— Каждый матрос ворчит на море, — задумчиво сказал ночной сторож. — Ворчать в людской натуре, и я предполагаю, что они ворчат и остаются на море, потому что им иначе; нечего и делать. На берегу моря мало мест, годных для моряков, а те должности, которые годятся для них (как, например, обязанность ночного сторожа), требуют такого хорошего характера, что не может найтись много людей, способных занимать их.

Иногда они находят дело на берегу. Я знал одного, который поступил на бойню и работал хорошо, пока полиция его не взяла. Другой бросил море, чтобы жениться на прачке, и они обвенчались за шесть месяцев до ее смерти; тогда бедняге пришлось опять отправиться в море.

Ужасно ворчал на море старый Сэм Смоль; я недавно говорил вам о нем. Было просто страшно слушать, как он бранил море, после того, как в две недели растряс деньги, собранные им в течение пяти месяцев. Смоль, бывало, часто спрашивал нас, что будет с ним на старости лет; и когда мы отвечали, что вряд ли он доживет до старости, если не станет больше заботиться о себе, Сэм впадал в бешенство и бранил нас всячески, как только умел.

Раз, когда он был на берегу вместе с Петером Руссетом и Джинджером Диком, он как бы взялся за ум. Сэм начал заботиться о деньгах, не тратил их в течение трех месяцев, ежедневно покупал газеты и читал объявления, чтобы видеть, не найдется ли хорошего местечка для сильного доброго малого, не любящего работы. Он нашел было место и, по его словам, если бы туда же, не явилось семидесяти девяти других кандидатов, мог бы получить его. Однако, Сэм получил только синяк под глазом за то, что хотел оттолкнуть одного человека, и два дня ходил таким унылым, что совсем не был подходящим товарищем для Дика и Петера.

Дня четыре он держался вдали от них, а потом, внезапно Джинджер Дик и Петер начали подмечать в нем большую перемену. Он казался бодрым и счастливым. Когда они заговорили с ним, он им отвечал весело, а раз ночью, лежа в постели, свистел комические песенки, пока Джинджер и Петер Руссет не вскочили и не подбежали к нему. Когда он купил себе новый шарф и щегольскую фуражку и дважды вымылся в один день, они стали спрашивать друг друга, что с ним случилось, и обратились к нему с этим же вопросом.

— Случилось? — сказал Сэм. — Ничего не случилось.

— Он влюблен, — заметил Петер Руссет.

— Ты лжешь, — не поворачиваясь, сказал Сэм.

— Это было бы дурно для него его лет, — заметил Джинджер.

Сэм ничего не ответил, но продолжал суетиться, точно у него что-то было на уме. Он посмотрел из окна и замурлыкал песенку, наконец, глядя на товарищей бешеными глазами, схватил завернутую в бумагу зубную щетку, которая лежала у него в кармане, к принялся чистить себе зубы.

— Он влюблен, — сказал Джинджер, как только нашел силу говорить.

— Или же сошел с ума, — прибавил Петер, глядя на него. — Что из двух, Сэм?

Сэм сделал вид, будто он не может отвечать из-за зубной щетки; не успел он вычистить зубы, как у него сделалась такая страшная зубная боль, что он сел в уголок, схватившись за щеку и представляя собой картину несчастья. Они не могли вытянуть из него ни слова, пока не предложили ему выйти вместе с ними; тогда он ответил, что ляжет в постель. Через двадцать минут Джинджер Дик вернулся за трубкой и увидел, что Сэм ушел.

На следующий вечер он попытался сделать ту же штуку, но приятели не пожелали вторично попасться на удочку; они так долго оставались дома, что Сэм потерял всякое терпение и, сказал: "О чем только могли думать отец и мать Джинджера?", а потом, заметив, что, по его мнению, при рождении Петера Руссета его подменили обезьяной, больной морской болезнью, надел фуражку и вышел. Товарищи пошли было за ним, но когда он привел их в залу миссии и вошел в нее, они его оставили и отправились по своим делам.

Они много толковали об этой ночи и на следующий вечер ушли рано и спрятались за углом. Через десять минут появился старый Сэм; он шел такой походкой, точно хотел поспеть на поезд, и улыбался при мысли, что отделался от приятелей. Остановившись на углу Торговой улицы, он купил цветок в петличку, И Джинджер до того изумился, что ущипнул Петера, желая увидеть, не грезит ли он.

Старый Сэм быстро шел, посвистывал и время от времени посматривал вниз на свой цветок; наконец, он повернул в улицу направо и вошел в маленькую лавку. Джинджер Дик и Петер ждали его на углу, но он так долго оставался в лавке, что им, наконец, надоело ждать; они подкрались к окну и заглянули в него.

Приятели увидели табачную лавочку с газетами, игрушками ценой в пенни и тому подобными вещами, но насколько Джинджер мог ее осмотреть сквозь пространство между двумя рядами выстроенных трубок и повешенными листками "Полицейских Ведомостей", в ней не было никого. Они стояли прижавшись носами к стеклу и раздумывали, что могло случиться с Сэмом; но вскоре в лавку вошел маленький мальчик, и тогда они начали понимать, какую игру вел Сэм.

Когда прозвучал дверной звонок, дверка в задней части лавки открылась, и оттуда показалась полная, необыкновенно красивая женщина лет сорока. Ее голова раздвинула листы "Полицейских Ведомостей", а ее рука взяла игрушку, выставленную в окне. Джинджер хорошо ее рассмотрел, поглядывая на нее одним глазом, в то время как другим как бы любовался табаком. Когда мальчик ушел, он и Петер Руссет вошли в лавку.

— Мне нужна трубка, — сказал Джинджер, улыбаясь лавочнице, — пожалуйста дайте мне глиняную трубку, да получше.

Женщина подала ему целый ящик, чтобы он сам выбрал трубку, и как раз в эту минуту Петер, который смотрел в полуоткрытую дверь в глубине, увидел там плохо зашнурованный башмак, вздрогнул и вскрикнул:

— Как? Эй!

— Что случилось? — сказала женщина, смотря на него.

— Я знаю эту ногу, — сказал Петер, все еще глядя на башмак; но едва он произнес эти слова, как нога отодвинулась и спряталась под стул. — Неправда ли, это мой дорогой старый друг Сэм Смоль?

— Вы знаете капитана? — спросила женщина, улыбаясь ему.

— Кап…? — произнес Петер. — Кап…? О, да. Как же, это мой самый лучший друг.

— Как странно! — сказала женщина.

— Мы давно не видали его, — Сказал Джинджер. — Он был так добр, что дал мне взаймы полкроны и я хотел заплатить ему.

— Капитан Смоль, — сказала женщина, распахивая дверь, — тут ваши старые друзья.

Старый Сэм повернул к ним лицо и взглянул на них; если бы взгляды могли убивать, как говорят люди, Петер и Джинджер были бы мертвы.

— О, да, — сказал он дрожащим голосом, — как вы поживаете?

— Довольно хорошо, благодарю вас, капитан, — сказал Джинджер и осклабился. — А как поживаете вы сами после такой долгой разлуки?

Он протянул руку; Сэм пожал ее, а потом обменялся рукопожатием и с Петером, который так смеялся, что не мог говорить.

— Это мои старинные друзья, миссис Финч, — сказал старый Сэм, бросая на них предупреждающий взгляд. — Капитан Дик и капитан Руссет, мои самые старые друзья. — Таких других не сыскать.

— Капитан Дик получил от вас полкроны, — сказил Петер Руссет, продолжая улыбаться.

— Вот штука то, — заметил Джинджер с раздосадованным видом, — я забыл об этом и взял с собой только полсоверена.

— Я могу вам разменять деньги, сэр, — сказала миссис Финч. — Не присядете ли вы минут на пять?

Джинджер поблагодарил ее: они с Петером взяли по стулу, уселись против камина и стали расспрашивать старого Сэма о его здоровье и о том, что он поделывал с тех пор, как они видались.

— Представьте, они узнали вашу ногу, — сказала миссис Финч, входя с размененными деньгами.

— Я повсюду узнал бы ее, — произнес Петер, наблюдая за Джинджером, который сделал вид, будто он передал Сэму полдоллара, причем Сэм притворился, что он взял деньги.

Джинджер Дик оглядывал комнату. Она была очень уютна, с картинами по стенам, антимакасарами на всех стульях и целым рядом розовых ваз на камине. Потом он посмотрел на миссис Финч и подумал, что она очень мила.

— Это лучше, чем быть на палубе корабля с экипажем несносных, беспокойных матросов, за которыми приходится строго смотреть, капитан Смоль? — спросил он.

— Прямо удивительно, как он обращается с ними, — сказал Петер Руссет, повернувшись к миссис Финч. — Он точно лев.

— Рыкающий лев, — подтвердил Джинджер, поглядывая на Сэма. — Он не знает, что такое страх.

Сэм улыбнулся, а миссис Финч посмотрела на него с таким удовольствием, что Петер Руссет, оглядевший и ее, и всю комнату и разделявший мнение Джинджера, сообразил, что они идут фальшивой дорогой.

— Раньше, чем он растолстел и состарился, — продолжал он, покачивая головой, — во флоте не было лучшего шкипера.

— Каждому свое время, — подтвердил Джинджер, тоже покачивая головой.

— Смею сказать, что он еще прослужит годик-другой, — любезно заметил Петер Руссет.

— Да, если будет заботиться о себе, — согласился Джинджер.

Старый Сэм хотел что-то сказать, но во-время остановился.

— Я с ними сыграю штуку, — наконец проговорил он, обращаясь к миссис Финч и пытаясь улыбнуться ей. — Я чувствую себя таким молодым, как никогда.

Миссис Финч сказала, что всякий зрячий человек может это видеть, потом взглянула на котелок, который пел на очаге.

— Предполагаю, господа, что вы не откажетесь от чашки какао, — предложила она.

Джинджер Дик и Петер ответили, что они любят этот напиток больше всего на свете, и она сейчас же достала чашки, блюдечки и жестянку с порошком. Джинджер подал ей котелок, налил воду в чашки, она же мешала в них какао, а старый Сэм сидел и беспомощно смотрел на все происходившее.

— Так смешно видеть, что вы пьете какао, Капитан, — сказал Джинджер, когда старый Сэм взял чашку.

— Да? — сказал Сэм, вспыхивая. — А почему, осмелюсь спросить?

— Потому, что я обыкновенно видывал, как вы пьете нечто из бутылки, — продолжал Джинджер.

— Ну, так смотрите, — сказал Сэм, мешая в чашке и разливая горячее какао себе на колени.

— Из бутылки с имбирным пивом, — продолжал Петер Руссет, делая гримасу Джинджеру, чтобы тот молчал.

— Да, конечно, я и хотел сказать это, — подтвердил Джинджер.

Старый Сэм отер какао с колен, не произнося ни слова, но его жилет то подымался, то опускался, так что Петеру стало его очень жаль.

— Нет ничего лучше этого, — сказал он, обращаясь к миссис Финч. — Только благодаря привычке к имбирному пиву, молоку и тому подобным вещам, капитан Смоль получил командование кораблем раньше, чем ему минуло двадцать пять лет.

— Господи! — вскрикнула миссис Финч.

Она улыбалась старому Сэму так, что Петер опять забеспокоился и подумал, что он пересолил похвалу.

— Конечно, я говорю о давнишнем времени, — сказал он.

— Это было за много лет до вашего рождения, — прибавил Джинджер.

Старый Сэм хотел что-то сказать, но миссис Финч была так довольна, что он удержался. Какао попало ему не в то горло, и тогда Джинджер стал колотить его по спине и посоветовал ему быть осторожнее, чтобы не схватить нового бронхита. Сэм сердился, но молчал, боясь, что они откроют его обман; однако, он едва сдержался и чуть было не вышел из себя совсем, когда Петер Руссет стал его уговаривать подбить жилет красной фланелью. Они оставались до времени окончания торговли и так понравились миссис Финч, что она сказала им, что будет рада видеть их всегда, когда им вздумается заглянуть к ней.

До угла улицы Сэм Смоль молчал, но потом пришел в страшную ярость; товарищи не знали, что с ним и делать. Полицейские дважды обращались к нему и советовали поскорее отправиться домой. Пока они не передумали, ему пришлось сдерживаться и сохранять спокойствие, даже когда Джинджер и Петер Руссетт, взяли его под руки и сказали, что они поведут его до дому.

Дома он начал кричать и когда сел на постель, его губы говорили все, что сделал бы он с товарищами если бы мог. Потом, сказав, что ему было бы приятно видеть, как Джинджер варится в воде живой, как омар, Сэм прибавил, что он считает его благородным малым, неспособным навредить старому другу, и объявил, что в данном случае дело идет о любви с первого взгляда, вспыхнувшей на империале вагона трамвая.

— Она слишком молода для тебя, — сказал — Джинджер, — да и слишком красива.

— Совсем неважно, что он влюбился, Джинджер. — сказал Петер Руссет. — Разыграем монету в орлянку.

Джинджер, сидевший в ногах на постели Сэма, сначала сказал "нет", но через некоторое время вынул монету в пол-доллара и бросил ее в воздух. Только он ее и видел, хотя и вытеснил Сэма с постели и дважды перетряхивал все простыни и одеяла. Джинджер с полчаса лазил на руках и коленях, отыскивая монету; наконец, Сэм сказал, что, может быть, когда ему надоест изображать медведя, он ляжет в постель и заснет, как добрый христианин.

На следующее утро дело опять началось, и, так как никто не хотел остаться в покое и предоставить двум другим возможность дачи, они решили, что победит тот из них, который окажется лучше. Джинджер Дик купил шарф, от которого с лица Сэма сбежала вся краска, а Петер Руссет принес себе такой большой воротничок, что совсем, утонул в нем.

В этот вечер они пришли в лавку вдовы поодиночке. Джинджер Дик разбил трубку, и ему нужна была другая; Петер Руссет нуждался в табаке, а старый Сэм переступил порог лавочки, с улыбкой держа в руках маленькую серебряную брошечку, которую он, по его словам, нашел.

Это была очень хорошенькая брошка и она так понравилась миссис Финч, что Джинджер и Петерс прямо бесновались на себя за то, что не подумали о том же.

— Капитан Смоль счастлив на находки, — наконец сказал Джиджер.

— Он прославился этим, — подтвердил Петер Руссет.

— Это удобная привычка, — заметил Джинджер, — она избавляет от траты денег. Кому вы отдали, капитан, золотой браслет, который нашли в прошлую ночь? — сказал он, обращаясь к Сэму.

— Золотой браслет? — спросил Сэм. — Я не поднимал золотого браслета. О чем вы говорите?

— Полно капитан, не обижайтесь, — сказал Джинджер, протягивая ему руку. — Мне казалось, я видел браслет у вас на камине. Но, может быть, мне не следовало говорить об этом?

Старый Сэм посмотрел на него так, точно хотел его проглотить, особенно заметив, что миссис Финч слушает, хотя и делает вид, что ничего не слышит.

— О, этот, — сказал он, подумав немного, — да, я узнал, кому он принадлежал. Вы не поверите, до чего они были довольны, когда получили его обратно.

Джинджер Дик кашлянул и стал раздумывать о том, насколько старый Сэм хитрее, чем он предполагал, но раньше чем он придумал, какую-нибудь фразу, миссис Финч посмотрела на Сэма и принялась толковать о его корабле, говоря, что ей очень хотелось бы осмотреть его.

— Мне очень хотелось бы взять вас в плавание, — сказал Сэм, искоса поглядывая на двоих товарищей, но он ушел в Дюнкерхен, во Франции. Я только заехал в Лондон недели на две, чтобы осмотреться.

— Мой тоже там, — сказал Петер Руссет, начав говорить раньше, чем старый Сэм окончил. — Они так и стоят в гавани рядышком.

— Эх, ты, Господи, — сказала миссис Финч, складывая руки и покачивая головой. — Мне так хотелось когда-нибудь осмотреть корабль! Я думала, мне это удастся, так как у меня три знакомых капитана.

Она улыбнулась и взглянула на Джинджера; Сэм и Петер тоже посмотрели на него, раздумывая, пошлет, ли он свой корабль в Дюнкерхен и поставит ли его рядом с их судами.

— Ах, если бы я встретил вас две недели тому назад, — печально проговорил Джинджер. — Я тогда только что бросил мой корабль "Быстрый Летун", а теперь жду, чтобы владелец выстроил для меня другой в Ньюкэстле. Они говорили, что "Быстрый Летун" для меня недостаточно велик, но это было хорошенькое маленькое судно. Кажется, у меня где-то есть его портрет.

Он пошарил к кармане, вынул маленькую смятую фотографию судна, на котором был кочегаром несколько лет тому назад, и показал ее миссис Финч.

— Вот и я на мостике, — сказал он, указывая мундштуком трубки на маленькое пятнышко.

— Да, это ваша фигура, — заметила миссис Финч, напрягая зрение. — Я сейчас же узнала бы ее везде.

— У вас чудные глаза, сударыня — сказал старый Сэм, вытрясая трубку.

— Всякий это видит, — заметил Джинджер. — Я никогда не встречал таких больших и синих глаз.

Миссис Финч сказала, чтобы он не говорил глупостей, но и Сэм и Петер Руссет поняли, что ей было приятно.

— Что правда, то правда, — сказал Джинджер, — я простой человек и говорю все, что думаю.

— Синий — мой любимый цвет, — сказал старый Сэм нежным голосом. — Настоящий синий.

Петер Руссет почувствовал, что он теряет почву.

— Я думал, коричневый, — сказал он.

— Неужели? — спросил Сэм, поворачиваясь к нему. — Почему же?

— У меня была на то причина, — проговорил Петер, кивнув головой и крепко сжав губы.

— Я также думал, что он больше всего любит коричневый цвет, — заметил Джинджер, — сам не знаю почему. Спрашивать меня незачем, потому что я не мог бы сказать этого вам.

— Коричневый — красивый цвет, — сказала миссис Финч, не понимая, что такое со старым Сэмом.

— Для меня, — заметил Джинджер, — только и существуют большие синие глаза. Пусть другим людям достаются черные или карие, — проговорил он, поглядывая на Сэма и Петера, — мне же дайте голубые.

Так продолжалось весь вечер: каждый раз, когда звонил входной колокольчик и вдове приходилось выходить к покупателям, товарищи шепотом говорили друг другу все, что они думают один о другом, и раз, когда она вернулась довольно неожиданно, Джинджеру пришлось объяснить ей, что он показывал Петеру царапину на руке.

В следующий вечер Джинджер Дик пришел первый и принес ей маленький фарфоровый чайник, который он купил необычайно дешево, потому что на самой его середине была трещина, но он сказал вдове, будто уронил его, так как торопился к ней, и она осталась очень довольна. Миссис Финч поставила чайник на камин, и все, что она говорила о доброте и великодушии Джинджера, на другой день заставило Петера потратить деньги, которые были нужны лично ему, на раскрашенный цветочный горшок.

Благодаря тому, что за миссис Финч ухаживало трое сразу, у нее было всего вдоволь, но она вела себя замечательно осторожно. Она обращалась со всеми тремя так мило и добро, что даже после целой недели усердных стараний ни один не мог с уверенностью сказать, кто ей нравится больше всех.

Они приходили к ней в самое различное время дня за табаком и тому подобными вещами, приходили поодиночке, но вечером собирались все вместе, вежливо разговаривали между собой, а по дороге домой все время страшно ссорились.

Потом внезапно, без всяких предупреждений Джинджер Дик и Петер Руссет перестали к ней ходить. В первый вечер Сэм сидел и каждую минуту ждал их; отсутствие товарищей так удивило его, что он не мог извлечь из него выгод. Но во второй вечер, начав с пожатия пальцев миссис Финч в половине восьмого, он без четверти десять нашел лучшее употребление для своей руки и обнял вдову за талию. Он не мог сделать большего в этот вечер, потому что она приказала ему вести себя порядочно и пригрозила закричать, если он не уйдет.

Только на полдороге домой он подумал о причине, заставившей отстать Джинджера Дика и Петера и, решив что-то, пошел домой, улыбаясь так широко, что встречные думали, будто он с ума сошел. Он заснул с улыбкой на губах и, когда Петер и Джинджер пришли домой, он проснулся и опять-таки с улыбкой спросил, где они были.

— Я сегодня не имел удовольствия видеть вас обоих у миссис Финч, — сказал он.

— Нет, — коротко ответил Джинджер. — Нам это надоело.

— Так вредно каждый вечер сидеть в маленькой душной комнате, — заметил Петер.

Старый Сэм спрятал голову под простыню и так захохотал, что вся постель запрыгала; время от времени он высовывал голову, посматривал на Петера и Джинджера и опять начинал смеяться; наконец он совсем задохся от хохота.

— Я вижу в чем дело, — сказал он, садясь и отирая глаза простыней, — ну, что же, ведь мы не можем рассчитывать на успех все трое.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Джинджер неприятным тоном.

— Ей вы не нужны, — сказал Сэм, — вот что я хочу сказать. И я не удивляюсь этому. Будь я бабой, вы мне тоже не понравились бы.

— Ты бредишь, — фыркнул на него Петер Руссет.

— Твой цветочный горшок — хорошее дело, — заметил Сэм, вспоминая, как он обнял талию вдовы. — И я очень благодарю тебя за чайник, Джинджер.

— Ты же не хочешь сказать, что ты предлагал ей руку? — спросил Джинджер, поглядывая на Петера Руссета.

— Еще не вполне, но предложу, — сказал Сэм, — и я готов побиться с вами об заклад на полкроны что она согласится.

Джинджер не хотел принять пари, Петер также, даже когда Сэм поднял заклад до пяти шиллингов. Тщеславная манера, с которой старый Сэм лежа хвастался и говорил, как он обращается с бабами, заставила их дурно чувствовать себя.

— Я не согласился бы взять ее за себя даже, если бы она на коленях просила меня об этом, — сказал Джинджер, опуская голову на руку.

— Я также, — сказал Петер. — Отправляйся к ней, Сэм. Когда я подумаю о вечерах, которые я провел с нею, я чувствую…

— Ну, довольно, — резко заметил старый Сэм, — так нельзя говорить о женщине, даже после того, как она скажет "нет".

— Прекрасно, Сэм, — произнес Джинджер, — иди и победи ее, если ты считаешь себя таким ловкачом.

Старый Сэм сказал, что он так и сделает, и на следующее утро до того долго прихорашивался, что двое остальных еле могли оставаться вежливыми.

Он ушел из дому почти сейчас же после завтрака, и в эту ночь Петер и Джинджер не видели его до двенадцати часов. Сэм принес с собой бутылку виски и, по-видимому, был так счастлив, что они сейчас же поняли, что случилось.

— Она сказала "да" в два часа дня, — объявил старый Сэм с улыбкой, после того как все выпили по стаканчику. — Я почти высказался в час, но в эту минуту прозвучал дверной колокольчик в лавке, и мне пришлось начинать все сызнова. Но все-таки было неприятно.

— Ты хочешь сказать, что ты просил ее сделаться твоей женой? — произнес Джинджер, протягивая рюмку, чтобы ее наполнили.

— Да, — сказал Сэм, — но я надеюсь, что у вас нет дурного чувства. Ни один из вас не мог иметь у нее успеха, она мне сказала это.

Джинджер Дик и Петер Руссет переглянулись.

— Она сказала, что все время была влюблена в меня, — продолжал Сэм, наливая их стаканы, чтобы чокнуться с ними. — Мы вышли после чая и купили обручальное кольцо, потом она поручила кому-то лавку, и мы пошли в музыкальную залу "Пагода".

— Я надеюсь, что ты не дорого заплатил за кольцо. — сказал Джинджер, который после двух-трех стаканов виски всегда делался добрее. — Если бы я знал, что ты так поторопишься, я бы сказал тебе раньше.

— Мы должны были сказать ему, — произнес Петер, покачивая головой.

— Сказать мне? — повторил Сэм, глядя на них. — Что сказать мне?

— Почему мы с Петером отстали, — сказал Джинджер. — Но, конечно, может быть, тебе будет все равно.

— Что все равно? — спросил Сэм.

— Удивительно, как она скрывала это, — заметил, Петер.

Старый Сэм опять посмотрел на них и, наконец, попросил высказать на чистом английском языке все, что они знают, и не чернить женщины без объяснений.

— Да это ее не чернит, — сказал Джинджер.

— С настоящей точки зрения это ей даже делает честь, — подтвердил Петер Руссет.

— И Сэм будет иметь удовольствие воспитать их.

— Воспитать их? — повторил Сэм дрожащим голосом и побледнел. — Кого воспитать?

— Да ее детей, — сказал Джинджер. — Разве она не сказала тебе? У нее девять ребят.

Сначала Сэм не поверил им, сказал, что они ревнуют, но на следующий день прокрался в лавку бакалейщика на той же улице, где была лавка миссис Финч и где Джинджер случайно покупал апельсины. Тут Сэм узнал, что все сказанное совершенная правда. Девятеро детей (старший только пятнадцатилетний) жили у различных родственников из-за скарлатины у соседки миссис Финч.

Старый Сэм вернулся домой как во сне, с кульком апельсинов, которые ему не были нужны. Подарив обручальное кольцо Джинджеру (если он его выручит), Сэм сел на первый поезд, шедший в Тильбург, и записался на судно, шедшее в Китай.

— Все люди суеверны! — сказал ночной сторож, обращаясь с целым рядом ласкательных эпитетов к одноглазой черной кошке. — Если бы эта черная кошка утащила ужин кое у кого из моих знакомых, они, наверное, поступили бы весьма безрассудно и поплатились бы за это.

Оп погладил кошку и задумался.

— Они бросили бы ее в воду, — продолжал он мечтательно, — и стали бы кидать в нее камнями, пока она не пошла бы ко дну… Я уже сказал вам, что все люди суеверны, а кто не склонен к этому, должен послужить в ночных сторожах некоторое время: они живо бы изменились! Я знал одного человека, который убил черную кошку, и после этого в течение всей своей жизни, каждый раз, как выпивал лишнюю рюмку, видел ее тень. Вся жизнь его была испорчена!

Он опять погладил кошку.

— Я оставил свой ужин только на минуту, пока сбегал в "Воловью Голову", — сказал он, медленно набивая свою трубку, — и думал, что поставил его на такое место, где его нельзя было достать. И вот — не угодно ли?..

Он в нерешительности посмотрел на кошку, потом встал и со вздохом прошелся два раза по молу.

— Суеверие хорошо и прилично в меру, — заметил он, снова садясь на свое место: — но, конечно, как и во всем, некоторые люди переходят границу и готовы поверить всему! Это люди с слабыми нервами, и, если вы никуда не спешите, я расскажу про моего товарища, Билля Бертеншо. Он явится живим подтверждением моих слов.

В девять с половиной команда "Тритона" была еще погружена в дремоту; в девять часов тридцать две минуты три матроса проснулись и подняли головы со своих коек, стараясь разглядеть что-нибудь в темноте, в то время, как четвертому снилось, что с бесконечной лестницы надает поднос. На полу бака что-то возилось, чертыхаясь и почесываясь.

— Вы слышите, Тед? — раздался голос, когда опять настала тишина.

— Кто это? — сказал Тед, не отвечая на вопрос. — Чего вам надо?

— Я покажу вам, кто я такой, — послышался хриплый и сердитый голос. — Я сломал себе спину.

— Зажгите лампу, Билль, — сказал Тед.

Билль чиркнул спичкой и, осторожно прикрывая рукой тонкое, сернистое пламя, смутно разглядел на полу какой-то красноватый предмет. Он слез с койки, зажег лампу, и глазам всех предстал сердитый и сильно пьяный представитель пехотных сил его величества.

— Что вы здесь делаете? — резко спросил Тед. — Это не кордегардия.

— Кто сбил меня с ног? — сказал грозно солдат. Снимай свой сюр… сюртук, как подобает мужчине.

Он поднялся на ноги и, качаясь, сделал несколько шагов.

— Если у тебя башка еще держится на плечах, — сказал он важно Биллю, — я тебе засвечу.

По счастливой игре судьбы он нашел в комнате искомую голову и нанес ей удар, от которого она треснулась о дерево. С минуту матрос стоял, собирая свои рассеянные чувства, затем с проклятием прыгнул вперед и в самой легкой боевой позиции выжидал, когда его противник, который тем временем снова был на полу, поднимется на ноги.

— Он пьян, Билль, — сказал другой голос, — не трогай его. Этот парень сказал, что придет на судно ко мне в гости, я встретил его вчера вечером в трактире. Вы пришли в гости, товарищ, не правда ли?

Солдат посмотрел тупо и, ухватившись за рубашку обиженного Билля, с трудом поднялся на ноги; подойдя к последнему из говоривших, он неожиданно заехал ему в лицо:

— Вот я каков! — заявил он. — Пощупай мою руку.

Билль в негодовании схватил его за обе руки и, навалившись на него, разом упал с ним на пол. Голова нахала с треском ударилась о доски, и вслед за этим наступила тишина.

— Вы не убили его, Билль? — сказал старый матрос, с беспокойством нагибаясь над телом.

— Ну, где там! — был ответ: — дайте нам воды.

Он плеснул в лицо солдата, потом полил ему за шею, но без всякого результата. Тогда он поднялся на ноги и перекинулся с друзьями смущенными взглядами.

— Мне не нравится, как он дышит, — сказал Билль дрожащим голосом.

— Вы всегда были щепетильны, Билль, — сказал кок, который сочувственно опустился на нижнюю ступеньку своего трапа. — Будь я на вашем месте…

Он не посмел продолжать: сверху послышались шаги и голос штурмана; пока старый Томас поспешно тушил лампу, голова штурмана просунулась в люк, и знакомый голос прогремел: «вставать».

— Что мы будем делать с этим? — спросил Тед, когда штурман удалился.

— С "ним", Тед, — поправил нервно Билль. — Он жив, как быть следует.

— Если мы спустим его на берег, и он умрет, — сказал старый Томас, — то кой-кому выйдут неприятности. Лучше оставим его здесь, а коли он помер, то мы знать ничего не знаем.

Матросы побежали на палубу, а Билль, выходя из бака последним, подложил под голову солдата сапог. Десять минут спустя, они уже были в море и, стоя на палубе, где их никто не мог слышать, боязливым шопотом обсуждали положение.

За завтраком, когда море чертовски бесилось вокруг плавучего маяка «Нор», темный брошенный на полу предмет, хрипло дышавший, поднял с сапога отяжелевшую голову и, крепко сжав губы, с удивлением обводил вокруг стеклянными глазами.

— Что хорошего, товарищ? — сказал Билль в восторге. — Как дела?

— Где я? — слабым голосом спросил Прайвэт Гарри Блисс.

— Бриг «Тритон», — сказал Билль; — порт следования Бистермут.

— Ладно, черт меня побери. Что это за чудеса! Откройте окно, здесь немножко душно. Кто привел меня сюда?

— Вы пришли ко мне в гости ночью, — сказал Боб; — и, должно быть, упали; потом вы засветили Биллю в глаз, а мне в скулу.

Мистер Блисс, чувствуя себя еще очень усталым и томным, уставился на Билля и, критически скользнув по его глазу, предъявленному ему дли ревизии, направил свои взоры на скулу Боба.

— Я как черт, когда выпью, — сказал он с видимым удовлетворением. — Ладно, мне нужно на берег; засадят меня под арест за это, как пить дать.

Он вскарабкался но трапу, торопливо пошатываясь, вылез на палубу и подошел к борту. Вид вздымающихся волн вызывал у него головокружение, и он охотнее останавливал взгляд на тонкой полоске берега, уходящей вдаль.

Испуганный штурман, стоивший у руля, окликнул его, но он не дал никакого ответа. Маленькая рыбачья лодка так подскочила в этот момент, что у бедняги сделался приступ морской болезни, и он со стоном закрыл глаза. Шкипер, разбуженный окриком штурмана, поднялся наверх и, подойдя к солдату, положил свою тяжелую руку ему на плечо.

— Что вы делаете на этом судне? — спросил он сурово.

— Плыву, — томно ответил Прайвэт Блисс; — снимите свою лапу с моего мундира, вы его попортите.

Он позорно вцепился в борт, и предоставил шкиперу спрашивать объяснений у команды. Команда ничего знать не знала и уверяла, что он, должно быть, сам забрался на пустую койку; шкипер грубо указал, что здесь нет никаких пустых коек, на что Билль возразил, что он не лежал на своей койке прошлую ночь, а заснул, сидя на ящике, и повредил себе глаз об угол койки по этому случаю. В удостоверение чего он предъявил свой глаз.

— Послушайте, старина, — сказал Прайвэт Блисс, которому вдруг стало лучше. Он повернулся и шлепнул шкипера по спине. — Поверните немного влево и спустите меня на берег, хорошо?

— Вы сойдете на берег в Бисгермуте, — сказал шкипер, оскалив зубы. — Вы дезертир, вот кто вы такой, и я приму меры, чтобы о вас позаботились.

— Вы спустите меня сейчас же! — заорал Прайвэт Блисс, замечательно подражая голосу фельдфебеля на парадах.

— Вылезайте и идите, — презрительно бросил через плечо шкипер, готовый удалиться.

— Стойте, — сказал мистер Блисс, расстегивая свой пояс, — подержите кто-нибудь мой мундир. Я его проучу.

Прежде, чем остолбеневшая команда могла предупредить его, он бросил свой мундир на руки Биллю и последовал за командиром «Тритона». Как легкий боец, он пользовался недурной репутацией на гимнастической площадке и в последовавшем — к сожалению, слишком кратком — состязании обнаружил тонкое искусство и такое знание анатомии, от которого шкипера не оберег даже его портной.

Когда шкипер поднялся на ноги при помощи Теда и увидел своего противника, бившегося в руках матросов, его ярость была ужасна. Здоровые мужчины вздрагивали от его ругательств, но только не мистер Блисс. Именуя шкипера «бакенбардами», он приглашал его отогнать матросов и подойти поближе, тщетно стараясь добраться до него, насколько позволяли две пары загорелых рук, обхвативших солдата поперек туловища.

— Вот, — сказал горько шкипер, оборачиваясь к штурману, — вот что вам и мне приходится платить за удовольствие. Теперь я уж не выпущу вас, голубчик, даже за пятифунтовый билет. Дезертир, вот вы кто!

Он повернулся и сошел вниз, а Прайвэта Блисса, после дерзкого обращения его к штурману, стащили вперед, несмотря на ожесточенное сопротивление с его стороны, и усадили на палубе, чтобы дать ему успокоиться. Возбуждение прошло, он опять утратил свой румянец и, натянув с трудом мундир, направился к борту и вцепился в него.

К обеденному времени его слабость исчезла, и он с наслаждением вдыхал запах, доносившийся из камбуза. Вынырнул кок, неся обед в капитанскую каюту, потом вернулся и снес на бак дымящееся блюдо вареного мяса с морковью. Прайвэт Блисс смотрел с жадностью, у него даже слюньки потекли.

Некоторое время гордость боролась с голодом, потом гордость одержала частичную победу, и он с беззаботным видом спустился на бак.

— Ребята, не может ли кто из вас одолжить мне трубку табаку? — развязано спросил он.

Билль пошарил в кармане и нашел немного табаку, завернутого в бумагу.

— Скверно курить на пустой желудок, — заметил он с набитым ртом.

— Это не моя вина, что он пустой, — возразил Прайвэт Блисс патетически.

— И не моя, — сказал Билль.

— Я слышал, — вмешался кок, который был человек мягкосердечный, — что иногда полезно денька два походить, не евши.

— Кто это говорит? — вспыльчиво спросил Прайвэт Блисс.

— Разные люди, — отвечал кок.

— Можете передать им от меня, что они круглые дураки, — сказал мистер Блисс.

Наступило неловкое молчание: мистер Блисс запалил свою трубочку, но что-то не очень затягивался.

— Понравился ли вам портер, которым я вас угощал прошлой ночью? — спросил он у Боба, подчеркивая свои слова.

Боб поколебался и взглянул на свое блюдо.

— Нет, он был слабоват, — сказал он наконец.

— Ну, ребята, не буду вам мешать жрать, — сказал с горечью Прайвэт Блисс, направляясь к выходу.

— Вы нам не мешаете, — заметил весело Тед. — Я предложил бы вам кусочек, только…

— Только что? — спросил солдат.

— Приказание шкипера, — сказал Тед. — Он говорит, что мы не имеем права. Он говорит, что это значит помогать дезертиру, и мы все получим по шесть месяцев.

— Но вы же помогаете мне, держа меня на судне, — сказал Прайвэт Блисс: — а кроме того, я вовсе не желаю дезертировать.

— Мы не могли помочь вам забраться сюда, — возразил Билль: — так говорит шкипер, но он говорит, что мы помогаем вам, если даем вам продовольствие.

— Ладно, значит, мне подыхать с голоду? — спросил пораженный ужасом мистэр Блисс.

— Послушайте, — сказал Билль отрешенно, — пойдите и поговорите со шкипером. С нами разговаривать не к чему. Пойдите и выясните это с ним.

Прайвэт Блисс поблагодарил его и вышел на палубу. Старый Томас стоял у колеса, и приятный стук ножей и вилок доносился через приоткрытый светлый люк каюты. Игнорируя старика, который махнул ему, отгоняя прочь, он приподнял крышку люка и просунул голову в каюту.

— Подите прочь, — заорал шкипер, застыв с ножом в кулаке при этом зрелище.

— Я желаю знать, где я могу получить мой обед, — заорал ему в ответ раздраженный мистер Блисс.

— Вам обед! — сказал шкипер с удивленным видом; — а я и не знал, что у вас есть обед.

Прайвэт Блисс убрал голову: выпрямившись, он немного стянул пояс и стал медленно прохаживаться взад и вперед по палубе. Потом направился к бочке с водой и долго пил, а через час было получено великодушное извещение от шкипера, что он может получать сухарей, сколько ему угодно.

На этом однообразном меню Прайвэт Блисс прожил весь этот день и следующий, урвав ночью несколько часов тревожного сна на каком-то ящике.

Душевной бодрости его никак не могло увеличить известие о том, что Бистермут — гарнизонный город, и, чувствуя, что, невзирая на все его объяснения, с ним поступят, как с дезертиром, он решился дезертировать по-настоящему при первой возможности.

На третий день никто не обращал на него внимания, о его присутствии на борту почти позабыли, пока Боб, спустившись в бак, не поднял тревоги, спросив несколько взволнованно, что с ним сталось.

— Он на палубе, я полагаю, — сказал кок, набивавший трубку.

— Его там нет, — провозгласил Боб.

— Не бросился же он за борт! — воскликнул Билль, подскочив с места.

Терзаемые этим мучительным подозрением, они вышли на палубу и обыскали везде; Прайвэта Блисса нигде не было видно, и Тед, который стоял у руля, не слыхал никакого всплеска. Он исчез, как по волшебству; после долгих поисков, кок собрался с духом и, спустившись в каюту, сообщил шкиперу о своих опасениях.

— Вздор! — возразил резко капитан, — бьюсь об заклад, что я найду его.

Он вышел на палубу и принялся за поиски, сопровождаемый на почтительном расстоянии командой, по никаких следов мистера Блисса обнаружено не было. Тогда одна мысль, страшная мысль пронеслась в мозгу кока. Щеки его побледнели, и он беспомощно уставился на шкипера.

— Что такое? — заорал шкинер.

Кок, потерявший дар речи, поднял дрожащую руку и указал по направлению к камбузу. Шкипер бросился вперед и, подскочив к двери, поспешно распахнул ее.

Мистер Блисс, очевидно, уже закончил, хотя все еще лениво играл ножом и вилкой, точно не мог расстаться с ними. Наполовину пустая кастрюля с картофелем стояла на полу рядом с ним, а кость с небольшими обглодками мяса лежала между его ног на крышке от кастрюли, которая служила ему блюдом.

— Немного недоварено, кок, — сказал он сурово, встретив испуганный взгляд этой достойной особы.

— Чей обед он съел: для каюты или для команды? — завопил шкипер.

— Для каюты, — отвечал мистер Блисс, прежде чем кок мог вымолвить слово; — он мне показался по-вкуснее. Ну, а теперь нет ли у кого порядочной сигары?

Говоря это, он открыл другую дверь из камбуза и пошел своей дорогой. Они, было, бросились вслед за ним, но он обернулся и, подцепив вертел, взмахнул им над головой.

— Оставьте его, — сказал шкипер отрывисто, — оставьте его. Он ответит за то, что украл мой обед, когда я спущу его на берег. Кок, снеси обед команды в каюту. Потом поговорим.

Он исчез внизу, в то время как Прайвэт Блисс, все еще поглаживая свой вертел, неподвижно слушал длинное поношение из уст Билля, который называл это откровенной и честной оценкой его поведения.

— Это ваш последний обед на много дней, — заключил он злобно: — плохо вам придется, когда вас ссадят на берег.

Мистер Блисс улыбнулся и, пощелкав языком, попросил у него зубочистку.

— Вам она теперь не нужна, — убеждал он. — Теперь вы отправляйтесь вниз и принимайтесь за сухари, их там много. Бесполезно стоять здесь и выбрасывать массу скверных слов, от которых я отучился еще будучи четырех лет от роду.

Он набил трубку табаком, который предусмотрительно заимствовал у кока перед обедом, и, развалившись в небрежной позе на палубе, мирно покуривал с полузакрытыми глазами. Бриг был устойчив и солиден, горячий воздух нагонял дремоту, и с приятным сознанием, что никто не ударит его в этом положении, он уронил голову на грудь и погрузился в легкий сон.

На следующий день для него стало ясно, что судно приближается к Бистермуту. Шкипер довольствовался при встрече с ним злорадными взглядами, а команда утешалась, рисуя ужасы его положения в самых ярких красках. Прайвэт Блисс притворялся равнодушным, но жадно слушал все, что они говорили, с видом генерала, вникающего в планы неприятеля.

Команда была очень разочарована тем, что не удавалось прибыть засветло; прилив еще был недостаточно высок, чтобы можно было войти в гавань. Они стали в море на якоре, и Прайвэт Блисс, несмотря на свое положение, почувствовал себя счастливым, нюхая запахи земли и глядя на мигающие огоньки и дома на берегу. До него доносился даже стук запоздавшего экипажа, проезжавшего вдоль берега. Огни по вершинам холмов на заднем плане отмечали, по словам Билля, положение форта.

К великой радости матросов, он несколько потерял равновесие в эту ночь; лежа в баке, он на колониальном жаргоне сурово порицал своих родителей, школьное ведомство и армию за то, что его не научили плавать. Последнее, что слышал Билль, прежде чем сон смежил ему веки, было мудрое решение мистера Блисса обучить всех своих детей искусству плавания немедленно после рождения.

Билль проснулся около шести часов; слыша жалобный голос, он сперва подумал, что это все еще разговаривает его друг-солдат. Голос становился все более ворчливым, с легкими отступлениями в область нецензурного, и моряк, протирая глаза, повернул голову и увидел старого Томаса, ощупью шарящего по всему баку.

— Что с вами, старик? — спросил он.

— Я не могу найти своих штанов, — проворчал старик.

— А они были у вас прошлой ночью? — спросил Билль, который еще не совсем проснулся.

— Конечно, были, что за дурацкий вопрос! — огрызнулся старик.

— Повежливей, — сказал спокойно Билль, — повежливей! Вы уверены, что теперь их на вас нет?

Старик встретил это благожелательное предположение таким залпом ругательств, что Билль потерял свою сдержанность.

— Может быть, кто-нибудь постлал их на койке, приняв их за лоскутное одеяло, — сказал он холодно, — такая ошибка всегда возможна. А пиджак у вас цел?

— У меня ничего нет, — ответил растерянно старик, — кроме того, в чем я проснулся.

— Это не много, — сказал Билль от чистого сердца. — А где этот красавчик солдат! — спросил он неожиданно.

— Не знаю, где он, и знать не хочу, — отвечал старик. — На палубе, где ему быть?

— Может быть, он надел их, — сказал безжалостный Билль; — парень-то он не ахти какой.

Старик поспешно бросился на палубу. Прошло две или три минуты, и, когда он вернулся, изумление было написано на всем его лице.

— Он исчез, — пробормотал он, — его и след простыл, и спасательный пояс, который висел у камбуза, тоже исчез. Что я буду делать?

— Ну, это была очень старая одежонка, — сказал Билль успокоительно, — а у вас не плохая фигура для нашего возраста, Томас.

— Много инвалидов с деревянной ногой были бы рады поменяться с вами, — уверял Тед, который проснулся от шума. — Вы скоро преодолеете чувство застенчивости, Томас.

Весь бак смеялся одобрительно, пока Томас, который начал уразумевать положение, не присоединился к остальным. Он хохотал так, что слезы потекли по щекам, и его возбуждение начало тревожить друзей.

— Не ломайте дурака, Томас, — сказал озабоченно Боб.

— Ой, не могу, — отвечал старик, судорожно сдерживаясь, — такой штуки я никогда не слыхивал.

— Он спятил, — сказал печально Тед. — Я никогда не слышал, чтобы человек так смеялся из-за того, что у него украли одежду.

— Я не о том смеюсь, — возразил Томас, успокоившись, наконец, с большим усилием. — Я смеюсь одной шутке, о которой вы еще и не знаете.

Смертельный ужас охватил слушателей при этих словах. Бросив взгляд на подножие койки, где он имел обыкновение складывать свою одежду, Билль подскочил и принялся за безнадежные поиски. Другие последовали его примеру, и воздух наполнился жалобами и ругательствами. Даже запасные пары в шкафах исчезли; Билль, предавшись острому отчанию, опустился на койку и выразительным оборотом осудил на гибель всю британскую армию.

— Он надел одну пару, а остальные вышвырнул за борт, должно быть, чтобы мы не могли догнать его, — сказал Томас. — Я думаю, он в конце-концов и плавать умеет, Билль.

Билль, еще занятый британской армией, не обратил на него внимания.

— Мы должны пойти и сказать шкиперу, — заявил Тед.

— Лучше поосторожней, — предостерег кок. — Он и штурман просидели всю ночь за виски, а вы знаете, какой он бывает на следующее утро.

Матросы медленно выползали на палубу. Утро наступило чудесное, но прохладный воздух и ветер, дующий с суши, были для них не очень приятны. На берегу виднелись люди, поднявшиеся спозаранку.

— Идите вы, Томас, вы самый старший, — сказал Билль.

— Я думаю, идти должен Тед, он самый младший.

Тед фыркнул презрительно.

— Неужели? — ответил он.

— Или Боб, — сказал старик, — все равно кто.

— Бросьте жребий, — предложил кок.

Билль, который держал свои деньги в руке, как в единственном надежном месте, оставшемся у него, вынул пенни и повертел им в воздухе.

— Погодите минутку, — сказал серьезно Тед. — В какое время вы должны будить шкипера? — спросил он, обращаясь к коку.

— Бросайте жребий, — поспешно повторил кок.

— В шесть часов, — сказал Боб, смотря на него, — как раз время, стряпушенок. Лучше вам пойти и разбудить его заодно.

— Я не смею идти в таком виде, — сказал трепещущий кок.

— Ладно, ждите, — заметил Билль. — Если шкипер проспит прилив, вы знаете, что вам будет.

— Проводим его вниз, — сказал Тед. — Иди вперед, поваренок, мы заступимся за тебя.

Кок поблагодарил и в сопровождении других пошел вниз разговаривать со шкипером. Часы тикали на камине, и тяжелый храп раздавался с койки штурмана и из капитанской каюты. У дверей последней кок деликатно постучался; потом повернул ручку и заглянул внутрь.

Шкипер поднял свою тяжелую голову и, усевшись на постели со всклокоченными волосами, метнул на него молниеносный взгляд.

— Что вам надо? — заорал он.

— С вашего позволения, сэр… — начал кок. С этими словами он открыл дверь, и глазам предстала вся легко одетая толпа. Глаза шкипера расширились, и челюсть заплясала; из его пересохшей гортани вырывались нечленораздельные звуки; штурман, который тоже проснулся, привстал на своей копке и разносил их во всю за такую неделикатность.

— Вон, — прервал шкипер, к которому вернулся его голос.

— Мы пришли сказать вам, — вмешался Билль, — что…

— Вон, — снова заревел шкипер. — Как вы осмелились явиться в мою каюту да еще в таком виде!

— Все наши платья исчезли, и солдат вместе с ними, — сказал Билль.

— Черт бы вас побрал, как вы его упустили? — вскричал шкипер в ярости. — Скорей наверх, Джордж, бегите на палубу, — кричал он штурману: — мы еще поймаем его. Выкатывайтесь, эй, вы, балетные танцовщицы!

Моряки в безмолвном негодовании повернулись и, подойдя к трапу, остановились в угрюмой нерешительности. Только что кок поставил ногу на ступеньку, как раздался голос шкипера, снова взывающий к штурману.

— Джордж! — сказал он странным голосом.

— Ну? — был ответ.

— Надеюсь, что вы не забылись до такой степени, чтобы играть со мною дурацкие шутки, — сказал шкипер сурово.

— Шутки? — повторил штурман, а заинтригованная команда побежала на палубу и подслушивала, разиня рот, у трапа. — Конечно, нет. Не хотите же вы сказать мне…

— Все мое платье исчезло, ни одной тряпки, — отвечал шкипер с отчаянием, а штурман вскочил с койки. — Я должен буду позаимствовать ваше. Если я поймаю этого проклятого…

— Весьма охотно, — сказал штурман с горечью, — только кто-то его уже позаимствовал. Вот что значит спать чересчур крепко.

Когда полчаса спустя «Тритон» застенчиво причалил к гавани, форма его команды вызвала строгую критику со стороны публики, собравшейся на набережной. В это самое время мистер Прайвэт Блисс, идя по большой дороге миль за десять оттуда, старался избрать себе новую карьеру, так как его настоящая профессия "потерпевшего крушение моряка" была чересчур рискованна даже для его смелого воображения.

— Это для меня единственное утешение в жизни, — промолвил старейший житель местечка, делая глубокий медленный глоток пива, — это, да трубка табаку. Ни то, ни другое не нужно жевать, а это — штука немаловажная, когда нечем жевать.

Он поставил кружку на стол, и хотя в летнем воздухе не ощущалось ни малейшей тяги, прикрыл пламя спички обеими руками и с бесконечной осторожностью поднес его к своей трубке.

— Есть люди, которые расточают всю свою любовь на бессловесных тварей, — заговорил он снова, — я же, однако, никогда не верил этому. Помню, несколько лет назад какой-то приезжий, у которого было больше денег в кармане, чем мозгов в голове, назначил премию за доброе отношение к животным. Я был тогда единственным не участвовавшим в соревновании.

Звали его: мистер Беннетт. Он снял на лето дом у фермера Голла. Человеку было уже много за шестьдесят, и от него можно было ждать некоторой рассудительности. А он, можете себе представить, ставил чуть ли не вокруг всего дома блюдечки с молоком для бродячих кошек. И когда потом Голл водворился снова у себя в доме, все кошки на три мили в окружности приходили к задней двери, требуя молока. В конце концов фермер Голл насыпал в молоко какую-то отраву и потом должен был уплатить пять шиллингов за худющую, кривоглазую кошку, которая будто бы, как заявил Боб Притти, принадлежала его детям. Спервоначала фермер Голл поклялся, что скорее отсидит в тюрьме, чем заплатит, но после того как пятеро местных жителей показали, что видели, как еще накануне дети Боба Притти гоняли эту черную кошку, привязав ей к хвосту пустую жестянку, уступил.

Через неделю после приезда мистер Беннетт уже удивлялся тому, как мы обращаемся с бессловесными. Он собрал всех жителей в здешней школе, произнес небольшую речь по этому поводу, а затем заявил, что назначает в премию золотые часы, принадлежавшие его покойной сестре, тому из нас, кто будет лучше других относиться к животным.

Знай он наше население лучше, он этого не сделал бы. Люди стали останавливать на улицах животных и ласкать их, в особенности если замечали поблизости мистера Беннетта.

В первый раз мистер Беннетт встретился с Притти приблизительно неделю спустя после установления приза. Боб сидел на корточках в траве, и мистер Беннетт, зайдя сзади, увидел, что он наклонился над старой жабой с раздавленной ногой.

— Что такое с нею? — спросил мистер Беннетт.

Боб как будто не слыхал вопроса и продолжал сидеть, скорчившись, на траве и, склонив голову набок, рассматривал жабу.

Затем он вынул из кармана носовой платок, завернул в него жабу с такой осторожностью, точно она была из яичной скорлупы, и пошел.

— В чем дело? — повторил свой вопрос мистер Беннетт, чуть не бегом догоняя Боба.

— Повредила себе ножку, бедняжка, — ответил Боб. — Хочу как можно скорее обмыть ей рану и наложить повязку. Боюсь только, что она — не жилица на этом свете.

Мистер Беннетт разговорился с ним и проводил его до дому. Он удивился, узнав, что Боб ничего не слыхал о назначенной им награде. На это Боб ответил, что он — человек рабочий и ему некогда ходить и слушать разную болтовню.

— Придешь домой, — говорил он, — всегда есть какая-нибудь работа в саду, а перед тем, как лечь спать, надо еще помочь жене уложить детей. Она у меня слабенькая, бедняжка, и, разумеется, тут уже не станешь зря тратить время и деньги на кабаки.

Мистер Беннетт очень привязался к Бобу и часто захаживал к нему. Как-то раз он встретил Боба в сопровождении его собаки — свирепого пса, но почти такого же умного, как и сам Боб. Он стоял возле своего хозяина и недоверчиво, искоса поглядывал на него, а Боб гладил его по голове и называл разными ласкательными именами.

— Удивительно преданный пес! — сказал Боб.

— У него очень добрые глаза, — заметил мистер Беннетт.

— Он для меня, что сын родной. Не так ли "Джозеф"? — обратился Боб к собаке, роясь у себя в кармане. — Вот тебе, дружище…

Он неожиданно выкинул из кармана сухарь, и "Джозеф", думая, что в него запустили камнем, отпрянул в сторону и, поджав хвост, жалобно завыл. Другой на месте Боба смутился бы, но Боб даже бровью не повел.

— Ну, не разумное ли это существо? — обратился Боб к мистеру Беннетту.

— А что?

— В последнее время он страдает несварением и добровольно морит себя голодом. Видели, как он испугался сухаря? Как жаль, что люди не относятся с таким же отвращением к пиву. Мне хотелось бы, чтобы Билль Чэмберс и Генри Уокер были здесь сейчас.

Мистер Беннетт согласился с этим и добавил, как было бы хорошо, если бы все обладали такими убеждениями, как Боб Притти.

— Это не совсем так, — возразил Боб. — Могу вас уверить, что если бы сам Джонс, Питер Гэббинс и Чарли Стэбс были воспитаны, как я, они были бы гораздо лучше меня…

Милосердие к животным наделало у нас немало хлопот. Не было человека, который вежливо обращался бы с другим. Женщины вели себя, пожалуй, еще хуже. Кошки, собаки и другие животные до того обнаглели, что стали полными хозяевами местечка, и в один день семь человек по очереди остановили мистера Беннетта, спеша сообщить ему, что Джо Персон отравил крысу и пять крысенят.

Прошло несколько дней прежде чем пронюхали, что Боб Притти тоже имеет виды на часы. Этому положительно никто не хотел верить. Боба Притти считали человеком слишком рассудительным, чтобы тратить на это время, но после некоторых его поступков все заволновались и чуть не всей деревней пошли к мистеру Беннетту рассказать ему всю правду о Бобе. Сперва мистер Беннетт не хотел даже верить, но после того, как ему рассказали о всех мошеннических проделках Боба, он начал сомневаться, а поговорив с пастором, заявил, что не желает больше видеть Боба Притти.

По этому поводу вечером в трактире было много разговоров, при чем самым спокойным из всех оставался Боб Притти. Он невозмутимо потягивал свое пиво и, посмеиваясь, давал советы, как вернее всего добиться приза.

— Мне это, разумеется, недоступно; я ведь простой рабочий, знаю свое место.

— Я даже не понимаю, как ты мог вообразить, что можешь получить приз? — сказал Генри Уокер.

— Как здоровье жабы, Боб? — спросил Билль Чэмберс, и все присутствующие покатились с хохоту.

— Смейтесь, смейтесь, — ответил Боб, — мне очень жаль, что не каждый из вас может получить золотые часы, хоть все вы немало стараетесь.

— Все-таки у любого из нас больше шансов, чем у тебя, — проговорил маленький Дикки Вид.

— Это только так тебе кажется, Дикки, — ответил Боб. — А я могу сказать наверное, что часы получу я и никто другой.

— Как же ты их получишь? — спросил Джонс и расхохотался.

— Не беспокойся, получу, и самым честным образом, за мое человечное отношение к животным.

— Хочешь держать пари? — предложил ему Дикки Вид.

— Нет, — ответил Боб, — не хочу наверняка выигрывать; я зарабатываю деньги в поте лица.

— Но ты же не выиграешь! — воскликнул Дикки. — Хочешь, поспорим?

Боб только отрицательно покачал головою и заговорил с Чэмберсом о чем-то постороннем.

— Готов поставить два шиллинга против одного, даже три против одного! — не унимался Дикки Вид.

Боб некоторое время сидел молча, затем ответил:

— Хорошо, я согласен, если хозяин Смит не откажется принять деньги.

Он медленно и как бы нехотя передал шиллинг, а Дикки Вид вручил свои деньги. Затем Джонс стал приставать к нему с пари на полшиллинга.

Боб Притти потребовал новую пинту пива, чтобы обдумать это предложение, но когда пари стал предлагать также и Биль Чэмберс, он согласился. Словом, вышло так, что всего им было заключено тринадцать пари. Была суббота, у всех были деньги, а у Боба они водились всегда.

Смит принял деньги от споривших и записал имена.

В течение следующих трех — четырех недель Боб ничего не предпринимал, и все начали уже считать, что он понял свою ошибку. Каждый из жителей стремился заработать часы, а Боб только посмеивался над их стараниями. Затем за несколько дней до того, как должен был уехать мистер Беннетт, Боб в сопровождении своей собаки вышел на прогулку и как бы случайно встретил мистера Беннетта в поле.

— Добрый день! — обратился Боб к старику. — Какая чудесная погода выдалась сегодня! Я вывел "Джозефа" на прогулку, так как он за последнее время совсем, бедняга, не выходил.

Мистер Беннетт взглянул на него и прошел, не ответив ни слова.

— Я хотел попросить у вас совета относительно "Джозефа", — продолжал Боб, идя вслед за стариком. — Это очень деликатная собака, и иногда мне кажется, я слишком мало даю ей свободы.

— Подите прочь! — проворчал мистер Беннетт. — Я все знаю о вас.

— Все обо мне? — удивился Боб. — Что-ж? Вы ничего дурного не могли слышать.

— Мне известен ваш истинный характер, — повторил строго старец. — Мне стыдно, что я дал себя ввести в обман. Надеюсь, вы постараетесь исправиться. Счастливо оставаться!..

— До свиданья-с, сэр, — проговорил Боб. — Боюсь, что вам наговорили обо мне много лишнего. Пойдем, "Джозеф", пойдем, дружище!

Он печально покачал головой, издав какой-то свистящий звук, и в мгновенье ока его пес вцепился в икру старика и замер в этой позе, точно ожидая дальнейших приказаний,

— Караул! — заорал старик.

Боб впоследствии рассказывал, что он на минуту растерялся и остановился с разинутым ртом.

— Оттащите вашего пса! — продолжал орать мистер Беннетт, стараясь сам оторвать его от ноги.

— Ах, "Джозеф", "Джозеф"! Ну, как тебе не стыдно! — начал Боб, качая головой. — Неужели ты не узнал мистера Беннетта, который так любит животных?…

— Если вы не отгоните вашего пса, я пожалуюсь полиции. Караул!..

— Я стараюсь отозвать его. Разве вы не слышите? Ваши крики только еще больше раздражают собаку. Пойдем, "Джозеф", пойдем! Ты же хорошая собачка…

— Так он вас не послушает!.. — стонал Беннетт.

— Я не хочу оскорблять его, — возразил Боб. — У него ведь тоже есть самолюбие. Кроме того, может быть, он и не виноват, может быть, он взбесился.

— Караул!.. — заревел снова Беннетт диким голосом.

— Будьте же благоразумны, сэр, — уговаривал его Боб. — Вы только пугаете его, а это хуже всего.

— Оторвите его от моей ноги; дайте ему пинка…

— Что-о? — с удивлением спросил Боб. — Пинка бедному бессловесному животному? Нет, вы мне сами никогда не простите этого и я лишусь золотых часов.

— Нет, нет! От этого ваши шансы нисколько не уменьшатся. Ударьте его… Поскорее!

— Это мне слишком тяжело. Бедное животное никогда не простит мне этого. Но если вы сейчас же пойдете домой и дадите мне часы за любовь к животным, я, пожалуй, согласен.

— Хорошо, я отдам вам часы, — простонал мистер Беннетт.

— За любовь к животным?

— Да! Да!..

Боб Притти поднял ногу и так поддал "Джозефа", что тот отлетел в сторону. Затем вместе со стариком Боб отправился к нему домой и получил золотые часы. Впоследствии он рассказывал нам, что мистер Беннетт, передавая часы, произнес небольшую речь, содержания которой он не помнил и которую не повторил бы, если бы даже помнил.

В тот же вечер Боб пришел в трактир забрать выигранные деньги, и Билль Чэмберс произнес другую речь, но так как хозяин Смит выставил его за дверь за некоторые нецензурные выражения, то Бобу Притти не пришлось отвечать на нее.

Дружба — это обман, заблуждение, — решительно заявил ночной сторож, сжав губы и покачивая головой; — это западня, в которую люди так или иначе попадаются. У меня на моем веку было друзей, пожалуй, побольше, чем у других — чуть приглянусь я кому-нибудь, сейчас уж и дружба; а потом все так же быстро совершенно случайно прекращалось.

Помню одного человека, он считал меня непогрешимым: все, что ни сделаю, бывало, все хорошо; а теперь, встреться я с ним где-нибудь на улице, он такую рожу скорчит, точно у него волос в горле застрял, и все от того, что однажды, когда он надумал, было, жениться, я высказал ему правду. Беспокоясь за свой успех, он попросил меня как-то выразить свое мнение насчет его наружности, предположив, что на моем месте была бы девушка.

Вопрос был щекотливый, и я решил обойти его, сказав, что он славный малый, товарищ, каких мало, добр и на деньги не скуп. Но такой ответ его не удовлетворил; он попросил меня посмотреть на него хорошенько и сказать откровенно, что я думаю об его наружности. Увильнуть было трудно, но все же я постарался уверить его, что вкусы различны, что наружность — это еще не все, что не по-хорошему — мил, а по-милу — хорош. Но и это не помогло; тогда я решил поступить по-товарищески и объявил, что, будь я девушка, и он вздумал бы ухаживать за мной, я живо обратился бы к помощи полиции.

Потом, помню я еще двух молодых людей, что служили вместе со мной на корабле в былые времена. Друзья они были неразлучные, так что их даже сиамскими близнецами прозвали. Плавали они всегда вместе, вместе же и квартировали где-нибудь, когда приходилось жить на суше; вообще ни Тед Данвер, ни Чарли Брис не могли обходиться друг без друга. Казну, табак, да и все вообще делили они по-братски и, случись у них только одна пара сапог, — и ту поделили бы они, прыгая каждый в одном сапоге.

Так жили они вместе несколько лет, окончив плавание и поселившись на суше. Люди, знавшие их, имели полное право думать, что только смерть разлучит их; однако случилось иначе.

Конечно, в дело замешалась женщина, собственно девушка, с которой Теду привелось как-то ехать вместе на империале омнибуса. Проходя мимо Теда и боясь упасть, она ухватилась за его плечо, такая веселая, живая, и раньше, чем Тед успел опомниться, они уже болтали друг с другом, как будто давно были знакомы.

Чарли, по-видимому, это не очень пришлось по вкусу, но сначала он не возражал и даже, когда девица поднялась, чтобы сойти, он, ткнув кучера в спину, велел остановить омнибус, и все вместе направились к выходу. Тед соскочил первый, чтобы поддержать барышню на случай, если бы омнибус тронулся раньше, а Чарли с тем же намерением поддерживал ее сзади, ухватившись за ее кружевной воротник. Недовольная такой предупредительностью с его стороны, она резко обернулась и задев зонтиком, сбила шапку с кондуктора — вообще произошла такая кутерьма и неприятные разговоры, что когда она очутилась на мостовой, то объявила Чарли, что больше никогда не хотела бы встречать его глупую, толстую физиономию.

Тед попробовал было заступиться за товарища.

— Вот уж и не толстая, только по виду такая!

— И вовсе не глупая, заметьте, — добавил живо Чарли.

— Ах, мои чудные кружева! Ведь это настоящие, — вздохнула девушка, разглаживая злополучный воротник, — ведь я только вчера заплатила за них один и два… три.

— Сколько? — удивился Чарли, который, как холостяк, был совершенно не в курсе дела.

— Один шиллинг, два пенни и три фартинга, — объяснила девушка. — Поняли теперь?

— Понял.

— А он правда умнее, чем я думала, — обратилась она к Теду. — Ваша правда, что у него только вид такой.

Потом они отправились вдоль по дороге, Тед с одной стороны девушки, а Чарли — с другой. Дойдя до угла улицы, где она жила, все трое остановились, и Тед так долго разговаривал с ней, что Чарли в конце концов это надоело, и он начал дергать Теда за пальто, чтобы идти домой.

— Идем, идем, — сказал, наконец, Тед. — А что, завтра вы не будете в этих краях? — обратился он к девушке.

— Может и буду, если только вы не собираетесь сами сюда, — тряхнув головкой, заметила она.

— Не бойтесь, — вмешался совсем некстати Чарли, — завтра мы собираемся на концерт.

— Ну идите на ваш прекрасный концерт, мне-то вас не надо, — заявила девушка Теду.

С этими словами она повернулась и чуть ли не бегом пустилась по улице, а за ней следом Тед, прося и умоляя ее не сердиться. Когда после этого они расстались, он уже знал, что ее зовут Эмма Уайт, и получил от нее согласие на свидание завтрашним вечером в семь часов.

Конечно, на следующий вечер вместе с Тедом пришел и Чарли и, увидав его, Эмма сразу же объявила, что идет обратно домой. Действительно, она прошла часть дороги, но убедившись, что Тед не думает отсылать своего товарища, вернулась и с чисто женским кокетством объявила Чарли Брису, что раздумала возвращаться только ради него. Однако, за всю дорогу она ни словом не обмолвилась с ним, а когда они пришли на концерт, уселась так, чтобы совершенно не видеть его, отвернув голову и чуть-ли не упираясь локтями ему в грудь. Желая при этом смотреть на сцену, ей пришлось сидеть страшно неловко, и после концерта у нее так разболелась от этого шея, что она едва разговаривала с Тедом, а когда Чарли, желая ей помочь, посоветовал натереть больное место горячим бараньим салом, она чуть с ума не сошла от злости.

— Кто просил вас идти с нами? — напустилась она на него, как только обрела дар слова. — И как вы смеете лезть, когда вас совсем не спрашивают!

— А Тед? Он не пошел бы без меня, — попробовал защищаться Чарли.

— Мы с ним никогда не расставались, — вставил и Тед, — да и вы полюбите Чарли, когда привыкнете к нему; его все любят.

— Никогда! Я как посмотрю на него, так у меня мороз по коже пробегает, — содрогнувшись, объявила девушка. — И если он только будет ходить, то я отказываюсь, так и знайте! Выбирайте одно: либо он, либо я?

На этот вопрос никто из них не дал ей прямого ответа, а на следующий вечер, по обыкновению, явились оба и, когда Эмма Уайт увидала их обоих, она чуть не заплакала с досады.

— Интересно знать, что бы вы сказали, если бы я тоже привела кого-нибудь из моих подруг — спросила она Теда.

— Для меня это не составило бы разницы, я готов приветствовать ваших друзей.

Эмма с удивлением посмотрела на него, а потом решив про себя что-то, обмахнула глаза носовым платком и повеселела.

— Не воображаете ли вы, что только у вас такие друзья? — обратилась она к Теду, заглядывая на него и обтирая губы платком. — У меня есть чудная подруга, и если только Чарли Брис не согласится остаться завтрашним вечером дома, то я приведу ее с собой.

— В добрый час! — отозвался Тед.

— А я не останусь дома даже за пятьдесят ваших лучших подруг, — объявил Чарли.

— Как хотите, только, если вы явитесь, то и Софи Джиннингс придет так же.

Она сдержала слово и на следующий вечер, когда они явились, то нашли вместе с Эммой ее спутницу. Сначала Чарли принял было пришедшую за мать подруги, но потом узнал, что это была вдовушка. У нее было двое мужей, но оба отошли в лучший мир с улыбкой на устах. Как только она увидала Чарли, она как будто сразу заинтересовалась им и, если бы не его бдительность, то раза два или три они чуть было не потеряли из виду Теда с Эммой.

На следующий вечер они все же потеряли их, и Чарли Брис наедине с м-с Джиннингс часа три ходили вдвоем вдоль по "Коммерческой дороге", болтая про погоду. Чарли все настаивал на том, что сыро и холодно и предлагал ей идти по домам, пока она еще не простудилась.

Когда оба товарища вернулись домой, он попрекнул Теда, и тот обещал, что этого больше не случится, сознавшись, что они с Эммой слишком увлеклись разговором о свадьбе, и потому он упустил его из виду.

— Насчет свадьбы? Вашей свадьбы? А я то как же? — расстроился бедный Чарли.

— А ты переедешь тогда к нам и устроишься вместе с нами, — успокоил его Тед.

Они ударили по рукам, но Тед посоветовал Чарли держать все в тайне, пока Эмма немного не привыкнет к нему. Спустя три дня Тед рискнул сообщить эту новость невесте, но, услышав ее, она начала буквально рвать и метать в продолжении целых десяти минут без передышки и готова была бы продолжать дальше, если бы м-с Джиннинс не остановила ее.

— Оставь его, — сказала она, — он вовсе не так плох.

— Я его не трогаю, — злилась Эмма.

— Оставь его, — повторила вдовушка, подхватив Чарли под руку, — ведь я не трогаю твоего жениха.

Точно выстрел подействовали эти слова на Чарли, он вздрогнул, открыл рот, но голос ему изменил, да и подходящие слова не шли на ум. Он точно рыба без воды хлопал губами и ничего не говорил. Так шли они дальше, пока м-с Джиннингс снова не заговорила.

— Не обращайте на нее внимания, Чарли.

— Да я… да мне все равно, что она говорит, — путал бедный Чарли, — но вы, вы делаете большую…

— Ах, Эмма так вспыльчива! — не дала ему кончить м-с Джиннингс. — У нее такой же характер, как и у меня: страшно горячий, но великодушный.

Чарли замер.

— Если со мной хороши, то и я плачу тем же, — продолжала м-с Джиннингс, — ведь верно, не правда-ли?

Чарли скромно поддакнул и продолжал идти дальше таща ее под руку и раздумывая про себя, не грешно ли было бы толкнуть ее под проезжающий омнибус, и если не грешно, то в состоянии ли он сделать это.

— А относительно того, что Эмма отказывается иметь вас своим нахлебником, то пусть подождет сначала, когда ее спросят об этом, — объявила м-с Джиннингс. — Если случится мне высказать мнение, то ей придется долго ждать.

Чарли молчал. Он твердо решил, что чем меньше слов, тем меньше зла. Даже Эмма обратила, наконец внимание на его молчание и спросила, не потерял ли он язык, заметив, как странно иногда любовь действует на некоторых людей.

Однако, на обратном пути с Тедом, Чарли разговорился во всю и даже чуть было не вышел из себя, когда Тед спросил его, почему он сразу не дал понять м-с Джиннингс, что она делает ошибку.

— Она прекрасно понимает в чем дело, просто пробует почву, — скрежеща зубами объяснил Чарли, — ведь вдовы так-то и замуж выходят! Нет, Тед, ты должен решить: либо гулять со мной, либо с Эммой — больше я не могу встречаться с этой м-с Джиннингс. Вот уж не думал я никогда, что кто-нибудь разъединит нас так!

Тед объявил, что все это глупости, но Чарли остался при своем мнении и, на следующий день Теду пришлось идти гулять одному. Домой он вернулся не в духе и все время ворчал, что м-с Джиннингс не оставляла их ни на минуту, а когда он заметил об этом Эмме, та объявила ему, что око за око, ей тоже приходилось переносить присутствие Чарли. В течение четырех вечеров ему пришлось гулять одному без товарища, имея с одной стороны невесту, с другой прекрасную вдовушку.

Наконец, он не выдержал и взмолился.

— Ну что за охота тебе сидеть дома одному, Чарли? Ведь скучно, да и мне тебя недостает, пойдем! Силком ведь она все равно не выйдет за тебя.

С этим Чарли согласился, а гулять с м-с Джиннингс отказался наотрез, и как ни уговаривал его Тед, ничто не помогло. По вечерам он продолжал сидеть дома, читая газету, иди отправлялся немного пройтись один, пока наконец, однажды вечером Тед не вернулся домой сияющий и не объявил ему, что оба они разыграли дурака.

— Ведь м-с Джиннингс замуж выходит, — сказал он, радостно хлопнув Чарли по спине.

— Неужели? — изумился тот, — не может быть?

— Ну да! Сегодня она с Эммой поспорила, и все открылось, — хохотал Тед. — Она же некоторое время, гуляла с ним; сейчас его нет, а как только он вернется и свадьбу сыграют.

— Однако, чего-же она? — начал было Чарли, но Тед не дал ему кончить.

— Ей хотелось удружить Эмме и заставить тебя посидеть дома. Я уже некоторое время подозревал что-то, подцепив из их разговора один или два факта.

— Славно! Ну и посмеюсь же я завтра, — радовался Чарли, — посмотрим, как-то она отделается от меня теперь!

Тед встревожился:

— Ну, это неловко будет, — заговорил он тихо; — видишь ли, они в конце концов помирились и взяли с меня слово, что я нигде ничего не скажу. А если ты придешь, то они сразу узнают, что я тебе все сообщил.

Чарли задумался.

— Ну, а если я попробую ухаживать за м-с Джиннингс? — сказал он, наконец, подмигнув Теду. — Что тогда? Как ей это понравится? Пусть другой раз не обманывает. А жених ее каков? Высокий ростом?

— Не думаю, Эмма называла его карапузиком.

— Нет, непременно же пойду завтра, — объявил Чарли, — и ты сам будешь виноват, если они узнают, что ты мне сказал.

В таких разговорах оба они уснули, а на следующий вечер Чарли купил себе новый галстук, принарядился и, дав Теду уйти, через какие-нибудь пол-часа вышел сам и как бы случайно отправился им навстречу. М-с Джиннингс не успела еще его разглядеть, как почувствовала, что кто-то обнял ее за талию.

— Добрый вечер, Софи! — весело произнес Чарли.

— Как вы смеете? — взвизгнула вдовушка и оттолкнула его.

— Как? Разве вы не рады меня видеть? — спросил Чарли, скорчив изумленную физиономию.

— А я не мог больше жить без вас. Целую неделю промучился я адской зубной болью, и теперь, как только стало лучше…

— Не забывайтесь, — остановила его м-с Джиниингс.

— А мы и не знали, что у вас болят зубы. Тед ничего не говорил нам об этом, — заметила Эмма.

— Я нарочно просил его не упоминать про это, чтобы не беспокоить Софи.

М-с Джиннингс фыркнула.

— Разве вы не рады меня видеть снова? — спросил ее Чарли.

— Я не хочу вас видеть. Чего вы только не вообразите? — отрезала та.

— Ну и быстро же вы меняете свои мнения! — воскликнул Чарли. — У вас, по-видимому, семь пятниц на неделе. А я-то считал минуты до нашего свидания.

М-с Джиннингс заметила Чарли, чтобы он не корчил из себя дурачка, и как бы в недоумении переглянулась с Эммой. Идя вместе с ним, она продолжала держаться от своего соседа подальше, но он все время приставал и лез к ней так, что встречные сворачивали, чтобы дать им дорогу, а столкнувшись, конечно, замечали, чтобы взяв вправо, они не лезли бы влево.

— Чего вы так скверно ведете себя? — заметила ему, наконец, Эмма.

— И не думаем, — отвечал Чарли. — Вы лучше следите за своим кавалером, а мы позаботимся о себе сами.

— Говорите только за себя, — срезала его вдовушка.

Чарли захохотал. Чем больше злилась м-с Джиннингс на его выходки, тем больше он расходился. Когда он в конце концов, обняв ее за талию, закружился с ней под звуки шарманки, тогда и Тед решил, что он уже хватил через край, и попробовал было вмешаться, но ничто не помогло, пока, наконец, разозлившаяся м-с Джиннингс не объявила, что это уже слишком, и она уходит домой.

— Ну, не обращай на него внимания, — успокаивала ее Эмма.

— Не могу больше, — чуть не плача от злости, жаловалась м-с Джиннингс.

— Ну, если ты идешь домой, то и я не останусь в его компании, — заявила Эмма. — Он положительно все это выделывает нарочно.

— Перестань, — остановил его Тед.

— Хорошо, дружище! Только ты лучше следи за своей дамой, а я за своей.

— Что-о? — ужаснулась м-с Джиннингс.

Чарли повторил.

— Однако, — вмешалась Эмма. — Вы должны, наконец, узнать, что у Софи есть ухаживатель.

— Конечно есть, и ему, как и мне, исполнится двадцать семь лет второго января.

— Но она выходит замуж.

— Да, за меня, разве вы этого не знали? — как бы удивился Чарли.

Он был так доволен своим собственным остроумием, что Эмма чуть было не проговорилась, но потом передумала и отвернулась.

— Он нарочно ведет себя так, чтобы отделаться от тебя, — обратилась она к подруге, — и, если ты будешь придавать этому значение, то ты глупее, чем я думала. Пусть его продолжает, а когда мы увидим своего жениха, скажи ему. Ведь, говоря правду, и ты виновата немножко, потому что ты начала.

— Мне хотелось только пошутить — объяснила м-с Джиннингс.

— Ну и он шутит, — заступилась было Эмма.

— И не думаю, — вытаращил глаза Чарли, — я говорю совершенно серьезно, да и она сказала так только по застенчивости; у ней это скоро пройдет.

Он снова подцепил м-с Джиннингс под руку и начал нашептывать ей о том, как грустно и одиноко протекала его жизнь, пока она, как заблудившийся ангел, не встретилась на его пути. Он продолжал свои сладкие речи, пока она, наконец, решительно не заявила Эмме, что сейчас же уходит домой или начнет кричать. Тогда Тед снова вмешался, и Чарли, выслушав его, решил немного сдержать свои порывы.

— Ну, вряд ли она захочет таких излияний: я уверен, что завтра она уже не явится, — весело объявил Чарли товарищу, когда они вернулись домой.

— Нет, — покачал головой Тед, — она придет ради Эммы, конечно. Но тебе нечего так пересаливать, Чарли. Ведь, если ее жених узнает про эту историю, тебе несдобровать.

— Ничего, я не боюсь его, — храбро отозвался Чарли, — если он только действительно таков, как ты говорил.

— Эмма его знает и не очень-то высокого мнения о нем, — сказал Тед. — Она говорила, что он пониже меня, одним словом, птица невелика.

Чарли усмехнулся про себя, а перед сном начал придумывать новые, нежные эпитеты для своей вдовушки. Каждый вечер в течение недели он называл ее новым именем и каждый вечер преподносил ей букетик цветов. Если при этом она их выбрасывала на мостовую, он снова подымал их и делал вид, что она обронила их нечаянно. Наконец, все эти гуляния, концерты, катания в омнибусе и т. п. развлечения надоели ему, тем более, что чтобы он не предпринимал, ничто не могло заставить ее остаться дома.

А Тед чувствовал себя в это время на седьмом небе и, когда однажды вечером Эмма пригласила его к себе, он не знал от счастья, что сказать.

— Приходите, отец будет рад вас видеть, — сказала она.

— Горжусь, что смогу пожать ему руку, — пробормотал Тед, буквально покраснев от радости.

— И ты Софи, приходи, — обернулась Эмма к м-с Джиннингс.

Чарли почувствовал себя очень неловко, как будто Эмма ждала, чтобы он ушел. Он кашлянул и произнес, наконец:

— До свиданья! Вы уж поберегите мою маленькую прелесть.

— Если хотите, пойдемте с нами, отец вас приглашал, только пожалуйста уж не позволяйте себе своих глупостей там.

Чарли поблагодарил, и вся компания направилась в гости; конечно, Чарли со своей вдовушкой в арьергарде. Пройдя немного, Эмма обернулась.

— А жених Софи тоже придет, — сказала она.

— Да? — удивился Чарли. Он замолчал, что-то обдумывая, потом засмеялся и сказал. — А я, пожалуй, в конце концов лучше не пойду.

— Испугались? — съязвила Эмма.

— И не думал.

— Однако, что-то похоже на то, — продолжала издеваться Эмма.

— Он только с дамами храбр, — подхватила и м-с Джиннингс.

— Я думал только о вас, — защищался Чарли.

— Не беспокойтесь, благодарю вас! — срезала его вдовушка. — Я могу сама постоять за себя.

Чарли огляделся, но помощи было ждать неоткуда. Он отстранился, как можно дальше от своей дамы, а когда они дошли до дома, где жила Эмма, то он постарался войти последним.

Их встретили родители невесты, двое или трое ее сестер и братьев, но Чарли прежде всего заметил огромнейшего мужчину, стоявшего около камина и смотревшего на него.

— Входите и будьте как дома, — любезно приглашал м-р Уайт. — Очень рад вас видеть, Эмма мне все рассказала про вас.

У Чарли душа ушла в пятки, но к счастью все были так заняты, усаживаясь за стол, что никто не заметил его внезапной бледности. Он поместился между м-ром Уайтом и м-с Джиннингс и, воспользовавшись, когда все были заняты разговором, обратился к своему соседу и шепотом спросил его, кто такой этот верзила?

— Это брат м-с Джиннингс, — отвечал тот, — он служит ломовым извозчиком у пивовара.

— Ох! — вздохнул Чарли немного полегче и принялся есть.

— А ведь славная парочка выйдет из вашего друга и моей дочери, — обратился к нему м-р Уайт, указывая на Теда и Эмму, сидевших рядом и державшихся за руки.

— Да, лучшего мужа она бы не смогла найти, — зашептал снова Чарли. — А где же жених м-с Джиннингс? Говорили, что он тоже будет.

— Как? — уставился на него м-р Уайт и даже положил на место нож и вилку.

— Я спрашиваю про ее жениха?

— На кого же вы это намекаете? — подмигнул ему м-р Уайт.

— Но ведь у нее есть жених, неправда ли? — не унимался Чарли.

— Будет вам! — снова подмигнул ему м-р Уайт, — спрашивайте об этом кого-нибудь другого, а не меня.

— О чем речь? — вмешалась Эмма, издали следившая за ними.

— Он все старается меня поддеть, — засмеялся ее отец, весь сияя от удовольствия. — Он все старается меня поддеть и спрашивает, где жених м-с Джиннингс. Может быть, ты немного поторопилась сообщить нам, Эмма?

— Ничего! — успокоила его Эмма, — бедняга страшно ревнив, а мы с Софи все время нарочно морочили его насчет жениха, чтобы только подразнить его. При этом мы расписывали ему его самого, а он воображал, что это кто-нибудь другой.

Она поймала взгляд Чарли, который, смекнув в чем дело, покраснел, как рак. Кто-то из присутствующих захохотал, а вдовушка, взяв его руку, пожала ее. Изумленный, смущенный он сидел, раздумывая, что бы предпринять, как вдруг в парадную дверь раздался стук.

— Я пойду открою, — сорвался он и раньше, чем кто-нибудь мог его остановить, он выскочил из-за стола. Секунды через две Тед Данвер последовал за ним, чтобы посмотреть, что случилось, и тут в последний раз увидал своего товарища Чарли Бриса, удиравшего без оглядки.

Расположившись очень удобно в теплой зале трактира "Подсолнечник", незнакомец пил и закусывал, не замечая, по-видимому, присутствия сморщенного старика, который, прижавшись к углу лавки, ближайшему к огню, беспокойно вертел на столе пустую кружку и посасывал время от времени объемистую трубку, давно уже остывшую. Незнакомец окончил свой завтрак, вздохнул от удовольствия, подошел к лавке, поставил свою кружку на потемневший от времени стол и начал набивать трубку.

Старик взял со стола лучинку и, подержав ее дрожащими пальцами у огня, дал незнакомцу закурить. Тот поблагодарил его и, откинувшись назад в своем углу лавки, начал следить сквозь полузакрытые веки за кольцами дыма, выходившими из трубки, сонно поддакивая замечаниям старика насчет погоды.

— Плохое время для разъездов, — сказал этот последний: — хотя, пожалуй, это и не беда, если вы имеете средства есть и пить вволю, в свое удовольствие. Я уж думаю, не фокусник-ли вы из Лондона, сэр?

Путешественник покачал отрицательно головой.

— А я надеялся, что вы фокусник, — сказал старик.

Собеседник его не обнаружил никакого любопытства.

— Будь вы фокусник, — продолжал старик со вздохом: — я попросил бы вас сделать какой-нибудь полезный фокус. Собственно говоря, фокусники обыкновенно показывают такие штуки, которые никому ни на что ни годны, а мне хотелось бы посмотреть вот что: сумел-ли бы фокусник наполнить эту пустую кружку пивом и эту пустую трубку табаком? Вот что я осмелился бы попросить вас сделать, если бы вы были фокусник.

Путешественник вздохнул и, вынув изо рта свою коротенькую терновую трубку за головку, трижды постучал ею по столу. Через очень короткий промежуток времени на столе перед стариком появились кружка пива и бумажный мешочек с табаком.

— Что заставило меня подумать о вас, что вы фокусник, — сказал он, отхлебнув с наслаждением из кружки и радостно набивая трубку: — это, что вы удивительно похожи на одного, который приезжал к нам в Клейбюри некоторое время тому назад и давал представление в этой самой зале, где мы теперь сидим. Судя по наружности, вы могли бы быть его родным братом.

Путешественник сказал, что у него никогда не было брата.

— Сначала мы не знали, что он фокусник, — продолжал старик. — Он приехал на ярмарку в Викхам, и так как она должна была быть только через день или два, то он ходил по окрестным деревням и давал представления. Он вошел сюда в залу, заказал кружку пива и выпил его стоя, и все рассуждал о погоде. Потом он попросил Биля Чемберса извинить его за бесцеремонность и, засунув руку к нему в кружку, вытащил оттуда живую лягушку. Биль очень щепетильный человек насчет своего питья, и я думал, что с ним сделается удар. Он набросился на Смита, хозяина, так, что даже слушать было страшно, и, наконец, ради мира и тишины, Смит отпустил ему взамен другую порцию.

— Верно, она попала туда, сонная, в кружку, — сказал он.

Биль отвечал, что, по его мнению, кто-то другой спал, вместо того, чтобы делать свое дело, и только что хотел начать пить, как фокусник опять попросил у него извинения. Биль поспешно опустил кружку и фокусник опять сунул в нее руку и вытащил мертвого мышонка. Трудно было бы решить, кто был более расстроен, Биль Чемберс или Смит, хозяин; и Биль, который пришел в ужасное состояние, начал спрашивать, почему это всякая гадость залезает именно в его кружку?

— Может быть, вы особенный охотник до немых тварей, сэр, — сказал фокусник. — Позвольте, разве вы не замечаете, как что-то шевелится в кармане вашего пиджака?

Он опустил руку в карман Биля и вынул маленькую зеленую змейку; потом из кармана его панталон вытащил еще лягушку, между тем как у бедного Биля глаза чуть не вылезали на лоб.

— Стойте смирно, — сказал фокусник. — Их там еще много.

Биль Чемберс издал вопль, от которого мы все даже вздрогнули, потом оттолкнул от себя фокусника и начал раздеваться как только мог скорее, хотя руки у него страшно дрожали. Я думаю, что он снял бы с себя и рубашку, если бы в ней были карманы, а потом он сжал ноги вместе и начал прыгать на месте, топча свое платье толстыми кованными сапогами.

— Оказывается, он не любитель немых тварей, — сказал фокусник.

Затем он положил руку на сердце и раскланялся с нами.

— Господа, — сказал он: — показав вам этот образчик своего искусства, я прошу вас обратить внимание на то, что, с любезного позволения хозяина, я дам свое знаменитое фокусническое представление в этом самом зале сегодня, в семь часов вечера. За вход — по три пенса!

Сначала они его не поняли, но потом, разобрав, в чем дело, объяснили Билю, который все еще продолжал подпрыгивать на своем платье, отвели его в уголок и уговорили опять одеться. Он все хотел подраться с фокусником, но так устал что едва мог стоять на ногах; а Смит, который сначала объявил, что и слышать не хочет ни о чем подобном, мало по малу уступил и сказал, что согласен рискнуть.

Зала была битком набита в этот вечер, и каждому пришлось заплатить по три пенса, — что я называю "выбивать монету". Ну, некоторые из вещей, которые сделал фокусник, были правда сделаны очень умно и ловко, но почти с самого начала, вышла неприятность. Когда он попросил носовой платок, чтобы превратить его в белого зайчика, Генри Цокер подскочил и подал ему свой, но вместо белого зайчика вышел черный с двумя белыми пятнами. Генри Цокер просидел некоторое время молча, не понимая в чем дело, потом встал и ушел домой, ни с кем не простившись.

Затем фокусник взял у Сама Джонса его шляпу, долго смотрел в нее и так удивился и изумился, что Сам Джонс, наконец, рассердился и спросил его, неужели он никогда прежде не видывал шляпы?

— Такой не видывал, — сказал фокусник.

И он вытащил из нее целое женское платье, пиджак, и пару сапог. Потом вынул еще фунта два разных лоскутьев, несколько хлебных корок и других вещей, и, наконец, возвратил ее Джонсу, покачивая на него головой и предупреждая его, что если он будет так неосторожно обращаться со своей шляпой, то совершенно испортит ее форму.

Потом он попросил одолжить ему часы, и так как он обещал обходиться с ними очень осторожно, то Дикки Вид, портной, дал ему свои золотые, которые завещала ему его тетка, когда умерла. Дикки Вид очень ценил свои часы и гордился ими, и когда фокусник взял обыкновенный железный утюг и начал разбивать часы на мелкие кусочки, то понадобилось три человека, чтобы удержать его на месте.

— Это самый трудный фокус, — сказал фокусник, подбирая одно колесико, которое пристало к утюгу. — Иногда он мне удается, а иногда и нет. Последний раз, как я его делал, он не удался, и мне пришлось заплатить восемнадцать пенсов и поставить кружку пива тому господину, которому принадлежали часы, чтобы удовлетворить его. Я отдал ему и кусочки.

— Если вы не отдадите мне мои часы целыми и невредимыми, — сказал Дикки Вид дрожащим голосом: — то это обойдется вам в двадцать фунтов!

Фокусник даже привскочил.

— Сколько? — проговорил он. — Ну, жаль, что вы не сказали мне этого раньше. Моя обыкновенная цена — восемнадцать пенсов.

Он потрогал пальцем разбитые куски и покачал головой.

— Я никогда еще не имел дела с такими старомодными часами, — сказал он. — Однако, господа, если это мне не удастся, все-же это будет первый и последний неудачный фокус за весь вечер. Нельзя же требовать, чтобы все удавалось, и если этот раз не удастся, то я повторю фокус, господа, если кто-нибудь другой одолжит мне другие часы.

Дикки Вид пробовал заговорить, но не мог и сидел молча, бледный, как полотно, вытаращив глаза на обломки своих часов, лежавшие на столе перед фокусником. Тогда фокусник вынул из своего ящика большой пистолет, у которого дуло расширялось в конце наподобие трубы, засыпал в него заряд пороху, потом подобрал все обломки и также заколотил их туда; мы даже слышали, как разбитые куски царапали о шомпол. Зарядив его, он подошел к нам и начал нам его показывать.

— Все обстоит благополучно, — сказал он Дикки Виду. — Фокус удастся; я уж это вижу по заряжанию.

Он отошел на другой конец комнаты и поднял пистолет.

— Теперь я выстрелю из него, — сказал он: — и этим починю часы. От взрыва пороха кусочки стекла сливаются вместе, опять по-прежнему; а колесики, перелетая по воздуху, все продолжают вертеться и таким образом собирают вокруг себя все остальные части, и часы, совершенно как новые и не переставая тикать во всю мочь, окажутся в кармане пиджака того джентльмена, в которого я выстрелю.

Он направлял пистолет то на того, то на другого, словно не решаясь выстрелить, да и никто из них, по правде сказать, не желал этого особенно. Питер Губинс просил не стрелять в него, потому что у него карман с дырой, а Биль Чемберс, когда тот в него прицелился, встал и заявил, что пора, наконец, чтобы пришел черед и кому-нибудь другому, а не все ему одному. Единственный кто не боялся, это Боб Притте, величайший плут и мошенник во всем Клейбюри. Он с самого начала все подсмеивался над фокусами, говоря, что видал и раньше такие, и даже много лучше.

— Валяйте, — сказал он: — я вас не боюсь, вы не можете хорошо прицелиться.

Фокусник направил на него пистолет и спустил курок; выстрел раздался — и в ту же минуту Боб Притте вскочил с места со страшным криком и, закрывая руками глаза, начал скакать по комнате, как помешанный.

Все также повскакали с мест, окружили его и спрашивали, что с ним такое, но Боб не отвечал ничего. Он все вопил ужасным голосом и, наконец, выскочил вон из комнаты и, пряча лицо в платок, побежал домой изо всех сил.

— А вы-таки влопались, приятель, — сказал Биль Чемберс фокуснику. — Я так и думал, что вы не успокоитесь, пока не накуролесите чего-нибудь. Вы прострелили глаза бедному Бобу Пригге.

— Ничуть не бывало, — сказал фокусник. — Он только испугался; вот и все.

— Испугался? — повторил Питер Губинс. — Да ведь, вы стреляли часами Дикки Вида прямо ему в лицо?

— Глупости, — сказал фокусник. — Часы упали ему в карман, и он найдет их там, когда опомнится.

— Как, вы говорите, что Боб Притте убежал отсюда с моими часами в кармане? — закричал Дикки Вид.

— Несомненно, — отвечал тот.

— Тебе бы лучше догнать Боба прежде, чем он найдет часы, Дикки, — сказал Биль Чемберс.

Дикки Вид не отвечал; он уже бежал за Бобом так скоро, как только позволяли его коротенькие ножки, и большинство из нас последовало за ним, чтобы видеть, что произойдет.

Дверь была заперта, когда мы подошли, но Дикки Вид принялся колотить в нее изо всей мочи, и, наконец, открылось верхнее окно и из него показалась голова мистрисс Притте.

— Шш! — произнесла она шепотом. — Уходите!..

— Но мне нужно видеть Боба, — сказал Дикки Вид.

— Нельзя его видеть, — отвечала мистрисс Притте. — Его подстрелили, бедняжку. Разве вы не слышите, как он стонет?

До тех пор мы ровно ничего не слыхали, но после того, как она это сказала, действительно стоны Боба можно было бы услышать за версту: они были ужасны!

— Вот, бедняга, — сказала мистрисс Притте.

— Не войти-ли мне помочь вам уложить его в постель? — спросил Дикки Вид, чуть не плача.

— Нет, благодарю вас, мистер Вид, — отвечала мистрисс Притте. — Вы очень добры, но ему было бы неприятно, если бы до него дотрагивались чьи-нибудь руки, кроме моих. Я пришлю вам сказать, как он будет себя чувствовать завтра утром.

— Постарайся завладеть его пиджаком, Дикки, — прошептал Биль Чемберс. — Предложи починить его; наверно будет не лишнее.

— Ну, мне очень жаль, что я не могу помочь вам, — сказал Дикки Вид: — но я заметил прореху в пиджаке Боба, и так как ему, вероятно, придется полежать сколько-нибудь в постели, то это будет удобный случай для меня починить его. Если вы выбросите мне его в окно, я примусь за него сегодня же.

— Благодарю вас, — сказала мистрисс Притте. — Если вы подождете минуту, я только выну, что у него в карманах и сейчас брошу вам пиджак.