейли Экспресс», где я несколько дней назад слово в слово прочитала все, что она мне так любезно поведала. Она снова вспомнила о миссис Деллоуэй перед уходом и ушла с экземпляром первого издания в руках. Я была уверена, что видела свою книгу в последний раз, но она принесла ее обратно на следующей неделе, заявив, что она сама должна написать книгу, так как сможет сделать это намного лучше.

— Не удалось прочитать, — сказала она. — Я действительно пыталась сделать это, но она слишком скучна. Я никогда не встречала в свете подобной женщины. А ты читала мемуары Великой княгини? Я не могу отдать тебе свой экземпляр, ты должна купить книгу для себя, дорогая Фанни, и это будет прекрасная помощь дорогой княгине. Она замечательная. В ней есть целая глава о нас с Монтдором в Индии, она останавливалась у нас во дворце вице-короля, знаешь ли. Она замечательно ухватила всю атмосферу, удивительно, она была там всего неделю, но даже я не написала бы лучше. Она описывает прием в саду, который я давала, визиты к рани в гареме, и она пишет, как много я сделала для этих несчастных индийских женщин, как они благодарны мне. Лично я считаю, что мемуары намного интереснее любого романа, потому что содержат только правду. Я, возможно, неинтеллектуальна, но я люблю читать о реальных вещах. Великая княгиня описывает подлинные истории, и если ты любишь историю, как я (только не говори своему мужу, он не поверит), если ты действительно любишь историю, ты должна интересоваться всей подноготной событий, и только такие люди как Великая княгиня могут нам ее рассказать. Это напомнило мне, Фанни, дорогая, что мне надо связаться с Даунинг-стрит. Я устраиваю ужин для Великой княгини, чтобы дать хороший старт ее книге, я не приглашаю тебя, это будет недостаточно интеллектуально, просто несколько политиков и писателей. Вот номер, Фанни.

В то время я экономила на каждой статье расходов, и у меня сложилось правило никогда не болтать по телефону даже с Алконли и тетей Эмили, если можно было отправить письмо, поэтому ее просьба была самой большой неприятностью, которую она могла мне причинить. После долгого ожидания на линии меня соединили с самим премьер-министром, после чего леди Монтдор завладела трубкой и говорила несколько веков, «пип-пип», отмеряющий трехминутные интервалы, раздавался раз пять, каждый раз вызывая у меня судороги агонии. Сначала она договаривалась о дате своего званого обеда, это заняло долгое время, пока он консультировался со своим секретарем в течение по меньшей мере двух «пип-пипов». Потом она поинтересовалась новостями из Мадрида.

— Да, — говорила она, — это был плохой совет, бедняжка («пип-пип»), я беспокоилась. Я видела Фредди Барбароссу вчера вечером, да, в «Клариджез», и он сказал мне: «У нас тут просто наводнение Дейли новостей и экспресс взглядов». Но мы с Монтдором очень переживаем о нашей дорогой инфанте, она наш близкий друг, о, премьер-министр, если бы вы могли узнать, мы были бы вам очень благодарны. Так вы будете? Знаете, у Великой княгини есть целая глава о Мадриде, очень актуально. Да, близкая родственница. Она описывает («пип-пип») королевский дворец в таких мрачных красках, я была там, великолепные закаты. Да, бедная женщина. О, она ненавидела их сначала, у нее были особые очки с черными стеклами от этого жестокого солнца. Вы слышали, куда они едут? Да, Барбара Барбаросса сказала мне, но мне интересно, почему они не едут сюда? Вы должны попытаться убедить их. Да, я вижу. Ну, поговорим позже обо всем, дорогой премьер-министр, не буду задерживать вас больше («пип-пип»), но мы увидимся с вами. Я тоже пришлю напоминание вашему секретарю, конечно. Прощайте.

Она повернулась ко мне, сияя, и сказала:

— Просто удивительно, какой эффект я произвожу на этого человека, он так трогательно меня обожает. Я иногда думаю, что такого я могла сделать ему, вообще ничего.

Она никогда не говорила о Полли. Сначала я предполагала, что причиной ее частых визитов ко мне было то, что я в ее сознании связана с Полли, и рано или поздно она захочет выговориться или даже использовать меня в примирении с дочерью. Однако я вскоре поняла, что Полли с Малышом умерли для нее, она не собиралась их больше использовать, Малыш никогда не сможет опять стать ее любовником, а Полли не восстановит ее реноме в глазах всего мира, она просто изгнала их из памяти. Ее визиты ко мне частично происходили от чувства одиночества и частично из-за того, что мой дом был удобно расположен на полпути из Лондона в Хэмптон, и она могла удобно использовать меня в качестве гардеробной, ресторана и телефонной будки. Было заметно, что она ужасно одинока. Каждый уик-энд она наводняла Хэмптон важными людьми, умными людьми, даже просто людьми, но, даже используя Великую Английскую Любовь к сельской жизни и ловко растягивая эти визиты с пятницы до вторника, она оставалась одна на два пустых дня в середине недели. Она все реже и реже ездила в Лондон. Она всегда предпочитала Хэмптон, где царила в одиночку, Лондону, где она сталкивалась с определенной конкуренцией, и жизнь там без Полли, развлекавшей ее, и Малыша, поддерживавшего ее социальные игры, становилась слишком скучной и бессмысленной.

Вероятно, именно скука заставила ее мысли обратиться в сторону Седрика Хэмптона, наследника лорда Монтдора. Они по-прежнему ничего о нем не знали за исключением простого факта его существования, который до сих пор считался совершенно излишним, поскольку «все это» за исключением Хэмптона должно было перейти к Полли. И, хотя с другой стороны, ее наследство стоило огромных денег, именно Хэмптон они любили больше всего. Я никогда ничего не слышала о наследнике от лорда Монтдора, но однажды мы с Линдой, решив уточнить его возраст, чтобы точно знать, можно ли будет выйти за него замуж, на цыпочках прокрались в библиотеку и, тяжело дыша, склонились над Книгой пэров, добираясь до нужного абзаца. «Генри, род. 187? жен. Дора, урожд. Стенли, Аннаполис Нов. Шотландия, ум. 1913, сын Седрик рожд. 1907». Возраст подходил вполне, но Новая Шотландия? Спешная консультация с атласом показала, что она находится отвратительно далеко за океаном. «Заокеанский остров Уайт», — заявила Линда, — «Нет, спасибо.» Морские бризы, конечно хороши для цвета лица, но они рассматривались нами как средство, в то время как целью являлось жить в столицах и являться в оперу в сиянии бриллиантов («Кто эта красавица?»). Новая Шотландия явно не подходила для подобных занятий. Нам не приходило в голову, что Седрик мог быть пересажен с родной пустоши в Париж, Лондон или Рим. Невежественный колониальный дикарь.

Думаю, леди Монтдор знала о нем еще меньше, чем мы. Она никогда не проявляла интереса к этим неподходящим людям из Канады, они были одной из тех неприятных вещей, которые предпочтительнее было игнорировать. Однако теперь, оставшись наедине со «всем этим», которое в один прекрасный день (а этот прекрасный день, по мнению лорда Монтдора, мог настать скоро) достанется Седрику, она подумала, что сможет развлечься, если увидит его. Как только в ее голове зародилась эта идея, она уже хотела, чтобы он был здесь сейчас, сию минуту, и приходила в ярость от неизбежных задержек. Седрика все никак не могли найти…Я была в курсе всех перипетий поиска, так как леди Монтдор не могла говорить больше ни о чем.

— Эта глупая женщина сменила адрес, — рассказывала она мне. — Адвокат Монтдора потратил уйму времени, пытаясь с ней связаться. Она несколько раз переезжала там, в Канаде. Странная фантазия. Наконец мы нашли ее последний адрес. Бесполезная трата денег. И теперь, видимо, Седрик вообще не с ней, он где-то в Европе. Очень странно, она не получала от него писем, теперь последуют новые задержки. О, дорогая, как же люди невнимательны, они не думают ни о ком, кроме себя.

Наконец, Седрика выследили в Париже («Просто из ряда вон, что канадцу делать в Париже? Я это не одобряю»). Приглашение в Хэмптон было отправлено, рассмотрено и принято.

— Он приедет через две недели во вторник. Я точно указала ему даты, я всегда так делаю при загородных визитах, это помогает избежать неловкости, люди точно знают, когда они должны уехать. Если он нам понравится, он сможет приехать снова. Теперь мы знаем, что он живет в Париже, это совсем близко. Но как ты думаешь, дорогая, что он там делает? Надеюсь, он не художник. Ну, мы постараемся научить его, как надо вести себя в обществе. Мы пошлем за ним в Дувр, чтобы он мог приехать прямо к обеду. Мы с Монтдором решили не переодеваться, так как у него скорее всего не будет вечернего костюма, и мы не хотим его смущать с самого первого визита, бедный мальчик.

Это было невероятной поступком для леди Монтдор, так как она обожала смущать людей, это было одним из ее любимых развлечений. Без сомнения, Седрик должен был стать ее любимой игрушкой до тех пор, пока не наступит неизбежное разочарование, поэтому ничто не было слишком хорошо для него, она была настроена очаровать его.

Я стала много думать о Седрике, меня интересовало, как он примет эту ситуацию, этот молодой человек с Запада, вдруг столкнувшийся с аристократической Англией периода упадка, с картонным графом, благородным и манерным, огромным роскошным домом, вышколенными слугами, атмосферой неисчерпаемого богатства. Я вспоминала, каким неестественным оно мне казалось в детстве, и ожидала, что он будет подавлен в равной степени. Однако, он мог почувствовать себя как дома рядом с леди Монтдор, тем более что она жаждала ему понравиться. В ней было что-то порывистое и почти детское, что могло согласоваться с его американским мировоззрением. Это было единственной надеждой, в противном случае, оказавшись слишком робким, он замкнется в себе. Из глубины моей памяти всплывали слова, связанные в сознании с Канадой: пиломатериалы, хижина, продолженная ставка[20] (ее когда-то предложил дядя Мэтью в дни своей бурной молодости, играя с Гарри Оуксом с Онтарио). Как же я сожалела, что не смогу присутствовать в Хэмптоне, когда этот Джек-золотоискатель прибудет застолбить свою заявку на эту хижину. Едва я произнесла это желание, оно было удовлетворено, леди Монтдор позвонила узнать, смогу ли я приехать вечером; она подумала, хорошо бы пригласить еще кого-нибудь из молодежи, когда приедет Седрик. Как заметил Альфред, награда нашла своего героя.

— Если ты рассчитывала на награду, то я с тобой солидарен. Я возражал только потому, что думал, ты течешь по течению и уступаешь старухиным прихотям, не имея скрытого мотива. Это я считал деградацией. Но если ты работала по найму, — добавил он, с неодобрением глядя на меня, — то заслужила хотя бы приглашение.

За мной прислали автомобиль. Прибыв в Хэмптон, я сразу поднялась наверх, где приняла ванну и переоделась в соответствии с инструкциями горничной. Я ни разу не ночевала в Хэмптоне со времени моего замужества. Зная, что Альфред не захочет ехать, я всегда отказывалась от приглашений леди Монтдор, но моя спальня все еще оставалась знакома до мелочей. Ничего не изменилось, на полках красного дерева стояли те же книги, что я читала в течение двенадцати лет, то есть больше половины моей жизни: романы Роберта Хитченса и Локка, Наполеон, лорд Розбери, «Дом радости» Эдит Уортон, Лаура Ричардс, «Дракула» и книги по дрессировке собак. Под ними на комоде красного дерева стоял бронзовый японский чайник с рельефом из кувшинок. На стенах помимо двух рисунков, о которых Дэви отозвался с таким пренебрежением, висели картина Морланда «Фермерский рынок», акварель Ричмонда с пожилым господином в клетчатой юбке и пейзаж Толедо маслом кисти то ли Малыша, то ли леди Монтдор. Их стили были практически неразличимы. Это была их ранняя работа, которая висела здесь лет двадцать. Эта комната напоминала мне материнское лоно, отчасти потому, что была такой теплой, мягкой, красноватой, закрытой от всего мира, а отчасти из-за овладевшего мною навязчивого желания вырваться из нее на волю. Одеваясь в тот вечер, я размышляла, как прекрасно быть по-настоящему взрослой замужней женщиной и не бояться незнакомых людей. Я еще побаивалась лорда Мерлина или Наместника Уэдхема, но это был не панический беспочвенный ужас, а скорее разумное благоговение перед мудрыми старейшинами.

Одевшись, я спустилась в Длинную галерею, где лорд и леди Монтдор сидели по обе стороны камина в своих обычных позах, но в совсем не обычном умонастроении. Оба они, особенно леди Монтдор, сильно нервничали и с тревогой оглянулись, когда я появилась у дверей, а потом заметно расслабились, увидев, что это всего лишь я. Я подумала, что с точки зрения постороннего, а тем более провинциала с американского континента, они представляют внушительное зрелище. Утонченный лорд Монтдор в домашней зеленой бархатной куртке с белоснежными волосами и точеными чертами лица и леди Монтдор в безвкусном платье из шелкового крепа, слишком величественная, чтобы беспокоиться о такой мелочи, как одежда. В черно-белом платье с единственной драгоценностью — огромным кольцом, сиявшем на ее старческой руке — она сидела в своей обычной позе, расставив колени, прочно утвердив на полу ноги в туфлях с большими пряжками и сложив руки на коленях.

— Мы велели зажечь огонь, — сказала она. — Возможно, он замерзнет в автомобиле. — это тоже было необычно для нее, объяснять свои поступки, каждому в ее доме полагалось быть довольным всем, что она делает. — Как ты думаешь, мы услышим мотор, когда он подъедет? Как правило, его хорошо слышно при западном ветре.

— Я думаю, что услышим, — ответила я довольно бестактно. — Я все слышу.

— О, мы тоже не глухие. Покажи Фанни то, что мы приготовили для Седрика, Монтдор.

Он протянул мне небольшую книгу в зеленом кожаном переплете, стихи Грея.

— Если посмотришь надпись на форзаце, — сказал он, — то увидишь, что она посвящена моему деду покойным лордом Пальмерстоном в день рождения отца Седрика, они, очевидно, тогда ужинали вместе. Мы считаем, что это должно его порадовать.

Я надеялась, что так и случится. Я вдруг почувствовала острую жалость к этим двум старикам и всей душой желала, чтобы визит Седрика порадовал и подбодрил их.

— Грей должен быть известен в Канаде, он сродни квебекским Вульфам.

В красной гостиной послышались шаги, хотя двигателя мы не слышали. Лорд и леди Монтдор встали перед камином, когда дворецкий открыл дверь и объявил:

— Мистер Седрик Хэмптон.

Раздался тихий треск, сине-золотая вспышка пронеслась над паркетом, и человек-стрекоза уже стоял на коленях на меховом коврике перед Монтдорами, протянув к ним длинные белые руки. Это был высокий и тонкий молодой человек, гибкий как девочка, в ярко-синем костюме с волосами цвета латунной дверной ручки. Его сходство с насекомым усиливали круглые очки из синего стекла в золотой оправе. У него была чудесная улыбка, совершенно расслабленный и счастливый, стоя на коленях, он по очереди одарил этой улыбкой каждого их них.

— Ничего не говорите, — произнес он, — всего одно мгновенье. Просто позвольте мне посмотреть на вас, прекрасные гармоничные люди.

Я сразу поняла, что леди Монтдор полностью удовлетворена. Она сияла от удовольствия. Лорд Монтдор бросил на нее быстрый взгляд, чтобы проверить, как она воспринимает ситуацию, после чего засиял отраженным светом.

— Добро пожаловать в Хэмптон, — сказала леди Монтор.

— Это прекрасно, — ответил Седрик, плавно поднимаясь на ноги. — Могу только сказать, что совершенно опьянен новыми впечатлениями. Англия намного красивее, чем я себе представлял (почему-то я никогда н считал Англию красивой страной), этот романтичный дом — настоящая сокровищница, и, прежде всего, вы — двое самых красивых людей, которых я когда-либо видел.

Он говорил с довольно забавным акцентом, ни французским ни канадским, каким-то особенным, произнося все буквы более тщательно, чем англичане. Он говорил как бы сквозь улыбку, которая то угасала, то снова вспыхивала, но никогда не исчезала совсем.

— Не снимите ли очки? — сказала леди Монтдор, — Я хочу видеть ваши глаза.

— Позже, дорогая леди Монтдор, чуть позже. Когда я справлюсь с моей ужасной парализующей застенчивостью. Они защищают меня, как маска, и придают уверенности в себе, когда я начинаю нервничать. В маске я не боюсь ничего, я хотел бы, чтобы жизнь была вечным маскарадом, леди Монтдор, вы не согласны? Я бы очень хотел знать, кем был Человек в Железной маске, не так ли, лорд Монтдор? Помните ли вы, как Людовик XVIII, впервые увидев герцогиню Ангулемскую после Реставрации, спросил, не рассказал ли ей Людовик XVI, кем был Человек в Железной маске? За одно это я готов обожать Людовика XVIII.

Леди Монтдор кивнула в мою сторону:

— Это наша кузина и ваша дальняя родственница, Седрик, Фанни Уинчем.

Он взял мою руку и пристально глядя в лицо произнес:

— Я счастлив нашему знакомству, — как будто так оно и было на самом деле.

Он снова повернулся к Монтдорам и сказал:

— Я так счастлив оказаться здесь.

— Мой дорогой мальчик, мы тоже счастливы. Вы должны были приехать сюда раньше — мы и понятия не имели — мы думали, что вы живете в Новой Шотландии.

Теперь Седрик смотрел на большой французский стол.

— Странно, — произнес он, — удивительное совпадение, леди Монтдор. Вы, вероятно, не поверите, но во Франции, там, где я часто живу, есть совершенно такой же стол. Еще сегодня утром в Шевр Фонтейн я опирался на такую же столешницу.

— Что за Шевр?

— Шевр Фонтейн, дом в месте слияния Сены и Уазы.

— Полагаю, это достаточно большой дом, — сказала леди Монтдор, — раз там стоит такой стол.

— Несколько больше главного корпуса Версаля, и с гораздо большим количеством воды. В Версале всего семьсот bouche[21] (как будет bouche по-английски?), у нас в Шевр их тысяча пятьсот, и они все время играют.

Был объявлен ужин. Седрик задерживался около некоторых предметов обстановки, с любовью касался их и бормотал:

— Вейсвейлер — Буль — Каффиери — Якоб. Как вы собрали эти сокровища, лорд Монтдор, это такая редкость?

— Мой прадед (ваш пра-пра-дедушка), сам наполовину француз, собирал это всю свою жизнь. Кое-что он купил при распродаже королевской мебели после революции, а некоторые предметы пришли через семью его матери, урожденной Монтдор.

— Невероятно, — прошептал Седрик. — Первозданный вид, как при Людовике XV. В Шевр нет ничего подобного. Так прекрасны могут быть только драгоценности.

Теперь мы были в маленькой столовой.

— Он привез их в Англию и построил дом для них.

Лорд Монтдор был доволен энтузиазмом Седрика, он любил свою французскую мебель, но редко встречал в Англии людей, разделяющих его вкусы.

— Фарфор с шифром Марии-Антуанетты восхитителен. В Шевре мы можем предложить мейсенский фарфор, который она привезла с собой из Вены. У нас там есть много ее вещей, бедняжки.

— Кто там живет? — спросила леди Монтдор.

— Я, — ответил он небрежно, — когда хочу пожить в провинции. — В Париже у меня есть прекрасная квартира, просто райский уголок. — Седрик произнес это слова с особым чувством. Леди Монтдор часто использовала это выражение, но придавала ему другой смысл. — На первом этаже отеля Помпонн. Вы его видели? Чистейший Людовик XIV. Совсем крошечная, знаете ли, но в ней есть все необходимое — спальня с кроватью и банкетный зал. Вы должны приехать и остановиться у меня, дорогая леди Монтдор, вы будете спать в моей комфортабельной спальне, а я в зале. Обещайте мне, что приедете.

— Мы должны ее увидеть. Хотя я не очень люблю Францию, люди там так несерьезны. Я предпочитаю немцев.

— Немцы! — воскликнул Седрик искренне, перегнувшись через стол и глядя на нее сквозь очки. — Легкомыслие немцев пугает даже меня. У меня есть один немецкий друг в Париже, более легкомысленного существа, леди Монтдор, не найдете на всем свете. Должен вам сказать, его легкомысленность причинила мне много боли.

— Я надеюсь, вы заведете себе здесь нескольких подходящих друзей, Седрик.

— Да, я жажду этого всей душой. Но, может быть, моим первым английским другом станете вы, дорогая леди Монтдор?

— Я думаю, вы должны называть нас тетя Соня и дядя Монтдор.

— В самом деле? Как это мило, как я счастлив оказаться здесь — вы, тетя Соня, словно изливаете потоки счастья вокруг себя.

— Да, это так. Я живу для других, иногда это так печально. Дело в том, что люди не всегда это ценят, они так эгоистичны.

— О, да, очень эгоистичны. Я всю свою жизнь был жертвой эгоизма людей. Этот немецкий друг, о котором я уже упоминал, его эгоизм превзошел все пределы. Как я страдал!

— Неужели? — казалось, леди Монтдор очень порадовал этот факт.

— Юноша по фамилии Клюгг. Я надеюсь не вспоминать о нем, пока я здесь. Теперь, леди Монтдор, дорогая тетя Соня, окажете ли вы мне честь после ужина? Покажете ли ваши драгоценные камни, я просто вижу, как вы сияете в них.

— Мой дорогой мальчик, они в сейфе. Не думаю, что я еще когда-нибудь одену их.

— О, не говорите «нет», не качайте головой. Как только я увидел вас, я не могу думать ни о чем другом, вы должны выглядеть в них поистине великолепно. Миссис Уинчем (ведь вы же миссис, не так ли? Да, да, я точно могу сказать, что вы не старая дева), когда вы в последний раз видели тетю Соню в драгоценностях?

— Это было на балу… — я неловко замялась, затрудняясь назвать имя, которое здесь никогда не упоминали.

Но Седрик спас меня от смущения, воскликнув:

— Бал! Тетя Соня, как бы я хотел видеть вас на балу. Я так хорошо представляю вас на всех великолепных английских приемах, коронациях, балах, в Аскоте, в Хенли. Что такое Хенли? Все равно — я вижу вас в Индии, верхом на слоне, как богиню. Как они, должно быть, боготворили вас там.

— Ну, знаете, они действительно это делали — откликнулась леди Монтдор радостно, — это было довольно трогательно. Но, честно говоря, мы это заслужили, мы очень много сделали для них, думаю, могу сказать, что именно мы указали место Индии на карте. Вряд ли кто-то из наших друзей слышал об Индии, пока мы туда не поехали.

— Я в этом уверен. Какую замечательно увлекательную жизнь вы ведете, тетя Соня! Надеюсь, вы вели журнал, когда были на Востоке? Пожалуйста, скажите «да», я обожаю их читать.

Это был действительно удачный выстрел. Они и в самом деле заполнили огромный фолиант, на кожаном переплете которого была вытеснена графская корона и заголовок «Страницы индийского дневника М и С.М.»

— Это своего рода альбом, — сказал лорд Монтдор. — Отчеты о наших поездках по стране, фотографии, рисунки Сони и нашего… э… нашего родственника, благодарственные письма от раджей, индийская поэзия в наших переводах — «Молитва вдовы перед сати», «Смерть старого погонщика слонов» и так далее. — она трогала нас до слез.

— О, я должен прочитать все это, каждое слово, я просто не могу дождаться!

Леди Монтдор сияла, она много раз пыталась подвести своих гостей к «Страницам индийского дневника», как лошадей на водопой, и видела, как они пятятся назад едва смочив губы. Ни один человек прежде не жаждал с таким нетерпением увидеть его.

— Теперь вы должны рассказать нам о своей жизни, мой мальчик, — сказала леди Монтдор. — Когда вы покинули Канаду? Ваши близкие по-прежнему живут в Новой Шотлании?

— Я жил там до восемнадцати лет.

— Мы с Монтдором никогда не были в Канаде. Конечно, мы однажды прожили месяц в Нью-Йорке и Вашингтоне, мы даже видели Ниагарский водопад, но нам пришлось срочно вернуться. Мне очень жаль, было бы очень трогательно увидеть вас в детстве, но мы с Монтдором ничего не могли поделать, у нас были свои обязанности. Конечно, это было давно, лет двадцать пять назад, но, полагаю, Новая Шотландия мало изменилась?

— Счастлив сказать, что милосердная природа позволила подняться густому туману забвения между мной и Новой Шотландией, вряд ли я что-то о ней помню.

— Какой вы странный мальчик, — снисходительно сказала она, но туман забвения ее вполне устраивал, последнее, что она хотела бы слушать, это скучные воспоминания о семейной жизни Седрика в Канаде. Все это, несомненно, следовало забыть, и особенно тот факт, что у Седрика когда-то была мать. — Итак, вы приехали в Европу, когда вам исполнилось восемнадцать?

— Да, и сразу в Париж. Мой опекун банкир отправил меня учиться некоторым тонкостям этого ужасного банковского дела, но я очень скоро забыл о нем. Мне не пришлось работать в Париже, благодаря любезности моих друзей.

— Действительно смешно. Я всегда считала французов скупыми.

— Конечно, но не всех. По общему признанию мои потребности скромны, просто их приходится удовлетворять снова и снова.

— И каковы ваши потребности?

— Мне нужно видеть вокруг себя красивые вещи и красивых людей, которые разделяют мои взгляды. И если говорить о красивых людях, тетя Соня, вы покажете после обеда свои драгоценности? Нет, нет, пожалуйста, не отказывайте.

— Ну, хорошо, — сказала она. — А теперь, Седрик, не снимите ли вы очки?

— Наверное, я смогу. Да, я уверен, что моя застенчивость совсем прошла.

Он снял очки, и теперь смотрел на нас, слегка улыбаясь. Это были глаза Полли, огромные, синие и пустые. Они удивили даже меня, думаю, Монтдоры были просто сражены ими, хотя леди Монтдор сказала только:

— Любой человек скажет, что вы настоящий Хэмптон, Седрик. Пожалуйста, никогда не надевайте эти ужасные очки снова.

— Мои очки? Специально созданные ван Клиффом для меня?

— Я терпеть не могу очки, — ответила леди Монтдор твердо.

Наконец горничной леди Монтдор выдали ключи от сейфа и велели достать все шкатулки. После обеда мы вернулись в Длинную галерею, оставив лорда Монтдора с его портвейном, но в сопровождении Седрика, который, вероятно, не знал об английском обычае задерживаться в столовой и следовал за леди Монтдор, как собака. Карточные столы были заставлены лотками голубого бархата, каждый из которых содержал парюры с крупными и красивыми драгоценными камнями. Седрик испустил счастливый крик и сразу приступил к делу.

— Во-первых, дорогая тетя Соня, — сказал он, — это платье здесь совершенно не годится. Дайте подумать, ах, да — он сорвал кусок красной парчи с фортепиано и очень ловко задрапировал его на ней, заколов на плече огромной бриллиантовой брошью. — У вас есть что-то из косметики в сумочке, дорогая? И гребень?

Леди Монтдор пошарила в сумочке и достала маленький тюбик дешевой губной помады и зеленую расческу.

— Ах, вы озорница, — приговаривал он, колдуя над ее лицом. — Только губы! На данный момент ничего больше не требуется. Мы просто подчеркнем красивую форму вашей головы. Итак, смотрите! — он подвел ее к зеркалу на стене.

Она была в восторге, эффект был действительно впечатляющим.

— Теперь моя очередь, — сказал он.

Хотя на леди Монтдор не осталось клочка ткани, не закрытой бриллиантами, их было еще много в шкатулках на столах. Он скинул пиджак, воротник и галстук, распахнул ворот рубашки и застегнул на шее богатое ожерелье из сапфиров и бриллиантов, потом завернул еще один кусок шелка в виде тюрбана и воткнул в него алмазное перо. При этом он болтал, не переставая.

— Вы действительно должны ухаживать за своим лицом, тетя Соня.

— Что?

— Питательный крем. Я покажу вам. У вас такое замечательное лицо, но им пренебрегали, не заботились, оно голодало. Мы начнем ухаживать за ним прямо сейчас. Вы увидите, что все можно поправить. Дважды в неделю вы должны спать в маске.

— В маске?

— Да в маске. Это довольно трудно, к утру вы будете похожи на Командора из «Дон Жуана», поэтому утром вам нельзя будет ни улыбаться ни говорить, пока вы ее не смоете. Вам придется даже игнорировать телефонные звонки, для меня это было невыносимо, но так надо.

— О, мой дорогой мальчик, я не понимаю, что это за маска. И что скажет Гриффит?

— Если Гриффит ваша горничная, то она ничего не заметит. Они никогда ничего не замечают. Зато все вокруг заметят вашу красоту, когда исчезнут эти морщинки.

Они были настолько поглощены друг другом и самими собой, что не заметили пришедшего из столовой лорда Монтдора. Он некоторое время посидел в своей любимой позе, прижав друг к другу кончики пальцев и глядя на огонь, и очень скоро побрел спать. За несколько месяцев после брака Полли он превратился в старика, он усох, его одежда висела на нем мешком, его голос дрожал и жаловался. Прежде чем уйти, он передал Седрику книгу стихов, которая была принята с очаровательной улыбкой признательности. Однако, Седрик не стал ее раскрывать и, когда лорд Монтдор скрылся с глаз долой, резво обернулся к жемчугам. Я уже была беременна и чувствовала сонливость после обеда. Я взглянула на картину лихорадочной деятельности и последовала примеру лорда Монтдора.

— Спокойной ночи, — сказала я, делая шаг к дверям.

Они с трудом отвлеклись, чтобы ответить. Теперь они стояли рядышком перед зеркалом с лампой у ног, счастливо улыбаясь своим отражениям.

— Как вы думаете, что лучше — это или это? — спрашивал один.

— Так намного красивее, — отвечал другой, не глядя.

Время от времени они обменивались драгоценностями. («Передайте мне рубины, дорогой мальчик», «Могу я взять изумруды, если вы закончили с ними?»), теперь у него на голове сияла тиара с розовыми бриллиантами, драгоценности лежали вокруг них на столах, стульях и даже на полу.

— Я должна сделать одно признание, Седрик, — сказала леди Монтдор прежде, чем я покинула комнату. — Мне очень нравятся аметисты.

— О, я тоже люблю аметисты, — ответил он, — если это большие темные камни в оправе из алмазов. Они удивительно подходят друг к другу.

На следующее утро, когда я зашла к леди Монтдор попрощаться, я обнаружила Седрика в ее бледно-лиловом шелковом капоте, сидящим на уголке ее кровати. Оба они втирали в лицо крем из большой розовой банки. Он пах очень приятно и, конечно, принадлежал ему.

— И после этого, — рассказывал он, — до конца своей жизни (а умерла она только на днях) она носила густую черную вуаль.

— И что же он сделал?

— Он разослал свои карточки по всему Парижу с одной надписью: «Тысяча сожалений».

С момента, когда Монтдоры впервые увидели Седрика, больше никогда не поднимался вопрос о его дальнейшем пребывании в Хэмптоне, его приняли раз и навсегда. Они раскрыли ему свои сердца и почти сразу полюбили его даже сильнее, чем любили Полли с самого ее детства. Огромная пустота, образовавшаяся в их душе после ее отъезда, снова была заполнена человеком, способным дать им больше тепла и внимания, чем она. Седрик мог толково обсуждать с лордом Монтдором предметы искусства, наполнявшие Хэмптон. У него имелся огромный запас сведений о французском антиквариате, хотя в общепринятом смысле слова он был не образован, плохо читал, был не в состоянии произвести простейший расчет и с любопытством узнавал о многих элементарных предметах. Он был одним из тех людей, кто воспринимает мир через слух и зрение, его интеллект, вероятно, был не развит, но его любовь к красоте была совершенно подлинной. Библиотекарь Хэмптона был поражен его библиографическими знаниями. Оказалось, что Седрик мог по переплету книги угадать, кем и когда она была издана, библиотекарь заявил, что Седрик знает о французских изданиях восемнадцатого века даже больше, чем он сам. Лорд Монтдор редко встречал людей, способных так вдумчиво и увлеченно обсуждать его любимые комоды и столы, и им с Седриком было приятно проводить над ними целые часы. Конечно, он души не чаял в Полли, она была зеницей его ока чисто теоретически, но никогда не могла составить ему компанию на практике.

Что до леди Монтдор, в течение следующих нескольких месяцев счастье совершенно преобразило ее, Седрик взял процесс ее трансформации в свои руки и добился невероятных результатов. Так же как Малыш (в те времена, когда имел на нее влияние) заполнил ее время светским общением и живописью, Седрик увлек ее совершенствованием собственной внешности, и это хобби более удовлетворяло ее эгоизм. Пластические операции, лекарства для похудения, упражнения, массаж, диета, голубые ополаскивания для ее седых волос, розовые банты и алмазные цветы в синих кудрях, она была совершенно поглощена этим. Я видела ее все реже и реже, но при каждой встрече она выглядела все более и более модной и неестественной. Ее движения, раньше такие тяжеловесные, стали живыми и по-птичьи изящными. Теперь она никогда не ставила обе ступни на землю, а садилась, закинув ногу на ногу. Ноги, подвергаясь ежедневному массажу и горячим обертываниям, постепенно утратили почти всю плоть и стали чуть толще косточек. Ее лицо было отменно натянуто и накрашено и смотрелось аккуратно, как личико миссис Чаддерсли Корбетт, и она самостоятельно научилась улыбаться так же очаровательно, как Седрик. «Я наношу, как она выразилась „последний штрих“, когда вхожу в комнату, — рассказал он мне. — Я научился этому из одной старой книги по этикету, там писали о необходимости веселой улыбки на лице. Надо, чтобы кто-нибудь рассказал об этом лорду Алконли».

Леди Монтдор до сих пор не прилагала ни малейшего усилия, чтобы выглядеть моложе, чем она была, она оставалась верна стилю короля Эдуарда, глядя с чувством собственного превосходства на маленьких умненьких субтильных существ вроде миссис Чаддерсли Корбетт и ей подобных; Седрик произвел в ней революционные перемены. На мой взгляд они не были успешными, потому что леди Монтдор пожертвовала своей внушительной внешностью, не став действительно красивой, но, несомненно, усилия, которые она прилагала, доставляли ей много радости.

Мы с Седриком стали хорошими друзьями, он навещал меня в Оксфорде так же, как леди Монтдор, и я должна сказать, что его общество было для меня гораздо приятнее, чем беседы с ней. В последние месяцы моей беременности и после рождения ребенка он сидел со мной по несколько часов, и я чувствовала себя с ним совершенно свободно. Я могла при нем заниматься шитьем или починкой белья, не заботясь, как я при этом выгляжу, словно он был одним из моих кузенов Радлеттов. Он был добрым, вдумчивым и ласковым, как очаровательная подруга, даже лучше, поскольку наша дружба не была омрачена тенью ревности. Позже, когда я восстановила фигуру после рождения ребенка, я начала одеваться и ухаживать за собой с целью получить одобрение Седрика, но обнаружила, что при средствах, которыми я располагала, это не имело никакого смысла. Например, когда я с успевала переодеть шелковые чулки, когда ждала его, он сразу замечал, что они от «Эллистон» 55-го размера; это было все, что я могла себе позволить, поэтому оказалось более разумным придерживаться «Лилу». Однажды он сказал мне:

— Знаете, Фанни, в вашем случае не имеет никакого смысла покупать дорогую одежду. Вы как член королевской семьи, моя дорогая, одинаково выглядите в любой одежде.

Я была не очень довольна этим открытием, но знала, что он прав. Я никогда не смогла бы выглядеть модно, даже прилагая титанические усилия, как леди Монтдор, с моими жесткими волосами и круглым лицом. Я помню, как моя мать во время одного из своих редких визитов в Англию привезла мне жакет из алого сукна от Скиапарелли. Мне он казался совершенно неинтересным за исключением бирки на подкладке, и я старалась как можно чаще выставлять его на всеобщее обозрение, чтобы все вокруг знали, откуда он. Я носила его дома вместо кардигана, когда в дверь позвонил Седрик и первое, что он сказал, было:

— Так, так, теперь мы одеваемся у Скиапарелли? Что же будет дальше?

— Седрик, как вы могли узнать?

— Моя дорогая, всегда можно узнать. Вещи имеют свое лицо, если не закрывать на них глаза. Просто я лучше подготовлен, чем вы; Скиапарелли — Ребу — Фаберже — Вионне — де Люк — я могу определить их с первого взгляда. Значит, здесь недавно побывала ваша злая матушка-Скакалка?

— Разве я сама не могла купить его для себя?

— Нет, нет, моя любовь, вы экономите, чтобы воспитать двенадцать прекрасных сыновей. Разве вы позволите себе двадцать пять фунтов за курточку?

— Не говорите! — воскликнула я. — Двадцать пять фунтов за это?

— Уверен, что угадал.

— Как глупо. На один фунт можно купить килограмм одежды.

— А сколько ярдов холста пошло на Фрагонара? Сколько досок красного дерева и сафьяновых шкур надо израсходовать, чтобы превратить их в кушетку? Искусство не измеряется ярдами и килограммами. Но я должен предупредить вас, Соня будет здесь через минуту в поисках чашки крепкого чая. Я взял на себя смелость и хочу передать миссис Хетери (она просто прелесть, обожаю ее) булочки с корицей.

— А чем сейчас занимается леди Монтдор? — спросила я, начиная судорожно убирать комнату.

— Прямо сейчас, сию минуту? Она у Паркера покупает мне подарок на день рождения. Это будет большим сюрпризом для меня, но я зашел к Паркеру подготовить почву, и очень удивлюсь, если это окажется не «Каталог Аккермана».

— Не думала, что вы интересуетесь английской мебелью, — сказала я.

— Более-менее. Провинциально, но очаровательно. Сейчас я заинтересовался «Каталогом Аккермана», это такая забавная книга, я кое-что скопировал из нее на днях, когда мы с Соней ездили к лорду Мерлину, и я бы очень хотел иметь ее. Думаю, так оно и случится. Соне нравится делать мне подарки, кажется, она хочет поставить меня на якорь в Хэмптоне. Я не виню ее, ее жизнь, должно быть, была слишком скучна до моего приезда.

— Но вы теперь привязались к нам? — спросила я. — Мне кажется, вы целиком принадлежите Парижу, я не могу представить, чтобы вы остались здесь навсегда.

— На самом деле, я тоже не могу представить, моя дорогая, но новости из Парижа не слишком хороши. Я рассказывал вам, не так ли, что оставил моего немецкого друга Клюгга присмотреть за моей квартирой. И что же я узнаю? На прошлой неделе приехал Барон на грузовике и забрал всю мою мебель, оставив бедного Клюгга спать на голых досках. Полагаю, он мог даже не заметить, потому что спал непробудным пьяным сном, но пробуждение будет для него большим сюрпризом. А я, между тем, в трауре по моим комодам. Людовик XV — парные — такое маркетри — такие бронзы, достойны музея. Похищены! В один черный день Барон вывез все.

— Что за Барон? — спросила я.

Я уже знала все о Клюгге, бессовестном, отвратительном, пьяном немце, за исключением того, почему Седрик мирился с его капризами, но Барон был новым персонажем. Однако, Седрик, не ответил. Он лучше, чем кто бы то ни было умел уклоняться от вопросов, когда не хотел отвечать.

— Просто еще один друг. В первый свой вечер в Париже я пошел в Оперу, и я не солгу, моя дорогая, когда скажу, что все глаза были устремлены на меня, даже бедные артисты оглядывались на меня со сцены. Так вот один глаз принадлежал Барону.

— Пара глаз, хотите сказать, — поправила я.

— Нет, моя дорогая, один. Он носил повязку, чтобы выглядеть более зловещим и интригующим. Никто не догадывается, как я ненавижу баронов, я чувствую себя просто королем Джоном, когда думаю о них.

— Но, Седрик, я не понимаю, как он мог взять и забрать вашу мебель?

— Как он мог? Действительно, как? Увы, он на это способен. Мой Савоннери, мой Севр, мой Сангинес, все мои сокровища похищены, я совсем пал духом, потому что, хотя они не могут сравниться с сокровищами Хэмптона, только я знаю, как я любил свои вещи, как выбирал и покупал их. Но должен признать, Буль в Хэмптоне бесподобен, самый лучший, какой я видел, даже в Шевре нет ничего, равного ему. А вы были у нас после того, как мы начали чистить бронзы? О, вы должны приехать. Я научил моего друга Арчи отвинчивать накладные детали, чистить их аммиаком, заливать кипятком из чайника, чтобы они высыхали сразу и не успевали позеленеть. Он занимается этим целыми днями, когда он закончит, все буде сиять, как пещера Аладдина.

Этот Арчи был хорошим симпатичным юношей, водителем грузовика, которого Седрик подобрал вместе с его грузовиком у ворот Хэмптона.

— Скажу по секрету, моя дорогая, это был удар грома, когда я впервые увидел его. Это когда любовь приходит раньше, чем сам это осознаешь.

— Это очень приятно, — ответила я вероломно, — особенно, когда она взаимна.

Арчи навсегда оставил свой грузовик и поселился в Хэмптоне. Леди Монтдор была от него в восторге. «Так удобно, — говорила она, — очень разумно со стороны Седрика было пригласить его. Седрик всегда делает такие оригинальные вещи».

Седрик продолжал:

— Но вы можете найти нашего Буля отвратительным, Фанни. Я знаю, что вы предпочитаете свет и цвет, в то время как мне нравится блеск богатства. Сейчас мы очень разные, но вы изменитесь со временем. У вас действительно хороший вкус, Фанни, в один прекрасный день он созреет.

Это правда, в то время я, как и многие молодые женщины, предпочитала светлые оттенки и яркие цвета. Французская мебель с ее литыми бронзовыми деталями (которые Седрик называл бронзами), вычурными линиями и идеальными пропорциями была намного выше моего понимания, в то время как гобелены Людовика XIV, которых было так много в Хэмптоне, казались слишком темными и душными. Я откровенно предпочитала веселый ситчик.

Переговоры Седрика с миссис Хетери дали отличные результаты, и даже леди Монтдор не проявила желания обругать мой чай, который подали строго к ее приходу. Став счастливой, она стала значительно добродушнее к попыткам смиренных созданий вроде меня, проявлять гостеприимство. Ее появление снова повергло меня в шок, хотя я уже успела привыкнуть к ее сияющей улыбке, гибким движениям и несколько поредевшим бледно-голубым локонам, напоминавшим младенческие кудри. Но чтобы она днем была без шляпы и повязывала голову клетчатыми лентами!? Она была одета в простое, но отлично сшитое серое пальто и юбку, и, когда она быстро вошла в залитую солнцем комнату и движением плеч сбросила пальто, под ним обнаружилась пикейная блузка и по-девичьи тонкая талия. Стояла теплая весенняя погода, и я знала, что они вместе с Седриком постоянно принимают солнечные ванны в специально построенной беседке, в результате ее кожа приобрела неприятный желтый цвет и была густо пропитана кремом, чтобы предотвратить появление тысяч микроскопических морщинок. Ее ногти были покрыты темно-красным лаком и выглядели лучше, чем раньше, когда были коротко подстрижены и не всегда безупречно чисты. Старомодные кольца с огромными бриллиантами в золотой оправе исчезли. Им на смену появились рубиновые и изумрудные кабошоны[22] в оправе из бриллиантов, бриллиантовые серьги в форме моллюсков закрывали мочку уха, а более крупные алмазы блестели в паре модных брошей у горловины. Эффект был ошеломляющим. Но хотя ее внешность кардинально изменилась, внутренняя суть осталась прежней, и сияющая улыбка («последний штрих») сопровождалась инспектирующим взглядом сверху-вниз.

— Это ваш ребенок так ужасно кричит, Фанни?

— Да, обычно он не плачет, но сейчас у него режутся зубки.

— Бедняжка, — сказал Седрик, — не отвести ли его к дантисту?

— Ну, у меня есть для вас подарок на день рождения, Седрик. Это не совсем сюрприз, Паркер сказал, что вы наверняка захотите ее получить. Книга называется «Каталог Аккермана» или что-то такое.

— Неужели Аккерман, в самом деле? — воскликнул Седрик, сжав руки под подбородком. — Как вы добры ко мне. Но как вы догадались? Где вы его нашли? Но, дорогая, вы не верите в сюрпризы. Подарок в день рождения действительно должен быть сюрпризом. Я не могу заставить Соню проникнуться истинным духом дня рождения. Фанни, что с этим можно поделать?

Я подумала, что Седрик совершил маленькое чудо. Леди Монтдор была известна тем, что не делала подарки вообще, ни на дни рождения, ни на Рождество, не отступая от своего правила даже ради обожаемой Полли, хотя лорд Монтдор пытался исправить этот недостаток. Но она осыпала дарами, иногда очень ценными Седрика, я догадывалась, что она пытается таким образом выразить ему свою благодарность.

— Но у меня есть для вас настоящий сюрприз, тоже книга, купленная в Лондоне, — сказала она, наивно глядя на него.

— О, нет! — повторил он. Кажется, он знал и об этом сюрпризе тоже. — Я не буду спокоен ни секунды, пока не узнаю, что это за книга. Но все равно не говорите.

— Вам придется подождать до завтра.

— Предупреждаю вас, моя дорогая, завтра я разбужу вас в шесть. А сейчас покончим с чаем, нам пора возвращаться. Я тороплюсь увидеть, что сделал Арчи с теми бронзами. Он делает по одному Булю в день, и у меня есть предательская мысль, а вдруг он прикрутит к комоду какую-нибудь деталь от своего грузовика? Что скажет дорогой дядя Монтдор, если наткнется на Буль с шестеренками посреди своей Длинной галереи?

Какой удачной мыслью со стороны Монтдоров было вспомнить о Седрике и пригласить его в Хэмптон. Он совершенно очаровал и загипнотизировал их, все, что бы он ни сделал, казалось им совершенством.

Появление Седрика в Хэмптоне вызвало серьезные волнения во внешнем мире. Лондонское общество не скоро получило возможность составить о нем свое мнение, потому что это был год Великой Депрессии. Вернее, Седрик и Депрессия прибыли почти одновременно, и леди Монтдор, хотя сама и не пострадала, считала в те дни Лондон слишком скучным и не хотела держать Монтдор-хаус открытым. Чехлы с мебели были сняты только в двух комнатах для лорда Монтдора, когда он хотел посетить Палату лордов. Леди Монтдор и Седрик никогда не останавливались там, они иногда ездили в Лондон, но только на один день. Она больше не собирала большое общество в Хэмптоне, она заявила, что люди теперь могут говорить только о деньгах, это слишком скучно, но я думала, что она хотела как можно дольше сохранить Седрика для одной себя.

Вся округа, однако, гудела и сплетничала о Седрике. Надо ли упоминать, что дядя Мэтью с первого же взгляда определил, что слово «каналья» устарело и совершенно не подходит к нынешней ситуации. Упоминания о Седрике сопровождались таким рычанием и зубовным скрежетом, каких никогда не удостаивался Малыш Дугдейл, дело доходило даже до вздутия вен на шее и апоплексического хрипа. Все черные ящики в Алконли были освобождены от пожелтевших записок, пылившихся там годами, и в каждом из них теперь лежал новый листок с именем Седрика Хэмптона, тщательно выписанным черными чернилами. Однажды даже случилась ужасная сцена на платформе в Оксфорде, где Седрик покупал экземпляр «Вога» в книжном киоске. Дядя Мэтью, ожидавший там поезда, случайно заметил, что швы на пальто Седрика позорно отделаны контрастным кантом. Это было слишком даже для его самообладания. Он вцепился в Седрика и начал трясти его, как крысу. По счастью подошел поезд, после чего дядя Мэтью, жертва железнодорожной паники, оставил Седрика и бросился искать свой вагон. «Вот уж никогда не думал, — как сказал потом Седрик, — что покупка журнала „Вог“ может оказаться таким опасным приключением. Но это того стоило, там прекрасный обзор весенней коллекции». Дети, однако, были влюблены в Седрика и бесились от ярости, что я не позволяю им видеть его в своем доме, но тетя Сэди, которая вообще редко на чем-либо настаивала, торжественно попросила меня держать их подальше друг от друга, и ее слово было для меня законом. Кроме того, с высоты своего положения жены и матери я тоже считала его общество неподходящим для юных леди и перед его визитами принимала все меры предосторожности, чтобы он не попался в возможную засаду около моего гаража. Дядя Мэтью редко разделял мнение своих соседей по любому вопросу. Он презирал любые авторитеты, а они в свою очередь обнаружили, что его симпатии и антипатии не подчиняются законам логики, как у уравновешенных Борели. Но в отношение Седрика все они были единодушны. Хотя Борели не принадлежали к мизантропам чистой воды, как дядя Мэтью, у них были собственные предрассудки, например все они «не могли одобрить» у себя дома иностранцев, хорошо одетых женщин и лейбористской партии. Но чего он не одобряли во всем мире, так это «эстетов — вы знаете, эти ужасные женственные существа — анютины глазки». Но когда и без того не любимая всеми леди Монтдор поселила анютины глазки Седрика под своей крышей, и когда до них дошло, что он надолго станет их соседом, и довольно важным — будущим лордом Монтдором, ненависть поселилась в их душах. В то же время они проявляли болезненный интерес к каждой детали его жизни, этими деталями снабжала их Норма, которая получала их, стыдно признаться, от меня. Распахнутые в ужасе глаза Нормы и ее глубокие вздохи так щекотали мне нервы, что я не пропускала ни одной подробности, которая могла раздразнить ее и привести в бешенство Борели.

Вскоре я узнала, что самым раздражающим фактом для них явилось откровенное счастье леди Монтдор. Все они были рады браку Полли, даже те люди, от которых она могла ожидать сочувствия, например, родители молодых дочерей, но даже они с видом самодовольного удовлетворения говорили: «Она это заслужила». Они ненавидели ее и были рады увидеть ее падение. Казалось, теперь последние дни этой злой женщины, которая никогда не приглашала их к себе в дом, должны были быть до самой кончины омрачены горем и страданиями. Занавес был поднят для последнего акта, партер занят взволнованными Борели, приготовившимися наблюдать агонию и распад, шествие похоронной процессии за катафалком, спуск в склеп, последний луч света. Послышалась приглушенная барабанная дробь, но что это? На залитую лучами софитов сцену выпрыгнула леди Монтдор, гибкая, как молодая кошка, с развевающимися голубыми волосами в сопровождении гадкого содомита из Парижа, и исполнила перед ними дикое и страстное танго. Неудивительно, что они были шокированы.

С другой стороны, размышляла я, было великолепно, что новое состояние дел так увеличивало сумму человеческого счастья. Эгоистичная старуха, которая по общему мнению не заслуживала ничего, кроме болезней и смерти (а кто их не заслуживает в конце жизненного пути?), выигрывает огромный приз, помолодев и обретя новый интерес к жизни; очаровательный мальчик, великий поклонник роскоши и красоты, немного продажный (но кто из нас не таков, когда подворачивается возможность?), чья жизнь до сих пор зависела от прихоти Баронов, внезапно и навсегда приобретает двух любящих родственников и огромное наследство; водитель грузовика Арчи из холодных ночей в кабине грузовика и грязной работы под ним вдруг оказывается в теплой комнате среди позолоченной бронзы; Полли выходит замуж за любовь всей своей жизни; Малыш женится на юной красавице. Итого пятеро счастливых людей, и все же Борели были возмущены. Они истинные враги человеческой расы, считала я, раз так ненавидят счастье.

Я высказала все это Дэви, и он слегка поморщился.

— Я бы хотел, чтобы ты не шла на поводу у людей, считающих Соню старухой у края могилы, ей чуть больше шестидесяти, — сказал он, — знаешь, она всего на десять лет старше Эмили, твоей тети.

— Дэви, она на сорок лет старше меня, она должна казаться мне старой. Бьюсь об заклад, люди на сорок лет старше тебя тоже покажутся тебе старыми, признай это.

Дэви признал. Он так же согласился, что приятно видеть людей вокруг себя счастливыми, хотя сделал оговорку, что это касается только людей, которые нам нравятся. И хотя он был в значительной степени расположен к леди Монтдор, это не касалось Седрика.

— Тебе не нравится Седрик? — я была поражена. — Как же так? Я очень люблю его.

Дэви ответил, что в отличие от меня, бутона английской розы, Седрик явился из другого мрачно-гламурного мира, с которым он достаточно познакомился во время своих скитаний по миру, прежде чем встретил тетю Эмили, и видел достаточно таких «седриков».

— Тебе повезло, — сказала я. — У меня не было возможности их видеть, и, если ты считаешь, что я нахожу Седрика мрачно-гламурным, то ты держишься не за тот конец палки, дорогой Дэйв. Он кажется мне милой подружкой.

— Не милая подружка, а белый медведь-тигр-пума — животное, которое нельзя приручить. В конце концов оно всегда выпустит свои когти. Вот подожди, Фанни, золотое сияние бронзы скоро померкнет, и Соня переживет разочарование куда горшее, чем все прежние. Не хочу пророчествовать, но я слишком часто видел такие вещи.

— Я тебе не верю. Седрик слишком любит леди Монтдор.

— Седрик, — ответил Дэви, — любит только Седрика. Он явился из джунглей, и как только она перестанет его устраивать, он разорвет ее на части и скроется в чаще лиан, запомни мои слова.

— Ну, тогда хоть Борели будут довольны.

В гостиную вошел Седрик и Дэви начал прощаться. Я решила, что после всех тех ужасных вещей, которые он наговорил о Седрике, он не сможет держаться с ним просто и сердечно. Хотя очень трудно было не быть сердечным с этим обаятельным Седриком.

— Я не увижусь с тобой, Фанни, — сказал Дэви, — пока не вернусь из своего круиза.

— О, вы собираетесь в круиз? Какая прелесть. Куда? — спросил Седрик.

— За солнцем. Заодно прочитаю несколько лекций о минойской цивилизации.[23]

— Мне жаль, что тетя Эмили не едет с тобой, — сказала я. — Ей бы это тоже пошло на пользу.

— Она не двинется с места до самой смерти Зигфрида, — ответил Дэви.

Когда он ушел, я спросила Седрика:

— Как вы думаете, он заедет навестить Полли и Малыша на Сицилии? Это было бы очень интересно.

Седрик был очень заинтересован, но его интерес имел мало общего с Полли.

— Роковая любовь так скучна и так преувеличена литераторами, но теперь я вижу, что в реальной жизни она может быть любопытна. Когда вы в последний раз слышали о них, Фанни?

— Несколько месяцев назад, и то это была всего лишь открытка. Я буду ужасно рада, если Дэви увидит их, он привезет удивительную историю. Мы действительно должны услышать, что он расскажет о них.

— Соня никогда не упоминала ее при мне, — задумчиво сказал Седрик. — Никогда, ни разу.

— Это потому, что она никогда не думает о ней.

— Я тоже так считаю. Неужели Полли настолько лишена индивидуальности, что оставила после себя такой слабый след?

— Индивидуальность? — переспросила я. — Не знаю. Дело в том, что в Полли главным является ее красота.

— Опишите ее.

— О, Седрик, я описывала ее сотни раз. — это забавляло меня, но я хотела его подразнить. — Ну, как я часто говорила вам раньше, она настолько красива, что трудно обращать внимание на то, что она говорит и что делает, просто хочется сидеть и смотреть на нее.

Седрик пригорюнился, как всегда, когда я так говорила.

— Красивее меня?

— Вы на нее похожи, Седрик.

— Вы так говорите, но вы же смотрите на меня. Напротив, вы очень внимательно слушаете, глядя в окно.

— Она очень красивая! Как вы, но больше, — твердо сказала я. — Это можно понять, только увидев ее.

Это было сказано только из любви к правде, а не для того, чтобы огорчить бедного Седрика и заставить ревновать. Он, как и Полли, был очень красив, но не являлся непреодолимым магнитом для глаз.

— Я знаю, почему, — сказал он. — Это все из-за моей бороды, из-за этого ужасного бритья. Я сегодня же закажу в Нью-Йорке специальный воск, вы не можете представить себе, Фанни, как это больно. Но результат того стоит.

— Не беспокойтесь об этом, — возразила я. — Дело не в бритье. Вы не будете красивы, как Полли. Леди Патриция тоже была на нее похожа, но не была такой, как она. В Полли есть что-то необыкновенное, что я не могу объяснить. Просто это есть.

— Что такого необыкновенного в ней может быть, кроме бороды?

— Леди Патриция тоже была довольно безбородой.

— Вы ужасны. Не обращайте внимания, я все-таки это сделаю. Люди вечно пялятся на мою щетину, как сумасшедшие из Новой Шотландии. Как вам повезло, Фанни, не родиться красавицей. Вы никогда не будете мучиться тем, как вы выглядите.

— Ну, спасибо, — сказала я.

— Ох, долгие разговоры о Полли делают нас такими неприятными собеседниками. Давайте перейдем к Малышу.

— О нем много не расскажешь. Малыш стар, сед и отвратителен.

— Сейчас вы не правы, Фанни, дорогая. Слушать описание людей интересно только, если оно правдиво. Я видел фотографии Малыша, их полно в книгах у Сони: Малыш играет Diablo, Малыш в обмотках на войне, Малыш около полкового знамени. Я не знаю, каким он стал после Индии, потому что его последние фотографии есть только в «Страницах нашего индийского дневника», но это было всего три года назад, и Малыш был восхитителен. Я обожаю этот тип — коренастый, с привлекательными глубокими морщинами на лбу, такой надежный.

— Надежный?!

— Почему ты так сильно его не любишь, Фанни?

— Потому, что у меня от него бегут мурашки по спине. И еще он такой сноб.

— Мне это нравится, — сказал Седрик. — Я такой же.

— Такой сноб, что живые люди недостаточно хороши для него. Ему надо выкапывать мертвых, я имею ввиду знаменитых мертвецов. Он постоянно роется в мемуарах, чтобы выяснить, кто что сказал о его дорогой герцогине Дино или о драгоценной леди Бессборо. Он бесконечно разматывает родословные, он знает все, что связано с королевскими семьями и всякими подобными вещами. Затем он пишет о них книгу, после чего можно подумать, будто они являются его личной собственностью.

— Я так и предполагал, — сказал довольный Седрик. — Красивый ухоженный мужчина — мне это нравится. Талантливый и одаренный — еще лучше. Его вышивки действительно прекрасны, а десятки звезд, выигранных в сквош, достойны самого Дуанье, пейзажи оригинальные и смелые.

— Пейзажи с гориллами?

— С гориллами?

— С лордом и леди Монтдор, или кем-нибудь еще.

— Ну, очень оригинально и смело изображать мою дядю и тетю в виде горилл, я бы не рискнул. Думаю, Полли просто счастливица.

— Борели предполагали, что именно вы женитесь на Полли, Седрик.

— Очень глупо с их стороны, дорогая. Достаточно один раз взглянуть на меня, чтобы понять, насколько это маловероятно. Что еще Борели говорят обо мне?

— Седрик, может быть вам следует однажды приехать и встретиться с Нормой? Я просто мечтаю увидеть вас вместе.

— Спасибо, нет, дорогая.

— Но почему? Вы всегда спрашиваете, что она говорит о вас, а она спрашивает, что говорите вы. Вам лучше сесть рядышком на диван и поговорить без посредников.

— Дело в том, я полагаю, что она будет слишком напоминать мне о Новой Шотландии, тогда мое прекрасное настроение слетит с меня, как под порывами ветра в бурю. Плотник в Хэмптоне тоже напоминает мне о Новой Шотландии, не спрашивайте, почему, но это так, и я вынужден невежливо отворачиваться от него, когда прохожу мимо. Париж лучше всего подходил мне все эти годы, там нет ни намека на Канаду, возможно поэтому я мирился с Бароном все эти годы. Барон настолько специфичен, что мог бы жить в любой стране, но только не в Новой Шотландии. Зато Борели там так и кишат. Я не хочу встречаться с ними, мне достаточно знать, что они говорят и что думают обо мне.

— Так вот, Норма полна новых впечатлений, она вылила их на меня, когда я выходила за покупками и встретила ее. Оказывается, вы вчера ехали из Лондона вместе с ее братом Джоком, и теперь она не может говорить ни о чем другом.

— Ах, как интересно. А как он понял, что это был я?

— По множеству примет. По очкам, по канту на пальто, по имени на бирке чемодана. Вы не способны оставаться анонимным, Седрик.

— О, хорошо.

— По словам Нормы, он находился в состоянии паники. Сидел, глядя одним глазом на вас, а другим на дверь купе, потому что ждал, что вы наброситесь на него в любую минуту.

— О, небеса? А как он выглядит?

— Вы должны знать. Вы были совершенно одни после Ридинга.

— Ну, дорогая, я помню только ужасного усатого маньяка в углу. Я его особенно хорошо запомнил, потому что думал, какое счастье не родиться таким, как он.

— Думаю, это и был Джок. Рыжий и бледный.

— Так вот они какие, эти Борели? И вы считаете, что люди часто заигрывают с ним в поездах?

— Он сказал, что вы бросали на него гипнотические взгляды сквозь очки.

— Дело в том, что на нем был очень симпатичный твид.

— И поэтому вы попросили его снять ваш чемодан с полки в Оксфорде?

— Нет, нет. Просто чемодан был довольно тяжелый, а носильщика не было, как всегда. Во всяком случае, он был очень мил, так что все в порядке.

— Да, и теперь он просто в ярости от своего поступка. Говорит, вы загипнотизировали его.

— О, бедняжка, мне так знакомо это чувство.

— Что вы везли, Седрик? Он говорил, что чемодан весил почти тонну.

— Ничего особенного, — сказал Седрик. — Кое-какие мелочи для лица. Совсем немного, в самом деле. Я нашел крем новой формулы, должен его вам показать, кстати.

— И теперь все они говорят: «Если он запал даже на старого Джока, то неудивительно, что он так вьется вокруг Монтдоров».

— Но с какой стати я должен виться вокруг Монтдоров?

— Ради завещания и жизни в Хэмптоне.

— Моя дорогая, Шевр Фонтейн в двадцать раз красивее Хэмптона.

— И вы могли бы вернуться туда прямо сейчас, Седрик? — спросила я.

Седрик бросил на меня горестный взгляд и продолжал:

— Но в любом случае, я бы хотел, чтобы люди понимали, что нет никакого смысла пытаться пролезть в завещание — это того не стоит. Знаете, у меня есть один друг, который ровно один месяц в году жил у своего старого дядюшки в Сарте, чтобы попасть в завещание. Для него это была сущая пытка, потому что он знал, что человек, который ему очень нравился, не будет все это время верен ему в Париже. И вообще, Сарт сам по себе очень мрачен, знаете ли. Но все равно, он был прикован к нему, как раб к галере. И что же происходит? Дядя умирает, мой бедный друг наследует дом, и теперь сидит там словно живой мертвец, ведь он столько лет своей юности потратил, чтобы заполучить его. Вы понимаете мою логику. Это порочный круг, а во мне нет ничего порочного. Дело в том, что я люблю Соню, поэтому я остаюсь здесь.

Я поверила ему. Седрик жил сегодняшним днем. Не похоже на него было беспокоиться о таких вещах как завещание; если бы можно было представить себе человека с мировоззрением кузнечика в траве, лилии в поле, это был бы Седрик.

Дэви, вернувшись из своего круиза, позвонил мне и сказал, что приедет на обед рассказать о Полли. Я подумала, что Седрик тоже захочет услышать все из первых рук. Дэви всегда лучше выступал перед полной аудиторией, поэтому я позвонила в Хэмптон, и Седрик принял приглашение с удовольствием, а потом спросил, не сможет ли он остаться у меня на ночь или две.

— Соня уехала на эту оранжевую диету с апельсиновым соком. Я не слишком возражал, потому что знаю, она будет жульничать. Дядя Монтдор сейчас в Лондоне, а мне одному дома грустно. Я хотел бы прогуляться с вами и провести несколько серьезных экскурсий по Оксфорду, на которые у меня никогда не остается времени из-за Сони. Это будет очаровательно, Фанни, спасибо, дорогая. Итак, через час.

Альфред как раз был очень занят, и я была в восторге от возможности заполучить Седрика на два дня. Я очистила палубу, предупредив тетю Сэди и моих друзей из бакалавриата, что буду занята в следующие два дня. Дэви прибыл первым.

— Седрик уже едет, — сказала я, — так что мы не должны начинать без него.

Я видела, что его просто распирает от новостей.

— О, Седрик, это ужасно, Фанни. Почему это чудовище все время крутится у тебя в доме, он что, живет здесь? И что Альфред думает о нем?

— Сомневаюсь, что Альфред даже знает его в лицо. Пойдем посмотришь на моего ребенка, Дэви.

— Извините, если я опоздал, мои милые, — сказал Седрик, влетая в гостиную. — Но по дорогам Англии невозможно ездить из-за пешеходов. Почему все дороги запружены эти твидовыми стариканами?

— Это полковники, — ответила я. — Разве французские полковники не выходят на прогулку?

— Почти нет. Им для этого почти всегда не хватает ноги или даже двух. Подозреваю, что французские войны значительно кровавее английских, хотя знаю одного полковника, он иногда прогуливается по антикварным лавочкам.

— Чем же они занимаются?

— Понятия не имею, дорогая. Вы еще не начали о Малыше, не так ли? О, как вы добры. Я говорил с Соней по телефону. Она на пороге изгнания, кажется, ее застали за кражей ужина у медсестер. Ее строго пожурили и обещали отправить домой, если она сделает это снова и добудет хоть кусочек незаконной пищи. Только представьте себе, совсем без ужина, только стакан апельсинового сока. Бедняжка проснулась от запаха лососины. Конечно, она выскользнула из комнаты и схватила одну тарелку, ее поймали с лососем под халатом. Я рад был узнать, что она успела съесть большую часть, прежде, чем ее поймали. Дело в том, что она была совершенно деморализована, найдя в книге посетителей ваше имя, Дэви. Она вскрикнула и сказала: «Но он просто живой скелет, что он делал здесь?» А они сказали, что вы приезжали, чтобы прибавить в весе. В чем смысл?

— Смысл в здоровье, — сказал Дэви нетерпеливо. — Терять слишком много жира вредно, это должен знать даже ребенок. Но Соня не выдержит диеты ни дня, у нее совершенно отсутствует самодисциплина.

— Я тоже так думаю, — ответил Седрик. — Но тогда как нам избавиться от этих килограммов? Обертывания, может быть?

— Мой дорогой, посмотрите, сколько килограмм она уже потеряла, она такая худая, разве можно похудеть еще?

— У нее еще есть немного на бедрах, достаточно сделать тест с трикотажной блузкой и юбкой. И еще немного на ребрах, совсем крохотная складочка. Кроме того, они сказали, что апельсиновый сок отлично очищает кожу. О, я надеюсь, она продержится еще несколько дней, ради нее самой, вы же знаете. Она сказала, что один пациент дал ей адрес кондитерской в деревне, где подают девонширский чай, но я умолял ее быть осторожной. После сегодняшнего промаха за ней будут наблюдать, и еще одна ошибка окажется смертельной, как вы считаете, Дэви?

— Да, они безумно строги, — согласился Дэви. — Но иначе в этом нет никакого смысла.

Мы уселись за стол, и я попросила Дэви начинать его историю.

— Возможно, я должен начать с того, что не считаю их вообще счастливыми.

Я знала, что Дэви никогда не склонен был смотреть на мир сквозь розовые очки, но он говорил так серьезно и уверенно, что я сразу ему поверила.

— О, Дэви, не говори так. Это так страшно.

Седрик, который не знал и не любил Полли, и которому было безразлично, счастлива ли она, сказал:

— Дэви, дорогой, вы слишком торопитесь. Повествование начинается отсюда: вы сошли с корабля на пристань…

— Я сошел на пристань в Сиракузах, предварительно предупредив их из Афин, что приеду на один вечер, и они встретили меня на набережной с деревенским такси. У них нет собственного автомобиля.

— Важная деталь. Как они были одеты?

— Полли в простом синем платье из хлопка, а Малыш в шортах.

— Так ты видел колени Малыша? — сказала я.

— С ними все в порядке, — ответил Дэви, как обычно заступаясь за Безобразника.

— А что же Полли? Красивая?

— Уже не такая красивая, — Седрик радостно встрепенулся, услышав эту новость, — и раздражительная. Ей ничего не нравится. Ненавидит иностранцев, не может выучить язык, жалуется, что служанка крадет ее чулки.

— Вы опять торопитесь, мы все еще в такси, вы не можете переходить к чулкам. Как далеко они от Сиракуз?

— В часе езды, в очень красивом месте. Вилла расположена на юго-восточном склоне с видом на оливковые деревья, виноградники и зонтичные сосны. Банальный средиземноморский вид, но он никогда не может надоесть. Они наняли дом с мебелью и с прислугой и непрерывно на него жаловались, это занимает все их мысли, в самом деле. Я согласен, что там не очень уютно зимой, отопления нет, камины дымят, ванна никогда не бывает горячей, из окон дует и так далее. Итальянские дома рассчитаны на теплую погоду, а на Сицилии зимой бывает холодно. Внутри довольно отвратительно, шторы цвета хаки[24] и мореный дуб удручают, если пробыть в помещении слишком долго. Но в это время года там идеально, можно жить на террасе под крышей из винограда и бугенвиллий. Я никогда не видел такого прекрасного места — повсюду огромные кадки с геранью, божественно.

— О, мой дорогой, я просто влюбился в это место. Жаль, что мы не можем уезжать туда иногда.

— Я так и делаю, я люблю Сицилию. Думаю, что они были разочарованы, — продолжал Дэви, — мне показалось, они очень тоскуют по дому. Ну, мы прибыли как раз к обеду, и я изо всех сил торопился покончить с едой (итальянская пища такая жирная).

— О чем вы разговаривали?

— Ну знаете, на самом деле это был один сплошной протяжный вопль о том, как все трудно, все дороже, чем они ожидали, и какие ненадежные эти деревенские люди, они говорят «да, да», но ничего не делается, и что они предполагали питаться овощами с огорода и потому наняли садовника, но на самом деле все приходится покупать, потому что садовник наверняка продает овощи в деревню, что в доме даже не было чайника и одеяла были тонкими и жесткими, как доски, и не работал ни один из электрических выключателей и около кроватей нет ламп. Обычные жалобы жильцов меблированного дома, я слышал их сотни раз. После завтрака стало очень жарко, и Полли ушла к себе в комнату, она жары не любит, а я остался с Малышом на террасе, и вот тогда я действительно понял, где земля закругляется. Ну, могу сказать, что нехорошо, конечно, пробуждать сексуальные инстинкты в маленьких девочках, но Малыша постигла страшная кара. Видите ли, у них нет совершенно ничего общего, кроме поливки герани, в результате цветы просто заливают водой, половина уже сгнила. Я указал им на это. Ему совершенно не с кем поговорить, нет ни клуба, ни соседей, ни Лондонской библиотеки, и, прежде всего, нет Сони, чтобы держать его в тонусе. Я не ожидал, что он когда-нибудь поймет, сколь многим был ей обязан. Полли не может составить ему компанию, она постоянно на нервах. Она совершенная островитянка, вы знаете, ей ничто там не подходит, она ненавидит это место, этих людей, даже этот климат. Малыш, по крайней мере, космополитичен, прекрасно говорит на итальянском, интересуется местным фольклором и тому подобное, но ему трудно жить в полном одиночестве, а Полли его обескураживает. Ей там все отвратительно, и она жаждет вернуться в Англию.

— Забавно, что она стала такой правоверной англичанкой, когда подумаешь, что она пять лет провела в Индии.

— Мое дорогое дитя, дворецкий был величественнее и климат жарче, но в сущности дворец вице-короля мало чем отличался от Хэмптон-парка. Пожалуй, дворец был даже менее космополитичным, и, конечно, она была совершенно не подготовлена к домашнему хозяйству на Сицилии. Нет, она просто ненавидит его, так что бедняга Малыш месяцами живет в молчании с капризной маленькой девочкой на руках. Ненамного лучше тюремного заключения, согласитесь.

— Я тут подумал, — сказал Седрик, — он ведь любит князей. А на Сицилии полно просто божественных князей.

— Может быть, они и божественные, но они все далеко. Кроме того, итальянские князья не в счет после французских и английских герцогов.

— Не согласен, нет никого грандиознее Пинчио. Но если они не годятся, и если у него есть средства на жизнь за границей, то почему бы им не выбрать Париж? Там достаточно правильных герцогов — не меньше пятидесяти — знаете, де Супп рассказал мне один раз, что они способны говорить только друг о друге, это был бы выход.

— Мой дорогой Седрик, они очень бедны. Они не могут себе позволить даже жизнь в Англии, не говоря уже о Париже. Вот почему они все еще на Сицилии, иначе они устремились бы домой со скоростью пули. Малыш потерял деньги при крахе биржи прошлой осенью, он сказал мне, что если бы не Силкин, они остались бы без гроша в кармане. О, дорогой, если подумать, насколько богатой могла бы быть Полли…

— Как жестоко, — откликнулся Седрик. — Понимаю, понимаю.

— Во всяком случае, это шокирующая история показывает, до чего может довести человека добрый старый секс. Я никогда не видел, чтобы человек так радовался, как Малыш при виде меня — как собака на охоте. Он хотел обсудить каждую мелочь, что здесь случилась — вы можете себе представить, как ему скучно и одиноко, бедняге.

Но я думала о Полли. Если Малышу с ней скучно и одиноко, она не могла быть счастлива. Успех или провал человеческих отношений зависит от атмосферы, которую один человек создает для другого, какую атмосферу может создать разочарованная Полли? Ее обаяние состояло в ее красоте, но мы знаем, как быстро мужья привыкают к красоте жены, их сердце уже не замирает от ее созерцания, она уже не кажется загадкой сфинкса, какой была в первые свои дни в Алконли, когда ее мечта о Малыше делала Полли неотразимой. Но ее загадка была решена, и если счастье Полли напрямую зависело от ее удобного быта, мадам Риты, Дебенхайма и парикмахера, ей, имеющей слишком мало жизненных сил, чтобы найти для себя новые интересы, неизбежно было погрузится в пучину житейских неурядиц. Она не смогла бы найти утешение ни в сицилийском фольклоре, на в итальянских аристократах.

— О, дорогой, — сказала я, — если Малыш несчастлив, то я не знаю, что должна чувствовать Полли. О, бедняжка Полли.

— Полли бедняжка, но, по крайней мере, это была ее идея, — ответил Дэви. — Мое сердце обливается кровью о бедном Малыше. Но он не может сказать, что я не предупреждал его снова и снова.

— А что насчет ребенка, — спросила я, — никаких признаков?

— Ни одного, насколько я заметил. Но, в конце концов, сколько они женаты? Восемнадцать месяцев? Соне пришлось ждать восемнадцать лет, прежде чем она родила Полли.

— О, Боже, — прошептала я, — я не представляю, что Профессор Безобразник сможет через восемнадцать лет. — меня остановила болезненная гримаса на лице Дэви. — Может быть, именно из-за этого они такие печальные? — закончила я неуверенно.

— Возможно. Могу только сказать, что у меня не сложилось счастливое впечатление.

В эту минуту Седрика позвали к телефону, и Дэви сказал мне, понизив голос:

— Только между нами, Фанни, это не должно пойти дальше. Я думаю, что у Полли возникли проблемы с Малышом.

— О, опять кухарки и горничные?

— Нет, не кухарки и не горничные.

— Не говори мне ничего! — воскликнула я в ужасе.

Вернулся Седрик и рассказал нам, что леди Монтдор поймали с поличным в кондитерской с девонширским чаем и вручили ей чемодан. Она сказала, что автомобиль уже выехал за ней, так что на обратной дороге ей понадобится спутник.

— Таким образом, — мрачно подвел итог он, — я заканчиваю свой маленький визит, который мы с вами ждали с таким нетерпением.

Меня поразила догадка, что Седрик организовал эту оранжевую диету не с целью избавления леди Монтдор от лишних килограмм, а с целью избавления от нее самой на неделю или две. Жизнь с ней, должно быть, была тяжким трудом даже для неукротимого духом Седрика, и он, возможно чувствовал, что заслужил короткий отдых после года пребывания в Хэмптоне.

Седрик и Норма все-таки встретились, и, хотя встреча произошла в моем саду, я не приложила руку к ее организации, это была чистая случайность. В один прекрасный день бабьего лета я сидела на лужайке с моим ребенком, где он голышом ползал по травке, такой загорелый, что уже походил на львенка, когда вдруг над изгородью появилась круглая золотая голова Седрика, сопровождаемая другой головой — худой старой лошади.

— Я зайду, чтобы объясниться, — сказал он, — но я не стану приводить сюда моего друга, я привяжу его к забору, дорогая. Он такой добрый и печальный, что не причинит никакого беспокойства, я обещаю.

Мгновение спустя он был уже рядом со мной. Я положила ребенка в коляску и обернулась к Седрику, спросить, что все это значит, когда Норма со своими собаками появилась в переулке около моего сада. Надо сказать, что все члены семейства Борели считают, что имеют специальный небесный мандат вмешиваться во все вопросы, касающиеся лошадей. Более того, они считают это не столько правом, сколько обязанностью, поэтому, когда Норма увидела доброго и печального друга Седрика, привязанного к забору, она без колебаний вступила в мой сад, чтобы узнать, что она сможет с этим сделать. Я представила ей Седрика.

— Не хочу вас прерывать, — сказала она, не отрывая глаз от знаменитых кантов на пальто, в тот день они были коричневыми на зеленом пальто в тирольском стиле, — но к вашему забору, Фанни, привязана очень старая кобыла. Знаете ли, кому она принадлежит?

— Нет, дорогая миссис Козенс, не говорите мне, что моя первая в жизни лошадь оказалась женщиной, — воскликнул Седрик с сияющей («последний штрих») улыбкой.

— Это животное называется кобылой, — ответила Норма. — И если она ваша, вам должно быть стыдно за то, в каком ужасном состоянии вы ее держите.

— О, я приобрел ее всего десять минут назад, я надеюсь, когда вы снова увидите ее через несколько месяцев, вы ее не узнаете.

— Вы хотите сказать, что купили это существо? Да ей прямая дорога в питомник.

— Питомник? Но почему, она же не собака?

— На живодерню, к мяснику, — пояснила Норма нетерпеливо, — она должна быть уничтожена, причем сразу, иначе я позвоню в Общество защиты животных.

— О, пожалуйста, не делайте этого, я не был жесток с ней, я был добр. Тот жестокий человек, у которого я ее забрал, обращался с ней по-скотски, просто как живодер. Я хотел спасти ее от него, я просто не мог видеть выражения ее лица.

— Ну, и что же вы собираетесь с ней делать, мой мальчик?

— Я думал обеспечить ей бесплатный постой.

— Бесплатный постой? Она не птичка, знаете ли, вы не можете содержать лошадей бесплатно, во всяком случае, не в Англии.

— Конечно, могу. Возможно, не в Оксфорде, но там, где я живу, есть старая конюшня, я намерен поселить ее там и обеспечить счастливую старость вдали от живодерни. Разе это не ужасное слово, миссис Козенс?

— Выпас в Хэмптоне допускается, — сказала Норма.

Это была серьезная уступка со стороны Борели. Седрик, однако, не обратил на нее внимания и продолжал:

— Он гнал ее по улице, запряженную в фургон, и так бил по спине, что я сразу понял, как она жаждет встретить доброго человека, способного выручить ее из этой неприятной ситуации, поэтому я остановил фургон и купил ее. Вы бы видели, какое облегчение она почувствовала.

— Сколько?

— Ну, я предложил этому человеку сорок фунтов, все, что у меня было с собой, так что он любезно отдал мне ее за эту сумму.

— Сорок фунтов? — воскликнула Норма в ужасе. — Вы смогли бы получить приличную охотничью лошадь за меньшие деньги.

— Но, моя дорогая миссис Козенс, я не хочу охотничью лошадь, это слишком страшно. Кроме того, посмотрите на меня, разве я смогу встать в половине седьмого? Я не могу чувствовать себя живым часов до одиннадцати. Я всего лишь хотел, чтобы эта бедная савраска (это же не лошадь, в самом деле) обрела надежный приют на старости лет, она же не захочет, как молоденькая, целыми днями носиться по лесам, здесь я ее понимаю даже без слов. Но главный вопрос, с которым я хотел обратиться к практичной Фанни — это как доставить ее домой?

— И если вы собираетесь скупать всех полуживых лошадей, — сказала Норма все еще с раздражением, — что прикажете нам делать со старыми собаками?

Она поддерживала контакты с несколькими заводчиками фокстерьеров, и ее сестры держали гончих, без сомнения, она была знакома со всеми их проблемами.

— Я не буду скупать всех лошадей, — ответил Сердик миролюбиво, — только одну эту, которую взял из чувства симпатии. Теперь, миссис Козенс, перестаньте сердиться и просто скажите, как я могу доставить ее домой? Потому что я знаю, вы это можете, если захотите, и я просто не могу не воспользоваться нашей удачной встречей сейчас, когда я так в вас нуждаюсь.

Норма стала слабеть, как все люди, имеющие дело с Седриком. Просто невероятно, с какой скоростью червь сомнений проникал сквозь окаменелую корку предрассудков, совсем как в случае с леди Монтдор, которую можно было ненавидеть только издалека. Но у леди Монтдор было «все это» для завоевания своих хулителей, Седрик же мог полагаться только на свое обаяние, приятный внешний вид и глубокое знание человеческой (и особенно женской) природы.

— Пожалуйста, — сказал он, глядя ей в глаза с легкой улыбкой.

Я видела, что он добился своего, Норма растаяла.

— Ну, — сказала она наконец, — есть два способа сделать это. Я могу одолжить вам седло, и вы поедете на ней, я не уверена, что она выдержит, но можно попытаться.

— Нет, миссис Козенс, нет. У меня есть некоторые литературные представления о верховой езде. Маленький лорд Фаунтлерой на своем пони — его изящная фигурка, ветер в золотых волосах — если бы мой дядя выписал меня из Канады, когда я был еще ребенком, вы могли бы наблюдать такую картину, но сейчас уже поздно. Старый мрачный дон на Росинанте, я не могу этого допустить.

— Какой старый мрачный дон? — с любопытством переспросила Норма. — Но, у нее слишком мало шансов дойти до Хэмптона, через двадцать миль она будет хромать на все четыре ноги, как кошка.

Она подошла к забору и выглянула наружу.

— Знаете, честнее было бы пристрелить ее. Но вряд ли я смогу убедить вас, что это животное было бы счастливее мертвым, так что нам придется вызвать коневозку. Я могу позвонить Стабли с вашего аппарата, Фанни, чтобы узнать, не сможет ли он приехать прямо сейчас?

— Нет, неужели вы сделаете все это для меня? О, дорогая миссис Козенс, я могу только сказать, что вы ангел, какое чудо, что я вас встретил.

— Пустяки, — сказала она, направляясь к моему дому.

— Сексуально неудовлетворенная, бедняжка, — вздохнул Седрик, когда она скрылась за порогом.

— Седрик, какая ерунда. У нее четверо детей.

— И ничего нельзя поделать. Посмотрите на эти глубокие морщины. Она могла бы попробовать массаж мышечной ткани лица, и я, конечно, предложу его, когда мы познакомимся поближе, но, боюсь, проблема укоренилась гораздо глубже. Конечно, я уверен, дело в профессоре. Уверен, что он гомосексуалист, только гомосексуалист может жениться на Норме.

— Почему? В ней нет ничего мальчишеского.

— Нет, конечно, дорогая, но есть определенный тип «нормативных» леди, которые нравятся педикам, не спрашивайте почему, но это так. Теперь предположим, что я устрою ей массажи лица по вторникам, сразу после Сони, что вы об этом думаете? Маленькая конкуренция взбодрит их обеих, кроме того, Соне будет приятно посмотреть на женщину много младше себя, но такую изможденную.

— Я бы не стала, — сказала я. — Норма всегда говорит, что не может одобрить леди Монтдор.

— Они знакомы? Конечно, я сомневаюсь, что хорошая подтяжка исправит миссис Козенс, но мы могли бы научить ее «последнему штриху» и добавить ей немного шарма, чтобы помочь профессору лучше делать его работу. А если это невозможно (боюсь, это только отчаянная надежда), может быть, некий молодой человек придет им на помощь.

— Нет, дорогая, не я, — добавил он в ответ на мой многозначительный взгляд. — Кутикулы на ногтях слишком отчаянный анафродизиак.[25]

— Я думала, вы никогда не захотите видеть ее, потому что она слишком напоминает о Новой Шотландии.

— Я тоже так думал, но она оказалась слишком англичанкой. Именно этим она меня и очаровала, вы знаете каким проанглийским я становлюсь. Кутикулы весьма распространены в Новой Шотландии, но ее душа принадлежит Оксфорду, и теперь я буду культивировать ее, как сумасшедший.

Уже через полчаса, когда Седрик уехал, сидя рядом с водителем коневозки, Норма, слегка задыхаясь после борьбы с лошадью, которая никак не хотела заходить в фургон, сказала:

— Вы знаете, у этого мальчика хорошие задатки. Жаль, что он не поступил в достойную государственную школу, а воспитывался в этой шокирующей колонии.

К моему удивлению и великой тайной досаде Седрик с Нормой очень подружились, и он заходил к ней, когда бывал в Оксфорде, не реже, чем ко мне.

— О чем вы с ней разговариваете? — спросила я его сердито.

— Ну, щебечем о том, о сем. Я люблю англичанок, они такие уравновешенные.

— Ну, я тоже люблю старушку Норму, но не могу понять, что вы в ней увидели.

— Думаю, вы видите то, что увидел я, — ответил он небрежно.

Вскоре он убедил ее дать званый обед, на который обещал привезти леди Монтдор. Лорд Монтдор уже никуда не выходил и наслаждался безмятежной старостью. Его жена, обеспеченная компаньоном на каждый час своей жизни, теперь не только разрешала, но и поощряла длительный дневной сон, и он обычно или ужинал в постели, или брел туда сразу после ужина. Приезд Седрика стал для него истинным благословением.

Постепенно все вокруг приобрели привычку приглашать леди Монтдор с Седриком вместо мужа и, надо сказать, он был более приятной компанией; они выходили чаще, чем в год приезда Седрика, потому что паника, вызванная финансовым кризисом, утихла, и люди снова начали развлекаться. Леди Монтдор слишком любила общество, чтобы воздерживаться от него так долго, а Седрик был прочно заякорен в Хэмптоне многочисленными дорогими и громоздкими подарками, теперь можно было показать его друзьям без опасности потерять его.

Норма, несмотря на то, что она не могла одобрить леди Монтдор, развила бурную деятельность по подготовке к званому обеду, она по несколько раз в день звонила мне, чтобы обсудить меню и гостей, и наконец умолила меня прийти к ней утром, чтобы приготовить пудинг. Я сказала, что сделаю это при одном условии — она должна купить литр сливок. Она извивалась, как угорь, но я была тверда. Тогда она предложила снять сливки с молока. Нет, сказала я, это должен быть целый литр свежайших жирных сливок. Я сказала, что принесу их сама и сообщу ей, сколько я за них заплатила, на что она неохотно согласилась. Хотя она была очень богата, она не тратила ни пенни сверх необходимого ни на дом, ни на стол, ни на одежду (кроме охотничьей одежды, потому что она прекрасно смотрелась в поле на лошади, и ее лошади получали свои «сливки» в полном объеме). Так что я явилась к ней со всеми необходимыми ингредиентами и приготовила крем шантильи. Когда я вернулась домой, на пороге меня встретил звонок Седрика.

— Я думал, что лучше предупредить вас, моя дорогая, что мы не приедем сегодня к бедняжке Норме.

— Седрик, вы просто невозможны, я не слышала ничего ужаснее. Она купила сливки.

Он издал недобрый смешок и сказал:

— Тем лучше для тех тараканов, которых я видел у нее дома.

— Но почему вы не приедете, вы больны?

— Нет, нисколько, спасибо, дорогая. Дело в том, что лорд Мерлин хочет, чтобы сегодня мы ужинали у него, будет свежая фуа-гра и очаровательная маркиза с двухдюймовыми ресницами. Сами понимаете, невозможно противостоять такому соблазну.

— Вы должны ему сопротивляться, — воскликнула я с отчаянием. — Вы просто не можете бросить бедняжку Норму сейчас, когда знаете, сколько волнения она перенесла. Кроме того вы, бессовестный мальчишка, должны подумать, какой мрачный вечер ожидает нас без нашего патрона.

— Я знаю, бедняжка. Вы тоже будете по мне скучать?

— Седрик, все, что я могу сказать, вы — каналья.

— Простите дорогая, я вовсе не хотел вам отказывать, но что-то в моем теле делает это само. Когда я собирался вам звонить, я видел, как моя рука сама потянулась к телефону, а потом я услышал свой голос против моей воли, заметьте, отказывающий Норме, а потом я почувствую ужас от того, какую боль я ей причинил, особенно после того, когда вы рассказали про сливки. Меня может оправдать только то, что я позвонил предупредить вас, недобрая Фанни, и что Норма недолго будет пребывать в ярости. К своему удивлению вы заметите, что она не очень сердится. А я из солидарности к «работающим девочкам» приеду завтра и все-все расскажу о ресницах.

Как ни странно, Седрик оказался прав, и Норма не бушевала. Его оправдание считалось вполне удовлетворительным, потому что ужин с лордом Мерлином признавался в Оксфорде серьезным жизненным триумфом. Норма позвонила мне сообщить об отмене ужина голосом светской дамы, которая переносит вечеринки каждый день. Потом, перейдя на более принятый в Оксфорде тон, она сказала:

— Эти несчастные сливки не продержатся до среды в такую погоду? Вы сможете сделать еще один пудинг в среду утром, Фанни? Тогда я заплачу вам за все сразу, если это вас устроит. Все будут свободны, и цветы простоят еще два дня, так что увидимся, Фанни.

Но в среду Седрик был в постели с высокой температурой, а в четверг его доставили в Лондон на машине скорой помощи с подозрением на перитонит. Несколько дней он находился между жизнью и смертью, но наконец, месяца через два званый обед мог состояться. Дата была установлена, новый пудинг был приготовлен, и по предложению Нормы я пригласила моего дядю Дэви составить пару ее сестре. Норма смотрела на донов и их студентов примерно так, как леди Монтдор на все остальное человечество, поэтому, хотя она и допускала их существование (тем более, что они доставляли нашим мужьям средства к жизни), она не могла допустить их присутствия за своим обеденным столом.

Мне никогда не приходило в голову, что слово «трогательно», которое так любила употреблять леди Монтдор, можно применить к ней самой. Но на ужине у Нормы, где я впервые после болезни Седрика увидела их обоих, она выглядела именно так. Трогательно выглядела эта когда-то грозная и тяжеловесная, а теперь худая, как щепка, женщина в платье маленькой девочки из темного тюля поверх чехла из розовой тафты, с темно-синими лентами и роем алмазных пчел в голубых кудрях, когда сквозь собственный разговор прислушивалась к тому, что говорит Седрик, и краем глаза старалась заметить его выражение лица или просто увериться, что он на самом деле с ней, живой и здоровый. Трогательно было видеть, с каким нежеланием она покинула столовую после ужина; трогательно было наблюдать, как она сидит с женщинами в гостиной, молча или отвечая невпопад, устремив на дверь глаза, как спаниель в ожидании хозяина. Ее поздняя любовь была странной и нелепой, но не было сомнений, что она расцвела полным цветом, покрыв старый колючий ствол свежими цветами и листьями.

В течение всего вечера она позволила себе только один привычный жест из своей прошлой жизни. Она неустанно подкладывала поленья и уголь в маленький огонек в камине, который развела Норма, сделав небольшую уступку зиме, так что к концу вечера я блаженствовала в мягком тепле, которого не знала эта гостиная до сегодняшнего дня. Мужчины по оксфордскому обычаю чрезмерно долго засиделись за своим портвейном, так что леди Монтдор даже с присущим ей нетерпением предложила Норме узнать, чем они там занимаются. Норма, однако, пришла в такой ужас от это мысли, что леди Монтдор больше не настаивала, продолжая выполнять добровольные обязанности кочегара и одним глазом контролируя дверь.

— Единственный способ поддержать хороший огонь, это положить в него достаточно угля, — сказала она. — У людей на этот счет есть множество теорий, но в действительности все просто. Вы могли бы попросить еще, миссис Козенс? Вы очень добры. Седрику сейчас нельзя мерзнуть.

— Ужасно, ему было очень плохо, не так ли?

— Не говорите об этом. Я думала, он умрет. Вот, как я и говорила. Это как с кофе, люди заказывают эти новые кофеварки и кофейные зерна из Кении, все это совершенно бессмысленно. Кофе хорош, если он достаточно крепкий, и противный, если это не так. Все было бы хорошо, миссис Козенс, если бы ваш повар клал кофе в три раза больше. О чем они могут там говорить, в столовой? Неужели кто-то из них интересуется политикой?

Наконец дверь открылась. Дэви, выглядевший довольно скучно, вошел первым и направился прямо к огню. Затем все вместе вошли Седрик, профессор и Альфред, все еще продолжая разговор, который, казалось, их очень увлек.

— Только узкий белый кант, — я расслышала слова Седрика, пока они шли по коридору.

Позже я спросила Альфреда, что могли значить эти слова, так характерные для Седрика и совершенно нетипичные для этого дома, и он ответил, что у них состоялся увлекательнейший разговор о похоронных обычаях Верхнего Йемена.

— Боюсь, — сказал он, — ты берешь у Седрика Хэмптона только худшее, Фанни. Он действительно очень умный и эрудированный во многих вопросах молодой человек, хотя я не сомневаюсь, что в разговорах с тобой он ограничивается только своей собственной и твоей персоной, потому что — добавил он, глядя на мое удивленное лицо, — общеобразовательные предметы тебя не интересуют, только личные. Для тех, чьи горизонты немного шире, он может быть серьезным собеседником, позволь тебе сказать.

Что ж, у Седрика были в запасе канты на любой вкус.

— Ну, Фанни, как вам это нравится? — спросил он, расправляя тюль на юбке леди Монтдор. — Мы заказали это по телефону, когда были в Крэгсайде — ты бы слышала нас — Мейнбошер просто не мог поверить, что Соня сбросила такой вес.

Она в самом деле была очень худой.

— Я сижу в паровой бочке, — сказала она, нежно глядя на Седрика, — целый час или два, а потом приходит этот милый мистер Виксман и бьет, бьет меня, как тряпку. Так что жир уходит в мгновение ока. Седрик сейчас готовит для меня, но я потеряла интерес к пище после паровой бочки.

— Но, моя дорогая Соня, — вмешался Дэви, — я надеюсь, ты посоветовалась с доктором Симпсоном? Я в ужасе, видя вас в таком состоянии, такая худая, одна кожа да кости. Знаете, в нашем возрасте опасно шутить со своим весом, это большая нагрузка на сердце.

Со стороны Дэви было очень благородно сказать «в нашем возрасте», потому что леди Монтдор была на четырнадцать лет старше него.

— Доктор Симпсон? — насмешливо переспросила она. — Мой дорогой Дэви, он ужасно отстал от жизни. Он даже не мог объяснить мне, как правильно стоять на голове, Седрику пришлось звонить в Париж и Берлин. Должна сказать, я с каждым днем чувствую себя все моложе и моложе, с тех пор, как научилась стоять на голове. Надо прогонять кровь через железы, они это любят.

— Откуда вы знаете, что любят железы? — ответил Дэви с раздражением. Он презирал любой режим здоровья, кроме того, которого сам придерживался в настоящий момент, считая все остальные опасным суеверием, которое недобросовестные шарлатаны внушают доверчивым дуракам. — Мы слишком мало знаем о наших железах, — продолжал он. — Почему это должно быть им полезно? Разве мы по замыслу Природы должны стоять на голове? Разве животные стоят на голове, Соня?

— Ленивец, — ответил Седрик, — летучие мыши висят вниз головой много часов подряд, вы не можете отрицать этого, Дэви.

— Да, но ленивец и летучие мыши молодеют от этого? Я сомневаюсь. Летучие мыши, может быть, но только не ленивец.

— Пойдем, Седрик, — сказала леди Монтдор, очень недовольная замечаниями Дэви.

Леди Монтдор с Седриком открыли на зиму Монтдор-хаус, и я больше их не видела. Лондонское общество, не имеющее никаких предубеждений против «анютиных глазок», которые все еще существовали среди Борели и доводили дядю Мэтью до судорог, втянуло Седрика в свой сверкающий водоворот. Отголоски его успехов достигали даже Оксфорда. Он оказался таким арбитром вкуса, таким организатором торжеств, какого не являлось в свете со времен галантной эпохи, так что он жил в беспорядочном и сумбурном мире вечеринок с верной леди Монтдор, неизменно следовавшей за ним. «Разве она не очаровательна? Ей семьдесят-восемьдесят-девяносто лет? Ее счет идет уже не по дням, а по часам. Она так молода и весела, какой я надеюсь быть в сто лет». Так Седрик превратил ее из шестидесятилетнего страшного идола в столетнюю резвую любимицу общества. Существовало ли что-то, невозможное для него?

Я помню один ледяной день поздней весны, когда я столкнулась на улице с миссис Чаддерсли Корбетт с юным студентом, возможно, ее сыном, судя по подбородку.

— Фанни! — воскликнула она. — Ну, конечно, вы ведь живете здесь, дорогая? Я слышала о вас от Седрика, он просто обожает вас.

— О, — сказала я, весьма довольная, — я тоже очень люблю его.

— Я тоже не могу не любить его. Он такой милый, такой уютный, идеальный партнер за столом. А Соня, что за волшебное преображение? Похоже, брак Полли оказался для нее благом. Вы что-нибудь слышали о Полли? Что она с собой сделала, глупышка. Но я без ума от Седрика, как и все в Лондоне, маленький лорд Фаунтлерой. Мы сегодня ужинаем вместе, я передам им ваш привет. Скоро увидимся, дорогая, до свидания.

Я видела миссис Чаддерсли Корбетт не чаще раза в год, но она всегда называла меня «дорогая» и обещала скоро увидеться, всегда оставляя меня в приподнятом настроении.

Я вернулась домой, где обнаружила Джесси и Викторию сидящими у камина. Виктория была совершенно зеленая.

— Я должна предупредить, — сказала Джесси, — новый автомобиль добил бедную Вики, и теперь она не может открыть рот, опасаясь, как бы чего из него не выронить.

— Иди посиди в туалете, — предложила я, но Виктория только яростно затрясла головой.

— Ей плохо, — перевела Джесси, — но не слишком. Надеюсь, ты рада нас видеть?

Я сказала, что рада, очень.

— И мы надеемся, что ты заметила, как мы не приезжали к тебе в наши дни?

— Да, заметила. Я решила, что из-за охоты.

— Глупышка, как можно охотиться в такую погоду?

— Погода установилась только вчера, а Норма видела вас на охоте.

— Мы не думаем, что ты понимаешь, как горько обидела нас своим отношением в прошлом году.

— Хватит, хватит, дети. Мы обсуждали это тысячу раз, — твердо сказала я.

— И все-таки это нехорошо с твоей стороны. В конце концов, естественно было ожидать, что когда ты выйдешь замуж, твой дом откроет нам все прелести цивилизованного общества, и что рано или поздно мы встретим в твоем салоне блестящих титулованных молодых людей, предназначенных нам судьбой. «Я полюбил ее с первого взгляда, эту длинноногую девушку с красивым чувственным лицом, которую встретил в гостиной миссис Уинчем в Оксфорде». И что же мы видим? Один из самых богатых и блестящих женихов Западной Европы становится завсегдатаем твоего дома, а мы оставлены на милость двоюродных братьев, сброшены с неба на землю. Это нечестная игра.

— Хватит, — повторила я устало.

— Тем не менее мы приехали к тебе, — Виктория выбежала из комнаты, Джесси не обратила на нее внимания, — чтобы показать неизмеримое великодушие нашего сердца. Дело в том, что мы знаем потрясающую новость, и, несмотря на твое недостойное поведение, собираемся рассказать ее тебе. Но мы хотим, чтобы ты оценила наше благородство, потому что мы спешили к тебе с горящими глазами и развевающимися волосами. А теперь надо подождать Викторию, я не хочу быть коварной сестрой. И можно ли нам чаю, мы проголодались.

— Миссис Хетери знает, что вы здесь?

— Да, она поддерживала голову Виктории.

— Ты хочешь сказать, что ей уже было плохо?

— Всего три раза в машине и два раза здесь.

— Ну, что ж, миссис Хетери знает, будет вам чай.

Она появилась одновременно с Викторией.

— У Фанни божественный туалет, Джесси. Ковер на полу и центральное отопление, я готова сидеть там вечность.

— Так что это за новость, которую вы узнали? — спросила я, наливая детям молоко.

— Мне нравится твой чай, — сказала Джесси, — сразу видно, как ты по нам соскучилась. Я люблю твой чай, почти как кофе. Новость заключается в том, что Наполеон покинул Эльбу. Он приближается.

— Повтори.

— Достаточно. Мы думаем, что твой блестящий космополитический интеллект приведет тебя к остроумной разгадке.

— Вы имеете в виду Полли, — сказала я, почувствовав внезапное озарение.

— Горячо, дорогая! Джош проезжал мимо Силкина и заглянул к Кровавому Полковнику. И вот, что он услышал. Поэтому мы сразу бросились к тебе, потому что верны тебе в болезни и здравии. Разве наш добрый жест не заслуживает ответного благородства?

— Не будьте занудами и продолжайте рассказывать. Когда?

— Не сегодня-завтра. Арендаторы съехали, дом подготовлен, ну, там белье леди Патриции и прочие вещи. Она собирается родить ребенка.

— Кто, Полли?

— Ну, дорогая, а кто же еще? Не леди Патриция, конечно. Вот почему они возвращаются. Так ты признаешь, что с нашей стороны было очень мило приехать к тебе и рассказать?

— Очень мило.

— Так ты пригласишь нас на ленч в один прекрасный день в ближайшее время?

— В любой удобный вам день. Я сделаю профитроли[26] с шоколадом и сливочным кремом.

— А как насчет закрыть глаза на священное чудовище?

— Седрик, если вы его имеете ввиду, находится в Лондоне, но вы можете закрыть глаза на Джека Борели, — сказала я.

— О, Фанни, какая жестокость. Можем ли мы позвонить Дэви?

Установилась морозная погода, постоянно шел снег. Газеты выходили с ежедневными страшными описаниями овец, похороненных в сугробах, певчих птиц, замерзших на ветвях, фруктовых деревьев, погибших на корню, и ситуация казалась еще ужаснее тем, кто как миссис Хетери предпочитал верить газетам, не обращаясь с прошлому опыту. Я пыталась приободрить ее, рассказывая, что скоро все поля будут покрыты овцами, деревья птицами, а яблони цветами, как это происходит каждую весну. Но, несмотря на то, что будущее не тревожило меня, я находила возвращение зимы очень неприятным, потому что в конце весны было бы разумно ожидать приятной погоды, достаточно теплой, чтобы посидеть на улице час или два. Небо затянуло густой желтой пеленой, из которой бесконечно сыпались снежинки, и это продолжалось день за днем.

Однажды утром я сидела у окна, лениво рассматривая морозный узор на стекле и праздно размышляя, придет ли когда-нибудь тепло, удастся ли мне разглядеть Церковь Христову сквозь хлопья снега, думая, как холодно должно быть сегодня вечером у Нормы без леди Монтдор, разжигающей огонь, и как скучно без Седрика с его узким белым кантом. Слава Богу, думала я, что я продала бриллиантовую брошь отца и установила дома центральное отопление, а потом стала вспоминать, каким был дом два года назад, когда здесь еще жили рабочие, и как я смотрела в это самое стекло, тогда отвратительно грязное и залитое побелкой, когда увидела Полли со своим будущим мужем. Я и хотела и не хотела возвращения Полли в мою жизнь. Я снова была беременна и чувствовала себя усталой.

Но через несколько минут утренний сумрак развеялся без следа, потому что в моей гостиной стояла Полли, с большим животом, веселая и красивая, как всегда, в красном пальто и без шляпы. И, конечно, без следа растаяло и было забыто мое нежелание снова увидеть ее. Вместе с ней в моей гостиной возник Профессор Безобразник, постаревший и какой-то изношенный. Когда мы с Полли закончили смеяться и обниматься, говоря: «Как я рада тебя видеть» и «Почему ты ничего не писала» она сказала:

— Могу ли я тебя склонить к некоторым вещам?

— О, конечно. Мне совершенно нечего делать, я просто глядела на снег.

— О, благословенный снег, — улыбнулась она, — и эти облака, за которыми скрываются синие небеса. Дело в том, Фанни, что я хочу склонить тебя к моему обществу на весь день, потому что Малыш еще недостаточно развлекся, а я не могу долго ходить, ты же видишь. Должна тебе откровенно сказать, я буду часто к тебе заходить, потому что при этом я прохожу мимо «Эллистона» — чудесного, чудесного «Эллистона» после всех этих иностранных магазинов, я чуть не заплакала от счастья, когда мы шли сегодня мимо его витрин — сумки и шарфы за рубежом просто ужасные.

— Но как же замечательно, — сказала я, — что теперь вы оба здесь.

— У Малыша деловой обед с кем-то, — сказала Полли быстро, — ты можешь идти, дорогой, Фанни говорит, что я останусь у нее, а затем вернись за мной, когда закончишь.

Малыш, потиравший руки у огня, вышел, мрачно завернувшись в шарф.

— И не очень спеши, — крикнула она на лестнице, приоткрыв дверь. — А сейчас, Фанни, дорогая, я хочу сделать последнее усилие и склонить тебя к обеду у Фуллера, только не говори мне о погоде, мы вызовем такси. Фуллер! Ты никогда не поймешь, как можно тосковать по дуврской камбале и ореховому торту на Сицилии. Помнишь, как мы ходили туда, когда я жила в Алконли, и ты ездила смотреть, как идет ремонт? Я не могу поверить, что это тот самый дом или мы те же самые люди. Только я вижу, что ты та же самая дорогая Фанни, к которой я вернулась когда-то из Индии. Что за всеобщая мания уезжать за границу? Я думаю, это просто глупо, как ты считаешь?

— Я бы поехала хоть сейчас, — сказала я, — разве это не приятно?

— А ты представь, что пришлось бы остаться там навсегда. Ты знаешь, мы начали с Испании, и ты никогда не поймешь, как можно ждать свой ланч два часа — два часа, Фанни — начиная с половины первого. Конечно, к тому времени вместо чувства голода уже испытываешь только тошноту, потому что еда готовится на прогорклом масле, его запах пропитывает волосы и всю одежду. И везде висят фотографии круглой арены, где несчастного старого быка мучают до смерти. Они ни о чем не думают целые дни напролет, кроме как о быках и Пресвятой Деве. Я считаю, Испания была хуже всего. Правда, Малыш не очень жаловался, кажется, ему там даже нравилось, он может говорить на всех этих ужасных иностранных языках (дорогая, итальянский! ты бы умерла), но я бы не выдержала больше, я чуть не зачахла с тоски по родине. Во всяком случае, теперь я здесь.

— Как вы смогли вернуться? — мне это было очень интересно, как они смогли себе это позволить, слова Дэви об их бедности не выходили у меня из головы. Силкин не был очень большим домом, но требовал трех-четырех человек прислуги.

— Ну, ты же помнишь мою тетю Эдну из Хэмптон-корт? Славная старушка умерла и оставила мне все свои деньги, не слишком много, но мы думаем, что можем себе позволить жить в Силкине. Кроме того, Малыш пишет книгу, ему пришлось вернуться ради Лондонской библиотеки и Паддингтона.

— Паддингтон? — переспросила я, имея ввиду вокзал?

— Герцог. Памятник. Кроме того, этот ребенок. Странно было бы родить ребенка за границей, как-то неуместно. Правда, Малышу не очень хочется жить здесь, мне кажется, он все еще боится мамы, я тоже, вернее, не боюсь, но мне кажется скучной сама идея семейных сцен. Но, с другой стороны, что еще она сможет сделать с нами?

— Я не думаю, что вам стоит о ней беспокоиться, — сказала я, — твоя мать очень изменилась за последние два года.

Я не могла с полной уверенностью сказать, что леди Монтдор совершенно забыла о Малыше и Полли, и что она, скорее всего, отнесется к ним довольно доброжелательно, все зависело от отношения Седрика, единственного человека, чье мнение ее беспокоило.

Наконец, когда мы уселись за стол у Фуллера среди резного мореного дуба, гобеленов и прочей изысканности (как здесь чисто и хорошо, и официант так любезен, ты не представляешь, как ленивы официанты за границей) и заказали нашу дуврскую камбалу, Полли сказала, что теперь я должна рассказать ей все о Седрике.

— Ты помнишь, как вы с Линдой провели расследование о нем? Хотели узнать, подходит ли он вам.

— Ну, он совершенно не подходит, — ответила я, — абсолютно.

— Так я себе и представляла, — сказала Полли. — Как много ты знаешь о нем?

Я вдруг почувствовала себя виноватой и очень надеялась, что Полли не подумает, будто я перешла на сторону противника. Но я не могла устоять перед своим охотничьим инстинктом, звавшим меня травить зайца со сворой гончих.

— Малыш подружился на Сицилии с одним итальянцем по фамилии Пинчио, он о нем тоже пишет в своей книге, так он знал Седрика в Париже и много рассказывал о нем. Он говорил, что Седрик очень привлекателен.

— Да, это совершенно верно.

— Насколько он красив, Фанни, красивее меня?

— Нет, на него не хочется смотреть бесконечно, как на тебя.

— О, дорогая, ты так добра.

— Просто он такой же, как ты. Вы с ним очень похожи, итальянец тебе не говорил?

— Да, он сказал, что мы словно Виола и Себастьян. Должна сказать, я умираю от любопытства.

— Он тоже умирает. Мы должны встретиться с ним.

— Но только после рождения ребенка, не сейчас. Ты же знаешь, как я ненавижу беременных женщин. Все любопытные ищейки сделают все, чтобы увидеть меня сейчас. Но расскажи побольше о Седрике и маме.

— Я действительно думаю, что он любит твою мать. Он во всем потакает ей, не оставляет ее ни на мгновенье, всегда в прекрасном настроении — я думаю, что это можно делать только из искренней любви.

— Я не удивлена, — сказала Полли, — я тоже очень любила ее, пока она не начала выдавать меня замуж.

— Вот! — воскликнула я. — Вот оно! Когда ты сказала, что ненавидела ее всю свою жизнь, я знала, что это неправда.

— Дело в том, — ответила Полли, — что, когда ненавидишь кого-либо, то не можешь представить, как ты могла относиться с этому человеку иначе, то же самое с любовью. Но, конечно, мама такая живая, такая интересная, что начинаешь любить ее, не успев узнать, какой она может быть злой. И она не будет так подавлять Седрика, как подавляла меня.

— Совершенно не подавляет, — сказала я.

Пустой синий взгляд остановился на моем лице.

— Ты имеешь ввиду, она сама влюблена в него?

— Влюблена? Не знаю. Она любит его, как и все вокруг, он доставляет ей море удовольствия, видишь ли, ее жизнь стала такой увлекательной. Кроме того, она должна хорошо понимать, что Седрик вообще не создан для брака.

— О, нет, — сказала Полли. — Малыш согласен со мной, что она вообще ничего не знает о таких людях. Один раз она перепутала содомитов с доломитами, над этим смеялся весь Лондон. Нет, я думаю она влюблена. Она очень, очень сильно влюбляется, я думала, она именно так любила Малыша, хотя он говорит, что нет. Но все это очень неприятно, потому что она не хочет меня видеть, а я скучаю по ней. А теперь скажи мне, как поживает папа?

— Очень постарел. Он постарел, а твоя мать помолодела. Ты должна быть готовой к шоку, когда увидишь их.

— В самом деле? Что ты имеешь ввиду? Она покрасила волосы?

— В голубой цвет. Но это еще не все. Она стала тонкой, гибкой, порывистой, сидит, положив ногу на ногу, иногда садится на пол и так далее. Совсем как девушка.

— Боже мой, — удивилась Полли. — Мне казалось, мама сделана из гранита.

— Это все мистер Виксман, ее с Седриком массажист. Он мнет и тянет ее каждое утро, еще она сидит в паровой бочке не меньше часа и вообще работает на полную смену — косметические маски, ногти, упражнения для ног и всего остального, новые зубы, эпиляция рук и ног.

— Пластические операции?

— О, да. Но это было сто лет назад. Она избавилась от мешков и морщин, выщипала брови и все такое. Ее лицо — настоящий шедевр.

— Конечно, здесь это может казаться странным, — сказала Полли, — но за границей есть сотни и сотни таких женщин. Я полагаю, она стоит на голове и загорает на солнце?

— Да, она все это делает. Она представляет собой совершенно удивительное зрелище.

— Нет, я не могу ждать, Фанни, когда мы сможем увидеть ее?

— Не сейчас, она в Лондоне, ужасно занята большим балом, который дает в Монтдор-хаусе. Седрик вчера звонил мне поболтать, он сказал, что до бала они не приедут в Хэмптон.

— Что за сложности с этим балом?

— Он будет в венецианском стиле. С настоящей водой и настоящей гондолой посреди зала. «O, Sole Mio» в исполнении сотни гитар, все официанты в плащах и масках, полная темнота, за исключением венецианских фонарей на гондоле, пока гости не войдут в бальный зал. Затем все прожектора будут направлены на Седрика и твою мать, восседающих в гондоле. Довольно сильно отличается от твоего бала, да, Полли? О да, я слышала, что Седрик не допустил на бал ни одного монарха, он говорит, что они разрушают лондонский шарм и ведут себя здесь совсем не так, как в Париже, где они знают свое место.

— Боже! — поразилась Полли. — Как изменились времена. Не будет даже старой Супер-мэм?

— Нет, и даже новой инфанты твоей матери не будет. Седрик был непреклонен.

— Фанни, ты просто обязана поехать к ней.

— О, нет, дорогая, я не могу. Я чувствую себя такой сонной во время беременности, я просто не донесу себя туда. Потом мы выслушаем подробный отчет от Седрика.

— И когда это состоится?

— Через месяц, шестнадцатого.

— Именно в тот самый день, когда я должна родить своего ребенка. Значит, когда все кончится, мы все встретимся. Ты все устроишь, обещай, Фанни.

— О, не волнуйся, Седрик не сбежит. Он болезненно заинтересован в тебе, ты для него как Ревекка.

Малыш вернулся в мою гостиную, когда мы заканчивали чаепитие, он выглядел очень замерзшим и усталым, но Полли не стала дожидаться, пока ему заварят свежего чаю. Она позволила ему проглотить чашку остывшей жидкости и потащила прочь.

— Я полагаю, ты, как обычно, потерял ключ от автомобиля? — недобро спросила она на пороге.

— Нет, нет, вот он, на кольце для ключей.

— Чудесно, тогда все хорошо. Прощай моя дорогая, я буду тебе звонить и мы еще куда-нибудь выберемся.

Вечером я сказала Альфреду:

— Я видела Полли, представляешь, она целый день провела здесь и, о, Альфред, она уже ни капельки его не любит.

— Ты не можешь думать ни о чем, кроме как кто кого любит? — раздраженно спросил он.

Я знала, что Норму это открытие тоже не заинтересует. Поэтому я с большим нетерпением ждала Дэви или Седрика, чтобы обсудить все подробно.

Итак, Полли поселилась в доме своей тети в Силкине. Он всегда был скорее домом леди Патриции, чем Малыша, потому что именно она жила там все время, пока Малыш порхал между Лондоном и Хэмптоном, изредка наведываясь на континент. Внутри все было устроено на женский вкус, то есть без вкуса вообще и с минимальным комфортом. Здесь было немного лучше, чем дома у Нормы, но совсем немного, это был действительно старый дом, а не подделка, выстроенная около заброшенной дороги, и он находился в прелестной сельской местности, а не на окраине Оксфорда, в Силкине было несколько предметов действительно хорошей мебели, и рукоделия Малыша очень украшали гостиную. Но существовало и множество параллелей, особенно наверху, где полы были покрыты линолеумом и в каждой ванной (несмотря на бездетность Дугдейлы имели детскую ванную) остро пахло не очень хорошим мылом.

Полли не пыталась что-либо переменить. Она просто упала на кровать леди Патриции в спальне леди Патриции, чьи окна глядели на могилу леди Патриции. «Возлюбленная жена Харви Дугдейла», — гласила надпись на надгробном камне, установленном через несколько недель после того, как бедняжка Харви обзавелся новой молодой женой. Я думаю, что Полли так мало заботилась о всех своих домах, потому что в ее сознании все дома делились на Хэмптон и все остальное, и, если она не могла жить в Хэмптоне, она не могла проявить интереса к любому другому дому в любом другом месте. Полли не делала тайны из того, что не считает Силкин своим домом. К тому же, она не была той, кого французы называют fеmme d'interieur,[27] и ее попытки заняться бытом ставили хозяйство на грань хаоса. Малыш, увы, был не более практичным. И еще он был очень разочарован и обеспокоен тем, что она вела себя с ним с той же равнодушной холодностью, с какой раньше обращалась к матери, с той только разницей, что леди Монтдор она немного побаивалась, а Малыш побаивался ее саму.

Малыш деловито занялся своей новой книгой. Она должна была называться «Три герцога», и изображенные в ней джентльмены являлись типичными представителями аристократии трех стран в девятнадцатом веке. Рассматриваемыми герцогами были Паддингтон, де Супп и Пинчио, известные рассказчики анекдотов, гурманы, прелюбодеи, члены Парижского жокей-клуба, спортсмены и игроки. У него была даже припасена фотография для обложки, где они втроем на охоте стояли над телом поверженного животного; со своими животиками, бородками, в войлочных шляпах и белых гетрах они выглядели как три копии короля Эдуарда. Полли рассказала мне, что раздел Пинчио он закончил еще на Сицилии, где итальянский приятель снабжал его необходимыми документами, и что теперь он при содействии герцогского библиотекаря занимается Паддингтоном, уезжая в Паддингтон-парк каждое утро. Идея заключалась в том, что потом он уедет во Францию на поиски де Суппа. Никто никогда не оказывал Малышу ни малейшего сопротивления при попытке описать его предков. Он всегда делал их такими очаровательными и наделял настолько восхитительными пороками, кроме того, его интерес служил гарантией исключительной древности рода, потому что Малыш не интересовался персонами, чья родословная не восходила ко временам задолго до норманнского вторжения либо, если дело касалось иностранцев, не имела в корне генеалогического дерева хотя вы одного византийского императора, папы или Людовика Бурбона.

День, назначенный для бала в Монтдор-хаусе пришел и ушел, а Полли не делала никаких попыток родить ребенка. Тетя Сэди говорила, что женщины бессознательно обманывают себя, приближая дату рождения, поэтому потом каждый день промедления кажется им бесконечным. Полли очень зависела от моей компании, поэтому почти каждый день присылала за мной автомобиль, чтобы принять меня в Силкине на час или два. Наконец пришло тепло, и мы могли выходить на короткие прогулки и даже сидеть в защищенном от ветра уголке сада, завернувшись в плед.

— Разве не чудесно, — говорила Полли, — когда вдруг становится так тепло после зимы, и все козы и куры кажутся такими счастливыми.

Она не казалась очень заинтересованной в рождении ребенка, хотя однажды сказала:

— Не кажется ли тебе смешным, что детская присыпка, пеленки и старая скучная сестра-акушерка дни напролет ждут того, кто еще не существует?

— О, я тоже так думала, — подхватила я, — и все же в тот самый момент, когда ребенок рождается, он становится такой неотъемлемой частью жизни, что невозможно представить, как можно было жить без него.

— Полагаю, что так. Я бы хотела, чтобы он поторопился. Так что бал — ты слышала что-нибудь? Ты действительно должна была побывать там, Фанни.

— Я никак не могла. Уорден Вэдхам и Норма ездили, не вместе, конечно, но это единственные люди, которых я видела после бала. Все прошло прекрасно, Седрик переодевался пять раз, он начал вечер в камзоле из розовых лепестков и розовом парике, а закончил в романтичном черном парике, как у Дорис Кин, с настоящими бриллиантами на маске. Твоя мать была венецианским юношей, чтобы показать свои новые ноги, и они стояли в гондоле, раздавая всем призы. Норма получила серебряную табакерку. Ах, люди совсем не умеют описывать балы.

— Не переживай, это сделает «Татлер».

— Да они сказали, что репортеры шныряли там всю ночь. У Седрика, несомненно, будет множество фотографий для нас.

Подошел Малыш и спросил:

— Ну, Фанни, что слышно о бале?

— Мы его только что обсудили, — ответила Полли, — и повторять не собираемся. А что с твоей работой?

— Я мог бы принести ее сюда, если хотите.

— Ты же знаешь, я не считаю твою глупую пыльную вышивку работой.

Малыш болезненно поморщился и отошел.

— Полли, ты ужасна, — сказала я.

— Да, но это для его же блага. Он делает вид, что не может сосредоточиться перед родами и бродит, действуя всем на нервы, хотя должен быть у Паддингтона. Ему надо поспешить, если хочет закончить книгу до Рождества, он еще не брался за де Суппа. Ты когда-нибудь встречала Джеффри Паддингтона, Фанни?

— Ну, да, — ответила я, потому что дядя Мэтью однажды приглашал его на домашнюю вечеринку в Алконли, — он старый.

— Немного староват, — согласилась Полли, — но очень мил. Ты даже не представляешь, какой он приятный человек. Он приехал первым, чтобы расспросить Малыша о его книге, и теперь бывает у нас довольно часто. Внешность — не главное, правда? Он терпеть не мог маму, так что я никогда не видела его до своей свадьбы, я помню, как она старалась заполучить его в Хэмптон, но он никогда не приезжал. Возможно, в один прекрасный день ты встретишь его здесь.

Позднее я встречала его здесь неоднократно, его несколько потрепанный «моррис коули» обычно уже стоял у ворот Силкина к моему прибытию. Он не был богат, потому что его предок, знаменитый герцог Паддингтон оставил после себя много славы и мало денег, а его отец, старый джентльмен в белых гетрах растратил многое из того, что осталось на прекрасную маркизу Паиву и прочих дам. Я находила его дружелюбным и скучным, было заметно, что он влюблен в Полли.

— Не кажется ли тебе, что он ужасно милый? — спросила Полли. — И так добр, что приезжает навестить меня, хотя я так ужасно выгляжу.

— Твое лицо не изменилось, — сказала я.

— Я действительно слишком долго жду. Я уже не надеюсь, что этот ребенок родится вообще.

Но он все-таки родился, и в тот же вечер, «разок бросив глазок» по выражению Радлеттов на своего отца, сразу умер. Полли была очень плоха, и сестра не допускала к ней посетителей в течение десяти дней, но я приехала, как только мне разрешили. В холле я заметила Малыша, он был мрачнее обычного. Бедный Малыш, подумала я, жена его так откровенно не терпит, и нет даже ребенка, чтобы утешить его.

Полли лежала среди цветов, а сестра приносила все новые букеты. Для полноты картины не хватало только маленького крикуна с красным от натуги лицом в корзинке Моисея, я так остро чувствовала его отсутствие, как будто сама принимала его на руки.

— О, бедняжка, — начала я.

Но Полли в полной мере унаследовала талант своей матери игнорировать все неприятное, и я сразу поняла, что любое проявление сочувствия будет только раздражать ее. Поэтому я по-Радлеттовски воскликнула при виде двух цветущих веток камелии, стоявших у ее постели.

— Их прислал Джефф Падингтон, — сказала она. — Надо признать, он совершенно влюблен, Фанни. Знаешь, моя акушерка принимала детей у его сестры.

Сестра постоянно заходила в комнату, то забрать поднос или кувшин, то поставить новые цветы, стараясь задержаться и по крупицам собирая материал для сплетен. Она сразу отметила мое состояние, но поняла, что я была слишком мелкой рыбешкой для ее сетей, тем не менее любезно сообщила, что я могу навещать леди Полли каждый день.

— Вы когда-нибудь видели Джереми Чаддерсли Корбетта в Оксфорде? — спросила она. — Это один из моих самых удачных детей.

Вскоре она вбежала с пустыми руками, сильно покраснев, если такое было вообще возможно, и громко объявила, что леди Монтдор находится внизу. Я подумала, что, хотя она хладнокровно наблюдала бы любую из нас на смертном одре, явление леди Монтдор подействовало даже на ее железные нервы. Полли тоже на минуту была выведена из равновесия и тихо сказала:

— А мистер… я хочу сказать, мой… Я имею ввиду, Малыш тоже там?

— Да, он с ней. Он послал сказать, что вас хотят видеть. Если вы не хотите, леди Полли, я могу сказать, не кривя душой, что вы не можете принимать больше одного посетителя в день. Вы действительно не должны, в первый день, во всяком случае.

— Я пойду, — сказала я, вставая.

— Нет, нет, Фанни, ты должна остаться, дорогая. Я не уверена, что могу остаться с ней наедине, сядь обратно, пожалуйста.

Из сада раздались голоса.

— Посмотри в окно, — попросила Полли, — это они?

— Да, и Седрик тоже там, — ответила я, — они все втроем гуляют по саду.

— Боже, нет! Я должна, должна увидеть Седрика. Сестра, пожалуйста, спуститесь вниз и скажите, что я приму их всех.

— Не сейчас, леди Полли, нет. И, пожалуйста, возьмите себя в руки, вам надо избегать волнений. Я не могу допустить сюда незнакомца, только близкие люди, сказал доктор Симпсон, один раз в день. Я полагаю, вашу мать можно пригласить. На несколько минут, и больше никого, тем более странных молодых людей.

— Я бы лучше повидалась с мамой, — сказала Полли, обращаясь ко мне, — иначе эта глупая вражда будет продолжаться вечно, кроме того я жду не дождусь увидеть ее волосы и ноги. О, дорогая, но по Седрику я просто тоскую.

— Она, кажется, в прекрасном настроении, — сказала я, глядя на них из окна. — В темно-синем платье и зюйдвестке. И Малыш просто расцвел. Я ожидала, что он будет сбит с толку ее внешностью, но он словно ничего не замечал, во все глаза глядя на Седрика. Они хохочут, как сумасшедшие.

Очень умно со стороны Малыша, подумала я про себя. Если он расположит к себе Седрика, то сможет частично вернуть благосклонность леди Монтдор, и тогда можно будет ожидать небольшого изменения завещания лорда Монтдора.

— Я готова умереть за зюйдвестку, зовите ее скорее. И еще, сестра, придумайте что-нибудь, чтобы задержать ее на пару минут, дайте мне зеркало и расческу. Фанни, продолжай свой репортаж.

— Ну, Седрик с Малышом очень увлечены беседой, я думаю, Малыш хвалит костюм Седрика из грубого синего твида с красным кантом. Леди Монтдор улыбается и зорко оглядывается вокруг. Ты знаешь этот ее взгляд.

— Я так и вижу его, — сказала Полли, расчесывая волосы.

Я не стала говорить, что в этот момент леди Монтдор смотрела через ограду кладбища на могилу своей золовки. Мужчины оставили ее, медленно продвигаясь к кованым воротам сада, оживленно переговариваясь, смеясь и жестикулируя.

— Давай, — подбодрила меня Полли, — так держать, Фанни.

— Появилась сестра, она бежит к твоей матери, они обе просто сияют, я никогда не видела таких улыбок, Боже, они идут к дому. Твоя мать выглядит такой счастливой, меня посетила сентиментальная догадка, что она, должно быть, скучала по тебе в глубине души все это время.

— Ерунда, — сказала Полли, но она выглядела очень довольной.

— Дорогая, я чувствую, мне пора убираться отсюда, позволь мне выйти через гардеробную Малыша.

— Ни в коем случае, Фанни, я очень расстроюсь, если ты сбежишь. Я настаиваю, чтобы ты осталась, я не могу видеться с ней наедине, хоть с улыбками, хоть без улыбок.

Возможно, с леди Монтдор могло произойти то же, что и со мной, и ее улыбка померкла бы при виде Полли в спальне леди Патриции на той самой кровати, где леди Патриция испустила свой последний вздох, и ее отвращение к тому, что сделала ее дочь, обрело бы новую почву. Даже я считала это зрелище непривлекательным, пока не привыкла к нему. Но чрезмерная чувствительность никогда не была недостатком леди Монтдор, к тому же, пламя счастья, которое Седрик разжег в ее душе, давно испепелило все эмоции, которые не относились напрямую к нему. Сейчас он был единственным человеком в мире, имевшим для нее значение. Сияя улыбкой и излучая хорошее настроение, она поцеловала сначала Полли, а затем меня. Она оглядела комнату и сказала:

— Ты переставила туалетный столик, так намного лучше, больше света. Такие прекрасные камелии, дорогие, могу я взять один Седрику в петлицу? О, от Паддингтона? Бедняга Джеффри, боюсь, у него мания величия, я столько раз его приглашала, а ему так и не удалось приехать к нам. Его отец был совсем другим — наши отцы дружили — король Эдуард очень любил его и Лоэлию Паддингтон — это была такая красивая пара, люди вставали на стулья, чтобы хорошенько разглядеть их. Так бедный ребенок умер, я так и думала, сейчас воспитывать детей ужасно дорого.

Сестра, вернувшаяся в комнату, чтобы как раз услышать это замечание, приложила руку к сердцу и чуть не упала в обморок. Теперь ей было что порассказать своим пациенткам, за всю свою сестринскую карьеру она никогда не слышала таких слов от матери роженицы. Но Полли осталась довольно равнодушна, это было слишком типично для леди Монтдор, чтобы она находила ее слова странными или огорчительными. Она, приоткрыв рот, глядела на мать широко открытыми глазами, впитывая все детали ее облика. В любом случае, она и сама, как мне казалось, не очень тосковала по ребенку, не осознавая потери; она напоминала мне корову, у которой забрали ее теленка, даже не дав облизать его.

— Как жаль, что ты не могла приехать на бал, Фанни, — продолжала леди Монтдор, — хотя бы на полчаса, чтобы посмотреть. Это было действительно красиво. Из Парижа приехало множество друзей Седрика, только ради него, в таких красивых костюмах, и, должна сказать, хоть я никогда особенно не любила французов, они были так любезны и очень благодарны ему, за все, что он для них сделал. Все она говорили, что такого бала не было со времен Роберта де Монтескью, я могу в это поверить — он обошелся в четыре тысячи. Знаете, эта вода для гондолы оказалась очень тяжелой. Ну, мы показали этим иностранцам, что для Англии нет ничего невозможного, это было прекрасной пропагандой. Я надела все свои алмазы, а Седрику дала вращающуюся бриллиантовую звезду, он носил ее на плече, очень эффектно. Мы наслаждались каждой минутой, и я хотела бы показать вам письма, что мы потом получили, очень трогательные, люди так мало радовались в прошлые два года, и это сделало их еще более благодарными, конечно. Когда мы приедем в следующий раз, я привезу фотографии, они дают замечательное представление, как все это было.

— А каким было твое платье, мама?

— От Лонги, — сказала леди Монтдор уклончиво. — Вероника Чаддерли Корбетт была очень хороша в костюме проститутки (забыла, как они тогда назывались), и Дэви там был, Фанни, ты слышала о нем? Он был Черной Смертью. Все так старались, ужасно жаль, девочки, что вы не могли приехать.

Последовала пауза. Она оглядела комнату и со вздохом сказала:

— Бедная Патриция — что ж, для нее все кончено. Малыш рассказал нам о своей книге, прекрасная идея, три герцога, и Седрик очень заинтересовался, потому что молодой де Супп, сын княгини де Ресурс, который приехал из Трувиля — его друг. Шевр Фонтейн, где Седрик жил каждое лето, принадлежит его кузену. Разве это не любопытное совпадение? Так что Седрик может рассказать Малышу много вещей, которые знает о них обо всех. И еще они думают, что они могут вместе поехать в Париж провести некоторые исследования, на самом деле, мы могли бы поехать все вместе, разве это не было бы забавно?

— Не для меня, — твердо сказала Полли, — нет, я больше за границу ни ногой, никогда.

В этот момент в комнату вошел Малыш, и я тихонько ускользнула, несмотря на яростные взгляды со стороны кровати. Я вышла в сад поискать Седрика. Он сидел на ограде кладбища, лучи солнца золотили его гладко причесанные волосы (последствия бала, как я решила), он полностью сосредоточился на лепестках ромашки.

— Он любит меня, не любит… любит… нет, не прерывайте, ангел мой, он любит, не любит. О, небеса, небеса, небеса! Он меня любит. Говорю вам, моя дорогая, в мою жизнь пришла моя вторая великая любовь.

Зловещий луч ярко осветил наше будущее.

— О, Седрик, — сказала я, — будьте осторожны.

Я напрасно беспокоилась, Седрик все решил очень красиво. Как только Полли полностью восстановила здоровье и внешний вид, он усадил леди Монтдор и Малыша в «даймлер» и укатил с ними во Францию. Поле боя, таким образом, осталось за «моррисом коули» Джеффри Паддингтона, который ежедневно можно было видеть на дороге в Силкин. Очень скоро Полли села в машину и была доставлена в Паддингтон-парк, где и осталась. После чего «даймлер» прикатил обратно в Хэмптон, и из него вышли леди Монтдор и Седрик с Малышом.

— И теперь мы все, моя дорогая, можем наслаждаться нашим хлебом насущным, заработанным мной в поте лица.

— Да, я знаю, — ответила я. — Но Борели вас не одобряют.