Король Франции Людовик XI[1] стоял у алтарной ограды Орлеанской часовни, держа на руках новорожденного кузена. Его крестник пронзительно орал, а сам король больше всего на свете желал бы сейчас швырнуть этого маленького негодяя в серебряную купель с освященной водой. Швырнуть и, как можно дольше, не вынимать, потому что это бастард[2] — и тут нет сомнений, хотя доказать ничего не докажешь.

Недобрый взгляд короля, как нож в масло, вошел в фигуры священников, бормочущих молитвы в своих ярких красочных облачениях, пронзил их насквозь и уперся в нечто. Это нечто, по-видимому, должно было считаться отцом крохотного существа, что вопило тут и сучило ножками. Король разглядывал престарелого герцога Орлеанского. Тот, наблюдая за обрядом крещения, весь так и светился от счастья.

«Идиот, — подумал король, — ведет себя будто и вправду верит, что это его сын по крови, плоть от его плоти».

Косые лучи летнего солнца пробились сквозь витражное стекло и цветными бликами мягко окрасили в розовые и желтые тона худое утонченное лицо Карла, вспыхнули в его голубых глазах торжествующим ликованием.

«Старому дураку далеко за семьдесят, — с горечью продолжал свои размышления король, — и за все годы супружества он смог произвести на свет только одну маленькую дочь с такой же, как и у него самого, изящной комплекцией. Так какое же, скажите на милость, он имеет право дурачить нас, выдавая этот кусочек крепкой мужской плоти за собственное произведение?

Дитя получит его имя — это верно, и унаследует все обширные земли герцогства Орлеанского, а ведь они должны были отойти к королю, если бы герцог Карл умер, не имея наследника». Сознавать это само по себе было уже противно, но претензии герцога на отцовство переполняли чашу королевского терпения, заставляя его кипеть внутренним гневом, который он едва сдерживал. Желудок Людовика XI, изнуренный постоянной злобой и нервными стрессами, болезненно содрогался от спазмов, когда король представлял себе, что же произошло на самом деле.

Любому из присутствующих было ясно, как Божий день, что молодая герцогиня, — с согласия мужа или без такового, — имела связь с молодым сильным мужчиной, а результат этой связи — вот он, в королевских руках.

С кислой улыбкой на худом лице, мрачный как туча, король уложил дитя на атласную подушечку и огляделся вокруг. Церковь переполняли коленопреклоненные бароны, съехавшиеся в Блуа из всех провинций герцогства Орлеанского, чтобы присутствовать на крестинах Людовика, наследника герцогства и, возможно, наследника французского престола. Крестным отцом младенца был сам король Людовик.

Это было живописное зрелище. Перед королем простирался луг, покрытый изумительными цветами. Зеленые и голубые камзолы мужчин (парча, отделанная горностаем) были туго стянуты в талии широкими поясами (здесь преобладали тона зеленый и коричневый). Пышные шляпы без полей, напоминающие тюрбаны, из алого с золотом шелка необыкновенно контрастировали с высокими из черного бархата конусообразными энненами[3] женщин. Титулы собравшихся были под стать их одеяниям — герцоги и герцогини со всей округи оказали честь Орлеанскому дому и младенцу, который в один прекрасный день мог стать королем всей Франции.

Но красочная панорама не развеселила угрюмого короля. Ни один мускул на его лице не дрогнул, когда он наконец остановил свой взгляд на милой склоненной головке матери ребенка. Губы ее шевелились в молитве. Мария Орлеанская, молодая и свежая, выглядевшая именно так, как однажды ее описал супруг, то есть «настоящий солнечный зайчик в тенистом саду», прилежно молилась. Вне всякого сомнения она благодарила Господа за то, что Он наконец даровал ей сына. Ее светлые длинные волосы были убраны под высокую коническую шляпу, отчего обнажилось маленькое розовое ушко и вдобавок были хорошо видны не менее розовые щечки. Платье — из лазорево-голубого бархата. Обильно расшитое внизу золотыми нитями, оно обтягивало ее с разумной скромностью. Все это как нельзя лучше подчеркивало темно-голубые глаза герцогини и коралловый изгиб ее губ, не тронутых помадой. Она вдруг испугалась за свой точеный носик. Ей показалось, что он слегка покраснел от всех этих переживаний. Под прикрытием широкой кардинальской мантии она наклонилась еще ниже и бросила быстрый взгляд на блестящий серебряный диск, что висел у нее на поясе, украшенном драгоценными камнями. Тогда вошло в моду использовать такие маленькие серебряные диски как зеркальца. Да, ее нос немного блестел, и ей немедленно захотелось помазать его тем снадобьем, что камеристка купила недавно у странствующего парфюмера-итальянца.

Тем временем месса закончилась. Быстро опустила она зеркальце, укоряя себя за суету в такой момент — ведь только что окрестили ее сына. Ее с Карлом сына! Радостно взглянула она на мужа, который стоял рядом у алтаря.

«Зачем она на него смотрит? — грустно удивился король. — Почему бы не оглянуться вокруг и не поискать глазами мужчину, того, кто на самом деле сделал ей этого отпрыска?» Согласно общему мнению папашей являлся Ален де Морнак, мажордом двора герцога Орлеанского.

Когда сия потрясающая новость две недели назад достигла королевского двора в Туре, придворные со смехом повторяли друг другу, что матушка-природа поощрила естественный союз, ибо формальный никуда не годился.

— Слышали, — хихикала одна дама, — у герцога Орлеанского родился сын?

— Вы имеете в виду, что герцогиня родила сына? — следовал быстрый ответ.

— Как это чудесно, — ликовала притворно первая дама, стараясь быть серьезной, но едва сдерживая смех, — что Бог наконец внял ее молитвам!

— Вы знаете, я слышала, Бог этот весьма хорош собой, — продолжалось злословие. — Темноволосый неотразимый гасконец, у него необычайный дар быстро откликаться на женские молитвы.

— Что вы говорите! — удивленно выкатывала глаза первая дама. — Тогда, может быть, и нам следует усерднее молиться. Во всяком случае, я очень бы хотела пообщаться с таким Богом.

В другое время король, наверное, тоже от души посмеялся бы, но не сейчас. Рождение этого ребенка так много отняло у него, что тут было не до забав. Больше всего короля мучило сознание того, что все возможно было предотвратить. Достаточно было удерживать своего престарелого кузена, Карла Орлеанского, при королевском дворе, не отпуская ни на шаг. То есть устроить так, чтобы муж и жена все время жили порознь. Герцогиня, возможно, все равно родила бы сына, но тогда ничего не стоило доказать, что это бастард, и лишить его всех прав наследования.

«Следовало догадаться, — с горечью думал король, — что нечто подобное обязательно произойдет. Будь он на их месте, несомненно поступил бы точно так же. И никакая мораль здесь ни при чем.

Больно, очень больно сознавать, что мерзкий ублюдок будет владеть землями, которые по праву должны принадлежать королю».

Людовик заметил, большинство женщин в церкви начали вытягивать свои слабые шейки, чтобы разглядеть де Морнака, «Благодетеля», как его все в Орлеане называли. Проклиная себя в душе за то, что он вообще находится здесь, король слегка повернул собственную шею, желая взглянуть на предполагаемого отца своего августейшего кузена.

«Да, — чертыхнулся в душе король, — выглядит он, как настоящий благодетель. Его благодеяний, пожалуй, хватит на целый полк бастардов, а то и больше».

Темноволосый крепкий гасконец — настоящий жеребец — возвышался, точно утес. Его лицо оставалось невозмутимым, как будто всех этих женщин вокруг, что хихикали и сверлили его глазами, не было и в помине.

— Проклятье Божье! — вдруг негромко воскликнул король Людовик, чем изрядно напугал стоявшего рядом священника.

Поспешно приподнял он подушечку с младенцем, но было уже поздно. Теплая струйка просочилась сквозь подушечку и окрасила полы королевского плаща. Нового и весьма дорогого. Длинное нарядное это одеяние король Людовик любил особенно. Оно укутывало его в тяжелый бархат от шеи до лодыжек, скрывало худые коленки, которые постоянно зябли, несмотря на шерстяные чулки, а вечно холодные руки надежно прятались в широкие, с рубчатыми краями и пурпурным подбоем, рукава. Словом, самое подходящее одеяние для человека с неважным кровообращением.

И вот теперь, вдобавок ко всем неприятностям, что доставил этот противный младенец, он еще испортил и лучшую вещь в королевском гардеробе!

Сразу же по окончании церемонии, будучи в гневе, король направился в опочивальню Марии, где той предстояло вновь улечься в постель.

— Мадам, — желчно начал король, — ваш маленький отпрыск промочил всего меня насквозь и испортил мой лучший плащ. Прошу сказать, что все это означает, предзнаменованием чего, по вашему мнению, является?

Надо заметить, король Людовик XI редко выходил из состояния постоянной подозрительности. Помимо этого, он был еще и очень суеверен, в каждом событии, даже самом незначительном, всегда искал какие-то знамения и таинственные знаки свыше. Рассказывают, что однажды он приказал казнить чем-то не угодившего ему астролога. Когда того вели на смерть мимо короля, тот объявил:

— Сир, моя кончина наступит за три дня до вашей!

В испуге король отменил свой приговор и долгие годы опекал астролога, как лучшего друга.

Вот и сейчас вопрос прозвучал столь неожиданно и неуместно, что Марию вдруг разобрал смех, и ничего она не могла с собой поделать, несмотря на явное неудовольствие монарха. Она была счастлива, и ее радовало все, совершенно все. Мария откинулась на атласную подушку и смеялась так, что заболели ребра.

Более опытный и хладнокровный Карл тоже был на седьмом небе от счастья, однако предпочел объясниться, слукавив:

— Я полагаю, это означает следующее: поскольку вы были столь добры, дав младенцу свое имя, он, в свою очередь, тоже пожелал вам дать что-нибудь.

— Ах, вот что это означает, — холодно заметил король. — В таком случае поблагодарите его от моего имени и передайте, что впредь я предпочел бы обойтись без подобных интимных подарков.

— Сейчас ему просто больше нечего вам предложить, — сказал Карл, а Мария вновь разразилась хохотом.

— У него есть Орлеан, и этого уже достаточно! — в свои слова королю удалось вложить как можно больше сарказма. — Кстати, я еще не поздравил вас, мадам. Не каждая женщина способна столь неожиданно подарить супругу наследника. А главное, — столь своевременно.

Карл слегка приуныл, а у Марии немедленно пропало желание смеяться. Видимо, до них тоже дошли слухи.

Она поблагодарила короля за поздравление, сделав вид, что не заметила никаких намеков.

— Благодарю вас, — ответила она. — Этого события мы ждали долгие годы. Я тоже еще не успела поблагодарить вас за то, что вы милостиво согласились быть крестным отцом нашего маленького Людовика. Это также было для нас неожиданно.

— Все это не стоит мне ровно ничего. Тем более что малыш мой кузен, — в устах короля эта фраза прозвучала довольно грубо. — Я счастлив быть занесенным в список его отцов.

Произнося эти слова, он наблюдал за выражением лица Марии. Увидев, как зарделись ее щеки, он почувствовал себя чуточку лучше. Ему тут же захотелось выложить им про свои намерения относительно ребенка, они пришли в голову, когда он держал его на своих руках и клялся перед алтарем быть младенцу вторым отцом.

Разумеется, в первую очередь крестный отец надеялся на смерть ребенка. На это всегда нужно надеяться, но, поскольку младенец является предполагаемым наследником престола Франции, предпринимать что-либо в этом направлении сейчас никак нельзя. Да, да. Если король умрет, не оставив сына (а его у него пока нет и, видимо, не предвидится), то этот ребенок Марии и один Бог знает чей станет королем Франции. Ежели ребенок умрет, а в обстоятельствах его смерти будет что-то необычное, найдутся многие, кто заподозрит короля. Буря, которая может подняться после этого, способна смести Людовика с трона. Значит, остается надеяться только на то, что ребенок родился слабым и болезненным, и в конце концов какой-нибудь фатальный недуг скосит его, словно сорную траву.

С улыбкой посмотрел король на герцога и герцогиню Орлеанских, стараясь придать своему облику злого коршуна как можно более благочестивый и доброжелательный вид.

— В судьбе маленького Людовика я намереваюсь принять самое горячее участие. Ваш сын — мой кузен и крестник. Я дал ему свое имя и собираюсь дать много больше. Я отдам ему свою дочь!

Он увидел, как супруги обменялись ликующими взглядами, и это ему не понравилось. Людовику захотелось сделать им больно. Не зная пока, как это сделать, он продолжил:

— Думаю, через несколько лет мы объявим об официальной помолвке. Я желаю, чтобы он как можно чаще бывал в моем доме, в Туре, чтобы он привык к моей семье. К тому же я хотел бы лично следить за его образованием.

Затем с непроницаемым видом он принял их горячую благодарность и быстро покинул опочивальню. Находиться там дольше Людовик не имел никакой возможности. Глядя на счастливые лица родителей, ему хотелось немедленно задушить их обоих.

Сразу же после его ухода Мария забралась в свою обширную постель под балдахином и принялась успокаивать дитя, которое все это время не переставало плакать. Ребенок протестовал против мира, в котором невинных младенцев забирают из теплой колыбельки и, прижав к жесткой мужской груди, несут к купели, где окунают в холодную воду.

— Ш-ш-ш, ш-ш-ш, — нежно шептала Мария.

Никогда еще она не была столь счастлива. Подлинное блаженство вот так переводить взгляд с ревущего младенца на супруга и обратно. Супруг в это время глядел в окно, обозревая свои родовые владения. Теперь они перейдут к сыну. А он-то боялся, что у него никогда уже не будет сына.

Карл стоял у окна, погруженный в воспоминания. После печально знаменитой битвы при Азенкуре[4] он попал в плен к англичанам и провел там долгие двадцать пять лет. Боже, как жаждал он все эти годы хоть краешком глаза взглянуть на родные земли.

Двадцати лет от роду он встал во главе объединенной французской армии и повел ее к катастрофе. Мальчишка, чьи познания о войне ограничивались стихами, которые сам же и сочинял. Однако в армейских рядах царил дух самоуверенного оптимизма, несмотря на молодость и полное отсутствие опыта у полководца.

Воинам было достаточно того, что их ведет Карл, герцог Орлеанский, второе по значению лицо в государстве после короля и дофина. В сияющих доспехах, верхом на своем чудесном коне Карл с гордостью объезжал свое войско. О, как он ненавидел потом эту свою гордость и самодовольство! Но это уже после краха. А в ту ночь, ночь перед решающей битвой, его переполняло чувство уверенности. Он был уверен в том, что завтра, двадцать пятого октября 1415 года, как только наступит серый рассвет, здесь, на поле у Азенкура, он наголову разгромит войско короля Англии Генриха V, а вместе с тем раз и навсегда отпадут его смехотворные претензии на французский трон.

С ним бок о бок сражались все знатные бароны Франции, за исключением герцога Бургундского, который метался между французским королем и английским и в конце концов принял мудрое решение пересидеть дома и подождать, чем закончится битва.

Сражаться в первых рядах войска, где смерть настигает раньше, было привилегией самых именитых. Карл Орлеанский на своем неутомимом коне стоял во главе баронов. Справа находился Людовик де Бурбон, слева — коннетабль[5] Франции д’Альбер, а сразу следом шли Аленсон, Невер, Даммартин, Савэ, Вендом и Брабан. И это только те немногие, кто его окружал в сей роковой день. Они балагурили и весело шутили по поводу несметного количества пленных, которых возьмут завтра утром, и о том, каким унижениям подвергнут Генриха Английского.

Де Бурбон с притворной строгостью ворчал:

— Да это же преступление! Преступно говорить так о славном короле Хэле[6]. Он всего-то пришел сюда, чтобы заявить свои законные права на трон. Вместо того чтобы раскрыть ему объятия, вы берете в руки оружие.

Последние слова потонули в хохоте. Савэ широко улыбнулся:

— Завтра он увидит, как мы его встретим!

Карл Орлеанский криво усмехнулся:

— Англичане — весьма талантливая нация. Надо уметь так глупо и упорно претендовать на Францию[7], пытаясь урвать для себя лакомый кусок, и при этом на столь серьезном уровне. Это, знаете ли, потрясающая черта — шутить, и чтоб было совсем не смешно.

— Скоро они загрустят от своих шуток, — резко бросил д’Альбер.

Всегдашняя способность Карла отрешаться от общепринятых представлений позволяла ему смотреть на вещи прямо, без предубеждения.

— Конечно, все верно. Но англичане привыкли делать любое дело хорошо и основательно. Претендуя на что-то, они никогда не допустят, чтобы даже самый маленький лучик иронии проник сквозь толщу фальшивой искренности, которую они обычно напускают на себя. И тем не менее я восхищаюсь их хладнокровием и…

Что же восхищает Карла в англичанах, поведать ему так и не дали. Друзья попросту отказались слушать. Со всех сторон посыпались шутки, голос Карла был заглушен смехом. Мнение было единодушным — если француз вдруг начал восхищаться англичанином, значит, это мертвый англичанин.

Как не терпелось им тогда броситься в атаку, хотя до рассвета оставалось еще около трех часов. О сне никто и не помышлял. Хотя бы просто прилечь на охапку скошенной травы, этого не было и в мыслях, ведь все они были слишком возбуждены, им хотелось петь или в крайнем случае просто покричать. Возможно, на исходе была их последняя ночь на бренной земле, и им не хотелось проводить ее во сне. К тому же не хотелось вылезать, а потом вновь облачаться в тяжелые доспехи.

Сверху начало понемногу моросить. Огромные сучья в кострах зашипели, вверх взметнулись черные столбы дыма. Сердито отплевываясь от дождя, взлетали высокие языки пламени, отражаясь в золотых и серебряных доспехах, высвечивая в ночи то там, то здесь яркие плащи и не менее яркие знамена. Священной французской орифламмы[8] среди них не было, она появится утром непосредственно перед атакой. Неустойчивое пламя быстро гасло, и тогда все погружалось во мрак: плащи, доспехи, которые в темноте приобретали темный, даже зловещий вид. Только глаза и лица французских солдат продолжали светиться своим особым внутренним светом, светом надежды и нетерпения. Солдаты уже видели изрядно потрепанную армию короля Генриха, оттесненную на север, к Кале, сейчас они стояли на ее пути к проливу, не давая возможности отплыть неприятелю в Дувр. Таким образом, французская армия находилась в своеобразных тисках между англичанами и Англией, и Генриху, захоти он добраться до дома, нужно было прокладывать себе дорогу через их укрепления.

Будь Карл Орлеанский и остальные его сподвижники чуть более опытными и осторожными, они бы продолжали оставаться на тех же позициях. И тогда малочисленная английская армия, отрезанная от источников снабжения и не имеющая возможности отступать, согласилась бы на самые унизительные условия мира. Генрих уже посылал парламентеров с предложением перемирия. Он обязывался, если ему и его армии позволят вернуться в Англию, возместить ущерб, который нанес французам в Нормандии. Но его посланцев просто выбросили из штабного шатра французской армии под улюлюканье и смех. Такой бесплодный мир Франции был не нужен. Полный отказ короля Хэла от своих идиотских притязаний на корону Франции — вот чего они хотели и не сомневались, что получат желаемое в пятницу после полудня 25 октября 1415 года. В рыцарских наставлениях и балладах о битвах ничего не говорилось об осмотрительности и осторожности. Французские бароны всегда преклонялись перед безрассудной отвагой в бою, а добиваться победы ценой каких-то осторожных маневров, об этом Карлу Орлеанскому и д’Альберу даже в голову не приходило.

Карл вглядывался вперед, перед ним простиралось поле, где в темноте притаились враги, он еще раз повторил про себя план утреннего сражения. И увидел себя во главе авангарда кавалерии. Они обойдут с флангов передовые ряды английской пехоты — кавалерии у тех вовсе не осталось. Всадники пройдут сквозь массу пеших воинов с легкостью, с какой меч рассекает оплавленную свечу, а затем атакуют их с тыла. И, прежде чем те сообразят в чем дело, прежде чем поймут, что, собственно, произошло, они будут полностью окружены. А когда восемь тысяч воинов — а именно столько насчитывает сейчас английская армия — окажутся в кольце сорока тысяч французов, победить их будет несложно.

Со стороны англичан не было слышно ни смеха, ни ликующих возгласов. Это было усталое войско, истосковавшееся по дому. Но войском этим руководил Генрих, руководил умно и умело. В походе с ним произошла метаморфоза — из распутного, легкомысленного принца он быстро и незаметно превратился в хладнокровного, строгого короля. Свою миссию, ниспосланную, как он считал, свыше, Генрих видел в том, чтобы покарать французов за их злодеяния. Он тоже всматривался вперед, туда, где находились враги, и видел яркие отблески костров в лагере французов, слышал их громкие крики, смех и пение. Генрих понимал, насколько французы уверены в победе. Он хорошо понимал также, сколько их противостоит ему. Но ему на руку были глупое безрассудство и юношеский задор предводителей французов. Те упорно лезли в драку, а надо бы методично осаждать англичан, и вскоре Генрих сам бы запросил пощады. Но они жаждут битвы, битвы в открытом поле. Хорошо, пусть грянет битва. У Генриха был свой план сражения, и план этот не имел ничего общего ни с рыцарством, ни с поэзией.

Забрезжил рассвет. Хмурый, серый, бессолнечный. Все небо затянули низкие тучи. Поля Азенкура поливал мелкий холодный назойливый дождь.

Посмотрели французские воины на хлябь, разверзшуюся перед ними, и неясная пока еще тревога в первый раз закралась в их сердца. Их предводители собрались вместе и о чем-то оживленно толковали. Невидимый и неслышимый призрак битвы при Креси[9] заметался по стану французов.

— Так уже было однажды. Вспомните, что случилось при Креси, — шептал он на ухо солдатам, и те внезапно содрогнулись от дурного предзнаменования.

А Генрих, наоборот, ожил. И этот дождь, ливший всю ночь напролет, и эта непроходимая грязь на полях — все было для него знаком свыше. Все вдохновляло его. Он выехал перед своим авангардом, куда поставил английских и шотландских лучников. Мысленно послав молитву Господу, он сделался на мгновение печальным, склонив долу свое красное лицо и ссутулив плечи. Но уже в следующее мгновение выпрямился и звенящим голосом, в котором для его воинов заключалась особая магия, прокричал:

— Именем Всемогущего Бога, знаменосцы Святого Георгия, вперед!

И сразу же в сочащееся влагой небо высоко взметнулись штандарты Святого Георгия. Лучники опустились на колени. Каждый взял щепоть грязи с поля и помазал ею губы в знак того, что все они пыль Господня, в пыль и уйдут, если падут на поле биты. Ничто в облике этих лучников не смогло бы тронуть восторженное сердце француза. Никакой романтики и поэзии не было в их грязных кожаных доспехах. Босые ноги облеплены грязью. Они сняли обувь, чтобы легче было держаться на ногах в этой непролазной грязи.

Карл Орлеанский, Бурбон, д’Альбер и остальные бароны — вся высшая знать Франции — опустили забрала и наклонили головы, чтобы стрелы, летящие к ним, словно хищные злые птицы, не смогли найти уязвимого места. Прежде чем отдать приказ к наступлению герцог Орлеанский с минуту помедлил, обозревая ряды англичан. С удивлением он обнаружил, что каждый лучник имеет острый длинный прут, на несколько футов выше его головы. Воткнув этот прут глубоко в грязь перед собой, лучник стоял за ним, будто хотел спрятаться за тонким деревцем без листьев. Поскольку такой прут был у каждого лучника, передовая линия англичан, что пересекала все огромное поле, напоминала длинный забор, сооруженный из острых кольев. Расстояние между кольями составляло около двух футов, и позади каждого стоял человек. Смешная защита от тяжелой кавалерии французов, не правда ли? Но ни Карл, ни Бурбон, вообще никто из них не засмеялся. Воистину дурной, зловещий знак.

А сырые острые колья поблескивали на тусклом солнце, а за каждым из них молча стоял человек и ждал, изготовив свой длинный лук.

Приподнявшись на стременах, Карл поднял высоко над головой копье и дрожащим от волнения голосом возгласил:

— Во имя Господа Бога, вперед, Франция!

И атака тяжелой кавалерии началась, как он и планировал.

Но оказалось, что кавалерийская атака в его планах и на поле Азенкура — две совершенно разные вещи. То, что в представлении Карла должно было со свистом нестись навстречу врагу, медленно и тяжело тащилось. Кони по колено увязали в густой жиже, и только боль от английских стрел заставляла их вообще двигаться куда-либо. А двигаться следовало вперед. И если это удавалось, то непосильная ноша была для них еще хуже вражеских стрел.

Французы медленно ползли вперед. Причем каждый думал не столько об атаке, сколько о том, чтобы не упасть. Ибо падать было нельзя. Вес великолепных, роскошных доспехов неумолимо тянул вниз. А там внизу человек захлебывался жидкой грязью. Падение означало смерть. Бесславную смерть.

Воинам, идущим следом, было легче передвигаться. И они шли, тесня передних, не подозревая об этом. У авангарда было два варианта: либо воины тонули в море жижи, либо, счастливо избежав этой подобной печальной участи, оказывались прижатыми к английскому «забору», где также погибали, ибо там было скользко, слишком скользко.

В передних рядах нельзя уже было различить, где кони, а где люди. Они падали вместе и порознь, делали отчаянные попытки подняться, но вырваться из черной пучины их не пускали доспехи. А через мгновение на них наступал следующий ряд людей и коней, и все повторялось вновь. Потери были бесчисленными, но огромная тяжелая французская машина все-таки двигалась вперед. И ряды англичан дрогнули, в «заборе» образовались бреши. Они отступили. Карл, — к счастью, он тогда еще был в седле, — с восторгом увидел, как знамя Святого Георгия оказалось в руках у Савэ. Тот немедленно швырнул его в грязь. Но следующий момент Карлу увидеть не довелось, когда Савэ упал с коня с дюжиной смертельных ран. Карл вообще ничего больше не видел, ибо конь его поскользнулся и тяжело повалился в грязь. Животное еще дергалось и било копытами, визжало от боли в раненом боку, но Карл не делал никаких попыток подняться, потому что тяжелые доспехи все равно не дали бы ему это сделать, но главным образом потому, что он был без сознания.

Битва длилась еще много часов, но ничего уже не видели голубые глаза двадцатилетнего полководца. Англичане действительно отошли назад, но это было не отступлением, а только стратегическим маневром, чтобы уйти от невероятного слепого нажима французов. Отступление это сослужило англичанам неоценимую пользу. Французская кавалерия в буквальном смысле сама себя погубила. Своих лучников французы поставили в тыл, ибо негоже представителям низших сословий идти в первых рядах войска. Поэтому стрелять они могли только в спины своих баронов, которые по праву шли впереди. И тут англичане, босые, в легких кожаных доспехах, внезапно появились из леса, окружавшего со всех сторон поле, и начали крушить английских воинов, одетых в неуклюжие стальные латы. Этот маневр вскоре решил исход сражения. При этом каждый четвертый из воинов, которые еще совсем недавно были так веселы и беспечны, так уверены в скорой и легкой победе, остался лежать мертвым на этом поле. Десять тысяч жаждущих сражения, непобедимых молодых людей тихо лежали на поле Азенкура. Ни тебе победы, ни славы — только тишина. И в этой тишине медленно обходили павших и раненых англичане в поисках дорогого оружия и драгоценностей. Выискивали они также и знатных пленников. Когда они подошли к Карлу Орлеанскому, тот был еще жив.

Вместе с Бурбоном, Вендомом и несколькими другими, избежавшими смерти, его на повозке доставили в Кале. Они предпочли бы лучше умереть, чем быть узниками Генриха и постоянно выслушивать его бесконечные проповеди и морали.

Со всеми почестями их усадили за пиршественный стол короля Генриха, однако глаз не спускали. Пленники старательно перемешивали еду в своих тарелках, набросав туда кусочки хлеба и сделав вид, что полностью поглощены этим занятием. Головы они поднимали редко, только тогда, когда замечание короля или какой-либо его вопрос относился лично к ним. В их сознании рядом с ноющей болью, вызванной позором и унижением, вертелась только одна мысль — как скоро смогут их выкупить из плена? Английский король не торопился обсуждать этот вопрос, но заверил, что пребывание в гостях в такой стране, как Англия, весьма полезно. Он даже пошел дальше и, кажется, ожидал от них что-то вроде благодарности за то, что увозит их из жестокой Франции.

Философский склад ума не позволил Карлу поддаться всеобщему унынию. Он делал вид, что сосредоточен на еде, а сам исподтишка наблюдал за королем. Это было довольно забавное зрелище. Умные пытливые глаза никак не вязались с полными чувственными губами, причем эти губы непрерывно изрекали благочестивые сентенции. Король наслаждался и не скрывал этого. Карл улыбнулся про себя, подумав, что в такой обстановке немудрено получать удовольствие, когда твои враги повержены и вынуждены выслушивать все, что ты им ни скажешь.

— Воздержание, — говорил король с набитым ртом, едва шевеля языком, — умеренность, эти понятия вам, французам, неведомы. Вы предаетесь разврату и пьяному разгулу даже в святые дни. Неудивительно, что Господь отвернулся от вас.

Он оглянулся вокруг в ожидании аплодисментов и получил их, увидев, как согласно закивали головами его епископы.

«Какая прелесть, — подумал Карл, глядя на короля и стараясь не выдать иронии во взгляде, — неужели он забыл, как совсем недавно, будучи принцем Хэлом, пьяный обходил одну таверну за другой, инкогнито, но каждому желающему с готовностью прямо в ухо орал, кто он такой».

Карл оглядел стол и увидел, что об этих похождениях нынешнего монарха помнит каждый из присутствующих, кроме, пожалуй, самого короля. Поглядев на хмурое, презрительно надутое лицо Бурбона, Карл снова про себя улыбнулся.

— Но только не в святые дни, — пробормотал он себе под нос и заметил испуганно-удивленные взгляды, которые устремили на него несколько придворных Генриха.

Их держали в Кале еще несколько недель. За это время им пришлось выслушать немало проповедей короля, и только в середине ноября Карл и другие знатные пленники были погружены на флагманский королевский фрегат, который и отбыл в Дувр.

«Это просто сон, кошмарный сон, — думал Карл, наблюдая, как исчезает за горизонтом французский берег. — Конечно, это сон. Скоро наступит утро, и я проснусь в своем доме в Блуа рядом с Бонн, моей молодой женой». Он вспомнил ее чарующую красоту, ее прелести, и тоска железной рукой сдавила сердце. Боже, в каком Раю он жил. Ведь это был Рай, подлинный Рай, где он мог предаваться беззаботной, абсолютно счастливой жизни с красавицей женой, там у него были поэзия, свои книги, свои земли и замки, дающие ему все необходимое».

«Как же это так? — говорил он про себя. — Не может же все это кончиться вот так, бездарно. Нет, это кошмар, и я снова после пробуждения окажусь в Блуа».

Но прошло двадцать пять лет, прежде чем ему вновь удалось увидеть свой дом. А темноволосую свою, улыбчивую Бонн он никогда больше не увидел. Она умерла через несколько лет после его пленения.

Один за другим после внесения выкупа обретали свободу узники Генриха. Они прощались с Карлом, немного стесняясь своего счастья и сожалея, что он не с ними. Однако Карл был самым важным заложником, ибо мог следующим после дофина претендовать на французский трон. А дофин был очень хилым. Поэтому рано было отпускать Карла Орлеанского домой. Его переводили из одного узилища в другое. Из лондонского Тауэра, где он находился в полном заточении, в Виндзорский замок, предоставив в распоряжение дюжину комнат, кучу лакеев и всевозможные удобства. Затем его перевели в Понтефракт, где опять держали за семью замками. Именно Понтефракт Карл особенно ненавидел из-за климата.

— Что за страна, о Боже! — жаловался он своим слугам. — Даже солнце посещает ее так редко, как только возможно. Меня удивляют люди, живущие здесь. Они не узники, они свободны, и все-таки остаются здесь. Я предпочел бы быть псом во Франции, чем королем в Англии.

— Вы, наверное, просто замерзли, — возражали ему. — Может, вам принести теплое одеяло из английской или шотландской шерсти? Тогда вы согреетесь и почувствуете себя лучше.

— Да нет же, дело не в одежде, — искренне заверял их Карл. — Этот холод приходит ко мне изнутри, не снаружи. Шерстью его не одолеешь. Я носил уже эти глупые одежды и знаю. Я укрывался таким одеялом. — Затем он приказывал подать свой легкий элегантный шелковый костюм и снова съеживался от холода.

Шли годы, а он их как будто не замечал. В его сознании это был один длинный дурной сон, от которого он должен был однажды пробудиться. Надежда позволяла ему выжить, а способность отрешиться от реальности сохранила спокойный взгляд на вещи. И сам факт, что он находится в заключении, был для него не так уж важен, особенно после смерти жены, поскольку он всегда имел склонность к одиночеству и медитации. Но, когда Карл просыпался утром и вместо приветливого французского солнца видел в окне серые английские небеса, жестокая ностальгия, подобно приступу тяжелой болезни, сотрясала все его существо. Душа его нуждалась в пище. А пищей этой были горы и озера, солнце и звонкий смех французских девушек.

Юность прошла, проходила и молодость, а две страны по-прежнему враждовали, и вражда эта держала его здесь, в заточении. Много времени проводил он в молитвах о мире. Во всех своих бедах он винил войну. Первая и единственная битва преподнесла ему жестокий урок: война — это вовсе не красивое живописное представление, каким он рисовал ее в своих стихах. В действительности это грязный кровавый кошмар.

А за тюремными стенами тем временем кипели страсти. Англия, по-прежнему претендуя на французскую корону, вновь вторглась на территорию Франции и далеко продвинулась, вплоть до стен Орлеана, сметая все на своем пути, сжигая урожай крестьян и их деревни, разрушая города. Карл сидел, не выходя из своей комнаты. Невыносимо было для него слышать ликующие возгласы англичан, когда они поздравляли друг друга со скорым окончанием войны, с победой. И, кажется, это было действительно так. Дряхлый король Франции наконец умер, хворый дофин испуганно свернулся калачиком за мощными стенами Орлеана. Никаких шансов у него не было. Станет ли сильный король Хэл (уже другой Хэл — Генрих VI) также и королем Франции было делом месяцев, а то и недель. Но тут случилось непредвиденное. Сводный брат Карла по прозвищу Орлеанский бастард — прозвище, которое он с гордостью носил всю свою жизнь, — и деревенская девушка, вошедшая потом в историю как Орлеанская дева, возглавили оборону города. Им удалось переправить трепещущего дофина в Реймс[10], где тот был помазан священным елеем и коронован как король Франции.

Денно и нощно Карл возносил молитвы, умоляя Господа даровать мир многострадальной Франции. Но мир так и не наступил, хотя, благодаря энтузиазму и отваге Жанны Д’Арк и Орлеанского бастарда ход войны круто переломился. Очень важным оказался факт официальной коронации и помазания дофина в Реймсе[11]. Генрих VI был вынужден вывести свои войска из Франции, по крайней мере на время, хотя мысль заполучить французскую корону не оставил. Во всяком случае Карл снова смог спокойно вздохнуть.

Лето сменяла осень, шли годы, и наконец начались переговоры об освобождении Карла Орлеанского. Дело в том, что у французского короля были дети, поэтому Карл перестал представлять особую ценность как заложник. Цена была назначена, и, хотя она была для него почти непосильной, он ее принял в обмен на свободу. Его сводный брат, услышав цифру выкупа, только тяжело вздохнул и печально подумал о разоренных провинциях герцогства. Затем распрямил свои мощные плечи, которые долгое время несли груз забот Орлеана, и потянулся за кошельком, чтобы выплатить первый взнос.

Так, в 1440 году, спустя двадцать пять лет после того, как Карл покинул Блуа, он был освобожден и снова туда вернулся.

И сразу окунулся во Францию, подобно тому, как усталое дитя приникает к материнскому плечу. Вне себя от счастья, что наконец вернулся домой, он зажил тихой жизнью в Блуа, объезжая свои владения с молодым мажордомом де Морнаком по прозвищу Благодетель. Де Морнак очень рьяно взялся за восстановление разрушенного хозяйства провинций, умело используя средства, дарованные королем Орлеану в благодарность за поддержку. По вечерам Карл читал и писал стихи. В общем, жизнь его была наполнена до краев, одно только сейчас ее омрачало — не было у него наследников. И он стал подумывать о женитьбе.

В первые дни после возвращения из Англии он, взглянув как-то на себя в зеркало, увидел немолодое лицо с запавшими глазами и со вздохом произнес:

— Я все эти годы играл со временем в мяч. Теперь у меня на счету сорок пять!

При счете больше пятидесяти он нашел наконец себе подходящую невесту, четырнадцатилетнюю Марию из Клеве, милую застенчивую блондинку.

— Она похожа на солнечный зайчик в саду, — воскликнул Карл, увидев ее в первый раз, и продолжил с улыбкой разглядывать. Если сам не молод, то пусть хоть молодой будет жена. И на том спасибо судьбе. Бонн давно уже нет, настолько давно, что мысль о ней нисколько не мешала ему любить свою новую невесту. Он спокойно принял, как данность, тот факт, что молодость не вернуть, даже если крепко ее обнять, даже если прижаться к ней.

Маленькую Марию Клевскую никто не спрашивал, хочет ли она замуж. Воспитанная в духе своего времени, она полностью полагалась на родителей. И, когда взволнованная мать вошла к ней поправить прическу и проверить, как затянут на талии пояс, — это было в день принятия предложения герцога Орлеанского — Мария послушно выполнила все ее наставления.

В тот день она вела себя безупречно, только вот перед тем как войти в зал, зажмурилась и задержала дыхание, отчего щечки ее слегка порозовели. Жених показался Марии весьма приятным мужчиной, и она не чувствовала себя несчастной, ни стоя перед епископом в момент венчания, ни позднее, ложась с ним в постель.

— Странно, — задумчиво сказала она себе утром, — сколько всего мне об этом говорили, а оно совсем и не страшно. Конечно, женщине, чтобы иметь детей, приходится идти на некоторые неудобства, но все совсем не так плохо, как я прежде думала…

Карл был внимательным и нетребовательным супругом, а чувствовать себя хозяйкой Орлеана в огромном замке в Блуа с пышным убранством его комнат и великолепными садами и парками вокруг просто восхитительно.

Орлеанский замок стоял высоко на покрытой зеленым лесом горе, возвышаясь над Луарой, обращенный фасадом к Блуа. Массивные башни, крепкие высокие стены, изящные арки — все это было сооружено, чтобы противостоять и времени, и вражеской осаде.

К моменту появления в нем Марии замку исполнилось уже две сотни лет. Своей мощью и красотой он был известен всей Франции. Внутри комнаты блистали изысканным убранством. Поражали воображение сверкающие мозаичные полы, высокие сводчатые потолки со сложной золотой лепниной, полированные плиты каминов и изящные бронзовые принадлежности к ним, толстые персидские ковры, резные столы и стулья из Италии, кровати с балдахинами, убранные тончайшим бархатом, парчой и атласом. Стены замка украшали гобелены, привезенные из Бретани и Фландрии. Обращала внимание помпезная галерея портретов герцогов и герцогинь Орлеанских в массивных золоченых рамах. Стоит упомянуть также и о кованых железных воротах из Испании, золотых и серебряных блюдах и тарелках с рельефным рисунком из Милана и Флоренции, драгоценных кубках из Венеции. Короче говоря, в создании красоты и комфорта здесь приняла участие вся Европа.

Главное здание замка насчитывало четыре этажа, двор был выложен каменной брусчаткой. Из окон верхних этажей открывался изумительный вид на реку и город. Темно-зеленые заросли дубов и тополей покрывали склоны холмов. На крутых берегах Луары росли боярышник, каштаны, дикие яблони и вишни, а у самой воды огромные ивы склоняли к ней свои ветви.

Из-за войны с Англией сады и парки вокруг замка были запущены, но Мария уже видела, что нужно сделать, чтобы вернуть им былое великолепие.

И вообще, нужно было сделать очень многое. Марии приятно было думать обо всем этом. Особенно часто она думала о детях. У нее будет много детей, и главное сыновей. Сыновья очень нужны — для Орлеана, Блуа и вообще всех провинций, иначе, если у герцога не окажется наследников, они отойдут к королю.

Для начала Мария решила завести трех сыновей, а потом можно будет себе позволить и дочь. Но шли месяцы, затем и годы, а она все ждала. Ждала, предчувствуя недоброе. Испуганная, Мария проводила все дни у алтаря в своей опочивальне, чистым искренним голосом повторяя литании[12], моля о сыне. Все это продолжалось до тех пор, пока Карл, зайдя однажды к ней, не обнаружил ее всю в слезах у аналоя[13]. Он поднял Марию на руки и опустился в кресло, усадив к себе на колени. Тревожно вглядывался Карл в ее бледное заплаканное лицо, упрекая себя за то, что не обратил внимание на ее состояние раньше.

— Для меня совершенно очевидно, — строго начал он, — что тебе и в голову не приходит, что своими постоянными обращениями к Небесам о сыне ты выставляешь меня на посмешище.

Мария непонимающе смущенно посмотрела на него, а он, избегая встретиться с ней взглядом, продолжал:

— Понимаешь ли, за рождение ребенка ответственны не только Небеса. Женщина в этом деле обычно нуждается в содействии супруга.

У Марии вспыхнули щеки, и она опустила глаза. Подробности родов ей были хорошо известны, но тайна зачатия терялась для нее где-то во мраке.

— Ты же сама видишь, Мария, я уже не молод. Сколько мне сейчас? Да уже почти шестьдесят. И некоторые, глядя на твои молитвы, наверное, посмеиваются, повторяя друг другу, что не Господня помощь тебе нужна, а молодого мужчины.

Мария, возмущенная, вскочила на ноги. Смущения как и не бывало. Кто может усомниться в мужественности ее супруга!

— Кто осмелится произнести вслух такие слова? Это моя вина! Это я глупая и порочная. Карл, меня иногда посещают такие порочные мысли. Это в наказание за то, что я не могу подарить тебе сына. Ах, если бы они могли видеть, — она сделала жест в направлении алтаря, как если бы все многочисленные святые присутствовали здесь, при их разговоре, — если бы они только могли видеть, как это несправедливо по отношению к тебе! Я молила их о сыне, а вместо этого мне такое наказание. О, лучше бы мне умереть!

Карл потянулся и возвратил ее к себе на колени. Он прекрасно знал, что за порочные мысли ее посещали. Это было не более чем бессознательное стремление молодости к молодости, стремление к себе подобному. Она была воспитана в послушании, но не важно, как она была воспитана, — природа берет свое. Ее сердце и тело сами знают, что им нужно. Им нужна любовь и тот восторженный блеск, что она наблюдала в глазах влюбленных. Мария еще не разобралась до конца, что с ней происходит, чего не хватает в ее жизни, что есть везде, о чем знает каждый, но что проходит мимо нее.

Но до сих пор у них все шло хорошо. Она любила Карла, как никогда не любила своего отца. И Карл, находящийся где-то на обочине ее жизни, искренне привязался к ней, не требуя ничего большего. Она упрекала себя за то, что не может дать ему этого большего, и обвиняла в этом только себя. Но где-то в глубине сознания в ней зрело понимание, каким должен быть настоящий муж. Сколько ни терзай, ни упрекай себя, против естества не пойдешь. Карл все это хорошо понимал. Вспоминая свою собственную молодость, свои влюбленности, он видел, что зря женился на Марии Клевской. Криво усмехаясь про себя, он говорил, что, если бы все повторить сначала, он бы отказался от соблазна обладать юношеской свежестью, а женился на вдове своего возраста. Все равно детей у него уже не будет.

Карл тяжело вздохнул. Ладно, упрекнуть себя за ошибки у него еще будет время.

— Да, с сыном мы пока терпим неудачу. Но это не должно отравлять нам существование. Надо жить и получать удовольствие от жизни.

Мария пробовала возражать, а мысленно уже перенеслась в спокойную жизнь, когда так приятно радоваться каждому наступающему дню и знать, что ты ни в чем не виновата.

Карл читал все это на ее лице, вглядывался в него своими ласковыми, любящими, печальными глазами. Единственное, что по-настоящему он мог для нее сделать, так это снять груз вины с ее хрупких плеч и вернуть к удовольствиям. Хотя его самого эти удовольствия давно уже не привлекали. Книги и поэзия — вот что ему было нужно, и больше, пожалуй, ничего, но она… она до сих пор не знает любви и, сама не сознавая этого, ищет ее. Увидев, как легко оказалось ее успокоить, Карл улыбнулся в свою светло-каштановую бороду. Мария боготворила его мудрость, боготворила его самого, она и в мыслях не осмеливалась ослушаться его. Карл в ее глазах был более значительным, чем все святые, вместе взятые.

Это поклонение трогало его еще больше потому, что нигде больше в мире никто не почитал его так. Пока он долгие годы томился в английском плену, при дворе его забыли. Сейчас никто его там всерьез не принимал. Да и сам он очень неохотно покидал свои владения. Исполнение пустых формальностей при дворе его утомляло. Но все же ко двору приходилось являться — положение обязывало. И он наезжал иногда в Тур, где король Карл VII жил большую часть времени, а иногда в Версаль и Париж, где ему приходилось присутствовать на заседаниях Генеральных Штатов[14]. С собой он непременно брал Марию, это ей нравилось.

Мария уютно устроилась на коленях у Карла и задумалась.

«Этот сезон при дворе будет потрясающим. Я сошью себе новые платья, буду танцевать, кокетничать. Нет, нет, разумеется, ничего серьезного, но… возможно, появится черноволосый молодой человек с горящими глазами, который безнадежно влюбится в меня. И в этом году я наконец не буду терзаться от зависти и вины при виде королевы с ее сыновьями и других дам с детьми. Я в этом не виновата. Карл ведь так и сказал, что я в этом НЕ ВИНОВАТА!»

Все внутри у нее сейчас пело. Она пришла в состояние такого возбуждения, что Карл испуганно на нее посмотрел.

— В чем дело, дорогая?

— Все дело в тебе, — пылко воскликнула она, молитвенно сложив руки. — Ты… ты такой хороший, такой добрый… все, что я ни сделаю, будет недостаточно, чтобы тебя отблагодарить!

— Полно, полно тебе, дорогая, — отозвался он с легкой иронией, а сам про себя подумал, что самое лучшее, что мог бы для нее сделать, так это умереть поскорее, оставив ее молодой вдовой.

«И сразу же отдать Орлеан в руки короля?!» — раздался внутри у него настойчивый голос, который постоянно это повторял, по поводу и без повода, голос, который часто будил его среди ночи, заставлял подойти к окну и любоваться своими владениями, залитыми лунным светом.

О, как любил он эту землю! Больше, чем кого-либо из женщин. И эта земля навсегда будет потеряна для его семьи, потому что у герцога Орлеанского нет сына.

Часто стоял он у окна (порой до самого рассвета) и удивлялся, почему это имеет для него такое значение. Ведь после его смерти не останется никого в Блуа, кто носил бы его имя. Он глядел на темные холмы. Они сбегали вниз, к полноводной Луаре, в черном зеркале которой отражалась полная луна. Что этим холмам, стоящим здесь века, до того, ступит ли на них или нет очередной отпрыск рода герцогов Орлеанских? Земле все безразлично. Если его сын уже никогда не сможет полюбить то мощное дерево, что посадил отец, или отведать вина из старых подвалов, это сделает чей-нибудь еще сын. И Карла охватывала глубокая печаль, смысла которой он не понимал.

Итак, Карл смирился с мыслью, что после его смерти Орлеан отойдет к короне. Правда, у него оставались еще небольшие владения, которыми он мог распоряжаться по своему усмотрению и завещать кому угодно. Серьезно обдумав ситуацию, Карл отправился к своему другу, герцогу Бурбонскому.

Бурбон был старше Карла, но его брак оказался более удачным. Он произвел на свет десять сыновей, на восемь больше, чем мог обеспечить владениями. Когда Карл рассказал ему о своих затруднениях, Бурбон внимательно его выслушал и громко свистнул три раза. Вскоре все сыновья собрались вокруг, и он предложил Карлу усыновить любого, кроме первых двух.

— Ну, как тебе мой выводок? — спросил он, обняв за плечи двух своих первенцев и с гордостью обозревая остальных. — Выбирай. Хочешь Рене? — он указал на одного из младших, темноволосого подвижного сорванца. — Правда, если возьмешь его, то спокойной жизни не обещаю. Чего он только не вытворял: срывался с самой верхушки высокого дерева, падал с коня прямо под копыта. Не успеешь перевести дух, а он уже снова на ногах и готов к очередным подвигам. Но когда-нибудь, — Бурбон погрозил пальцем перед носом у озорно улыбающегося мальца, — это плохо для тебя кончится.

Карл смеялся вместе со всеми, ему нравился мальчик, но для своих целей он предпочел бы более осторожного и спокойного сына. Риск потерять ребенка его не устраивал.

Бурбон это понял и обрадовался. После старшего Людовика его любимцем был именно Рене.

Он продолжал перечислять достоинства остальных.

— Армана я не рекомендую, — он насмешливо указал на следующего сына, — поскольку сей отпрыск решил посвятить себя церкви. Ну и на здоровье. Этим он ублажит свою мамочку. Думаю, тебе следует выбирать между Денизом и Пьером. Пьер мой пятый сын, ему сейчас двенадцать, а Дениз — седьмой, ему исполнилось семь.

Карл оглядел обоих. Грустные глаза мальчиков, ожидающих своей участи, его смутили. Он сразу же выбрал крепыша Пьера, который к тому же был слегка похож на Марию.

— Если возможно, — произнес он, положив руку на плечо мальчика, — я бы выбрал Пьера.

Это решение устроило всех, хотя Бурбон был и удивлен. Он всегда считал Пьера славным малым, но очень уж медлительным.

Друзья немедленно отправились в дом, чтобы отпраздновать это нешуточное событие — прибавление в Орлеанском семействе. Домой Карл возвращался в приподнятом настроении. Он почувствовал даже какую-то незнакомую доселе ему отцовскую гордость, увидев, как уверенно держится парень на коне, какая у него осанка. Да и нрав у мальчика вроде тоже неплохой.

Пьер тоже был очень доволен. Его положение круто изменилось. Он был одним из самых младших в многодетной семье, а тут в одночасье превратился в единственного сына могущественного магната, не говоря уже о том, какие блестящие перспективы его ожидали в будущем.

К новой семье он привык очень скоро, всей душой полюбив новых родителей. Особенно близкие отношения почти сразу у него установились с Марией. Не такая уж у них была большая разница в возрасте, и они часто играли вместе, как дети. Мария была счастлива. Перестав мучиться угрызениями совести, она наслаждалась жизнью. Все или почти все, что попадало в поле ее зрения, вызывало искренний веселый смех. Даже наиболее скромные из круга их друзей и те вели себя с ней свободно, а некоторые и вовсе начали позволять себе вольности. Но она, зная, насколько ей доверяет Карл, ни на что не обращала внимания, флиртовала направо и налево. При этом каждый раз, почувствовав волнение и смущение при встрече с тем или иным кавалером, она задумывалась: не любовь ли это.

В такие моменты она коварно подкрадывалась к Карлу и требовала, чтобы тот рассказывал ей о любви.

— Ну, например, что чувствовал ты, когда влюбился в первый раз? — вопрошала она.

И он покорно рассказывал ей обо всем. Любовь в его повествованиях всегда была романтической и безответной. Он собирал вместе все, что когда-либо слышал, читал или сам писал о любви.

Когда он заканчивал, то видел, как она сравнивала в уме услышанное со своими чахлыми переживаниями. Некоторое время Мария сидела молча, задумавшись. Затем, мотнув прелестной белокурой головкой, грустно провозглашала:

— Нет, — и умиротворенно вздыхала.

Ей и в голову не приходило, что Карл догадывается, о чем она думает. Он всегда был рад ее приходу. Отложив в сторону книгу, немедленно отвечал на любые ее вопросы. Причем так, как, по его мнению, этого хотелось ей. Что бы он стал делать, однажды услышав от нее «да», он и сам не знал.

Пока Карл, мирно сидя в кресле, давал своей жене теоретические уроки любви, Франция и Англия изнуряли друг друга жестоким противостоянием, которое длилось уже сто лет. Ранней весной 1445 года вместе с зимним льдом снова треснуло и зимнее перемирие. По дорогам потекли весенние ручейки, сливаясь в большие потоки. Точно так же небольшие группы людей покидали свои дома, прощались с близкими и сливались с другими такими же группами, превращаясь в войско. Ведомые герцогами, они направлялись на Север. И вот в одно туманное утро близ Кале французская армия разгромила англичан, взяв реванш за поражение при Азенкуре. Англия потеряла все свои владения на континенте. Столетняя война наконец завершилась.

Земли герцогства Орлеанского от этой войны пострадали очень сильно. У Карла оставалась только тень былого богатства. Выкуп из английского плена буквально его разорил, и, если бы не благодарный король с его деньгами, Карлу никогда не удалось бы начать восстановление городов и сел. Важную роль во всем этом сыграл молодой мажордом де Морнак. Он работал не покладая рук, несмотря на то что все эти земли все равно позднее отойдут к короне, а оставшиеся унаследует Пьер.

Один из декабрьских дней 1457 года несколько изменил ситуацию. Неожиданно для всех, особенно для себя, Карл оказался отцом очаровательной дочурки Марии-Луизы. А было ему тогда все шестьдесят три.

Бурбон был болен в это время, лежал в постели, но он нашел в себе силы взобраться на коня и прискакать в Блуа, поздравить друга.

У большого огня, что весело гудел в камине в трапезной, мужчины грели себя снаружи, а изнутри их согревало красное вино, привезенное из Испании. Они пили за здоровье Марии и ребенка, за короля и за самих себя. Пили много, хотя оба знали, что завтра утром за свое легкомыслие им придется расплачиваться.

— Однако ж все-таки девочка! — пригорюнился в конце вечера Бурбон. — Это все равно, как, если нет сапог, а тебе подарили золотые застежки к ним… Ну, ничего, все же, — он оживился, — раз родился один ребенок, то родится и второй. На этот раз обязательно будет сын.

И они подняли тост за следующий раз, забыв под влиянием винных паров, что для следующего раза, возможно, уже не остается времени.

— А в положении Пьера ничего не изменится, — заверил Карл Бурбона. — Мы женим его на моей дочери Марии-Луизе.

И двое друзей выпили еще и за это. Четырнадцатилетний юноша был тут же помолвлен с девочкой, которой от роду исполнилась всего одна неделя. То есть ему придется ждать свою невесту, по крайней мере, не меньше двенадцати лет.

Свои отцовские чувства Карл выражал до смешного преувеличенно. Например, он десять раз на дню на цыпочках подкрадывался к переполненной няньками детской и изводил их своими вопросами и командами, которые отдавал свистящим шепотом. Опасаясь, что не хватит молока, он приказал нанять так много кормилиц, что все западное крыло дома для слуг было заполнено кормилицами и их младенцами.

Когда Мария-Луиза широко открывала свой беззубый ротик и издавала крик, Карл тут же ударялся в панику, что ребенок болен. Если же она тихо спала в своей выстланной атласными пеленками резной колыбельке, он немедленно начинал переживать, что ребенок не дышит, что она, не дай Бог, умерла. Чтобы разубедить себя, Карл нежно касался влажной щечки младенца и, чувствуя на своей руке его легкое дыхание, выпрямлялся. Застыв в почти религиозном умилении, он, для выражения своих чувств, тщетно пытался найти нужные эпитеты и рифмы. Искал он их долго, а затем, отчаявшись, отступался, убедившись, что нет в мире слов, с помощью которых возможно описать невероятную чистоту спящего ребенка.

Когда Марии-Луизе исполнилось три года, Карла охватило страстное желание показать ей все свои владения. Он запланировал официальную поездку по провинциям Орлеана с остановками во всех крупных городах, в каждом из которых должна была быть объявлена амнистия всем узникам местной тюрьмы.

Мария от идеи такой поездки в восторг не пришла. И не потому, что любила дочь меньше, чем муж, — она ее обожала. Нежно-розовые щечки, огромные голубые глаза, золотистые кудри, улыбка, от которой можно сойти с ума, — не дитя, а ангелочек. Просто подобного рода процессии устраивали для сыновей, не дочерей. Поэтому все это было для Марии как соль на рану.

Но Карла отговорить не удалось. Поскольку дитя родилось в декабре — то есть для поездок верхом этот месяц не годился — Карл назначил процессию на апрель, в день рождения Марии.

И вот в один из теплых весенних дней по булыжным мостовым Блуа застучали подковы красочной кавалькады. Горожане высыпали на улицы, повысовывались из низких окон своих домов, крестьяне с женами оставили в этот день свои поля, чтобы приветствовать герцога и герцогиню.

Карл ехал на коричневой кобыле с атласной кожей. Он выбрал ее за спокойный нрав, чтобы быть уверенным, что она в этой суматохе вдруг не понесет и не испугает маленькую белую лошадку рядом, на которой восседала верхом Мария-Луиза, заботливо укутанная в бархат. Золотое ее седло имело форму кресла. Ребенок не понимал, да и не мог понять, смысла происходящего, почему так много людей вокруг, почему они все выкрикивают ее имя. Ей попросту было страшно, нижняя губка трогательно отвисла, на глаза навернулись слезы. Мария-Луиза была готова вот-вот расплакаться.

Карл видел это. Он нервно оглядывался по сторонам, часто наклонялся, чтобы погладить ее по головке и немного успокоить. Все время напоминал охране держать возбужденную толпу подальше.

Крестьянки в серых шерстяных костюмах и своих лучших белых чепцах, жены горожан, кто в шерсти, а кто и в бархате (это уж какие у мужа доходы), все они, затаив дыхание, умильно наблюдали за процессией.

— Она испугалась, бедная деточка!

Маленькие надутые губки Марии-Луизы, испуганные округлившиеся глазки превращали ее вдруг из далекой, заоблачной Орлеанской принцессы в маленькое беспомощное дитя, точно такое же, как и их собственные Франсуа и Франсуазы.

Женщины осаживали своих не в меру шумных мужчин:

— Да уймитесь же вы, идиоты! Вы и так напугали бедную крошку своими глупыми выкриками.

Шум постепенно стих. Все, не отрывая глаз, следили, заплачет ли ребенок. Но, подбодренная ласками отца, Мария-Луиза внезапно улыбнулась и помахала ручонкой. При этом она своими пухленькими пальчиками пошевелила так, как ее учили. Это привело толпу в такой восторг, что почти одновременно все радостно засмеялись. Карл чувствовал себя триумфатором.

Процессию составляли сто Орлеанских конных рыцарей, едущих впереди герцога и его дочери. Столько же их замыкало шествие. Они медленно наполнили городскую площадь и остановились перед массивным каменным зданием ратуши. По другую сторону площади мрачно возвышалась тюрьма.

Звеня шпорами и кольчугами, всадники на полном скаку подъехали к ступеням ратуши, а затем выстроились по обе стороны, создав проход, по которому герцог и его дочь должны были подъехать к входу, где их с волнением дожидался городской совет.

Маленькая семилетняя девочка, дочь мэра, наряженная в цвета Орлеана, испуганно прижимала к груди охапку цветов — орлеанские розы и французские лилии. Она должна была в нужный момент преподнести их Марии-Луизе и сказать небольшую речь. Но бедное дитя забыло все слова своего выступления. В смущении она бросила цветы к копытам коня и уткнулась головой в отцовскую мантию. Во всем остальном церемония прошла довольно гладко. Ее кульминацией было вручение Марии-Луизе золотого ключа от тюрьмы, чтобы она могла отпереть ее и выпустить узников.

Взять огромный блестящий металлический предмет Мария-Луиза категорически отказалась. Это сделал за нее Карл и тут же передал члену совета, который вручил его начальнику тюрьмы, а тот в свою очередь передал своему первому помощнику. Помощник, отвесив глубокий поклон, подошел к большой железной двери и начал действовать так, как будто он ее отпирает.

Разумеется, этот ключ был чисто символическим. Его специально изготовили для подобных оказий. В ряде случаев он символизировал собой ключ от городских ворот. Его вручали герцогу, когда тот проезжал через город. Порой его представляли как ключ от сердца горожан и дарили в знак гостеприимства. В любом случае, это был очень красивый золотой ключ.

Для внешних дверей ключа не нужно было вовсе, а ключи от камер использовали час назад. Узники уже были готовы и стояли за дверью, ожидая момента, когда она откроется и они смогут выйти на свободу, которую в свой трехлетний юбилей так милостиво даровала им Мария-Луиза.

Дверь скрипнула и демонстративно распахнулась. Показались заключенные, их было не меньше двух сотен (около шестидесяти из них арестовали прошлой ночью, чтобы милосердный жест герцога и его дочери выглядел более впечатляюще). Медленно выходили они из дверей и заполняли собой пространство перед герцогом. Узники должны были выразить ему свою благодарность. Тоже часть ритуала.

Четверть этого сброда составляли женщины — толстые краснощекие бабы в лохмотьях. Большая часть их сидела за мелкие кражи, несколько отбывали наказание за убийства или за еще более тяжкие преступления, например, такие, как выбрасывание из окон мусора. От этой пагубной привычки отцы города решили отучить всех. Мужчины в своем большинстве были грабители и убийцы, некоторые обвинялись в государственной измене, что было в те годы весьма распространенным преступлением. Все вместе они являли миру неприглядную картину. Окружив довольно плотным кольцом герцога с дочкой, преступники опустились на колени.

Карл сделал знак охране, чтобы не позволяли им близко подползать в нему, ибо благодарность преступников отдавала крепким смрадом тюремного быта. Когда последний из них вышел за дверь, апрельское солнце немедленно скрылось в облаках, как бы желая прикрыться от зловония. И это, кстати, дало возможность узникам чуть-чуть шире раскрыть глаза на свет Божий после долгих дней, недель, а то и лет, проведенных в темных, без окон, казематах.

Когда они все вместе принялись выкрикивать слова благодарности, поднялся невообразимый шум. Особенно старались те, что сидели за государственную измену. Во всю силу своих легких они вопили о преданности до гроба герцогу Орлеанскому. Женщины рыдали и пытались найти в толпе проход, чтобы поцеловать герцогу руку. Мария-Луиза стояла испуганная, готовая в любую минуту расплакаться.

В конце концов, это столпотворение рассеялось, и бывшие узники растворились в толпе горожан, отправившись праздновать свою свободу.

В следующем, 1441 году Карлу VII Французскому пришел конец, что весьма прискорбно. Практически он сам себя уморил голодом, ибо боялся, что его отравит родной сын. Действительно ли Людовик XI что-то предпринимал, чтобы ускорить смерть отца, сказать невозможно, тем более доказать. Но из своего нетерпеливого ожидания отцовской кончины он никогда секрета не делал. Как только напуганный до смерти король отправился в могилу, Людовик XI проворно взобрался на трон, жадно схватил корону и крепко нахлобучил ее себе на голову. Затем извлек на свет тысячу всевозможных планов и немедленно начал претворять их в жизнь.

Коронация Людовика XI представляла собой пышное, феерическое зрелище, затем последовал парад по городам Франции — первый шаг в продуманной и хорошо организованной кампании[15] (сейчас бы сказали, и рекламной кампании по популяризации нового короля). Так началось долгое и неоднозначное правление этого «короля-паука», как его вскоре прозвали, и прозвище закрепилось за ним навсегда.

Карл Орлеанский прибыл в Париж, чтобы присутствовать при въезде своего кузена в город. Король Людовик был ласков и сердечен со своим владетельным родственником, чьи земли он со временем унаследует. Пытливо вгляделся король в лицо престарелого Карла и остался весьма доволен, как бывал доволен, замечая признаки смерти, подкрадывающейся к его отцу. Он был рад тому обстоятельству, что здоровье Карла ухудшается. Значит, все идет хорошо. Значит, можно спокойно отпустить его обратно в Блуа к жене. И король освободил Карла от его обязанностей при дворе, разрешив ему вернуться домой. На прощание Людовик сказал Карлу несколько теплых слов, предполагая, что никогда больше его не увидит. Да и слышать о нем он ничего не хотел, кроме, пожалуй, одного — довольно радостного известия о его кончине.

Но на следующий год, в июне, Карл с благочестивым трепетом смотрел на личико своего новорожденного сына. Голубые глаза Карла затуманили слезы, а горло пересохло от восторга, который был столь велик, что его нельзя было даже выразить.

— Сын мой, Людовик! — шептал он не в силах произнести эти слова вслух.

Он обернулся и посмотрел на постель, где лежала Мария. Он хотел увидеть глаза жены. Вокруг суетилось множество женщин, и она глядела на Карла поверх их голов. А глаза ее не улыбались. Случилось такое чудо, что смеяться тут не пристало.

Это были долгие и трудные роды. Дочь свою она родила пять лет назад, и теперь была уже не столь сильна здоровьем и молода, как прежде. Она корчилась на атласных простынях, стонала сквозь стиснутые зубы, а королевские наблюдатели и все остальные, кто обладал привилегией присутствовать при рождении принца крови, внимательно за ней следили. Она закричала только один раз, когда наконец разродилась младенцем, и это был жуткий крик, крик агонии. Карл, не в силах его слышать, заткнул уши.

Сейчас же, забыв обо всем этом, она тихо лежала на сияющих белизной подушках, а рядом хлопотали повитухи.

Она посмотрела в глаза супруга, и время остановилось.

Это был момент, о котором она мечтала все годы замужества за Карлом. Это был момент, ради которого Мария жила, ради которого родилась на свет. Это был ее день, и день этот был чудесен, никогда и в мечтаниях своих она не осмеливалась его представить. Полностью забыв о своем измученном теле, она единственно была благодарна ему, бесконечно благодарна за то, что оно смогло-таки подарить Карлу его мечту. В течение долгих месяцев беременности, чтобы родить мальчика, она делала все, что только можно себе вообразить. Исполняла сложные и странные ритуалы, морила себя голодом, ела только кислую пищу до тех пор, пока ее рот и горло не высохли и сморщились совершенно. Ничто не было для нее противным, ничто ее не отпугивало. И вот теперь за все свои муки она была вознаграждена восторженным взглядом Карла.

Обряд крещения наконец завершен, будущее младенца августейшей особой определено, и теперь Карл смог снова посмотреть на красное сморщенное личико новорожденного сына и уже в который раз произнести:

— Сын мой, Людовик!

Затем он перевел свой взгляд дальше, туда, где за окнами сиял летний день, на залитые солнцем земли Орлеана, которые теперь не будут потеряны, ибо у него есть сын, он понесет теперь древнейшую фамилию рода герцога Орлеанского.

На те же самые поля и холмы глядел в эту минуту и король Франции, трясясь в большой карете по дороге в Тур.

Кареты — это особый вид пыточного инструмента, ибо большинство дорог страны полгода представляют собой непролазную грязь, а в остальное время — выжженные солнцем колдобины и ухабы. Ни один человек, могущий хоть как-то держаться в седле, не выберет для поездки карету. Но после одного случая король путешествовал в карете. А случилось вот что: в прошлый раз, когда он проезжал по другой орлеанской провинции, откуда-то неожиданно вылетела стрела, пущенная из большого лука (в рост стрелка). К счастью, стрелок этот промахнулся, он убил только коня, однако с тех пор король решил, что путешествие в мягкой карете хотя не столь удобно, зато все-таки там если и ушибешься когда при тряске, то все ж не до смерти.

Был жаркий июньский день, и король в этой душегубке буквально жарился заживо. Он считал все эти поля почти своими, все эти аккуратные зеленые деревушки, что проплывают за окном кареты тоже. Они обязательно перейдут к нему, когда этот старый дурак Карл Орлеанский умрет через несколько лет.

Загорелые до черноты крестьяне, что собрались в небольшие группки по краям своих полей и приветствовали короля, тоже должны были стать его собственностью. Король Людовик уже передвинул границы своих владений на карте, что висела в его кабинете. Теперь придется возвращать назад, забыть про богатые плодородные поля, про хорошо укрепленные города. А все потому, что герцогиня родила сына!

Видя, что король в дурном расположении духа, Оливер ле Дем, его секретарь, задвинулся в угол прыгающей на ухабах кареты настолько, насколько позволила его солидная комплекция. Постоянно растущая полнота сейчас ему сильно досаждала. Пухлое лицо раскраснелось и покрылось капельками пота. Он хотел есть — а есть он хотел всегда — и грустил. Для этого были причины. Дело в том, что сегодня ему исполнилось сорок лет. И вместо того чтобы отмечать это событие в прохладной полутемной гостиной за чаркой доброго вина и со специально откормленным кабаном, с жаренной на вертеле дичью на столе, его круглое короткое тело, как мяч, прыгало от одной стенки кареты к другой, а хозяин смотрел на него так, словно хотел ударить.

Король действительно любил разряжать свои эмоции, давая тумаки своему секретарю. Вот и теперь он вдруг треснул тростью по колену Оливера.

— Просыпайся, Оливер! Ты так храпишь, что лошади могут взбеситься.

Оливер и не собирался спать, тем более храпеть, но он давно привык просить прощения за то, чего никогда не совершал. Поспешно извинившись, он все же допустил одну ошибку, незаметно вздохнул.

Король услышал этот вздох и резко бросил:

— Я чувствую, Оливер, что утомил тебя сегодня. Может, ты предпочитаешь выйти на свежий воздух и пройтись пешком?

Оливер посмотрел на палящее солнце и весь съежился.

— Благодарю вас, монсеньор, но если вы не возражаете, я остался бы здесь, то есть там, где сейчас нахожусь. А вздохнул я не от скуки. Я только разделил ваше огорчение по поводу неприятного факта рождения этого ребенка.

— Не стоит нам сейчас обсуждать этот вопрос, потому что все равно доказать, что он бастард, мы не сможем. Но о том, что он не имеет никаких прав на земли, я забыть не могу. Если бы он не был наследником французского трона, — мрачно пробормотал король, — ему бы ни за что не дожить до следующего дня рождения. Но, поскольку это так…

— Да не очень уж и долго он будет вашим наследником, — попытался успокоить его Оливер. — Как только у вас родится сын, я просто предчувствую, что именно после этого Людовик Орлеанский сразу же тяжело заболеет. Какая-нибудь там колика, редко какой младенец выживает после такой колики.

— А если у меня никогда не будет сына? — спросил король, бросив на него угрожающий взгляд, который ясно говорил, что если такое несчастье случится, то виноват в этом будет только Оливер.

— Да, будет, будет у вас сын, — поспешил заверить его Оливер. — У вас уже есть дочь.

Да, маленькая дочь Анна действительно у него была. И жена беременна снова. Он планировал держать ее в таком состоянии многие годы. «На это только жены и годны», — презрительно подумал король, вспомнив своих двух жен.

Первая — Маргарет Шотландская. Ее выбрал для него отец, и он ее ненавидел, как и все, что исходило от отца. Несдержанная, экстравагантная, а главное — бесплодная, она страдала чахоткой и умерла в возрасте двадцати одного года. Умерла в одночасье, и враги, разумеется, тут же пустили слух, будто он ее отравил.

Вторую жену он выбрал себе сам. Шарлотта Савойская была холодной бесцветной дурочкой, правда, слава Богу, не бесплодной. Он подумал о ней с удовольствием, вспомнив ее девичью застенчивость, ее тщетные попытки быть общительной, ее слабое трепещущее под ним тело, как она после любовной близости утыкалась лицом в подушку и принималась рыдать и жаловаться, что скучает по своей Савойе. Ну не дура ли! Плачет целые ночи напролет по Савойе, будучи королевой Франции! Франции! Да, если бы она даже утонула в океане слез, он все равно перед этим успел бы ей внушить, что основная ее обязанность — это производить на свет детей. Это единственное, что от нее требуется.

— Боже, какие же женщины дуры, — произнес король, обращаясь к Оливеру. — Ни разума, ни логики, ни тебе гордости, ни чести, ни… ну словом, ничего. Я порой удивляюсь, зачем Господь создал такие существа. Ну, ничего в них нет, кроме отверстия, откуда появляются дети.

Оливер быстро согласился.

— Мир без женщин был бы счастливейшим местом.

Несколько минут король обдумывал это заявление, затем решил выступить в защиту Бога.

— Тогда Рай оказался бы, пожалуй, ненужным, а Господу Рай необходим.

Король был очень набожным человеком. Странными были его одежда, его несуразная черная шляпа, увешанная разными иконками и амулетами. Он часто снимал эту шляпу и молился перед ней, обсуждая с Богом и святыми свои планы и испытывая всякие затруднения, если нужно было объяснить какой-нибудь сложный запутанный ход. Но поскольку Бог для него был в конце концов просто верховным королем и не больше, то Людовик считал, что Он его понимает, а главное одобряет его постулаты, и вообще угрызения совести — вещь с троном не совместимая.

Однажды, после того как Людовик отравил своего дядю (тот мешал ему в чем-то), он несколько часов провел в церкви, рассказывая Пресвятой Деве Марии об этом злодеянии и делая упор на том, что он совершил его на благо Франции. Она не должна на него за это гневаться. Ибо дело это богоугодное. Интересно, что, обладая острым умом и трезво оценивая многие другие обстоятельства, здесь он всей смехотворности ситуации в упор не видел. Юмора ему, конечно, явно недоставало.

Имея за плечами только тридцать девять лет, он постоянно со страхом думал о смерти. Его худощавая фигура все время была облачена в черное. А суровое, темное лицо, затененное густыми черными сросшимися бровями, казалось всегда нахмуренным под черной шляпой с узкими полями, обвешанной фигурками святых. Длинные волосы почти никогда не расчесывались. Тщетно пытались парикмахеры привести его прическу в порядок.

— Да, дочь у меня есть, — со вздохом вернулся он к предмету своих терзаний, — и сегодня я нашел ей хорошее применение. Я обручил ее с Орлеанским отпрыском.

С удовольствием наблюдал он за тем, как застыло в удивлении круглое красное лицо Оливера. Затем, помолчав с минуту, с негодованием воскликнул:

— Ну, Оливер, когда ты был моим брадобреем, то соображал значительно лучше. Может быть, я совершил ошибку, сделав тебя своим секретарем? Может, мне следует вернуть тебя к твоим бритвам и мылу?

— О, нет, монсеньор! — быстро возразил Оливер. — Для меня это сюрприз. Я просто не понял смысла этой помолвки.

Он не понял. Пока. Но он поймет, он все поймет, ибо понимать замыслы короля — это и есть его работа. К тому же расставаться с хлебной должностью ой как не хочется. Ведь Оливер, наверное, единственный в своем роде человек. Рожденный быть цирюльником, он поднялся на такие заоблачные высоты, что, глядя оттуда, у него захватывает дух и кружится голова. Он стал доверенным лицом короля. Оливер — единственная персона во всем королевстве, кому король Людовик XI доверял свои тайны. Дни, когда король был в добром расположении духа, были счастливыми днями Оливера. Он гордился доверием короля, перед ним заискивали принцы крови и бароны, с ним искали дружбы важные вельможи, на него благосклонно посматривали и делали авансы прелестные женщины. Но плохих дней случалось больше, потому что Людовик XI был резким, неприятным человеком, с непредсказуемым характером. В такие дни Оливер старался не попадаться ему на глаза. Вот и сейчас он, как на горячих угольях, вертелся под пристальным взглядом короля.

— Уверен, что сейчас ты все поймешь, Оливер. Если у меня не будет сына, который станет королем Франции, то, по крайней мере, пусть королевой будет моя дочь. Если для ее воспитания приложить достаточно усилий, то, хотя она и женщина, кое-чего, думаю, можно будет добиться. И это все равно лучше, чем вообще не иметь трона никому из твоей семьи.

Оливер понимающе кивнул:

— Я все это понимаю, монсеньор. Чего я не понимаю, так это, почему вы изменили свои планы и отказались обручить принцессу Анну с Жаном Калабрийским.

Король раздраженно бросил:

— Никаких планов я не менял. Мое обещание Калабрии остается в силе. Также и Савойе. Возможно, и Аквитании, а сегодня, — тут его тонкие бескровные губы вытянулись в ниточку, — к ним прибавился еще и Орлеан.

— Но, монсеньор… — Оливер барахтался, не зная, как должным образом выкрутиться из столь неловкого положения.

— Никаких «но», брадобрей. Обещания — это семена. Не все они дадут высокие всходы. Калабрийский жених слаб, он вряд ли доживет до женитьбы. Савойя? Тут еще можно чего-то ожидать. Наш маленький орлеанец, надеюсь, умрет, не выйдя из колыбели. Я просто места себе не нахожу, когда подумаю, что моя дочь должна будет стать женой этого бастарда. Но, с другой стороны, если он женится на другой и у них появится сын, Орлеан никогда не будет принадлежать короне. А я должен получить Орлеан. Должен! — Его глаза жадно впились в тучные поля за окном. — И не только Орлеан, но и Бурбон, Анжу и Майену, Пикардию и Бретань, — бормотал он, задумчиво уставившись вдаль.

— И Бургундию тоже, — подхватил Оливер и тут же прикусил язык, да было поздно. Лучше бы он вырвал свой болтливый язык. Потому что коснулся еще одного больного (очень больного) места короля. Бургундия была одной из самых сильных независимых французских провинций, почти равная по мощи королевству. И когда говорили о Бургундии, всегда подразумевали Карла Смелого, герцога Бургундского, заклятого врага Людовика XI.

Король встрепенулся и погрозил кулаком Оливеру.

— Бургундия! — от злобы он даже дал петуха. — Этот негодяй! Будь он проклят, и пусть душа его отправится в ад, там ее с нетерпением ждут. А я не хотел бы заставлять их долго ждать… Негодяи! Все они, эти герцоги, вроде него, которые прижали свои земли к себе и не выпускают. Мелочно враждуют между собой да еще и со мной. Все они враги Франции и делают все, чтобы ее ослабить, сделать легкой добычей англичан. Все эти герцоги — Бургундский, Орлеанский, все они должны умереть во имя благоденствия Франции. И я послан Богом, чтобы стереть их с лица земли, одного за другим!

Эта страстная речь произвела на Оливера большое впечатление. За очень короткое время с начала своего правления король действительно сделал очень много для достижения своей главной цели — централизации власти во Франции и ослабления власти феодальных баронов. И тут Людовик XI действовал с необычайной ловкостью. Он умело вмешивался в дела отдельных сеньоров, сталкивал их между собой, путем браков, используя исчезновение многих династий, где деньгами, а иногда и силой, добивался присоединения их владений к короне.

Но все-таки изощренный его ум тоже порой давал сбой. Он не смог подняться до мудрости, ибо всегда видел и понимал только одну сторону человеческой природы. Все свои планы он цинично связывал с предательством, изменой и подкупом и никогда для своих целей не использовал такие человеческие качества, как честность и благородство.

Он не верил в честность, считал ее лицемерием. Честный человек в его глазах попросту набивал себе цену. Людовик был готов поставить на кон свою душу, что нет в мире человека, которого нельзя было бы купить за ту или иную цену. А, надо сказать, своей душой он дорожил.

— Бургундия! — снова повторил он и стукнул Оливера по колену. — К дьяволу Бургундию и всех остальных! И вообще, ты расселся тут, занял почти всю карету своими слоновьими ногами!

Оливер вздрогнул от боли, нагнулся было потереть коленку, но не осмелился. Остаток пути к мрачным бастионам Тура они проделали в полном молчании.

Луи Орлеанский про себя уже давно решил: когда играешь в мяч сам с собой, лучшего места, чем крепостной ров, не найти. Конечно, если там нет воды. А в этом рву воды вообще никогда не бывает, и дно очень ровное, и стенки высокие, так что мяч никогда не выскакивает наружу. Если хорошо ударить, мяч здесь долго скачет от стенки к стенке. Интересно сколько? Он попробовал считать. У него получилось: мяч коснулся каждой стенки самое большее три раза. Но это здесь, в Амбуазе[16], в летней резиденции королевского двора. Здесь ров узкий. Не то что в Плесси-ле-Тур. Там больше одного раза не получалось.

Людовику не исполнилось еще и девяти лет, а он уже выигрывал почти у всех старших мальчишек, и у своего приемного брата Пьера тоже. Однажды он даже сделал ничью с чемпионом, Рене де Бурбоном. Людовик усердно тренировался, мечтая о том дне, когда он побьет самого Рене.

Для своих лет Людовик был довольно высок. Красиво вылепленную голову ему даровала природа, а широкие плечи и грудь он развил сам неустанной верховой ездой и охотой. Длинные руки с крепкими пальцами привыкли сжимать поводья коня, рапиру на тренировках по фехтованию, мяч — все это указывало на то, что со временем из него вырастет незаурядный, крепкий и сильный мужчина. Его волосы, черные от рождения, коротко остриженные и завивающиеся на концах, выгорели на солнце до желтизны.

Глаза тоже были очень темными, с желтыми крапинками вокруг коричневатых зрачков. Он всегда держал их широко открытыми, как будто хотел увидеть все сразу. В три года он переболел оспой (как же тогда король молился о его смерти), болезнь оставила только две небольшие отметины над левой бровью, отчего она сузилась немного и смотрелась выше правой. Это придавало его глазам умное, немного лукавое выражение. Казалось, в любую минуту он готов рассмеяться. Еще один шрам он заработал в пять лет, упав с лошади. Тогда напоролся на стремя и разорвал себе щеку, но рана быстро зажила. Остался шрамик в углу рта, маленькая такая белая запятая на чистой смуглой коже, подчеркивающая красноту губ.

Из времен года он, конечно, больше всего любил лето. Дождавшись его, каждый раз обновлялся, впитывая в себя живительную силу стихий — солнца, ветра и воды.

Всем своим занятиям Людовик предпочитал игру в мяч. Часами отрабатывал он мощные удары до тех пор, пока на его даблате[17] не расползались швы. С него ручьями лил пот. Наконец, выбившись из сил, с бешено колотящимся сердцем, тяжело дыша, стиснув зубы, он выбрался по осыпающимся ступеням из рва, пересек двор, а затем через конюшню, миновав несколько ворот, вышел на дорожку, ведущую в тенистый парк королевского замка.

Впереди показался прелестный маленький бассейн, посредине его тоненькой струйкой бил ключ. Людовик плюхнулся на живот рядом и, не обращая внимания на снующих в темно-зеленой воде красных и золотых рыбок, зачерпнул пригоршню холодной воды и освежил свое пылающее лицо и голову.

А дальше, за зеленым газоном, на одной из террас этого прекрасного парка живописную картину собой являли придворные дамы и кавалеры. В своих ярких костюмах они сидели на белых мраморных скамьях, установленных в тени задрапированных шелком павильонов. Ветер доносил оттуда ленивый смех, который смешивался со звуками музыки. В маленьком павильоне певцы исполняли для них баллады. Король, как всегда, отсутствовал. Он избегал общества своих подданных, считая всех этих герцогов и герцогинь, графов и их дам сборищем идиотов, а поскольку попыток скрыть свое мнение он никогда не предпринимал, его отсутствие было весьма желательным.

В павильоне не было также и королевы Шарлотты, поэтому смех в этот ясный майский полдень звучал громче обычного, а шутки более смело. Каждый из придворных предпочитал амбуазский замок на Луаре громоздкой крепости в Туре. Все, кроме короля. Людовик XI чувствовал себя безопаснее за высокими без окон стенами замка Плесси-ле-Тур, но королева была беременна, и это обстоятельство вынудило его проявить необычайную терпимость и на этот раз уступить ее желанию.

Людовику тоже нравился Амбуаз. Он любил его почти так же, как и свой дом в Блуа, а, поскольку согласно воле короля он подолгу находился при дворе, Людовик знал все королевские замки не хуже своего.

Теперь он уже пришел в себя после обливания водой. Не зная, чем себя занять, он опустил в воду свою биту, которой до этого бил по мячу. Действуя ею, как неводом, Людовик пытался поймать одну из золотых рыбок.

Сзади на воду упала тень, и девичий голос укоризненно произнес:

— Людовик, а если мой отец увидит, что ты ловишь рыбок в его пруду?

Это была принцесса Анна.

Людовик поднял голову и, увидев, что это Анна, дружески улыбнулся, а затем продолжил свое занятие, пока та старательно устраивалась на траве рядом с ним. Ее темные глаза внимательно его изучали. Как девушка она еще не сформировалась, но была пригожа лицом. А на лице этом больше всего привлекал рот, изящно очерченный, с пухлой верхней губкой. Кожа на лице была цвета слоновой кости, только бледнее, и очень чистой. Ее научили за ней следить. На маленьком лице гордо и высокомерно торчал круглый нос. Он был слегка великоват для такого маленького лица и для остренького подбородка, под которым скрывалась тонкая шейка.

Ей, как и Людовику, нравились яркие резкие цвета. Оба обожали все алое, зеленое и голубое. Сегодня на нем был темно-красный даблет, а на ней зеленый костюм. Волосы ее были почти все убраны под высокую коническую шляпу, задрапированную светло-серебряной вуалью. На лоб падал только один темный локон.

Поскольку одежда королевских детей была миниатюрной копией взрослых, Людовик носил мужские башмаки, пояса, даблеты и жилеты, подбитые мехом. Из головных уборов чаще всего он надевал либо тюрбан, либо широкополую войлочную шляпу, украшенную перьями. Анне, без всяких скидок на детство, приходилось надевать тугие бархатные лифы и суживающиеся книзу корсажи из золотой парчи, а также длинные, отороченные мехом юбки. Ее маленькие ножки были обуты в атласные тапочки, а чтобы предохранить их от грязи, когда она выходила из дворца, на них сверху надевались башмачки на толстой деревянной подошве, закреплявшиеся на подъеме ремешком. В таком наряде не попрыгаешь. И даже если ребенок игнорировал тесный лиф, на голове ее громоздился ненадежно держащийся высокий эннен.

Одежда сама по себе способствовала раннему созреванию монарших детей, делая их не по-детски рассудительными. С колыбели они сознавали свою важность, им постоянно внушали, что они являются переходным звеном между прошлым и будущим их августейших семей, а поэтому их следует оберегать от различного рода заговоров. Чувство неясной тревоги, необходимость соблюдать осторожность постоянно присутствовали в их жизни. А сколько часов было украдено из их детства ради скучного стояния рядом с королевским троном во время бесконечных церемоний, участия в королевских процессиях по городам и весям да еще на выслушивание длинных, повторяющих друг друга приветственных речей. И никто никогда не делал скидки на то, что ребенок устал.

А постоянные разговоры взрослых о женитьбах, о том, что для продолжения династии нужны сыновья, забивали головы юных существ взрослыми проблемами, не оставляя места для детской непосредственности.

Почва вокруг трона была чем-то вроде парника, что способствовало быстрому созреванию детей. Девочка двенадцати лет, даже не из очень знатной семьи, телом и душой уже была готова к замужеству. Мальчик в четырнадцать лет уже был молодым человеком, одинаково способным как на военные, так и сексуальные подвиги.

Конечно, и продолжительность жизни тогда была иной. Они быстро созревали, но и быстро старились. Женщина в сорок лет считалась старухой, а в пятьдесят чаще всего болела и умирала. Может быть, так было потому, что они рано вставали, с восходом солнца, и ложились спать сразу же после его заката. Возможно, им недоставало искусственного света? И именно это заставляло их рано мужать и так же рано угасать? Неизвестно. Во всяком случае, в Людовике и Анне в равных пропорциях присутствовали детскость и зрелость.

— А ведь этих рыбок ловить нельзя, — сказала Анна.

Она всегда указывала Людовику, что тот должен делать, а чего не должен. Поскольку он не обратил на ее слова никакого внимания и спокойно продолжал заниматься рыбной ловлей, Анна добавила:

— Это подарок из Италии. А что ты будешь делать, если поймаешь хоть одну?

Людовик не рассчитывал ничего поймать, но на всякий случай беспечно ответил:

— Наверно, сварю и съем.

Анна рассмеялась:

— Ты отравишься. Эти рыбки ядовитые. Яд находится в маленьком пузырьке под жабрами. Вот почему большие хищные рыбы их никогда не едят.

Людовик пристально посмотрел на мерцающую красно-золотую рыбку, которая металась в чистой зеленой воде. Анна так много всего знает и старается не скрывать этого. Нет, несмотря ни на что, она отличная девчонка.

Он поднял на нее глаза и быстро выпалил:

— Конечно, я знаю, что они ядовитые! — а затем, чтобы все поставить на свои места, добавил: — А я выше тебя!

— Зато я старше, — самодовольно ответила она.

Анна действительно была старше его на несколько месяцев. Ей уже было девять, а ему девять исполнится только в следующем месяце.

Но его так просто не одолеешь. На такое заявление у него был готов хороший ответ:

— Ну, а ты девчонка!

Этого отрицать она не могла. То есть уже не могла, хотя раньше долгое время отрицала. Анна утверждала, что она мальчик. А женское платье — это для маскировки. У ее отца много врагов, они готовы ее убить, если узнают, что она мальчик. Ведь мальчик наследник трона.

Вначале Людовик был склонен ей верить и очень страдал от этого, поскольку если она мальчик, то как же он сможет на ней жениться? И потом для его переживаний была еще одна причина, следующая по важности, — в этом случае он никогда не станет королем.

Но двор Людовика XI — это не то место, где долго живет наивность. Став постарше, юный Орлеанец выяснил для себя несколько любопытных фактов, и однажды, когда Анна снова объявила о том, что она мальчик, Людовик потребовал доказательств.

Это был с его стороны очень удачный ход. Если она действительно мальчик, почему же это требование так ее взволновало? А если она девчонка, то пусть сразу и признается.

Анна отказалась представить доказательства, но по-прежнему настаивала, что она мальчик. Поэтому Людовик был вынужден проделать исследовательскую работу. Это была та еще битва. Королевская дочка дралась, как дикая кошка, и при этом визжала на весь замок. К ней на помощь прибежали сразу несколько слуг.

Король сам, лично выпорол Людовика хлыстом, а затем его удостоил беседы епископ, назвав безнравственным испорченным маленьким монстром. Людовик не возражал против всего этого: ни против порки, ни против душеспасительной беседы. Он своего добился. Хотел узнать и узнал. Теперь все в мире на своих местах.

Поэтому сейчас на это его заявление возражений не последовало. Желая смягчить ситуацию, он добавил:

— А знаешь, я рад этому. Иначе как бы мы поженились, будь мы оба мальчиками?

Анна была спокойна, поскольку о своем замужестве думала гораздо больше, чем он. Для них, в их возрасте, это означало просто продолжение дружбы и общения, которое никто прервать не сможет. Не как сейчас, когда он вдруг вынужден возвращаться домой в Блуа или, наоборот, путешествовать со двором ее отца. Они мечтали о времени, когда между ними никого не будет и они смогут вместе проводить дни и ночи.

По воле короля, высказанной им при крещении Людовика, большую часть своей юной жизни тот проводил при дворе, и единственным и постоянным его приятелем для игр была Анна. У них одновременно прорезывались зубки, они дубасили друг друга и вместе ревели. И первое, что они усвоили, как только начали что-то понимать, было — придет день, и они вместе станут королем и королевой.

Это им очень подходило. В друг друге им нравилось абсолютно все. И, хотя Анна не так высоко ценила его интеллект, как он ее, его сообразительность и остроумие, его смеющиеся живые черные глаза делали Людовика самой главной персоной в ее жизни. Отец и Людовик, Людовик и отец — каждый из них по отдельности был для нее очень важен, каждый по-своему. И трудно было сказать, кто важнее.

Два часа в день Анна проводила в обществе отца, в его кабинете. Он разговаривал с ней, всегда как со взрослой, задавая взрослые вопросы, ожидая разумных взрослых ответов. Она занималась также с учителями, которых весьма тщательно подбирал ей король. Поэтому ничего удивительного не было в том, что порой своими знаниями она ставила Людовика в тупик.

А Людовик, учителей которому с не меньшей тщательностью подбирал король, не изучал ничего, кроме искусства быть беззаботным кавалером. Будь жив его отец, он был бы удивлен и весьма огорчен тем, что мальчику не предлагали ничего, кроме удовольствий и спорта. Королю пришлось бы скрывать от Карла Орлеанского, что его сына умышленно делают невеждой, и поэтому, когда Людовик займет трон, он никогда не сможет нормально править, препоручив это утомительное и скучное дело своей супруге Анне. А уж она-то к этому будет подготовлена как следует.

Но Карл умер, а Марию ввести в заблуждение было легче легкого. Она видела, что Людовик растет здоровым, крепким мальчиком. Она видела, как светятся его глаза на загорелом лице, как хорошо он ездит верхом, как ловко охотится, какой он хороший борец, как прекрасно и легко танцует. Она видела, что у него хорошие манеры, и знала, что многие при дворе находят его приятным. Поэтому, когда он со смехом заявлял ей, что все эти книжки и науки хороши для священников, она охотно с ним соглашалась. Мария и сама к чтению не очень-то была привержена, да и знаниями особыми не блистала.

Людовик отбросил шест, потеряв интерес к рыбной ловле. Он перевернулся на спину, подложил руки под голову и с некоторой ленцой в голосе, но заинтересованно, завел разговор на их любимую тему.

— Анна, а что мы будем делать, когда станем я — королем, а ты — королевой?

— Когда я стану королевой, — немедленно ответила Анна, — я первым делом отправлю в изгнание мадам де Шампьон!

Смазливая, глупенькая Луиза де Шампьон была в данный момент очередной любовницей ее отца, и Анна ее ненавидела, как ненавидела любую женщину, которая нравилась королю.

— Или, — мстительно продолжала Анна, — я брошу ее в темницу… или прикажу отрубить голову, а… может быть, и то, и другое вместе.

— Да нет, изгнания будет достаточно, — вяло предложил Людовик. — Знаешь, отправь ее в эту страну, о которой недавно рассказывали путешественники, в Россию. Там у них королем — медведь. Но он не сможет ее съесть, потому что у нее тоже есть яд, как у этих рыбок.

Как водится, Анна его тут же поправила:

— Не настоящий медведь, Людовик. Просто медведь изображен у них на гербе. Это символ, как у тебя дикобраз.

Людовик прекрасно знал, что король в России вовсе не настоящий медведь. Просто ему нравилось представлять эту далекую снежную страну, как там все ездят на санях, представлять, что там полно волков, а за короля — большой белый медведь. Но Анна игру не принимала. Он пожал плечами, что зря с ней спорить.

— А что еще ты сделаешь? — спросил он.

— Я отправлю мадам, мою матушку, назад в Савойю, — в ее голосе чувствовалась насмешка. — Она умирает от желания туда вернуться, и я, конечно, по ней скучать не буду.

У нее всегда появлялась нотка презрения, когда она говорила о своей матери, которая никак не могла сделать того, что от нее ожидали. Хотя сейчас она, после долгого перерыва, наконец опять забеременела и, возможно, все-таки подарит своему супругу наследника.

Людовик подумал о своей матери, и ему стало даже как-то стыдно из-за того, что он так ее любит. Если Анна говорит о своей матери в таком тоне, то ей бесполезно что-либо объяснять, она все равно не поймет разницы. Поэтому только кивнул в ответ, вроде как согласившись.

— А еще я отправлю графиню де Ланд назад в ее владения, вместе со всеми ее глупыми друзьями.

Теперь, по заведенному обычаю, наступила очередь Людовика.

— А что ты сделаешь, когда станешь королем?

— Я покорю Англию, Испанию, Италию, Милан, Савойю и Австрию.

Его амбиции порой распространялись и на Россию, но она находилась уж очень далеко.

Анна согласно кивнула. Он не покорит их всех, это было ясно. Ведь некоторые были союзниками. Но в тех государствах, которые он завоюет, королевой будет она. И это хорошо.

— Мне отец говорил, что этой осенью нас окончательно помолвят. Будет большая церемония в Туре. Он собирается послать за твоей матушкой, чтобы она подписала все бумаги.

Людовик воодушевленно закивал, хотя слышал об этом и раньше.

— Это надо было давно уже сделать, — сказал он немного удрученно, а затем расплылся в улыбке: — А теперь нам осталось не так уж долго ждать, от силы четыре года.

— Может быть, даже меньше, — поправила его Анна. — Отец сказал, что, может быть, нас поженят в одиннадцать. Он сказал, что мы уже для этого достаточно взрослые, особенно я, — добавила она самодовольно.

— Я тоже, — выкрикнул Людовик, и она согласилась.

— А что с твоей сестрой? Ей уже почти пятнадцать, а она еще не замужем. Она что, собирается остаться старой девой?

— Она выходит замуж этой осенью, — поспешно прервал ее Людовик.

— Что, твоя матушка ищет для нее выгодного жениха?

— О, нет! Матери очень нравится Пьер. Просто Мария-Луиза болела, и они решили обождать, пока она окрепнет.

— Пьер де Боже, — насмешливо протянула Анна. — Зачем она выдает ее замуж за него? Ведь он никто.

— Пожалуй, — сказал Людовик извиняющимся тоном, — но они любят друг друга.

Он знал, как презрительно Анна относится к любви. Это отношение внушил ей отец. Мать же, наоборот, учила Людовика, что любовь — это самое ценное, что есть в жизни.

— Я вообще не представляю, как можно влюбиться в Пьера, — решительно заявила Анна.

Тут она была права. Людовик и сам не переставал удивляться, как его красавица сестра может любить Пьера. Ему сейчас двадцать, на него приятно смотреть — каштановые кудри, серо-голубые глаза и свежее розовощекое лицо, крепко сбитое тело. Но зато глуп, как пробка, и вот этого живой ум Людовика понять никак не мог.

— Может быть, — медленно произнес Людовик, вспоминая, что по этому поводу объясняла ему мать, — может быть, она видит в нем нечто такое, чего не видим мы.

— Да разве она не видит, что он тупица? Я это вижу и поэтому в него не влюбляюсь.

— Конечно, она видит, что он тупица, — горячо возразил Людовик, защищая сестру. — Ты что, думаешь, она слепая?

— Так что же тогда она в нем находит?

— Не знаю. Откуда мне знать. Мама говорит, мы поймем это после.

— А мой отец утверждает, что все это бессмыслица. Он не верит ни в какую любовь.

— Но ведь он же любит твою матушку? — спросил Людовик, в душе сомневаясь в этом.

— Он говорит, что она дура и что он терпеть ее не может, — холодно произнесла Анна. Было видно, что в этом, как во всем прочем, она со своим отцом полностью согласна.

— Ну, хорошо, тогда он любит мадам де Шампьон.

— Да нет же! — сердито воскликнула Анна. — Я слышала, как он говорил, что его тошнит от нее.

— Зачем же он тогда спит с ней? — торжествующе спросил Людовик. — Зачем ему это нужно? Ведь они не женаты, значит, ее дети не будут его наследниками.

Тут Анна зашла в тупик. Это был действительно трудный вопрос. В самом деле, почему ее отец, с одной стороны, говорит, что любовь — это чушь, а все женщины — дуры, и одновременно спит с женщиной, чьи дети не будут представлять для него никакой ценности?

— Не знаю, Людовик, — честно призналась со вздохом Анна. — Вообще все это очень странно.

Мать Анны, Шарлотта Савойская, думала то же самое. В мрачном унынии сидела она у окна своей спальни, постоянно меняя позы, пытаясь найти такую, при которой ей станет чуточку легче. Еще месяц или около этого, и мучениям придет конец. С нетерпением ждала, она этого часа. Шарлотта глядела на залитый солнцем летний сад, на живописные фигуры придворных внизу и чувствовала себя самой несчастной женщиной в мире.

Когда ее выдали замуж двенадцати лет, Шарлотта предвкушала счастливую жизнь королевы Франции. Она представляла себя рачительной хозяйкой, матерью семейства, известной всей Франции своей добротой и милосердием. Все эти мечтания были буквально раздавлены костлявой рукой ее супруга. Хозяйство он предпочитал вести сам, вплоть до ничтожных мелочей. Анну держал вдали от матери, а маленькую Жанну, на год младше Анны, отправил расти далеко, далеко, чтобы его глаза не видели жалкое уродливое тело дочери. Зло посмеиваясь, он подавил все попытки жены проявить милосердие и сострадание.

И поэтому ребенок, который должен скоро появиться на свет, Шарлотту мало интересовал. Его отберут у нее, как прежде остальных, и она опять останется ни с чем.

У фонтана она заметила свою старшую дочь с юным Орлеанцем. Они скоро должны пожениться. Шарлотта вздохнула, ей очень захотелось оказаться в возрасте Анны, но чтоб все теперешние знания были при ней. О, сейчас она бы не сделала таких ошибок. Не прельстилась бы титулом королевы Франции. Нет. Она бы осталась в Савойе и удалилась в маленький монастырь, где ее никогда не коснулись бы мерзкие руки мужчины.

В этот же самый день в Блуа последний солнечный луч перед закатом скользнул по дворцовым окнам и сверкнул, отразившись на мозаичном полу роскошной гостиной Марии. В комнате было тихо. Две женщины сидели радом и вышивали, негромко беседуя друг с другом. Они занимались этим делом весь день. Кончики их пальцев, да и языки изрядно за это время утомились.

Мария с дочерью Марией-Луизой склонили головы над рукоделием. Их скорее можно было принять за сестер, чем за мать и дочь.

Мария-Луиза в свои пятнадцать лет была выше матери ростом и шире в кости, вообще смотрелась старше своих лет. Ее пшеничные волосы, заплетенные в две тяжелые косы и обвитые вокруг головы, были упрятаны под платок. Вся она, голубоглазая, бело-розовая, светилась какой-то непорочной чистотой. Этот свет она унаследовала от матери, которая забрела в эти «темные» края из Клеве и принесла с собой чуточку света. Когда Мария перед сном снимала чепец матроны и позволяла своим солнечным волосам рассыпаться по спине, по вышитой белой ночной сорочке, то выглядела не старше, чем тогда, в четырнадцать лет, когда она приехала сюда, чтобы выйти замуж за старика.

Мария-Луиза всю свою жизнь считалась невестой, но сейчас, когда до свадьбы оставалось всего несколько месяцев, ее охватило нетерпение, тем более что приданое у нее было такое, о каком только можно мечтать. Пока ее пальцы деловито скользили вдоль швов, она в очередной раз мысленно проводила ревизию своего гардероба. Вот отрез черного бархата, выделанный в Лионе, широкая шелковая юбка цвета морской волны, белое атласное свадебное платье, что так сияет на солнце золотой вышивкой, темный плащ с малиновым капюшоном. Глаза ее засветились, когда она подумала о сундуках, что должны прибыть из Лиона. Там будут платья из серебряной парчи и атласа — семь штук, меха, туфли — серебряные, атласные, расписные турецкие с высоким венецианским каблуком. И, конечно, шляпы — эннены всех цветов, шляпы, украшенные страусиными перьями, веера, покрытые дорогой эмалью и шкатулки с украшениями. О, что за чудный день наступит, когда эти сундуки наконец прибудут из Лиона!

Большинство нарядов как для матери, так и для дочери привозили из Парижа, но часть вещей шили портнихи, живущие в замке. И все-таки Мария с дочерью наиболее сложные вышивки любили делать сами. Платья из льна, тонкого белоснежного батиста и китайского шелка лежали на полу, похожие на хлопья нежнейшей пены. Дамы занимались вышиванием в апартаментах Марии на втором этаже их огромного замка, в светлой, изысканно отделанной гостиной, что соседствовала со спальней. Каждое утро они прикидывали, какую работу им предстоит сделать за день, и радовались растущей куче готовых вещей. Но до конца, похоже, было еще далеко. Возможно, им придется работать даже в день свадьбы.

Вдруг Мария-Луиза прервала молчание. Она заговорила тоном, каким обычно сообщают неожиданную приятную новость:

— Пьер прислал записку из Амбуаза. Пишет, что в пятницу будет здесь.

Мария слышала об этом, по крайней мере, уже раз двадцать, но все равно сделала вид, что сообщение это ее ужасно удивило и обрадовало:

— О, как это чудесно, дорогая.

— Остается еще три дня, не считая сегодняшнего, — Мария-Луиза озабоченно нахмурилась. — Как ты думаешь, сегодняшний день надо считать?

Мария приняла задумчивый вид и затем ласково проговорила:

— Сегодняшний день уже почти прошел. Я думаю, его можно не считать.

Мария-Луиза согласно кивнула.

— Пьер просил тебе передать, что король уже назначил день помолвки Людовика. Пьер говорит, что это будет в Туре.

Сообщение было произнесено с гордостью, как будто именно Пьер устроил все это, долго думал, где бы провести торжества, и наконец решил: лучшего места, чем Тур, не найти.

Они помолчали. Затем Мария-Луиза добавила:

— Пьер говорит, король отсылает Людовика ненадолго к тебе, чтобы подготовиться к церемонии, и еще он просил передать тебе, что Людовик всем в Амбуазе нравится.

Мария довольно улыбнулась:

— Я знаю, все в восторге от нашего Людовика.

— Да, это верно, но, — осторожно произнесла Мария-Луиза, — думаю, было бы разумным, чтобы Пьер серьезно поговорил с Людовиком. Пьер утверждает, что Людовику недостает такта.

Мария удивленно подняла голову.

— Чего?

— Да, такта. Например, он не проявляет должного уважения к Пьеру. Порой ведет себя так, словно не любит Пьера.

Мария подавила улыбку. Мнение Людовика о Пьере ей было хорошо известно.

— Я сама поговорю с Людовиком, — пообещала Мария. — Думаю, тут все дело в ревности. С тех пор как нет отца, Людовик мечтает быть единственным мужчиной в семье.

Вспомнив Карла, Мария тяжело вздохнула. Вот уже пять лет, как он умер, а она по-прежнему по нему тоскует. Наверное, это никогда не пройдет. Она любила его и как отца, и как брата, он был ее лучшим другом. Забывшись иногда, она заговаривала с ним, обращаясь к пустому креслу, и, только произнеся несколько слов, вспоминала, что его нет.

Мария осталась одна, ее терзало одиночество, но это было не все. Управлять хозяйством теперь тоже приходилось ей. Пьер не имел к таким делам ни тяги, ни привычки, у него просто не было мужской хватки, а Людовик еще мал. Что было бы тут без де Морнака — она и представить себе не хотела (ибо тогда темнело в глазах).

Но тем не менее работа каким-то образом не остановилась. И все потому, что дело было в умелых крепких руках де Морнака. Порой Мария чувствовала себя стесненной из-за того, что после смерти мужа почти полный контроль над всеми делами в герцогстве осуществлял де Морнак. Но ради благоденствия детей ей приходилось смирить гордыню.

Она вообще в его присутствии чувствовала себя неловко из-за сплетен, которые распространились после рождения ее сына. Каждый преданный друг семьи считал своим долгом передать Марии содержание этих сплетен. Они с Карлом не раз говорили на эту тему. Карл был уже готов распрощаться с де Морнаком, но потом от своей затеи отказался, поскольку это выглядело бы так, будто он поверил гнусной лжи. Ложь это была или не ложь — все равно неприятный осадок оставался и никогда не рассасывался. Ведь не мог же Карл всем и каждому доказывать — это мой сын, тем более что ему бы все равно не поверили. В конце концов, он принял мудрое решение — вообще не обращать на клевету никакого внимания.

У Марии была еще одна причина чувствовать себя неловко с де Морнаком. Причина, в которой она сама себе стеснялась признаться. Правда состояла в том, что Мария слишком часто думала о нем.

При жизни Карла Мария слегка флиртовала с де Морнаком, совсем немного, чуть-чуть. Сама не знала зачем. Но, когда его темные глаза внимательно на нее взглядывали, она краснела и тут же искала «спасения» у супруга. После рождения Людовика Мария повела себя с ним более осторожно, ну а после смерти Карла вообще прекратила все личные контакты с де Морнаком, встречаясь с ним только по неотложным хозяйственным делам.

Он жил в замке, поэтому Марии приходилось его видеть. Обычно он завтракал рано и обедал в своем кабинете, а вот ужинал, как правило, за одним столом со всеми ее гостями.

Если бы Марию спросили, сколько человек живет под арочными готическими сводами замка Блуа, она вряд ли смогла бы ответить на этот вопрос. Вообще их двор считался весьма «тихим», по сравнению с другими герцогскими вотчинами. Карл избегал шумных приемов и балов. Обычно лишь несколько его друзей, таких же, как и он, любителей литературы, собирались у книжных полок в его библиотеке и мирно беседовали. Больше Карлу ничего и не нужно было. После его смерти у Марии не возникло желания что-то менять в заведенном распорядке. Даже если бы такое желание и появилось, где найти на все эти развлечения деньги?

И без того все средства уходили на более или менее приличное содержание замка Блуа, где постоянно проживали сто, а то и более человек. И каждого надо накормить, одеть, ну и все прочее.

Во-первых, разумеется, здесь жила семья герцогов Орлеанских: Мария, Мария-Луиза, Людовик и Пьер. Каждый имел свою собственную небольшую свиту — секретари, слуги и служанки, парикмахеры и конюхи.

К тому же не меньше дюжины всяких родственников, разной степени близости. Один из них граф Андре Висконти, кузен Карла по материнской линии. Ему было уже под семьдесят, и каждое утро из тех сорока лет, что он безвыездно жил в Блуа, граф начинал со стенаний, зачем он покинул родной Милан. Дважды в год он приказывал упаковывать свои вещи, потом их сносили во двор. Но при виде своего имущества, когда оно уже было погружено на мулов и лошадей, ему вдруг становилось не по себе. Он грустно осматривал караван и объявлял, что погода сегодня совершенно не подходящая для путешествий — либо слишком холодно, либо, наоборот, слишком жарко — и он откладывал отъезд до лучших времен, а сам с удовольствием возвращался в свои апартаменты. В завещании Карл назвал его своим душеприказчиком, и официально, пока Людовик не достиг совершеннолетия, граф Андре считался главой семьи. Но каждый в замке знал, его подпись на любой бумаге способно перечеркнуть одно только слово де Морнака.

Еще вдобавок такой родственник, как граф Франсуа д’Арманьяк. Он обитал по соседству с графом Андре и постоянно ссорился со своей женой. Арманьяки были родственниками Карла по линии его первой жены, Бонн. Оба супруга были в столь преклонном возрасте, что жить в замке Блуа им, по-видимому, оставалось недолго. Ну и конечно, вдова Сесиль да Бриссан, кузина Марии из Клеве. Со своей больной дочерью она постоянно занимала роскошные апартаменты с окнами в сад. У них был небольшой балкончик, так что в хорошую погоду дочь могла выходить на свежий воздух. А вообще они никуда не выходили — Сесиль боялась, что, когда они будут возвращаться обратно, их попросту не впустят.

Семейство Бове родственниками не были. Просто старые близкие друзья. Когда их дом в окрестностях Орлеана во время войны был разрушен до основания, они явились в Блуа и были с радостью приняты.

Были еще всякого рода родственники, не очень желанные в доме. Они приезжали погостить на месяц, а оставались жить годами. Большая и лучшая часть литературного кружка Карла после его кончины примкнула к другим дворам именитых герцогов. Однако несколько голодных поэтов остались. Кроме всего прочего, они не могли расстаться с уникальной библиотекой Карла.

Если поэты в основном обитали в библиотеке, то в картинной галерее размещались художники: Морис Козелли, которого Карл привез из Италии, двое темноволосых ершистых испанцев и фламандец, его Мария недолюбливала за то, что он писал не очень лестные портреты ее детей. Но предложить ему удалиться она не могла, поскольку двор герцогов Орлеанских нуждался в портретисте. Иначе кто бы делал миниатюры детей в различном возрасте. Эти маленькие портреты были очень нужны. Во-первых, для семейного архива, во-вторых, они вообще были в большом ходу, их рассылали по всему государству, да и в другие страны тоже, в семьи богатых женихов и невест.

Группа музыкантов и исполнителей баллад тоже была непременной частью общества, обитающего в замке. Зимой они выступали в большой трапезной во время ужинов и после оных. Летом концерты проходили в кружевном летнем дворце в саду.

Герцоги Орлеанские не чурались не только искусства, но и науки. У них кормились: бородатый астролог в высокой шляпе, украшенной звездами, колдун, гадалка, лекарь, врачующий травами и пиявками, парфюмер, акушерки и няньки.

Ну и конечно, семейство герцогов Орлеанских не могло обойтись без своей церкви. В прекрасном замковом храме ежедневно служили многочасовую мессу. Епископ Орлеанский неделями жил в Блуа со своей свитой, одетой в пурпурные мантии. Не покидал Блуа и прямой родственник, кардинал Руанский. Он уже отошел от дел и был исповедником Марии. Монсеньору де ла Круа поверяли свои тайны Мария-Луиза, Людовик и Пьер. Отец Поль исповедовал остальных обитателей замка, ему помогали молодые монахи. А еще при церкви был хор мальчиков.

Путники любого сословия находили в Блуа приют, стоило только постучаться в ворота. И часто они задерживались гораздо дольше, чем это требовалось для отдыха лошадей. В замке постоянно гостили друзья Марии, соседи, семейство Бурбонов с женами. Герцог Бурбонский с женой Генриеттой и двумя невестками приезжали дней так на пять-шесть. С частыми визитами в Блуа наезжало семейство Ангулемов, а также молодой Дюнуа, носивший цвета Орлеана так же гордо, как прежде его отец. Приезжал и граф Эжен де Шанфор со своей красивой, умной и злой женой Дианой. Нередко бывал в гостях герцог Майенский с нервной супругой Габриеллой. Этому ничего не было нужно — только бы играть в карты с утра до поздней ночи.

Для обслуживания такой массы гостей в замке в изобилии проживали слуги и служанки, а также швеи, прачки, повара, горничные и конюхи. Всей этой армией жестко управлял опытный дворецкий Эдуард Гревин, настоящий мастер своего дела, и домоправительница Жанна Леду. В том крыле замка, где размещались слуги, не пустовала ни одна постель. Работать при дворе герцогов Орлеанских было почетно, да и платили хорошо.

Из всех этих гостей, что заполняли за ужином трапезную, внимание Марии привлекал лишь один человек. Она не могла заставить себя не смотреть в его сторону. Этим человеком был де Морнак. Исподтишка, стараясь, чтобы никто не заметил, она взглядывала на него, когда он, смеясь чему-то, мило беседовал с отцом Полем и мадам де Бове. Они сидели по обе стороны от него. Мария сама не знала, радоваться или печалиться оттого, что он здесь.

Порой ее глаза наталкивались на его прямой пристальный взгляд. Мария поспешно отворачивалась, но еще долго чувствовала на себе взгляд этих всепонимающих глаз.

И вот теперь, слушая Марию-Луизу, как та что-то рассказывает о Пьере, Мария оторвала голову от шитья, чтобы посмотреть в окно. Ей показалось, что во дворе процокали копыта. Возможно, это де Морнак вернулся из своей трехдневной поездки по провинциям. Мария представила, как он сейчас пересекает двор, с видом полководца, наконец победившего в трудном сражении. Казалось, бесшумная победоносная армия, состоящая из одного человека, марширует под свою, неслышную остальным музыку.

Нет, вроде не он. Возможно, он прибудет позднее. А может быть, де Морнак уже дома, ведь она не спускалась к ужину. Сегодня гостей не было, и они с Марией-Луизой решили поужинать пораньше у себя в апартаментах, чтобы заниматься шитьем до тех пор, пока на дворе светло. Искусственный свет для такой тонкой работы не годился.

— Ты ждешь кого-нибудь? — спросила Мария-Луиза, заметив взгляды, которые Мария бросала в окно. Она была бы очень удивлена, если бы еще заметила, как покраснела ее мать.

— Нет, — быстро ответила Мария. — Я просто думала о Людовике, о его возвращении домой. Забыла, что еще долго ждать. Мне вдруг показалось, он сейчас въехал во двор.

Это путаное объяснение тем не менее не оправдывало внезапно проступившей краски на лице. Но Мария-Луиза спокойно приняла слова матери, продолжая ловко работать своими молодыми руками.

— Начинает темнеть, — она встала, свернула шитье, положив его рядом на резной дубовый подоконник, и воткнула иглу в подушечку в форме сердечка. — Тебе, я думаю, тоже пора кончать.

Мария отрицательно покачала головой:

— Нет. Я должна сегодня это закончить, осталось совсем немного. А потом, может, мы сыграем с тобой в карты?

— Я что-то устала сегодня. Спать хочу, — в доказательство сказанного Мария-Луиза преувеличенно широко зевнула. — Пожалуй, отправлюсь сейчас прямо в постель.

Мария улыбнулась про себя, но ничего не сказала. Она очень хорошо знала, что ее дочь не уснет до полуночи. Нет. Она запрется в своей спальне, отпустит всех служанок и займется любимым делом — начнет примерять новые наряды, воображая, как Пьер будет восторгаться, глядя на нее.

— В таком случае, спокойной ночи, дорогая, — мягко произнесла Мария. — Хорошего тебе сна.

Поцеловав мать, Мария-Луиза поспешила на свидание со своим приданым. Мария улыбнулась ей вслед, думая, какие же у нее хорошие дети. От родителей они взяли самое лучшее. Да, этой парой можно гордиться.

Мария вздохнула, вспомнив, что всего через несколько месяцев оба ее ребенка покинут дом. Единственное утешение — они уйдут к тем, кого избрало их сердце.

Мария продолжила свое занятие. Хорошо бы до наступления темноты закончить эту вышивку. Какое же невообразимое количество работы предстоит переделать до свадьбы дочери и помолвки сына. Закончить платья Марии-Луизы, пересмотреть всю одежду Людовика. Он растет так быстро, что каждые шесть месяцев его гардероб нужно полностью менять. Весь замок пора приводить в порядок — от башни и до подвалов. На свадьбу Марии-Луизы и Пьера прибудет много гостей. Мария мысленно пробежала по всем комнатам замка, придирчиво их осматривая. Большинство матрасов нуждается в набивке, почти все стулья надо обивать заново. О, будь проклята эта война! А король!.. какой он все-таки неблагодарный…

Глубоко погруженная в свои мысли, она, услышав слабый стук в дверь, машинально ответила, не отрывая глаз от последних стежков.

Дверь открылась и закрылась. Некоторое время стояла тишина, а затем, вместо голоса кого-то из служанок, Мария услышала, как некто, кого невозможно спутать ни с кем, мягко произнес с неподражаемым гасконским выговором:

— Вы выглядите сейчас, как весенняя примула среди снежных сугробов.

Мария уколола иголкой палец и бросила рукоделие, невольно поднеся палец ко рту. Только сейчас она увидела де Морнака. Он стоял у порога, в его взгляде не было ничего, кроме восхищения. Она быстро поднялась. Платье, над которым она работала, в беспорядке упало к ногам.

— В чем дело? — спросила она с тревогой. — Что-то случилось?

С сильно бьющимся сердцем Мария пыталась что-то сообразить. «Наверное, случилось нечто страшное, — подумала она, — иначе что же еще могло заставить его поспешить сюда, в мои апартаменты, вместо того, чтобы прислать прошение о приеме, разумеется, в более подходящем для этого месте».

— Да, — грустно кивнул он, — действительно случилось кое-что серьезное. — Но, произнося это, он едва заметно улыбался.

— Что? — вскричала Мария, немедленно обратившись мыслями к Людовику. — Скажите мне…

— Вы поранили себя, — нежно произнес де Морнак. Затем он пересек комнату и, прежде чем Мария смогла что-то подумать, взял ее за руку. — А вот это очень серьезно.

Он изучал кончик ее пальца, где уже набухла новая маленькая капелька крови, с таким озабоченным видом, как будто это была смертельная рана. Затем, заглянув ей в лицо, де Морнак поднес палец к губам, и она почувствовала на нем его язык.

Мария находилась одновременно в плену, по крайней мере, пяти чувств. Во-первых, она не могла поверить в реальность происходящего. Это невероятно, этого просто не может быть! Во-вторых, ее охватил ужас — а вдруг сейчас кто-нибудь войдет и увидит его в ее комнате, да еще ее рука у его губ! Где же все эти служанки? Бланш имеет привычку входить без стука. К тому же Мария оцепенела — он так близко и такой большой. Она была восхищена — ей захотелось, чтобы все это продолжалось вечно. И наконец, она чувствовала что-то еще, что-то совершенно новое и необычное, чему названия она не знала, ибо прежде такого никогда не испытывала.

И тут сработал страх. Она вырвала свою руку и, сжав в кулачок, подперла ею подбородок, словно хотела обороняться от него. Но он не пытался вернуть ее руку себе. Он вообще не делал никаких движений, а только смотрел на нее. Тут она вспомнила о том, что в пораненный палец может попасть грязь. Она опустила руку и, отставив ее в сторону, застыла в этой нелепой, неудобной позе.

И голос ее, когда она заговорила, как-то неприятно дрожал.

— Если у вас важное сообщение, почему вы не послали кого-нибудь, чтобы испросить деловую встречу?

— Потому, — спокойно ответил он, — что я не искал никакой деловой встречи с вами. Я просто хотел увидеться… наедине.

«Ну что ж, — подумала она, — я могу себя поздравить. Сама во всем виновата. Этот ужасный человек знает себе цену. Знает, что привлекателен, что для нашей семьи бесценен. Вот и пользуется этим».

Она прикидывала в уме, как ей лучше поступить. Осыпать его упреками, выгнать за дверь, не смещая, разумеется, с должности.

— Право, не знаю, что за странная идея пришла вам в голову оскорбить меня подобным образом, — в свою речь она пыталась вложить как можно больше достоинства, и это ей удалось. — Но, если вы сейчас же, немедленно покинете комнату, я попытаюсь забыть все происшедшее и простить вам эту вашу оплошность. Не будете ли вы так любезны оставить меня?

Она сделала попытку резко повернуться к нему спиной, но одежда, набросанная вокруг, не дала ей возможности сделать этот жест с подобающим достоинством. Поэтому она осталась стоять неподвижно, глядя на него.

— Разумеется, я уйду, раз вы того желаете. Но у меня не было никаких намерений вас оскорбить, — он говорил серьезно, но в глубине глаз теплилась ирония. — Могу я объяснить вам свое странное поведение?

Оцепенение у Марии уже прошло, и она кивнула в знак согласия, потому что очень хотела услышать его объяснения.

Он стоял перед ней, спрятав руки за спину, словно хотел их убрать подальше от соблазна.

— Все очень просто и, мне кажется, не так уж плохо. Я просто подумал — вы так одиноки, я тоже одинок. И кому будет от этого вред, если мы проведем вместе вечер-другой. Ведь порой вы ясно давали понять, что мое присутствие весьма для вас приятно.

Ей вдруг не хватило воздуха, она пыталась набрать его побольше и застыла так, с полуоткрытым ртом.

Боже, я и не думала, что он будет столь откровенным. Да разве возможно вот так прямо об этом говорить?! Нет, пути назад не существует. Его нужно изгнать.

А он продолжал, не обращая внимания на молнии в ее глазах:

— Я восхищался вашей осторожностью и сдержанностью, какую вы проявляли в присутствии своей семьи и гостей. Но… сегодня вечером — я это знаю точно — вы совсем одна, и я пришел к вам очень осторожно. Ни одна душа не ведает, что я здесь, у вас. Хотя, — он лукаво сощурил глаза, — если бы даже нас и застали вместе, это ни для кого не было бы сюрпризом, ибо всей Франции известно, что мы давние любовники.

Неужели это действительно так?

Этот вопрос заставил ее посмотреть ему в глаза, как будто там можно было найти ответ. Она вглядывалась в его коричневатые зрачки и видела в каждом из них, точно в маленьком зеркальце, отражение своего белого испуганного лица. Она смотрела, а он за это время каким-то образом передвинулся ближе (хотя не делал никаких движений) и стоял теперь, почти ее касаясь. Она чувствовала его близость, и все существо ее трепетало от тревожного предчувствия чего-то сладостного и желанного.

Карл! Она ринулась куда-то прочь, сама не зная куда, запуталась в белой материи у ног и, наверное бы, упала, если бы де Морнак не подхватил ее. Он поднял ее легко, как ребенок поднимает куклу, и, прижав к себе, застыл.

Она уперлась руками в его неподатливую грудь, пытаясь освободиться, подняла голову потребовать, чтобы он ее отпустил, но, как только она это сделала, губы ее встретились с его губами, и все вокруг сразу же потеряло всякий смысл.

Ответ на вопрос был получен: они будут любовниками. Не были, но будут. И ничто теперь не сможет их остановить. Под его теплыми, жадными, требовательными губами она задохнулась, чувствуя глубоко внутри себя дрожь от наслаждения. Ее подняло высоко вверх, словно пловца на волне во время прилива.

Он осторожно отнес ее в спальню, положил на кровать и не спеша начал освобождать от одежды. Это была нелегкая, кропотливая работа. Она уже успела опомниться от безумия, охватившего ее, и теперь вяло, почти бессознательно желала, чтобы что-нибудь его остановило, делала инстинктивные попытки сопротивляться, отталкивая его руками, в которых совсем не было силы. А может быть, она и не хотела, чтобы в них была сила?

Сознание ее воспарило высоко над ней, и оттуда слабо, как сквозь сильный туман, доносились его призывы остановить де Морнака.

«Это враг, — шептал ей ее рассудок, — и его нужно задержать, не дать пересечь границу. Если он хоть однажды ее пересечет, то получит большую власть над тобой, захватит территории, которые уже назад не вернуть».

Но рассудок был очень далеко, а тело горячо, захлебываясь, повторяло, что он вовсе не враг, осадивший голодающий город, а, наоборот, избавитель, принесший долгожданную пищу всем голодным и страждущим. Казалось, время остановило свой ход. Вот тут-то Мария и усвоила наконец истину, что наступает момент, когда тело твое и есть собственно жизнь, и воля его — закон. А разум — лишь гордый, высокомерный жилец в твоем теле, доме из плоти и крови. Он арендует жилье на верхних этажах. Оттуда открывается замечательный вид, но он всего лишь арендатор, а не хозяин дома, хотя очень хотел бы им быть.

Пока Мария в первый раз усваивала этот урок, де Морнак с удовольствием повторял уже хорошо ему известное. Мир чувственных наслаждений, мир плоти был его миром. Это было тем, для чего он родился на свет — хорошая пища, здоровый сон, тяжелая работа и радости плотской любви. Женщины, которых легко было взять, никогда не доставляли ему удовлетворения. Таков был он. Женщины для него существовали постольку поскольку. У них своя жизнь, у мужчин — своя. И есть только одно дело, которым они могут заниматься вместе, и занятие это должно быть радостным и доставлять взаимное удовольствие.

Он давно желал Марию, очень давно. Опыт, полученный от общения с другими женщинами, давал ему все основания считать, что придет время, и Мария созреет. И ее можно будет тогда сорвать, как спелый плод. Разумеется, он ее любил, как вообще любил женщин. Его правилом было: в данный момент времени — только одна, но не слишком долго. Он хорошо знал, что она тоже жаждет любви. А какая женщина не жаждет? Какой мужчина? Он знал также, что она никогда не знала любви с Карлом. Было так больно смотреть на нее, такую прекрасную, свежую, созданную Богом для любви, которой она никогда не ведала.

«Теперь-то наконец она ее познала, — думал он, осторожно покидая темную тихую спальню Марии и направляясь к своим апартаментам в дальнем крыле здания. — Если я что-то понимаю в женщинах, — а ему пришлось скромно признать, что он имеет определенные познания в этом предмете, — она теперь действительно поняла, что такое любовь».

Де Морнак быстро разделся в своей спальне — во второй раз за вечер — и через пять минут уже спал крепким сном.

Мария тоже спала. Медленно, без всяких усилий, плыла она к горизонту. Томная усталость ее тела незаметно перетекла в глубокий сон.

Проснулась она на рассвете, ее разбудили воробьи, громко чирикавшие на деревьях. Мария открыла глаза, увидела беспорядок в спальне и, немедленно вспомнив вчерашнее, рывком села. Судорожно собирая разбросанную одежду, она все время думала, что было бы, если бы служанки, как обычно, пришли вчера вечером, чтобы подготовить ее ко сну. Свидетельницами чего они оказались бы? А если бы пришла Бланш, у которой по любому поводу готово изречение из Библии, как бы Мария объяснила ей происходящее? Ну хорошо, Бланш и остальные вчера почему-то не пришли, но как объяснить, что Мария сама не позвонила им в положенное время? Мучаясь этими вопросами, она приводила в порядок свои волосы, нашла свежую ночную сорочку, надела ее и, расправив бархатное покрывало, быстро юркнула в постель.

Только ее дыхание успокоилось, как прозвучал новый сигнал тревоги. Отбросив одеяло, она стремглав устремилась в гостиную, прямо к белоснежной материи, что давеча не позволила ей благополучно покинуть «поле боя». Платья, Спутанные и скомканные, живописно лежали на полу, напоминая башенку крема на пирожном. Быстро собрала и аккуратно расправила она свое рукоделие, радуясь тому, что вспомнила об этом раньше, чем пришла Мария-Луиза. Шлепая босыми ногами по холодному полу, Мария быстро вернулась в спальню и скользнула в теплую постель. А у ног уже расположился ее разум, вместе с несколькими очень строгими святыми. Собравшиеся брезгливо ее рассматривали.

— Ладно, осуждайте меня, но помните, — сказала она им в свое оправдание, — мужу своему я никогда не изменяла.

— В самом деле? — ответили они. — А что сказал бы Карл по прошлой ночи? Он, конечно, был не совсем то, что тебе нужно, но… связаться почти что со слугой, как эта старая противная графиня де Гиз, которая спит со всеми своими кучерами.

— Я ничего не могла поделать, — обрушилась на них Мария, — он…

— О, нет, — сразу же перебили они ее, — так дело не пойдет. Ты была обязана его остановить. Обязана. Ты могла закричать, позвать на помощь. Но ты не захотела этого.

— Да, — в конце концов покорно согласилась Мария, — не захотела.

— Можно себе представить, что он сейчас о тебе думает, — проворчали они. — Благородная герцогиня Орлеанская, которую не целовал ни один мужчина, кроме мужа, и он… он вошел к тебе в гостиную и взял так же легко и свободно, как брал сельских девиц на сеновале.

— О, нет, — застонала Мария, мотая головой из стороны в сторону, как если бы старалась прогнать эти ужасные унизительные мысли.

— Да, победа была скорой, — продолжали они в том же духе. — Единственное, что ты забыла сделать, так это поблагодарить его.

— За меня это сделало мое тело, — прошептала про себя Мария, сгорая от стыда.

Услышав этот ответ, они онемели от изумления. Воспоминание о вчерашнем экстазе пронзительной сладостной истомой отозвалось во всех клеточках ее тела. Она закрыла глаза, а судьи заторопились прочь, по очереди вытирая о нее свои руки.

Итак, они оставили Марию наедине с ее бесстыдными воспоминаниями. Вообще-то ей всегда было известно — в мире существует нечто большее, чем то, что она получала от Карла. Да и сам Карл ей об этом не раз намекал. И вот теперь, только теперь, несмотря на уязвленную гордость, она стала полноценной женщиной, обладающей заветными познаниями.

Весь день прошел у нее в мучениях и восторгах. А больше всего она боялась встречи с ним. Что она скажет, увидев его? Как поступит? Прогонит его? Но что тогда станет с Орлеаном? Нет, прогонять его нельзя. Самое лучшее не говорить ничего. Принять его с холодным спокойствием. Сделать вид, что ничего не произошло, что он никогда ее не касался. Пусть его гордость страдает, не ее.

Так она и спорила сама с собой, стараясь быть естественной с Марией-Луизой и служанками, которые с любопытством на нее посматривали. Но день прошел, а она так его и не увидела, вопрос о том — прогонять его или не прогонять, отпал сам собой. Она приказала подать ужин в трапезной, хотя гостей никаких не было. Язык буквально не поворачивался спросить, где он, и она подумала, не уехал ли он куда-нибудь из Блуа, испугавшись встречи с ней.

Когда начало темнеть и Мария-Луиза отправилась к себе примерять новые платья, что прибыли сегодня в течение дня, Мария осталась в своей гостиной. «Наверное, — говорила она себе, — он ждет именно этого момента, чтобы снова увидеться со мной наедине». Избегая удивленного взгляда Бланш, она отпустила всех служанок. Оставшись одна, Мария начала думать о том, что скажет ему при встрече. Мысленно она отвергла решение закрыть перед его носом дверь. «Это, — твердо заявила она собственному рассудку, — все равно ничего не решит». И рассудок подозрительно быстро умолк.

В конце концов Мария приняла решение. Она встанет и подойдет к звонку. Держась рукой за шнур, она прикажет ему, чтобы он убирался прочь и никогда больше не приходил, иначе она подымет на ноги весь дом. И он будет вынужден с позором удалиться. Конечно, это неприятно, но она не позволит ему думать, что если он однажды взял ее, то она уже навеки в его власти.

И еще она ему скажет, чтобы он не забывал о памяти его покойного хозяина. Слово «хозяин» его, конечно, покоробит, напомнив о его собственном положении. В конце концов, должен же он вести себя по-рыцарски по отношению к молодой вдове с двумя детьми. Нет, слово «молодая» лучше не упоминать, а то он может улыбнуться этой своей неотразимой улыбочкой. Марии за тридцать, это уже далеко не молодость, хотя каждый убеждает, что она выглядит не старше шестнадцати.

Хорошо, но где же он? Если он не поторопится, то она просто забудет все, что собиралась ему сказать. Мария зашагала по комнате из угла в угол, нетерпеливо поглядывая на дверь.

Но в этот вечер де Морнак так и не пришел!

Она не видела его несколько дней, а когда заветный момент наконец наступил, с ней рядом были Пьер и Мария-Луиза. Де Морнак подошел к ним в саду и как ни в чем не бывало спросил что-то насчет лошадей, которых нужно было послать в Амбуаз за Людовиком. Она ответила также своим обычным тоном (разумеется, насколько могла), но встретиться взглядом с ним ей так и не удалось. Он поговорил немного с Пьером и Марией-Луизой в своей обычной иронично-дружеской манере и затем удалился. Мария была весьма раздосадована тем, что ей не удалось показать, какое она к нему питает отвращение.

Во всем этом была какая-то раздражающая ее незавершенность. Ни разу не довелось ей пока встретиться с ним наедине. И, хотя за ужином они обменивались малозначительными репликами, ни малейшего намека на случившееся в его взгляде не было. Порой Марии казалось, что все это ей приснилось, она уже была готова поверить этому, если бы не твердая уверенность, что все это происходило совсем не во сне.

«Наверное, это даже к лучшему, — убеждала она себя. — Пусть вот так все и кончится. Я не хочу потерять его как мажордома, а он, скорее всего, сожалеет о своем опрометчивом поступке и переживает сейчас за свое положение. И к тому же теперь, очевидно, будет довольно глупо посылать за ним и делать выговор за то, что он, скорее всего, уже постарался забыть».

Все это, конечно, так, но от этих мыслей становилось тоскливо на душе.

«И совсем неправда, — все снова и снова втолковывала она себе, — что я вроде бы хочу, чтобы это повторилось вновь».

Но гордость Марии была уязвлена. Ее мучила мысль, что она ему просто безразлична, что он больше ее не хочет.

В ответ на все эти доводы разум ее молчал. Не было у него сейчас настроения беседовать с ней.

Мария мечтала о скором приезде Людовика. С ним быстрее она забудет свое унижение.

И вот Людовик прибыл, как всегда веселый, наполненный до краев новостями. Зная, что мать неравнодушна к дворцовым сплетням, он тут же ей выложил их все, какие запомнил. У де Гонкура теперь только одна бровь, вторую он потерял в дуэли с ла Фонтэном. Герцогиня Майенская и Лоррэн сцепились за карточным столом, дело дошло до потасовки, они таскали друг друга за волосы. Мадам Энно лишилась своего дряхлого чудаковатого супруга и после отчаянных попыток выглядеть хотя бы в течение трех недель грустной скромно нашла ему замену. Английский джентльмен, с какой-то чудовищной фамилией, убил по ошибке королевского ручного медведя — король его чуть не повесил.

И о чем бы он ни рассказывал, в его повествовании непременно присутствовала Анна.

— Анна сказала, что…

— Анна считает…

— Я сказал Анне о том, что…

Не было никакого сомнения в том, что Анна для него хранительница всех истин, судья в последней инстанции.

Людовик уже находился дома две недели, когда нарочные привезли в Блуа потрясающую новость: Шарлотта Савойская родила от Людовика XI сына, долгожданного наследника трона!

По всей Франции салютовали орудия, в расцвеченных огнями фейерверков городах проходили гулянья, не отставали от них и деревни. Народ славил дофина Карла.

В герцогстве Орлеанском тоже праздновали, ибо никакого резона не было отказываться от дарового вина, которое всюду развозили посланцы короля. Но радовались здесь не так громко, потому что Людовик Орлеанский теперь уже переставал быть наследником короны Франции.

Больше всех этим обстоятельством был раздосадован Пьер, а Мария-Луиза была расстроена, потому что Пьер сильно переживал, хотя самой ей все это было совершенно безразлично.

Людовик, естественно, тоже был разочарован. Он уже считал себя почти что королем. И все потому, что Анна хотела быть королевой. Людовик был разочарован, но не безутешен. Быть герцогом Орлеанским тоже неплохо. Достаточно и власти и почета. Они с Анной будут править здесь не хуже, чем правили бы Францией. И все равно покорят и Милан, и Савойю.

Мария переживала за сына, но радовалась за королеву, ибо знала, что такое родить сына, когда он так нужен семье. Как могла, она пыталась отвлечь Людовика от грустных мыслей. Мария никогда особенно и не рассчитывала на то, что Людовик станет королем. Было у нее какое-то предчувствие, что появится в королевской семье наследник, обязательно появится. Раз уже есть две дочери — будет и сын. Все разговоры она пыталась перевести на предстоящую помолвку, и Людовик тут же оживлялся.

К полуночи, устав от праздничного шума и звона колоколов, все они отправились спать, не подозревая, что в жизни каждого из них с этой минуты наступят (уже наступили) серьезные перемены.

Сразу же, как только королева Шарлотта после рождения дофина Карла смогла подняться с постели, весь двор переместился из Амбуаза в Тур. Предстоял обряд крещения. Марию этой осенью пригласили в Тур также и по другому поводу — ее ожидало подписание бумаг, связанных с помолвкой сына.

Разумеется, Людовик был с ней. Они выехали торжественно, на лучших лошадях, с богатыми попонами. Слуги были одеты в новые ливреи. И, конечно, сами они были наряжены в лучшие платья, а с собой везли мешочек, полный золотых монет. Эти монеты они будут разбрасывать во время приема при дворе в доказательство того, что Орлеанский дом еще не так обеднел, как об этом шепчутся по углам.

Эта поездка обернулась большими тратами. Марию беспокоило финансовое положение семьи. На самом деле оно было плачевным. Деньги таяли на глазах. Провинции только-только начали оправляться от ран, нанесенных войной, доходы были еще очень скудными. А для приданого Марии-Луизы требовались огромные деньги. Можно было, конечно, занять под приданое принцессы Анны, оно будет огромным. Но получат-то его только через несколько лет. Словом, расходы на две свадьбы будут непомерными, ведь у Людовика должно быть все необходимое, соответствующее его высокому положению.

Мария вздохнула. Остается надеяться, что де Морнак придумает что-нибудь. Она была рада, что не поддалась искушению его прогнать. С тех пор он ни разу не подходил к ней, когда она была одна — ни с отчетами, ни с другими вопросами. И ни одного слова между ними не было сказано относительно той самой ночи.

Он прикоснулся к ней лишь однажды, когда помог взобраться в седло. Отпустив конюха, он помог ей сам. Через тонкую перчатку, сшитую из кожи самки оленя, Мария почувствовала тепло его руки и одеревенела. Оказавшись в седле, она отстранилась от де Морнака, не удостоив его даже взглядом. А он смотрел на нее с восхищением. И было на что посмотреть. Она действительно была хороша в своем костюме для верховой езды из темносинего бархата и плаще того же цвета с капюшоном, отделанным мехом горностая. Мария проигнорировала его взгляд, но всю дорогу думала об этом взгляде. К тому же и поездка была приятной — Мария уже давно не выезжала из дома, да и Людовик скакал рядом.

Их сопровождали пятнадцать всадников — охрана из десяти хорошо вооруженных солдат, способных отразить внезапное нападение в пути, камердинер Людовика, камеристка Марии и несколько конюхов, которые вели за собой запасных лошадей и повозки с багажом. Процессия была шумной — цокали подковы, звякали шпоры, ударяясь о доспехи воинов, громыхали мечи и щиты.

День был ясный, безоблачный, такие выпадают еще в октябре. Но холодные порывы ветра начали слегка пощипывать нежную кожу Марии. Она потуже запахнула плащ, а лицо прикрыла маской из черною бархата на белой атласной подкладке. Людовик свою маску, естественно, надевать не стал. Улыбаясь, он подставил лицо теплому солнышку, а прохладный ветер его только радовал.

С маской на лице Мария оказалась закрытой с головы до пят. То же самое и ее камеристка Бланш. Она покачивалась на своей крепкой кобыле позади Марии, похожая на тюк одежды. Для поездки верхом на большие расстояния женщины высокие эннены не надевали. Обычно предпочитали более практичные маленькие шляпки без полей с плоским верхом, которые завязывались лентами у подбородка. А сверху часто накидывался платок, наподобие апостольника у монахинь.

Расстояние от Блуа до Тура составляло примерно сорок миль. Выехали они, когда не было еще и шести, и все время гнали лошадей быстрым, но не утомительным галопом, временами останавливаясь, чтобы дать отдых лошадям. Обедали в гостинице. Солнце уже клонилось к закату, когда подковы их коней застучали по каменной брусчатке двора мрачной крепости Плесси-ле-Тур.

Мария и Людовик быстро сошли с коней. Стражники отсалютовали им и распахнули огромные двери. Их сразу же повели в отведенные апартаменты, где они поспешили переодеться, и вскоре Мария уже спускалась по длинной лестнице в большую трапезную. Она вышагивала гордо, с нею рядом был ее сын, Людовик, а Бланш и камердинер Людовика не менее гордо вышагивали позади них. Мария знала — на нее сейчас устремлены сотни оценивающих, любопытных глаз. Еще бы, герцогиня Орлеанская наконец появилась при дворе. Это большая редкость. Ведь она была объектом стольких дворцовых сплетен. Чувствуя слабость в ногах, она тем не менее высоко держала голову и высокомерно смотрела прямо перед собой.

Мария заняла свое место. Лишь на одну ступень оно было ниже возвышения — подиума, на котором располагался небольшой королевский стол. Но, прежде чем сесть, она сделала глубокий реверанс перед королевой.

Шарлотта сидела одна, печальная, с серым опухшим лицом. С вялым дружелюбием она ответила на приветствие Марии.

— Как давно мы не видели вас здесь. Надеюсь, вы не были больны? Я уверена в этом. Выглядите вы так молодо и свежо.

— Благодарю вас, Ваше Величество, — улыбнулась Мария. — Нет, я не была больна. Просто у одинокой женщины, ведущей хозяйство, всегда много хлопот.

Королева со вздохом кивнула и углубилась в свой ужин, а Мария заняла наконец место за столом. Чтобы прислуживать ей, сзади заняла свое место камеристка. Мария оглядела шумный зал, он был полон. Взад-вперед с подносами и кувшинами сновали слуги. Они передавали подносы камердинерам и камеристкам, а те, предварительно все подготовив, подавали блюда своим господам.

Людовик сидел за другим столом. Рядом с ним расположились несколько членов семьи Бурбонов, его кузен, Эжен де Ангулем и молодой граф Дюнуа, тоже кузен.

Короля за ужином не было. Наверное, никто и не ожидал его здесь. Возможно, сегодня он постился. Анны не было тоже, и Людовик весь извертелся, спрашивая всех, где она. Королева ужинала в одиночестве. Она бросала редкие реплики слугам, пару слов сказала кардиналу Руанскому, сидевшему подле, но, казалось, в этом переполненном зале она не видит никого. Когда она поднялась, чтобы уйти, все встали, установилась тишина, однако Шарлотта как будто и этого не замечала, ей все было безразлично. Она бы вообще не возражала, если бы никто не заметил ее ухода.

Вскоре весь двор переместился в большой салон по соседству, где уже звучала музыка. Начались танцы. Заранее составленные группы игроков быстро занимали места за карточными столами. Мария присела рядом с герцогиней Ангулемской. Они завели оживленную беседу вначале о нарядах, затем перешли на детей.

А наверху, вдали от музыки, в маленькой комнатке, служившей ему рабочим кабинетом, сидел король, вплотную придвинувшись к камину, где поблескивал слабый огонь. Перебирая пальцами четки, он в уме перебирал все те дела, которыми собирался заняться сегодня вечером. Занимаясь этим, король не сводил глаз с Оливера. Тот стоял за большой конторкой, заваленной бумагами, и писал. Комнату освещал массивный канделябр с шестью свечами. При свете свечей красное лицо Оливера казалось еще краснее. Прошедшие годы этих людей не очень изменили. Просто король стал еще костлявей, а Оливер еще больше округлился.

— Холодно! — сказал король и со скрипом придвинул свое кресло ближе к огню, хотя его острые коленки были уже почти погружены в пылающее чрево камина. — Такой же холод, как под одеялом у моей жены!

Оливер встрепенулся и поспешил к камину.

— Прошу прощения, монсеньор, я не заметил, что камин гаснет. Сейчас подброшу дров, и вам будет тепло.

— У меня не было бы никаких забот, если бы мне требовалось только тепло, — раздраженно проворчал король и тростью выбил маленькое полено из трясущихся рук Оливера. — Кончай растрачивать попусту добро! Все равно мне не согреться ни у какого огня. Иди лучше и занимайся делом. Ты так перепачкался, что все мои письма будут черными от сажи. Письмо в Милан должно быть готово тотчас же. Герцога надо обрадовать сообщением, что последний мятеж бургундцев завершился, а исход очень благоприятный для нас.

Он перешел на сдавленный крик:

— Мятежники неожиданно стали друзьями, они все вдруг меня полюбили и с большой легкостью поменяли свои цвета. Весьма легко.

Оливер с сомнением заметил:

— Но за такую дружбу пришлось заплатить. И цена оказалась солидной.

Король решительно замотал головой. Он совсем не сожалел о тех больших деньгах, которые пришлось потратить на подкуп, чтобы подавить последнее выступление Бургундии.

— Я был бы счастливейшим человеком, если бы каждый бунт мог подавлять только с помощью кошелька. Цена высока, я согласен. Но на сей раз потеряно только золото. Не пролито ни одной капли французской крови!

Король успокоился. Своим рассеянным взглядом он шарил поверх головы Оливера где-то в темных углах комнаты.

— Народ зовет меня скупым королем, я знаю. Возможно, это так. Но единственная вещь, которую я берегу, которую коплю со скаредностью, чего им никогда не понять, — это кровь Франции. Я тщательно считаю и пересчитываю каждую каплю дворянской крови, каждую унцию крестьянской. Я никогда не растрачу ее зря, будь у меня малейшая возможность. Никогда не превращу ее в большой поток.

На мгновение он затих, а затем пожал плечами.

— К тому же кровью покупают только врагов, а золотом можно купить друзей. Вот я, например, купил себе дюжину друзей. Друзей на всю жизнь. На всю жизнь! — он коротко рассмеялся. — Только жизнь оказывается короче, чем я думал.

— Все равно дорого, — гнул свою линию Оливер. — Они обошлись слишком дорого.

— Я все взвесил, мой Оливер. Подношений оказалось достаточно, чтобы занять их жадные руки и умы. Теперь у нас нет времени, — пока, по крайней мере, — кучковаться в темноте, как крысам, и подтачивать ножки моего трона. Теперь Бургундия несколько лет будет сидеть тихо, переваривая то, что я дал ей проглотить.

Он резко встряхнул четками.

— Они все визжат о свободе и своих правах, говорят, что для себя им ничего не нужно. Но стоило мне предложить им кусок моего богатого чернозема, один из моих лучших городов, и что же мы видим — они подхватили это на лету и принялись драться друг с другом, как голодные дворняги, а все разговоры о свободе утопили в ближайшей луже.

— Да, — согласился Оливер, — я помню, как эти герцоги, которые кричали, что они сражаются только за права и свободу, начали торговаться, когда мы им предложили мир при Конфлансе.

Король вздрогнул. С того времени прошло уже пять лет, а Конфланс и все, что связано с заключением мира, по-прежнему его больное место. Пять лет тому назад армия Карла Смелого и других герцогов выступила против короля Франции. Они были многим недовольны, и в частности, нежеланием Людовика XI созывать Генеральные Штаты.

Генеральные Штаты во Франции были примерно тем же, что и палата лордов в Англии, то есть институтом, контролирующим королевскую власть, чего король решительно не признавал.

Выступление бургундцев поначалу развивалось довольно успешно. Карл Смелый с триумфом дошел до Парижа и осадил в нем Людовика XI, пока тот не пошел на уступки. Согласно мирному договору, король потерял свои города вдоль реки Сомм, а также власть над Нормандией. А кроме всего прочего, королю пришлось оплатить им издержки этой войны.

— Договор, — с горечью произнес король. — Да что все эти договоры! Ну подписали его, а выполнять-то никто и не думает. Даешь и тут же берешь назад. И никто из тех, кто покидает стол переговоров с туго набитым кошельком, — никто из них не может назвать себя победителем. Всем от этого только вред. А вот мне такие договоры помогают объединить разрозненную страну в единую нацию. Под единым началом. И править ею буду я!

— Вы добьетесь своего, — подобострастно подхватил Оливер, — я знаю. Вы своего добьетесь.

— Ради спасения Франции я не могу позволить себе проиграть. Не могу позволить всем этим тупым эгоистам из Бургундии, Бретани, Орлеана, Бурбона вести свои подлые войны. Они ослабляют нашу страну и делают ее легкой добычей внешних врагов. Англия всегда настороже. Слава Богу, она сейчас пока слаба. Но не всегда она будет такой. Испания — тоже темная лошадка, не знаешь, чего от нее ждать. Мы всегда должны быть готовы к любой неожиданности, а не изнурять друг друга мелкими сварами. Я призван объединить всех этих идиотов, все их провинции в единую сильную державу.

— Вы уже сделали очень многое, монсеньор, — быстро сказал Оливер, нервно перебирая бумаги на конторке и судорожно соображая, как бы погасить нарастающую истерику короля. Приметы ее были хорошо знакомы Оливеру, опыта, слава Богу, не занимать. Сначала фонтан слов по нарастающей, ну а затем, как водится, в ход пойдет трость Его Величества, и опять достанется бедным коленкам Оливера.

К радости своей, Оливер увидел, что король успокаивается. Людовик XI откинулся на спинку кресла и даже слегка улыбнулся.

— Да, мне многое уже удалось, — заметил он, — но предстоит совершить еще больше. Ты помнишь последнее письмо от нашего друга из Милана? Наконец-то, — язвительно добавил он, — герцог Миланский стал моим другом и будет им. По крайней мере, до тех пор, пока мне это выгодно. Одна фраза из этого письма мне запомнилась, хотя мысль эта сама по себе не нова. Он писал, что я не в силах — да и никто не в силах — разломить пучок стрел. Но если я разделю их по одной, то двумя пальцами по очереди легко переломлю каждую.

Он посмотрел на свои ладони, медленно согнул и разогнул пальцы, видимо представляя, как хорошо держать стрелу, угрожающую Франции, согнуть ее — а она будет сопротивляться, в конце даже застонет — до тех пор, пока та не треснет (о как ласкает слух этот треск), а затем сломанные половинки отбросить в сторону. Он сломает их всех, а земли врагов перейдут в собственность короны.

Наткнувшись в своих мыслях еще на одно неприятное обстоятельство, король нахмурился. Одна из самых значительных провинций уже давно должна была бы быть его собственностью. И сейчас не пришлось бы суетиться по поводу Орлеана. Он должен был бы перейти к нему много лет назад, с тех пор, как умер этот рогоносец Карл. А вместо этого, между королем и столь желанными землями Орлеана теперь стоит крепкое тело молодого герцога. Мысль о том, насколько крепко и сильно тело молодого Людовика, заставила короля тяжело вздохнуть. Надежды на смерть мальчика во младенчестве не оправдались. Он болел оспой, но выкарабкался. Мальчик подрос, и король подарил ему норовистого коня. Этот конь в конце концов сбросил Людовика. Чего же еще надо? Король истово молился, он даже даровал собору Бурже новый алтарь. А парень опять выкарабкался и вот теперь превратился в высокого крепкого юношу. Хорошо еще, что за алтарь король так и не заплатил — сделал вид, что запамятовал.

«Есть во всем этом, — думал король, — какая-то подлая несправедливость. Орлеанский бастард нагло, вызывающе здоров, тогда как мой собственный сын Карл являет собой сейчас хиленький сморщенный комочек плоти. А дочь моя, Жанна…» — при мысли о Жанне мужская гордость короля вскипела обильной пеной. Привычно с ненавистью подумал король о своей жене.

— А герцогиня Орлеанская уже прибыла? — неожиданно спросил он.

Оливер кивнул, пытаясь проследить за ходом мыслей короля.

— Да, Ваше Величество. Она в замке и пребывает в хорошем настроении. Я наблюдал за их приездом. Ее и сына. Вы желаете увидеть герцогиню сегодня вечером?

— Обязательно. Только немного погодя. У нее хорошее настроение, говоришь? Брак сына ей, видно, по душе?

Странные нотки в голосе короля заставили Оливера удивленно поднять глаза.

— Разумеется. Это одна из самых выгодных партий во всей Франции.

— В самом деле?

Оливер был озадачен. Он начал обосновывать свое утверждение, которое ни в каких обоснованиях не нуждалось.

— Принцесса Анна вполне могла бы стать королевой. Есть же, к примеру, Испания, Италия, Англия, в конце концов.

Короля эта беседа явно развлекала.

— Принцесса Анна, говоришь?

— А почему бы и нет. Вы и сами знаете, сир. Король Рима просил ее руки.

Оливер не знал, что и подумать.

Неожиданно короля посетило хорошее настроение. Он отложил свои четки и развернул кресло так, чтобы все внимание уделить Оливеру.

— Я прекрасно помню об этом. Ты совершенно напрасно думаешь, что на старости лет я впал в маразм. А я знаю, что ты именно так и думаешь. Но все же, что общего у моей дочери Анны с юным герцогом Орлеанским?

Оливер был совсем сбит с толку. «Пахнет жареным», — подумал он, а вслух произнес:

— Я полагал, что вы послали за герцогиней, чтобы оформить брак ее сына с вашей дочерью.

— Поздравляю тебя, мой Оливер. Ты мыслил в совершенно правильном направлении. Именно таковыми были и остаются мои намерения.

Король замолк, с удовольствием разглядывая смущенное лицо Оливера.

Оливеру пришлось сдаться.

— Но, сир, — начал он и тут же окончательно стушевался, потому что не знал, что еще сказать.

— А теперь я тебя спрошу, мой почтенный Оливер, — король явно забавлялся. — У меня что, только одна дочь?

Он пристально смотрел на Оливера, и тот увидел, что король вовсе не забавляется, что все обстоит гораздо серьезнее.

— Я жду ответа, — резко потребовал король.

— Нет, Ваше Величество, — заикаясь произнес Оливер, его лицо стало от смущения совсем багровым, — я не знаю ответа. Мне не понять ход ваших рассуждений — для этого я слишком глуп.

Король с силой треснул тростью об пол. Если бы ноги Оливера были в пределах досягаемости, ох и досталось бы ему!

— Нет, ты не так уж и глуп. У тебя сейчас просто не хватает мужества признаться, что ты понял мой план. Ты — трус. Но я — не трус, и я скажу тебе. У меня две дочери, не правда ли? И Орлеанскому отпрыску я отдам совсем не Анну.

Ладони Оливера вспотели, его охватил ужас.

— Вы имеете в виду принцессу Жанну?

— Да, я имею в виду принцессу Жанну.

Оливер в ответ промолчал.

— Кстати, она тоже могла бы выйти замуж за короля Рима, — насмешливо произнес король.

— Пожалуй, нет. Если бы только он ее увидел… — Оливер сказал это и сам удивился своей безрассудной смелости. Затем он, запинаясь, добавил: — Вы считаете, сир, она способна к замужеству?

Король хохотнул:

— Доктор сказал мне, что иметь ее можно, но плодоносить она не будет.

Будучи произнесенными даже в этой комнате, где вынашивались самые коварные и жестокие планы, столь грубые слова покоробили Оливера. Он быстро взглянул на короля. Перед его глазами возникла Жанна, такая, какой он видел ее несколько месяцев назад, когда вместе с королем приезжал в замок Линьер. Жанна жила там почти с самого рождения. Растила и воспитывала ее мадам де Линьер, ее молочная мать.

Король неожиданно вздохнул.

— Я знаю, ты сейчас думаешь о той поездке в Линьер, когда она вышла встретить нас, — он осекся и продолжил хриплым голосом: — Я, кажется, сказал — вышла? Она с трудом приволокла себя…

Оливер прикрыл глаза и увидел ее. Всю перекошенную, горбатую, левое плечо выше правого, как она неуклюже ковыляла к ним навстречу, некрасивое детское лицо ее было искажено гримасой боли. Боль эта была вызвана сознанием, сколь уродлива она. Он вспомнил тяжелое дыхание короля, когда тот в ужасе прошептал:

— Боже! И это мое… мое дитя!

Король тоже сейчас думал об этом, пытаясь отогнать прочь страшные воспоминания. Он приказал себе не думать, у него нет времени на подобные мысли. Он сейчас должен, с Божьей помощью, трудиться на благо Франции. Господь послал ему троих детей. Все они должны быть использованы на пользу Франции. И он должен использовать их с умом, каждого по-своему.

Оливер, продолжая думать о Жанне, с сожалением произнес:

— Сир, — он поколебался с секунду, стоит ли говорить, — но принцесса Жанна в детстве перенесла тяжелую болезнь. Это сделало ее слабой на всю жизнь. Видно, на то была Божья воля…

— Перестань врать, — резко оборвал его король, — и не болела она вовсе, а была такой с рождения. Возможно, это Господь наказал меня за то, что я питал отвращение к ее матери. Но с другой стороны, я по-прежнему продолжал ее ненавидеть, а Анна родилась здоровой. И Карл, мой сын, — он что-то среднее между ними, не плох и не хорош, — он поморщился. — Ладно, факт остается фактом: Жанна — калека. Но это все равно не изменит мои планы. Я считаю, что перекошенные королевские кости и те годятся (и даже слишком хороши) для Людовика Орлеанского.

Оливер застонал про себя. Оливер, который, будучи посвященным в самые ужасные планы короля, кажется, должен был бы уже научиться ничему не удивляться, однако он не мог вынести мысли, что несчастная маленькая калека Жанна будет подвергнута такому унижению.

— Но, сир, — попробовал возражать он, — если даже Орлеанец согласится взять ее (в чем я сомневаюсь), вам-то какой от этого прок? Я, конечно, понимаю, — поспешно добавил он, — что, если у Людовика не будет детей, Орлеан перейдет во владение короны…

— А он их с Жанной иметь и не будет, в этом я уверен.

— Но все равно ждать еще так долго. Стоит ли затевать все это?

Король поднялся с кресла и отпихнул его в сторону. Он по-прежнему был в хорошем настроении и предвкушал изумление Оливера, когда раскроет ему хитроумный замысел.

— Ты не видишь во всем этом проку? — спросил он. — Конечно, не видишь. Ведь ты всего лишь брадобрей! Я вспоминаю, как хорошо, нежно ты намыливал мое лицо. Помоги же мне убрать щетину с моего коварного плана, чтобы ни один волосок не торчал. Если ты еще не понял сути, пеняй на себя, — король тихо рассмеялся. — Вот, например, ты не можешь одновременно побрить двух людей, не правда ли? А я могу. И это умение дает мне право присвоить себе титул Король-Брадобрей!

Он слегка посерьезнел и приготовился к объяснениям:

— Ты помнишь тот день в июне, когда в Блуа крестили этого бастарда?

Оливер кивнул. Даже его коленки помнили этот день.

— Ты помнишь, как я обещал отдать ему в жены свою дочь? Раз у меня нет сына, так пусть хоть дочь моя станет королевой Франции? Так вот, теперь у меня есть сын, и королем будет он… когда я умру, а это не за горами…

Оливер перекрестился и поспешил заверить:

— Вам еще жить и жить. Много лет.

— Прибереги свою пену, Оливер, для тех, кто не способен сквозь нее ничего разглядеть. Когда я умру, будет назначен регент, до тех пор, пока Карл не достигнет совершеннолетия. И вот я спрашиваю тебя, мой жирный брадобрей, кто будет этим регентом по закону и согласно обычаям?

— Королева-мать и предполагаемый наследник, — мрачно ответил Оливер. Этот беспардонный допрос унижал его.

— Да, ты прав. Значит, моя милая супруга Шарлотта и…?

— Людовик Орлеанский, — быстро ответил Оливер, в глазах его появился живой интерес.

— Да, регентом будет Людовик Орлеанский. Шарлотта не в счет, она полный ноль. Ну, а если Людовик будет женат на моей дочери, представляешь, какое это будет могучее регентство? Сам Людовик, да еще популярность Орлеана, да еще характер Анны, причем оба они королевской крови. Они спихнут моего сына с трона с такой же легкостью, с какой нянька сейчас берет из его ручек погремушку. Допустить такое сильное регентство было бы с моей стороны просто преступлением.

Оливер задумчиво кивнул. Да, опасность здесь была, и немалая. Если Людовик, будучи регентом, захочет взойти на трон, он это сделает. В этом сомнений нет. Но, разумеется, все это пока в далеком будущем. И он пробормотал умиротворенно:

— Господь не допустит этого. Он приведет вашего сына на трон.

— Я умру через пять лет, ты понял? — король начал терять терпение. — Я должен обеспечить своему сыну трон. И сделаю это я с помощью моей дочери Анны. Что же касается Орлеана, то получить его мне поможет Жанна.

Итак, два плана для двух дочерей. Анна, умная-разумная, воспитанная самим королем, будет опекать своего брата до тех пор, пока тот не станет королем. Горбатая и уродливая Жанна, именно благодаря своей уродливости, выйдя замуж за Орлеанца, принесет короне долгожданные земли, которые по праву и должны ей принадлежать.

Оливер попытался оспорить этот план.

— Орлеанец ни за что не захочет взять Жанну.

— Ему придется это сделать, — возразил король.

— При дворе будет много разговоров по поводу этого брака. Многие будут против, многим это не понравится.

— Ох уже эти разговоры! — пренебрежительно воскликнул король.

— И не только разговоры. Орлеанцы могут попросить помощи у других герцогов.

— Пусть просят. Мне уже много раз приходилось слышать протесты герцогов.

— Это будут не только протесты, — предупредил Оливер. — Орлеанцы могут выступить против вас.

Похоже короля это не встревожило.

— Воевать против меня — у них кишка тонка. А кроме того, они бедны, как церковные крысы. Никакой опасности я тут не вижу.

— Но они будут не одни.

— А с кем? Ангулем? Дюнуа? Возможно, они и рады бы помочь, да слишком молоды. А кроме того, они находятся под моей опекой.

— Но их друзья, Бурбоны! — торжественно объявил Оливер. — Бурбоны спят и видят, как бы сразиться с вами. Орлеанцы и Бурбоны вместе — это уже сила, с которой вам придется считаться.

Король благодушно улыбнулся. В этом-то и вся суть его плана. Сейчас он ошарашит ею Оливера.

— Бурбоны, — медленно произнес он, — они будут со мной, против Орлеанцев.

Оливеру сказать было нечего, он только скептически посматривал на короля. Мысль о том, что в каком-нибудь противостоянии Бурбоны и Орлеанцы окажутся по разные стороны, была смехотворной и в комментариях не нуждалась.

— Мой толстый цирюльник сомневается в умственных способностях своего короля, — пожаловался Людовик XI. — Сегодня его одолели сомнения, ему, наверное, даже приходит в голову, что я тронулся умом. А вот вчера он был очень любопытным. Вчера он удивлялся, зачем это я послал за молодым Бурбоном, Пьером де Боже. И как же вчера поступил мой брадобрей? Он притаился за моей дверью, пытаясь выведать, о чем это я беседую с Пьером. Но ведь ты так ничего и не услышал, не правда ли, мой бедный Оливер?

Оливер густо покраснел и ничего не ответил.

Король радостно рассмеялся. Давно уже он так хорошо не развлекался.

— Ладно, так и быть, сегодня я расскажу тебе то, чего ты не смог услышать вчера. Я обручил мою дочь Анну с Пьером де Боже! — он сделал паузу и кивнул. — Да, да. И его рот открылся точно так же, как сейчас твой. Он начал ловить воздух и заикаться, думая вначале, что я пошутил, что-то бормотал о своей помолвке с Марией-Луизой Орлеанской. Но, когда я дал ему подписать бумаги, он схватился за них так, словно боялся, что я могу передумать.

Оливер был ошеломлен.

— Пьер де Боже? Почему он? Ведь плащ на его плечах представляет больший интерес, чем он сам. К тому же плащ этот дали ему Орлеанцы.

— О, нет, мой Оливер, у него есть нечто большее, чем плащ. То есть он может мне кое-что дать, а именно, кровь Бурбонов.

— Что, что?

— Да, да, подумай об этом. Как теперь Бурбоны смогут помочь Орлеану против меня?

Оливера наконец осенило.

— О! Вы разделили друзей. Вы сделали их врагами, отдав одному то, что обещали другому.

— Я разъединил стрелы, отделил одну от другой.

Костлявые руки короля на коленях повернулись ладонями вверх, и Оливер почти увидел, как на одной ладони лежит судьба Орлеанского дома, а на другой — Бурбонского. Сами по себе эти руки не были сильными — серая, сморщенная кожа, испещренная синими набухшими венами. Но когда Оливер подумал об огромной королевской власти, сосредоточенной в этих руках, о жизни и смерти тысяч людей, зависящих от одного движения этих рук, он почувствовал глубокое сострадание к каждому, кто попадет во власть этих холодных костлявых пальцев.

— Как тебе мой план? Хорош, не правда ли? — спросил король удовлетворенно. — А теперь, если ты уже очухался и способен держать перо, я готов продиктовать еще одно письмо.

Нетерпеливо ждал он, пока будет готов Оливер, а затем начал диктовку:

— Моему крестному отцу, благородному де Даммартину. Монсеньор, я прочел ваши письма. С большим пониманием я отношусь к вашим заботам, так же, как и вы к моим. Случилось так, что я выдал замуж мою дочь, младшую дочь Жанну, за герцога Орлеанского. И сделал я это потому, что надежды на появление детей в этом семействе нет практически никакой.

Король сделал паузу. В звенящей тишине кабинета Оливер встретился с ним взглядом. Ни искры смеха не было сейчас в его глазах, а только жестокость, безумная мстительная жестокость, сплавленная с железной уверенностью в себе. Металлическим голосом Людовик XI продолжил диктовку:

— Поскольку я решился на такой необычный шаг, то советую вам и любому, кому придет в голову сомневаться в правильности этого моего решения, помнить, что в этом случае их безопасность в моем королевстве я не гарантирую.

Оливер закончил письмо. Оно было подписано, но не запечатано. Король перечитывал его, пока Оливер отправился за герцогиней Орлеанской. Предвкушение разговора с ней вновь развеселило короля. Сегодня он возьмет реванш за тот день, когда был вынужден бастарду Марии пообещать свою дочь.

Улыбка от предвкушения весьма приятного разговора не сходила также и с уст Марии, когда она по лестнице и длинным гулким коридорам следовала за Оливером к кабинету короля. Обсуждение деталей брака Людовика было для нее приятным занятием, хотя любое свидание с королем удовольствия ей не доставляло. Она прекрасно знала, какого король о ней мнения, и в очередной раз подумала — вот если бы Карл был сейчас жив…

Оливер открыл перед ней дверь королевского кабинета и, отойдя в сторону, пропустил вперед. С сильно бьющимся сердцем она отвесила глубокий поклон, все время приказывая себе успокоиться. Если бы она могла читать мысли короля, они бы ее весьма удивили. Он счел, что она вызывающе, оскорбительно спокойна, эта бесстыдная женщина. К тому же она выглядела до неприличия молодой, когда, преклонив колени, приподняла свою пышную голубую юбку из плотного сатина, из-под которой показались оборки нижней юбки с большими рюшами, декорированными бантиками из розового бархата. Низкий корсаж ее платья был отделан такими же белыми рюшами, отчего ее гладкое лицо и шея приобрели розовый оттенок.

Король сделал ей знак подняться. Она повиновалась и застыла в ожидании, когда он заговорит.

Он выдержал паузу, оглядывая ее своими холодными глазами:

— Итак, мадам, вы прибыли вовремя. И довольно быстро. Надеюсь, поездка была для вас приятной?

— Весьма приятной. Полагаю, Ваше Величество в добром здравии?

— Вполне. А вы, — он развалился в кресле и с ленивой бесцеремонностью разглядывал ее, стоящую перед ним, — вы, я вижу, просто цветете.

— Благодарю вас, — ответила она холодно, — я действительно здорова.

Он немного понаслаждался ее негодованием, а затем перешел к делу:

— Значит, вы и ваш сын в восторге от брака с моей дочерью. Рад это слышать.

— Мы все радуемся этому, а Людовик, он просто счастлив необыкновенно. — Мария улыбнулась. — Дело в том, что он любит вашу дочь с тех пор, наверное, как его отняли от груди.

Король учтиво приподнял брови.

— Очень приятно это слышать, хотя я нахожу это немного странным. Полагаю, отец всегда немного заблуждается по поводу достоинств своей дочери, но, признаться, я никогда не думал, что моя Жанна может стать объектом подобных чувств.

Мария вопросительно посмотрела на короля, пока ничего не подозревая. Наверное, это просто оговорка.

Но он продолжал:

— Ваш сын, должно быть, очень необычный мальчик. По-видимому, он смотрит гораздо глубже. За не столь прекрасным телом моей Жанны он видит блестящий ум и добрый нрав девушки.

Мария повторила одними губами:

— Жанна?

И ее огромные голубые глаза остановились на короле. Он что, опять разыгрывает одну из своих мерзких шуточек?

Но король выглядел вполне серьезным, и она снова услышала его голос, который продолжил:

— Не сомневаюсь, он не задерживает свое внимание на таких прозаических вещах, как принадлежность к королевской фамилии и богатое приданое. Он слишком утончен, чтобы все это замечать. Я уверен, и он, и Жанна будут удовлетворены этим браком. Это не будет счастьем в том смысле, в каком его понимают ограниченные люди…

Мария прервала его. Шутка слишком затянулась, к тому же не совсем удачная.

— Ваше Величество, вы решили пошутить надо мной, а возможно, что-то случилось с вашей памятью, но мой сын намеревается жениться на вашей дочери Анне.

Король разыграл невероятное удивление.

— Принцессе Анне?! — воскликнул он с недоверием в голосе.

— Разумеется, Ваше Величество помнит, что вы обещали ему в день крестин. Надеюсь, вы помните об этом? — раздражения своего Мария уже скрыть не смогла, из-за своих шуточек он уже утратил чувство меры.

— Помню ли я свои слова? Конечно, помню. Очень даже хорошо помню, как я сказал вашему супругу, что намерен отдать Людовику свою дочь. И готов выполнить это свое обещание, — ответил он тоном добродетельного папаши.

— Но, Ваше Величество, — воскликнула Мария, — в то время ваша дочь Жанна еще не родилась. У вас тогда была только одна дочь — Анна!

И это заявление не нарушило его спокойствия.

— Дорогая моя, мне кажется, я знаю имена своих дочерей и даты их рождения не хуже вас. Да, конечно, в то время Жанна еще не родилась, но… — он глумливо улыбнулся, — это только показывает, насколько я верил в свою супругу. И, как видите, не ошибся. Извините, если я вас этим разочаровал.

— Разочаровал! Да Людовик с ума сойдет, узнав об этом!

— Прошу прощения, если невольно ввел вас в заблуждение, — Людовик XI открыто над ней издевался. — Это вовсе не входило в мои планы. Я и подумать не мог, что он настолько возомнил о себе, чтобы мечтать о таком высоком положении.

— Для герцога Орлеанского нет никаких ограничений, — горячо возразила Мария, не замечая насмешки в его голосе.

Король удивленно поднял брови.

— Орлеанского, мадам?

Она бросила на него ненавидящий взгляд.

— Именно Орлеанского, сир, — медленно произнесла она, глядя ему в глаза. — Вы не делаете секрета из этих, унижающих меня сомнений, не правда ли, Ваше Величество? И поощряете все эти мерзкие слухи, те, что злые языки плетут обо мне при дворе. Они просто повторяют ваши сомнения. Я бы не хотела, чтобы мой сын когда-нибудь это услышал, потому что это ложь.

Король устало улыбнулся и снова вопросительно поднял брови, на сей раз на дюйм выше. А Мария повторила, думая, что его интересует истина.

— Ложь! — голос ее дрожал. — У моего супруга и в мыслях не было поступиться достоинством своей жены ради сына. И это была не его вина, что у нас так долго не было наследника. Это была моя вина, Господь наказывал меня за грехи. Но Он простил меня и послал нам ребенка. Карл знал, что Людовик его сын, и это правда. Клянусь именем Иисуса и Пресвятой Девы, что это правда!

В каждом произнесенном ею звуке звенела правда, и король, чей изощренный ум легко научился распознавать ложь, услышав это, понял, что это правда. Надо сказать, он никогда особенно не сомневался в том, что Людовик сын Карла, с тех пор, как тот явился к нему и опроверг слухи, связанные с рождением его сына, распространившиеся при дворе.

Но правда короля вовсе не интересовала. Он избрал себе свою версию и продолжал в нее верить. Ему так было удобнее. Так поступал он и в других случаях. Это было его оружием. И он мастерски владел этим оружием, постоянно используя его против людей. Он никогда, ни при каких обстоятельствах, ни одной душе (в том числе и себе) не признается, что Людовик имеет полное право называться герцогом Орлеанским. Он приклеил мальчику ярлык — бастард, и с его легкой руки Людовик будет носить это клеймо всю свою жизнь.

Он улыбнулся Марии. Не улыбка, а презрительная гримаса, зазмеившая на тонких бескровных губах. Глаза не изменили глумливого выражения.

— Вы были верной женой, поздравляю вас. Наверное, вам удается иногда даже и себя убеждать в этом.

У Марии перехватило дыхание. Все бесполезно. Она подняла на него глаза. Нет, не на него, а в точку где-то значительно выше его головы, и произнесла с дерзкой куртуазией, на какую только была способна:

— Поскольку стало очевидным, что мое пребывание в Туре не приведет к нашему взаимопониманию, я прошу вашего позволения удалиться.

Она поняла — ничего не выйдет. Он никогда не отдаст Анну за Людовика. Конечно, он нагло лжет, что не имел такого намерения раньше. Нет, его намерения изменились с рождением сына. Вот в чем все дело. Когда она подумала, какому отчаянию предастся Людовик, ей захотелось опрокинуть этого лживого, жестокого, холодного человека, расцарапать в кровь его каменное лицо, выбить дух из этого мерзкого тела, в котором нет ни единой благородной клеточки.

Мария повернулась, чтобы сделать прощальный поклон и уйти.

Но его дела с ней были еще далеко не закончены.

— Согласен, между нами сейчас отсутствует взаимопонимание. Я пригласил вас, чтобы обсудить вопросы, связанные с помолвкой. И для меня странно слышать, что вы говорите о возможности какого-то выбора. Королевскую дочь первому встречному не предлагают.

Мария непонимающе посмотрела на него. До нее еще не доходило, что целью короля было вынудить Людовика жениться на Жанне.

— У нас нет никаких к вам претензий, сир, — поспешила сказать она. — Вы желаете формально сдержать данное вами слово, предлагая то, что заведомо мы принять не можем. И никакие доводы с моей стороны не в состоянии заставить вас изменить решение. Я поняла это и поэтому прошу позволения удалиться. Могу я это сделать?

Король покачал головой.

— Но у меня есть к вам предложение. Я даю вам Жанну.

— А мы отказываемся.

— О, нет. Вы меня не поняли. У вас нет выбора. Я даю вам Жанну!

Голос Марии дрогнул, ее охватило неясное предчувствие беды.

— Как это нет выбора? Предложение этого брака для нас оскорбительно.

— Я не привык к тому, чтобы мои права оспаривали, — жестко заявил король. — А устраивать браки моих баронов — это мое королевское право.

— Я не оспариваю вашего права! Мы примем любое разумное предложение. Хотя трудно скрыть обиду за то, что вы забираете от нас Анну. Но брак с принцессой Жанной будет позорным фарсом и для нее, и для нас!

— Я очень сожалею, что вы так оцениваете это событие. Но тем не менее решения своего я не изменю.

Мария глубоко вздохнула и сосчитала до десяти. Она понимала, что самым разумным сейчас будет проявить твердость.

— С момента появления на свет Людовика вы стали нашим врагом. В чем здесь причина?

— В рождении Людовика, — отрезал король.

Мария уже поняла, что все бесполезно, но ради сына и дочери она предприняла еще одну попытку.

— Есть что-нибудь, что могло бы убедить вас в том, что в жилах Людовика действительно течет кровь Орлеанских герцогов?

— Ничего.

Мария была сражена. Что тут скажешь? Что ответишь? Гнев нарастал в ней, и справиться с ним она не могла.

— Но вы забыли о долге, о чести. Если вы благородный человек, то обязаны помнить о долге. Своей короной вы обязаны Орлеану. Это Орлеан защитил вашего отца от англичан. Дюнуа и Орлеанская дева добились того, чтобы он занял трон. Орлеан был разрушен, но ваша корона была спасена. И вот теперь вы обращаете свою власть против нас. Вы отобрали у нас привилегии и деньги, дарованные вашим отцом. Вы сами навязали этот брак Людовику с вашей дочерью. Напоминаю, единственной дочерью. Это был бы прекрасный брак. Но даже если вы дадите за принцессой Жанной в десять… в сто раз большее приданое, мы все равно ваше предложение отвергнем.

Начав, Мария уже не могла остановиться, хотя понимала, что зашла слишком далеко.

— И вот теперь я вам говорю — я скорее продам свою последнюю рубашку, чем отдам вам сына, позволю ему вступить в подобный брак!

— Очень смело! — вскричал король и, стукнув с силой кулаком по столу так, что затрещала столешница, вскочил на ноги.

У Марии упало сердце. Теперь она уже была по-настоящему напугана. Слезы брызнули у нее из глаз. Чтобы скрыть их, она склонила голову. И застыла, ожидая наказания.

— Я вижу, вы уже сами поняли, что зашли слишком далеко, — проворчал король.

Марии с трудом удавалось сладить с собой.

— Да, сир, я была дерзкой, но это не из-за себя. Мне было обидно за Людовика, — затем она устало добавила: — Могу я теперь удалиться?

— О, нет, мадам. Но если вы устали, то прошу вас присесть, — неожиданно галантно произнес король. — Я сяду тоже.

Мария увидела, как снова он уселся в свое кресло, но, вместо того, чтобы принять его приглашение, сама осталась стоять.

— Поскольку сказать мне больше нечего, я, с вашего позволения, постою.

— С моего позволения, — заорал король, — вы сейчас сядете! А говорить нам есть о чем. Надо подписать бумаги, назначить день свадьбы.

С ужасом воззрилась она на него. Неужели он и в самом деле думает, что она женит своего красавца сына на его убогой дочери? Ее даже передернуло. Нет, это невозможно. Она не нашлась, что ответить, и только отрицательно затрясла головой.

Некоторое время король молча наблюдал за ней.

— Вообще-то я рассчитывал на ваше благоразумие. Мне совсем не хотелось вам угрожать, например, упоминать такие неприятные вещи, как сырая тюремная камера для вас, холодная монастырская келья для Людовика… Жить ему там придется, по-видимому, несладко.

Холодный ужас начал распространяться по всему ее телу, начиная с головы. Когда он дошел до ступней, они уже с трудом ее держали. Мария видела, что король не шутит. Наконец, она ответила ему, стараясь выглядеть смелой, хотя смелости у нее и в помине не было.

— Ваши слова могли бы меня даже напугать. Но, слава Богу, у нас есть друзья, готовые помочь в любую минуту.

— И сколько же друзей способны прийти вам на помощь, невзирая на опасность, который вы их подвергаете?

— Не так уж и много, это правда, — мысли Марии быстро перескочили на Бурбонов. Ангулем и Дюнуа слишком молоды, они посочувствуют, но помощи от них будет мало. — Зато есть одна семья, при любых обстоятельствах она будет с нами.

Король улыбнулся, к нему вновь вернулось хорошее настроение. Сейчас будет забавная сцена.

— Одна семья? — повторил он задумчиво. — Давайте я попробую угадать, кто же бы это мог быть. Племянники герцога Орлеанского? Нет, они мои подопечные. Гизы? Герцоги Майенские? Тоже нет, они слишком заняты своими собственными сварами. И уж, конечно, не Бурбоны. Ведь их Пьер скоро назовет мою дочь Анну своей женой.

Господи! Что же это такое! Кошмар на кошмаре! Нет, этого не может быть. Это уже слишком. Мария была в шоке. Собрав остатки мужества, все, что у нее осталось, она попыталась разубедить его.

— Я не понимаю вас… по-видимому, тут какая-то ошибка, вас, видимо, ввели в заблуждение… Пьер мой приемный сын, он обручен с моей дочерью, вам об этом должно быть хорошо известно…

— Наверно, я знал об этом, да забыл. Да и какое это сейчас имеет значение.

— Но ведь это ошибка… у вас неверные сведения.

Он улыбнулся.

— Уж что-что, а сведения у меня всегда верные. А в этом деле я уверен полностью. Только вчера, вот в этой самой комнате, Пьер де Бурбон подписал бумаги… Что с вами, мадам? Вам нехорошо? — быстро спросил он с ехидным участием, увидев, что она покачнулась.

При последних словах короля колени Марии подогнулись, как будто кто-то сзади толкнул ее. Она судорожно ухватилась за спинку черного кресла рядом.

— Анну отдают за Бурбона, а Жанну за моего сына! — едва слышно прошептала она. Жизнь обоих детей разрушена одним ударом. Последней каплей было предательство Пьера. Это убило ее окончательно. «Марии-Луизе придется хуже всего. Людовик, потеряв Анну, будет взбешен, но, в конце концов, он мальчик, он забудет. Нет, это чепуха — хуже всего придется Людовику. Подумать только, он женится на этой уродине, Жанне. О, Боже!» — так думала Мария, а вслух произнесла только: — О, Господи! Будь милосердным!..

— Не к милосердию Божьему надо взывать, — поправил ее король. — А Божью волю выполнять… и мою. Вам следует повиноваться. Неповиновение грозит тюрьмой вам и вашему сыну, а Орлеанские земли будут присоединены к короне. И это самое мягкое решение. Есть и другие средства, правда более хлопотные. Например, такие: вашего Людовика зашивают в мешок и швыряют в Луару.

Мария верила ему, каждому его слову. Именно так он и поступит, если пожелает. И у него наверняка есть еще более страшные планы. Без поддержки Бурбонов она беззащитна, а они, заполучив для себя невесту Людовика, вряд ли станут помогать. Итак, она осталась совсем одна!

Король вернулся к конторке и взял незапечатанное письмо своему крестному отцу.

— Я хочу, чтобы вы выслушали то, что я сейчас вам прочту. Это будет для вас весьма полезно.

Король прочел вслух письмо, которое накануне продиктовал Оливеру. Когда он дошел до слов «…надежды на появление детей в этом семействе практически нет никакой…», глухой стон вырвался из уст Марии, и слезы залили ее лицо. Какая жестокость! Какой цинизм! Вот так спокойно излагать перед ней свои подлые планы.

Король закончил чтение. Она тихо плакала и молилась про себя. Гордость ее была растоптана, только бы спасти детей. Но как это сделать? Придется подчиниться, это единственный выход.

Он стоял перед ней и улыбался. А она, успокоившись наконец, устало взмолилась отпустить ее домой, чтобы иметь возможность подготовить детей к надвигающимся переменам. Но ему было все равно — устала она или нет. Король держал ее до тех пор, пока она не подписала все бумаги, касающиеся помолвки Людовика.

Поспешно вернулась она в свои апартаменты и немедленно послала слугу за Людовиком. Молчала на все его вопросы, только обронила, что их планы изменились, и как можно скорее надо быть с Марией-Луизой, и что через час они уезжают. Он, конечно, был раздосадован — только приехали и сразу уезжать, не повидавшись даже с Анной. Но мать дрожащим голосом приказала ему собираться. Судя по ее виду, заплаканным глазам, случилось действительно что-то серьезное, и он послушно отправился одеваться.

Мария понимала, что остаться здесь до утра было бы разумнее, дороги и днем-то тяжелые, а уж ночью… но заставить себя пробыть эти долгие часы под одной крышей с королем она не смогла. Ей хотелось действовать, хотя бы двигаться к дому. Понимая, что в седле ей сейчас не удержаться, — ибо невероятная слабость охватила все ее члены, глаза едва смотрели из-под пудовых век, а голова, наоборот, была легкой и немного кружилась, — она послала одного из слуг в конюшню подготовить для нее карету.

Людовику хотелось ехать верхом рядом с каретой, но Мария уговорила его вместе с ней забраться в этот пахнущий пылью экипаж. Так ей было спокойнее, к тому же она надеялась, что он немного поспит.

Они ринулись во мглу, холод и сырость ночного леса. Дорогу освещали факелы всадников, едущих впереди и позади экипажа. Как могла, Мария предохраняла Людовика от тряски, пока, наконец, он не заснул, положив голову ей на колени. Она ласково гладила его волосы, и горло ее душили слезы. Как защитить от надвигающегося несчастья бедного мальчика. А что будет с Марией-Луизой!

Все происшедшее было для нее, словно в тумане. Она забывалась на мгновение, но тут же просыпалась на первой же ухабе, вглядываясь в черное стекло кареты, которое на ее глазах постепенно серело, а затем, перед рассветом, стало совсем розовым. Они останавливались перекусить и сменить лошадей, дважды приходилось менять задние колеса кареты.

В Блуа они прибыли к вечеру. Их встретили Мария-Луиза и де Морнак. Дочь с удивлением смотрела на мать, не понимая причины столь быстрого возвращения. Де Морнак же понимал, что произошло нечто важное и очень плохое. Мария немедленно отправила Людовика в постель, и тот не возражал. Сама же направилась с Марией-Луизой в ее комнату, оставив де Морнака задумчиво глядеть им вслед. Он подождал, пока они скроются из вида, и пошел поговорить с конюхами.

Зайдя в апартаменты дочери и плотно, но очень осторожно прикрыв за собой дверь, то есть так, как будто это были покои тяжело больного, Мария остановилась в нерешительности. Что может быть для матери хуже, чем сообщать дочери такое известие. В последний раз она бросила взгляд на свою счастливую дочь — больше ее счастливой не увидишь — и оглядела тихую комнату, залитую светом закатного солнца. На небольшом персидском ковре у постели, блистая содержимым, стоял открытый сундук. На постели были разложены два новых костюма из розового сатина. Этот сундук с приданым прибыл сегодня, и Мария-Луиза только что его открыла. Резные дверцы большого гардероба были распахнуты, и Мария увидела висящие внутри другие чудесные костюмы, платья и шляпы. Все это было приготовлено, чтобы радовать глаз Пьеру. В первый раз Марии захотелось, чтобы брак ее дочери был устроен по расчету, без примеси каких-либо чувств.

Но невозможно было больше откладывать этот ужасный момент.

— Что случилось, мама? — озабоченно спросила Мария-Луиза. — Ты виделась с королем?

— Да, я виделась с королем, — через силу ответила Мария. — Но лучше бы я его никогда не видела. Все это ужасно, ужасно!

Стоило ей вспомнить об этой встрече, как слезы потоком хлынули из ее глаз.

— В чем дело? Это связано с помолвкой Людовика? Надеюсь, ты догадалась послать за Пьером. Чтобы разобраться в этих запутанных бумагах, нужен мужчина.

— Я посылала за Пьером, но мне сказали, что его нет в Туре.

Марию-Луизу это смутило.

— Как это нет? Он должен там быть. Я только позавчера получила от него письмо, — она улыбнулась, вспомнив это письмо со словами любви.

Мария увидела ее улыбку. Разгадав ее значение, она помертвела от ненависти к Пьеру, который посылал письма с заверениями любви как раз перед тем, как разорвать их помолвку. Конечно, надо было сначала поговорить с ним, тогда бы стало ясно, что, собственно, произошло. Он любил Марию-Луизу, в этом Мария не сомневалась. Можно было только предположить, что его ослепил неожиданный поворот колеса Фортуны, он и сообразить-то ничего не успел, как его подцепили на крючок. Король это хорошо умеет. Конечно, ему было трудно отказаться, но, если бы он этого захотел и обратился за помощью к своей семье… О, тогда бы Орлеан и Бурбоны встали бы рядом и сладить с ними было бы совсем непросто. А может, это слишком — требовать от Пьера, младшего из сыновей в многодетной семье, принятого на правах пасынка в другую семью, чтобы он отказался от королевской дочки и ее фантастического приданого.

— Не знаю. Я Пьера там не видела. Я подумала даже, что он отправился к тебе, чтобы сказать… — Мария глубоко вздохнула и, подойдя вплотную к дочери, нежно взяла ее за руку. — Мария-Луиза, король очень жестокий человек, его намерения часто меняются… понимаешь, он изменил свои планы относительно брака Людовика… и твоего тоже.

— Моего? — эхом отозвалась Мария-Луиза. — А при чем здесь я? Что королю до того, за кого я выхожу замуж? Я не нахожусь под его опекой.

— Да, ты права, — грустно сказала Мария, — до тебя ему нет никакого дела. Но ему есть дело до Пьера. И он решил женить Пьера на ком-то еще, не на тебе, — чувствуя, как содрогнулось тело Марии-Луизы, Мария с трудом заставила себя произнести, — он выдает за него свою дочь Анну.

Мария-Луиза рассмеялась коротким нервным смехом.

— Но это же смешно! Ничего смешнее мне ни разу в жизни не приходилось слышать. Если бы даже Пьер был свободен или захотел стать свободным, почему король решил, что Пьер подходящая пара для его дочери. И что тогда будет с Людовиком?

— О, я тоже многого здесь не понимаю, — устало проронила Мария. — Я говорила ему, умоляла, но в конце концов мне пришлось покориться.

— Покориться? — удивленно вскрикнула Мария-Луиза. — Но ты не досказала о Пьере. Он, конечно, отказался.

— Нет. Он как раз согласился. Еще до моего прибытия в Тур.

Мария-Луиза в ужасе разглядывала свою мать, как будто впервые ее видела.

— Я в это не верю, — сказала она решительно.

— Я тоже не верила, — вздохнула Мария, — пока собственными глазами не увидела его подпись на брачном контракте.

— Мама! Этого не было! Ты не могла этого видеть!

— Дорогая моя, — нежно сказала Мария, — я видела это. Это его подпись, поверь.

То, что она почувствовала тогда, увидев знакомые, тщательно выписанные круглые буковки, было тысячной долей того шока, который испытывала сейчас Мария-Луиза, когда до нее наконец дошло, что ее Пьер предал ее.

— Но почему?

— Этого я не знаю, — отозвалась Мария. — Я ничего не знаю о планах короля, кроме того, что они дьявольские.

— Пьера, наверное, заставили это сделать, — страстно воскликнула Мария-Луиза. — Король, наверное, запугал его, сказал, что сделает что-нибудь страшное со мной, с тобой, если он не подчинится.

Мария намеревалась возразить, но потом передумала. Дочери будет легче перенести удар, если она будет верить в то, что Пьер уступил силе, что он боялся за нее. А возможно, это так и было.

Она медленно кивнула.

— Да, я думаю Пьера силой заставили согласиться.

Так это или не так, но он это сделал. Вот что главное. Мария что-то говорила, все, что смогла в эту минуту сказать, а дочь стояла и отрешенно слушала, возможно не слыша ничего из сказанного. Наконец, голос Марии заглох, и обе они погрузились в тягостное молчание.

«Это только начало, — устало подумала Мария. — Завтра мне предстоит пережить такой же ужас с Людовиком».

Жанну Мария видела лишь однажды. Даже подумать о том, что такое больное, слабое существо станет женой ее сына, было для нее невероятно мучительно. Надо как-то избежать этого. Но как?

Мария-Луиза — она стояла у окна — проговорила, не оборачиваясь:

— Мама, давай пойдем сейчас спать. Бесполезно повторять все снова и снова. Завтра мы обо всем поговорим.

Мария посмотрела на дочь и вздохнула. Ее фигура застывшим силуэтом выделялась на фоне окна. Она выглядела такой юной и беззащитной. На ней был бледно-розовый парчовый халат, а под ним льняная рубашка. Та, в которой она ляжет спать. Халат был не новый. Все новое предназначалось на «после свадьбы». Все новое и свежее предназначалось для Пьера. Теперь он уже никогда не увидит эти чудесные вещи, которые специально для него так тщательно и с любовью выбирались.

Марии не хотелось уходить от дочери, но та желала остаться наедине со своей болью. Ладно, придется идти лечь спать. Сказать больше нечего, что бы могло бы Марии-Луизе облегчить страдания. Только время. Оно одно может помочь, Мария это знала. И сейчас она жалела, что нет у нее с собой хотя бы горсти того спасительного времени, которое можно было бы отсыпать дочери.

Устало прошествовала она в свои апартаменты и быстро отпустила служанок. Ей тоже хотелось побыть одной. Она легла, но заснуть не удалось. Каждая косточка ее болела так, как будто весь день ее нещадно избивали. Только сейчас начала проходить некая заторможенность чувств, связанная с пережитым шоком, и она почувствовала нестерпимую боль. Ее мысли беспорядочно метались от Людовика к Марии-Луизе, затем к Пьеру, Анне и Жанне и обратно. Когда она начинала думать о будущем, ее охватывал ужас. Во всей этой чудовищной конструкции она обнаруживала все новые и новые зловещие детали. Лежать без движения в темноте у нее не было больше сил.

Она встала и, надев тяжелый халат, вышла в гостиную. Подошла к окну, где они с Марией-Луизой обычно рукодельничали. Дочь занималась вышиванием и сегодня, тут же рядом лежала начатая работа. Мария подняла ее и, разглаживая швы, отчетливо услышала голос дочери, ее щебечущий милый голосок:

— Пьер… Пьер…

Вся жизнь для нее была заключена в Пьере. Мария бросила платье на пол и, закрыв глаза руками, рухнула в кресло. Раскачиваясь из стороны в сторону, слабо постанывая, она пыталась унять свою боль.

Она так была погружена в свое горе, что не услышала, как открылась и закрылась дверь. Не услышала она и шагов по комнате. Присутствие де Морнака выдали его руки. Он нежно повернул ее к себе и теперь твердо держал перед собой. Вначале она, конечно, испуганно пыталась освободиться, но он молча крепко держал ее и ничего не говорил. Ей вдруг стало покойно, как будто Господь неожиданно послал избавление. Забыв о гордости, Мария по-детски уткнулась лицом в его грудь и затряслась от рыданий.

Немного погодя, когда поток слез у нее иссяк, де Морнак поднял Марию, как это делал уже прежде, и понес к постели. Он положил ее, но она захотела сесть и начала отталкивать его руками. Он улыбнулся, глядя на ее героические усилия, и заговорил тихим, умиротворяющим голосом:

— Прошу вас, успокойтесь. Я пришел только потому, что хочу вам помочь. Лежите, прошу вас. И лежа, расскажите, что произошло. А затем вы заснете.

Нежно пригнул он ее голову к подушке, и она была рада, что у нее нет сил ему сопротивляться. Он присел на кровать, рядом с ней и взял ее руку, массируя ладонь своим большим пальцем. И она описала ему весь ужас, который пришлось ей пережить в Туре, а он спокойно и внимательно слушал. После этого ей стало легче, намного легче.

— Что касается Пьера, то это все не стоит внимания, тем более переживаний, — сказал он задумчиво. — Хотя я понимаю, как ранит вас его черная неблагодарность. Но он туп и ограничен. Мария-Луиза мало что потеряла. Появится кто-нибудь еще, они сходят в лес, поиграют там — и все. Она его забудет. Какое-то время попереживает, конечно, но зато потом будет рада, что так все случилось. Вот увидите.

Марии очень хотелось, чтобы так все и произошло, но у нее были сомнения.

Де Морнак продолжал, теперь уже грустно:

— С Людовиком проблема более серьезная. Он доставит вам много хлопот. Он мальчик упрямый и, потеряв Анну, придет в бешенство. Но самое плохое в этом деле — его помолвка с Жанной.

Мария дернулась и зарыдала.

— Он не может на ней жениться. Он не сделает этого!

Де Морнак пожал плечами.

— Не стоит раньше времени волноваться. Все это еще в далеком будущем. Чтобы тем или иным способом увильнуть от этой неприятной обязанности, у Людовика в запасе есть еще три года. А за это время, милая моя, многое может случиться. Не надо так изводить себя. Например, может умереть король, или вдруг умрет дофин. Катастрофа, которая случится через три года, — это еще не катастрофа. Совсем не катастрофа.

Де Морнак рассмеялся в темноте, и Мария тоже невольно улыбнулась, так ей вдруг стало хорошо. А как он назвал ее — «милая моя», как будто между ними давно уже все ясно, и как волшебно звучат эти слова, когда он произносит их своим ровным, глубоким гасконским выговором.

Как хорошо быть не одной, хорошо, когда с тобой рядом надежный, преданный мужчина. Слишком долго она была одна, слишком… и мало, кто знает, что во всей Франции не сыскать женщины, так трудно переносящей одиночество, как она. Мария была благодарна де Морнаку за тот относительный мир, что он принес в ее исстрадавшуюся душу, и она не сопротивлялась — хотя у нее перехватило дыхание — когда он прилег рядом и крепко ее обнял. Она уже была готова его оттолкнуть — так, по крайней мере, ей казалось — но он не делал никаких попыток овладеть ею. Он только прижал ее к себе и тихо продолжил:

— Король совсем не глуп. Он никогда не будет хватать то, чего не сможет прожевать. Это надо понимать. Сейчас ничего сделать нельзя — бумаги вы подписали. Но позднее всегда можно заявить, что вас вынудили к этому угрозами…

— Что есть сущая правда!

— Да. Помощи от Бурбонов нам ждать не приходится, но позднее, возможно, появятся герцоги, которые разделят с нами это оскорбление. Не остается ничего, как ждать, и ваша самая тяжелая миссия — объяснить все это Людовику. Он, разумеется, захочет сражаться против всего мира.

Де Морнак засмеялся снова. Она могла почувствовать этот смех по его рукам под ее головой. В отчаянии Марии было, по крайней мере, одно преимущество — разум ее как будто умер и не изводил ее сейчас, пока она лежала в его объятиях.

А де Морнак продолжал говорить. Под звучание его ровного голоса она погрузилась в глубокий сон. И до нее доходили только обрывки его фраз:

— Мария-Луиза забудет… можно отправить в Англию… когда-нибудь будет рада… Людовик отважно ринется… но три года… многое может измениться за эти три года…

Долго ли она проспала, Мария не знала. Когда она проснулась в темноте, первым ее импульсом было проверить, здесь ли он. Облегченно расслабилась она на подушке — де Морнак был здесь и тоже спал. Он по-прежнему обнимал ее, прижавшись лицом вплотную к ее лицу, во мраке спальни она смутно различала его черты. Мария чувствовала его ровное дыхание и теплоту тела, которое слегка двигалось в такт дыханию. Ей стало так спокойно, как никогда прежде не было, и Мария вдруг осознала простую и непреложную истину — ей нужен он, она не может без него. Этот покой, охвативший ее, был не менее осязаем, чем его руки. Просто покой — это хорошо, но ей хотелось большего. Тела их соприкасались, и она сделала легкое движение, надеясь этим его разбудить. Обняв за шею, она прильнула к его губам, и желание разбудило его. Де Морнак нежно прошептал ее имя прямо в полуоткрытый рот Марии…

Спокойствие, переданное ей де Морнаком, помогло и во время бурной сцены объяснения с Людовиком. Как и предсказывал де Морнак, он был готов сражаться один против всего мира. Анна обещана ему. Она собиралась выйти за него замуж. У них были планы на будущее. Ему ее обещали, и он требует, чтобы обещание это было выполнено. То, что ему предлагают взамен, смехотворно и оскорбительно! Это нужно сообщить королю, и немедленно. Если король, чтобы выполнить свою волю, пошлет в Блуа войска, то пусть посылает. Их здесь встретят. Если Людовик при этом погибнет, а Блуа сравняют в землей, то в этом тоже нет ничего страшного. Это все равно лучше, чем смиренно принять омерзительную Жанну.

Мария смотрела на сына, слушала его и понимала: мальчик он еще, совсем мальчик. Да что значит вся эта его решимость! Никто ее в расчет не примет. Когда Людовик услышал, что мать уже подписала все бумаги, он остолбенело уставился на нее.

— Ты позволила королю сделать это со мной? Без всякого сопротивления? — его голос срывался на крик. Он не мог поверить, что это сделала его обожаемая матушка.

— Людовик, у меня не было иного выхода! — Мария была готова заплакать. Она не осуждала его гнев, но было больно видеть, как он ее сейчас ненавидит. — Ну отказалась бы я, а что дальше? Нас бы немедленно разъединили. Тебя отправили бы в тюрьму, а Орлеанские земли конфисковали в пользу короны.

Людовик горячо прервал ее:

— Лучше бы мне быть в тюрьме. Я скорее умру, чем женюсь на этой горбатой!

Она поспешно повторила слова де Морнака:

— Но у нас в запасе еще три года. Может быть, удастся выкрутиться. За это время вполне могут умереть король, дофин или оба вместе. Мы все можем умереть за это время! Катастрофа, которая случится через три года, — это еще не катастрофа.

Но Людовик это не успокоило. Слишком больно ему было сейчас, чтобы воспринимать какие-либо разумные доводы. В конце концов, это касается его, а не ее. Она может себе позволить быть спокойной.

— Он никогда не умрет, потому что он дьявол. И дофин тоже не умрет. Я знаю. Ничего не изменится. Нам придется примириться со злом. Бороться надо сейчас! Сейчас! Немедленно!

Как могла, она пыталась его разубедить.

— Очень и очень сожалею, Людовик, но я была вынуждена сделать то, что сделала. Когда станешь взрослее, ты увидишь — это был единственный выход.

— Ты думаешь, что, став старше, я стану трусливее! — вскричал он, с упреком глядя в ее глаза.

Мария чувствовала себя несчастной. В Людовике боролись сейчас мальчик и мужчина, но это был еще не настоящий мужчина, способный отвечать за свои поступки. За него должна была сделать все это она. Надо быть благоразумной. На зрелость решений Людовику надеяться нечего. Сейчас он способен только развязать открытую войну с королем, заведомо безнадежную. Она закончится либо его смертью, либо, в лучшем случае, пожизненным заключением.

В ушах Марии звучали слова де Морнака:

— Три года — это слишком долго. Все может случиться!

И она старалась не слушать яростные крики Людовика.

— Уходи! Я ненавижу тебя! Уходи!

Она отправилась в покои Марии-Луизы. Пьер прислал записку, что приедет, и Мария-Луиза одевалась для этой встречи. Он прибывал, чтобы объяснить, почему они не могут пожениться. В общем, он собирался сказать то, что ей уже было известно.

Она тихо встретила Марию и казалась очень спокойной. Первый раз в жизни ей не хотелось говорить с матерью о Пьере.

Затем она спустилась в большой салон, где должна была встретить Пьера. Они не привыкли здесь встречаться. Этот дом был и его домом. Обычно для общения они предпочитали маленькие уютные комнатки. Сегодня Мария-Луиза решила, что этот большой, безликий салон, который никогда не был свидетелем их счастливых времен, поможет ей преодолеть боль встречи. Она медленно обошла его, как будто в этом доме была приезжей. Критически осмотрела изысканную драпировку, изумительные гобелены и украшенные резьбой большие камины в каждом углу салона. Со стен на нее, маленькую и одинокую, смотрели предки. Тихо и пусто было в этой большой комнате.

Гладкий, сияющий полировкой пол отчетливо передавал ее легкие шаги. Муаровое платье — оно было частью ее приданого — шуршало сзади, как будто что-то нашептывало.

В покоях рядом послышались шаги. Это, наверное, Пьер! Она развернулась и застыла, глядя на дверь, стараясь изобразить на лице приветливую улыбку. Ведь Пьер страдает не меньше ее. Насколько это возможно, она сделает их объяснение безболезненным.

Но это был не Пьер, а его старший брат Карл, теперь герцог Бурбонский. Он был много старше Пьера, почти под пятьдесят. Приземистый, темноволосый маленький человек нервно и смущенно улыбался, глядя в ее изумленное лицо. Они обменялись обычными приветствиями, во время которых он, не переставая улыбаться, бормотал что-то насчет ее красоты, что она, мол, день ото дня становится все краше. Затем в зале повисла тягостная тишина. Она ожидала, когда он заговорит, а он стоял и молчал, наливаясь краской. Глядя на его несчастный вид, Мария-Луиза пришла к нему на помощь.

— Ваш брат не смог прибыть? — начала она. То, что так трудно будет произнести эти слова, она сама не ожидала.

— Мой брат Пьер, — произнес Бурбон таким тоном, как будто речь шла о ком-то, кто ему неприятен, — мой брат Пьер попросил меня заменить его в разговоре с вами и объяснить новую ситуацию, которая возникла… мм… появилась. Он решил, что его приход сюда вызовет нежелательную болезненную реакцию. Моя обязанность сейчас сообщить вам одну неприятную новость.

Он тоскливо глядел на нее, надеясь, что, может быть, она сама догадается, о чем идет речь. И Мария-Луиза снова решила его выручить:

— Моя матушка только что вернулась от короля. Он сказал ей то, о чем вы, я полагаю, прибыли мне сообщить. Король выдает принцессу Анну за Пьера.

Почти всю ночь она репетировала эти слова, но все равно с ужасом вслушивалась сейчас в них, когда произносила вслух. Видя ее замешательство, герцог отвел глаза.

— Дорогая моя, я понимаю, какой неожиданностью явилось это для вас… для всех нас. Мы никогда не подозревали о таких намерениях короля. И я должен сказать, что поспешность, с какой Пьер принял его предложение, мне неприятна. Я заявил ему о том, что он не должен был подписывать никаких бумаг, пока не посоветуется со мной и пока не переговорит с вами.

— Я уверена, что у него не было выбора, — поспешила сказать Мария-Луиза. Она и в мыслях не могла допустить, что Пьер мог выбирать. Ужасным было потерять его при обстоятельствах, от них не зависящих, но невозможно даже было подумать о том, что Пьер предал их любовь.

Герцог понял ее чувства.

— Король был, разумеется, очень настойчив, и конечно, отказаться для Пьера не было никакой возможности. Но все равно я глубоко сожалею о том, что все так получилось.

Бурбону его положение явно очень не нравилось. Выгодный во многих отношениях брак его брата с дочерью короля, столь неожиданно обрушившийся на их дом, был совсем им не нужен. Но Пьер уже дал согласие и отступать было нельзя. Думая об этом, Бурбон вспотел. Никакие преимущества, которые дает огромное приданое короля, не нужны, когда совершено предательство по отношению к лучшему другу семьи, Карлу Орлеанскому и их собственному отцу, который завещал ему крепить эту дружбу. Если бы не Пьер, если бы не его слабость, Бурбон обязательно предложил бы свою поддержку в борьбе против короля. Но подписание Пьером бумаг связало Бурбону руки. Наоборот, он должен теперь поддерживать короля, так как семьи их скоро породнятся.

После неуклюжих попыток успокоить Марию-Луизу герцог покинул ее. В соседнем салоне он встретился с Марией, и все вновь повторилось. Вначале он необдуманно заявил ей о том, что все случившееся считает позором для своей семьи. У нее появилась даже какая-то надежда, и она взмолилась о помощи. Тогда он поспешил дать задний ход, спрягавшись за обстоятельства, чувствуя одновременно собственное ничтожество. Она холодно с ним попрощалась. Король, наверное, улыбался бы, глядя, как герцог Бурбонский тяжело взбирается в седло и уезжает со двора, навсегда порвав со своими лучшими друзьями. Несчастный Бурбон ехал домой и всю дорогу проклинал своего младшего брата.

Мария устремилась к дочери, желая ее утешить, но Марии-Луизы нигде не было. По-видимому, ей захотелось побыть одной. Людовика тоже поблизости не было. Мария с грустью подумала, что вот начинается новая пора — пора игр в прятки с детьми. Она проследовала вниз, в малый салон, теплую, уютную, солнечную комнату, и отправила слугу за де Морнаком. Хоть бы он оказался на месте.

Он появился очень быстро, а она, увидев его, сразу же забыла, что хотела сказать. Заметив ее замешательство он заговорил первым:

— Я видел, как уезжал герцог. Похоже, он был не в восторге от своей аудиенции. Мне показалось, он был готов даже заплакать.

— Я попросила его помочь нам, но он заговорил о том, что не может идти против воли короля. Я очень разочарована в своих друзьях.

— Ты слишком строга к нему. Это все из-за этого дурака Пьера. Он не нашел в себе мужества самому прийти и объясниться. Сильная же у него была любовь, — презрительно заметил де Морнак.

— А на какую любовь способен ты? — неожиданно спросила Мария.

Он улыбнулся, как будто бы удивившись внезапности вопроса.

— Только не на такую, — ответил он.

— Я полагаю, что даже король со всей его армией не смог бы забрать у тебя то, что тебе принадлежит, — произнесла она лукаво.

— Это было бы трудно сделать, — с улыбкой признался он.

— Наверное, ты часто влюблялся?

— Разумное число раз.

— Но, видимо, не настолько сильно, чтобы жениться?

— С женитьбой у меня возникла сложная ситуация.

— А в чем ее сложность? — спросила Мария, стараясь делать вид, что слушает его только из вежливости.

— Дело в том, что дом я покинул в очень молодом возрасте. А беден был настолько, что ни о какой женитьбе думать не приходилось. Разве что на какой-нибудь богатой вдове. К несчастью, я всегда был романтиком и к тому же со вкусом по части женской красоты. А богатые вдовы, за одним только исключением, как правило, некрасивы. Сюда я пришел, будучи еще молодым человеком. Здесь было много красивых девушек, их можно было любить, но не жениться. По своему рождению я был значительно выше их. Здесь бывали с визитами и жили в замке многие молодые красивые барышни из знатных семейств. Ими можно было восхищаться и любить, но жениться на них я тоже не мог. Их происхождение было значительно выше моего. Очень печальная ситуация, — заметил он с искорками смеха в глазах. — Мне не приходилось встречать никого, кто находился бы в подобном положении. Видно, придется коротать свой век без жены.

— Ты слишком мрачно смотришь на вещи, — разочарованно заявила Мария. — И вообще какой-то ты не такой сегодня.

— Не такой? — эхом отозвался он, глядя на нее с потешным удивлением. — Но дело в том, что я всегда такой.

— А вот прошлой ночью ты таким не был, — произнесла она шепотом.

Внезапно в комнате стало очень тихо. Лукавое выражение мигом слетело с лица де Морнака, и он рывком приблизился в ней. Глядя в глаза, он прижал ее к себе.

— Я рад, что ты так считаешь, — произнес он тихо, целуя ее.

В ушах у нее застучало так, что на некоторое время она перестала слышать. А он говорил:

— Долгие годы издали я наблюдал за тобой, желал тебя. О, я знаю тебя слишком хорошо. Вот почему я неожиданно — как бы неожиданно — пришел тогда к тебе и взял тебя. Если бы у тебя тогда было время на размышление, время для выбора, я точно знаю — твои святые никогда не позволили бы тебе сдвинуться с места, они загнали бы тебя в ад за одну только мысль о возможности быть со мной. Я решил, пусть вся тяжесть греха ляжет на мои плечи, только тяжести этой, один Господь знает почему, я совсем не ощущаю.

«У тебя на плечах сейчас такая ноша, что дополнительного веса ты, конечно, не замечаешь», — подумала она и тут же прервала свои размышления, ибо он продолжал говорить, а слушать его голос было для нее сущим наслаждением.

— Всю свою жизнь ты ждала любви. Я дам… дам ее тебе. У тебя нет мужа, я неженат. При других обстоятельствах мы могли бы пожениться…

— А что нам мешает это сделать? — проронила Мария, краснея. — В самом деле, почему бы нам не пожениться?

— Это мило, очень мило с твоей стороны заговорить об этом, — произнес он нежно. — Но ты только подумай, какой будет скандал. Нет, таких неприятностей это дело не стоит. Нам будет очень хорошо, не хуже, чем если бы мы были женаты, даже лучше.

Ее святых, которые признавали только брак, освященный церковью, убедить не удалось, но, в конце концов, не их же целовали так, что перехватывало дыхание.

Мария мечтала — вот скоро наступит ночь, и они вновь будут вдвоем с де Морнаком. Он мечтал о том же. С тем они и расстались. Она отправилась на поиски детей, а он по своим бесконечным делам, связанным с добыванием денег. Вышагивал он еще более победоносно, чем обычно, а Мария двигалась, как во сне. Все существо ее пело. Наконец-то она обрела любовь.

Откуда ей было знать, что под словом «любовь» они с де Морнаком понимают совсем разные вещи?

Луи никак не мог этого понять. Его, как бычка на бойню, неумолимо волокут к свадебному алтарю. А никто и пальцем не хочет пошевелить, чтобы ему помочь. Да и никому, похоже, нет до него никакого дела. Граф Андре, к которому Людовик пришел за советом, был уже настолько дряхл, что даже не мог понять, о чем идет речь. Единственное, что он мог посоветовать Людовику, так это собрать вещи и отправиться в Милан — единственный цивилизованный город в Европе. Граф Андре даже собирался ехать туда вместе с Людовиком, если погода, конечно, позволит.

Де Морнак только ободряюще улыбался и повторял, что не надо терять надежды. Мария-Луиза часами просиживала у окна, ничто ее не интересовало, она думала о Пьере. Кардинал де ла Круа возносил за Людовика молитвы. Все остальные родственники ему сильно сочувствовали, но никакой конкретной помощи ждать от них Людовику не приходилось.

Мать иногда плакала вместе с ним, но разве это помощь, тем более что уже в следующий момент она смеялась каким-то шуткам де Морнака. Мария стыдилась своего счастья. Дети страдают, а она счастлива — это ужасно. Но де Морнак, как всегда, нашел ответ.

— Дети и родители и не должны быть счастливы одновременно, — убеждал он ее. — Их время еще придет, и они будут счастливы. И тогда они совсем не будут думать о том, как тяжело сейчас их старым и немощным родителям.

Она наслаждалась своей любовью. Они старались быть вместе так часто, как это только было возможно, а ее зависимость от него становилась все сильнее и сильнее. Марию не оставляла мысль о том, чтобы выйти за него замуж.

Но сейчас было не время, совсем не время для таких дел. Зря Людовик считал, что мать для него ничего не делает. За эти четыре года, что медленно прошли, проползли мимо, семья герцогов Орлеанских чего только не предпринимала, как только не извивалась, чтобы избежать женитьбы Людовика на Жанне. Мария снова и снова обращалась к королю, но это было более чем бесполезно. Она надеялась, что он умрет, но он упорно отказывался это сделать. Ангулем и Дюнуа, как и предполагал король, в это дело ввязываться не стали.

У молодого герцога Эжена Ангулемского были свои проблемы. Он мечтал жениться на прекрасной Марии Бургундской, дочери Карла Смелого, но король решил, что Ангулем будет более счастлив с принцессой Луизой Савойской.

У Дюнуа планов на брак не было, а он желал бы иметь такие планы. Он был потомком побочной Орлеанской ветви, и, хотя покойный король пожаловал его графством Дюнуа, перспективы на блестящий брак у него не было.

Оба кузена хотели помочь Людовику, особенно Дюнуа, но они мало что могли ему предложить, только свое горячее желание и обещания на будущее.

Мария-Луиза тоже была очень несчастна, но вела себя со странным безразличием к окружающим. Пьер так в Блуа ни разу и не появился, так они больше и не встретились. Она получила от него одно письмо с неуклюжими объяснениями, и это все. «Нам лучше не встречаться, — писал он, — сейчас это будет для нас обоих слишком тяжело». Мысль о том, что он имел в виду то, будто немного погодя все будет не так болезненно, что боль от их разлуки со временем рассосется, исчезнет, словно ее и не существовало вовсе, была для Марии-Луизы невыносима. Постоянно думая об этом, она сыпала себе соль на рану.

Любые предложения выйти замуж она встречала с такой враждебностью, что мать об этом больше и не заикалась. Все чаще Мария-Луиза заговаривала о своем намерении удалиться в монастырь, и, хотя Марии подобное решение было не по душе, порой у нее опускались руки, и она думала, что это выход.

А время шло, неумолимо приближая роковую дату. Время и место для двух свадеб было уже назначено. Милой причудой короля явилось желание, чтобы обе его дочери вышли замуж одновременно. И случиться это должно будет 8 сентября 1476 года в замке Монришар. Анна выйдет замуж за Пьера, и одновременно Жанна станет женой Людовика.

Монришар, небольшой замок на Луаре, служил пристанищем только для королевской семьи, не для всего двора. Выбрав его, король, видимо, решил обойтись небольшим количеством свидетелей этой странной двойной свадьбы.

Вечер накануне отбытия Людовика в Монришар был невеселым. В его комнате находились мать и де Морнак, сам же Людовик был подобен пороховой бочке, к которой уже поднесли спичку. Он говорил с ними, не выбирая выражений, а словарь его, надо сказать, повзрослел вместе с ним.

Ну, во-первых, он не собирается ехать ни в какой Монришар, тем более жениться на уродине. Будь проклят он, если поедет! Все люди кругом — жалкие трусы, и они, наверное, думают, что и он таков. Если королю нужно, пусть приходит и берет его, но он не женится ни на ком, кроме Анны.

Право сражаться с Людовиком Мария предоставила де Морнаку.

— Я знаю, вы думаете, что мы ничего не сделали, чтобы спасти вас от этого брака, — начал де Морнак.

— А разве это не так? — прервал его Людовик.

— Мы сделали все, что было в наших силах, но если бы нам удалось сделать в тысячу раз больше, все равно бы это ни к какому результату не привело. Мы одни! Понимаете, одни! Нет никого, кто оказал бы нам военную помощь.

— А это потому, что вы и не собирались сражаться! — яростно завопил Людовик. — Вы плакались и умоляли, но, в конце концов, подписали все, что вам приказали. Как может кто-нибудь прийти вам на помощь, если вы легли на брюхо и позволяете вытирать о себя ноги? Кто захочет помогать таким трусам? Если бы вы сразу же отказались…

Мария набралась мужества вмешаться:

— Он тут же бросил бы тебя в тюрьму.

— А что такого страшного в тюрьме? — презрительно воскликнул Людовик. — Это было бы для нас самым лучшим выходом. За нас были бы все герцоги — Бретань, Бургундия и даже Бурбоны. Они пришли бы к нам на помощь просто потому, чтобы защитить самих себя. Да что там, уже поздно об этом говорить.

Людовик снова повернулся лицом к де Морнаку.

— В Монришар я не поеду!

Де Морнак помолчал несколько секунд, а затем кивнул в сторону окна.

— Вы знаете, что там делается во дворе?

— Знаю, — высокомерно ответил Людовик. — Я знаю, что король прислал солдат. Он называет это почетным эскортом. Этот эскорт должен сопровождать меня в Монришар. Ну и что? Там только две сотни солдат или около этого. Наших здесь не меньше.

Заметив улыбку де Морнака, он добавил:

— А стоит только свистнуть, явится много больше.

— Но не успеют, — отозвался де Морнак. — А вы знаете, что сейчас происходит вот в той деревне?

Между темными бровями Людовика пролегла складка — выражение крайней озабоченности. Он отогнул обшлаг своего верхового костюма и правой рукой начал массировать левое запястье. Он делал это по привычке, чаще всего, когда волновался. Людовик сломал левую кисть, упав с коня, с того самого красавца, которого ему подарил король. Кости срослись немного неправильно, и, когда он уставал, запястье болело. Чтобы унять боль, он массировал его, и это вошло в привычку.

Сейчас же он это делал вовсе не потому, что был очень озабочен тем, что говорил ему де Морнак. Де Морнак и раньше много говорил. Например, он говорил, что этот ужасный день придет еще не скоро, что до него еще далеко. Но вот он пришел, этот ужасный день. И де Морнак снова его уговаривает не сопротивляться.

Широко раскрыв глаза, он вопросительно посмотрел на де Морнака.

Де Морнак ответил на его вопрос:

— Части королевской армии случайно проходили мимо и решили остановиться. Место им, наверное, приглянулось. А возможно, король предвидел, что у вас вдруг пропадет желание приехать в Монришар. Вот он и решил его немного подхлестнуть.

Затем он отбросил свой иронический тон и добавил уже серьезно и грустно:

— Людовик, вы должны жениться. Ваша матушка страдает не меньше вас, но выхода нет. Вернее он есть, но неприемлем. Вы, конечно, можете сражаться, если пожелаете. Любой может попробовать сражаться. Но победить вы не сможете. Если вы сегодня откажетесь ехать в Монришар, завтра эта комната… — он оглядел большую обжитую комнату Людовика, охотничьи трофеи на стенах. Все было в беспорядке разбросано на кожухе над камином. Стены были обшиты резными панелями и разукрашены яркими вымпелами и знаменами, привезенными Людовиком с турниров. Рассматривая предметы, находящиеся в этой комнате, можно было прочитать всю жизнь Людовика. Вот сломанная рапира, беспечно заброшенная в угол, рядом с ней старый мяч, огромный охотничий пес лег у огня и спит. На столе миниатюры матери, сестры и Анны. Было видно, что столом этим пользовались крайне редко. На внутренней двери гардероба виднелись гротеск и довольно грубые стишки на короля…

— Эта комната, — повторил де Морнак, — перестанет существовать. Здесь будут дымиться угли среди руин. Вся Орлеанская земля будет лежать в руинах. Ваша матушка будет мертва. Сестра тоже. И вы тоже будете мертвы. От вашей смерти король получит много больше, чем от вашей женитьбы. Последний герцог Орлеанский будет обвинен в государственной измене, а земли эти будут конфискованы в пользу короны. Если вы этого хотите, то тогда идите и сражайтесь!

Он пригласил Марию вместе с собой, и они вышли, оставив Людовика обдумывать услышанное.

Когда де Морнак вернулся через полчаса, то спрашивать, какое решение принял Людовик, необходимости не было. Тот стоял в центре комнаты, медленно натягивая кожаные рукавицы для верховой езды. С отсутствующим взглядом он взял свой плащ и войлочную шляпу с конусообразной тульей.

Де Морнак облегченно вздохнул. Полной уверенности, что все обойдется именно так, у него не было.

— Не так уж все будет и плохо, — тихо произнес он. — Вы и не почувствуете, что женаты. Видеть ее вы будете редко. Полагаю, король не будет настаивать на частых визитах.

Дело в том, что после долгих торгов и препирательств было решено — сразу же после бракосочетания Жанна возвращается в Линьер и остается там. Завести свой дом она и не могла, и не хотела. Жанна взмолилась, чтобы ей дали возможность вернуться в свой дом, и король неохотно пошел на такое облегчение их участи.

Де Морнак продолжал, стараясь открыть Людовику все преимущества этого брака:

— Ее приданое позволит вам жить в роскоши…

Людовик вскинул голову.

— Я даже пальцем не прикоснусь к ее приданому!

— Господи, почему же нет?

— Потому что у меня есть план, — серьезно объявил Людовик. — Есть много разных способов охоты на кабана. Я предпочел бы прикончить его одним ударом, но у меня нет поддержки.

Людовик вздохнул.

— Я загоню его в угол и уморю голодом.

Де Морнак озабоченно посмотрел на него, а Людовик, слегка улыбнувшись, продолжил:

— Не беспокойтесь, все будет очень тихо, никто не пострадает.

— Но что это, — начал было де Морнак, но Людовик решительно замотал головой.

— Я не скажу вам. Это будет долгое сражение, но победителем из него выйду я.

Жанна надела свое свадебное платье из золотой парчи, посмотрела на себя зеркало и рассмеялась.

К ней вошла Анна, платье на ней было почти такое же. Она увидела измученное уродливое лицо сестры и попыталась увести ее от зеркала. Но та сопротивлялась. Так и застыли они плечо к плечу, отражаясь в зеркале. Контраст был разительный. Возможно, впервые в жизни Анне не захотелось выглядеть такой свежей и привлекательной. Темный блеск ее волос и глаз подчеркивал белизну кожи. Это была даже не белизна, а скорее сплав слоновой кости с лепестками роз. Надо ли говорить о том, что кожа к тому же была и атласно-гладкой.

Рядом с ней уродство Жанны казалось еще более отталкивающим. Длинный нос нелепо смотрелся на одутловатом лице, покрытом болезненной желтизной. Но это еще можно было бы как-то терпеть, если не начинать сравнивать молодое стройное тело Анны с безобразной раковиной, в которой принуждена была жить бренная плоть ее несчастной сестры.

Невыносимой пыткой было все это для Жанны. Вырванная из своего тихого существования в Линьере, где при виде ее никто в ужасе не застывал, привезенная в этот жуткий замок, где, кроме нее, красивы все, наряженная в сверкающие одежды, словно в насмешку, она была вытащена на середину сцены для жестокого изуверского обряда, чтобы, глядя на нее, зрители вздыхали, обменивались понимающими взглядами, посмеивались и жалели ее, жалели, жалели…

Она умоляла избавить ее от этого брака. Никогда не рассчитывала она выйти замуж и не хотела этого. Страшная новость неожиданно ворвалась в ее тихую жизнь и вмиг перевернула все. Она ревела день и ночь, но все было бесполезно. И вот она здесь. А через несколько часов ее обвенчают с молодым человеком, который, увидев ее, с отвращением отвернет голову. И она его за это не осуждала, ибо сама нередко, только подумав о своей внешности, содрогалась.

Нет, это была изощренная пытка и для нее, и для него. Он был средоточием всех лучших качеств, которые она видела в мужчинах. Душу бы свою она отдала, не задумываясь, чтобы быть для него подходящей невестой, чтобы он, хотя бы раз, с нежностью, с желанием посмотрел на нее.

У Анны тоже было тяжело на душе. Как насмешку, воспринимала она сейчас и свою красоту тоже. Брак с Пьером был для нее не просто неприятен, он был ей глубоко отвратителен. Но она была реалисткой от рождения и по воспитанию (не забудем, кто был ее воспитателем). Когда отец раскрыл перед ней свой план, она была вынуждена признать его практическую целесообразность, хотя сожалела, что осуществлять этот план придется именно ей. Отец сказал, что это неизбежно, и она покорилась, хотя тяжело, очень тяжело было примириться с мыслью о том, что на смену любезному ее сердцу другу детства придет скучнейший Пьер. Она плакала, вспоминая, какие планы они строили вместе с Людовиком. Все тщетно теперь, все тщетно.

Жанна резко отвернулась от зеркала и своими слабыми тонкими пальцами с истерическим хохотом начала рвать свадебное золотое платье.

— Как это жестоко, это слишком жестоко, Анна! Пошли кого-нибудь за нашим отцом, объясни ему, что это чересчур жестоко. Я не смогу этого пережить! Я уйду в монастырь, я умру — все, что угодно, только бы не тащиться вдоль длинного ряда сидений в соборе, мимо придворных, которые с усмешками будут меня разглядывать. Это слишком…

Анна пыталась успокоить сестру, но истерика Жанны зашла слишком далеко, чтобы какие-то слова могли ее прекратить. Она продолжала рыдать и рвать на себе платье, пока наконец не разодрала его от горла до плеча. Испугавшись, Анна побежала за мадам де Линьер. Увидев рыдающее дитя, добрая женщина преисполнилась жалости. Мадам де Линьер растила Жанну с младенчества, и горько было ей видеть эту истерику. Она прижала Жанну к себе и заговорила так, как обычно говорила, когда отвращение самой к себе вдруг доводило Жанну до подобных приступов. В знакомых руках, слыша знакомые слова, девочка скорчилась и затихла. Мадам де Линьер сделала знак Анне оставить их одних.

Обычай был таков, что перед венчанием и жених, и невеста должны были в течение часа находиться в одиночестве, воздавая молитвы Господу и размышляя о серьезности шага, который им предстоит совершить. Разумеется, это была пустая формальность, а в данном случае больше походила на фарс. Да, в других случаях тоже. Поэтому можно было предположить, что Жанна проведет этот час «одна» с мадам де Линьер, Людовик, наверное, со своей матерью, Анна, скорее всего, будет одна, поскольку король всегда занят. Пьер, единственный из этой компании, кто действительно желал брака, тоже будет один.

Анна вошла в приготовленную для нее небольшую комнату. Рассеянно оглядевшись, она задумалась, чем бы занять этот час. О предстоящем венчании лучше не думать. Она попробовала представить, о чем сейчас думает Людовик, но вскоре оставила это занятие, ибо отец ее был бы весьма недоволен, если бы она явилась к алтарю с красными заплаканными глазами.

А Людовик и вовсе не предавался никаким размышлениям. Он искал Анну. Ему, хоть на мгновение, нужно было увидеть ее одну. Но с момента прибытия в Монришар это так и не удалось осуществить. Он догадывался, что она должна быть в одной из комнат рядом с часовней, и обшаривал их все подряд. Королевские стражники, получившие приказ задержать его в случае, если он попробует покинуть замок, недовольно наблюдали за его действиями, хотели было его остановить, но, прежде чем они решались что-либо предпринять, он исчезал из поля их зрения. В конце концов, они решили, что, поскольку он не пытается скрыться из замка, пусть делает, что хочет.

И наконец он нашел Анну. Она сидела выпрямившись на софе, расправив вокруг себя сияющую пену свадебного наряда. Большие испуганные глаза ее были прекрасны. Людовик быстро закрыл за собой дверь и задыхаясь подбежал к ней.

— Анна, у меня есть чудесный план. Я верю, в конце концов мы поженимся.

Она была испугана настолько, что даже не соображала, о чем он говорит.

— Что ты здесь делаешь, Людовик? — спросила она тревожно. — В любую минуту здесь может появиться мой отец. Он придет в бешенство, застав тебя со мной. Возвращайся назад в свою комнату.

— Для размышлений? — рассмеялся Людовик. — Я уже поразмышлял, и вот послушай, что я придумал. Мы должны действовать вместе. Придет время, мы станем старше и поженимся, как и собирались.

Анна беспокойно смотрела на него, во взгляде ее появилась надежда.

— Что это значит, Людовик?

Он заговорил быстро, захлебываясь от восторга:

— Я принял решение не прикасаться к приданому Жанны и к ней, разумеется, тоже. Придет день, и я разведусь с ней. Ты можешь сделать то же самое. Откажись жить с Пьером и разведись с ним при первой же возможности. И тогда мы сможем пожениться. Понимаешь, поженимся, как с самого начала и собирались, — победно закончил Людовик.

Анна внимательно на него посмотрела.

— Ты хочешь сказать, что собираешься развестись с Жанной? Ты думаешь об этом еще до того, как женился?

Людовик с жаром кивнул.

— Я не могу избежать женитьбы на ней. Но никто не может заставить меня жить с ней. Анна, ты должна отказаться делить постель с Пьером и тогда тоже сможешь с ним развестись!

Рассудок Анны медленно заговорил.

— Наверное, это возможно для тебя, я имею в виду Жанну. Но я? Как мне избежать этого?

Они уже давно, не краснея, откровенно обсуждали друг с другом вопросы любви, а тут эти же самые слова вдруг начали значить для них нечто совсем иное, и это их смутило. За четыре года они повзрослели, и многие слова для них наполнились смыслом. Брак означал сейчас для них гораздо большее, чем продолжение детской дружбы. Анна, разумеется, была девственницей, но Людовик уже имел небольшой опыт половой жизни. Развлечения с молоденькими миловидными служанками и зрелыми, но менее приятными фрейлинами были частью образования молодого герцога. Глядя сейчас на Анну, он сходил с ума от одной только мысли, что она может принадлежать Пьеру как жена.

— Скажи Пьеру, что ты его ненавидишь, — выпалил он. — Скажи ему, что я убью его, если он только посмеет поцеловать тебя.

Анна не отвечала. Потупив взор, она только качала головой.

— Скажи ему, что ты еще слишком молода.

— Но он знает, что это не так.

У Людовика перехватило дыхание.

— Но ведь ты же терпеть его не можешь. Или я не прав? Анна, прав я или нет? Или ты забыла все, о чем мы мечтали?

Глаза Анны наполнились слезами.

— Я ненавижу его, — прошептала она, — и ничего я не забыла.

Он улыбнулся с явным облегчением.

— Тогда все в порядке. Скажи ему что-нибудь, придумай что сказать, но главное — не давай ему прикоснуться к себе. Это не продлится слишком долго.

Он, конечно, не сказал ей главного, что надо подождать, пока умрет король, и Людовик станет регентом.

— Ты должна это сделать, Анна. Обещай мне. Обещай!

Анна посмотрела вниз на пышную пену, которую свадебное платье образовывало вокруг нее. Она подумала об отце и о его важном плане, частью которого был и Людовик. Она была воспитана на идеалах, которые внушил ей король, и не могла отделить себя от них. Да, Пьер противный, и она любит Людовика. Это правда. Но она любит также и отца, и Францию. Сможет ли она сделать то, что от нее требует Людовик? Она не знала. Идеи Людовика всегда такие сумасшедшие…

Анна глубоко вздохнула и собиралась уже дать отрицательный ответ, в том смысле, что, мол, ничего при данных обстоятельствах сделать не может, как почувствовала руки Людовика. Он прижал ее к груди и поцеловал. Это было в первый раз и получилось неловко. Губы его попали в уголок рта. Но затем, осмелев, он крепко ее обнял и поцеловал уже по-настоящему.

Франция была тут же забыта, там же оказался и отец. Забыто было все. Поцелуй Людовика удивил и потряс ее. Раскрасневшаяся, она трепетала в его руках до тех пор, пока он не отпустил ее.

— Анна, — взмолился Людовик, — ты должна это сделать. Мы предназначены друг для друга! Мы должны выполнить это предназначение.

Она кивнула в знак согласия. Сейчас это показалось ей разумным. Они давно обещаны друг другу, и это неправильно, если они не будут вместе.

— Я сделаю это, Людовик. Я сделаю это. Обещаю тебе.

Удовлетворенный, Людовик расслабился.

— Это будет не так легко, — предупредил он. — Это будет трудно и тебе, и мне. Но если мы проявим твердость, нас им не одолеть. Помни это.

— Я буду об этом помнить. Ничто меня не поколеблет, обещаю!

Они улыбнулись друг другу, как еще никогда не улыбались прежде. Как будто все трудности уже преодолены, как будто сегодня это их свадьба.

Но тут в распахнутых дверях вырос король. Он остановился на пороге и с недовольным удивлением оглядел их обоих. Ничто не укрылось под его взглядом. Анна застыла в глубоком поклоне, утонув в своих юбках, склонившись так низко, что драгоценное ожерелье почти касалось колен. Ей хотелось навечно застыть так, чтобы никогда больше не распрямляться и не поднимать глаз. Людовик тоже поклонился, но перед поклоном встретился взглядом с королем.

— А мне казалось, — произнес король, — что моему послушному крестнику хорошо известны правила.

Людовик поклонился снова.

— Да, известны.

— Но у тебя, конечно, есть готовые объяснения. Не сомневаюсь, — насмешливо продолжал король, — тебя привела сюда любовь.

Анна залилась краской, а Людовик выглядел явно смущенным. И то, и другое не прошло мимо внимания короля.

— Ты, Анна, конечно, думала о своем женихе, а ты, Людовик, о своей невесте. Вас настолько переполнили чувства, что захотелось поделиться ими друг с другом. Ну как? Я угадал?

Этот небольшой по размерам камешек королевской жестокости как раз острым уголком попал в открытую рану Людовика. Он сморщился от боли, но, упрямо сжав зубы, решил поддержать эту злую игру.

— Да, монсеньор, вы угадали. Так оно и было, — произнес Людовик, глядя в глаза королю. — Не каждому жениху достается такая красавица невеста. А когда я подумал, какой чудесной матерью она будет, как будет учить моих детей чести и достоинству, которые она унаследовала от своего отца, я решил поделиться этой радостью со своей крестной сестрой.

Людовик страстно желал, чтобы король кликнул стражу и приказал связать его. В теперешнем состоянии это было бы самое лучшее.

Но на лице короля не дрогнул ни один мускул, он не подал вида, что слова Людовика его задели.

— Перечисляя достоинства своей невесты, мой юный кузен забыл упомянуть ее матушку. А она всегда славилась примерной добродетелью, которая среди женщин Орлеанского семейства кажется большой редкостью.

Людовику, конечно, были известны сплетни о его матери, но никогда они не трогали его так сильно, как сейчас, в ситуации, когда он был совершенно бессилен. Он поглядел на короля, и ему захотелось его убить. Какое счастье быть потом повешенным, даже насажанным на кол, четвертованным, только бы сдавить руками эту тощую мерзкую шею и, услышав вначале восхитительный хруст, наблюдать далее, как он давится этими жестокими гнусными словами.

— Отправляйся в свою комнату, Людовик. Епископ может прийти в любую минуту.

Людовик медленно двинулся к двери, а король проскрипел ему в спину:

— Хочу, чтобы ты понял — я не потерплю никаких сцен, никаких скандалов. Никаких слез, слышишь, Анна? Это тебя тоже касается. Не хочу, чтобы вы стояли с опущенными физиономиями. Наоборот, я желаю улыбок, и чтобы вы все выглядели пристойно. Вернее, трое из вас, по крайней мере. От Жанны я ничего не жду. А теперь иди, Людовик, и помни, что я сказал.

Людовик бросил беглый взгляд на Анну и вышел. В комнате его уже дожидался епископ, как всегда недовольный поведением Людовика. Тот плюхнулся в кресло и, пригорюнившись, выслушал формальный вопрос епископа, предполагающий один единственный ответ. Сознает ли Людовик всю серьезность шага, который собирается предпринять, вступая в брак? Идет ли он на это по доброй воле?

Ответ Людовика вряд ли понравился епископу.

— А что же еще мне остается делать, святой отец. Я не могу поступить иначе. Начни я сопротивляться, то очень скоро окажусь трупом, и это в лучшем случае, ведь вам известно, с кем мне приходится иметь дело.

Он сказал это умышленно, надеясь, что в будущем эти его слова зачтутся и помогут обрести свободу. Удовлетворившись услышанным, епископ благословил Людовика и повел в часовню.

Событие, конечно, было знаменательное — две принцессы одновременно выходят замуж. Но несмотря на это обряд венчания проходил необычно быстро и без необходимой в таких случаях роскоши. Сам король на церемонии отсутствовал, хотя любой, кто его знал, мог быть уверен, что он откуда-то сейчас следит за всем происходящим. Скряга по натуре и в данном случае лишенный необходимости производить впечатление на иностранных гостей, он решил не устраивать дорогое представление.

Если он действительно наблюдал, то должен был остаться доволен. По-видимому, — почти единственный из немногих присутствующих, кто испытывал подобные эмоции. Никто из придворных не мог понять брака Анны с Пьером. Если король хотел выдать ее в пределах Франции, то неужели не нашел никого, кроме пятого сына Бурбонов. При взгляде же на вторую пару глаза присутствующих в ужасе застывали. Глубокая жутковатая тишина установилась в часовне. Все были возмущены, что такое позволили сделать с одним из знатнейших баронов Франции. Какую же силу приобрел сейчас король! Какую мощь! Если он, забыв о всяких приличиях, нанес такое оскорбление герцогу Орлеанскому, то как же он может поступить с нами? Если бы в этой церкви нашелся кто-то, кто собрал бы этот гнев в единый кулак, превратив его в оружие, Людовик был бы спасен. Но такого человека здесь не нашлось.

Вступил орган, и старшая дочь короля Франции, пройдя вдоль рядов, встала у алтаря рядом с Пьером. Анна уставилась в пол, не взглянув на своего будущего мужа, ни на Людовика, который с белым, как мел, лицом ждал свою невесту. Затем к алтарю приблизилась младшая королевская дочь. Рядом с ней вплотную шла мадам де Линьер, и слуги окружали ее таким плотным кольцом, что ее уродства были почти не видны окружающим. Сопровождающие отступили только тогда, когда она заняла место радом с Людовиком.

Небольшая часовня была переполнена. Затаив дыхание, следили придворные за несчастным существом, с одним плечом выше другого, с горбом, поднимавшимся почти вровень с головой. Когда она двигалась к алтарю, то одну ногу тащила за собой. Марию обуял такой ужас, что она с трудом удерживалась на ногах. Ей показалось, что сейчас она впервые поняла, о чем шла прежде речь. Только сейчас до нее окончательно дошел весь ужас происходящего. При взгляде на эту жуткую картину боль и запоздалое раскаяние, как молнией, пронзили ее. Людовик был прав. А все остальные не правы. Людовик понимал это лучше всех. «Да пусть бы он лучше был сейчас мертв, — думала Мария, — пусть бы лучше все мы были мертвы, а Блуа сравнен с землей, чем терпеть такой позор и унижение. Этот плевок в лицо соскоблить, стереть не удастся. Никогда. Подумать только, стоять здесь, перед лицом Бога, на виду у всех людей и участвовать в осуществлении этого дьявольского замысла короля». Мария называла это благоразумием, но у Людовика было другое слово для обозначения подобного поведения — трусость.

Она встала коленями на молитвенную скамеечку и закрыла лицо руками.

Среди гостей выделялась своими нарядами семья герцога Бурбонского, а в центре стоял сам герцог. Он был подавлен. Пытался убедить себя, что все хорошо, что все в порядке, но безуспешно. Бурбон слышал слова епископа, происходящее делало его членом королевской семьи. С презрением глядел он в спину Пьера и сожалел, что их так легко купили. Он поглядел на Марию, примостившуюся на коленях, рядом с этой горевавшей женщиной он чувствовал себя лучше, чем с радостно ликующим своим семейством.

Мария-Луиза не пришла вовсе, но два младших кузена Людовика, Эжен де Ангулем и Дюнуа, присутствовали. Эжен угрюмо следил за происходящим, а сам думал, что скоро и ему придется против воли встать у алтаря с Луизой Савойской, в то время как та, которую он любит, Мария Бургундская, стала женой Максимилиана, императора Священной Римской империи.

Дюнуа злился на себя и ничего с этим не мог поделать. Рядом с Дюнуа сидел еще один друг Людовика, Жорж де Амбуаз, и тоже очень злой. Но он говорил себе, что ничего, наступит когда-нибудь день, их день, и тогда они, не такие уж беспомощные, как сейчас, возьмут свое, скажут веское слово.

Церемония была почти закончена, ее участники устали сдерживать себя. Какого они мнения по поводу этого бессердечного действа — увидеть было не сложно. Вопреки инструкциям короля, двое из четверых плакали. Жанна открыто рыдала, а Анна тихо хлюпала в платочек. Людовик, не скрывая своего отчаяния, трепетал, как натянутая струна. О чем думал Пьер, сказать было трудно. Вряд ли он вспоминал Марию-Луизу. Он стоял и широко улыбался глупой, бессмысленной улыбкой.

Возвратившись после венчания в Блуа, Людовик поразил всех своей веселостью. Удивление близких его забавляло — они ведь просто не знают его секретного плана войны с королем. Когда-нибудь и они узнают, что его покорность в этих обстоятельствах была лишь тактическим ходом. Анна знает это, и она воюет на его стороне.

Людовик написал длинное письмо Папе, в котором ясно и недвусмысленно высказал свое мнение о бракосочетании, к которому был принужден. В конце письма он просил Папу аннулировать этот брак. Ему было хорошо известно, что Папа, будучи в дружественных отношениях с королем, пальцем о палец не ударит, чтобы помочь Людовику. Мало того, он немедленно передаст королю копию этого письма. Но Людовик считал, раз его просьба будет зафиксирована на бумаге, в будущем это подготовит почву для более решительных действий. В Рим с письмом отправился Дюнуа, а Людовик начал ждать весны. Будущей весной он надеялся на избавление, свое и Анны.

А тем временем Бургундия вновь подняла мятеж. К ней присоединилась Бретань и многие другие герцогства, несогласные с ущемлением своих прав королем. На зиму объявили перемирие, а с наступлением весны противостояние должно было возобновиться. Королю все труднее и труднее удавалось удерживать абсолютную власть. Существует предел, за которым любой правитель оказывается тираном. А король, какими бы доводами о благе Франции он ни прикрывался, давно перешел все границы, насаждая повсюду свои жестокие сумасбродные законы.

Выступление против короля поддержали крестьяне. Когда королевские поборы увеличились во много раз, когда солдаты короля, объезжая крестьянские хозяйства, начали требовать больше, чем обычно, и скота, и зерна, когда за проезд по любой дороге, по любому мосту надо было платить пошлину (причем с каждого мешка зерна, с каждой скотины или птицы, которых крестьянин вез в город на базар), когда все это вошло в норму, возмущенные крестьяне поняли, что единственная цель короля — уморить их голодом.

Горожане и королевские солдаты, пожалуй, лютой ненависти к королю не питали. Солдатам он платил хорошо, и они спускали все свои деньги в городах, где квартировали. Король создал большую армию, предоставив ей значительные привилегии. Торговцам и вообще среднему классу король скорее нравился (о том, чтобы любить короля, не могло быть и речи) — правда, они тоже роптали по поводу налогов на кожу, оконное стекло, пошлин на бороду и длину волос, но как-то выкручивались и жили вполне сносно.

Итак, как король и предполагал, в этой битве не на жизнь, а на смерть, в которую его втянули герцоги и крестьянство, армия и города были его союзниками. Причем каждый в этой войне жаждал полной и окончательной победы.

Людовик очень рассчитывал на успех. Это разрешило бы все его проблемы. Он ждал. Ждал ответа от Папы, ждал весны, а с ней возможного ослабления власти короля. Не оставлял он мечты и о самом благополучном исходе событий — смерти ненавистного короля.

Часто посылал он Анне письма в Тур, Амбуаз или Париж, в общем, в те места, куда перемещался двор. Смысл этих писем был понятен только Анне и никому больше. Где-нибудь в середине письма он обязательно вставлял: «Ты помнишь тот день в Монришаре?» или просто «Ты еще помнишь?». В ответ гонцы привозили ему аккуратные послания Анны, не столь частые и длинные, как его, ибо Анна гонцам не доверяла. Она также знала, что король внимательно следит за ней и Пьером. Его настораживал угрюмый, расстроенный вид Пьера. Но гордая тем, что ей пока удается удержать своего супруга на расстоянии, она неизменно отвечала: «Да, я помню Монришар!» И Людовик, радуясь ее верности, носил эти письма с собой, перечитывая их сотни раз. О Жанне Людовик не вспоминал никогда. В его сознании она вообще человеком не была, а только досадным препятствием. К тому же она была далеко, в Линьере. Де Морнак был поглощен хозяйственными заботами, Мария вместе с Жанной Леду поддерживали порядок в доме, так что Людовик был полностью свободен. Он много ездил верхом и охотился вместе с Жоржем д’Амбуазом, Дюнуа и Эженом. Они играли в карты, танцевали — словом, насколько могли, приятно проводили время, ожидая, когда военные действия приблизятся к их дому.

Четверо друзей производили странное впечатление. Самым старшим и рассудительным из них был Жорж. Склонный к полноте, добродушный молодой человек с серьезными голубыми глазами. Мыслями своими он был обращен к церкви. В будущем желал бы стать Папой. Дюнуа был настоящий солдат, мечтающий о походах, сражениях и маршальском жезле. Он наслаждался каждым моментом, которое дарила ему жизнь. Внешне напоминал породистого коня — крепкий, прямодушный, с прямым, правда, несколько длинноватым, носом и серыми глазами. Больше всего на Людовика походил Эжен. Умный, не лишенный чувства юмора, он был к тому же и хорош собой. Но лучшим другом Людовика все же оставался Дюнуа.

Когда четверо друзей появлялись в Блуа, Мария устраивала в замке большие приемы, развлекала их пикниками и балами. Разумеется, это щедрое гостеприимство требовало денег, и немалых. Де Морнак начал поговаривать о том, чтобы хорошо бы начать пользоваться приданым Жанны. Уже дважды от короля привозили деньги, но Людовик к ним даже не прикоснулся. Однако не на его плечах, а на плечах де Морнака лежала забота о том, чтобы для гостей всегда была изысканная пища, чтобы были сыты и довольны слуги, чтобы было в достатке постельного белья и посуды, музыки и развлечений, а также пищи, одежды и всего остального для тех, кто развлекает. Если начать перечислять сколько чего требовать, то конца не будет.

Мария веселилась вместе со всеми, пока де Морнак не просветил ее насчет финансового положения семьи. Она тут же решила покончить со всеми излишествами, но ей не хотелось разочаровывать Людовика. После того вечера в королевской часовне она считала себя в долгу перед ним. Король гарантировал ей одиннадцать тысяч франков годового дохода, но это была капля в море.

Де Морнак настаивал на разговоре с Людовиком. Они и так уже должны всем, кому только можно. Если Людовик не начнет тратить приданое Жанны, все драгоценности и большинство земель придется заложить.

Разговор наконец состоялся. Стоило только упомянуть о приданом, как улыбка мигом слетела с лица Людовика.

— Нет! — отрезал он. — Я не прикоснусь к этим деньгам. Они мне не принадлежат.

Мария смущенно проговорила:

— Но супруга твоя дала тебе это…

Он резко поднялся с кресла, оттолкнув борзую, которую ласково поглаживал до сих пор.

— У меня нет никакой супруги.

Де Морнак и Мария обменялись взглядами.

Людовик решил, что нужны пояснения.

— Я не считаю себя ее мужем. Я никогда не прикоснусь ни к ней, ни к ее приданому, и когда король умрет, — пусть сгорит в аду душа его, — я отправлю и Жанну и деньги туда, откуда они появились.

Мария вздохнула.

— То есть ты с ней разведешься?

Де Морнак улыбнулся. Слишком уж это было нереально, чтобы герцог смог развестись с принцессой Франции.

— Когда король умрет, я стану регентом. Надеюсь этого дня слишком долго ждать не придется. А регенту, я думаю, это сделать будет не так уж сложно.

Де Морнак перестал улыбаться и с уважением посмотрел на Людовика, как будто впервые его увидел. Для регента это действительно было не сложно. Тем не менее де Морнаку этот план не понравился, ибо ему нужны были деньги, и как можно скорее.

Мария встревожилась.

— Но такие надежды беспочвенны. Кроме неприятностей, ничего тебе все это не принесет. Я понимаю, тебе Жанна не нужна, но хотя бы какую-то пользу из этого ужасного брака извлечь можно? Возьми приданое, и, возможно, король не будет настаивать, чтобы она жила здесь, с нами.

Людовик решительно замотал головой.

— Я никогда не позволю ей появиться здесь. Я не признаю этот брак, и придет день, когда я скажу об этом громко, во весь голос. Все ее приданое должно быть в сохранности, чтобы в любую минуту его можно было вернуть вместе с ней. Если я возьму эти деньги, то тем самым я как бы признаю ее своей женой. Но она мне не жена. У меня нет никакой жены.

— Но, Людовик, — запричитала Мария, — скажи тогда, что нам делать? Нам нужны деньги. Мы кругом в долгу!

Людовик был удивлен. Его никто не научил думать о деньгах.

— Вы никогда мне об этом не говорили.

— А откуда, ты думаешь, все это берется?

— Я считал, что это содержание, которое дает нам король.

Мария нервно рассмеялась.

— Одиннадцать тысяч франков? Мы тратим их за месяц. Если бы не Ален и его фантастическая изобретательность, мы бы уже давно стали нищими.

Людовик озадаченно повторил:

— Ален? А кто это, Ален?

Мария чуть не прикусила язык. Обычно в присутствии детей о де Морнаке она говорила весьма сдержанно.

— Я, разумеется, имела в виду де Морнака. Иногда я зову его по имени. Ты же знаешь, мы знакомы уже много лет.

— Да, — произнес Людовик задумчиво, — я знаю, что вы знакомы много лет.

Он никогда не придавал значения слухам, согласно которым де Морнак был любовником его матери и соответственно его отцом. Сколько всяких праздных разговоров ходило при дворе, особенно о молодых красивых женщинах с престарелыми мужьями. Конечно, сплетни порой задевали его достоинство, но никогда не касались его чувств к матери. И вот теперь, глядя на них, он, может быть, впервые задал себе вопрос, а настолько ли вздорны эти слухи, как ему казалось раньше. Заметив смущение матери, Людовик мысленно выругал себя за сомнения и заставил возвратиться к финансовым проблемам, внимательно выслушав де Морнака, который обстоятельно обрисовал ситуацию.

Де Морнак говорил, а Людовик изучал его лицо, лицо человека, который уже больше двадцати лет возглавляет хозяйство герцогства Орлеанского и, по словам короля, является его, Людовика, отцом.

«Да, — думал Людовик, разглядывая из-под прикрытых ресниц лицо де Морнака, — у него есть все качества, чтобы завоевать любую женщину. Это видно невооруженным глазом. Во всем его облике чувствовалась надежная сила. Прямой, изящно вылепленный нос, крепкая челюсть, загорелая кожа на щеках с пробившейся темной щетиной, искорки смеха в лучиках вокруг больших темных глаз. Он носил усы на гасконский манер, они были почти черные, во всяком случае темнее, чем волосы на голове. А какие необычно красные у него губы.

Сколько же ему сейчас? Наверное, лет сорок пять — пятьдесят. А зубы по-прежнему белые. Да, такой запросто свалит лошадь».

— Теперь вы видите, — закончил де Морнак, — как мы нуждаемся в деньгах.

— Не кажется ли вам, — с вызовом в голосе произнес Людовик, — что все это вы могли бы сообщить мне гораздо раньше? Еще до того, как залезать в такие долги.

Де Морнак насмешливо поднял брови и вежливо возразил:

— Я достаточно надоел этим вашей матушке, но ей не хотелось отрывать вас от развлечений. А кроме того, она не сомневалась, что приданое будет предоставлено в ее распоряжение.

Людовик покраснел, в душе признав, что заслуживает упрека.

— Обещаю, в будущем не быть столь расточительным, но что касается приданого, я не намереваюсь его трогать.

Де Морнак внимательно на него посмотрел и огромной своей коричневой лапой почесал подбородок так, что Людовик услышал шорох щетины.

— Вы что, считаете свой план настолько реальным, что готовы пожертвовать деньгами? Ведь, если нам нельзя будет воспользоваться приданым, мы будем вынуждены продать большой участок земли.

— Мне очень жаль землю, но, видимо, ее придется продать, — твердо заявил Людовик.

Все трое, пожалев землю, тяжело вздохнули и разошлись. Людовик быстро направился в свою комнату, стараясь прийти туда прежде, чем забудет черты лица де Морнака. Здесь, стоя перед зеркалом, он начал сравнивать свое лицо с лицом человека, который, по слухам, был его отцом.

Определенное сходство наблюдалось. Цвет волос у них был примерно одинаков, носы тоже были похожи, не говоря уже о ртах с полными, необычно красными губами. Людовик был повыше ростом, но тоньше в кости.

Исследования Людовика дали ему новое знание. Нет, сходство это не случайно. Он вполне мог быть сыном де Морнака.

Людовик отворил тяжелые резные двери платяного шкафа и начал копаться в содержимом. Наконец, он нашел то, что искал — небольшую миниатюру матери. Ту, что она подарила ему на день рождения. Держа ее в руке, он проследовал в большой салон, где на стене висел портрет его отца. Он долго рассматривал тонкие черты матери, выписанные пастелью, затем перевел взгляд на изображение отца и попытался представить, какой результат мог получиться от подобного союза. На портрете отец был с бородой, с короткой коричневой бородой, и трудно было предположить, какой у него цвет лица. Сложения он был весьма деликатного, глаза — голубые. Рассматривая портрет матери, Людовик не мог обнаружить никакого сходства с собой. Своим занятием он увлекся настолько, что вздрогнул, услышав за спиной голос Марии.

— Что ты здесь делаешь?

Она проходила мимо и через открытую дверь — он забыл ее прикрыть — увидела Людовика, внимательно рассматривающего портрет Карла.

— Я смотрел на портрет отца. Я никогда не видел его, а мне бы хотелось знать о нем больше, чем я знаю.

— А мне казалось, что я довольно часто рассказывала тебе о нем. Правда, ты был тогда еще совсем ребенком и многое забыл.

— По-моему, это не лучший его портрет.

Мария замешкалась с ответом. Этот портрет кисти известного придворного художника Жана Фуке стоил целого состояния и уже только поэтому должен быть хорошим портретом.

— А я всегда считала, что это превосходный портрет. Очень хороши цвета.

Людовик улыбнулся.

— Мой отец не всегда носил бороду, не правда ли? Думаю, без бороды он выглядел иначе.

Мария наморщила лоб, припоминая.

— Он выглядел точно так же, только без бороды.

Людовик рассмеялся.

— Да, ничего не скажешь, исчерпывающий ответ.

— Но ты задаешь такие странные вопросы!

— Скажи мне, я похож на него? — спросил Людовик очень серьезно.

— Честно говоря, не очень. Возможно, ты похож на него в молодости, но молодым я его никогда не видела. Твои волосы темнее, а вот носы ваши похожи, хотя рот твой не имеет ничего общего с его, он скорее похож на… — она вдруг замолкла, чуть было не сказав, что рот Людовика похож на рот Алена. Под пристальным взглядом Людовика до нее наконец дошло, о чем он думал тут, стоя перед портретом отца.

Мария смотрела на сына. Лицо ее сделалось неподвижным, а глаза расширились настолько, что он весь поместился в них. Людовик уже не мог скрыть страдания во взгляде.

Она сделала движение, чтобы уйти. Ей нужно было сейчас где-нибудь спрятаться, забиться в какую-нибудь щель.

Жалость к матери победила в нем все остальные чувства, и Людовик ринулся к ней. Не глядя в глаза, она попыталась отвести его руки, но он не позволил ей это сделать и начал говорить срывающимся голосом:

— Мама, пожалуйста! Пожалуйста, выслушай меня. Это совсем не то, о чем ты подумала. Я просто вдруг вспомнил о нем, и мне захотелось понять, как он выглядел, насколько я похож на него… и только на минуту какую-то я… засомневался… мне пришло в голову что-то еще… это было помимо моей воли, ведь так много вокруг об этом говорили, хотя я никогда этому не верил! Никогда!

— Я вижу, — прошептала Мария, — вижу, о чем ты подумал.

— Нет. Ни о чем подобном я не думал. Вот я как-то слышал, что земля круглая, то есть имеет форму шара. Мне приходилось об этом думать, но это не значит, что верю в эту чепуху. Да, я думал о тебе и об этих сплетнях, но я никогда ничему этому не верил.

Мария разрыдалась в объятиях сына. Хотя его несчастливая женитьба затмила для нее все остальное, но где-то в глубине, там внутри, все время тлели угольки страдания, они никогда не гасли. Мария плакала, и боль постепенно стихала…

Зима прошла довольно быстро, если не считать долгих дождливых дней в марте. Каждый Божий день с рассветом приоткрывались серые небеса и до самой ночи изливали на землю потоки воды. Что было ночью — никто не хотел знать. Реки превратились в моря, дороги — в реки, а деревья, вызывающе пробуждающиеся от сна, тяжелыми кронами кипели на ветру.

День проходил за днем, Людовик перемещался от одного окна к другому, с надеждой вглядываясь в запотевшее, покрытое капельками дождя оконное стекло. Но на просвет в небе не было ни малейшего намека. Казалось, так будет вечно. Все большие камины в замке нещадно дымили, огонь в них, похоже, боролся с промозглым, сырым, заплесневелым воздухом, а когда внезапный шквал злого ветра со свистом швырял воду в окна, начинало казаться, что весь замок погружается под воду.

Измученный отсутствием физической нагрузки Людовик хватал свой плащ и в поисках свежего воздуха по винтовой лестнице поднимался на башню, что высоко вздымалась над крышами. Там он стоял на самом ветру, запахнув плащ, натянув на голову капюшон, а дождь хлестал его по лицу, и ветер выдувал из его легких застоялый воздух замка. В нем были смешаны едкий смрад свечей, тяжелый прокисший дух сырых каменных полов, которые, казалось, никогда больше не станут сухими, странный запах мокрой собачьей шерсти. Когда конюхи приводили в замок лошадей из конюшен, сюда добавлялся также стойкий аромат лошадиного пота и сырой кожи. Из трапезной пахло жареным мясом, а кухни благоухали ароматами печеного и стирки. Ноздри Людовика трепетали, пытаясь настроиться на ароматы весны. Он мечтал о моменте, когда все двери и окна разом распахнутся, и благодатное дыхание весны ворвется в дом.

Но весна, казалось, еще за далекими, далекими горами.

А случилось все неожиданно, однажды после полудня, когда никто ничего хорошего не ждал. С утра моросило, Людовик, как обычно, был на крыше. Душевное его состояние было таким же пасмурным и тяжелым, как и это серое небо над головой. Уже много недель он не имел от Анны никаких известий. Поэтому был обеспокоен и подавлен. Их план освобождения, если его внимательно рассмотреть при хорошем освещении, оказывался нереальным, а то и вообще смехотворным. Как можно было надеяться в таком важном деле победить могущественного короля. В результате придется положить свою глупую голову на плаху, а одетый в черное палач будет тяжело дышать в его голую шею. У Анны после этого несомненно будут проблемы с отцом. А что будет с матерью и сестрой? Наверное, его план — это мальчишеская глупость, которая всех ведет к катастрофе. Не лучше ли принять все, как есть, и постараться извлечь из своего положения максимальную пользу. Ведь семье так нужны деньги. Может быть, стоит попробовать забыть Анну и распрощаться с надеждами иметь нормальную жену и детей. В конце концов, какая разница…

Он мог принять приданое, что помогло бы Орлеану подняться на ноги, и очень быстро. Он мог бы жить в роскоши, ни в чем себе не отказывая…

Людовик тяжело вздохнул. Да, пожалуй, это было бы самым разумным — поступить именно так. Все равно рано или поздно его вынудят это сделать. Не лучше ли проиграть с достоинством…

Он снова тяжело вздохнул и повернулся, собираясь сойти вниз. Но тут что-то его остановило. Погруженный в свои мрачные мысли, он не заметил, что дождь кончился. Серые облака все еще сновали по небу, готовые к своей будничной работе, но… теперь они были полупрозрачными, и за ними угадывалось смутное сияние. Этот странный серо-зеленый свет проливался на насквозь промокшую землю. Грязь на прокисших полях отражала его, и все было тихо, очень тихо. Вся природа застыла в напряженном ожидании чего-то… И тут где-то далеко тишину нарушили несколько чистых нот — это жаворонок постарался восторженно заявить о себе. Но не это было главным. На западе, низко над горизонтом, туманные облака наконец лопнули, разорвались, и выглянуло солнце. Оно хлынуло оттуда мощным потоком, мигом расплавив зубчатые края облаков, образовав обширное пятно ясного голубого неба. И сразу же свинцово-серые поникшие деревья подернулись серебром, а река и грязные поля по мановению этой же нежной волшебной палочки засветились золотом. Именно в похожие минуты много лет назад отец Людовика написал:

Людовик, почувствовав на лице одурманивающую теплоту, скинул капюшон. Было слышно, как далеко внизу, под ним, по скользким блестящим камням двора забегали конюхи. Заржали лошади в конюшнях, почуяв запах солнца, запах весны, хрипло залаяли собаки. Захлопали двери и окна, отовсюду послышались восторженные восклицания.

Он глубоко вздохнул — раз, еще раз. Да, да. Именно так. Долой апатию и уныние. Долой! Людовик засмеялся вслух над своей трусливой покорностью, которую он совсем недавно выказывал перед собой. Как же так? Ведь у него только одна-единственная жизнь, и она кое-что для него значит. Он должен собрать все свое мужество, на какое только способен, чтобы не дать негодяю королю выпороть его, как провинившегося ребенка. Сдаваться сейчас, еще до начала сражения? О, нет! Ради всего святого, нет! Он будет биться за Анну и за себя, и если проявит настойчивость и упорство — а он уверен, что проявит, — то победит и спасет и Анну, и себя, и свою семью.

Наконец-то пришла весна! Наконец-то! Через пару дней дороги высохнут, и по ним станет возможным ездить. Но даже если ему придется всю дорогу плыть, он все равно отправится в Амбуаз, чтобы повидать свою Анну!

В Амбуазе наступил апрель. Для описания его красот в поисках свежих эпитетов и новых рифм придворные поэты устроили настоящее состязание — ради легкого весеннего ветерка и кружевных облаков, ради деревьев в цвету и фиалок, влажных от росы, ну и, конечно, ради любви. С любовью было проще всего, ибо слово «тужур»[18], как всегда, легко рифмовалось с «амур»[19], а если произносить с легкой поэтической свободой, то и «дю кёр»[20] тоже годилось, хотя на оригинальность тут претендовать не приходилось.

Но весне было не до рифм. Да и какими словами можно выразить ее щедрость и волшебство. Никаких эпитетов в природе не существует, чтобы рассказать, каков Амбуаз весной. Амбуаз — одно из самых красивейших мест Франции, живописный городок в двенадцати милях к западу от Тура. Здешний замок любили все французские короли, а сам городок вполне мог бы стать столицей, если бы не Луара. В этих местах она не судоходна, мелководная, порожистая. Здесь могли плавать только легкие прогулочные гондолы и рыбацкие плоскодонки.

Замок стоял у реки, и его сады живописной террасой спускались к желтым песчаным берегам. В местах поглубже белые мраморные ступеньки вели прямо в зеленые струи, где покачивались легкие лодочки. Их удерживали у берега галантные кавалеры. Замочив ноги и одежду, они терпеливо дожидались своих прелестных нерешительных дам в атласных туфельках.

Садовники колдовали в садах день и ночь. В своих кожаных лосинах и куртках они творили свои обычные чудеса, создавая вокруг великолепных фонтанов лабиринты живых изгородей, так нужных влюбленным, чтобы укрываться здесь от мирских глаз.

А какие там были цветы! Всех мыслимых форм и оттенков! А деревья!

Дальше за садами начинался густой лес — неисчерпаемый кладезь развлечений придворной знати. И главным развлечением была, разумеется, охота. Частый и желанный охотничий трофей, дикий кабан, к вечеру превращался в отличное сочное жаркое.

Пикники — любимая утеха дам. Это давало возможность нарядиться в изысканный костюм для верховой езды, упрятав длинные волосы в специальную сеточку, обильно расшитую жемчугом. Ну, а сверху, конечно, тюрбан. А под ним глаза — искушенные глаза придворной дамы, дивные глаза искушенной прелестницы.

А с наступлением вечера — игры, танцы, скандалы (а как же без них) и конечно же запутанные любовные спектакли, разыгрываемые либо в шикарных апартаментах дворца, либо на свежем воздухе, в очаровательных закоулках парка.

Да, хорош Амбуаз весной, но на сердце у Анны было не по-весеннему пасмурно. Уже много недель она не писала Людовику. Знала, что должна написать, но все откладывала, боялась. Ибо написать: «Я помню Монришар» она уже не могла.

Это случилось несколько недель назад. Как обычно, она явилась в кабинет отца для ежедневной беседы и нашла его весьма раздраженным. Такого холодного приема Анна даже и припомнить не могла.

— Пьер сообщил мне о совершенно непонятных отношениях, которые сложились у тебя с ним. Прошу объяснить, что все это значит.

«Давно бы надо было догадаться, — с досадой подумала Анна, — что рано или поздно этот идиот побежит жаловаться папаше». Долго молчать было нельзя. Анна приняла решение защищаться. В конце концов она уже замужняя женщина и не должна давать отчет отцу по каждому поводу.

— Я не думаю, что следует серьезно относиться к тому, что говорит Пьер. Сомневаюсь, что он вообще может сказать что-нибудь умное.

— Я тоже, моя девочка, я тоже сомневаюсь в этом, — глаза короля сверлили ее насквозь. — Но дело совсем не в этом. Я рассчитывал, что ты окажешься достаточно разумной, чтобы вести себя так, как я тебе предписал. Понимаю, что тебя кто-то научил — не будем сейчас выяснять, кто именно, — чтобы ты вела себя именно так. То есть ты не будешь делить с Пьером постель и таким образом сможешь впоследствии легко с ним развестись. Так вот, я должен тебя разочаровать: тот, кто тебя научил этому, жестоко ошибся. Я никогда не допущу ничего подобного! Никаких разводов в нашей семье никогда не будет, ни у тебя, ни у Жанны. Анна, мне очень жаль, но ты до сих пор не поняла главного — твоя жизнь принадлежит Франции.

— Ты сказал мне, что я должна выйти замуж за Пьера, и я сделала это. Я прекрасно понимаю, что развод с ним позволен не будет. Но какая разница, сплю я с ним или нет. Это касается только меня и его. А ему, по-моему, это совершенно безразлично.

— Но все же, почему ты отказываешься быть его женой? Он вполне достойный молодой человек.

«И ко всему прочему, скучный дурак», — подумал король, но вслух свои мысли не высказал.

— У вас могут быть красивые здоровые сыновья, — вот что было главным для короля, вот для чего, по его мнению, и существовали женщины.

— Мне он противен, — холодно ответила Анна.

— Веская причина, если бы ты была дочерью бюргера, — горько рассмеялся король.

— Мне жаль, что это не так. Тогда бы могла выйти замуж за того, кого люблю, — пробормотала Анна себе под нос, но отец услышал это.

— За того, кого любишь? Неужели этот Орлеанский бастард до сих пор в твоем сердце?

Анна молчала, делая вид, что разглядывает кольцо на пальце.

— Я, кажется, задал вопрос.

— Какая разница, люблю я Людовика или нет. Главное, я ненавижу Пьера.

— Можешь не продолжать. Это все работа Орлеанца?

Проницательность отца ее напугала, но она не сдавалась.

— Людовик? Не понимаю, при чем здесь он?

— При чем здесь он? — недовольно передразнил ее король. — Очень хороший вопрос. Хвалю. Знаешь что, — добавил он, тяжело посмотрев на нее, — неотложных дел у меня и без тебя хватает, поэтому некогда мне тут заниматься уговорами. И как отец, и как король я приказываю тебе выполнять с Пьером супружеские обязанности.

Он произнес это тоном, не допускающим никаких возражений, а затем, давая понять, что беседа закончена, повернулся к письменному столу и очень был удивлен, услышав:

— Нет! Этого я делать не буду!

В первый раз дочь возразила ему.

— Что ты сказала? — он повернулся к ней с бумагами в руках.

Она вся дрожала. Что он может сделать с ней, если она не подчинится? Ничего такого, чего бы она не смогла пережить. Самое худшее — это монастырь, да и то вряд ли он решится так поступить с ней. Сомнительно, чтобы он захотел огласки на всю Францию. Кроме того, она нужна ему, чтобы присматривать за малолетним братом.

Она снова повторила:

— Я этого не сделаю. И тебе не удастся меня заставить!

— Так, так, — медленно произнес король, — ты отказываешься подчиниться мне. Все мое доверие к тебе, всю мою заботу ты швыряешь сейчас мне в лицо. Значит, весь мой труд пошел насмарку.

— Нет! — воскликнула она горестно, но он продолжал, не обращая внимания на этот возглас:

— Как же я ошибался, полагая, что наконец-то обнаружил в женской голове признаки мозгов. Чепуха! Я достоин того, чтобы меня предали. Но что будет с Францией?

— Нет, нет! — в ужасе закричала Анна. — Я не собиралась предавать тебя. Я обещаю тебе: все наши планы, все, чему ты меня учил, я все буду помнить. Но есть всего лишь одна вещь, только одна, — Анна потянулась, желая дотронуться до него, но он в гневе отшатнулся. — Она касается только меня. Я ненавижу Пьера. Я знаю, ты не позволишь ему развестись со мной, а он и пытаться не будет. Ведь ему все абсолютно безразлично.

Король положил бумаги на стол и, наклонившись к ней, быстро и горячо заговорил:

— Ты права, я не разрешу Пьеру развестись с тобой. Но мне недолго осталось существовать на этом свете и хотелось бы трон и Францию оставить в надежных руках. Я хочу, чтобы ты сохранила трон для Карла. Если существуют какие-то силы, которые влияют на тебя, заставляют тебя уклоняться от обязанностей, будь уверена, я их уничтожу, чего бы мне это ни стоило.

— Но, монсеньор, выслушайте меня, прошу вас! — шептала Анна, перейдя на официальный тон.

Король продолжал, не замечая этого:

— Я много размышлял по поводу Людовика, все время взвешивал — «за» и «против»… У меня нет сейчас никаких сомнений, что для Франции было бы величайшим благом, если бы Людовик Орлеанский навеки исчез с лица земли.

Но Анна знала, что сейчас на такое злодейство он не решится. Не сейчас. У него достаточно хлопот с Бургундией, не хватало еще Орлеана.

— Анна, все зависит сейчас от твоего поведения. Я не позволю тебе метаться между долгом и глупыми мечтаниями. Я не позволю пропасть делу всей моей жизни. Ты должна знать — выбора у тебя нет.

«Нет, выбор у меня есть, — подумала Анна, вздыхая, — но это трудный выбор. Можно продолжать противиться воле отца. Но это значит навсегда утратить контакт с ним, а ведь его ум всегда питал ее. В этой комнате для нее заключена вся Франция, да что там Франция, вся Европа. Никогда больше не быть допущенной к таинственным секретам этого письменного стола? Да это в миллион раз хуже, чем потерять чудесную книгу, прочитанную только до середины».

— Я очень много тобой занимался, Анна. Я считал тебя наименее глупой женщиной Франции, твердой в убеждениях, разумной. И я не понимаю, как ты могла позволить задурить себе голову какому-то жеребцу дурацкими любовными шашнями.

«Но если сделать выбор в пользу отца, — продолжала размышлять Анна, — Людовик навеки будет для меня потерян. Хотя, возможно, я так и так его потеряю, даже если мы будем сопротивляться вместе. Да и где найти достаточно сил для такого сопротивления». Здесь, в этом кабинете, ей приходилось наблюдать, и не раз, как рушились планы сопротивления могущественных и умных герцогов, как они пасовали перед мощным напором ее отца. Отец всегда побеждал. А ведь она может одновременно потерять и Людовика, и отца!

— Монсеньор, — сказала она, — у меня не было намерений бросать Карла и отказываться от ваших… наших планов. Я с вами во всех начинаниях, но мои отношения с Пьером, мне кажется, касаются только меня и больше никого.

— Но теперь ты видишь, что это мешает нашим планам?

Анна сжала пальцы — была у нее такая привычка — и один сустав неожиданно хрустнул так громко, что она испугалась.

— Может быть, это не обязательно, монсеньор? Мне он так противен, — она решила сделать последнюю попытку.

Даже такой черствый человек, как король, и то был тронут. Какая она милая, свежая, неискушенная. Он подошел к ней и положил руки на плечи. Это было нечто из ряда вон выходящее. Такого раньше он никогда не делал.

— Мне очень жаль, что он так тебе противен, дитя мое. Потому что он твой муж. Я бы с радостью дал тебе того, кого ты желаешь, если бы мог. Но Пьер не будет для тебя слишком большой обузой. Ты вольна поступать с ним, как захочешь, но ты должна жить с ним! Этого тебе не избежать. А теперь, — резко произнес он и сдавил пальцами ее плечи, — когда мы обо всем договорились, давай приниматься за дело.

Он вернулся к своему столу и углубился в бумаги. Анна стояла некоторое время неподвижно. С одной стороны, она почувствовала большое облегчение, вернув расположение отца. Это много для нее значило. Но с другой стороны, ей было стыдно, что она так легко отдала своего Людовика, фактически без боя. И вот теперь все надежды потеряны, и всю жизнь ей придется терпеть рядом Пьера, недалекого и постного, как недопеченный, сырой пирог.

Урок был окончен, и она, получив последние наставления, покинула отца.

Теперь ей предстояло самой давать урок. Она направилась к своему маленькому брату. У дофина Карла было все, что положено ему — учителя, слуги и все прочее, но, по велению короля, он был полностью отдан в распоряжение Анны. Карл должен был находиться под влиянием Анны, как она сама под влиянием отца.

Мальчику было уже семь лет, но развивался он медленно. Слишком большая голова, торчащие уши, выпученные глаза — все это наводило на мысль о его неполноценности. Насколько он был дефективен, ясно пока не было, но читать дофин пока не мог, да и учить его было сущим мучением. У Анны порой лопалось терпение, она кричала на него, а он весь сжимался и плакал. «Как собачка, ожидающая удара палкой», — с досадой думала Анна.

А в этот злополучный день он оказался неспособным запомнить буквально ничего. Анну мучила неотступная мысль, что эту ночь ей придется провести с Пьером, что ей придется ему покориться. Мысль эта сама по себе была невыносима, а тут еще этот маленький болван. Сегодня она была к нему особенно строга.

— Ты не запомнил ничего из того, что я говорила тебе вчера! В жизни не видела подобного тупицу! — выкрикнула Анна, а испуганные глаза Карла мигом наполнились слезами.

— Я хотел, Анна, я старался запомнить! — запричитал малыш, что еще больше разозлило ее. Она никогда его не наказывала, разве что иногда била по рукам, когда он становился чересчур шаловливым.

— Ладно, — сказала она раздраженно, — нечего распускать нюни. Повторим все сначала. Читай слова, которые я показываю.

Ей показалось, что прошло несколько часов, пока, запинаясь и заикаясь, он смог прочитать два из десяти слов, указанных ею. Она снова прилежно прошла с ним все эти десять слов, объясняя их значение, громко произнося их вслух и показывая, как они пишутся. В результате, от бессилия что-либо сделать, она заплакала, а он вообще был на грани истерики.

В конце концов, Анна сдалась.

— На сегодня хватит, Карл. Просто бесполезно. Займись сам, и может быть, завтра ты будешь отвечать лучше.

Вдруг острая жалость к несчастному ребенку пронзила все существо Анны. Она потянулась к нему и посадила к себе на колени. Он тут же уткнулся ей в плечо и, неуклюже вытянув вниз ноги, затих. Несколько минут она сидела с ним, слегка покачивая и поглаживая его по спине, пока он не начал засыпать.

Глядя на его опухшее, теперь уже успокоившееся лицо, она с горечью думала, что вот — Карл, какой бы он ни был тупица, все равно — наследник и без всяких усилий с его стороны будет иметь все, чего она, Анна, не будет иметь никогда, будь у нее хоть семь пядей во лбу. Эх, если бы она была мужчиной! Первым делом она бы никогда не допустила такого позорного брака. Но она не мужчина. Она — женщина. И приближается вечер, а с ним и приход Пьера в ее спальню.

А Пьеру тоже с приближением вечера становилось не по себе. Он знал, что король будет говорить с Анной. Знал он и то, что на сей раз Анна будет готова стать его женой. Ему вовсе не хотелось рассказывать королю о своих семейных проблемах, но тот сам потребовал этого. Все это было так унизительно.

Вначале Пьер пытался Анне понравиться. Он был ласков с ней и, как он сам думал, галантен. Его спальня располагалась рядом с ее, но ни разу он не видел ее одну, только в окружении стаи служанок, которые, казалось, никогда ее не покидали. За полгода супружества ему ни разу не удалось остаться с ней наедине. Вначале ему казалось, что она боится, и он заверил ее, что не намерен торопить события. Но время шло, а она под разными предлогами его избегала. Наконец, она ему заявила прямо, что пусть их брак будет таким, как он есть, то есть формальным союзом двух семей. Вообще такие «пустые» браки были в те времена совсем не редкостью, но Пьер, как всякий мужчина, облеченный титулом, мечтал о наследниках.

Однажды он предпринял попытку войти к ней, так она подняла такой крик, что сбежались слуги, наверное, со всего дворца. Пьер поспешно удалился от позора подальше.

Да не очень-то и нужна была ему эта Анна. Он вовсе не стремился к этому браку, хотя охотно согласился, соблазнившись высоким положением и богатством.

И вот теперь, казалось, все препятствия устранены. Ничто не мешало ему быть счастливым, но он таковым себя не ощущал. У него было все: богатство, какого он даже и не ожидал, жена — принцесса, но жизнь его здесь протекала серо и бесцветно. Он думал, что быстро забудет Марию-Луизу, но он скучал по ней, и очень сильно. Он скучал по семье герцогов Орлеанских, по своим приемным родителям. Ни Мария, ни Людовик с ним не разговаривали. Мария-Луиза на его письма не отвечала. Он был одинок. Король смотрел на него, как на пустое место. Анна его терпеть не могла и не скрывала этого. Старший брат презирал его за подлость и трусость, и большая часть придворных, похоже, была с ним согласна. Прямо об этом никто ему не заявлял, но большинство достойных людей его избегали. Увы, немногих он мог бы с некоторой натяжкой назвать друзьями, но даже и со своим умом, совсем не склонным к анализу, он понимал, что это вовсе не друзья, а паразиты, стремящиеся что-то от него получить. Он был очень одинок, но старался утешить себя тем, что рано или поздно у него с Анной все образуется, а прежние друзья вернутся.

Пришел вечер, а за ним и ночь. То, что ему было положено, Пьер получил. Теперь у него было и богатство, и жена, а развод в будущем ему совсем не грозил. Анна же потеряла своего Людовика и уже не могла, как прежде, с гордостью ему написать: «Я не забыла Монришар».

Свое нежелание обо всем сообщить Людовику Анна оправдывала плохим состоянием дорог. Погода изменилась к лучшему, но она по-прежнему откладывала этот тягостный момент.

Но вот пришел день, когда она заставила себя подойти к своему столу из красного дерева и взять в руки большое павлинье перо. Прошел час, а она все сидела перед чистым листом бумаги и рассеянно щекотала мягким пером свою шею и щеки. Как лучше сообщить ему это ужасное известие? Просто опустить пароль или прямо и честно написать: «Я забыла Монришар»?

Она болезненно сморщилась, представив, как он получит это послание. Длинными смуглыми пальцами, от прикосновения которых ей становилось так тепло и хорошо, он скомкает толстую хрустящую бумагу, затем швырнет ее в камин и будет стоять, наблюдая, как на глазах это письмо исчезает, про себя надеясь, что с ним исчезнет и сама эта страшная новость. Возможно, он начнет отчаянно массировать свое левое запястье, он всегда это делал, когда был очень взволнован. И, скорее всего, он возненавидит ее за то, что она не смогла сдержать обещание…

От этой мысли Анна вздрогнула и невидяще вгляделась в гобелен, висящий на стене. Людовик ее ненавидит! Да об этом даже подумать страшно. Она все еще внимательно изучала гобелен, как будто хотела сохранить в памяти его мельчайшие детали, как отворилась дверь, и в комнату впорхнула ее ближайшая фрейлина, Дениза де Вернье с потрясающей новостью.

Герцог Орлеанский только что прискакал во дворец. Он намеревается провести здесь несколько дней, он занял гостевые покои, закрепленные за их семьей… он забрызган грязью с головы до ног, в холле он прошел мимо Пьера, даже не заметив его приветствия… Пьер сейчас мрачный играет в карты… а немного спустя герцог, насвистывая, спустился вниз в необычном костюме, наверное это последняя мода из Милана, но откуда бы этот костюм ни привезли, он потрясающий — малиновый бархат… в этом месте он облегает, а от груди спадает почти до середины колен, пояс, то ли темно-зеленый, то ли черный, при этом свете и разобрать-то трудно, в общем, что-то совершенно особенное, никаких украшений, совсем, никакой отделки парчой, ни узоров, ни вышивки, никаких зубцов, которые уже всем надоели, только чудесный алый бархат, облегающий грудь до горла, а вот здесь, прямо на правом плече, огромный золотой дикобраз, нарисован… нарисован густо золотом, потрясающий рисунок, а вместо глаза у него большой бриллиант, а когда герцог идет, то острые иголки, или как они там называются, начинают мерцать и двигаться, так что кажется, будто дикобраз растягивается и медленно семенит… а у герцога усы, которые ему очень идут, и он спрашивал о принцессе Анне, здорова ли она, может ли он надеяться увидеть ее за ужином или позднее на танцах…

Дениза выпалила все это, не переводя дыхания, и замолкла в ожидании вопросов. Но Анна сидела не шелохнувшись, по-прежнему сосредоточив все внимание на гобелене.

Значит, Людовик здесь! Вместо этого трудного письма ей предстоит еще более трудная задача, сказать ему обо всем лично. И этого не избежать. Но не сегодня. Может быть, завтра, когда она лучше все осмыслит и сумеет подготовиться.

Анна отложила перо и отодвинула стул, который противно скрипнул по полированному полу. Избегая любопытных глаз Денизы, она встала. А Дениза была любопытна, и чересчур. Анна никогда ей полностью не доверялась. Из двух случайно оброненных невинных фраз та могла сотворить невесть что, например, чужой роман. Любовные интриги, включая ее собственные, слишком многочисленные, учитывая абсолютное равнодушие ее супруга, были воздухом, которым она дышала. Дениза вмиг сообразила — у ее госпожи с герцогом какие-то трудности. Что-то не так.

— Сожалею, но увидеть его сегодня вечером не смогу, — произнесла Анна, подчеркнуто безразличным тоном. — Мне, конечно, интересно было бы посмотреть на его прекрасный костюм, но в этот вечер я намереваюсь лечь пораньше. Что-то все время болит голова, я даже думаю, не простудилась ли.

Анна отпустила Денизу, хотя та настойчиво предлагала свою помощь, и направилась в спальню.

Позднее, когда уже были погашены свечи и удалились служанки, она встала и начала одеваться вновь. Дойдя до платья, она заколебалась, какое надеть. В самом углу гардероба, тщательно завернутое в ткань, предохраняющую от сырости и пыли, висело ее золотое свадебное платье, великолепное и очень дорогое. Но, несмотря на это, с того самого вечера в Монришаре Анна его ни разу не надевала. Она ненавидела это платье. Сейчас, сама не понимая зачем, она сорвала с него ткань. Она наденет его сегодня вечером, и тогда не надо будет никаких слов. А возможно, слова какие-то и будут произнесены, но их будет мало. Слов будет мало…

— Но ведь это твое свадебное платье, — разочарованно воскликнет Людовик.

А она кивнет и скажет:

— Это потому, что я теперь замужем.

Влезть самой в этот узкий лиф было чрезвычайно трудно, но она с этим как-то справилась. Примерила высокий эннен и отбросила его. Закрепив свои длинные темные волосы бриллиантовыми заколками, она позволила им свободно ниспадать на плечи до самой талии. Нет, так не пойдет. Она убрала их на затылке, соорудив на голове сложную конструкцию. Посмотрела в зеркало и осталась довольна. Именно так, по-новому, она должна сегодня выглядеть. Это делает ее старше и опытнее, как и должна выглядеть замужняя женщина. И никаких украшений. Золота на платье вполне достаточно.

Убедившись, что наряд полностью соответствует той грустной миссии, которая ей предстоит, Анна двинулась по пустынным холлам дворца. Юбки ее громко шуршали в тишине, а молчаливые стражники в коридорах, салютуя ей, поднимали алебарды.

Она прошествовала по широкой лестнице вниз, к салону, где по вечерам собирался весь двор. Музыка и танцы, игры и театральные представления, которые устраивали свои и заезжие комедианты, грубые сценки придворных шутов, шарады и живые картины (в них часто принимали участие и сами придворные) — всего этого там было более чем в избытке. Взрывы смеха, музыка, громкие голоса, звон золотых монет на игральных столах встретили Анну задолго до того, как она достигла двери главного салона. Она степенно вошла, нисколько не волнуясь, чувствуя только какой-то озноб (наверное, от ее золотого одеяния), кивками отвечала на приветствия направо и налево и коротко на вежливые вопросы о здоровье. Наконец, подойдя к карточному столу, она встала за креслом Пьера. Он уже изрядно нагрузился вином и был в большом проигрыше. Осторожно Анна оглянулась вокруг, где-то здесь должен быть Людовик.

Он стоял в противоположном конце салона, вполоборота к ней, и беседовал с Рене де Бурбоном, скорее всего об игре в мяч, ибо о ней только и мог беседовать Рене. Он по-прежнему побеждал всех. Как раз только что он вернулся из поездки в Англию, где игры с мячом тоже очень популярны. Рене был горд тем, что побил тамошних игроков.

Анна рассматривала Людовика, довольная тем, что он ее пока не видит. Усы ему совсем ни к чему — это она решила сразу. Они как-то меняют его лицо, делают его старше… а возможно, они ей не понравились, потому что понравились Денизе. В любом случае, рот у него совсем не такой, что его следует скрывать. Он обязательно должен их сбрить, она скажет ему об этом. Он был не такой загорелый, каким она в последний раз его видела, так ведь они виделись в последний раз в сентябре, в конце лета. Прическа его тоже была сейчас другой — короткие волосы зачесаны назад, открыв почти весь лоб. Похоже, разговор с Рене его не очень занимал. Он рассеянно подавал какие-то реплики, а сам обшаривал глазами салон, наверное разочарованный тем, что ее нет (а она должна была обязательно быть), и встревоженный ее возможной болезнью.

Анна мысленно пожелала, чтобы он повернулся и увидел ее, и в тот же миг это случилось. Он оборвал свою речь на полуслове, извинился перед другом и улыбаясь направился к ней. До этого она все как-то мерзла, а тут ее немедленно бросило в жар, и сердце так гулко забилось… Но осторожность прежде всего. Они галантно приветствовали друг друга. Анна по-прежнему оставалась за креслом Пьера, но повернулась к нему спиной.

Людовик жадно вглядывался в ее лицо. Она немного изменилась, кажется, стала старше (оба они за это время повзрослели), а ведь прошло всего семь месяцев. В детстве он часто дразнил ее, приговаривая, что раз она такая умная, то никогда не будет хороша собой. Она сейчас и не была хороша собой — она была прекрасна. Ее красота была броской, вызывающе соблазнительной, и Людовик в очередной раз проклял короля за то, что тот отнял ее у него.

— Мне не нравятся твои усы, Людовик, — наконец заговорила Анна.

Он громко рассмеялся. Она не очень изменилась, перед ним та же самая дерзкая, упрямая Анна.

— Утром их уже не будет. Или мне вынуть меч и удалить их сейчас же?

— Нет, лучше утром. А вот костюмом твоим я восхищаюсь.

— Благодарю. Мне самому он нравится. Кузен Дюнуа привез мне его из Флоренции.

«В качестве компенсации, — как кисло заметил Дюнуа, — за неутешительный ответ, который он привез от Папы». По пути из Рима Дюнуа остановился во Флоренции, чтобы заказать костюм для Людовика с его личным гербом и дикобразом. Людовик, восхищенный мастерством, с каким был выполнен золотой дикобраз, спросил имя художника. На что Дюнуа беззаботно ответил: «Какой-то Бонничелли или Боттичелли. В общем длинная фамилия вроде этой. За такое маленькое животное он заломил огромную цену. За стену, полностью разрисованную нимфами, он взял с моего приятеля гораздо меньше. Но, во всяком случае, он пообещал, что эта золотая роспись не будет лупиться и не поблекнет». Сказав все это, Дюнуа огорченно пожал своими могучими плечами.

Деньги были потрачены не зря. Алый костюм с золотым дикобразом пользовался большим успехом. Он вправду шел стройной фигуре Людовика.

Людовик, в свою очередь, высказал восхищение платьем Анны, и тут ему вдруг стукнуло в голову, что он его однажды уже где-то видел.

Анна скованно стояла, опершись спиной на спинку кресла Пьера. Тот, пытаясь отыграться, был настолько увлечен, что не обращал на нее никакого внимания. За карточным столом царил деловитый шум.

— Анна, — тихо спросил Людовик, — это то самое платье, что ты надевала в Монришаре?

— Да, — ответила она одними губами.

Он испытующе посмотрел ей в глаза и счастливо улыбнулся. Придвинувшись ближе, Людовик тихо воскликнул, восхитившись ее изобретательностью:

— Ты надела его, чтобы этим сказать кое-что? Этим ты говоришь, что все еще помнишь Монришар?

У нее перехватило дыхание. Ах, вот как он расценил ее наряд! Теперь она поняла, что ее уловка была слишком тонкой и двусмысленной. К своему удивлению, она вдруг услышала свой собственный голос, который против ее воли произнес ложь:

— Да, я все еще помню Монришар!

На следующее утро Людовик поднялся рано в надежде хоть несколько мгновений побыть с Анной. Рывком он распахнул дверь в прихожую, где спал его камердинер Леон, приземистый, некрасивый человечек сорока лет, зато с быстрыми, умелыми руками, и главное, никогда не открывающий рот, пока его не спросили.

— Леон, — громко позвал Людовик, — живо принеси горячей воды и приходи сбрить долой мои усы. Они мне надоели…

Голос Людовика эхом отозвался в пустой комнате. Куда, черт побери, подевался этот человек? Что есть силы Людовик несколько раз дернул шнур звонка. В самом деле, не бриться же самому… Тут в дверь осторожно постучали. Людовик крикнул:

— Войдите!

В дверях появился высокий худой человек с темными грустными глазами и оливковой кожей. Он был одет в ливрею камердинера, а в руках держал кувшин с кипятком.

— Доброе утро, Ваше Высочество, — почтительно произнес он. — Надеюсь, ваш сон был спокойным. Я осмелился войти…

Людовик раздраженно прервал его:

— Где мой человек, Леон Клюэ?

— Я очень сожалею, Ваше Высочество, но он мертв. Я очень, очень сожалею.

— Мертв? — воскликнул ошеломленный Людовик. — Как это мертв? Что случилось?

— Этой ночью в конюшнях слуги играли по-крупному, возникла ссора, и слугу Вашего Высочества закололи кинжалом.

— Но вчера я лег спать очень поздно, и он был здесь!

— Осмелюсь предположить, что он дождался, когда Ваше Высочество заснет, и улизнул в конюшни, — осуждающе проговорил прибывший. — Уже рассвело, когда он умер.

— Где тот, кто его убил? — в гневе произнес Людовик. — Приведи его ко мне.

— Очень сожалею, Ваше Высочество, но он тоже мертв. Они убили друг друга.

— Да, — медленно произнес Людовик, — видимо, восхитительную ночь они провели в конюшнях.

— Вы правы, Ваше Высочество. Чудовищная ночь. Двое других, пытавшихся их разнять, тоже ранены.

— Да, печально, очень печально. И что, ссору затеял Леон?

Это казалось очень странным. Леон был тихий коротышка, и вдруг такой трагический конец. Видимо, в жизни этого человека были такие стороны, которые Людовик просто не видел.

— Трудно сказать, Ваше Высочество. Каждый свидетель рассказывает свою собственную историю.

— Пожалуй, я сам позднее схожу в конюшни и расспрошу о случившемся. Если окажется, что виноват мой человек, что это из-за него ранены те двое, мне надо будет позаботиться о возмещении. Узнай, была ли у Леона семья, я что-то не помню, чтобы он о чем-то подобном упоминал, надо послать им денег, и… надо будет дать тебе на его похороны…

— Вы так щедры, Ваше Высочество, — человек сделал маленький шаг вперед, глядя вниз на кувшин, который он держал в руках. — Могу я прислуживать вам сегодня?

— Если ты умеешь брить.

— О, Ваше Высочество, конечно. Я вполне могу заменить вам Леона, пока Ваше Высочество находится здесь, — увидев, что Людовик одобрительно кивнул, человек прочистил горло и робко произнес: — А если Ваше Высочество останется доволен моей работой, может быть, я смогу занять его место.

Людовику не терпелось расстаться с усами, и он уже уселся в кресло. Здесь, сидя в кресле, он критически оглядел этого человека. Тот выглядел опрятным, до чрезвычайности, его желтоватая, несколько болезненного вида, кожа и длинные волосы до плеч выглядели чистыми и ухоженными. Большие глаза выражали только одно — горячее желание услужить. Говорил он с непринужденным изяществом.

— Как твое имя?

— Поль Каппоретти, Ваше Высочество.

— Итальянец?

— Я родился в Венеции тридцать два года назад, но от французских родителей, и во Франции живу уже много лет.

— И ты что, желаешь уйти с королевской службы и перейти ко мне?

Длинные ресницы Поля дрогнули, казалось, он колебался с ответом.

— Ты можешь говорить свободно, — заверил его Людовик. — Ничто из того, что ты скажешь, не станет достоянием посторонних ушей.

— Вы меня не так поняли, Ваше Высочество. В моем желании оставить здешнюю службу нет никакого предательства. Просто… мне здесь не хотелось бы больше находиться.

Он сказал это как-то просто, без рисовки, так, что Людовик его даже пожалел.

— А что случилось?

Поль на мгновение заколебался, потом вздохнул.

— Ваше Высочество легко может узнать сами, если пожелаете, так что лучше я сам вам все расскажу. Это я во всем виноват. Это была моя ошибка. Речь идет о любовной интриге, тут замешана молодая дама… жена другого камердинера… Поэтому я хотел бы покинуть это место и начать новую жизнь там, где люди меня не знают.

Устыдившись того, что рассказал, он умоляюще посмотрел на Людовика.

— Но, осмелюсь сказать, камердинер я превосходный, опытный цирюльник, я умею читать и писать, ваше платье всегда будет в отличном состоянии.

Он осекся, сам испугавшись своей смелости.

«А почему бы и нет, — подумал Людовик, — мне все равно понадобится кто-то. А этот человек производит впечатление искреннего, ведь он мог выдумать какую-нибудь сказку о своем желании служить благородному дому герцогов Орлеанских, а я бы наверняка ничего и не стал бы о нем разузнавать».

— Ладно, посмотрим, — буркнул Людовик, но и этого было достаточно, чтобы глаза Поля засветились почти что счастьем. — А теперь давай проверим, так ли уж ты хорош, как расхваливал тут себя.

Полчаса спустя, когда Поль покидал его, Людовик имел возможность убедиться, что тот действительно опытный брадобрей и в обращении с одеждой знает толк. Поэтому при расставании Людовик сказал ему, чтобы он готовился к отъезду в Блуа через день-два.

Людовик также вынужден был признать, что Анна была права насчет усов. Они действительно не подходили к его лицу, и сейчас без них он чувствовал себя лучше, легче как-то. Ему не терпелось сказать ей об этом.

Но ее нигде не было: ни в саду, ни в трапезной, ни в лесу. Людовик предположил, что она у короля, и долгое время провел, слоняясь по коридору вблизи королевского кабинета. Но Анна так оттуда и не появилась. Когда же наконец он ее увидел, уже после полудня, она была окружена придворными дамами. Все они дружно вышивали гобелен. Анна довольно долго его вообще не замечала, казалось, что она полностью захвачена работой. Это было довольно странно, ибо, насколько он ее знал, она всегда чуралась работы с иглой. Всякому рукоделию она предпочитала чтение.

Рано или поздно, но они все-таки встретились взглядами, и она подошла к нему. Но тут же одна из ее дам, графиня де Вернье, немедленно присоединилась к ним и, несмотря на все его вежливые намеки, не покидала их до самого конца.

Людовик был весьма разочарован. Он хотел рассказать Анне о том, что Дюнуа побывал в Риме, что он сам собирается туда в начале лета, повидать Папу. Но ничего из этого сообщить не удалось. Дениза напропалую флиртовала с ним и все уговаривала снова надеть вечером красный костюм с золотым дикобразом.

На следующий день повторилось то же самое. Стоило ему приблизиться к Анне, как одна из дам сразу же была готова вмешаться в их разговор. Он понял, что это неспроста, что это все происки короля. Это король приказал постоянно опекать Анну. И выполнялось это так искусно, что сама Анна, по-видимому, ничего не замечала или делала вид. В такой ситуации он ничего не мог поделать, но продолжал надеяться хоть на миг остаться с ней наедине, хоть на один поцелуй.

Дениза с любопытством посматривала на него, гадая, что бы он подумал, узнав, что это все затея Анны. Денизу весьма озадачило, когда Анна попросила ее быть всегда рядом и ни в коем случае не оставлять ее наедине с Людовиком. Видимо, Анна чего-то опасается. Чего? Дениза вопросительно на нее посмотрела, но та не заметила взгляда, и Дениза, пожав своими изящными дерзкими плечиками, повиновалась. Но все это странно, очень странно. Долгое время Анна предписывала не оставлять ее одну с мужем (весьма странная причуда для любой супруги), теперь этот приказ был отменен, но последовал новый: все то же самое, но на этот раз с Людовиком. Странно, но интересно.

Людовик же не находил в этом ничего интересного. Сегодня его последний день в Амбуазе, что же. Вместо того, чтобы где-нибудь в укромном уголке сада держать Анну за ручку, он и мечется по лужайке с мячом. Вместо разговоров о любви и поцелуев, посылает мяч Рене де Бурбону, с трудом заставляя себя сосредоточиться на игре.

Краем глаза ему удавалось иногда увидеть Анну, она сидела среди зрителей. На этом ярком солнце ее лицо казалось бледным, а глаза усталыми. И вообще, похоже, она похудела, ее маленький острый подбородок сейчас выглядел еще более острым. Следила она только за ним. Она не поворачивала головы, как это делали остальные зрители, она не сводила с него глаз.

Его внимание раздваивалось, и уж тем более он не мог осознать, как великолепно он сейчас смотрелся, как превосходно играл. Многие годы он мечтал выиграть у Рене, месяцами тренировался, часами массировал сломанную кисть, чтобы, если надо, он мог играть и левой.

Игра продолжалась. Ловкие броски то и дело сопровождались приветственными криками. Те, кто поставили на Рене (а их было большинство), поняли, что проигрывают. Наконец игра закончилась, Рене упал на спину и со смехом заявил, что все — он уже стар, чтобы в свои двадцать семь играть в эту игру.

Людовик принимал поздравления, а сам думал лишь об одном, как бы поскорее присоединиться к Анне, потому что увидел, как она направилась к замку, а Дениза в это время была очень занята — утешала Рене поцелуями. Пробормотав что-то насчет того, что он очень устал и ему надо переодеться, а то простудится, Людовик припустил по парковой дорожке следом за Анной.

Забежав за угол, он обнаружил, что она не одна, рядом с ней был ее брат Карл. Но это не так уж плохо, мальчику только семь, он ничего не поймет из их разговора.

— Анна! — закричал Людовик.

Она остановилась и повернула голову. В ее белом платье отражалось солнце, а в руке она держала несколько тюльпанов. Их чистые тона, красный и пурпурный, были пряной приправой ее красоте. У Людовика перехватило дыхание, сейчас им владело только одно желание — приблизиться и взять ее на руки.

Анне тоже хотелось, чтобы он ее поцеловал, но рядом был Карл, а кроме того, люди могут увидеть. Сразу же доложат королю, и тот придет в бешенство. Она мысленно очертила около себя круг, заклиная Людовика не входить в него. Он посмотрел ей в глаза, перевел взгляд на губы, которых не мог сейчас коснуться, и острая тоска неутоленного желания охватила его. Он даже на секунду разозлился на эту ее вечную осторожность. Ну и что? Что случится? Война, что ли, разразится, если он ее всего один раз поцелует? Ну поговорят немного, ну, возможно, будет скандал, но что это все по сравнению с блаженством?

Анна понимала, что молчать долго нельзя. Карл смотрит непонимающими глазами, и вообще… Она улыбнулась Людовику, взглядом умоляя поверить, что остановила его вовсе не из нежелания.

Людовик, ты играл просто восхитительно. Я горжусь тобой! Карл охрип, выкрикивая твое имя.

Мальчик радостно закивал своей большой головой, и они медленно двинулись к замку. Ребенок шагал между ними и был вне себя от счастья. Еще бы, с ним, как со взрослым, разговаривает его знаменитый кузен, которого он звал «дядей». Он засыпал Людовика вопросами об охоте, войне. Тот серьезно ему отвечал, обмениваясь с Анной взглядами поверх его головы. На уме у Людовика было только одно, как бы избавиться от мальчика, когда они войдут в замок.

Анна знала, о чем он думает, и это ее пугало. Он снова начнет говорить о планах на будущее, и она будет вынуждена опять лгать, или ей придется признаться ему во лжи. И то, и другое было противно для нее.

Но когда они подошли к дворцовой лестнице, их нагнал запыхавшийся стражник с посланием от короля. У Его Величества к герцогу Орлеанскому неотложное дело. Его Высочеству в течение часа следует лично прибыть в кабинет Его Величества и быть готовым к путешествию. Это очень важно.

Людовик мрачно выслушал сообщение, и стражник с поклоном удалился, оставив Анну и Людовика удивленно глядеть друг на друга.

— Что он на этот раз замышляет? — задумчиво произнес Людовик.

— Не знаю, Людовик. Но ты должен ему повиноваться. Обещай мне, что будешь.

Людовик грустно пожал плечами.

— Ничего другого мне сейчас не остается. Но очень скоро все изменится. Потерпи немного, Анна, прояви твердость.

— Нам не следует стоять здесь на виду, — поспешила сказать Анна. — К тому ж если ты опоздаешь, то этим разозлишь его.

Она начала быстро подниматься по лестнице, он последовал за ней.

— Я буду писать тебе. Часто.

Увидев, что она печально покачала головой, он спросил:

— Почему?

— Все твои письма он прочтет гораздо раньше, чем я. Людовик, я думаю, для нас лучше не писать друг другу. Это только вызовет у него ненужные подозрения. Ты сам не понимаешь, как опасен этот твой план. Если ты зайдешь с ним слишком далеко, он обвинит тебя в измене и может сделать с тобой все самое ужасное. Не разумнее ли забыть об этом нереальном плане.

Ошеломленной Людовик окаменел на мгновение, а затем рассмеялся.

— Ничего невозможного в этом плане нет. Просто нам следует проявить терпение и твердость. Если ты этого не хочешь, я не буду тебе писать, я буду осторожен, и я обещаю — это не протянется долго. А пока до свидания, Анна. Будем вместе ждать заветного дня.

В два прыжка он оказался внизу лестницы и, повернувшись к ней, помахал рукой.

— Помни Монришар!

В том, как он на нее смотрел, сомнения не было, только радостная уверенность.

— Буду, — ответила она.

В королевском кабинете герцог Орлеанский появился вовремя, полностью готовый к дальней поездке. Король коротко приветствовал его и тут же перешел к делу, как будто боялся потерять хотя бы минуту.

— Ты должен немедленно выехать из Амбуаза и доставить моей дочери Жанне, в Линьер, срочное послание. Затем ты можешь возвратиться к себе домой, где, по-видимому, тебе захочется передохнуть некоторое время. В Амбуазе не появляйся до тех пор, пока я сам не пошлю за тобой!

— А что это за срочное послание, Ваше Величество? — угрюмо спросил Людовик.

Король вдруг перестал спешить. Лениво откинувшись на спинку кресла и задумчиво почесывая нос, он принялся внимательно изучать потолок.

— Я как раз сейчас обдумываю его содержание.

Все члены Людовика сковала холодная ненависть, но, не подавая вида (не хватало еще доставлять удовольствие этому негодяю), он беззаботно произнес:

— Кажется, я догадываюсь, о чем это послание.

— Вот как? И что же это, по-твоему?

— Скорее всего вы советуете вашей дочери молиться о душе вашей. Ведь ее заступничество перед Богом для вас очень важно. Она должна молиться о вашем здоровье, его состояние, по-видимому, сейчас критическое, раз моя поездка оказалась столь спешной. Обещаю вам, я буду скакать так быстро, как только могу, и постараюсь прибыть туда вовремя.

Король посинел от злости. Он умирал и знал об этом. Смерти он боялся главным образом потому, что не сомневался, что попадет в ад. Сейчас Людовик задел две его самые болезненные точки.

Король поднялся и направился к двери. Он ничего не мог придумать, что бы такое сказать, желание позабавиться улетучилось.

— Передай принцессе Жанне… я имею в виду твою супругу… значит, скажи герцогине Орлеанской, что я думаю о ней и надеюсь, что здоровье ее в порядке… и… — он заколебался — Людовик оказался прав (хотя и издевался над ним), Жанна, добрая, набожная девочка, ее заступничество может помочь, когда он предстанет перед Господом, и Он будет решать, куда ему идти, в рай или ад. — И… скажи ей, чтобы она молилась обо мне.

Людовик подъезжал к замку Линьер, старинной мрачной каменной громаде. «Как, однако, все странно совпадает, — с горечью подумал он, — эта уродливая бугристая крепость, и в ней обитает безобразная дочь короля».

Без малого пять сотен лет назад построен был этот замок, когда основным назначением такого рода сооружений было выдерживать длительную осаду неприятельского войска. Каждый камень здесь вопил о неуязвимости. Высокие глухие стены, утыканные поверху острыми камнями и железными пиками, так чтобы через них не мог перелезть враг, узкие щели окон, они были вовсе не для воздуха и света, главное, чтобы они были достаточно широкими, чтобы можно было пускать на головы атакующих град стрел, лить кипяток, швырять тяжелые камни и горящие факелы.

«Ну и жестокие же были времена, — подумал Людовик, — когда воинственные бароны разъезжали по стране и кормились тем, что грабили каждый город, каждый замок, который им удавалось взять. Все люди были тогда друг другу враги. Не то что в нынешнее время, когда война ведется строго по правилам, и эти правила вполне пристойные. Можно путешествовать только с дюжиной охраны и чувствовать себя при этом в безопасности, правда, — тут Людовик грустно улыбнулся про себя, — и сейчас напасть на тебя может всякий, кому не лень».

Свите он приказал остановиться у ворот, а сам поехал вперед. Огромные ворота замка были открыты, их охранял только один стражник. Увидев, кто перед ним, он отвесил глубокий поклон. Соревнуясь между собой за привилегию помочь ему сойти с коня, к Людовику со всех сторон поспешили слуги. Он швырнул им горсть монет, но остался в седле.

— Я привез послание короля его дочери, принцессе Жанне. Она здесь? — обратился он к стражнику.

Тот в замешательстве кивнул и направился к дому, чтобы сообщить хозяину, графу де Линьеру, что во дворе замка находится герцог Орлеанский, но по какой-то причине не желает войти в дом, и даже сойти с коня.

Людовик остановил его.

— У меня очень важное, чрезвычайное поручение короля, — громко объявил он, надеясь, что каждое его слово передадут королю. — Поэтому я не могу дожидаться хозяина. Нет времени. Быстро ответь мне, принцесса Жанна здесь?

Стражник испуганно кивнул головой.

— В таком случае, ты передашь ей срочное послание ее отца.

Людовик говорил преувеличенно серьезно и торжественно. Сгрудившиеся неподалеку слуги и стража напряженно слушали. Что случилось? Началась война? Умирает король или его сын?

— Передай, что король думает о ней и желает ей доброго здоровья, а также передай, пусть она молится о нем.

Стражник молча выжидал. Разумеется, это только обычное приветствие, сейчас он подойдет к важному сообщению. Но герцог Орлеанский уже поворачивал коня.

— Ваше Высочество, и это все?

— Да, это все, — резко бросил Людовик, обернувшись. — Передай это принцессе без промедления и передай также, что важность и неотложность поручения вынуждает меня очень торопиться, поэтому я не сообщаю его лично, о чем сожалею.

Сказав это, он пришпорил своего коня и подчеркнуто медленным шагом пересек двор по направлению к воротам. Он подъехал к своей свите, и они вместе продолжили путь, скрипя седлами, а неспешный цокот лошадиных копыт гулко отдавался в тишине двора.

Людовик ехал и улыбался. Ему представлялось лицо короля, когда тому доложат, как герцог доставил его послание. Людовик прекрасно понимал, что никакого послания и в помине не было, был только предлог, чтобы заставить его нанести визит Жанне — первый шаг (а можно не сомневаться, что за ним последуют и другие), чтобы вынудить Людовика принять Жанну как жену, чтобы в конце концов заставить его перевезти ее в Блуа.

Ну что ж, теперь король увидит, какие у него в этом деле шансы на будущее.

Людовик принялся весело насвистывать. Не так уж все и плохо. Вон какой выдался солнечный апрельский денек. Ну хорошо, отправили его со двора, не позволили ему увидеться с Анной наедине, но все же Людовик смог закрепить в ней уверенность в правильности выбранного пути. Ее брак с Пьером остается формальным — это раз. Во-вторых, он показал королю, по какой дорожке он собирается идти — и своими письмами Папе, и этим дерзким визитом в Линьер. Он пойдет по этой дорожке до конца, а в конце его ждет Анна, стоящая у алтаря в Монришаре, и на ней будет то же самое подвенечное платье. То есть этим она скажет, что с самого начала оно предназначалось для Людовика, что ни о ком другом она никогда и не мечтала.

Как только Линьер скрылся из виду, Людовик пришпорил коня. Домой, скорее домой.

Орлеанскому дому удалось как-то поправить свое финансовое положение, и это с помощью Марии-Луизы, ее неиспользованного приданого. Во всяком случае, много земли продавать не пришлось.

Жила она, как в тумане. Пьер женился, а значит, жизнь кончилась. Это она понимала, но как-то вяло, незаинтересованно. Пыталась его забыть поначалу, но, просыпаясь по утрам, не могла найти в себе ни малейшего желания подниматься с постели. Занимавшийся день представлялся ей сплошным грязно-серым пятном. Никто ей не был нужен, и никому она не нужна. Ну сколько можно было вести такую лишенную всякого смысла жизнь.

И вот, в мае она сложила все свое приданое в огромный сундук, а сама отправилась пешком в Фуальский монастырь, где, надев рясу послушницы, начала готовиться к пострижению.

Мария все это время наблюдала за дочерью и вначале пыталась отговорить ее от этого шага, но, будучи сама глубоко религиозной, в конце концов одобрила выбор Марии-Луизы. В служении Господу тоже можно обрести свое счастье.

Уход Марии-Луизы знаменовал собой некую завершенность. Хотя никому от этого легче не стало. И еще она оставила им все свои деньги, что были отложены для приданого. Теперь можно было раздать самые необходимые долги. Денег было не так уж много, роскошествовать они по-прежнему позволить себе не могли, но, поскольку Людовик осознал необходимость экономии, жизнь их была вполне сносной.

В апреле Людовик задумал посетить Рим вместе с Дюнуа. Эжен де Ангулем обещал присоединиться к ним, если те согласятся подождать его до середины мая. У Эжена были свои причины для встречи с Папой, он хотел расторгнуть помолвку с инфантой Луизой Савойской. Правда, на успех он рассчитывал мало, не то что Людовик.

Теперь эта троица часто собиралась за столом, склонившись над картой. Они горячо спорили, обсуждая грядущее путешествие. Дюнуа уже был в Риме и со знанием дела мог говорить, по какой дороге безопаснее всего ехать и где лучше гостиницы. В Риме их уже ждал получивший там приход Жорж де Амбуаз. Всего набиралось двенадцать человек: их трое, еще трое наиболее надежных камердинеров, три человека охраны и три конюха с запасными лошадьми.

От своего нового камердинера, Поля Каппоретти, Людовик в восторге не был, хотя лучшего слуги у него никогда не было. Но, находясь с ним в одной комнате, Людовик все время чувствовал его присутствие. Куда бы он ни повернул голову, его взгляд неизменно наталкивался на грустные глаза слуги.

И, самое главное, этот человек много говорил, даже слишком. Главной темой его разговоров были женщины. О чем бы ни шла речь, касалось ли это костюма, который наденет Людовик, или его прически, не важно — все в конце концов сводилось к женщинам. И не то чтобы женщины Людовика совсем не интересовали, этого сказать было нельзя. Как раз наоборот. И поговорить о них он был не прочь, например, с Дюнуа, Эженом и даже с Жоржем, хотя священник Жорж не мог похвастаться обилием опыта. Но то, как говорил об этом Поль, почему-то было Людовику неприятно. Это даже было трудно объяснить, ведь Поль никогда не использовал грубых выражений и не вдавался в интимные подробности, но его тихий, вкрадчивый, какой-то маслянистый голос всегда создавал невероятно вязкую чувственную атмосферу. Рассказ его развивался в соответствии с правилами классической драматургии — вначале завязка, затем развитие сюжета и наконец в кульминационный момент он всегда делал паузу, давая время разыграться воображению Людовика.

Тот слушал его, испытывая какое-то странное беспокойство, но эти рассказы помимо воли захватывали его, видимо, потому, что он был молод, имел горячую кровь, а на дворе благоухала весна.

Поль, похоже, считал, что жизнь Людовика тоже изобилует любовными приключениями. Во всяком случае, он всегда намекал на это. Подавая Людовику камзол или расправляя складки на рукавах его костюма, он никогда не забывал вздохнуть по поводу того, как счастлива будет та дама, которая проведет эту ночь в объятиях герцога Орлеанского. Когда же Людовик смеясь говорил, что сейчас у него таких счастливых дам вроде нет, Поль улыбался, но с легким скептицизмом в глазах. Эта твердая вера слуги в его несуществующие любовные приключения одновременно раздражала и льстила Людовику, ибо всякому мужчине приятно считаться опытным на любовном поприще.

Хотя Людовик и был женат, но хранить верность супруге вовсе не намеревался, даже если бы это действительно была его жена. Изменить Жанне (если представится такая возможность) — что же здесь плохого. А возможности у герцога были, и немалые. С ним флиртовали красивые дамы из свиты королевы, открыто намекая на более интимное продолжение флирта. Дома тоже в окружении его матери было немало привлекательных молодых женщин, их взгляды, когда они смотрели на Людовика, говорили о многом. Но, как бы соблазнительны они ни были, связываться с какой-либо из придворных дам Людовик опасался. Это было слишком близко к Анне, она могла узнать. Людовик не хотел, чтобы она страдала. Кроме того, подобная связь могла осложнить его развод. Не лучше ли удовлетворять свои потребности с миловидными девушками в гостиницах, они готовы ко всем услугам, или с сочными городскими дамами. Их можно щедро одарить и быстро забыть. Никаких сложностей.

Но даже и такие необязательные любовные интрижки (если их можно так назвать) в практике Людовика были нечастыми. Он желал, желал постоянно. Но желал только Анну, ее одну. С трудом склонялся он к замене ее какой-либо другой женщиной. Поэтому ему до смерти надоело слушать бесконечные истории Поля. Про себя он уже решил, что в Италию он его с собой не возьмет, найдет какой-нибудь предлог. Но все решилось гораздо раньше, когда камердинер однажды утром зашел слишком далеко в своих словах.

Он ловко брил Людовика длинной обоюдоострой сверкающей бритвой из испанской стали. При каждом движении его руки под хлопьями белоснежной пены появлялась дорожка смуглой кожи, похожая на тропинку, протоптанную в снегу. Людовик сидел, откинувшись на спинку кресла, и старался не слушать. Он благодарил Бога за то, что через несколько недель избавится от этого типа. Сегодня он собирался поговорить с Гревином, ведающим всеми слугами в замке, чтобы тот подобрал ему подходящего слугу для поездки на юг. Трудно было с этим Полем. С одной стороны, он хорош по многим причинам, но с другой стороны, терпеть его рядом сил уже не было. Даже когда он не работал языком, говорили его коричневые бархатные глаза. Гревин пристроит к нему кого-нибудь, например, старика д’Арманьяка. Тот глухой, и ему будет все равно.

Как Людовик ни старался, но все же начал слушать голос Поля. Молчание Людовика тот принял за интерес к своему рассказу и начал расписывать подробности своей удивительной связи с одной некрасивой горбатой девицей.

— Она выглядела, прошу прощения Вашего Высочества, ну прямо вылитая принцесса Жанна. Но все ее физические недостатки компенсировались невероятной страстностью…

Не помня себя, Людовик вскочил на ноги и вырвал бритву из рук камердинера.

— Вон! Вон отсюда! — дико заорал он на испуганного человечка. — Вон отсюда, и чтобы я тебя больше здесь не видел!

— Но, Ваше Высочество…

Не в силах находиться в одной комнате с этим человеком Людовик выскочил в прихожую и с треском распахнул дверь. Поль на коленях пополз за ним.

— Ваше Высочество, простите меня! Я был глуп, я не понял, как я вас обидел, простите меня!

Губами он коснулся сапога Людовика, но тот отдернул ногу, едва сдерживаясь, чтобы не ударить распростертого перед ним человека. Если бы он не брезговал к нему прикоснуться, то непременно бы ударил. В руке Людовик все еще сжимал бритву, и его снедало горячее желание полоснуть ею по горлу этого мерзкого венецианца, чтобы избавить мир от подлого шпиона, подосланного королем. Этот негодяй пытался настроить его таким гнусным образом, чтобы мысль о выполнении супружеских обязанностей по отношению к Жанне у него вызывала не рвотные позывы, а воспринималась как новый поворот в его любовных познаниях.

Поль прочел эту мысль на лице Людовика и на четвереньках проворно пополз к двери.

— Вон из этого дома! — кричал Людовик ему вслед. — И чтобы я никогда больше не видел твоей мерзкой рожи!

Людовик стоял у двери, его всего трясло. Он вспомнил то утро, когда в его комнату вошел Поль, заменив Леона. Ну конечно же, король воспользовался смертью Леона, чтобы внедрить своего шпиона к Людовику… а может быть, Леона убили, чтобы создать такую возможность? Людовик вспомнил маленькую часовню, где на мраморной скамье лежало тело Леона. Он тогда молчал, как и вообще при жизни. Две смертельные ножевые раны зияли в его боку. И у того, другого человека в боку были такие же две раны. Ни один из конюхов ничего определенного рассказать не мог. Они услышали чьи-то крики, шум, возню. Вбежав в конюшню, увидели два истекающих кровью сплетенных, уже мертвых тела. Считается, что они убили друг друга, но Людовик чувствовал, что здесь что-то не так. Скорее всего, эти два ни в чем не повинных человека должны были умереть, чтобы король мог послать Поля. Сейчас уже ничего не докажешь и разузнать тоже ничего нового не разузнаешь. Слишком поздно. Но скорбеть о смерти этих людей, прогнать прочь мерзавца Поля и еще больше (казалось бы, куда уж больше) возненавидеть короля — это сейчас еще пока возможно.

Теперь надо искать нового камердинера и как-то закончить бритье. Тут в коридоре появился слуга в ливрее камердинера. В руках он держал мужской плащ и направлялся к апартаментам монсеньора Бове.

— Эй, ты! — крикнул Людовик. — Поди сюда!

Слуга вздрогнул и поспешил к нему. Когда он подошел ближе, гнев Людовика сразу же пропал, и он улыбнулся. Слуга оказался молодым человеком с необыкновенно смешным лицом. Такого и в природе-то не бывает. То было лицо какого-то милого лесного зверька, например, доброй веселой белочки, с такими же высокими круглыми щечками (за ними угадывались защечные мешки) и маленькими блестящими серыми глазками. В их уголках уже прорезались маленькие смешливые лучики. А может быть, это кролик? Сходство с ним подтверждали два передних зуба — большие, белые, квадратные, с небольшим просветом между ними. Они частично прикрывали его слегка вывернутую нижнюю губу. Этот человек принадлежал к таком типу людей, которые никогда не загорают, а сразу сгорают. Кожа его была вся красная, в лопнувших пузырях. Копна густых волос неопределенного цвета — смесь красного с оранжевым — подстрижена «под горшок». Он был худ и невысок. Ливрея, похоже, шилась на его папашу, она висела на нем, как на огородном пугале. Он стоял перед Людовиком и поедал его глазами. Тот сделал ему знак войти и прикрыл дверь.

— Как твое имя?

Молодой человек приосанился и отчетливо произнес:

— Максимилиан Арман Эдуард Мария Поклен, Ваше Высочество.

— А Макс Поклен будет достаточно? — улыбнулся Людовик.

— Да, Ваше Высочество, Макс Поклен.

«Как угодно меня назовите, и это будет мое имя», — говорили его глаза.

— Ты камердинер монсеньора Бове? Он ждет тебя сейчас?

— О, нет, Ваше Высочество. Я просто нес ему его плащ, он забыл его в нижнем холле.

— А чей же ты слуга?

— Ничей, Ваше Высочество. То есть того, кто во мне в данный момент нуждается, Ваше Высочество.

В семье герцогов Орлеанских каждый имел своего камердинера, но держали еще дополнительных слуг, на случай болезни основного слуги или для обслуживания гостей. Макс Поклен, по-видимому, был из таких.

— Я могу быть вам чем-нибудь полезен, Ваше Высочество? — с надеждой в голосе спросил Макс.

— Возможно, — ответил Людовик, задумчиво его разглядывая.

— Надеюсь, ты хороший слуга?

— О, да, Ваше Высочество.

— А как насчет бритья?

— Я отличный брадобрей.

— И ты, конечно, честен и трудолюбив?

— О, да, Ваше Высочество.

Макс отвечал проворно, не дожидаясь даже конца вопроса.

— Ты пьешь?

— О, да… о, нет, Ваше Высочество. Только немного, стаканчик вина.

— Умеешь читать, писать?

— Да, Ваше Высочество, — ответил Макс, не поколебавшись ни секунды.

— Готов ли ты к путешествиям?

— Конечно, Ваше Высочество, — ответил он таким тоном, как будто путешествия были для него обычным делом, хотя он родился в городке рядом с Блуа и самый дальний поход, какой он совершал в своей жизни, — это прогулка из дома к замку.

— Хотел бы ты поехать в Италию моим камердинером?

— О, Ваше Высочество! — окончание фразы Макс в экстазе проглотил, показав все свои квадратные белые зубы с небольшой расщелиной между ними.

Эта улыбка и вовсе настроила Людовика на веселый лад. Какой освежающий контраст после Поля.

— Привязывает ли тебя что-нибудь к дому? Жена, дети?

— О, нет, Ваше Высочество! — в ужасе воскликнул Макс.

— Мы уедем отсюда на год, а может, и больше, — предупредил Людовик.

— Да, да, Ваше Высочество, конечно, — глаза Макса прямо умоляли, вопили, что провести год в Италии с Людовиком — это именно то, о чем он мечтал всю жизнь.

— Ладно… — Людовик направился в спальню и уселся в кресло для бритья. — Если ты подойдешь мне, — а я думаю, слуга ты хороший, иначе Гревин тебя бы не стал здесь держать, — словом, через месяц мы отправляемся.

Макс начал истово намыливать его щеки, а Людовик принюхался, почуяв знакомый тяжелый запах лошадиного пота.

— Макс Поклен! — резко произнес Людовик, выпрямившись в кресле.

— Да, Ваше Высочество?

— Ты конюх, не так ли?

Макс поколебался мгновение и затем произнес со вздохом:

— Да, Ваше Высочество.

— И ты лжец, не так ли?

— Да, Ваше Высочество, — с неохотой признался Макс.

— А что это у тебя за ливрея?

— Я одолжил ее у Анри Дюваля, Ваше Высочество.

— Ты понимаешь, что я должен сейчас сделать?

— Да, Ваше Высочество. Вы прикажете выпороть меня, а затем прогоните прочь.

— Но ведь ты знаешь, что я этого не сделаю? И перестань повторять за каждым словом Ваше Высочество. Отвечай, только честно. Зачем ты надел ливрею камердинера?

— Потому что она мне нравится, — медленно произнес Макс. — Это самый лучший… (он чуть не сказал прекрасный) костюм, какой я только в жизни видел. Мне так хотелось его когда-нибудь надеть, но я знал — никогда не бывать этому, нет у меня нужных навыков, умения, чтобы служить камердинером. Но мне так хотелось его примерить, ничего я не мог с собой поделать.

А все-таки он в нем смотрелся, в этом камзоле цвета розового вина, отделанном серебром с орлеанской символикой. Теперь, когда его уличили во лжи, он будет счастлив, если ему позволят носить ливрею конюха, да и не ливрея это вовсе, а так, жалкое одеяние простака.

Макс положил бритву и дрожащими пальцами осторожно начал развязывать на своей груди салфетку, которую он тщательно повязал, чтобы предохранить ливрею Анри.

— Я приношу свои извинения, Ваше Высочество.

Людовик смотрел на него со смешанным чувством. Ему, с пеленок живущему в роскоши, трудно было понять человека, пределом мечтаний которого было стать камердинером. Но Людовик не был лишен живого воображения, унаследованного им от поэта-отца, и попробовал представить жизнь Макса.

Отца он, конечно, не знал. В три года мать бросила его, и он жил, как бездомный пес, питаясь подаянием. До шести лет обитал в монастырском приюте для сирот, а там начал работать. Первым его занятием было чистить рыбу на рынке. Затем менее грязная работа в пекарне, присматривать за очагом, потом дубильщик кож, пахарь в поле, только за пищу и кров, а зимой, страдая от голода и холода, он искал работу в городе.

Он уже работал в городских конюшнях, ухаживая за лошадьми, когда познакомился со своим кумиром, Анри Дювалем, камердинером графа Висконти в замке герцогов Орлеанских. Анри привлекло лицо Макса, его добрый нрав, и он сказал ему, что, если тот желает, пусть приходит к главному конюху замка, Анри замолвит за него словечко. С замирающим сердцем явился туда Макс, ему было тогда семнадцать (сейчас ему лет двадцать — двадцать один, — подумал Людовик). Три года он работает конюхом, а когда исполнится пять, получит повышение, станет старшим конюхом. Но, проведи он в Блуа хоть всю жизнь, никогда ему не стать камердинером, потому что это требует качеств, которых у него никогда не было и не будет. Иногда он надевал чужую ливрею и прохаживался по нижним коридорам, там, где острые глаза Гревина не могли его заметить. Он воображал себя лакеем и был счастлив.

И вот сейчас он будет лишен даже счастья быть орлеанским конюхом.

— Если тебе так нравится ливрея, — неожиданно для себя произнес Людовик, — закажи по своему размеру, только предупреди портного, чтобы он поспел вовремя. Через две недели мы отбываем в Италию.

Макс застыл с полуоткрытым ртом, вытаращив свои блестящие кроличьи глазки.

— И перестань наконец повторять, как попугай, Ваше Высочество, Ваше Высочество. Лучше смой пену с моего лица, пока оно не ссохлось и не превратилось в барабан.

Переведя взгляд на бритву в руках Макса, Людовик добавил:

— И, ради Бога, помни, что я не лошадь.

И вот уже Людовик, побритый и без видимых порезов на лице, направился в резиденцию Гревина сказать, что нанял нового камердинера, которого, однако, необходимо быстро натаскать и заказать новую ливрею. Он представил, как вытянется лицо Гревина, когда тот узнает, кто этот новый камердинер.

Но прежде Гревина он встретил де Морнака, который как раз направлялся к Людовику.

— Я намеревался вам сказать, — начал де Морнак, — что, если вы не будете возражать, я возьму Поля Каппоретти к себе камердинером и секретарем. Он сказал, что вы его прогнали.

Людовик покраснел.

— Он сказал почему?

— Он рассказал очень печальную историю о том, что вы его невзлюбили. Я вас понимаю, мне он тоже не нравится, но, — тут де Морнак пожал своими широкими плечами, — он грамотный и очень ловкий. Именно такой камердинер мне и нужен.

— Я не желал бы жить с ним под одной крышей.

— Но почему?

— Ну, во-первых, он омерзителен, а во-вторых, он шпион короля.

— Что вы говорите! — воскликнул де Морнак. — И когда же вы это обнаружили?

— Сегодня, хотя мог бы догадаться об этом и раньше.

— Да, мне это тоже пришло в голову, когда вы привезли его с собой из Амбуаза.

— Я подозреваю, что Леона убили, чтобы Поль мог занять его место.

— Это вполне вероятно, — грустно заметил де Морнак. — А он знает о том, что раскрыт?

— Нет. Да это и не важно. Я не желаю его здесь видеть.

— Но, — медленно произнес де Морнак, — король непременно внедрит в наш дом еще одного своего человека. Так не лучше ли оставить этого. Мы хотя бы знаем, кто он такой?

В восторг от этой идеи Людовик не пришел, хотя был вынужден согласиться, что это разумно.

Де Морнак кивнул и добавил с мрачной улыбкой:

— Я заставлю его работать день и ночь, а самое главное, забуду платить ему жалование. Пусть платит король.

Людовик согласно кивнул, и было решено — Поль остается, хотя у Людовика осталось чувство, что этот королевский прихвостень еще доставит им хлопот.

По замку давно уже ходили слухи о де Морнаке и госпоже. Естественно, рано или поздно они достигли ушей Марии. Это подвигло ее поторопить событие, которое все равно она считала неизбежным. Мария-Луиза покинула дом, Людовик стал взрослым, и у него свои дела, он стал все реже и реже бывать дома. Мария была одинока. Однажды ночью в своей спальне, где она предавалась любви с де Морнаком (а они занимались этим так часто, как только могли), Мария сказала ему об этом.

— Ален, я считаю, мы поступаем глупо, что до сих пор не поженились. Сколько вот таких счастливых ночей мы с тобой пропустили.

— Не так уж и много. Да и потом, какая разница обвенчал нас священник или нет.

— Но с каждым днем становится все опаснее. В доме много гостей, Людовик уже вырос, с ним здесь его друзья. Подумай только, что произойдет, если Людовик увидит, как ты ночью выходишь из моей спальни. У меня сердце останавливается от одной мысли об этом.

Де Морнак улыбнулся в темноте.

— Скорее всего он устроит грандиозный скандал и будет пытаться меня убить. Правда, счастливее от этого никто не станет.

Мария продолжила очень серьезно:

— Ему приходилось выслушивать так много сплетен обо мне. Если он увидит тебя, то поверит, что это правда.

— Да, в это будет трудно не поверить, — заметил де Морнак, все шире улыбаясь.

— А что говорят слуги, можно только догадываться.

— Вот уж в этом я не сомневаюсь.

— Ну вот я и говорю, самое лучшее для нас — это пожениться. Мне кажется, вместе мы будем счастливы.

Де Морнака всегда забавляла эта ее милая серьезность. Боже, как это мило, они живут уже восемь лет фактически как муж и жена, и она считает, что, если их союз будет освящен сейчас церковью, они сразу станут счастливее.

— Я тоже считаю, что мы могли бы быть счастливее, — тихо ответил он, и в его голосе чувствовалась легкая ирония, — но думаю, это не то счастье, за которое следует бороться. Подумай только, какая пища для сплетен, как будет доволен король, который поощрял все эти позорные слухи о тебе.

— Но почему? Если мы поженимся, наоборот, слухи прекратятся.

— Нет, дорогая. Это только подтвердит, что то, о чем они так давно твердили, правда. Что мы много лет были любовниками, что Людовик мой сын.

— Как это может подтвердиться, если это ложь?

Де Морнак был сейчас доволен темнотой. Мария обиделась бы, увидев, что он улыбается.

— Не такая уж это ложь. Кое-что правда. Ведь мы и сами не знаем, когда это точно началось. Мария, — де Морнак заговорил более серьезно, — подумай в конце концов о Людовике.

Но Мария знала одно — Ален до конца дней должен быть рядом с ней, и разумеется, с одобрения церкви. И еще она боялась, что он ее оставит. Она чувствовала, что его интерес к ней слабеет, не то что прежде. В последние годы она растеряла многое из своей былой красоты, да и была уже далеко не молода. Тут сказалось все — и страсть, которой она никогда не знала с Карлом, и боязнь быть разоблаченной, и постоянный разлад с собой, и тревога за детей, — в общем, все это и многое другое наложило на ее красоту свою тяжелую лапу. Напряженно вглядывалась она в зеркало, пытаясь разглядеть то, что однажды де Морнак назвал «примулой, поднявшейся среди сугробов». Да, она боялась. Боялась того дня, когда навеки его потеряет, и надеялась удержать его рядом с собой с помощью брака. Поэтому никакие аргументы на нее не действовали, ничего она не хотела слушать. В его голосе она замечала только нотки нежелания.

— Так ты что, не хочешь на мне жениться? — резко спросила она.

— Конечно, хочу. Я уже давно твержу тебе одно и то же — если бы ситуация была иной, нам непременно следовало бы пожениться. Больше всего меня заботит твоя репутация, чтобы тебе было хорошо.

И тут Мария ответила. Это был ответ герцогини Орлеанской, когда она не духе. Тон был строгий и властный, каким прежде она никогда говорить с ним не осмеливалась.

— А мне кажется, я могу себе позволить самой судить, что для меня хорошо, а что плохо. Я считаю, что мы должны пожениться!

Де Морнак пожал плечами. Жениться так жениться. Брак с Марией, конечно, даст ему ряд преимуществ — обеспеченное будущее и существенно лучшее настоящее. Его увлечение Марией было и сильнее и дольше, чем все то, что он прежде испытывал к любой другой женщине, да и годы тоже для него не стояли на месте. Порой, вышагивая под утро по темным холодным переходам замка, он вздыхал о тепле и удобстве жизни в браке. Разве это не удовольствие — засыпать и просыпаться в одной и той же постели. В этом деле ему всегда что-то мешало. Чаще всего мужья. Вспоминая то множество постелей, какое он посетил, де Морнак улыбался. Может быть, жизнь добропорядочного супруга будет для него и легче, и лучше, чем он думает.

— Ты любишь меня? — спросила Мария. — Ты любишь меня так же, как прежде?

Этот вопрос она задавала столь часто, что это у них превратилось в своего рода игру. Ответ был известен заранее.

Де Морнак знал, как воспримет Людовик известие о помолвке матери, и поэтому настаивал, чтобы Мария разрешила ему самому поговорить с ее сыном. Он понимал, что Людовик более спокойно примет такое объяснение, что, мол, годы идут и его мать нуждается в друге и советнике, чтобы он был рядом. Это лучше, чем если Мария начнет толковать ему про любовь и все прочее. Людовик сразу задумается, не началась ли эта любовь за девять месяцев до его появления на свет. Мария, в свою очередь, настаивала, что она более деликатно сможет объяснить Людовику ситуацию.

Но поговорить с Людовиком так и не удалось. От короля прибыло жесткое предписание немедленно отправиться с визитом к супруге в Линьер. На этот раз король не был склонен к шуткам, поэтому предписание не оставляло Людовику свободы действий. Было сказано, что, поскольку Жанне уже исполнилось пятнадцать, Людовик должен остаться с ней на ночь и выполнить супружеские обязанности.

Все это было возмутительно, особенно тон. Ну что, начинать войну? Открытую войну с королем? Значит, герцогу Орлеанскому приказано идти и переспать с горбатым чудовищем, а после поблагодарить за оказанную милость. Но, видит Бог, не скоро король дождется, чтобы этот герцог начал плясать под его паршивую дудочку.

Людовик поднимался к себе, перепрыгивая через три ступеньки. В своей комнате перед шкафом он засомневался как одеться. Поехать в чем был, в охотничьем костюме? Показать всем, и супруге, и ее семье, как он ценит ту честь, что они ему оказали? Или тщательно нарядиться, как подобает герцогу Орлеанскому, подчеркнув тем самым, что он не нищий и в подачках не нуждается? Людовик постоял с минуту в центре комнаты, затем быстро переоделся, выбрав второй вариант.

Дюнуа — а он присутствовал при сборах — решил сопровождать его, хотя бы часть пути. И они вместе пересекли королевскую провинцию Бери по направлению к Линьеру.

Они ехали рядом на некотором расстоянии от сопровождающих и обсуждали предстоящий визит Людовика к Жанне.

— Как долго ты собираешься оставаться в Линьере? — спросил Дюнуа.

— Самое большее сутки день и ночь.

— День и ночь, — эхом отозвался Дюнуа. — И что ты собираешься там делать, Людовик?

— Конечно, для себя я потребую отдельную комнату. Ни за что не соглашусь спать в одной комнате с этим существом.

— Да, конечно, — озабоченно согласился Дюнуа. — Но ведь король приказал тебе переспать с ней?

— Я посмотрю, как будут развиваться события. Если надо, я могу переночевать и в конюшне.

— Пожалуй, я поеду с тобой, Людовик. Возможно, тебе потребуется моя помощь.

— Нет. Меня могут арестовать и бросить в тюрьму, а ты в это время должен быть в безопасности, чтобы в случае чего послать протест Папе и потребовать созыва Генеральных Штатов.

— Ты думаешь, он осмелится тебя арестовать?

— Не знаю. Но если он это сделает…

— Я немедленно соберу армию и выступлю против него.

— Только в крайнем случае. Если мой арест вызовет протест герцогов и они потребуют созыва Генеральных Штатов, чтобы те восстановили их права, то те несколько месяцев, что я проведу в тюрьме, будут потрачены не зря.

Нынешние французские бароны имели все основания упрекнуть своих отцов. Во время последней войны, в патриотическом порыве, те, не думая о себе, а только об отечестве, распустили Генеральные Штаты и добровольно отказались в пользу короны от своего права собирать налоги. Находясь между жизнью и смертью, они были слишком заняты, чтобы заниматься таким делом, как сбор налогов, и король, которому они полностью доверяли, мог собирать налоги более эффективно, а также устанавливать новые законы. Когда же отгремело и затихло последнее эхо войны, были розданы последние награды и произнесены последние пламенные речи, король (теперь уже новый король, которому никто не доверял) отказался вернуть им их права.

Налоги остались в его руках, с ним была и огромная армия, созданная на эти налоги. Он больше не позволил созывать Генеральные Штаты, которые по закону должны были собираться ежегодно. Он принял новые законы, которые были направлены против герцогов.

Вот как получилось. Думая только о победе в жестокой войне, отцы подписали смертный приговор своим Генеральным Штатам, не оставив сыновьям никакого оружия в борьбе против тирана-короля.

Главной мечтой Людовика было созвать Генеральные Штаты. И если эта несправедливость по отношению к нему окажется в центре внимания большинства герцогов и они вынудят короля возобновить работу Генеральных Штатов, тогда Людовик готов пойти на любые лишения.

Друзья остановились на развилке дорог, чтобы окончательно договориться. Дюнуа возвращается в Блуа и ждет там. Если завтра вечером Людовик не прибудет домой (в крайнем случае рано утром следующего дня) и если от него не будет никаких известий (а Людовик обязательно попытается отправить Макса с посланием), Дюнуа начинает объезжать герцогов и призывать их к восстановлению Генеральных Штатов.

С тем они и расстались. Дюнуа помахал кузену и пустил своего коня по дороге назад, а Людовик пригнулся и поскакал галопом дальше. Спутники едва за ним поспевали. Ветер трепал белые перья на его шляпе, и вся кавалькада являла собой яркое, красочное пятно на этой пустынной дороге. Людовик вовсе не горел желанием поскорее увидеть Жанну, он только хотел доказать миру (а этим миром был для него сейчас король), что герцог Орлеанский не распростерся перед ним, раболепно подняв вверх лапки, он просто ждет своего часа, и этот час придет, этот час приближается. Он становится все ближе и ближе, с каждым шагом его доброго коня.

В замке Линьер его дружески встретил граф де Линьер, известный своей преданностью королю, и его супруга, маленькая женщина с грустными глазами. Она была так с ним ласкова, а в тех помещениях, что они ему показали, никакого присутствия Жанны обнаружено не было, что он стал чувствовать себя менее напряженно, попытался привлечь себе на помощь всю свою врожденную куртуазность. В конце концов, эти добрые люди делают только то, что им приказано делать. Нет никакого смысла быть с ними нелюбезным. А когда его пригласили в трапезную, где тоже никаких следов Жанны видно не было (о ней даже никто и не упоминал), Людовик и вовсе повеселел.

Еда была превосходная, вина выше всяких похвал. А он был голоден. Людовик вообще на свой аппетит не жаловался, а тут еще после тяжелой дороги. В общем, за столом ему вдруг стало весело и интересно. Незаметно пролетели два часа, племянница мадам де Линьер строила ему глазки, Людовик уже воодушевился насчет нее, но тут к нему подошла мадам и пригласила вместе с ней нанести короткий визит Жанне. Она нездорова и ужинает у себя.

По гулким длинным лестницам он проследовал за мадам де Линьер в мрачный темный коридор, где было холодно, несмотря на июльскую жару. При свете факелов, прикрепленных к стенам, их тени, простертые далеко вперед, карикатурно повторяли очертания фигур. Все двери вдоль стены были закрыты. Тишину нарушали только быстрые дробные шажки мадам де Линьер, шорох ее юбок (он тоже был отчетливо слышен) и позванивание ключей у нее на поясе. Неторопливо и основательно шествовал Людовик — на три шажка мадам приходился один его. И с каждым шагом ему становилось все больше не по себе. В желудке он ощущал некий спазм, который появлялся всякий раз, когда ему предстояло встретиться с Жанной. Поведение хозяйки резко изменилось, она держалась прямо и всю дорогу молчала, пока не остановилась у двери в самом дальнем конце коридора. Перед тем как открыть дверь, поколебавшись с секунду, она повернулась к нему.

— Ваше Высочество, — произнесла она и осторожно коснулась его руки, как будто этим касанием пыталась что-то изменить в нем, — прошу вас, будьте ласковы с моей маленькой мадам Жанной. Она так страдает.

Людовик при ее словах одеревенел и, удивленно посмотрев на ее руку на своем рукаве, машинально кивнул.

В комнате было очень темно, горели только две свечи, но им не дано было одолеть густой мрак салона, набитого мрачной массивной мебелью. Людовик посмотрел в сторону постели, которая огромной бесформенной тенью угадывалась впереди, но Жанны там не было. Проследив за взглядом мадам де Линьер, он увидел ее, притулившуюся в уголке большого кресла. Она была, как обычно, вся в черном, с черной накидкой вокруг плеч. После холода переходов и коридоров в комнате было нестерпимо жарко, но она еще плотнее запахнула накидку и еще сильнее вдавилась в кресло.

Мадам де Линьер спросила ее о чем-то, и Жанна ответила тихим усталым голосом. Затем пожилая женщина пробормотала что-то о том, что она оставляет их на некоторое время одних, и быстро вышла за дверь. Людовик здесь долго оставаться не собирался, он собирался задать ей несколько вежливых вопросов, чтобы потом мог назвать свое посещение визитом.

Он спросил ее о здоровье, и, когда она отвечала ему, голос ее был почти не слышен.

— Благодарю вас, я здорова. А ваша матушка и сестра, надеюсь, тоже в добром здравии?

— В превосходном, — ответил Людовик; ему не хотелось беседовать с Жанной о своей матери и сестре. — А ваша матушка, надеюсь, тоже здорова? — ему было все равно, какое состояние здоровья у королевы, а насчет Анны он знал, что она в порядке, но светский разговор следовало продолжить.

Жанна в ответ только кивнула головой. Людовик осведомился о брате.

— А ваш брат, я надеюсь, он уже оправился после болезни?

— Он был не очень болен, у него просто появилась какая-то сыпь, но теперь он вполне здоров, благодарю вас.

— Рад это слышать.

Теперь не обсужденным осталось только здоровье ее отца, но Людовик не хотел о нем спрашивать. Сочтя все формальности выполненными, он поднялся.

— Мадам де Линьер сказала, что вам нездоровится, поэтому, я думаю, мне лучше покинуть вас, чтобы вы могли отдохнуть.

Он ожидал ее ответа, но вместо этого было слышно только ее хриплое напряженное дыхание. Постояв немного, он пожелал ей спокойной ночи и, выразив лицемерную надежду на то, что они еще встретятся утром перед его отъездом, направился к двери. Шаги его гулко отдавались в тишине, он очень спешил — скорее бы покинуть это неприятное место.

Дверь была заперта снаружи. Но вначале он в это не поверил. Вновь и вновь пытаясь ее открыть, он обернулся и крикнул ей через комнату:

— Что это за шутки, хотел бы я знать? О, Боже, кажется, я начинаю догадываться. Только один человек во всей Франции способен на такую гадость — ваш любезный папочка. Это он надумал запереть меня с вами в одной клетке. И после этого вы, наверное, станете моей женой. Моей женой!

Исступленно выкрикивал он эти слова, а она в ужасе склонила голову к коленям.

— Немедленно отдайте мне ключи! Пусть ваш трусливый папаша придет сюда и убьет меня! Пусть! Ему нужны мои земли? Пусть забирает! Пусть только знает — никогда его уродина-дочь не будет моей женой!

Не помня себя от гнева, он подбежал к ней и встряхнул ее за плечи. Глядя в ее залитое слезами лицо, он выдавил сквозь зубы:

— А теперь отдайте мне ключи!

Она вяло покачала головой и простонала:

— О, прошу вас, пожалуйста! У меня нет никаких ключей, и сюда все равно никто сейчас не придет, сколько ни зовите. Я не хотела этого, это не моя вина… Видит Бог, я умоляла… но ничего не могла поделать.

Он отпустил ее и молча застыл, не зная, что предпринять. Где-то в глубине души у него возникла мимолетная симпатия к этой рыдающей девочке, которая бесконечно несчастна. Его ненависть к королю достигла апогея — какой же это негодяй, если способен свою дочь поставить в такое унизительное положение.

Людовик посмотрел на окно, но оно находилось высоко и было слишком мало, а самое главное, до земли было далеко. Без толку барабанил он в дверь. Знал, это бесполезно, но пусть хоть будет ясно, что он протестовал. Выбившись из сил, вернулся в комнату и сел, как можно дальше от Жанны. Она тихо притаилась в своем кресле, не мигая уставившись в потолок.

Ему ничего не оставалось делать, как сидеть и ждать. Постепенно сон накинул на него свое тонкое покрывало. Он откинулся назад, на спинку резного дубового стула, и заснул. Спал он беспокойно, что-то шептал во сне, вертелся, его темные волосы упали на лоб, на губах блуждала странная улыбка. Ему снилась Анна, снилась миловидная племянница мадам де Линьер, снилась веселая молоденькая горничная в гостинице, которая так восхитительно постанывала, когда он ее ласкал. Им завладело такое желание, какого он никогда не знал прежде. Оно буквально скрутило его в дугу.

Людовик проснулся. Сердце его готово было выпрыгнуть из груди, все тело горело. Он ничего не понимал. Во всем мире не осталось больше ничего, только его желание. Оно заполнило все его существо. Желание! Его надо немедленно утолить. Немедленно! Терпеть дальше нет мочи. С кем? Не важно. Кто это там? Кажется, Жанна. Хорошо, Жанна так Жанна. Но ведь она уродина. Ничего, сойдет. Он вдруг вспомнил слова Поля Каппоретти. Правильно, правильно. Нужно попробовать. Это даже интересно…

И тут он встретился глазами с Жанной. Она ждала. Она знала, что он так на нее посмотрит. В ее глазах ужас смешивался с ожиданием чего-то. Чего? И откуда ей было знать, что он сейчас чувствует?

Внезапно, не отрывая от нее глаз, Людовик выпрямился на стуле. Горькое понимание наконец дошло до него. Что за наивный дурак он был, радовался, ел и пил ароматное вино, в которое король приказал подсыпать конского возбудителя. Не столь уж это и редкий случай, но надо было помнить и быть осторожным. Просто, дьявольски просто, как все, что исходит от короля. Накормить зельем до отвала, а затем привести к Жанне и запереть на ночь. Как жеребца, который должен покрыть нужную кобылу.

Людовик вскочил со стула и заорал. Он проклинал короля, Жанну, весь мир. И Жанна тоже начала кричать. Кричать и рвать на себе одежду. Истерика постепенно перешла в эпилептический припадок, которым она была подвержена.

Тот, кто все это время подсматривал за ними и должен был доложить потом об успехе дела, увидел ее, бьющуюся в конвульсиях, пускающую розовые пузыри, понял, что все старания насмарку. Через минуту дверь отворилась, и мадам де Линьер ринулась к своей бедной, несчастной девочке. Она, конечно, знала, что эта ночь будет не из легких, но такого не ожидала. Она молила Бога, умоляла короля не делать этого, но в конце концов была вынуждена подчиниться. Сейчас она схватила бьющуюся в припадке Жанну и прижала к груди.

А Людовику теперь было не до Жанны, какая разница, что с ней… Он видел только одно — открытую дверь. Не помня себя, он ринулся вниз и через мгновение уже был в конюшне. Слуг своих будить он не стал, а заспанный конюх вручил ему поводья коня.

Какое же облегчение почувствовал он, когда наконец оказался в седле. Но прочь! Прочь отсюда! Он миновал ворота замка, и его никто не остановил. И вот он уже на дороге. Прочь! Прочь отсюда подальше!

Он гнал коня галопом до тех пор, пока у того не взмылилась шея. Все ждал погони, хотя здравый смысл подсказывал — не будет никакой погони. Но какой, к черту, этой ночью здравый смысл.

Ни единого звука не было слышно на этой ночной дороге, только натужное дыхание коня, позвякивание сбруи и тяжелый топот копыт. Людовик глубоко вздохнул и остановил коня.

Невероятная усталость навалилась на него, когда он спешился. Она буквально придавила его к земле. Больной, измученный, не оправившийся еще после нелепого приключения, Людовик почти без чувств повалился на траву рядом с дорогой.

Мария, конечно, не знала, что произошло в Линьере, и именно на следующий день решила сообщить Людовику о своем намерении выйти замуж. Это было бы неприятно в любой день, но в этот — выслушивать откровения матери о том, как она одинока и как ей нужна любовь, вынести это было выше его сил. Ну хорошо, она одинока, и ей нужна любовь. Это понятно. Но когда она сказала, что ее избранник — де Морнак, Людовик просто отказался верить своим ушам.

Это невероятно, невозможно! Добровольно отдавать себя во власть молвы, во власть безжалостного мира сплетен — в возможность этого он поверить не мог. Она одинока и хочет выйти замуж — хорошо, пусть выходит, ничего плохого в этом нет. Но любой другой, только не де Морнак. Она утверждает, что любит его, но Людовик не мог понять, какое отношение к этому самоубийственному браку имеет любовь.

Они могли спорить так до бесконечности, все равно к согласию прийти не удалось. Собственно, и у Людовика, и у де Морнака по этому вопросу была одинаковая точка зрения. То, как воспримет двор эту убийственную новость, было очевидно. И без этого не переставали ходить слухи о его матери и о нем самом. Ну хорошо, Марии безразлично, что будут говорить о ней, а как быть с ним? О нем хотя бы она подумала?

— Но ведь это неправда! Ты сын Карла и прекрасно это знаешь, — продолжала повторять Мария.

— Ну, а своим замужеством ты как раз доказываешь, что это правда! — не в силах совладать с собой он повысил на нее голос.

— Как это может быть, я не понимаю? Что правда, то правда, и никакой брак этого изменить не может.

Мария искренне не понимала, в чем проблема. Она была Карлу верна и считала, что каждый знает об этом. А если и ходят какие-то сплетни, то все они — выдумка короля. Муж ее давным-давно умер, и она свободна выйти замуж. А если кому-то этот союз кажется странным, то это ее личное дело. Если брак будет освящен церковью, честь ее будет защищена.

Людовика даже больше раздражало то, что она неспособна увидеть все пагубные последствия этого замужества, чем если бы она их видела, но не желала изменить свое решение. Покричав и поволновавшись, он наконец ее покинул, заявив на прощание, что, если она не изменит решения, он никогда больше не вернется в Блуа. Она знала, что это только угроза, не больше, и он, конечно, это понимал, но думал, что его резкость произведет на нее впечатление. Однако она не придала тому никакого значения, и, когда было официально объявлено о помолвке, Людовик быстро собрался и отбыл в Италию, причем в такой спешке, что на новой ливрее Макса так и не появился маленький вышитый дикобраз.

За воротами замка они приготовились к долгому путешествию. Два всадника из охраны поедут впереди, за ними последуют Людовик, Дюнуа и Эжен, трое в ряд, если позволит ширина дороги. Макс и камердинер Эжена, Альберт, двинутся следом, а за ними — Иосиф, человек Дюнуа. Далее на некотором расстоянии будут следовать конюхи со всем необходимым, включая запасных лошадей. Кавалькаду будет замыкать охрана. Всего их было, как и договорились заранее, двенадцать человек.

Итак, они в пути. Карты накрепко пристегнуты к поясам, хотя, честно говоря, необходимости в картах особой не было. Основных дорог было всего несколько, и после того, как они минуют Лион и Савойю, дальше любая дорога ведет в Рим. Если они будут двигаться не торопясь, останавливаясь почти в каждом городе, то попадут туда к концу лета. Всю зиму они рассчитывали провести в Риме (пока не добьются каких-нибудь положительных результатов у Папы) и домой вернутся где-то в начале весны.

«Каким же я буду, когда вернусь назад», — думал Макс, представляя и восхищаясь самим собой, когда он, искушенный, полный заграничных впечатлений, будет рассказывать друзьям о своих любовных приключениях с экзотическими красавицами. Как друзья будут слушать его, как восхищаться! Подумав об этом, ему даже захотелось поскорее вернуться назад.

Единственным облачком на его счастливом небосклоне было грустное лицо его господина. И Макс разделял его грусть. То, что герцогиня влюбилась в слугу — это само по себе ужасно, но выйти за него замуж — равносильно самоубийству. Весь замок пребывал в шоке и недоумении. Может быть, герцогиня, оставшись сейчас одна, изменит свои планы и, вспомнив слова сына, узрит наконец горькую правду. Тогда, получив доброе известие, хозяин немного развеселится.

Людовик тоже на что-то надеялся, когда, не оглядываясь назад, спускался с холма, удаляясь от дома. Возможно, его отсутствие заставит ее изменить решение, может быть, доводы его (а он привел их немало) произведут наконец на нее впечатление. Он надеялся на это. Напрасно надеялся.

Постепенно, вместе с солнечным и теплым утром, что поднималось на горизонте, вместе с нехитрой песенкой Дюнуа, которую тот напевал без слов, а к нему присоединился хорошо поставленный голос Эжена, вместе с пением птиц, уныние Людовика начало уходить куда-то прочь, отброшенное назад за круп его коня и куда-то на дорогу.

И печаль больше к нему не возвращалась. Так приятно путешествовать с друзьями, все кругом цветет, а впереди Рим и возможное освобождение. Со смехом и шутками проезжали они один французский город за другим, двигаясь по староримским дорогам, пересекая мосты, построенные еще при Цезаре. «Надо же, — удивлялся Людовик, — сколько лет прошло, а их, наверное, никто ни разу не ремонтировал».

Это заставило его вспомнить о давным-давно умершем Цезаре, «Записки» которого заставлял читать патер Поль. Он был потрясен невежеством Людовика, а тот в изучении этого мертвого языка не видел никакого смысла. Людовик вызубривал церковные тексты на латыни, часто не понимая смысла слов, но патер Поль считал латынь основой всех языков и настаивал на его изучении. Много часов провел Людовик над книгами Цезаря под присмотром патера Поля. Тот смотрел куда-то вдаль с отсутствующим видом, а взгляд Людовика был прикован к раскрытому огромному фолианту, под ним была спрятана книжечка поменьше, перевод новелл Боккаччо. Вообще-то Людовик мечтал прочесть их в подлиннике, по-итальянски, ведь при переводе всегда что-нибудь опускают. Эжен хорошо знал итальянский и обещал в дороге научить их языку. Друзья решили взять себе за правило за едой говорить по-итальянски, но у них ничего не получалось — то они забывали делать это, а то принимались хохотать над своим странным произношением.

Путешествие занимало гораздо больше времени, чем они предполагали, так много оказалось мест, где надо было остановиться. Надолго задержались они в Савойе, здесь почти в каждом городе у них были родственники, так что они метались по Савойе туда-сюда, от одного замка к другому, и везде в честь их прибытия устраивали торжества.

Савойя была независимым герцогством, хотя французский король уже положил на нее свой тяжелый глаз. Сестра Людовика XI, Иоланда, была регентшей при своем малолетнем сыне Филберте I. Как раз с кузиной этого Филберта, Луизой, и был против воли помолвлен Эжен. Сейчас у него появилась возможность впервые увидеть свою, с позволения сказать, невесту. Она только начинала ходить.

После «знакомства» с невестой Эжен загрустил и извлек заветную миниатюру Марии Бургундской. Людовик преисполнился к нему сочувствия, потому что эта миниатюра была единственным, что связывало его с Марией. Сама она была замужем за Максимилианом Австрийским.

«И что сейчас с ней будет?» — задавался вопросом Людовик. Ее отец, Карл Смелый, в конце концов потерпел сокрушительное поражение в своей войне с королем. Его тело швейцарские наемники разрубили топорами на части и разбросали по полю брани при Нанси. Говорили, что его голову преподнесли королю.

«Можно себе представить, что это за день был для короля, — грустно размышлял Людовик. — Какой триумфальный танец он исполнил над поверженным врагом». Людовик представил себе картинку: худой, как смерть, король в своем лишенном воздуха кабинете, весь в черном, закутав колени в свой черный плащ, торжественно нахохлился в своем кресле.

И тут Людовик не ошибся. Только король не сидел, а, получив известие о поражении и смерти герцога Бургундского, бегал взад-вперед по кабинету и, отчаянно жестикулируя (кажется у него даже согрелись руки), произносил перед Оливером свои речи.

— Карл Смелый! — вновь и вновь повторял король, радостно потирая руки. — Карл Смелый! Ну и какой ты теперь смелый, наш милый. Карл, без головы? Без всех своих земель в Бургундии, которые теперь принадлежат мне? Ты был смелый, зато я — осторожный!

Он скрипуче рассмеялся.

— Да, приятель, смелым ты, конечно, был, а вот о потомстве позаботиться позабыл. Всего-навсего одна дочь! Не лучше ли быть осторожным, как я. При мне и мой сын, и моя голова!

— Карл Смелый! — снова произнес король. — Чудесно, чудесно!

Поражение Бургундии остальных герцогов повергло в уныние. «Кто следующий?» — спрашивали они себя теперь, когда король развязал себе руки. Сейчас идти против воли короля для Людовика было очень опасно. Он знал это, но не колебался. Бургундия пала, но Орлеан победит!

Эжен очень нервничал по поводу своей петиции Папе. У него не было стойкости и выдержки Людовика. То он считал, что его дело легко будет улажено, и уже торжествовал победу, но в следующий момент не видел никакого выхода и был готов смириться.

Вот и сейчас, отложив миниатюру в сторону, он со вздохом произнес:

— Я не думаю, что мне следует ехать с вами в Рим. Это бесполезно.

— Но, Эжен, — воскликнул Людовик, — что ты теряешь?

— Ничего особенно, кроме, пожалуй, головы.

— Но герцоги имеют право советоваться с Папой по поводу своих браков. Прежде чем жениться, мы должны получить его благословение. Папа должен знать и наше мнение тоже.

— Да, — согласился Эжен, — он должен знать, каким способом нас заставляют жениться.

— И ты должен протестовать сейчас, пока только помолвлен. Если бы я был тогда старше, я бы обязательно это сделал. Гораздо легче отменить брачную церемонию, чем потом аннулировать брак.

— Да, — кивнул Эжен, и лицо его прояснилось, — в конце концов, ведь я еще не женат.

— И этого не произойдет, если будешь таким же твердым, как Людовик, — ободряюще добавил Дюнуа.

Эжен вяло ответил, что, да, он, конечно, должен и будет проявлять твердость, но Людовик и Дюнуа мрачно переглянулись. По мере приближения к Риму решимости у Эжена наблюдалось все меньше и меньше. Но все же он путешествие с ними продолжил.

Была уже середина июля, когда они покинули Аосту в Савойе и направились в Милан, что находился отсюда на расстоянии ста миль.

Накануне вечером прибыл гонец из Блуа с письмом от матери Людовика. Оно содержало двухнедельной давности сообщение о том, что Мария и де Морнак поженились. Мария писала, что надеется на понимание Людовика, на то, что он смягчится. Ее счастье будет более полным, если Людовик пришлет ответ, хотя бы пару слов и скажет, что он прощает ее.

Долго раздумывал Людовик над этим письмом. Лицо его было мрачным. Что толку сейчас злиться и негодовать, когда она не понимает, что сотворила и для себя, и для своего сына. Он не мог предотвратить это событие, а теперь надо надеяться только на то, чтобы оно не обернулось новой катастрофой. У нее хватит здравого смысла (или у де Морнака) не посещать двор и не приглашать много гостей в Блуа. Возможно, она и будет счастлива в этом браке. Людовик хорошо знал, что такое быть разлученным с человеком, которого любишь, и вовсе не хотел, чтобы его мать страдала. Ее брак считается позорным (еще бы — герцогиня и мажордом), но он не более позорен, чем его собственный брак с принцессой Франции.

Что эта новость означает для него самого, Людовик хорошо себе представлял. Всю жизнь за его спиной шушукались придворные, а теперь дровишек в этот костер подбросили. Ну и что? Все равно это можно спокойно пережить.

Он сел за стол и быстро набросал короткое письмо. Там было всего несколько фраз о том, что он надеется на счастье матери, посылает ей свою любовь и будет дома весной. Людовик отправил гонца, хорошо заплатив ему, а после друзья устроили веселую прощальную вечеринку, и настроение его окончательно поправилось.

Наутро с большой неохотой они залезли в седла. Голову с трудом удавалось удерживать прямо, глаза были не в силах переносить блеск июльского солнца. Слишком уж веселой получилась вчера эта прощальная пирушка. Много говорить они не могли, это требовало очень больших усилий, но на уме у всех было одно — не отложить ли отъезд на завтра.

Правда, это означало еще одну прощальную вечеринку. Нет, надо ехать. Но тут обнаружилось, что исчез Макс. Когда Людовик вернулся поздно вечером, то помочь ему снять этот чертов камзол с кружевами (тесный до невозможности) было некому. Никто не принес ему пузырящееся варево, что приводит голову в порядок. Макса не было нигде. Людовику прислуживал фламандец Иосиф, человек Дюнуа. Но Макс не появился и утром, некому было принести завтрак и проследить за сбором вещей. И вот теперь они были готовы к отъезду, а Макса все еще не было.

Куда это запропастился этот паршивый кролик? Людовик был им слишком доволен, чтобы не волноваться. Да к тому же на Макса это совершенно не похоже. Несмотря на свой комичный вид, он оказался превосходным камердинером. Недостаток образования ему заменяли живой ум и смекалка. Он все схватывал на лету, понимал все с полуслова. А как тщательно укладывал вещи — ему завидовали все остальные камердинеры. Но предметом его особых забот был алый костюм с золотым дикобразом. Людовик иногда думал: вот если бы Макса спросили, что тебе дороже — жизнь твоего господина или этот костюм, — Макс бы долго не решился, что ответить.

И вот теперь Макс исчез. Никто не знал, где его искать. Начали спорить, но тут появился стражник в форме и уважительно осведомился, нельзя ли ему увидеть герцога Орлеанского. Стражник говорил по-итальянски, поэтому с ним беседовал их хозяин, Филипп. Они перебросились очень быстрыми фразами, из которых Людовик смог уловить очень мало, только имя «Макс» и слово «тюрьма».

Макс Поклен в тюрьме!

К такому печальному результату его привела чрезмерная франтоватость. Он очень любил примерять одежду Людовика. Прошлой ночью его задержала городская стража за нарушение эдикта, запрещающего простым людям носить обувь с носками длиннее шести дюймов, а длинный свисающий конец капюшона не должен был превышать одного фута.

Макс облачился в один из старых костюмов Людовика. Носки его сапог были длиной два фута. Острые, особой формы, эти носки специальными цепочками прикреплялись к коленям. Такой стиль назывался пюлейн. Капюшон у Макса был такой длины, что он его обернул вокруг шеи, как шарф, и затем он спускался сзади до пяток. Все это было разрешено только для лиц благородных кровей. Когда же стражники разглядели лицо Макса и его прическу, он тут же был задержан.

На вопрос, кто он такой, Макс непринужденно ответил (естественно по-французски), что он граф Антуан де Нуар. И это очень хорошо, что они ничего не поняли, иначе к нарушению правил ношения одежды прибавилось бы еще одно обвинение — в мошенничестве. Но его все же арестовали.

Главный стражник, который вел допрос, говорил по-французски. Ему Макс объяснил, что он секретарь и камердинер великого герцога Орлеанского и что с ним следует обращаться соответственно и немедленно сообщить его господину. Главный стражник согласился, но «немедленно» означало для него на следующее утро, а пока Макса поместили в подвал вместе с сотней других мелких нарушителей.

Заспанного, его утром вывели на белый свет, где уже поджидал разъяренный хозяин. Мало того, что Людовик получил неприятное известие из Блуа, мало того, что голова раскалывается, просто нет мочи, так тут еще этот идиот Макс. Людовик подарил ему эти сапоги и костюм, потому что они ему никогда не нравились. К тому же все это уже вышло из моды. Людовик думал, что Макс продаст их или переделает, чтобы носить без опаски.

Дюнуа и Эжен тоже были рассержены. Каждый из них был готов сказать пару «ласковых» дураку Максу, но когда тот спустился вниз в этих своих запрещенных сапогах с плащом в руках, когда они увидели его виноватую улыбку, расстроенные блестящие глазки, а его рыжие волосы напоминали копну сена, разворошенную ветром, когда он проворно спустился вниз, как кот по горячим кирпичам, они вдруг разразились таким хохотом, что все прохожие на улице оглянулись.

А когда они закончили наконец смеяться, то вдруг почувствовали, что самочувствие их немного улучшилось, и они решили простить Макса.

Все терпеливо ждали, пока он переоденется в походный костюм, а затем кавалькада повернула своих коней в сторону городских ворот, иначе говоря, в сторону Милана.

В Милане правил герцог Франческо Сфорца. Династия Висконти угасла, прямых наследников у них не было, и Сфорца, при поддержке армии, забрал власть в Милане. Семья Висконти была в ближайшем родстве с Людовиком, так что встречали его с почестями и для резиденции отвели великолепный дворец Висконти, Пиацца дель Дуоно.

Ослепительный Милан поразил воображение Людовика. Двор французского короля казался ему сейчас каким-то захудалым, бедным и очень старомодным. Да что там, все города Италии были ослепительными. Возвратившись из поездки по Италии, Дюнуа пытался рассказать Людовику свои впечатления, но в его словаре были только три определения: «Потрясающе!», «Не стоит внимания» и «Проклятие Божье!».

Милан был «потрясающим». Многие здания здесь блистали новизной и прелестью современной архитектуры. Это была уже не традиционная готика, а возврат к римской простоте. Еще больше зданий только-только возводилось, включая огромный собор на площади рядом с дворцами Висконти и Сфорца. Весь город был наполнен стуком плотничьих топоров и молотков ремесленников. Средний класс здесь процветал. Трое молодых людей из Франции с удивлением разглядывали пеструю толпу хорошо одетых людей, что спешили по улицам. Цены в лавках за все товары были высокими, но, видимо, у людей были деньги.

— Но где же тут бедные? — смущенно вопрошал Эжен.

— А вот они, — с улыбкой показал Дюнуа на ряд уличных торговцев в бархатных костюмах и на мастеровых, что облепили леса наполовину построенного дворца.

Средний класс в Милане (да и нижние слои тоже) был слишком занят трудами, чтобы бедствовать.

Всеобщее увлечение искусством тоже было для них внове. Во Франции, разумеется, существовали придворные поэты и художники. Но не так уж много они и творили. В Италии, казалось, каждый только и говорил об этом молодом художнике да Винчи, о замечательном старом скульпторе Донателло, который недавно умер, а его ученики, похоже, особых надежд не подают, кроме, пожалуй, Андреа Мантенья. Горячо спорили, чей проект лучше подходит для нового большого собора, что строится сейчас в Риме, об упадке литературы — новые выдающиеся писатели что-то не появляются, только подражатели Данте и Петрарки.

Нужно, чтобы у людей были деньги и свободное время. Это почва, на которой произрастают все искусства. И Италия, как гигантский котел, буквально клокотала, кипела ими.

С досадой замечал Людовик, что Италия куда значительнее, современнее и прогрессивнее Франции. И было не трудно понять почему. Запустение Франции из-за долгой изнурительной войны с Англией, в то время как Италия, хотя стычки между отдельными герцогствами здесь время от времени вспыхивали, имела много больше времени, чтобы подумать о себе. Ухоженная и накормленная, она сейчас начала подумывать о роскоши.

Но в Италии было не только это. Здесь процветали и грубость, и голый материализм. Все это было следствием пережитого шока, освобождением людей от былых иллюзий, осознавших лицемерие церковной власти. На это указали сами служители церкви, первыми осознавшие, понявшие необходимость реформ. Затянувшийся раскол и склоки вокруг Папского престола, мздоимство и торговля индульгенциями не могли не подорвать веру людей, и они начали читать пламенные проповеди и поэмы молодого монаха по имени Савонарола. Он писал их в своей келье монастыря Св. Доминика в Болонье, и с быстротой ветра они распространялись по стране. Но потеря веры всегда связана с потерей морали. И, не веря больше в славу небесную, люди обратили свои взоры к славе мирской.

Скульпторы отказались славить Бога и вместо этого начали прославлять человека. Многие художники сняли с мольбертов недописанных Мадонн с младенцами и занялись более чувственными нимфами и сластолюбивыми сатирами. Все больше и больше воздвигалось великолепных прекрасных соборов, но их нутро, их сердце становилось все более мирским.

Наши друзья считали пределом возможного гостеприимство, с каким их встречали в Савойе. Но это было ничто по сравнению с Миланом. Каждый их день здесь был расписан по минутам. Эти трое молодых французов были очень популярны, особенно среди молодых дам, большинство из которых, к счастью, говорили по-французски. А те, кто не умел, в спешке начинали учиться, чтобы иметь возможность пофлиртовать с симпатичным молодым герцогом Орлеанским, чья бабушка была Висконти.

Элеонора дель Терцо говорила по-французски с пикантным акцентом, что каждой ее фразе придавало особый возбуждающий аромат. Людовик находил ее весьма привлекательной, и несомненно, это чувство было взаимным, ибо она постоянно появлялась рядом с ним: на банкетах и балах, конных прогулках и пикниках в лесу; а однажды вечером в маленьком закрытом садике позади дворца Висконти она оказалась вдруг в его объятиях, с полузакрытыми глазами, и губы ее потянулись к его губам.

Она была очень хороша, а тут еще теплая лунная итальянская ночь. Анна была далеко во Франции, и этот легкий флирт никак не ранил ее. Он наклонился и поцеловал мягкие губы Элеоноры, надолго прижав ее к себе. И его окутало блаженство. А ее ответный поцелуй, ее маленький дерзкий язычок приглашали Людовика к чему-то большему, чем просто легкий флирт.

Людовика не удивило, если бы она была одной из придворных дам, искушенной, безразличной к своей репутации, но Элеонора была юна и не замужем. Это была девушка с безукоризненной репутацией, из хорошей семьи. Людовик вспомнил ее большую семью, ее огромных братьев, ее рослого основательного отца и отпустил ее. Но она не торопилась освобождаться от его объятий, напротив, часто дыша, глядя в глаза и улыбаясь, она прильнула к нему еще ближе.

— Я люблю тебя, — прошептала она по-итальянски, а затем повторила по-французски. На обоих языках она говорила одинаково знойно.

Это было гораздо больше, чем хотел бы Людовик, но, к облегчению своему, он услышал шаги. В этом милом садике решила найти приют еще одна пара. Элеонора поспешно убрала с его шеи свои обнаженные прохладные руки и зашептала на ухо, что она сегодня ночует в этом дворце, подробно рассказала ему, в какой она будет комнате, сказала, что сейчас направляется прямо туда и будет ждать его там. И прежде, чем Людовик успел что-либо ответить, она подхватила свои парчовые юбки и поспешила через сад ко дворцу. Людовик долго смотрел ей вслед, затем тоже поднялся и медленно через другой вход прошел во дворец.

Он знал, что пойдет к ней, бурлящая в нем кровь взывала к этому. Он с удовольствием думал о ней. Она была очень мила, ее мягкие каштановые волосы были разделены посередине, так сейчас в Италии было модно, а кожа ее такая нежная и матовая. Провести с ней ночь — это счастье, но что она имела в виду, когда сказала, что любит его. Ну, конечно же, это преувеличение, милое такое кокетство, чтобы романтизировать ситуацию. Ничего серьезного ему, разумеется, не было нужно. Он был уверен — с любой другой девушкой ничего бы и не было серьезного, но Элеонора, с ее тремя братьями, да еще такими огромными…

На площадке между двумя лестничными пролетами он лицом к лицу встретился с двумя из трех ее братьев и остановился как вкопанный, чувствуя за собой вину. Однако Джованни и Филиппо дель Терцо приветствовали его по всем правилам дворцового этикета. Они надеются увидеть его сегодня вечером, они также выражают надежду на его долгое пребывание в Милане, который, в известном смысле, является его домом. Однажды он послужил их семье, послужат они и ему. Во всех смыслах.

Людовик поблагодарил их, затем поблагодарил их снова, но они, похоже, не считали встречу законченной. Братья обменялись взглядами, затем Джованни, старший из них, спросил, не могли бы они продолжить разговор в таком месте, где бы им никто не помешал.

Чувствуя себя исключительно неловко, заинтригованный Людовик предложил свои апартаменты, и они быстро направились туда. Если это из-за Элеоноры, то он не хотел бы шума, чтобы было слышно во всем дворце. Если дело дойдет до кинжалов, ладно, он готов и к этому. С двумя ему, конечно, не справиться, но одного из них он обязательно одолеет. «И все равно я попаду на Небеса, — криво усмехнулся Людовик, — моя совесть чиста, даже если братья мне и не поверят».

Он толкнул дверь и с облегчением увидел, что Макс на месте. Было ясно, что тот только что пришел и что он опять откалывает свои старые номера, поскольку был одет в сапоги с длинными носами и совсем недавно сбросил с головы длинный капюшон. Больше того, на нем была серебряная цепочка с маленькими колокольчиками на каждом звене. Это тоже запрещалось носить простым людям, но Макс поедал глазами эту забавную вещицу, когда ее пару раз надевал Людовик. Он уже давно не употреблял эту цепь, Макс же продолжал заботливо ее полировать. «Наверное, Макс сопротивлялся искушению столько, сколько мог, а может быть, — подумал Людовик, — он все время носил ее, а только сейчас попался, потому что я вернулся раньше, чем предполагалось».

Людовик подумал о том, какую трепку задаст он ему завтра, и вдруг остановился. А будет ли у него завтра? Он посмотрел на Макса со значением, что означало будь поблизости, а затем вежливо пригласил гостей проследовать в гостиную.

Людовик выдвинул два затейливо украшенных резных кресла, и оба брата сели, пытаясь пристроить свои огромные руки и ноги. Эти кресла были им явно малы. Людовик стал между ними, спиной к мраморному камину, и начал ждать, когда они начнут высказывать свои претензии.

Начал Джованни.

— Мы считаем большой честью принимать вас здесь, в Милане.

Он говорил уже это там, на лестнице, и Людовик вежливо кивнул.

— Благодарю вас, это большая честь для меня быть здесь, в этом прекрасном городе.

Он это уже тоже говорил.

— Вся наша семья восхищается вами, мои братья, моя сестра. Вы, конечно, помните мою сестру?

«Вот теперь это уже настоящее начало», — подумал Людовик.

— Да, разумеется, я помню ее.

Теперь настал черед Филиппо.

— Она считает вас очень симпатичным.

Людовик скромно потупил взор и принялся массировать левое запястье.

— Всякий, кто увидит ее, не может пройти мимо ее красоты.

Большое лицо Джованни сморщилось, что означало, по-видимому, улыбку, его маленький блестящий глаз понимающе подмигнул.

— Ничего удивительного, что она влюбилась в вас.

Людовик покачал головой.

— Это меня удивляет.

— О, вы чересчур скромны, Ваше Высочество. Все дамы в Милане без ума от вас.

— Но моя сестра, — продолжил Филиппо, — она не такая, как все эти дамы. Она целомудренная девушка.

— Я в этом никогда не сомневался, — быстро произнес Людовик.

— Ее любовь обязательно должна быть освящена церковью, — твердо заявил Джованни.

— Я с вами полностью согласен, — с уверенностью подтвердил Людовик.

Филиппо и Джованни колебались, что-то нерешенное существовало между ними. Джованни едва заметно кивнул и встал, обратившись лицом к Людовику. Тот напряженно застыл.

— Сейчас ей пятнадцать лет, пора выходить замуж.

— Я уверен, у такой красивой девушки проблем с замужеством не будет.

Тут поднялся и Филиппо.

— Она может выбирать из дюжины достойных женихов.

— Я в этом никогда не сомневался, — снова повторил Людовик.

Пока что-то ничего не понятно. Если они собираются упрекнуть его в том, что он нарушает планы замужества Элеоноры, то делают это в весьма странной манере.

— Наша семья хотела бы заключить с вами союз, — произнес наконец Джованни, — и выдать за вас нашу сестру, Элеонору дель Терцо.

На некоторое время воцарилась тишина. Людовик переводил взгляд с одного смуглого лица на другое. Выглядели они, как близнецы, одинаково говорили, одинаково жестикулировали, похоже стояли и сидели. Какого они возраста, сказать было трудно. Этот возраст мог оказаться любым — от семнадцати до тридцати семи. Они носили одежду одинакового покроя, хотя у Джованни костюм был темно-пурпурный, а у Филиппо — фиолетовый. А теперь они оба смотрели на Людовика с одинаковым нетерпением в темных глазах.

— Я уже состою в браке как бы, — произнес Людовик после томительной паузы.

Филиппо улыбнулся, а Джованни своим большим круглым плечом сделал презрительный жест.

— Недостойный брак.

— Согласен с вами, — грустно подтвердил Людовик.

— Такой брак очень легко расторгнуть, — заявил Филиппо, повторив своим плечом презрительный жест брата.

— Не так легко, — возразил Людовик. — Но я как раз здесь по пути в Рим, где надеюсь его аннулировать.

— Вам никогда не удастся добиться этого, — решительно произнес Джованни. — Против французского короля Папа никогда не пойдет. Но для того, чтобы разрешить ваши трудности, существует гораздо более легкий способ.

— Рад буду узнать об этом.

Двое братьев придвинулись ближе. Людовику показалось, что все трое они сейчас очень похожи на заговорщиков. Он почувствовал запах вина изо рта Джованни и сладкий аромат фиалок от Филиппо.

— Принцесса Жанна, ваша супруга, — тихо произнес Джованни, — очень хилая и болезненная. Это нам сообщили наши французские друзья. Поэтому никого не удивит (и никакой особой потери в этом тоже не будет), если она вдруг в одночасье заболеет и умрет. И даже если король потом и разберется в обстоятельствах ее смерти, вас обвинить в этом будет невозможно. Ведь вы так далеко, в Италии.

Филиппо продолжил:

— Тогда вы, принадлежа к семье Висконти и с нашей помощью… Да мы в течение месяца посадим вас на миланский трон.

— Герцог Миланский и Орлеанский, — восхищенно воскликнул Джованни, — ваша власть будет выше власти короля!

— А мы еще можем присоединить Савойю, — весело продолжил Филиппо.

— А возможно, и Францию, — добавил Джованни, и глазки его заблестели голодным блеском.

Людовик уже их не слушал. Все ясно. Ему предлагали свободу и огромную власть, но с одним условием, одним таким маленьким условием — для достижения всего этого надо переступить через мертвое тело беспомощной больной девочки.

Ну, нет, он сам освободит себя и без помощи яда! Людовик медленно поднял голову, избегая смотреть на их алчущие лица.

— Почтенные сеньоры, — сказал он жестко, — мне не по душе ваш план, и я прошу вас не развивать его больше. Это мне неприятно.

Они попробовали заикнуться, но он резко оборвал их:

— Давайте попытаемся забыть обо всем этом, как будто вы никогда ничего подобного не произносили и я ничего не слышал. Я освобожу себя сам, вполне законно. Я расскажу сейчас вам об этом, чтобы вы знали, как я тверд в своих намерениях. Я тайно обручен с другой женщиной во Франции, но наш брак будет узаконен только тогда, когда я аннулирую свой вынужденный союз с принцессой Жанной. Хотя я не считаю ее своей женой, но по-своему к ней привязан. Передайте своим друзьям во Франции, что, если с принцессой Жанной что-нибудь случится, я буду знать, кого винить в этом. Ответственность нести придется вам.

Несколько секунд не мигая он смотрел на них, а затем отвернулся к камину и застыл. Затылком своим он ощущал их ненависть и знал, что руки их сейчас тянутся к кинжалам.

Они обменялись друг с другом многозначительными взглядами и, видимо, решили, что разумнее сейчас его не трогать. А спустя минуту он услышал их тяжелые шаги, они выходили из комнаты.

Людовик облегченно вздохнул и развернулся. Дышать в комнате практически было нечем, все поры заполнила смесь густого аромата фиалок и острого кислого запаха вина. Он подошел к окну и распахнул его. В правом крыле дворца поблескивал огонек комнаты Элеоноры.

«Интересно, она в курсе замыслов своих братьев? Конечно, она все знает, — решил Людовик, — с чего бы это она вдруг воспылала ко мне такими чувствами».

Он повернул голову и увидел Макса. Тот стоял посередине комнаты и смотрел на него расширенными глазами, забыв снять сапоги и цепь с колокольчиками. Колокольчики слабо позвякивали.

— Так, — сказал Людовик жестко, — что ты стоишь здесь и звенишь, как придворный шут. Сними эти идиотские колокольчики! Видно, тебе очень хочется познакомиться с внутренним убранством каждой итальянской тюрьмы.

Макс быстро снял цепь, издав при этом невообразимый шум.

— Я извиняюсь, Ваше Высочество, мне так хотелось ее поносить. Я знал, что вам она нужна.

— Макс, ты позволяешь себе вольности, которые не может позволить ни один камердинер.

— Да, Ваше Сиятельство, — согласился Макс, — к одежде я очень неравнодушен. Я заслуживаю наказания.

— Я слышал за дверью позвякивание колокольчиков. Ты что, подслушивал?

— А разве не это вы имели в виду, Ваше Сиятельство? А вдруг бы что-нибудь случилось. Я должен обо всем знать.

— Забудь все, что слышал, — приказал Людовик.

Макс застыл в глубоком поклоне.

— И не смей больше надевать ни эту цепь, ни сапоги, — продолжил Людовик, — потому что я не хочу, чтобы завтра тебя посадили в тюрьму, ибо завтра мы отбываем в Венецию.

В Венеции они не задержались больше недели и двинулись дальше на запад. Снова миновали Падую и повернули на юг через Феррару и Болонью к Флоренции.

Дюнуа был несказанно рад, когда они покинули Венецию, и все покачивал головой, удивляясь, что нашлись такие дураки, взяли да и построили на воде город, а другие дураки согласились в нем жить.

— Что до меня, так я считаю, что если бы турки захватили ее (Венеция тогда воевала с турками), то получили бы как раз то, что заслуживают.

Людовик улыбался. Он нашел этот город очаровательным, странным и даже прекрасным. Конечно, ему нравится вода, а Дюнуа ее не любит. О вкусах, как говорится, не спорят.

— Вода всегда тебя предаст, — грустно констатировал Дюнуа, — не то что конь. На воду положиться нельзя.

Эжен своего мнения о Венеции высказать не мог, потому что остался в Милане. Очень многие молодые дамы проявили к нему интерес, а, в свою очередь, его интерес к посещению Рима растаял, как дым. Все равно ничего не выйдет, так зачем себя понапрасну расстраивать. Людовик может взять его прошение и передать Папе вместе со своим. А Эжен останется в Милане и присоединится к ним на обратном пути.

Дюнуа и Людовик недолго печалились. Им было хорошо и вдвоем. Они вообще никогда не скучали, когда были вдвоем. Теперь, в этой поездке, дружба их еще больше укрепилась.

Итак, путешествие продолжалось. Флоренция была повторением Милана, его богатства, роскоши и гостеприимства, но с еще большим размахом. Это был яркий, оживленный, весь искрящийся город. И правила в нем семья коварных Медичи. Во главе рода стоял Лоренцо Медичи, и его двор поражал воображение роскошью. В городе высоко ценились искусства, художников в буквальном смысле слова осыпали золотом. Но появляться на улицах после захода солнца было небезопасно. Утонченное искусство, изощренная жестокость, беззаботное (даже слишком) веселье, свободная любовь и невероятно циничная мораль — вот далеко не все (зато основные) краски в палитре блистательной Флоренции.

Большинство этих красок Людовику нравилось, особенно красота и свобода, но жестокие нравы двора отталкивали его. Представления, устраиваемые Медичи, предполагали крепкие нервы и не менее крепкий желудок. На глазах у возбужденной публики быки растерзывали на части лошадей, людей живьем бросали в котел с кипящей водой. Такие кровавые сцены не развлекали Людовика.

Что же касается Макса, то, если бы ему был предложен выбор — жить в Раю или во Флоренции, он бы выбрал Флоренцию. Здесь каждый был так шикарно одет, имел такие элегантные манеры, а какие здесь хорошенькие служанки! Они всегда готовы развлечь француза, показать ему, что такое итальянская страсть. В определенном смысле, среди дам своего сословия, Макс имел здесь грандиозный успех. Впервые взглянув на него, они тут же начинали смеяться. Еще бы — такое забавное лицо, да еще увенчанное копной волос такого странного цвета, чуть ли не красных. А однажды начав смеяться, остановиться уже было трудно. В результате десяти минут не проходило, как они, к своему удивлению, обнаруживали себя на коленях у Макса, все еще продолжая смеяться какой-то его шуточке, глядя в его смешные блестящие глазки. К тому же у него такой смешной, какой-то глупый акцент.

А Макс знал, как с ними разговаривать — с веселым нахальством, которое никогда не казалось грубым (лицо-то у него было забавное). Он был французом, и поэтому первый вопрос к нему был всегда о Париже. Макс говорил о нем долго и обстоятельно, тем более что никогда там не был. Вторым шел вопрос о парижской моде. И это было закономерно, ибо французская мода сильно отличалась от итальянской. К такого рода вопросам Макс был хорошо подготовлен. Настолько хорошо, что всегда был в центре большой толпы восхищенных служанок. Женщины теснили друг друга около Макса, чтобы получше рассмотреть маленькие манекены, которые он предусмотрительно взял с собой.

Такие манекены каждый год вывозили из Парижа большинство итальянских городов. Они в миниатюре представляли новейшие фасоны. «Модные куколки», как их здесь называли, были большой редкостью, их нечасто показывали, хранили в тайне. Поэтому то, чем обладал Макс, вызывало большой интерес, и женщины внимательно рассматривали эти наряженные восковые куклы, бережно передавая их из рук в руки.

Служанки ахали и охали, когда Макс развлекал их маленькой сумочкой, внутри которой был специальный бархатный кошелек для драгоценностей, отделение для косметики, маленькое зеркальце, гребень, жидкие белила, румяна и духи. «Модная куколка» была хорошо, шикарно разодета и имела потрясающий успех.

Только одна-единственная служанка не присоединяла свой голос к восторженному хору. Едва взглянув на куколку, она безразлично проходила мимо. Это была Катрин, личная горничная Беатриче дель Лукка, жемчужины двора Медичи.

Катрин пожимала плечами.

— Миленькие куколки, только ничего нового в их фасонах нет. Моя госпожа носила все это еще в прошлом году. Вот если бы у вас были «модные куколки» этого года, с новыми фасонами и прическами, я бы еще на них взглянула. Да и то, я уверена, моя госпожа обо всем этом уже давно слышала.

Макс был вынужден признать, что, да, его куколки немного староваты, но скоро прибудут новые. Это произойдет очень скоро, возможно, сегодня, и тогда вы увидите потрясающие новые наряды из Парижа.

Катрин, несомненно, это заинтересовало, и позднее, когда они оказались одни, она сказала, что ее госпожа согласна хорошо заплатить ему, если он даст ей эти куколки раньше, чем их увидят другие. Макс отказался, сказав, что вряд ли сможет пойти на это, так как это будет несправедливо по отношению к остальным дамам. Катрин фыркнула и убежала. Он засмеялся ей вслед. Ему не нравилась ни она, ни ее госпожа.

Беатриче дель Лукка была очень горда собой — все самое новое появлялось прежде всего у нее. Она была первой дамой при дворе, и все обращали на нее внимание. Что же касается моды, то тут она желала испытать решительно все, ибо знала — ее красота это выдержит. Вообще ее красота не знала преград. Это была особого рода красота, красота пантеры на отдыхе. Высокая и очень стройная, свою великолепную белую кожу Беатриче холила с особой тщательностью. Ее голубые глаза были всегда томно полузакрыты, как будто она еще не совсем пробудилась ото сна, а сон ее был столь прекрасен, что она не хочет с ним расставаться. Она была блондинкой, но еще сильнее высветляла волосы и, чтобы отличаться от других женщин, которые носили прическу под Мадонну, коротко их подстригала. Ее волосы, длиной в три дюйма, завивались и всегда были в некотором беспорядке (этакая детская растрепанная головка), а сверху Беатриче посыпала их золотой пудрой, что создавало вокруг ее очаровательного личика сияющий ореол. На ресницах и щеках никакой краски не было, только пунцовая помада вокруг нежного рта. Ногти на руках и ногах покрыты золотым лаком. Одно время она пыталась выкрасить так же и зубы, но отказалась из-за неприятного вкуса во рту. Ко всему этому следует добавить еще и нежные покатые плечи, высокую полную грудь, мягкую, почти детскую улыбку и грациозные движения, которые она часами отрабатывала перед зеркалом. Беатриче была уверена — в мире не существует ничего важнее ее красоты.

Ей было семнадцать, и, хотя каждый мужчина, с кем она общалась, желал ее, Беатриче была не замужем и девственницей. Мало того, ее твердым желанием было до конца своих дней остаться в этих двух состояниях. Ее имя очень богатой дамы значилось среди самых знатных имен Флоренции, так что замужество мало что ей давало, кроме, пожалуй, любви и детей. Но детей она не любила, хотя и скрывала это, а в любви не видела смысла. К тому же мужчины такие все неуклюжие и грубые. Но, разумеется, она внимательно следила за тем, чтобы они не прочитали ее мысли, ибо, если бы выяснилось, что она холодна и расчетлива, восхищение их немедленно бы исчезло, а вот этого она вынести не могла. Восхищение мужчин было ее ежедневной пищей. Она улыбалась своей милой невинной улыбкой, прерывисто дышала, иногда краснела, чтобы показать, что под холодной белой кожей у нее течет горячая красная кровь. Каждому мужчине она давала понять, что ее нужно разбудить, пробудить ее чувства. Кто-то должен это сделать, сделать умело и осторожно. Глаза ее спрашивали каждого, просили. Удивленно и полуиспуганно они как бы вопрошали — а не ты ли тот самый мужчина? И почти каждый был уверен, что это именно он.

Такая красота не могла пройти мимо глаз Людовика, хотя на его вкус она была какой-то неживой. Беатриче смотрела на мужчин, но большинство из них вообще не видела, она использовала их в качестве зеркала. Сейчас же, критически оглядывая Людовика, она получала удовольствие. Он действительно был хорош в своем алом костюме. Они только что закончили танец и теперь сидели и отдыхали.

Она решила даже заказать себе такой же костюм для верховой езды, с фамильным гербом на плече, как раз там, где у него золотой дикобраз. Но тут же передумала — это будет явным подражательством. Затем ей пришло в голову, а не вышить ли на обоих плечах свое имя. Подумав немного, она прикинула, как смотрелись бы на ней черные бархатные рейтузы, что так подчеркивают стройность его сильных ног. Тут она внезапно остановилась в своих мыслях, и в ее глазах появилась такая печаль, что Людовику немедленно захотелось ее утешить.

Великой грустью и великой тайной всей ее жизни (а она тщательно скрывала это от окружающих) были ее ноги. Они были кривые, и очень. Это единственное темное пятно на всей ее безупречной красоте, но зато какое. И хотя она никогда не решалась самой себе признаться в этом, но именно ноги удерживали ее и от любви, и от замужества. Сознание того, что какой-нибудь мужчина увидит ее несовершенные ноги, было для нее невыносимым. Это кошмар! Нет, она не будет носить облегающие рейтузы, даже с широкой юбкой поверх их.

— Что с вами? — пробормотал Людовик. — Вы выглядите такой грустной.

Она улыбнулась ему своей ослепительной улыбкой. «Улыбка, конечно, хороша, — подумал Людовик, — но вся ее изысканная красота как-то не трогает, точно красота ребенка».

— Я только подумала о моей бедной камеристке Катрин. Вы знаете, ваш человек сделал ее такой несчастной.

— Мой человек! — удивился Людовик. — И что сотворил Макс на этот раз?

— У него есть новые «модные куколки» из Парижа. По-моему, она сказала, что они уже у него или только скоро прибудут. Не знаю. Он не хочет их ей показать. Ну разве это не ужасно с его стороны? — она снисходительно улыбнулась, подчеркивая, как близки ей заботы какой-то ничтожной камеристки.

Что такое «модные куколки», Людовик знал, но что они есть у Макса, понятия не имел. Он покачал головой и улыбнулся.

— Мой Макс свихнулся на одежде. В этом смысле он немного тронутый. Но я велю, чтобы он показал этих куколок вашей Катрин.

— Хотелось бы, чтобы он не разочаровывал ее старыми, — Беатриче нежно коснулась его руки. — Скажите ему, что это должны быть только новые, те, что недавно прибыли из Парижа.

— Хорошо, посмотрю их, — пообещал Людовик.

Она взглянула ему в глаза. Сейчас должна была разыграться ее коронная сцена. «Не ты ли, — спрашивали ее наивные испуганные глаза, — тот самый, которого я жду? Тот единственный? Не ты ли наконец явился ко мне?» Затем она, часто дыша, прикрыла веки, и краска послушно выступила на ее щеках.

Это была отличная работа, но не для Людовика. Он уже повидал виды, а Милан прибавил ему в этом печального опыта. Он быстро уловил неестественность ее поведения, все эти позы, заученность движений и прочие ухищрения. Холодная маленькая негодяйка, ей нравится так забавляться.

Открыв глаза, она увидела, что он с улыбкой разглядывает ее, и в его глазах была скорее ирония, чем восхищение. Она выпрямилась и встала, как бы поборов свои эмоции. Людовик поднялся тоже.

Вид у нее был смущенный. Она как бы пыталась найти какие-то слова, чтобы прикрыть смущение.

— Так вы… не забудете про «модных куколок» для Катрин? — спросила она, а глаза ее призывно говорили, что теперь она хочет остаться одна, чтобы предаться мечтам о нем.

Он улыбнулся.

— Я не забуду про «модные куколки» для Катрин.

То, что он сделал ударение на имени, несколько ее насторожило, но не слишком. Он, конечно, не догадывается, что куколки нужны ей. И ни за что не догадается. «А вообще, — решила она, — французы, с ними лучше не иметь дело. Слишком уж они опытные, искушенные».

На следующий день прибыл ящик из Парижа, и Макс, чтобы расплатиться за него, пришел просить жалование за следующий месяц.

— Принеси этот ящик сюда, Макс, — приказал Людовик и заговорщически улыбнулся Дюнуа, который сидел на подоконнике, разглядывая синее итальянское небо. На дворе стоял сентябрь, и было очень жарко.

Макс стоял у дверей с ящиком в руках, нерешительно глядя на своего господина.

— Что в этом ящике? — спросил Людовик.

— О, Ваше Сиятельство вряд ли заинтересует его содержимое. Там обычные вещи.

— Конечно, обычные, — согласился Людовик, — зачем же из Парижа везти какие-то необычные. Может быть, там «модные куколки»?

— «Модные куколки»? — эхом отозвался Макс, удивляясь, откуда Людовик мог узнать об этом.

— «Модные куколки», — сказал Дюнуа. — О них так много кругом говорят, давайте посмотрим на них хотя бы.

В смущении поставил Макс ящик на пол и, пользуясь своим ножом, открыл его. Затем, немного поколебавшись, извлек одну из куколок.

— О, совсем новый фасон — буфы и разрезы! — воскликнул Макс, уже предвкушая переполох, какой поднимут служанки вокруг этой куколки.

— Слишком уж вычурно, беспорядочно как-то, — произнес Людовик, — и вдобавок эти перья…

— Вообще черт-те что! — высказал свое мнение Дюнуа.

Сложную отделку платья из зеленого бархата составляли разрезы и декоративные прорези, изнутри все сплошь в разнообразных цветных заплатках. Этот фасон был вдохновлен битвой при Нанси, где победоносные королевские наемники, швейцарцы, смеха ради использовали яркие лоскуты от знамен поверженных бургундцев, чтобы прикрыть дыры и прорехи в своих мундирах. Парижские модельеры быстро откликнулись на эти выкрутасы и внедрили такой фасон в мужскую и женскую одежду.

Пышные рукава подняты кверху и собраны в пуфы в трех местах по длине руки. Корсаж со множеством разрезов, через которые проглядывали пурпурные, фиолетовые и красные шелковые заплатки, тоже собран в пуфы в двух местах. Юбка разрезов не имела, зато вся в пуфах. Силуэт завершала огромная несуразная шляпа, украшенная множеством перьев.

— Не думаю, что это будет пользоваться успехом, — сказал Людовик, — слишком уж все громоздко и неудобно.

Тут он задумчиво улыбнулся.

— Но я знаю одну женщину, которая будет это носить.

Дюнуа и Макс оба кивнули. Они тоже знали эту женщину. Конечно же это была Беатриче дель Лукка, которую оба недолюбливали.

— Я обещал это ей, — начал Людовик и нахмурился, заметив, как вздохнул Макс. Затем он жестко продолжил: — Я хочу, чтобы ты передал это ей, Макс. То есть я хочу, чтобы на эти куколки посмотрела Катрин, а вечером я возьму их с собой, покажу дамам. Сразу же после Катрин принеси их мне.

— Но, Ваше Сиятельство, — воскликнул Макс, — у них там уже наготове портные, чтобы скопировать фасон. И она, надев платье сегодня вечером, скажет, что оно у нее уже давно.

— Именно так она и сделает, — согласился Людовик. — Принеси-ка свои бритвы, Макс.

Удивленный Макс принес свои острые бритвы. Под соленые комментарии Дюнуа Людовик стащил с куклы ее одеяние и передал Максу.

— Отрежь все эти цветные заплатки, но будь аккуратен.

Макс повиновался, но был явно озадачен. Скрестив ноги, он уселся на пол и начал отпарывать многоцветные шелковые лоскутки. Сквозь образовавшиеся прорехи были видны его пальцы. Дюнуа уже понял замысел и с восторгом следил за происходящим.

— Вечером мы покажем куколку с пришитыми заплатами, но эта баба появится при дворе, и сквозь эти прорехи будет просвечивать ее розовая плоть!

Комната огласилась оглушительным хохотом. Проворно работали пальцы Макса, он делал свое дело превосходно.

Эффект оказался еще более забавным, чем они ожидали. После торжественного приема, когда весь двор переместился в салон для танцев и карточной игры, Людовик объявил, что только что получил из Парижа новые «модные куколки». Да, да, именно тот самый фасон, с прорехами! Он послал за ними, а дамы с нетерпением стали ждать.

Беатриче дель Лукка еще не появлялась. Она ужинала в своих апартаментах, подгоняя камеристок и портных побыстрее закончить костюм. Она предвкушала восхищение, с каким будет встречен ее приход, изумление в глазах дам (фасон слишком смелый), потрясение мужчин, когда они увидят ее белоснежную кожу, просвечивающую сквозь прорези в темно-зеленом бархате.

Она пришла довольно поздно, так что у дам было достаточно времени внимательно рассмотреть каждую куколку и все обсудить. Это была настоящая драма, когда они увидели ее. Она смело прошествовала через зал к столу, где лежали куколки, а дамы, вытягивая шеи, старались получше ее разглядеть.

Что это за белый материал просвечивает у нее сквозь прорези? Когда же они наконец осознали, что это у нее просвечивает, то все застыли в оцепенении. Нет, это уже слишком. Она зашла слишком далеко. Фасон сам по себе довольно странный, но все же пристойный. Но то, как она переиначила его, — просто позор.

Наконец она смогла разглядеть куколку на столе, и у нее перехватило дыхание. И тут она услышала рядом с собой мужской голос.

— Я вижу, — произнес Людовик, — Катрин не совсем точно описала вам этот костюм.

Она встретилась с ним взглядом. Его глаза ласково улыбались ей, а потом они начали блуждать по широким прорехам в ее корсаже, где было видно немало белых пикантных закруглений.

— Но все же я считаю ваш наряд очень интересным. Жаль только, что вы его больше никогда не наденете.

Ей захотелось закричать, ударить его. Но ни того, ни другого сделать было сейчас нельзя. Наоборот, сейчас надо было делать вид, что ничего не случилось, и достойно закончить вечер. Бросив на Людовика взгляд, полный ненависти и обещания расплаты, она отошла прочь.

Подошел Дюнуа и, еле сдерживая себя, чтобы не расхохотаться, тихо произнес:

— Я думаю, что, если мы не хотим получить в бокал с вином порцию яда, нам пора сматываться отсюда. И побыстрее!

Рим, Папа, для всего христианского мира оба эти понятия были почти синонимами и внушали трепетное благоговение. От пребывания в этом городе зависело будущее Людовика.

Дворец папы Секста IV был не менее светским, чем какой-нибудь королевский двор. Там всегда толпились красавицы и богатеи, входили и выходили ремесленники и мастеровые, поскольку намечалось возведение нового большого собора Св. Петра. И, конечно, повсюду мундиры солдат. Все это не случайно, ибо по всей Италии распространились антипапские настроения. В жестоком противостоянии находился Рим с Флоренцией, Папа воевал с семейством Медичи. Приближалась решительная схватка, и главным призом победителю была Флоренция.

В Риме Людовик и Дюнуа встретились со своим давним другом Жоржем. Он уже приобрел среди церковников весомое положение. Радостно поворачивал он свое круглое багровое лицо то к одному, то к другому. Его голубые глаза сияли. А друзья выкладывали свои путевые впечатления.

— Но где вы так долго пропадали? Я уже отчаялся вас здесь увидеть.

— Да, мы тут по дороге замешкались немного, — признался Людовик, обменявшись с Дюнуа улыбками.

— Замешкались? Вы что, перепутали дорогу? Попали в Англию?

— Да нет же, — объяснил Дюнуа, — мы были в Милане. Он оказался так хорош, что Эжен решил там остаться. У Людовика тоже была там очень красивая девушка, только с ее братьями ему не повезло.

— Я вижу, вы прибыли в Святой Город начиненные грехами. Немедленно покайтесь.

— Обещаем тебе, святой отец, — ответили друзья и потешно склонили головы.

Они остановились в апартаментах Жоржа в Папском дворце. Он водил их по Риму с одержимостью, с какой старожил (пусть даже и с небольшим стажем) показывает город новичкам.

— А мы еще осмотрим развалины храма на горе и обязательно посетим Колизей при лунном свете!

Но для Людовика более важным было осмотреть, как выглядит кабинет Папы, и Жорж договорился об аудиенции на следующей неделе.

Папа Секст IV встретил его радушно, но немного торопился. Это был уже очень пожилой (шестьдесят три года) и больной человек. Он мирно беседовал с Людовиком, когда вошел его племенник, кардинал Риарио, и что-то сказал ему на ухо. Папа поспешно благословил Людовика и отправил прочь, хотя тот не высказал и половины того, что намеревался сказать. Через две недели была назначена еще одна аудиенция. Людовик вернулся в апартаменты Жоржа и сообщил Дюнуа и Максу, чтобы они приготовились к длительной осаде.

Жорж на помощь Папы не надеялся. У Секста IV с французским королем был свой конфликт, и он не мог себе позволить осложнить ситуацию только потому, что герцогу Орлеанскому не нравится его жена. Жорж предварительно беседовал об этом с Папой, и тот сказал ему, что получил письмо от короля, где четко сказано, что Орлеанец женился по своей воле, без всякого принуждения, его брак освящен святой церковью и что принцесса (очень набожная девушка, о чем Папе хорошо известно) может поклясться на святой Библии, что это правда. Если Папе будет угодно, то король может выслать письменное подтверждение, данное под присягой.

Прошел месяц, а Людовику так и не удалось еще раз встретиться с Папой. Началась война с Флоренцией, и Его Святейшество был очень занят. Но, поскольку Людовик проявлял большую настойчивость, Папа написал королю и предложил прислать письменное подтверждение от Жанны.

Прошло еще несколько месяцев, а Людовик все мучился и ждал. Ему было очень интересно узнать, как король выпутается из этого положения, ибо не мог поверить, чтобы Жанна могла солгать перед Богом.

Наконец к Папе прибыли гонцы и привезли послание, подписанное Жанной и подтвержденное двумя церковниками с безупречной репутацией, кардиналом Бурже и епископом Руанским.

Людовик стоял у стола перед Папой и тяжело дышал.

— Ваше Святейшество, я не могу поверить, что эти люди приняли участие в подобной лжи.

— Во что же ты веришь, сын мой? — устало спросил Папа.

— В то, что это фальшивые свидетельства.

Папа вопросительно поднял кустистые седые брови, а Людовик продолжил:

— Даже если здесь была бы подпись самого Господа Бога, это все равно было бы ложью.

Увидев неодобрение на лице Папы, Людовик попросил позволения удалиться, забыв даже испросить следующей аудиенции.

Вскочив на коня, он поскакал вдоль Тибра и все думал и думал. Как же так? И какие здесь замешаны люди — Жанна, епископ, кардинал… Да нет, это невозможно, чтобы целовать Святой Крест и потом лгать. Возможно, Жанна после той ночи в Линьере его возненавидела за те ужасные слова, что он тогда ей сказал. Ну что ж, она права. Он сам не переставал упрекать себя за жестокие слова, которые на самом деле адресовались не ей, а ее отцу. В конце концов, в этом деле она так же беспомощна, как и он.

И Людовик решил написать ей письмо. Честно покаяться, сказать, что он глубоко сожалеет о своей грубости и жестокости по отношению к ней и испрашивает письменного подтверждения, действительно ли ее послание Папе, присланное королем, подтвердили епископ и кардинал. Скорее всего, она не ответит, возможно, у нее не будет возможности, но попытаться стоит.

Чуть больше чем через месяц, пришел ответ. Мягкий, прощающий ответ и очень обнадеживающий. Она понимает его тогдашнее состояние, его возмущение в ту ночь было направлено не на нее, а на те ужасные обстоятельства, в которых он оказался. Она сожалеет об этом и не осуждает его. Что же касается письменного свидетельства для Папы, подтвержденное кардиналом Бурже и епископом Руанским, то, да, ее отец действительно просил их письменно подтвердить, что от ее имени и по ее желанию одному из монастырей были пожалованы какие-то земли и деньги. «Но каким образом, — удивленно спрашивала она, — Людовику известно об этом подтверждении, и почему это его интересует?»

— Ах вот оно в чем дело! — вскричал Людовик. — Вот, значит, как это все было сделано! Король просто обманул этих достойных людей, они думали, что подписывают подтверждение о получении земель, а король потом ниже сам приписал лживые свидетельства.

Он немедленно доставил это письмо Папе.

Но ничего не произошло. Папа только покачал головой — это письмо носит частный характер и ничего изменить не может.

Он сожалеет, но оснований для аннулирования этого брака не видит. И это решение его окончательное. Он всегда рад видеть у себя герцога Орлеанского, но только не по этому поводу.

Папа благословил Людовика и отпустил с миром.

Мрачный добрался Людовик до своих апартаментов и приказал Максу собираться в дорогу. Через несколько дней они выезжают. Затем зашел к Дюнуа и рассказал ему о своей последней встрече с Папой.

Все. Их миссия закончена. Больше здесь делать нечего, теперь все дела во Франции — надо встретиться с кардиналом Бурже и епископом Руанским и заручиться их письменными свидетельствами.

Дюнуа стоял посередине комнаты в странной позе. Взгляд его был каким-то туманным, а лицо бледно-серым.

— Что с тобой, Дюнуа? — отрывисто бросил Людовик.

Дюнуа из стороны в сторону покачал своей большой головой.

— Не знаю. Чувствую так, как будто в меня вселилась тысяча чертей.

— Вид у тебя неважный, — встревоженно пробормотал Людовик. — Ты должен лечь в постель.

— Какая постель… Я не болен. Это пройдет…

С этими словами он повалился вперед, на пол. Людовик успел подхватить его, иначе он разбил бы себе голову о мраморный камин.

Людовик крикнул Макса и Иосифа, но к тому времени, как они прибежали, он уже сам уложил своего друга на постель. Ужасно было видеть Дюнуа без чувств, с серым лицом. Дюнуа, который никогда в жизни не испытывал ни малейшего недомогания.

Собрались доктора и принялись спорить. Это лихорадка (а в те времена любая болезнь была лихорадкой), нет, это что-то с легкими, это желудок, нет, это сердце. Но в одном они были единодушны — Дюнуа серьезно болен.

— Дни и ночи просиживал Людовик у его постели, наблюдая за беспомощными докторами, видя, как его друг стремительно теряет вес, слабеет день ото дня.

Почти каждый день Дюнуа пускали кровь. Считалось, что таким способом можно изгнать болезнь. Это продолжалось до тех пор, пока однажды Людовик их не остановил. Не лучше ли оставить бедному Дюнуа хоть немного крови, «на развод». Лихорадка Дюнуа продолжалась. Он часто бредил. Временами приходя в сознание и видя рядом Людовика, слабо улыбался.

— Что, умираю? — спросил он однажды.

— Какая чепуха, — твердо сказал Людовик и помолился в душе Господу, чтобы слова его оказались правдой.

— Это хорошо, — пробормотал Дюнуа. — Не хотелось бы умереть в Италии.

— Ты умрешь во Франции.

— Не хочу умирать в постели.

— Ты не умрешь до девяноста лет.

— Умереть на коне, — продолжал Дюнуа. — Лучшего места не придумаешь.

— Не такое уж это и удобное место.

Но Дюнуа настаивал.

— Умереть на коне… на быстром коне, с мечом в руке… и… во Франции… только не в Венеции, там слишком много воды.

— Нет, не в Венеции, — заверил его Людовик. — Я обещаю тебе — во Франции и на коне.

— Будь я проклят, если этого не произойдет, — неслышно пробормотал Дюнуа и безжизненно откинулся на подушки.

Шли дни, недели, и Дюнуа удалось победить болезнь. Он начал медленно поправляться, набирать вес. Но еще много пройдет недель и месяцев, прежде чем он сможет опять путешествовать. И это угнетало, ведь из-за него и Людовик теперь сидит на месте, не вступая в битву с королем.

Много раз предлагал он Людовику отправляться без него, но тот не желал даже слышать об этом.

В эти тревожные дни Людовик осознал, как много значит для него этот крепкий преданный кузен. За исключением, пожалуй, Анны, Дюнуа был его самым ближайшим другом, и даже если придется ждать долго, он будет ждать до весны, пока Дюнуа не окажется в состоянии сидеть в седле и сможет выдержать дальнюю поездку.

— Мы будем ждать вместе до тех пор, — твердо заявил он Дюнуа, — пока конь не сможет нести тебя. Но если ты снова заведешь об этом разговор, мы будем ждать, пока ты не сможешь нести коня.

— Ален, ты меня любишь?

Казалось, по замку Блуа бродит эхо с этим вопросом, который шепотом задавала де Морнаку Мария и нетерпеливо ожидала подтверждения.

— Ален, ты меня еще любишь?

Она начала задавать этот вопрос через месяц после свадьбы, когда вдруг испугалась, что совершила ошибку, когда вдруг внезапно поняла, что быть женой де Морнака это совсем не то, что она предполагала. Он был с ней телом, и то не так уж много, ну а душой… (если таковая у него водилась, в чем она начала в последнее время серьезно сомневаться). В общем, он дал себя ей не больше, чем она имела прежде. Вместо тесного общения, Мария почувствовала себя еще более одинокой, ибо он проявлял больше интереса к хозяйству, а большинство ее друзей сразу куда-то исчезли. Все они считали, что она залетела слишком высоко. Иметь такого любовника совсем даже неплохо, но выходить замуж только для того, чтобы все знали, что вы были любовниками… Те немногие друзья, что с ней остались, тоже были потрясены. Они называли ее «бедная Мария», гордились своей верностью, старались как-то заглушить скандал, возникший вокруг нее.

Одного-единственного визита ко двору для нее было достаточно. Домой она вернулась взбешенная — эти шуточки, эти смешки за спиной, да и почти что прямо в лицо. И этот ее постоянный рефрен «Но все это неправда!», когда речь заходила об отце Людовика, звучал сейчас довольно глупо.

Она часто плакала по ночам и, когда уже была не в силах переносить одиночество, поворачивалась к безмятежно спящему де Морнаку.

— Ален! — шептала она, слегка трогая его за плечо. — Ты спишь?

Он медленно продирал глаза и бормотал что-то несвязное.

— Ален, ты спишь?

— Что, что?.. Конечно, я спал. Что случилось?

— Мне приснился страшный сон. Поговори со мной, чтобы я могла его забыть.

Поговорить! Посередине ночи, и это после того, как все, что он хотел сказать, он ей уже сказал пару часов назад. Ну, что это за женщина, обожает вести разговоры по ночам!

Но де Морнак смягчался и прижимал ее к себе, чтобы она могла забыть свой страшный сон.

— Что тебе снилось? — сонно спрашивал он.

Она начинала плести какой-то длинный рассказ о том, как ее куда-то везли на лошадях, и все такое прочее. Выдумывала всякую чушь, лишь бы что-то говорить и слышать его голос, который он изредка подавал. И вот в тот момент, когда он уже снова начинал засыпать, она и задавала свой коронный вопрос:

— Ален, ты еще любишь меня?

И он давал ей свой неизменный ответ:

— Конечно, дорогая, ты же сама знаешь, что я люблю тебя.

Эта процедура повторялась раза два в неделю, и терпение де Морнака начало иссякать. Однажды, когда она разбудила его ночью после очень трудного дня и задала тот же самый до смерти надоевший вопрос: «Ален, ты спишь?», он рывком вскочил с постели.

— Ради Иисуса И Пресвятой Девы Марии! — закричал он. — Нет, я не сплю. Как я могу спать, если ты меня будишь?

С глубоким ворчанием он сорвал с постели покрывало и завернулся в него.

— Я возвращаюсь в свою старую холостяцкую постель, где меня не будут каждые полчаса будить, чтобы я выслушивал рассказы о каких-то дурацких снах!

Придерживая покрывало, он резко вышел из комнаты. Она прокричала ему вслед что-то жалобное, умоляющее, но дверь с шумом захлопнулась. «Какая же я идиотка, — проклинала себя Мария, — зачем мне надо было его будить, как было хорошо, покойно, когда он мирно посапывал рядом».

А де Морнак шагал по холодным переходам замка, бормоча под нос, что если это и есть счастливая супружеская жизнь, то такая жизнь не для него. Марию следует проучить. Если она не перестанет систематически его будить, он навсегда переберется в свои прежние апартаменты.

Урок этот для Марии даром не прошел — ночи его с тех пор стали более спокойными. Его, но не ее. Марию взяла в свои липкие руки бессонница. Раньше трех-четырех утра она никогда уже не засыпала, и эти ночи, не имеющие конца, стерли остатки ее былой красоты. И это ее тоже тревожило. Она пыталась бороться с увяданием, пыталась удержать супруга, но и то, и другое у нее получалось плохо. Если бы она могла его лучше понять, не предъявляла к нему таких непомерных претензий, не нарушала его покой, она вполне могла бы выиграть это сражение. Но ей все время хотелось, чтобы он разубеждал ее, развеивал ее сомнения. Она постоянно с этим к нему приставала и переполнила наконец чашу его терпения.

— Ален, ты еще любишь меня? — этот вопрос она задавала слишком часто.

И вот однажды он медленно повернул к ней свою голову и резко бросил:

— Не знаю.

Она глуповато-удивленно воззрилась на него.

— Ты не знаешь?

— Ты спрашивала об этом столько раз, что, по-моему, заслужила получить правдивый ответ.

— Конечно.

— Ну, так вот, единственное, что я знаю, так это то, что я любил тебя когда-то. Возможно, люблю и сейчас, но мы поднимаем по этому поводу столько шума, что теперь я даже не совсем уверен в этом.

Мария ничего не поняла.

— Скажи, ты меня любишь или нет!

— Знаешь что, мне кажется, у нас понятия о любви совершенно разные. Например, что ты понимаешь под любовью?

Мария была счастлива рассказать ему об этом.

— Я могу только сказать, что я думаю, когда говорю тебе о любви. Я хочу быть с тобой всегда. Всю свою жизнь я принесла в жертву тебе. Я душу свою продам дьяволу, если ты потребуешь этого.

Голос Марии дрожал, когда она говорила.

Де Морнак с сожалением покачал головой.

— Нет.

— Нет? Что ты имеешь в виду?

Он поднялся со своего кресла и устало подошел к камину.

— Если этот бессмысленный набор слов и есть любовь, то я никогда не любил ни тебя, ни кого другого.

— Ален! — всхлипнула Мария. — Это неправда. Ты только зол на меня за то, что я не даю тебе спать по ночам!

Легче всего для него было бы признать это и заверить ее в своей вечной любви, тем самым обеспечив спокойный вечер. Но он устал от этих ее постоянных слез и эмоций. «Пора положить этому конец, — говорил он себе, — раз и навсегда. Нам никогда не удастся достичь гармонии, и она должна перестать это требовать».

— Я вовсе не сержусь на тебя, и мне вовсе не хочется делать тебе больно. Я просто пытаюсь правдиво ответить на твой вопрос, но, по-видимому, правда тебя не интересует. Я бесконечно устал от этих твоих постоянных претензий. Тебе все еще кажется, что мы молоды и наш роман только начался. Я вижу, ты не удовлетворена тем, как я к тебе отношусь. Боюсь, тебе придется с этим смириться.

Это было жестоко по отношению к ней, но справедливо. Ведь что она делала до сих пор — с помощью слез, которые на него давно уже не действовали, она умоляла его, навязывала ему свою любовь, лезла к нему с ней, требовала, чтобы он отвечал ей тем же. Все это было совсем не то, что нужно. А сейчас она сделала еще одну грубую ошибку.

— Когда я подумаю, чем для тебя пожертвовала — своим сыном, своими друзьями, своим достоинством…

Он тут же прервал ее:

— А разве я просил тебя о чем-нибудь подобном?

— Но если ты никогда меня не любил, зачем ты позволил мне разрушить свою жизнь?

— Да. Мне следовало ожидать таких разговоров, — грустно заключил он. — Ты предпочитаешь не помнить, что это не я, а именно ты настаивала на браке. Я в точности перечислял (и не раз), что ты при этом теряешь, но ты упорствовала. У тебя всегда было свое собственное мнение обо всем, независимо от того, что об этом думают окружающие.

— Нет, это неправда!

— Нет? Ты хотела этого брака, чтобы с помощью церковного обряда успокоить свою совесть. А ты подумала, как это отразится на твоем сыне?

Мария не отвечала.

— Ты всегда повторяла, что Людовик — это для тебя все. Ради него ты была готова пожертвовать всем, даже надеждой попасть после смерти в Рай. Но слова ничего не стоят. Возжелав, чтобы епископ благословил твой грех, ты сделала ему больно. Разве это не пример твоей любви?

— Нет, — ответила она тихо. — Я была неправа, но не понимала этого.

— Да ты просто никого не хотела слушать. Что касается меня, то мне все равно. Я не возражаю против того, чтобы люди думали, что Людовик мой сын. Это меня забавляет. Но, уверяю тебя, Людовика совсем не забавляют грязные памфлеты о его рождении, что циркулируют по всей Европе. Люди хихикают ему вслед, когда он проходит.

У Марии перехватило дыхание.

— Я глубоко сожалею, — беспомощно пролепетала она.

Через мгновение она встала и страстно прокричала ему в лицо:

— И зачем только ты тогда пришел в эту комнату, почему ты не оставил меня в покое!

Некоторое время он рассматривал ее в полной тишине.

— Если бы я мог предположить, что это перерастет в такую пламенную страсть, а не будет просто безобидным любовным приключением, да я бы, конечно, этой ночью остался у себя и послал бы за какой-нибудь миленькой служанкой. Видит Бог, у меня нет ни времени, ни энергии для такой пламенной страсти, что превращает мои дни и ночи в сплошной кошмар слез, причитаний и упреков. У меня нет никакого желания, чтобы ты из-за меня продавала душу дьяволу. Все, что я хочу, так это мира и покоя, но, по-видимому, с моей стороны, это слишком непомерное требование.

Никакого ответа от Марии не последовало. Она забилась в угол кресла и залилась слезами.

— Я вижу, ты собираешься предаться великой печали. Ну что ж, если хочешь, можешь развлекаться подобным образом, с меня довольно.

С этими словами он ее покинул и отправился в свои апартаменты.

Обидные его слова пробудили гордость Марии, и она оставила его в покое, на время, по крайней мере. Днем она поддерживала с ним формальные отношения, ну а ночью молилась, чтобы он к ней вернулся. «Конечно, он вернется, — думала она, — когда увидит, что мои притязания на него умерились. Конечно, это было не всерьез, когда он говорил, что не любит меня».

Но шли недели, и Мария начала терять самообладание. А ночи ее становились все длиннее и длиннее. И еще — трудно было сносить все понимающие взгляды прислуги. Все больше времени она начала проводить в одиночестве, потому что с камеристками ей говорить не хотелось, а друзей не осталось.

И вот однажды вечером одиночество стало для нее и вовсе нетерпимо. Она надела самое лучшее платье и решила навестить де Морнака в его апартаментах. Она хотела очень тактично намекнуть, что если он хочет жить отдельно, то она не возражает, только пусть переберется поближе, в одну из больших гостевых комнат. Тогда это не будет выглядеть так странно. В общем, она надеялась на восстановление отношений.

Тихо проследовала она к его апартаментам, по возможности стараясь быть незамеченной. Сердце ее колотилось, когда она подошла к его двери. Мария остановилась перевести дух и оправить платье. Она уже тронула за ручку, как услышала чей-то тихий смех. Оглянувшись, она не увидела в темном проходе никого, но тут смех повторился. Смеялась женщина. Марию пронзила мысль — смех исходит из комнаты де Морнака. Он не один! У него женщина!

Ей вдруг сделалось плохо. Она стоит у двери своего супруга, здесь, в своем собственном доме, она жаждет его. А он? Он изменяет ей сейчас с ее собственной служанкой. Теперь она различила и его низкий глубокий смех, вперемежку с дробным женским хихиканьем. Они над ней смеются!

Мария повернулась и поспешила к себе, безразличная теперь к тому, увидят ее или нет. Подобно лунатику, который обходит все препятствия на пути, не видя их, она прошла прямо к маленькому алтарю в своей молельне. Зажгла две свечи и опустилась на колени. Тело ее оцепенело, но не разум. Он работал четко, как никогда еще прежде. Она не искала успокоения, она обозревала свою жизнь, пытаясь доискаться, что же такого было в ней, что привело ее к такому позорному исходу, и что с этого момента будет представлять дальнейшее ее существование.

Беззвучно шевеля губами, она повторяла:

— Не жалей себя за то, что он был неверен тебе. Это твое наказание за то, что ты изменила Карлу… и Людовику. Ален прав, ты сама этого хотела. Когда у тебя был Карл, тебе его доброты было мало. Ты жаждала любви. Ну что ж, ты ее получила. И, когда она пришла к тебе, ты забыла и о себе, и о своем сыне, о чести Карла, о друзьях. Все отбросила в сторону, ничего у тебя не осталось, только сознание безвозвратной потери. А Людовик? Ты обрекла его на страдания, на всю жизнь. Он сам, да и все вокруг, всегда сомневались, был ли действительно Карл его отцом. Своим браком ты развеяла эти сомнения. О Боже, как я могла так поступить со своим сыном!

Она скорчилась перед алтарем, без конца задавая себе этот мучительный вопрос. И так до рассвета. В молельне было холодно, но она ничего не ощущала. Притулившись головой к резному выступу алтаря, она наконец погрузилась в глубокий сон, уткнувшись лицом в подол деревянного одеяния Мадонны.

Утром Мария еле передвигала ногами. Голова и глаза невыносимо болели. К вечеру у нее заложило горло и поднялась высокая температура.

Несколько недель она тяжело болела. И когда наконец смогла встать с постели, то это была уже совсем другая женщина. Былое жизнелюбие и энергию заменили равнодушие и усталость. Она почувствовала себя старой и безразличной к тому, как выглядит. И вообще безразличной ко всему, включая де Морнака. В ее ушах эхом продолжал отдаваться тот же самый вопрос: «Что же я сделала со своим сыном?»

Де Морнак был с ней ласков и предупредителен. Она отвечала ему с вежливым равнодушием. К чему обижаться на Алена, если сама виновата. Никаких попыток вернуть его она больше не предпринимала. Иногда, очень редко, он посещал ее, и она уступала его страсти, сама загораясь на несколько мгновений. Но эта страсть никогда не затрагивала ее сознание. Она принимала ее как нечто такое, что нужно подавить и забыть.

Мария знала, что все это старит ее, но почти не гляделась в зеркало. А когда смотрела на себя, то видела, что той весенней примулы, как однажды назвал ее де Морнак, давно уже нет. Она увяла, исчезла.

И, как ни странно, от этой мысли ей вдруг становилось легче.

Изменения, происшедшие с матерью, Людовика буквально ошеломили. Подъезжая к Блуа, он все еще был немного сердит на нее, но сейчас, какие там упреки, только жалость. Она внушала ему одну только жалость.

Первым делом он собирался посетить Линьер и встретиться с Жанной. Жорж, который вместе с ними вернулся домой, уговаривал его не делать этого. Такой визит может помешать расторжению брака. Но Людовик чувствовал, что должен повидать Жанну, даже если это осложнит ситуацию. Он должен поблагодарить ее за помощь и попытаться сгладить впечатление от его тогдашнего поведения.

В Линьере, увидев его, все были крайне удивлены. От короля никаких предписаний не поступало. Людовик прошел прямо к Жанне. Она вся зарделась, поняв, что его сюда не силой пригнали, а он пришел сам, с дружеским визитом. Вечер еще только начинался, она читала и сейчас, отложив книгу, была рада побеседовать с ним.

Людовик всмотрелся в ее лицо, впервые по-настоящему внимательно, и нашел его по-своему красивым. Ее большие темные глаза были печальны, в них присутствовало то неуловимо прекрасное выражение всепонимающей скорби, какое он видел у Пресвятой Девы в часовне Блуа. Большая часть ее светло-каштановых волос была скрыта под монашеским платком, а на бледных губах присутствовала все та же скорбная печать. Что же касается тела, то оно было безнадежно уродливо, и она скрывала его, как могла.

Людовик тепло приветствовал ее. Подойдя ближе, он поклонился и с улыбкой поцеловал ей руку. В нем что-то при этом происходило, какая-то реакция отторжения, но он строго следил за собой. Когда же он почувствовал, как трепещет ее рука, заметил на ее глазах навернувшиеся слезы, у него вдруг защемило сердце и запершило в горле. А то отвращение, что сидело внутри, внезапно исчезло. Он почувствовал себя с ней хорошо и свободно, в первый раз воспринимая ее как личность, а не как ужасное препятствие на своем пути.

Он занял кресло напротив нее и принялся рассказывать о своем путешествии в Италию. Ее особенно интересовал Рим, город, о котором она мечтала и в котором ей никогда не суждено было побывать. Такую дальнюю поездку ей просто не выдержать. Людовика поразили ее умные комментарии, ее начитанность, юмор. Прежде он беспечно полагал, что ум ее под стать телу и что она так же тупа и неразвита, как и ее братец Карл. А тут перед ним сидела образованная, серьезно мыслящая девушка. Не прошло и двух минут, а они уже беседовали так, как будто были друзьями много лет.

Внезапно она остановилась на полуслове и резко повернула голову, как будто услышала что-то неприятное. Живость исчезла с ее лица, и она с испугом посмотрела на Людовика.

— Я должна вам сейчас что-то сказать, прежде чем вы сами это обнаружите. И то, что я вам скажу, будет ужасным.

Он мягко улыбнулся.

— Вы имеете в виду, что заперли дверь? Я это тоже Слышал.

— Но…

— Ну и пусть. Разве это имеет какое-то значение. Мне здесь с вами очень хорошо.

Он поудобнее устроился в своем кресле. Затем, с секунду подумав, вскочил и подбросил в камин несколько поленьев. Потом нашел маленькую скамеечку и тщательно пристроил на нее ноги Жанны, чтобы она тоже заняла более удобное положение. Подняв голову вверх, на нее, он улыбнулся.

— Я не против провести ночь в такой приятной компании. У нас с вами уйма времени, и я сейчас уморю вас своими рассказами об Италии.

Жанна, может быть, впервые в жизни счастливо засмеялась.

Людовик придвинул к своему креслу еще одно и положил на него ноги. Всем своим видом он показывал, что если в мире и есть какое-то место, где он желал бы сейчас находиться, так это здесь, в комнате Жанны.

— Ну хорошо, так на чем же мы с вами остановились? Ах да, на Венеции. Ну, так вот…

Жанна своей слабой дрожащей рукой сделала какой-то жест, и он остановился.

— Я хочу сказать… спасибо вам… вы такой, оказывается, добрый.

Он смущенно покачал головой.

— Я об одном только мечтаю, чтобы вы забыли о том времени, когда я таким не был.

Затем он продолжил рассказ, тут же заставив ее смеяться над тем, как Дюнуа описывал Венецию. Его рассказы были такими яркими и живыми, что ей казалось, будто она тоже вместе с ним путешествовала по староримским дорогам.

Дойдя в своем рассказе до Папы, Людовик замешкался, стоит ли продолжать. Но решив быть честным до конца, он поведал ей, что встречался с Папой несколько раз. Рассказал он и о том, что побудило его добиваться этих встреч. Когда он произнес слово «развод», Жанна нахмурилась и посмотрела в сторону. Это понятие ее Бог и ее совесть не принимали.

— Но это не потому, что вы мне неприятны, а…

— Не надо ничего объяснять. И у вас, и у меня есть глаза. Я никогда и не предполагала и не желала выходить замуж, — она посмотрела на огонь в камине. — Я не гожусь для замужества в этой земной жизни.

— О, бедняжка, — вырвалось у Людовика.

— Нет! Не стоит меня жалеть. У меня тоже есть свои тихие радости… к тому же моя вера в Бога, это основа моего существования. По-своему я даже счастлива. А что касается… мм… развода, — ей стоило труда произнести это слово, — то ведь наша религия не допускает разводы.

— Я неправильно выразился. Не развод, а аннулирование брака, вот что я имел в виду. Ведь развод предполагает, что прежде был брак, но в данном случае это не так. Мы никогда не состояли в браке.

После продолжительной паузы Жанны произнесла со вздохом:

— Как это жестоко со стороны моего отца. Как жестоко… и неправильно. Но я не вижу выхода из этого положения. Мне искренне вас жаль. Это такое несчастье быть связанным по рукам и ногам.

Людовик беспокойно задвигался в кресле и начал массировать кисть. «Вот также, — подумал он, — наверное, и Жанна массирует свое бедное исстрадавшееся сердце. Надо кончать эти разговоры, это ужасно». Он попробовал сменить тему.

— Да, я забыл вам рассказать, что в Сиене мы видели замечательную капеллу Свя…

Жанна жестко прервала его:

— И какой же ответ дал вам Папа?

— Жанна, дорогая, — улыбнулся ей Людовик, — давайте оставим эту неприятную тему. Мне хотелось только, чтобы вы поняли, что мои чувства к вам не имеют ничего общего с моим отношением к вашему отцу.

— Я прошу вас сказать, что ответил Папа, — продолжала настаивать Жанна. — Я должна знать.

— Он сказал, что после того, как получил ваше подтверждение, не видит оснований для аннулирования брака.

— Мое подтверждение? Вы о чем-то подобном писали, но я тогда не поняла. Что это такое?

— Речь идет о письменном подтверждении законности нашего брака, которое засвидетельствовали кардинал Бурже и епископ Руанский.

И он рассказал ей об этих бумагах. Осознав, как жестоко ее обманули, Жанна пришла в бешенство. К тому же в соучастие во лжи вовлекли двух достойнейших людей.

— Я подготовлю правдивое свидетельство и отправлю Папе, — сказала она возмущенно.

— Это весьма поможет делу.

— Я буду этому только рада. Я немедленно напишу кардиналу Бурже и епископу Руанскому и попрошу их отказаться от этих свидетельств.

— А ваш отец?

Она слабо улыбнулась.

— А как он может меня наказать? Отправить в монастырь? Так это будет для меня только радостью. Я уже много раз просила его об этом, но он отказывал.

— А эти свидетели?

— Отец никогда не решится тронуть ни одного настоящего служителя церкви, особенно этих двух стариков.

— То, что вы так добры, это меня не удивляет, но, оказывается, вы еще и смелая.

— Смелая? — она засмеялась. — Мне просто нечего терять. Не то, что вам. У вас есть все.

Она с восхищением посмотрела на него. Какой он красивый, одухотворенный, мужественный. И вот сейчас они заняты решением одной семейной проблемы, ну прямо как настоящие муж и жена. И пусть разрешение этой проблемы будет означать, что они вроде как бы должны быть отделены друг от друга (разлучены?), но она знала, что это никак не повлияет на те добрые чувства, что возникли между ними.

Они порешили так: Людовик отправится в Руан и Бурже, чтобы встретиться с двумя отцами церкви и попросить их прибыть к Жанне в Линьер. Она написала им письма, и Людовик тщательно спрятал их в кожаный кошель для монет, что висел на поясе.

Затем они заговорили о другом и говорили долго. Было уже очень поздно, огонь в камине едва тлел. Людовик предложил ей прилечь и попытаться заснуть, но она предпочла остаться в кресле. Тогда он принес с постели бархатное одеяло и закутал в него Жанну. Такое же он взял и для себя.

Они немного помолчали в тишине и снова заговорили. Наконец, уже под утро, оба забылись глубоким сном, хотя спать в кресле было довольно неудобно. Позже, сквозь сон Людовик услышал скрип открывающегося замка. Он сразу проснулся. Все, можно идти. Он посмотрел на Жанну. Она крепко спала, свернувшись калачиком в кресле. Людовик осторожно встал и подошел к ней. Очень медленно и аккуратно поднял ее на руки, вместе с одеялом. Она зашевелилась, но не проснулась. Тихо, осторожно он донес ее до постели. Какая же она легкая, почти ничего не весит. Как пушинка. Нежно уложил на постель, аккуратно расправил одеяло. Она, почувствовав мягкое, облегченно вытянулась, а он застыл над ней, жадно вглядываясь в ее черты. Бедная, несчастная девочка! Какое ужасное тело, какой высокий, благородный дух! Какая страдающая душа! Он хотел бы с ней попрощаться, но не будить же ее. Она так, бедняжка, устала. Написать, что ли, записку? Но письменный стол далеко, на другом конце комнаты. Начнешь писать, обязательно что-нибудь заскрипит, и она проснется. И тут у него возникла одна идея. Он снял с пальца массивный золотой перстень. Это была очень красивая и очень дорогая вещь, с оттиснутым на золоте его собственным гербом и дикобразом. На мгновение он засомневался. Конечно, не совсем разумно дарить ей эту вещь. Она была настолько ценна и принадлежала лично ему, что давало ей полное право считать себя его женой. Такую реликвию может носить только супруга герцога Орлеанского. Жорж бы этого не одобрил, это может затруднить решение вопроса у Папы. Но Людовик хотел, чтобы у Жанны была эта вещь. У нее ничего, ничего нет, почти ничего. А у него? У него есть не только проблемы, еще и очень многое другое, например, любовь и верность Анны, дружба Дюнуа и вот теперь еще доброта Жанны.

Иметь этот перстень будет ей приятно, Людовик это знал. Он коснулся ее руки. Она лежала белая и бескровная поверх одеяла. Осторожно надел он перстень на ее большой палец, затем выпрямился и быстро вышел за дверь, бесшумно прикрыв ее за собой.

А там, в комнате Жанны, сквозь маленькое узкое окошко проникли первые лучи утреннего солнца. Блуждая по огромной постели, они нашли на тоненькой девичьей ручке золотую вещицу. И отразились в ней. И в комнате этой сразу стало светлее.

На следующей неделе Людовик отправился в Бурже, что находился в восьмидесяти милях к юго-западу от Блуа. Дюнуа порывался ехать с ним, но трудный поход из Италии вымотал его больше, чем он ожидал.

Людовик ему твердо заявил:

— Я обещал тебе, что ты умрешь во Франции и на коне. Но не имел в виду, что это произойдет так скоро. Оставайся в постели и не вставай до моего возвращения.

Если бы Дюнуа послушался, ему бы пришлось пролежать в постели больше двух месяцев. Именно столько времени отсутствовал Людовик. Вернулся он очень расстроенный. Кардинал был очень болен, и Людовику так и не удалось с ним повидаться. А затем тот умер.

Людовику не терпелось поехать в Амбуаз, увидеть Анну, но он твердо повернул своего коня на север и направился в Руан. Нужна была неделя, даже больше, чтобы добраться туда. На этот раз его сопровождал Жорж. Он получил место настоятеля собора Св. Королевы в Руане. А вообще, его будущее было вполне определенным. Со временем он станет кардиналом, а там, может быть, и Папой.

В Руане, городе на Сене, было очень оживленно и холодно тоже. Стоял ноябрь, ледяной дождь поливал Людовика с Жоржем и их спутников, когда они проезжали по центру города.

Начинало темнеть, дождь грозился перейти в снег. Для Людовика это была большая редкость, в Блуа он такого не видел. Колючий ветер хлестал в лицо. Людовик очень устал и был подавлен. Как бы ему хотелось оказаться сейчас в Амбуазе, с Анной. Все его потуги достигнуть чего-то казались ему теперь ребяческими и тщетными. Ничего ему не удастся добиться. Ничего. На каждую бумагу, что он шлет Папе, король пошлет две. Эта игра заранее проиграна. А время идет. И будет ли Анна ему вечно верна?

Они остановились у большого собора. Над ним поднимались массивные темные тени, обозначая великолепные башни и шпили. Одна из самых новых и красивых носила странное название Масляная Башня, потому что была построена на деньги, вырученные от продажи индульгенций, позволяющих гражданам есть масло в пост. Но, на какие бы деньги она ни была построена, весь ее величественный облик возвещал — я буду стоять здесь всегда.

Их встретил епископ, седовласый, стремительный человек. Он обещал прибыть в Линьер в течение месяца и привезти с собой архиепископа Делайе, в качестве второго свидетеля. Он обещал также лично проследить, чтобы это свидетельство без промедления было доставлено Папе. И даже намеревался написать королю гневное письмо.

Итак, все дела сделаны. Сейчас ничего не остается, как ждать ответа от Папы. А пока — скорее в Амбуаз.

Он отправил Дюнуа письмо, чтобы тот тоже отправлялся в Амбуаз, где уже должен был находиться Эжен, поскольку его свадьба с малолетней Луизой Савойской должна была состояться именно там. И свадьба эта должна была пройти очень торжественно. Его вялые протесты король в расчет, конечно, не принимал.

Между Францией и Италией шла постоянная борьба за Савойю, и этот брак ослаблял позиции Италии. Надо было показать родственникам Луизы французский двор во всем блеске и величии. В таких случаях, когда из этого можно было извлечь какую-то выгоду, король не скупился. Устраивалось пышное представление, дворец весь сверкал бриллиантами дам, а на террасах сада, что спускался к реке, переливался, брызгал огнями пышный фейерверк.

Людовик блуждал среди этого великолепия. Придворные дамы с белоснежными обнаженными плечами, призывно улыбаясь, приседали перед ним в глубоком реверансе. Мужчины в живописных парчовых и бархатных камзолах отвешивали почтительные поклоны. Все, по крайней мере с виду, были очень рады его возвращению домой. Людовик искал Анну Французскую.

Вот она! У него остановилось дыхание. Наконец-то вот она!

Она стояла на королевском подиуме, немного приподнятом над красочной, смеющейся толпой, и смотрела на него. «Как она прекрасна! — было первой мыслью Людовика, но он тут же себя поправил. — Нет, она и есть сама красота!»

Ее большие темные глаза, острые, умные, ее темные гладкие волосы стали темнее, чем он их помнил, а кожа, наоборот, была еще белее и нежнее. Ее украшала соболья накидка такая же темная, как и волосы. Белые плечи были обнажены, а нежные, слегка покачивающиеся груди полуоткрыты и под собольим мехом выглядели соблазнительными и теплыми. На шее у нее было только одно украшение — золотая цепочка с медальоном редкой красоты, который помещался как раз в округлой ложбинке между грудями.

Когда Людовик подошел поближе и разглядел, что это такое, сердце его радостно забилось. Это был его медальон. Тот, что он послал ей из Милана. Он просто прислал его ей, без всякой записки, без указания от кого (поскольку он обещал не писать). Сам этот медальон был с виду совсем безобидным, с изображением святого, покровительствующего ей. Но искусный ювелир сделал в нем еще одно, потайное отделение (как его открыть, Людовик сообщил ей отдельно), и там под изображением святого был помещен миниатюрный портрет Людовика, а ниже надпись — только одно слово: «Помни».

Анна носила его, не снимая. И сейчас, встретившись с ним взглядом, она слегка коснулась мизинцем этого медальона. Людовик уже знал ответ на вопрос, которым мучился все это время. Она по-прежнему любит его. Она все еще помнит Монришар.

Наконец он подошел к ней, взял за руку и медленно и нежно поцеловал. Затем посмотрел прямо на ее губы, давая понять, что хотел бы поцеловать их тоже. Сознавая, что все на них смотрят, она слегка отстранилась и заговорила с вежливым достоинством:

— Добро пожаловать домой.

— Да, теперь я действительно дома, — произнес он со значением.

— Ты изменился, Людовик, — сказала она, все больше отстраняясь от него. — Что там они с тобой в Италии сделали, что ты так изменился?

Он рассмеялся.

— Я вовсе не изменился. Ни в чем, — и опять он сказал это со значением.

«Вот это и называется счастье, — думала Анна, — то, что я сейчас переживаю! — она вздохнула. — Какая неровная у меня жизнь, на один миг счастья так много приходится серых безжизненных дней».

Она смотрела в его улыбающееся лицо, загорелое под щедрым итальянским солнцем. Глаза его на смуглом лице сияли еще ярче, а зубы казались еще белее. А его молодой стройной фигуре так шло малиновое с белым, и он так элегантно носил костюм. Ее глаза говорили ему, что она восхищается всем этим, но язык произнес:

— Нет, ты все-таки изменился, Людовик. Во-первых, стал старше.

— Ну, в этом-то Италия не виновата, хотя… я думаю, мое пребывание в Риме все же лет мне прибавило.

Он оборвал себя, заметив, что зазвучала музыка. Начались танцы. Он взял ее за руку и вывел на середину зала. После нескольких минут танца, наслаждаясь близостью, Анна все же решила быть осмотрительной и не давать повода для дворцовых сплетен.

— Так что, тебе Рим не понравился?

— Рим? — рассеянно переспросил Людовик, продолжая танец.

Она с любопытством посмотрела на него.

— Ах да, Рим, — торопливо начал он. — Да, да, Дюнуа там серьезно заболел и лекари пускали ему кровь. Нещадно. Надеялись, наверное, скоты, что я продам его кости в их анатомический театр, который они недавно там основали. Мы еле унесли оттуда ноги.

— Но в Милане было совсем иначе, не правда ли? И анатомия там была совсем другая. До нас тут дошли слухи, что ты оставил там много разбитых сердец.

Он поднял голову и, наткнувшись на ее прямой взгляд, почувствовал себя почти как провинившийся муж, которого жена застукала за каким-то безобидным флиртом.

— Я слышала, что все итальянские женщины надели траур, когда ты их покинул.

— Анна, — пробормотал Людовик, — я, конечно, не святой, но…

— В этом я не сомневалась.

— Но что бы тебе там обо мне ни плели, в Италии я слышал только твой голос, и ничего больше. Все время, где бы я ни был, всюду в моем сердце была только ты одна.

— Ш-ш-ш! — поспешила она успокоить его, сама оглядываясь по сторонам, не слышит ли кто.

Он понизил голос.

— А ты? Понимаешь, все получается гораздо дольше, чем я предполагал. Но все же ты не забыла Монришар?

— Нет, — медленно произнесла она, — я не забыла.

Они находились сейчас у длинного ряда дверей, открытых на полутемную террасу. Людовик начал увлекать ее в танце в направлении одной из дверей. И вот они уже выскользнули наружу. А еще через мгновение он, все еще танцуя, жадно припал к ее губам.

— Анна! Анна! Дорогая… — горячо шептал он.

На террасе появилась тень еще одной пары, и он был вынужден отпустить ее. А потом они, продолжая танец, через другую дверь опять проникли в зал.

Анна была смущена и сбита с толку. Опять пришлось солгать, хотя можно ли это назвать ложью. Она не забыла, но существует разница между понятиями забыть и держать обещание. Наверное, все же надо было сказать Людовику. А надо ли? Уже больше пяти лет прошло после Монришара, и какая, в сущности, разница — выполняет она или нет свое тогдашнее детское обещание. Просто удивительно, как Людовик сам не может ни о чем догадаться. Неужели он на самом деле до сих пор считает, что его и ее развод возможны. Для него непереносима мысль, что она может принадлежать другому мужчине. Так она никому и не принадлежит. Ну, Пьер. Но ведь это бывает очень редко.

Они с Пьером занимали отдельные апартаменты. Она сохранила свое имя, Анна Французская, вместо того, чтобы именовать себя де Боже. Детей у них не было, и она надеялась, что и не будет. На людях они с Пьером разговаривали подчеркнуто официально. Все знали, что она терпеть его не может. Всем также было известно, что он утешался с женой ювелира. Примерно раз в шесть месяцев Пьер появлялся в спальне Анны, только чтобы напомнить, что он ее супруг. Иногда она позволяла ему напомнить ей это, а иногда и нет.

Да, конечно, она солгала Людовику. Но что в сущности это меняет? Развестись ни ему, ни тем более ей никогда не удастся. Так пусть он утешает себя хотя бы тем, что она все еще держит свое обещание.

— Как долго ты намереваешься пробыть здесь, Людовик? — спросила она, когда танец наконец закончился.

— Мне надо отбыть завтра вечером, — заметил он с сожалением, собираясь рассказать ей, что едет на запад, в Бретань, потому что получил от герцога Бретонского послание с просьбой прибыть. Он был почти не знаком с герцогом Франциском, одно только знал, что этот престарелый барон, враг короля, и этой рекомендации ему было достаточно.

Но он не успел ей ничего сказать. Подошел слуга и с поклоном объявил, что с ним желает говорить король.

Людовик бросил быстрый взгляд через зал, туда, где в одиночестве сидел король и внимательно его оттуда разглядывал. Людовику была неприятна мысль, что все это время, пока он танцевал и разговаривал с Анной, за ними следил ее отец. Он извинился перед Анной и неохотно направился к королю.

Анна с тревогой смотрела ему вслед, затем перевела взгляд на бесстрастное лицо отца, стараясь под этой маской прочитать его намерения. Он может, например, приказать арестовать Людовика за непослушание, за то, что тот был у Папы. Ее отец пришел в бешенство, когда ему доложили об этом. Но нет, вряд ли он решится сейчас на такой шаг. Ей бы очень хотелось услышать, о чем беседуют сейчас эти два мужчины, занимающие всю ее жизнь, всю, без остатка. А какой контраст они собой представляли: квадратное, затянутое в черное, тело короля казалось высохшим и сморщенным рядом с молодым энергичным Людовиком. Как хорош он был сейчас там, рядом с королем. Какой восхитительной могла бы быть ее жизнь, если бы эти два человека, которых она любит, не были врагами.

Король с безразличным спокойствием продолжал задумчиво разглядывать Людовика.

— Я слышал, завтра ты покидаешь нас?

— С большой неохотой, Ваше Величество.

Король задумался над причиной нежелания Людовика покидать Амбуаз и перевел глаза на свою дочь. Людовик не проявлял никаких эмоций.

— Было ли путешествие в Италию приятным?

— Очень приятным, Ваше Величество.

— Ты довольно долго пробыл там.

— Да, Ваше Величество, три года. Но, знаете, в Италии время летит очень быстро.

— Особенно в Риме?

— Да, в Риме особенно.

— С Папой ты, конечно, встречался?

— Да, встречался, Ваше Величество.

Король долго молча смотрел на него, и Людовик знал, о чем он сейчас думает. Король страстно желал арестовать Людовика, но понимал, что волю сейчас своему гневу давать нельзя. Теперь, когда Бургундия уже не стоит на его пути, на очереди Бретань. На это должны быть направлены все силы, на эту большую битву.

Поэтому он вздохнул и кисло заметил:

— И ты считаешь это разумным?

Людовик пожал плечами.

— Я не уверен в этом, но что такое разумность, Ваше Величество? Вот если бы я был так же стар и опытен, как вы, я бы точно знал, как поступить.

— Да, но осторожность и предусмотрительность в любом возрасте не мешают.

— Я с вами согласен, но порой цена за осторожность так высока, что человек не в состоянии ее заплатить.

— Я понимаю, — жестко произнес король, — ты предпочитаешь быть смелым, как один небезызвестный герцог Бургундский. Но порой такая смелость может стоить головы.

— Все мы когда-нибудь умрем, Ваше Величество, — улыбнулся Людовик. — И некоторые из нас раньше, чем другие.

Затем он озабоченно добавил:

— Я был весьма огорчен, узнав, что вы снова были больны.

— Я прекрасно себя чувствую, — прогундосил король и перешел к другой теме, которая была заведомо неприятна для Людовика.

— А как ваша матушка? Мы так давно не видели ее при дворе. С тех пор… да, с тех пор, как она так счастливо вышла замуж.

— Она была нездорова, — спокойно произнес Людовик, — и теперь ей лучше находиться в Блуа.

— Да, да, конечно. А как ваш папаша? Ой, что я говорю! Я, конечно, имел в виду вашего отчима. Как он? Надеюсь, он способен окружить вашу матушку заботой и вниманием?

— Ален де Морнак в полном порядке и будет очень польщен, узнав, что вы справлялись о нем.

— А ваша милая сестра? Я слышал, она скоро выходит замуж?

— Нет, Ваше Величество, вас ввели в заблуждение, — Людовик отвечал ровным голосом, полностью держа под контролем свои эмоции, не давая королю вовлечь себя в его любимую игру. — Мария-Луиза в монастыре. Это в Фуалье. Мы навещаем ее там время от времени, и, мне кажется, она очень счастлива. Она надеется со временем стать настоятельницей.

— Как это странно, — удивился король, — что так много молодых и красивых девушек, таких, как она, желают спрятаться за монастырскими стенами. Моя дочь Жанна то и дело напоминает мне об этом. Но я ей все время повторяю, что если она куда и переедет из Линьера, так только в Блуа. То есть туда, где она и должна жить.

Людовик очень удивился.

— А почему, Ваше Величество, она должна переехать в Блуа?

— А потому, мой мальчик, что она твоя жена! — зло выкрикнул король.

Танец к тому времени закончился, и музыка на некоторое время затихла. Последние слова короля услышали стоявшие неподалеку придворные.

Людовик на мгновение задержал дыхание и произнес то, что давно собирался произнести.

— Моя жена, сир? — громко осведомился он, отчетливо выделяя слова так, чтобы его могла слышать половина зала. — Но у меня нет никакой жены!

Это был замечательный момент, знаменательный. Момент, которого стоило ждать. Мертвая тишина воцарилась вокруг них. Людовик стоял выпрямившись и ждал. Он был готов ко всему. С любовью Анны, с ее клятвой верности он был готов сражаться со всем миром, включая и этого костлявого маленького человечка, короля, который сверлит его сейчас своими злыми черными глазками.

«Пусть себе смотрит, — думал Людовик, — он, конечно, может меня убить, но больно сделать мне не может». В первый раз Людовик почувствовал себя свободным. Свободным от всего, и от этого гнусного брака, и от этого гнусного короля. С радостью заметил он, что попал в точку, что нанес удар, которого король не ожидал, во всяком случае не так скоро и не так открыто. Людовик слегка улыбнулся (ничего не мог с собой поделать) и продолжал ждать.

Король быстро соображал, что бы предпринять. Людовик был одним из немногих, способных привести его в ярость. А сейчас он был в ярости.

«Ах ты, Орлеанский бастард, — думал он, — подонок и сын подонка! Откуда у этого шелудивого пса такая смелость противостоять мне? Должно быть, за ним стоят какие-то силы, которых я не знаю. Кто бы это мог быть? Бретань? Если я сейчас прикончу его, то, конечно, поднимется Орлеан. Могу я себе это позволить? А если с ним еще и Бретань? Это очень важно. Если это так, то сейчас позволить себе эту роскошь я не могу. Пока, разумеется, пока».

Музыка зазвучала снова. Отлично, это то, что сейчас нужно. Он наклонился к Людовику.

— Эта музыка, она такая громкая. Я ничего не расслышал из того, что ты сказал. Пойдем-ка в мой кабинет, где и обсудим все спокойно. А моя стража проследит, чтобы нас никто не побеспокоил.

Он резко поднялся и направился к выходу. Следом за ним задумчиво последовал Людовик. Придворные расступались, давая им дорогу, и шепот пробежал по залу. У дверей Людовик обернулся, стараясь отыскать взглядом Анну. Найдя, многозначительно улыбнулся ей и вышел, кивнув по дороге Дюнуа, чтобы тот следовал за ним.

— Куда ты идешь? — запыхавшись спросил Дюнуа. — Королевский кабинет в другую сторону.

— Я знаю, — засмеялся Людовик, — но в этой стороне Бретань. И нам лучше поторопиться, пока не закрыли ворота.

Это была долгая дорога на запад, в Нант, столицу Бретани, большого, сильного и практически независимого герцогства. Формально герцог Бретонский был вассалом французского короля, но на самом деле это было почти отдельное государство, которым правил герцог Франциск.

Бретонские законы, унаследованные от норманнов, отличались от французских. Здесь наследство передавалось не только по мужской, но и по женской линии. Поэтому престарелый герцог Франциск, у которого наследницей была его единственная дочь, мог не переживать, что после его смерти бретонские земли перейдут к французской короне. После него Бретанью будет править его дочь, которой сейчас всего восемь лет.

Этот факт очень раздражал французского короля, и он засылал в Бретань сотни шпионов, чтобы расшатать здешние устои, вызвать недовольство правлением герцога. Герцог Франциск понимал, что это только начало, дальше следует ожидать худшего — захвата Бретани силой. Но он был уже стар и болен, и его не покидала мысль, что он оставляет свою дочь и ее богатое наследство на растерзание ненасытному французскому королю. И тогда он написал письмо Людовику.

Герцог Бретонский тепло приветствовал Людовика и Дюнуа и лично проводил их в апартаменты, что было невиданной честью. Он был высок, худ, этот герцог Франциск, с сухим морщинистым лицом, ясными голубыми глазами, длинным острым носом и роскошной седой шевелюрой.

Когда он оставил их одних, друзья переглянулись.

— А мы ему явно понравились, — улыбнулся Дюнуа. — Особенно ты.

— А мне понравился он, — заявил в ответ Людовик. — Он очень изменился с тех пор, как я его видел в последний раз у нас в гостях. Тогда это был просто кусок бретонского льда, гордый, независимый и холодный. Мне кажется, ему не по душе наш добрый король.

— А кому он по душе?

Он прилег на постель, вытянув свои усталые ноги, пока слуга снимал с него сапоги. Это была очень утомительная поездка, столько дней в седле. Задумчиво насвистывая, он наблюдал, как Макс и Иосиф снуют туда-сюда с ящиками и коробками, суетятся, готовя одежду для вечернего приема у хозяина.

Людовик тоже устал, но ему не терпелось переговорить с герцогом Франциском. Успев только побриться и переодеться, он тут же направился в его кабинет, предупредив перед этим Макса, чтобы он через час разбудил Дюнуа.

Медленно шел Людовик по огромному замку, которому было больше пяти сотен лет и который осаждали несчетное количество раз. И он все осады выдержал. Сейчас в нем было темно и мрачновато. Немногочисленные окна были небольшими и зарешеченными, но внутреннее убранство салонов поражало своей изысканностью. Все деревянные предметы — двери, оконные рамы, столы и стулья — были покрыты искусной резьбой, выполненной с истинно бретонским вниманием к деталям. Стены украшали гобелены, висящие здесь уже сотни лет. Удивляло обилие каминов, их было не счесть. Но Бретань продувал свежий морской ветер, и большую часть года здесь было холодно, а иногда и очень холодно.

Людовик так увлекся осмотром залов, что пропустил нужный поворот, и когда открыл дверь, то вместо людной приемной герцога оказался в маленькой гостиной. На редкость очаровательной. Зарешеченные окна здесь были скрыты мягкими бархатными портьерами, поблескивающими при свете каминного огня. Чудесный клавесин дивной работы стоял открытым. Скамеечка перед ним была повернута под углом, как будто ждала, что кто-то сейчас вернется и продолжит играть начатую вещь. В огромном кресле, обитом светло-зеленой парчой, поставив ноги на скамеечку, сидела девочка и с удивлением его разглядывала. Какое-то мгновение ему показалось, что он попал в прошлое, что перед ним его Анна, ведь именно такой она была в детстве.

И это действительно была Анна, но не Французская. Перед ним была Анна-Мария Бретонская, и когда она улыбнулась, сходство ее с той Анной улетучилось, пропало, растворилось в озорных ямочках на щеках и подбородке. Ее темные блестящие волосы были заплетены в две толстые тугие косы, заканчивающиеся кисточками. Глаза у нее были темные, но без той печати серьезности, присущей его Анне. Эти глаза сверкали, смеялись и ликовали одновременно. И брови у нее были более подвижные. Рот и нос у них был похож, особенно рот, конечно, до тех пор, пока Анна-Мария не рассмеялась. А она, как вскоре выяснил Людовик, занималась этим большую часть дня. Анна-Мария была более пухленькой, чем в ее годы Анна, зато тоньше в кости.

Пока Людовик стоял у двери и занимался сравнением, Анна Бретонская изучала его. Макс уговорил Людовика надеть знаменитый костюм с золотым дикобразом, и это сразу сказало ей, кто он такой. По ее просьбе отец описал ей Людовика, и теперь, глядя на его высокую стройную фигуру, сильные ноги в узких рейтузах, густые волосы, темными волнами спадающие на лоб, карие глаза, загорелое лицо и красные губы, гармонирующие с его алым костюмом, она подумала, что более красивого мужчину ей еще в своей жизни видеть не приходилось. И этого мнения она никогда не изменит. Никогда.

Но молчание не могло длиться вечно. К Людовику вернулся дар речи. Он извинился и объяснил свою ошибку.

— Вы ищете моего отца, — сказала Анна-Мария. — Я провожу вас к нему.

— Ради Бога, не нужно беспокоиться, — быстро произнес Людовик.

Но она уже направилась к двери. Они пошли по длинным коридорам — она впереди, и две толстые косы подпрыгивали на ее спине.

— Я никогда не видел вас при дворе короля, — сказал Людовик, когда они наконец добрались до цели. — Вам бы следовало сопровождать вашего батюшку иногда.

— Зачем? У нас в Бретани своей двор. И зачем нужны эти визиты во Францию?

— Только затем, чтобы мы имели удовольствие видеть вас там.

— Возможно, я приеду туда когда-нибудь. Надеюсь, Бретань вам понравится.

— Думаю, в мире не найдется человека, — искренне заверил ее Людовик (а она в это время подумала, что он самый милый и красивый мужчина в мире), — которому не понравилась бы Бретань.

— А почему у вас на гербе изображено это животное?

— Вы не любите дикобразов?

— У них очень острые иголки… и они могут убить зверя, гораздо большего, чем они сами.

— Только тогда, когда на них нападут, — напомнил ей Людовик. — А так они очень и очень дружелюбные.

Он улыбнулся.

— Надеюсь, вы подружитесь.

В приемной отца она его покинула, сказав, что возвращается в свою комнату. Людовик улыбался, глядя ей вслед, и думал, до чего же это очаровательная девчушка. А когда она обернулась у двери и он снова увидел эти ее милые ямочки, то громко засмеялся от удовольствия.

Затем Людовика немедленно проводили к герцогу. Тот встретил его очень тепло, как будто ждал этой встречи много лет, и вот наконец встретились.

В своем отношении к королю они были единодушны. Герцог Франциск одобрил все действия Людовика, а тот, в свою очередь, спросил, какую помощь он может оказать герцогу.

— Когда вы наконец освободитесь от этого ужасного брака, что вы собираетесь предпринять? — задумчиво спросил герцог.

Людовик замешкался с ответом.

— Честно говоря, я так далеко еще не смотрел. Но, когда я освобожусь, то, по-видимому, стану думать о другом, настоящем браке.

Герцог смотрел вниз, играя с пером на столе.

— Надеюсь, эти ваши мысли о другом браке будут приятными.

Людовик вопросительно на него посмотрел, а герцог отложил перо и продолжил:

— Если вы еще не присмотрели себе невесту, во что я искренне хотел бы верить, то я предлагаю вам в жены свою дочь.

Это для Людовика было как гром среди ясного неба. Чего-чего, а такого предложения он никак не ожидал. Но как поступить? Обидеть герцога рука не поднималась. Людовик чувствовал к нему искреннюю симпатию. Союз с Бретанью — что может быть чудеснее. Именно о таком союзе он всегда мечтал. Но было маленькое «но», во Франции его ждала Анна.

Не зная, что ответить, он рассмеялся и, чтобы скрыть свою растерянность, непринужденно забалагурил.

— Я уже познакомился с вашей дочерью, — и он рассказал, при каких обстоятельствах это произошло. — Это одна из самых прекраснейших девочек, каких я только встречал. Ее супруг будет очень счастлив, но она так юна…

— Она не останется такой навеки.

Герцог нервничал тоже. Ему был очень нужен этот брак. Людовик — это как раз тот человек, который нужен и его дочери и Бретани.

— Через три года она будет готова к замужеству. Она очень быстро созревает, да и образована она прилично для ее лет. Умная, веселая девочка. Большим утешением была она для меня с тех пор, как умерла ее мать. Если мне удастся выдать ее за вас, тогда и смерть никакая не страшна.

Герцог поднял наконец глаза от пера и встретился со взглядом Людовика. Его собственный брак был необычайно счастливым. Такого же он желал и для своей дочери.

Людовик был в большом затруднении. Рассказать о своей надежде на брак с Анной он не имел права, да и невозможно было это сделать, глядя в эти испытующие глаза. Боже, и зачем это он только приехал в эту Бретань!

— Это большая честь для меня получить такое предложение, — наконец произнес он. — Но Анна-Мария еще так юна, а мои планы висят на волоске, так что я не решаюсь сейчас просить у вас ее руки. Это было бы слишком преждевременным. Как только я обрету свободу, мы сразу же сможем все подробно обсудить.

Герцог с облегчением откинулся на спинку кресла, решив, что дело в основном улажено. Теперь Людовику осталось только добиться развода. Людовик тоже откинулся на спинку своего кресла. Лоб его покрылся испариной. Он был очень недоволен собой, оставлять герцога Франциска с надеждой на несбыточное — это было недостойно. Но ничего другого сейчас он сказать не мог.

Вечер прошел хорошо, да и вся неделя пролетела незаметно. Людовик много времени проводил в обществе своей маленькой хозяйки, а герцог поощрял их общение, ибо знал — всякий, кто поближе узнает его дочь, не сможет не полюбить ее.

В те моменты, когда Людовик не вел беседы с ее отцом, он играл с Анной-Марией в шахматы, карты, мяч. Они ездили вместе верхом и, конечно, о многом говорили.

Ему с ней никогда не было скучно, она находила смешное в тех же вещах, что и он, рассердившись порой, тут же быстро отходила, и ямочки появлялись вновь.

— Куда они у тебя прячутся? — (они уже, конечно, перешли на «ты») спросил Людовик однажды. Они закончили игру в карты и просто сидели за столом, Людовик в кресле с высокой спинкой, она на низенькой скамеечке напротив.

— Они?

— Ну да, они. Вот они, — и он показал на ее ямочки, — смешные маленькие углубления в твоих щечках, которые появляются, когда ты смеешься. У тебя, наверное, там внутри, с другой стороны, возникают маленькие бугорки?

— Сейчас посмотрю, — заявила она и принялась языком исследовать внутренность рта, то улыбаясь, то делая лицо серьезным.

И так она была сейчас хороша в этой своей наивной непосредственности, так мила, что Людовик инстинктивно, не думая, нагнулся и взял ладонью ее за подбородок. Нежно так взял, и тихо покачал ее головку из стороны в сторону, а глаза ее в это время продолжали смеяться. И тогда она, повинуясь какому-то импульсу внутри нее, освободила подбородок и прижала свои мягкие губы к его ладони.

Какое-то неземное восхищение, лежащее за пределами блаженства (какого он в себе никак не ожидал), быстрое, как молния, мгновенно пронзило все существо Людовика. Сейчас у него не было времени осознать, что это такое, да и позднее он не смог толком проанализировать это свое состояние.

Поднявшись с кресла и убрав руку, он продолжал твердить себе: «Она всего лишь дитя», пораженный ее порывом и своей реакцией на этот порыв.

— Она всего лишь дитя!

Людовик рассказал Дюнуа о своем разговоре с герцогом, и тому предложение это очень понравилось. Хотя оно его больше позабавило, чем вселило какую-то надежду.

— Ты должен жить долго, Людовик, чтобы успеть поменять всех жен, что Господь посылает тебе. Хоть бы парочку мне оставил. А то все — себе да себе. Но если серьезно, то на твоем месте я бы стал ждать маленькую Бретонку. И тебе, на твоем месте, я тоже это советую.

— А как же быть с Анной?

Дюнуа был единственным, кому Людовик доверил свой секрет, связанный с Анной.

Тот пожал плечами.

— Я понимаю, что ты не согласишься с моим суждением, но я бы ни секунды не колебался, если бы мне пришлось выбирать из этих двух.

— Значит, по-твоему, пусть Анна ждет меня все это время, а потом ее можно забыть?

— Нет. Конечно, это будет неправильно, — Дюнуа вздохнул. — Но все же, Людовик, такие невесты на дороге не валяются.

Вернувшись домой, они знали — в Нанте у них есть друзья.

Людовик продолжал ждать. А что ему еще оставалось? Теперь заболел Папа, тяжело заболел, был при смерти. Жорж посоветовал не торопиться сейчас с аннулированием брака, пока его преемник не вступит в свои права. Но оба — и Людовик, и Дюнуа — устали от ожидания.

— Тысяча чертей, — воскликнул Дюнуа, — подождешь еще немного, и скоро тебе вообще никакая жена не будет нужна!

И все же они ждали. Гонца из Рима, стражников короля, чтобы арестовать Людовика за самовольный отъезд из Амбуаза в Бретань.

Людовик предложил матери съездить в Клеве. Там она будет, по крайней мере, в безопасности, если здесь завяжется сражение. Мария при мысли о посещении мест, где прошло ее детство, где когда-то был ее дом, неожиданно оживилась. Она была рада повидаться с родственниками и старыми друзьями, которые еще там остались. Людовика удивил ее подъем, и он упрекал себя, что эта мысль не пришла ему в голову раньше.

Де Морнак, разумеется, находился в Блуа. Ни на минуту он не оставлял свою работу. Все хозяйство герцогства держалось на нем, и у Людовика не было никакого намерения сместить его с должности мажордома, хотя ситуация в Блуа сложилась странная и принимать здесь гостей стало практически невозможно. Брак этот распался. Все, что осталось, — это неутихающий скандал вокруг него.

Прошло уже много месяцев, но гонец из Рима так и не появлялся. Зато в субботу, в последний день августа 1483 года, прибыл гонец из Тура. От гривы загнанного коня да и от него самого валил пар. Падая с коня, этот человек прохрипел новость, что Людовик XI, король Франции, скончался!

Вихрь ликования закрутил Людовика. Теперь это вопрос нескольких дней, и они с Анной смогут наконец связать свои жизни.

Новому королю, Карлу VIII, было только тринадцать лет. Мальчик полностью находился под влиянием сестры, он предан Людовику, который как предполагаемый наследник будет регентом Франции до достижения королем совершеннолетия.

— Регент! — выдохнул Людовик. — Регент, облеченный королевской властью!

Теперь это был вопрос всего лишь нескольких дней.

Дворец в Туре напоминал пчелиный улей. Тело короля, желтое и сморщенное, покоилось между высоких канделябров в ожидании, когда соберутся для Похорон герцоги и бароны. А они спешно прибывали со всех уголков страны. Им предстояло провозгласить нового короля.

Карл, теперь уже Карл VIII Французский, гордо стоял рядом с сестрой, а вассалы представлялись ему по очереди и заверяли в своей преданности. Как себя вести в таких случаях, он, конечно, не знал и каждый раз поворачивал к Анне свою большую, круглую, пустую голову. А та, донельзя раздраженная его тупостью и полным несоответствием такому торжественному моменту, отвечала за него, стараясь, чтобы это выглядело по возможности тактично.

Отец не зря потрудился, готовя ее к этому событию. Сейчас она была на высоте и, пробуя на вкус первые глотки напитка, именуемого властью, уже понимала — Карл никакой не король и никогда им не будет. Этот трон — ее, и она вполне способна и готова быть королем Франции. Понимали это и окружающие.

Одета она была соответственно обстоятельствам, в траурные цвета, белый и черный — длинное глухое платье из плотного белого атласа, отороченное вокруг шеи и внизу полосками черного бархата. Широкая бархатная полоса окружала и талию. Ее длинные густые волосы, заплетенные в косы, были обвиты вокруг головы и украшены жемчужинами так, что все это выглядело как черно-белая корона. И подходила она ей много лучше, чем драгоценная корона голове Карла.

Среди уже собравшихся баронов образовались две оппозиционные друг к другу группы по отношению к новости, что передавалась из уст в уста. Дело в том, что король оставил письменное завещание, а это было против обычаев и правил.

Согласно последней воле короля, никакого регентства назначено быть не должно, а «тело и душу» малолетнего короля Карла должны «опекать и охранять» Анна и Пьер де Боже. Это, разумеется, тоже было регентством, но под другим названием. Но, согласно законам, регентами имеют право быть только королева-мать Шарлотта Савойская и предполагаемый наследник Людовик Орлеанский. Каждому было ясно, что ни Пьер, ни королева-мать ни к какой политической деятельности не способны. Значит, в своих претензиях на регентство друг другу будут противостоять Анна и Людовик.

Сомнение и растерянность царили в переполненных кулуарах дворца. Бароны сбивались в кружки, согласные с одним, и тут же расходились прочь, не согласные с другим. Осторожное перешептывание, гневные возгласы, возмущенные жесты — бароны Франции решали, как быть. С одной стороны, покойный король завещает регентство своей дочери. Она, несомненно, способна на это, и бароны привыкли видеть ее в центре политической жизни. С другой же стороны, обычаи и закон предписывают регентство другому человеку, о способностях которого они сейчас судить не могут. Но он имеет на это право. Несомненно, Анне очень подходит опекать своего брата, но отдавать ей регентство очень опасно. Если Людовику будет отказано в его исконном праве, то это создаст опасный прецедент. Значит, в будущем и их собственные права также легко могут быть отобраны. Это серьезная проблема, ее следует внимательно обдумать и обговорить.

Людовик о завещании ничего не знал, оно еще не было оглашено. Он прибыл в Тур, счастливый, предвкушая скорую встречу с Анной. Он и направился прямо к ней, ни на секунду не задержавшись нигде и ни с кем не поговорив.

Анна была не одна, когда он вошел в тесную комнату, служившую ее отцу рабочим кабинетом. Заваленная бумагами, картами и письмами, это была та же самая промозглая комната, где Марии было объявлено о женитьбе Людовика на Жанне, где Пьер заключил столь выгодную и столь же несчастливую сделку, та же комната, в которой Анна отказалась хранить верность обещанию, данному Людовику. Эта комната, где все дела вершились ради блага Франции, без учета, что это будет значить для каждого отдельно взятого француза.

Анна была не одна. Новый король был с ней, хотя похож он был на кого угодно, только не на короля. Он стоял перед ней с виноватой физиономией, пока она пыталась, в который раз, втолковать ему, какие обязанности ему необходимо соблюдать.

Для Анны появление Людовика было подобно удару молнии. На его лице сейчас были написаны только два чувства — нетерпение и восторг. Еще бы, ведь долгим годам ожидания пришел конец, и вот он здесь, и больше не надо ни от кого таиться. Он может подойти и обнять ее, для этого нужно сделать всего несколько шагов. Сказать, как он любит ее, и повторять и повторять это много раз между поцелуями.

Она предупреждающе на него поглядела, показывая, что не одна, и от этого у него на мгновение даже испортилось настроение, что вот, мол, она такая же осмотрительная, как и ее отец, но только на мгновение. Ведь теперь все будущее принадлежит им, поэтому не надо смущать Карла, да и стража тоже смотрит. Анна права, они могут себе позволить подождать, пока останутся одни.

Людовик тепло приветствовал короля. Она же, видя, как он искренне заверял идиота-короля в своей преданности, была озадачена. Ему что, вовсе безразлично регентство? Вряд ли. Это просто невозможно. Значит, он еще ничего не знает.

Карл улыбался, принимая знаки почтения, которые ему оказал Людовик. Теперь в присутствии Людовика он почувствовал себя прямо как настоящий король. Ему всегда нравился Людовик, он им восхищался. От его мягкого дружелюбия становилось хорошо на душе. Карл не чувствовал себя таким тупым и недалеким. Не то что с другими. Например, с Анной. Она обращалась с ним как с ребенком, и не просто с ребенком, а с дураком. Вот и сейчас она приказывает, командует ему — иди и развлекись чем-нибудь, пока мы с Людовиком будем заниматься делами. Бурча что-то себе под нос, Карл неохотно повиновался и вышел из комнаты.

Как только они остались одни, Анна резко повернулась к Людовику.

— Ты уже давно здесь, я имею в виду в Туре?

Он засмеялся. Что за удивительный вопрос.

— Я здесь примерно пять минут, а это очень долго, когда ждешь поцелуя.

— Нет, — произнесла она быстро, — я хочу тебя спросить, ты сразу прошел в эту комнату?

— Сразу, Анна, сразу. Как освобожденный дух сразу поднимается на небо. Куда же, по-твоему, я должен был пойти, если ты здесь?

Руки его уже были на ее плечах, и ладони через тонкий атлас чувствовали теплоту ее кожи.

Она отстранилась и с любопытством на него посмотрела.

— И ты что же, не задержался, чтобы зажечь свечу у тела моего отца?

— Нет, не задержался. Он обойдется без моих молитв. Для меня это означает только то, что он наконец мертв, а мы с тобой свободны.

Она резко отпрянула от него, так что руки его плетьми упали с ее плеч.

— Я, наверное, не должен был тебе это говорить, — смущенно пробормотал Людовик. — Но ты лучше меня знаешь, Анна, что собой представлял этот человек.

— Но он умер, Людовик!

— Да, но я не хочу, притворяться, что это меня печалит. А тебе зачем это нужно? Он был бессмысленно жесток к нам обоим.

— Совсем и не бессмысленно. И это самое главное, чего ты так и не смог понять в моем отце. Он делал только то, что должен был делать… для блага Франции.

— Ах для блага Франции! А может быть, для своего собственного блага?

— Для Франции он жертвовал всем, себя не жалел… и вправе был потребовать жертв и от других.

Людовик удивленно смотрел на нее.

— Как можешь ты говорить это с такими искренними интонациями в голосе, когда не хуже меня знаешь, какие цели он преследовал, что за идеалы были у него. Им владело только одно желание — подмять под свой трон все, что только можно. Получить как можно больше власти, чем больше, тем лучше. Вот его идеалы. И они появились у него только после того, как он сам сел на трон. Когда он еще не был королем…

— Убеждения человека со временем могут меняться, — прервала его Анна.

— Да, особенно это было удобно для твоего отца. Когда он еще не был королем, Бургундия была его союзницей в борьбе против того, что он называл тиранией. Конечно, это была тирания, потому что тираном был его отец, а не он.

— Когда отец стал старше, он понял, что трону нужна власть, нужна сила, иначе страну не объединить.

— Объединить! Объединить! Как можно объединять Францию, сделав каждое герцогство своим врагом? И у них ничего не остается, как бунтовать, бунтовать, бунтовать. Вот и все, что мы имеем. И это называется объединение? Но теперь я регент и покончу с этим раз и навсегда. Анна, нельзя править нацией, когда все тебе враги и друг другу враги. А именно такими сделал нас твой отец. Король не может править один, ему нужны все мы. А если бы не мы, не видать трона ни твоему отцу, ни твоему деду. За это мы воевали, я спрашиваю? За это мой отец провел двадцать пять лет в тюрьме? За то, чтобы король так мерзко обошелся со мной, потомком великих Орлеанцев?..

Людовик сам удивился и даже немного испугался своей горячности. Споткнувшись на полуслове, он смущенно замолк, а немного спустя с извиняющейся улыбкой добавил:

— А разве ты не так же думала тогда, в тот день в Монришаре?

— Но так много времени прошло с тех пор, Людовик.

— Если бы я знал тогда, что это продлится так долго! — воскликнул Людовик и заключил ее наконец в свои объятия. На этот раз она не смогла противиться. Он покрывал ее лицо, шею, грудь короткими хищными жадными поцелуями, не в силах насытиться, чувствуя знакомый аромат испанского крема, который возбуждал его еще больше. Анна расслабилась, на несколько минут забыв обо всем. Ей была нужна эта передышка, ибо впереди предстоял трудный разговор.

— Но все это время, Анна, не было ни единого мгновения, ни днем, ни ночью, когда бы я не думал о тебе. Боже, сколько лет потрачено впустую. Но все. Все кончено. Мы свободны!

Она слегка напряглась в его руках, предпочитая не слышать, о чем он говорит.

А он вдохновенно продолжал:

— В Риме сейчас кардинал де Лисль с прошением о моем разводе, и я послал письмо Жоржу, в Руан, чтобы он подготовил такое же прошение для тебя.

Она резко освободилась от его рук и странно на него посмотрела.

— Прошение для меня?

— Да. А что, ты предпочитаешь какого-то другого священника?

— Нет, — медленно произнесла она, быстро соображая, что же делать. Этих проблем она сегодня никак не ожидала и совсем не была к ним готова. И вообще, она не знала, что Людовик так активно занимается разводом. Отец ничего не говорил ей об этом, хотя она, конечно, знала, зачем Людовик ездил в Рим. Но говорить Жоржу о том, что она желает развода с Пьером, вот этого делать совсем не следовало.

— Ты говорил кому-нибудь, кроме Жоржа, о моем желании развестись с Пьером?

— Нет, только Дюнуа и Жоржу.

— Тебе следовало бы прежде посоветоваться со мной. Ты поторопился, притом слишком.

Она отстранилась от него и спиной прислонилась к столешнице письменного стола. Да, время воспоминаний истекло. Слишком уж все непросто в настоящем и будущем, чтобы оставалось время для прошлого.

— Поторопился! — хохотнул Людовик. — Я слишком поторопился? Долгие годы я терпеливо ждал этого часа, и ты называешь это «поторопился»?

— А что, если новый король будет против твоего развода? — осторожно спросила она и в этот момент на мгновение вдруг неуловимо стала похожа на своего отца.

— О, Карл нас остановить не сможет, даже если бы и захотел.

— Ты слишком самоуверен.

— Но он еще совсем мальчик, к тому же мой приятель. Да что я говорю. Какая разница, о чем он думает, ведь регентом буду я.

Она обошла стол и села в кресло. Сейчас между ними было какое-то пространство. Разговор приобрел официальный оттенок.

— Если бы ты не прибыл сюда в такой спешке, — сказала она, глядя на него, — ты бы смог узнать новость, которая, может быть, вообще удержала тебя от визита ко мне.

— Новость? Король умер, и этой новости для меня достаточно.

— Он оставил завещание.

— И что же это такое?

Анна бросила на него короткий взгляд и снова отвела глаза.

— Я бы предпочла, чтобы ты услышал это от кого-нибудь другого.

— Анна, что в этом завещании?

— В нем написано, что никакого регентства быть не должно, а…

— Никакого регентства?! — резко перебил ее Людовик.

— А вместо этого он назначил моему брату опекунов, — продолжила Анна.

— Но это же просто смешно! Мы, конечно, никакое завещание принимать во внимание не будем.

— Нет, — твердо сказала Анна.

Он внимательно, по-новому посмотрел на нее.

— И кого же он назвал? Я встречусь с этим человеком и все улажу. По закону регентом должен быть я.

— Это последняя воля короля, и никто не силах ее опротестовать, — уклончиво сказала Анна.

— Как это никто? Я буду протестовать, я буду воевать против этого. И можешь в моей победе не сомневаться. Так кого же он назвал?

Она по-прежнему не смотрела на него.

— Моего супруга и меня.

— Тебя? Пьера и тебя?

Она кивнула.

— Но, Анна, — теперь он уже кричал, больше в замешательстве, чем в гневе, — ты же видишь, что это против закона. Мои права закреплены законами Франции. Ты, конечно, откажешься в мою пользу?

— Это воля моего отца, и я не откажусь, даже ради тебя.

— Всю жизнь, — воскликнул Людовик, — он только тем и занимался, что грабил меня, издевался надо мной! И вот теперь, уже мертвый, он решил лишить меня моих прав!

— Не забудь, что ты говоришь о покойном, Людовик! И он был мне отцом.

— Какое это имеет значение, раз он так поступал со мной! Ну и что из того, что он сейчас мертвый и что он твой отец? Анна, над собой я больше издеваться не позволю! Этому должен быть положен конец. Я буду добиваться созыва Генеральных Штатов.

— Генеральные Штаты распущены по их собственному постановлению и не должны созываться вновь. Но даже если это случится, твои претензии там никто не поддержит. Они только подтвердят волю короля.

Людовик с силой стукнул кулаком по столу так, что лежавшие там бумаги высоко подпрыгнули.

— Я устал от этой тирании, и мои друзья тоже. Друзья меня поддержат, можешь не сомневаться.

— Я не думаю, что ты поступишь разумно, если пренебрежешь интересами своих друзей. Особенно сейчас.

— Что значит, особенно сейчас? — спросил Людовик, хотя уже догадывался, в чем дело. Было общепринятым, что новый король, вступая на престол, жалует привилегии и титулы, делает новые назначения на государственные посты.

— Я как раз занимаюсь тем, что стараюсь не забыть никого из твоих друзей. Герцогу Лотарингскому я гарантирую поддержку в Неаполе, Бурбона я делаю главным полицмейстером и лейтенант-губернатором, герцогу де Оранжу я дарую королевское прощение и возвращаю из изгнания, что, я знаю, вам всем будет приятно. Твоему кузену Дюнуа я жалую титул. Я также нашла кое-что и для остальных твоих кузенов Ангулема и Аленкона. Ну и, конечно, Людовик, я не забыла про тебя. Ты будешь губернатором Парижа и всей центральной Франции.

— Все очень понятно — взятки. Опять подкуп. Я так и слышу сейчас голос твоего отца.

— И это вместо благодарности?..

— А чему тут быть благодарным? Твой отец просто пытался купить все, что он желал. И при этом всегда оставался с барышом, получал больше, чем платил. Например, приданое Жанны, вроде бы огромное, но если учесть, что если я умру, не оставив наследников, он получит весь Орлеан, то это очень выгодно для него. Но ничего из этого не вышло. Я не прикоснулся ни к Жанне, ни к ее приданому и приложу сейчас все силы, чтобы разорвать грязные сети, наброшенные на меня этим грязным королем.

Анна резко вскочила на ноги.

— Я предупреждала тебя, чтобы ты не говорил о моем покойном отце в таком тоне! Я не потерплю этого, Людовик, и хочу, чтобы ты это понял!

Людовик удивленно посмотрел на нее, вдруг осознав, что перед ним не только та, кто оспаривает его право на регентство, но и та, кого он любит. Он наклонился через стол и, хотя она сопротивлялась, взял за руку.

— Анна, как это случилось, что мы так разговариваем друг с другом? Ведь мы наконец свободны. Мы должны радоваться, петь от счастья, а не ругаться.

— Мы ругаемся, потому что ты оскорбляешь моего отца. И вообще, мы могли бы обсудить все это спокойно.

— Да, конечно, я не должен был при тебе так говорить о нем. Это все потому, что я никак не связываю тебя с этим дьяволом во плоти.

Такой ответ вновь рассердил ее. Она вырвала руку и заговорила хрипло, намеренно стараясь причинить ему боль:

— Людовик, а тебе нравится, как люди смеются над твоей матерью и оскорбляют ее?

Людовик мгновенно залился краской.

— Нет, Анна, но… но, поверь, когда я так говорил о твоем отце, я подразумевал, что ты тоже его не уважаешь. За что тебе его уважать, тем более любить…

— А почему нет? Как ты можешь судить? Ведь ты его совсем не знаешь.

— Я не знал этого, Анна, поверь. Стало быть, я очень часто обижал тебя, и это только сейчас выяснилось. Прости меня, Анна.

Он улыбнулся ей.

— Мы никогда больше не будем ругаться.

— Никогда?

— Никогда. Ни по поводу твоего отца, ни по поводу регентства. Все очень просто. Мне с самого начала следовало не возмущаться, а понять. Когда мы поженимся, то я буду регентом Карла, а ты его опекуном. И все будут довольны, включая и нас самих.

Анна покачала головой, дивясь его оптимизму, а Людовик уже беззаботно пристроился на столе и продолжал витийствовать, небрежно похлопывая по ноге своими верховыми перчатками.

— Теперь это будет легко осуществить. Мы оба докажем, что нас вынудили вступить в брак против воли. Друзья, а также слуги подтвердят, что фактически мы никогда в браке и не были. Никогда!

— Боюсь, этого будет едва ли достаточно, — произнесла Анна, глядя в сторону.

— Если нужно, — голос Людовика осекся, — мы вправе потребовать обследования… Жанны… и тебя.

Вот он и пришел этот миг, который Анна ненавидела всей душой и мечтала, чтобы он никогда не наступил.

— Мне лично нечем будет доказать.

Людовик не понял.

— Нечем доказать?

— Да, нечем, — жестко повторила Анна.

— Но ведь можно позвать доктора, и тогда выяснится…

— И тогда выяснится, что уже семь лет я делю со своим мужем постель.

Она произнесла это очень медленно, отчетливо выделяя каждое слово. Ему сейчас должно быть больно, как и ей. С удивлением обнаружила Анна, что получает своеобразное удовольствие, причиняя этому человеку боль. Он мужчина, не так ли? Пусть страдает. Женщины почти полностью зависят от мужчин, от их милости. Долгие годы она сожалела, что не родилась мужчиной, и это ее ожесточило. Пусть страдает этот единственный мужчина, который всегда был рад, что она родилась женщиной.

Тело Людовика дернулось, как будто его ударили плетью, пальцы выпустили перчатки, серебряные пряжки мелодично звякнули на полу. Когда первая волна негодования схлынула, он вскочил на ноги и проворно вырвал ее из кресла. Крепко сжав ее плечи, он пытливо заглянул ей в глаза.

— Ты лжешь мне! Ты просто хочешь быть регентшей одна!

— Нет…

— Ты лжешь мне. Твой отец отравил тебя своей жадностью. Ты хочешь быть регентшей одна? Хорошо, будь ею! Будь императрицей всего мира, только не лги мне!

Анна пыталась освободиться из его цепких пальцев.

— Я тебя не обманываю. Об этом знают все, кроме тебя.

— Но твоя клятва!..

— Я старалась! Но не смогла… — ей наконец все-таки удалось вырваться от него. — Посмотри на меня! Внимательно посмотри! Если бы ты был моим мужем, остановили бы тебя мои жалкие слезы и истерики? Нет, конечно же не остановили бы. Тебе-то много проще хранить верность своей клятве.

— Нет, не так уж и просто, — механически проговорил Людовик, вспомнив первую ночь, проведенную в Линьере.

И тут невероятное невыносимое видение навалилось на него. Он увидел Анну и Пьера, сплетенных в любовном экстазе, и жутко заныла левая кисть.

— Анна, и все равно ты лжешь! Не может так быть. Ведь ты уверяла меня, что хранишь верность клятве.

— Именно тогда я и лгала.

— Но почему? Почему? Зачем тебе было нужно, чтобы я все это время думал, что ты?..

— Я хотела… я считала, что… мне не хотелось, чтобы ты страдал, Людовик. И потом, какое это имеет значение?

— О, Боже! Такое предательство, и ты спрашиваешь, какое это имеет значение?

Ошеломленный, он все еще не мог поверить. Надо же, это было самым главным во всем его плане, а для нее, видите ли, это не имеет значения.

— И что, все это время?

— Да, — ответила она с вызовом.

Все это время! Семь лет! Семь долгих лет бесплодных мечтаний о ней, всего несколько бесценных писем, не больше украденных поцелуев, и все это время ею обладал этот жалкий ублюдок Пьер. Боль была такой, что становилось темно в глазах. Казалось, что где-то в голове, а может быть в сердце, образовалась глубокая рана и кровоточит.

— Наверное, тебя забавляли мои мальчишеские иллюзии. Ты, наверное, смеялась над ними… вместе с Пьером в вашей уютной постельке!

— Людовик, — жалобно воскликнула она, — это было не так… мы не… часто… и потом, я его ненавижу.

Услышав эти слова, Людовик только горько рассмеялся. И это снова разозлило ее.

— А ты? Ты, разумеется, все это время соблюдал монашеское воздержание!

— Мои редкие ночные приключения никак не влияли на наше будущее, наши планы. Да ладно, так мы ничего не добьемся, упрекая друг друга, — произнес он уже более спокойно. — Жаль, конечно, но, видимо, я требовал от тебя невозможного. Я верю, ты старалась…

— Благодарю, — сказала она холодно.

Он мог понять все, кроме ее лжи. Постоянной лжи. И опять он удивился себе. Как легко его слепая вера в нее принимала эту ложь. Но все, буквально все вокруг работало на эту ложь. И то, как она обращалась с Пьером, и то, что она не взяла имя мужа, и то, что Пьер большую часть времени жил в замке Бурбонов со своей любовницей, и то, что у Анны не было детей. А ее глаза, полные любви. Фальшивые, лживые глаза. Как она могла!

Он пытался доискаться до корней, понять причину, заставлявшую ее лгать. И ему показалось, что нашел. Это не так просто сказать правду, такую правду человеку, которого любишь.

— Анна, мне кажется, я понял, — мягко вымолвил он, делая попытку улыбнуться. — Просто мы должны скорректировать наш план, и все. В общем, ничего страшного не произошло. В этих обстоятельствах тебе будет труднее освободиться, но…

Да, это большое разочарование, то, что она его обманывала. Но он все равно женится на ней. Анна во все глаза глядела на него, когда он снова принялся было развивать перед ней свой измененный план.

— Ты должна утверждать, что тебя силой заставили выполнять супружеские обязанности.

— Ну и упорный же ты! Да вся Франция будет над нами смеяться. Папа, наверное, лично захочет осмотреть мои синяки и кровоподтеки. За семь лет их должно набраться немало.

— Пусть смеются, это их дело, — Людовик закружил по комнате, бросая на Анну быстрые взгляды. — Не говори только, что я ошибся в тебе. Неужели наша любовь не выдержит нескольких дурацких шуток.

Анна снова устроилась за своим столом.

— Людовик, пожалуйста, присядь. Своим рысканием по комнате ты раздражаешь меня. Садись, нам надо прояснить это недоразумение.

Он подошел к окну и распахнул его, а затем сел на подоконник. Он был подавлен, физически и морально.

— Погоди, дай мне подумать. Я уже кое-что начинаю соображать. Насколько я понял, ты не горишь желанием поскорее освободиться.

Она заговорила мягко, но с твердой решимостью в голосе:

— Оба наши пути, и твой, и мой, определены королем. И мы обязаны следовать ему, Людовик. Это неотвратимо. Я не хочу сказать, что меня ждет приятное путешествие, — она вздохнула, — и если бы я могла выбирать, то предпочла бы идти рядом с тобой.

— Как это ты не можешь выбирать? Ты уже выбрала. И можешь выбирать еще.

— Нет!

— Анна, ты всегда легко сдавалась. А теперь, когда все так просто, когда мы вдвоем с тобой будем регентами, Папа будет рад нам угодить.

— Но мне это вовсе не нужно, чтобы таким образом угождали. Ты отказываешься видеть, что я согласна с той участью, какую уготовил мне отец. И я буду следовать своему предначертанию, чего бы мне это ни стоило.

В отчаянии слушал ее Людовик. Теперь наконец понимая, что это серьезно.

Она продолжала:

— Мы оба не свободны. Ты женат, я замужем. И так будет всегда. Смирись с этим.

— И, стало быть, никакого прошения ты подавать не станешь? — произнес он медленно.

— Эти надежды я оставила, и уже очень давно.

— Но, Анна, еще ничего не поздно!

— Это было поздно даже тогда, когда мы впервые встретились.

— Анна! — Людовик бросился к ней, но она уклонилась.

— Нет! Планам отца я не изменю ни ради тебя, ни ради себя.

Людовик застыл в нелепой позе, переживая еще одно потрясение. Значит, она больше его не любит. Вот в чем все дело. Да и в те моменты, когда она любила, это значило для нее значительно меньше, чем привязанность к отцу. Годы разлуки сделали свое черное дело. Король снова победил.

— Твоя любовь, Анна, она вообще-то существует? Или в этом ты лгала мне тоже?

— Людовик, нет… я люблю тебя, но…

Он устало улыбнулся.

— Я понимаю, ты любишь, но не только меня. Я у тебя на втором месте. Конечно, ты имеешь право выбирать, Анна, но поверь, этот твой выбор неправильный. Представь жизнь, какую прожил твой отец. Это что, твой выбор? Жить одной, запершись в этой маленькой жалкой комнатенке, строить хитроумные планы, подавлять мятежи и… никогда не наслаждаться радостью весеннего дня, никогда не принадлежать себе, не иметь ни мужа, ни детей.

— У меня есть муж, — жестко напомнила она.

После долгой паузы он тихо произнес:

— Да, я вижу, у тебя есть муж. И расставаться с ним ты не желаешь. У меня просто нет никаких слов. Только об одном я и мечтал все эти годы, до самой последней минуты — освободиться. Но только для того, чтобы жениться на тебе.

— Выбрось это из головы. Навсегда.

— Теперь у меня осталась только моя часть плана — самому освободиться, чтобы жениться все же и иметь наследников.

— И это выбрось из головы. Тоже. Король, я имею в виду нового короля, будет против твоего развода.

Людовик безразлично пожал плечами.

— Моя решимость так же тверда, как и твоя. Король может получить свою сестру обратно, вместе с ее приданым.

— Нет, Людовик.

— Да, Анна! Да! — тут ему захотелось ее уколоть. — Да будет тебе известно, герцог Бретонский предложил мне взять в жены его дочь. Я отложил разговор об этом. Я тогда только рассмеялся и сказал, что следует подождать, пока Анна-Мария подрастет. Кстати, ее тоже зовут Анна.

В ответ она только улыбнулась.

— Возможно, — продолжил он — не так уж и трудно будет забыть тебя, Анна. Может быть, вообще все не так уж и трагично. Она очень мила. И, если мне не повезло с одной Анной, почему бы не попытать счастья с другой. Она наследует всю Бретань. Представляешь, сколько раз перевернется в гробу твой папаша, когда узнает, что Бретань и Орлеан объединились.

Анна сделала нетерпеливый жест.

— О какой помолвке может вести речь женатый мужчина?! У тебя есть жена.

Она обогнула стол и подошла к нему.

— Я понимаю, ты зол на меня, — мягко произнесла она, — и я тебя за это не осуждаю. Мне уже давно следовало тебе все рассказать, еще тогда, но, поверь, это так было прекрасно, когда ты рядом и любишь меня. Я просто не могла решиться. Я очень сожалею об этом. Но это все потому, что я тебя любила.

— Но если это так, — нетерпеливо заговорил Людовик, — давай сражаться вместе, Анна. И мы победим, обещаю тебе.

— Это невозможно, — она покачала головой, не дожидаясь, пока он закончит. — Но, Людовик, зачем тебе искать другую Анну? Я, единственная Анна, которая тебе нужна. И ты мне нужен. И мы можем быть вместе. Правда, не так, как планировали. Вступить в брак мы не можем, но ни Жанна, ни Пьер помехой нам не будут. Нам вообще ничто не помешает быть вместе столько, сколько захотим.

Ей вовсе не хотелось его терять. Сейчас, когда жизнь только начинается. И у нее будет все, и власть, и трон… и любовь Людовик.

— О, Боже! — Людовик отпрянул от нее. — Когда же все это наконец кончится. Какой-то бесконечный день. Значит, мои ставки поднялись. Теперь в дополнение к приданому Жанны ты предлагаешь еще и свое тело. Неплохое предложение. Уверен, твой отец сказал бы, что тот, кто откажется, дурак. Так вот, я и есть тот самый дурак.

— Людовик, не будь таким злым!

— Да не злой я вовсе. Я просто потерпел фиаско, вот и все. Планы всей моей жизни, долгие семь лет ожиданий и надежд — все это поглотила твоя маленькая трусливая любовь. Но я так и не сообразил тогда, какая она маленькая и дешевая. Значит, ты предлагаешь, чтобы мы потихоньку, украдкой наслаждались нашей любовью. Ну скажи, почему ты, как и твой отец, хочешь иметь сразу все? И чтоб ничего не потерять, и чтоб как можно меньше заплатить? Лучше всего вообще ничего. Нет, Анна, у нас могло быть с тобой все, вся наша жизнь! А то, что ты предлагаешь, пошло оно к чертям собачьим!

Анна стояла, как вкопанная. Такого унижения ей еще переживать не приходилось.

— Ты сейчас, как тот капризный мальчик, что хнычет о том, чего ему нельзя, и отталкивает руки, которые хотят его утешить.

— Ах, утешить! Утешить! Видимо, я никогда не пойму тебя, Анна. Это что, называется утешением, в темноте прокрадываться к тебе после Пьера? Да, это великая любовь, ничего не скажешь. Нет, дорогая, у меня все-таки еще осталась частица гордости.

— Значит, любовь, гордость, честь. Какие слова! Какая поза! А вот я согласилась бы тайком в темноте пробираться к тебе, даже после тысячи жен, если бы знала, что их насильно соединили с тобой. Я бы голая прошла к тебе среди бела дня через всю Францию! И представь себе, моя честь при этом нисколечко не была бы задета. Вот что, мальчик, ступай-ка ты к себе домой и продолжай мечтать. Реальная жизнь не для тебя.

— Да, я, пожалуй, пойду. И больше никогда не побеспокою тебя своей детской любовью. А вот что касается регентства, тут я вполне реалист. Я буду добиваться созыва Генеральных Штатов, и они подтвердят мои права. И ты увидишь, некоторых моих друзей подкупить не удастся.

Твердым шагом он направился к двери и открыл ее.

— Берегись, монсеньор! — бросила она ему вслед. — Однажды пойдя по этой дорожке, помни, никакие теплые воспоминания детства и юности тебе не помогут. За измену милосердия не жди, его не будет!

— Наши теплые воспоминания? Они умерли вместе с твоим отцом. И с этого момента мы враги. И никакого милосердия никто просить и не собирается. И не будет.

Он сдернул с пояса одну из перчаток и бросил к ней. Отскочив от юбки, перчатка упала на пол рядом, у ее ног. Не спуская с него глаз, она наклонилась и подняла этот символ вражды.

— И никакой пощады не жди! — крикнула она в уже закрытую дверь.

— Дрянь! Своенравная, коварная дрянь! — выкрикивал Дюнуа, бегая взад-вперед вокруг длинного стола в зале заседаний замка Блуа, где собрались все союзники Орлеана.

Во главе массивного стола сидел Людовик, закинув ногу на ногу. Подбородок его покоился на ладони, а сам он углубился в процесс очинки пера. По обе стороны от него сидели Эжен и Жорж. Эжен задумчиво грыз ноготь на указательном пальце, а Жорж, понизив голос, беседовал с герцогом Бурбонским. Тот явился сюда, считая, что это последнее оскорбление герцогских прав без ответа оставлено быть не должно. Здесь также присутствовал сухопарый и седой герцог Лотарингский, и кузен Людовика герцог Аленконский. Почтеннейшему собранию добавили веса герцог Майенский и герцог Анжуйский, они тоже прибыли вовремя. И пока все мирно сидели и беседовали, Дюнуа не мог найти в себе сил усидеть на месте. Он обходил стол с одной стороны, останавливался, чтобы пнуть ногой пустое кресло, что-то сказать Людовику, а затем начинал обходить стол с другой стороны, нетерпеливо поглядывая на сидящих мужчин.

— И что, мы будем так все время сидеть и любоваться друг другом? — взорвался он наконец.

Те, кто хорошо знал Дюнуа, только усмехнулись его вспыльчивости. Некоторых, более чопорных, это задело.

— А что вы предлагаете еще? — резко спросил герцог Майенский. — Мы будем созывать Генеральные Штаты, разве этого не достаточно?

— А тем временем Анна будет сидеть рядом со своим братцем, как наседка на яйцах. И чем дольше она будет так сидеть, тем труднее будет потом ее сбросить с этого места.

— Успокойся, Дюнуа, — посоветовал Жорж, — герцог Майенский совершенно прав, — он отвесил почтительный поклон в сторону герцога, который ответил ему соответствующим поклоном. — До созыва Генеральных Штатов мы ничего предпринять не можем.

— Но это займет долгие месяцы, — воскликнул Дюнуа. — А все это время Анна будет пользоваться казной, как своей собственной. В таком случае, можно заранее послать регентству прощальный поцелуй.

Людовик сидел, так и не оторвав головы от своего занятия, но с Дюнуа он был согласен. Друзья сообщали: Анна раздает привилегии направо и налево. У него, естественно, таких возможностей нет. Вся надежда на быстрый созыв Генеральных Штатов, что вряд ли возможно. Месяцы потребуются, чтобы все осмелились собраться, а Анна сделает все возможное, чтобы оттянуть срок созыва, как можно дольше, используя, разумеется, деньги из казны. Королева-мать ничем помочь не может, нет у нее ни денег, ни влияния, ни амбиций, кроме, пожалуй, единственного желания покончить поскорее с этой земной жизнью и отправиться навстречу райской благодати, что вскоре и грядет.

— Я полагаю, — заметил герцог Аленконский, хмуро глянув на Дюнуа, — вы горите нетерпением изложить нам свой верный и надежный план действий?

— А что, сидеть вот так, сложа руки, это лучше? — бросил Дюнуа.

— И что же вы предлагаете? Позвать на помощь англичан? А может, похитить короля из-под юбки сестры?

— А в самом деле, почему бы его не похитить? — спросил Дюнуа, воодушевляясь.

Аленкон рассмеялся.

— Чтобы залезть под юбку мадам Анны, тут нужны более отважные мужчина, чем я.

Людовик резко поднялся и объявил совещание законченным. Герцоги, по очереди распрощавшись с ним, удалились. Людовик остался один. Он вытянулся в кресле и сморщился, как от сильной боли. А затем невидящим взором вперился в стену.

Битых четыре часа они сидели в этой комнате, обсуждали и переобсуждали, давали клятвы, строили планы и тут же их меняли, а он все время считал, сколько раз будет произнесено имя Анна. Какими только эпитетами ее здесь не награждали, а у него ни единый мускул на лице не дрогнул. Только иногда, когда кто-нибудь выдавал что-то из ряда вон выходящее, Людовик со смехом восклицал:

— Я был бы признателен, господа, если бы для нашего смертельного врага вы нашли более пристойное определение.

Он продолжал сидеть, глядя прямо перед собой. «А возможно ли когда-нибудь забыть ее?» — спрашивал он себя.

«Забуду, забуду, — отвечал он себе. — Это пройдет. Я забуду ее. Но когда?»

Наконец Генеральные Штаты собрались. Анна была вне себя, но противостоять всем герцогам сразу не решилась. Это бы означало сыграть на руку Людовику. Она знала, что сейчас надо быть терпимой и щедрой. От этого зависит все. А дань с них она соберет позднее.

Людовик понимал, что шансы у него мизерные. И когда 7 января 1484 года состоялось заседание Генеральных Штатов, случилось то, чего он и ожидал. По окончании длительной дискуссии депутаты, большинство из которых были подкуплены Анной, создали регентский совет, председателем которого назначили мсье де Боже, после чего представители всех провинций доверили мадам Анне опеку над юным королем, то есть подтвердили волю усопшего Людовика XI.

Разумеется, перед этим были горячие дебаты, с обеих сторон приводились веские аргументы, сыпались взаимные обвинения. Но прошло голосование, а Анна победила.

В огромном зале перед массивным мраморным столом она произнесла умную, блестящую речь, в которой выразила признательность высокому собранию. Но в особых благодарностях не рассыпалась, подчеркнув, что считает принятое решение естественным, единственно правильным и возможным. Повернувшись к юному королю, она улыбнулась доброй материнской улыбкой и заверила уважаемых депутатов, что ее брат будет прекрасным королем, либеральным и понимающим нужды подданных. Внимательно следила она, чтобы не упомянуть имя своего отца, который многим из присутствующих наступал на мозоли.

Депутаты нашли ее очаровательной. Такая молодая и красивая, а сколько ума! Очень редкая комбинация для женщины. И какой счастливый король, что у него такая мудрая опекунша. Она закончила речь под бурные овации зала и, держа брата за руку, проследовала к выходу. Когда они проходили мимо Людовика довольно близко, она смерила его презрительным взглядом, а Карл чуть все не испортил, с улыбкой помахав Людовику рукой. Анна незаметно одернула его.

Людовик тоже тепло улыбнулся королю, а затем быстро улыбку погасил, чтобы Анна не подумала, что она адресована ей. Он вообще старался придать своему лицу безразличное выражение, хотя внутри все горело. А когда она проходила мимо, на него пахнуло знакомым ароматом испанского крема, и ноздри его затрепетали. О, Боже, сколько еще продлится эта пытка!

И вот Людовик и Дюнуа снова в пути, по дороге в Бретань.

— Нет худа без добра, Людовик, — заметил Дюнуа. — Сейчас, по крайней мере, тебе не придется разочаровывать герцога Франциска. Сразу, как приедем, можно будет подготовить брачные бумаги.

Людовик молча кивнул.

Герцог был в восторге, Анна-Мария — на седьмом небе. Всюду, где только могла, она сопровождала Людовика, а ямочки на ее щеках то появлялись, то исчезали с очаровательной непредсказуемостью.

Она любила беседовать с Дюнуа, у них был один и тот же кумир, и Дюнуа с грубоватой нежностью бабушки (но мужского пола) был рад поведать ей о Людовике все.

— Он что, всегда такой веселый? — спрашивала она.

— Ну смеется он много, и большей частью над собой.

— А что заставляет его смеяться над собой?

— Это он так клянет себя за ошибки. Да и то, ведь если представить, один человек поднялся против целого королевства. Как тут избежать ошибок?

— Но сами-то вы знаете, что он в конце концов победит, не так ли? — спрашивала она, заранее зная ответ, но ей очень хотелось его услышать.

— В том, что он в конце концов победит, у меня сомнений нет. Никаких!

Коронация нового короля была назначена на пятнадцатое мая, и важную роль в церемонии должен был играть Людовик, поскольку он был следующим после короля по близости к трону. Но Людовик ехать отказался.

«Если с такой легкостью оказалось возможным игнорировать мои права наследника, я не вижу необходимости в моем присутствии на коронации», — писал он Анне.

«Если герцог Орлеанский на своем знаменитом белом коне триумфально не проследует через город, это вызовет скандал во всей Франции», — писала Анна в ответ.

Конь и вправду был у него знаменитый. Ни один парад, ни одна торжественная королевская процессия не обходились без него.

Людовик смеясь писал: «Я готов отправить своего белого коня послом в Реймс, но сам приехать отказываюсь».

Она написала снова: «Я перенесла церемонию на двадцать второе мая. У тебя еще есть время подумать. Ты должен забыть о своих личных обидах. Это твой долг перед Францией».

Он ответил: «Если даже церемония будет отложена до Судного Дня, и то у меня не хватит времени понять, почему так все несправедливо — я должен Франции все, а Франция мне ничего».

Коронация была вновь отложена до двадцать пятого. Для Анны было очень важно, чтобы на ней присутствовал Людовик. Если он не явится, то вновь всплывет вопрос о регентстве. Она решила применить более жесткую тактику: «Мой брат просил передать тебе, что, если ты не явишься на церемонию коронации двадцать пятого, он будет считать это государственной изменой».

Людовик рассмеялся и окунул перо в чернильницу: «Ты пишешь «мой брат просил передать тебе то-то, он будет считать это изменой, если ты не приедешь». Какой у тебя, однако, умный брат! Нет, дорогая Анна, у твоего брата в голове только то, что ты впихиваешь ему в мозги».

Тут всполошился герцог Франциск.

— Если вы не явитесь на церемонию, то с первого же дня осложните свои и без того непростые отношения с королем. Почему бы вам не пойти и не подержать корону над головой бедного мальчика? Вас от этого не убудет.

Дюнуа запротестовал:

— Если мы во всем будем уступать…

Но Людовик оборвал его:

— Конечно, я поеду. Я и не собирался поступать иначе, но мне хотелось их немного подразнить. Чуть-чуть. Такое, знаете ли, детское желание. Конечно, я поеду на своем белом коне и постараюсь быть очень галантным. И я увенчаю голову маленького болвана драгоценной короной. В общем, все будут довольны.

Он написал: «Я был не прав, отказываясь от чести участвовать в церемонии коронации. Теперь я понял, что это было бы жестоко и несправедливо по отношению к королю, которому, я уверен, и без того не сладко. Передай своему дорогому брату, что я буду в Реймсе двадцать пятого мая и буду рад увидеть его и услужить ему».

В постскриптуме он добавил: «Какое счастье, что церемонию удалось отложить, и я имел возможность все обдумать».

До отъезда на коронацию он подписал брачный контракт с Анной-Марией. Герцога Бретонского это очень успокоило, а Людовик чувствовал, что он опять пошел по кругу. Его прошение о разводе лежало без движения, так как нуждалось в одобрении короля. Анна написала Папе письмо, резкое и угрожающее, и ей теперь было приятно знать, что Людовик беспомощен, потому что она приложила к этому руку. Ее любовь сейчас начала трансформироваться в нечто такое, непонятное, одним словом, изводить Людовика ей доставляло удовольствие.

Коронация прошла превосходно. Людовик на своем великолепном белом коне проехал во главе процессии, а позднее держал корону над большой, нетвердо держащейся на плечах головой Карла. Анна поглядела на него с холодной враждебностью, когда он, кланяясь, еще раз повторил, как он рад, что церемония была отложена, и у него было время все хорошенько обдумать и изменить решение.

Прошло несколько месяцев. Королем Франции была Анна, и к удивлению всех герцогов, жестким королем, таким же, каким был ее отец. Это смутило даже тех, кто поддержал ее во время спора о регентстве. Герцоги ожидали, что со смертью короля получат назад свои старые привилегии. Но не тут-то было. Анна не сделала им ни малейшего послабления. Все оставалось, как прежде, при ее отце.

Почувствовав изменения в настроениях знати, Людовик настоял на повторном созыве Генеральных Штатов.

В тишине зала он поднялся, чтобы произнести свою речь. Рядом с ним, упершись своими огромными ладонями в колени, сидел Дюнуа. Острым взглядом окинул Людовик зал, прикидывая в уме соотношение друзей и врагов, и начал медленно, поначалу даже как-то безразлично:

— Я бы не осмелился настаивать, чтобы вы покинули свои дома только ради еще одних дебатов по поводу регентства. Больше года прошло, как вы подробно обсудили этот вопрос и, используя свой опыт и знания, пришли к определенному заключению. Я не делаю сейчас попытки поставить под сомнение это ваше решение. Я хочу лишь обратить внимание высокого собрания на факты, что имели место после принятия этого решения. Итак, регентство было передано Анне Французской…

Он был вынужден остановиться, так как послышались крики протестующих. Он ожидал этого и оглядел зал с беспокойным недоумением.

— О, — произнес он многозначительно, сделав вид, что до него наконец-то дошло, в чем причина этих криков.

Дождавшись тишины, Людовик начал снова:

— Я прошу у вас извинения, я так торопился сказать вам главное, что позабыл о формальностях. Конечно же, мне следовало сказать, что, когда опека над королем была передана мадам Анне, многие из вас сочли это разумным. Она хорошо знает дела Франции и сможет подготовить короля к выполнению государственных обязанностей. Постепенно она должна была бы передавать в его руки все больше и больше властных полномочий, постепенно повседневный контакт короля с нами, его подданными, должен был стать правилом. Но… — Людовик сделал паузу, — уважаемые господа, король стал старше, но до сих пор не готов выполнять свои обязанности, потому что его держат в абсолютном неведении относительно его прав, обязанностей и привилегий.

В зале стал подниматься шум, и Людовик, стараясь перекричать этот шум, воскликнул:

— Уважаемые господа, Анна Французская держит нашего короля в своем кармане!

Грянула буря, настоящий шторм. В окнах зазвенели стекла, замелькали обнаженные мечи, послышались крики:

— Измена!

Вокруг Людовика образовалась толпа, часть которой поддерживала его, а часть негодовала. Дюнуа находился рядом, и его меч был готов к бою. Людовик свой меч не обнажал, но вырвал из рук одного из не в меру разгорячившихся депутатов, который размахивал им перед его лицом. Он вскочил на стол и потребовал тишины. Но куда там, какая может быть тишина, если все говорят одновременно.

Когда до Анны дошли сведения о том, что произошло на заседании Генеральных Штатов, она не находила себе места от возмущения.

— Это предательство, — восклицала она, — измена! Это не что иное, как измена! Как он осмелился такое заявить!

Она повернулась к своим приближенным:

— Почему вы до сих пор его не арестовали?

В спешке подготовила она указ об аресте Людовика по обвинению в измене и послала группу солдат задержать его.

Если бы она послала меньше людей, то, возможно, это и получилось бы. Но целый полк королевских гвардейцев не мог остаться незамеченным. Людовику передали об их приближении (у него тоже были свои люди при королевском дворе), и он незаметно исчез из маленького замка близ Парижа, где жил во время заседаний Генеральных Штатов. Вместе с Дюнуа они поскакали в Блуа.

Всю дорогу они потешались над тем, какую глупость совершила Анна, обвинив его в предательстве. Любое заявление, сделанное открыто на заседании Генеральных Штатов, не может считаться предательством.

Анна свою ошибку осознала на следующий день, когда немного успокоилась. Быстро, как только могла, она вернула гвардейцев и разорвала указ, радуясь, что они не успели арестовать Людовика. Но зла она была на него необыкновенно теперь еще за то, что он вынудил ее совершить такую оплошность. Теперь надо ждать более серьезного повода.

Что же касается обвинений Людовика в том, что она держит короля взаперти, то тут она решила, что самым разумным будет, если король сам выступит перед Генеральными Штатами. И Карл повторил слово в слово все, что она заставила его выучить, все, что удалось ему запомнить. Он поблагодарил сестру за помощь и пообещал баронам чаще встречаться с ними. С тем он и отправил их по домам. Людовику было предписано оставаться дома и никуда не выезжать без специального на то разрешения.

Мать возвратилась из Клеве. Этот визит на нее хорошо подействовал. Сейчас это была откровенно пожилая женщина, но умиротворенная и спокойная, как никогда ранее. Все ее мучения и терзания, эта ненасытная потребность в любви сейчас, когда она удивленно оглядывалась на свое прошлое, казались ей смехотворными. К чему, спрашивается, все это было? С мужем она встречалась очень редко, правда, иногда после ужина, если он на нем присутствовал, они садились рядом и мирно беседовали. Спокойно, без всяких эмоций. Глядя на него, ей хотелось смеяться, когда она вспоминала, что он для нее значил.

На де Морнаке возраст сказывался тоже. Застолье стало для него почти единственным источником получения физического удовольствия. Он сделался еще шире и приземистее. Беседовать с ней ему нравилось. У них была общая память, и еще их объединяли общие заботы о благе Орлеана. Но в их отношениях его ничего не удивляло. Собственно, он этого и ожидал.

Неожиданно пришли серьезные новости из Бретани. Герцог Франциск наконец-то решился силой выдворить из страны целую армию французских шпионов, на что регентша немедленно отреагировала, объявив Бретань мятежным герцогством. Разумеется, это был лишь повод, чтобы поглотить Бретань и подчинить ее французской короне. В свое время Людовик обещал Бретани свою помощь, и сейчас пришла пора выполнить это обещание.

Четверо друзей — Жорж, Эжен, Дюнуа и Людовик — собрались в Блуа на совет. Жорж был осторожен.

— Если ты поедешь туда, то тем самым открыто выступишь против короля.

— Если я поеду? — спросил Людовик. — Конечно, поеду. И приведу с собой своих людей. Нам надо быть готовыми к походу к среде. Ты как считаешь, Дюнуа?

— Да, к среде успеем, — с энтузиазмом откликнулся тот. — В среду утром.

— Но ведь… — смущенно проговорил Эжен де Ангулем, который тоже вроде бы думал о том, чтобы отправиться с ними, — тебя обвинят в измене.

— Прекрасно. Меня уже один раз обвиняли в измене.

— Но на этот раз это действительно будет правдой, — заметил Жорж. — Анна, разумеется, будет утверждать, что твоя армия угрожает королю.

— А я скажу, — возразил Людовик, — что это вовсе не против короля, а против несправедливой регентши, которая к королю так же жестока, как и к своим подданным.

— А она в ответ скажет… — начал Жорж, но Людовик неожиданно резко прервал его:

— Она скажет, я скажу — какое это имеет значение, что каждый из нас скажет! У меня есть друг, и ему нужна моя помощь. Итак, Дюнуа, в среду утром.

С этими словами он повернулся и быстро покинул комнату, оставив друзей самим решать, как поступить.

Дюнуа отправится с ним, в этом не было никаких сомнений. Жорж должен был возвращаться в Руан, где он был теперь епископом, а Эжен, как обычно, колебался между желанием поехать вместе с Людовиком и благоразумным стремлением остаться дома. В конце концов благоразумие победило.

Людовик и Дюнуа ехали во главе их объединенного войска по направлению к Нанту. Тут же неподалеку в седле покачивался бравый Макс, сменивший ливрею камердинера на солдатский мундир. В пути у них были стычки с малочисленными отрядами французской армии, но они их легко рассеивали и прибыли в Нант на несколько дней раньше самой Анны. Она во главе большой армии подъехала к воротам Нанта и потребовала их открыть:

— Именем короля Франции Карла VIII, мы требуем нас впустить!

Ворота оставались закрытыми, но появились парламентеры, которые объявили, что, если появится сам король, лично, со своей охраной, но без регентши, город с любовью встретит его и подтвердит ему свою верность. Что же касается регентши, которая так последовательно и несправедливо подвергает Бретань гонениям, превышая даже королевскую власть, для нее остаются только высокие стены и наглухо запертые ворота. А жители города будут защищаться до последнего дыхания. Таков их окончательный ответ.

Прошло несколько часов, сотни глаз тревожно глядели со всех башен и стен Нанта. Анна со своей свитой удалилась, но армия осталась. Они разбили лагерь вокруг городских стен и начали осаду, не скрывая своих серьезных намерений. Анна вернулась в Париж и перед королевским судом выдвинула обвинение в измене герцогам Бретонскому и Орлеанскому. Суд прислал обоим герцогам уведомление явиться и ответить на обвинения.

Это была пустая формальность, и когда пришел назначенный день и в большом зале суда трижды выкрикнули их имена, в ответ — только тишина. Никто не явился к мраморному судейскому столу.

В осажденном Нанте запасы продовольствия были большие, стены крепкие, а оружия и людей хватало. Открыто сражаться приходилось только, когда бретонцы пытались прорваться через окружение, но это случалось довольно редко. Однако в замке пахло тревогой и раздорами.

Герцог Франциск был уже стар и слаб, и друзья его ссорились друг с другом. Большие разногласия у герцога возникли с Аленом д’Альбре, грубым старым солдафоном, стоявшим во главе значительной группы войск, в поддержке которых город очень нуждался.

— Этот брак твоей дочери с Орлеанцем — это же просто смех один, — начал д’Альбре с наглой бесцеремонностью. — О нем надо забыть, и чем скорее, тем лучше. Ее мужем должен стать тот, у кого нет жены, от которой он должен вначале избавиться.

— Но я обещал свою дочь герцогу Орлеанскому и слово нарушить не могу.

— О, эти обещания! — презрительно процедил д’Альбре. — Будь честен хотя бы перед самим собой, да и нами тоже. Тебе не так уж долго осталось жить, и когда ты умрешь, то оставишь свою юную незамужнюю дочь отстаивать независимость Бретани. Орлеанец, будь у него одна или хоть десять жен, все равно жениться не может, и, кроме того, никому из нас не хотелось бы видеть у нас хозяином француза. Нам нужен бретонец, крепкий, за которым пойдет народ. Я всегда считал, что свою дочь ты собирался отдать мне. Помню много раз ты намекал мне на это. Может, я мало привел к тебе своих людей, так я не настолько богат, чтобы содержать армию для своего собственного удовольствия.

Герцог в гневе посмотрел на него.

— Ни одним своим словом я не намекал тебе ни на что подобное. Такое для меня просто немыслимо. Я прекрасно знаю, что ты собой представляешь. Послушай, что говорят о тебе люди, как они смеются, подсчитывая всех твоих бастардов. Мне и в голову не могло такое прийти, что у тебя может быть что-то общее с Анной-Марией!

Тяжело было герцогу, размолвки с д’Альбре, разлад среди его приближенных, а Людовик, как и во все прежние кризисные моменты своей жизни, был связан по рукам и ногам и ничем не мог помочь своему умирающему другу. Зловещая тень мертвого короля преследовала его. Осаду Нанта можно было и пережить, но Людовик был осажден своим браком. С этим-то что делать?

Однажды вечером он оказался один на крыше замка. Облокотившись на каменную кладку, он вглядывался в темнеющее небо. Где-то там, совсем недалеко городские стены, а за ними лагерь, а в нем враги, его враги.

Анна Французская — его враг. Подумать только! Детьми они вместе играли, смеялись, целовались, когда стали взрослее, а теперь он в осажденном городе, а ее солдаты караулят его. Он тяжело вздохнул и уперся подбородком в скрещенные руки.

Сзади послышались шаги. Он обернулся и увидел Анну-Марию. Она осторожно пробиралась к нему по неровным камням. Подойдя, она тоже оперлась на каменную кладку.

— Что-то сегодня ты не очень весел, — сказала она.

Он улыбнулся белому овалу ее лица, смутно угадываемому в темноте. На ней была меховая накидка, лицо обрамлял меховой капюшон.

— Возможно, ты поможешь мне развеять печаль.

— А отчего ты грустишь? Из-за этой армии? — она сделала жест куда-то вдаль, имея в виду, что на самом деле это очень маленькая армия.

— Конечно, — сказал он беспечно, — регентша привела сюда немало людей.

— А может быть, ты грустишь о самой регентше? Непонятно только почему. Отец говорит, что она похожа на лису.

Людовик рассмеялся.

— Нет, она не похожа на лису. Она очень красивая.

— Отец говорит, что она и наполовину не так хороша, как я.

— Она может оставаться очень красивой, и все же ты прекраснее ее даже больше, чем в два раза, — сказал он улыбаясь, и ему неожиданно пришло в голову, что это действительно так. Ей сейчас было почти четырнадцать, очаровательная смесь детской непосредственности с пробуждающейся женственностью. Умные, темные, все понимающие глаза, а свежих щечек хотелось коснуться, они были, как спелые персики. Нежная округлость шеи и рук, тонкая талия, уверенно расширяющаяся книзу, а выше этой талии, еще выше, угадывались не очень большие, но крепкие груди.

— Так что отец твой совершенно прав.

— Но ты не ответил на мой вопрос. Ты думал о ней?

— Трудно не думать о ней, когда ее армия взяла нас в кольцо.

— Не так уж их много. Мы будем сражаться и победим, когда придет время.

— Когда придет время. А когда оно придет? Мы должны ждать, пока д’Альбре соберет достаточно войска, но он, похоже, не очень торопится с этим.

— Он считает, что прежде отец должен пообещать выдать меня за него замуж, а уж потом он пошлет свои войска. Но если он действительно ждет этого, то его войск мы не увидим никогда.

— Ты, я вижу, не в восторге от перспективы связать свою судьбу с храбрым д’Альбре.

— Конечно. Ведь я обещана тебе.

— Но я, да поможет мне Бог, еще так далек от свободы. И даже не знаю, когда это случится.

— Ничего, я подожду.

— Какая ты милая, — произнес он печально, а она ответила ему взглядом, полным обожания. И они застыли рядом, бок о бок, вглядываясь в даль, устремляясь взором сквозь город и городские стены, сквозь огни неприятельского лагеря все дальше и дальше. Они пытались разглядеть во Франции город Тур, там жила женщина, о которой они сейчас думали.

Людовик, как заклинание, все время повторял про себя: «Мы враги, мы враги, мы враги». Но это мало помогало. Забыть ее он не мог. И вообще, все могло повернуться совсем по-иному, не оставь ее отец такого завещания. Но теперь все кончено. Никогда им не быть вместе. Никогда, никогда, в этой жизни! Он вздохнул, и Анна-Мария, стоящая рядом, будто прочла его мысли.

«Почему он думает о ней, об этой женщине с лицом хитрой лисы, когда рядом я и он собирается жениться на мне?» — раздражаясь, спрашивала она себя.

Она очень ревновала Людовика к регентше и никогда к его законной жене. Последняя для нее была лишь смутной тенью, досадным препятствием, а не женщиной.

«Все дело в том, что я еще слишком молода, — думала она. — Будь я хоть на год старше, я бы знала, как заставить его забыть эту лису. Он бы ее быстро забыл. А сейчас он считает меня ребенком. О, если бы он не был женат на этой убогой, мы могли бы уже сейчас пожениться, и он бы увидел тогда, какой я ребенок. Стоило бы ему только поцеловать меня…» Она поглядела сквозь полусомкнутые ресницы на его крепкие руки, сжимающие камень, на его пальцы, и ей стало тепло от этих мыслей. В них не было никаких слов, в этих мыслях, только чувства, одни чувства.

Зима заставила французов снять осаду. Армия Анны возвратилась во Францию, оставив во многих местах Бретани свои войска. Людовик тоже покинул Нант, надеясь освободить со своими людьми эти города. Зимняя кампания прошла почти успешно. Неприятель не ожидал его появления зимой. Людовику удалось отбить три больших и несколько малых городов. Это породило у герцога Франциска новые надежды, что весной удастся отстоять независимость Бретани и, может быть, Людовик получит наконец развод. Но пришла весна, и Анна послала в Нант еще большую армию под командованием молодого, но уже широко известного военного гения двадцатидевятилетнего Людовика де Ла Тремоя.

Он вышел в апреле, двигаясь прямо к Нанту, как кегли сшибая на своем пути все бретонские города.

Людовик со своим войском тоже двигался, и не зная этого, прямо на Ла Тремоя. Бретонская армия покинула Нант, рассчитывая внезапно атаковать королевские войска у города Сент-Обен-дю-Кормье, который они намеревались отбить у французов. Вообще-то это была не армия, а лоскутное одеяло — бретонские, английские, французские мятежники, восставшие против регентши, наваррские и германские наемники. У каждой группы был свой предводитель, со своим личным мнением насчет стратегии и тактики в этой кампании. Под командованием Людовика находились бретонские уланы и остатки французских мятежников. Большая часть бретонского войска была с угрюмым д’Альбре, который все еще не решил, стоит ли ему ввязываться в это дело или нет. Во главе наваррцев стоял близкий друг герцога Франциска Маршаль де Рью, небольшой группой англичан командовал лорд Скейлз, и наконец германскими повстанцами, насчитывающими восемьсот всадников, командовал герцог Оранжский.

После длительных споров и пререканий эта армия начала двигаться вперед. Разумеется, вразброд и в беспорядке. Людовик, который двигался в первых рядах, успел помахать на прощание милой девушке и ее отцу. Анна-Мария с самоуверенностью, свойственной юности, ожидала только скорого триумфального возвращения своего любимого. Никаких иных поворотов она не допускала. Герцог Франциск, конечно, надеялся на Людовика, но он бывал в переделках (и не раз) и знал, что перед сражением каждый уверен в победе, а вот что будет после… И Людовик тоже предупреждал, что самый короткий путь к поражению — это разделить армию на части, и чтоб каждой частью командовал свой полководец.

Среди провожающих находился и мрачный Макс. Ему пришлось расстаться со своим солдатским мундиром. Людовик строго приказал ему оставаться в Нанте и ждать там его возвращения, потому что, как выразился Дюнуа, «солдат из Макса такой же, как и камердинер, только наоборот».

Медленно двигаясь и пререкаясь буквально на каждом шагу, отдельные группировки наконец-то сблизились. Первое серьезное предупреждение они получили сразу же после встречи с двумя форпостами французов. Во время столкновения нескольким всадникам пришлось, быстро передвигаясь от группы к группе, согласовывать действия. Там, где Ла Тремой одним своим словом решал все вопросы, бретонские предводители по часу (а то и больше) спорили друг с другом.

— Надо отступить, — настаивал д’Альбре, — отступить в Нант, пока еще есть время.

Людовик нетерпеливо восклицал:

— Уже поздно. Они нас настигнут с тыла и разгромят в клочья. Надо атаковать, пока они еще полностью не сгруппировались.

— Да, — соглашался де Рью, и кивали головами д’Оранж и Скейлз, — единственная надежда на быструю стремительную атаку.

Д’Альбре своим людям отдать приказ отказался. Дюнуа, стоявший рядом с ним, мрачно произнес:

— Тебе что, регентша заплатила, чтобы ты держал нас здесь, пока продвигается Ла Тремой?

На что д’Альбре заорал во все горло, да так, что было слышно почти всем воинам в первых рядах:

— Очень страшное обвинение ты тут выдвигаешь против меня. По-моему, каждому известно, что вы, орлеанцы, давно готовы заключить с регентшей сепаратный мир! Вот так вот! И как только начнется заварушка, вы нас тут же предадите!

Ропот поднялся в рядах воинов. Из уст в уста все передавали этот слух, который только что пустил д’Альбре. В конце концов все бретонское войско превратилось вскоре в бушующий океан. Возмущенные воины выкрикивали, что Дюнуа только что вернулся из Франции, что орлеанцы — это французы и с армией регентши воевать не будут. Все это и без того витало в воздухе, и д’Альбре достаточно было в эту сухую солому только бросить искру.

Людовик не стал ничего отвечать д’Альбре, не захотел терять драгоценного времени. Он спешился с коня и, хлопнув его по крупу, приказал бежать вперед. Удивленный конь проскакал на некоторое расстояние по дороге, а Людовик пешком прошел к передним рядам бретонцев и закричал, силясь перекрыть шум:

— Это ложь, наглая ложь! В этом сражении я буду с вами, и те, кто не хочет быть поверженным наземь, прежде чем нанесет за своего герцога и свое отечество хотя бы один удар, тем лучше идти за мной! А те из вас, кто желал бы получить копье в спину, следуйте за д’Альбре!

Вновь поднялась суматоха, но Людовик не стал ждать, как распределятся симпатии воинов. Он отдал приказ:

— Вперед! С нами Бог и справедливость! Вперед!

И он пошел вперед. Дюнуа тоже спешился и пошел рядом с ним. Они шли так, как будто за ними идет целая армия. Немного спустя Людовик оглянулся, и сердце его упало. Почти половина бретонской армии начала отступать с д’Альбре.

Он тут же приказал остановиться и подготовиться к бою. Германские всадники начали рассредоточиваться вдоль поля брани, к ним присоединилась немногочисленная кавалерия мятежных французов. Но, прежде чем все было готово, атаковал Ла Тремой. Его тяжело вооруженные всадники бешено мчались с копьями наперевес. Они смели переднюю линию германцев и отделили их от задних рядов. Одновременно они атаковали и с флангов. Часть воинов Ла Тремоя начали преследовать отступающую армию д’Альбре. Ошеломленные натиском бретонцы, расчлененные на мелкие группки, гибли, пронзенные копьями, а Людовик, Дюнуа и герцог д’Оранж, пешие, беспомощные, пытались сражаться среди этой мешанины.

Д’Оранж, увидев, как швейцарские наемники Ла Тремоя расправляются с каждым пленным, никого не оставляя в живых, попытался прикинуться мертвым, упав на груду трупов. Людовик и Дюнуа остались биться вдвоем, прикидывая только, скольких им еще удастся отправить на тот свет, перед тем как умрут сами.

И вот упал Дюнуа с тяжелой раной, без чувств. Дико закричал Людовик, стоя над ним, пытаясь его защитить, отчаянно работая направо и налево своим двуручным мечом. Швейцарцы окружили его, радуясь, что им попалась такая крупная добыча, какой-то знатный французский барон. Они уже предвкушали радость, сейчас они разрубят его на куски своими палаческими топорами, и он видел свою смерть в их глазах, сверкающих под блестящими шлемами. Но Людовик думал сейчас не о себе. Он представлял, как тело друга, что беспомощно лежал здесь, на земле, будет вскоре разорвано и затоптано десятками лошадиных копыт и тяжелыми ногами швейцарцев.

— Дюнуа! — продолжал кричать он, как будто тот мог его слышать. — Дюнуа! — кричал Людовик, задыхаясь, а меч его с каждым ударом двигался все медленнее и медленнее, и крик его отдавался в пустотах шлема.

Упав на колени под ударами швейцарцев, Людовик понял — это смерть, и, теряя сознание, прощаясь с другом, в последний раз прохрипел:

— Дюнуа!

Уже в следующий миг обезумевшие от крови наемники должны были разрубить его на мелкие куски, но французский всадник, случайно оказавшийся поблизости, разглядел в нем ценного пленника. Он приказал швейцарцам не трогать его и, прокладывая себе путь через них так, как будто это были враги, подъехал к Людовику и взял к себе на седло. А разочарованные швейцарцы, посылая ему проклятья, развернулись на поиск очередной жертвы, благо, жертв вокруг было с избытком.

Вот так Людовик оказался жив и попал в плен. Кроме него, страшной участи стать кровавой добычей швейцарцев избежали еще несколько баронов. В их числе и Дюнуа, а также герцог д’Оранж и… д’Альбре.

Это было поражение. Полное и сокрушительное. Людовик и Дюнуа были все еще без сознания, когда их перевезли в замок Сабль, где держали до тех пор, пока не был заключен мир.

По условиям мирного договора, который без проволочек был подписан 20 апреля 1488 года, герцог Франциск был признан побежденным. Он становился вассалом Франции, без всяких оговорок, и был обязан изгнать со своей территории всех иностранных баронов и солдат. Его дочь не могла выйти замуж без согласия на то короля Франции. Платой за эту войну была утрата всех бретонских городов, которые захватили французы. Теперь герцог мог отправляться домой и умирать поверженным вассалом Франции.

Остальных ожидали наказания различной степени тяжести. Дюнуа должен был провести несколько месяцев в тюрьме, у него отобрали ряд привилегий, д’Оранж был снова отправлен в изгнание, де Рью был прощен, герцогу Лотарингскому пришлось заплатить огромный штраф, д’Альбре был осужден, но отпущен, хотя Ла Тремой говорил Анне, что его следовало бы наградить за помощь Франции.

Участь Людовика должна была решить сама регентша. Он ждал сурового наказания. Скорее всего его лишат многих привилегий и кое-каких земель, придется заплатить солидный штраф. Больше ничего особенного он не ожидал.

Никто не знал, что его ждет. Никто, кроме Анны.

Луи еле передвигался, когда его привезли в башню Бурже, самую знаменитую тюрьму Франции. Он еще не оправился после битвы, раны были едва залечены, а дух подавлен. Вечерело, и огромное каменное сооружение угрюмо темнело на фоне закатного неба. Он еще раз взглянул на башню, когда они въезжали в пустой двор. Цокот многих копыт эхом отзывался в массивных каменных стенах и мостовой. Хотя в этом и не было никакой необходимости, но Анна послала с ним усиленную охрану.

Он подумал, сколько же еще пройдет времени, пока он, свободный, сможет выйти из этих огромных, окованных железом дверей, что открылись сейчас, впуская его. Приговор ему так и не объявили.

Болезненно морщась, Людовик тяжело спрыгнул с коня и сразу же был окружен плотным кольцом стражи. Вместе они начали подниматься по лестнице, а у дверей из охраны остались только четверо — двое впереди и двое сзади. Его ввели, и дверь закрылась за ним с каким-то унылым безнадежным скрипом. В пустой и холодной комнате с ним остались двое стражников, пока остальные двое отправились в соседнее помещение, чтобы выполнить необходимые формальности. Вскоре они вернулись вместе с хранителем башни, и все вместе они двинулись дальше, вверх по лестнице, через плохо освещенный переход, потом еще выше, по другой лестнице, пока наконец не достигли заветной двери. Стражники расступились, и вперед, звеня ключами, выступил тюремщик.

И эти лестницы, и коридоры, и тусклый свет, и звук шагов напомнили Людовику о давнем посещении Линьера. Сейчас его снова запрут, и не так, как тогда. Совсем не так.

Дверь отворилась, и Людовик вслед за тюремщиком вошел внутрь. Он вошел туда добровольно, понимая, что сопротивляться бесполезно — иначе его заволокут силой. Хранитель башни поставил фонарь на стол и, сказав что-то невнятное насчет того, что сейчас вернется, вышел. Дверь захлопнулась, и Людовик услышал, как ее запирают снаружи. В этой двери сверху было маленькое окошечко, пропускающее кое-какие звуки. Вначале он услышал неразборчивые голоса стражи, затем их шаги в коридоре, потом перестал слышать даже это. Он остался один, в полной, захватывающей все большее и большее пространство тишине.

Людовик сбросил плащ и, взяв фонарь, обошел с ним камеру. В одной стене, вверху, имелось маленькое зарешеченное окно. Другая стена была совершенно глухая, правда, испещренная многочисленными царапинами. В камере была деревянная скамейка, скорее всего она служила кроватью (она была достаточно длинной), и высокий деревянный табурет в паре с ветхим скрипучим столом. Он поднял фонарь, чтобы осмотреть оставшуюся часть камеры, и дрожащий огонек высветил нечто у последней, четвертой стены. От взгляда на это нечто у него перехватило дыхание. Это была железная клетка. Расширившимися от ужаса глазами он смотрел на нее. Вернувшись к столу, Людовик поставил фонарь, пытаясь убедить себя, что это просто так, что это совпадение, что это не для него.

Услышав звук Шагов у двери, он быстро выдвинул табурет и сел, пытаясь придать лицу безразличное выражение. По звуку вроде бы там должно было быть несколько человек, но в камеру вошел один тюремщик. Людовик посмотрел на этого человека, в чьих руках находилось теперь его будущее. Он был высок, худ и почти полностью лыс, с нечистой кожей и лицом, сильно изрытым оспинами. От его измятой одежды исходил какой-то мерзкий кислый дух. И вообще, от всего его облика веяло чем-то затхлым, какой-то плесенью, будто он родился и вырос в одной из этих сырых, лишенных солнца камер своей собственной тюрьмы.

Он заговорил с Людовиком с почтительной холодностью:

— Монсеньор, меня зовут Герен.

Людовик молча выслушал это представление, и Герен добавил:

— Я здесь к вашим услугам.

— Благодарю вас, мсье. Наверное, было бы неплохо выяснить, насколько различаются мое и ваше представление об услугах, которые вы можете мне оказать.

— Все, что угодно, в пределах указаний, которые мне даны, монсеньор.

— Я бы высоко оценил, если бы вы смогли организовать мне доставку некоторых вещей. Прежде всего, разумеется, одежды. Все, что на мне, — Людовик посмотрел вниз и улыбнулся, — выглядит так, как будто я не снимал это всю войну. Впрочем, это, наверное, так и есть.

Прервав Людовика, Герен покачал головой.

— Боюсь, что это невозможно, монсеньор. Я имею в виду доставить вам одежду из дома. Я принесу вам кое-что, разумеется, не такое изысканное и дорогое, к чему вы привыкли.

Людовик бросил на него острый взгляд, подозревая, что этот человек издевается над ним, но Герен, похоже, сказал не больше того, что сказано.

— Но я полагаю, для ваших нужд здесь этой одежды будет вполне достаточно, — закончил он.

Начало не очень многообещающее, но Людовик решил продолжить:

— Потом, разумеется, мне потребуются бумага, перья и чернила. Я должен срочно написать несколько писем. И не сомневаюсь, что вы поможете переслать их на волю с посыльным.

Людовик замолк, увидев, что Герен вновь покачал головой.

— Боюсь, что и это невозможно, монсеньор. У меня относительно вас очень строгие предписания.

— Вы хотите сказать, что мне запрещено с кем-либо общаться?

Герен поклонился, подтверждая сказанное.

— Но это же смешно. Я полагаю, вы ошибаетесь. Кто отдал такой приказ?

— За короля приказ подписала мадам Анна Французская, монсеньор.

— И что, это мадам Анна приказала, чтобы у меня не было одежды?

— Да, монсеньор.

— А посетители? Меня может кто-нибудь посещать?

— Нет, монсеньор.

— Ну, а книги или еще что-нибудь для развлечения?

— Извините, но также нет, монсеньор, — ответил Герен с той же самой безразличной почтительностью, которая уже начала раздражать.

Людовику не терпелось узнать самое худшее. Он посмотрел Герену в глаза и спросил с нажимом:

— А то, что я должен быть помещен в камеру с железной клеткой, это тоже приказ мадам Анны?

Ему казалось, что в глазах Герена промелькнула веселая искорка.

— Да, монсеньор.

Людовик быстро отвернулся. Просто не верилось, что Анна может так поступить с ним. Он выпрямился.

— Могу я увидеть этот приказ?

Герен пожал своими худыми узкими плечами и устало поднял брови.

— Если это вас немного успокоит, я не вижу причин, почему бы и не показать вам этот приказ.

По-видимому, что-то вроде этого он ожидал, потому что, выйдя за дверь, Герен тут же вернулся с толстым бумажным свитком. Он начал разворачивать его так, чтобы Людовик мог видеть. Одновременно с ним в камеру вошли двое стражников и молча замерли у закрытой двери.

Людовик наклонился вперед, бегло просматривая написанное. Анна не оставила ни малейшего шанса для разночтения или же ошибки. Подробнейшие инструкции буквально относительно всего. Вся его будущая жизнь была описана здесь черными чернилами, ровным четким знакомым почерком Анны. Никаких писем, никаких визитеров, никаких физических упражнений и прогулок, никаких книг и музыкальных инструментов. Пища: хлеб и вода, дважды в день, и на ночь… — буквы запрыгали у него перед глазами, — …помещать в железную клетку. А внизу, под всем этим печать Франции и разборчивая подпись — Анна Французская.

«Это невероятно», — больно заныло его сердце.

Он поднял глаза и увидел, что все на него смотрят. Герен с холодным безразличием, один стражник с нескрываемым сочувствием, а другой, встретившись с ним взглядом, смущенно отвел глаза. Людовик собрал все свое мужество. Ему хотелось выглядеть достойно.

— Теперь я вижу, — сдавленным голосом произнес он, — это не ваша ошибка, а моя.

Они продолжали стоять молча, готовые к каким-то действиям. И тогда, почувствовав слабость во всем теле, он понял — наступает ночь, и они ждут, чтобы посадить его в эту клетку. Мысль о сопротивлении он тут же отбросил, это бесполезно.

— Зачем они здесь? — спросил он Герена, показывая на стражников.

— Чтобы привести в исполнение приказ мадам Анны, если это будет необходимо.

— Мсье Герен, могу я поговорить с вами несколько минут наедине? — Людовик подумал, правда без всякой надежды, о том, чтобы подкупить этого человека. Ответ Герена его не удивил.

— В этом нет никакого смысла.

Герен прошел в дальний темный угол камеры, где ждала черная стальная клетка, и из многих ключей на связке выбрал один. Затем со скрипом открыл дверцу, в которую должен был проползти Людовик.

— Теперь я вынужден просить вас, монсеньор, войти сюда. Надеюсь, своим сопротивлением вы не сделаете так, чтобы выполнение наших обязанностей оказалось для вас более болезненным.

Он ждал, положив руку на дверцу клетки.

Людовик оглянулся. В камере три человека, дверь закрыта, а там, за ней, людей много больше. Он понимал, что должен подчиниться. Натянув потуже плащ, чтобы не пораниться об острые края решетки, в полной тишине он начал протискиваться в небольшое отверстие, оцарапав при этом свой лоб и ободрав начавшую затягиваться рану на плече. В клетке он развернулся, пытаясь устроиться поудобнее, насколько было возможно в этом маленьком пространстве, где нельзя было не то что встать или сесть, но и нормально лежать. Здесь можно было только скорчиться.

Взглядов стражников и Герена он избегал. Без сомнения, это был самый унизительный момент в его жизни. Он, наследник престола Франции, вся жизнь которого прошла в роскоши, окруженный почетом и уважением, теперь он заключен в железную клетку и низведен до положения, ниже которого нет в этой стране.

Он закрыл глаза и не открывал их, пока со скрипом закрывалась дверь клетки и стражники покидали камеру. Он слышал, как закрылась дверь, как ее заперли снаружи, и только когда не стало слышно ни звука, он открыл глаза вновь.

Фонарь Герен забрал с собой, но оставил свечу, торчащую в бутылке. Увидев ее, Людовик вначале испугался. А что, если она ночью повалится на стол, и он загорится, а затем и стул? И он, Людовик, живьем изжарится в этой клетке! Сначала лопнет кожа, и кровь потечет наружу, точно так же, как у только что убитого жаворонка, когда его жарят на вертеле. Он попытался отогнать эти ужасные мысли, но сердце его отчаянно колотилось. Необъяснимый ужас охватил его, как и всякого мужчину, если тот не способен избежать опасности.

С трудом он попытался изменить позицию. Прутья решетки больно давили на раненое плечо, да и весь бок ужасно саднил. Он почувствовал облегчение на несколько минут, но вскоре мускулы заныли снова, а прутья нашли себе новые места, где были кровоподтеки и ушибы. Уже несколько дней он почти не спал и надеялся, что хотя бы усталость свалит его, но вскоре все мысли поглотила боль, не оставив никакого места для сна или даже страха перед пожаром от упавшей свечи. Людовик скорчился, потом изменил позу и снова скорчился, затем перевернулся, но ни одна поза не давала никакого облегчения. Он пытался лежать неподвижно, особенно тогда, когда чувствовал на себе взгляд стражника через оконце в двери. Он считал до ста, оставаясь в одной и той же позе, затем менял ее и снова считал, наблюдая за свечой и пытаясь по ней определить, сколько еще осталось до утра.

Наконец, боль в ранах и во всем теле стала невыносимой. Время перестало для него существовать. Единственной реальностью в этом мире была сейчас его боль и эта железная клетка. Невозможная, нестерпимая боль окрасила всю камеру в красное, а неистовое желтое пламя, что мерцало и подрагивало посередине этой камеры, вытянулось, превратившись в лицо Анны. Где-то в его сознании, смутно забрезжило, что он сходит с ума, Людовик колотил кулаками по решетке, разбивая их в кровь, и кричал, повернув голову к этому пламени:

— Анна! Анна!

Он кричал снова и снова, и ненависть к ней захлестывала его. Неужели она так безразлична к его боли? Ведь ему так больно. Боже!

Она кивала ему и, танцуя, приговаривала:

— Берегись, Людовик! Никакие, даже самые заветные воспоминания не заставят меня быть к тебе милосердной. Ты — предатель!

Заветные воспоминания! Дети у пруда, обсуждающие, как они будут править Францией. А дрожь, что пронзила его, когда он обнаружил, что она не мальчик? А Монришар? А терраса в Амбуазе, когда она целовала его и… лгала? А ее голос: «Нет, своей клятвы я не забыла». И блеск в ее глазах, и как она сжимала его руку, когда они танцевали! А ее поцелуи в Туре! Заветные воспоминания! Заветные воспоминания.

— Никаких заветных воспоминаний, — шипело пламя. — Берегись, Людовик! Берегись! Берегись! Берегись!

Его угасающее сознание сконцентрировалось на этом переливающемся огоньке, который был ее лицом. Если бы он мог до него дотянуться, он бы убил ее. Но убить ее нельзя. Дверь не пускает. Для того чтобы до нее дотянуться, надо открыть эту дверцу в клетке. Но она уже никогда не откроется. Никогда.

— Берегись, Людовик!

Когда утром к нему вошел Герен, Людовик был без сознания. Герен позвал стражника, и они вместе вытащили его из клетки. Он лежал на полу в неловкой позе, лицом вниз, и они решили не поднимать его на дощатый топчан, там было не лучше, чем на полу. Герен принес его завтрак — кусок свежего хлеба и кувшин воды — и оставил на столе. Задумчиво глядя на бесчувственное тело, стражник попытался поудобнее устроить его, на что Герен саркастически заметил:

— Ты попусту растрачиваешь свою добродетель. Ему уже никогда не выйти отсюда. До конца дней своих он останется здесь, а это уже не за горами.

Однако стражник флегматично продолжал укрывать тело несчастного плащом. Затем, поставив рядом с рукой Людовика кувшин с водой, чтобы тот мог его легко взять, он проворчал:

— Это человек. И он не хуже Лотарингца, Оранжа или Бретонца. Но они на свободе.

Герен рассмеялся.

— Давай, пошли отсюда. Ты нянчишься с ним, как мать с трехмесячным дитем. А наша мадам на троне что-то не горит желанием облегчить его участь.

Несколько позже, но тоже утром, Людовик пришел в себя и тут же забылся глубоким сном. Но проспал недолго. Проснулся от боли — все тело затекло и остро ныло. С трудом открыв опухшие веки, он воспаленными глазами обвел камеру и удивился, что его вытащили из клетки. То, что она когда-нибудь снова откроется, он и не ожидал. Людовик сел, и плащ сполз с его плеч. Кто это так заботливо его укрыл? Конечно, не Герен. Увидев рядом кувшин, он начал жадно пить и выпил все, необдуманно не оставив ничего на потом. А затем с трудом заставил себя подняться. Но полностью выпрямиться ему не удалось, и, сделав несколько неуклюжих шажков и с большими усилиями добравшись до табурета, он с облегчением сел. На столе он увидел хлеб и, немного передохнув, взял его и начал медленно есть.

Что ждет его дальше? Впереди зияла черная пропасть, заглянуть в нее он не мог. Сколько предстоит ему здесь пробыть? Судя по этой бумаге, что он вчера прочел, Анна предполагает заточить его здесь навсегда. И самое ужасное для него было в том, что он никак не мог ее понять. Если бы он действительно был ее врагом, тогда бы это что-то объясняло, но между ними никогда не было никакой жестокости. Они даже и не ссорились никогда по-настоящему. И эта необъяснимая жестокость и ненависть той, которая любила его когда-то, причиняла ему боль, большую, чем физические страдания.

Конечно, друзья приложат все силы, чтобы его освободить. Но он опасался, что, пока все в государстве контролирует Анна, ему отсюда не выйти.

Он еще посидел за столом, затем поднялся и на негнущихся ногах обошел камеру. Вошел Герен с водой для умывания в мелком тазике. Он принес также и кое-что из одежды — тунику из грубой темной ткани и простую шерстяную рубаху. Потом Людовик вновь остался один, до вечера. А вечером опять явился Герен с ужином — большим куском хлеба и кувшином воды. За день Людовик немного пришел в себя и слегка освежился, так что смог даже криво усмехнуться и пошутить, глядя на свой изысканный ужин, который поставили перед ним. Он поглядел на Герена в надежде, что тот разделит его шутку, к тому же целый день в одиночестве утомил его, ему хотелось человеческого общения. Но взгляд Герена оставался холодным и твердым. Людовик отвернулся, и всякое желание шутить пропало. Он начал есть хлеб, отламывая по кусочку и запивая водой. Закончив трапезу, он все еще был голоден. Никогда прежде он не испытывал такого голода, то есть когда не знаешь, как его утолить, или, наоборот, когда знаешь, что не сможешь его утолить. И он был уверен: Анна тоже не знает, что это такое.

Затем Людовик надолго задумался. Он думал о крушении Бретани, перебирал в уме все перипетии минувшей борьбы, в который раз задаваясь одним и тем же вопросом — могло ли все обернуться по-другому? И в который раз сам себе отвечал: нет, все было заранее предопределено, при стольких военачальниках победить было невозможно. А какие несчастья свалятся теперь на эту доверчивую девочку и ее седовласого отца! Может быть, ему удастся что-нибудь выведать насчет них у Герена.

Герен появился только, когда пришло время снова лезть в железную клетку. С ним пришли те же два стражника и так же молча застыли в ожидании у двери. Людовик тяжело посмотрел на них, все его сознание съежилось в комок при мысли, что ему предстоит провести в этом аду еще одну ночь.

Он заговорил с Гереном:

— Мсье, можете ли вы сообщить мне новости о герцоге Бретонском?

Герен охотно ответил.

— Герцог Бретонский умер, монсеньор.

— Умер? Как?

— У него остановилось сердце, — спокойно ответил Герен.

— А его дочь?

— Насколько мне известно, с ней все в порядке, — безразлично ответил Герен и направился к клетке, подав знак Людовику следовать за ним.

Людовик поднялся. Значит, герцог Франциск умер. Ну что ж, это для него сейчас самое лучшее. Но Анна-Мария осталась одна, в стране, подчиненной врагу. Она, конечно, сильна духом и сможет за себя постоять, но все же… она так юна и одинока. Если бы он мог быть там, чтобы помочь ей! Но он не может. Он здесь, и его ждет клетка.

Герен уже открыл маленькую дверцу, и Людовик подошел к ней, но в самый последний момент тело его отказалось повиноваться, и он остановился. Так конь отказывается прыгать, инстинктивно, в самое последнее мгновение. Он повернулся лицом к тюремщику и двум стражникам.

— Я не хочу туда! Если вы люди, вы не должны заставлять меня. Я не хочу лезть туда снова.

Герен кивнул, как будто ожидал этого бунта, и подал знак стражникам. Все трое, они приблизились к Людовику. Он попятился в угол, пытаясь схватить табурет, чтобы использовать его в качестве орудия, но промахнулся, и все трое навалились на него. Людовик дрался, не чувствуя боли, с неожиданной силой, которую уже и не предполагал в себе. Так бьется попавшее в силки животное.

Одного из стражников ему удалось хорошо приложить ногой. Людовик с удовлетворением услышал его стон, когда тот, стукнувшись головой о стол, рухнул на пол. Вложив всю силу в удар, Людовик двинул Герена под дых, и тяжелый хрип последнего показал, что цели удар достиг. Но другому стражнику удалось схватить его сзади за левую руку и заломить наверх. Невероятная боль в раненом плече заставила его остановиться, а руку ему заламывали уже не один, а двое, все выше и выше. Вот-вот должен был раздаться хруст костей. Пот заливал ему глаза, стиснув зубы, он пытался освободиться, сбросить их с себя. Но тщетно. Левый бок оказался практически незащищенным. И тут Герен возвратил ему его удар. Людовику показалось, что на какое-то мгновение из него вышел весь воздух. Он начал падать лицом вниз, и только тогда стражник освободил руку. Он лежал на полу, в сознании, но беспомощный. А эти трое взяли его и начали запихивать в клетку.

Они выбились из сил и, потные, тяжело дышали. Герен был в бешенстве, он еще не оправился от удара, и все трое обращались с ним совсем не нежно. Пока его заталкивали в клетку, разодрали всю тунику. Захлопнув дверцу и заперев ее, они постояли некоторое время, подсчитывая ущерб, который он причинил им. А затем покинули его.

Вторая ночь была хуже первой. Он буквально потерял разум, стучал, разбивал свои руки в кровь о решетку, проклинал весь мир, особенно Анну и Герена, бился головой о железные прутья, надеясь довести себя таким образом до беспамятства или, еще лучше, убить себя.

— Герцог Франциск умер, — повторял Людовик. — Счастливый герцог Франциск. Смерть — это не так уж плохо, совсем не плохо по сравнению с этим.

Кошмарная, безумная ночь кое-как миновала. Утро застало его почти что в беспамятстве. Его грубо, теперь уже не церемонясь, выволокли из клетки и бросили на пол. В то утро такими заботливыми стражники уже не были.

А вечером (это была уже третья ночь) Герен явился с четырьмя рослыми молодцами с мордами палачей. Людовик знал, что сейчас сопротивление бесполезно, как никогда, и, понурившись, не сказав ни слова, полез в свою железную постель. Эта ночь была тоже ужасной, хотя провел он ее в полной тишине. Но она прошла, и наступил день, а затем вскоре пришло время опять в клетку.

Шли дни. Они делились на две части — время вне клетки и часы, проведенные в ней. Были ночи, когда он молил Бога послать ему смерть, но тело его, молодое и сильное, сопротивлялось смерти. Раны его зажили, и это было чудом, если учесть, как грубо с ними обходились. Да и к клетке он постепенно привык, она уже не причиняла ему столько боли. Медленно, но верно, ему удалось выстроить свою тактику борьбы с ночью. Он тихо забирался в клетку и замирал, сохраняя силы на остаток ночи. Иногда ему удавалось подремать, но чаще всего он высыпался днем. Поскольку никаких физических упражнений ему не разрешалось, он мог только ходить по камере и делать наклоны и приседания, для сна ему начинало требоваться все меньше и меньше времени. Днем и в долгие ночные часы он жил своими мыслями и воспоминаниями. Будущего для него как бы не существовало.

Он думал о своей прежней жизни, полной роскоши и удовольствий. И как беспечно он все это принимал. Он думал об Анне, ее любви, ее ненависти, ее могуществе. Он думал о матери, ее милой мягкости, ее безрассудном замужестве и ее жестоком разочаровании. Он думал о своем отце, которого никогда не знал, и о тех двадцати пяти годах, что тот провел в английской тюрьме. Он думал о ямочках на щеках Анны-Марии Бретонской и, превозмогая душевную и физическую боль, улыбался. Вспоминая Макса, он улыбался тоже и был рад, что тот остался тогда в Бретани. Может, каким-то образом он сможет помочь Анне-Марии, хотя бы заставит ее лишний раз улыбнуться. Он думал о Жорже, надеясь, что тот не будет наказан за помощь ему в разводе. Он думал о Дюнуа и его беззаветной преданности, о его безоглядной дружбе. Он думал об Эжене Ангулемском. Вместе с поражением Людовика его вялому бунту против женитьбы пришел конец. Эжен был вынужден жениться на своей четырехлетней невесте, теперь она живет с ним. Вспоминая их всех, Людовик знал, что если и суждено ему будет когда-нибудь выйти на волю, то только стараниями этих друзей.

О Жанне он думал тоже. Теперь ее страдания были понятны ему и близки. Кошмарные ночи проводил Людовик, моля Господа о смерти. А для Жанны вся ее жизнь была сплошным кошмаром. Но она стойко переносила все, сохранив душевную чистоту и милосердие к близким. Он и прежде хорошо относился к ней, а сейчас к этому прибавилось глубокое уважение, даже восхищение. Как он мечтал вернуть назад эту жестокую первую ночь в Линьере. Теперь, пережив такие страдания, он был уверен, что никогда не будет больше жесток с другими.

Вся его жизнь принца крови была продумана до мельчайших деталей так, чтобы ему, физически по крайней мере, было хорошо. Куча приятелей и друзей, слуги — мир казался ему созданным для того, чтобы он пользовался им по своему собственному усмотрению. И вот только теперь, среди этого жестокого одиночества, к нему наконец пришло понимание, что в этом мире он не один, что он — только мельчайшая часть этого мира, где нужды других не менее важны, чем его собственные. Он только один из тысяч узников, томящихся сейчас в тюрьмах так же, как томится он, и он страдает не меньше, но и не больше, просто он принц. Он только один из тысяч воинов, которые бились и потерпели поражение.

Вспоминая поле брани, усеянное телами убитых и раненых, которые жалобно стонали и молили о смерти, он болезненно морщился, пытаясь прикинуть, скольких из них привело сюда его собственное решение о мятеже.

Только пройдя через боль и одиночество, Людовик начал понимать ценность человеческой жизни. А как легко он этими жизнями распоряжался! С горьким сожалением, которое стало теперь его неразлучным спутником, стиснув зубы и издавая стоны, он бормотал, что если ему суждено будет когда-нибудь выйти отсюда, из этой тюрьмы, то никогда он больше не поведет других на смерть, просто потому что у него такое желание. Мятеж его будет теперь его собственным тихим мятежом, не губящим жизни других.

А в Блуа так никто и не смог сказать матери, что ее сын в тюрьме, потому что Мария (когда-то Клевская, потом Орлеанская и вот теперь мадам де Морнак) умирала. Маленькая и высохшая, она лежала в огромной постели, обложенная подушками и укрытая тяжелыми одеялами. В той самой постели, куда юной новобрачной покорно легла много лет назад. Здесь она зачала и родила своих детей, здесь умер ее супруг, здесь познала она счастье любви с де Морнаком, и здесь же ей предстояло умереть самой. Она была сейчас далеко, очень далеко от возбужденных, взволнованных домочадцев, что толпились вокруг. Слова их, для нее не слова даже, а просто звуки, они витали где-то над ней, не неся никакого смысла. А важным для нее сейчас было только одно, одна у нее сейчас была задача — ни в коем случае не вздохнуть глубоко. Она дышала маленькими, мелкими, быстрыми вздохами и, вся объятая страхом, была поглощена только этой задачей, ибо сознавала, что воздуха у нее в легких совсем не достаточно, что в тот момент, когда она решится сделать глубокий вдох, меч (а он висит над ней, все время висит этот меч, она его отчетливо видит) тотчас вонзится в нее и пройдет насквозь, а потом чья-то безжалостная рука выдернет его из нее вместе с душой.

Рядом плакали слуги, доктора и няньки теснили друг друга у ее постели, священники вершили над ней последний обряд, де Морнак горестно разглядывал ее, мучаясь тем, что не в силах сейчас ей помочь. Мария-Луиза на коленях застыла в глубокой молитве. Но ничего этого Мария не видела и не знала. Ни о чем подобном она и не думала. Не вспоминала она сейчас ни свою жизнь с Карлом, мирную, тихую, но не дававшую ей удовлетворения, ни странные годы, проведенные с де Морнаком, те часы наслаждения, что пришли на смену месяцам боли, ни о своих детях, ни даже о Боге. А думала она только о том моменте, когда ей надо будет сделать тот самый последний глубокий вдох. На каждый удар сердца приходился маленький короткий вдох. Она их считала. Шестнадцать я еще выдержу, а потом придется все же вдохнуть… вздохнуть… вдохнуть… Шестнадцать, а потом… мои… шестнадцать, а потом… Что будет потом? Ведь сейчас еще только четырнадцать! Шестнадцать и… О, оказывается, это совсем не больно… это… не больно… наконец-то…

Подобно тому, как Людовик в своем узилище продвинулся в понимании смысла жизни и своего места в этом мире, Анна тоже продвинулась, но в совершенно другом направлении. Карлу исполнилось восемнадцать, то есть он был уже вполне совершеннолетним. Но это ровно ничего не значило. Дебилом он был, дебилом и остался, он и находился в полной зависимости от Анны, и власти у него было не больше, чем у цыпленка, попавшего в клетку с лисами. Да, конечно, он был королем, и на всех документах должна была стоять его подпись. Ну и что? Рядом всегда была Анна, это она подавала ему перо и указывала, где расписаться. А часто не утруждала себя даже и этим, ставя крупными буквами «Анна Французская», и этой подписи повиновался всякий без колебаний.

И это была не совсем даже Анна, которая вершила все дела в стране. За ней все время стояла мрачная тень ее отца. На ее плечах лежали костлявые руки Людовика XI, они твердо направляли ее к намеченной цели. Она была сведуща буквально во всем, что касалось управления государством, это он ее научил. Его идеи прочно проросли в ее сознании, и его начинания она собиралась довести до конца.

Дня не хватало для всех тех дел, что она себе намечала. Ну, во-первых, как всегда, Англия. От нее исходила постоянная угроза. Чтобы сохранить мир, нужно было все время балансировать. Многие годы потребовались (и еще потребуются), чтобы залечить раны, нанесенные Столетней войной, но вокруг трона как здесь, так и там, всегда находится достаточно таких, кто подстрекал к войне. Им это выгодно — во время войны можно безнаказанно грабить, присваивать земли, ну и все прочее, но это не выгодно стране. И много времени уходило у Анны на пресечение всяких провокаций, на умиротворение тех, кто считал, что честь их задета настолько, что только война может ее, эту честь, защитить.

Савойя и Милан тоже доставляли немало хлопот. Эти богатые герцогства всегда были зоной особых интересов Франции.

И надо было думать, как женить Карла. Вообще-то формально он был женат, еще ребенком его женили на только что родившейся тогда дочери Марии Бургундской (теперь уже покойной) и Максимилиана, императора Священной Римской империи. Но Маргарита Австрийская (так ее звали) не была коронована как королева Франции, и даже ее брак с Карлом не был окончательно утвержден, потому что она была ребенком. Анна начала сомневаться, не является ли этот брак ошибкой и не стоит ли подыскать Карлу что-то еще, более стоящее. Пока же все оставалось на своих местах, прелестная пятилетняя жена Карла играла с гувернанткой в саду замка Монришар, а Анна в это время шарила глазами по стране и вне ее, пытаясь найти для брата более выгодную партию.

Но главной ее заботой оставалась сама Франция. Она, как и ее отец, мечтала объединить Францию в единое сильное государство, подчиненное одному всевластному монарху, и для достижения этой цели усилий прилагала не меньше, чем он. И все по его науке. Она опускалась до предательства, если считала это необходимым, и поднималась до высот разумного благородства, если это было в данный момент выгодно, покупала и вещи, и людей, божилась всеми святыми, давала торжественные клятвы (так же, как давал ее отец) и, не брезгуя никакими средствами, ловко уклонялась от их выполнения, она брала в долг, честь по чести, а потом бесчестно отказывалась платить. В общем, глядя из чистилища на свою дочь, Людовик XI мог ею гордиться. Более того, он бы восхищался ею. Да и не имел он того, что имеет она. А именно женского обаяния и более гибкого покладистого характера. А вот чего ей не хватало, так это его наглости и прочного надежного положения. Этого у нее не было.

Зато была красота, и если это помогало достижению целей, она ею пользовалась, конечно в разумных пределах. Мужчин она презирала, поэтому лишнего с ними никогда не позволяла. Она часто вспоминала Людовика, с мучительной, пропитанной ядом любовью, ненавидя себя за то, что не может ненавидеть его. Жестоко обращаясь с ним, упорно заставляя его страдать, она получала при этом болезненное удовольствие.

Жизнь ее состояла из миллиона важных дел, которые забирали все время, без остатка. Это была горькая, несчастливая жизнь. Когда, усталая, она заставляла себя лечь в постель, часто под утро, то, закрыв глаза, видела мельчайшие детали всего того, что свершилось в течение дня. Она вновь спорила с собой, убеждала и разубеждала себя, обдумывала план завтрашнего дня. И, когда, вконец измученная, она собиралась наконец предаться сну, перед ней возникало лицо Людовика.

Среди многих неприятностей и забот (а их у нее было предостаточно) на первое место стал выдвигаться Карл. Все труднее и труднее становилось держать его в узде. Он то и дело взбрыкивал. А ей было нужно, чтобы в любую минуту он был готов подписать любую бумагу и сказать «да», когда это нужно.

Глаз да глаз нужен был за всеми, с кем он общался, кто мог внушить ему мысль поступить по-своему. Он был уже совсем взрослым, а при дворе было немало тех, кто мечтал установить над королем контроль. Случись такое, и вся власть ее растает мгновенно, как дым.

А какую сцену закатил он, когда впервые узнал, что Людовик в тюрьме. Он стремительно вошел к ней с красными от слез глазами, как раз в тот момент, когда она пыталась успокоить герцога Майенского и его друзей по поводу отмены некоторых их старых привилегий. При появлении короля все встали, а он, не дождавшись их ухода, начал громко сопеть, чуть ли не хныкать. Герцог и его приближенные обменялись многозначительными взглядами.

Когда же наконец они остались одни, Карл накинулся на нее:

— Почему мне никто не сказал про Людовика? Я ничего не знал о том, что его держат под замком, в тюрьме, до тех пор, пока его кузен Дюнуа только что не сообщил мне об этом. Он спрашивал, меня, почему я поступил так жестоко, а я даже не знал об этом! Я король или не король? А ты делаешь из меня полного дурака!

Анна сердито посмотрела на него. Такой ее взгляд всегда вызывал на его глазах слезы. А сама в это время подумала, что хорошо бы еще упрятать в тюрьму и Дюнуа.

Скрестив белые руки на груди, сверкая драгоценными перстнями на длинных пальцах, она откинулась на спинку кресла и с холодным вниманием, которое он так ненавидел, принялась его разглядывать.

— Ты об очень многом забыл, Карл. Твой отец поручил мне защищать твои интересы, и мне противны твой идиотизм и твоя неблагодарность.

Но Карла не так-то легко было успокоить.

— При чем тут моя неблагодарность? Я желаю, чтобы Людовик был немедленно освобожден.

Говорил он с необычным для него нажимом, но пришел-то он все же к ней, вместо того чтобы самому отдать приказ об освобождении Людовика. И это ее успокоило.

— Если ты настолько глуп и не понимаешь, что освобождение Людовика означает для тебя смерть, то ты действительно заслуживаешь того, чтобы я сделала это — то, что ты просишь.

Произнеся эти слова, она взяла в руки перо.

— Я пишу распоряжение об его освобождении, и ты можешь его сразу же подписать. Ты предпочитаешь, чтобы он сразу прибыл сюда и как можно раньше организовал твое убийство?

Она принялась царапать пером по бумаге, ожидая, когда он остановит ее. Ждать пришлось недолго.

— Погоди, Анна! Ты что, слышала что-то о том, что Людовик замышляет убить меня?

Теперь он был напуган. Уже не зол, а только напуган. Такая смена настроений на этом пустом, лишенном всякой мысли лице, может быть, кого-то и удивила, только не Анну. Почти смеясь внутри себя, она отодвинула в сторону якобы недописанное распоряжение об освобождении Людовика.

— Мой бедный мальчик! Мне даже не хочется думать о том, сколько раз ты мог быть уже умерщвлен, если бы не моя предусмотрительность. А до меня — твоего отца. Даже ты, такой неискушенный и неопытный, должен видеть, что в своем предательстве Людовик зашел слишком далеко.

Карл попытался защитить кузена, он ему очень нравился.

— Но Людовик только сражался за свое право быть моим регентом. И мне кажется, я был бы много счастливее, если бы он победил. Ты до сих пор считаешь меня ребенком.

— Если ты не ребенок, то должен понимать, что те, кто бунтуют против меня, бунтуют и против тебя.

— Но они все бунтовали. И Оранж, и Бретонец, и Лотарингец, и Дюнуа и Ангулем — все. Но все они на свободе, кроме Людовика. Почему его предательство хуже других?

Анна внимательно посмотрела на него. Боже, неужели где-то есть еще большие кретины.

— Потому, мое бедное дитя, — произнесла она жалостливо, так как говорят с идиотом, — что ни Оранж, ни Бретонец, ни Лотарингец, ни Дюнуа, ни Ангулем и никто другой не являются после твоей смерти наследниками трона. А Людовик — наследник. Его цель — убить тебя и захватить трон.

Медленно приходило к Карлу понимание, и так же медленно высыхали слезы. Анна продолжала давить.

— Думала я когда-нибудь о себе самой с тех пор, как умер твой отец, да и задолго до этого? Нет, я не думала ни о чем и ни о ком, кроме тебя. Все время я заботилась только о тебе. Так это или не так, я спрашиваю тебя, Карл?

— Но я не был счастлив…

— А я? Разве я счастлива? Ты еще ребенок, твое счастье впереди. Я же много старше, и мое счастье в том, чтобы тебе было хорошо. Чтобы ты был, по крайней мере, жив. И никакой радости от того, что Людовик в тюрьме, я не испытываю.

О том, что он там в железной клетке, об этом не знал никто.

Анна тяжело вздохнула.

— Раньше я тоже, как и ты, восхищалась им. Но твоя безопасность для меня прежде всего. Я и тебя упрячу в тюрьму, если буду знать, что это единственный путь сохранить тебе жизнь.

— Но все же, что заставляет тебя думать, что он собирается меня убить?

Анна выдвинула ящик стола и принялась в нем рыться.

— Где-то здесь были бумаги, доказательства. Он сам признался в этом. Я буду охранять тебя, приложу все силы, но, если ты откроешь двери его тюрьмы, я с себя ответственность снимаю.

Она отказалась от поисков несуществующих бумаг, подошла к Карлу и, положив ему на плечи руки, притянула к себе.

— Мне так жалко тебя, мой бедный маленький братик.

Эти ласковые слова высушили слезы на его щеках, и он положил свою большую голову ей на плечо. Как это печально жить в таком мире, где кузен, которого он обожал, желает его убить, а та, единственная во всем мире, от которой зависит все его существование, держит его на расстоянии, большом расстоянии, от настоящей жизни. Ну, а если бы он действительно был королем, разве было бы лучше? Вот Анна, она сейчас все равно что король, но ведь она несчастна. Вид у нее несчастный. Усталые глаза и темные тени под ними. А по обе стороны рта по две черточки, совсем недавно их не было. Нет, нет счастья в этом мире. И слезы снова наполнили его глаза, и он был рад почувствовать, как знакомые руки обнимают его. Анна, удовлетворенная тем, что он снова оказался под полным контролем, успокаивала его, как могла.

Инцидент с Карлом был не единственным, касающимся заточения Людовика. Под давлением Жоржа и епископа Орлеанского осуждающее письмо ей прислал Папа Иннокентий VIII. Но она оставила его без внимания. Новый Папа слишком нуждался в поддержке Франции против Фердинанда Неаполитанского, чтобы проявлять твердость в этом вопросе. Друзья Людовика делали все возможное для его освобождения, но кто действительно удивил Анну, так это Жанна, которая в спешке прибыла в Тур, как только до нее дошло известие о том, что Людовик в тюрьме.

— Анна, как можешь ты быть столь жестокой, чтобы заточить Людовика в тюрьму? Когда ты намереваешься его освободить?

Большие, прекрасные глаза Жанны на безобразном лице пытливо глядели на сестру.

Она была одета, как обычно, в мрачные черные одежды и большой темный плащ, который носила всегда, независимо от погоды. Никто не знал, что к тонкой золотой цепочке на ее шее, снизу под одеждой, прикреплен перстень Людовика. Ночью, одна, она радостно улыбалась, примеряла его на палец, а чаще всего на два пальца сразу. А еще она любила по ночам перечитывать его письма, которые он регулярно присылал ей до тюрьмы. И на пальце у нее тоже было его кольцо, то, что он надел ей в день свадьбы. Она с гордостью носила его, зная, что хотя он никогда не был и не будет ее мужем, но добрыми друзьями они останутся навсегда.

Этот неожиданный наскок сестры Анну даже немного напугал. Жанна, с которой Людовик так презрительно обращался, именно Жанна вдруг проявляет о нем такую заботу.

— А тебе-то что за дело? Ты-то что всполошилась? Насколько мне известно, он не был тебе таким уж преданным супругом, а ты явилась сюда как его любимая жена.

— Я его любящая жена, — тихо произнесла Жанна. — А то, что отец сделал меня его женой, за это он ответит перед Богом. И ты, Анна, ты тоже когда-нибудь будешь держать ответ перед Богом за свои деяния.

— Очень хорошо, я отвечу перед Богом, но не перед тобой! Хватит дискуссий на эту тему. Возвращайся в Линьер и оставайся там.

Жанна запахнула свой плащ и встала. Не глядя на Анну, она решительно направилась к двери, настолько решительно, насколько ей позволяли ее больные ноги.

— Я буду говорить с Карлом, — бросила она через плечо.

Анна быстро подошла к ней и, крепко схватив за руку, остановила у двери.

— Ты этого не сделаешь! У меня и без того полно хлопот с этим дураком.

Жанна слушала, не веря своим ушам. Это невероятно, чтобы Анна так бесцеремонно обращалась со своими братом и сестрой. Боже мой, что же такое сделалось с Анной!

— Ты имеешь в виду, что я не могу увидеть моего брата? — спросила она удивленно.

— Я имею в виду, что ты не увидишь Карла!

Они посмотрели друг другу в глаза. Очень тяжелый взгляд. И Анна первая отвела глаза. Она кликнула стражу проводить Жанну к ее экипажу, не оставляя той ни малейшего шанса для непослушания. И Жанна, униженная, поволоклась прочь, чтобы проделать длинный ухабистый путь обратно в Линьер, мучаясь стыдом за грубость Анны и сожалея, что ничего не удалось сделать для Людовика.

Анна удвоила усилия по наблюдению за Карлом, чтобы ни один из друзей Людовика не имел возможности с ним встречаться. Много раз просил ее принять Дюнуа, и в конце концов она была вынуждена уступить.

Она взглянула на него через стол, на крепкую, статную фигуру кузена Людовика и поняла, что ненавидит его. А он стоял перед ней в своей характерной позе, твердо расставив ноги и скрестив руки на груди. Ни следа почтения, которое должно было бы быть оказано фактической правительнице страны, только воинственная враждебность. Он явился сюда не испрашивать милости, его холодные серые глаза обвиняли.

— Ну, так что? — начала она, и обычное в подобных случаях высокомерие, к большому ее удивлению, куда-то улетучилось. Неясная тревога вдруг охватила ее. Конечно, Дюнуа мог разрушить ее планы не больше, чем Жанна. Но перед ним, как и прежде перед сестрой, она чувствовала себя обнаженной. Оба они видели ее мотивы, что были скрыты от других.

— Ну, так что, — повторила она, — для меня не так уж трудно догадаться, по какому поводу ты явился. Из-за своего кузена, конечно.

— Да. Я думаю, что эту комедию давно пора кончать.

Густые черные брови Анны взметнулись в вежливом недоумении.

— Комедию? Может быть, ты мне сейчас разъяснишь, что смешного в предательстве?

Дюнуа совсем невежливо хмыкнул.

— Знаешь что, прибереги эту свою песенку о предательстве для неискушенных ушей, не для меня. Ты сама должна знать, когда это действует, а когда нет. А все очень просто: ты захватила место Людовика, он стал бороться и проиграл. Он не будет сражаться снова: не имеет никакого смысла, особенно если учесть, что король уже более чем совершеннолетний и никакого регентства над ним не требуется.

Он многозначительно улыбнулся, и она покраснела.

— Так вот, отпусти Людовика!

Анна вскочила на ноги вне себя от ярости.

— Это уже слишком. Ты просто обнаглел. Убирайся прочь, и чтобы я никогда тебя больше здесь не видела ни по этому, ни по любому другому поводу.

Она двинулась, чтобы дернуть шнур звонка. У него в запасе было всего несколько секунд, прежде чем войдет стража.

— Значит, я обнаглел? Нет, это ты перешла все границы разумного. Но почему? Он ни разу в жизни не сделал тебе ничего плохого. Он любил тебя, это правда. Любил, и больше ничего. Так почему же? До сих пор не могу понять почему. Да у тебя души не больше, чем у тряпичной куклы. Самая дешевая шлюха в самом грязном квартале Парижа в десять раз благороднее и порядочнее, чем ты. По крайней мере, она хоть что-то дает. А ты… ты только берешь. Ты забрала у него все — его сердце, его жизнь. А теперь ты бросила его на погибель в темницу. Многие годы ты держала его на привязи своей лживой клятвой, ты отобрала у него регентство, ты спровоцировала его на мятеж, и вот теперь он нужен тебе, чтобы издеваться и получать от этого удовольствие. Ты собираешься его убить? Я спрашиваю тебя! Если да, то помни — ни во Франции, ни во всем мире не будет для тебя такого места, где бы я не смог отыскать тебя! Помни! Называй это предательством, если тебе так нравится, если это слово так прилипло к твоему лживому языку!

И Дюнуа вышел, громко хлопнув за собой дверью. Слава Богу, хоть удалось сказать несколько слов правды в лицо этой злобной лицемерке.

Но, когда, уже будучи в седле, он торопливо выезжал за ворота, гнев его начал стихать и смешался с тихим отчаянием. Конечно, это хорошо вылить все, что накопилось, но Людовик по-прежнему в Бурже, и как его вызволить оттуда, неизвестно. «Во всяком случае, только не через Анну, это уж точно», — горестно думал Дюнуа, пришпоривая коня.

Слова Дюнуа так Анну взбесили, что она решила его немедленно арестовать. Но немного поразмышляв, передумала. Хлопот с ним будет большем, чем с Людовиком, а их и без того достаточно. Ничего, я еще заставлю его заплатить сполна. И пока у меня власть, Людовик останется в Бурже. Навсегда.

Вдруг ей вспомнились слова Дюнуа, она отчетливо их услышала: «У тебя души не больше, чем у тряпичной куклы!» И уронив голову на руки, Анна разразилась рыданиями. Это был плач, тяжелый и отчаянный, может быть, первый раз в жизни. Души не больше, чем у тряпичной куклы…

Как бы я хотела, чтобы это было правдой. Чтобы у меня действительно не было души. Тогда бы я могла спокойно делать свою работу, все то, что я должна делать, и не носить повсюду с собой эту тяжелую, саднящую пустоту, что внутри меня.

В Бретани после заточения Людовика и смерти отца ямочки на щеках Анны-Марии совсем куда-то пропали. Все время, сколько себя помнит, она по-детски мечтала о той поре, когда станет правительницей Бретани. Но, увидев лицо своего возлюбленного отца, тихое и безмятежное, его седые волосы, поблескивающие при свете высоких свечей, что стояли у него в ногах и голове, она упала на колени рядом с ним, и дыхание ее пресеклось сдавленным стоном. О многом, очень многом ей хотелось сказать ему. О том, что давно следовало сказать, что она беспечно откладывала на потом, но это «потом» теперь уже никогда не наступит.

После похорон, почти сразу же, на Анну-Марию подобно наводнению обрушились со всех сторон политики, солдаты, придворные, ну и, конечно, неприятности. Надо было выполнять условия мирного договора с Францией, а значит, платить контрибуцию, обменивать и выкупать пленных, заплатить жалование и расформировать бретонское войско (это тоже было одним из условий договора). Кроме того, ей предстояло разбирать личные жалобы и прошения.

Покойный герцог Франциск уделял своей дочери не меньше внимания, чем покойный король Франции своей. И хотя ей пришлось начать правление гораздо раньше и в условиях сокрушительного поражения, Анна-Мария с блеском доказала свою способность править, правда пользуясь советами благородного де Рью. У нее были все необходимые качества — ум, мужество, стойкость и (что немаловажно) юмор. Все получалось у нее очень хорошо. При дворе ее любили и уважали буквально все. Да и двор ее был более открытым и доброжелательным, чем насквозь пропитанный интригами двор французского короля.

И хотя по условиям договора Бретань становилась вассалом Франции и герцогиня Бретонская не могла выйти замуж без позволения короля, это все оставалось только на бумаге. В душе бретонцы продолжали быть независимыми и верили, что придет время и они перепишут конец этой позорной истории. Когда все неотложные дела, связанные с последствиями войны, были наконец улажены, встал вопрос замужества Анны-Марии. При этом никакого разрешения Франции никто испрашивать не собирался.

При дворе всегда существовала группа влиятельных придворных, которые были против помолвки Анны-Марии с Людовиком. И теперь даже тем, кто поддерживал эту помолвку, сказать было нечего — он был в тюрьме, к тому же женат. Однако сама Анна-Мария упорно настаивала на своей помолвке, хотя с момента его заточения не имела о нем никаких известий. Посылались многочисленные гонцы, но они возвращались с недоставленными письмами.

Она послала за Максом, печальным, угрюмым Максом, который теперь редко показывал в улыбке свои неровные зубы. Его господин в неволе, без необходимой одежды, даже без знаменитого алого костюма, разве такое можно перенести. Лицо его немного прояснилось, когда Анна-Мария вручила письмо для Людовика и тугой кошель с золотом, что должно было помочь получению письма адресатом. Он быстро собрался, одевшись так, чтобы никто не узнал, и отбыл в Бурже. С собой у него также был алый костюм, тщательно уложенный в плоскую кожаную сумку.

Пока Анна-Мария все ждала возвращения Макса, ее со всех сторон осаждали поклонники, рассчитывая сломить сопротивление. В числе претендентов на ее руку был герцог Бекингемский, обещавший поддержку в войне с Францией, инфант Испанский, герцог Итальянский, ну и много других попроще. Домогался ее и Ален д’Альбре. Она же продолжала упорствовать, утверждая, что уже помолвлена с Людовиком. Но давление все усиливалось и усиливалось, и ее стали одолевать мрачные предчувствия.

Часто бывало, когда она не в силах заснуть вскакивала с постели и подбегала к высокому сводчатому окну, напряженно вглядывалась во тьму, пытаясь разглядеть далекое окно в Бурже.

«Что там могло случиться? — в отчаянии задавала она себе один и тот же вопрос. — Почему так долго нет Макса с ответом?»

А Макс уже потратил все деньги, что были в кошеле, и украл не меньше. И все это ушло на подкуп, на взятки, чтобы передать письмо Людовику и получить ответ: Удастся ли это когда-нибудь? Сейчас в этом Макс был совсем не уверен. Подкупленный стражник заверял, что письмо незаметно просунет в небольшую зарешеченную щель в двери камеры Людовика, вместе с бумагой, пером и чернилами, чтобы тот мог написать ответ. Но шли недели, месяцы, а стражник все не приносил ответа, и Максу ни разу не удалось даже увидеть лицо Людовика в зарешеченном окне вверху башни, хотя он объезжал эту башню верхом тысячи раз. В конце концов, он решил прекратить бесплодные попытки и отправился в Амбуаз посоветоваться с Дюнуа.

Анна-Мария, конечно, не знала ничего этого, но чувствовала, что Максу не повезло.

— Это не может длиться без конца, — твердили ей советники. И когда к ним присоединил свой печальный голос де Рью, Анна-Мария поняла, что это действительно так.

— Вы должны выйти замуж, чтобы обеспечить права наследования. Вы должны выйти замуж!

— Вы должны выйти замуж, вы должны выйти замуж, — все дни подряд звучала эта однообразная мелодия. Она уклонялась от нее, пряталась, затыкала уши, не переставая надеяться, что вот-вот возвратится Людовик. Прошло уже пятнадцать месяцев с момента его заключения, и до сих пор ни единого слова. Наконец прибыл посланец от Макса. Он прояснил ситуацию и сообщил, что посылать еще письма и деньги на подкуп бесполезно. Людовика охраняют очень надежно.

Посыльный передал также письмо от Дюнуа, в котором тот призывал не отчаиваться, говорил, что он и его друзья неустанно добиваются освобождения Людовика и это скоро произойдет.

И тут объявился жених, который удовлетворил почти всех и даже в каком-то смысле (поскольку она была в отчаянии) саму Анну-Марию. Это был Максимилиан, император Священной Римской империи. Его первая жена Мария Бургундская умерла, и он был свободен для брака. Кстати, Максимилиан был отцом малолетней невесты-жены Карла. Фигура, что и говорить, значительная. И гордость бретонцев была удовлетворена, даже при том, что он был на грани разорения из-за своей непрекращающейся безнадежной борьбы за сохранение целостности империи. Анне-Марии особенно понравилось то, что для женитьбы он прибыл не лично сам, а прислал своего полномочного посла, и пройдут месяцы, а возможно и годы, прежде чем он явится, чтобы воспользоваться плодами брака, а к тому времени она что-нибудь придумает.

Поскольку Анна-Мария не могла покинуть свой трон и переехать к нему, а он не мог переехать к ней, то будет заключен «брак по доверенности», то есть пока обстоятельства не изменятся, брак будет носить чисто формальный характер. Такие браки были совсем не редки среди царственных особ в ту пору.

Из такого брака Анне-Марии было совсем нетрудно выскользнуть в случае, если Людовик окажется на свободе. Этот брак давал ей возможность отвергнуть всех остальных претендентов, он давал титул, почет и определенную помощь. И от Людовика не нужно было отказываться. В общем, идеальный брак, ничего не скажешь.

Быстро были подготовлены брачные бумаги. Церемония должна была пройти тихо, так чтобы во Франции не узнали, то есть узнали, но когда уже будет поздно. И вот в присутствии многих свидетелей Анна-Мария легла в постель, а посол императора Вольфганг фон Польхейн, весьма пожилой вельможа, гордый своей миссией, приблизился к постели, грустно обнажил свою тощую правую ногу и, держа в левой руке доверенность своего монарха, на мгновение сунул эту ногу под простыни и коснулся там ею тела Анны-Марии. Бракосочетание состоялось.

Посол был очень серьезен, а у Анны-Марии снова появились ямочки, потому что это было очень смешно.

Потребовались месяцы и месяцы, пока эта новость просочилась во Францию, и еще месяцы, пока посланцы с негодующими письмами прискакали в Бретань, а затем другие посланцы с объяснениями поскакали из Бретани во Францию. И все это время, как, впрочем, и до этого, каждое утро Людовик выползал из железной клетки и под ночь залезал обратно. И так каждый день. И ничего он не видел, кроме хлеба, воды и иногда жидкого супа. И ни единого слова, ни единого лица, никого, кроме Герена и стражников. Мир перестал существовать для Людовика. Он все худел и худел и… набирался мудрости.

Прошло почти два года с момента его заточения в Бурже, и вот однажды утром Людовик не выполз из своей клетки, а остался лежать, скорчившись в неудобной позе. Его тело безжизненно покачнулось туда-сюда, когда Герен попробовал его растолкать. Он крикнул стражников, и они вместе вытащили Людовика наружу. Его худые руки задевали за прутья клетки, а голова громко стукнулась об пол, когда они наконец выволокли его на середину камеры. Они подняли его на топчан, и Герен послал стражника за доктором. Тюремщик был уверен, что Людовик умирает, но поскольку тот был принцем крови, то следовало соблюсти формальности.

Прибыл доктор и сразу же объявил диагноз: смертельная лихорадка. Собственно, иного Герен и не ожидал. Людовику пустили кровь, пока тюремщик писал рапорт и отправлял его экстренным посыльным к Анне, которая требовала еженедельных отчетов и строго предписала: во всех исключительных случаях информировать ее немедленно.

Смертельная лихорадка! Эти слова привели Анну в смятение. Отец бы обрадовался. Герцог Орлеанский, последний в роду, умирает. И скоро Орлеан будет присоединен к короне. Но вместе с герцогом Орлеанским умрет и Людовик, которого она любила и ненавидела и без которого мир для нее станет серым и бесполезным.

И еще будет большой скандал, если он умрет. Причем со всех сторон. Жанна поднимет невероятный крик, конечно, Дюнуа и остальные. Это нагонит слишком большую волну, и Анна может с ней не справиться. Торопясь и нервничая, она послала к Людовику своего личного доктора.

В невероятном напряжении проводила она дни и ночи, все время следя за тем, чтобы Карл и вообще никто в королевстве не подозревал о болезни Людовика. Она готовилась к буре, которая начнется со смертью Людовика. Трижды в день прибывали выбившиеся из сил гонцы из Бурже с подробным описанием состояние здоровья узника.

«Больной безнадежен, — говорилось в посланиях, — фатальный исход неизбежен. Он слишком истощен и слаб, а такую лихорадку и здоровое тело вынести не в состоянии. Ему, конечно, пускают кровь, но это не поможет. Господь вскоре призовет его к себе, это вопрос нескольких дней».

Но у Господа, по-видимому, были насчет Людовика совсем другие планы. И хотя все вокруг продолжали бубнить, что он уже на том свете, сам Людовик увидел слабый свет в конце туннеля и постепенно начал выползать из мрака страшной болезни.

Когда он впервые открыл глаза после жуткого горячечного бреда, то обнаружил, что он уже в другой камере и три доктора удивленно склонились над ним. А вокруг ни Герена, ни железной клетки и — о, невероятная роскошь! — под ним матрац с простыней. Просто невероятно. Он лежал себе тихо, набираясь сил, и все думал, исчезнет ли весь этот комфорт, когда ему станет лучше. Но нет, не исчез. Главным образом потому, что слух о болезни Людовика все же распространился по двору, что привело к одной очень неприятной для Анны встрече с Дюнуа. Она наотрез отказывалась его принять, но он пришел сам, неожиданно, и, понимая, что в его распоряжении считанные минуты, выпалил:

— Если Людовик умрет в своей камере, как собака в конуре, ад наступит на земле, и в этом аду будешь ты! Если он умрет, то немедленно готовься к смерти сама. И на легкую смерть не рассчитывай. Не надейся.

Голос его сорвался, и он выбежал вон, прежде чем она успела что-то сказать в ответ.

Приехала Жанна и набросилась на Анну. Слушая ее, Анна думала о своем отце. Он все время пытался свести Людовика с Жанной, и вот она сейчас так горячо ратует за Людовика. Так почему бы ей самой не поухаживать за ним? Пусть поедет к нему. Он изголодался по человеческому общению, по женской близости и, возможно, примет ее сейчас как жену. И, значит, цель будет достигнута. То, чего так безуспешно добивался отец с помощью подсыпанного в вино порошка и запертых дверей в Линьере.

Анна сама удивилась этим своим мыслям. Боже, до чего черствой и холодной стала она. Бесчувственной. Все это пришло как-то само собой, постепенно. Да раньше ей такое и в голову не могло прийти, пока она не стала регентшей. Но правители и должны быть бессердечными. И поскольку она правит Францией и еще долго собирается этим заниматься, не лучше ли забыть о своей женственности, она здесь только мешает.

Так Жанна, удивленная и благодарная, отправилась в Бурже. Усталая, она отворила дверь, за которой находился Людовик. И хотя это был роскошный дворец по сравнению с прежней его камерой, она осматривала все вокруг с жалостью и ужасом. Людовик с трудом оперся на локоть и во все глаза глядел на нее. Все тело его затрепетало, когда впервые за целую, как ему казалось, вечность он увидел дружеское лицо.

— Жанна! — слабо воскликнул он и простер к ней руки. — Моя дорогая Жанна!

Она поспешила к его постели так быстро, как позволяла волочащаяся нога, и облилась слезами, увидев, как худ и бледен он был.

— О, Боже, как эта болезнь измотала тебя! — А затем, желая сразу развеселить его, она добавила: — Я привезла тебе кое-что из вещей, а главное — новости.

— Новости? Чудесно! Давай же, говори поскорее. А как же тебе разрешили сюда прийти? Здесь еще никто не был.

— Сестра все-таки разрешила мне. Узнав о твоей болезни, я сразу же поехала к ней.

— Жанна, как это благородно с твоей стороны. Тебе так трудно путешествовать, а ты… Ну а теперь расскажи обо всем. Я ведь не знаю ничего. Как Дюнуа? Ты видела его? И что происходит в Бретани? Ты что-нибудь слышала о герцогине? С ней все в порядке? А где сейчас Жорж? По-прежнему в Руане?

Произнеся это все, он обессиленно откинулся на подушки, а Жанна поспешно принялась рассказывать.

Нет, Дюнуа она не видела, но знает, что он чего только не предпринимает для освобождения Людовика. То же самое и Жорж. Все время он проводит между Руаном и Римом. Вполне возможно, он скоро станет кардиналом. Герцогиня Бретонская вышла замуж за Максимилиана Австрийского без разрешения Франции.

Это был сюрприз, хотя он, конечно, знал, что Анна-Мария не может вечно хранить верность их помолвке. Но только почему из всех она выбрала Максимилиана? Помочь он вряд ли сможет. Ей нужен кто-то рядом, в самой Бретани. Людовик вздохнул.

Жанна заметила, что он ничего не спрашивает о матери. Знает ли он, что она умерла?

— Твоя матушка, — осторожно начала Жанна, но он кивнул, и она поняла — знает.

— Это единственная новость, которую мне сообщили. И в каком-то смысле это даже хорошо, что она так и не узнала о моем поражении.

Жанна снова быстро затараторила, стараясь как-то развеселить его. Рассказала обо всех новостях Франции, послав тем временем за корзинами, что привезла из Линьера. Людовик пришел в восторг, увидев, что за роскошные вещи там были. Роскошные для него сейчас, а всего только несколько лет назад он принимал это даже не думая.

Она привезла ему одежду и постельное белье. Людовик с улыбкой рассматривал хорошо пошитую белую рубашку из тонкой материи и улыбнулся еще шире, заметив, как удивлена Жанна, когда он сказал, что впервые за два года видит подобные вещи.

А разглядев содержимое последнего сундука, он порывисто задышал.

— Книги! Ты думаешь, мне разрешат их оставить?

Негодование, какого еще не знала, охватило Жанну, когда она осознала, с какой жестокостью обращались с Людовиком. Лишили его самого необходимого, делали его жизнь невыносимой. Слова обвинения, осуждения теснились сейчас в ее голове, и она даже застыла на мгновение, чтобы насквозь пропитать ими Анну и ее низость.

— Конечно, они будут у тебя. И я пришлю тебе еще, когда получше узнаю твои вкусы.

Торопясь, он изложил ей свои предпочтения, а у самого сердце замирало от мысли, что за чудесное будущее его ждет. Оно будет наполнено книгами, прежде всего книгами, а также чистыми свежими простынями, рубашками и даже салфетками. И никакой железной клетки.

Тут он заметил, что она распаковывает что-то еще. Это была лютня. Он разглядел ее только, когда Жанна застенчиво протянула ее.

— Ты и об этом подумала! Как это чудесно!

Жанна вспыхнула румянцем.

— Я подумала — тебе нужен постоянный собеседник, с кем бы ты всегда смог поговорить.

Как же это ей удалось разгадать его главную нужду — еще один голос, который мог говорить с ним в долгие одинокие часы. Боже, да возможно ли это, чтобы так вот глубоко и бескорыстно думать о другом?

А она улыбаясь потянулась еще за одной маленькой корзинкой.

— Здесь для тебя еще один компаньон.

И приподняв крышку, она вытащила на свет белого пушистого котенка с красной ленточкой на шее и маленьким серебряным колокольчиком.

Людовик растроганно погладил мягкую шерсть. В ответ котенок протестующе мяукнул, но, оказавшись в руках Людовика, он устроился поудобнее и замурлыкал.

— А вот это, пожалуй, самое лучшее. Главное живой, понимаешь, живой. Я с ним смогу говорить. У него есть имя?

— Еще нет.

— Тогда я назову его Макс, — при этом котенок шевельнулся и мелодично зазвенел колокольчиком. — Макс Поклен, потому что я очень скучаю по моему Максу. Ты, конечно, ничего о нем не знаешь, но, возможно, если тебе разрешат прийти сюда еще раз, не могла бы ты узнать у Дюнуа, что с Максом.

— Макс Поклен. Хорошо, я обязательно разузнаю о нем.

Жанна пробыла в Бурже три дня. В эту пору темнело рано, и до поздней ночи у маленького камина они толковали о книгах, о прежних путешествиях Людовика и о многом другом, старательно избегая упоминать имя Анны или короля. О разводе они тоже не вспоминали.

Возвращаясь в Линьер, Жанна решила к Анне не заезжать. Боялась, что не сможет удержаться от обвинений, а это могло повредить Людовику. Кто знает, что на уме у этой злобной взбалмошной правительницы. Она вполне могла приказать отобрать у Людовика книги, снова лишить его чистых простыней и нормальной пищи.

Людовик же пребывал в настоящем раю. Три дня общения с другом, настоящим преданным другом — это все равно что набрести на оазис среди бесконечной пустыни одиночества. Сегодня на ужин был тушеный кролик и свежий теплый хлеб. В камине уютно потрескивают поленья, а он, вытянувшись на мягкой чистой постели, поглаживая урчащего котенка, запоем читает книги. Те, что не успел прочесть в детстве и юности.

Вначале он прочел почти все книги из библиотеки Жанны (в основном религиозного содержания), затем из Блуа ему доставили часть книг его отца. Он жадно набросился на них. Это были трактаты греческих и восточных философов, книги римских поэтов и историков, восточных мудрецов, французские романы и поэмы. И конечно, он читал и перечитывал Библию.

Устав от чтения, он брал в руки лютню. Людовик положил на музыку некоторые стихи своего отца и пел, не переставая удивляться иронии судьбы — отец написал их в тюрьме, а сын в другой тюрьме положил на музыку и поет.

А когда становилось совсем поздно и наступала пора отходить ко сну, не скрипела противно дверь, открываемая грязными безжалостными пальцами Герена. Потому что Герена больше не было. С начала болезни Людовик его больше не видел. У него был новый тюремщик по имени Гурне. И это было совсем другое дело. Гурне был огромен и силен, но это была сила любопытного добродушного медведя. Насколько Герен был жесток и бессердечен, настолько Гурне был добр и отзывчив. Людовик играл с ним в карты, они подолгу беседовали. Гурне был отличный слушатель и интересный рассказчик. Он выискивал и приносил Людовику все новости с воли, получал для него все письма и передачи и очень переживал, что не может позволить ему прогулки во дворе.

Все это вместе — доброта тюремщика и сносные условия существования — способствовали быстрой поправке Людовика. Книги заставили его по-новому взглянуть на прожитые годы, многое понять в себе и других, наполнили высокой мудростью. Так что в определенном смысле годы, проведенные в тюрьме, можно считать самыми осмысленными годами его жизни.

Шарль в своем замке в Амбуазе, примостившись в оконной нише, угрюмо созерцал парк внизу. Его тощие, совсем нецарственные телеса были облачены в нечто шелковое, переливающееся-оранжевое. В этом одеянии он выглядел еще несуразнее. А там, внизу, играла его девятилетняя жена. Она бросала своей маленькой собачке большой голубой мяч, та катила его обратно, и обе они, и девочка и собачка, были счастливы.

Тут же в комнате находилась Анна. Некоторое время она задумчиво следила за Карлом, а затем подошла к нему и, обняв за плечи, тоже поверх его головы начала смотреть на забавы Маргариты Австрийской.

— Ты, я вижу, не очень счастлив со своей маленькой женой? — ласково спросила она.

Карл ничего не ответил, только уныло покачал головой. Этот брак устроил его отец, а у него были свои представления о счастье.

— Она еще совсем ребенок, — размышляла вслух Анна, — а тебе нужна девушка твоего возраста. К тому же надо думать и о наследнике. Этот брак мне никогда не нравился.

Карл удивленно посмотрел на нее, стараясь, чтобы ее руки оставались у него на плечах. Это было так редко, когда она его ласкала, и для него была дорога каждая секунда этой ласки.

Анна улыбнулась, глядя в его удивленные глаза.

— Да, да, тебе нужна хорошенькая молодая девушка. Разве ты не хотел бы, чтобы тебя ласкала такая девушка?

Как же не хотел бы. Именно это ему было сейчас нужнее всего. Карл встрепенулся, глаза его загорелись.

— Ну произошла ошибка, так что же, ты обречен теперь вечно страдать? — продолжала Анна и отступила назад, так как он проворно соскочил с подоконника. — И не так уж все безнадежно. Она еще ребенок, и ее не короновали. Я думаю, все еще можно поправить.

— О, если бы это было возможно, Анна!

— Возможно? Надеюсь, ты никогда не сомневался в том, что почти все мои помыслы направлены к тому, чтобы ты был счастлив?

С обычной для него неловкостью Карл рассыпался в обещаниях и заверениях любви. Она приняла это с материнской улыбкой на устах.

— Между прочим, Карл, я уже не однажды размышляла об этом. Даже составила список подходящих невест. Скоро мы сможем поговорить об этом более серьезно. Ты посмотришь их портреты и сделаешь свой выбор.

— Анна, у тебя есть их портреты? Дай мне посмотреть сейчас.

Он обнял ее за плечи и увлек в направлении рабочего кабинета, где, как полагал, должны находиться миниатюры. И она позволила ему себя увести.

Пока они двигались вдоль длинных переходов, Карл весело смеялся и тараторил, чего с ним не было уже много месяцев. И Анна серьезно внимала ему, что делала тоже крайне редко.

У ее стола он не находил себе места, пока она доставала небольшую пачку миниатюр. Давая ему по одной, Анна называла имя невесты, откуда она и какое за ней приданое. Однако лицо его сделалось снова угрюмым, и он раздосадованно скользил взглядом по миниатюрам. Девушки были на редкость непривлекательны.

Когда дело дошло до последней, Карл со вздохом протянул:

— Лучше я останусь один, чем с кем-нибудь из этих.

Анна сделала вид, что удивлена, и принялась сама внимательно их разглядывать.

— Да, они, конечно, не красавицы, — проговорила она задумчиво, — но, кажется, у меня есть то, что тебе определенно подойдет. Эта девушка тебе обязательно понравится. Где же она?

И Анна начала вновь перебирать миниатюры, а глаза Карла заблестели новой надеждой.

— Ах, да, я вспомнила. Я отложила ее, потому что знала, что это невозможно.

— Кто же это, Анна? В любом случае дай я на нее посмотрю. И почему это невозможно?

Анна открыла еще один ящик и извлекла небольшой портрет. На нем была изображена молодая девушка. Она озорно улыбалась, глядя прямо в глаза Карлу. Темно-каштановые волосы обрамляли щеки из розового коралла. Ямочки на этих нежных щечках тоже были отчетливо видны. Розовые губки были сложены в очаровательную гримасу. Карлу немедленно стало ясно, что если и есть на свете девушка, созданная для того, чтобы подарить ему радость, так это именно она, что улыбается сейчас на портрете.

— Кто она, Анна? Кто эта девушка?

— Анна Бретонская, — ответила она, и глаза ее недобро заблестели.

— Анна Бретонская! — Карл испуганно вглядывался в миниатюру. — Она помолвлена с Людовиком и замужем за Максимилианом.

— Да, — произнесла Анна, протягивая руку за миниатюрой, чтобы убрать, но Карл крепко держал ее, не выпуская, — она замужем за Максимилианом. Но этот брак в принципе можно аннулировать. Что же касается Людовика, то его ей придется забыть навеки.

— Но тогда почему я не могу взять ее?

— Это вообще-то возможно, но мне казалось, что ты выберешь кого-нибудь попроще.

Она сделала попытку показать ему еще какие-то миниатюры, но он отодвинул их в сторону.

— Нет, нет. Только эта. Анна, сделай это для меня. Ты должна.

С неудовольствием она наблюдала за его горячностью.

— Карл, это будет довольно сложно… потребуются месяцы.

— Но ты ведь сможешь, Анна?

Та вздохнула.

— Ну, я попытаюсь, конечно, раз ты так настаиваешь.

Молча наблюдала она, как радостно покидал он ее кабинет, чтобы отправиться на верховую прогулку в лес. Оставшись одна, Анна глубоко погрузилась в кресло и, убрав в ящик бесполезные миниатюры, поставила перед собой портрет Анны-Марии. Внимательно изучала она милое молодое лицо и смеющиеся глаза герцогини Бретонской.

В ушах ее прозвучал голос Людовика: «Возможно, не так уж и сложно будет забыть тебя, как я прежде полагал. Есть очень славная девушка, ее зовут Анна-Мария…»

Он говорил это тогда, когда Анна-Мария была еще ребенком. Теперь она женщина. А что, Людовик ее действительно любил? Вопрос этот болью полоснул по сердцу, как будто кто-то вцепился туда острыми ногтями. «Какое мне до этого дело, кого он любил?» — невольно спрашивала она себя. Есть дело, есть! Ибо ее сжигала любовь, извращенная, уродливая любовь. И любовь эта была важнее всего в ее жизни.

Что там на сердце у Людовика — это не важно. А вот тело его никогда не познает ни Анну Бретонскую, ни любую другую женщину. Во всяком случае как жену. Об этом Анна позаботится.

Она покачала головой и громко произнесла, обращаясь к портрету:

— Людовик никогда не будет тебе принадлежать. И не надейся. Я никогда не выпущу его, чтобы он женился на тебе. А мужем твоим будет Карл!

В ответ Анна-Мария улыбалась ей своей озорной понимающей улыбкой. И внезапно придя в бешенство, Анна обрушила свой кулак на это ненавистное коралловое личико. Миниатюра треснула и рассыпалась на мелкие кусочки. Глаза разлетелись в разные стороны, а рот разломился пополам. Он был разломан, но по-прежнему улыбался.

Анне Бретонской было не до веселья, когда пришлось принимать французских послов с брачным предложением от короля. Причем предложение это было сделано высокомерно так, как обычно обращаются к вассалу. Выслушав их, Анна-Мария поднялась, дав тем самым понять, что прием закончен. Стоя, она с присущим ей жаром выложила все, что думает о Франции.

— Король Карл — несправедливый правитель. Он пытается отобрать у меня то, что я унаследовала от своих предков. Разве не он разорил мою страну, ограбил ее, разрушил наши города? Разве не он заключил предательские союзы с теми, кто поддерживал нас, с Испанией и Англией, стремясь перехитрить, правдами и неправдами поставить меня на колени? И разве не по вашему настоянию, — она повернулась к своим советникам, ошеломленным откровенностью и смелостью ее речей, — я недавно заключила брачный союз с королем Максимилианом? Вы это недавно одобрили, а теперь советуете прямо противоположное.

Анна-Мария ринулась к двери, полная достоинства и гнева. На пороге она обернулась.

— Если бы я была свободна выбирать, вы отлично знаете, кого бы я выбрала!

И она гордо покинула зал, оставив свой совет и французских послов стоять в неловкой тишине.

Но этим, конечно, дело не закончилось. Вскоре пришло послание от Папы. Оно было кратким. Папа аннулировал брак Анны-Марии и Максимилиана. Теперь девушка опять была свободна. Ей следовало быть благодарной, что ее не наказали за непослушание, а вместо этого Его Величество предлагает ей руку и сердце. Советникам Анны-Марии были хорошо видны все преимущества этого брака, и они не сомневались, что со временем Ее Высочество найдет возможным хотя бы прочесть брачный контракт и внести в него поправки. В общем, первые шаги к этому браку были уже сделаны.

Советники не уставали убеждать Анну-Марию принять предложение французского короля, но она с упорством, удивляющим их всех, отказывалась обсуждать эту проблему. Она продолжала хранить верность Людовику, хотя надежды почти никакой не осталось.

— Нет, — повторяла она снова и снова, — нет, нет и нет! Я не сделаю этого! И слышать об этом больше не хочу!

Де Рью (а он знал ее лучше всех и любил больше всех) тоже пытался убедить ее, что брак с королем Франции — это единственный выход.

— Дитя мое, ты же знаешь, что всего несколько лет назад полным провалом закончился мятеж против Франции. Ты же не хочешь, чтобы все это снова повторилось?

Анна-Мария посмотрела на него со слезами на глазах, что редко с ней случалось.

Де Рью улыбнулся.

— Анна-Мария, я советую тебе только то, что сделал бы твой отец, будь он жив.

— Я знаю… и ценю ваши советы.

— Дитя мое, мы все равно вассалы Франции, называй себя хоть тысячу раз независимыми.

Она протестующе подняла на него глаза, но он продолжил:

— Но это еще ничего. Мы не настоящие вассалы. Вот если ты вынудишь их вторгнуться к нам еще раз, а предлог у них есть — мы ослушались их, нарушив условия мирного договора, когда ты вступила в брак с Максимилианом. Но они вторгаются сейчас к нам мирно, с предложением о браке. И, дорогая моя, во имя нашей Бретани и всех, кто ее населяет, у тебя нет иного выхода, как принять это предложение.

Она молча выслушала эти слова и немногословно отказалась выйти замуж за Карла. Людовика не могут заточить в тюрьму пожизненно. Скоро все может измениться. Надо подождать.

Карла этот отказ больно задел. А Анна воспользовалась этим, чтобы еще больше восстановить его против Людовика.

— Людовик должен сидеть до скончания века. В этом твое спасение. Каждую минуту своей свободы он использует против тебя.

Глаза Карла затуманились грезами о прекрасной Бретонке.

— Но она забудет его, должна забыть!

— Возможно, когда мы пошлем туда армию, она изменит свое решение, — Анна вопросительно посмотрела, ожидая его реакции.

— Да, да, давай пошлем туда армию. Ты сделаешь это, Анна?

— Нельзя позволять Бретани думать, что она может не считаться с нами, — задумчиво произнесла Анна.

Узнав о намерении короля жениться на Анне-Марии, Дюнуа попросил аудиенции и был не очень удивлен, увидев рядом с братом его сестру Анну.

Он смело ринулся в атаку.

— Я так много раз молил об освобождении Людовика и предлагал так много разных условий, что практически исчерпал все свои ресурсы. Но узнав о вашем намерении жениться на герцогине Бретонской, я осмелился предложить еще один вариант.

Анна холодно кивнула.

— Вы отпускаете Людовика, и он разрывает свою помолвку с герцогиней Бретонской. Тогда у нее не останется иного выхода, как повиноваться воле Франции.

Карл сидел нахмурившись. Разве это приятно, когда нежелание герцогини выйти за него замуж обсуждается столь открыто. Анну грубая откровенность Дюнуа изрядно разозлила.

— Мы вовсе не собираемся устраивать здесь торг, — воскликнула она вставая. — Очень скоро герцогиня сама убедится, что для нее хорошо, а что плохо, и примет наше предложение. А Людовик останется там, где он сейчас. Все. Разговор закончен!

Бормоча под нос проклятия, возвращался Дюнуа из дворца. Он направлялся в Руан к Жоржу, который ожидал результатов его переговоров.

— Ты сам виноват, Дюнуа, — недовольно проворчал Жорж, пытаясь поудобнее пристроить в кресле свою круглую талию, — так с ними разговаривать нельзя. Это приносит больше вреда, чем пользы.

— Я сказал только то, что считаю правдой, — возразил Дюнуа.

— Да нет же, дорогой, с мадам Анной мы никогда не договоримся. Понимаешь, никогда. И пытаться больше не стоит. Надо встретиться с королем тет-а-тет.

— Это так же легко, как найти лошадь без хвоста. Уже три года я безуспешно пытаюсь увидеться с ним наедине.

Жорж что-то сосредоточенно обдумывал.

— Значит, вот что. Я не был при дворе уже больше года. Поеду туда (вместе поедем) и постараюсь встретиться с ним. Аудиенции просить не стану, буду выжидать.

И они отправились в Амбуаз. Дюнуа было строго-настрого приказано сидеть тихо и не предпринимать никаких действий, а Жорж тем временем окунулся в дворцовую жизнь. Он много времени проводил в кулуарах, посещал часовню, которую посещает король, не пропускал ни одного вечернего приема, издалека почтительно кланяясь королю и Анне, делая вид, что его интересуют исключительно развлечения. Никаких попыток получить аудиенцию он не предпринимал и ни с кем не говорил о Людовике. Даже имени его не произносил.

Примерно через три недели его терпение было вознаграждено.

Анна и король с небольшой группой придворных направлялись в замок Невер, расположенный всего в нескольких милях от башни Бурже. Жорж присоединился к ним. Следом поехал Дюнуа.

Жорж надеялся, что неразбериха, которая всегда сопутствует такого рода поездкам, даст ему возможность хотя бы несколько минут побыть с Карлом наедине. Так оно и получилось. Почти сразу же по приезде на место Жорж подкараулил Карла, когда тот брел по коридору замка. Настроение у него было хуже некуда. Только что он покинул кабинет Анны, то есть салон, оборудованный под кабинет на те три дня, что они намеревались пробыть здесь.

— Иди и занимайся своими делами, — строго пробурчала она и выставила его за дверь.

— Как будто я дитя какое, — бормотал он обиженно, бессмысленно глядя перед собой.

В общем, сейчас для целей Жоржа он был именно в нужном расположении духа.

После соблюдения формальностей, что предписывал дворцовый этикет, Жорж поправил рясу и предпринял первую атаку. Его круглое розовощекое лицо источало исключительную доброжелательность.

— Надеюсь, вы простите мне то, что я сейчас скажу, — мягко произнес он, — но я озабочен вашим здоровьем.

— Здоровьем? — спросил Карл недоумевая, но искренняя доброжелательность Жоржа была ему приятна.

— Может быть, я излишне навязчив, но я подумал, не позволите ли вы мне помочь вам. У нас в Руане живет один доктор, удивительный человек. Он творит настоящие чудеса. Может, вы позволите мне привести его к вам.

Карл нервно захохотал.

— Но я не болен. С чего вы взяли, что мне нужен доктор?

Жорж сделал вид, что невероятно смущен. Он виновато поглядел на короля, а потом оглянулся вокруг, нет ли кого поблизости. Карла переполняло любопытство. Испытывая жалость к этому милому доброму священнику, который почему-то сейчас так расстроился, он увлек его в первый попавшийся маленький альковный салон, где они могли говорить, без риска быть подслушанными.

— Я, разумеется, проявил крайнюю несдержанность, — с великим сожалением признался Жорж, — но поверьте, Ваше Величество, это все было продиктовано искренним желанием помочь вам. Простите мне эту мою бестактность. Давайте побеседуем о чем-нибудь другом.

Но Карл не пожелал сменить тему.

— Но все-таки почему вы решили, что мне нужен доктор? — спросил он, пытаясь придать голосу королевские интонации.

Жорж неохотно попытался объяснить:

— Дело в том, что я наслышан о том, как ваша сестра обращается с вами. А теперь и сам убедился. Она изолировала вас от всего — и от работы, и от удовольствий. Естественно, я решил, что всему виной ваше слабое здоровье. Я видел, как вяло вы участвуете во всех приемах, что устраивает ваша сестра. И при всем моем уважении к ней ваш двор мне представляется невероятно скучным. Я все время удивлялся, неужели вы удовлетворяетесь всем этим. Неужели вам не хочется ничего более живого. Поэтому-то я и решил, что, возможно, вы больны, поскольку знаю, как нормальный молодой человек любит повеселиться, особенно вспоминая моего друга Людовика. Вы, конечно, помните его, каким он был приятным и веселым?

— Помню, — задумчиво произнес Карл, поглубже забираясь в кресло, в то время как Жорж придвинулся ближе.

— Если бы он был регентом, как тому и следовало быть, я думаю, жизнь ваша сейчас была бы совсем иной.

— Возможно, у меня вообще не было бы никакой жизни, — напряженно ответил Карл, вспоминая слова Анны.

Жорж с сожалением посмотрел на короля.

— Кто это так настроил вас против Людовика?

— Сестра запретила мне говорить о нем с кем бы то ни было.

Жорж улыбнулся.

— Это меня не удивляет. В ее интересах держать вас подальше от друзей Людовика — кстати, они и ваши друзья тоже, — чтобы вы никогда не смогли узреть правду… и никогда не узнали, что говорят о вас люди.

— А что они говорят обо мне? — угрюмо спросил король, не сомневаясь, что ничего хорошего он не услышит.

— Это не лично мое мнение, но весь двор убежден, что вы настолько слабы, что не в состоянии самостоятельно править.

Жорж поднял руку, увидев, что Карл собирается протестовать.

— Вот видите. Это как раз то, что ваша сестра не хотела бы, чтобы вы слышали. Ей бы хотелось, чтобы все оставалось, как есть. Но я-то знаю, вы совсем не такой слабый и безвольный, каким она представляет вас миру. Я уверен, что, узнав наконец правду, вы начнете действовать. Повернитесь лицом к правде, Ваше Величество! Сестра держит вас, как самого обыкновенного узника. А иногда мне кажется, что у иного узника больше свободы. Но правда состоит в том, что если вы пожелаете, то можете отдать приказ арестовать ее, и стража вам повинуется. Вы король!

Карл не сводил испуганных глаз с лица Жоржа, а тот спешно продолжал, теперь уже с нажимом:

— Вы, само собой, не сделаете этого, вы благодарны ей за ту заботу и внимание, которыми она окружила вас с раннего детства. Но теперь, когда вы стали вполне взрослым, почему она не передала вам бразды правления с добрыми напутственными словами и обещанием всяческой помощи, как, несомненно, поступил бы Людовик? Вы прекрасно знаете ответ. Она постоянно твердит об опасности, которая якобы исходит от Людовика, не позволяет вам освободить его, ну а сама тем временем отбирает у вас трон.

Карл вскочил на ноги. Кровь бросилась ему в лицо. Сейчас он был зол, по-настоящему зол. Зол на всех без исключения — на себя самого, на Анну и на этого круглого маленького человека, который осмелился в лицо говорить ему такое. Жорж оценивающе посмотрел на Карла и решил, что кризис наступил. На кого обернется его гнев — на Анну или на Людовика — это сейчас зависело от Жоржа, от его красноречия. Возможен, правда, был и иной вариант развития событий, когда Карл и Анна объединят свой гнев и обрушат на его, Жоржа, голову. Такой вариант тоже не исключался. Но Жорж не колебался. За свободу Людовика можно было и пострадать. И он продолжил:

— От таких вот речей, как мои, вот от чего она вас оберегает. От друзей, которые осмелятся сказать вам, что пришло время освободиться от ее диктатуры. Ну подумайте, из чего сейчас состоит ваша жизнь? Из одиночества и только из него. Она пуста и безрадостна. И вдобавок ко всему вас лишили права управлять собственной страной.

Карл кивал головой, соглашаясь, а Жорж продолжал давить:

— И в вашей власти самому получить все то, чего она вас лишила. Не она король, а вы. Вы — король! У вас сотни друзей, которых вы не знаете, они симпатизируют вам, любят вас, они только ждут сигнала от вас. Получив его, они окажут вам всяческую поддержку. Неужели вы откажетесь от того, что имеет каждый король? Только потому, что женщина, у которой нет иной власти, кроме той, которую вы ей сами дали, запрещает вам это делать?

Карл беспокойно забегал по комнате.

— Это уже слишком, с меня хватит, — бормотал он. — Как будто дитя какое!

— Да это же сущий позор, — с готовностью согласился Жорж. — Каждый это скажет.

— И каждый теперь увидит, что я не какая-то там марионетка, а настоящий король. Я буду действовать внезапно и преподнесу ей сюрприз, — выкрикнул Карл срывающимся голосом, хотя, видит Бог, по какому он плану будет действовать внезапно, какой такой сюрприз он собирается ей преподнести, Карл и понятия не имел.

А у Жоржа сердце забилось так сильно, что он даже посмотрел на грудь, не колышется ли ряса. Вот он, заветный миг! Он наступил. Только бы случайно ничего не испортить. Кто-нибудь может доложить Анне, что Карл имел приватный разговор с близким другом Людовика. Жорж мысленно послал своему святому молитву и пообещал Руанскому собору новый алтарь. Затем предпринял очередную словесную атаку.

— Вы не должны думать о том, чтобы арестовать свою сестру. Она только заблуждается, позволив жажде власти одержать временную победу над любовью к вам. Я и в мыслях не держал, чтобы вставать между братом и сестрой. Давайте подумаем о чем-то другом, на чем бы вы могли самоутвердиться и показать всем и каждому, что вы наконец после долгого отсутствия вернулись в свое королевство. Например, вы могли бы посетить государственную тюрьму и освободить всех заключенных. Это очень популярная акция, многие короли к ней прибегали.

Карл замотал головой.

— Туда очень далеко добираться, и к тому же там такое зловоние и жара…

— А как насчет того, чтобы устроить в Амбуазе грандиозный бал, что-нибудь совершенно особенное, — снова предложил Жорж. Его лицо отражало напряженную работу мысли. Уж больно хотелось ему сделать королю приятное, — например, маскарад. Маскарад с чудесными разнообразными масками. Конечно, я священник, у меня нет достаточного опыта в устройстве развлечений… к сожалению, я не герцог Орлеанский… — тут Жоржа осенило. — Конечно! Конечно! Вот он замечательный жест, чтобы проявить вам свою волю. Освободите Людовика!

Он предложил это с такой потрясающей непосредственностью, что не согласиться было просто невозможно. Однако Карл замотал головой.

— Он стоит на моем пути. Из-за него я не могу жениться на Бретонке. Может быть, после свадьбы я и освобожу его.

— Но, — заговорил Жорж, почти заикаясь, — посмотрите сами, как это будет чудесно выглядеть. Вы освобождаете Людовика и тем самым показываете Анне, кто правит страной. А Людовик, и я вам это обещаю, сам освободит Анну Бретонскую от помолвки. У него не было никакой возможности даже узнать о ваших намерениях жениться на ней. Он просто ничего об этом не знает. Ваше Величество, я, сын церкви, перед Господом Богом заверяю вас, что, если вы освободите Людовика, а в душе, я уверен, вы давно желаете это сделать, он сам поедет в Бретань устроить ваш брак. Я обещаю вам это, я, Жорж д’Амбуаз, епископ Руанский, — и он широко освятил свою клятву крестным знамением.

На Карла это произвело большое впечатление, но он колебался. А Жорж тем временем продолжал, лицо его улыбалось:

— Это будет просто чудесно для вас увидеть Людовика у своих ног, принять его благодарность.

Тут ему пришла в голову внезапная мысль, и он громко засмеялся.

— Вы говорили, что желаете преподнести сюрприз. Мне сейчас вдруг пришло в голову — освободите Людовика сейчас, лично. Давайте поедем в Бурже, это совсем рядом, а сейчас только утро. К полудню мы уже будем там, вы сами сможете увидеть его…

Эта идея очень пришлась по душе Карлу. Он встрепенулся. Мысль о захватывающем приключении именно сегодня, в день, который он полагал для себя совершенно безрадостным, наполнила его упоительным восторгом.

— Мы едем туда прямо сейчас, — объявил он. — Именно сейчас я планировал совершить прогулку в лес. Когда отъедем подальше, чтобы нас никто не видел, свернем на дорогу в Бурже и пришпорим коней так, как будто за нами гонится сам дьявол.

Жорж хорошо представлял, какое обличие может принять этот дьявол.

— Даже вот сейчас уже видно, — умильно провозгласил он, глядя на Карла, — какой прекрасный король из вас выйдет. Как решительно, захватывающе решительно вы действуете. Я восхищаюсь вами!

Под этим бурным натиском Карл окончательно размяк и только удивлялся, как это ему самому не пришла в голову такая простая и чудесная идея. Они вместе двинулись вниз по лестнице. Король шепотом добавлял к их плану различные драматические детали и, тут же громко смеясь, заранее восхищался той большой охотой, какую они устроят нынче в лесу. Жоржу постепенно становилось не по себе, а вдруг кто-нибудь заподозрит что-то неладное, очень уж неуклюже пытался король замаскировать их план.

Во дворе Жорж подгонял конюхов и слуг, а сам через плечо опасливо поглядывал на замок. Одновременно он беседовал с королем и смеялся его шуткам, следя за тем, чтобы его порыв не угас. Когда они наконец двинулись со двора, Жорж все время боролся с желанием пустить коня галопом, но сдерживал себя. Никто не должен ничего заподозрить.

Они картинно въехали в лес и тут совершенно случайно (так, по крайней мере, думал король) встретили Дюнуа. Он чуть не подпрыгнул в седле, увидев короля рядом с Жоржем. Тут же и тот и другой поведали ему об их замечательном плане. Он сделал вид, что потрясен неожиданностью решения, а с Жоржем они тайком многозначительно переглянулись.

Дюнуа был послан вперед предупредить Людовика, а Жорж пытался, правда, пока безуспешно дать отдых своим натянутым нервам. Он по-прежнему продолжал осыпать короля словами своего искреннего восхищения, а сам незаметно старался отлепить рясу от тела. Пот неприятно холодил бока и спину.

В башне Бурже было тихо. Людовик и Гурне играли в шахматы. Опершись на локоть, Людовик весело посматривал на растерянное лицо соперника. Месяцы, что он провел здесь с начала болезни, благотворно сказались на нем. Тело, за два с лишним года измученное болью, отдохнуло и распрямилось, а в глазах зажглись искорки тихой иронии. На нем была одна из тех белых рубашек, что прислала Жанна, вышитая ее тонкими пальцами (Людовик об этом, впрочем, не знал).

— Должен вам заметить, Ваше Высочество, — продолжил Гурне начатый разговор, — что я был бы счастлив вывести вас хотя бы однажды во двор, на свежий воздух. После болезни это было бы очень полезно для вас. Я обращался с просьбой, чтобы мне разрешили это, если я заручусь вашим словом чести, что вы не будете пытаться бежать. Но мадам де Боже не позволила. Не позволила она также и обратиться к королю.

— Все это напрасно, Гурне. Она обещала мне однажды, что не будет милосердной, и твердо держит это свое обещание.

— Такая умная женщина могла бы быть более терпимой. В своих же интересах. Если у нашего короля не будет детей и если он, не дай Бог, вдруг внезапно умрет, то королем ведь будете вы. Что же тогда будет с ней?

— Нет, друг мой, она достаточно умна, чтобы никогда не выпустить меня отсюда. Живым. Карл женат на Маргарите Австрийской. Когда она подрастет, то никакого сомнения нет, что у них появятся дети. Можете быть уверены, как только в королевской семье родится первый сын, очень скоро после этого я вдруг внезапно умру.

Гурне покраснел.

— Она никогда этого не сделает, пока я здесь. Я смогу защитить вас.

— О, вас тогда здесь просто не будет. Спасибо, Гурне, на добром слове, но, я думаю, все это тщетно.

Они вновь замолкли, продолжив игру. Через некоторое время внезапный стук копыт во дворе привлек их внимание. Кто бы это мог быть? В Бурже допускались очень немногие посетители. Гурне подошел к окну и встал на табурет. Людовик молча наблюдал за ним. И тут Гурне, сжав своими огромными ладонями решетку, издал торжествующий возглас. Затем проворно спрыгнул на пол и жестом пригласил Людовика самому посмотреть во двор.

— В вам посетитель, монсеньор! Мне кажется, это ваш кузен, граф Дюнуа.

— Дюнуа! — Людовик мигом оказался у окна. — Да, это он! Это Дюнуа!

Гурне поспешил к двери.

— Я отопру верхние двери. Может быть, он привез вам добрые вести.

Людовик сошел с табурета и взволнованно заходил по комнате, то и дело поглядывая на дверь. Его возбуждение достигло апогея, когда послышались мужские голоса, сначала неясно, потом все громче и громче. Приоткрылась дверь. Хриплый голос еще невидимого пока Дюнуа произнес:

— Как ты думаешь, повезет мне сегодня или нет? Застану я наконец монсеньора дома?

А через мгновение в дверном проеме возникла его могучая фигура. Вот оно, свершилось! То, к чему стремился он все эти долгие мучительные три года.

Друзья бросились друг другу в объятия. Людовик с трудом обхватил массивные плечи Дюнуа, а тот ощупывал худое тело Людовика и жадно вглядывался в его лицо, замечая в нем новые незнакомые черты.

— Боже мой, Дюнуа, — наконец произнес Людовик, — как же я рад снова видеть тебя. Это просто чудо какое-то. И притом так неожиданно.

Немного смущенные таким бурным, вообще-то несвойственным им проявлением эмоций, они отступили друг от друга. Дюнуа оглядел комнату.

— А ты, я вижу, здесь неплохо устроился. Я, значит, не вылезаю из седла, протираю уже которые штаны, мотаюсь то в Тур, то в Бретань, то в Амбуаз, весь, понимаешь, взмыленный, а ты в это время нежишься тут у камина и поглаживаешь кота. Видно, апартаменты эти тебе нравятся больше тех прежних, куда тебя поместила вначале твоя приятельница. Я, правда, их не видел, но…

Людовик рассмеялся.

— Да, да, ты прав. Здесь намного лучше. Там было слишком много железа.

— Молодец, что вовремя догадался заболеть.

— Заболей я чуточку сильнее, и меня бы и вовсе отсюда выпустили, вернее вынесли.

— О, это было бы мадам Анне отличным подарком. Она, по-моему, только и ждет известия, что ты наконец почил естественной смертью.

— Конечно, морить голодом и держать в железной клетке, что можно придумать более естественного.

— Именно так, она, видимо, и рассуждала. Но теперь послушай-ка, что я тебе скажу. Жорж, а ты ведь сам знаешь, какой у него язык, куда мне с ним тягаться. Так вот, ему наконец крупно повезло, Людовик, он добился для тебя свободы!

Людовику вдруг стало холодно, все тело покрылось пупырышками.

— Свободы! — повторил он, не сводя глаз с Дюнуа. — Скажи мне скорее, что это значит!

— Это значит, что я поехал вперед, чтобы подготовить тебя. Следом едут Жорж и… король. Скоро они будут здесь. После полудня ты будешь свободным человеком. Король лично освободит тебя, Людовик.

— А что же Анна?

— Мадам Анна? А она, понимаешь ли, ничего про это не знает. А когда узнает, будет поздно. Ты будешь свободен, и теперь засадить тебя снова ей будет не так легко. Да и ничего у нее не получится. Жорж подвигнул короля на самостоятельные действия. Как это ему удалось, одному Богу известно. Правда, неясно, надолго ли все это.

— Я даже не пытаюсь найти слова, чтобы выразить благодарность тебе и Жоржу, — начал Людовик, но Дюнуа остановил его. Ему еще многое надо было сообщить Людовику до прибытия короля.

— Все не так просто, Людовик. Тебя освобождают, но при определенных условиях.

— Условиях? — Людовик посмотрел на Дюнуа, а тот отвел глаза. — Я вижу они тебе не очень по душе, эти условия. Так что же это такое, выкладывай, Дюнуа?

— А какая разница, если в результате ты окажешься на свободе. По-видимому, это будет для тебя новостью, но Карл собирается жениться, и ему нужна твоя помощь.

— Но ведь он женат.

— Он был женат. Его брак аннулирован и австрийское дитя очень вежливо возвращено ее отцу, Максимилиану. Мадам Анна подыскала своему брату другую невесту.

— Кого же? — спросил Людовик, теряясь в догадках, какую же помощь он может оказать в этом вопросе.

— Это Анна Бретонская, — не глядя на Людовика, произнес Дюнуа.

— Но Анна-Мария тоже замужем!

— Ее брак по просьбе французского короля тоже был аннулирован Папой. Но она отказывается выходить замуж за Карла, ссылаясь на помолвку с тобой. Вот где нужна твоя помощь.

Это было выше его понимания. Людовик знал о замужестве Анны-Марии и понимал, что для него она навеки потеряна, даже если когда он и выйдет на свободу. Но он догадывался, как на нее давили, и ему были понятны мотивы, которые вынудили ее пойти на этот шаг. Чего он не знал, так это того, что, выходя замуж за Максимилиана, она спасала их помолвку. Он никогда не принимал всерьез ее любовь к себе. Думал, так — детские фантазии. И не дано ему было знать, как отчаянно боролась она в эти дни за свою свободу.

— Но я не могу заставить ее выйти замуж за Карла, если она того не хочет. Если мое освобождение зависит от этого, я отказываюсь от него.

Дюнуа был потрясен. Мысль о том, что Людовик может отвергнуть свободу, которую с таким трудом удалось добыть в конце третьего года его заключения, привела его в ужас.

— Да это же будет безумием, вот так вот, из-за пустяка отбросить мысль о свободе! Мадам Анна женит своего брата на Бретонке в любом случае, независимо от того, как ты к этому относишься. У нее огромная армия, готовая к походу на Бретань, и только этот брак может предотвратить вторжение.

— Значит, она снова хочет напасть на Бретань! — Людовик почувствовал вдруг огромную усталость, какой не знал уже много дней. Он вспомнил, во что обошлось бретонцам прошлое вторжение французов.

— Поэтому ты должен убедить Анну-Марию согласиться во имя спасения всех бретонцев. Даже если бы ты был на свободе, все равно не смог бы на ней жениться. Есть еще одно условие твоего освобождения, — мрачно добавил Дюнуа, понимая, что переходит от плохого к худшему.

— Что же там еще?

— Ты должен прекратить добиваться развода с Жанной.

— Да ты, Дюнуа, достаешь эти условия из шкатулки, прямо как фокусник, — задумчиво произнес Людовик, медленно устраиваясь в своем кресле. Затем он взял с доски шахматную фигуру и принялся внимательно ее изучать.

После долгой томительной паузы он наконец заговорил:

— Да, этот подарочек с сюрпризом. Значит, мне даруют свободу и в то же время отнимают всякий смысл моего существования. Какую же мне оставляют надежду? Если я принимаю эти условия, значит, признаю свое полное и окончательное поражение в битве с покойным королем. Знаешь что, Дюнуа, я думаю, для меня легче остаться здесь до смерти, чем признать такое поражение.

Дюнуа очень нервничал. С минуты на минуту должен был появиться король. В который раз Дюнуа пожалел, что не обладает красноречием Жоржа.

— Это вовсе не поражение, Людовик. Это только временное отступление, и мы должны использовать его преимущества.

— Как? Скажи мне ради Бога.

— Ну что тебе еще сказать? Решающий бой еще впереди, Людовик. И когда мы решимся на него, где будешь ты? В это убогой камере? Ты должен использовать этот шанс, Людовик! За эти три года не было, наверное, и часа, когда бы мы не пытались получить этот шанс. Подумай о мадам Анне. Она спит и видит, как ты умрешь в этой башне, куда заперла тебя. В первый раз за все время своего правления, да и вообще, наверное, в первый раз в жизни, король решился на самостоятельный шаг, без нее, и ради всех нас ты должен поддержать этот его порыв.

Людовик не отвечал. Он молча перекатывал в ладонях фигуру королевы. Дюнуа представил скачущих быстрым галопом короля и Жоржа. Дорога была каждая секунда. Тут он вспомнил, что не использовал еще один сильный аргумент.

— Подумай о Жорже, если не хочешь думать о себе. Что будет с ним, если ты откажешься выйти на свободу. Оба, и король, и Анна, обрушат свой гнев на него. Он будет наказан, и очень сильно. А то, что останется, придется на мою долю.

— Я не могу допустить, чтобы это произошло, — медленно произнес Людовик и решительно поставил фигуру королевы на доску. — Но вам не следовало давать обещания, что я стану уговаривать Анну Бретонскую.

— Ее в любом случае уговорят! — почти закричал Дюнуа. — В этой тюрьме у тебя уже вообще мозги усохли. Я же говорю тебе, да что там, я клянусь всеми святыми мучениками, которые когда-либо сгорели на костре, ее все равно заставят, силой! Я своими глазами видел войско французского короля. Они ждут приказа выступать. Ты уже имел случай убедиться, как это было однажды, ты видел осаду Нанта. Хочешь, чтобы это повторилось вновь?

— Нет.

— Тогда ты должен уговорить Бретонку. Поезжай в Нант. Жорж обещал, что ты сделаешь это, и убеди ее, что это неизбежно. Карл женится на ней обязательно. У нее нет выбора, вернее есть — согласиться мирно или после вторжения французской армии.

— Но что это будет за брак! — воскликнул Людовик. — Из Карла такой же муж, как жена из его сестры Жанны.

— Король есть король, даже если он полный идиот, тут уж ничего не попишешь. Я не говорю, что это хорошо, то что Анна-Мария выходит за нашего кретина. Мне бы больше понравилось, если бы она вышла за тебя. Но у нас нет возможности оспаривать желание короля. Возможно, когда-нибудь появится. Но сейчас нет. Король учится ходить один. Ты должен быть рядом, чтобы направлять его стопы. Это не поражение, Людовик, это шаг к победе. О, проклятие на мою голову! — воскликнул Дюнуа, услышав цокот копыт во дворе. — Они уже здесь.

Он запрыгнул на табурет и посмотрел в окно.

— Людовик, погляди сюда! Это твоя свобода прискакала сейчас на своем коне.

Людовик пристроился рядом с ним. С такой высоты было видно не очень хорошо, но он различил Жоржа. Тот выглядел очень взволнованным. Впереди гордо вышагивал Карл. Они вошли в большую дверь, уже распахнутую для них.

«Это моя свобода. Я снова смогу ездить верхом, подставив лицо свежему ветерку. Я смогу ходить по желтым осенним листьям и чувствовать, как они шуршат, похрустывают под ногами. Я смогу лечь на спину под ивой и просто глядеть на небо. Я смогу войти в комнату, для этого надо будет только отворить дверь, а потом закрыть ее за собой. А могу и не закрывать. Как мне захочется. Я буду свободен».

— Да, а как же Анна Бретонская? Смогу ли я выполнить то обещание, что дал за меня Жорж? Нет, наверное, не смогу.

Людовик замотал головой. За ним с тревогой следил Дюнуа. Он было начал говорить, но дверь со скрипом отворилась. На пороге появился Карл, его лицо было красным. Сзади выглядывал Жорж.

Он переглянулся с Дюнуа и замер. На лице Карла появилась глупая улыбка. Внезапно тишину нарушил Людовик. Он сделал рывок вперед и преклонил перед королем колено. Отказаться от свободы, конечно, можно, но не подводить же в самом деле друзей.

Огромное облегчение разлилось в воздухе, когда он почтительно взял королевскую руку.

— Ваше Величество, благодарю вас за подаренную мне свободу!

Зазвонил серебряный колокольчик. Наступило время завтрака. Анна покинула свой временный кабинет и, не прерывая беседы с секретарем, по длинной темной лестнице спустилась в гостиную.

Здесь, пройдя мимо небольшой кучки придворных, склонившихся в почтительном поклоне, направилась к столу, где обычно сидела с королем и Пьером.

Сейчас за столом никого не было. Карл не пришел, но ей сообщили, что он на охоте. Это было довольно необычно, так как весь дневной распорядок для него составляла она. И ей очень не понравилось, что с королем поехал Жорж д’Амбуаз. Прикидывая в уме, что она скажет Карлу, когда тот возвратится, Анна рассеянно накладывала в тарелку розовые ломтики ветчины и сочные клинышки тушеной оленины.

Появился Пьер и сел рядом. Они поговорили немного, так, ни о чем. Вовсе не потому, что получали удовольствие от беседы, а для поддержания образа благополучной семьи. Пьер склонил свою белокурую голову над тарелкой. Еда, похоже, не доставляла ему особого удовольствия, но раз пришел, надо есть. «Вот он весь в этом, — думала жена, и эта мысль была для нее настолько стара, что стала частью ее самой. — Если перед ним поставят тарелку грязного чертополоха, он съест это не задумываясь, и никакого вопроса не появится в его голубых глазах. Он будет думать (если вообще способен об этом думать), что кто-то (даже не важно кто) решил, что так надо. А мнению этого кого-то он доверяет больше, чем своему». Это был очень здоровый мужчина. Загорелые щеки, ясные глаза, густые вьющиеся волосы, твердая прямая походка. Он был довольно грузен, но не толст. В общем, комплекция вполне соответствующая его возрасту. И тем не менее держался он всегда робко, неуверенно, что в значительной степени снижало впечатление от вышеперечисленных достоинств. Он откровенно боялся жены, до сих пор неуверенно чувствовал себя в роли ее мужа, с приятелями вел себя настороженно, терялся с женщинами. Он выполнял то, что ему предписывали, и просил только об одном, чтобы ему разрешили бочком протиснуться куда-нибудь с наименьшими неприятностями. И так всю жизнь.

— Ты мало ешь, — сообщил он своей жене.

Она посмотрела на него и спокойно ответила:

— Ты совершенно прав.

Затем встала и покинула гостиную.

Анна возвратилась в кабинет, чувствуя неприятные ощущения в желудке, к тому же в весьма дурном настроении. Мысленно она осыпала Карла упреками, а когда выяснилось, что он не возвратился и после полудня, ее внутренние монологи стали еще более ожесточенными. Она отправила прочь секретаря, и тот с радостью скрылся, так же, как когда-то толстяк Оливер скрывался в плохие дни подальше от злых очей ее отца. Оливер был давно уже мертв. Его убили по приказу Анны. Этого от нее потребовали некоторые бароны. Они не могли простить ему тех дел, что он творил вместе с королем, ее отцом.

Анна попробовала работать, но какая-то тревога ее не покидала. Еще бы, провести весь день с Жоржем. Тот, конечно, приложит все силы, чтобы настроить Карла в пользу Людовика. И это серьезно. Во дворе послышался стук копыт, компания возвращалась с охоты. Анна поспешила из комнаты, вниз по лестницам, пышные ее юбки шуршали следом за ней по ступеням. Распахнув резные двери, она замерла на пороге. Во дворе было шумно. К прибывшим (а они только что спешились с коней) со всех сторон спешили придворные, слуги и стражники. Внутри у нее все похолодело.

Рывком она выскочила из дверей на брусчатую мостовую и оглядела двор, отыскивая глазами Карла, предчувствуя какую-то катастрофу, сама еще не ведая какую. Она увидела его, и ее дыхание стало немного ровнее. Он стоял рядом с конем и шумно смеялся. Смеялся и жестикулировал, и Анну охватил страх, когда она услышала, что к его смеху присоединился смех Дюнуа и Жоржа. А затем она остановилась, да так внезапно, что едва не потеряла равновесие. В центре живописной группы находился Людовик. Закатное солнце четко высветило его черные волосы и белое, непривычно белое лицо.

Что-то внутри него подсказало, что она где-то здесь. Какая-то часть его тела всегда реагировала на ее присутствие. И он посмотрел вперед, поверх голов восторженной группы придворных, их взгляды встретились так же, как однажды много лет назад на балу. Но не было сейчас радости в ее глазах так же, как счастья в его. Тень каменной башни Бурже стояла между ними и железные прутья клетки.

Анна не смогла выдержать его взгляд. Она резко повернулась спиной и, прежде чем кто-нибудь смог заметить ее, удалилась. Как в тумане она добралась до кабинета, начала бесцельно по нему бродить, взяла со стола пачку писем, попробовала вчитаться и тут же положила обратно, не увидев ни строчки. Начала наводить на столе порядок и тут же мигом все снова смешала. И все это время чутко прислушивалась к голосам во дворе, что постепенно затихали. А в душу ей глядели темные глаза Людовика.

Ее вдруг затошнило, заболела голова, зазнобило, и вообще она почувствовала себя полностью разбитой. Подозрение, от которого она отмахивалась уже несколько недель, к ее ужасу, подтвердилось. Она была беременна. Ее колени не выдержали страшной правды, вдруг свалившейся на нее, и подогнулись. Она упала в кресло рядом со столом и уставилась на его полированную поверхность. Ну, почему это должно было с ней случиться? Она никогда не желала детей и тщательно следила за тем, чтобы их не иметь. И вот теперь, когда ей ни в коем случае нельзя отходить от государственных дел, именно сейчас она оказалась в таком отвратительном положении.

Немного спустя явился Карл. Он привел с собой Людовика, следом шли победоносный Дюнуа и настороженный Жорж. Анна отбросила прочь мысли о беременности, отложив обдумывание своего положения на более подходящее время. Надо было срочно решать, как быть с Людовиком. Очевидно, следует подождать, пока он снова не поддастся на очередную провокацию, а до тех пор, по-видимому, придется проявить спокойствие. Карла она снова подчинит себе, это несомненно, но на это тоже потребуется время и определенные усилия, ибо он уже вкусил чуть-чуть власти. Самое главное — времени мало остается на все это. Что за тяжкая доля родиться женщиной.

Карл ввалился с торжествующим видом. То, как хвастливо он представлял результаты своей охотничьей экспедиции, не могло не покоробить почти каждого из присутствующих. Свобода Людовика означала для них слишком много, чтобы обесценивать ее подобным образом, но Карл ничего этого не понимал. Какой уж из него дипломат.

Анна заговорила холодно и официально с таким видом, как будто эта акция, предпринятая Карлом, ее нисколько не удивила.

— Монсеньор, — процедила она, не поднимая глаз, — мы надеемся, что тот опыт, неприятный опыт, что вы приобрели, пойдет вам на пользу. Мы также надеемся, что теперь, получив королевское прощение, вы наконец сможете удовлетвориться существующим положением вещей и ради своего же благополучия не станете впредь предпринимать никаких опрометчивых шагов.

Взволнованный Дюнуа что-то забормотал, на лице Жоржа застыла улыбка, но Людовик без промедления ответил:

— У меня была возможность хорошо обдумать весь мой прошлый опыт, и о многом, что тогда случилось, очень о многом, весьма сожалею.

Это было не совсем то, что могло удовлетворить Анну, но она была вынуждена принять его слова как раскаяние.

— Хотелось бы верить, что это так. У вас будет много возможностей доказать свою искренность и отблагодарить короля за дарованную вам свободу. Я призову вас из Блуа, когда мы возвратимся в Амбуаз и будем готовы вас видеть. А до тех пор мы желаем, чтобы вы оставались дома.

Карл начал было протестовать, но Анна взглядом остановила его. Он залился краской, и Людовику даже стало его жаль. Но сам Людовик был вовсе не против, чтобы оставаться в Блуа. И хотя все это прозвучало довольно унизительно, он поспешил согласиться.

— Благодарю вас. Я буду рад отдохнуть немного дома.

Он повернулся к Карлу.

— Я очень ценю ваше понимание моего стремления к покою и с нетерпением буду ждать вашего приглашения.

Карл почувствовал себя немного лучше, как-никак он король, хотя предпочел бы держать Людовика рядом с собой, при дворе. Теперь, когда он снова оказался с Анной, вся его храбрость мигом куда-то улетучилась.

Людовику позволили удалиться. Он поклонился королю и Анне и покинул кабинет, сопровождаемый Жоржем и Дюнуа. Несчастному же Карлу сестрой было предложено на несколько минут задержаться. Когда дверь за этими тремя затворилась и он остался с Анной один на один, ноги его вдруг сделались точно из мягкого теста. С минуту она пристально смотрела на него с явной неприязнью, а затем начала выговаривать:

— Что же ты наделал, жалкий болван?

И очень скоро ядовитый язычок сестрицы сделал свое черное дело. Акт, который казался Карлу столь восхитительным, превратился на самом деле в бессмысленную и опасную затею.

Людовик, Дюнуа и Жорж повернули коней в сторону Блуа и припустили в свое удовольствие, пока не взмолился толстый Жорж. Дюнуа и Людовик остановились и подъехали к нему.

Жорж, запыхавшись, часто дышал, и Дюнуа заметил, любя конечно:

— Ты выглядишь так, как будто не конь вез тебя, а ты коня.

Сам он не выказывал ни малейшей усталости, но Людовик тоже с непривычки утомился изрядно. Сказывалось долгое отсутствие физических упражнений. Он был рад, что они поскакали медленнее. Людовик делал несколько попыток выразить им свою благодарность, но друзья поднимали страшный крик и угрожали, что отвезут его обратно, если он не сменит тему.

Когда вдали появились башни Блуа, Людовик затих. Он никогда особенно не размышлял о своем доме, о его красотах, о том, как он ему дорог. Замок всегда казался ему только собственностью, которую король стремился у него отнять. Но сейчас, после всего, он смотрел на свою вотчину другими глазами. Часто, глядя из окна свой тюрьмы Бурже, Людовик мысленно видел высокие башни, вознесшиеся над ивами, тенистые сады, спускающиеся к Луаре, маленькие деревушки, прилепившиеся к каменному замку Орлеанской семьи.

Теперь вот Людовик снова дома, и все здесь так знакомо и мило, как будто никуда и не уезжал. Извилистая дорога через цветущий боярышник вела из деревни вверх на холм, к замку, и дикие зайцы разбегались из-под лошадиных копыт в разные стороны. Затем пошли ухоженные тополиные аллеи, они вели прямо во двор, куда выходили продолговатые окна замка.

И некому его было встретить на пороге. Он чувствовал присутствие матери всюду — и в анфиладах прекрасных залов, и когда садился в знакомое старое кресло, и на террасе, обращенной к реке, он видел ее молоденькой, ее длинные белокурые волосы развевались, когда она бежала за ним через маленький салон или когда играла в мяч с Марией-Луизой и Пьером. И он был рад, что видит ее такой, а не в более поздние несчастливые годы. Де Морнака здесь тоже не было. Постаревший и неспособный более надлежащим образом выполнять свою работу, он собрал все, что накопил, и отправился доживать свой век назад, домой, в Гасконию. Дюнуа нашел другого мажордома, Александра Лара, который даже отдаленно не походил на де Морнака.

Но кое-кто все же Людовика встретил. Улыбающаяся физиономия Макса смягчила горечь возвращения к родному очагу. Тот почти что расплакался, увидев, во что одет его господин. И после пришел в отчаяние, пытаясь подобрать ему подходящий костюм. Ни один из своих прежних костюмов Людовик теперь носить не мог, даже тот знаменитый с золотым дикобразом. Он очень похудел, и у него изменилась фигура. Макс успокоился, когда Людовик подарил ему большую часть своего гардероба и приказал заказать новую одежду. Первым делом Макс заказал копию чудесного алого костюма.

Людовик бродил по огромному замку, дивясь просторности помещений. Он знал этот дом с младенческих лет, но теперь, после долгих лет тюрьмы, все здесь виделось иначе. В первые месяцы после возвращения он непрерывно наслаждался вещами, которых совсем недавно был напрочь лишен, включая компанию Жоржа и Дюнуа. Он поправился на несколько фунтов и с помощью постоянных упражнений переплавил их в мускулы. А когда роскошь потеряла свою новизну (да и была она уже отныне для него не такой уж необходимой), когда Жорж возвратился к себе в Руан, а Дюнуа домой, Людовик снова начал задумываться о будущем.

Первым делом он направил гонца в Бретань с новостью о своем освобождении и словами, что через неопределенное время он прибудет туда сам, как только ему будет позволено путешествовать. Затем он написал большое теплое письмо Жанне в Линьер.

Глаза придворных округлились и расширились до самого крайнего предела, когда они заметили признаки беременности у Анны. Ведь все привыкли к тому, что для нее существуют одни лишь политические дела и больше ничего. Когда она болела (что случалось крайне редко), то тихо лежала в маленькой молельне, рядом с кабинетом. Почувствовав себя немного лучше, она с завидным хладнокровием тут же возвращалась к привычным занятиям. При дворе немедленно распространились шуточки по поводу ее, скажем так, не совсем цветущего вида.

— Готова держать пари, — шептала одна разряженная в шелка дама другой, кокетливо прикрывшись веером, — она и в самом начале не получала никакого удовольствия.

— Ну, это как сказать, — возражала другая, — никто не знает, как такие высокородные дамы получают удовольствие. Может, когда она откладывает перо и снимает свои целомудренные одежды, то становится такой же игривой и страстной, как, например, ты. Или воображает себя маленьким беленьким кроликом, которого преследует большой сильный пес. Тогда она с визгом бегает голая по спальне, а Пьер гоняется за ней.

Но смех мгновенно оборвался на верхней ноте, стоило Анне из противоположного конца комнаты поднять на них осуждающие глаза.

Наконец пришел срок. Анну ждало большое разочарование — родилась девочка. Родовые муки она перенесла почти безразлично, даже была рада, что они наконец наступили, а через неделю, туго затянутая в кружева, уже была за своим столом. Сил было меньше, чем хотелось, но в любом случае она вновь вернулась к делам, а это главное.

Теперь Анна была вполне готова вновь заниматься женитьбой Карла и пригласила Людовика в Тур.

— Монсеньор, — начала она, — вы, конечно, помните свои обещания?

Людовик их помнил, разумеется, но лучше бы их не помнить.

— Конечно, я помню, но разве мое вмешательство так уж необходимо. Я полагаю, король не пожелает, чтобы кто-то посторонний устраивал его личные дела.

— О, нет, совсем наоборот. Бретонка продолжает вести себя чрезвычайно глупо, и я думаю, возможно, придется опять вводить войска, если не найдется кто-то, как вы изволили выразиться, посторонний, кто смог бы убедить Бретонку не быть такой упрямой. Мой брат считает, что эту миссию можете выполнить вы.

Людовик обернулся к Карлу.

— А не принесет ли это вам больше хлопот, чем добра, если вы женитесь на столь строптивой женщине, да еще из такой неудобной страны?

Анна подняла брови.

— Ты видишь? Все, как я тебе говорила. Он пытается уклониться от выполнения своего обещания.

Карл нахмурился и заходил взад-вперед по кабинету, бросая на Людовика недовольные взгляды. Людовик знал, что ему грозят неприятности, но был готов к ним ради маленькой Бретонки.

— Надеюсь, вы не думаете, что я собираюсь нарушить обещания, данные моими друзьями за меня. Сам бы я таких обещаний не давал, ибо считаю этот брак неразумным. Я просто очень хорошо знаю бретонцев.

— Об этом мы прекрасно осведомлены, — холодно заметила Анна.

— Я знаю их независимый дух. У вас ничего не выйдет, только одни, повторяю, пустые хлопоты. Они поднимут бунт, если вы силой попытаетесь навязать этот брак.

Карл ожидал, что ответит Анна, но она молчала. Откинулась на спинку кресла и улыбалась.

Людовик тем временем продолжал:

— Оставьте Бретань в покое. Вы можете ее покорить, я в этом не сомневаюсь, но ничего, кроме забот и неприятностей, это вам не принесет.

Ответом ему было молчание. Анна решила переложить бремя разговора на Карла. Пусть полюбуется, каков Людовик на свободе.

— То есть вы хотите сказать, что не желаете выполнять свое обещание? — спросил наконец Карл сердито.

— Я только пытаюсь оградить вас от серьезной ошибки. У вас будет жена, которая думает только о своей стране, не о вашей. Она будет скучать по дому, постоянно будет ходить обиженной, к тому же ее не одобрит Франция. Зачем вам это? Вы получите провинцию, слишком отдаленную, чтобы содержать ее, потребуется много денег, очень много, и эта провинция все время будет угрожать вам взрывом, мятежом.

Умильный смешок Анны поставил точку на этой тираде Людовика, а Карл зло повторил свой вопрос:

— Так вы отказываетесь выполнить свое обещание?

Некоторое время стояла тишина, затем Людовик произнес неизбежное:

— Нет, Ваше Величество. Если таково ваше желание, то, по-видимому, для всех нас будет лучше, если я попытаюсь уговорить герцогиню. Хотя сомневаюсь, смогу ли.

— А вот в этом у нас сомнений нет, — заверила его Анна. — Думаю, с вашей стороны это очень разумно, если вы отправитесь в Бретань. Король желает, чтобы вы сделали это немедленно. А чтобы быть уверенными, что все идет, как надо, мой брат и я последуем за вами и остановимся неподалеку, в нашем городе Шатобриане.

Бретонский город Шатобриан отошел к Франции по условиям мирного договора.

— С войсками? — спросил Людовик, глядя ей прямо в глаза. Она выдержала взгляд, и Людовик увидел в ее глазах злобный огонек.

— Так будет спокойнее, — сказала она. — Если вы будете готовы отправиться завтра, мой брат и я выедем послезавтра. И я бы желала, чтобы вы все подробно разъяснили в Бретани, — она встала и говорила уже стоя повелительным тоном, — что мы и так уже проявили достаточно терпения. Мы ждем от герцогини немедленного, я повторяю, немедленного согласия выйти замуж за французского короля. В противном случае эта провинция будет наказана за непослушание.

Эти слова громко отдавались в его ушах, когда Людовик скакал в Бретань на встречу с герцогиней Бретонской. Анна-Мария радостно бросилась к нему, и он был приятно удивлен переменами, происшедшими в ней. Той девочки, какую он помнил, не осталось и в помине. Перед ним стояла красивая грациозная женщина. От ее призывного взгляда у него защемило в горле. Он взял обе ее руки и отстранившись принялся внимательно изучать, а она застыла под его взглядом в немом восторге, отлично сознавая, что посмотреть есть на что. Одета она была в темно-розовое атласное платье, а ее темные волосы были зачесаны так, что делали весьма привлекательным маленькое личико. Они были разделены посередине и заплетены в две косы, а косы эти были свернуты в колечки вокруг ушей.

— Что ты сделала с ней? — спросил он.

— С кем? — удивленно улыбнулась она.

— С той моей подружкой, маленькой, пухленькой и с ямочками на щеках. Все эти годы я очень много думал о ней. А теперь вижу, что ее уже нет.

— Ты разочарован?

— Да нет, не сказал бы. Но ямочек мне, пожалуй, будет очень не хватать.

Она улыбнулась, и они сразу же возникли. Не такие глубокие в круглых щечках, какими он их помнил. Это были кокетливые озорные тени на лице, облагороженном опытом и пробудившейся женственностью.

— Я редко пользовалась ими с тех пор, как умер мой отец, а ты был заточен в башню Бурже. Но теперь ты на свободе, и они появятся вновь. Поди сюда и садись, Людовик, она потянула его за руку к небольшому дивану у камина, — расскажи мне все. Боже, когда же я в последний раз тебя видела?

— Я очень переживал, что не могу послать весточку.

— Я знаю, я тоже пыталась. Видимо, мало денег давала на подкуп.

— Да нет, они все были так напуганы, что все равно бы не взяли.

— Но теперь же все позади, правда? — Анна-Мария мягко положила руку на его, и он радостно сжал пальцами ее ладонь. — Ты свободен. Скоро добьешься развода, и мы поженимся.

Анна-Мария вся засветилась, когда он медленно поднес ее руку к своим губам и нежно поцеловал. С полузакрытыми глазами она рванулась к нему, инстинктивно подставив губы, чтобы встретить его, но открыла их вновь, увидев, как он отшатнулся от нее и как окаменело его лицо. Он оставил ее руку и встал.

Воцарилось неловкое молчание. Людовик смотрел на ее юную свежую красоту и отчаянно размышлял, какие у него есть варианты. Он мог, конечно, остаться здесь и вновь поднять мятеж, послать отсюда прошение о разводе, закрыть ворота Нанта и приготовиться к осаде. Именно это ему больше всего и хотелось сделать. Но он знал (хорошо знал), что это невозможно. Французская армия возьмет Нант за две недели, а то и раньше. Они уже здесь, в Шатобриане, в сорока милях к северу. Война принесет Бретани только очередные ужасы, смерти (много смертей) и в результате еще более позорный мирный договор. Конец этой войны знаменует постыдный брак Анны-Марии с Карлом, который будет к тому же отравлять сознание еще и тем, что все это могло произойти и без кровопролития.

— Анна-Мария, выслушай меня. Я собираюсь сказать тебе ужасную вещь, и у меня нет возможности даже как-то смягчить это. Я должен тебе сказать, что король Франции послал меня сюда, чтобы я уговорил тебя выйти за него замуж.

Анна-Мария не шелохнулась. Ей показалось, что она уже никогда не сможет пошевелиться. Она оцепенела.

— Я знаю, что ты сейчас чувствуешь, — угрюмо произнес Людовик. — Никто не знает это лучше, чем я. Я даже не буду пытаться успокоить тебя. Я скажу только, что это неизбежно, и когда-нибудь ты будешь рада, что не стала бесполезно сопротивляться. Будь я свободен, я бы непременно женился на тебе. Боже, как бы я был счастлив! Но я не свободен, и порой мне кажется, что не буду свободен никогда.

Он остановился. Не было смысла нанизывать слово на слово. Не в силах выдержать ее взгляд, столько в нем было боли, Людовик сел рядом и снова взял ее руку. Она была холодна и безжизненна.

Но она вырвала руку и обернулась к нему. В ее взгляде было столько обжигающего презрения, что он, в общем-то готовый ко всему, был поражен этим накалом страстей.

— Мне же давно следовало это понять! — резко бросила она. — Мне давно уже следовало знать, что ты — во-первых, француз, а уж во-вторых, мужчина. Не смог получить Бретань для себя, так почему бы не помочь другому французу прикарманить ее.

Она поднялась на ноги, краска прихлынула к ее лицу.

— Боже, как по-детски глупа я была. Наивна и глупа. Ведь повсюду у нас в Бретани так и говорят, а я забыла. Мы говорим: «Когда едешь во Францию, оставь дома свое сердце, да и все ценное тоже». Мне даже не нужно было ехать во Францию, она сама любезно прибыла ко мне.

— Надеюсь, ты понимаешь, что твои слова ранят меня, к тому же это неправда.

Она с презрением посмотрела на него.

— Уезжай отсюда и передай своему королю, что заговор полностью провалился. Ничего тебе не удалось, кроме, пожалуй, одного. Ты освободил меня от заблуждения относительно твоей персоны. На этом, я думаю, нашу встречу можно считать законченной.

Годы не прошли для нее даром. Она говорила и держалась, как настоящая правительница.

— Анна-Мария, послушай! Не надо все так сразу и намеренно портить. Не надо! Я прошу у тебя только одно — понять. Прямо следом за мной шла армия. Большая! Она только в пяти часах хода отсюда. Подумай о том, что ты вновь навлекаешь на свою страну беду. Вспомни тех, кто погиб во время прошлого мятежа.

— Я их помню. И уверена — они погибли за Бретань без всяких колебаний. Восстань они сейчас, каждый из них был бы готов погибнуть вновь. Мы будем сражаться, и если погибнем, то так тому и быть. Но трусости и страху не поддадимся, не то что некоторые.

— Ты, конечно, имеешь в виду меня, — произнес он твердо. — Очень хорошо, я стерплю и это. Но я боюсь не за себя — за тебя. Анна-Мария, у тебя только один выход. Согласись на предложение французского короля, и ты получишь много преимуществ.

— А как же. Это ведь огромное преимущество иметь мужа-дебила, жить изгнанницей во Франции и не иметь возможности участвовать в делах своей страны.

Людовик тяжело вздохнул.

— Я не смог бы сделать из Карла нормального человека, даже если бы очень постарался. Но тебя в любом случае заставят выйти за него. Именно это я и пытаюсь тебе втолковать.

— У тебя ничего не получилось все равно. Я кончаю разговор об этом раз и навсегда и прошу тебя завтра покинуть Бретань. Мои объяснения передашь королю.

Она направилась к двери. Он поспешил за ней.

— Анна-Мария, обдумай все хорошенько, прошу тебя. Давай встретимся утром, и ты объявишь свое окончательное решение.

— Я уже приняла решение, — она продолжала упрямо двигаться к двери.

— Но все же давай встретимся завтра утром.

— Если у меня будет что сказать, я дам тебе знать, — бросила она на ходу.

Он смотрел ей вслед, как ее милая фигурка порхнула вначале вниз, в просторный зал, а затем вверх по длинной лестнице. Она исчезла, так и не оглянувшись.

С тяжелой душой отправился Людовик на встречу с де Рью, который с нетерпением ждал результатов.

— Может быть, вам самому пойти и поговорить с ней? — устало произнес Людовик, сидя в кресле напротив старика. — Мои разговоры ни к чему хорошему не привели. Наоборот, стало еще хуже.

Де Рью вздохнул.

— Она слишком смела, слишком отважна. Отказывается верить, что Бретань потерпит поражение. Для меня, например, ясно, что мы уже потерпели поражение, я удивляюсь, как этого никто не видит.

Они помолчали немного. Затем де Рью с жаром произнес:

— Мы должны ее спасти, монсеньор. Вы и я.

— Но как?

Де Рью понизил голос:

— Король со своей сестрой находится в Шатобриане. Они ждут немедленного согласия на брак. Я поеду туда, — ни одна душа знать не будет, — и привезу им согласие герцогини. Я постараюсь их убедить устроить быстрое бракосочетание прямо там, в Шатобриане, завтра. Я скажу им, что вы привезете ее туда.

— Как? — еще раз спросил Людовик.

— Надеюсь, как-нибудь исхитритесь. Я уже старый человек, поймите меня, мне терять нечего, для своей Бретани я сделаю все, что в моих силах. А вам доверяю привезти Анну-Марию!

— Но она откажется, наверняка откажется.

В ответ де Рью заговорил жестко, только по глазам было видно, что он сейчас чувствует:

— Вы привезете ее насильно.

Он тяжело вздохнул, представив, как это будет происходить с девушкой, которую он считал дочерью.

— Но это единственное, что мы в состоянии сделать, — сказал он, обращаясь больше к себе, чем к Людовику. — Как, по вашему мнению, Карл будет относиться к ней?

— Ну, он горит желанием жениться, — печально ответил Людовик, — но никакой жестокости и злобы в нем нет. Вообще-то душа у него добрая. Я уверен, он приложит все старания, чтобы сделать ее жизнь приятной.

Людовик задумался на мгновение. Все, чем он жил, на что надеялся, все рассыпалось, рухнуло. Невыносимая, невозможная ситуация.

— Если он будет дурно обращаться с ней, я просто убью его! — неожиданно для себя выпалил он.

Де Рью внимательно на него посмотрел и вдруг успокоился. Потом они углубились в детали предстоящей операции.

Анна-Мария ходила по комнате, сцепив руки, да так сильно, что кольца больно впились в пальцы.

Месяцы, годы любви, годы ожидания, ожидания лишь одного — освобождения Людовика. И что же? Теперь все это оказалось замазанным грязью. Он никогда не любил меня, он любил только ее, Анну Французскую. И в Бретань он пришел просто, чтобы забыть эту любовь.

— Мне больше нечего тебе сказать, — сообщила она Людовику (этот разговор происходил вечером следующего дня). — Я бы ни за что не согласилась тебя принять, если бы не настоятельная просьба де Рью. Но начинать все сначала бесполезно.

— А разве его мнение расходится с тем, что говорил я?

— В мире нет человека, которому бы я доверяла больше, чем ему. Но он уже глубокий старик и к тому же пессимист. А что касается тебя, ты уже сказал все, что должен был сказать, я ответила, и давай на этом закончим.

Они были одни в большом зале заседаний. Он прождал ее здесь больше часа, прежде чем она явилась и, пройдя во главу стола, уселась на высокое троноподобное кресло. Она хотя и холодно поздоровалась с ним, но надела одно из своих самых любимых платьев, длинное, приталенное, из черного бархата. Квадратное декольте было столь глубоким, что обнаруживало два круглых белых бугра ее грудей. Свисающие рукава расшиты жемчугом, и шея тоже окружена жемчужным ожерельем. Высокий головной убор очень шел ее темным глазам и свежей молодой коже, а бархат на нем тоже был расшит жемчугом. На запястьях болтались тяжелые браслеты из тех же самых молочно-белых камней. Она решила — пусть он запомнит ее такой вот, красивой. Но если бы она смогла читать его грустные мысли, то прочла бы там, что жемчуг выбран очень правильно. Именно жемчуг, потому что он, Людовик, свинья. Жемчуг, выставленный напоказ перед свиньей, — очень забавно и, главное, своевременно.

Сам он был одет в дорожный костюм — оливково-зеленый жилет и камзол, бриджи, рейтузы и сапоги почти того же самого цвета. На мгновение ей показалось, что он тоже нарядился, чтобы произвести впечатление. «Если это так, — с неохотой призналась она себе, — то успеха добился». В этом костюме он ей очень нравился. «Да, мне нравится в нем все, — если признаваться себе, так уж до конца, — его шея и волосы, его глаза, его худые скулы, его смуглые запястья, прямая линия спины, белые зубы, когда он вдруг улыбается. Смогу ли я когда-нибудь забыть все это?»

— К сожалению, я должен сказать еще кое-что, — проговорил он, — и это кое-что тебе понравится еще меньше.

Анна-Мария метнула на него острый взгляд.

— Маршаль де Рью отправился в Шатобриан, чтобы сообщить о твоем согласии на брак, — Людовик торопился, пока она его не прервала. — Мы с ним долго совещались и в конце концов решили, что больше ничего не остается. Он там сейчас занят составлением брачного контракта, а ты последуешь со мной.

Он говорил спокойно, зная, что в любом случае через несколько мгновений начнется буря. И она не заставила себя ждать. «Предатель» — это был самый мягкий эпитет среди тех, коими она его наградила. Конечно, она отказывается следовать за ним и пусть не думает, что когда-нибудь согласится.

— Анна, — с горечью воскликнул Людовик, — послушай меня, хотя бы минуту, и оставь, пожалуйста, свои детские декламации. Ты ведешь себя точно так же, как я в девять лет.

Последняя фраза заставила ее остановиться. Людовик продолжал:

— Я вынужден, понимаешь, в-ы-н-у-ж-д-е-н привезти тебя в Шатобриан. Ты пойдешь сама или мне придется тебя нести?

Ее удивление вылилось в громкий смех.

— Нести меня? Ну и куда же ты меня понесешь? Думаю, не дальше этой двери. Знаешь ли ты, что произойдет, если откроется дверь и я позову стражу?

— Знаю. Они не придут. Они нас даже не заметят. Дело в том, что де Рью подобрал людей, умеющих закрывать глаза. И во дворе будет то же самое. Мы все предусмотрели, ибо прекрасно понимали, что ты будешь думать о нас и как себя поведешь. Но когда-нибудь ты поймешь, что мы были вынуждены это сделать, чтобы спасти тебя.

— Спасти меня?! — закричала она в бессильной ярости. — То есть тащить меня к моей же гибели? Я никогда не забуду эту ночь, Людовик, никогда, сколько живу. Так и знай!

— Я знаю, — печально согласился он. — Я все знаю. Знаю, что ты сейчас думаешь, потому что сам однажды так думал. И мое бунтарство привело к войне, к гибели людей, к тюремной камере. Именно от этого всего я и пытаюсь тебя оградить.

Она и вообразить себе не могла, что он может насильно отвезти ее в Шатобриан. Это было слишком фантастично. Отсюда, из ее собственного города, из ее собственного замка, окруженного ее собственной стражей. Но на всякий случай убежала от него, спрятавшись за высоким креслом.

Людовик приблизился и застыл, не в силах оторвать от нее взгляд. До чего же она была хороша в гневе. Пунцово-алые щеки, широко раскрытые темные глаза, прерывистое частое дыхание, отчего нежная грудь восхитительно вздымалась и опускалась. Это было выше человеческих сил взять вот так и отдать другому мужчине всю эту красоту, по праву принадлежащую тебе. А может быть, увезти ее к себе в Блуа? Он сразу же посмеялся в душе над этой фантазией. Нет, и там ничего не выйдет. Король и Анна вскоре доберутся и туда. Просто нет отсюда никакого выхода.

Твердой поступью он стал приближаться к ней, а она отступала все дальше и дальше, пока спиной не уперлась в стену. Тогда он рывком поднял ее на руки, путаясь в многочисленных пышных юбках. Одной рукой он обхватил ее за талию, зажав при этом обе руки, а другую засунул под колени. Стиснув зубы, она отчаянно боролась, и он, потеряв равновесие, чуть даже не уронил ее. Но все обошлось. Единственное, что он обронил, когда бежал с ней к двери, так это ее высокий головной убор. Он упал и покатился по полу. Людовик постучал в дверь, требуя открыть и надеясь, что стражник догадается поднять и убрать его. Иначе это будет против него же серьезной уликой.

Коридор и двор охраняли люди, поставленные де Рью. Но неизвестно, что будет, если появится кто-нибудь посторонний. Людовик посмотрел на Анну-Марию, на ее сжатые губы и понял — она набирает в легкие воздух. Боже, она собирается поднять крик.

— Анна-Мария, если ты сейчас закричишь, может начаться смертоубийство, — произнес он быстро, не уверенный, что она способна слышать.

— Надеюсь, что тебя прикончат первым, — произнесла она, пытаясь высвободить руки.

Тогда он перебросил ее тело повыше, и той рукой, что была на талии, через плечо и горло дотянулся до рта и зажал его. И в таком положении быстро зашагал по длинному темному переходу во двор, где уже ждали люди с лошадьми. При этом одна рука у нее оказалась все же свободной, и тут она уж постаралась. Нещадно била его стиснутым кулачком в лицо, а он, как мог, пытался увернуться, старалась оторвать его руку от своего рта. Людовик же нес ее и думал, что похищение девушки вещь не такая уж простая, как он раньше полагал. Ему сейчас явно не хватало третьей руки.

Во дворе он опустил ее на землю и прижал к себе. Посадить на коня и одновременно сделать так, чтобы она не закричала, было делом невозможным. Людовик жестом подозвал одного из двух людей де Рью и приказал ему подержать ее, пока он не взберется в седло.

Увидев сверху ее в объятиях другого мужчины, Людовик вдруг почувствовал неожиданный укол ревности. Ее темные глаза сверкали на него поверх огромной солдатской перчатки. Он нагнулся и быстро поднял ее к себе. Образовался небольшой перерыв, когда она переходила из рук в руки. Анна-Мария успела сделать только глубокий вдох, как Людовик снова плотно запечатал ей рот и прижал к себе. Конь под ним гарцевал. Они быстро выехали за ворота замка и помчались по пустынным улицам спящего города к городским воротам и без всяких препятствий выехали затем на темную дорогу.

Не останавливаясь, они поскакали вперед. Людовик во главе процессии. Сейчас появилась наконец возможность убрать ему свою затекшую руку с ее рта. Ей, видимо, тоже пришлось несладко. Усадив поудобнее и плотно прижав к себе, он заглянул в ее сердитые глаза. Холодно было в эту весеннюю ночь, ветрено, и Людовик обернулся к Дюрану, одному из людей де Рью, чтобы тот передал ему плащи. Дюран поехал рядом, держа на весу тяжелые плащи и помогая Людовику сначала обернуть один вокруг его плеч, а затем завернуть в другой Анну-Марию. Покончив с этим, Дюран отстал, и дальше они поскакали в тишине.

Анна-Мария не сделала ни малейшей попытки помочь Людовику. Вся одеревенелая, несдавшаяся, она приникла к нему, положив голову на плечо. Конечно, если бы она ехала на своем коне, то было бы быстрее, но Людовик предпочел, чтобы она была с ним.

Все ее сознание переполняло возмущение. Еще бы, какое унижение, какое насилие учинили над ней. Однако тело ее в этот самый момент нашептывало совсем о другом. Она прислонилась к нему настолько близко, что могла чувствовать каждый его вздох, и невероятное блаженство медленно начало подкрадываться к ней, окутывать ее, смирять ее гнев. «У тебя еще будет время, много времени, чтобы сердиться, — шептал невидимый голос. — А это единственные мгновения в твоей жизни быть с ним так близко. Больше такое не повторится. Возьми же сейчас то, что можешь, и забудь о том, что грядет».

Одна ее рука была теперь свободной, и она покоилась на спине Людовика. В принципе эта рука могла сражаться, сопротивляться, но она оставалась неподвижной в надежде, что он вообще ее не заметит.

Они скакали молча, не очень быстро. Темное пространство по обе стороны дороги иногда высвечивалось огоньками редких постоялых дворов. Порой низкий голос Дюрана сзади в нескольких словах указывал дорогу или предупреждал о чем-то. Затем снова наступала тишина. Издалека было слышно мычание коров и блеяние овец, да то и дело перебегали дорогу какие-то юркие зверьки.

Останавливались они лишь однажды, чтобы пересесть на свежих коней. Прошло уже два часа, и скоро должны были начаться предместья Шатобриана. Людовик пропустил группу вперед, а сам притормозил своего коня и подал голос.

— Скоро последняя смена лошадей. Ты предпочтешь въехать во двор замка на своем коне или…

Анна-Мария выпрямилась и умоляюще на него поглядела.

— Людовик, прошу тебя, не делай этого со мной! Ты будешь потом жалеть.

Его лицо напряглось.

— Я должен, Анна-Мария, должен! Это твое единственное спасение.

— А я не хочу спасения. Понимаешь? Не хочу. А ты? Когда тебя насильно женили, разве ты не знал, что будет потом?

— Знал, но…

— Ну а если бы ты был постарше, например, как я сейчас, ты бы тогда сдался?

Людовик молчал, нечего ему было сказать. Он знал, что без серьезной битвы его бы тогда не взяли. Она прочла его мысли и надавила сильнее.

— Ты, наверное, сейчас думаешь, что я не могу быть такой же храброй. Ошибаешься. Мы очень похожи друг на друга, ты и я. И если бы мы сражались вместе, то победили.

Лицо ее, залитое лунным светом, было совсем близко от его. Она обвила руками его шею и прижалась грудью так сильно, что жесткие пуговицы его жилета впились в них обоих. Губы их встретились в поцелуе. Это был дикий и одновременно невероятно сладостный поцелуй. Они застыли в нем, как им казалось, навеки. С трудом оторвавшись друг от друга, некоторое время они ехали молча, прижавшись щека к щеке. Людовик посмотрел вперед. Там впереди Шатобриан, там ждет король… Боже, он уже успел забыть об этом.

И теперь, когда он вспомнил, мятежный непокорный дух вновь начал просыпаться в нем. Оставаться предусмотрительным и холодным сейчас, в такой момент? Нет, это просто невозможно.

— Анна-Мария, а если я увезу тебя в Блуа?

— Да, — с надеждой проговорила она.

— Мы можем попытаться там выдержать осаду… с помощью моих друзей.

— О, Людовик, да, конечно, да!

— И Бретань останется нетронутой. Анне не нужно будет вводить туда войска. У нас будет преимущество во времени… мы сможем хорошо подготовиться, запастись продовольствием, оружием, мы запремся и не пустим ее, — Людовик засмеялся радостным смехом победителя, и она вторила ему.

Но уже в следующий момент он нахмурился.

— Но нас будет мало, гораздо меньше, шансы наши невелики, и скорее всего выстоять нам не удастся. Это будет очень трудно. И если что, знай, нам придется сложить головы.

— Лучше пусть у меня совсем не будет головы, чем склонить ее с позором, — горячо прошептала она.

Восхищение ею согрело его. За такую девушку стоит сражаться. Браку с малохольным королем она предпочитает смерть. А преданность, какая преданность! Да, с ней есть определенные шансы на победу. Людовик начал в спешке соображать. Они сейчас приближались к развилке дорог. Одна из них вела к замку Шатобриан, другая в город. Эскорт бретонцев уже миновал эту развилку и двигался к замку. Людовик крепко обнял Анну-Марию одной рукой, а другой правил конем. Когда они приблизились к развилке, он повернул коня на дорогу в город и резко пришпорил.

Животное отозвалось нервным рывком, а Людовик пригнулся и погнал его еще сильнее, стараясь уйти как можно дальше, пока Дюран и его спутники не заметили, что Людовик и их герцогиня выбрали неправильную дорогу. Некоторое время не было слышно ни звука, только тяжелое дыхание и стук лошадиных копыт. Но вскоре Людовик услышал шум погони. Еще сильнее пришпорив усталого коня, стараясь выжать из него все, он наклонился к Анне-Марии.

— Держись за меня крепче, следующий поворот наш.

Он почувствовал, как ее головка прислонилась к нему, а руки еще сильнее сжали спину. Людовик вынул левую ногу из стремени и, свесившись набок, на мгновение замедлил бег коня. Затем рывком обернул полу своего плаща вокруг Анны-Марии и вместе с ней соскользнул на землю. При этом напоследок он так пришпорил коня, что тот поскакал дальше, как угорелый.

Они упали на мягкую почву рядом с дорогой и, не поднимая голов, перекатывались вместе до тех пор, пока вовсе не скрылись в кустах. Там они лежали, тяжело дыша, прислушиваясь к стуку копыт убегающего коня и шуму сбитого с толку приближающегося бретонского эскорта.

Вскоре послышался крик Дюрана:

— Поворачиваем назад! Их здесь нет.

Анна-Мария согрелась (она все это время лежала почти под ним) и теперь радостно улыбалась Людовику. Он тоже улыбнулся ей, хотя лицо ее было ему почти не видно, только глаза посверкивали, да при лунном свете, проникающем сквозь листья, он успел рассмотреть знакомые ямочки. Людовик наклонился и поцеловал их по очереди, а затем рывком встал и поднял ее.

— Ты ничего себе не повредила? — мягко спросил он.

Она замотала головой, и они принялись отряхивать с себя грязь и налипшие листья. Запахнувшись в плащ, Анна-Мария ждала, пока Людовик сориентируется, куда идти.

Он быстро взял ее за руку. Сейчас дорога была каждая секунда.

— Пойдем через этот лесок. Дальше там должен быть постоялый двор. Нам надо добыть лошадей.

Людовик пощупал свой кошель с деньгами, на месте ли. Он был пристегнут к поясу и, слава Богу, полон.

— Нам потребуется не меньше четырех дней, чтобы добраться до места. Придется ехать день и ночь. Я пошлю вперед гонца, чтобы предупредить Дюнуа и всех остальных. Давай я пойду вперед и буду нагибать ветки.

Он быстро повел ее через темный лес. Под ногами что-то хлюпало, трещало, ноги цеплялись за коряги. Не прошло и нескольких минут, как ноги Анны-Марии (а они были обуты в расшитые жемчугом бархатные тапочки) насквозь промокли. Теперь этот жемчуг украшал лесную тропинку позади нее. Она порывисто и тяжело дышала. Людовик обернулся с улыбкой.

— Может, хочешь передохнуть пару минут?

— Нет, нет, — беззвучно прошептала она одними губами, — со мной все в порядке.

И это действительно так и было. С ней не только было все в порядке, она была счастлива, безумно счастлива. Кровь ее пела, текла по жилам и пела, наполненная восторгом недавних поцелуев. Это ночное приключение ее восхищало. Впервые в жизни она сейчас была одна, ночью, за пределами стен замка, без, по крайней мере, дюжины стражников, бряцающих доспехами вокруг нее. Ей представлялось, что в этом лесу она и Людовик единственные живые существа. Франция с ее армией и Бретань с ее независимостью ушли сейчас куда-то далеко, совсем далеко. Все это стало сейчас каким-то необязательным, неважным. Она удовлетворенно улыбнулась. Ничего с моими ногами не случится. Я согласна в этих тапочках идти за Людовиком хоть на край света.

И когда они вышли к опушке, ей показалось, что это и есть тот самый край света. Но они вышли к городской окраине. Дома стояли темными рядами, только несколько фонарей освещали дорогу, а в небольшом постоялом дворе мерцал огонек. Они подошли поближе. Вдруг открылась дверь, кто-то вышел в темноту, послышались голоса. Людовик с Анной-Марией быстро спрятались в тень.

— Натяни поглубже капюшон, иначе тебя узнают.

Она повиновалась, но тихо возразила:

— Кто ожидает здесь, на постоялом дворе, встретить герцогиню Бретонскую, да еще посреди ночи?

— Пожалуй, никто, — согласился он. — И в этом вся наша надежда. Но всякое может случиться. И плотнее закутайся в плащ, на тебе слишком много драгоценностей, а браслеты и кольца вообще сними, не надо искушать воров.

Она сняла все кольца, кроме одного, с большим изумрудом. Его она повернула так, чтобы была видна только широкая золотая полоска, наподобие обручального кольца.

— Теперь давай договоримся. Мы с тобой путешествуем из Нанта в Париж. Нас ограбили по дороге, увели лошадей и весь багаж. Здесь нам надо достать лошадей. Для тебя я сниму комнату, чтобы ты могла обсушиться и отдохнуть, пока я буду заниматься лошадьми.

Они уже были почти у дверей.

— А как нас зовут? — быстро спросила Анна-Мария.

— Я — граф… впрочем, лучше без титулов. Я — мсье Ролан, французский торговец. У меня кожевенное дело, два магазина в Париже.

— А я, — с восторгом заявила Анна-Мария, — мадам Ролан. Я вышла за тебя ради денег, а еще… немного виноваты в этом твои черные глаза. У нас в Париже двое детей.

Он засмеялся.

— И кто же они, мадам жена, мальчики, девочки?

— Мальчик и девочка, — она взяла его за руку. — О, Людовик, подумай, возможно, у нас когда-нибудь…

Он поцеловал ее руку.

— На все Божья воля.

Затем она взяла его под руку, и они начали подниматься по ступенькам. Все могло быть. Бретонцы могли обнаружить коня без всадника. Они могли вернуться назад и проверить постоялый двор. Они и сейчас могли быть там.

Людовик быстро соображал, как он поступит. Если бретонцы там, придется выдумать историю, как они упали с коня, а потом, немного спустя опять можно будет скрыться от них. Хозяину тоже можно что-нибудь наплести. И к тому же какие у него основания сомневаться в том, что рассказал мсье Ролан. Особенно если подкрепить этот рассказ монетами и не скупиться при этом.

Людовик отворил дверь и пропустил вперед Анну-Марию. Они попали в большое полутемное помещение. В дальнем конце был виден открытый очаг, на вертеле жарилась курица.

Несколько солдат в бретонской форме выпивали за столом и бросали кости. Два путника средних лет нетерпеливо поглядывали на готовящийся ужин. У стойки несколько крестьян пили эль и беседовали друг с другом. Им прислуживала пожилая женщина. В комнате было очень тепло.

Оглядевшись, Людовик направился к бару, Анна-Мария по-прежнему держала его под руку. Солдаты и путники внимательно проводили их глазами. Людовик подумал, что все хорошо, только осанка у его дамы уж больно царственная, не совсем подходящая для супруги скромного торговца.

Он вежливо осведомился у женщины за стойкой:

— Не скажете ли, где можно найти хозяина?

Та повернулась и что-то крикнула в сторону, по-видимому, кухни, и в следующее мгновение появился полный, весьма ухоженный человечек.

Людовик поведал ему свою печальную историю, не удержавшись от того, чтобы не послать проклятия подлым правителям, угнавшим таких прекрасных коней с серебряными стременами, дорогими седлами. В общем, большой убыток. Правда, он тут же опомнился и извинился за свою несдержанность. Хозяин был само радушие. Да, это не первый такой случай на здешних дорогах. Сколько тут бродит бродяг, просто жуть. Что-то надо предпринимать, иначе скоро будет невозможно путешествовать из города в город. Да, у него есть лошади на продажу, очень резвые, есть мягкое, хорошо обитое седло для дамы. Он может сейчас же послать человека в конюшню. Да, конечно, у него есть отличная комната для мадам, чтобы она отдохнула там, пока будут готовы кони.

Он направился вверх по лестнице, пригласив их следовать за собой. Анна-Мария, понимая, что все на нее смотрят, еще сильнее надвинула на лицо капюшон.

Солдаты-бретонцы смотрели, как хозяин наверху распахнул дверь спальни для мадам.

— Проклятые французы, вечно им достаются самые лакомые куски!

— Да, эти французы! — сказал другой, внимательно разглядывая Людовика. — Очень уж этот парень мне напоминает…

— Кого?

Второй солдат замотал головой, досадуя, что не может вспомнить.

— Да так, кого-то.

Они громко засмеялись и, когда Анна-Мария скрылась за дверью, вернулись к своей игре. Но второй солдат продолжал следить за Людовиком, все еще пытаясь что-то вспомнить.

Затопив камин и показав, какая мягкая у них постель, хозяин вышел, оставив их одних, пообещав, что снаряжение и кони будут готовы в течение часа.

Анна-Мария была смущена. Она и Людовик одни в комнате, а рядом пуховая постель. Но это было приятное смущение.

— Снимай скорее с себя все и хорошенько обсушись у огня. Нам предстоит ехать всю ночь, на дворе холодно, а ты ведь, конечно, не хочешь простудиться. Я бегу поговорить с конюхом.

Он быстро сбежал вниз и, пока проходил по нижнему залу, почувствовал, что один из бретонских солдат его внимательно разглядывает. Проходя мимо, он дружелюбно улыбнулся, и как раз в этот момент что-то изменилось в озадаченной физиономии солдата. Разговаривая с конюхом, Людовик все время думал об этом солдате. Неужели этот человек узнал его? Неужели это возможно через столько лет после осады Нанта? Ну, а если узнал, то в чем опасность? Нет, наверное, ничего опасного в этом нет. Бретонцы всегда любили и доверяли ему. Все, кроме д’Альбре и его людей. А если этот солдат как раз из армии д’Альбре? Это одному Богу известно.

Когда Людовик десять минут спустя вернулся в зал, солдата там уже не было. Ему стало не по себе. Но ничего нельзя было сделать раньше, чем будут готовы кони и обсохнет одежда.

Он был так занят своими мыслями, что позабыл постучаться, и, когда внезапно открыл дверь, Анна-Мария отпрыгнула от камина и прикрылась сорочкой. Она была почти раздета.

— Ой, извини, — смущенно сказал Людовик и собрался уходить. — Я буду ждать внизу.

— Не надо, — быстро проговорила Анна-Мария, — я просто испугалась, и все. Проходи и посуши свою одежду тоже.

Он подошел к камину, радуясь теплу. Одежда на нем вся была мокрая, и вообще он весь продрог. Как ни старался он не глядеть на нее, но все равно видел ее великолепно вышитую белоснежную сорочку, ее нежные босые ноги и лодыжки. Она только что вымыла лицо, оно было сейчас нежно-розовым, а свои косы расплела, и темные волосы были распущены на плечи.

Он снял камзол и повесил у огня, сбросил свои высокие сапоги и тоже поставил сушиться. Анна-Мария принесла бокал вина. Это было настоящее бургундское.

Для себя она тоже взяла бокал, и они молча выпили за себя и за то, чтобы им повезло. Она медленно потягивала вино, глаза ее поверх кромки бокала призывно улыбались.

— Счастливый этот мсье Ролан, какая у него чудесная жена, — произнес Людовик. — Такая смелая, красивая и…

— И что?

— И очень юная, чтобы подвергаться такой опасности, — сказал он неожиданно. — Анна-Мария, у тебя еще есть время вернуться.

— Ни за что!

Она поставила бокал и мгновенно очутилась в его руках. Пуховая постель была очень мягкая, очень. Когда он наконец поднялся с нее, то удивился, как много прошло времени, больше часа. Анна-Мария смотрела на него немного сонными глазами. Но что такое час, ведь годы потребовались ему, чтобы вот только сейчас его сознание навсегда покинула одна Анна и ее место полностью заняла другая. Анна-Мария — его настоящая любовь. Та, которая любит без оглядки и не думает о себе.

Она будет его женой. Она будет его герцогиней, а — возможно, когда-нибудь и королевой. Она будет матерью его детей… Очнувшись от этих мечтаний, он подпрыгнул. Ничего, ничего этого не будет, пока он не довезет ее до Блуа.

Людовик быстро надел сапоги и камзол.

— Лошади уже небось ждут.

Застегивая на ходу пуговицы, он открыл дверь и посмотрел вниз, в нижний зал. То, что он там увидел, заставило его резко отпрянуть назад и закрыть дверь.

— Боже, Анна-Мария, одевайся скорее. Спеши!

Она резко села.

— Что случилось?

— Д’Альбре! Он там, внизу. Наверное, он нас видел.

Анна-Мария охнула и соскользнула с постели к камину. Людовик невольно залюбовался ее стройным телом. Она начала поспешно одеваться.

— А что он может нам сделать?

— Пока не знаю, но этот негодяй способен на все. Я пошел за лошадьми, а ты одевайся. Я разведаю, есть ли тут еще один выход. Вот ведь проклятье, почему здесь устроено так, что дверь этой спальни открывается прямо на весь белый свет!

Он подошел к окну. Ого, как высоко! А внизу к тому же мощенный камнем двор. Он снова подошел к двери, приоткрыл ее и выглянул. Потом оглянулся и облегченно кивнул.

— Его нет. И если даже он отправился за чем-то нехорошим, когда он вернется, нас уже здесь не будет. Выходи, и побыстрее. Я буду ждать.

Внизу он расплатился с хозяином и поспешил в конюшню. К своему ужасу он обнаружил, что кони до сих пор не оседланы. Впереди маячил конюх. Вне себя от ярости Людовик направился к нему.

— В чем дело, идиот, — начал он, и это были единственные слова, которые ему удалось произнести. Жестокий удар сзади по голове обрушился на него и еще один по плечу. Людовик пошатнулся, но не упал. Он успел оглянуться и увидел нападавших. Их было двое, и он бросился на них. Они сцепились в темноте, а конюх забрался на сиденье большой неуклюжей кареты и стегнул лошадей (они уже были запряжены). Карета с шумом выехала во двор.

Когда Анна-Мария несколько минут спустя сбежала вниз, поспешно одетая, с распущенными волосами под капюшоном, она услышала какие-то звуки, доносящиеся из конюшни, топот ног и выкрики. В это время кучер позвал ее:

— Мадам, сюда, скорее.

Дверка кареты открылась, она приподняла свои юбки и поставила ногу на высокую ступеньку, удивляясь, почему Людовик передумал и решил поехать в карете. Так ведь много медленнее и очень трясет.

Внутри было темно и пахло плесенью. Ее охватил ужас, когда из конюшни она услышала отчаянный крик Людовик:

— Анна-Мария, будь…

Тут его голос внезапно оборвался. Она отпрянула назад, но чья-то большая рука достала ее и усадила на подушки. Дверка закрылась, кучер крикнул и хлестнул лошадей. Карета затряслась по каменной брусчатке двора.

Та же самая рука прижала ее к сиденью, а когда они выезжали из ворот и факел на мгновение осветил внутренность кареты, она увидела знакомое лицо и узнала д’Альбре.

На лице мерзкая гримаса. Он взял ее за плечи и встряхнул.

— Если ты решила принадлежать французу, то это будет не Людовик Орлеанский.

— Куда ты везешь меня? — выдохнула она.

— В замок Шатобриан, там тебя ждет жених. Если он, конечно, захочет сейчас тебя взять. Ведь ты уже отдала Людовику Орлеанскому то, что должна была сохранить для своего законного супруга.

В Шатобриане д’Альбре вытянул Анну-Марию из кареты и за руку поволок по темному двору к потайному входу. Только несколько его солдат присутствовали при этом. По узкой лестнице он потащил ее дальше к маленькому кабинету наверху. И вскоре она оказалась лицом к лицу с Анной Французской. Та была одна и одета, как подобает истинной королеве. Анна кивнула д’Альбре и сделала знак удалиться.

Ни та, ни другая не проронили ни слова. Анна Французская предалась внимательному изучению герцогини Бретонской. Она рассматривала ее, оглядывая с головы до пят, не упуская ни малейшей детали. Понимающе усмехнулась ее распущенным волосам и беспорядку в одежде. Бретонка гордо стояла перед ней, как будто этот обзор не имеет к ней никакого отношения, не делая никаких попыток что-то поправить. Они смотрели друг другу в глаза, эти две женщины, которые любили Людовика и которые ненавидели друг друга. Между ними стояла та преграда, что обе они любят одного и того же мужчину.

— Мы приветствуем вас, — холодно заговорила Анна Французская. — Мы в восторге от вашего неожиданного решения согласиться на брак с моим братом.

— Никакого решения я не принимала, мадам, и никогда не приму, — резко выкрикнула Анна-Мария. — Меня привели сюда силой. Сюда меня привел мой подданный, который меня предал и теперь, по-видимому, стал вашим подданным.

Анна Французская подняла руку.

— Вы забыли, все ваши подданные — это подданные Франции, включая и вас саму.

Бретонка улыбнулась.

— Это еще нигде не записано. Я подам протест Папе и расскажу ему обо всем, что вы сейчас говорили. Я никогда не буду женой вашего брата.

Анна Французская была озадачена и пыталась понять, что же произошло в период, когда де Рью привез согласие герцогини на брак и заверил, что сама она прибудет в сопровождении Орлеанца, и моментом, когда к ней прискакал запыхавшийся гонец от д’Альбре и передал, что сам д’Альбре скоро будет здесь с герцогиней (он приведет ее силой), а Орлеанец его пленник.

— Почему вы отрекаетесь от согласия, которое привез нам Маршаль де Рью?

Анна-Мария колебалась. Если она скажет, что де Рью приехал без ее согласия, это может навлечь на него большие неприятности. Эх, если бы знать, где сейчас Людовик, где он… Она решила уклониться от ответа.

— У меня не было никаких намерений приезжать сюда.

— Понятно почему. Это все предательство Орлеанца.

— Нет. Он все время уговаривал меня принять ваше предложение. Он честно пытался выполнить то, что обещал.

— И что же все-таки заставило его изменить намерения?

— Не знаю. Может быть, мой поцелуй, — гордо ответила Анна-Мария, и улыбка осветила ее лицо.

Анну от ревности всю так и передернуло. Анна-Мария это увидела, и ямочки тут же засияли на ее щеках. Пусть эта надменная регентша знает, что победить можно по-разному и что герцогиня Бретонская сейчас не так уж беспомощна, как кажется. Людовик любит ее.

— Возможно, это был больше, чем просто поцелуй, продолжила она, — потому что Людовик и я… мы поженились.

— Поженились! — эхом отозвалась Анна. — Но это невозможно.

— Неофициально, — добавила Анна-Мария, — до тех пор, пока его брак с Жанной не будет аннулирован. Но тем не менее, — вкрадчиво сказала она, — поскольку король теперь знает, что мы с Людовиком жили, как муж с женой, он, конечно, не захочет жениться на мне.

Анну Французскую раздирали ненависть и ревность. Как смеет эта мерзкая Бретонка стоять здесь так гордо, с распущенными волосами, подбоченясь и вещать, что они с Людовиком любовники.

— Я никогда не поверю в это, — спокойно заявила Анна.

Анна-Мария рассмеялась.

— Вам просто хочется не верить. Но вы знаете, что это правда. Людовик любит меня!

Анна резко отвернулась и сделала паузу, чтобы взять себя в руки. Затем произнесла ровным голосом:

— Независимо от того, правда это или нет, вы все равно выйдете замуж за моего брата.

Анна-Мария была потрясена.

— Я жена Людовика и сама скажу королю об этом.

— Нет. Вы не скажете об этом королю. Он никогда об этом не узнает.

Анна-Мария бросилась к двери.

— Где король? Позовите его сюда!

Анна Французская не пошевелилась. Молча наблюдала она за Анной-Марией, а затем тихо произнесла:

— Хотите знать, где сейчас Людовик?

И замолчала, любуясь смятением на лице соперницы.

— Где он?

— Он по пути в Бурже. Его снова запрут в башне и… в железной клетке.

У Анны-Марии перехватило дыхание. Всю дорогу в Шатобриан, трясясь в карете, она гадала, что случилось с Людовиком. Она потребовала ответа у д’Альбре, но тот молчал. Теперь, глядя в злые глаза своего врага, она знала ответ.

— Вы убьете его?

— Возможно. За предательство.

— Да не предательство всему виной, а твоя ревность. Потому что ты все еще любишь его.

Анна окаменела.

— Швыряй свою идиотскую любовь ему под ноги, но не прикасайся ко мне.

Бретонка понимающе улыбнулась и кивнула.

— Я так и думала. Ты все еще любишь его. Ты не была бы женщиной, если бы смогла так легко его забыть.

— Знаешь что, ты мне надоела. Да если бы это было так, как ты говоришь, да я бы сгорела от стыда не только за себя, но и за всех женщин. Неужели ты думаешь, что у меня не хватит сил погасить в себе любовь, если ее объект недостоин этого? Если ты считаешь, что этого женщина сделать не в состоянии, то, значит, я не женщина.

Она подошла к Анне-Марии вплотную и проговорила, глядя ей в глаза:

— По отношению к Людовику Орлеанскому я испытываю два чувства, но ни то, ни другое — не любовь. Я тоскую по любви, что была между нами, это правда, мне ее не хватает. Но он оказался недостоин моей любви, и я его отвергла.

— Но ты предлагала ему свою любовь, я не сомневаюсь.

— Честь он, видите ли, свою бережет, — неожиданно мягко произнесла Анна. — Его нелепая гордость не признает компромиссов.

Затем гнев стал снова овладевать ею.

— Но воевать гордость ему позволяет. Тут его честь спокойна, когда он видит, как люди превращаются в зверей, как земля и все вокруг рушится по его прихоти. Честь и достоинство! — она уже почти кричала. — А все очень просто — сражайся и убивай, побеждай или умирай, и, если ты умер, значит, не прав. Вот так решаются все проблемы.

Она внезапно оборвала себя.

Анна-Мария задумчиво смотрела на нее.

— Но даже если ты убьешь его, то все равно не спасешь свою любовь. Освободи его!

— Зачем?

— Затем, — Анна-Мария глубоко вздохнула и сказала то, что не могла не сказать, — что я выйду за твоего брата, если ты освободишь Людовика.

Они стояли молча и смотрели друг на друга. Было очень тихо. Затем Анна, глядя прямо перед собой, подошла к столу, что находился в дальнем конце кабинета.

— Вот брачный контракт, подготовленный де Рью. Поставь свою подпись.

Анна-Мария покачала головой.

— Вначале освободи Людовика.

И, поскольку Анна колебалась, она добавила:

— Клянусь своей честью королевы Бретани, что выйду замуж за твоего брата в обмен на свободу Людовика.

Анна Французская метнулась к столу и достала перо с бумагой. Анна-Мария стояла за ее спиной и диктовала условия освобождения. Дату на документе ставить не надо, он должен быть действителен по предъявлению, в любое время. Он должен отменять все предыдущие распоряжения и означать немедленное освобождение Людовика. Анна Французская улыбнулась и послушно написала все это. Поскольку Бретонка все-таки выходит за Карла, то Людовика можно выпустить.

Наконец оба документа были подписаны. Анна-Мария зажала в руке бесценный свиток бумаги.

— Я поеду с этим в Бурже, сама. Прямо сейчас.

Анна Французская покачала головой.

— Ты сделаешь это завтра. А сегодня ты обвенчаешься с французским королем.

Анну-Марию проводили в салон, где ей предстояло нарядиться в свадебное платье. Оно уже было для нее приготовлено. Затем ее представили жениху.

Карл, увидев ее, пришел в восторг.

— Мадам, — заикаясь произнес он, — когда я впервые увидел ваш портрет, то подумал, что в мире нет никого красивее вас на этом портрете. Теперь я вижу, что ошибся. В жизни вы еще прекраснее.

Анна-Мария выслушала этот комплимент без улыбки. Она вспомнила о портретах Карла, которые ей доводилось видеть. Здесь контраст был обратный. Но она была слишком усталой, слишком несчастной, чтобы вести галантные беседы. Стоя рядом со своим большеголовым женихом в маленькой часовне, она содрогалась от отвращения, подумав о нем, как о своем муже. И чтобы как-то успокоить себя, она дотрагивалась до того места, где у нее была спрятана драгоценная бумага. Пусть будет, что будет. Свобода Людовика стоит этого.

При последних словах епископа, объявляющих их мужем и женой, глаза Анны Французской торжествующе воссияли. Муж и жена. Прекрасно. Эта Бретонка никогда уже не станет женой Людовика. Никогда. Анне даже захотелось, чтобы Людовик сейчас присутствовал здесь, на этом бракосочетании. Какое бы это было удовольствие посмотреть на его лицо. Она ликовала еще и потому, что ей удалось обмануть Бретонку. Ну, не то чтобы совсем обмануть. Анна сама не знала точно, что с Людовиком. Д’Альбре сообщил, что два его солдата задержали Людовика. Двух оказалось достаточно, так как они напали неожиданно. Вероятнее всего, он сейчас по пути в Бурже, под стражей, конечно.

Но это было не так. В этот самый момент Людовик неуклюже сползал набок с седла, двигаясь по дороге в Шатобриан. Конь бежал рысью, затем плелся шагом, потом снова бежал, когда Людовик на некоторое время приходил в себя и выравнивался в седле. Он истекал кровью. Она обильно сочилась из двух ножевых ран в спине и боку. Но на его одежде была не только его собственная кровь, потому что он оставил позади одного мертвого солдата, а другого рядом умирать.

Людовик упал лицом на лошадиную гриву, прильнул к ней, и руки его наконец повисли плетьми. Озадаченный конь остановился. Он тихо стоял посреди дороги, а Людовик лежал, и тоже очень тихо, не зная о том, что в часовне замка Шатобриан от него в этот миг навсегда уходит вторая в его жизни Анна, Анна-Мария.

Став королевой Франции, Анна-Мария почувствовала себя еще более несчастной. Не теряя достоинства, прошла она изысканные и скучные обряды официального бракосочетания в замке Ланже и коронации. Триумфальной была ее поездка по городам Франции, всюду ее с восторгом встречали, людям нравилась юная красивая королева. Она принимала знаки внимания с очаровательной непосредственностью, но в душе все время беззвучно плакала. Бретань была далеко, а Людовик потерян. Он находился сейчас в Блуа и с трудом оправлялся от ран. А предательница и лгунья, Анна Французская была рядом, и ее острые испытующие глаза победно поглядывали на Анну-Марию. Ну что ж, ее уловка удалась. И Карл был близко, даже очень, очень близко. Слишком близко!

Брак с ним был еще более ужасен, чем она могла вообразить в самых жутких ночных кошмарах. Иногда с трудом она удерживалась, чтобы не закричать, призывая всю свою выдержку. Иначе как можно было вытерпеть его идиотское поведение в постели. Но она была воспитана в точном следовании королевским обязанностям. Королевским особам часто приходится буквально силой заставлять себя испытывать то, что им противно и отвратительно. И все ради наследников.

Карл был тоже разочарован этим браком. Он тоже чувствовал себя несчастным, его угнетала ее холодность, и он стыдился, что не может заставить ее полюбить себя. Отношения у них были очень неровные. Бывали недели, когда он не отходил от нее, как ей самой казалось, буквально ни на шаг, но за этим шли мрачные недели, когда он вовсе не обращал на нее никакого внимания и даже бывал слегка грубоват. Порой наступали периоды, когда они вдруг становились друзьями, и Анна-Мария старалась наладить их отношения. Ей было жаль того несчастного одинокого человека, короля, и ничего не могла она с собой поделать. Да и не был он вовсе королем, как она вскоре убедилась. Но он мог им стать. Энергии ей было не занимать, и она не собиралась праздно проводить время, подобно другим дамам, целиком посвятив себя нарядам, последним сплетням, ну и, конечно, кавалерам. Нет, она обратилась к тому, к чему ее готовили сызмальства — к государственным делам. Естественно, это не могло пройти мимо внимания Анны. И между этими двумя незаурядными женщинами началась борьба за власть над слабым разумом Карла.

Анна Французская стала теперь герцогиней Бурбонской, поскольку все старшие братья Пьера и их дети умерли. Огромная провинция Бурбонов досталась Пьеру и Анне, а после них их детям, если они, конечно, мальчики. Но у Анны и Пьера был только один ребенок, Сюзанна. Так что после смерти Пьера герцогство Бурбонское отойдет к короне. А все те небольшие поправки, которые внес в брачный контракт, составленный Оливером ле Демом, покойный Людовик XI. Это они принесли свои плоды. Этот мрачный, прозорливый король предугадал так много всего, что казалось тогда невозможным, но глядишь, прошло время, и многое из этого осуществилось. Бургундия и Пикардия уже принадлежали короне, Бретань отошла в результате брака Карла, земли Бурбонов и все их имущество тоже перейдет к короне после смерти Пьера, а Орлеан после смерти Людовика. Все, все сбывается, о чем мечтал король-паук, как его называл Карл Смелый.

Теперь в кабинете всегда работали трое. Два острых ума и марионетка, которой они пытались управлять. Почти по любому вопросу эти две женщины были заранее не согласны друг с другом. Между ними существовало постоянное соревнование по перетягиванию каната за право оказывать влияние на короля. Часто они вели словесную перепалку над его головой, даже забыв о его присутствии. И ночами жена продолжала давить на него, побуждая стать наконец настоящим королем, а он зажмуривался и старался ее не слушать.

Узнав о том, что беременна, королева долго плакала, прежде чем сообщить эту приятную новость супругу. И не то чтобы она не хотела детей. Она хотела и много детей, но совсем от другого отца, черноглазого, милого, с незабываемой улыбкой. Но судьба распорядилась иначе, и отцом ее детей должен был стать Карл. В конце концов, что делать. Карл, конечно, будет очень горд, и вся Франция будет ликовать, если родится дофин. Все это было очень необходимо, и у нее не было намерения избежать материнства, но слезы… что могло высушить их.

Карл был рад сверх всякой меры. А, когда после долгих и мучительных месяцев беременности наконец родился сын, он пришел просто в истерический восторг. Младенца окрестили Карлом-Орландо.

На церемонию крещения был приглашен Людовик, и ему было предписано явиться с супругой Жанной. Он колебался, ехать — не ехать. Людовик знал, что Анна хочет, чтобы он увидел свою Анну-Марию с ребенком на руках, ребенком от другого мужчины. Он не был при дворе с тех пор, как Анна-Мария вышла замуж, хотя раны его давно зажили.

С одной стороны, ехать совсем не хотелось, а с другой, это была возможность увидеть королеву. В конце концов, он прибыл, но без Жанны. Когда же король и его сестра упрекнули, почему он явился без жены, Людовик повторил слова, которые уже стали его девизом:

— У меня нет жены.

Карл с сестрой обменялись взглядами, а позднее в королевском кабинете началась тройная дуэль.

Первой выступила Анна.

— Никогда в жизни не встречала подобного упрямства. Его надо заставить понять, что у него есть жена — Жанна. Он обязан привести ее сюда, ко двору! И она должна жить вместе с ним, в Блуа, а не в Линьере, так, как будто они вовсе не женаты.

Анна-Мария быстро перебила ее, устремив озабоченные глаза на Карла:

— Мадам, надеюсь, король сам знает, как ему поступать, и не нуждается в ваших советах. Я ему полностью доверяю.

— Да, — подтвердил Карл, — я король и способен сам решать дела.

— А кроме всего прочего, мадам, все эти годы, что вы были регентшей, или тюремщицей, называйте это как хотите, вы пытались заставить Людовика признать свою жену, но успеха, по-моему, не добились.

Анна тут же ответила:

— Учтите, что Жанна сестра короля. А вы говорите так, будто рады, что он ее оскорбляет.

— Нет, так тоже нельзя, — пробормотал Карл.

— Его насильно женили, — возразила Анна-Мария, — и он, насколько может, имеет право не признавать этот брак. Я не могу не восхищаться его стойкостью.

— Всем известно ваше восхищение им, — вставила Анна. — Никто не забыл, что однажды восхищение это настолько вас захватило, что вы забыли себя, хотя он был женат. И говорят, он по-прежнему вас привлекает.

— Анна, ради Бога, о чем ты говоришь! — воскликнул расстроенный Карл.

— Я только передаю королеве, что говорят при дворе, чтобы она получше проследила за своим языком и… глазами тоже.

Анна-Мария поклонилась.

— Благодарю вас, мадам, за ваш совет. Свои оправдания я сохраню для ушей моего супруга. Он прекрасно знает, как я ему предана.

— Да, — вновь воспрянул Карл, — она не дала мне ни малейшего повода для сомнений.

— И никогда не даст, пока ты будешь держать Людовика на достаточном расстоянии. Он должен забрать Жанну в Блуа. Чем дольше он отказывается от нее, тем тверже его позиции. Скажи, что, если он не повинуется, ему угрожает новый арест.

Анна-Мария взглянула на Карла.

— Скажи, а ты хотел бы, чтобы Жанна была твоей женой?

— Конечно, нет.

— Так почему же ты осуждаешь его? Мудрейший король оставил ее жить в Линьере. Там есть то, что ей нужно — тихая спокойная жизнь. А Людовик ее там иногда навещает.

Анна саркастически рассмеялась:

— Навещает. Он ни на минуту не перестает думать о разводе. И всюду говорит, что у него нет жены. Подумай, он выставляет нас на посмешище. Дочь короля обвенчана с ним, с благословения Папы, и что же. Что еще можно назвать браком, если не это?

Она произнесла эти слова, глядя прямо в глаза королеве. А королева вспомнила иную свадьбу, без звона колоколов, чтения молитв, свечей — на маленьком постоялом дворе, на пуховой перине.

Карл продолжал бормотать:

— Он действительно не должен ходить и повсюду объявлять, что у него нет жены. Это для моей сестры… мм… для моей сестры… А что для моей сестры?

— Да если бы она была нормальной женщиной, это бы вообще ничего не значило, — сказала королева.

Анна-Мария долгое время боялась встречаться с Жанной, но, познакомившись однажды, они сразу же стали друзьями. Их подружили сходные качества, честность и прямота.

Карл вздохнул.

— Закончим мы когда-нибудь этот бесконечный разговор о Людовике или нет?

Анна торопливо произнесла:

— Отправь его обратно в Бурже, вот и будет конец.

— О, Господи, — капризно воскликнул Карл, — лучше бы мне вообще не родиться. Делай что хочешь, Анна. Во всяком случае, прежде ты всегда все делала правильно.

— Карл, — королева уже потеряла терпение, — когда ты наконец будешь сам решать свои дела!

Он раздраженно встал.

— Все. Я не хочу больше об этом говорить. Мне надоела эта комната. Я ее ненавижу.

И он вышел, хлопнув дверью.

Анна поднялась и направилась к столу. Королева молча наблюдала, как она открыла ящик, вынула какие-то бумаги и приготовилась их подписать. В комнате стало очень тихо.

И тут прозвучал голос Анны-Марии:

— Если это приказ об аресте Людовика, то ты зря теряешь время, подписывая его.

Анна через комнату устремила на нее свой злобный взор.

— Почему?

Королева подошла ближе. Они теперь стояли почти вплотную друг к другу, как в тот памятный вечер в Шатобриане.

— Потому что у меня приказ об его освобождении. Он у меня, понимаешь? Тот, что ты дала мне. Ты же помнишь нашу сделку. Отличная сделка, не правда ли? Я — замуж, а Людовик — на свободу.

Первой, теребя в руках перо, отвернула глаза Анна. Впервые она оказалась в таком тупике. У нее в руках яд, у королевы — противоядие.

На следующий день королева обнаружила, что в ее комнатах велись поиски. Она сразу бросилась к заветной бумаге и обнаружила, что та на месте. Анна-Мария спрятала ее очень хитро, между мраморной плитой камина и кирпичной стеной, в самом верху. Она встала на стол и, приподнявшись на цыпочки, достала ее и спрятала на груди. Больше в комнатах ее оставлять нельзя, потому что искать будут снова, и на сей раз основательно, пока она будет отсутствовать днем и вечером на турнире. Празднества по случаю крещения дофина продолжались.

Анну-Марию беспокоило, как поступить с этой бумагой. Куда ее пристроить. Носить все время с собой она не могла, в комнатах оставлять боялась. Рано или поздно шпионы Анны все равно ее найдут. Ей было хорошо известно, что вся ее переписка вскрывается и прочитывается Анной. Анна также имеет подробный отчет обо всех контактах и действиях королевы в течение дня.

После полудня Анна-Мария буквально на минуту осталась наедине с Дюнуа. Она немедленно сообщила ему об этой бумаге и о том, что Анна ее ищет. Он сразу предложил, чтобы она передала эту бумагу ему на хранение. Но Анна-Мария колебалась. И не потому, что не доверяла Дюнуа, просто не хотела подвергать его опасности. Они не смогли тогда долго говорить, так как знали, что где-то поблизости бродят шпионы Анны.

Вскоре им нужно было отправляться на турнир, и Дюнуа, уходя, бросил:

— Передайте мне это как-нибудь. Я сохраню, можете не сомневаться.

Все последующее время она непрерывно думала, как сделать так, чтобы никто не заметил. И самое главное, чтобы Анна не заподозрила. Ведь если она будет знать, что бумага у него, он тогда станет для нее опасен. А от Анны можно ожидать всего, самого ужасного. Но как это сделать, как? Так ничего и не придумав, она отправилась на турнир.

Сегодняшнее празднество в честь дофина обещало быть весьма необычным. Вокруг большой площадки, разровненной и присыпанной мягкой землей, были поставлены ряды кресел, покрытых серебряными тканями. Развевались яркие знамена. Трубачи перекликались друг с другом по разным концам поля, извлекая из своих инструментов пронзительные звуки. Под восторженные возгласы дам на поле начали выезжать всадники в сияющих доспехах. Их кони тоже были в латах. Дамы сидели в своих креслах, ярко наряженные и протестующие против приказа короля, предписывающего им снимать свои высокие головные уборы с тем, чтобы сидящие сзади могли видеть происходящее.

Королева находилась в своей ложе. Она принимала почести от участников турнира и выискивала глазами Людовика. С тех пор как он прибыл сюда, они не перекинулись и словом. Вот она увидела его. Он был на коне и о чем-то разговаривал с Дюнуа. Анна-Мария тихо вздохнула.

Они оба глядели в ее сторону. Затем Дюнуа пересек поле по направлению к ложе королевы. Он весь сиял на солнце в своих серебряных доспехах, на своем любимом коне, огромном черном жеребце. У самого павильона Дюнуа поднял его на дыбы, и тот показал свои золотые подковы.

Улыбаясь, Дюнуа сдержал его и заставил поклониться Анне-Марии. Затем он подъехал ближе.

— У меня привет от вашего друга.

Анна-Мария инстинктивно оглянулась. Анна со своими друзьями находилась в ложе рядом. Она все видела и, конечно, слышала.

Дюнуа, не обращая на Анну никакого внимания, спокойно продолжал:

— Вы что, совсем не помните мсье Ролана?

Королева кивнула.

— Отчего же, я помню мсье Ролана и даже очень хорошо.

— Он просил передать, что часто вспоминает вас. Вы знаете, что он потерял жену?

— Знаю.

— Но он надеется, что найдет ее когда-нибудь, обязательно найдет.

Анна-Мария, глядя себе под ноги, покачала головой.

— Но ведь мадам Ролан умерла.

— Нет, нет, она только потерялась.

Трубачи огласили следующий поединок турнира. Дюнуа должен был сразиться с Лежандром. Задача состояла в том, чтобы выбить противника из седла одним ударом копья. Дюнуа знал, что испытание будет не из легких, потому что Лежандр был любимцем Анны. Прежде чем отъехать, он наклонился к королеве.

— Не могли бы вы что-нибудь подарить мне на память, как это раньше делали прекрасные дамы в золотой век рыцарства?

Королева улыбнулась и посмотрела вниз на свой изысканный костюм, что бы такое подарить, чтобы не испортить ансамбль. Ее обнаженные плечи покрывал богато расшитый бретонский платок, скрепленный спереди бриллиантовой брошью. Она быстро расстегнула брошь и почувствовала шелест бумаги там, под платьем. Мгновенно мелькнула мысль, что это шанс передать Дюнуа на глазах у всего двора то, что так тщательно от них скрывалось. Она посмотрела на ложу Анны. Та пристально глядела на нее, и казалось, что читает каждую ее мысль. Потом Анна наклонилась и что-то сказала Лежандру, который салютовал ей в это время.

Анна-Мария поспешно убрала бумагу подальше, туда, где она лежала, и спокойно передала Дюнуа развевающийся платок. Тот поклонился, поблагодарил ее и засунул платок в свою кольчужную рукавицу. Затем пришпорил коня и отъехал на свою половину поля.

Турнир продолжался. Дюнуа и Лежандр должны были, пригнув копья, помчаться навстречу друг к другу из дальних противоположных концов поля. Встретившись в центре, они должны были на полном скаку салютовать и затем двигаться дальше в конец поля. Там им предстояло развернуться и начать атаку, пытаясь выбить друг друга из седла. Трубачи подали сигнал к началу поединка, и соперники с бешеной скоростью понеслись друг на друга. Огромные кони несли свои тяжелые ноши, как пушинки. Звенящая тишина воцарилась вокруг. Единственными звуками были тяжелый топот копыт и лязг металлических доспехов и оружия. Приближаясь, соперники нагнули копья, изготовившись к салюту. И вот, когда между ними осталось всего несколько ярдов, в этот момент конь Лежандра вдруг то ли споткнулся, то ли еще по какой причине, но изменил направление движения, а копье Лежандра внезапно покачнулось. Все произошло настолько быстро, что никто ничего не смог понять. Раздался раздирающий сердце треск и дикое ржание коня Дюнуа. Сам Дюнуа тяжело упал на землю и, дважды перевернувшись, застыл на спине. Из его груди торчал кусок сломанного копья, прорвавшего кольчугу.

Все оцепенели в ужасе. Затем послышался женский визг, и на поле побежали мужчины. Людовик был первым, кто достиг Дюнуа, а потом вокруг сомкнулась большая толпа. Подъехал Лежандр и, спешившись, начал что-то бормотать о несчастье, о том, что его конь споткнулся на неровном месте.

Людовику было не до него. Снимая с головы Дюнуа смятый, сломанный шлем, он все время молился. Но вот шлем был снят, и стало ясно, что Дюнуа мертв.

Людовик не мог в это поверить, глядя на его голову и держа шлем в руках. Дюнуа лежал с широко раскрытыми глазами, в которых застыло удивление. Это было просто невероятно. Всего несколько минут назад Дюнуа был полон сил и здоров, как никогда. Каждая вена, каждая артерия его была наполнена жизнью. И вот он лежит безнадежно притихший. Успокоенный навсегда.

— Дюнуа! — позвал Людовик, и в его голосе была такая скорбь, что все вокруг на мгновение затихли.

Оцепенело смотрел Людовик вниз. Это просто невозможно, чтобы Дюнуа был мертв. Никак невозможно. В ушах Людовика раздавался его низкий бас. Ну конечно, он сейчас полежит немного и встанет. «Будь я проклят!» — проворчит он, открыв глаза. Вон он какой крепкий и сильный. Его коричневое от загара лицо все еще хранило печать восторга от предстоящего состязания, оно не было серым и изможденным, как тогда в Италии, когда Людовик боялся, что он умрет с минуты на минуту. Он не умер тогда. Он умер так, как всегда хотел умереть — во Франции, на быстром коне и с копьем в руках.

Кто-то поднял Людовика на ноги, он даже не видел кто. Ошеломленный, он смотрел, как Дюнуа подняли и понесли с поля. Увели и его коня, подобрали копье, перчатки, но… платка королевы не было. Платок Анны-Марии исчез.

Анна-Мария вскочила на ноги, чуть не опрокинув стенку павильона, и медленно повернула голову в сторону Анны. Та на нее сейчас не смотрела. Она возбужденно говорила с друзьями, выражая сожаление по поводу случившегося и обсуждая, следует ли продолжить турнир.

Была ли это случайность? Анну-Марию охватил ужас. И совпадение ли то, что платок, в который она намеревалась завернуть освобождение Людовика, исчез? И, не важно — совпадение это или нет. Важно то, что, если бы она передала эту бумагу Дюнуа вместе с платком, эта бумага была бы сейчас в руках у Анны. В этом сомнений нет. Королева отвернулась и покинула ложу.

Турнир через некоторое время возобновился, но ни Людовик, ни королева об этом не знали.

Людовик пошел прочь с поля, его всего шатало и трясло. Добравшись до какого-то поваленного дерева, он сел и обхватил голову руками. Боль, нестерпимая боль терзала его. Он снова увидел лицо Дюнуа, такое полное жизни и все-таки мертвое, и застонал сквозь стиснутые зубы. Это было выше всяких сил.

Почувствовав легкое прикосновение, он удивленно поднял голову. Анна-Мария стояла рядом, с лицом, залитым слезами.

— О, Людовик, я тоже его любила…

Она зарыдала, и он, обняв ее за талию и прижав к себе, опустил голову ей на грудь. Так и стояли они, долго стояли, безразличные к тому, видит их кто или нет.

— Я тоже его любила, — не переставала повторять она сквозь рыдания.

Вернувшись к себе, она отпустила служанок и, достав заветную бумагу, грустно посмотрела на нее. Это стоило жизни Дюнуа, хотя у него этой бумаги не было. Ее ужалила мысль, что она тоже частично повинна в его смерти. Боже, какой ужас!

Ее комнату снова обыскивали и очень внимательно. Все ниточки, которые она специально разложила, были не на месте. Здесь будут искать снова и снова, она это знала. И все же решила, что лучше прежнего места не найти. Она снова сунула туда бумагу. Если шпионы Анны уже искали и не нашли, значит, и не найдут.

Погребальную мессу проводил Жорж. И, когда они потом возвращались с Людовиком, между ними шагал Дюнуа. Они слышали его грубый смешок и соленые шуточки. Никогда он не покинет их, так и будет вышагивать рядом.

Время шло, и Карл все больше и больше вживался в роль короля. Ему это нравилось. Но быть просто королем ему показалось мало, он захотел стать императором. Император Востока — вот титул, которого он домогался. Пустой, как блестящая погремушка. Этот титул ему предложила итальянская коалиция во главе с Людовиком Сфорца и продажным Папой Александром VI Борджиа в обмен за помощь в завоевании Неаполитанского королевства и войне с турками.

Дело в том, что неаполитанская корона некогда принадлежала анжуйским герцогам, а поскольку Карл VIII был наследником Анжуйского дома, Франция могла официально претендовать на Неаполь. В свою очередь, герцогов Анжу Людовик XI прибрал к своим рукам еще в 1475 году. Но, разумеется, между претензиями и обладанием лежала широкая пропасть. И вот эту пропасть Карл собирался преодолеть с помощью победоносной войны. К этому поощряла его и фаворитка Этьен де Веск. Да, да, фаворитка. Он уже настолько вошел во вкус королевской власти, что сподобился обзавестись и фавориткой. А что? Все, как у людей.

И начал он все, как и обычно, по-дурацки. Купил нейтралитет Максимилиана Австрийского, Генри VII Английского и Фердинанда Арагонского. И стоило это ему огромных денег и нескольких городов. Советы сестры и жены он игнорировал (вот до чего дело дошло). В него вселился дух завоевателя. Он будет вести свою армию от победы к победе.

Королева всему этому придавала внимания гораздо меньше, чем Анна, ибо душой болела за Бретань. Она считала — пусть Карл поведет армию в Италию, лишь бы не в Бретань, где снова намечался очередной мятеж.

А при дворе все только и говорили о предстоящем походе. Многие считали, что он принесет Франции славу и богатство.

Людовик, — а он по своему рангу и популярности среди герцогов считался второй персоной в государстве после короля, — сомневался в успехе кампании и не доверял союзникам короля. Он считал, что Карлу самому не следует вести армию в Италию. Это все равно что класть голову в пасть льва. Он искренне предупреждал короля не рисковать и не углубляться далеко на территорию таких коварных властителей, как Сфорца, Медичи и Папа Борджиа. Они начнут драться друг с другом за право захватить французского короля и потом потребуют за него огромный выкуп. Карл к этим предупреждениям Людовика не прислушался, считая, что тот сам хочет возглавить армию. У Людовика и в мыслях такого не было.

Двор спешно готовился к походу. Карл был на седьмом небе от счастья. Наконец-то он начал жить по-настоящему. Наконец-то. У него уже был сын и скоро будет еще один, он поведет свою армию к блистательным победам. Он стал настоящим королем, у него даже есть фаворитка. Королева не обращала на это никакого внимания, и наплевать ей было на триумф в глазах Этьен. Напротив, она почувствовала облегчение, освободившись от необходимости исполнять супружеские обязанности. А дни Анны-Марии тянулись долго, и наполнены они были горечью. Единственное, что ее согревало, так это сознание, что где-то на свете есть Людовик, что он ее любит. И вот так день проходил за днем, год за годом, и все без него, без него, без него. Долгое, какое-то тягучее время без него.

Анну Французскую тоже счастливой назвать было бы трудно. Не было у нее ни малейшего удовольствия, которое бы как-то скрашивало жизнь. Каждый раз, когда она видела Людовика вблизи Анны-Марии (а это случалось очень редко), глаза ее вспыхивали ревностью. Именно так смотрел когда-то он на нее. Она твердила себе, уговаривала себя, что ее чувства к Людовику, не важно — любовь это или ненависть, не более чем привычка. И она сама взрастила в себе эту привычку. Надо подавить ее, пока не поздно, пока она не погубила ее. Но Анна знала, что поздно, уже поздно, слишком поздно. Эта привычка, а может быть и не привычка, уже ее погубила. И ворочалась ночами Анна в своей постели, и ненависть сжигала ее. Она ненавидела Людовика и Анну-Марию. А прежде всего она ненавидела себя.

— Береги себя, Людовик, — тихо произнесла, почти прошептала Анна-Мария, с грустью глядя на него со своего кресла, стоящего в конце длинного бального зала. Кресло, стоящее рядом, предназначенное для короля, пустовало. Час назад он извинился перед супругой и отправился прощаться с Этьен. Завтра армия отправлялась в Италию.

— Я буду очень осторожным, мадам Ролан, — заверил ее Людовик.

Ему очень хотелось наклониться и поцеловать ее, но достаточно было и того скандала, когда они в день гибели Дюнуа стояли обнявшись на виду почти у всего двора. «Как это смешно, однако, — горько подумал он, — что мне позволено касаться любых женщин, кроме тех, которых я люблю. Вот и этих двух женщин, которых я по-настоящему любил в своей жизни, как редко мне удавалось приласкать, даже прикоснуться к ним».

Так и попрощались. Но когда он проходил мимо, его остановила Анна Французская и спросила, не скрывая насмешки:

— Итак, значит, завтра вы отправляетесь в поход, который покроет вас неувядаемой славой?

Он тоже улыбнулся.

— О, да. Хотя прошлый военный опыт у меня не столь успешный.

— В самом деле?

— Вы, наверное, запамятовали ту небольшую стычку у Сент-Обен-дю-Кормье, а мне это по некоторым причинам врезалось в память.

— Ах, да, Сент-Обен, конечно, помню. Но тогда вы воевали против братьев-французов. Думаю, сейчас, когда противниками будут только итальянцы, вам будет сопутствовать удача.

— Благодарю вас, вы так меня ободрили.

— Но вас ободрили уже столь многие, что мое ободрение кажется даже излишним. Тут и мадам Валентин, и де Портье, и, — она назвала больше шести имен наиболее известных (в определенном смысле) придворных дам, — и моя невестка, конечно, она всегда очень внимательна к вам.

Он перестал улыбаться и молча смотрел на нее.

— А ваша супруга? — спросила она уже без улыбки. — Вы посетили Линьер и получили ее ободрение тоже?

Он посмотрел ей в глаза.

— Я был в Линьере и повидался с моим другом Жанной. А что касается супруги, то у меня ее нет.

С этими словами он довольно невежливо повернулся и вышел. Таково было их прощание.

Следующее утро встретило его громкой музыкой, развевающимися знаменами, трепещущими на ветру дамскими платочками и перчатками. Армия уходила на войну, славную войну. Ну, во-первых, Неаполь и кое-что еще из итальянских земель, что удастся захватить. А дальше война с неверными турками, поход на Константинополь. Красиво все-таки звучит: Император Востока.

А между тем, эта война обещала быть очень и очень затяжной. Это было нагромождение войн — одной на другую. Карл не подозревал, что он будет только пешкой в руках Сфорца и Папы Борджиа. Секретные договоры заключались и перезаключались, а все велось к тому, чтобы заманить Карла с французской армией в Италию. После того как Сфорца и его сообщники используют чужаков для завоевания Неаполя, Карл и его армия окажутся их пленниками.

Французская армия двигалась к Неаполю, на ходу захватывая города и с каждым шагом все дальше и дальше удаляясь от дома. Часть войск, в том числе и Людовика в пути заболели и были оставлены в городке Асти, поскольку дальше двигаться не могли. Людовик еще лежал в постели, когда шпионы сообщили то, чего он больше всего опасался. Карл и его армия вскоре должны быть окружены превосходящим по силе войском Сфорца. Их цель — захватить Карла в плен. Еще больной, Людовик поднялся с постели и спешно начал готовить операцию по спасению Карла. Он послал во Францию за подкреплением и отправил гонца предупредить Карла. С прибывшим подкреплением он напал на Сфорца, давая Карлу возможность отступить через горы.

Внезапная атака Людовика была очень успешной. Ему удалось взять несколько городов, среди них стратегически важную Наварру. Он задержал армию Сфорца, а сам молился, чтобы король поспешил.

А король спешил, да не очень. Не дано было ему с его скудным умишком постичь ситуацию. А Людовик, выбиваясь из сил, продолжал держать почти тридцатитысячную армию врагов, и они так и не смогли захватить короля, который наконец, спустя два месяца, невредимый прошел с армией через горы и достиг Асти. Людовик ожидал, что Карл двинет войска на Наварру, чтобы освободить его. Город был осажден, продовольствия оставалось очень мало. Людовик ждал, но никакой помощи не приходило.

В отчаянии он писал Жоржу:

«Лагерь врагов прямо рядом со стенами. Они атакуют, не переставая. Вчера нам удалась одна вылазка, много убитых с обеих сторон. Благодарение Господу, Он поддерживает веру в наших сердцах на скорое избавление. Скорей бы пришла королевская армия. В ней наше спасение. Писано в Наварре, на двадцатый день июля, рукой твоего преданного Людовика».

А королевская армия все не приходила. Было очень жарко и к тому же король встретил женщину, Анну Солери, заставившую его забыть об осаде Наварры. Более того, он получил послание от Сфорца, который выражал протест по поводу того, что Карл так неожиданно и быстро покинул Италию, а герцог Орлеанский повернул оружие против союзников короля. Означает ли это, что Орлеанец собирается сам, то есть для себя, захватить Милан и Неаполь?

То, что Сфорца отравил герцога Миланского, своего племянника, и завладел троном, это Карл как-то забыл. А вот это послание Сфорцы на него подействовало. Хотя к тому времени большинство баронов уже осознали, от какой беды их спас Орлеанец. Они умоляли позволить им взять солдат и отправиться на спасение Людовика, но Карл все еще не мог решиться.

Июль сменил август, а на смену августу, когда на улицах Наварры люди умирали от голода, жары и болезней, пришел сентябрь. Но Карл до сих пор и пальцем не пошевелил для их освобождения. Он должен был решиться одновременно выступить и против Сфорца, а Карл не привык принимать решения. Ведь Наварра была далеко, он ее не видел, а то, чего он не видел, он не мог себе представить и воспринять всерьез.

Однако новость, что стены Наварры пошатнулись, заставила Карла как-то действовать. Войска он не послал. Вместо этого предложил мирный договор. Осада была снята, мир был подписан. Позорный мир. Но Карлу уже расхотелось быть Императором Востока. К тому же, как уже говорилось, стояла жара.

Две тысячи французских солдат навсегда остались в Наварре, а пять тысяч были настолько ослаблены болезнями и голодом, что с трудом могли двигаться. Они дошли до местечка Верчели, где был подписан мир, чтобы приветствовать короля. Из них только пять сотен были в состоянии нести оружие, многие упали по дороге не в силах идти дальше. Король Карл VIII принял их с истерической щедростью. Со слезами на глазах он приказал раздать деньги и пищу, обильную пищу, и вскоре остолбенел от ужаса, увидев, что некоторые умирали здесь же, на его глазах, от переедания.

Людовика поразило, сколько солдат имел при себе Карл — двадцать пять тысяч одних только швейцарских наемников, которых ничего, кроме войны, не интересовало. А еще была и французская армия. И вот, имея такие силы, этот недоумок пошел на унизительный мирный договор. «Зачем, зачем, — спрашивал себя Людовик, — семь тысяч преданных солдат были оставлены на погибель в осажденном городе?» Он холодно приветствовал короля, но разговаривать с ним не стал.

Людовик был вынужден из собственной казны заплатить жалование гарнизону и контрибуцию за осаду Наварры, король же не счел это для себя необходимым.

Стоило солдатам скрыться с его глаз, и он тут же забыл о них, об их страданиях, обо всем. Он собирался домой, во Францию. И возвращался он в тягостном недоумении. Императорская корона слетела с его головы, исчезла в мире фантастических грез, то есть там, откуда появилась, а он все толковал о том, что еще вернется и возьмет Неаполь. Приближенные кивали головами и многозначительно переглядывались. Людовик не удержался от нескольких резких замечаний и тут же попал в немилость.

С позором возвращалась французская армия из итальянского похода домой. Ничего этот поход не дал, хотя несколько баронов, и прежде всего Людовик, показали себя настоящими героями. А вот в качестве награды Людовику за спасение жизни короля ему было позволено оплатить стоимость осады Наварры.

Дома Карла ждали печальные новости. Маленький принц Карл-Орландо, не отличавшийся крепким здоровьем, умер. Еще раньше, при родах, умер другой ребенок. Анна-Мария была безутешна. Когда на ее глазах в страшных конвульсиях закончил свою маленькую жизнь Карл-Орландо, она потеряла сознание и болела много недель.

Все собралось в кучу — смерть дофина, неудачные роды, крушение надежд, связанных с итальянским походом. Почти год двор пребывал в трауре. У Карла всегда отсутствовало чувство меры. Будучи в течение нескольких месяцев беспричинно веселым, теперь он предался неумеренной скорби. Он дал четкие предписания. Скорбеть при дворе должен каждый. Все вечерние представления отменялись, вместо этого епископ своим унылым голосом читал Священное Писание. Любой смех не поощрялся.

Горе Карла было шумным и чрезмерным. Целыми днями он плакал и молился с Анной-Марией перед алтарем в затянутой черным комнате, где также был установлен портрет ребенка. Он рыдал и обвинял себя, Анну-Марию в грехах, что вынудили Бога так их наказать. Он не позволял себе никаких удовольствий, кроме, пожалуй, одного, когда проникал к Этьен и плакал на ее, не столь наполненной горем груди. Он заставлял королеву поститься и молиться, чтобы Господь послал им еще ребенка. И она повиновалась и истово выполняла все это, пока тело ее не ослабело окончательно, а в голове стало пусто и светло.

Сестра Карла не предпринимала ничего, чтобы утешить их в этом горе, потому что оно весьма кстати держало Анну-Марию вдали от государственных дел, а без королевы и сам Карл не делал попыток заниматься ими.

Людовика ужаснуло, когда увидел бледную королеву, одетую в тяжелые траурные одежды. Она с трудом могла идти, а худые руки ее начинали дрожать от малейшего усилия. Он направился прямо к королю.

— Монсеньор, я очень беспокоюсь за вас, — начал он, — вы погубите свое здоровье.

Надо было быть льстивым и ласковым, иначе успеха не добьешься. Это Людовик знал хорошо.

— Значит, на то Божья воля, — вздохнул Карл, мысленно представляя, каким он сейчас выглядит смиренным, как мужественно переносит он свою боль. Таким он себе нравился.

— Господня воля, конечно, довлеет над всеми нами, но все же вам надо возвратиться к друзьям, они вас утешат. Нельзя запираться наедине со своим горем. Господь дает нам время, чтобы это горе забыть.

— Забыть? — недовольно пробормотал Карл. — Разве можно забыть смерть своих детей? Будь вы отцом, вы бы так легко не говорили об этом.

— Конечно, мне не дано полностью осознать всю глубину ваших страданий. Но и то, что я чувствую, дает мне возможность увидеть, какие чудеса мужественности и смирения демонстрируете вы. Но я боюсь только одного — что вы слишком истязаете себя. И мне кажется, вы не представляете, насколько больна королева.

Карл вопросительно посмотрел на него. В этом вопросе проглядывало раздражение.

— Я, значит, не представляю, а вы, выходит, представляете лучше?

— Вы весь, без остатка, погружены в свое горе. Она женщина, у нее нет вашей силы. Она истощена и физически, и душевно. Вы, конечно, сами могли убедиться в этом, достаточно поговорить с доктором. Но скорбь не дает вам возможности это сделать. Может быть, ее следует отправить куда-нибудь на время, чтобы она могла отвлечься и хоть немного забыть о том, что здесь случилось?

— Господь наказывает нас за наши грехи. И убежать от этого некуда.

Тут Карл от защиты перешел к наступлению.

— Вам легко говорить. Вы отвергли свою законную жену, нарушили клятву, данную перед лицом Святой Церкви. Так и живете в грехе. Не знаю, как долго еще Господь будет терпеть эту вашу греховность.

«Господь или твоя сестра Анна?» — подумал Людовик.

— Отправляйтесь и приведите ко двору свою жену, — повелительным тоном закончил Карл.

Всю дорогу в Блуа Людовик проклинал Карла. И что самое противное, — не пройдет и нескольких месяцев, и Карл сбросит с себя личину набожного праведника и наденет новую. У него много всяких личин.

Смерть дофина снова делала Людовика наследником трона, и это положение грозило ему большой опасностью. Все враги, включая, конечно, и Анну, распустили слухи о том, что он пребывает в радостном настроении, что он считает себя без пяти минут королем и что только Карл способен удержать этого нахала в узде.

Анна всегда была рада передать королю эти слухи. Она не вдавалась в подробности, только предупреждала, что сейчас очень внимательно надо следить за всей пищей, что поступает к королевскому столу, и следует поставить дополнительную охрану, особенно ночью.

Людовик мог только догадываться, что о нем судачат. Время траура, положенное по всем обычаям, давно уже кончилось, но дворец продолжал оставаться мрачным, как гробница. Людовик решил: надо что-то делать. Это ужасно, — думал он, — что жизнь столь многих людей, их счастье зависит от капризов безумца. Это уже не траур, а уродство какое-то. Черная мрачная пыль покрыла дворец и всех его обитателей, она подавляет любые признаки жизни, губит здоровье. Эту пыль надо вытереть. Освободить от нее Анну-Марию, иначе она не выживет. Это должен сделать он, Людовик. И не важно, что это грозит ему новыми неприятностями. Другие бароны пробовали протестовать, но Карл отправил их по домам, заявив, что если им при дворе скучно, то нечего и приезжать. Вдобавок их еще оштрафовали за дерзость. Не так-то легко вернуть двору веселье, когда сам король против этого. К счастью для планов Людовика, во Францию прибыли послы из Испании и Ватикана, очень важные послы. Их визит требовал устроительства пышного приема, со всем, что должно ему сопутствовать.

Карл намеревался предложить им разделить его траур, но Людовику удалось отговорить его от этой затеи. Он убедил короля, что это оскорбит послов и тех, кого они представляют. Однако легкий налет печали должен присутствовать. Бал будет не слишком шумным. Надевать разрешалось только черное, музыка не должна быть веселой. Причину такой печали Карл разъяснил послам в середине приема. Они понимающе закивали и замерли, состязаясь друг с другом, у кого будет наиболее скорбное выражение.

В первый раз, больше чем за год, Анна-Мария и придворные дамы оделись для бала. Все они были в черном, и королева тоже, но платье ее было расшито золотыми нитями, и у него был старомодный, но очень красивый золотой стоячий ворот. Он обрамлял ее прелестную шею, как бы помещая лицо и всю голову в золотую раму. Очень робко она пыталась дать своей измученной душе временную передышку. Зал выглядел угрюмо, заполненный одетыми в черное беседующими вполголоса придворными. Звучала медленная печальная музыка, никто не танцевал. Все смотрели на королеву. Она тихо сидела в своем кресле, а король стоял неподалеку и беседовал с одним из послов. Вот такой это был бал.

Прибытие Людовика вызвало недовольство. Он был одет в свой любимый алый костюм, точную копию того, что много лет назад привез ему из Италии Дюнуа. Его атласные рейтузы были белоснежными. Ярким веселым пятном выделялся он на фоне остальных. На лице сияла его обычная доброжелательная улыбка. Он направился прямо к Карлу и поклонился. Карл демонстративно повернулся к нему спиной и, не дослушав приветствия, зашагал на террасу, где остановился и принялся сам с собой обсуждать, какое наказание должен понести Людовик.

А тот продолжал улыбаться, делая вид, что не заметил неудовольствия короля. Он подошел к Анне-Марии, у которой при звуке его голоса перехватило дыхание. Невольно закрыв глаза, она представила другую комнату, там, в Бретани, вечность тому назад. Людовик стоял на пороге в таком же костюме и с любопытством разглядывал ее. Она тогда подумала: это самый красивый мужчина в мире.

Анна-Мария открыла глаза. Перед ней по-прежнему был Людовик, но тогда этих складок на лице не было. Сейчас перед ней стоял тридцатичетырехлетний Людовик. И казался он сейчас выше и стройнее и… несчастнее, но глаза, его всепонимающие глаза… Взглянув в них, она почувствовала внезапный прилив сил, в ноздри ей ударил свежий бретонский ветер, ветер ее страны, и она улыбнулась ему, забыв о смерти, наверное, в первый раз за все это время.

Людовик галантно пригласил ее на танец, и она без колебаний подала ему руку. Он провел ее на середину зала и вместе с ней начал медленные движения в такт печальной мелодии оркестра. Через несколько секунд к ним присоединилась еще одна пара, затем еще и еще, и вскоре весь зал был полон танцующими черными парами. Эти пары вращались в танце вокруг живописной главной пары, она танцевала на маленьком пятачке в центре. Здесь могли танцевать только король с королевой. Людовик улыбаясь заглядывал в ее глаза, а Анна-Мария без улыбки, но счастливая, смотрела на него.

Людовик подал знак оркестрантам, и музыка стала более оживленной. Пары задвигались быстрее. То там, то здесь начал раздаваться смех. Вдохновленные примером Людовика, придворные кавалеры и дамы танцевали и веселились, и это их веселье разрушало мрачную и отчаянно тоскливую стену, воздвигнутую вокруг королевы.

Заметив первые признаки былой оживленности на лице Анны-Марии, Людовик произнес:

— Мадам Ролан, а я на вас сердит. Зачем вы съели ваши ямочки.

Анна-Мария улыбнулась, и он кивнул.

— Вот теперь уже лучше. Но я все равно сержусь на вас. Посмотрите, все эти люди смотрят на вас, они все в вашей власти. И вы не должны думать только о себе. Карл, тот никогда ни о ком не думает. А разве это справедливо, когда по его капризу их лишают всякой радости? Обещайте мне, что отныне перестанете предаваться неуемной печали.

Некоторое время она не отвечала, а потом твердо произнесла:

— Обещаю.

Людовик был удовлетворен. Вскинув голову однажды, она уже ее не опустит. И Карл ничего с ней не сделает. Они продолжали танцевать молча, их окружали улыбающиеся пары.

Анны на балу не было. Она отправилась в свои бурбонские владения. Так что некому было бросать зловещие взгляды и следить за ними с понимающей садистской улыбочкой.

Вдруг музыканты внезапно прекратили игру. Танцующие, сделав по инерции еще несколько движений, в недоумении остановились. Король находился рядом с оркестром и внимательно оглядывал их всех. Все разом замолкли, и в этой тягостной тишине Карл прошествовал сквозь ряды склонившихся в глубоком поклоне придворных к тому месту, где стояли Людовик и Анна-Мария. Людовик держался прямо и улыбался. Он сделал свое дело, а этот маленький ничтожный человечек опоздал со своим гневом.

Карл остановился перед ним, бледный, с покрасневшими от злости глазами.

— Хотел бы я знать, монсеньор, — громко провозгласил он, — что забавного нашли вы в смерти дофина, что так нахально выставили здесь себя напоказ перед всеми нами?

Он перевел грозный взгляд на Анну-Марию, но ее очередь впереди, когда они останутся одни.

Людовик спокойно ответил:

— Прошел год. Я счел траур законченным, или что, обычаи изменились?

Ропот прокатился по залу.

— Когда должен быть закончен траур, решаю я и только я. А вот обычай повиноваться воле короля не отменен, совсем не отменен. И я обвиняю вас в оскорблении короля, монсеньор.

Выражение лица Людовика не изменилось. Ему часто приходилось такое слышать. Конечно, это опасно, но что тут можно сказать.

Карл хотел приказать арестовать Людовика, но не решился.

— Сейчас вы отправитесь в Блуа и останетесь там до тех пор, пока я не дам вам разрешения его покинуть. Мы обойдемся без ваших услуг на посту губернатора Нормандии, а когда вы вернетесь ко двору, если это, конечно, произойдет, я ожидаю от вас серьезных извинений за сегодняшнее поведение, и я ожидаю также, что вы прибудете сюда со своей супругой!

Людовик молча поклонился и покинул бальный зал. Но столько во всей его фигуре и походке было презрения, что Карл позеленел от злости. Анна-Мария тоже извинилась и направилась к выходу, и тоже проделала это дерзко и презрительно.

— У нас гости из Испании, мадам, — попробовал остановить ее Карл. — Разве вы забыли об этом?

— А мне кажется, это вы забыли об этом, — небрежно скосив на него глаза, процедила Анна-Мария и покинула зал.

Она шла и думала о том, во что обошлось Людовику его стремление помочь ей, ругала себя, что дошла до такого апатичного, вялого состояния. Пусть только король явится ко мне для объяснений, я ему устрою такую семейную сцену, какой он еще не видел. Все, я, кажется, вполне очнулась от этой мрачной летаргии. Анна-Мария сбросила с себя черное платье и, смяв, швырнула в шкаф.

Людовик ехал в Орлеан и насвистывал. По его волосам струился ночной ветерок, напоенный влагой и ароматом леса. Ну что такое королевская немилость по сравнению с жизнью Анны-Марии, которая сейчас постепенно возвратится к ней? Да ровным счетом ничего. А то, что отобрали губернаторство в Нормандии, так это просто чудесно.

Два года держали Людовика вдали от двора. За это время Анну-Марию преследовало одно несчастье за другим. Она родила девочку. Увы, через несколько дней ребенок умер. Спустя три месяца она забеременела вновь, и в августе 1497 года родила крупного мальчика. Весь двор ликовал. Она раздала кормилицам амулеты, чтобы защитить дофина от порчи: иконки святых, куски черного воска в кошельках из золотой парчи и даже шесть змеиных языков различных размеров, зашитых в нарамник.

Ничего не помогло. Мальчик не прожил и недели. Но уже такого горя, как при потере Карла-Орландо, не было. Она держала себя в руках.

Дела в стране тоже шли не блестяще. По завершении итальянского похода много солдат умерло от болезней и еще больше осталось обездоленными. Не в состоянии найти работу и пропитание они бродяжничали и разбойничали на дорогах. Росло недовольство королем и его правлением. Наиболее отчаянные приходили к королевскому дворцу с требованиями. Некоторым из них в свое время были даны письменные гарантии, сейчас они добивались их выполнения. Служивый люд был придавлен налогами сверх всякой меры, ведь надо было погасить издержки прошедшей войны. И вот все это недовольство и брожение Карл счел самым удобным направить против Людовика, утверждая, что все беды проистекают из-за предательских действий герцога Орлеанского. Людовика обвиняли во всем, в чем только можно. И в чем нельзя тоже. Он оставил всякие попытки защититься от этого половодья грязи. Порой надуманность и идиотизм наветов вызывали у него приступ смеха, жесткого и зловещего, похожего на сами наветы. Некоторые пытались обвинить его даже в том, что он травит королевских детей, но этому, кажется, сам король не придавал значения.

Наконец, его призвали ко двору с предложением явиться с супругой. Писано это было рукой Анны, и внизу стояла королевская подпись. Ему давали последний шанс признать Жанну своей женой. Он должен был привести Жанну в замок Амбуаз в августе, куда королевский двор перемещался после сезона в Туре. Если он не повинуется королю и явится без жены, его ждет арест и заточение без всякого судебного разбирательства. Он будет обвинен в измене.

Узнав об этом, Жанна, пытаясь помочь Людовику, притащилась в Тур. Сначала она направилась к Анне, ибо прекрасно знала, кто инициатор подобного распоряжения.

— Почему ты не оставишь Людовика в покое? — говорила Жанна на ходу, так как Анна пожелала немедленно уйти. — Почему ты не позволяешь ему хоть бы немного пожить спокойно? Какая тебе разница, где я живу, в Блуа или там, где мне лучше?

Она подошла вплотную к Анне так, что та была вынуждена ее слушать.

— Анна, я не могу себе представить в мире ничего более отравленного ядом, чем твоя любовь к Людовику. Да, да, я знаю, что ты скажешь: что он предатель, убийца, что он хочет стать королем Франции. Но, пожалуйста, говори это другим, не мне. Ну и, конечно, не себе. Ведь бывают у тебя моменты, когда ты остаешься одна, наедине со своей совестью? Бывают или нет? Если бывают, то что ты тогда ей говоришь? И тебе сейчас нет оправданий, которые, возможно, были, когда ты была моложе. Ну, скажи, пожалуйста, как можно быть такой мелочной и мстительной, как можно быть такой жестокой? Это большой грех, Анна. И я твержу тебе об этом уже десять лет, с тех пор, как ты бросила Людовика за решетку.

Анна взорвалась.

— Разве только десять? А мне кажется, я от тебя слышу это с момента рождения. Я грешница, я жестокая, я злая, я буду наказана! Очень хорошо, я буду рада принять Божью кару, только бы не было этих твоих бесконечных упреков.

Она повернулась и посмотрела в глаза Жанны. И та с удивлением отметила, сколько несчастья было в этих глазах.

— Я всегда стремилась быть тебе хорошей сестрой, Жанна. Разве не так?

Жанна кивнула. Во многих отношениях Анна сделала ее жизнь в Линьере более свободной и удобной, чем при отце. Она позволила Жанне осуществить давнюю мечту — основать монастырь.

— Ну и суди меня по моему отношению к тебе. Ты не понимаешь и вряд ли поймешь всех тонкостей моих взаимоотношений с Людовиком. Да это и не нужно. А что касается жестокостей, как ты изволила выразиться, так я тебе скажу: к этому меня вынудили обстоятельства…

Отвернувшись, она добавила неожиданно тихим голосом:

— …и что-то, что сидит во мне самой и что делает меня несчастнейшей женщиной на земле.

Не сказав больше ни слова, она покинула Жанну. А та осталась стоять и глядеть вслед ее удаляющейся стройной фигуре.

Что же это такое! Здоровая, красивая, умная, образованная — а вот, подишь ты, несчастнейшая женщина на земле. Глаза Жанны увлажнились. Ей было жаль сестру. Она вообще жалела всех, кроме себя. Потом тяжело вздохнув, она поковыляла к брату.

Карл встретил ее с холодным безразличием.

— Брат мой, скажи мне, часто я обращаюсь к тебе за милостью? — Жанна ему улыбалась, а он смотрел на нее без улыбки.

— Нет. Но когда ты это делаешь, то только ради Орлеанца. Объясни мне — почему? Я никогда не смогу это понять. Он отказывается признать тебя своей женой, а ты приходишь просить за него.

— Потому что ты несправедлив.

Карл издал губами неопределенный звук и отвернулся.

— Нет, правда, Карл. Вряд ли в нашей стране можно найти человека, отношение к которому было бы более несправедливо, чем к Людовику. Ты только представь, ведь вся его жизнь — это сплошная цепь несправедливостей. Все, что должно было по праву принадлежать ему, у него отобрано. А теперь я узнала, что ты намереваешься его арестовать. Это правда?

О, Боже, как он ненавидел вопросы, которые требовали определенных ответов.

— Не обязательно. Это зависит от того, как он себя поведет, когда мы вернемся в Амбуаз. И еще имеются кое-какие моменты.

— Что это значит?

— Мы посмотрим, чем закончатся беспорядки в Нормандии, — сказал он, надув губы (дело в том, что в Нормандии не прекращались требования восстановить Людовика на посту губернатора). — А еще мы посмотрим, готов ли он выполнить наше повеление.

— Оно касается меня? Карл, а тебе хотелось бы, чтобы я была твоей женой?

Он удивленно посмотрел на нее.

— По глазам вижу, что нет. Вот и Людовик не хочет. И никто не вправе его за это осуждать. Он уже не делает попыток получить развод, так почему бы не оставить все, как есть? И как это жестоко по отношению ко мне, заставлять меня покинуть Линьер, являться ко двору и жить в Блуа. Я буду при дворе очень несчастна, и каждый, глядя на меня, тоже. Разумнее было бы не затевать всего этого. Я — супруга Людовика, я герцогиня Орлеанская в конце концов. Он часто навещает меня, и мы очень хорошо проводим время. Я хочу, чтобы так и продолжалось. Вот так бы поступил мудрый король, не настаивал бы на том, отчего никто не сделался бы счастливее.

Карл молчал. А Жанна, окрыленная первым успехом, продолжила:

— Что же касается Нормандии, то он там очень популярен.

— По-моему, он везде популярен.

— Но он и тебе тоже нравился. Он всем нравится. Используй его популярность, чтобы умиротворить Нормандию и укрепить там свои позиции. Они хотят его, пошли им его. И что в этом плохого, если они примут твоего ставленника и будут его уважать. Это только подтвердит, что ты справедливый король. Будь справедливым, Карл, прошу тебя. Не позволяй, чтобы трусливый страх толкал тебя на путь несправедливости, не будь таким, как твой отец и каким хочет, чтобы ты был, твоя сестра Анна. Будь мудрее, чем они. Не надо полагаться на мудрость Анны, она всего лишь женщина, она не может быть такой, как ты, беспристрастной и справедливой.

Даже Жанна была способна подольстить Карлу, если это хоть как-то могло помочь Людовику. И ее лицемерие было вознаграждено улыбкой. Карл кивнул.

Позднее, в течение дня, оставшись один с Анной, он заявил:

— Я тут подумал и решил: мы поставили Людовику чересчур жесткие условия.

Анна положила письма, которые держала в руках, и раздраженно на него посмотрела.

— Это следует понимать так, что ты разговаривал с Жанной. Она тоже очень трогательно со мной говорила. Ты очень впечатлительный, Карл, очень уж ты легко поддаешься на уговоры.

Разумеется, она хотела бы, чтобы он поддавался только на ее уговоры. Но он стоял на своем, помня о том, что она всего лишь женщина.

— Да, Жанна была у меня. И в том, что она сказала, много правильного. Нам не следует от нее отмахиваться. Она не хочет приезжать сюда или в Амбуаз, она не хочет жить в Блуа. Она предпочитает оставаться в Линьере, а я, должен заметить, не так уж горю желанием видеть ее при дворе. Не очень-то это будет приятное зрелище. Кроме всего прочего, Людовик ее часто навещает. Вот и все, что она просила. Разве это много?

Анна встала. Ее всю трясло. Значит, все надо начинать сначала. И это после того, как уже сотни раз все было обговорено. Нет, это уже слишком. Она устала, и в какой-то момент ей захотелось закричать: «Очень хорошо, пусть Людовик отправляется, куда хочет. Хочет — в Блуа, хочет — пусть иногда ездит к Жанне или пусть отправляется в Рим и добивается развода. Пусть он женится, пусть любит, пусть умирает, пусть отправляется в Рай или Ад, только пусть он оставит меня в покое. Я до смерти устала думать о нем!»

Но вместо всего этого она спокойно произнесла:

— Ты считаешь, что это единственное, чего он хочет? Только потому, что долгое время не добивается развода? Напрасно ты дал убаюкать себя Жанне. Он заявляет, что у него нет жены. Он говорит об этом везде. И ты должен хотя бы раз подумать, как мы выглядим после этого. Она твоя сестра, сестра короля. Она вышла замуж с благословения Папы и Святой Церкви. А он заявляет, что не женат. Но если это так, то, возможно, он считает, что и ты не женат тоже. Тем более что проявляет к твоей жене нездоровый интерес.

— Будь справедливой, Анна. Ведь именно он ее ко мне и привел.

— Дурак, он это сделал потому, что был обязан. Это я заставила его так сделать.

Она вздохнула.

— Наверное, я не должна тебя осуждать. Жанна очень умная и говорит хорошо. Но ты должен думать не о ней, а о себе. Нельзя позволять Людовику так себя вести. В конце концов он займет и твое место и заберет твою жену. Мне кажется, она не очень будет возражать.

Карл сидел нахмурившись и поджав губы.

— Не стоит воспринимать Жанну слишком серьезно, Карл. Она набожная и проводит время в постоянных молитвах. Она очень мало знает о мире, в котором мы живем.

Он медленно кивнул.

— Ей нечего бояться. Она живет в полной безопасности, — продолжала Анна, — но мы-то живем совсем в другом мире, нам надо все время прилагать усилия, чтобы сохранить свою жизнь. В ее праведном мире царит справедливость и милосердие, но когда-нибудь и она поймет, что мы были правы. Поэтому не надо много думать о нашей маленькой монашке, Карл. Надо только, чтобы Людовик все-таки привел ее в Амбуаз, когда мы переедем туда на следующей неделе.

И опять Карл оказался там, откуда пришел. С кем ни поговори, каждый прав. И Жанна права, и Анна права. Но как определить, кто из них более прав? Конечно, права Анна. Слишком уж он по-глупому милосерден. Так и лишиться трона недолго, да и жены, а то и жизни. Нет, впредь надо быть осторожнее.

В королевской спальне было темно. Единственный огонь горел в камине. Карл из постели глядел на жену. Она с распущенными волосами сидела на низком креслице перед камином и грела руки.

— Анна-Мария, если ты замерзла, — сказал он обиженно, — почему бы тебе не идти в постель?

Она не сразу ответила, а вначале уронила руки на колени и всмотрелась в огонь.

— Сейчас приду.

Он повернулся в постели, устраиваясь поудобнее, и закрыл глаза. Перед ним возникла картина: его жена, сидящая у камина. Красивая. Сейчас она красивее, чем Этьен. Какое-то время, когда они потеряли детей, она подурнела, но сейчас стала красивее даже, чем тогда, когда они поженились. Он вздохнул и представил, что она смотрит на огонь и видит там лицо Людовика.

О этот Людовик Орлеанский! Он везде, даже в моей постели. Все его любят. Моя жена любит его, мои подданные любят его, моя сестра Жанна любит его… вот только Анна… она ненавидит его, и ее ненависть, наверное, и породила всю остальную любовь.

Голос жены отвлек его от этих мыслей.

— Карл, а что ты собираешься сделать, если Людовик не приведет Жанну в Амбуаз?

А Людовик не сделает этого, она это точно знала. А вот чего она не знала, и это ее беспокоило, почему Анна вдруг поспешила с этим требованием, угрожающим Людовику заточением, если знала, что у королевы по-прежнему имеется приказ об его освобождении. Он был тщательно спрятан в ее комнате в Амбуазе. А может быть, его уже там нет? Может быть, за то время, что они в Туре, его там нашли? Если это так, тогда Людовик на следующей неделе…

— Карл, — повторила она нетерпеливо, поскольку он не ответил, — как ты собираешься поступить с Людовиком?

— Мне бы хотелось никак не поступать, просто забыть о нем, и все. Но я и без того долго терпел. Есть же предел.

— Но Жанна в Амбуазе будет очень несчастна. Зачем ей двор. Не лучше ли ей оставаться в…

Он не дал ей договорить.

— Я уже слышал эти трогательные речи. Не надо воспринимать Жанну слишком серьезно. Она мало что знает о мире, в котором мы живем. Сама она живет в безопасности, ей вообще легко живется. Но Людовик женат на ней, и он должен прекратить эти разговоры о том, что у него нет жены.

— Но, Карл, пусть все остается, как есть. Людовик уже давно не добивается свободы. По твоему требованию он забрал назад свое прошение о разводе.

— Но он все равно хочет быть свободным… и ты тоже хочешь быть свободной, — мрачно произнес Карл.

Она повернула голову от огня и посмотрела на него, но в темноте не смогла разглядеть, какое у него выражение лица.

— Вы оба, ты и Людовик, хотите быть свободными. А потом заберетесь вместе на мой трон.

Она встала и направилась к нему, спокойно отвечая на ходу:

— Зачем ты позволяешь своей сестре так настраивать себя против меня, да и Людовика тоже? Карл, ведь ты и я, мы всегда были добрыми друзьями. И как это нехорошо быть таким подозрительным. И к кому? Ко мне. Я была твоим единственным другом, когда у тебя никого не было. Я помогла тебе справиться с сестрой и занять надлежащее место. Я родила твоих детей.

Она села на постель и взяла его руку. Вначале он хотел убрать ее, но потом оставил.

— Карл, мы женаты уже больше шести лет. За это время ты мог много раз убедиться, что я тебя никогда не обманывала.

— Да, — неохотно признал он. — Но любви у тебя ко мне не так уж много, Анна-Мария. Правда? — ему хотелось, чтобы это прозвучало саркастически, а сказал он это очень грустно.

— Как я могу сказать о том, что любви много, когда ты прекрасно знаешь, что это не так. Но я могу честно признаться, что ее здесь гораздо больше, чем в любом королевском браке. Твоей сестре хочется, чтобы ты все время думал, что Людовик замышляет убить тебя, с целью захватить твой трон и твою жену. Это ложь. Он хотел бы освободиться от Жанны. Это правда. Каждый мужчина хочет иметь нормальную жену и детей. Но он не делал никаких попыток освободиться с тех пор, как обещал тебе. А как он сможет занять твой трон? Ведь на нем сидишь ты, а после тебя твои дети?

— Какие дети?.. У меня нет детей.

— А кто нам мешает еще завести детей, — заставила сказать себя она.

Он убрал руку и обиженно проворчал:

— А откуда могут взяться дети, если ты ложишься в постель, когда я уже давно сплю? Наверное, ты ожидаешь их найти однажды утром в камине, куда ты так любишь смотреть.

— Нет, не там я ожидаю их найти. Мы скоро найдем хотя бы одного, Карл, в нашей постели, где родились и другие наши дети.

Она медленно скользнула под одеяло и прижалась к нему.

А тот, вокруг которого кипели все эти страсти, проводил время в лесу. Он лежал на спине в тени большой ивы у ручья. Они с Жоржем остановились здесь перекусить. Утро предполагалось посвятить охоте, но вместо этого они медленно ехали рядом и болтали. На следующий день Жорж должен был отправляться в Рим, а Людовик — в Амбуаз, один.

Людовик уже покончил с едой и опустил руки в поток, растопырив пальцы, глядел, как вода сочится сквозь них. Затем, когда это занятие ему надоело, перевалился на спину и начал наблюдать за Жоржем, который сидел, прислонившись спиной с дереву, и все глубже и глубже запускал руки в корзину с едой, и все доставал и доставал из нее, как будто дал клятву принести ее обратно обязательно пустой, независимо, какие сверхчеловеческие усилия для этого потребуются.

Людовик, глядя на него, улыбался. Сегодня Жорж снял на время свою кардинальскую сутану и был облачен в охотничий костюм, который плотно облегал фигуру. В ней обнаруживались явные излишества. Особенно спереди. Да, лишний вес ни к чему. Хотя, смотря какой лишний вес. Вот Дюнуа, он весил больше, чем Жорж, но был подвижнее, чем Людовик. Дюнуа!

Наконец корзина опустела. Жорж поднялся, умылся в ручье и возвратился, примостившись рядом с Людовиком. Они лежали на спинах, подложив руки под головы, и глядели в небо, в котором, меняя форму, громоздились белые облака. Они наблюдали за ними сквозь тонкие ивовые ветки.

— Вот в такие моменты, — заключил Жорж, — жизнь кажется довольно приятной.

— А в другие? — с улыбкой поинтересовался Людовик.

— А в другие она просто терпима.

Людовик оперся на локоть и наклонился над ним.

— Но откуда у тебя такое ощущение жизни? Ведь ты достиг всего, о чем мечтал. Сейчас ты кардинал. А когда-нибудь станешь Папой.

— Возможно, возможно, стану, — согласился Жорж. — Это не исключено. Но я все равно останусь Жоржем д’Амбуазом, который много ест и спит и который толстый. И ничего, понимаешь, ничего не доставляет мне подлинного удовольствия. Не знаю почему, но иногда мне кажется, что моя жизнь не стоит того, чтобы трудиться с таким рвением. Хотя я, как ты заметил, достиг всего, о чем мечтал.

Людовик задумчиво глядел на лицо друга.

— Это все потому, что ты утратил вкус к жизни. Если бы мне никогда не довелось любить, я бы, наверное, тоже считал жизнь пустой и бесполезной штукой. Я бы, наверное, однажды утром просто взял и повесился.

— Ох уж эта любовь, — скептически протянул Жорж, — уж чего-чего, а этого добра в моей жизни хватало.

— Странно. Я никогда не видел тебя настолько влюбленным, чтобы ты ради дамы был готов отказаться от церкви.

Жорж даже немного испугался.

— Да что ты, нет, конечно. И я этому несказанно рад.

Людовик решительно покачал головой.

— Вот в этом твоя ошибка. Вот почему ты находишь жизнь такой безжизненной. Жизнь может быть прекрасной, даже если у тебя нет ничего, кроме неприятностей. Я часто думаю, как это печально, что вы, служители церкви, отказываете себе в удовольствии иметь женщин, семью и детей.

Жорж криво усмехнулся.

— Я бы не был столь категоричным в этом вопросе. Папа Борджиа, например, имеет целую кучу племянников, и все они, как две капли воды, похожи на него.

— Это не одно и то же. Я буду последним дураком, если стану утверждать, что в случайных любовных связях нет никакого удовольствия. Но существует разница между удовольствием и подлинным наслаждением. До тех пор, пока ты не встретил настоящую любовь, все эти связи будут для тебя только мимолетным удовольствием, небольшим развлечением и только.

Теперь пришла очередь удивиться Жоржу.

— Никогда бы не подумал, что ты, кому любовь не принесла ничего, кроме всяческих бед, будешь так говорить о ней.

— О, эти беды! — улыбнулся Людовик. — Они соседствуют с любовью, да, да. Да, это правда, мой выбор был не очень мудрым, скорее безрассудным, но я бы сказал, что и выбора-то по существу у меня не было. Это всегда случалось раньше, чем я мог о чем-либо подумать. И еще… независимо от того, что случилось потом с моей любовью к Анне, я рад, что она была. Эта любовь. А сейчас…

Он сделал паузу, вглядываясь в небо.

— Что сейчас?

— А сейчас, мне кажется, то же самое повторяется снова. Ничего мне это не принесет, кроме несчастья. И все равно я рад, что это со мной случилось. Странно как-то, но у меня такое ощущение, что любовь моя не прерывалась ни на секунду. Хотя вначале я любил одну женщину, а теперь другую. Ты можешь это понять, Жорж? Честно говоря, это мне и самому непонятно. Вот в ранней юности я полюбил Анну и любил ее очень долго, даже после того, как встретил Анну-Марию и полюбил ее тоже. Постепенно, я даже не заметил, как это случилось, все изменилось. И вот теперь я не могу припомнить того времени, когда бы я не думал о моей маленькой Бретонке. Мне кажется, она воплотила в себе все то, что я всегда предполагал найти в Анне.

Он посмотрел на Жоржа и засмеялся.

— Это, наверное, для тебя очень странно звучит. Ты ведь никогда не одобрял моих чувств к Анне. Ни ты, ни Дюнуа.

— О, нет. Тут ты ошибаешься. При других обстоятельствах она была бы чудесной женщиной. Это отец сделал ее такой. Мы прекрасно понимали твои чувства, но то, как она изменилась, заметили раньше тебя. Тут еще надо иметь в виду тот факт, что король, отобрав ее у тебя, сделал ее запретным плодом, а потому желанным вдвойне. Дюнуа тоже так думал. Он однажды сказал, что единственная причина, по которой он хочет, чтобы ты женился на Анне, — это доказать ее отцу, что Орлеанцы всегда побеждают.

— Да, доля истины тут, конечно, есть, — задумчиво заметил Людовик.

Они помолчали немного, вспоминая прошлое и Анну.

— Мне бы очень не хотелось покидать тебя завтра, Людовик, — тревожно проговорил Жорж. — Надвигается шторм.

— Я знаю. Завтра я отбываю ко двору… с королевским эскортом. Но бури случались и прежде, и все же тучи потом рассеивались. Не стоит сегодня тревожиться о завтрашнем дне, потому что, как ты удачно изволил выразиться, — он улыбнулся Жоржу и поудобнее устроился на спине, — вот в такие моменты жизнь кажется довольно приятной.

В королевской карете, что двигалась по залитой солнцем дороге из Тура в Амбуаз, знакомая тройная дуэль была в разгаре.

— Не удивлюсь, если он приедет один, — громко произнесла Анна.

— Кто это он, мадам? — вежливо поинтересовалась королева, хотя, конечно, прекрасно знала, о ком идет речь.

— Людовик Орлеанский, кто же еще, — выкрикнул раздраженный Карл. — А чью еще персону нам положено обсуждать с утра до вечера. Когда при мне произносят слова «мужчина», «герцог» или просто «он», я знаю точно, что речь всегда идет об Орлеанце.

Карл посмотрел в маленькое окошко кареты на горячий августовский день и был рад обнаружить, что до Амбуаза всего полмили. Ему надоела эта запертая карета, он устал в этом душном экипаже и завидовал конным стражникам, что ехали впереди и позади.

— Не знаю, зачем я послушался тебя, Анна, и позволил запереть всех нас в эту гробницу.

— Ты послушался потому, что неразумно было бы ехать верхом по такой жаре. Вполне можно получить удар.

— Да верхом во много раз прохладнее, — вмешалась Анна-Мария, — когда в лицо дует ветерок. Уверена, что это было бы для тебя полезно. Твоя сестра всегда перебарщивает по части осторожности.

— И зачем это мне на каждом шагу быть осторожным? — забрюзжал на Анну Карл. — Посмотри на Людовика. Он может весь день играть в мяч, на самой жаре, и никакого удара.

Помолчав, он пробормотал себе под нос:

— Какое бы это было счастье для меня, если бы его хватил удар.

Анна вздохнула.

— Он здоровее тебя в сто раз. Твое здоровье нужно Франции. Ты должен беречь себя для страны и для будущих наследников. А перебарщиваю я, как вы изволили выразиться, — она в упор посмотрела на Анну-Марию, — потому что всего важнее для меня здоровье брата.

— Надо было в детстве заботиться больше, тогда бы Карл сейчас был крепким и здоровым.

Они помолчали немного. Карл решил завершить перебранку.

— Я все же думаю, что он прибудет с Жанной.

— Нет, этого не будет, — уверенно произнесла Анна-Мария.

— Для него же хуже, — угрюмо заметила Анна. — Иначе ему придется отправиться в Бурже.

— А почему именно сейчас, мадам? — спросила королева. — Разве того требует ситуация?

— Ситуация? — переспросила Анна. — Да, именно этого требует ситуация.

— А в чем дело? — продолжала допытываться королева. Ей стало страшно и очень хотелось узнать: та, заветная бумага об освобождении Людовика еще на месте или в руках у Анны? — А что такого особенного в этой ситуации?

Анна пожала плечами и улыбнулась.

— Ну, тут есть несколько причин. Вы узнаете о них, когда прибудем в Амбуаз.

И как раз в этот момент колеса кареты застучали по мостовой двора Амбуазского замка. Здесь вовсю кипела работа. Визжали пилы, стучали молотки, кругом были навалены бревна, камни, доски. По двору сновали строители в кожаных робах. Королева посмотрела в сторону своих покоев. Ничего от них не осталось. Все крыло было почти полностью снесено, и на его месте воздвигнуто новое.

Анна со злобной усмешкой следила за ее взглядом.

— А вот и сюрприз, который мы приготовили для вас, — сказала она, елейно улыбаясь. — Вам было неудобно в старых покоях, доски все прогнили, каменные трубы прохудились. Теперь все будет иначе, много лучше, да и вид из ваших комнат сейчас будет чудесный.

С упавшим сердцем королева была вынуждена признать победу Анны Французской. Перехитрила она ее. Снесла целое крыло замка только затем, чтобы иметь возможность в каждой комнате обшарить каждый дюйм. И конечно же она завладела бумагой! Людовик (он и не знал, что спасало его все эти годы) теперь потерял эту защиту (и тоже не будет знать об этом).

Карл громко комментировал работы по перестройке крыла. Он хотел тут же, выйдя из кареты, осмотреть ход работ.

— Потом, — сказала ему сестра. — Вначале надо послать за Людовиком.

— Опять ты о нем, — проворчал Карл. — Займись этим сама, Анна, а я пойду посмотрю, как идет роспись стен.

Это Анну вполне устраивало. Довольная, она смотрела ему в спину, пока он удалялся, а затем направилась вверх, в свой кабинет, чтобы оттуда послать стражников за Людовиком.

Но королева добежала до Людовика первой. Безразличная к тому, видит кто ее или нет, она выяснила, где остановился Людовик, нашла его комнату и постучалась. Услышав его голос, быстро вошла и, плотно закрыв за собой дверь, остановилась, запыхавшаяся, как будто за ней кто-то гнался. Он, видимо, только что прибыл и еще не успел переодеться.

— Людовик, — прошептала она, вся дрожа, — ты привез с собой Жанну?

По его улыбающемуся лицу было видно, что нет, не привез.

— Прошу тебя, не улыбайся. На этот раз тебе следовало подчиниться. Понимаешь, они снова хотят запереть тебя в башне Бурже.

— Не скажу, что эта новость меня радует, — спокойно заявил он, — но в общем-то все к тому и шло.

— Она сейчас собирается послать за тобой. У тебя еще есть выбор.

Видя ее искреннюю озабоченность и тревогу, он посерьезнел.

— И я все равно выберу то, что выбрал, Анна-Мария.

— Но на этот раз тебе действительно грозит Бурже и… железная клетка. О, Людовик!

Он напрягся. Все тело его содрогнулось от воспоминания.

— Анна-Мария, послушай меня. Жизнь свою я прожил очень странно. Всю ее я посвятил фактически одной цели — сопротивлению злой воле короля, борьбе против него. Если я позволю ему сейчас заставить меня признать Жанну своей женой, это будет означать, что он победил.

— Ты говоришь так, будто он еще жив.

— А он и жив, — губы Людовик дрогнули. — И еще как жив. Он как змея с отрубленной головой. Говорят, что она не умирает, пока не зайдет солнце. Так вот, Анна Французская — это его сила и его солнце. Он переселился в нее, он живет в ней. Они очень могущественные, оба. Но в этой маленькой истории со мной их могущество бессильно.

Анна-Мария испуганно смотрела на него.

— Людовик, не будь таким упрямым, это глупо. Не позволяй им избавиться от тебя. Подумай обо мне. Не оставляй меня здесь одну, в этой стране, которую я не могу считать своей. Подумай обо мне!

— А я и думаю о тебе, — отозвался он мягко. — Я думаю о тебе и о том дне, когда внезапно изменятся наши жизни, и наконец снова появится мадам Ролан. И я не хочу, чтобы мои руки были связаны. Я хочу встретить ее свободным.

— Не говори так, даже не думай. Внезапное изменение наших жизней может означать только смерть Карла. Мы не должны желать его смерти.

— А я и не желаю. Я никогда не желал ему ничего дурного. Он жалкий, маленький, глупый король…

Стук в дверь прервал его. Сердце Анны-Марии остановилось. Она знала, что это за стук. Людовик ободряюще улыбнулся ей и направился к двери. Полуоткрыв ее так, чтобы скрыть присутствие Анны-Марии, он спокойно выслушал сообщение, что его желает видеть мадам Анна Французская, что он должен прибыть с супругой, она ждет их сейчас в своем кабинете.

Людовик кивнул и, обернувшись к королеве, нежно поцеловал ее и прошептал:

— Оревуар, мадам Ролан.

А затем вышел, чтобы встретиться со своим вечным врагом в последнем решающем поединке.

Войдя к Анне, он отвесил преувеличенно низкий поклон. Глаза его улыбались.

— Вы посылали за мной, мадам?

— За вами и за вашей супругой. Мы давно ждем, когда она появится у нас при дворе.

— Боюсь, мадам, но вам придется ждать очень долго, потому что у меня нет супруги.

Анна тут же взвилась.

— Почему вы с таким маниакальным упорством настаиваете на этом, я никак не пойму? Повторяете, как попугай: «У меня нет жены, у меня нет жены!» У вас есть жена, и пришло время вам признать это. Если вы не подчинитесь сейчас воле короля, то отправитесь в Бурже. Вы уже провели там три года. Советую дважды подумать, прежде чем вы вынудите нас снова поместить вас туда.

— А я уже подумал.

— Вы упрямый глупец, вот вы кто! Я сломлю вашу волю, или я не Анна Французская. Я заставлю ваш ехидный язык произнести эти слова.

— А почему бы вам не вырвать этот язык, — предложил он.

Он подошел ближе и пристально посмотрел на нее.

— Трудно даже сказать, где кончается ваше стремление завладеть Орлеаном и начинается ненависть ко мне. Может быть, вы и сами не знаете этого. И все время прячетесь за разговоры об измене, о Франции, а я вижу только одно — вашу ненависть, лютую, черную ненависть… И я хочу спросить тебя, Анна, почему? Почему? Что я сделал такого ужасного? Я любил тебя, желал тебя, и не для минутного развлечения, на всю жизнь. Ты ненавидишь меня за это? Я думал об этом в те ужасные ночи, в железной клетке. Я желал тебя тогда, очень желал, но не для любви. Я желал, чтобы твое тело так же страдало, как ты заставляла страдать меня.

По мере того как он вспоминал, гнев его нарастал.

— Ночь за ночью, ночь за ночью твоя ненависть открывала для меня скрипучую железную дверь. То, что мы стали врагами, это уже само по себе было ужасно, но ненависть, Анна, такая жестокость. Ты — дьявол, Анна. Я никогда не прощу тебе этого.

— А я и не нуждаюсь в твоем прощении, — выпалила она с трясущимися губами.

— Нет, конечно, нет. Ты ведь еще не насытилась, правда? Тебе ведь мало? Надо еще жестокости, верно? Так вот, бери все, что хочешь. Наслаждайся моей болью, радуйся. Но ты никогда не добьешься, чтобы я изменил себе. У меня нет жены, мадам Анна, нет жены, понимаешь? И я умру с этими словами.

Он выкрикнул это прямо ей в лицо. Его слова еще звучали в воздухе, когда в коридоре послышалось какое-то движение. Топот бегущих ног, испуганные крики. За дверью творилось что-то неладное. Было слышно, как мимо пробегают слуги, придворные, сталкиваются друг с другом. Из дальнего крыла дворца несколько раз повторился еле слышный женский истерический вопль. В комнату, испуганно выпучив глаза, вбежал запыхавшийся стражник.

— Что случилось? — Людовик подбежал к нему и встряхнул за плечи.

— Там король, монсеньор, — наконец ответил стражник, — он залез на стремянку… и упал. А потом лестница упала на него и разбила голову, вот здесь, — трясущимися руками он показал где. — Говорят, он умирает.

— Где это случилось? — закричал Людовик.

— Там, в верхнем переходе работают строители. Говорят, он умирает.

Да, он умирал. Его большая, нетвердо держащаяся на шее голова, на которой в свою очередь никогда не держалась прочно корона, эта голова была разбита. Сильно разбита. Его боялись трогать и только переложили на матрац, снятый с кровати. К нему спешили доктора, испуганные придворные сгрудились около, глядя, как он лежит тихо, без чувств.

В замке царило столпотворение. Во дворе снаряжались гонцы во все концы Франции, во все стороны Европы. Они ожидали последней, окончательной новости. В конюшнях ржали кони, их забыли покормить, в кухнях было смрадно, пригорела пища, придворные перешептывались друг с другом. Анна-Мария Бретонская преклонила колени у своего супруга и молила Господа о спасении его души, а рядом Анна Французская молила о спасении жизни брата, ибо за ней вскоре оборвется и ее жизнь.

Французский король умирал.

Высокие стеклянные двери маленького салона Амбуазского замка так и остались открытыми. Солнечные лучи уже не играли на его полированных полах, ибо, опускаясь в высокие тополя, солнце утащило за собой и их тени. По комнате тихо слонялся Людовик. В его голове царил хаос, и было отчего. Ведь если умрет король, а судя по всему он, видимо, умрет, королем станет он. Вот как внезапно все может повернуться в жизни.

Он пытался избавиться от преследовавших его видений, они стояли перед глазами: распростертое на полу безжизненное тело Карла, Анна-Мария на коленях рядом с ним, шепчущая молитвы. Людовику бы тоже хотелось вот так искренне молиться, но он не мог. Не стоило себя и обманывать.

На стене висел портрет Людовика XI. Людовик вгляделся в острые болезненные черты своего крестного отца, в его холодные глаза. Да был ли на самом деле человеком этот король-паук? Как мало значили для него жизни людей, которыми он распоряжался.

«Ну а я, — думал Людовик, — каким королем буду я, если Господь подарит мне шанс? Способен ли я быть королем?»

Подобно тому, как перед умирающим в последние секунды проносится вся его жизнь, так и Людовик в эти томительные минуты ожидания вдруг сразу вспомнил все свое прошлое.

В детстве ничему его толком не учили. Тогда это ему нравилось. Необременительные занятия с учителями, которых выбрал для него король, никакой пищи для ума они не давали. Первый раз, глядя в злые глаза короля, Людовик задумался, а не специально ли это все было подстроено, чтобы сделать из него невежду и по возможности дремучего, тупого.

— Конечно! — произнес он вслух, дивясь своей тупости, что не осознал этого раньше. — Конечно! — повторил он снова, блуждая взглядом по портрету. — Этот король предусмотрел все.

Но по иронии судьбы две его дочери, одна злобная, что держала Людовика в железной клетке, и вторая, добрая и щедрая, что посылала ему книги, те, с которыми он должен был познакомиться еще в юности, они, эти дочери, дали ему все то, чего король хотел его лишить. Никогда не забыть уроков, которые преподали ему в башне Бурже.

В комнату кто-то вошел. Людовик резко повернул голову. Перед ним стоял Жорж, бледный, как стена. Однако глаза его сияли. Увидев вопрос в глазах Людовика, он попробовал говорить, но губы его тряслись. С минуту они молчали. Потом он опустился перед Людовиком на колени и только тогда произнес:

— Я очень счастлив, Ваше Величество, что оказался первым, кто поздравляет вас со счастливым правлением!

От этих слов Людовик окаменел. Ваше Величество! Значит, я король!

По всем правилам его сейчас должна была охватить безудержная радость, какой-то восторг, но ничего подобного не приходило. Вместо этого на Людовика вдруг навалилась усталость, усталость и странное тупое недоумение.

Он наклонился и, подняв Жоржа на ноги, прижал к себе. Долго стояли они так, не произнося ни слова.

Наконец Людовик отстранил его и, глядя в глаза, заговорил:

— Ты по праву был первым, потому что ни у кого, клянусь тебе, Жорж, ни у кого в этом мире нет более преданного друга, чем ты у меня. О, если бы Дюнуа мог сейчас быть с нами!

Жорж рядом, и это большой подарок судьбы, но другой его друг, Дюнуа, который так долго и беззаветно сражался и который с таким энтузиазмом провозгласил бы сейчас Людовика королем Франции Людовиком XII, этот друг уже несколько лет покоится в тихой могиле.

— Как бы я хотел, чтобы он был сейчас с нами, — медленно произнес Людовик, — и увидел, что справедливость, за которую он так долго боролся, наконец восторжествовала.

Жорж печально вздохнул.

— Там, у дверей, собралось уже много народа, кто хотел бы поздравить тебя, Ваше Величество. Могу я пригласить их сюда? — Жорж с видимым удовольствием наслаждался произносимыми словами.

Людовик слегка вздрогнул.

— Уже? Но ведь тело Карла, наверное, даже еще не остыло.

— Никто не собирается особенно горевать о нем, — спокойно заявил Жорж. — Это был глупый король, и Франция должна быть рада, избавившись от него.

«Конечно, это правда, — подумал Людовик, — и глупый он был и никчемный, но все же жалко его. Он пожил совсем немного, да и жизнь прожил пустую, бесполезную».

— Ну хорошо, если они хотят меня видеть, пусть войдут. Но не все, и без шума. Приведи только близких друзей.

Жорж саркастически улыбнулся.

— Ваше Величество, сейчас они уже все стали твоими близкими друзьями.

Скорбно звенели колокола, в воздухе повисали протяжные звуки латинских псалмов. Катафалк с усопшим королем Карлом VIII медленно двигался по улицам города. Но никого (почти никого) не волновало, что он мертв, как и прежде, что он был жив.

Анна-Мария брела за гробом, как в тумане. Глаза ее опухли от слез, ночи напролет она рыдала и упрекала себя. Ее бретонское воспитание предписывало такого рода поведение, к тому же ей было его действительно жаль. Она твердила себе, что вышла за него против воли, что была ему верной женой, что никакая скорбь не вернет его назад, но что-то, сидящее внутри, которое было сильнее ее, заставляло и потом в покоях в Амбуазе, затянутых черным (к этому не привыкать), вышагивать по комнатам взад и вперед, взад и вперед.

На другом этаже того же самого замка, в своем кабинете, новый король тоже не находил себе места. Наконец, он резко повернулся к Жоржу, который склонился над какими-то бумагами за своим столом.

— Жорж!

— Ваше Величество? — Жорж поднял глаза. — Да, Ваше Величество.

Людовик улыбнулся.

— Тысячу раз на дню ты называешь меня так. Тебе не надоело? Я уже король больше недели, пора привыкнуть.

— А мне нравится произносить Ваше Величество, когда я знаю, что Ваше Величество — это ты. Никогда раньше мне не доставляло удовольствия его употреблять. Представляешь, как меняется значение титула в зависимости от человека, который его носит.

— В общем-то я не возражаю. Мне бы только хотелось, чтобы кто-то еще называл меня так.

— Дюнуа, — вздохнул Жорж.

— И Эжен.

Эжена Ангулемского тоже не было к этому времени в живых. Его беспросветная грустная жизнь закончилась. В последние годы Людовик с ним встречался редко, но теперь, когда его не стало, очень скучал по нему. Двое его детей, Маргарита и Франциск, были оставлены под опеку Людовика. Он посещал их, когда мог. Маленькая Маргарита была очень хорошенькой и умненькой девочкой, а Франциск уже тогда был не по годам серьезен, и замашки у него были властные. Но, разумеется, никто не мог предположить, что со временем он станет королем Франции, Франциском I.

— Двое нас осталось на свете, Жорж. Всего двое. А скоро и ты меня покинешь, станешь Папой в Риме.

Жорж задумался на мгновение, а затем решительно покачал головой.

— Не хочу я быть Папой. Не хочу. Я хочу остаться Жоржем д’Амбуазом, который слишком много ест и который толстый… и которому слишком нравится произносить «Ваше Величество», чтобы покинуть тебя.

Они улыбнулись друг другу. Людовик был очень доволен его решением.

— Как это прекрасно, что ты останешься со мной и будешь давать мне свои мудрые советы, в которых я всегда нуждался.

Жорж засмеялся.

— А ты не будешь им следовать, как всегда.

— Жорж, вот прямо сейчас мне нужен твой совет. Я должен увидеть Анну-Марию.

— Да, но как же обычаи?

Людовик прервал его:

— Я знаю обычаи. Но она опять может довести себя до полного изнеможения, а то и болезни. Я знаю, ее горе должно быть столь глубоко, что ей не положено никого видеть, таков обычай. Но я не видел ее со дня смерти Карла, нам надо поговорить.

— Я советую тебе этого не делать.

Людовик улыбнулся:

— Мне бы хотелось услышать совет, где я могу повидаться с ней. Как ты советуешь, пригласить ее сюда, в мой кабинет, или самому незаметно проникнуть в ее покои?

Жорж очень быстро для человека его комплекции подскочил к нему.

— Я советую пригласить ее сюда.

Людовик рассмеялся.

— Полагаю разумным последовать твоему совету.

Жорж бросил на него недовольный взгляд и заспешил к двери. Как только он ушел, с лица Людовика улыбка слетела. Он очень беспокоился за Анну-Марию. Людовик прошел через кабинет к двери, которая через гостиную вела в спальню. Это были его временные апартаменты, которые он занимал здесь как герцог Орлеанский и в которых он будет оставаться до коронации. Потом он переведет весь свой двор в Блуа. С Амбуазом связано слишком много неприятных воспоминаний. В Туре он тоже будет по возможности бывать пореже.

Анна-Мария занимала королевские покои и будет оставаться там до окончания траура. Траур! Очень уж много траура было в ее жизни. Людовик попытался представить ее, как она сейчас выглядит. Снова затянутая в черное, в своей черной комнате с портретом Карла на алтаре, как того предписывает обычай.

Думая свою грустную думу, он тихо пересек гостиную и медленно открыл дверь спальни, но дальше не пошел, а посмотрел в щелочку. Странная фигура стояла и прихорашивалась перед огромным в рост человека зеркалом. Щуплый человечишка утопал в тяжелой, обильно украшенной золотом, королевской горностаевой мантии. И в довершение ко всему копну ярко-рыжих волос увенчивала… драгоценная корона.

Макс Поклен нарядился в одежды короля Франции!

Вначале у Людовика перехватило дыхание. Какая дерзость! А потом, как это всегда бывало, когда дело касалось Макса, его вдруг начал душить смех. Стиснув зубы и стараясь не спугнуть, он наблюдал за Максом, который, полагая, что он один, играл свою роль с такой же элегантностью, как когда-то в Орлеане в ливрее камердинера. Он был величественно грациозен, высокомерно кивая толпе, при этом корона у него съехала набок.

Конечно, это была не большая драгоценная корона Франции. Та слишком тяжела, чтобы ее носить. Она будет водружена на голову Людовика только в момент коронации. Это была диадема гораздо меньшего размера, но считалась королевской короной тоже, и относиться к ней следовало с благоговением. Людовик понимал, что ему следует сейчас ворваться в спальню и наказать Макса… но он не делал этого.

Эта корона бывала и на гораздо худших головах. Более глупых, менее преданных Франции, не таких честных. И Людовик подумал, что Франция была бы счастлива, если бы эту корону всегда носили головы такие, как… голова Макса Поклена.

Он тихо отступил назад и возвратился в кабинет. Здесь он изобразил громкую беседу с воображаемым Жоржем, а затем направился в спальню. Когда он вошел, мантии и след простыл, корона снова покоилась в своей обитой бархатом шкатулке. Макс, ни жив ни мертв, возился с металлической ручкой большого резного комода.

— Ваше Величество! — поспешно воскликнул тот и с виноватым видом бухнулся на колени.

— Макс, — жестко сказал Людовик, — ты преклоняешь колени с грациозностью раненого кабана.

— Да, Ваше Величество.

Людовик нашел то, за чем приходил, что хранилось в запертом маленьком ящике его стола, и направился к выходу. У двери он оглянулся.

— Необходимо, чтобы каждый подданный уважал своего монарха.

— Да, Ваше Величество, — сказал Макс, грустно думая, что теперь все будет по-другому, когда Его Высочество стал Его Величеством.

Тут Людовик внезапно улыбнулся.

— Но для меня будет более чем достаточно, если ты станешь проявлять обычные твои ко мне знаки почтения. И я хотел бы также, чтобы дерзости твои тоже впредь не превышали нормы.

— О, да, Ваше Величество!

Макс счастливо улыбнулся и встал. Людовик со смехом затворил за собой дверь.

Ему не терпелось увидеть Анну-Марию. Ждать пришлось больше часа. Жорж ввел ее в кабинет и неохотно оставил их одних. Одета она была, как и положено, во все черное, от черного монашеского платка, покрывающего голову, до длинной черной атласной юбки, что закрывала ее маленькие ножки. Она была бледна и выглядела очень усталой. Под глазами, опухшими от слез, выделялись черные круги.

Она поклонилась ему, и он подумал, что это не ради соблюдения формального этикета, а чтобы не встречаться с ним взглядом.

Он взял ее за руку.

— Ты выглядишь очень несчастной, Анна-Мария.

— Да, ты прав, — проронила она, не поднимая глаз, — я очень, очень несчастна. Мы желали ему смерти.

— Нет! Это совсем не так.

— Буквально за несколько мгновений перед тем, как это случилось, мы думали об этом.

— Ты имеешь в виду наш тогдашний разговор? Но, если ты вспомнишь, я сказал, что никогда не желал ему зла. И вся моя жизнь подтверждение этому. Анна-Мария, вспомни, что плели про меня все это время. Да Боже мой, одного кивка моего было достаточно, чтобы Карла давно уже убили, и я сидел на троне.

Она знала, что это правда. Если бы герцог Орлеанский желал смерти короля, Карл был бы в могиле уже много лет назад. Но если они не согрешили действием, то в мыслях-то уж согрешили точно.

— И все же мы желали ему смерти, — грустно повторила она.

Он покачал головой.

— Нет и еще раз нет. Если бы я желал смерти Карлу, я бы позволил ему умереть тогда в Италии. Это было очень легко, и никто не смог бы меня ни в чем обвинить. А вместо этого, я многократно предупреждал его об опасности, умолял отступить, я сражался и положил тысячи жизней, чтобы спасти его. И после этого ты говоришь, что я желал ему смерти.

Ему показалось, что ее лицо немного прояснилось. Она вздохнула.

— Да, ты прав, твоя совесть чиста. Но не моя. Он был моим мужем, он умер, а я не в силах заставить себя искренне горевать. Вот в чем мое несчастье.

— Но разве это твоя вина, что он умер? Он сам в этом виноват.

— Кто знает. Я была замужем за ним, а любила тебя.

— Анна-Мария, ты устала, ослабла и понапрасну терзаешь и изводишь себя. Его все равно уже не вернуть.

Она отвернулась от него и подошла к окну.

— Разреши мне вернуться в Бретань.

Он подошел к ней и повернул лицом к себе.

— Почему ты хочешь оставить меня сейчас, когда скоро, очень скоро мы оба станем свободными. И мы можем быть счастливы. Разве мы этого не заслужили после стольких лет страданий? Мы заслужили это, — повторил он твердо. — Ты была ему верной женой…

Она покачала головой.

— Я дала ему так мало, очень мало. Ему была нужна совсем другая жена. И не надо было поднимать огромную армию, чтобы повести невесту к алтарю.

— Но теперь все кончено, все позади. Что теперь тревожит тебя?

— Между нами всегда будут стоять мой мертвый муж, по которому я не могу искренне скорбеть, и твоя живая жена.

— Но Жанна теперь не может быть нам помехой. Я получил от Папы заверения, что он скоро пришлет официальный документ, аннулирующий мой брак.

Она повернулась к нему и в первый раз посмотрела в глаза.

— Мне так жалко бедную Жанну. Вся ее жизнь прошла среди боли и отчаяния. А еще эти насмешки придворных. Я не представляю, есть ли еще в мире такой жестокий и готовый зубоскалить по любому поводу двор, чем во Франции. Жанна, милая, добрая Жанна.

— Анна-Мария, мы любим друг друга, но сможем быть вместе только в том случае, если ты тоже захочешь этого. Неволить я тебя не собираюсь. Прочти это письмо. Оно пришло от Жанны сегодня утром.

Анна-Мария медленно взяла письмо и, склонив голову, начала читать неровные строчки, начертанные рукой Жанны. Людовик сочувственно глядел на нее. Он понимал ее угрызения совести по поводу Жанны. Его самого переполняла жалость к бедной, несчастной, больной принцессе, и он ненавидел ее отца, поставившего ее в такое унизительное положение.

Анна-Мария с трудом могла читать, слезы застилали ее глаза.

«Дорогой Людовик, сегодня я была у Папы и ответила на все его вопросы, касающиеся нашего брака. С удовлетворением я приняла его вердикт. Ты более не мой муж (которым ты никогда и не был), а только добрый хороший друг. Я твердо верю, что ты еще сможешь быть счастлив в браке, и желаю, чтобы это осуществилось как можно скорее. Что касается меня, то я не рождена для этого мира, и этот мир не мой. Скоро я удаляюсь в монастырь Пресвятой Богородицы. Твой преданный друг Жанна».

Анна-Мария сквозь слезы посмотрела на Людовика.

— Этот мир не ее. Но этот мир, и мы вместе с ним, потеряли с ее уходом больше, чем она.

Людовик кивнул и нежно разгладил пальцами ее щеки.

— Наверное, ты права, Анна-Мария. Возвращайся в Бретань и оставайся там до окончания траура. Сама реши, когда придет время. Помни только об одном: ты единственная во всем мире, кто заставит меня прекратить повторять всем известные слова «У меня нет жены». Я понимаю, тебе нужно время. И пусть оно у тебя будет.

В дверь настойчиво постучали. Людовик крикнул, чтобы входили. Возникла пунцовая озабоченная физиономия Жоржа. Он заговорил быстро с соблюдением всех формальностей:

— Ваше Величество, мадам Анна Французская просит аудиенции у короля.

Людовик нерешительно кивнул.

— Немного погодя.

Жорж исчез. Анна-Мария поспешила сказать:

— Я пойду. Не хочу видеть ее мерзкое лицо. Достаточно я насмотрелась на него за все эти годы.

Она вспомнила об их последней встрече. Они стояли по обе стороны мертвого тела Карла. Когда объявили, что он умер, Анна отказалась этому верить. Она наклонилась и, схватив его за узкие худые плечи, начала трясти.

— Карл! — кричала она повелительным тоном, который так всегда на него безотказно действовал.

— Карл! — приказывала она ему не умирать, вернуться к жизни. Но на сей раз он не подчинился ей. Она трясла его, и не было ей вовсе дела до его жалкой, ничтожной жизни. Сейчас ее волновала собственная бесценная жизнь, потому что лишилась она, навсегда лишилась королевской власти.

И тут почувствовала вдруг Анна, что кто-то отталкивает ее руки от него. Она подняла голову, и глаза ее встретились с ненавидящими глазами королевы.

— Убери прочь свои жадные руки, ты, жалкая женщина! — громко прошептала Анна-Мария. — Ты наложила их на него с момента рождения. Дай ему хотя бы мертвому освободиться от твоих липких рук. Пошла вон, нечего тебе на него смотреть. Уходи!

Под этим властным взглядом королевы Анна медленно поднялась с колен и отправилась к себе, где продолжала плакать от злости, переодеваясь в траурные одежды и не переставая думать, что же теперь будет с ней, каков будет гнев нового короля. Спасаться у Бурбонов смысла не имело. Он легко мог арестовать ее там, как и здесь. Оставалось только ждать и полагаться на друзей, если они еще остались, эти друзья. Да и смогут ли они ей помочь. Каждую минуту она ждала приглашения вызова к королю, а он за ней не посылал. Она видела его на похоронах, но он даже не взглянул на нее. В страшном напряжении прождала она неделю и, наконец не выдержав, сама попросилась к королю. Дрожащими руками разглаживала она на себе одежду, а затем трепетно ждала его зова.

Когда Жорж пригласил ее войти, она мобилизовала все свои силы, идя на встречу с судьбой. Мужество ей никогда не изменяло, но сейчас первый раз в жизни она была в руках врага и полностью бессильна.

Жорж объявил:

— Ваше Величество, мадам Анна Французская.

Людовик поглядел на открывающуюся дверь и криво усмехнулся. Все-таки странную шутку с ними сыграла судьба. Мог ли он, беспечный юнец, подумать тогда, в Монришаре, когда они давали друг другу обещание, что однажды они встретятся вот так, с таким страшным прошлым, разделяющим их, и он будет Ваше Величество, а она мадам Анна Французская.

Анна уверенно вошла в комнату и преклонила колени, распустив вокруг себя пышные черные юбки. Не поднимая головы, она произнесла:

— Ваше Величество, я пришла выразить надежду на долгое и счастливое ваше правление.

— Благодарю, — ответил он.

Она была все еще красива, но какой-то другой, незнакомой ему красотой. Линии вокруг рта и плотно сжатые губы напомнили внезапно ее отца.

Он никогда прежде не видел ее согнувшейся. Она всегда держалась прямо и властно. Конечно, это очень легко быть смелой, когда сила на твоей стороне.

— Я бы хотела заверить вас, — продолжила она срывающимся голосом, — что все наши разногласия в прошлом и все акции, предпринятые мной, — я прошу вас поверить этому, — были продиктованы искренним желанием блага для Франции.

«Врешь ты все, мадам Анна, врешь», — думал Людовик.

— А то, что меня запирали в железную клетку, это тоже для блага Франции?

Ответа на этот вопрос у Анны не нашлось.

— А задавались ли вы когда-нибудь вопросом, — спросил он, — как это бывает, когда тебя запирают в маленькой холодной камере почти без пищи и вообще без ничего, кроме собственных отчаянных мыслей?

Анну охватил страх. Она еще оставалась на коленях. Нет, не следовало ей самой приходить сюда. Она даже не сделала попытки спастись. А теперь уже поздно. Сейчас он крикнет стражу, и скоро она узнает ответ на его вопрос, когда ее саму запрут в эту же самую камеру.

Но в этой камере Людовик усвоил один урок, суть которого ей никогда не понять. Там он дал себе обет: никогда не использовать власть для отмщения за личные обиды.

Кивком он сделал ей знак подняться.

— Мадам Анна, — холодно произнес он, и в его голосе начисто отсутствовал любой намек на какое-то личное отношение, — король Франции не станет мстить за обиды, нанесенные вами герцогу Орлеанскому.

Затем он повернулся и пошел прочь, снова сделав предварительно знак, что он разрешает ей удалиться. Медленно поднявшись, она проговорила ему в спину:

— И это все, что вы можете мне сказать?

Людовик обернулся и безразлично пожал плечами.

— А что еще? Ах да, вы свободны отправляться к Бурбонам или оставаться при дворе. Как вам будет угодно.

Неожиданно это уязвило ее гордость даже больше, чем если бы он отдал приказ об аресте.

— А как предпочитает Ваше Величество, чтобы я поступила?

Он снова пожал плечами:

— Мне это безразлично.

Она видела, что это так, но все же не могла поверить. Это невозможно. После всего, что было между ними, он не может быть таким безразличным. Он должен либо любить ее, либо ненавидеть.

— Это что, уловка? Наказание последует после?

Он бросил на нее беглый взгляд.

— Никакого наказания, никакой мести. И никаких уловок. Когда-то я действительно думал, что если когда-нибудь достигну власти, то заставлю вас страдать так, как вы заставляли меня. Но теперь я слишком занят, чтобы заниматься этим. В жизни появилось так много приятного, и думать о вас у меня совершенно нет ни желания, ни времени.

— Вы что же, совсем забыли, что я значила в вашей жизни?

— Да, если честно признаться, мне тяжело сейчас на вас смотреть и думать, что когда-то вы так много для меня значили. Сейчас вы мне совершенно чужая. Я вот поговорю с вами и тут же забуду, а потом и не вспомню, с кем это я говорил.

— Но… мы же любили друг друга.

— Да, это было.

— И если бы я захотела, то смогла бы стать вашей королевой.

Он кивнул.

— Это вполне могло случиться. Но я все же радуюсь, что этого не произошло. Ведь у нас на самом деле ничего общего не было, мы по-разному думали и жили. Судьбе было угодно нас разлучить, чтобы я сам смог убедиться в этом.

— Но почему, почему, скажи мне, я, которая все так тщательно планировала, теперь осталась с пустыми руками?

— Потому что ты никогда не любила. Всю свою энергию ты вложила в ненависть.

Она нервно рассмеялась.

— Я любила. Я любила тебя все это время, хотя мне казалось, что ненавижу.

— Да, наверное, немного любила, но одновременно ты любила и власть. Только власть ты любила много сильнее.

— Я и сейчас тебя люблю! Людовик, я люблю тебя! В этой любви вся моя жизнь. Я была не права, я была жестока, но это все потому, что любила тебя. И ничего, ничего мне не нужно было, кроме тебя. Людовик, послушай, еще не поздно. Пусть королева отправится в Бретань. Я сделаю так, что ты скоро забудешь ее. А Пьера, — Анна оживилась, на лице ее появился румянец, — Пьера… можно будет легко обвинить в измене и казнить. И мы будем вместе, как когда-то страстно желали.

Взгляд Людовика остановил поток ее красноречия. Он смотрел на нее с печальным удивлением. Затем тяжело вздохнул и произнес:

— Как же меня тебя жаль, Анна.

Она побледнела.

— А говорил, что не будешь мстить. Что может быть для меня хуже, чем твоя жалость.

— В тебе сидит яд, которым пропитал тебя твой отец. Ты никогда не освободишься от него. Мне жаль тебя.

Она истерически захохотала.

— А что я имела, скажи мне, что? Ах да, немного власти. Ну и что дала мне эта власть? Ни минуты покоя, ни грана удовольствия, беспросветные дни и бессонные ночи. Единственное, что у меня было, — это любовь. И ее я тоже потеряла. Да, все кончено. И если все мои молодые годы прошли, как пасмурный февральский день, то что же остается мне сейчас? Скажи мне?

Людовик не ответил.

— Все мои труды пошли насмарку. Все пошло прахом. А теперь ты жалеешь меня. А почему бы и нет? Теперь каждый, кто пожелает, может жалеть Анну Французскую.

Она резко повернулась и спотыкаясь вышла из комнаты.

Людовик наблюдал за ней со смешанными чувствами. Затем подошел к окну и распахнул его, чтобы проветрить комнату от тяжелого аромата ее духов и крема, того самого испанского крема. Солнце близилось к закату, и он вспомнил, как сказал тогда Анне-Марии о покойном короле, что он еще не умер, что он, как змея, будет жить до захода солнца.

Ну что ж, теперь солнце его закатилось. Враг мертв, война окончена. Людовик победил. Первый раз с момента рождения он полностью освободился от его власти и от него самого.

И вновь звонили колокола. О, эти колокола. Слишком важен для Людовика был их звон. Этот звон разделял его жизнь на главы, обозначал границы между счастьем и отчаянием, надеждой и ожиданием.

Первый раз они зазвонили в Блуа, когда у Карла, герцога Орлеанского, и его супруги Марии родился сын. Они звонили, когда родился сын у короля Людовика XI и его супруги Шарлотты. Свадебные колокола звонили, когда выходили замуж две принцессы — Анна за Пьера де Боже и Жанна за Людовика Орлеанского. Погребальные колокола звонили по королю Людовику XI, а юный Людовик считал тогда их звон лучшими звуками в своей жизни, ибо они означали для него свободу. Но не так все получилось, совсем не так.

Колокола, звонившие на коронации Карла VIII, означали на самом деле коронацию Анны Французской, и для Людовика начался тогда самый мрачный период его жизни. Колокола звонили в честь победы у Сент-Обена, которая означала для Людовика три года тюрьмы, и какой тюрьмы. Потом снова зазвонили колокола, и этот звон был, пожалуй, для него самым горьким. Они звонили в честь бракосочетания Анны-Марии Бретонской и Карла Французского. Радостно звонили колокола в дни рождения наследников престола, а вскоре скорбный их звон возвестил похороны. И Людовик снова становился наследником.

И когда он уже был полностью готов к новой пытке в Бурже, зазвонили погребальные колокола по Карлу VIII, а затем колокола возвестили о коронации короля Людовика XII.

Но весь этот звон, что сопровождал его по жизни, даже в лучшие времена был только звоном, не больше. Сейчас же раздавалась волшебная музыка. Звонили колокола Нантского собора, и их глубокий чистый звук триумфально отдавался эхом повсюду: в его ушах, в его крови и, когда он в большой королевской карете поворачивал голову налево, в глазах его супруги Анны-Марии.

От издателей

Возможно, любители исторической беллетристики заметили в тексте романа некоторые исторические неточности. Но кому как не романистам дано право подчинять факты истории своей образной фантазии?!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Людовик XI (1423–1483) — Валуа, король Франции с 1461 г. (Здесь и далее примечания переводчика.)

Бастард — в средневековой Западной Европе внебрачный сын владетельной особы (короля, герцога и т. п.).

Эннен — головной убор знатных дам в виде высокого (до 70 см) конуса.

Битва при Азенкуре является одним из самых трагических событий в Столетней войне Франции с Англией. Главной причиной Столетней войны (она длилась с перерывами с 1337-го по 1453 год) была борьба за французские земли, захваченные Англией… Война шла с переменным успехом, однако после победы при Азенкуре в 1415 г. англичане захватили всю Северную Францию, включая Париж.

Коннетабль — во Франции до XVII в. одно из высших должностных лиц, главнокомандующий армией.

Хэл — уменьшительное от английского имени Генри (в русскоязычной исторической литературе Генрих).

К началу XIV и в XV веке Англия имела обширные владения во Франции, главным из которых была Аквитания. Французы боролись за возврат своих земель. В это тяжелое для Франции время королева Изабелла допустила просчет, выдав свою дочь за английского короля Генриха V (правил Англией с 1413-го по 1422 г.), который вскоре заявил свои претензии на французскую корону.

Орифламма — в средневековой Франции штандарт, знамя королевства.

В крупном сражении Столетней войны при Креси в 1346 г. французы потерпели сокрушительное поражение от англичан.

Реймс — город на северо-востоке Франции, в департаменте Марна. Здесь в 496 году епископ Святой Роми короновал Кловиса (Хлодвига) королем Франции. С этого момента берет свое начало традиция коронации французских королей в соборе этого города.

Была снята осада Орлеана, продолжавшаяся 200 дней, англичане потеряли все земли во Франции, кроме города Кале с округом. Но Жанну Д’Арк ждала печальная судьба. Захваченная в плен под Компьеном, она была перепродана бургундцами англичанам (бургундцы все время с ними заигрывали). Церковный трибунал обвинил героиню в ереси и колдовстве, и 30 мая 1431 года Орлеанская дева была сожжена на площади Старого Рынка в Руане.

Литания — молитва у католиков.

Аналой — у католиков сооружение, куда кладут во время службы богослужебные книги, иконы, крест; аналой включает в себя также скамеечку, на которую становятся коленями молящиеся.

Генеральные Штаты — сословно-представительное учреждение во Франции XIV–XVIII вв., состоявшее из депутатов от духовенства, дворянства и городов. Созывались королем, обычно с целью получить их согласие на сбор налогов и денежных субсидий.

В Париж Людовик XI вступил в сопровождении четырнадцати тысяч всадников. На воротах главного королевского аббатства Сен-Дени, через которые король должен был въехать в город, был сооружен большой корабль, похожий на тот, что изображен на гербе Парижа (эмблема Парижа — парусник с надписью по-латыни «Качается, но не тонет»). Когда король проезжал через ворота, на глазах у толпы с корабля спустились два ангелочка, как паучки на паутинке, и возложили ему на голову корону. В фонтане Понсо вместо воды было вино, и в нем стояли три обнаженные юные красавицы, изображающие сирен.

Амбуаз — средневековый замок в городе Амбуаз на левом берегу Луары. Служил постоянной резиденцией французских королей.

Даблат — род камзола, который носили мужчины в XIV–XVII вв.

Всегда (от фр. oujours).

Любовь (от фр. mour).

Сердцем (от фр. du coeur).