Хочешь жить — умей вертеться. Не пропустить утренний тихий мурк просыпающейся Виньки: у неё середина цикла, по утрам ей хоцца траханьки, всё равно с кем, даже с бамбуком, хотя потом у неё там всё болеть будет, ну да не наша это забота. Зато Винька внутри мягкая, горячая, это тебе не шкурка с абразивом. Ну и самое главное — идут баллы за соцприспособленность. Как говорит Джузеппе: «если девочка даёт — не совсем ты идиёт». Очень правильно говорит Джузеппе. Взять ту же Виньку — заготовка, низкоконкурентная, а поди ж ты у неё допросись, ежели её цикла не знать. Зато мы наблюдательные! Умненькие-благоразумненькие! И всё у нас будет просто збс!

Потом первое кормление, самое важное: все полезные добавки — витамины, гормоны, минералку всякую — утром дают. Вечером бюджет уже так себе: только комбикорм и маргарин.

Значит, жрать. Основная здесь проблема — Чип и Гаечка, они хитрые и работают в паре: он дерётся у кормушки, пока она хрючит и в защёку заначивает. Потом он у неё изо рта ест, прямо со слюнями вычавкивает… хорошо устроился, слюнечки у Гаи вкуснючие.

А драться с Чипом себе дороже: он бурундук, прошит лещиной и хлореллой с грибком заполирован. Хоть и мясной, а твёрдый шо стенка. У нас, правда, в арматуре дубовый кап, даёт вес и прочность, но молотиться с тушлом всё равно безмазово: бойцовые характеристики у нас тютелька в тютельку одинаковые. К тому же у него зубы лучше наших, тяпнет за палец — пальцу деф. Хотя есть один способ — догрестись до Гаечки, кинуть в неё что-нибудь, ущипнуть под хвостиком или как-нибудь обидеть. Гая заплачет, Чип к ней — то есть, значит, от кормушки отгребёт. Тут-то нам и жохнуть лишний брикет. Остальные тоже, конечно, суетятся и лезут, да где уж им: нас с Чипом таких бойцов в вольере всего двое, с нами конкурировать бестолку, молотки получишь с обеих сторон, и хули, что я доширак, а он тушня. Мы тут власть и ниипёт. И пусть не плакают, всё по-честному. Во-первых, у нас метаболизм такой, горючий. Во-вторых, не хочешь драться — скажи Джузеппе, чтобы давали жрать отдельно. Ну, не получишь ты баллов за активку и соображалку, зато брюхо набьёшь без проблем. Ах тебе баллы нужны? Дерись за еду. Жизнь — она такая.

Дальше — туалет утренний. Тут тоже свои хитрости. Со спины волокна лучше снимать скобой. С живота тоже. С рук — только мачете. Самое сложное — лицо: лоб и щёки — скоба, вокруг глаз — абразивная шкурка, шея — мачете. Главное — чтоб без зарубона. Зарубка на верхнем слое снижает качество покрытия на порядок, это мы выучили. Плавными, плавными движениями стружечку снимать, особенно с шеи. По волокнам, по волокнам. Ровнёсенько так.

Нос пускай у нас растёт. Заточить малость и всё. Это вообще наша фишечка любимая — нос. Бамбуки и прочие дошираки, если на них чё проращивается, обычно режут нахрен. А вот мы своим умишком дотумкали, что длинный нос лучше короткого, особенно в рукопашке. Кончик носа — это же почти чистый бамбук, прочность выше стали, получается этакая пика, вроде рога, как у цилиня. Очень полезная штука в ближнем бою. Точить лучше не шкуркой, а бруском с алмазом, у нас есть махонький кусочек, скрысили в лаборатории… Могут, конечно, и обломать, больно ужасно, да и опасно, так можно и хрящи из черепа вывернуть. А вот против таких приёмов надо делать страховочный разрезик сантиметрах примерно в трёх от корешка — так, чтобы при сильном боковом ударе бамбук ломался. Как хвост у ящерицы, типа. Ну, подумаешь, пара сосудиков лопнет, да и чёрт бы с ними. Всё равно, конечно, искры из глаз летят, даже при нашем-то болевом пороге. Но — работает, проверено.

Вот Чип себе нос срезает. Пробовал вроде бы отпустить, так эта его водоросль захлорофиллилась, что-ли, зелёные сопли пошли… Хотя ладно, его проблемы.

В принципе Чип неплохой парень. Ну а что за еду дерёмся — так это нам же на пользу, больше баллов на двоих получим. Вообще, бамбуки к соперникам относятся нормально, без говнистости. Это у нас гены такие, хорошие у нас гены. Не такие, конечно, как у псовых или куньих, у которых сплошной коллективизм и все друг у дружки под хвостом нюхают. Но уж не как гиены и кактусы. У тех просто скобейда какая-то с этим, друг друга ненавидят, если дерутся — в клочья рвут. Надо бы из их генов вычистить эту дрянь, а никак не получается. Кошакам вот солидарность привили, а у этих — никак. Джузеппе говорит, что там стяжка какая-то, которая не просчитывается. Жаль, конечно, а то можно было бы подумать насчёт колючек себе любимому. В случае ребилдинга. Впрочем, это когда ещё на нас свалится — ребилдинг. Тогда, небось, будут другие перспективы, почище…

Так-так-так, а вот в паху надо поаккуратнее. Мошонка-то ладно — чем твёрже, тем лучше, прошёлся разочек сверху и хорош. Всё равно эти железы нам сейчас в хрен не впились. Да и размером они с абрикосовую косточку. Припухлости какие-то, а не семенники. И очень даже збс, что так, а то всякая сволочь целится ударить именно сюда. А вот яюшки, джигурда позорная: ты ударишь — я бля выживу, вот я ударю — ты бля выживи… С елдаком сложнее. Сначала надо забиться в угол, чтобы тот же Чип не подкрался и не ударил под локоть: парень-то он, может, и неплохой, а может и с плохой стороны себя показать, это уж как по ситуации сложится. В общем, лучше не подставляться… Потом надо возбудиться. Типа, представить себе Виньку, или Гаечку, или какую-нибудь киску приятную. Ну, чтоб колышек встал, как лист перед травой. Вялый чистить нельзя: только напортишь, а то ещё и порежешься до мяса. А вот когда встанет — по стволу осторожно ножичком, а потом шкуркой. Со шкуркой не перебарщивать, особенно у самого кончика: сначала кажется приятно, забирает даже, а потом такая боль накрывает — полдня будешь скрюченный ходить, мало не покажется. Плюс баллы за соцприспособленность снимут, как за рукоблудие. И правильно за это дело снимают: «если баба не даёт — значит, полный идиёт». А идиётам баллы не положены.

С задней дыркой тоже надо поаккуратнее: там есть такое место, где бамбук переходит в слизистую, вот на этом самом колечке скапливается кал и всякая грязь, а от этого деревяшка подгнивает и чешется. Хочется воткнуть туда мачете и провернуть пару раз, чтобы стружку снять и без проблем. Ага, как же. Однажды так и сделал — потом полдня кровищей дристал. Хорошо, что проверяющие не заметили, не то быть бы нам в большущем минусе за дурь. Нееет, попку надо нежненько. Шкурочкой протирать, а особо критические места — ноготками, ноготками выскрёбывать до стерильности.

Ноготки у нас замечательские, тут генетикам спасидочки. За базовую ткань поставили кошачий коготь, прослоили родным бамбуком и модифицированным моржовым зубом. Получается самозатачивающийся композит с нарастающей режущей кромкой. Штука что надо. Вот если бы ещё на ногах их сделать покороче — они, бывает, по полу стучат и царапают, а нам за это идут минусы. Хотя, вроде бы, через пару лет, когда у нас очередь на плановый ребилдинг подойдёт, обещали переделать. Ну-ну, посмотрим. Слишком короткие на ногах тоже на фиг не нужны.

Ну вот сделаем все дела и отдыхать. Поспать даже можно, пока не придёт придёт Джузеппе Сизый Нос.

Вообще-то его так звать не рекомендуется, хотя носяра у него и вправду сизый. И голый к тому же. При последнем ребилдинге напутали что-то с клеточным материалом. Ну, страховку ему, конечно, выплатили, предлагали переделку, да он не идиёт, отказался. Во-первых, каждый лишний ребилдинг чёнть да насрёт в гены, без этого не бывает. А во-вторых, медвежки и прочие мохнатенькие от его сизого хрюкала просто млеют, только успевай огуливать. Вот хотя бы та же Винька: как Сизый Нос в вольере — так сразу ластится. Дескать, я вся твоя, возьми меня. Даже если после нашего колышка вся внутри развороченная — всё равно, лезет и лезет к доктору растопыркой-мякоткой. Ну, Виньку ему-то не особо надо: раза два всего попользовался, из вежливости. Да и правильно, вокруг него такие самочки пасутся, это ж яюшки! Особенно лисочка, она с ним часто ходит, рыжая такая красотулька. Вот штучка, такую раскрутить на порево — это ж баллов-то сколько выйдет! Наверное, как за месяц с Винькой. Или даже с Гаечкой. Она ничего, Гаечка, просто уж очень дружит с Чипем, все баллы за свою писечку мохнатую для него придерживает. Когда была надбавка за длительную моногамию, так вообще никому не давала в принципе. Сейчас-то надбавку отменили, так что иногда с ней можно. Она и внутри лучше к бамбукам приспособлена, чем Винька. Как сожмёт этими своими вагинальными мышцами — не вытащишь. Иногда, конечно, приятно бывает, а всё-таки оно как-то… Нет, если уж честно — мяконьких мы любим, мяконьких. Когда нас прошлым летом перевозили, вот уж свезло так свезло: попал на сутки в вольер к лисам. Йяйечки! Сто тридцать баллов за соцприспособленность нагулял. И ведь что характерно: Винька после нашей деревяшки отлёживается, а то и кровит у неё там. А лисонькам хоть бы хны. Хотя с виду у них под хвостом всё такое нежненькое, слизистая розовенькая, влажная… а как до дела дойдёт — дери её десятеро, и ничё так, без всяких проблем, ей по кайфу. Любой размер берёт, даже конский принимает. Если сильно натрёт или много наспускают — вылижется аккуратненько, и всё, снова девочка, как ничего и не было. Чип говорил, это только у лис так устроено. Затем их и проектировали — как полевых сестричек. Обслуживать войска во фронтовых условиях.

А правда: зачем ещё лисы, кроме как пороться и раны зализывать? Ну, допустим, нюх. Нюх у них офигительный, что да то да. Ну, бошки у них хорошо варят — интуиция там, ассоциативка опять же. Но ничего такого сверху того. Бойцы средненькие. Спецнавыки — ниже плинтуса. С гаджетами почти несовместимы. Ну такой вот у них особенный тип нервной системы: кибриды из них никакие. Хотя кибры сейчас вообще не особо, особенно в поле. Говорят, когда дураки первый раз эту свою пушку электромагнитную применили, так весь Центр был полудохлыми железкиными под завязку забит. Киборгами и кибридами. Этим совсем плохо было: у них-то электроника на клеточном уровне впаяна, это ж ребилдить надо целиком, причём быстро, йяйечки что за ужас такой… Ну, кого-то перебрали, конечно — у кого заслуги перед отечеством или просто польза от него есть. А кого-то вниз отправили, на препараты. Ну что ж, от этого никто не застрахован. С какой-то точки зрения — лучше вниз, чем к дуракам в руки. Дураки сразу не убивают, обязательно маналулу устраивают, скобейды стыдные…

Эх, ладно, не будем о грустном, нам ещё педикюр делать. Да и на пятках наросло — мачете не берёт. Распарить, может, сначала? Стопа должна быть гибкой, если ходишь в обуви. Мы все в обуви ходим, нам так доктор Джузеппе велел.

Доктор Джузеппе — большой авторитет. От него зависит, кого вниз отправят, кого на общее развитие, а кого на индивидуальное. Бамбуков Джузеппе не очень котирует: и за доширачистость, и что мы не его разработка. Он любит мясцо, особенно мохнатых, вроде Виньки. Хотя вот тоже: вроде не любит лапшу вроде меня, а если тяжёлое таскать или ещё чего — это пожалуйста к нам. И всегда потом нальёт. Вот с этим у него всё хорошо: и спиртяшечку разведёт, и коньячок, если хорошо поработаешь, из сейфа достанет. Сам-то не пьёт. Раньше, говорят, закладывал, а теперь вещества предпочитает. Только про это тсс, молчок. Мы-то знаем, нам Чип рассказывал. Он же доктору и вмазывает. В такое место, куда никто не догадается. Ну а как Сизый вмажется, глазки у него сытые делаются, и ничего ему не хочется, даже пороться.

А Виньке всё равно ничего не светит — она и говорит-то с трудом, да и вообще неперспективная. Вниз её, может, не отправят, но на индивидуальное не возьмут точно. Сам Джузеппе первый и не подпишет индивидуальное. В таких делах не жохают. Говорят, в третьем блоке какой-то большой начальник подписал индивидуальное своей дефолтной разработке — так в вольере бунт был. Ну, позорника вызвали на комиссию, отобрали права человека и отправили служить на приграничье, защищать родную Директорию от эсдеков. А лучше бы — вниз его, на препараты. Хотя нет: истрачено на него, небось, бабла дофигища. Не-а, граница — самая тютелька.

Вообще, если так подумать, в мире всё устроено правильно, и каждый получает примерно то, чего по жизни заслуживает. Не в деталях, конечно, а по среднему оно как-то проканывает. Такие дела.

Что-то Сизый Нос тормозит. Пора б ему нарисоваться, что-ли. Сделать замеры, начислить баллы, почесать за ушком Гаечку… Ну и выписать пропуска в учебку. Сегодня, кажется, у нас три занятия плюс спортзал. Интересно, кого сегодня поставят в спарринг? Мы давно просили какую-нибудь кобылку. У нас недоработка по большим массам, а лошадь — это вес. Лошадку завалить — это, блин, престижно. Ну да, шансов немного: скорее всего, она просто весом сомнёт. Зато если не сомнёт — это же целый мешок баллов получается! Хотя бы выстоять пять раундов — это уже что-то. А если победа? Мы тут недавно кое-что придумали специально для лошадиной шеи. Это будет крутняк… Интересно будет с правом победителя, ни разу лошадь не имел. Вот наоборот случалось, с конём, чуть не помер, и ещё трещина на полспины, еле срастили… А лошадка — интересно. Хотя у неё там сзади, наверное, такие трубы, что лучше минетиком обойтись. Или нет — вон тот же Чип про кобылок рассказывал такое-сякое-этакое…

О-ё, да чёй-то мы сегодня такие озабоченные, просто жуть? Вроде и с Винькой попоролись, и всё равно — все мысли на это дело соскакивают. Может, раз уж Джузеппе задерживается, ещё раз подкатить к девочке? Нет, нельзя, два раза подряд она не выдержит. Тогда кто? Гаечка? Только не при Чипе… А за рукоблудие баллы скинут. В общем, кругом дефолт и обломинго бегает кругами.

Так что лучше отвлечься на что-нибудь осмысленное. Только не на чтение. Вот этого мы не любим. Если честно, терпеть не можем. Ещё бы, с нашими-то ассоциативными полями — нам лучше картиночки, с озвучкой, чтоб как в жизни. А корявки буквенные разбирать — не-а. По этому пункту у нас всегда была, есть и будет полная скобейда и жаба с хуем. И ничего не поделаешь: так уж нас слепили. Мы не обижаемся… ну, почти. Ежели вдруг на индивидальное вырулим, да деньги заведутся — первым делом достроим себе в голове это проваленное место.

Ну, нет, не первым делом. Ну вторым. Или третьим. Или даже никаким. Потому что если будут деньги — зачем читать? Есть на свете много удовольствий, вот, к примеру, та же Гаечка: хоть и не такая мягонькая, как лиса, а зато как мышцами прихватит, так сразу и…

Яюшки мои, ну вот опять это лезет!

Да где же, наконец, Сизый Нос?!

Голос у Карло нехороший, противный, думалось Джузеппе. Рожа — тоже совсем не айс. Причесон как у белохвостого колобуса и усищи чуть ли не до пупа. Это у него такой выпендрёж: хомоподобный геном сейчас редко встречается, вот и выёживается… Ничего особенного в них не было, в этих Homo Sapiens Sapiens. Голая обезьяна, каламбур эволюции. Ну ладно эсдеки с их статусными заморочками насчёт хомосапости. Но здесь-то перед кем форсит старый мартыхай?

Хотя, — Джузеппе вдруг стало слегка неловко, — что это он вдруг? Старик Коллоди, прежде чем осесть на тихой работе, ходил в поле, прошёл ногами чуть ни всю Страну Дураков, сиживал за столом с ихними авторитетами. Так что ему прямо-таки необходимо выглядеть нулёвкой по всем позициям. Ну, по мясу у него, конечно, единичка или двоечка у него есть, иначе бы он бы тут не бегал. Заполировали какой-нибудь мартышкой и все дела. Ну и железа, конечно, в нём достаточно, иначе как бы он работал с секвенсором? Руками, что-ли, он вектора лепит? Это вряд ли.

А вот в нём, в Джузеппе, феррума официально на три балла. На самом деле, конечно, уже больше, но статус ему давно не пересматривали. И не надо. Откровенно жохать в этом вопросе себе дороже, хотя и все карты открывать тоже глупо. У него, у Джузеппе, своя голова на плечах, он сам решит, что ему лучше. Хотя кое с чем он поспешил. Надеялся на полноправие, а застрял в человекообразных.

— Коллега, — сказал Карло, — я собираюсь подписать приказ о переводе курируемого вами выводка на общее развитие. Мне очень жаль. Не вас. Материал.

Джузеппе замер. Такого удара он не ожидал.

— Ык… как? — выдавил из себя он.

— Каком кверху, коллега. Я давно хотел сказать, но всё чего-то ждал… Зря ждал. Последние тесты не оставляют сомнений. Вы провалились. Ваши мишки и собачки оказались унылым говном. Генетическим мусором, — последние слова доктор произнёс с таким выражением лица, как будто ему предложили содержимое сливной камеры биореактора в качестве десерта. — Помните, как вы здесь, в этом же кабинете, требовали от меня самый лучший материал? Вы его получили. Что вы с ним сделали? Своим идиотским методом вы испортили десяток вполне приличных заготовок. Которые теперь, скорее всего, пойдут на общее, а потом в прислугу. Или на границу. Не считая тех, кто отправится вниз.

— Давайте попозже поговорим. Я опаздываю в вольер, — сказал Джузеппе, отчаянно пытаясь выиграть немножко времени. Если сейчас обратиться через голову Карло… рискованно, да, но можно попробовать. Пока приказ не подписан, ещё не поздно…

Карло покачал головой.

— Нет. Сначала покончим с этим. Ваши питомцы, надеюсь, не перегрызут друг друга за это время?

— Замеры…

— Коллега, не надо морочить мне голову. Вы хотите прямо сейчас побежать к телефону и наябедничать на меня своим дружкам в администрации. Я вас где-то даже понимаю. Однако не сочувствую. Так бездарно перевести на клетки гору хорошего мяса…

— Хорошо, — Сизый Нос ощерился. — Мой метод не сработал, доктор Карло Коллоди. Вы это хотели слышать? Вы это услышали. А теперь снимайте с меня баллы, лишайте прав человека, делайте что хотите…

— Не беспокойтесь, сниму, — Карло прищурился. — Не за провал программы, а за истерику. Умейте проигрывать, Джузеппе.

Джузеппе внезапно захотелось убить доктора Карло Коллоди. Убить по-медвежачьи: сжать лапами хлипкое хомосячье тельце и взять челюстями за лицо. Приятно жевать лицо. Приятнее только внутренности выедать. Потроха сладкие, пока живые. Кишочки кисленькие. Желудок — это уж кто чем постоловался перед смертью… Да всё, всё там такое вкусное, пока живое, дёргающееся… Зарыться мордой в рану, вытягивать потрошки зубами, выкусывать… рррвяу…

— Всех на общее развитие? — сказал он вместо этого. — Послушайте, доктор, это уже слишком. У меня есть несколько образцов, которых я собирался брать к себе на индивидуальное. Например, эта парочка. Медвежка с крысой и бурундук. Очень высокая кооперация. Практически готовая пара.

— Да, я смотрел отчёты. Чип и Гаечка, если я правильно помню прозвища. Ничего интересного, обычная сексуальная привязанность со стороны самки. И самец, которому нужны баллы и еда. Реальный уровень координации очень низкий. Они даже не могут отстоять монополию на первое кормление. Кто это там всё время отнимает у них еду?

— Не всё время, — Джузеппе постарался быть вежливым. — Один деф из контрольной группы. Бамбук.

— Ага, контрольная группа. То есть вы, по крайней мере, не испортили материал. Вообще, интересное существо. Что-то такое у него было с носом?

— Длинный нос. Он им пользуется как стилетом. Идиотская идея. Хороший боковой удар — и у него вывернутся хрящи из черепа. Я ему говорил, но он только хихикает. Ну что вы хотите, у него IIQ шестьдесят четыре.

— Очень интересно… А что, он ни разу не получал хороших боковых ударов? Он у вас что, в учебку не ходит?

— Ходит, конечно. А что?

— То, за что я сниму с вас баллы за сообразительность. Когда я просматривал документы шестьдесят третьей серии, я обратил внимание на этот нос. А потом посмотрел список обращений в больничку. Ничего серьёзного. Ушибы, растяжения, несколько раз — пробой кожного покрова. И ничего насчёт лица. Вообще ничего.

— Да? А я вот помню, этот красавчик пару месяцев назад ходил с обломанным носом. Повезло парню.

— Дочь твою мать, какой же всё-таки кретин. Вы когда-нибудь пробовали ломать бамбук? Вы хоть знаете, что такое армированный бамбук, Джузеппе? Вы можете хоть раз подумать своими тупыми, засратыми медвежьими мозгами…

Джузеппе зарычал и бросился на Карло, раскрыв зубастую пасть.

Через пять минут кривящийся от боли Джузеппе зализывал длинным языком кровавые пятна на полу. Карло Коллоди, бледный, но спокойный, стоял у зеркала и проклеивал органическим клеем содранную кожу, следя, чтобы в швы не попадали волосы.

— Я всегда думал, — подал голос Джузеппе — что от мошонки надо избавляться. Семенники можно располагать в полости, под костью, и охлаждать каким-нибудь устройством.

— Мы об этом тоже думали, — Карло, осторожно отодвигая липкие от крови пряди, приводил в порядок обгрызенный затылок, — в таком варианте возникают проблемы с теплоотводом. А постоянный перегрев в области крестца — это ещё хуже… Надеюсь, мне удалось оторвать ваши тестикулы? Хотелось бы надеяться.

— Нет, — Джузеппе постарался скрыть удовлетворение, — хотя ушиб, конечно, сильный. У вас хорошая реакция, доктор Коллоди.

— Ну, с реакцией у меня всегда было нормально. А вот увёртливость — не выше троечки. Кстати, — заявил доктор, управившись с последним швом, — я намерен воспользоваться правом победителя. Когда долижите кровь — снимите штаны и примите колено-локтевое положение.

— Да, конечно, — залебезил Джузеппе, — только мне хотелось бы сначала… я бы отошёл на минутку в туалет. У меня там… не очень чисто.

— Нет, сейчас, — Карло зло прищурился, — именно сейчас. Мне хочется посмотреть, обильно ль вы обосрались, дорогой коллега.

Униженный доктор, кряхтя, снял штаны и принял надлежащую позу. Коллоди подошёл сзади и, не стесняясь, обнюхал шерсть вокруг плотно сжатого заднего прохода дорогого коллеги. Хотя предательский жёлтый потёк и без того говорил сам за себя.

— Вздристнул, — заключил Карло. — Медвежья болезнь, да? Беда с вами, с мохнорылыми. Никак не вычистим это из ваших генов. Хотя… я, откровенно говоря, ожидал худшего. Вы умеете управлять своим сфинктером. Ну хоть что-то вы умеете.

— Если бы я обделался по-настоящему, тут было бы не продохнуть, — попытался огрызнуться Джузеппе, понимая, впрочем, что звучит это жалко и постыдно. — Если вы намерены пользоваться правом, разрешите мне всё-таки сначала выйти в туалет, — капитулировал он. — У меня там внутри кое-что лишнее.

— Ладно уж, одевайтесь. Меня не интересует ваша прямая кишка в качестве сексуального объекта, и я не хочу вас опускать. Если честно, я хотел посмотреть на состояние ваших паховых вен. Что ж, примерно этого я и ожидал. Ваше поведение уже давно меня беспокоит, а уж сегодняшняя сцена… Кто вам, интересно, делает уколы? Кто-то из ваших кукол? Найду — отправлю вниз, на препараты… На чём вы сидите, Джузеппе? Мак? Псевдоэндорфины? Новые штучки для бурной мозгоебли? Или всё-таки айс?

Медведь молчал, изо всех сил удерживаясь от того, чтобы не обделаться уже по-настоящему.

— В общем, так. О вас давно ходят слухи, что вы подсели на вещества, но я не придавал этому значения. Так вот — если я услышу… хотя бы услышу, Сизый! — что вы продолжаете баловаться наркотиками, я потребую расследования и анализов. И если в ваших тканях найдут что-нибудь запрещённое… В лучшем случае вы отделаетесь потерей прав. В худшем — дефолт и на общее.

Джузеппе понуро поворотил сизую морду в сторону.

— Ладно уж. Вернёмся к прерванной дискуссии, — как ни в чём не бывало продолжал доктор. — Так вот, армированный бамбук не ломается. Эта ваша заготовка делает страховочный надрез на носу. Парень неглуп и сообразителен, а вы это проглядели, потому что он у вас был в контрольной группе. Типичная для вас ошибка. Пожалуй, я беру его к себе на индивидуальное развитие. Попробую что-нибудь сделать из этого материала. Идите, что-ли. Компетентность у вас теперь девятка. Надо было бы снять два балла, но… Но не хочу. Вы довольно толковый специалист, Джузеппе. Хотя нет, всё-таки бестолковый. Однако остальные ещё хуже. Чесгря, я вообще не знаю, на кого теперь можно положиться.

Джузеппе постарался подавить в себе злобу: он понимал, что старик обошёлся с ним куда мягче, чем он того заслуживал. Тем не менее, потеря балла была неприятной, поскольку лишала его некоторых привилегий. Перспектива расследования была ещё хуже: Карло по такому поводу был вполне способен поднять гевалт.

Он попробовал утешить себя той мыслью, что у доктора с его скверным характером тоже бывают неприятности с начальством. В сущности говоря, не так уж и прочно сидит господин Карло Коллоди в своём кресле. Если бы он не был таким отменным оператором секвенсора… И если вдруг…

Чёрт возьми! Надо, наконец, решиться. Это дорого ему обойдётся, но он закроет проблему со стариком. Раз и навсегда. Правда, это означает пойти на преступление — ну, или оплатить преступление, что одно и то же. Так или иначе, терпеть над собой доктора Карло Коллоди больше нельзя. Хотя, конечно, страшновато…

Под хвостом опять стало тепло и мокро. Сизый Нос мысленно пообещал себе больше не выёживаться и всегда носить обычные медвежьи прокладки.

Доктор демонстративно понюхал воздух.

— Нельзя гадить в штаны, — заметил он поучающим тоном. — Срать в штаны запрещено.

Карабас бар Раббас лежал на неправдоподобно зелёной, глянцевито сияющей траве. Все травинки были ровненькими, совершенно одинаковыми, с плоскими, будто подстриженными, кончиками. Он задумался над этим и решил, что они и в самом деле стрижены — никакая генная модификация не могла бы так выластить газон по ранжиру. Слишком многое тут должно было играть за разномастность, начиная с разной освещённости.

Присмотревшись, раввин заметил муравья-листореза, сидящего на кончике листа. Муравей был мёртв — или, если угодно, дохл. Бар Раббас немного подумал, можно ли так сказать по-русски, и решил, что по-русски можно сказать всё и по-всякому.

Он перевёл взгляд чуть дальше — там, где газон прорезала лента ручья. Вода текла лениво, нехотя огибая мелкие камни. На другой стороне ручья газона уже не было — там дрожали под солнцем неровные листья обычного дикого разнотравья, с неровными белыми пятнами зонтиков-соцветий, теребимыми случайными ветерками. Цикады самозабвенно пилили какой-то огромный бюджет, им подсвистывали и подхрустывали мелкие насекомые.

Дальше были развалины то ли домика, то ли маленькой церквушки. Рядом с ними стояла ровная, как свечечка, белая башенка, ровная, без единого пятнышка, с гранёной верхушкой, увенчанной чёрным навершием. На нём хорошо смотрелся бы ворон или бэтмен, однако шпиль был пуст.

Карабас и раньше видел такие постройки. Их строили в последние полвека перед Хомокостом, из непонятных материалов, очень похожих на камень или кирпич, но неразрушающихся. На них почему-то никогда не садились птицы.

Зелёное море рассекала длинная, сужающаяся тень от покосившеся мачты древнего ветряка. С обломка лопасти свисал ярко-оранжевый кусок оболочки дирижабля.

Правее располагались какие-то неживописные, потерявшие всякие очертания руины, а за ними виднелись невысокие холмы, поросшие тёмным сердитым лесом. Поверх него — лениво, вразвалочку, как бы цепляясь за неровную стену сосен — плыло огромное облако.

— Пиздец, — сказал Карабас, ни к кому не обращаясь.

— Что-то вроде того, — согласился Базилио, сидящий рядом на расстеленном по газону плаще. Удобно поджав под себя тонкие сухие ноги, он задумчиво ковырялся травинкой в передних клыках.

— Или ты имеешь в виду что-то конкретное? — уточнил кот на всякий случай.

— Кенни пиздец, — пояснил раввин. — Они сейчас его нашли. Пьеро, то есть, нашёл. Теперь вспоминает, что вроде бы что-то такое предвидел.

— Дорога ложка к обеду, — вздохнул кот. — Итак, наши дальнейшие планы, герр Шварцкопф?

— Уж лучше — синьор Тестанера ил как-то так… пфффф, — Карабас перевернулся на живот и надвинул на лоб раввинский капелюш, спасаясь от припекающего солнышка. — Так что мы имеем?

— Эта скобейда со своим псом нас чуть не кокнула, — сообщил несвежую новость Базилио.

— Со своим псом? Не думаю, что Артемон предал. Предательские мысли прорастают исподволь. На это нужно время. Я бы заметил. Нет, его не спрашивали. Мальвина всё сделала сама.

— Дёрнула за какой-нибудь рычаг? — уточнил кот.

— Уже не помню, рычаг там или кнопка, — признался Карабас. — Вряд ли что-то сложное. В общем, выбрала она свободу — за себя и за Артёмку. Меня интересует другое — как она смогла раскочегарить базу. Туда надо было проникнуть и добраться до пульта управления.

— Запилила всё бэтмену в бошку и отправила вниз, делов-то, — проворчал кот.

— Насколько я знаю эти штуки, там даже мышь не проскочит, — не согласился бар Раббас.

— Мышь не проскочит? Ну, значит, мышь. Или крыса. Не основа, а настоящая крыса или мышь. Anima vili[1], короче говоря. Какое-нибудь мелкое животное с перепаянными мозгами. Пробралось к пультам и перегрызло какой-нибудь проводок. Или село на какую-нибудь клавишу. И оппаньки.

— И как ты себе это представляешь? Бэтмен падает с шести километров, держа в зубах мышку? Они оба сдохнут.

— А кто тебе сказал, что она активировала базу перед побегом? Это было бы глупо. Когда мы последний раз парковались? У озера? Зачем, кстати?

— Мне нужно было кое с кем переговорить, — Карабас дал Базилио ровно столько информации, сколько тот мог выжать сам из имеющихся данных. Тем более, что вспоминать о разговоре со старым плавучим чемоданом ему было неприятно.

— Ну вот пока ты вёл переговоры, Мальвина его и отправила, — заключил кот. — Не на крыльях, конечно. Хотя что-то мне подсказывает, что реактивных ранцев у нас больше нет. И вообще много чего нет. Ободрали нас как липку.

— Не пропадать же добру, — философски заметил раввин, вытирая лоб носовым платком: жара прибывала.

Послышались голоса — возвращались Пьеро и Арлекин. У Пьеро, судя по всему, начался очередной айс-дефолт.

— Лила, лила, лила, качала, — бормотал поэт, постепенно повышая голос. — Белей лилей, алее лала, была бела ты и ала, Мальва, Мальвина, о нет, в тебе нет ни капли алого, лилового нет, ты вся — поцелуй на морозе, вся белая на голубом. Но песню иную о дальней земле носил мой приятель с собою в седле. Он пел, озирая чужие края: Мальвина пропала, невеста моя! — последние слова он провыл уже в полный голос.

Раздался негромкий, отчётливый звук хлопка одной ладонью: Арлекин отвесил Пьеро смачную плюху. Через пару мгновений звук повторился в другой тональности — автор плюхи решил подкрепить достигнутый эффект подзатыльником.

— Завали ебало, вафел, — завершил он воспитательные действия.

Кот оглянулся на звук, на мгновение приподнял очки.

— Они что-то несут, — сообщил он, — вот только не разберу, что.

— Кенни, плитку и мой продуктовый мешок, — объяснил раввин. — Нам надо подкрепиться. Ты как насчёт этого?

— Пожалуй, да, — кот нервно зевнул. — А ты как всегда?

— Дозволенное в пищу млекопитающее должно быть парнокопытным и жвачным, а ситуации пикуах нефеш я пока не усматриваю, — принялся объяснять раввин. — Вообще вопрос очень интересный и спорный. «Книга ангела Рафаэля» абсолютно запрещает даже в ситуации пикуах нефеш, хотя Рамбам в «Маахалот Асурот» пишет…

Кот демонстративно поджал уши.

— Ладно, хватит прохлаждаться, — прервался Карабас. — Набери сушняка, а я пойду поищу какой-нибудь камень на могилу. К останкам надо отнестись уважительно.

Раввин вернулся минут через сорок. Пыхтя и отдуваясь, он тащил на спине могильную плиту.

Маленький отряд к тому времени уже сидел у небольшого костерка. Пьеро, скорчившись и закрыв лицо руками, тихо, беззвучно плакал — у него пошла терминальная стадия айс-дефолта. Арлекин возился с внутренностями, копаясь в кишках. Аккуратный кот поджаривал на прутике печёночку.

— Оскоромиться не желаешь? — осведомился он, протягивая раввину прутик с дымящимся кусочком мяса. — Свежатинку знаешь как хорошо?

— Знаю, — раввин осторожно присел, спуская с плеч груз. — Достань из мешка мои крекеры. И воду надо бы вскипятить.

— Не в чем, — вздохнул кот.

— Сбегай к гондоле, — сказал Карабас, глядя на суетящегося Арлекина. — Принеси что-нибудь, только быстро. Кстати, поищи мой хумидор.

— Шеф, ну дай пожрать-то! — возмутился Арлекин, торопливо набивая рот мясом и брызгая соком.

Карабас прищурился. Арлекин — явно против воли — вскочил, вытянулся, правая рука выронила мясо и угрожающе отошла в сторону, сжимаясь в кулак.

— Понял-понял, я ща, я мухой, — забормотал маленький педрилка.

— Кстати вариант, мухой-то, — заметил кот. — У нас же вроде остался бэтмен? Ты же до него дотягиваешься? Вот пусть и слетает. Заодно и хумидор поищет.

— Он сейчас кормится, — нахмурился раввин, не любящий, когда его распоряжения оспаривают. — Хотя ладно, пусть летит. Сиди, — бросил он Арлекину, — жри.

— А ничего был этот Кенни, — заметил кот, обсасывая прутик после печёнки. — Язык мне поджарь, — обратился он к Арлекину. — Шварцкопф, у тебя в мешке специи?

— Горный перец, должен подойти, — раввин немного подумал. — Слушай, а ты не помнишь, кто был покойник по базе? Свиных генов в нём вроде бы не было… зайца тоже непохоже чтоб было… ничего особенно некошерного не припоминаю…

Арлекин сообразил, что голодный гигант может присоединиться к трапезе, и заработал челюстями с удвоенной силой.

— Напсибыпытретень, — отчётливо, по буквам, выговорил Пьеро. — Нап-си-бы-пыт-ре-тень.

— Чо? — заинтересовался Арлекин, смачно чавкая. — Может, в очо? — решил уточнить он, ответа не дождавшись. — Эт-то мы запросто…

— Напсибыпытретень, — повторил поэт. — Это слово я придумаю завтра. Чтобы всуе поминать того самого, кто во всём виноват. Напсибыпытретень. Пусть он и будет виноват во всём. Ты же, Мальвина, любимая, чиста, ты ни в чём не повинна: так склеились звёзды… — он внезапно выбросил вперёд руку с тонкими длинными пальцами, схватил комок полусырого мяса, и, обливаясь слезами, запихнул его себе в рот.

— Смотри-к ты, оживает, на хавчик пробило, — заметил кот. — Кстати, где мой жареный язык?

— Дык, это… головы нет, — признал Арлекин. — Оторвало взрывом. Не повезло парню. Даже не могу понять, как ему так не повезло. Мы отделались синяками, а он вот так.

— Затем и брали, — Карабас, отбросив колебания, решительно потянулся за очередным прутиком. — Потому и отделались.

— Талисман? — понял кот. — Не знал. Ты не говорил, что у нас есть талисман.

— Он должен был умереть, — почти осмысленно сообщил Пьеро, прожёвывая кусок Кенни.

— Ну да, должен, — снизошёл до объяснений раввин. — Редкий Дар. Вроде как у обломинго, только наоборот. Стягивает негативные вероятности с других на себя. Русские гены. Генетическая карта утеряна. Таких почти не осталось.

— То есть наш секретный козырь мы истратили в самом начале, — констатировал кот. — Жаль. Я руки помою. Там, кажется, вода? — он повернул голову в сторону ручья.

— Да, там. Я тоже схожу. Приберите за собой и сделайте приличную могилу, похороним останки, — распорядился Карабас.

Ручей оказался очень мелким и довольно мутным. Кот, тем не менее, тщательно умыл мордочку, расчесал когтями слипшуюсь под подбородком шёрстку и потом снова умылся.

Карабас присел рядом, показывая, что намерен поговорить, но сам начинать не хочет. Базилио понял.

— Что будем делать дальше? Вернёмся к гондоле? — спросил он.

— Нет. Нужно оставаться здесь. Займём, например, в ту башенку. Если сможем открыть дверь. Если не сможем — заночуем в развалинах. К гондоле лучше не возвращаться. Всё равно ничего ценного там нет, кроме моих сигарок разве что. А вот шерстяные там очень скоро объявятся: это их территория, а они нервные.

— Шерстяные — плохо. А что им помешает досюда прогуляться? — осведомился кот.

— Тут у нас есть шансы, — принялся объяснять Карабас. — Смотри какой расклад. Мы упали на щерстяных, буквально на самый край. Тут мы в междоменной зоне. Вон там, — он показал на холмы — начинается Вондерленд. Раньше его держал Великий Ёпрст Апостасий, а теперь там всё запоняшено. Шерстяные поняш стремаются, зазря на них не лезут. По тому направлению — Кооператив Озеро, там мы уже были…

— До Озера неделю пешком, и это если по дороге, — напомнил кот.

— Нам сейчас туда не надо. Важно то, что Тортилла нас приняла. По понятиям, авторитет нас признал за чётких. А поняши, хоть они тварюки ещё те, всё-таки понятия признают. В отличие от шерстяных. Они нас пропустят.

Базилио вздохнул.

— Шварц, ну мы же оба не вчера родились и Страну Дураков знаем. Не верь авторитетам, не надейся на авторитетов, не проси у авторитетов. И никогда не говори за понятия, если ты сам не авторитет. Для электората понятий нет, а мы для местных — именно электорат, что бы они нам в уши не пели. Лучше подумай о том, сколько нахнахов ты можешь построить в случае чего. И можешь ли ты построить хотя бы одну поняшу. Особенно если учесть, что ты, так сказать, мальчик.

— Нам всё равно нужен проход до Директории, — напомнил Карабас. — Через шерстяных мы не пойдём. Я не хочу встречаться с Тарзаном и его обезьянами. Подобное общение контпродуктивно, если ты понимаешь, о чём я. А Царь Зверей нами обязательно заинтересуется. Однако не настолько, чтобы лезть в Вондерленд.

— И как это мы пройдём через поняш? Не говоря уже о том, что нам нужно что-то есть, на чём-то передвигаться и где-то отсыпаться. Всё это требует денег. А наше золото прихватила с собой Мальвина. У тебя что-нибудь осталось?

— Пять соверенов, — вздохнул Карабас, — в кармане завалялись. Это на крайний случай. А вообще — ситуация неприятная, но решаемая. Мы будем давать представления. Эмпатетический театр. Пьеро с Арлекином — готовая пара. Наберём ещё местных для усиления эффекта.

— Это то, о чём я подумал? Мерзость какая, — Базилио встопорщил усы. — Никак нельзя без этого?

— Предложи другой вариант, — развёл руками Карабас. — Не забудь, это поняши. Девочки любят слэш.

— Я и говорю: мерзость, — зашипел кот. — Надеюсь, я в этом не участвую?

— Нет. У тебя другое задание. Ты должен выйти на нашего несостоявшегося проводника. К сожалению, он живёт в неприятном месте, но ты там пройдёшь. Тут недалеко.

— Если это недалеко, ты называешь место неприятным и это не шерстяные — остаётся Зона, — кот поёжился. — Я прав?

— К Монолиту я тебя не посылаю, и сталкерских подвигов на Поле Чудес от тебя никто не ждёт, — усмехнулся Карабас. — Просто встретишь одного легендарного персонажа. Который согласился с нами сотрудничать. Болотный Доктор.

— Пиявочник? — кот впал в задумчивость. — Это который тебя вытащил?

— Он самый. Достал меня из болота. В котором я пролежал очень долго. С момента падения Монолита, собственно.

— Всё хотел спросить. А как он тебя нашёл? — поинтересовался кот.

— Случайно, — ответил Карабас. — Тащил оттуда какого-то бегемота, ну и случайно зацепил меня. Сначала принял за мумию, потом разобрался. Я где-то год провёл у него в яме с пиявками. Отличное было время.

— И он настолько крут, как о нём говорят? — спросил кот.

— Я неплохо его знаю. У него сложный характер, хотя он самый крутой парень по эту сторону Альп. Вы друг другу понравитесь.

— Если я раньше не попаду в какую-нибудь жарку или мясорубку, — проворчал Базилио.

— Ты гайзер, Баз. Ты единственный из нас, кто может видеть тесла-эффекты.

— Некоторые, быть может, — проворчал кот. — Но вообще… в Зону… одному… без единого отмычки…

— Кенни мы истратили, — напомнил Карабас. — Кстати, пошли уже, закончим с ним. Остальное обсудим ночью, когда эти друзья, гм… заснут.

— Вместе, — не удержался кот. Раввин промолчал.

Когда Карабас и Базилио вернулись, объедки Кенни лежали в неглубокой ямке, деликатно прикрытые оранжевой паркой.

— Они убили Кенни, — вздохнул кот, почёсывая когтем под очками. — Сволочи.

— А был ли покойный нравственным человеком? — глупо пошутил Арлекин. Карабас с интересом посмотрел ему в голову и убедился, что классическую цитату занесло туда случайно — Арле в молодости жил с каким-то долбодятлом, вдолбившим ему в голову несколько фразочек.

Раввин поднял плиту. Огромные руки напряглись, рукава сюртука собрались в гармошку.

— Кенни умер за нас, и отдал нам свою плоть и кровь. Спаси… — он ухватил тяжёлую плиту поудобнее, — спасидо.

Единственный уцелевший бэтмен с писком пронёсся над ямкой и уронил туда струйку жидкого помёта. Глупое существо тоже чувствовало смерть и по-своему пыталось выразить сочувствие.

Карабас со вздохом уронил плиту на ямку, поправил, потом встал на неё сверху. Мягкая земля просела под тяжестью огромного тела. Раввин прошелся сапогами по краям.

— Могила покрыта. — сказал он. — Ну, теперь, наверное, всё. Я бы мог ещё прочесть цидук а-дин[2], но кто это оценит?

— Не я, — решительно заявил Баз. — Заупокойные молитвы не имеют смысла, так как душа уже получает то, что приуготовала себе своими земными трудами.

— Кенни был единственным, кто меня понимал, — сообщил Пьеро, смотря куда-то в небо остановившимся взглядом.

Арлекин открыл рот, явно собираясь сказать очередную гадость, но Карабас скосил глаза — и рот маленького педрилки судорожно сжался в куриную гузку.

Пьеро встал, подошёл к плите, обнял её мягкими руками. Уткнулся лицом в старый камень, на котором ещё виднелись остатки надписи. Прочесть надпись целиком поэт не смог: шредеры-буквоеды погрызли почти все буквы, заменив их, как обычно, на аккуратные пустые квадратики. Осталось только одно слово и хвостик другого — «ПОСТОРОННИМ В». Пьеро попробовал подумать, кто бы это мог быть, вместо этого просто поцеловал камень и зашёлся-забился в рыданиях — обильных и сладких, как всегда, когда айс наконец-то отпускает.

Когда он кончил и поднял голову, то увидел удаляющуюся чёрную спину Карабаса, уверенным шагом идущего к башенке. На мгновение Пьеро показалось, что в руке у раввина что-то вспыхнуло золотом. В спине вдруг сладко кольнуло — и тут же растаяло, как ледяная иголочка.

Доктор Карло Коллоди рассматривал стоящую перед ним заготовку. С виду — типичный бамбук. Неподвижное зеленоватое лицо со следами мачете. Узенькие глазки-щёлочки. Вроде бы на них плёнка? А, нет, это эпикантус, третье веко. Тогда всем бамбукам зачем-то ставили, концепция у них была такая… Пресловутый нос. Н-да, настоящая пика. Страховочного надреза почти не видно, но он есть… Не урод. Точно не красавец. Скорее всего, хороший боец. Наверняка — более сообразителен, чем от него ожидают. Сделан год назад. Биологический возраст пятнадцать лет. В человеческие времена это был бы ещё ребёнок. Или уже подросток? А, без разницы.

Развитие мозга по базовой модели два, с модификацией пятнадцать… Вот же ёпть, скобеда ежовая, до чего мы мало всё-таки знаем об этих штуках. Самое мерзотное — мы не знаем даже, чего именно мы не знаем. Из дохомокостного наследия уцелела едва ли сотая часть. И то ещё как посмотреть — уцелела или нет. Например, вот он, Карло, умеет управлять шермановским клеточным секвенсором модели KA. Он даже умеет чинить секвенсор — хорошо хоть, это не часто надобится… Рано или поздно с шарманкой случится что-нибудь по-настоящему серьёзное — ну, скажем, сгорят настроечные платы, которые и так на ладан дышат. И все его, доктора, распрекрасные умения пойдут Джузеппе под хвост, потому что второй такой машины в Директории нет, как её сделать — неизвестно, и научимся мы этому лет через пятьсот в лучшем случае… Или вообще никогда. Что куда вероятнее.

Ладно, об этом мы подумаем завтра. Сейчас надо провести собеседование с этим поленом.

— Ну вот что, — Карло решил не церемониться, — ты, наверное, уже всё понял. Я беру тебя к себе на индивидуальное развитие. Это очень большая честь. Ты её ничем не заслужил. Вся твоя серия никуда не годится. Они пойдут на общее. Скорее всего, ты их больше никогда не увидишь.

— Жаль, — непритворно огорчился деревянный парень. Карло отметил про себя, что голос у него тоже деревянный: высокий и скрипучий, как несмазанная дверь.

Он попытался вспомнить, слышал ли он когда-либо скрип несмазанной двери. Кажется, да, в раннем детстве, когда на зачищенных Ясным Перцем территориях ещё пытались наладить какую-то жизнь. Очень смутно проявились в памяти чьи-то руки, подсаживающие его на крутую деревянную лестницу. Потом — гостиная со скелетами в истлевших лохмотьях. Скелетов он не боялся: в каждом доме, где они останавливались, были такие скелеты, укутанные остатками одежды и пахнущие чем-то сладким. Однажды маленькому Карло попался смешной маленький скелетик в совершенно целом серебристом костюме из какого-то неизвестного материала. Он хотел забрать костюм себе, но взрослые отняли добычу, наградив его вдобавок парой затрещин. Впрочем, потом, повзрослев, он сам отобрал у мелкого пацана тот комби, который он сейчас носит, и тоже расплатился с ним парой хороших ударов. Круговорот несправедливости в природе.

Н-да, послевоенные времена… Найдя новый дом, взрослые первым делом выкидывали скелеты, потом располагались в самой большой комнате и отправлялись на поиски еды. Обычно еда находилась: в больших домах тогда ещё работали криосистемы. Как-то раз они нашли целого мороженого поросёнка, и зажарили его в саду. Ему тоже достался кусочек мяса с обрывком шкурки.

— А Гаечка тоже на общее пойдёт? Она ничего так, не глупая, — похоже, деревянный парень набрался смелости. Карло это даже понравилось.

— Гаечка пойдёт на препараты. Она больше ни на что не годится.

Бамбук огорчился: на зеленоватой коже встопорщилась недовольная складка.

— По закону, — продолжал как ни в чём не бывало Карло, — я должен объяснить тебе твоё положение и перспективы. Если они тебя устраивают, ты остаёшься со мной. Если нет — можешь вернуться в вольер. Правда, я что-то не помню случая, чтобы кто-то отказывался…

— Я не откажусь! — заверил деревянный парень, всячески стараясь быть убедительным. — Йяйечки, я не откажусь!

— Ну-ну. Значит, так. Вашу серию вёл доктор Джузеппе. Он работал с вами с самого начала. У него была теория… довольно красивая, надо признать, теория, об аксонном обмене. Часть вашей серии была им модифицирована, остальные были в контрольной группе. Ты был в контрольной группе. Соответственно, тебе светило общее. Но, поскольку теория доктора Джузеппе оказалась неверной, на общее пойдут его изделия. Следовало бы отправить туда же всю серию, однако я в ней вижу ряд интересных решений. А я не люблю разбрасываться материалом. У тебя, кажется, есть способности к логическому мышлению. Вот, например, — он неожиданно схватил бамбука за нос и резко потянул.

— «Молочко комсомолки»? — спросил он, чувствуя, как от жадности пересохло во рту. — У меня таких денег нет, — сразу сказал он.

e/>

— Неплохо. Как ты догадался делать зарубку на носу?

— Ну а как? Иначе стукнут сбоку, и всё хозяйство из черепа нах, — удивился деревяшкин.

— Я не про это. Как вообще пришла тебе в голову такая идея?

Бамбук пожал блестящими отшкуренными плечами.

— А я почём знаю?

— Интересный вариант аутоагностицизма…Наши с тобой создатели вот тоже много чего напридумывали, не особенно интересуясь, откуда у них такие идеи и что из них последует. Кончилось всё это очень плохо. Во всяком случае для них. Теперь вида Homo Sapiens Sapiens не существует. И не будет, прошу заметить.

— А я вот не понимаю! — заявил деревянный. — Геном-то ихний остался, так? У нас всех человеческих генов дофигища. Наделали бы людей. Чего с нами-то возиться?

— Если бы дело было в этом, — проворчал Карло. — Наша милая планетка заражена Ясным Перцем. То есть гипервирусом, заточенным специально под хомо. Высокоточное биологическое оружие. Генетически адекватный хомо не проживёт на свежем воздухе и суток. Я сам, например — хомо-модификат второго типа четвёртой модели. И то — есть места, где мне лучше не появляться. Например, в зонах первичного заражения… Да ты меня не слушаешь, паршивец!

Деревяшкин явно не слушал. Глазёнки бегали по потолку, ноги болтались и притоптывали.

Ага, понятно, подумал Коллоди. Рассеянное внимание и неспособность сосредоточиться. Типично для всех боевых моделей этой конфигурации. Зато у них рефлексы хорошие. Вот их-то сейчас и проверим.

Карло огляделся в поисках подходящего предмета. Смотровая, как и все вольерные комнаты, была оформлена в спартанском стиле: железная койка, привинченная к полу (на ней-то и сидел бамбук), шкафчик из бронестекла с лекарствами и инструментами, и один стул. Впрочем, в углу стояла тяжёлая даже на вид деревянная палка.

Он схватил её и замахнулся.

Доширак, не думая, ударил. Палка вылетела у старика из рук.

— Вот и збс. Теперь ты будешь меня слушать?

— А чего вы не дерётесь? — с обидой сказал деревяшкин. — Хочу баллы за спарринг.

— Драться с бамбуком? Мне на сегодня хватило доктора Джузеппе. У него ведь были реальные шансы меня заломать, всё-таки медвежья хватка… Так вот, Совет Директории в своё время принял решение: развивать только те генотипы, которые адекватно защищены от любого известного нам биологического оружия. Именно от любого известного. Хотя не факт, что завтра дураки не раскупорят какой-нибудь старый склад и не вытащат оттуда что-нибудь такое, что выкосит нас всех.

— Да, вот я ещё хочу спросить! — у бамбука возник новый вопрос, и он торопился его высказать, чтобы не забыть, — я вот чего не понимаю. Чего дураки на нас тянут? Чего им надо? Потому что глупые, что-ли?

Карло Коллоди посмотрел на деревянного парнишку с интересом.

— Ну, в большинстве своём они действительно неумны. Средний IIQ — где-то пятьдесят от возрастного стандарта. Но руководят ими очень умные, э-э-э, существа. В общем, поэтому и тянут. Им не нравятся наши порядки.

— А у нас не так, что ли? — бамбук аж скрючился от умственного усилия. — Дураки идут на общее развитие, умные на индивидуальное, ну и всё такое. А самые умные сидят в Совете Директории и всем управляют. В чём разница-то?

На этот раз Карло сделал длинную паузу.

— Некоторые простые вещи очень трудно объяснить, — наконец, сказал он. — Попробую так. У нас с дураками разные представления о том, как должно быть устроено общество. Мы в Директории хотим, чтобы все стали умными. Мы копаемся в генах, чтобы повысить коэффициент интеллекта, мы пытаемся выводить новые типы существ… ну и так далее. Дуракам всего этого не надо. Их вполне устраивает, что большинство — полные дебилы. Их интересует только одно — чтобы этими дебилами было легко управлять… Оп-ля!

Он снова взмахнул палкой. Деревяшкин, только что увлечённо разглядывавший трещины на потолке, моментально вскочил на койку, отбил удар ногой. Палка полетела прямо в лицо старика. Тот едва успел уклониться.

Бамбук сложился почти пополам, уселся на корточки и опять начал разглядывать потолок.

— У тебя ассоциативные поля размазанные? — шумно выдохнул Карло. — И, кажется, проблемы с долговременной памятью… Ну и с мотивацией. Похоже, я зря тебя взял…

Деревянный человечек сообразил, что дело поворачивается скверно.

— Я буду умненький! Благоразумненький! — он умильно вытращил глазёнки. — Буду всё слушать… и понимать… — он не удержался и смачно зевнул, показав острые блестящие зубы.

— Ладно, посмотрим, сколько в тебе благоразумия. Я тебя беру. Пошёл вон отсюда. На выходе скажи, чтобы тебя провели в корпус для эволюционирующих. Запомни — я твой куратор. Доктор Карло Коллоди. Заруби это себе на носу… н-да, в твоём случае это звучит двусмысленно… Что-то ещё было… Ах да, тебе же нужен пропуск, — он кинул деревяшке металлический жетон. — Предъявишь его крокодилу на входе, он тебя пропустит. Твоя комната — 16A.

Бамбук преданно таращил глаза, изо всех сил стараясь быть внимательным и ничего не упустить.

— Так, вроде всё. Гм-гм-гм. Чем-то я тебя собирался доперепрошить… А, Phaeophyceae. Водоросли.

— Йаечки! Не надо водоросли! — завопил деревяшкин. — Сопли зелёные!

— Не зелёные, а бурые, — поправил его доктор. — Зато это тебя хорошенько иммунизирует. К тому же они вырабатывают аминокислоты, которых у тебя в родных генах нет. В общем, прошьём-ка мы тебя тебя бурой тиной… А, кстати, так тебя и назовём. Какая кликуха у тебя в вольере?

Деревянный парень разочарованно мемекнул.

— Да просто бамбуком все кличут. Я там один бамбук, — пояснил он.

— Есть такой обычай — получать кличку при переходе на индивидуальное. У тебя есть какие-нибудь субъективные пожелания?

Доширак повертел головой: слово «субъективные» не пролезло в его маленькую голову, и он на всякий случай решил отказаться.

— Значит, будет бурая тина… вот и будешь Бураятина… хотя нет, не звучит, пошлятина какая-то. Короче надо. Бура… Буратина. Нормалёк. Надо бы отметить. Ты как насчёт этого дела? — Карло щёлкнул себя пальцем по шее.

Деревяшкин радостно осклабился и закивал, всем своим видом выражая готовность к пьянству и алкоголизму.

— А насчёт этого? — Карло щёлкнул по сгибу локтя.

Деревяшкин мотнул головой, уже понимая, что ему, похоже, не нальют, — и хорошо ещё, если не воткнут.

— Ну хоть что-то… Я уж думал, Сизый Нос мог и этим угостить. В общем так: один раз учую от тебя запах спирта, получишь пятьдесят ударов по пяткам. Второй раз — отправлю на общее. Доступно?

Бамбук уныло кивнул, понимая, что его развели и подудолили.

— Иди, — махнул рукой Карло. — Вечером тебя заберут на ребилдинг, а пока устраивайся. Комнату запомнил? — деревяшкин только захлопал глазами. — Шестнадцать-а, бревно. Усвоил? Теперь пошёл, пока ещё что-то помнишь. Быстро! — рявкнул он, видя, что бамбук как-то не вовремя задумался.

Деревянный человечек вскочил, рывком открыл дверь и скрылся за ней. В голове вспыхнула лампочка — надо было бы попрощаться. Однако ему нужно было удержать в той же самой голове, не расплескавши, много всего другого — про жетон, про крокодила на входе, про комнату 16A, а также и про то, что его теперь зовут Буратина.

Верхняя комнатка в башне была крохотной и какой-то игрушечной — очень гладкие стены, плавно огибающая периметр скамеечка, ровный пол, изрисованный разноцветными линиями и многоугольниками. Сквозь прозрачную часть стены лился лунный свет. Он как бы обволакивал вещи, и они тонули в нём, оставляя по себе лишь тени, длинные и ломкие.

Карабас с трудом уместил часть гузна на узкой полоске скамьи и с завистью посмотрел на удобно примостившегося кота. В тревожном свете луны лицо Базилио казалось ещё старше, чем днём.

— Не нравится мне тут, — сказал кот.

— Тут спокойно, — заметил Карабас.

— Спокойно. Но неуютно, — кот зевнул, жёсткие вибриссы выпятились, обрамляя тёмный зев пасти. — Ты заметил, что здесь нет пыли? И при этом воздух не тухлый, есть вентиляция. Не кажется тебе это странным?

— Многого мы ещё не знаем, — философски заметил Карбас. — Кстати, а как ты заметил насчёт пыли? Ты же обычно на других волнах?

— Пыль фонит в ультрафиолете, — объяснил кот. — А тут чисто. И эти стены… Знаешь, что там внутри?

— Арматура, наверное, — предположил Карабас.

— Ничего там нет, — вздохнул кот. — Вообще ничего. Даже трещин. Как из одного куска отлито. И ещё: от них звук не отражается. Эха нет. Совсем. Как в подушку.

— Были когда-то у хомосапых технологии, — согласился Карабас. — Ладно, давай по делу. Задание и вводные. Слушай внимательно и потом не говори, что не слышал.

— Слушаю и повинуюсь, — серьёзно сказал кот и навострил уши.

— Итак, — Карабас понял, что сидеть на такой узкой лавочке он не может, поэтому встал и заходил по комнатке — три шага туда, три обратно. — У тебя три задачи. Первая — дойти до Зоны. Вторая — найти Болотного Доктора. Третья — объяснить ситуацию и передать кое-что от меня. Дальше — ответить на его вопросы и уйти. Желательно — целым. И по возможности невредимым.

— Вот даже так? Понятно, — пробормотал кот. — А какова была первоначальная договорённость?

— Он обещал нас встретить на месте высадки. И вывести в Директорию сталкерской тропой. Больше ничего он не обещал, — ответил Карбас.

— Подожди, я не понял, — кот развернулся, как пружина, и сел. — Дирижабль должен был сесть в Зоне? С такими кадрами на борту, как наш Пьероша? И кто же это придумал такой гениальный план?

— Я, — сказал Карабас. — Это был единственный шанс зайти в Директорию тихо. Теперь об этом можно благополучно забыть. Нас там ждут. Потому что первое, что сделала Мальвина после того, как заняла базу — так это слила всю известную ей инфу в Директорию. Если она не дура. А она не дура. Так что теперь мы туда поедем официально, под музыку, с оркестром.

— А поняшам она, по-твоему, не слила? — поинтересовался кот. — Или шерстяным? Чтобы они нас тут прижбулили в своём неподражаемом стиле?

— Я думал об этом. Нет, вряд ли. Смотри сам. Они с Артёмкой сейчас удерживают военный объект… не знаю как они туда залезли, но примем твою версию. Допустим, она там сидит. Сильная позиция, если учесть, что она способна контролировать низшую жизнь в окрестностях. Её ближайшая цель — стать соборно признанным авторитетом, как ты сам говорил. Так ты говорил?

— Ну да, — признал Базилио. — И сейчас так думаю. Однако замочить нас для неё святое дело и вопрос выживания. Сама она этого не может. А вот местным настучать, что мы тораборские шпионы с хрен знает каким заданием — почему нет, собственно?

Карабас отвернулся от окна, заложил руки за спину.

— Ты погоди-погоди, — сказал он. — Итак: она стремится в авторитеты и законные владельцы базы. Только в её признании никто не заинтересован. Нахнахи сами точили зубы на базу, просто зубки коротки. Поняш база вряд ли интересует, зато баланс сил…

— Это всё too old, как говорят педведы, — невежливо прервал его кот. — Так с чего она молчать-то будет?

— Ну сам подумай, — нахмурился Карабас. — Если она расскажет всё как есть, то по понятиям получится, что она сбежала от авторитета, то есть меня. Тогда она никакая не стремящаяся, а беглая джигурда, и авторитетом её никто не признает. Или вообще никогда, или очень долго, пока она всех не построит. А ей нужно сейчас.

— Очень гипотетическая конструкция, — кот в задумчивости поскрёб когтями подбородок. — А если мы про неё сольём?

— Мы-то сольём обязательно, — ответил Карабас, — но это наше слово против её слова. Для эсдеков мы все — электорат, проблемы электората авторитетов не ебут. Как-то так. То есть ей-то, конечно, предъявят…

— Ты опять берёшься говорить за понятия, — кот начал сердиться. — Это бессмысленное занятие. Если ты сам не авторитет, то по понятиям ты всегда неправ.

— Я говорю не за понятия, а за Мальвину, — Карабас снова повернулся к окну, его широкая спина заслонила свет.

— Мыслей которой ты, сам говорил, не понимаешь, — не промолчал кот.

— Хватит! — рявкнул Карабас. — Ты не дослушал вводные, — продолжил он чуть спокойнее. — Что ты знаешь о Зоне?

— Что и все, — кот тщательно выдержал нейтральный тон.

— Нет, ты подумай, — приказал раввин. — Ты именно подумай, а я посмотрю, что ты там надумал.

В комнатке повисла тишина, и сразу стало понятно, что она отсюда никуда и не уходила, что она тут хозяйка, а любые звуки — случайные гости, заглянувшие, чтобы её ненадолго развлечь.

— Ну, в общем, всё правильно, — нарушил молчание Карабас. — Хотя по некоторым вопросам вижу я в тебе какие-то сомненья. Давай уточнимся… — он снова затопал по комнате, не обращая внимание на то, как тишина съедает звук шагов. — Итак, Зона. Ожидает на-пря-жённо родниковая-а… — пропел он строчку из заветного песнопенья, отчаянно фальшивя. — Если смотреть сверху — что-то вроде овала, растянутого на рельефе по меридиану. На самом деле он растянут между магнитных полюсов, это для точности. А из-за складок местности получается не овал, а такая кривая клякса, — Карабас покрутил в воздухе пальцами, пытаясь изобразить что-то сложное. Тень руки пробежала по стене огромным пауком.

— Я примерно представляю, — вежливо сказал кот.

— Хорошо. Продолжаем. В северном фокусе Зоны лежит Монолит. Это упавшее на Землю звено Оковы, тесла-индуктор. На золотой шар, — Карабас покосился на Базилио и едва заметно усмехнулся, — он не похож, никакие желания не исполняет. Просто механизм, качающий энергию.

— Откуда? — неожиданно поинтересовался кот.

— Ну ты спросил, — Карабас развёл руками. — Откуда вообще Окова качает энергию?

— Я, например, не знаю, — сказал Базилио.

— Ответ, например, правильный, — закрыл тему раввин. — Так вот, Монолит упал, но из зацепления с остальными звеньями не вышел. То есть он как был часть Оковы, так и остался. Поэтому через него идёт ток, который некуда девать. Он сбрасывает его в пространство. Зона и есть пространство, на которое Монолит разряжается. Там полно тесла-эффектов, в основном электрических, бывают ещё магнитные и всякие другие. Когда Монолит переполняется, происходит всеобщее короткое замыкание, так называеый Выброс. Попадать под Выброс категорически не рекомендуется. Особенно киборгам и кибридам, а если в них какие-то тесловые устройства — тем более. Одно хорошо. Такая радость бывает раз в полгода или реже, а в последний раз это случилось два месяца назад. Так что гуляй смело… но ходи опасно. Да, учти ещё такой момент — твоя навигационная система в Зоне не работает. Наводки.

Кот сидел неподвижно, прикрыв глаза и навострив уши.

— Про мутантов ты что-то слышал, — продолжил Карабас. — Дай-ка я тебе в голову-то гляну… Ну да, всё так, тесла-зависимые существа, завязаны на энергию Монолита. Для тебя они особо не опасны, разве что обожрёшься. Упырей не бойся: обычные кровососы. Проблемы могут быть с мозгоклюями и прочими ментальными.

— А филифёнки там водятся? — вклинился Базилио.

— Этих мутанты сами повывели, — усмехнулся раввин. — Можно сказать, загеноцидили. Не любят их на Зоне, ой не любят.

— И правильно, — удовлетворённо сказал кот.

Карабас усмехнулся.

— Сусанины довольно неприятные… мандалаек берегись, они такие… Из диких — опасайся слоупоков и белоленточных гнид. Хотя гниды повывелись, но всё равно… Про креаклов сам знаешь: как увидишь, бей первым. Кстати, они вкусные. Ну и с барабаками постарайся не встречаться. В смысле — с баскервилями, — бар Раббас помрачнел: видать, что-то вспомнил, и воспоминание его не порадовало. Кот это заметил.

— Про барабаку не слышал, — сказал он. — Это что за птица?

— Это не птица. Оборотень-вампир, основа — медуза, прошивка глистой и пиявкой. Собственной формы не имеет. И очень хорошо маскируется. Нападает сзади. Я некоторым образом первооткрыватель этой пакости. Губы у неё холодные, — раввин поёжился. — Потом полгода сидеть не мог, всё время чувствовал.

— Интересно, кто был автор, — задумчиво сказал Баз. — Только не говори, что вся эта изысканная джигурда от ветра завелась.

— Некоторые вещи не входят в круг наших понятий, — со значением произнёс раввин.

— А, ты в этом смысле, — сморщился кот. — Ну понятно… Лады. Как я иду и что делаю?

— Идёшь через нейтралку. Не попадись шерстяным, это главное. К поняшам ты, наверное, и сам не сунешься. Сколько ты протянешь на своих батарейках?

— Как обычно. Дней десять нормально могу пройти, с водой и минеральными. Да я по дороге кого-нибудь схарчу, не проблема. Кстати, за Монолит зацепиться можно?

— Вот чего не знаю, — с сожалением признал Карабас. — Шерстяные вроде бы пытались, не выгорело. То есть наоборот — именно выгорело. Тебе это не грозит, у тебя же полицейская модель, ещё никто из ваших не сгорел на работе. Если зацепишься — будешь грозой Зоны… Ладно, сначала нужно ещё войти.

Карабас снова попытался присесть и снова не поместился.

— Какой-то я сегодня уставший. В общем, так. Мы выходим завтра с утра. Ты остаёшься. Спи сколько влезет, и вообще ни в чём себе не отказывай. Вечером собираешься, ночью идёшь. Луна, конечно, не в тему, — он посмотрел в окно, — ну тут уж ничего не поделаешь. Идёшь на пол-седьмого, вдоль кабеля старого. То есть их там шесть в земле, глубина где-то метра три, не больше, увидишь? Извини, — раввин уловил эмоцию кота, — глупый вопрос… Иди вдоль кабеля, выйдешь к «Штям». Это заведение считается нейтральной зоной. Там разживёшься сталкерскими примочками и вообще. Обязательно там побывай. Я говорю — обязательно.

— Может, лучше не светиться? — осведомился кот.

— Именно засветись. По полной, — мотнул головой раввин.

— Это ещё зачем… А-а-а. Харчевня — это чек-пойнт Болотника?

— Ну и словечки у тебя. По-людски говорить можешь?

— По-людски? М-м-м… давно не говорил… гав'вавва зай… ха'н'шем'хумгат, наверное.

— Ко» шерх, — оценил раввин. Хотя насчёт ха» н'шем» хумгат — довольно спорно. Он не то чтобы начальник над болотом. Скорее, смотрящий, если я правильно понимаю его статус. Но не суть. А по сути, если не отметишься в «Штях» — считай, зря шёл. Сам ты его не найдёшь никогда. Даже со своими возможностями.

— Понял. Сильно пошалить?

— Без особых безобразий. Главное — ничего не жги и не ломай. И не убивай, пожалуйста, немеряно.

— А как тогда? — не понял Базилио.

— В щадящем режиме, — Карабас пошевелил пальцами в воздухе, как бы вылепливая из него какую-то фигуру. — Ну там, нагни кого-нибудь, отожми снарягу, эбаль ба» ан… Да, очень важно: ни в коем случае ни за что не плати, уважухи не будет и вообще не принято.

— Я и не собирался. — оскорбился кот. — Хотя… за счёт чего тогда существует заведение?

— За счёт понтов, — туманно объяснил Карабас. — Потом переходишь границу и забуряешься километров на несколько. И просто гуляешь. Можешь подсобрать артефактов, но особо этим не увлекайся. Сроков не ставлю, от тебя тут ничего не зависит. Рано или поздно Доктор тебя найдёт, — раввин замолчал.

— И? — не выдержал кот.

— Подожди, не дёргай… В общем, так. Он любопытный и задаст тебе много вопросов. Ты честно ответишь на все, на которые знаешь ответ. Когда дело дойдёт до того, что мне от него нужно, скажи, что Карабас хочет получить от старой антисемитки заказанную работу и ему нужна помощь. Получить и передать. Лучше, если Доктор займётся этим сам. Если он скажет нет, напомни ему про тот случай в Альпах.

— Какой случай? — уточнил кот, уже понимая, что ответа не дождётся.

— Старая история. Видишь ли, у нас с Доктором за последние сто лет образовались, как бы это сказать… взаиморасчёты. Началось с того, что он вытащил меня из болота и починил. Потом я ему спас жизнь в одной ситуации. Потом он мне… неважно. Короче, за Альпы он ещё не расплатился. И теперь у него появился прекрасный шанс этот должок закрыть. Думаю, он его не упустит.

— А если всё-таки упустит? — поинтересовался кот.

— Исключено. Он не альтруист, но всегда выполняет обязательства и платит долги. Поэтому у него их мало. Но если вдруг заартачится — скажи четыре слова. Нет уз святее товарищества[3].

Кот посмотрел на Карабаса как-то странно.

— Да-да, вот именно так и скажи, русским языком, — раввин кивнул. — Теперь дальше. Ты ответишь на все вопросы Болотного, после чего он скажет, что тебе делать. Скорее всего, он захочет, чтобы ты ушёл. Может быть, даст провожатого, а может и не дать. В любом случае — не пытайся остаться, не пытайся за ним следить, даже не думай. Доктор очень нервно относится к любым формам контроля. И принимает решения сам.

— Ну и? — спросил Базилио.

— Выходить будешь на Директорию. Твоя цель — Институт Трансгенных Исследований. Тебе нужно будет сконтачиться с нашей агентурой, зацепиться и… Подожди… — Карабас задумался. — Жука не надо, — решительно сказал он. — Да нет же, — он опять уловил недовольную мысль кота, — причём тут эта жужелица с яйцекладом, я о ней даже не думал. Ну даже если у тебя есть склонность к транссексуалным насекомым…

— Я очень прошу, — сказал кот таким голосом, что Карабас осёкся.

— Не прими в ущерб, полубрат, — сказал он. — В самом деле, для шуточек не время. Просто мы того жука совсем не знаем, и лучше, если первым на контакт выйду я. На это есть причины личного и религиозного плана. К тому же он слишком важен для нас. Ты выйдешь на другого агента. И вот сейчас говорю серьёзно. Давай на этот раз обойдёмся без этого твоего обычного залипания на всяких левых тётках.

— Почему ты думаешь, что я вдруг?.. — кот осторожно пригладил встопорщенную от обиды шерсть.

— Потому что это лиса, — вздохнул раввин. — Ну ты понял, о чём я.

Впервые за весь разговор кот улыбнулся.

— Будем считать, — муркнул он в усы, — что это бонус.

Ребилдинг — это не больно. Это щекотно.

Сама процедура состоит из нескольких этапов. Первый, он же самый долгий и неприятный — автоклав, он же самозапиральник Выбегалло, в котором обрабатываемому приходится провести от недели до месяца. Это скучное времяпрепровождение обычно заполняют наркаутом, когда тело с торчащими из всех мест трубками и шлангами висит в мутной жидкости, постепенно обрастая слоем своих и чужих клеток — снаружи и изнутри. Особенно неприятно это выглядит снаружи: в момент извлечения из автоклава пациент, как правило, напоминает бревно, долго и бесполезно гнившее в болоте.

То, что лежало на столе перед доктором Коллоди, было больше похоже на причудливую корягу. Буратина как-то очень уж сильно обмахровел снаружи: похоже, сосна в его коже проснулась и пошла в рост. Во всяком случае, нижняя часть тела была покрыта чем-то очень напоминающим настоящую древесную кору. Руки приросли к бокам, лицо превратилось в сплошную деревянную поверхность, из которой торчал только непомерно удлиннившийся нос и чуть ниже — две дыхательные трубки: ноздри утонули в древесине.

Доктор взял скальпель и ловким движением вырезал Буратине дырочку в области уха. Хлынула струйка крови: похоже, там проклюнулся какой-то ненужный сосудик. Доктор поковырялся ещё немного, освобождая ушной проход. Наконец, он добрался до затычки, предусмотрительно вставленной перед началом процедуры, и отковырнул её. Посветил внутрь лампочкой. Ушной канал казался воспалённым, но и только.

— Ну что, слышишь меня? Если да, пошевелись.

Коряга на столе чуть шелохнулась.

— Ага, слышишь. Что, надоело?

Коряга шевельнулась сильнее.

— Всё зудит и чешется? Помню, помню. Ничего, сейчас мы тебе лишнее отрежем, будет полегче. Учти, щекотно. Тебе интересно, почему? А никто не знает. Болевые центры мы умеем отключать, а вот что делать с этой грёбаной щекоткой, непонятно. Какие-то нервные наводки, что-ли… Ты уж не хихикай, когда я тебе рот сделаю. Очень меня раздражают эти хохотки. Сам такой, правда. Когда меня первый раз ребилдили, я так верещал, что весь корпус сбежался…

Доктор имел привычку болтать во время работы. Это помогало ему сосредоточиться.

Он спустил с потолка щуп с фрезой и начал снимать верхний покров, освобождая тело от внешнего клеточного слоя. Через десять минут тушка Буратины стала красной, ободранной, а из десятка криво проросших сосудов брызгала и била фонтанчиками кровь. Пришлось сделать передых и прибегнуть к биогелю. Гель стянул поверхность и высох. Тело заблестело, как кусок мяса в пластиковом пакете.

Настало время тонкой работы. Опустив лампу пониже, Карло начал работать с ногами: снял кожу, пережал основной кровоток, обнажил мышцы. В связках обнаружилась какая-то зеленоватая слизь: похоже, чужие клетки начали прорастать не там, где надо. Хотя в целом всё выглядело неплохо: кости стали толще, суставы удачно модифицировались, связки укрепились. В общем, шесть кило препаратов пошли клиенту впрок. Кажется, на препараты пустили кого-то из буратининых приятельниц по вольеру… Надо будет потом посмотреть, кого именно. Вроде бы Виньку: кажется, она не прошла тест на общее.

Доктор занимался тазобёдренным суставом, когда Буратина задёргался.

— Чего тебе? Колется? Суставы всегда колются. Ничего, потерпишь… Преображенский, говорят, первые опыты ставил под общим наркозом. Не знаешь, небось, кто такой Преображенский? Эх… Ты ведь не знаешь даже, кто такой Ньютон. Или Эйнштейн. Или Выбегалло. А может, и хорошо, что ты их не знаешь. Всё эти великие умы вида Homo Sapiens навыдумывали всякой разной дряни вроде атомной бомбы… Ладно, пошли дальше.

Дальше пошла работа с корпусом. Тело Буратины мелко дрожало, как перегревшийся мотор — особенно когда доктор, вскрыв брюшину, занялся кишечником, прочищая его от налипшей изнутри клеточной кашицы. Зато с рёбрами почти не было проблем: они нарастились совсем немного, так что удалять нижние не понадобилось. Лёгкие у бамбуков всегда были хорошие. Из почек вышло по парочке склизких клеточных клубков — обычное дело для первого ребилдинга, сильно нагружающего выделительную систему. В общем, ничего необычного доктор не обнаружил, и, зарастив поверхность бионитью, решил, что нижней частью тела можно больше не заниматься: если там и осталось что-нибудь ненужное, так оно само отвалится.

Он пару раз отходил по своим делам, оставив распотрошённое тело на столе. Во второй раз он решил вздремнуть на диванчике возле операционной, и проспал четыре часа. Когда он, очумело тряся головой и продирая глаза, вошёл в двести двадцать шестую, его встретил нехороший запашок тухлятины: он забыл срастить вскрытую грудину, и оттуда начало пованивать загнивающей клеточной массой. Пришлось, чертыхаясь, промывать рану и потом зашивать бионитью вручную.

Самой сложной, как всегда, была работа с мозгом. К сожалению, избыток мозгового вещества нельзя просто срезать. Секвенсор, конечно, в случае чего восстановит нейронные связи, это да. Но в зависимости от качества работы хирурга это может занять от часа до двух недель, и в последнем варианте расстройства психики практически гарантированы. Хорошо, что в мозгах Буратины не пришлось делать ничего особенно сложного: на первый раз доктор Коллоди ограничился стандартным наращиванием коры. Так что, налюбовавшись на чётно прорисовавшиеся извилины и пробормотав традиционное «який гарный хлопец вышел», Карло спокойно закрыл череп, зарастил костные и кожные швы и занялся лицом.

Освободив от лишних тканей веки бамбука, — глаза тут же вытаращились и в ту же секунду крепко зажмурились от света — доктор прорезал сросшиеся губы, отсоединил нижнюю челюсть и быстренько почистил ротовую полость, в которую набилась всякая дрянь. Горло и связки оказались в порядке, так что их трогать Карло не стал.

После того, как челюсть была вправлена на место, а швы зарощены, доктор пошёл в туалет. Вернувшись, он обнаружил, что Буратина каким-то образом дотянулся до скальпеля, и, скосив от усердия глаза, остругивает себе кончик носа.

— Опять ты возишься со своей фитюлькой, — недовольно проворчал доктор. — Слушай, давай уберём этот шнобель?

— М-м-м, — замычал Буратина, прочищая горло. — Н-не трогай мой чудесный нос! — выдал он, наконец. Голос его был низким и хриплым: свежие швы в гортани ещё не вполне рассосались.

— Да зачем он тебе? Драться тебе им больше не придётся, да и оружие фиговенькое… — проворчал Карло и примерился было срезать нарост фрезой.

Буратина отчаянно замотал головой, уклоняясь от жужжащего лезвия.

— Ну ладно, — Карло устал, спорить с обрабатываемым не хотелось. — Оставим как есть. Может быть, у тебя формируется индивидуальность? Ладно, посмотрим… Вроде бы всё. Теперь начинаем крутить шермана… — он нажал несколько тумблеров, и стол с тихим гудением опустился.

Карло сел за пульт секвенсора, включил датчики и начал регулировать настройку.

— Д-долго ещё? — клацнул зубами Буратина. — В-всё чешется ужжжасно.

— Лежи и не парься, — не поворачивая головы, сказал доктор. — Да, кстати. Это у тебя первый ребилдинг. Есть такая традиция… В общем, можешь теперь называть меня папой. Папой Карло.

— Папа? Это что такое? — бамбук скосил глаза на говорящего, но увидел только ножки стула и тяжёлую, туго обтянутую белым халатом, задницу доктора Коллоди.

— Хм. Давай, я сейчас не буду объяснять тебе концепцию отцовства? Впрочем, в Стране Дураков она имеет смысл, там детей делают старым способом… В общем, так: папа — это тот, кто о тебе заботится и кто за тебя отвечает. А также тот, кто отправит тебя на препараты, если будешь плохо себя вести и не слушаться. Это называется отцовские права, они же обязанности. Понял? Вижу, что ни черта ты не понял. Ладно, проехали. Теперь запускаем шарманку… Срастим клеточки, переберём аксончики, сконвертируем генетику. И постарше тебя сделаем, пора бы уже и взрослеть… Годика на два, на три… пока хватит.

Из пола выдвинулись сегменты внешней оболочки секвенсора и сомкнулись над операционным столом.

Избушку Баз заприметил километра за три, сразу в трёх диапазонах. В сером мире коротких волн она светилась розовым — там работало какое-то электрооборудование. В чёрно-зелёном инфракрасном — она выделялась ярко-салатовым прямоугольником: от неё исходило ровное тепло, судя по всему живое. В рентгене она ничем особо не выделялась, хотя под землёй просматривался идущий туда отвод кабеля. Возможно, там когда-то находился узел связи или трансформаторная будка.

Спрятавшаяся было луна внезапно высунулась и брызнула воровским светом из-под мимоезжей тучи, рассекающей небо узким клином с тёмными колдобышками наверху — будто волки расселись на ней и поехали, как водится, срать. Кот совместил диапазоны, наложив радио на тепло, и волки превратились в тающие продолговатые комки, зато вокруг луны появилось трепещущее гало. Избушку тоже окутала аура — подрагивающая, зеленовато-серая. Оттуда доносились звуки святых песнопений и едва слышимое треньканье балалайки.

Базилио думал. Строеньице казалось неопасным — во всяком случае, никакой явной угрозы от него не исходило. С другой стороны, сам тот факт, что его обитатель не прячется, указывал на то, что на лёгкую добычу рассчитывать тоже не стоит. С третьей — было совершенно непонятно, кто посмел открыто поселиться на нейтральной территории, и почему ни поняши, ни шерстяные не обращают на это внимания.

Кот очень не любил непонятного: от него обычно проистекали всевозможные траблы, иногда не сразу, а тихо, коварно. Поэтому он решил потратить немного времени на рекогносцировку, просто чтобы не оставлять у себя за спиной неведомо что.

Приблизившись, Базилио различил, что же именно поют. Низкий, хриплый голос караокал — скорее даже караочил — заветный шансон Круга Песнопений Ваенги.

Строеньице стояло на невысоком холме, под которым лежали обломки ветряка. В миллиметровом диапазоне можно было различить еле видимую тропинку, ведущую наверх, однако осторожный кот предпочёл подняться по косогору. Ему почти удалось сделать это бесшумно, только у самой вершины когти со скрежетом соскользнули и комья земли полетели вниз. Кот замер, ожидая какой-нибудь реакции — но песнопение ни на миг не прервалось.

— Снова стою у окна, снова курю, мама, снова, — выводил тяжёлый бас, выделяя святое слово «мама» особенно глубоким профундо, так что кот почти увидел, как неизвестный воскуряет Дочери ладан. — А вокруг — Тишина, взятая за основу… — балалайка тренькнула последний раз и умолкла.

Базилио, хотя и не веровал в Дочку-Матерь, невольно подумал, до чего одарены были древние песнопевцы. Представить себе изделие, чей генетической основой является Тишина — это было возвышенно и непросто. Но к образу Дочки-Матери такие слова шли.

Впрочем, думать о высоком сейчас было не время. Оставив постороние мысли, кот нашёл прочную опору, подпрыгнул, перебросил тело наверх и оказался под самой стеной домика. Резко пахло подгнившей рыбой и свежим помётом — видимо, эту сторону обитатель домика использовал как помойку. Запах помёта был тяжёлым, незнакомым — чувствовалась крепкая медвежатина, но было ещё что-то, не то кроличье, не то лисье. Одно, во всяком случае, не оставляло сомнений: испражнялся мужчина, об этом свидетельствовала отдушка перегоревшего адреналина и тестостероновая кислятина.

Кот посмотрел сквозь стену в рентгене. Волн нанометровой длины ощутимо не хватало. Тем не менее, можно было различить какое-то существо с очень массивным скелетом — раза в два больше самого База. В коленопреклонённой позе оно совершало медленные движения перед сложным металлическим предметом.

Базилио осторожно поднялся, и, стараясь не подымать излишнего шума, обошёл по узкой тропинке угол, одновременно сводя восприятие поближе к видимому спектру. Очки начали мешать, и он сдвинул их на лоб. Лунный свет заполнил пустые глазницы, ввинтился в объективы и упал на плоскости фотоумножителей, выбивая из них электроны.

Нарисовалась дощатая дверь с кованым кольцом. Из-за неё доносилось песнопенье Григория Лепса — трек менее чтимый, чем святые слова Ваенги, но тоже соборно-благословенный.

Почтительно дослушав песнь до конца — прерывать святое караоке считалось серьёзым косяком, при случае даже и наказуемым соборно — кот решительно дёрнул за кольцо. Дверь не поддалась, он дёрнул сильнее, потом сообразил, что она может открываться и внутрь. Тогда он её толкнул — и замер на пороге.

Это была педобирская молельня. Всю противоположную стену занимал многоярусный иконостас. В киотах, освещённых лампадками, покоились распечатки древних изображений Дочки-Матери. Иконы были сотворены, что называется, пиксель в пиксель, с трудом и тщанием. Это была какая-то малоизвестная серия — не популярные среди авторитетов Страны Дураков «машенькина потаёнка» или «ангельская попка веронички клубнички», а файлы из каких-то дальних закоулков Сундука. Черноволосая человеческая девочка — именно это слово приходило на ум созерцателю — сосредоточенно медитировала на софе, раскинув неправдоподобно тонкие ножки. Крохотное отверстие её Святого Лона было целомудренно заполнено каким-то молитвенным предметом — то ли вибратором, то ли иной духовной вещью из тех, что использовали в таких случаях древние. На непривычно узком лице застыл такой истовый, неземной экстаз, что даже Базилио, относящегося к Соборному Культу как к заблуждению, пробрало.

— Да благословит Мать и Дочь тебя приветствует, пресвятой депутат Госдумы Викентий Виленович Пархачик, сохранивший для нас сии святые образы, — почтительно произнёс кот полную ритуальную формулу и поклонился.

— Воистину благословит и приветствует, — раздался низкий голос педведа. Он лежал, распластавшись, перед иконостасом, грудой рыжего меха. Рядом с ним лежала балалайка — очень старая, из пожелтевшей кости.

— Ты хочешь почтить Дочку-Матерь, странник? — осведомился хозяин помещения. — Если так, то склонись перед Лоном Дочери, и мы вознесём ей святое караоке.

— У меня иная вера, — вежливо ответил кот, — однако я ни делом, ни словом, ни помышлением не посягал на Дочку-Матерь, и за сей базар отвечаю соборно. Я просто прохожий, зашёл обогреться. Если я помешал твоим духовным занятиям, то прости, я пойду.

— Дочка-Матерь любит всех своих отцов и детей, — ответил педобир, поднимая голову, — даже заблудших. Я отец Онуфрий Невротик. Это фамилия, пишется оная слитно, — добавил он, явно ожидая от кота пошлой шутки.

— Да будет славен и высокополезен ваш род, — столь же церемонно сказал Базилио. Педобиру это явно понравилось.

— Отдохни в соседней комнате, странник, ты устал с дороги, — сказал он ласково. — Мне нужно завершить служение — я не прочёл вечернее правило.

Он снова поднялся на колени, взял в когти чётки, и, устремив взор к образам, зашептал святое молитвословие «я в порядке от твоей мохнатки».

Кот тем временем тихо проскользнул в соседнюю комнату, куда вёл низенький проход в стене, завешенный рогожкой.

Там было темно и пахло дымом. В светце торчала истлевшая лучина, внизу под ней, в ушате с водой плавала лёгкая белая зола. Кот нашёл рядом другую, вставил в светец и поджёг левым лазером. Трепещущий огонёк кое-как растолкал темноту в стороны. Та, впрочем, отошла недалеко, но хотя бы стало видны стены — неровные, тёмные. Левую сторону от двери почти целиком занимал огромный сундук с почерневшей от времени крышкой, запертый на огромный ржавый висячий замок. Над сундуком висела иконка из серии «Дочка-Матерь С Сосочками». Кот посмотрел на иконку с интересом: насколько ему было известно, у большинства педобиров такие изображения считались too old. Видимо, хозяин дома приналежал к редкой вселенско-ортодоксальной ветви Соборного Культа, почитающего все файлы из Сундука Мертвеца равночестными и лишь по-разному раскрывающими грани Вечного Образа.

Справа у стенки стоял топчан с кучей тряпья, пахнущего немытым телом. Вонь перебивал запах солёных патиссонов: в углу чернела кадушка под гнётом. На грубо сколоченном столе лежала оловянная тарелка с остатками комбикорма, высилась плошка с осетровой икрой, заправленной маргарином, и стальная полусфера с изящно изогнутой веточкой-хоботком на боку. Присмотревшись, кот понял, что это древний электический чайник с аккумулятором — вещь редкая, дорогая. Он, правда, был не заряжен; такие моменты кот хорошо чувствовал.

Базилио прикинул, что у него есть. Встроенные в его тело тесла-батареи были полны процентов на двадцать: на марш-бросок без единой крошки во рту уходило немало энергии, лазеры тоже приходилось регулярно пускать в ход, а зацепиться за Окову сколько-нибудь полноценным образом ни разу не удалось — самый длительный контакт продолжался секунд пять. Тем не менее, коту захотелось что-нибудь сделать для гостеприимного педобира, ну хотя бы зарядить чайник. Поэтому он вытащил из-под хвоста резервный провод и подсоединил к батарее клеммы, после чего присел на топчан и задумался.

Забухали шаги, зашуршала отодвигаемая рогожка. Отец Онуфрий ввалился и уселся на сундук, заполнив собой чуть не полкомнаты.

— Напрасно расходуешься, странник, — сказал он, заметив провод, соединяющий чайник и кота. — У меня есть электричество. У меня нет чая.

— Тут я бессилен, — кот с усилием втянул в себя провод, тот только свистнул в воздухе. — У меня тоже нет чая. У меня вообще нет еды… и она мне не нужна, — быстро добавил он, видя, как педобир подымается, явно собираясь куда-то лезть.

— Еда нужна даже таким, как ты, — строго сказал педобир. — Попробуй всё-таки патиссон. Сам солил, чесночок и гвоздичка тоже свои, — добавил он с гордостью. — Збс получилось.

Кот недолго отнекивался. Вскорости он уже сидел за столом и разделывался с третьим по счёту патиссоном, закусывая икорочкой. Педобир тем временем дозарядил чайник — под топчаном у него обнаружился мощный никель-кадмиевый аккумулятор, запитываемый от тесла-приёмника — и вовсю дул кипяток с сахаром вприкуску, смешно поддыхивая огромной пастью на удерживаемое в когтях крохотное фарфоровое блюдечко.

За едой разговорились. Как выяснилось, отец Онуфрий некогда был послушником при храме имени Святой Иконы Дочки-Матери В Гольфиках. Потом он ушёл в личное служение, поселился у какого-то местного озера и погрузился в молитвенное созерцание святых икон серии «обнажённая оля». Однако после кончины Великого Ёпрста Апостасия Простатика (тот погиб, как и положено в его фамилии, от облитерирующего простатита) среди осиротевшей верхушки начались дрязги, а потом в лес проникли поняши и довольно быстро подмяли всех под себя своим обычным способом. Отец Онуфрий сопротивлялся овладеванию до последнего, но увы — большинство педобиров, даже из самых стойких, оказались не на высоте служения. Когда Онуфрий увидел своего брата по послушанию, целующего копыто розовой поняшке, он в ярости обдочерил по матери весь поняший род и пожелал уйти. Поняши ему в том не препятствовали и даже помогли обустроиться на нейтральной территории — неуживчивый педобир был знатоком Круга Песнопений Ваенги, поняшами особенно любимым.

Педвед в итоге остался доволен: жизнь на нейтралке оказалась тихой, покойной. Несмотря на редкость и кратковременность тесла-зацеплений, энергии ему хватало — поскольку расходовал её педобир крайне экономно, в основном на разогрев чайника. При ските он устроил огородик, с которого и кормился, пополняя нехватку белка охотой на одичавшую джигурду. Недавно на холм было настоящее нашествие диких осетров-сороконожек, которые обметали икрой все углы. Педобир набрал пять больших банок этого добра, засолил и теперь кушал с маргаринчиком.

— А почему к нахнахам не ушёл? — поинтересовался кот.

— Дочь твою Мать! — педобир почтительно коснулся лапами ушей, умудрившись при этом не уронить блюдечко. — Я бы лучше печень гозмана сожрал. Этой дефной скобейде место в биореакторе. Они никогда не отличались хорошими манерами, а в последнее время последний страх потеряли.

Кот заинтересовался, попросил объяснений. Выяснилось, что за последние два месяца шерстяные, раньше не показывавшиеся годами, наведывались в избушку трижды. В предыдущий раз стащили патефон и две пластинки со святыми песнопеньями, а в крайний свой визит даже вбросили тему про доляху малую, хотя получать со служителей Единой извека считалось соборно наказуемым западлом. Педобир их наглые требования выслушал, угостил патиссончиками и предложил для очищения души от недобрых помыслов вознести перед Лоном Дочери заветное песнопение о Чёрных Глазах. «Чёрные Глаза» они кое-как исполнили, ушли обозлённые и на прощание сказали, что, дескать, «нащ Тарзан саму Дощку-Матэрь скоро жэной сваей сдэлаэт, вах».

— Совсем дефолнулись, — пробурчал Базилио. — Вообще-то такое наказуемо соборно.

— Мне кажется, это неспроста, — педобир покачал огромной головой, — что-то за всей этой гнилой движухой кроется серьёзное. Похоже, они в последнее время обрели некую силу, или, может быть, козырь. Я думаю, им удалось зацепиться за Монолит… Но всё это too old: мы заговорились, путник, а ты утомлён. Если хочешь, можешь остаться у меня на ночь. Я проведу ночь в молитвах и песнопениях.

— Благодарю, добрый хозяин, — кот бросил неприязненный взгляд на топчан и встал. — Но я, пожалуй, всё-таки пойду. Спасидо за гостеприимство, и прости, что моя вера не позволяет мне петь для Дочки-Матери.

— Что ж, доброй дороги, — тут педобир посмотрел Базилио очень внимательно, — ведь ты направляешься в Зону?

Базилио решил не отпираться.

— В неё, — признал он. — Не за хабаром, — сразу подчеркнул он. — У меня там другие дела.

— Не имею достойных причин для дальнейших расспросов, путник, — отец Онуфрий вздохнул так глубоко, что чуть не выпил весь воздух в комнатке, — и не буду поучать тебя в делах, которые меня не касаются. Это не по понятиям. Однако я прожил жизнь вблизи Зоны и кое-что знаю. Прими совет — не в скорбь и не в ущерб, конечно.

— Я слушаю, — кот приподнял ухо, показывая, что он и в самом деле слушает.

— Первое, — педобир чуть привстал и почесал зад о сундук. Шерсть заскрипела, в сундуке что-то зазавякало. — Монолит на то и Монолит, что не имеет окон, и уж тем более дверей. А также глаз и ушей. Это просто камень, набитый электричеством. И не стоит убеждаться в этом лично.

— Я не собираюсь к Монолиту, — уверенно сказал кот, про себя решив разузнать подробности у Болотного Доктора.

— И второе, — педобир поднял коготь. — Есть место, в котором лежит Монолит, а есть ещё одно место. Так вот — на моей памяти туда стремились многие. Некоторые дошли. Кое-то даже вышел… Так вот, слыхал я, что выходят оттуда только те, кому это было по-настоящему необходимо. Именно по-настоящему. То есть когда другого выхода вообще нет…

На этот раз кот понял.

— Это про Поле Чудес? — уточнил он, и педобир кивнул. — Туда мне не надо.

Педвед задумчиво почесал морду тупым жёлтым когтем.

— Мало кто знает, — изрёк он, — что ему на самом деле надо. И тем более — куда.

— Несоответствие номера и личного кода, — входной крокодил щёлкнул зубастой пастью. — Извините, но пропустить вас не могу. Не имею права.

— Яюшки! Меня к себе не пускают! — возмутился Буратина. — Эй, зелёный, ну чё за дела?

— Я очень сочувствую, но пропустить не могу, — крокодил был вежлив и даже кроток, но непреклонен, как типичный крокодил.

Буратина со злости сплюнул на пол. Крокодила он здесь совершенно не ждал. Обычно на дверях стоял или турнепс, или сурикат. Эти инструкциями не заморачивались и пропускали по жетону. Но сегодня ожидался традиционный футбольный матч между тушлом и дошираками, и оба охранника отпросились у начальства — болеть за своих. Буратина об этом слышал, но значения не придал. Кто же знал, что на замену поставят эту хладнокровную рептилию — как же её зовут-то… Что-то связанное с генами. Карло что-то говорил о «русском генетическом материале». Бамбук не очень понимал, что такое «русский», да и не особо заморочивался. Всё это были какие-то старые довоенные дела, когда ещё существовали настоящие люди и их государства. Сейчас-то всё равно остались только Директория и Страна Дураков. Правда, в вольерах рассказывали о какой-то Тора-Боре и её Короле, который якобы скупает у Директории особо агрессивные заготовки. Гаечка, впрочем, на это всегда говорила, что никакой Тора-Боры вообще нет, а особо агрессивные идут обычным путём: вниз, на препараты, а что останется — в цинковое ведро… Теперь она сама пошла вниз: девочка оказалась негодной даже для общего развития. Жаль, конечно: они были мяконькие. Что ж поделаешь: хочешь жить — умей вертеться.

Бамбук с трудом сосредоточился на текущей проблеме.

— Ну чо, зелёный, так ты меня пропускаешь или нет? — попробовал он ещё раз, тряся жетоном. — Мне срочно нужно! Меня папа Карло ждёт!

— Я же объясняю: несоответствие номера и личного кода. Ты из какой комнаты?

— А я почём знаю?! — Буратина машинально потеребил изрядно отросший нос, прикидывая, что получится, если воткнуть его зубастой твари в грызло. Решил, что рисковать не стоит: рептилия имела хорошую скорость реакции, да и дрались охранники не как на спарринге, а всерьёз. Это-то бамбук знал доподлинно. Он уже пытался повыделываться перед какой-то гадостью в шляпе, охранявшей лифты. Шляпа в честный бой не вступила, а попросту достала из сумочки тесла-шокер и разрядила ему в мошонку. Хорошо ещё, что у него там ничего особо ценного нет — но боль запомнилась.

Оставалось самое неприятное: постоять и повспоминать, пока номер комнаты и личный код всплывут в памяти. Думать вообще и напрягать память в частности деревяшкин терпеть не мог, однако другого выхода не было. Он улёгся на пол и стал крутить шарики в голове.

Личный номер упорно не выскакивал. Буратина решил не мучиться и попробовать проскочить мимо крокодила на скоростях.

Он уже отступил для разбега, но тут его осенила новая идея. Как обычно, она вытеснила из головы все старые.

— Слы, зелёный, у меня чё-та головёнка-то чма-чма… то есть того, яюшки, не помню я этот номер дурацкий… Я, это, во двор пойду, тама подожду. Покеда! — доширак развернулся и зашагал в направлении, противоположном заданному.

Разумеется, серьёзного намерения бежать у него не было. Просто ему давно уже хотелось прогуляться за пределами двора.

Во дворе, конечно, тоже было славно. Например, там имелся газон с настоящей зелёной травой. Буратина мог валяться в ней часами, пока его не прогоняли охранники или кто-нибудь из старших эволюэ. Правда, газон обыкновенно бывал изрядно загажен, особенно после коней: те щипали траву и туда же облегчались. Коням разрешалось срать где угодно — лошадиная задница так устроена, что ничего в себе не держит. Буратина любил запах навоза, сладковатый и пряный. В раннем детстве, ещё в вольере, он собирал конские катышки, подсушивал и ел. Наверное, в организме не хватало какой-нибудь тонкой химии, которая содержалась в этих катыхах. Потом это прошло, а любовь к аромату и вкусу конской сраки осталась.

Но на этот раз Буратина осмелился на большее, чем просто поваляться на газоне. Он решился проникнуть за ворота и поглазеть, что находится за пределами внутреннего дворика. Там он ещё ни разу не бывал, и в ближайшее время ему вряд ли светило. К тому же был шанс попасть на футбол и посмотреть, что это такое. Насколько бамбуку было известно из рассказов старших, обычно всё заканчивалось грандиозным махачом. В таком веселье не грех было бы и поучаствовать.

О том, что его накажут, деревяшкин думал просто, по-вольерному. Контроль пространства двора — дело охранников. С них пускай и скинут баллы за невнимательность. А ему, глядишь, ещё прибавят за сообразительность. За соцприспособленность, конечно, сколько-нибудь срежут — ну да говна-то пирога, ещё наберём.

С баллами у бамбука дела обстояли неплохо, хотя и не блестяще. За пять дней, прошедшие с окончания ребилдинга, он успел многое. Перезнакомился со всеми соседями по крылу. Два раза подрался с конями, и оба раза был бит. Один коняра воспользовался правом победителя, после чего пришлось заехать в больничку: после конского дрына деревянная задница бамбука пошла трещинами. В больничке он снюхался с симпатичной киской и набрал себе баллов. Набрал бы ещё, вот только киска была из старших эволюционирующих, а дорогу на их этаж преграждала шляпа с шокером… Зато после ребилдинга у него в носу завелись шикарные бурые сопли, которыми он измазал рыло у спящей капибары, написал на стене плохое слово и забрызгал халат доктора Коллоди. За всё это в совокупности ему списали баллов по всем статьям и слегка наказали — пятьдесят ударов палкой по пяткам. Палка была из твёрдой резины, а бил буйвол, но Буратина держался достойно, не ныл, и сразу же после наказания спиздил с кухни три пакета комбикорма и пачку маргарина. Пойман не был. Комбикорм бамбук схомячил сам, а маргарином поделился с лабораторной мартышкой, которая до этого момента не пускала его себе под хвост, а после подобрела, хотя и не слишком — палка деревяшкина была всё-таки уж очень твёрдой, а после ребилдинга ещё и пошла сучками, что было явным перебором. Карло в шутку посоветовал срезать сучки мачете, Буратина воспринял это всерьёз и чуть не отхерачил себе всё мужское хозяйство… В общем, жизнь была разнообразна, увлекательна и полна смысла.

Наблюдались и успехи в учёбе. Он даже усовершенствовал навыки чтения. Усовершенствованный мозг требовал пищи духовной. Во всяком случае, буквы перестали вызывать у него отвращение. Он даже заинтересовался, почему в слове «комбикорм» слышится «а» и «е», а пишутся «о» и «и» — чем вызвал одобрительное ворчание папы Карло. Правда, объяснений он так и не понял, но лиха беда начало… Короче, всё шло очень неплохо, и Буратина решил, что очень уж сильно наказывать его не будут.

Само собой, дворик хорошо контролировался. Но в бедовой голове бамбука случайно встретились целых три мысли. Во-первых, он вспомнил, что знакомую больничку в корпусе E сейчас как раз ремонтируют, так что всяких пострадунчиков носят в корпус B. Во-вторых, что из любой больнички можно легко удрать. И, в-третьих, что в корпусе B практически нет внешней охраны. Так что, если всё пройдёт нормально, можно будет выбраться за ворота.

Оставалось попасть в больничку. На этот счёт у него тоже была придумка. Незатейливая, одноразовая, но на один раз — годная.

Буратинв дождался, пока папа Карло появится в пределах прямой видимости. Папа семенил по двору, куда-то очень спеша. Знаменитый комбинезон был полурасстёгнут, обнажив ослепительно-белую подкладку. Деревяшкин в который раз позавидовал доктору — комбинезон и в самом деле был хорош. Что говорить: уникальная довоенная вещь из непачкающегося и нестирающегося материала. Согласно легенде, Карло добыл её ещё в молодости, во времена скитаний по разорённым областям. По другой легенде, Карло во время очередного ребилдинга специально подогнал своё тело под этот комбинезон. Во всяком случае, сидел он на нём и в самом деле идеально…

Не дожидаясь, пока доктор продефилирует мимо, деревяшкин проделал нехитрую операцию: с силой выдохнул воздух из лёгких, замкнул гортань и перестал дышать. Он знал, что через три-четыре минуты после этого в глазах станет темно, а потом он вырубится. Научил его этому Чип — он таким способом ловил кайф, даже кончал от удушья. Бура от этого никакого кайфа так и не почувствовал и заниматься таким способом самоудовлетворения не пытался, предпочитая в случае чего терять баллы за рукоблудие. Тем не менее, сейчас навык самоудушения оказался очень кстати.

Когда Буратина немножечко пришёл в себя, он почувствовал характерное жжение в предплечье: папа Карло успел-таки проковырять его бамбуковую кожу и вкатил дозу стимулятора. Рядом топтались два коня-охранника с носилками: службы работали чётко.

Однако бамбук не спешил показывать, что с ним всё в порядке. Наоборот, он закатил глаза и сделал вид, что ему совсем хреново.

— Не пойму, что у него с мышцами, — доктор Коллоди прощупал жёсткую руку деревяшкина. — Несите в больничку, там разберутся… — коняги легко закинули деревянное тельце на носилки и понесли к корпусу Е.

Буратина тихо ликовал, когда доктор внезапно заявил:

— Нет, постойте. Что-то с ним не так. Несите его в старую лабораторию. В одиннадцать-бе. У меня тут дела, потом сам подойду и разберусь.

Старая лаборатория располагалась в подвале корпуса, под лестницей, ведущей в цокольный этаж.

Находилась она в одном из старейших зданий всего комплекса, а уж подвалы и подавно считались историческими: если верить слухам, сам великий доктор Моро проводил свои опыты где-то в этих самых катакомбах. Деревяшкин, правда, об этом ничего не слышал — а даже если и слышал, то немедленно забыл. Из-за скверно простроенных связей между кратковременной и долговременной памятью и размытых ассоциативных полей мысли в его голове были коротенькие и по большей части пустяковые.

Поэтому он не слишком огорчился по поводу краха своего плана: подумаешь, не очень-то и хотелось. В конце концов, побывать в старой лаборатории доктора Коллоди — тоже, если вдуматься, не хухры-мухры. Будет о чём рассказать старшим: из них, кажись, никто такой чести не сподобился.

Правда, сколько Буратина не вертел головой, ничего интересного ему на глаза не попадалось. Лаборатория оказалась всего-навсего небольшой неуютной комнатrой с единственным подпотолочным окном, замазанным белой краской. Из мебели имелась узенькая пластиковая койка, застеленная клеёнкой (на неё-то и положили бамбука), две рахитичные табуреточки и лабораторный стол, уставленный запылёнными приборами непонятного назначения. В углу за потрескавшейся пластиковой занавеской можно было разглядеть унитаз и крохотную раковину. Освещалось всё это двумя старыми люминесцентными лампами, гудящими и потрескивающими.

В комнате был, правда, и другой источник света — анимированная голограмма на стене. Она изображала огонь в очаге. Над ним был подвешен котелок. Голограмма была хорошей, годной: пламя выразительно лизало закопчённый бок котелка, из-под крышки время от времени вырывался вполне убедительный с виду пар. Не хватало только звукового сопровождения — недовольного кряхтенья горящих поленьев и позвякивания крышки.

Буратина долго пялился на живую картинку, потом ему надоело. Он повернулся на бок с твёрдым намерением заснуть.

От подступающей дрёмы его отвлекло странное поскрипывание. Звук был такой, как будто кто-то осторожно подпиливал доску.

Осторожно оглядевшись, бамбук заметил странное существо, напоминающее большого жука. Оно сидело на стене, метра на два выше очага, пошевеливая длинными усами, и тихо потрескивало — «крри-кри».

— Эт-то что такое? — вытращился на редкостную тварь деревяшкин.

Существо вопросительно подняло усики.

— Это вы мне, я полагаю? Что ж, я представлюсь. Меня зовут Замза. Грегор Замза. К вашим услугам. Взаимообразно позволю себе поинтересоваться, с кем имею честь?

— Ч-чего? — не понял бамбук.

— Ах, ну да, конечно, как я мог рассчитывать на иную реакцию? Ваши предельно упрощённые манеры делают наше общение затруднительным — как для вас, так и для меня. Видите ли, я привык к более обходительному обращению. Я воспитан в иное время, когда хорошее воспитание было в цене. Даже сеньор Коллоди, которому я отдаю должное, с моей точки зрения, бывает несколько вульгарен… хотя вы, разумеется, являете собой качественно иную ступень деградации. Хорошо, я ставлю вопрос иначе. Ваше имя?

— Буратина, — ответил бамбук, садясь на койку.

— Гм, запомним… И, насколько я понимаю, в вашем индексе много генов растений. Эта ваша кожа… кажется, какое-то дерево? Или трава? Впрочем, мне это безразлично: я чужд предрассудкам, как и они — мне. Важно только то, что находится внутри черепа. Но, скорее всего, там тоже дерево или трава. Вы, — уж простите старого физиогномиста, — не производите впечатления интеллектуала. К тому же вы, скорее всего, несколько недогидахт[4] — если вы понимаете, о чём я.

Буратина почувствовал, что его каким-то образом задели, но не понял как.

— Да ты сам такой, — прибег он к простейшему риторическому приёму.

— Вот как? — насекомое немедленно обиделось. — Я, значит, вызываю у вас негативные эмоции? Вас что-то смущает в моём облике или поведении? Надеюсь, вы не страдаете инсектофобией? Или, может быть, — тут усики затрепетали особенно сильно, — вы антисемит?!

— Не поэл, — перебил его Буратина. — Ты кто? Чё тут делаешь?

— Так я и думал, — грустно сказало насекомое. — Вульгарность и дурновкусие — причиной коих, вне всякого сомнения, является постыдно низкий интеллект и усугубляющее данное обстоятельство отсутствие должного воспитания! Однако я всё-таки удовлетворю ваше любопытство. Что я тут делаю? Я тут живу. Если быть совсем точным, то я обитаю в этой комнате более ста лет. Что касается моего личного возраста, то, как я говорил в своё время профессору Преображенскому, он совершенно напрасно отказался от работы с высокими концентрациями генов насекомых. Некоторые их комбинации весьма способствуют долголетию.

— Сто лет? — Буратина вытянул шею, пытаясь разглядеть собеседника подробнее. — Ниччёсики! Хотя погоди, сто лет это ладно. Преобро… прибра… этот, как его, живодёр, он же раньше был? Ты правда с ним разговаривал?

— Уж не подозреваете ли вы меня в сознательной лжи? — насекомое возмущённо вздело усы в зенит. — О да, разумеется, я неоднократно беседовал с профессором. Это был интеллигентнейший человек, истинный аристократ духа. Общение с ним приносило мне ни с чем не сравнимое интеллектуальное наслаждение. Даже странно, что он не был евреем. Хотя порой меня терзают смутные сомнения…

— Он вроде ж собаками занимался, — выплыло откуда-то из дальнего закоулка памяти Буратина, — а не этими… как их… тараканами?

Грегор слегка пошевелился на стене, поудобнее растопырив тонкие лапки.

— А вы небезнадёжны… Рассею ваше недоумение. В начальный период исследований профессор занимался именно насекомыми. Собственно, изучение некоторых особенностей их генетического аппарата и позволило ему создать клеточный секвенсор. Просто опыты с собаками оказались более востребованы. Его заказчикам, как всегда, нужны были солдаты. А существа, подобные мне — то есть с высоким I в APIF, иначе говоря инсектоиды, — обычно испытывают глубочайшее отвращение к насилию и внешней дисциплине. Даже существа с генами муравьёв и термитов, на которых возлагались столько надежд, оказались более чем посредственными военными… Но, кажется, вы меня не слушаете?

— Яюшки… — пробормотал Буратина. Занудный голос насекомого навевал на него сон, удерживать внимание было трудно.

— Н-да, — насекомое неодобрительно качнуло усами, — ваши коммуникативные навыки тоже оставляют желать лучшего.

Это тонкое оскорбление Буратина почему-то понял.

— Да у меня по соцприспособленности знаешь сколько баллов? Тебе столько в жизнь не заработать! — выдал он.

— Меня не интересуют эти ваши баллы, ибо я считаю местную кастово-иерархическую систему аморальной и неэффективной, — Грегор горделиво поднял усы. — Однако, вернёмся к высказанному вами ложному мнению относительно моей генетической принадлежности. Вы поименовали… ах да, лучше сказать — назвали, у вас ведь такой скудный словарный запас… так вот, вы назвали меня тараканом. Вас извиняет только незнакомство с миром насекомых, существовавших до войны. Я не имею ни малейшего отношения к Blattoptera. Некоторые ещё имели наглость сравнивать меня с вошью. Я уверен, что сравнения с кровососущим насекомым является одной из форм кровавого навета. Ответственно заявляю, что ни к воши платяной, ни, тем более, лобковой, я не имею ни малейшего отношения. Как и к иным синантропным насекомым. Впрочем, возможны разные понимания синантропности… хотя это пока оставим, как слишком сложную для вас тему. Основу моего генетического профиля составляют гены так называемого сверчка домашнего, то бишь Gryllus domesticus. Остальное же заимствовано у… — тут насекомое произнесло что-то настолько невнятное, что Буратина не разобрал и полслова. Деревяшкин с трудом вспомнил, что нечто подобное иногда бормотал себе под нос папа Карло, и называл это «латынью». Насколько он помнил, латынь — какой-то мёртвый человеческий язык, на котором разговаривали во времена Выбегалло.

Чтобы не заснуть, Буратина изо всех сил ущипнул себя под коленкой.

— Что касается генетического материала Homo… — продолжало тем временем насекомое. — Я, если вы заметили, еврей. Ах да: вы, скорее всего, не знаете, кто такие евреи. Вряд ли вашему слабенькому уму доступна сама концепция богоизбранного народа. Я, наверное, не самый характерный представитель своего племени, по крайней мере внешне — так что не стоит судить по мне о нашей великой нации, столь трагически исчезнувшей в этой гойской заварухе. Однако, даже такое скромное насекомое, как я, всё же заметно отличается от гоев, в особенности умственными и нравственными качествами. У меня, прошу заметить, таки имеется офене аидише копф, то есть светлая еврейская голова. Полагаю, вы уже почувствовали некоторый интеллектуальный дискомфорт в ходе нашего общения? Увы, высокий интеллект — не только дар, но и бремя. Как, впрочем, и любой другой дар. Впрочем, это всё так банально…

— Так чего ты тут делаешь? Какое у тебя применение? — Буратина решил всё-таки добиться от странной твари понятного ответа на простые вопросы.

— Ах, это… Увы, никакого полезного применения у меня нет. Я — артефакт прошедшей эпохи и сохраняюсь как ископаемое. У меня высокий ай-кью, но практической пользы от меня, признаться, немного. Я не гожусь даже как биологическое сырьё: как я уже говорил, никого не интересует генетический материал насекомых. С другой стороны, ем я мало, места практически не занимаю. Меня терпят, поскольку я не приношу вреда, а иногда могу быть полезен… ну хотя бы как независимый консультант по историческим вопросам.

В коридоре послышались шаги.

— А вот и доктор Коллоди. Пожалуй, я вас на время покину. Судя по звукам, сопровождающим его передвижение, он сильно не в духе. Рискну даже предположить, что… — Замза, не договорив, ловко влез внутрь голограммы с огнём и котелком и там затаился. Из огня торчал только кончик длинного уса.

Через минуту в комнату вошёл доктор. По его лицу Буратина понял: стряслось что-то очень скверное.

— Как ты? Живой? — спросил папа Карло без всякого интереса.

Деревяшкин попытался что-то рассказать, но доктор только махнул рукой.

— Плевать. Теперь на всё плевать. Шарманка сдохла, — выдавил он. — Настроечные платы тю-тю.

Глупый бамбук не сразу сообразил, что отец говорит про секвенсор.

Три, всего лишь три проблемы делали жизнь Пьеро невыносимо ужасной — любовь к девочке с голубыми волосами, айс-дефолт и резь в желудке. Самой невыносимой была третья.

Отравился Пьеро по глупости — схомячил какую-то падаль, найденную в траве. Кажется, это была недоеденная тушка какого-то мелкого зверька вроде дикой крысы. От неё отчаянно воняло, но Пьеро был под айсом и находился в состоянии полного неразличения добра и зла.

В этот день они прошли километров тридцать, по жаре, по сильно пересечённой местности. Карабас с командой не церемонился и вовсю использовал свои возможности психократа. Пьеро даже не чувствовал своих рук и ног — они двигались сами, повинуясь чужой воле. Всё, что можно было делать самому — утирать пот со лба. Вместо этого Пьеро пил солёные капли, стекающие на губы, и шептал имя возлюбленной. В сочетании с набирающим силу айс-приходом оно полностью выносило то немногое, что осталось от мозга. Это было состояние не то чтобы даже приятное, а балдёжное — он был как бы подвешен внутри себя, будто его сердце лежало, скрючившись, в гамаке, над какой-то шевелящейся, движущейся бездной, пробитой навылет мутным дневным жаром. Потом и это прошло, осталась только блаженная зупа подступающего небытия, — и вот тут-то его и пробило на хавчик. Да так пробило, что он даже вывадился на пару секунд из ментального захвата Карабаса и прихватил ту дохлятинку.

Теперь он лежал в родедендроновых зарослях и тихонько постанывал, пытаясь проблеваться. К сожалению, блевать было решительно нечем: всё содержимое желудка Пьеро уже оставил на прошлой стоянке. Ещё хуже было то, что рвотные позывы сопровождались неконтролируемыми эмо-выплесками такой силы, что даже Карабас не выдержал и со словами «полежи пока тут» куда-то ретировался, унося на руках потерявшего сознание Арлекина.

— Я люблю Тебя, о Мальвина, — стонал Пьеро, борясь с тошнотой, — я люблю тебя до смерти своей… нет, больше смерти своей. О смерть, этот старый немецкий маэстро, глаза голубее небес — смерть, отсроченный час, оооо, — он видел, как никнет трава, убиваемая его эмо-полем, как оголяются и чернеют ветви родедендрона, и что-то внутри него просило муки ещё чернее и безысходнее, чтобы облако страдания накрыло весь мир и погасило солнце, опаляющее веки.

От наполнившей поляну нестерпимой тоски умерла в полёте огромная муха и шлёпнулась Пьеро в рот. Тот пососал её и выплюнул, но сил на плевок не было — муха приклеилась к губе и повисла на ней, и повисла.

Потом стало ещё хуже — страдание переплавилось в ровную серую немочь. Пси-способности как будто начисто отрезало: в этом состоянии Пьеро не мог даже самовыражаться. Оставалось читать заветные стихи. Они немного помогали, оттягивали немоготу, давали минутную силу на полвздоха и забвение печальной смерти на полшишечки.

— В тёмной земле упокоился странник блаженный, — шептал он пересохшими губами, откинувшись навзничь и зажмурив глаза. — Бог с его уст принял горькие песни увядания до рассвета, цветком голубым слово его остаётся в обители боли, Георг Тракль, «К Новалису», вторая редакция, надо ж, блядь, я ещё что-то помню… О Русь моя — жена моя до боли, Александр Блок… Нет, Мальвина, нет, не надо, не надо про боль… Что ты заводишь песню военну, флейте подобно, милый снегирь… а-а-а, снегирь, милый, милый, — его неожиданно пронзила острейшая, разрывающая душу жалость к снегирю. Он рыдал и рыдал, а на лицо его медленно осыпались мёртвые лепестки цветов.

Приходил Арле, бил ногами по рёбрам — не помогло. Попытался присунуть — ничего не вышло: вечно бодрый арлекинов петушок наглотался следов негативного эмо-поля, поник головёнкой и не вставал. Арлекин плюнул и оставил Пьеро в покое.

Потом прилетел бэтмен с распученным пузом — видимо, где-то нашёл ручей и из него накляктался. Пьеро со стоном выпил из него грамм сто почти чистой воды, но лучше не стало.

— Как мечтаю услышать я песню дрозда, — лепетал Пьеро, пытаясь, как обычно, вообразить себе собеседника, который мог бы выслушать его и понять. — О дрозд! Пророческая птица, символ магической силы, страж королей и деревьев. Соловей — разновидность твоя[5]. Cредь безмолвья зелёных лесов ты поёшь свою песнь. О, томление вечной любви. Счастье — идти сквозь лес… буээ… вместе с возлюбленной, чело увенчав полевыми цветами, дышать золотом лета… Завиток голубых волос из-под платка… буээ… острые позвонки под одеждой… обещание тёплого запаха шеи… буэээ… никогда не вижу лица твоего, о Мальвина, Мальвина, Мальвина, буэээ! — тут его, наконец, вырвало мочой бэтмена и он потерял сознание.

Очнулся он от того, что солнце напекло голову. Как ни странно, всё остальное было почти в порядке, если не считать растрёпанных чувств и мокрых панталон. Тем не менее, он пришёл в норму, если его обычное состояние можно было назвать нормальным. Во всяком случае, он понял, что вполне способен открыть глаза. Он это сделал — и обомлел.

Над ним склонилось чудесное созданье — маленькая, почти игрушечная лошадка. Пышная гривка цвета молодой пшеницы ниспадала волной на сияющую голубую шерсть, от которой исходил тонкий аромат вербены. Огромные серые глаза, обрамлённые пышными ресницами, смотрели робко и обещающе.

Пьеро ощутил сладкий холод в груди — как будто он медленно тонул в колодце с волшебной водой, пронизывающей его тело насквозь, и это была вода жизни, и в ней утонуть означало родиться — родиться по-настоящему, не здесь, а в серебряном саду по ту сторону печалей и бед, в стране наслаждений, в облаках среди радуг. Это было верное знание о немыслимом, невозможном счастье — и это счастье было перед ним, сладко позёвывало и моргало.

— Мальвина, — прошептал он лучшее слово из всех, которые когда-либо знал. — Ты Мальвина моя.

— Тихо-тихо, маленький, сейчас не нужно ничего говорить, — голос волшебного создания был медовым и мятным, ещё слаще было дыханье, омывшее лицо Пьеро. Оно было столь дурманящим, что поэт не выдержал и с мучительным стоном потянулся навстречу этому прекрасному лицу — он жаждал его, жаждал её глаз и губ как родниковой воды, как вина, как айса, больше айса.

Чудесное создание чуть отстранилось. В бездонных серых глазах заискрилось лукавое озорство.

— Лежи смирно, маленький! — изящнейшее копытце слегка нажало на грудь поэта, который тут же попытался обнять эту прелестную ножку, которая — ах! — тут же исчезла, а попытка поймать её в воздухе и осыпать поцелуями была пресечена безмолвно-строгим приказом серых глаз.

— Я Пьеро, я пришёл с Карабасом, я люблю тебя, люблю как Мальвину, ты Мальвина, — выговорил поэт, пытаясь сладить с заплетающимся языком.

— Маленький, расскажи больше, а то я ничего не понимаю, — и снова прикосновение волшебного копытца, дразняще-сладостное, и ножка опять исчезла раньше, чем Пьеро успел насладиться ею.

— Я Пьеро, член тора-борской разведывательно-диверсионной группы, нахожусь на задании, нас трое и бэтмен, лидер — Карабас бар Раббас, боевой раввин… — какой-то частью мозга Пьеро понимал, что говорит лишнее, но сердце его рвалось открыться, рассказать всё, больше чем всё, вынести на свет самое сокровенное, ибо только так он может заслужить благосклонность небожительницы.

— Пфуй, как неинтересно, — недовольно сказала поняша, отворачивая мордочку.

Пьероша глухо зарыдал: он понял, что всё испортил. Ему нужно было сказать о главном, о своей любви — а он оскорбил слух прекрасной дамы каким-то нелепым отчётом о ненужных, неинтересных вещах.

— Не волнуйся, маленький, я тебя возьму с собой, ты всё расскажешь, кому следует, тебя выслушают, — подарила она ему тень надежды.

Несчастный одурманенный поэт закричал, словно от боли: истерзанная душа его разрывалась между желанием служить няше и желанием обладать ею, овладеть ей прямо здесь, сейчас, на этой поляне, вмять своё тело в её плоть, в сладчайшее лоно, сплестись в единый клуб, ебать, ебать, ебать, ебать — а если это почему-либо невозможно, почтительно служить ей всю жизнь, отдать ей всего себя, чтобы когда-нибудь заслужить величайшую милость: быть растоптанным её пресвятыми копытцами.

Поняша недоумённо повернула изящную голову, склонилась над ним — и лицо Пьеро снова обдало лёгкое дыхание.

— Ох, маленький, как же это — мы ведём себя нехорошо, огорчаем нашу хозяюшку? — и опять этот медовый голос, мучительно ласкающий слух. Пьеро уже не мог сдерживаться, он открыл своё сердце навстречу этому голосу и выплеснул наружу свою боль и неистовое желание.

Эмо-импульс накрыл и затопил увядшую поляну. Зашуршала, распрямляясь и вставая, поникшая было трава, оглушительно застрекотали-зазвенели цикалы. В кустах, наполнившихся движеньем, завозились насекомые и птицы, прыгая друг на друга в неистовой жажде сношения. Даже прилипшая муха ожила и попыталась согрешить с трещинкой на губе поэта, но не смогла — и упала во вздыбленные травы, похотливо суча лапками.

Лошадку тоже проняло — да так, что она буквально слетела с копыт. Тело её осело в траве, чем и воспользовался воспрянувший поэт. Со страстным стоном он обнял её за шею и зарылся лицом в гриву, покрывая нежную кожу лобзаньями жаркими до боли.

— Не надо так… ну позязя… — простонала сражённая поняша.

Горячий язык Пьеро прошёлся по её шее, оставляя на нежнейшем голубом подшёрстке трагически-влажный след.

— Что ты со мной делаешь… — только и смогла выговорить пони, когда Пьеро добрался до тугого животика, где розовело маленькое упругое вымя с напряжёнными сосками.

Вконец разомлевшая поняша закатила глаза. С опустившейся в страстной гримаске губы потекла слюна, хвост сам собой задрался и отодвинулся в сторону, открывая сокровенные уголки. Из горла вырвалось хриплое, призывное ржанье.

Пьеро оторвался от вымени и бросился, как на амбразуру, на круп любимой, срывая с себя одежду.

— С-cкобейда! — только и сказал Карабас, встряхивая огромной головой и пытаясь удержать чих. Не получилось: механизм заработал, в груди бухнуло, тело раввина содрогнулось.

Арлекин, сидящий у корней пинии и от нечего делать крутящий в руках бэтмена, ища у того хоть какую-нибудь дырку, чтобы присунуть, поднял голову и ухмыльнулся.

— Шеф, чё стряслось?

Карабас не отвечал, раскачиваясь и громогласно чихая. Из бороды раввина сыпалась то ли перхоть, то ли дорожная пыль.

Наконец, приступ кончился. Вспотевший, вымотанный бар Раббас утёр пот со лба и со вздохом уселся на повалившийся сосновый ствол.

— Влип наш Пьероша, — сказал он Арлекину. — Хочешь, покажу, что сейчас у него делается?

Арле кивнул — и через секунду подпрыгнул на месте, схватишись обеими руками за причинное место.

— Буээээ! Шеф, ну нельзя же так… — простонал он. — С кем это он?

— С поняшей, — вздохнул Карабас. — Рановато мы их встретили, я думал, они далеко от Кавая не уходят… Дай-ка я её голову посмотрю… — Фффу, никак не могу прорваться через хочку, — пожаловался он через некоторое время. — Ладно, мы с подсознанки зайдём… А, поняша непростая. Грациозность — двести с гаком, не меньше. То есть это почти пуся, ей бы в балаклавке ходить… н-дя…

— Чего? — не понял Арлекин.

— Ну смотри, — Карабас, как всегда после чихания, был крайне благодушен и позволял подчинённым задавать глупые вопросы. — У поняш — естественная иерархия по уровню няшности. Обычная няшность — граций сто. То есть это, конечно, прелесть, но не прелесть-прелесть. Хотя эффект накапливается. Если находиться рядом с поняшей, она тебя со временем подчинит. Но чтоб вот так размазать, подмять и в себя влюбить — это могут только девочки за двести граций. А бывают и выше. Которые образуют Высший Полусвет и имеют право посещать Пуси-Раут. Что такое раут, слыхал, задрыга?

Арлекин помотал головой.

— Званый вечер без танцев. Что такое званый вечер, тебе хоть понятно?

— Ебля, что-ли? — сообразил Арлекин.

Карабас усмехнулся в бороду.

— Не совсем. Они там решают вопросы. Можно сказать, что это высший совещательно-консультативный орган, с некоторыми правами законодательного. Но не то чтобы парламент… — раввин задумался, копаясь в бороде. — В общем, там всё определяет не подсчёт голосов, а интриги. Что такое интрига, знаешь?

Арлекин утвердительно закивал.

— И что же это, по-твоему? — не отставал Карабас.

— Ну… когда ты чем-то занят, вокруг не смотришь, а кто-то сзади подобрался и присунул, — объяснил тот.

— В чём-то ты прав… — задумчиво протянул раввин. — Только они это делают словами. И няшем. А чтобы друг друга не обняшить в патоку, они носят балаклавы, такие мешки на головах, что-ли. Если мордочки у поняши не видно, няшность снижается до терпимой. Ну хоть это тебе доступно, педрилка картонная?

— А что такое картонная? — недоумёл Пьеро.

Бар-Раббас только рукой махнул — потом, мол, не в этом соль.

— Так вот, на нашего Пьерика набрела поняша. И включила на него теплоту, причём довольно успешно. Вот только он её, паршивец этакий, своим эмо-полем накрыл. Они и склеились. То есть смотри что получается: она его няшит, он её любит и хочет, накрывает чувствами, она от этого плывёт и ещё сильнее няшит. В общем, замкнутый круг. И теперь они будут любить друг друга до отвала. Чёрт, как же мне сигары не хватает…

— И чего? Мы будем тут ждать, пока они наебутся? — не понял Арлекин.

— Spiritus quidem promptus est[6], — пробормотал раввин. — Наебутся и отрубятся. Главное, чтобы мозолей себе не натёрли. Хотя и натрут — невелика беда… А с этой пусей я потом сам поговорю. Всё равно идти через них, не так ли? Нам нужен легальный статус и источник средств. Ты же не хочешь топать до Директории своими ногами? И, наверное, тебе нужен ежедневный завтрак, обед и ужин, в отличие от нашего дорогого Базилио? Так вот, мы заявим себя артистами. По понятиям у артистов есть право свободного прохода. Я буду директор труппы, вы с Пьеро — актёры, устроим эмпатетический театр. Девочки любят слэш. Будут течь с брызгами и нести нам маленькие золотые кружочки, кои мы все так любим, — раввин зевнул, прикрыв рот ладонью.

— Эмо-театр? Слэш? То есть мы с Пьеро со сцены? — дошло до Арлекина. — А что, шеф, нехилая идея. Если это будет такой же отвал башки, как сейчас… А всё-таки Мальвина — скобейда, схуялью крытая, — нелогично завершил он.

— Кто бы спорил, только не я, — раввин вытянул из травы упругую былинку, сгрыз мягкий кончик и принялся ковырять между зубами, пытаясь достать застречку.

— Шеф, извините, я вот что подумал, — забеспокоился вдруг Арлекин. — А на вас их няшность действует?

— Увидим, — неопределённо сказал раввин. — А сам не боишься?

— Вот ещё, — усмехнулся Арлекин, — чтобы меня обаяла какая-то гадина двужопая? Если бы мальчишка — другой разговор.

— Мальчишки там есть, — усмехнулся в бороду бар Раббас. — Правда, у них с няшностью проблемы. Да и мало их.

— Ну я и говорю, бабы — гадины двужопые, — вывел мораль Арлекин. — Так что там у Пьера? Он кончил или как?

Карабас закрыл глаза, сосредоточиваясь.

— Кончил уже раз пять, — сообщил он. — И продолжает наяривать… Ого, ну и даёт лошаденция! Даёт и даёт…

— Обломинго ей в хвост и в гриву, — недовольно проворчал Пьеро. — Мой Пьерошечка теперь от неё вообще не отлезет. А как же я? Ах да, театр же… Пьерчик по жизни деф, зато когда припрёт — жопу порвёт, а задание выполнит, — признал он.

— Да, это у него есть, — согласился Карабас. — Так что считай, что наш коллега при исполнении. Делает нам рекламу.

Пакет принесла мышка, очень похожая на Гаечку, в розовых шортиках под цвет кончика хвоста. В другой момент Буратина непременно попытался бы в эти шортики залезть. Но сейчас было не до того: пакет был из Центра и в нём лежала судьба папы Карло, а вместе с ним и его собственная. Поэтому он отправил мышку восвояси, а пакет вскрыл, откусив от него уголок и потом разорвав.

Извещение он прочёл пять или шесть раз подряд, с трудом шевеля деревянными губами — буквы плыли перед глазами, слова не складывались в предложения, смысл ускользал. В конце концов он сосредоточился на последних двух строчках, и тут до него дошло.

Когда папа Карло вернулся, Буратина сидел на полу и рыдал бурыми слезами, размазывая их по физиономии.

— Яюшки, яюшки, скобейда дефная, — бормотал он, раскачиваясь, как педобир на молитве. — Ну это же так нельзя! Это… это… — он попытался найти слово, отсутствующее в его актуальном лексиконе. — Это нечестно! — наконец, выпалил он.

— Ты хочешь сказать, что это несправедливо, — печально усмехнулся Коллоди. — Ответ неверный. Смотри сам. Моя работа была целиком завязана на секвенсор. Точнее, на конкретную модель. Sherman/KA-5003. Я профессиональный шерманщик, за что и был ценим. Шарманку я знал как свои пять пальцев. На другом оборудовании я работать не умею. То есть умею, но паршивенько. На лаборантском уровне. С компетентностью где-то на троечку. Вот меня и понизили в лаборанты. Из отдела меня, соответственно, погнали, ключи от лаборатории отобрали. Хорошо хоть оставили эту каморку. И то — потому, что она на хрен никому не нужна. Ну, конечно, кроме… — тут доктор как-то очень уж резко прервался.

— А со мной как? — бамбук, пережив первый шок, вспомнил о самом важном на свете — о себе.

— С тобой сложно, — вздохнул Карло. — Джузеппе настаивает, чтобы тебя отправили на общее и потом в прислугу. Или вниз на препараты, если ты окажешься не годен для службы. Я его отчасти понимаю. С его изделиями я поступил именно так, ему хочется поквитаться. Может быть, я бы даже не возражал, пусть спустит пары. Но ты уже прошёл первый ребилдинг. И стал несколько умнее. Я настоял на том, чтобы ты остался при мне в статусе эволюэ. Жить будешь пока здесь. Потом что-нибудь придумаем.

— Спасидо, папа, — только и смог выдавить из себя Буратина.

— Спасидо на хлеб не намажешь. Учти, мне сейчас не до тебя. Нужно решить ещё несколько вопросов. Располагайся пока. Убери, что-ли, со стола… Хотя нет, я сам разберусь. Сиди тут, короче. Покедова.

Он развернулся и ушёл, хлопнув дверью.

Буратина не помнил, сколько времени просидел на койке, уставившись на пол. Внутри у него было очень скверно — ну примерно так скверно, как будто с него сняли по сотне баллов за соцприспособленность и сообразительность, а потом ещё он был побит на спарринге конём, и тот конь ещё хорошенько прочистил ему задницу по праву победителя… Нет, даже хуже. Буратина не знал, как это называется, но ему было очень плохо.

— Я всё слышал. Сочувствую, — раздался почти что над ухом голос сверчка. Тот, оказывается, выполз из своей щели и снова устроился на прежнем месте, уцепившись за едва заметные неровности стены.

— Вообще говоря, насколько я знаю эту вашу социальную систему — которую, повторю это ещё раз, я считаю аморальной и неэффективной, — положение доктора Коллоди не столь уж плачевно, как может показаться. Его лишили статуса, потому что сломалось оборудование, на котором он работал. Однако наш доктор, надо отдать ему должное, стрессоустойчив и не лишён определённых волевых качеств. И к тому же вполне способен обучаться. Конечно, после шермановского секвенсора осваивать более примитивную технику тяжело. Тем не менее, у него есть шансы набрать авторитет и со временем вернуть себе утраченное положение. Важно вот что: пока у него остаётся на попечении хотя бы один эволюционирующий, они не могут совсем лишить его доступа к трансгенным исследованиям. А вы, насколько я понимаю, и есть его… как бы это выразиться… питомец?

— Ну, — буркнул Буратина. — Папа он мой, — добавил он зачем-то.

— Хмм. Отец? Вы хотите сказать, что являетесь носителем его генов? Никогда бы не подумал, — сверчок скептически повёл усиками.

— Он меня ребилдил, — объяснил бамбук.

— А, в этом смысле. Так вот, послушайте меня. Сейчас ваша дальнейшая судьба висит буквально на волоске. Достаточно доктору Коллоди… ах да, теперь он всего лишь лаборант, и звание за ним сохраняется только символически… так вот, достаточно вашему отцу сделать хотя бы одну маленькую ошибку, и его отстранят от трансгенных работ. Для вас это будет означать… впрочем, к чему эти уводящие вдаль недоговорки? Вас просто вернут в вольер. Где вы окажетесь во власти господина Джузеппе, с некоторых пор не питающего к вам особых симпатий. Вы улавливаете мою мысль? Нет, вы хотя бы слушаете?

Буратина кивнул: он и в самом деле слушал и даже старался понять, что говорит Замза.

— Ага. Вижу, даже ваши деревянные мозги зашевелились… Что ж, в таком случае постарайтесь понять, что я вам скажу. Вам необходимо — да-да, жизненно необходимо! — продемонстрировать убедительные успехи в автоэволюции. Дальнейший ребилдинг и обучение в Центре вам, скорее всего, будут какое-то время недоступны. Вам наращивали мозг?

— Ага. Лобные доли. Давно уже, — добавил бамбук, тщетно пытаясь вспомнить, когда, собственно, это было. С чувством времени у него было тоже неважно.

— Давно? Непохоже что-то. В любом случае, терять время вам нельзя. Без интенсивного обучения новые клетки просто отомрут. Дефолт мозга — вот ваша судьба, если вы немедленно не возьмётесь за интенсивное обучение. Попробуйте уговорить вашего, так сказать, отца, отдать вас в хорошее частное училище. Это, конечно, требует вида на жительство вне Центра. Не знаю, насколько сложно его сейчас получить. Лет десять назад, насколько я помню, это не составляло большой проблемы. С платой за обучение могут быть разные накладки. Хотя, наверное, у Карло остались какие-нибудь сбережения… Впрочем, это мы обсудим подробнее, когда он вернётся, — насекомое, тряся усиками, спустилось пониже, с явным намерением устроиться на полу.

— Погодь-погодь, — прервал его Буратина. — Ты-то тут каким боком? Папа сам разберётся. И вообще, — у дереяшкина проснулся, наконец, инстинкт защиты личного пространства, — что ты такое говорил насчёт того, что ты тут живёшь? А по какому праву? Кто тебе тут ползать разрешил, чмошник?

Насекомое резво попятилось вверх.

— До сих пор моё право на пребывание здесь никем не оспаривалось, — зашипело оно, разинув жвалы.

Это Буратина понял правильно.

— Значит, никто не разрешал. Прижился тут, ещё и хозяйничает. Ах ты столетняя букашка-таракашка, — последние слова деревяшкин произнёс с особенным удовольствием. — Так вот, меня здесь поселил папа. Здесь я хозяин. Убирайся отсюда.

— Вы… вы унизились до демонстрации примитивных собственнических инстинктов! Одумайтесь! Вы не в вольере! — задохнулось от возмущения насекомое.

— Тогда дерись. Вызываю тебя на спарринг, — оскалился бамбук и поднялся с койки.

— Ах вот вы как… Угрозы и грубое насилие, как это по-гойски… Что ж, я не в силах противостоять открытомой агрессии. Я уйду, хотя мне грустно покидать комнату, где я прожил целых сто лет, — быстро проговорил жук, подрагивая тельцем и осторожно переставляя лапки. — Однако, прежде чем я уйду, выслушайте всё же один полезный совет — голос жука стал сладким, но с издевательской ноткой. — Попытайтесь всё же как можно скорее попасть в хорошее училище. Я бы рекомендовал Хогвардс или Аузбухенцентрум, там по крайней мере чему-то учат… И поторопитесь. То есть поторопите своего любезного папочку. В противном случае вас ждут, да простится мне подобный оборот речи, ужасные опасности и страшные похождения. Мне будет, разумеется, очень жаль, но в случае промедления вам придётся пролить горькие слёзы. Ибо, — тон господина Замзы стал откровенно угрожающим, — если вы не уберётесь отсюда вон в сколько-нибудь приемлемые сроки, я не дам за вашу жизнь и дохлой сухой мухи.

— Почччему? — у Буратины слегка заклинило челюсть.

— Потому что у тебя глупая деревянная голова, шлимазл! Францн зол дих уфэсн ун ди нос зол дир аропфалн![7] — злобно прошипел жук и клацнул жвалами.

Тогда Буратина вскочил на стул, со стула на стол, схватил первый попавшийся предмет потяжелее (им оказался молоток) и со всей силы запустил его в Григора Замзу.

Насекомое, поражённое в головогрудь, упало на пол. Молоток, однако, не пробил панцирь, а отлетел с характерным звуком, как будто удар пришёлся в железный лист. В другое время Буратина, может, и обратил бы на это внимание — но не теперь. С диким воплем бросился он на жука.

Но Замзе повезло. Если бы он опрокинулся на спину, то вряд ли смог бы перевернуться самостоятельно — а бамбук в тот момент не был склонен к милосердию. Однако, жук упал на ножки. Буратина не успел даже спрыгнуть со стола, как Григор, явив редкостную прыть, ринулся сквозь голограмму и пропал. Из-за пламени очага донесся металлический скрип — видимо, сверчок спешно протискивался в какую-то узкую щель, — задыхающееся «антисемитизм кругом!» и шум падения.

Бамбук вздохнул. Преследовать юркого сверчка не имело смысла. Оставалось надеяться, что неприятное насекомое навсегда убралось из этой комнаты.

Белые атласные соцветия звёздчатого остролиста вокруг бассейна губернатору были не по нутру. Он недолюбливал эти мертвые, холодные цветы, чья форма безупречна, пронзительная белизна не имеет изъяна, одеколонный аромат хищно заполняет помещение любой кубатуры. Однако выбора не было: остролист дезинфецировал воду и воздух, а плоть губернатора была восприимчива к последним версиям древнего как мир гриппа.

Разумеется, простейший ребилдинг с коррекцией генома навсегда избавил бы господина Наполеона (а местами Моргана и Гейтса) Пендельшванца от этой напасти. Но губернатор категорически не желал каких бы то ни было лишних вмешательств в свои драгоценные гены: он боялся потери способностей психократа. Увы, опасения были небеспочвенны. Даже Принятие Глаза — обряд необходимый, более того, совершенно неизбежный в его положении — обернулся двухмесячным бессилием и не вполне полным восстановлением.

К тому же остролист хорошо помогал от газиков в желудке.

Губернатор с шумом вынырнул из воды, отфыркался, положил передние лапы на край бассейна. Решил, что пора сменить воду: он только что обильно помочился, и влага приобрела неприятный привкус. Сделал ещё одно усилие, подтянулся и вылез на подиум. Прижмурив верхний глаз, нажал на педаль и включил душ. Сверху с шипением ударили струи воды, омывая складки тяжёлого розовато-бурого тела.

После этого господин Пендельшванц вытянул массивное рыло с шестью висучими кожаными складками на шее и с наслаждением почесался о металлический кронштейн. Нижние глазки его блаженно сощурились.

Начальник полиции, сидящий на гостевом месте, посмотрел на губернатора с тоскливым нетерпением.

— Надо что-то решать, — напомнил он.

Полицмейстеру было жарко. Хотелось лечь на холодный пол и вывалить язык. Вместо этого он сидал, оттопырив волосатые локти, за мраморным столиком с подагрическими ножками и и облупившейся столешницей, на которой можно было разобрать остатки инкрустации: циркуль и наугольник.

Губернатор Директории, господин Наполеон Морган Гейтс Пендельшванц в собственных апартаментах

Алиса проснулась от судорожных сокращений матки. Ей снилось, как на неё навалился огромный дракон со многими членами, и она должна была принять их в себя все сразу. Она беспомощно распяливалась, раздвигалась, чтобы они вошли, уды не лезли, хотя она с воем насаживалась на эту связку мясных поленьев, пытаясь запихнуть её в своё горящее нутро. «Порви, порви меня» — кричала она беззвучно, но драконья туша только наваливалась и давила, мешая ей отдаться по-настоящему. И когда, наконец, самый толстый уд всё-таки проник в её лоно, сон кончился.

Лиса шевельнулась, и тут же включился плеер с заветным песнопеньм Круга Наутилуса:

— Я очнулся рано утром,

Я увидел небо в открытую дверь.

Это не значит почти ничего,

Кроме того, что, возможно,

я буду жить…

Лиса со стоном открыла глаза. Увидела белые стены, серые жалюзи и тумбочку, на которой лежали её вещи — пневмошприц с ингибитором векторной активности, капсула с прогестероновым препаратом и два фаллоимитатора, анальный и вагинальный. Как обычно, она подумала, какую вещь из этого набора она ненавидит больше всего. И, как обычно, не пришла ни к какому определённому выводу.

— Я буду жить еще один день, — пел человеческий голос из запредельной дали времён. — Я не смертельно болен…

— Я больна, — вспомнила Алиса то, что всегда вспоминала, просыпаясь. — Я почти не смертельно больна.

Она осторожно подвигала лапами. Ничего не почувствовала. Потом ступнями — вроде бы тоже всё нормально. Но когда она попыталась согнуть колено, его пронзила острая боль: похоже, взбесившимся векторам вздумалось что-то переделывать в суставной сумке. Оскалившись, она дотянулась до пневмошприца и вбила себе под колено две дозы анальгетика.

Лиса сделала глубокий вдох, ещё немного подвигалась, поёрзала, пытаясь понять, есть ли другие проблемы. Вроде бы ничего не обнаружилось: поджелудочную не кололо, почки не тянуло, печень не подавала признаков неудовольствия, сердце вроде бы тоже работало бесперебойно. Только матка, как обычно, тряслась от возбуждения — лисьи фолликулы выбрасывали в кровь запредельные количества эстрогенов.

— пел голос.

Алиса протёрла глаза лапами, облизнула пересохшие губы и взяла капсулу. В принципе, желательнее было бы сначала помастурбировать, но ей было противно начинать с этого. Она открыла рот, кинула капсулу на корень языка, проглотила, подождала. Легче не стало: матку по-прежнему корёжило, колбасило и плющило.

— древнее песнопение отдавалось где-то под хвостом, в пахучих железах. В какой-то момент стало так плохо, что она не удержалась и выпустила лисий запах — пустой, ненужный запах течной самки, которая не может, не смеет делать то, для чего предназначена её основа, её порода.

— пел голос.

Матку скрутило так, что у Алисы потемнело в глазах. Несчастная лиса схватила фаллоимитатор и со стоном вогнала его в распухшее, страдающее лоно. Плоть покорно хлюпнула. Она привычно подвигала латексной палкой, достала до шейки, и принялась ожесточённо долбить её, ожидая оргазма — безрадостного, как и все её оргазмы.

— Я пытался уйти от любви, — запел голос из бесконечно далёкого прошлого. — Я брал острую бритву и правил себя… Я укрылся в подвале, я резал кожаные ремни, стянувшие слабую грудь… Я… хочу быть с тобой…

— Я хочу быть собой, — простонала лиса и кончила. Струйка мутной жидкости брызнула из неё вверх, окропляя смятую постель.

Лиса выдернула из себя ненавистный предмет, перевернулась на живот и больно укусила подушку.

Почему я? — в который раз подумала Алиса. — Почему я, почему не мышка, не птичка, не какая-нибудь рептилия, которая может спокойно жить без секса? Почему именно я, лиса, подхватила эту проклятую хворь? Векторная проказа, бешенство вироидов, которые после прошивки не умерли, а сохранились, и до сих пор пронизывают и перестраивают её тело по своим идиотским, взбесившимся программам. Их активнсть нужно постоянно подавлять, иначе она превратится неизвестно во что. И это заразно — в случае трения слизистых.

Уникальный случай. Кажется, пятый или шестой за всю историю трансгена. Этим даже можно гордиться, подумала она и заплакала — безнадёжно, беззвучно. Слёзы стекали по рыжей шерсти, зависая на белом пушке подбородка.

Наплакавшись, Алиса тщательно вытерла мордочку влажной салфеткой и встала. Нужно было идти к автоклавам — менять раствор у кролика и корректировать цыплю гормональный фон.

Вдруг поникшие ушки её вздёрнулись — по коридору кто-то шёл, и эти шаги были непривычными. Чьи-то копыта осторожно ступали по плиткам пола.

Алиса подняла голову, пытаясь разобрать, кто пришёл. Её изощрённый слух распознавал всех обитателей общежития — у каждого была своя походка, каждую она изучила. Эти копыта были ей незнакомы.

Потом в дверь постучали.

— Войдите, — сказала она, выключая музыку.

— Прошу меня извинить, госпожа Алиса, я без приглашения, — голос был глухой и ровный, как шум прибоя. — Надеюсь, вы не заняты.

— Входите, входите, — повторила лиса.

Дверь отворилась, и в проём, склонив гордую шею, вошёл господин Нефритовое Сокровище — директор Института Трансгенных Исследований, благовещий единорог-цилинь.

От растерянности она села на хвост и тут же вскочила. Больной сустав злорадно напомнил о себе.

Наблюдая за движениями единорога, Алиса в который раз поймала себя на мысли, что господин Нефритовое Сокровище был бы идеальным любовником. Она, как и все самочки в Институте, втайне обожала его белоснежную шерсть, рельеф грудных мышц, изящно очерченные задние ноги и, наконец, пах — великолепный пах производителя, нежную подпалину заповедного уголка, в котором скрывались семнадцать дюймов упругой плоти. О других семнадцати дюймах господина Нефритовое Сокровище Алиса старалась не думать никогда — они были желанны столь же, сколь и недостижимы. Ни для кого. Ни для неё, больной и несчастной, ни для здоровых и красивых самок, которые годами осаждали цилиня, страстно мечтая о такой награде. Увы, господин Нефритовое Сокровище, вообще-то охотно снисходящий до женских посягательств, в этом отношении был абсолютно неприступен.

— Доброго дня, госпожа Зюсс, — цилинь выпрямил шею, его драгоценный рог сверкнул, и сердце лисы оступилось, пропустив удар, — простите за неожиданное вторжение.

— Что вы, для меня это огромная честь, — механически ответила лиса, пытаясь понять, что понадобилось всесильному директору в её жалкой комнатёнке.

— У меня не очень хорошие новости, — сказал цилинь, не сделав и попытки прилечь.

— Что случилось? — подобралась лиса. — Я что-то сделала не так?

— Это не связано с вашей работой, госпожа Зюсс, — вздохнул единорог, устраиваясь на полу. — Я имел в виду результаты последних экспериментов над вашими тканями. Они неутешительны. Ваша гипотеза о плазмидизации была красивой, однако она неверна. Добиться перехода ваших векторов в устойчивое лизогенное состояние не удаётся. Мы не знаем, почему репликация векторов начинается снова, и что её запускает. И мы не понимаем, как это узнать.

— То есть вы пришли к выводу, что вылечить меня невозможно, не стоит и пытаться? — голос лисицы не дрогнул.

— Боюсь, в обозримое время мы не сможем вам помочь, — цилинь качнул рогом, сияющая белая искра на его кончике дрогнула. — В связи с этим извещаю вас о том, что ограничения, наложенные на вас временно, с этого момента превращаются в постоянные. В том числе и прежде всего — запрет на половые контакты.

— Понимаю, — сказала Алиса. — Хорошо, что я и не начинала. Как-то легче.

— Правило касается только разумных, — напомнил директор Института. — Если захотите, можете завести себе партнёра с правами ниже недочеловеческих. Как вы понимаете, существо будет заражено, так что использование возможно только в эксклюзивном порядке. Сейчас мы передаём вниз несколько самцов. Если вы присмотрите себе что-нибудь, я немедленно подпишу все необходимые документы. Вы можете держать существо у себя в лаборатории, — добавил он.

— Спасидо. Но я не буду совокупляться с сырьём для биореактора, — лиса посмотрела в глаза цилиня. — Благодарю за заботу, господин директор, и за то, что сказали мне это лично. А теперь оставьте меня. Я занималась кое-какими гигиеническими процедурами. Извините, я не могу это делать при посторонних.

— Подождите, Алиса, — голос единорога чуть изменился — совсем немного, но сердце лисы снова сбойнуло.

— Вы же знаете, что тот злосчастный ребилдинг был проведён по экспериментальному методу? — спросил господин Нефритовое Сокровище. — И что разрешение на эксперимент подписал я? Не известив вас об этом?

— Да, знаю, — Алиса постаралась не выдать себя голосом. — Какое это имеет значение? Вы же не хотели ничего плохого. Как и мы все. Тридцать процентов моих изделий идут вниз. Это больше, чем у обычных вектор-мастеров. Я их не жалею. И меня не надо жалеть. Простите, мне нужно заняться собой.

— Позвольте мне судить о том, что имеет значение, а что нет, — ответил цилинь. — Хотя ваша решимость достойна уважения. Я хочу вам помочь. Именно в том, о чём вы говорили.

Лиса почувствовала, что у неё останавливается дыхание. С огромным трудом она втянула в себя новую порцию воздуха.

— Я хотел бы предложить вам себя в качестве любовника, — господин Нефритовое Сокровище завершил фразу таким тоном, как будто пригласил на обед.

— Это невозможно, — прошептала лиса. — Я заразная, вы заболеете…

— Вы не поняли, — мягко сказал цилинь, подвигаясь ближе. — Я готов дать вам нечто большее, чем обычный секс. Скажите, вы ведь никогда не сходились с мужчиной? Вы девственница? В данном случае это важно.

— Я никогда ни с кем не была, вы же знаете, — прошептала лиса, не веря своим ушам. — Не можете же вы?..

— Могу, — ответил единорог столь же спокойно. — И дело не в вашей беде и моём чувстве вины. Я много думал, и понял, что не знаю никого, кому ещё я мог бы предложить свой рог.

— Я… — лиса попыталась собрать мысли в какое-нибудь одно место, неважно в какое, но они рассыпались в голове, так ни во что и не складываясь. — Я не стою… я не смею… я не понимаю, — наконец, выдавила она из себя.

— Вы всё понимаете, — Нефритовое Сокровище подошёл ближе, его замшевые губы повисли в полуметре от лица Алисы. — То, что между ног — это всего лишь кусок мяса, нужный для продолжения рода и развлечения. Истинная природа единорога — это его рог. А ваша природа — это женское естество. Мы оба должны осуществить то, что заложено в нашей природе, не так ли?

— Так тоже можно заразиться, — лиса попыталась сосредоточиться, уже понимая, что плывёт и теряет рассудок. — Это опасно.

— Жизнь вообще опасна, — единорог посмотрел на мечущуюся лису в упор. — А теперь я позволяю тебе коснуться моего рога, — он вынянул шею, склоняя голову к её ложу.

Лиса потянулась к вожделенному предмету — и вдруг отпрянула.

— Я боюсь, — призналась она. — Это слишком хорошо для меня… Рог… Это правда, что про него рассказывают? — робко спросила она.

Цилинь улыбнулся, показав полоску белоснежных зубов.

— Правда, — ответил он. — Рог единорога наслаждается, когда входит в живую плоть, и это бывает в двух случаях. Первый — в бою, когда рог пропарывает шкуру врага и входит в его внутренности. Это наслаждение мне довелось испытать на войне. Но это не самое лучшее. Лучшее — когда рог входит в девственное лоно возлюбленной. Единорог склоняется только перед девственницами, ты же слышла об этом? Ты девственна, Алиса. И ты — лиса. Вы, лисы, созданы для того, чтобы вами наслаждались самцы. Дать это тебе могу только я. Говорят, что рог способен доставить женскому естеству наслаждение, превосходящее любое другое. Я не знаю, правда ли это — мой нефритовый стебель знал только битвы, но не любовь. У меня это первый раз, как и у тебя. Мы, единороги, любим рогом лишь одну-единстенную избранницу, и только пока она верна. В твоей верности я уверен. Хочешь ли этого ты?

— Да, — выдохнула Алиса.

Благовещий цилинь молча согнул колени и опустил голову перед мечущейся на ложе лисицей.

Не веря себе, она потянулась к семнадцати дюймам нефритового сокровища, драгоценного, желанного, ослепляющего белизной.

Сначала мягкий лисий язык едва коснулся основания рога. Тот вздрогнул, искра на его конце порозовела. Потом язык стал смелее и обвил рог посередине, сжимая чувствительные места. Цилинь тихонько вздохнул, и этот вздох пронзил тело лисы, вспугнув стаю бабочек в её животе. Она впервые в жизни почувствовала это роение, голова закружилась и она с бессильным стоном откинулась на простыни, хватая губами сгустившийся воздух.

Единорог вытянул шею, осторожно пошевелил головой, разминая внезапно закаменевшие мускулы.

— Это… это было необычно, — выдохнул он.

— Он такой твёрдый… и нежный… — простонала лиса. — Можно ещё… я хотела бы… — сердце и лёгкие слиплись в один сумасшедший комок, дышать было трудно и сладко, ей казалось, что её уносит прозрачная волна, бьющая вверх, и сейчас её подкинет к потолку.

— Фффухх, — мягко выдохнул цилинь. — Ты можешь попробовать ещё раз, — разрешил он.

Лиса открыла рот, подавляя желание насадиться на острый рог нёбом, чтобы он пронзил её гортань и вошёл в мозг.

— Только язык, — предупредил цилинь. — Или, может быть, не будем ждать? Ведь ты хочешь меня?

— Я хочу, я умираю, — лиса попыталась вытолкнуть эти слова изо рта, но воздух вяз между зубов, так что вместо последнего слова она смогла выдавить только тихое поскуливание.

— Что ж, пусть это будет сейчас, — единорог наклонился ещё, его сокровище пылало. — Встань на колени и повернись, я хочу войти в тебя.

В голосе господина Нефритовое Сокровище прорезалась мягкая, уверенная властность, и эта властность сводила Алису с ума.

И тут она вспомнила всё то, о чём она старалась не думать, и о чём не могла забыть. Радужный дворец, вознёсшийся в её воображении, рухнул, и осколки были такими острыми, что несчастная лиса не смогла удержать рыдания.

Цилинь отодвинулся.

— Я что-то сделал не так? — с мягким недоумением спросил он.

— Вы всё сделали правильно, господин, — прорыдала лиса. — Я… — она задержала воздух в лёгких и не выдыхала, пока перед глазами не стали мельтешить чёрные точки.

— Вы оказали мне огромную честь, — наконец, справилась она с голосом. — К сожалению, я её недостойна. Я не такая, как вы думаете… я не девственница, я нарушала правила… спала с заготовками… — солгала она, отчаянно надеясь, что мужчина поверит.

Господин Нефритовое Сокровище выпрямился. Рог чуть изогнулся от напряжения.

— Нет, госпожа Алиса, — сказал он. — Лгать вы не умеете. Вы не стали бы спать с сырьём для биореактора, или подвергать опасности жизнь разумных. Просто вы слишком горды, чтобы отдаться тому, кого предавали. Вас купили, и мы знаем, кто. Вы плохой конспиратор, Алиса.

Лисе внезапно стало очень легко и как-то тихо. Даже вечно зудящая, гудящая матка заткнулась, как будто её ударили изнутри.

— Почти ничего и не было, — усмехнулась она. — Я не принесла нашей любимой отчизне много вреда. Просто не успела. Брала из автоклавов образцы тканей и векторный материал. Списывала технику. Передавала документацию. Кажется, всё.

— То есть вы не отрицаете? — цилинь не договорил.

— Чего уж теперь-то, — с горечью сказала лиса.

— Скажите мне только одно. Зачем? Из-за денег? — рог угрожающе сверкнул.

— Из-за денег, — Алиса посмотрела в глаза Нефритовому Сокровищу, и он увидел, что та плачет. — На дорогу, на снаряжение, на проводника по Зоне и за наводку на Болотного Доктора. А также на жизнь после визита. Вряд ли мне пришлось бы вернуться в Директорию, а в Стране Дураков нужны соверены.

— Насколько я слышал, Доктор лечит в основном мутантов Зоны, — осторожно сказал цилинь.

— Знаю. Он или помог бы, или я умерла бы. Всё просто, когда нет выбора.

— Всё просто, когда нет выбора, — прошептал цилинь. — Хорошо сказано. Так причина только эта? Не месть? За заражение?

— Нет. Я же сказала — тридцать процентов моих изделий идут вниз. Я их не жалею, и меня не надо жалеть. А теперь я хотела бы получить официальное обвинение в измене и шпионаже. И быть переданной барсукам для проведения следственных действий. Их работа придаст моим словам больше достоверности.

Цилинь помолчал. Потом, изогнув шею, почесал рогом бок.

— Я до последнего надеялся, что вы всё-таки невиновны… или не признаетесь, — сказал он глухо. — Я был честен и не играл с вами, когда предложил рог.

— Знаю, — Алиса отметила про себя, что удерживать слёзы легко, если горе по-настоящему большое. — Я чувствовала. Мы могли бы быть счастливы. А теперь зовите барсуков, не заставляйте ждать даму.

— Нет, Алиса, — единорог рассерженно притопнул задней ногой, как будто собирался кого-то лягнуть. — Сейчас вы чувствуете ужас и боль, и это мешает вам думать о более важных вещах. Через два дня заседание научного совета. Я сообщу его членам о вашей измене, совершённых преступлениях и бегстве. Если вас найдут, то действительно отдадут барсукам, и вы расскажете всё. В том числе о нашем разговоре. Поэтому вас не должны найти. Вы меня поняли?

— Сколько у меня времени? — Алиса зачем-то посмотрела на часы — единственную вещь на пустой стене, и не смогла понять, сколько времени: перед глазами стояло что-то вроде тумана, не скрывавшего очертания предметов, но лишавшего их всякого смысла.

— Я же сказал, заседание Совета — через два дня. Будет хорошо, если вас хватятся не слишком рано. Скажем, в ночь перед заседанием. Завершите все дела. Единственное, о чём я вас прошу — не причиняйте серьёзного ущерба Лаборатории.

— Я возьму с собой всё, что считаю своим, — сказала лиса. — Или я пойду к барсукам сама и во всём признаюсь.

— Хорошо. Пусть будет так. И всё-таки вы бы могли промолчать, Алиса.

— Если бы я могла промолчать, вы не пришли бы ко мне, — лиса почувствовала, что слёзы уже устали ждать.

— Да, вы правы. Я не смог бы полюбить недостойное существо. Прощайте, Алиса, — единорог развернулся, блеснув золотом хвоста, перевязанного у основания алой лентой. В другое время лиса непременно залюбовалась бы на круп цилиня — но сейчас она не видела ничего, ничего, совсем ничего.

Дверь «Штей» была сколочена из лиственничного бруса, схваченного коваными железными поперечинами на болтах. Снизу торчали трёхгранные кованые шипы, угрожающе нацеленные на ноги гостя. Крохотная смотровая щель, забранная решёткой, выглядела крайне неприветливо.

Базилио посмотрел в вечереющее небо — начинало темнеть. Немного подумал. Отметиться в «Штях» входило в задание и было обязательным. Кроме того, в дороге он изрядно оголодал. Внешний синтез аденозинтрифосфата поддерживал организм в тонусе, однако не заменял невосполнимой убыли витаминов, микроэлементов и прочих полезностей. Последний раз он нормально ел в педобирской избушке. Времени с тех пор прошло достаточно.

Однако брезгливому коту очень не хотелось общаться с местной публикой. Сталкеры были не то что совсем без понятий, но пользовались скверной репутацией — даже в Стране Дураков, жителей которой трудно было удивить плохими манерами. Коту тоже приходилось общаться с этой публикой — он несколько раз покупал редкие артефакты для нужд Подгорного Королевства, и мог сказать по личному опыту, что скверная репутация искателей артефактов во многом заслужена.

Как бы то ни было, надо было идти. Решив действовать по обстановке, Базилио перевёл зрение в рентген и заглянул за дверь. Там находилось крупное существо с массивными мослами, характерными для полорогих. Судя по положению костей, оно сидело на полу, держа на коленях тупой тяжёлый предмет, скорее всего — дубину.

Базилио свёл спектр в видимый, поднял очки, постучал в дверь и тут же отступил на два шага, не дожидаясь, пока шипы ударят по ногам.

Дверь с силой распахнулась. За ней обнаружился здоровенный бык с дубиной.

— Чё тебе? — проревел бык.

— Чё-чё, в очо, — вежливо, по обычаю, ответил кот. — Пожрать и выпить есть в вашем заведении?

— Твоя выпивка вчера кончилась, — бык наклонил голову, демонстрируя окованные медью рога.

— А если найду? — кот подошёл поближе, прикидывая, как бы вырубить дурного зверя, не нанося ему существенного ущерба.

— Пиздюлей ты раньше найдёшь, — пообещал бычара, однако ж посторонился.

Кот, проскользнув мимо пышущего жаром бычьего тела, прошёл коротким тёмным коридорчиком и очутился в узком помещеньице с какими-то крючками на стене, заканчивающемся дверью. Из-за двери доносился ровный шум, прерываемый выкриками и взрывами хохота. Кот снова сместил диапазон в рентген и увидел большой зал, наполненный шевелящимися костями самых разнообразных форм и размеров. Особенно привлекли внимание чьи-то массивный костяк в левом углу и изящный скелетик у дальнего края длинной блестящей полосы — скорее всего, барной стойки.

Базилио сместился в красную часть видимого спектра и вошёл.

Зал, в общем, оказался ровно таким, каким он казался из-за двери — большим и при этом тесным, так как набит он был битком. Окон не было, помещение освещалось какими-то палками, торчащими из настенных кронштейнов. Палки казались горящими, хотя тепла от них не шло. Более того, в инфракрасном спектре они виделись тёмными. Похоже, то были какие-то артефакты из Зоны.

Кот стоял на маленькой площадке, приподнятой над полом метра на два. Вниз вела деревянная лестница, которая Базилио чем-то не понравилась. Добавив к обычному зрению короткие волны и тепло, кот увидел, что третья сверху ступенька не закреплена, а посажена на что-то вроде оси — видимо, чтобы случайный посетитель при попытке наступить на неё наворачивался и падал вниз. Прикинув траекторию, кот обнаружил столик, за которым отдыхал с кружечкой пенника крупный бычара, очень похожий на того, кто стоял на дверях.

Бычий столик был самым маленьким, все остальные посадочные места были рассчитаны на пять-шесть персон. У самого прохода расселась подозрительного вида компашка — сисястая зебра, задорно скалясь, играла в карты с гозманом, ядовитым даже на вид. Тихо скучала над рюмочкой антилопа, которую гладил по коленке какой-то выхухоль, преступный и тощий. Рядом бузила компания енотов-потаскунов, пытающихся петь хором стародревнюю песню «рано утром встали звери, потянулись — попердели». Понюхав воздух, кот вынужден был признать, что еноты были в чём-то правы: в зале пахло не розами.

Пространство замыкала длинная стойка. Слева от неё виднелся проход в сортир, справа — в другую комнату, судя по тому, что смог рассмотреть Баз сквозь стену — в бильярдную.

Кот осторожно спустился вниз, не задевая коварную ступеньку, и направился к стойке. Однако не успел он сделать и пяти шагов, как его схватили за штанину.

— Ты мне на ногу наступил, скобейдыш! — прорычал, привставая, выхухоль.

Кот приподнял очки.

— На ногу не наступал. А в глаз — дал, — сказал он, пуская в левый зрачок выхухоля слабенький лазерный лучик — чтобы не слепить его навсегда, а только сжечь сетчатку.

Выхухоль глухо завыл и схватился за глаз. Кот улыбнулся, взял со стола рюмку и понюхал. В рюмке была вода.

До стойки он добрался без приключений, хотя взгляды завсегдатаев втыкались в спину, как иголки.

У барной стойки протирал хвостом стаканы мартыхай, — а может, обезьян. К седой шерсти на груди был прикреплён бейджик «Боба Сусыч».

— Здоровья и добра, — поприветствовал его Базилио по обычаям Страны Дураков.

— Ни пука, ни хера. Ты в прошлый раз за выпивку заплатил? — буркнул Боба, продолжая заниматься стаканами.

— В прошлый раз меня не было, — сказал кот.

— Первоход, что-ли? Проваливай. Первоходам тут не наливают, — обезьян стал ещё менее дружелюбным. — Или попроси господ поприличнее — может, угостят. А ты заплатишь. За всех.

— В прошлый раз меня не было, а в позапрошлый тебя не было, — кот прищурился, целясь. — За это мне ты сейчас водки нальёшь, — с этими словами он отстриг обезьяну лазером краешек левого уха.

Боба открыл было пасть — и молча её захлопнул. Потрогал ухо. Посмотрел на пальцы, понюхал. Скорчил гримаску.

— Пятьдесят граммов — сольдо, — объявил Сусыч, ловким движением лапы доставая бутылку с этикеткой.

— Про цены разговаривай с теми, кто платит, — оборвал его кот, уже понявший, как тут нужно себя ставить.

Стопка водки нарисовалась на полированном дереве — холодненькая, накрытая листиком базилика. Кот опрокинул её, зажевал листочком. Водка была так се, но энергопотери восполняла.

— И кто за тебя платить будет, за такого красивого? — поинтесовался бармен.

— Сам решай. Я пока присяду, — кот показал на дальний столик, за которым сидел над шпротиной одинокий, позорный волк в сталкерской снаряге.

— Туда не надо, — тихо, одними губами сказал мартыхай.

В этот момент дверь с треском распахнулась и на площадке появился черногривый конь в недешёвом прикиде. Особенно доставляло демисезонное кожаное пальто и узда с декоративным трензелем.

Конь гордо обвёл взглядом зал и громко фыркнул.

— Первоход, собрался в Зону, — меланхолично заметил Сусыч. — Как думаешь, в аномалию попадёт или нет? Вроде должен.

Базилио сообразил, что аномалией Боба называет крутящуюся ступеньку, и сделал неопределённый жест, который можно было понимать как угодно.

Конь аномалию миновал благополучно — с лестницы он сошёл двумя большими шагами, пропустив ловушку. Столь же успешно миновав бычий столик, он принялся протискиваться к стойке — примерно по тому же маршруту, что и Баз.

— Ты мне на ногу наступил, выебок! — заорал, вскакивая, выхухоль.

Кот услышал знакомые слова и включил направленные микрофоны в ушах — ему стало любопытно.

Тем временем события развивались. Конь попытался было вырваться, и тут же откуда-то сбоку выскочил-нарисовался лев — накачанный, сердитый, с пегой гривой, заплетённый дредами.

— Что за шум, а др-раки нету? — осведомился он.

— Да вот, джигурда какая-то сифозная прискакала, ходит по ногам как по паркету, — наябедничал выхухоль.

— Я ничего не делал! — конь уже понял, что попал, хотя ещё не осознал, как.

Лев подал на коня грудью, приоткрыв пасть. Конь назад не сдал, но было заметно, что ему неуютно.

— Мальчик, ты сделал тр-ри ошибки, — рыкнул лев. — Пер-рвая — что ты сюда пр-ришёл. Втор-рая — что ты наступил на ногу уважаемому существу…

— Пусть обоснует, что я наступал! — конь запоздало попытался воззвать к понятиям.

— И тр-ретья — что ты публично обвинил уважаемых существ в фуфлогонстве, — предсказуемо завершил лев.

— Не трогайте мальчика, не трогайте, что же вы делаете! — страшно завизжала сисястая зебра. Выхухоль, не оборачиваясь, схватил её за гриву и от души дёрнул. Та захрипела и умолкла.

— Да ты чё гонишь… — попытался сборзнуть конь и тут же заткнулся на подхрипе. Кот прищурился, посмотрел ситуацию в ультракоротких волнах и увидел полоску стали: похоже, пока лев отвлекал внимание, кто-то успел подобраться сзади и сейчас держал жеребца на ноже, тыкая острием под лопатку.

Давешний волк, с интересом наблюдавший за сценой, внезапно напружинился, вскочил, и с неожиданной лёгкостью пошёл между столиков.

— Я гоню? Ты, сявка дефная, мне предъяву кинул? — гневно раздулся выхухоль. Конь попытался было что-то сказать, однако при каждой попытке лезвие под лопаткой угрожаюше пошевеливалось, так что бедолага только разевал рот.

— Так, все видели, — объявил лев. — Этот деф поднялся в наш дом, вёл себя не по понятиям, оскор-рбил уважаемых существ, обосновать не может. По-моему, он хулиган. Скажите, уважаемые, — обратился он почему-то к енотам, — нам надо хулигана?

— Нам хулиганов не надо! Мы сами хулиганы! — зашумели еноты.

— Глас нар-рода — глас Матер-ри. Эй, Боба! — закричал лев через весь зал, мощной глоткой перекрывая шум толпы. — Спр-роси на кухне, почём конину возьмут?

— Сейчас узнаю! — прокричал обезьян, но с места не двинулся. Видимо, сюжет разыгрываемого спектакля ему был хорошо знаком.

— Стоп! — рявкнул волк, добравшийся-таки до места происшествия. — Эй, ты, — обратился он к выхухолю, — оставь парня. Он первоход и не знает наших обычаев.

— Он тебе кто? — наёжился выхухоль. — Калушонок из твоего выводка? Непохоже что-то…

Волк подошёл к коню, и, привстав на цыпочки, приобнял его за широкие плечи.

— Он идёт со мной в Зону! — рявкнул он на весь зал. — Это мой напарник! Он идёт со мной!

— Ты его отмычка? — лев тряхнул гривой. Обалдевший коняра кивнул.

— Я бы такую др-рянь на твоём месте не бр-рал бы с собой даже до сор-ртира, бр-рателло, — прорычал лев, показывая всем своим видом, как не хочется ему выпускать из когтей добычу.

— А я тебе говорю, что он вернёся живым и с хабаром, — твёрдо сказал волк. — Ты вернёшься живым и с хабаром, парень? — спросил он у коня. Тот снова потряс головой, на сей раз увереннее и энергичнее.

— И до нашего возвращения он под моей защитой, — заключил волк.

— Ну если так… считай, скощуха тебе вышла, — выхухоль сел. — Везучий ты, паря. Эй, волчара, если он твой отмычка, он должен проставиться.

— Он проставляется! — крикнул волк. — Боба, запиши на этот столик! Присаживайся, в ногах правды нет, — с хорошо сыгранным дружелюбием предложил он обалдевшему коню. — Ну что, по кружечке за знакомство?

Кот отвернулся. Дальшейшая судьба незадачливого коня была понятна.

— Жаль парня, — лицемерно вздохнул мартыхай. — Волчара — тварь позорная. Барыжит артефактами из хитрых аномалий. Его отмычки в «жарках» как дрова горят… Сам-то в Зону?

Базилио не стал отрицать очевидное и кивнул.

— Я смотрю, ты первоход, а что-то понимаешь. Присядь-ка там, — мартыхай шевельнул целым ухом, показывая от стойки направо, где стоял небольшой пустой столик с перевёрнутой кружкой посередине.

— Резерв? — поинтересовался кот. — Я не заказывал. Хотя… — он прищурился, просматривая обстановочку. Столик во всех диапазонах выглядел невинно и вроде бы не обещал никаких сюрпризов. Тем не менее, садиться за него почему-то не хотелось. Своим ощущениям кот привык доверять, поэтому он подошёл к соседнему, где восседал над миской, медленно пережёвывая брикет прессованного сена, высокий седой козёл.

Кот слыхал, что к козлиной основе в Стране Дураков вообще и на Зоне в особенности относились не очень. Но позорной основой козлятина всё-таки не считалась. Этот же козёл был и вовсе при делах — импозантный, в дорогой сталкерской снаряге и стильным колокольчиком в носу. Кроме того, из-за левого плеча козла торчала рукоять какого-то серьёзного холодного оружия с узорными костяными накладками. Даже седая бородёнка была завязана лихим узлом, что как бы намекало.

Базилио, однако, решил не чиниться — а просто подошёл, отодвинул стул и сел.

— Я тебя звал? — осведомился козёл, жуя сено.

— И я тебя не звал, — напомнил ему кот. — А ты сидишь. Вот и я присел. Здесь чем кормят, кроме сена?

Козёл посмотрел на кота очень внимательно — так что Баз даже подумал, не паранорм ли серенький, не копается ли он у него в голове. Однако козёл, даже если что и увидал, ничем себя не выдал — просто прикрыл глаза и замолк.

— Боба! — позвал кот. — Пришли кого-нибудь, заказать хочу!

Козёл тем временем открыл глаза, в которых читалось какое-то решение.

— Бери злопипундрия, — посоветовал он вполне дружелюбным тоном, — его тут нормально делают, и капусту кладут хорошую. Правда, дорого. Хотя — не тебе же платить? Кстати, ты решил, кто тебя кормит? За счёт заведения — даже не думай.

— А вот заведение и решит, кто платит, убеждение с меня, — пожал плечами кот.

— Даже так? То есть ты настолько крут? А почему ты, такой крутой, туда не сел? — козёл показал рогом на столик с перевёрнутой кружкой.

— Место не понравилось, — сказал Базилио.

— М-м-мэ… — протянул козёл, принимаясь за новую порцию сена. — В чём-то ты прав. Под кружкой — «гасилка», артефакт такой, — снизошёл он до объяснения. — Ничего особенного не делает, просто разряжает любые батарейки в нуль. Ты как, на батарейках?

Базилио собрался было ответить какой-нибудь колкостью, но тут к столику подошла подавальщица, довольно симпатичная рыжая сучка. Увы, в глазах её плавала муть — IIQ девушки был где-то на грани. На шее болтался потрёпанный ошейник с бляхой. Судя по надписи бляхе, она была записана на Бобу как его личный электорат.

— Бобе скажи — пусть злопипундрия сделает, одна порция, — медленно и чётко произнёс кот.

Девушка вдруг впала в ступор. На гладком рыжем лобике нарисовалось что-то вроде складки, знака напряжённой работы ума.

— А нету, — наконец, сказала сучка. — Съели, — она развела лапами.

— И щупалец кровососа не осталось? — строго спросил козёл.

Девица всем своим видом показала растерянность и непонимание.

— А что есть, скобейда рваная? — проворчал козёл.

Сучка нервно зевнула, показав клычки. Видно было, что мыслительный процесс давался ей нелегко.

— Меню есть, — наконец, сообразила она. — Может, меню?

— М-м-мэээ… А может и тебю, — козёл ухмыльнулся по-козлиному и подмигнул Базилио. — Не хочешь эту сучку?

Кот поморщился.

— Я вообще-то собирался поесть, — напомнил он.

— Ну так я о чём? Ты же плотоядный? Как насчёт свежатинки? Эй, Боба! — крикнул он. — Тебе эта скобейда блохастая ещё нужна или её можно на кухню?

— Не надо, — резко перебил Базилио. — Не люблю собачатины.

— У тебя предрассудки какие-то? — козёл повёл янтарным глазом. — Или религия не позволяет?

— Я всё-таки кот по основе, мне собачий запах отбивает аппетит, — объяснил Базилио. — Если бы мышку или крыску — другое дело.

— Крыску? Это идея. Боба! — закричал козёл. — Ты крысу замочил?

— Сутки отмокает! В маринаде! — крикнул в ответ Боба. — Обычную порцию?

— Двойную, — попросил кот.

Глупая сука-подавальщица так и стояла, хлопая глазками. Базилио шлёпнул её по попке — та благодарно завиляла хвостиком — и отправил восвояси.

— Может, по маленькой? — предложил козёл. — За знакомство?

Базилио прикинул перспективы. Козёл мог быть полезен как источник информации. Душа просила оттягона. К тому же делать некоторые вещи на трезвую голову было как-то некомильфо — а в том, что делать их придётся, кот уже нисколечко не сомневался.

— Можно и по большой, — решился он. — Какую рекомендуешь?

— Кристалловскую, — посоветовал козёл. — Её на пердимоноклях настаивают.

— И что это даёт? — решил узнать кот. — Очищает?

— Нет, создаёт эффект очистки, — солидно пояснил козёл. — То есть кажется, что это можно пить.

— Ну давай кристалловскую, — согласился кот. — Кстати, меня зовут Базилио. Перс. Специалист по проблемам.

— По созданию или по решению? — прищурился козёл. -

— Это взаимосвязано, — кот пожал плечами.

— И то верно. Септимий Попандопулос, — представился рогатик. — У меня узкая специализация. Козёл опущения.

А делов-то и было, что в недобрый час Пьеро, пользуясь равнодушием Арлекина и снисходительностью Карабаса, раздобыл водки, закинулся айсом и наебенился в сраку. Не исключено, что даже и в дупу.

Но лучше не будем спорить, а, в соответствии с упомянутым, положим правильное: видимо, так склалось, что Пьеро наебенился. И мало что видимо, но и более того — видимо-невидимо. Но вот по какому случаю? Этого он ни сказать не мог, и даже в душе не ёб. Ибо, наебенившись, поэт потерял не только покой и волю (это бы ладно), но также и память о предшествовавших сему обстоятельствах. Она куда-то улепетнула, его нежная память, она покинула его без спросу. А может, волки срать уехали на ней? Что ж: и так бывает.

Но, во всяком случае, одно было ему дано в ощущениях clarus et distinctus[8]: он страдал.

Как он страдал? Не так уж и трудно догадаться, любезнейший мой читатель! Ибо не в первый раз — по секрету шепну: и не в последний — застаёшь ты нашего героя в таком состоянии. Да, да, именно: Пьеро отчаянно мутило.

Впрочем, то было бы ещё полбеды. Ибо самое тяжкое в этом некстатнем и пакостном испытании было то, что сгустившиеся тучи никак не прорывало очистительной грозой. Говоря без экивоков, тошнота как бы охватывала всё существо поэта, — казалось, тошнило даже локти и колени — но при всём при том он никак не мог проблеваться.

— Буэээ, — поэт попытался решить проблему волевым усилием. Тщетно. Блевотина ножом подступила под горло, обжигая его крепчайшей кислотой, но бессильно сползла обратно, в страдающий мягкий желудок.

Вдруг некая тоненькая иголочка пронзила позвоночник поэта. Оно было не больно, а сладко: то вещий Дар пробуждался, открывались потаённейшие родники и очи души. Подняло, понесло, развиднелось, накрыло, сошлось — сarmen, metus, merum, mustum, reditus[9]. Явственно обнаружились какие-то маяки, резеда, мистраль. Впрочем, через секунду всё это умерло и растлилось, образовав по ходу барьер, или экран, или завесу жёлтого тумана.

Пьеро попытался повернуть голову. Туманный барьер повернулся вместе с головой. Дальнейшие попытки приводили к тому же результату. Маленький шахид даже взрыднул: он стремился к резеде и мистралю, он всю жизнь стремился к резеде и мистралю, и тут такой афронт. Кто б не взрыднул на его месте?

И в этот самый миг откуда-то отовсюду грянул громовой неслышимый — да, вот так и бывает в тех местах, куда по нечаянности вознёсся дух поэта — голос. Он был настолько оглушающе тих, что поэт сначала не разобрал, что ему говорят — вернее, о чём спрашивают.

Голос повторил то же самое, и на этот раз Пьеро что-то услышал:

— …шки или…ешки? — вопрошали его, и от его ответа зависело всё — и в то же время совершенно ничего не зависело.

— А разница? — нашёлся маленький шахид.

— Никакой, — признали свыше.

— Ну тогда первое, — наугад сказал Пьеро.

— То есть ты желаешь созерцать причины и начала последующих событий? — в нездешнем голосе прорезалось нечто вроде интереса. — Что ж, изволь.

Завеса тумана разорвалась снизу доверху, и Пьеро увидел небольшую комнатку с фикусом, торшером и роялем. За роялем сидела небольшая музыкальная обезьянка, а рядом возлежала старая, поседевшая поняша в круглых очках.

— Ещё раз, — скомандовала она обезьянке и запела:

— Я хочу… незнакомую женщину…[10]

Тоненький детский голосок подтянул:

— И знакомую тоже хочу-у-у…

— Стоп! — распорядилась старая поняша. — Где чувство? Страсти больше, страсти! Ты хочешь! И знакомую, и незнакомую!

— Зинаида Петровна, — прозвучал тот же голосок, — я маленькая ещё. Я пока никого не хочу…

Тут Пьеро, наконец, заметил смешную девочку-поньку в белых гольфиках, с завитой гривкой и бантиком между ушками.

Старуха посмотрела на ученицу недовольно.

— Ты чем поёшь, Лёвушка? Вот чем поёшь, тем и хоти! Ещё раз. Вступаешь сразу, на ре-диезе. Редиез — ми — ля-я… Поняла? Вот так вот: и знако-о… тут четверть, потом восьмушки… мую — то-о… четверть, слышишь? не держи… то-о… и две восьмушки — же хочу-у… не тяни в паузе, там тоже четверть, а не у-у-у. Жора, с того же места, — бросила она обезьянке.

— Я хочу… незнакомую женщину… — запела седая, вытягивая шею.

— И знакомую тоже хочу-у… — девочка постаралась изобразить страсть и в результате не попала в ноты, отчего смутилась окончательно.

Зинаида Петровна не остановилась.

— Необвенчанную и обвечанную! — вывела она уверенно и страстно, добавляя в голос вибраций.

— Зинаида Петровна, а что такое необвенчанная? — перебила девочка.

— М-м-м… Рано тебе об этом знать! — отмоталась седая поняша. — Жора, ещё раз, с фа начинаем! Необвенчанную и обвенчанную…

— И несу-ущую в чёрном свечу-у… — уныло закончила девочка.

— Ужас! — учителььница на этот раз рассердилась всерьёз. — Опять голос деревянный! Ты как пень поёшь! Если б не твоя мама, я б тебя давно выгнала, — проворчала она так, чтобы девочка услышала.

Девочка услышала: глаза её подёрнулись слезами. Она хлюпнула носом, но потом взяла себя в копыта и зло оскалилась.

— Как пень? — переспросила она. — Значит как пень, да? Жора! Ёлочку, две четверти!

Старушка и сказать-то ничего не успела, как обезьянка забренчала «па-бам, па-бам».

— В лесу родилась ёлочка, а рядом с нею пень! Имел он эту ёлочку четыре раза в день! — выдала Лика.

У седовласой поняши отвалилась нижняя челюсть.

— Ему сказала ёлочка — иди ты нахуй, пень! — «нахуй» прозвенело серебряным живым колокольчиком. — Вот подрасту немножечко, тогда хоть целый день! Немножечко-немножечко, тогда хоть целый день! — девочка вертанула хвостиком и лихо зацокала передними копытами.

Учительница приподнялась, усталые глаза её загорелись.

— Вооот! — простонала она с облегчением. — Вот теперь чувство слышу! Жора, ещё раз! Две четверти, престо!

— В лесу родилась ёлочка… — бодрячком вступила Зинаида Петровна и посмотрела на ученицу с надеждой.

— А рядом с нею пень!!! — маленькая поняшка, наконец, распелась, слова полетели по воздуху, как разноцветные птицы.

— Имел он эту ёлочку… — голоса учительницы и ученицы красиво переплелись, и Пьеро провалился в звенящее облако.

Внутри облака оказалось довольно-таки неуютно. Оно было сырое, холодное и остро пахло чем-то химическим.

Присмотревшись, Пьеро увидел за клубами пара — а может, дыма? — огромного хемуля с обвисшим клоком серой шерсти под подбородком. Пьеро слыхал, что хемули растут всю жизнь, и понял, что перед ним существо древнее, почтенное, может быть даже заслуженное. Последнюю догадку подтверждала старомодная юбка с порыжевшими кружевами, золотые очки на морде, а также убранный в рамочку документ на столе — оказывается, тут был стол — с надписью: «Доктор биологических наук, адьюнкт-профессор факультета биохимии Бибердорфского Университета, доцент, заведующий лабораторией биоинформатики…». Дальше шло что-то мелким шрифтом, а в конце крупной прописью было выведено: «Г. Эльфант».

Существо восседало на некрашеном табурете возле установки со стеклянными ёмкостями, напоминающей самогонный аппарат, и сосредоточенно подкручивало какой-то краник.

Пьеро, осмелев, подошёл поближе к существу и осторожно подёргал его за шерсть на горбу.

Существо обернулось и посмотрела на поэта как на говно.

— Гжещ! — крикнул хемуль. — Кто выпустил лабораторный материал?

— Я не материал, — позволил себе возразить Пьеро.

Учёный хемуль снова посмотрел на него — на этот раз как на несвежую пиздятину.

— Тогда кто? — осведомился он, всем своим видом показывая, что мнение самого поэта ему глубочайшим образом безразлично.

— Идеал, быть может? — предположил Пьеро.

— Идеал? Это вряд ли, — хемуль одарил поэта ещё одним взглядом, трудновыразимым словами, но не содержащим ни миллиграмма сочувствия и симпатии. — Гжещь, сцуко, да где ж ты бродишь, пердолонэ в дупэ?

— Пес це ебал! — донеслось откуда-то издалека. Голос был молодой, нахальный и недовольный.

— Чиг ты сен з хуем на глову позаменял? — хемуль рассердился, но тут в глубине установки что-то самодовольно булькнуло и из ближайшего краника закапала прозрачная жидкость.

— О, тёпленькая пошла! — воскликнул хемуль и крантик открутил на полную. Жидкость полилась тоненькой блестящей струйкой. Хемуль осторожно её понюхал, на морде образвалось выражение глуповатого самодовольства. Он занюхнул швыдче — и внезапно отвалился, брякнувшись с табурета оземь.

— Слава те Доче, продукт нормальный, — сказал некто третий, невидимый. — Да где же этот Бженч…

Прозвучавшее слово было настолько непоэтично и оскорбительно для слуха, что Пьеро потерял нить, и слабенький ум его тут же отъехал и затерялся в тумане.

Из тумана выплыла огромная башка, поросшая плесенью. Присмотревшись, Пьеро понял, что она принадлежит какой-то рептилии, а вокруг — вода, на вид несвежая.

— Ты антисемит? — спросила голова.

— А я почём знаю? — удивился Пьеро, причём дважды: непонятному слову и собственному ответу. Ответ был совершенно не в его духе, он был чужд поэту интонационно и ритмически.

— А уж не из этих ли ты часом? — башка подозрительно наморщилась. — Что-то носик у тебя длинноват…

Пьеро схватился за нос и ухватил пальцами какую-то длинную штуковину. От удивления он её выронил, и тут же на вещицу легла чёрная лапа с длинными страшными когтями.

— Это у тебя откуда? — голос был низким, каким-то даже земляным.

— Из одной глупой головы, Карл, — сказал другой голос, повыше, и какой-то педоватый. — Парню забили это на Зоне, Карл… Парню забили, ты слышал, Карл? Это шутка, Карл!

— Неплохой экземпляр, — оценил обладатель когтистой лапы. — А как он тебе достался?

— У нас не стало повара, Карл, — ответил невидимый собеседник, — меня поставили на кухню. Я варил голову. Я достал это из черепа, Карл.

— Но он ещё годен? — не отставал обладатель низкого голоса.

— Нужно немного почистить, Карл, — высокий голос говорил ещё что-то, но в этот миг перед Пьеро разверзлось — да, именно это слово здесь всего уместнее — огромное рыло неизвестного науке мутанта с единственным зелёным глазом на лбу. Глаз горел неугасимой злобою.

— Меня будить?! — взревел мутант и распахнул зубатую пасть, куда маленький испуганный Пьеро тотчас же и провалися.

Внутри обнаружился ни кто иной, как Карабас бар Раббас собственной персоной, сидящий в ротанговом кресле и нервно теребящий бороду. Чувствовалось также присутствие ковров, гардин и молодой женщины. Каким образом всё это чувствовалось, Пьеро объяснить не смог бы даже под пыткой. Просто само пространство было наполнено пониманием того, что в нём присутствует всё вышеперечисленное.

— Машенька, — сказал раввин, — ты хорошо подумала? Не то чтобы это было сложно… но я не люблю разбрасываться собой. А своим генетическим материалом — тем более. Поэтому мне хотелось бы быть уверенным, что тебе это точно надо. Ферштейн?

— Я же всё объяснила, — перебил женский голос, высокий и сердитый.

— Но ты не боишься, что может пострадать твоё оборудование? — продолжал Карабас. — Всё-таки это достаточно глубокое вмешательство. А в тебе много ценного железа.

— Если нечто противно… — начала женщина.

Что именно противно и кому, так и осталось неизвестным: создание Пьеро рухнуло с высоты и покатилось по газону. На нём, при свете звёзд…

— Ты снова здесь, паскудный недопёсок?! — снова раздался тот самый голос, идущий отовсюду, и был тот голос гневен. — Я тебя, гондон штопаный, предупреждал — не лезь ко мне в книжку?

Существо сжалось и заскулило.

— Хорошо, но это последний раз… — начал было голос, однако в этот миг Пьеро посетило внезапное и острое прозрение. Он вдруг постиг, что существо-то и вправду гондонисто — поэт хоть и не ведал, что есть гондон, но ощутил тождество сущностей — и верить его скулежу нет оснований.

— Да врёт он всё! — заорал Пьеро. — И спит он в тумбочке! — добавил он для убедительности.

— Ах даже так? Ату его! — прогрохотало свыше, и тут же к сжавшемуся и скулящему рванулись со всех сторон семнадцать ужасающих теней — поэт их не считал, но каким-то восьмым, а то и девятым, чувством ощутил, что их именно семнадцать, и что кому-то вотпрямща пришёл последний, окончательный, бесповоротный 3,14159265Здец.

— А теперь бонус! — загрохотал неслышый небесный голос.

Небо — а может, землю — разорвала длинная хвостатая молния, и в её свете Пьеро увидел то, о чём некогда читал у Лотреамона, о чём грезил в дирижабле во время катастрофы, и чего не имел даже теоретической возможности узреть: витрину магазина на улице Вивиен.

Ну разумеется, он не понял, что это была именно улица Вивиен и конкретно витрина. Взгляд его внезапно упёрся в ровную поверхность стекла, а за ним в глубине — бутылки, корзинки, бархатные коробки, какие-то маленькие блестящие предметы. Ярче всех сиял огромный никелированный штопор. Испорченному существу наверняка захотелось бы вкрутить этот штопор в чью-нибудь жопу. Но испорченных существ поблизости не было. Не было вообще никого — кроме сидящего на стульчике человека. Он раскуривал сигару, не обращая ни на что вокруг особенного внимания.

Да, решил Пьеро, то был именно человек — ну или, по крайней мере, существо редкостной, выдающейся хомосапости. Правда, основания для такого вывода были неясны ему самому: конкретные черты существа уловить не удавалось, взгляд как бы скатывался с его лица и фигуры. Единственное, что останавливало внимание — дымчато-серая шляпа-стетсон.

Существо устроилось поудобнее и поэта заметило.

— Ты кто? — спросило оно.

— Пьеро, — честно ответил Пьеро.

— Что ты делаешь в моём сне? — строго спросило существо.

— Да как-то так. Тусуюсь, — сформулировал поэт.

— Ты похож на мудака, — рассудил обладатель серой шляпы. — К тому же обдолбанного.

Пьеро не обиделся: у него не было настроения обижаться.

— Я немножко выпил, — признался он, — и закинулся.

— А потом? — человек вроде бы заинтересовался темой.

— Ещё выпил, — признался поэт. — И ещё закинулся.

— А потом повторил и усугубил… повторил и усугубил, — задумчиво протянул человек в шляпе. — В таком случае твой онтологический статус более-менее определёнен.

Слово «определёнен» Пьеро слегка сбило с толку, как и слово «статус».

— Статус определёнен чего? — решился он уточнить.

— Модуса бытийствования, — не очень понятно сказал человек. — Ты каким-то образом напрягаешь тентуру. Она от этого глючит. Сейчас она глюкнула особенно изысканно. Ладно, проехали, всё равно не поймёшь. Давай о чём-нибудь поактуальнее. Например, такой вопрос: на чьи пьём? И закидываемся?

— А что? — не понял маленький шахид.

— Да как тебе сказать… — человек, наконец, справился с сигарой и жадно втянул дым. — Видишь ли, финансовые вопросы — самые интересные вопросы в мире. И самые содержательные. Скажи мне, кто тебя содержит и почему — и я скажу, кто ты.

— На карабасовы, — признал Пьеро. — Я в его группе. А Карабасу платит Тораборский Король. Король хороший, — добавил он искренне.

— Хороший король? — заинтересовался человек. — И почему ты так считаешь?

Пьеро задумался. Ему-то всё было понятно, но вот со словами случился небольшой затык.

— Просто так не убивает, — наконец, сказал он. — Сначала немножко думает.

— Гм. И в самом деле хороший король, — похоже, обладатель серой шляпы воспринял сказанное совершенно серьёзно. — Видимо, долго правит. Кстати, сколько?

— После Хомокоста — лет триста, — принялся считать Пьеро, — а до Хомокоста не знаю.

— Гм-гм-гм, — человек выдохнул немного дыма. — Хомокост, говоришь? Судя по этимологии слова, людишек всё-таки уработают. И чем же? Надеюсь, не ядрён-батоном?

— Вирусом, — сказал Пьеро.

— А, вот оно что. Ну, тогда у меня есть шансы. Тораборский Король, говоришь? Надо запомнить на будущее. Надо бы тебя отблагодарить за ценную информацию. А, кстати — хочешь вина? Тут завалялось пара интересных бутылочек.

— На чьи пьём? — сдерзил Пьеро.

Человек грустно усмехнулся. Пьеро на мгновенье почудилось, что он видит тяжёлые очки и губы, складывающиеся в усталую, циническую гримаску — но взгляд опят соскользнул.

— Я могу брать всё, что захочу, — сказал он. — Хотя вот это конкретное заведение я недавно купил. Анонимно, разумеется. Эти современные финансовые инструменты чудо как хороши. Если не лезть в английские наркосети и всё такое прочее, можно позволять себе многое… Короче: я краду у себя. Это придаёт моим действиям некий налёт респектабельности, ты не находишь? Нет? Честно говоря, я тоже. Ну да и Бог с ним. Жди здесь. И не очичибабься[11] раньше времени.

Пьеро попытался понять, что может значить слово «очичибабиться» и потому завис в размышлениях минуты на три. Тем не менее, реальность уже начала потихоньку истаивать, протекать — когда человек, наконец, вышел. В руке у него была открытая бутылка.

— Извини, с бокалами не успел, — сказал человек. — Из горла тебя устроит?

— Дык, — Пьеро, не чинясь, приложился к бутылке.

Вкус был какой-то странный. Но это, несомненно, было вино. Поэт подумал и сделал второй глоток.

— Я смотрю, тебе нравится, — одобрил человек в шляпе. — Мне вот тоже. Чудный шамбертен, Наполеон бы одобрил. А Паркер дал всего девяноста че…[12]

Пьеро не успел ответить: третий глоток оказался лишним. Поэт пал на землю и изрыгнул, испенил, изверг из себя потоки всяческой нечистоты.

Две недели прошли для Буратины в унылом ничегонеделании.

Получить на руки документы на бамбука оказалось неожиданно сложным. То ли подгадил Джузеппе, то ли всему виной были нерасторопные канцелярские крысы. Буратина никогда не мог понять, почему в канцелярской работе так любят использовать именно крыс. Когда же он спросил об этом папу Карло, тот пробурчал «старая традиция» и от дальнейших объяснений воздержался, поскольку был не в духе. Впрочем, теперь он всегда был не в духе.

Когда документы были всё-таки получены, возникли сложности с подтверждением статуса Буратины в качестве эволюционирующего. Папа Карло пропадал целыми днями и возвращался запоздно. Хуже того — он не всегда приносил с собой еду.

То, что еда не берётся из воздуха и чего-то стоит, деревяшкин знал. Но в вольерах её можно было заработать за счёт баллов или на спарринге. Что касается папы Карло, подобных проблем у него не было: в права человека входило и право на бесплатную кормёжку — комбикорм и маргарин по физиологической норме. Однако доктор Коллоди почему-то предпочитал вино, сыр и молодую телятину. Пересматривать своё меню в сторону большего реализма доктор категорически отказывался, однако скромные доходы лаборанта шиковать не позволяли. В принадке пищевой меланхолии доктор обменял в хозчасти свой месячный паёк на головку пармезана и канистру кьянти, а все приработки тратил на мясные обрезки из лабораторий. Это позволяло ему хоть как-то сводить концы с концами.

С Буратиной ситуация была сложнее. Таскать из лаборатории брикеты комбикорма для прожорливого бамбука теперь стало невозможно. Получать их официально — тоже, из-за зависших в канцелярии документов. Все попытки доктора хоть как-то ускорить процесс к успеху не привели. Кое-какой харч удавалось перехватить у знакомых: доктора Коллоди многие любили и хотели помочь. Однако этих подачек всё равно не хватало.

Буратина старался больше спать и меньше двигаться, и всё равно терял силы: быстрый обмен сжигал все запасы. От худеющего тела стали отслаиваться волокна. Пол в каморке был засыпан стружкой, которую аккуратный бамбук каждый день счёсывал с себя ногтями. Увы, все гигиенические принадлежности — скоба, мачете и шкурка — остались в комнате 16А.

К концу первой недели папа Карло нашёл халтурку: забрал к себе в каморку на передержку маленький самозапиральник с каким-то существом, готовящимся к ребилдингу. К счастью, права лаборанта это ему позволяли. Халтурка оплачивалась по минималке, однако смысл был не в деньгах. Тело в автоклаве надо было не только подпитывать клеточной массой, но и кормить. Корм представляла из себя противную на вкус жидкость, прокачиваемую через кишечник. Папа Карло каким-то образом выписал на себя полуторное количество этой дряни. Буратина, борясь с тошнотой, пил мерзскую водичку, иначе было совсем уж скверно.

Потом папа Карло перестал появляться в каморке вообще. Буратина изнывал от скуки и голода. Впервые в жизни он подумал о том, что, наверное, с удовольствием почитал бы какую-нибудь книжку. Ещё больше ему хотелось погулять. Увы, его неподтверждённый статус не позволял проводить время на территории Центра, а за ворота в общую зону его тоже не выпускали.

Однажды от нечего делать бамбук попытался исследовать пространство за голограммой с очагом. К сожалению, мешал нос: при попытке просунуть голову внутрь он довольно быстро упирался в какую-то твёрдую преграду. Обламывать же старое испытанное оружие Буратина не хотел. Всё, что ему удалось разглядеть сквозь мерцание фальшивого пламени — так это какую-то дверцу. Скорее всего, это был коммуникационный лаз или что-то вроде этого. Но там всё было так затянуто пылью и паутиной, что разобрать что-либо было совершенно невозможно, и Буратина оставил эту затею.

Вопрос с обучением решался медленно и со скрипом. Учебных заведений в общей зоне было довольно много: в конце концов, в Директории единственными путями наверх были удачный ребилдинг и хорошее образование. Однако, училищ начальной ступени имелось всего три, и все были недёшевы.

В конце концов доктор Коллоди остановился на том самом Аузбухенцентруме, о котором говорил сверчок.

Об этом месте Буратина кое-что слышал. Запомнил он, впрочем, немного. Однако в долгие часы сидения на койке единственным его развлечением, кроме рукоблудия (этим нехитрым делом бамбук мог заниматься очень долго, но всё-таки не всё время напролёт), было копаться в памяти. Правда, в основном Буратине вспоминались житейские вещи: мягкое лоно Виньки, победы в спарринге, Джузеппе, комнату 16А, засраный конями газон и ссоры с входным крокодилом. Про AZ он помнил какие-то обрывки разговоров — типа того, что там очень жёсткая дисциплина, зато хорошо учат и кормят до отвала.

Голодному деревяшке последнее обстоятельство казалось перевешивающим всё остальное. К началу второй недели он заметил за собой, что стал приглядываться к существу в автоклаве с нехорошим пищевым интересом.

Однажды ночью — доктор Коллоди, как всегда, отсутствовал — автоклав с тихим звоном открылся. Буратина помог находившемуся там существу выбраться на волю — благо, обросло оно не слишком сильно и могло шевелить конечностями.

Бамбук подумал было насчёт потрахушек: у него очень давно никого не было. Однако, зверюшка из автоклава совершенно не возбуждала: какая-то непонятная малоразмерная жёлтая фигня с миниатюрным клювиком и круглыми чёрными глазками. Идея пообкусывать наросшие ткани — сейчас даже такой хавчик казался голодном бамбуку вполне приемлемой добавкой к рациону — тоже оказалась неосуществимой: существо было покрыто чем-то вроде переразвитых перьев, совершенно несъедобных даже на вид.

Зато жёлтая фигня оказалась разговорчивой, чтобы не сказать болтливой, а изнывавший от скуки Буратина был благодарным и внимательным слушателем.

— Я цыпль[13], — представилась тварюка, и тут же пустилась в объяснения, что цыпли — это новомодная и чрезвычайно перспективная модификация базовой основы куриных, прошитой генами дебря и заполированные страусом и лемуром. Цыпли были недавно запущены в серию лабораторией перспективных исследований. Как и все изделия ЛПИ, цыпль с рождения имел статус эволюционирующего и ни дня не прожил в вольере.

Работала с его тельцем и умишком кураторша из отдела стратегических исследований: существо называло её «мамой Курой». Об этой самой «маме Куре» цыпль был готов говорить бесконечно и в исключительно восторженном тоне. Трезвомыслящий Буратина только хмыкал. Впрочем, скепсиса у него поубавилось, когда он узнал, что «мама Кура» — лиса: ему вдруг вспомнился чей-то рассказ, что у лис и в самом деле встречается генетически обусловленная любовь к птичьим. Вполне вероятно, что «мама Кура» и её питомец и впрямь жили душа в душу.

Потом разговор перекинулся на темы образования. Тут Буратина навострил уши: малолетний цыпль оказался неожиданно хорошо подкован по этой части.

Зашла речь и про Аузбухенцентрум.

— Мама Кура, — рассказывал цыпль, тщетно пытаясь вырвать своим слабеньким клювиком длинное перо, выросшее почему-то на ноге, — тоже хотела меня отдать в Центр. Там выше стандарты образования. Но я решил, что не выдержу. Там бьют, — доверительно сообщил он. — И пытают.

— Кто бьёт, кто пытает? — поинтересовался бамбук. Он не очень-то боялся побоев, однако хотел знать подробности.

— Все, — вздохнул цыпль. — Такие уж у них традиции.

Буратина захотел подробностей и получил их: жёлтая фигня выдала на-гора кучу разнообразных сведений.

Судя по рассказу цыпля, Ауcбухенцентрум был любопытным образчиком эволюции учреждений. Колледж вырос на месте армейского хосписа военных времён — само его название на одном из древних человеческих языков означало «Центр списания». Туда свозили необратимо повреждённые изделия, уже не способные воевать, и при том не могущие умереть без посторонней помощи. Сначала это были киборги и кибриды, попавшие под электромагнитные удары, потом — зазомбированные, нейроповреждённые, прошедшие пытки и прочий отработанный шлак.

Большая часть этого живого мусора именно что списывалась — то есть, попросту говоря, шла на препараты. Однако по ходу войны кое-какие повреждения, ранее считавшиеся безнадёжными, научились лечить, и при «центре списания» открыли что-то вроде реабилитационного блока. Поскольку после электромагнитных ударов, вирусных нейроатак и тому подобных сюрпризов содержимое мозга обычно стиралось напрочь или превращалось в кашу, реабилитация стала включать в себя и ускоренное обучение. Занимался этим низший персонал из некондиционных изделий, а не люди. После Хомокоста это обстоятельство оказалось решающим: в отличие от прочих служб, реабилитационный центр почти не пострадал. На его-то базе и возник колледж.

Центр гордился своей историей и свято блюл традиции, прежде всего учебно-дисциплинарные. С учениками обращались так же, как с реабилитируемыми солдатами, которых нужно или как можно быстрее поставить на ноги, или как можно скорее отправить в расход.

Основным инструментом обучения считалась боль — и как средство наказания, и как стимулятор внимания обучаемого. По словам цыпля, на уроках ученики сидели, опутанные проводами, подключёнными к разным чувствительным местам. Использовались и обычные пластиковые дубинки. Обучение шло в пакетном режиме — до полного истощения нервной системы ученика. Отдыхом считалась тяжёлая физическая работа на пользу Центра и короткий сон. Тирания старших учеников и издевательства над новичками поощрялись. Единственное, что можно было сказать о колледже хорошего, так это то, что кормёжка там была отменная. Это тоже было традицией, восходящих к реабилитационным повышенным пайкам. Впрочем, юного цыпля, не знавшего голода, это совершенно не вдохновляло.

— Жуть какая-то, — резюмировал он. — Я так и сказал маме Куре, что туда не пойду ни за что. Я перспективный, с высоким IIQ, со мной нельзя так обращаться. Меня ж там просто заклюют. Нет, нет, сказал я маме Куре. И мама Кура со мной согласилась! — победно закочил цыпль, растопырив жёлтые пёрышки.

— Йяйечки… А кто тебе рассказал про провода на уроках и всё такое прочее? — на всякий случай поинтересовался Буратина.

— Мама Кура, кто ж ещё? — удивился цыпль.

— Ага, понятненько, — сказал бамбук и задумался.

Как бы ни был бамбук глуп и неразвит, всякое житейское он знал получше желторотого цыпля, и о том, как делаются дела, имел представление. Так что, покумекав, он решил, что мама Кура, скорее всего, пыталась выбить из руководства деньги на обучение своего питомца в Аузбухенцентре, чтобы прикарманить часть суммы — а когда это не прокатило, сдала назад, для надёжности запугав цыпля, чтобы он и думать забыл про эту лавочку.

Из этого следовало довольно многое. В частности, то, что Аусбухен — не курорт, но и не филиал препараторской. Боли Буратина не особенно боялся. Не боялся он и перспективы разборок с шоблою: драться он умел и любил это дело. И уж, по крайней мере, в Аусубухенцентре он не будет голодать, а вот это очень важно.

Он ещё потрепался с цыплем на разные житейские темы. Наконец, тот заявил, что его уже давно ждёт мама Кура.

Выпустить его, однако, оказалось сложно: папа Карло имел привычку на ночь запирать Буратину в каморке, так что пришлось разбить замазанное окно и выпихнуть цыпля наружу. Жёлтая фигня вывалилась из окна, пропищав напоследок что-то вроде «давай до свидания».

Буратина устроился у фальшивого огня, размышляя о том, что цыпля, наверное, сразу положат на стол дорезывать — а к утру всё-таки покормят.

Деревяшкин зажмурился и стал представлять себе разнообразную еду. В конце концов он навоображал себе огромное блюдо с ощипанным и зажаренным цыплем. От голода бамбука пробило на икотку.

Он не заметил, как под лестницей бесшумно отодвинулась в сторону канализационная решётка. Высунулась, понюхала воздух и вылезла — а точнее, вытекла наружу — серая тварь на низко посаженных лапах.

Больше всего я ненавижу всех.

Остальное — вольер, невкусный корм, унижения, голод, жалкую и гнусную жизнь среди труб — я научилась как-то терпеть.

Вот разве ещё запах мокрых тряпок. Тряпками здесь воняет всё. Самое противное — запах обоссаных подстилок из детских вольеров. И запах тряпкок для уборки — серых, истрепанных до бесформенности, почти живых тряпок. Они с тяжелым плеском падают в ведро, с чмоканием обвиваются вокруг сырого дерева швабры и оставляют за собой блестящие разводы, от которых несёт хлоркой.

Отдельно — запахи труб, горячих и холодных. От горячих пахнет сильнее, от холодных — гаже: сырость привносит оттенки.

Есть ещё тонкий, сладковато-тошнотный запах — им подванивает снизу, из подвалов. Запах мучающейся плоти, страха и боли. Существа с обонянием вроде моего обычно пугаются этого запаха. Но меня он привлекает. Мне хотелось бы побывать внизу — просто чтобы подышать ароматом страдающих тел. Мне нравится, когда они умирают, и ещё больше нравится, как они при этом мучаются. Запахи страха и боли возбуждают меня. Однажды снизу пахло так сладко, что я не выдержала и отдалась одному уродцу из вольера. Потом я долго бегала по коридорам, стараясь унять похоть и никого не укусить.

Я боюсь секса. Когда я ебусь, то теряю самоконтроль. Даже в вольере на спарринге я обычно не пользовалась правом победительницы. Однажды я всё-таки это сделала — с каким-то жеребцом, который был уж очень в моём вкусе. Я имела его, я насаживалась на его кол, мечтая только об одном — разорвать ему шею. И под конец, когда он уже не мог терпеть и спустил в меня, тогда — вот тогда я всё-таки укусила. С меня сняли двадцать баллов, хотя оно того стоило: я кончила так, что потом еле доползла до подстилки.

Да, мне нужно укусить, чтобы кончить. Укусить по-настоящему, чтобы услышать визг жертвы, ощутить вкус крови во рту. Когда я это поняла, то решила отложить удовольствия до лучших времён.

Такие, как я, были созданы, чтобы убивать и причинять боль. Мне это нравится.

Я горжусь своим происхождением. Да, я крыса. Генетически и психологически. Крыса — самое живучее существо среди млекопитающих, они до сих пор встречаются в диком состоянии. Живучесть предполагает терпение. И я терплю-терплю-терплю, уж этому я научилась.

В детстве, когда мы воевали с дураками, я хотела одного: поскорее попасть на границу. О нет, разумеется, уж я-то не собиралась героически подыхать за Директорию. Я собиралась при первом удобном случае свинтить с передовой. Я даже занижала свои оценки, чтобы меня не взяли на индивидуальное. Потом я узнала, что у дезертира практически нет шансов. Дураки не такие уж дураки, чтобы возиться с пленными. Это, в общем-то, логично: тупого мяса у них и без того хватает, а лишние умники никому не нужны. Я на их месте поступала бы так же.

Но я не остановилась. Я решила, что мне нужно сделать нормальную карьеру. Дорасти до статуса человекообразного. Этого мне не позволили. Не пустили. Сослали в уборщицы и охотницы за мелкими паразитами. Другой работы для меня, разумеется, не нашлось.

Нет, я не жалуюсь. В каком-то смысле мне даже повезло. Я, со своими головняками и заморочками, устроилась так, чтобы на меня обращали как можно меньше внимания. Жить в старом корпусе среди ржавых труб — это, конечно, не глюкоза перорально. Зато меня никто не контролирует. А главное, я могу делать вылазки. С некоторых пор это стало моим основным занятием. Выискивать, вынюхивать, находить, приносить, выкрадывать. Наносить неожиданные удары. Предавать. Причинять боль — всем. Они все этого заслужили, они все заслужили этого, заслужили сполна.

Этот кретин Джузеппе ещё не знает, с кем связался. Да, я сделала для него эту работу: сломала секвенсор, подменив настроечные платы. Кажется, Сизый Нос хотел таким образом подсидеть своего шефа и подняться самому. Идиот. Сверчок выжмет его, как тряпку, а потом от него избавится. Надеюсь, он отдаст его мне. У мохнорылых есть кое-какие интересные особенности. Когда я об этом думаю, у меня чешутся зубы.

Когда Замза предложил мне работать на него, я согласилась сразу же. Не потому, что я хоть в чём-то разделяю их идеи. Все идеи стоят друг друга, и все они воняют обоссаной подстилкой. Я уверена, что в тораборских пещерах всё ещё хуже, чем здесь, в Директории. Нет, меня интересует только материальная сторона дела. Деньги. Мне нужны деньги. Не жалкие зарплатные сольдо, а золотые соверены. Сверчок, по крайней мере, мне платит соверенами. Думаю, он крадёт у меня три четверти гонорара.

Когда-нибудь я его убью. Перед смертью он расскажет, где прячет золото. Жаль, не знаю, где у него основные нервные узлы. Ничего, выясню. У меня нюх на больные места. Плохо одно: пытка не доставит мне удовольствия. Жуки меня не возбуждают. Они не кричат, они не пахнут страданием, они даже дёргаются неправильно. Мучить жука — всё равно что ломать какой-нибудь секвенсор.

Зато новый заказ Грегора возбуждает меня очень сильно. Сверчок — впервые за всё время — заказал мне любимое дело.

Убить.

Замечтавшийся Буратина прозевал начало атаки. Но, конечно, не саму атаку. Когда метнувшаяся к нему серая тень ещё висела в воздухе, бамбук успел сделать перекат и сгруппироваться для прыжка на подоконник. Удержаться на нём было невозможно, зато точка была удобной для того, чтобы успеть рассмотреть противника.

То была серая боевая крыса — самая опасная тварь из всех, когда-либо встречавшихся Буратине, включая коней.

В отличие от канцелярских крыс, происходивших от белых лабораторных, серые изначально проектировались как бойцовая порода. Дрались они отменно, никаких правил не признавали и славились умением кусаться. Победа на спарринге над серой бойцовской приносила кучу баллов, вот только случалось такое очень редко. Во всяком случае, на ринге бамбук предпочёл бы двух коней подряд одной серой гадине.

Сейчас, однако, выбора не было: крыса явно намеревалась его прикончить. И имела на это все шансы. Бежать Буратина не мог. Дверь была заперта, окно казалось слишком узким для его плеч, а лезть в канализационный люк, который открыла серая тварь, было бы самоубийством чистой воды. Оставалось одно: принять бой и убить её первым.

Бамбук успел подумать об этом, пока его тело совершало следующий прыжок — через всю комнату с подоконника на стол. Крыса, метнувшаяся было к окну, перевернулась в воздухе, спружинила лапами и атаковала снова.

На этот раз Буратина бежать не собирался. На столе он успел ухватить наощупь какой-то металлический штырь — неудобное, но всё-таки оружие. Рассмотреть и оценивать его времени не оставалось: серая налетела вихрем и повалила его. Длинные жёлтые клыки сомкнулись в сантиметре от горла.

Деревяшкин изловчился и ударил головой, целя заострённым носом в красный крысиный глаз. Тварь легко уклонилась от удара, зубы заскрипели по бамбуковой оболочке предплечья, сдирая стружку.

Буратина ударил железкой и попал. Крыса пискнула, вывернулась и схватила-таки деревяшкина за шею сзади. Бамбуковая кожа затрещала. Буратина ударил двумя руками вслепую, понимая, что это последний шанс — челюсти крысы передавили артерии.

Удар был сильным, однако крыса не обратила на него внимания. Поудобнее перехватив зубами шею бамбука, она стала спускаться со стола — видимо, намереваясь затащить его в подполье и там уже им заняться.

Буратина в последний момент успел поймать длинный голый хвост твари и дёрнуть изо всех сил. Приём был не из лучших — просто ничего другого не оставалось.

Крыса от неожиданности обосралась — в комнате кисло завоняло — но не выпустила Буратину. Тогда он впился в хвост зубами. Серая тварь подпрыгнула, не разжимая челюстей.

В этот момент в замке повернулся ключ.

— Пы-ы-ы Кы-ылы-ыы! — выжал из сдавленной глотки Буратины. Получилось не очень-то. К тому же пришлось разжать зубы. Крысиный хвост ударил его по лицу.

— Здесь я, здесь! — дверь отлетела в сторону и ударилась о стену. Буратина услышал стук, шипение, и тут крыса, отвалившись, упала на пол и закрутилась на спине, тоненько вереща от боли.

В дверях стоял доктор Коллоди, держа в руке автоматический шприц, стреляющий струйкой жидкости под давлением. Это было приспособление для среднего персонала, полезное для усмирения вольерного молодняка. Шприц был заряжен какой-то смесью, практически безвредной, просто вызывающей дикие судороги в мышцах.

Доктор снова направил шприц на крысу, намереваясь, видимо, пофиксить её окончательно. Но извивающаяся от боли тварь всё-таки поднялась на лапы и метнулась к лазу, где и скрылась.

Озабоченный доктор быстро осмотрел своего питомца на предмет повреждений. Ничего существенного не обнаружилось. Потом Карло случайно бросил взгляд на автоклав, побледнел и схватился за сердце. Буратина пришлось рассказать про цыпля и продемонстрировать разбитое окно. Карло немного успокоился.

— Скверно, очень скверно, — задумчиво говорил он, сидя за столом и разбирая какие-то бумаги. — Будь у меня прежнее положение, я запустил бы расследование. А сейчас моё заявление просто положат под сукно. Хотя вообще-то крысы просто так не нападают. Нас кто-то заказал, малыш. Точнее, меня: ты-то никому на хрен не сдался. Но если бы тебя убили, меня могли бы отстранить от исследований. А если бы эта тварь прикончила ещё и цыпля, на меня повесили бы стоимость изделия… Я грешил на Джузеппе: он меня не любил и метил на моё место. Так ему уже повезло с секвенсором, своё уже получил. Нет, не понимаю.

Буратина вздохнул и рассказал о сверчке и его угрозах.

— Знаю я этого Замзу, — почесал потылицу доктор. — Странный тип, но безвредный. Прижился тут, да. Возможно, не прочь вернуться в комнату, я это допускаю. Но крыса, откуда крыса? Я их основу знаю. Ни одна серожопая не стала бы рисковать за просто так. Только за деньги. Или за какие-то услуги. В крайнем случае — подчиняясь приказу. А у сверчка нет ничего, что заинтересовало бы крысу. Денег ему взять неоткуда, сам он никто… Или всё-таки?.. Ах, да. Ты, небось, голодный. Был я тут в лаборатории… для тебя припрятал. Деликатес. На, жри, — он вытащил из кармана пакетик. В нём оказалось яблоко — конское, глазное[15]. Буратина немедленно засунул его в рот. Голодный желудок принял вкусняшку, вбрызнул желудочный сок и хищно заурчал, прося добавки.

— С другой стороны, — продолжал рассуждать доктор, глядя на жрущего Буратину, — сейчас любая мелкая шелупонь для меня опасна. Я держусь на волоске и по мне лупят со всех сторон… Н-да. Тебя надо срочно отправлять в колледж.

Буратина пересказал папе то, что услышал от цыпля насчёт Аузбухенцентра.

— Чушь собачья, — поморщился доктор Коллоди. — Ну, не совсем чушь, просто не всё так страшно. Порядки пожёстче, чем у нас на индивидуальном, дисциплины больше, так это и хорошо. А вот тебя нужно убирать отсюда как можно скорее. Крыса может вернуться… Знаешь что? — Карло внезапно поднялся с решительным видом. — Сейчас я этот вопрос решу. Хватит уже тянуть. Сиди тут, — он пошёл к двери.

Он отсутствовал часа два. Всё это время Буратина просидел возле канализационного люка, ожидая, что крыса попытается атаковать снова.

Доктор вернулся, держа в руках какую-то книжонку.

— Вот, держи. Это «аузбуха», — объяснил он, — стандартный набор тестов для приёма в Аузбухенцентрум. За твоё обучение я заплатил. Через десять дней пойдёшь сдавать вступительный. Просрёшь — убью. Хотя нет, не убью. Отправлю на общее.

Буратина быстро перелистал аусбух. Оказалось, что это и в самом деле стандартный набор тестов на IIQ и базовые знания. Ничего особенно сложного там не было.

Гораздо больше его удивил внешний вид доктора. Он был в каком-то рыжем, выцветшем тряпье.

— Папа Карло, а где твой комбинезон? — не удержался Буратина.

— Я его продал. Ничего, обойдусь и так… — доктор смотрел куда-то в сторону.

Бамбук прикинул, сколько может стоить довоенная вещь такого качества, и понял, откуда взялись деньги на обучение.

Он стиснул зубы так, что они заскрипели. В голове закружилась метель: надо вырасти… выучиться… получить права человека… найти и убить крысу… поймать и убить сверчка… убить Джузеппе… убить того, кто купил комбинезон… починить секвенсор… купить папе Карло тысячу новых комбинезонов… а сначала всё-таки выучиться.

На этой последней мысли он — с несвойственным ему благоразумием — и остановился. О прочих своих великих планах бамбук решил пока никому не сообщать.

Ещё час времени был потрачен на то, чтобы решить проблему с лазом: доктор сходил в техничку за горелкой и намертво приварил решётку к люку. На всякий случай он заделал ещё и окно, пришурупив к нему пластик.

В эту ночь Буратина заснул, преисполненный решимости совершить великие дела, причём в самом ближайшем времени.

Сейчас я закроюсь в своей конуре, с удовольствием подумал Чипполино. В своей вонючей конуре. И проведу в ней ещё один первоклассный вечер.

Его клетушка-комнатушка располагалась в режимной зоне, подальше от жилых помещений, а также и тесла-оборудования, в котором он мог что-нибудь повредить. Разумеется, в работающий тесла-приёмник Токс не полез бы ни за что — ни руками, ни головой. Ну разве только по прямому приказу Короля, и то вряд ли. Но ему нравилось думать, что его опасаются. Полицейским моделям это свойственно, подумалось ему. Сознание того, что ты спасаешь общество, которое платит тебе непониманием и отвращением, держит в тонусе.

На узкой прорезиненной дорожке коммуникационного тоннеля показалась знакомая лабораторная мышь с какими-то железными судками в лапках. Учуяв запашок, она рефлектороно поморщилась, потом сообразила, что луковкин её видит и ужасно смутилась. Лапки задрожали, судки задребезжали. Токси ухмыльнулся.

— Привет, Розочка, хорошо выглядишь, — спросил он, деликатно прикрыв рот ладонью, — куда торопишься?

— В лабораторию, там срочно нужно, — пискнула мышь, пряча розовый носик и смешно двигая крашеными усиками.

— А-а. Ну, давай, быстренько, — милостиво разрешил Чипполино, а чтобы придать девушке ускорение — всё-таки выпустил в её сторону весёлую струйку тиопропиональдегид-s-оксида. Мышка приспоткнулась, однако судки не выронила, а, судорожно глотая разинутой пастькой воздух, припустилась бегом, проскрёбывая коготками по скрипучей резине.

— В добрый путь, — пробормотал луковкин, подходя к двери и сосредоточиваясь.

Дверь в каморку была закрыта на крючок, открыть которую можно было бы лёгким движением пальца. Изнутри, конечно. Извне дверь была глухой и открыть её было невозможно. Никому. Кроме единственного в цивилизованном мире психокинетика, способного поднимать головой металлические предметы тяжелее тридцати граммов.

Обычно всё происходило быстро — хватало одного рывка, чтобы крючок отскочил. Но сейчас что-то заело: как Токси ни жмурился, как ни напрягался, ничего не происходило. Дурная железка, похоже, застряла. Чипполино взялся за ручку, чтобы подёргать дверь, и тут его внезапно прошиб пот, да так, что в коридоре стало нечем дышать. С той стороны двери кто-то был, он ощутил это ладонью. Кто-то держал крючок, не давая ему войти.

Паранорм перевёл дух и зло ухмыльнулся. Трудно представить себе идею более глупую, чем стоять по другую сторону двери от существа, способного с нескольких метров защемить хулигану седалищный или тройничный нерв, расплющить базальные ганглии, а под настроение — и порвать лёгочную артерию, например.

Пока луковый парень прикидывал меру допустимого воздействия, дверь внезапно распахнулась. Токс среагировал не думая, на рефлексах — брызнул в проём струйкой слезоточки с капсаицином.

— Дочь твою Мать! — заорал неизвестный. — Выебок вонючий! Скобейда обломин… ыыыыыххх, — что-то с грохотом упало и покатилось.

У Чипполино сработали полицейские инстинкты: вместо того, чтобы ломиться в открытую дверь, он прыгнул к стене и вжался в неё. Гость мог быть вооружён, а организм Чипа совершенно не нуждался в дополнительном железе.

Из комнаты донёсся тихий вой включённой на полную мощность вытяжки. Похоже, решил луковкин, неизвестный успел её хорошенько обследовать. Это делало ситуацию ещё менее приятной. Токс прикинул, справится ли он своими силами, или лучше не геройствовать и вызвать охрану.

— Да заходи уже, — с досадой произнёс всё тот же голос. — Где гулял, Токсило? Я же тебе говорил — давай сначала дело сделаем. Нет же, побёг. Сказал, что на десять минут, гулял полчаса…

Токс досадливо хлопнул себя по бестолковке, поросшей зелёными перьями — он, наконец, догадался, кто это у него в гостях и как он попал в закрытую комнату.

— Джо, ты? Э-э… извини, а мы на «ты» или на «вы»? — решил уточнить он на всякий случай.

— Сто лет как на «ты», — сообщил Джо. — Ну хоть это можно запомнить?

— Бумажку напиши, что-ли, — попросил луковкин, отлипая от стены.

— Пробовал я писать бумажки. Забывают, теряют, роняют спички горящие на них, и всё такое. Тебе оно надо?

Луковкин пристыженно промолчал.

— Так ты где гулял? Сам знаешь, десять минут — край. А ты обычно минут пять держишься. И то не всегда.

— Тормознули, в электронном микроскопе один контактик отошёл, не вскрывать же корпус, — Токс осторожно снизил уровень отравляющих веществ в подкожных железах до минимума. — Как там, ещё пахнет? — осторожно спросил он.

— Нет, не пахнет. Глаза режет, — вздохнул гость. — Да ты-то чего стоишь? Заходи, родной, будь как дома, — ехидно добавил он.

Чиполлино вошёл и первым делом осмотрелся — не стряслось ли чего с любимой клетушкой-комнатушкой.

На первый взгляд, ничего особенно страшного с вонючей конурой не случилось. Узкая постель с резиновым матрацом и латексным одеялом: Чипполино обзавёлся им, когда однажды во сне напустил в воздух сернистого газа и чуть сам не задохнулся. Заветная икона Дочки-Матери «нюрочка раздвинула ноженьки», попиксельно выложенная смальтой (личный подарок от Подгорного Короля за деликатную, опасную, хорошо сделанную работу), под ней — раковина из розового фарфора, в углу — искусственная пластиковая ёлка, увешанная пузырьками, баночками, пуговицами разного веса и толщины и тому подобной мелочёвкой. Ёлку Токс использовал в качестве тренажёра — все пузырьки имели разный вес и были сделаны из разных материалов, что было важно для поддержания полноты психокинетической способности. Токс отлично помнил заветный рассказ о каком-то древнем человеческом психокинетике, который надорвался, пытаясь поднять шесть спичек.

Вытяжной короб под потолком тихо хлюпал, глотая резиновым ртом испорченый воздух.

А на антикварном стуле эбенового дерева, положив ноги на ящик из-под апельсинов, сидел-покачивался, надвинув на лоб стетсон и задумчиво жуя незажжённую сигару, Неуловимый Джо.

По слухам, Джо был симпатичным парнем, не лишённым юмора и обаяния. Бытовало даже мнение, что Токс и Джо были друзьями — с поправками на вынужденную односторонность подобной дружбы. Сам Чипполино допускал, что такое существо, как Джо, может питать к нему нечто вроде симпатии — маргиналы иногда тянутся друг к другу, а Неуловимый был маргиналом из маргиналов. Увы, выяснить истину не представлялось возможным: все попытки выснить, общаются ли они с Джо на самом деле, натыкались на железобетонную стену лост-эффекта.

Джо был пропаданцем. Эта редчайшая паранормальная способность — точнее, свойство — обрекала его на одиночество. Трудно быть всеобщим любимцем, когда о твоём визите забывают через несколько минут после прощания, твои изображения выцветают и расплываются до неразличимости за сутки, а любые документы, удостоверяющие твоё существование — теряются или гибнут, иногда вместе с архивами. Тем не менее, Джо не унывал, так как плюсы его положения заметно превышали минусы. Как гласила местная легенда, в Тора-Бору он явился верхом на голубом единороге с мешком золотых соверенов, и выразил желание служить Подгорному Королю вольным наймом, если тот не забудет о его предложении. Усама бин Ладен, достигший за века власти и медитаций абсолютного ментального контроля над собственным разумом и телом, необычного визитёра и в самом деле не забыл — и вроде бы даже однажды удостоил Неуловимого Высочайшей Аудиенции. После чего Джо поселился в верхних пещерах. Где именно он обитает — никто не знал, чем занимается — тоже: Неуловимый был полулегендарной фигурой, в самом существовании которой было легко усомниться. Во всяком случае, пока его не было поблизости, а также и после того.

Тем не менее, Токс довольно часто находил у себя в комнате следы чьего-то пребывания — то сиденье стула оказывалось тёплым, то в комнате пахло сигарами, которыми луковкин никогда не увлекался, то на ёлке обнаруживалась какая-нибудь безделица, которую он туда не вешал. Несколько раз он обнаруживал у себя в сейфе неучтённые деньги. Поскольку сейф запирался исключительно изнутри и открыть его, не взламывая, не смог бы и сам Король, оставалось предположить, что деньги он клал туда сам, а потом забывал об этом начисто. Из чего следовало, что эти деньги приносил Неуловимый.

Так или иначе, сейчас Джо был здесь, да ещё при полном при параде — в кремовом костюме, малиновых мокасинах и оранжевом галстуке шириной с ладонь. Чипполино невольно подумал, что, если бы не лост-эффект, то Джо в таком прикиде был бы просто незабываем. Впрочем, и без прикида тоже: длинную веснушчатую физию с рыжими бровями и вислым носом, украшенную очками в мощной роговой оправе, выкинуть из головы было бы ой как непросто.

Ещё немного подумав, луковкин решил, что Неуловимый ему, пожалуй, нравится. Было в нём что-то такое — трудно сказать, что, но что-то было, да, что-то присутствовало, чем-то веяло. Чипполино обычно нравились те, в ком есть тайна, внутренний стержень, ну или хотя бы начинка.

— Когжа чы убегаж… пфу, — Джо ловко выплюнул сигару в руку, — когда ты убегал, в смысле, я тебе анекдот рассказывал. Помнишь?

— Не помню, — буркнул луковкин, пристраиваясь на койке. Резина скрипнула по коже штанов, луковкин поморщился.

— В общем, анекдот про меня. Приходит, значит, Неуловимый Джо к доктору и говорит — доктор, меня почему-то все игнорируют! А доктор смотрит сквозь него и в пространство говорит: следующий!

— Не смешно, — сказал Токси. — Доктор тебя бы заметил, а забыл потом.

— По-разному бывает, — философски заметил Джо. — Если я просто пробегаю мимо, меня именно игнорируют. Неприятное чувство, скажу я тебе. В относительно молодые годы я перерезал кучу дураков. Именно по этой причине. Ну, просто чтобы оставить след в чьей-то памяти. На спящих и умирающих лост-эффект не действует.

— А как же Король? Он же тебя помнит? — наморщил лоб Токс. На лбу тут же образовалась капля ядовитого пота, которую луковкин быстро промакнул манжетой.

— Я же сказал: на спящих и умирающих лост-эффект не действует.

— Не понял, — признался лук.

— И не надо, — сказал Джо.

Дверь хлопнула, в проёме показалась мышиная мордочка.

— Извините, — пискнула мышь, — господин Чипполино, меня просили напомнить, чтобы вы подошли в оранжерею, там на сирени вредители завелись, так чтоб вы опрыскали… Ой, а вы кто? — она уставилась на Джо. — Вам тут положено?

— Ну вот, началось, — вздохнул Неуловимый. — Идите, милочка, ваше начальство в курсе.

— Я спрошу, — пообещала мышка и исчезла.

— Теперь она тут будет всё время ошиваться, — вздохнул Неуловимый.

— Почему? — не понял луковкин.

— Ну как почему? Забудет, что была, вернётся, и так далее по кругу.

— Ты бы спрятался, что-ли, — попросил Токс.

— Не факт, что подействует, — Джо пошевелил сигарой, зажатой между пальцев.

— Тебе огоньку? — предложил лук.

— Да я ж не курю, — объяснил Джо, — сигара у меня для имиджу. Должен же у меня быть какой-то имидж?

— А зачем ты крючок держал, тоже для имиджу? — поинтересовался Токс.

— Извини, не специально. Просто надоело сидеть, я о дверь опёрся, задумался о жизни… а ты как-то тихо подошёл, я и не понял. Да хрен бы с ним, давай о деле. Во-первых, я тебе должен.

— Что? Я тебе давал в долг? — луковкин от удивления покрылся сернистым потом. Неуловимый Джо демонстративно зажал нос и включил вытяжку на полную мощность. Та по-сучьи взвыла, захлёбываясь вонью.

— Фу-фу-фу! Как ты сам этой своей дрянью не травишься? — Токс промолчал, промакивая платком вспотевший лоб. — Ну не то чтобы в долг… — снизошёл Джо до объяснений. — Просто ты поработал, я должен был тебе заплатить, но у меня как раз образовался кассовый разрыв. И ты любезно согласился подождать. Вот, — он опустил длинную руку вниз, достал из лежащей у ног холщовой сумы увесистый на вид мешочек и бросил его Чипполино. Тот его поймал, мешочек самодовольно звякнул.

— Ебать я благородный, — удивился сам себе Чипполино.

— Сам удивляюсь, до чего же ты классный парень, — усмехнулся Джо. — Посмотри, сколько там.

— И так знаю, — Токси мысленно потянул за содержимое мешочка, — девятьсот пятьдесят семь граммов металла. Сто двадцать? — Токс высыпал на ладонь несколько золотых кругляшков.

— Неплохо, да? — Неуловимый подбросил сигару в воздух и ловко её поймал. — Будет на что обзавестись анклавчиком на старости лет… Только не потей, пожалуйста, и не брызгайся! — замахал он руками. — Да знаем мы всё, знаем. Думаешь, Карабас в твою луковку не заглядывает?

Чипполино снова достал платок, с большим влажным пятном посерёдке, и принялся промакивать им шею.

— Я тебя отлично понимаю, Токсила, — продолжал Неуловимый. — Ты честный спец, работаешь по контракту. Твоя верность Его Величеству ограничена условиями найма. Твоя родина — Страна Дураков. Тебе хочется вернуться туда богатым и авторитетным. И то и другое ты можешь получить здесь. А Король не против того, чтобы на бескрайних просторах Эсдекии появился ещё один анклав, чей владелец нам обязан…

— Ну допустим, — неохотно признал очевидное Чипполино. — А почему ты работаешь на Короля? Что он тебе такого предложил? Чего бы ты не мог купить или украсть?

— То, что я не могу купить или украсть. Дружбу, — Неуловимый вздохнул.

Токси тем временем упёрся лбом в стену над раковиной и закрыл глаза, мысленно двигая рычажки замка. Открыл. Икона со звонким щелчком отскочила в сторону вместе с сейфовой дверцей. Мешочек с золотом отправился в тёмный зев. Луковкин закрыл сейф, прокрутил внутренний замок и повернулся к гостю.

— Может, всё-таки расскажешь, как я эти деньги заработал? — спросил он.

— А нахуа? Всё равно через полчаса ты будешь пребывать в святой уверенности, что всё это время просидел на койке, думая о вечном, — пожал плечами Неуловимый.

— Жаль, — непритворно огорчился Чипполино.

— И как я тебя понимаю, брателло! Кроме денег и авторитета, хочется ещё и самоуважения. Такого, знаешь ли, чувства — вау, я когда-то был крут, я сделал это, это, и ещё вон то! Ну извини, нельзя быть на свете красивым таким. Вот у меня, знаешь ли, тоже проблема. Я чрезвычайно востребованный чувак. И в то же время я никому нахрен не нужен. Кроме Короля, и то: когда-нибудь он нас всё-таки оставит. А я вряд ли. Потому что смерть обо мне тоже не помнит.

— Смерть не помнит? — не поверил луковкин.

— Ну, это всё-таки метафора, — ухмыльнулся Джо, довольный произведённым эффектом. — Хотя большинство патогенных факторов и в самом деле меня того, как тот врач… игнорируют. В том числе вирусы. Не то чтобы я от этого страдал, но когда тобой брезгуют даже они…

— А перепрошиться не пробовал? — ляпнул Токс. — Иногда помогает. Ну, в смысле, дар уходит.

— Вот только что сказал: вирусы меня в упор не видят. В том числе и эти ваши вектора. К тому же in toto меня всё устраивает. По крайней мере, я свободен. То есть не отвечаю за свои действия — ни соборно, ни по законам, да и перед Королём тоже, в общем-то, не отвечаю. Только перед гомеостатическим Мирозданием, будь оно неладно. Ладно, всё это too old, как говорят педведы, — вздохнул Джо, и всё-таки вытащил зажигалку. — Тут такой запашок, что я, пожалуй, закурю. Надо же как-то освежить воздух.

Неуловимый помолчал, раскуриваясь. Чипполино подумал, что неплохо было бы подсластить жизнь и себе, и встал, чтобы взять кьянти и бокалы.

Джо увидел бутылку и как-то сразу встряхнулся.

— А вот с этим погоди малешко, — сказал он совсем другим тоном, — Я зашёл не только для того, чтобы отдать деньги и пожаловаться на жизнь. У нас с тобой снова образовалась работёнка, Токс. Очень деликатная и требующая очень трезвой головы.

— Это что же? — Токс опасливо покосился. — По живому?

— Нет, хуже.

Дверь хлопнула, в проёме показалась мышиная мордочка.

— Извините, — пискнула мышь, — господин Чипполино, я насчёт сирени, в оранжерее, вредители завелись, не могли бы вы опрыскать… Ой, а вы чего тут делаете? — вытращилась она на Джо. — Вы вообще кто?

— Я же говорил, опять припрётся, — вздохнул Неуловимый. — Девушка, шли бы вы отсюда. Например, нахуй. В это время суток оттуда открывается чудесный вид.

— Со мной так никто ещё не разговаривал! — мышка гневно вздёрнула носик.

— Иди пожалуйся, — посоветовал Джо. — Охране блока.

— Вот именно! — взвизгнула мышь и хлопнула дверью.

— Интересно, дойдёт она до коменданта? — спросил Токс.

— Может и дойти. Просто не вспомнит, что ей от него нужно, — Джо почесал шею. — Давай к делу. Видишь, что у тебя на столе? Только близко не подходи и руками не трогай. И головой тоже осторожнее. Эта вещь стоит дороже нас обоих вместе взятых. Даже если б мы с тобою, друг сердечный, были бриллиантовые. Чего всё-таки пока не наблюдается.

Токс посмотрел на стол. Там стоял низкий ящик полированного дерева, украшенный по бокам сюргучными печатями официального вида. На крышке ящика был выжжен герб нахнахов — обезьяна, дежащая за уши овцу, и девиз «ТАРЗАН ЭБАЛЬ УСИХ».

— Ты снаружи не смотри, — посоветовал Джо. — Ты внутри смотри.

Токс осторожно ощупал головой содержимое ящика изнутри. Недоумённо покрутил головой.

— Или я охуел, или одно из двух, — пробормотал он.

— С тобой всё нормально. Это действительно Сундук Мертвеца, — сообщил Неуловимый Джо. — Сегодня мы отдаём его шерстяным. Почему и зачем — не нашего с тобой ума дела. А вот для тебя дело здесь есть…

— Погоди-погоди. То есть как? Мы? Отдаём? Сундук? Этим выродкам?

— Я в восторге от твоей сообразительности, — Джо вытянул тощие ноги, ящик покачнулся. — Да, брателло, именно так обстоят дела.

— Сундук, — кипятился луковкин. — Он вообще-то… наше всё, — более подходящих слов он не нашёл.

— Ну да, ты прав. Главное хранилище культуры, источник Соборного Культа, Святых Икон Дочки-Матери и заветного шансона. Что ещё?

— Клал я на Соборный Культ с нейротоксинами! — Чипполино от негодования пукнул хлором. Джо немедленно выкрутил вытяжку на полную, та заверещала от натуги. — Сундук — это Библиотека Мошкова… это Филологическая… это Самиздат… это наша культура! Вся наша культура, какая есть!

— Культура тридцать три раза скопирована и перекопирована, каждый байт разве что на скале не высечен. И то не уверен. Впрочем, ты прав, Сундук как материальный артефакт представляет огромную научную и символическую ценность, — последние слова Джо произнёс лекторским голосом. — Наше Величество изволили обменять главное сокровище Тора-Боры хрен знает на что. Не пучь глаза, не знаю на что именно. Сам не знаю. Надеюсь, оно того стоило. Так или иначе, здесь уже месяц тусуется делегация шерстяных. В основном обычные нахнахи, но среди них есть два сильных эмпата…

— С-скобейда дефная, — прошипел луковкин. — Извини, просто Сундук… Я всё понимаю, только…

— Только при этом ты ничего не понимаешь, — закончил за него Неуловимый. — Бывает такое состояние, мне оно знакомо. Давай ближе к делу. В Сундуке есть кое-какое специальное оборудование. Перед тем, как передать сундук шерстяным, его надо включить. Проблем две. Во-первых, в штатном режиме оно включается только внешним кодированным сигналом, воспроизвести который мы не можем. Во-вторых, вскрывать корпус мы тоже не можем. Эмпаты шерстяных неделю сидят, ищут следы взлома или какой-нибудь подляны.

— А-а, — Чипполино в задумчивости выдернул из головы луковое пёрышко и сунул его в рот. — То есть это подляна?

— Ну что ты, как можно, — Неуловимый Джо осуждающе покачал головой. — Никаких подлян. Просто телефон. Спутниковый. И вообще, я сегодня в белой шляпе, — ни к селу ни к городу заметил он. Луковкин подумал, что Джо, возможно, дальтоник — стетсон Джо был дымчато-серым.

— И зачем спутниковый телефон? Спутников же не осталось? — не понял Токс. — Они в Прожарке все сгорели.

— Шибко грамотный, — Неуловимый осуждающе покачал головой. — Хотя мне тоже было бы непонятно… Несколько лет назад мы послали очередную экспедицию на дикие территории. Как обычно, по наводке Его Величества. Где его только не носило… В общем, мы добыли много интересного. Среди прочего — ноут, той же конструкции, что и наш Сундук. Собственно, за ним и шли.

— Зачем? — заинтересовался Токс.

— Приказ Короля, — вздохнул Неуловимый. — Он уже лет тридцать искал второй ноут той же конструкции. Ну, в общем, нашли. Правда, информации там никакой не сохранились — шредеры всё съели. Большую часть тонкой электроники — тоже погрызли. Но много интересного всё-таки осталось. В частности, приёмо-передатчик, который мы смогли починить. Скорость, конечно, та ещё, качество связи тоже. Но поскольку там пакетный режим… Короче говоря, пропускной способности ретранслятора хватает на то, чтобы пробрасывать звук, и если говорят только с одной стороны — как раз нормально получается. Что характерно: эта штука подсоединена к микрофону на корпусе, а его можно активизировать и без ведома владельца. Чем мы с тобой сейчас и займёмся.

— То есть в Сундуке стоит подслушивающее устройство? — дошло, наконец, до луковкина.

— Да какая разница? Ты же всё забудешь.

— Прости, сейчас я должен понимать, что делаю.

— Тут ты прав, дружище. Да, это оно. И его нужно включить. Будешь работать с двух метров. Не должно быть никаких следов ауры, вообще ничего. Чёрт, погасло… — Джо захлопал по карманам в поисках спичек. Не нашёл, сорвал одну с ёлки и протянул луковкину. Тот осторожно, чтобы самому не обжечься, потёр её между пальцами, и фосфор загорелся.

— Ловко ты это, — одобрил Неуловимый, осторожно лаская язычком пламени кончик сигары. — Ну так чего?

— Мне нужна схема, — сказал Токс. — Очень подробная схема, и точное место, где надо перемкнуть.

Дверь хлопнула, в проёме показалась мышиная мордочка.

— Извините, — пискнула мышь, — господин Чипполино, мне просили передать…

— Про оранжерею, — перебил Токс. — Извините, я работаю, подойду позже.

— А кто это у вас? — мышь выпырилась на Неуловимого. — Ой, мужчина, вам, кажется, тут не положено, тут режимная зона…

— В биореактор, бля! — рявкнул Джо. — Чтоб духу твоего здесь не было, пиздопроушина голохвостая!

Мышка яростно пискнула и исчезла. Из коридора донеслось гневное цоканье коготков.

Неуловимый Джо молча достал из сумки туго свёрнутый рулон бумаги.

— Зря ты её так, — луковкин покачал головой. — Доебался до мыши.

Джо посмотрел на него искоса, но тему развивать не стал.

— Вот смотри… — начал он, разворачивая рулон…. — Нет, подожди-ка… — Джо переместился к двери и накинул крючок на железную петельку. — Мышь старательная, ответственная, так просто не отвяжется, — сказал он, — не хочу, чтобы она тебя отвлекала во время работы. Так вот, слушай… там стоят DIP-переключатели. Документация в самом Сундуке была, это мы её вытащили и распечатали…

Чипполино тем временем вглядывался в схему и пытался простроить в уме трёхмерную схему устройства. Топология была, в общем, понятна, ничего принципиально нового он не ощущал. Это радовало.

— Там два блока DIP-переключателей стоит, на стенке внутреннего контейнера, вот видишь — потыкал пальцем в чертёж Джо — переключатель три на первом блоке и переключатель шесть на втором нужно перевести в позицию ON. Только не забудь, что позиции не с единицы, а с нуля отсчитываются.

— Да помню, я помню, — луковкин в очередной раз раздраженно подумал о том, что с трудом понимает логику существ, которые начинают считать с нуля. Вот зачем им подсчитывать ноль предметов, если там ничего нет? Нуль яблок или нуль золотых соверенов, к примеру, кому нужны?

В дверь кто-то поскрёбся, подёргал её снаружи. Тонкий голосок пропищал что-то вроде «извините, меня просили передать».

Не обращая внимания на копошение настойчивой мыши, Чипполино отошёл в дальний угол, сел на корточки, — эта поза помогала ему концентироваться на удалённой работе, — и приступил к осторожному прощупыванию устройства. Нашарить блоки переключателей оказалось несложно. Закавыка состояла в том, что за прошедшие века пластик, из которого они были сделаны, растёкся, склеившись с корпусом DIP-модуля практически в монолит. Нужно было сначала рассечь слипшийся материал по периметру каждого переключателя, сделав надрез шириной в десяток микрон… и только потом, тихо, осторожно, чтобы не обломить медный контакт, переместить его в противоположную позицию.

— Работа предстоит мелкая, хуже вышивания, — подумал Чипполино чужую, подхваченную откуда-то из недр библиотеки Мошкова, мысль — и тут же выкинул её из головы вместе со всеми прочими мыслями. Голова ему теперь нужна была не для того, чтобы думать.

Прошло минут двадцать, и Чипполино смог себе позволить вытереть ядовитый пот со лба. Работа была сделана.

Довольный Джо, покинувший комнату вместе со своим ценным грузом, переместился на полуоткрытую площадку в верхней части горного массива и открыл Сундук. Он мог не опасаться эмпатов Тарзана — лост-эффект надёжно стирал все следы его работы.

Ноутбук ожил. Неуловимый, как это было принято у людей в старые и безусловно добрые времена, обошёл трёхмерный визуальный интерфейс, вызвал из недр Windows неприметную утилиту и оказался в командной строке.

c:>gnmodem /irq=8 /activate

Гонец-2ММ инициализация…

тестирование…

связь установлена.

Импульс пошёл на внешнюю антенну, сигнал отправился за пределы атмосферы, достиг Луны, уже выкатившейся на темнеющий вечерней небосклон, вошёл в контуры ретранслятора, попрыгал по каскадам, собранным из разработанных в древнем Зеленограде «приборов естественного вакуума» и вернулся назад той же дорогой. Комп протестировал систему и перешёл в режим пассивного ожидания.

Тут уже были примитивные меню, пусть и в текстовом режиме. Но Джо, как и положено представителям олдскульной элиты, относился к ним с лёгким раздражением. Выставленный в режим эмуляции ТфОП спутниковый модем установил постоянное соединение с сервером, расположенным в неведомых далях: куда отправлялся сигнал с Луны, ни сам Джо, ни даже Тораборский король достоверно не знали.

На экран тем временем лезли служебные сообщения

Последнее нажатие было лишним, хотя ничему не повредило.

R)egister permanent user C)hat with SysOp M)essages F)ile area O)ther Q)uit

На удалённом узле связи не было ничего особо интересного. Джо давным давно уже выкачал все доступные файлы, прочёл немногочисленные сообщения, последнее из которых было датировано 2071-ым годом — и даже, получив на это санкцию Короля, попытался вызвать сисопа на чат. Увы, никто не отзывался.

Была, однако, в системе одна особенность…

Для современных условий квалификация Джо была запредельно высока. Возможно, он был лучшим хакером на планете — хотя для двадцатого века дохомокостной эры его уровень показался бы средним. Но чтобы настроить удалённый сервер дозваниваться раз в полчаса на Сундук, обмениваясь с ним почтовыми и иными файлами, высокого уровня и не требовалось. Особенно, если все необходимые Сундуку скрипты были подготовлены заранее и выложены куда-то туда, вовне.

После двух-трёх часов возни, когда Луна уже близилась к вершине траектории, Джо, наконец закончил работу.

Джо аккуратно прикрыл крышку Сундука, уложил его в сумку и двинулся к пещерам.

Неплохо сегодня всё получилось, — подумал он, — и, главное, без проблем. Токси сделал всё чисто, он тоже. Король будет доволен. Разумеется, в том случае, если всё заработает — и, что гораздо важнее, сработает как надо.

А Чипполино, уже через несколько минут после ухода своего странного посетителя об этом и не думал — он открывал бутылку кьянти. Почему-то достал два бокала, как будто кого-то ждал. Молча разлил рубиновое вино в оба. Отхлебнул, закусил собственным лучком с потылицы, для остроты ощущений смочив кровоточащий корешок каплей глутаминовой кислоты. Как всегда, подумал, что это вульгарно, и, как всегда, решил, что ему это безразлично.

Дверь хлопнула, в проёме показалась мышиная мордочка.

— Извините, — пискнула мышь, — господин Чипполино, меня просили напомнить, чтобы вы подошли в оранжерею, там на сирени вредители завелись, так чтоб вы опрыскали… Ой, что это у вас? Это вино?

— Это вино, полагаете вы? — луковкин улыбнулся.

— Полагаю, — тихо пискнула мышь, поводя усиками.

— Я даже выпить его предлагаю, — Чипполино улыбнулся ещё шире, — если, конечно, с хорошей закуской оно, — он выдернул давно отращиваемую на такой случай височную стрелочку: лук на висках рос сладкий, такой не грех предложить и даме. — Да вы не стесняйтесь, Розочка, присаживайтесь, берите бокальчик.

— Ну если только на минуточку, — мышка осторожно прикрыла за собой дверь.

Луковкин понял, что сегодняшний вечер и впрямь удался. Розочку он хорошо знал: девушка была мила, податлива, и, что было для него особенно важно, страдала лёгкой формой токсикомании.

Через десять минут мышка, закатив глаза, лежала в его объятиях, вдыхая заботливо источаемые Чипом пары толуола.

— А-ах! — стонала она, поддаваясь его напору. — Мой герой! Счастье моё луковое! Прысни в меня, прысни!

Примерно к тому моменту, когда Джо закончил свою работу, Чипполино тоже достиг успеха, и довольная Розочка начала тихонько пробираться к выходу, слегка пошатываясь и цепляясь за мебель.

Высокопородная пони Альбертина «Панюню» Ловицкая начала просыпаться, как обычно, где-то около полудня. Поняша чуть приотворила левый глазик, увидала стену и край подушки. Позевнула, потянулась до сладкого похрустыванья в спинке, да и вальнулась на другой бочок, поелозив нежным пузиком по бархату подушки. Ещё позевнула и приотворила правый глазик. Успела поймать отражение утренней комнаты, отделанной в деревенском стиле — высокие светлые стены, печь, сенник, запертое трюмо в углу, окно с плавающим в стекле утренним светом — тут глазик закрылся.

Мысленно назвав себя засоней, Панюню собралась с силами и попробовала открыть сразу оба. Глазки не послушались. Альбертина обиженно надула губки — отчего на пушистых щёчках образовались очаровательные ямочки. Как жаль, что меня сейчас никто не видит, подумала поняша. Какое это, наверное, счастье — видеть меня такой, ещё не проснувшейся, не раскрывшейся, беззащитной, нуждающейся в ласке.

Мысль о ласке затронула некую струнку. Требовательно заныло вымечко, требуя прикосновений. Альбертина была на середине цикла, сосочки набухли, как при начале лактации. В голову тут же полезли мысли о дойках, о тёплых губах жеребёнка, о влажном языке, вылизывающем опустошённое вымя в поисках последних капель розового молочка — и Панюню почувствовала, как приливает кровь к потайному местечку между задних ног. К её цветку счастья, к источнику грациозности.

— Ната-а-ашка! — крикнула поняша, сдаваясь.

Из-под кровати высунулась пёсья мордашка с тапочками в зубах, и тут же по полу радостно застучал твёрдый хвостик.

— Й-йифф, госпожа! — радостно тявкнула Наташка и уронила тапочки.

Пони тяжело вздохнула. Наташка была тупой, её IIQ изначально не превышал восьмидесяти, а от долгого пребывания вблизи няши он снижался на три-четыре пункта в год. К тому же она была рыжей с подпалиной, а мода на подпалину прошла ещё в позапрошлом сезоне. Кроме того, от неё всё острее попахивало возрастом. По-хорошему, челядинку следовало бы забить и взять себе модную лайку. Но наташкин язык искупал все её несовершенства.

— Умой меня, — приказала няша, раскладываясь поудобнее.

Наташка, как обычно, начала с глаз. Перешла на мордочку поняши, сладко проводя влажным языком по каждой голубой шестинке. Потом настала очередь шеи, груди — Ловицкой стало трудно дышать, она раскинулась, отдаваясь этой неторопливой, обволакивающей ласке.

За дверью кто-то поскрёбся, потом раздалось тихое поскуливание.

— Ну кто там ещё? — недовольная поняша чуть приподняла мордочку.

— От Жанны Францевны просили передать, — проскулило под дверью.

Поняша тяжко вздохнула. Портить себе впечатление от утреннего ритуала ужас как не хотелось — Наташка как раз добралась до пузика, разрумянившееся вымечко напряглось в ожидании холи, другие местечки тоже отчаянно зудели. Однако посылка от Жанны Францевны тоже томила и волновала: Панюню заказала себе попонку ещё в прошлом месяце, и всё это время буквально не находила себе места, изводя себя мечтами о том, сколько граций добавит ей такая няшная вещь. Примерить обновку было совершенно необходимо, немедленно и прямо сейчас — вот только вымечко и писечка имели другое мнение.

Обессиленная, разрываемая на части противоречивыми желаниями, пони всё-таки собралась с духом и приказала курьеру войти.

Тот оказался молодым енотом, слегка диковатым, — видимо, из свежего отлова. Посмотрев в его добросовестно выпученные глаза, Альбертина подумала, что енотика Жанна Францевна обращала лично: у строгой дамы был характерный стиль, предполагающий развитие в обращаемом не столько восторженной любви к хозяйке, сколько преданности и доверия. Панюню, наоборот, предпочитала в своей челяди именно восторженную любовь. В руководствах по няшу такую любовь рекомендовалось оттенять почтительным трепетом. Тут Аля честно признавала, что это у неё не самое сильное место. Зато любовь — о, в это она могла вкладываться на все свои двести (ну, если честно, почти двести) граций.

Енот аккуратно открыл посылку, достал попонку, встряхнул, показывая товар лицом. Поняша скорчила недовольную мордочку: смотреть заказную вещь не на себе не имело смысла — даром, что-ли, она ходила на примерки и цветопробы шерсти? С другой стороны, глупый челядин вряд ли знал о таких тонкостях. IIQ курьера Альбертина оценила на глазок где-то под семьдесят, с уже начинающимся снижением — Жанна Францевна была пусей из первой сотни, и к тому же могла себе позволить расходовать электорат достаточно свободно. Она бы уж точно не оставила Наташку дольше одного сезона.

Тут ласковая сука добралась-таки до вымени, и Альбертина захрипела, забилась на подушках, запрокинув прекрасную голову. Мысли разбежались в разные стороны, как стайка рыбок при виде грозной щуки. Последней задержалась та, что надо было приказать еноту остаться и расчесать ей гривку — у него это получится наверняка лучше, чем у криволапой Наташки. Идея была хорошей, но, увы, несвоевременной: криволапая приступила к самой интимной части процедуры, и мир вокруг поняши временно перестал существовать.

Когда она снова пришла в себя, Наташка преданно лизала ей задние ноги, а енот куда-то исчез. Сука не смогла сказать по этому поводу ничего вразумительного. В другое время Панюню наверняка впала бы в ярость и приказала бы суке высечь себя как следует, но сейчас она была довольна, и ограничилась лёгким ударом копытом в поддыхало. Бить Наташку по морде было себе дороже — можно было невзначай повредить волшебный язычок.

Похвалив себя за сдержанность и предусмотрительность в этом немаловажном вопросе, поняша отправила суку на место под кровать и позвала Мартина Алексеевича.

Камердинера-лемура подарила ей мама на совершеннолетие. Это был значимый подарок: первое существо, которое мама даже не тронула своим обаянием, ограничившись чисто медицинскими процедурами — кастрацией и выведением паразитов. Поняша оценила доверие и овладевала лемуром очень осторожно, стараясь сохранить интеллектуальный потенциал челядина. Результат получился превосходным: умное существо выросло в почти идеального слугу, расторопного и толкового.

— Высокопородная госпожа, на улице ветрено, — начал было лемур, однако, увидев распакованную обновку, прервался на полуслове, и, сняв с шеи ключ, пошёл открывать створки трюмо.

Как обычно, Альбертина сначала крепко зажмурилась, а потом, приоткрыв левый глаз, бросила быстрый, осторожный взгляд в опасное стекло. Как обычно, увидала чудное виденье, живое божество, принцессу Грёзу. Сердечко прихватило, по хребту прошла волна сладостного озноба, поднимающего волоски на теле. Поняша быстро отвернулась, сделала несколько глубоких вдохов, сжала и расслабила сфинктер. Осторожно посмотрела на себя правым глазом. Виденье оставалось чудным, но уже не поражало в самое сердце. Поняша снова зажмурилась и попробовала совсем детский приём: попыталась представить себе что-нибудь неприятное, вроде кислого творога или маналулы, а потом сразу приятное — большой открытый пирог с земляничным вареньем. Сосредоточившись на пироге, она открыла оба глаза. Слава Дочке-Матери, приступ миновал. В зеркале отражалось уже не всесильная властелинша планеты голубых антилоп, а просто лучшее творение природы и биотехнологий — молодая крепкая поняша породы пинки-пай.

В принципе, к нарциссизму были предрасположены все пинки: хорошая устойчивость к чужой няшности сочеталась в породе с беззащитностью перед своей собственной. У Панюню был далеко не самый запущенный случай. Мамин челядин-воспитатель, макака-резус, осторожно приучал её к зеркалу с трёх лет, когда граций в девочке было не больше, чем в котеге. Каждый раз после зеркала Алечке приходилось выслушивать древнюю сказку про Найтмэр Блэкмун, умершую у зеркала, а также и парочку историй посвежее — про сильных няш, отравившихся собственным обаянием и превратившихся в жалких развалин. Алечка верила и была осторожна. Беда приключилась в школе: вторая дочка пуси Мирры Ловицкой развивалась с запозданием, дар раскрывался медленно, и она была почти беззащитна от убийственных граций одноклассниц, которые заняшили её почти до электорального состояния. Чтобы хоть как-то сохранить себя, она стала смотреться в лужи и довольно быстро подсела. До зеркальной болезни в запущенной стадии дело не дошло — мать поймала дочку за попыткой открыть трюмо, поговорила с ней очень серьёзно и перевела в закрытый понивилльский интернат, к твайлайтам, с их замедленным развитием. Там бойкая поняшка быстро ожила и завоевала авторитет, к собственному отражению её почти не тянуло. Проблемки были разве что в период полового созревания, когда няшность расцветающей девочки скакала вверх-вниз чуть ли не на полсотни граций в день, а мама пропадала в Вондерленде.

Альбертина, конечно, гордилась матерью. К тому же участие семьи Ловицких в овладении стратегически важным анклавом с его точками тесла-зацеплений (на самой надёжной из которых и был впоследствии построен Кавай) позволило той занять важное место в Комиссии по энергетике и получить орден Серебряной Узды, который сразу вывел её на другую орбиту. Тем не менее, иногда Аля думала, что уж лучше бы мама тогда не геройствовала в лесах среди педобиров, а оставалась бы с ней — когда ей было так трудно.

Мартин Алексеевич, не дыша, накинул на хозяйку попонку, застегнул где надо, затянул пару ремешков и аккуратно разгладил ткань.

Покрутившись у зеркала, Панюню пришла к выводу, что попона стоит своих денег, но и только. Цветовое решение было подобрано идеально, родной оттенок шерсти — буланый в желтизну — умело приглушён на груди и деликатно подчёркнут сзади, кройка не оставляла желать лучшего, свои четыре-пять граций — которые только и можно ждать от одежды — вещь давала. Не было другого — полёта, неожиданности, ну или хотя бы вызова и провокации. Впрочем, от Жанны Францевны их и не стоило ждать: Жанна была дорогой портнихой и обшивала пусь, у которых основной проблемой был скорее переизбыток няшности, а не её, родимой, нехватка.

Вспомнив об этом, поняша мотнула чёрной кудрявой чёлочкой и издала тот самый обиженный звук, из-за которого мама когда-то прозвала её «панюнюшей».

— Мартин, — сказала она, пока лемур деликатно, боясь лишний раз прикоснуться к драгоценному телу, снимал с неё обновку, — ну почему-у-у я такая уродина?

— Вы бесконечно прекрасны, госпожа. — серьёзно и с чувством сказал Мартин Алексеевич, ища в шифоньере свежую ленточку для хвоста. — Вы как солнечный свет. Вы божественны, вся целиком, и нет пятна на вас.

— Это ты говоришь, потому что я тебя заняшила! — топнула копытцем поняша. — А у меня нет даже двухсот граций! Меня никто не любит! Нюююю!

— Вы забрали у меня прежнюю жизнь и дали новую, госпожа, — голос лемура дрогнул, по морщинистым щекам покатились слезинки. — Теперь даже если бы вы отвергли меня, посадили в подвал, и я мог бы видеть раз в два или три года золотой узор на ваших копытцах — я и тогда бы остался счастливейшим существом в Вондерленде.

— По-моему, ты поглупел, — бросила поняша. Излияния старого скопца показались ей пошло-приторными.

— Нет, госпожа, — испуганно съёжился Мартин Алексеевич, — меня проверяли месяц назад, мой IIQ сто восемь, я ещё способен служить вам… Поверьте, как только я почувствую какую-либо слабость…

— Ты споришь со мной? Ты хочешь меня огорчить? — поняша повела мордочкой. Лемур схватился за сердце и осел на пол.

— Госпожа… я осмелился… велите наказать… прикажите маналулу… — забормотал он. Альбертина выждала секунды три, пока лемур не погрузится в бездну отчаяния, потом легонько шлёпнула его хвостом по морде, в знак прощения.

— Ты меня не огорчил, — подарила она милость своему челядину. — Проверь почту. Важное отложи, сразу не неси. Будет что-нибудь от мамы — прочитаешь сам, там может быть информация для тебя. И ещё — купи газету.

Спасённый, осчастливленный камердинер ринулся исполнять приказ. Девушка забралась обратно на кровать и принялась задумчиво жевать подушку. Это помогало ей думать.

Надо признать, решила она, что её реальные желания и возможности на редкость хорошо совпадают. Положение третьей дочери при знаменитой матери-пусе и старшей сестре, тоже недавно надевшей балаклаву, было в каком-то смысле идеальным. С няшностью под двести, устойчивым доходом, обеспеченным именными вложениями в Эквестриум-банке, и особым положением её семьи в Кавае она могла смело относить себя или к самой верхушке среднего класса, или к нижней прослойке класса правящего. Второе её на самом деле не особенно прельщало. В компании девочек она могла позволить себе фразочку типа «Ловицкие против подобных идей и это не обсуждается» или рассказать услышанную от матери политическую сплетню. Но никогда не стремилась по-настоящему в тот мир, где Решаются Вопросы.

Во-первых, Аля слишком хорошо помнила, в каком состоянии приходила мама домой после вечерних заседаний комиссии: обаяния в ней оставалось на самом донышке, как в неухоженном котеге. Однажды дочь видела, как их туалетная челядина — маленькая, безмозглая мартышка, заняшенная до потери инстинкта самосохранения — не бросилась вылизывать маму после малой нужды. Мартышка просто сидела, пуча глупые глаза, будто пытаясь понять, кто она такая и что тут делает. Донельзя усталой Мирре Ловицкой пришлось выжимать из себя последние капли теплоты, петь няшущие майсы, даже прикасаться к глупой зверушке, чтобы та опомнилась и вернулась к своим обязанностям. Наутро зверёк пошёл на корм охранникам, но этот момент материнской слабости дочка запомнила навсегда. И не хотела бы пережить ничего подобного сама. Ни за какие пироги, даже с земляничным вареньем.

Во-вторых, она трезво оценивала свои возможности. У неё не было административных талантов. Даже если бы она впряглась в скрипучую государственную телегу, в конце карьеры ей светило разве что Дышло третьей степени, даваемое за исполнительность и неприметность.

С другой стороны, роль гламурной пустышки Альбертину тоже не прельщала. Политика больших дел её пугала, да. Однако она была разумной девушкой и была совсем не прочь потереться близь источников злата и электората. Она говорила на эту тему с мамой, и та сказала, что присмотрела ей местечко в Особом совещании по вопросам взаимодействия с ООО «Хемуль» — благо, есть перспектива преобразования такового в постоянно действующее совещание при Пуси-Рауте, что обещало её участницам ранг приближённых помощниц. Кроме того, близкое знакомство с забавными на вид существами в юбках почему-то очень способствовало округлению банковских счетов.

В общем, всё было бы збс, если б не эта дурацкая мечта про двести граций. Панюню ужасно хотелось быть настоящей девочкой-за-двести. Её и держали за таковую — во всяком случае, подружки и коллеги, которые понимали, что семья и статус — это, в общем-то, то же самое, что и грации. Но тесты показывали сто восемьдесят пять — сто девяносто. Этого было вполне достаточно, чтобы отравлять поняше жизнь.

Так ни к чему и не придя, она распорядилась, чтобы через полчасика ей принесли цикорий с кардамоном, и вновь погрузилась в думы.

Внезапно раздался отчаянный, режущий уши крик Мартина Алексеевича, и через секунду дверь с треском распахнулась. Поняша недоумённо повернулась — и тут в комнату влетела хохочущая Бекки Биркин-Клатч[17] в новенькой соломенной шляпке.

Аля досадливо закусила нижнюю губу. Няшность подруги била через край, цепляя даже её, несмотря на иммунитет. Что ни говори, а Бекки была настоящей девочкой-за-двести.

— Панюнюша! — закричала Бекки. Не кричать при встрече она, кажется, вообще не умела, ну или не считала нужным. — Ты только посмотри, какая прелесть! У тебя зеркало есть? Сейчас же! Я хочу это видеть! — с этими словами она отбросила ударом копыта лезущего ей под ноги лемура.

— Эй, не так быстро! — Аля поджала ушки. — Мартин, это Бекки, пошёл вон… Нет, останься, открой трюмо… Бекки, ты мне можешь объяснить, что случилось?

— Шляпка! Шляпка случилась! — поняша подпрыгнула, сделала стойку на задних ногах и громко заржала. — Шляпка на десять граций! На двадцать! Я люблю её! Ну же! Ах! — она замерла перед открывшимся зеркалом, закатив прелестные глазки.

Альбертина тем временем включила голову и напряжённо думала. Бекки она, слава Дочери, знала ещё по интернату. Гламурной дурочкой она не была, да и не могла себе позволить такую роскошь. Она была из бедной и малоняшной семьи, носила невзрачную фамилию Курицына, проституцией занималась с семи лет, а крем для вымени впервые попробовала в четырнадцать, на дне рождения Альбертины. По всем раскладам её в лучшем случае ждала участь компаньонки. Откровенно говоря, маленькая Аля приблизила её к себе, имея в виду что-то в этом роде. Однако вышло иначе: Бекки рано созрела и вместе с этим в ней прорезалось незаурядное обаяние. Маленькая хулиганка стала настоящей царицей класса, пока учителя не заметили неладного и не приняли меры.

В настоящее время Бекки вела образ жизни полусветской обаяши со средствами. У неё водились деньжата, она постоянно покупала себе обновки и челядь, и сутками зависала в «Сене» — понтовом кавайском кабаке, где паршивый клок шалфея, спрыснутый бенедиктином, стоил соверен. Из Курицыной она каким-то образом стала Биркин-Клатч — и хотя в Розовой Книге о такой ветви Биркиных не упоминалось, сама Бекки там проходила именно под этой фамилией, в разделе «тусовщицы». Сама Бекки именовала себя «полусветской обозревательницей» и даже иногда что-то пописывала в «Вечерний Понивилль». Поговаривали, правда, о её связях в таких кругах, о которых даже циничная и небрезгливая Мирра Ловицкая отзывалась исключительно дурно. Сама Бекки относилась к этим сплетням по-деловому: когда нужно — усиленно намекала на свои знакомства, в остальных случаях — демонстративно оскорблялась на любые намёки.

К выбору друзей, визитам и так далее Бекки относилась тоже по-деловому. Она могла влететь в любую компанию как тёплый весенний ветер или как маленький ураган, удивить, рассмешить и внести сумятицу — однако же Альбертина не могла припомнить ни одного случая, когда визит Бекки не имел бы какой-нибудь простой и ясной практической цели.

Тем временем Бекки, вдоволь насмотревшись на своё отражение — благо, она была, как и большинство твайлайтов, стеклоустойчива — хорошо просчитанным движением скинула шляпку с головы.

— Нет, это не то, — грустно сказала она и наступила копытом на нежную соломку. Та захрустела. — Я в ней выгляжу мило и дёшево, — приговорила она шляпку, нагнулась, взяла её зубами за край и принялась задумчиво жевать.

— И сколько это стоило? — Аля понимала, что Бекки ждёт именно этого вопроса, и решила не тянуть, а подыграть, чтобы быстрее покончить с этим маленьким спектаклем.

— Сто пятьдесят, — вздохнула Бекки. — Если верить Молли.

Панюню сложила в голове два и два. Бекки явно имела в виду их общую знакомую, Молли «Гвин» Драпезу, старинную подругу Мирры Ловицкой, а вообще-то не только подругу. Итак, Бекки хочет показать, что у неё что-то есть с Гвин, раз та покупает ей дорогие шляпки. Впрочем, шляпка могла быть куплена и по другой причине — но вот растоптать и съесть такой подарок можно было только в том случае, если это дар любви, причём Бекки пытается подчеркнуть, что вожделеющей стороной является именно Молли… Допустим, а зачем это знать ей, Альбертине? Ага, Бекки хочет, чтобы она проболталась. Видимо, какая-то интрижка.

— Ой, только маме своей не говори, — тут же и подтвердила все предположения Бекки. — Она может подумать…

— Хорошо, скажу, раз ты просишь, — поняше надоело играть в эту игру. — Мартин, вон пошёл, — вспомнила она про лемура, который, пользуясь тем, что хозяйка отвлеклась, занялся обычным делом заняшенных — тихо молился. Разумеется, глаз на свою владычицу он не подымал и вообще вёл себя как подобает, но всё-таки молился он именно на неё. Наказывать за это не рекомендовалось, а пресекать — следовало.

Бекки проводила лемура подозрительным взглядом, что показалось хозяйке дома странноватым. Ещё более странным ей показалось, когда та повела мордочкой по направлению к кровати. Хозяйке пришлось подумать секунды три, чтобы понять, что именно имеет в виду подруга.

— Наташка, брысь! — наконец, сообразила она. — За дверь, сторожить!

— Извини, — бросила Бекки, когда сука покинула помещение. — Я не хочу, чтобы это вообще кто-нибудь слышал. Даже электорат. Никаких ушей.

— Это всё из-за Молли? — не поняла Альбертина.

— Молли хуйня. То есть это всё правда, но на самом деле у меня дело посерьёзнее. Я столкнулась с вопросом не своего уровня. И не твоего. И може быть даже… — Бекки сделала паузу, — не твоей мамы.

У Панюню от удивления спёрло дыхание. Теоретически она знала, что существуют вопросы, которые превосходят уровень Мирры Ловицкой, вот только вообразить себе такой вопрос она не могла.

— В общем, слушай сюда, — Бекки наклонилась над кроватью и приблизила губы к уху подруги. — В Вондерленде находится тораборская разведывательно-диверсионная группа, состоящая из паранормов. Я случайно наткнулась на одного, — продолжала она, не давая подруге опомниться и подобрать отпавшую челюсть, — и попыталась им овладеть. Знаешь, что он со мной сделал?

Дальше Бекки перешла на шёпот. Альбертина только оторопело кивала.

— Ну в общем я сама не помню, как на копыта встала, — наконец, завершила Бекки свой рассказ. — Потом у меня был разговор с их начгруппы. Таких штук он делать не может, зато может другое… — она хотела что-то добавить и передумала. — В общем, пришлось мне перед ними быть паинькой и ходить на поролоновых копытах.

Панюню с трудом подобрала нижнюю губу, отвисшую от удивления.

— Обещать я им ничего не обещала, — закончила подруга, — но сказала, что на кого-нибудь выведу.

— Бу-уп, — потрясённая признаниями подруги поняша непроизвольно рыгнула. — Ты говоришь, их всего трое? И они хотят просто пройти?

— Пройти легально и по понятиям. В качестве артистов, — ухмыльнулась Бекки. — Кстати, неглупая идея, у них будет успех, уж я-то знаю… Тем не менее, появление такой группы здесь — это че-пе, которое нужно рассматривать на самом верху. Никакого другого хода на самый верх, кроме твоей мамы, у нас нет. А сама я к ней обратиться не могу. Из-за Молли. Она ведь наверняка знает. На тебя вся надежда. Пусть она меня хотя бы выслушает. Лучше — сегодня.

— Сегодня нереально, — подумав, ответила Аля. — Завтра тоже. Мама сначала на работе, ну ты знаешь, где она работает, а потом пойдёт в «Кабинет». Я туда… в общем, там фейс-контроль слишком жёсткий, — признала она неприятную правду.

— «Кабинет»? Знаю, неплохое место, — Бекки не удивилась. — Я тебя туда проведу. У меня есть ход — мимо фейс-контроля, через администрацию. Мне нужно десять минут.

— Бекки, а ты уверена, что мама на тебя не в обиде… ну, за Молли? — осторожно сказала Панюню.

— Ох, скобейда ежовая, — вроде бы искренне огорчилась поняша. — Ну хорошо, скажи ей тогда… — она наклонилась к уху подруги и что-то шепнула.

— Ну разве что так, — с сомнением в голосе сказала Панюню. — И то я не уверена. Мама очень злопамятная. Может, ты всё-таки как-нибудь… через этих… своих… ну ты понимаешь?.. — Альбертина повернула шею и внимательно посмотрела на подругу, уже понимая, что та ответит.

— Как бы тебе сказать, — протянула Бекки. — В общем, я так подумала, что это тоже не их уровень.

Прикорнуть в снегу можно, если у тебя есть зажглянка и одеяло. У Базилио имелось и то, и другое. Это давало надежду на относительно спокойный сон.

В принципе, за теплом можно было пойти к ближайшей «жарке», а ещё лучше — к «электре». Аномалия мало того, что грела, так ещё и питала: от неё можно было подзаряжать батареи. С нормальным тесла-зацеплением это сравнить было нельзя — энергия вливалась медленно, как лекарство из капельницы. Однако это было куда безопаснее, чем цепляться непосредственно за Монолит — электрическая буря, исходящая от рухнувшего камня Оковы, была такой силы, что предохранители выбивало через пару секунд. Непонятно, как тесла-мутанты принимали такой вольтаж на живое мясо. Впрочем, кот считал, что живое отличается от неживого прежде всего живучестью, чему повидал за жизнь немало примеров, да и сам входил в из число… Кроме того, возле «электры» можно было найти какие-нибудь полезные артефакты — ту же зажглянку, например, или монтану. Или хотя бы подбитую диким электричеством зверюшку, чаще всего дичь, которой тут водилось на удивление много. Пару дней назад кот проснулся оттого, что прямо на него шлёпнулся жареный креакл: вредоносное существо пыталось пролететь над «юлиной косой» и сильно улучшилось, превратившись в отменное жаркое. По такому случаю кот позволил себе завтрак с водкой.

И всё-таки спать возле «электры» не хотелось. Аномалия, при всей полезности, отличалась коварством — время от времени она переползала с места на место, пробрасывая длинные незримые щупальца-ветви и пытаясь дотянутся хоть до чего-нибудь электропроводящего. Кот со своим вседиапазонным зрением их видел, но удовольствия это зрелище не доставляло. Как и призрачные потроха самой аномалии, напоминающие кашу из полураздавленных пауков. «Жарка» в этом смысле была куда приличней, безвыебонистей: просто большая воздушная кастрюля с электричеством, время от времени выплёскивающая содержимое наружу. У «жарки» можно было вздремнуть по-честному, не опасаясь подвоха.

Однако ближайшая «жарка» лежала в получасе пути по пересеченной местности, к тому же ближайший маршрут пересекал тропу слоупоков. Посему кот решил никуда не ходить, а расположиться здесь.

Хотелось бы, конечно, знать, где это — «здесь». Увы, навигационная система на Зоне и в самом деле не работала. Во всяком случае, если верить её показаниям, кот сейчас висел где-то в стратосфере в районе Южного Полюса.

На самом деле на суровый Южный Полюс местность не походила — как, впрочем, и на Северный. Здесь было и потеплее, и поживописнее. Сугробы голубели, отражая безмятежную, как думы накормленного электората, небесную лазурь, чуть подсвеченную вечерней белизной. Сиреневый месяц показывал краешек из-за огромной заснеженной пинии. Когда-то здесь была пиниевая рощица. После падения Монолита и климатических изменений деревья красиво обледенели, но почему-то не производили впечатления мёртвых — казалось, они замерли в долгом, однако небезнадёжном ожидании. Рядом чернели развалины, тоже по-своему живописные, но небезопасные: кот видел, что древние камни поросли «жгучим пухом», а внутри, в подвалах, светился ровным зеленоватым светом настоявшийся «ведьмин студень». Впрочем, желающему посетить древний памятник архитектуры настал бы полный дефолт ещё раньше — прямо у входа расположилась небольшая, аккуратная «карусель». Хотя её можно было учуять и без гайзерских прибамбасов — от неё несло дохлятиной. Присмотревшись в рентгене, кот обнаружил под снегом остатки сталкерской снаряги — металлические пряжки от рюкзака, куски мешковины и что-то вроде ножа, съеденного коррозией по самую рукоять. Кот где-то слышал, что металл в Зоне живёт недолго, но чтобы до такой степени — не ожидал.

Так или иначе, пора было погреться живым огоньком. Базилио подыскал подходящий сугроб, проделал в нём дыру, положил туда зажглянку и, подраспустив шнуровку разгрузки, уселся на одеяло.

Через пару минут сквозь корку наста пробился прозрачно-голубой лепесток водородного пламени: зажглянка разлагала снег на кислород и водород, которые охотно воссоединялись вне зоны действия артефакта. Потом горящий сугроб постепенно раскочегарился, зашевелился, что-то внутри него ухнуло и просело. Дохнуло горячим. Шапка тёплого воздуха распухла, раздалась в стороны, вокруг сугроба зажурчало, кольцевая проталина отодвинула снежный покров. Обнажилась почва с изгнившей до черноты травой, от которой тут же остро запахло прелью.

Кот расстелил спальник и блаженно выгнулся, протянув худые ноги к огню. Подумал, не перекусить ли: в мешке у него осталась недоеденная печень псевдосвинки-пикачу, разбудившей его на рассвете. Глупый зверёк намеревался разрядить в кота содержимое своих подхвостных аккумуляторов, а вместо этого сам получил в попу зелёный лучик, от которого и помер. Пикачу был наивным, упитанным и без глистов — сочетание качеств, которое Базилио высоко ценил во всех живых существах.

Аккуратно подрумянивая печёночку над огоньком, кот занялся привычным делом — анализом ситуации.

Непосредственно в Зоне кот провёл четверо полных суток. Серьёзные неприятности с ним за это время случились дважды. В первую ночь он наткнулся на белоленточную гниду. Кромсать её лазерами было бесполезно — гадкое существо просто разваливалось на много мелких частей, столь же опасных. К счастью, гнида была полудохлая и ползала еле-еле. На следующий день на кота неожиданно напала стая слоупоков, отличавшихся такой непомерной прытью, что Базилио пришлось карабкаться на пинию и уже оттуда отстреливать беснующихся тварей по одной. Слоупоки, впрочем, быстро утешились трупом вожака стаи. Правда, пришлось подождать, пока они пообедают, а заодно решат проблему преемственности власти и построят новую иерархию. Всё это время Баз провёл, вцепившись когтями в обледенелый ствол — положение столь же унизительное, сколь и некомфортное. После этого случая кот заосторожничал, стал обращать внимание на следы мутантов, и довольно быстро выяснил, что у них есть свои излюбленные маршруты, обходить которые не так уж и сложно. Более-менее хаотично бродили только сусанины-политруки в поисках клиентуры. Для него они не представляли ни особой опасности, ни пищевой ценности: в руководстве было сказано, что сусанин по вкусу напоминает гозмана. Очень давно, в порядке спецподготовки, База заставили попробовать разведённую в воде каплю гозманской крови. Ощущения запомнились надолго.

Зато аномалии, основная причина высокой смертности новичков в Зоне, кота не особенно беспокоили: это были обыкновенные тесла-эффекторы, отлично различимые в высокочастотных спектрах. Заметно фонили также и артефакты, которых запасливый Базилио насобирал довольно много. Правда, непосредственно-практическую полезность из всего найденного представляли только пара зажглянок, два «лепёрдыша», некрупная «схуяль», да ещё, пожалуй, золотистый кристалл, который кот обнаружил в желудке у пикачу — тот вроде бы отпугивал травчатоногих невзрачноструев. Во всяком случае, в этом уверяло руководство по сталкингу, которое кот почитывал на досуге. Так или иначе, невзрачноструи ему действительно ни разу не встречались — ни травчатоногие, ни какие-либо другие.

К сожалению, на этом все успехи и заканчивались. Таинственный Болотный Доктор так ничем и не выдал своего присутствия. Совершенно непонятно, что было тому причиной — неведомые коту внешние обстоятельства, его собственное неправильное поведение, или просто каприз Болотника. Оставался голый факт: Пиявочника не было, и что было с этим делать дальше — непонятно.

Кот поразмышлял о перспективах. В принципе, никаких конкретных сроков Карабас ему не назначал, но разумно было бы предположить, что основная группа доберётся до Директории дней за десять-пятнадцать, много — двадцать. К этому времени было бы весьма желательно, чтобы Доктор всё-таки нашёлся или хотя бы как-нибудь дал о себе знать. Для этого опять же было бы желательно что-то предпринять, вот только что?

Повертев в голове ситуацию, кот решил, что у него есть всего две возможности. Первая — бродить по краям Зоны (чем он, в принципе, и занимался), избегая рисков и сосредоточившись на выживании. Ничего страшного в этом Базилио не видел: электрическому коту за его некороткую жизнь случалось впутываться и в куда более сложные ситуации, когда оставалось только ждать. Однако на сей раз время работало не на него, и уж точно не на задание.

Тогда кот начал размышлять над другой возможностью — попытаться вызвать Болотника на рандеву каким-нибудь красивым жестом. Важно было понять или хотя бы предположить, в чём именно этот жест должен убедить Доктора. Скорее всего, решил кот, нужна демонстрация решимости: стоило показать, что контакт ему действительно необходим.

В таком случае коридор возможностей сужался до вполне очевидного решения: идти к Монолиту.

Базилио верил своему шефу. Ещё больше он верил собственному здравому смыслу. Поэтому он исходил из того, что камень Оковы волшебными свойствами не обладает, ничьих желаний не исполняет, зато может запросто испепелить неосторожного паломника. Однако сама попытка подобраться к Монолиту могла быть понята внешним наблюдателем совершенно однозначно: идущему что-то очень нужно, и он готов рисковать. В общем, если и это не проняло бы Болотника, то всё остальное уж точно не произвело бы на него впечатления.

Принятое решение имело минусы, которые кот добросовестно взвесил. Однако перспектива гулять до воскресенья среди неисправной электропроводки перевешивала их все, вместе взятые.

Сугроб тем временем догорел, оставив по себе память в виде выжженного круга, в центре которого лежала сухая, остывающая зажглянка. Базилио задумчиво дожевал последний кусочек печёнки, прибрал полезную вещицу в мешок и принялся устраиваться на ночлег: расстелил одеяло на сухом месте, улёгся сверху, свернулся клубком, подтянув колени к груди, расслабил все мускулы, укрыл нос хвостом и включил свои батареи на слабый подогрев тела. В таком состоянии он обычно засыпал за пару минут — чутко, но крепко.

Увы, на сей раз быстро заснуть не получилось. Базилио зевал, ворочался, пытался очистить сознание медитацией — но ничего не помогало, сон не шёл. Хуже того, в голове крутились настырные обрывки воспоминаний — последний разговор с Карабасом, педобирская молельня, «Шти» и всё то, что за этим последовало. В основном, однако, его беспокоили картинки из «Штей»: похоже, подсознание сделало стойку именно здесь. Что-то упущено, решил кот, и, бросив попытки заснуть, занялся ретроспекцией.

С козлом Попандопулосом кот посидел где-то с часок. Сначала уплели крысятинку; Потом взяли на двоих миску митболов. Это оказались новорождённые ёжики, слегка обжаренные на постном масле. Под кристалловскую водочку они пошли на удивление славно, только корочка хрустела.

Септимий оказался небезынтересным собеседником, и Базилио с удовольствием продолжил бы знакомство, если б тот меньше говорил о работе. Козёл был профессиональным опускалой-маналульщиком, а кот, с его полицейской основой и жизненным опытом, недолюбливал палачей. Козёл же своими дарованиями явно гордился — и чем больше набирался, тем больше из него сыпалось баек соответствующего содержания. Хвастливую историю о том, как Попандопулос на спор порвал кишку слону, кот выслушал более-менее равнодушно, пространное рассуждение о том, как надо правильно трахать лошадь в разорванное дыхательное горло — кое-как вытерпел, но когда захмелевший Сепимий начал в красках и подробностях описывать маналулы шерстяных и своё в них участие, Базилио решил, что с него хватит, и учтиво предложил козлу сыграть в бильярд на деньги. Козёл на удивление трезво оценил свои возможности и сделал разумное контрпредложение — вместо того, чтобы пытаться выставить на баблос друг друга, заняться поисками спонсора, после чего продолжить банкет с чистой совестью.

Как боец, козёл производил вполне убедительное впечатление, так что с этой стороны у Базилио возражений не было. Проблемы начались при обсуждении кандидатуры. Кот был не прочь подраскрутить на деньги позорного волчару, скверно обошедшегося с конём-первоходом. Козёл по этому поводу не проявил никакого энтузиазма, а, напротив, принялся объяснять, что волк тут свой и с ним лучше не портить отношений. Базилио пожал плечами предложил взяться за енотов и зебру из той же команды — за такую мелкую скобейду вряд ли кто будет вступаться. Септимий заюлил, закосил жёлтым глазом. Баз поймал краем глаза кривую ухмылку Бобы и почувствовал, что с него, пожалуй, хватит.

В этот момент в «Шти» вкатилась какая-то мутная компашка во главе с кротом средней потёртости.

— Братишечки! — возопил крот, цепляясь за перильца гостевой площадки когтями так, будто кабак штормило. — Мы тут… все друзья… празднуем у нашего друга… петуха Защекана… завершение половой зрелости! Все пь… пью… пю… эак! — издав непотребный звук, крот рухнул вниз и с грохотом съехал по ступенькам, произведя немало шуму. Кот, однако, обратил внимание, что спустился кротяра аккуратно, каким-то хитрым образом проехав на попце коварную аномалию и ни во что в итоге не врезавшись. Ещё двое гуляк из той же компании — гусь и свинья — помаячили на площадке, покричали что-то насчёт половой зрелости и необходимости отпраздновать это событие прямо сейчас, и спустились столь же успешно, ничего не поломав и никого не задев.

Наконец, появился сам виновник торжества — петух. Этот был и в самом деле в дымину пьян и к тому же затрапезен. В грязном свитере, с облезлыми беспёрыми руками и в заплатаннных портах, он был совсем непохож на юного мачо, открывшего для себя радости плоти. Башку его — несомненно, бедовую — венчал сизый алкоголический гребень, опухший и обвисший.

С лестницы петух не сошёл и не свалился, а просто упал, к счастью для себя — в лапы поджидавших его внизу друзей. Петух тут же и отблагодарил за заботу, блеванув прямо на бычий столик.

Несмотря на все эти художества, появление дурной птицы было встречено одобрительным шумом завсегдатаев. Бык, вопреки ожиданиям, тоже повёл себя лояльно — вместо того, чтобы уебать с копыта захожую джигурду, он ограничился тем, что взял петуха за гребень и слегка выкрутил, отчего петуха снова вывернуло. Тут же появилась сука-уборщица и принялась вылизывать петушиную блевотину. Самого же героя мягко прихватили под крыльца, посадили за столик и дали воды.

Козёл заметил недоумение кота и полез с объяснениями. Оказалось, что Защекан — артист, довольно популярный шансонье, а крот и остальные — его менеджерско-исполнительская команда. Базилио, мысленно петуха уже раскассировавший, приуныл: артистов в Стране Дураков защищали понятия, а исполнители заветного шансона имели особую уважуху. Попандопулос, видимо, догнал котовы думы, и как бы между делом сообщил, что на недавней маналуле он выдавил хуем глаз грешному опоссуму, уличённому в съедении попугая, умевшего исполнять Владимирский Централ.

Кот понял, что он зря теряет время и понапрасну растрачивает то благоприятное впечатление, которое сумел произвести вначале. Надо было не точить лясы с козлиной мордой, а показать себя. Нужна была какая-то быстрая и убедительная демонстрация превосходства, причём доступная и приемлемая для местной публики.

Баз ещё раз посмотрел на новоприбывших, покрутил в голове понятия и рассудил так, что неприкосновенность творческой личности не распространяется на её паразитическое окружение.

Он решительно встал и направился к петуху, который к этому моменту успел слегка очухаться, но ещё не отошёл окончательно.

Чувствуя спиной взгляды зала, кот подошёл к столику, отодвинул хлопочущего крота (тот мерзко взвизгнул, но подчинился), ухватил петуха за обвислый гребешок и ласково спросил:

— Артист?

Петух выпучил глаза и попытался кивнуть, но из-за ущемлённости гребня смог издать лишь какой-то жалкий писк.

— Я присяду, — сообщил кот, отпуская петуха и выдёргивая лавку из-под примостившегося на ней гуся. Тот зашипел и защёлкал клювом, но на большее не осмелился.

Кот рефлекторно принюхался. От гуся пахло какой-то тухлятиной, судя по сладковатой отдушке — больной фуагрозной печенью. «Не боец», — решил Базилио.

В зале притихли: все ждали, что будет дальше. Дсже весёлые еноты позатыкались.

— Шёл я сюда издалёка, — кот говорил негромко, задушевно, но так, чтобы все слышали, — уста-ал, — Баз смачно зевнул, выпустил когти и проскрёб ими по столу, оставляя борозды в почерневшем дереве, — хотел вот отдохнуть в хорошей компании. Да что-то не складывается. Как думаешь, почему?

— Ык, — отчётливо сказал петух.

— Вот и я так думаю, — легко согласился кот. — Не хватает чего-то. Вот скажи, артист, у тебя всё есть?

— Эй, тушло, — пришёл в себя гусь, — тебе чего надо? Пиздариков?

— Завали щипец, глистоед, я с артистом разговариваю, — кот чуть повысил голос. — Так ты мне скажи, артист: у тебя всё есть? Счастье есть?

Петух, трезвея на глазах, покрутил головой и что-то промычал. Кот предпочёл его понять в отрицательном смысле.

— Значит, счастья нет. Так это неправильно. А почему нет? Обидел тебя кто? Сейчас разберёмся, — кот направил коготь в сторону крота, — это ты артиста обидел?

К столу тем временем протиснулся бык, настроенный довольно решительно.

— Так, что за дела… — начал он, но кот его перебил:

— А такие дела, что в вашем заведении артистов обижают. Это, считаешь, по понятиям — артистов обижать?

На раскормленной морде быка отразилось что-то вроде работы мысли. Странный незнакомец был явно крут, так что простейшее решение — угандошить и снести на кухню — не проканывало. Вступать в разговор было тоже чревато: бык, несмотря на свою тупость, успел выучить, что беседы с авторитетами обычно кончаются тем, что он оказывался основательно уделан, кругом неправ и что-нибудь должен.

— Так чего? — поднажал Базилио. — По понятиям это артистов обижать? Ты скажи, а то я, может, запамятовал?

— Никто его не обижал, — попытался соскочить бык.

— Странно, — кот щёлкнул когтем, — а вот артист говорит, что обидели его. Я артисту верю, у него основа чистая. Чистая у тебя основа, артист? — снова обратился он к петуху.

— Ничего тебе Защекан не говорил! — взвизнула глупая свинка.

Кот медленно повернул голову в её сторону.

— Так, все слышали, — сказал он. — Я артиста при всех спросил, он ответил, что счастья у него нет. Вот так артист ответил — нет счастья. Значит, обидели его, раз счастья нет — верно ведь говорю? А это сырьё дефное при всём честном обществе на артиста, получается, возводит, и на меня тоже возвело, все слышали. Это по понятиям за что считается?

— Это по понятиям западло, — в разговор вмешался козёл, успевший подойти, оценить ситуацию и решив сыграть на стороне нового приятеля. — Ты, кулёма калушастая, — повернулся он к свинье, давя её глазом, — ты кто такая есть по жизни, что перед всеми говорила…

— Ничего я не говорила! Чё пристали? — завизжала свинья.

— Не говорила? — удивился козёл и стиснул ей ороговевшими пальцами жирный подбородок. — Ты пасть разевала? — другой конечностью он схватил её за рыло, да так, что у свиньи перехватило дыхание. — Разевала пасть свою? Ты слова свои фуфлыжные подлые ею высирала? Было? Было? Не было? Ну? Чё заныла? — на глазах свиньи выступили мелкие кривые слёзы, когда козёл сжал нежное рыло сильнее и принялся его выкручивать.

Бык замахнулся было копытом, но тут же его отдёрнул, больно ужаленный зелёным лучиком из глаза Базилио. Запахло палёной шерстью.

— Оставь её, — мрачно сказал крот, не выглядящий, впрочем, напуганным или хотя бы удивлённым. — Сколько надо?

Козёл отпустил свинью и открыл было рот, но кот его перебил.

— Мне надо — сообщил он кроту, — чтобы всякая скобейда залупыжая понятия соборные чтила и артиста не обижала. Кто артиста обидит, тот трёх дней не проживёт. Не знаю где, а у нас в Тора-Боре это так.

Упоминание Тора-Боры произвело на крота некоторое впечатление — во всяком случае, пастьку он закрыл плотно и без лишних звуков.

— В общем и целом, — сказал кот. — Счастья для нас, и пусть никто не уйдёт обиженным. Ты понял, деф неформатный?

— У нас столько нет, — ещё более мрачно сказал крот. — Мы сюда вообще-то на заработки пришли. Петь.

— Так разве же мы против? — удивился Баз. — Пойте. Я сам прослежу, чтобы никакая джигурда позорная, — он покосился на свинью, скорчившуся на лавке и растирающую болящую пятачину, — артисту петь не мешала и честный сольдик его не крысячила. Ну и чтобы всем нам сиделось хорошо, душевно. За порядком последим. Доляху нашу малую ему занесёшь, — он показал на Бобу. Тот из-за стойки заметил жест и понятливо осклабился.

— Водки артисту! — крикнул кот, завершая сцену. — Кристалловской!

При слове «водка» петух как-то странно дёрнулся, а багровый гребень заметно побледнел. Кот с запозданием сообразил, что петуху-то, пожалуй, и впрямь худо.

— Но песня вперёд! — переиграл он. — Споёшь, артист? Для счастья?

Защекан истово затряс головой, одновременно кивая и крутя шеей. Базилио понял это так, что спеть-то он, конечно, споёт, но ни в коем случае не сейчас, не в данную минуту.

— Чайку ему, водички холодой? — по-деловому спросил козёл у насупленного крота.

— Чайку, водички… «Бусина» есть? — всё ещё хмуро, но тоже по-деловому ответил крот.

— Найдём, — козёл заметно повеселел. — Да не менжуйтесь вы, всё могло быть хуже. Фишка-то по-разному ложится. Жизнь большая, земля круглая, считай, познакомились. Сегодня вы нам, завтра мы вам… — принялся он убалтывать кротяру.

Свинка всхлипывала, напоминая о своей обиде. Гусь смотрел на неё с характерной укоризной — как на вещь, обходящуюся слишком дорого. Кот понял, что в этой компании финансами распоряжается именно гусь. Подумав ещё немного, он решил, что с него следует слупить ещё бабосов: уж больно хитрый у того был клюв.

— Я снарягу покупаю, так это с тебя, — сообщил Базилио птице. — А то ты мне пиздариков обещал, могу спросить.

Гусь ощерился, но смолчал. Кота такая недоговорённость не устроила.

— Ты платишь, — повторил он. — И тянуть мы с этим не будем, носатый, — закончил он и пошёл к Бобе выяснять, что, собственно, нужно уважающему себя сталкеру-первоходу, желающему взойти на Зону без лишних приключений и выйти без горестных утрат.

Шустрый обезьян объяснил, что всё зависит от срока. Заход на сутки предполагал один набор вещей и артефактов, на неделю — другой. Кот прикинул свои потребности, решил перестраховаться, вспомнил скаредное гусиное рыло — и заказал двухнедельный набор. Боба покрутил пальцем у виска, сообщил, что необученный первоход имеет все шансы двинуть кони в первые же сутки, и предложил пройти в бильярдную.

Там кот увидел жирафа — основу не то чтобы совсем редкую, но малораспространённую. К тому же он был выполненен как четвероногий с универсальными передними — такие решения уже давно были признаны контрпродуктивными. Но этот, видать, родился от какого-то морально устаревшего уёбища и не менее ветхой калуши. Лёжа на тощей подстилке, жираф медленно и печально изучал состояние дел у себя под хвостом. Судя по тоскливой сосредоточенности на морде, он изыскал там нечто недоброе — то ли последствия анальной травмы, то ли признаки геморроя. У кота в голове зачесалась древняя шутка[18], которую он деликатно откашлял. Жираф, извернувшись всем телом, встал на все четыре, и, отчаянно грассируя, осведомился, что уважаемому существу угодно. Базилио объяснился, и жираф, напустив на себя деловой вид, повёл кота в подвальную кладовку.

Объяснения и примерка снаряги заняли в общей сложности где-то минут сорок. В результате кот обогатился эклектичным, но продуманным набором вещей. Начал он с подбора разгрузки. Жираф попытался всучить ему дорогой навороченный вариант с изоамортизированным шмурдятником для артефактов. Кот предпочёл популярную у шерстяных «Зарю» с IRR-пропиткой — будучи гайзером, он никогда не забывал о тепломаскировке — и кордуровый вещмешок. Потом прикупил тёплое одеяло вондерлендовской работы. От боевых рейтуз, любимых шерстяными, он отказался, зато взял высокие чулки с непрогораемой подкладкой.

Далее жираф предложил несколько ништяков, самым непонятным из которых оказался корень, напоминающий то ли уменьшенную копию орудия труда Попандопулоса, то ли ректальный термометр. Кот поинтересовался, не предназначена ли эта штука для втыкания в задницу, и, к своему удивлению, получил положительный ответ. Оказалось, что этот редкий, дорогостоящий артефакт защищает своего носителя от нападения пресловутой барабаки с холодными губами. Баз заявил, что без анального огораживания он как-нибудь обойдётся. И получил в ответ характерный взгляд, который коту не понравился: жираф, похоже, решил, что этого клиента он больше никогда не увидит. Это-то кота не волновало, но за сим логически следовала попытка подсунуть гнилую снарягу. Так что Баз решил переиграть и корешок всё-таки взял. А заодно потребовал проверки всех артефактов на годность. После недолгих препирательств жираф достал печатную книгу толщиной с собственный палец — руководство по сталкингу — и предложил коту произвести необходимые тесты собственноручно. Кот книгу взял и вежливо сообщил, что изучит её ночью, каковую он намерен провести в «Штях», занимаясь сборами и подготовкой. О том, намерен ли он возвращать руководство, Базилио тактично умолчал.

Потом жираф показал ему комнату оружия, на удивление маловпечатляющую. В основном там лежало холодное железо. Было также несколько старых тесла-устройств разного назначения, кое-как переделанных под боевые и охотничьи нужды — все маломощные и ненадёжные. Жираф сразу сказал, что тесла стоит дорого и продаётся только за артефакты.

Кот вооружаться не собирался, но, тем не менее, осмотрел комнатку во всех диапазонах и был вознаграждён: среди штамповки и дрянных поковок он заметил на удивление ровную полоску металла, отсвечивающую в микроволнах фиолетовым. В обычной оптике это оказалось лезвие небольшого ножа с серебристой рукояткой, на вид ничем не примечательное, кроме отличной заточки и полного отсутствия следов коррозии. Базилио решил, что это или артефакт, или дохомокостная работа, и изъявил желание приобрести вещицу. Осторожный жираф внимательно осмотрел ножик и тут же его припрятал, зато на кота посмотрел с уважением.

Экипировку завершала бутылочка беленькой. Жираф специально предупредил, что кристалловскую брать не стоит — в Зоне эффект очистки усиливался до такой степени, что спирт казался родниковой водой. Базилио внял и взял литр обычной. Всё хозяйство жираф упаковал в объёмистый мешок и как бы невзначай спросил, когда кот планирует вернуться и на какую добычу рассчитывает. Базилио туманно пообещал когда-нибудь быть и что-нибудь принести. Длинношеее пожевало губами и пожелало удачи — как показалось коту, не вполне искренне.

Вернувшись в общий зал, Базилио обнаружил перемены к лучшему. Куда-то исчез Попандопулос, пропал также и гусь, зато петух заметно посвежел: блестел глазами и вовсю жрал что-то мясное, выхватывая клювом из миски дымящиеся куски и пропихивая их в утробу в два глотка. Похоже, бодрящая «бусина» для него всё-таки нашлась, а, может и не одна. Кот решил, что артист манкирует обязанностями и пора бы приступать к культурной программе, о чём и сообщил кроту. Тот скривился, но спорить не стал, оторвал разлакомившегося Защекана от миски и буквально вытолкал в зал — петь.

Защекан и в самом деле оказался вполне профессионален и к тому же умел чувствовать настрой аудитории. Начал он с заветного: вышел к стойке, поклонился честному люду, прочистил горлышко и исполнил a capella святую песнь Круга Песнопений Григория Лепса о Рюмке Водки На Столе — то есть о вечной любви всех живущих к Дочке-Матери. У петуха оказался на удивление приятный мужественный голос с задушевной хрипотцой. Публику пробрало, стали подтягивать, Боба торжественно поднёс артисту первую. Петух лихо выпил, всклекотал, откуда-то взялась педобирская балалайка, свинка утёрла слёзки и вытащила флейту, и скоро под сводами «Штей» зазвучала иная музыка, куда менее благочестивая.

Начал выхухоль, заказавший артисту песнопенье Кожаного Оленя о Монике, Играющей В Слоника. Песня была, конечно, заветная и благочестивая, но всё-таки что-то с ней было не так — во всяком случае, тех чувств, которые вызывали великие творения древних мастеров, она не вызывала, отчего и звучала редко. К тому же петух своим исполнением как-то особенно подчёркивал вот эту сомнительную нотку. Зато выхухолю это нравилось, как щекотка за ушами: он хрюкал, сипел, подёргивал хоботком, а потом щедро одарил артиста.

За сим Защекан исполнил, уже по собственной инициативе, народную балладу о Зелёной Ограде — как педобира, в мыслях согрешившего против Дочки-Матери, поймали и обесчестили развратные поняши, с одобрения самой небесной покровительницы, презревшей маловера. Базилио эта песня тоже была не по душе: будучи пресвитерианином и не почитая Соборный Культ истинной верою, он всё же не одобрял насмешек над священнослужителями. Зато публика свистела, аплодировала и дружно подпевала «опа-опа, так ему и надо». Кротяра пошёл с шапкой по залу и вернулся несколько подобревшим.

Потом петух выпил по второй, зарядил третью, раздухарился, пошёл плясать фасонной выходкой, с топотом и присвистом, голося что-то неразборчиво-похабное. Кот прислушался.

— Ох, жистёночка моя похомотная! — причитал петух, выделывая ногами немыслимые антраша. — Дурь-параша-скобейда обхохотная… — он закрутился на полу, не переставая при этом дико наяривать на балалайке. — Да кручина моя мужичинная затесалася в место причинное! — выкрикнул он он на одном дыхании, уйдя в пронзительнейший фальцет.

Базилио решил, что тема половой зрелости занимает в творчестве потёртого артиста слишком много места. Но публика велась: в зале заметно оживилось. Даже позорный волк, сидящий в углу в обнимку с упоенным в дымину конём-первоходом, поднял уши и отшарил лыбу.

— Пьяненький, пьяненький, ых! — пьяненький иду! — верещал Защекан, стуча себя в грудь локтём и глухо ухая. — В полдороги пьяненький, плюгавенький в пизду! Ой, иду-качаюсь я, за мной земля кончается, подрочил бы на бегу, тока кончить не могу!

— Тра-та-та, тра-та-та, вот она, феличита! Ой ты бунька бятая, скобейда похатая! — нестройно заорали еноты.

Базилио в очередной раз подумал, до чего же всё-таки опустилась современная культура, особенно по сравнению с заветными образцами. Он вспомнил, с каким чувством благочестивый педобир воспевал Тишину, и ему стало грустно и противно.

— По форелевой реке мы плывём на лодочке! Мой хуец в твоей руке, а в моей — сто водочки! — блажил петух.

— Бугага, бугага, бугагашечки-га-га! — немелодично заорал гусь, вытянув шею.

— Давай-давай-давай-давай! Бабье мясо повалём поваляй! — внезапно взвизгнул крот, изображая вдруг нахлынувшую лихость.

— Тра-та-та, тра-та-та, похотища-блякота! Ос-тос-первертос, хламидомоноз! — орали еноты, стуча по столу пустыми кружками.

Сисястая зебра встала, и, тряся крупом, вскарабкалась на стол. Тот крякнул, но выдержал. Зебра ударила копытом и закружилась, колыхая надутыми грудями и отчаянно рассекая воздух гривой. Свинка раздувала щёки, выводя на флейте непотребные рулады.

— И-й-йух! Залупонь моя гола! Блядь какая стоебушка была! По ебалу малафья потекла! Накатила суть! Агаааа! — отжаривал петух что-то бессмысленно-похабное. Гребень его поднялся и зарозовел.

— Не могу молчать! — не выдержал волк. — Ща спою! — пообещал он и обещанное немедленно исполнил, издав протяжный, душераздирающий вой. Пьяный конь открыл глаза и повёл взором, исполненном какой-то блудной тоски.

Базилио молча встал, подхватил мешок и отправился в сортир — отлить и передохнуть от галдежа и непотребства.

В сортире он обнаружил Попандопулоса и гуся. Гусь выглядел довольным, у козла были масляные глаза. Кот понял, что Септимий не только профессионал задних дел, но и их же любитель, а проще говоря — жопник. К мужеложцам Баз, как христианин, относился крайне отрицательно, хотя и был вынужден мириться с их существованием. Присвистнув сквозь зубы, он задрал повыше хвост и помочился в напольный лоток для крупных существ, подпустив в струю секрет из прианальных желез — что называется, пометил территорию. Амбре поднялось такое, что порочная парочка спешно покинула помещение, не завершив начатого. Кот проследил за ними через стенку и увидел, что любовники скрылись в биллиардной.

Добравшись в своих воспоминаниях до этого момента, Базилио попытался припомнить, зачем он, собственно, это сделал. Кот отлично знал, что его метящий секрет практически невыводим, и что он, по сути, испортил помещение, причём надолго. С другой стороны, гусь и козёл не сделали ему ничего плохого, скорее даже наоборот. Базилио полагал, что никогда не следует причинять лишнего зла, вредить без выгоды или необходимости — эта доктрина соответствовала и Святой Библии, и жизненному опыту. Наконец, нанесённый непосредственно жопникам вред был невелик: так себе, мелкая шкода, даже не помешавшая извращенцам завершить начатое. Как ни крути, а подобное поведение свидетельствовало о потере самоконтроля. Возможно, решил он, виной тому была кристалловка, чистая только на вкус… Но, так или иначе, в общий зал он вернулся уже на взводе.

То, что он там увидел, умиротворённости ему не прибавило.

В зале стояла полная тишина. Все сидели ровно, не дыша, уткнув морды кто куда — кто в стол, кто в соседа. Петух, с обвисшим бледным гребнем и дрожащими ногами, сидел враскорячку посреди зала, держа в руках балалайку. С треснувшей деки свисала, подрагивая завитком, оборванная струна — длинная, блестящая. Рядом с петухом валялась мёртвая свинка, из окровавленного рыла торчал обломок флейты, забитой в горло.

А вокруг — и в зале, и у двери, и возле биллиардной — стояли шерстяные.

Их было не меньше десятка, все одинаковые, в новеньком нахнаховском камуфле. У старшего была кривая сабля, у прочих — какие-то железки. У одного в ноздре болталась бронзовая серьга.

Обезьяны были некрупные и выглядели не страшно. Но в зале висела кислая вонь смертного ужаса.

Кот оценил ситуацию. Судя по всему, кучка нахнахов решилась подудолить «Шти» — а потом, по своему обучаю, учинить резню или что-нибудь похуже. Это было против всех понятий, но шерстяные были беспредельщиками и понятия не ставили ни во что. Неясно было, правда, каким образом стая подонков, которая, по всем известным историческим закономерностям, должна была бы давным-давно загнуться от собственного беспредела, сумела не только выжить, но и набрать такую силу. Тем не менее, им это удалось, и теперь они успешно прессовали всех, до кого могли дотянуться. Вот и сейчас случилось то же самое: несколько шерстяных пришли в чужой дом, убили гостя, и явно намеревались продолжать в том же духе, при полном отсутствии какого-либо сопротивления.

Базилио поняли, что замечен, и выступил чуть вперёд, одновременно просчитывая пути отхода. Отметил про себя, что нахнахи расположились довольно бестолково и даже беспечно: будь здесь другая публика, можно было бы взять их толпой на рывок. Но никакой толпы не было. Были испуганные до потери пульса существа, каждое из которых надеялось только на то, что не повезёт кому-нибудь другому.

Начальник нахнахов повернулся, посмотрел на кота внимательно, что-то решил и отвёл глаза. Кот понял это так, что его оценили и не будут мешать уйти. Что, разумеется, и следовало сделать.

— Эй, шерсть, — услышал кот собственный голос. — Это зачем? — он показал на мёртвую свинью.

Главный обезьян приподнял брыли, показав жёлтые клыки.

— Харам, — показал он на свинью. — Куфр, — волосатый палец уткнулся в петушиную балалайку.

Базилио понял, что влип — чёрт знает как, но влип, причём на совершенно ровном месте. Он не собирался геройствовать, свои дела здесь закончил, судьба трусливых и подловатых аборигенов ему была совершенно безразлична, мнение шерстяных о собственной персоне — тоже. По-хорошему, заедаться в такой ситуации былог совершенно незачем. Надо было простой уйти, вот только ноги приросли к полу, а шерсть встала дыбом.

— Что такое харам? — зачем-то спросил он.

На его удивление, тварь с саблей и вправду задумалась.

— Харам — это чэго нэ любит нащ Тарзан, — наконец, выдал шерстяной определение.

— А что любит Тарзан? — кот понимал, что безнадёжно влипает, но остановиться не мог.

— Тарзан любит халяль, — пасть шерстяного расплылась в подобии ухмылки.

— А что такое халяль? — кота несло.

— Я же гаварю — это чэго любит нащ Тарзан! Ты глюпый, да? — удивился зверь.

— Не знал, что Тарзан не любит свиней, — Базилио удалось немного взять себя в руки, и он твёрдо решил, что уйдёт сейчас же, пока не поздно. Что такое «куфр», он решил не выяснять.

— Падажды, — ухмыльнулся нахнах, когда кот повернулся к нему спиной и начал пробираться к выходу. — Ты мнэ нэ заплатиль. За… — он покрутил в воздухе волосатыми пальцами, пытаясь вспомнить сложное слово, — за кансультацыю.

Кот повернулся и посмотрел шерстяному в глаза.

— За какую консультацию? — почти ласково спросил он.

— Я тэбэ сказаль, что харам и что халяль. Это закон твоэй жызнь. Будэщь жить, если будэщь нащ закон. За это, щто ты узналь закон, ты должен платыт.

— И сколько же? — осведомился кот, снимая очки.

— Всё, — лаконично ответил шерстяной, показывая на мешок.

— Знаешь, — улыбнулся Баз, — я лучше отработаю.

Первый зелёный луч раскрошил нахнаху левый глаз, второй — поджарил правый. Нахнах схватился за морду и взвыл.

Кот прыгнул на стол, уклоняясь от брошенный кем-то железяки и выигрывая пару секунд на перезарядку конденсаторных каскадов. Следующий лучик пробил щёку бросавшего и вышел из уха. Тварь упала на пол и задёргалась — видимо, луч не убил её, а только повредил мозговую ткань. Ещё одному нападающему кот засадил импульс в позвоночник и его, похоже, сломал.

На этом везение закончилось. Шерстяные поняли, что имеют дело с опасным бойцом и рассредоточились по залу, укрывшись за спинами гостей.

Кот попал в идиотское положение. Он прекрасно видел скелетики шерстяных и мог бы поджаривать каждого по одиночке. К сожалению, между каждым обезьяньим скелетиком и лазером имелась прокладка из совершенно постороннего мяса. За жизнь которого по отдельности и в совокупности он в любое другое время не дал бы и гнутого сольдо — но вот только не сейчас.

Нахнахи тоже оценили ситуацию. Один взял на заточку сисястую зебру, и, прикрываясь ей как щитом, вышел на относительно свободное место.

— Гэрой, да? — раздалось из-за зебры. — Слющай, гэрой, — в сиську зебры уткнулась острая железка, вошла под основание, по шерсти мгновенно расползлась тёмная кровь. Зебра дико, до боли в ушах, закричала.

— Э? Чё за дела? — раздалось из угла. Это проснулся пьяный конь-первоход, пропустивший самое интересное.

— Воха, — бросил прячущийся за зеброй. — Разбэрись.

Конь тем временем что-то понял, решительно сбросил пальто и встал в боевую стойку, гордо помавая копытами. Тут ему в горло вошёл метательный нож, и наивный тушняк с грохотом рухнул, опрокинув сразу два столика. Второй подарочек от Вохи прилетел волку, вжавшемуся в угол — ножик вонзился в стену, пригвоздив к ней волчье ухо. Волчара смешно заскулил, но даже не рыпнулся. Третий пошёл криво — Баз выцепил в инфракрасном диапазоне волосатую лапу и на очередном замахе отстриг ножевику кончики пальцев.

Базилио, однако, не обольщался. Ситуация была патовая. Электрический кот был шерстянке не по зубам, но и помешать нахнахам заняться любимым делом — резнёй — он тоже не мог. Играть в пятнашки среди трупов можно было долго — вот только уверенности в том, что сейчас к шерстяным не подгребёт подкрепление, не было.

— Сэйчас, дарагой, — как будто услышал его мысли шерстяной, — здэсь ещё нащи будут, ты нэ тарапись, всё равно нэ убэжищь. Ми тэбэ много интэрэсного сдэлать. А пока послющай мюзыка.

Нахнах ещё раз наколол зебре сиську, та снова издала дикий крик, совершенно такой же, как и в первый раз — будто у зебры внутри срабатывала какая-то машинка, воспроизводящая именно этот звук.

Внезапно петух, о котором все забыли, вскочил на ноги и схватил балалайку.

— Эхма! — заорал он, перекрикивая зебру. — Лето не зима! — две оставшиеся струны отчаянно задребезжали. — Похотища-блякота, растуды качель-пизда! — он загреготал, запрыгал, ноги засучили по воздуху.

Шерстяные от такого опешили — секунды на две. Этого времени хватило, чтобы петух в немыслимом прыжке перелетел за спину шерстяному. Раздался характерный звук удара балалайкой по черепу, потом — вкусный хруст ломаемой шеи.

Зебра тем временем набрала воздуху в лёгкие и снова заорала — на сей раз, видимо, от избытка впечатлений.

Петух вылетел вперёд, держа в клюве нахнаховскую заточку, крутанул головой чуть ли не на триста шестьдесят градусов, и, найдя взглядом кота, коснулся пальцами предплечья. Кот сомкнул когти, сделав «понял». Шлёпнул себя по бакенбарду и сложил пальцы четвёркой — за спиной Защекана прятались четверо шерстяных. Петух снова прыгнул спиной, завернув голову назад под немыслимым углом. Гребень его раздулся и стал ярко-малиновым.

Зебра, до которой, наконец, дошло, что она свободна, упала на четвереньки и тремя огромными прыжками достигла раздаточного столика, под который и забилась, трясясь всем телом.

— Ннняяяка! — заголосил петух, падая на пол и втыкая заточку в ногу подставившемуся шерстяному. Тот не нашёл ничего лучшего, как вонзить своё оружие в ближайшее подвернувшееся мясо — им оказался енот, прижавшийся к столу и накрывший голову лапами. Енот заорал не хуже зебры, к его воплю добавился захлёбывающийся вопль нахнаха, которому кот, поджидавший момента, срезал лазером ухо и полщеки.

— Эй ви! — заорал укрывшийся за стойкой шерстяной. — Давай гаварить будэм!

Кот инстинктивно, не думая, отпрыгнул. За жизнь он успел выучить, что означает у беспредельщиков подобное предложение.

Он не ошибся — в пол воткнулся арбалетный болт. Нахнахи оказались не такими самонадеянными болванами, как он думал. Они всё-таки выставили внешнюю охрану, да ещё и вооружённую редким оружием.

Баз оставил прочих врагов на петуха и развернулся лицом к стреляющему, одновременно расширяя диапазоны — и увидел здоровенного обезьяна в железном шлеме. Тот стоял на гостевой площадке с самострелом и неторопливо прицеливался.

«Них-хуя ж себе вундервафля!» — только и успел подумать Базилио, заряжая обезьяну в лоб пикосекундным импульсом. Шлем не пробило, но вмятина образовалась хорошая, вместительная. Шлемоносец рухнул с лестницы, по пути попав ногой в аномалию, та прокрутилась и ногу защемило. Нахнаха с размаху приложило мордой о дерево и он затих.

Решив не тратить электричества на добивание врага, кот прыгнул, перевернулся — и увидел, что петух лежит на полу и меленько-меленько дёргается, а из клюва течёт пена. Гребень его набух багровым.

Из-за стойки появилась торжествующая морда нахнаха, а за ней — совершенно бесшумно, как тень — кротовая лапа. Баз не успел удивиться, как лапа сделала неуловимо быстрое движение, когти вошли в шею над волосатым кадыком. Нахнах тихо булькнул и осел.

Остальные бойцы шерстяных, видя такую скорую убыль личного состава, как-то подрастерялись. Кот успел убрать двоих, прежде чем третий попытался взять заложника. К несчастью для себя, он выбрал волка. С этим позорным кадром Базилио церемониться не стал и проткнул обоих одним лучом.

Тут образовалась новая проблема — вусмерть перепуганная, казалось бы, публика слегка очухалась и зарыскала в поисках спасения.

Сначала дёрнулся выхухоль. Базилио осадил его взглядом, тот понял и вжался в стену. Потом гозман попробовал было тихо выползти из-за стола, отчаянно заскрипел отодвигаемым стулом. Кот повернул голову — и в этот самый момент какая-то шальная коза в пёстрой блузе сорвалась с места и с неразборчивым мемеканьем поскакала через зал, закрыв коту сектор обстрела. Налетелв со всей дури на корчащегося на полу петуха, дурная животина споткнулась, ёбнулась рогами об стойку и сползла на пол. Это, похоже, немного охолонило прочих, но Баз понимал — в любой момент вся эта толпа может ломануться на выход, и тогда будет ой-ёй-ёй. На всякий случай он погрозил кулаком сидящим, показал пальцем вниз — сидите, мол, — и для убедительности скорчил страшную рожу. Неизвестно, какое это произвело впечатление, но желающих повторить козью выходку не нашлось.

Мелкий шерстяной с серьгой в ноздре — судя по обожжённой руке с косо срезанными пальцами, тот самый Воха, — нырнул в дверь сортира, громыхнул щекодой. Видимо, он рассчитывал найти другой выход или просто забаррикадироваться. Кот улыбнулся — и точно, через пару секунд оттуда послышалось сдавленное рычание и звуки рвоты. Ядрёный запашок сработал — незапланированно, но очень удачно.

Внезапно осмелевший Боба — он, оказывается, всё это время прятался под стойкой — неожиданно ловко запустил в воздух бутылку с водкой, метя в шерстяного, который нагнулся за валяющейся на полу заточкой. Бутылка оказалась кстати — зверь потерял равновесие и бухнулся на колени. Коту осталось только прожечь у него в маковке аккуратную дырочку.

Этот был, похоже, последним. Базилио осмотрелся, совмещая оптику и рентген, заодно глянул и на петуха — и убедился, что Защекан не дышит.

Кот осторожно обошёл помещение (сидящие за столиками косились на него с ужасом) и добил двух подранков, маякнул кроту, чтобы тот занялся латоносцем, подобрал стрелу, обнюхал. Стрела не пахла ни мочой, ни кровью — выпустивший её даже и не думал об отпечатках ауры, по которым стрелявшего можно было бы найти. Такое мог позволить себе только тот, кто действительно никого не боялся.

Баз срезал лазером с петель дверь сортира и выволок оттуда полузадохшегося, обблёванного Воху. Его он уложил на пол, вывернул ему руку и уселся с удобством сверху.

В таком состоянии шерстяной выглядел жалко. Однако глазки блестели ненавистью.

— Так, — сказал кот, располагаясь на своей жертве так, чтобы не дышать её запашхом. — Теперь и поговорить можно.

— Ты плохо умрёщь, — пообещал Воха. — Клянус Тарзаном, ты очэнь плохо умрёщь.

— Возможно, — согласился кот. — Но вот у тебя-то какие перспективы?

Нахнах высказался в том смысле, что он кого-то в рот эбаль. Кот счёл это неуважительным.

— Вы артистку убили, — напомнил он. — По понятиям за это знаешь что полагается?

Шерстяной выразил мнение, что понятия — харам, и Тарзан их эбаль.

Базилио вздохнул. В отличие от Попандопулоса, он не любил причинять боль. Если уж приходилось с этим возиться, он старался делать всё быстро и результативно. С годами он выработал схему, которая его обычно не подводила.

— Мы попытаемся немного оживить наш диалог, — приговаривал он, выламывая клиенту волосатую лапу. — Полагаю, начнем мы с измельчения твоих лучезапястных суставчиков[19]. Знаешь, как аппетитно они захрустят? То-то, аппетитнее, чем кукурузные хлопья. Потом я подогрею тебя лазерочком. Сначала чуточку обжарю мочки ушей, потом пройдусь по жирненькому загривку. Ах, какими завитушками из копчененького мясца ты украсишься, любо-дорого будет посмотреть! Далее наведу я огнь опаляющий на твои чудесные чёрные кудряшки — красавцем сделаешься неописуемым! Потом лучик-то тепловой на губки тебе направлю: надо, чтоб они у тебя были поярче, позапеканистее. Затем еще носик… — слова у кота не расходились с делом, так что когда дело дошло до носика, шерстяной уже выл не переставая.

Доведя клиента до нужной кондиции, когда тот был уже готов на всё, чтобы хоть немного уменьшить боль, кот приступил к допросу. В основном его интересовало, кто планировал операцию, а главное — придёт ли подкрепление. Волновал также вопрос об арбалете.

Результаты экспресс-допроса были несколько обескураживающими. Воха оказался даже не нахнахом, а курсантом Гиеновки, военного училища в Гиен-Ауле. Он отучился три года и что-то умел. Третьекурсником был и парень с арбалетом — именным, подаренным какой-то комиссией за хорошую стрельбу. Что в этом такого удивительного, Воха не понимал. Остальные были и вовсе зелёные. У них был отпуск, они гуляли, ну и догулялись до идеи пойти в пресловутые «Шти» и там побарагозить. Нет, резать посетителей они не собирались, дудолить заведение всерьёз — тоже. Они хотели посидеть, покушать, ну и немножко пошалить. Им не понравилась музыка и «бэспарядок», и они это исправили. Почему из-за такой мелочи на них вдруг напали, Воха, опять же, не мог взять в толк, несмотря на всю доходчивость котовых аргументов.

Базилио почувствовал что-то вроде разочарования, хотя и отдавал себе отчёт, что с настоящими бойцами он бы так просто не разошёлся. Какой бы скобейдой не были шерстяные, но драться они умели. И всё-таки ему было неловко, поэтому Базилио отпустил парня без лишних мук, передавив ему сонную артерию. Последним словом Вохи было «зачэм».

Закончив с этим, кот, наконец, пошёл к столу. Крот осторожно и бережно положил на него тело петуха. Рядом встал Боба, прижимая к себе ту самую бутылку.

— Инфаркт, — коротко сказал крот Бобе, закрывая петуху клюв. — Я думал, Валька от печени уйдёт, а вон оно как вышло. А всё равно — умер в бою. Ну хоть так, — он начал стаскивать с петуха свитер.

— Он кто? — спросил кот, коснувшись белых шрамов на гребне — на месте грубо сведённого партака.

— Командир отделения, — просто ответил крот. — Защёкин Валентин Павлович, спецназ Директории. Двадцать три командировки.

— Понятно, — протянул Базилио. — А чего он так? Служил бы.

Крот вытер лапой нос.

— Рапорт на него написали. Штабные крысы дали ход. Выперли, наград лишили и военную прошивку ему грохнули. Всё продал, кое-что прошил обратно по нелегалу, ушёл к эсдекам наёмником. Там мы и познакомились. Хороший был командир, бойцов берёг. Себя не сберёг. Шерстяные его отловили. Разговорчики ходили, что продали его. Командиры и продали. Ну да кто теперь разберёт… Мы его через сутки отбили, живой был, только опоздали малешко… — он молча сдёрнул с мертвеца штаны. Кот увидел страшные шрамы на бёдрах, изуродованный пах, и всё понял про завершение половой зрелости.

— Вот после этого он и ушёл, — закончил крот. — Стал петь. Голос у него был. А я с ним. Не бросать же Вальку.

— И чего ж вы на ребилдинг бабла не собрали? — нахмурился Базилио. — Вы ж популярная группа. Или в Директории уже и денег не берут? Что-что, а эти погремушки ему бы в два счёта отрастили.

— Мы два раза на это деньги собирали. Валька всё пропивал нахрен. Говорю же тебе, в службе он разочаровался, а это не лечится. Ладно, хоть умер хорошо, с музыкой. Ну что, проводишь с нами командира? — кот кивнул. — Что из него будешь? Гребешок мой, — предупредил он сразу.

— Яйца бы съел, в каком-то смысле они у него были, — признал Баз. — А так — что положите. Потрошки какие-нибудь.

Подошла сука-подавальщица, крот дал ей ноги покойника, сам взял за руки, и они понесли труп на кухню, готовить последнее солдатское угощение.

Публика, немного отошедшая от всего пережитого, начала шевелиться. Зебра выбралась из-под раздаточного стола, и, пошатываясь, поплелась куда-то, смотря перед собой невидящими глазами. Енот, сидевший рядом с убитым собратом, тихо заскулил сквозь зубы. Выхухоль попытался было встать и снова сел — было слышно, как у него подломились коленки. Но уже было понятно, что все более или менее в себе, ситуацию понимают и хотят только одного — как-нибудь по-быстрому сделать ноги.

В воздухе висел кислый, перегоревший страх, а также стыд и срам, подкрашенные котовой вонью из сортирного проёма.

— Сидеть тут не будем, — предупредил кот. — Стошнит.

— В бильярдной накроем, — предложил Боба. — Или на кухне, там место есть.

— Сколько у нас в запасе? — решил всё-таки не затягивать с этим кот.

— Ночь, — оценил Боба. — Вообще-то, я так думаю, их не скоро хватятся, но кто-нибудь стукнет, — он скосил глаза на молчаливую толпу, уже потянувшуюся на выход. — Хорошее было место, — он обвёл взглядом закопчёные своды «Штей».

— Извини, что-ли, — кот положил лапу Бобе на плечо.

— Да не за что, ты всё правильно сделал, — сказал обезьян. — Я что, не понимаю? Шерстянка так и так «Шти» у нас отжала бы. Через полгода максимум, а вообще-то раньше. Они сейчас всё под себя берут. А так — уйдём на красивом аккорде. Я давно хочу в Директорию свалить, — признался он. — Старенький я, мне бы клеточки перебрать и всё такое. А лучше перепрошиться. В орангутанга, — Боба сделал вид, что шутит.

— Ты понятно. Счета у тебя там в банке. (Мартыхай сделал каменную морду.) — А команда? Повара, охрана, прочие?

Боба махнул лапой, что могло означать разное.

— А хозяин ко всему этому как отнесётся? — продолжал любопытствовать кот.

— Да чтоб я знал его, — обезьян говорил, похоже, искренне. — Мы за норму работаем, нам каждый месяц минималку выставляют по баблу и по артефактам. Ни разу не ошиблись, кстати. Кто-то тут за нами хорошо смотрит… Ну да чего уж теперь-то. Против шерстяных не побузыкаешь. Хотя валили вы их смачно. Ну и я тоже поучаствовал, — добавил он не без гордости. — Кстати, ты не мог бы? — он протянул коту ту самую бутылку. — Чтобы ауры не осталось.

Кот поставил бутылку на стол, разбил её серией пикосекундных импульсов на мельчайшие осколки, потом сплавил их в однороную массу.

— Пожалуйста, — сказал он. — Это и тарзановские эмпаты не прочтут.

Тут из-за двери появился со склонённой головой Попандопулос, виновато волоча за собой гуся, из которого текло что-то неопрятно-розоватое.

Кот посмотрел на гуся в рентгене и покачал головой. Глистоед получил куда больше мужского счастья, чем смог выдержать.

— Да я чего, я ничего, — начал козёл, форсируя голос. — Да он мне сам — сильнее, говорит, сильнее. Вот я того… Вставил как следует. А у него там всё нежненькое такое…

— Пидор гнойный, — не сдержался крот.

— Кто гнойный? — тут же заелся козёл, с надеждой зыркнув на кота.

— Шёл бы ты отсюда, Септимий, — с усталым отвращением проговорил Базилио. — Далеко и надолго.

Крот смолчал, просто посмотрел на козла внимательно. Но что-то было в его взгляде. Что-то такое, отчего Попандопулос немедля заткнулся, бросил гуся на середине зала и поволокся к выходу.

— Жаль его. Внятный был барыга, — заключил крот.

— Грабил он вас, — напомнил Боба.

— Да я знаю. Кто чего будет? Хоть и умер плохо, а всё-таки гусь.

— Н-да. Надо оказать уважение. Основа гастрономическая, — подтвердил Боба.

— Мне печёнку, — обозначил свой интерес перс.

— Печёнка у него циррозная, — предупредил кротяра. — Хотя цирроз вкус даёт… Кстати. Как зовут-то?

— Базилио, — представился кот. — Можно Баз.

— Красиво. Я Карл. Позывной «Римус». Так и зовите.

— Тоже красиво, Карл, — сказал кот.

— А меня вы знаете, — резюмировал Боба. — Ну так чего? По первой, за знакомство?..

В этот момент проматываемая нить воспоминаний с треском лопнула.

Кот развернулся пружиной и подпрыгнул, шерсть встала дыбом. В животе стало пусто и гулко, и кот успел подумать, что это, наверное, и есть настоящий ужас.

Прямо на него смотрели два немигающих глаза, между которыми торчал зазубренный крючковатый клюв.

День начался как обычно — с судорожных сокращений матки.

— Ленинград, Ленинград, — закричал женский голос из плеера, — я ещё не хочу умирать…

«Я не хочу умирать, я хочу умереть», — почувствовала Алиса. Это было именно чувство — оно накрывало изнутри, с головой, от него леденели пальцы, лицо, кончик носа. Алиса знала, что бороться с этим бесполезно. Нужно было просто пережить. Как и всё остальное.

— Ленинград, у меня телефонов твоих номера, — кричал голос.

Лиса протянула лапу, выключила звук. В тишине желание смерти проходило быстрее.

Она выдержала несколько мгновений полной беспросветности, сбросила одеяло и резко согнула колено. Боль выстрелила в сустав, обожгла ногу, впилась когтями в бедро. Лиса закричала и так же резко выпрямила ногу. На этот раз боль ударила в другую сторону — к ступне. Ощущение было, будто в мышцы набили стекла. Но ледяная волна отхлынула. Боль была её союзником; Алиса относилась к боли с ненавистью и уважением, как к старшей сестре, которую трудно выносить, но которая почему-то всегда оказывается права.

Она села на постель и принялась обкалывать ногу — сначала укол в суставную сумку гиалуроновой кислотой, потом гидрокортизон, и два обезболивающих в мягкие ткани. Последний укол в бедро — чтобы можно было раздвинуть ноги: вектора и там что-то перекроили, протянули какие-то тяжи, которые при движениях рвались. Гордая лиса стонала сквозь зубы, не открывая рта. Зато немного отпустила вечная хочка. Алиса решила, что гигиенические процедуры можно пропустить, или хотя бы не начинать день с них. После смертного холода и боли переступать ещё и через то отвращение к себе, которое обычно наступало после латексной палки, было выше её сил.

Под душем матку всё-таки скрутило. Хуже всего было то, что она смогла кончить, только представив себе Семнадцать Дюймов внутри себя. Если необходимость мастурбировать просто ранила её гордость, то эта новая зависимость — рвала её на части.

Начался утренний обход: автоклав с кроликом, автоклав с цыплем, пробы раствора, криотест. Она всё делала аккуратно, очень внимательно, но совершенно механически, обращая внимание только на рабочие моменты. Потом был ещё один приступ, пришлось скрываться в туалете и делать всё быстро. Белоснежный рог снова нарисовался в воображении, и на этот раз Алиса уже не сопротивлялась.

После этого стало легче. Ногу тоже немного отпустило: лиса ощутимо прихрамывала, но могла ходить, не обращая на это внимания.

В столовую она пошла к двум: во время сиесты она обычно пустовала. На этот раз не было вообще никого, кроме буфетчицы и уборщицы, лениво гоняющей шваброй по полу грязную воду, пахнущую настоявшейся хлоркой.

Обойдя лужу, лиса взяла подносик, поставила на него обычный набор — салат с лабораторной мышатиной, калушьи яйцеклетки под майонезом, cвежевыжатый куриный сок — и села на своё обычное место в углу. Место было прямо под кондиционером и поэтому пустовало практически всегда. Но Алисе оно нравилось — гудение кондиционера заглушало чужие голоса. Болезнь воздвигла между ней и остальными стеклянную стену, биться о которую гордая лиса не стала бы, даже если бы сходила с ума от одиночества. Теперь же ей и вовсе не хотелось никого ни видеть, ни слышать.

Жуя разварную мышатину и не чувствуя вкуса, лиса в сотый раз прокручивала в уме варианты развития ситуации. Судя по тому, что она до сих пор на свободе, Нефритовое Сокровище её не выдал. Более того, срок, который он ей поставил, неожиданно растянулся: недельное заседание Учёного Совета было отменено из-за каких-то срочных и маловразумительных обстоятельств. Лисе хотелось думать, что цилинь дал ей дополнительное время — вот только как его использовать, она не понимала.

То, что её запалили, работодателям было уже известно: лиса перестала обновлять маяки и метить условленные места. Быстрого выхода на связь она, конечно, не ожидала: на их месте она считала бы себя находящейся под плотным наблюдением. Непонятно было, правда, зачем такие сложности — то немногое, что лиса знала, она сказала бы и так: или сама, или после трёхминутного общения с барсуками. Лиса где-то слышала, что хороший, годный барсук умеет работать даже с такими существами, которые способны отключать болевую чувствительность. В том, что Институт может позволить себе хороших, годных барсуков, Алиса не сомневалась. Хотя, скорее всего, её сразу передали бы военной контрразведке, где коротали век настоящие профи, изголодавшиеся по работе… Так или иначе, пасти её было бессмысленно — по крайней мере, с её точки зрения. Но работодатели могли думать что угодно. Например — что она пытается втянуть их в какую-нибудь игру. Лиса имела очень смутное представление об играх такого рода, но понимала, что её наивность — это её и только её проблема.

Алиса потянулась за зубочисткой — как всегда, в стаканчике остались только конские, с полпальца толщиной — и принялась её грызть. Хруст дерева на зубах помогал ей сосредоточиться.

Что касается её собственного положения, то его можно было описать словами «полный дефолт». Несмотря на неожиданную доброту цилиня, давшего — точнее, навязавшего — ей шанс на спасение, бежать ей было некуда. Тайник с соверенами и дефицитными деталями оборудования она проверяла, всё оказалось на месте. Вынести это добро за пределы Института было сложно, но возможно. Непонятно было, что делать дальше. Скрываться в пределах Директории? Бессмысленно, найдут. Как переходят границу и возможно ли это вообще сделать в одиночку, лиса не имела ни малейшего представления. О Стране Дураков она знала не больше любого обывателя, но даже этого ей хватало, чтобы понять: первый же контакт с аборигенами станет, скорее всего, и последним. Шансов добраться до Зоны в одиночку у неё не было. Сдаться властям она теперь тоже не могла: это означало предать доверие Нефритового Сокровища.

Конечно, можно было надеяться на чудо. Но Алиса имела основания полагать, что чудеса не ходят косяками, а благородство Нефритового Сокровища выбрала её личный лимит на везуху на ближайший десяток лет, если он у неё вообще будет. Она снова подумала о белом роге и тихо, еле слышно, заскулила.

Хлопнула дверь. В столовке появился ни кто иной, как Джузеппе Сизый Нос. Алиса заметила, что он уже подмазанный айсом — не сильно, но заметно.

К сожалению, Джузеппе её тоже заметил.

— Приве-ет, а вот и мы, — он, не чинясь, присел к ней за столик. — Чтой-то мы такие грустные? Нам ли быть в печали? Выше мордочку!

Лиса, подавив в себе острое желание процарапать по сизому хрюслу когтями, судорожно мотнула головой, понимая, что уже не отделается. Под айсом Джузеппе становился крайне дружелюбным, а точнее — бессмысленно-навязчивым. Когда-то ей это даже нравилось — ну, в каком-то смысле. Собственно, и первый подход к ней он сделал именно под айсом: на свежую голову у него на это, скорее всего, не хватило бы духу. Алиса подозревала, что она так и осталась первой и единственной удачей Джузеппе как вербовщика.

— Слушай, тут есть тема, — Джузеппе загрёб в воздухе лапой, как будто хотел приобнять Алису за плечи, — с этими твоими цыплями. Чем ты их шьёшь? У меня есть одна идейка на сто соверенов.

— Можно потом? — невежливо перебила лиса.

— Да ты права, цыпли на самом деле не тема. Смотри какой расклад. Скоро совет, на совете решат окончательно с Коллоди, ну в смысле с его отделом. Будет раздербан, все на себя потащут. Я-то своё урву, но я вот чего подумал — а может, ты как-то выступишь, ну типа засветишься? Тебе пора расти, я так считаю. Ты молодой специалист, перспективный, с правами человека, между прочим. Тему тебе искать не надо, ты сама у себя тема, например, — он хохотнул, потом осёкся. — Извини, я это чисто по науке. Так вот по науке: смотри, у тебя какие возможности. Я, допустим, беру научное руководство, под это пробиваю себе права человека. Пишем заявку на имя директора, объявляем проект, набираем коллектив, берём грант…

Алиса внезапно поняла, что Сизый Нос понятия не имеет о сложившейся ситуации. Кто бы ни были его шефы, они не известили своего агента, что он, скорее всего, раскрыт. Лиса почти не сомневалась, что провал случился именно по вине Джузеппе. Наверное, кто-нибудь обратил внимание на его обычное вечернее состояние и стукнул. Пришла проверка и что-то нашли. Потом стали проверять окружение, и вышли на неё. Да, решила она, вероятнее всего, так оно и было.

Из этого следовали кое-какие выводы, по большей части стрёмные. В частности, тот, что бежать и в самом деле необходимо, причём быстро. До лисы, наконец, дошло, что лучшим способом решения проблемы для работодателей было бы ликвидация всех, кто хоть что-нибудь знает — и что она, перестав подавать сигналы спокойствия, тем самым подставилась. Правда, непонятно, почему в таком случае её не убрали до сих пор. Хотя, с другой стороны — неизвестно, какими возможностями обладают работодатели в этом смысле: может, руки коротки. Но в любом случае, испытывать судьбу слишком долго — просто глупость. В конце концов, Нефритовое Сокровище может сменить милость на гнев, ну или предпочесть долг чувству.

Всё, решила она, следует рвать когти. Сегодня же. Вечером или ночью. И будь что будет. В конце концов, всё, что ей нужно — деньги и лекарства.

Джузеппе нёс пошлую ахинею. Слушать это было невыносимо. Лиса допила куриный сок и попрощалась. Но Сизый Нос был навязчив и увязалося за ней, продолжая трепаться. То, что собеседница молчит, его нисколько не смущало. Похоже, его пробило на словоизвержение.

Лиса искоса смотрела на сизое хрюсло и вспоминала историю своего, так сказать, падения.

Джузеппе она знала года два с небольшим. Пожилой медведь перевёлся в Институт из военного госпиталя. Это её, собственно, и заинтересовало: тогда она хотела вырезать себе матку и яичники древним способом, без ребилдинга, а у Сизого Носа имелся полевой опыт полостных операций. Джузеппе, узнав о том, зачем ей это понадобилось, тут же сказал, что в её случае шансов на успех практически никаких: организм, находящийся в состоянии непрерывной саморегенерации, просто вернёт всё назад, и это будет стоить ей немалых мучений. В качестве проверки он посоветовал ей купировать хвост. Алиса сходила в салон и избавилась от пушистого украшения. Хвост отросл за месяц, и этот месяц лиса прожила на таблетках и местной анестезии. После этого она поняла, что чувствовали несчастные жертвы доктора Моро — а к Джузеппе прониклась чем-то вроде благодарности. Тот это почувствовал и начал обращаться к ней с просьбами обо всяких любезностях — в основном, конечно, по мелочам. Алиса это понимала, но не особо сопротивлялась, памятуя, что Сизый Нос отнёсся к ней по-доброму.

То, что Сизый наркоман, она поняла довольно быстро, но это её не шокировало: это даже как-то вписывалось в образ ветерана, не вполне вернувшегося к мирной жизни. Забеспокоилась она, когда заподозрила, что он колется ни чем-нибудь, а именно айсом, а свои анализы подтасовывает. Алиса сделала тест самостоятельно и убедилась, что её предположения верны. И не нашла лучшего выхода, нежели вызвать Сизого на откровенный разговор. Который закончился совсем не так, как она предполагала.

В тот вечер Джузеппе тоже вмазался. Не капитально, чисто для настроения, но всё-таки. Поэтому когда Алиса, смущённая и решительная, выложила ему всю правду, он даже не обделался, что при сильном волнении с ним случалось регулярно. Вместо этого он рассказал парочку фронтовых историй, посетовал на несостоявшуюся карьеру военврача и связанное с этим застревание в статусе человекообразного, напомнил лисе о её собственном несчастье и вине Института, а в конце концов предложил ей подумать, кто кому чего в такой ситуации должен, и не стоит ли позаботиться прежде всего о себе. Например, о нетрадиционных методах лечения. И рассказал про Болотного Доктора.

Впоследствии лиса задумывалась о том, донесла бы она на Сизого, если бы не согласилась на него работать. В конце концов она поняла, что согласилась именно затем, чтобы не выдавать старика. Она просто не могла себе представить, как это она будет давать показания на старого знакомого, и как не помереть со стыда на первой же очной ставке. С государственной изменой в этом смысле было как-то проще.

Впрочем, измена оказалась не так страшна, как её малюют. Первый раз, передавая Джузеппе преступно списанный молекулярный датчик, Алиса чувствовала себя даже не предательницей, а просто дурой. Деньги, полученные от Джузеппе, она потратила на покупку дефицитного препарата для лаборатории. Это было очень глупо, но немного помогло. Потом она взяла за правило тратить часть неправедных доходов на что-нибудь хорошее — что-то вроде дани остаткам совести. Та глухо ворчала, но подачки брала. Тем не менее, горка соверенов в тайнике постепенно подрастала, и это давало какую-то надежду…

Ковыляя по коридору и слушая краем уха разглагольствования Сизого Носа — тот в мечтах уже воспарил до собственной лаборатории и военных заказов — и думала о том, кем же он всё-таки ей приходится. Другом она его не считала, просто заказчиком — тоже. Всё-таки что-то между ними было, решила она, косясь на сизое медвежье рыло. В конце концов, Джузеппе был единственным существом, которому она могла сказать посреди разговора «извини, мне нужно быстренько подрочить». Однажды она чуть было не попросила его помочь — когда вектора в очередной раз взбесились и у неё отказали локти и плечи. Она знала, что Джузеппе отнесётся к этому как к обычной медицинской процедуре, но пересилить себя всё-таки не смогла. Вместо этого она обошлась дверной ручкой и углом стола.

Нет, она не обольщалась. Сизый Нос был скуповат, несколько раз обманывал её в денежных вопросах, всё время пытался под каким-нибудь предлогом заплатить меньше оговорённого, не доверял ей, много темнил и врал. Данного при вербовке обещания помочь ей добраться до Зоны и Болотника он выполнять и не собирался. В других отношениях от него тоже было мало толку. И всё-таки, если уж в своё время она выбрала между ним и Директорией, то было бы как-то совсем подло и глупо его бросать.

— Мне нужно тебе сказать кое-что, — наконец, решилась лиса. — Только не здесь, — она сделала большие глаза.

Джузеппе заткнулся — видимо, что-то почувствовал.

— Это по нашим делам? — тихо спросил он. Лиса судорожно кивнула.

— Давай вниз, — предложил медведь, сворачивая к лифтам. — На воздухе пройдёмся.

Лифт ехал долго, а когда открылся, в нём стояла та самая столовская уборщица с ведром и шваброй. Ведро обвивал длинный голый хвост, к самому кончику которого прилипла конская жвачка. Брезгливую лису передёрнуло. Сизый Нос тоже как-то нервно вздрогнул. Лиса кинула на него быстрый взгляд и удивилась — на сизом хрюсле Джузеппе нарисовалось очень знакомое выражение. Такая морда у него обычно делалась, когда он пытался о чём-то соврать или что-то скрыть.

Однако на сей раз старый медведь ничего не сказал, а обратился к уборщице:

— На первый?

Крыса молча кивнула и подвинула ведро.

Лиса решила, что ей померещилось. Подумала, что на таких нервах она уж точно далеко не убежит, и решила пополнить запас лекарств каким-нибудь сильным успокоительным.

Двери лязгнули. Мигнула лампочка. Лифт протяжно скрипнул и поехал вниз.

На Базилио в в упор смотрела птица обломинго — кошмар всех живущих, сосуд мирового зла, ужас на крыльях ночи.

Несчастный кот всем своим естеством ощутил, как его накрывает лютейший облом. Зарычав от бессильной злости, он ударил тварь лазером, понимая, что обломается и не попадёт. Вышло ещё хуже — луч не сверкнул, зато голову и шею пронзила страшная боль: каскадный конденсатор от облома протёк и сбросил часть энергии прямо в тело. Оглушённый кот скатился в снег — ну конечно же, имено туда, где под белым покровом ждала своей минутки ржавая проволока, вонзившаяся коту в лапу. Мышцу свело судорогой. Тут перед глазами полыхнуло неземным светом: на месте костра-сугроба проклюнулась маленькая, но жгучая «электра». Кот закричал и отпрыгнул. Призрачное щупальце, потянувшееся к нему, с треском распалось, родив розовую шаровую молнию величиной с грецкий орех. Баз попытался подстрелить её вторым лазером, на этот раз луч полоснул воздух, но не причинил плазменному сгустку никакого вреда. Напротив, молния как будто заметила кота и поплыла к нему. Тот понял, что сейчас она сожжёт ему лицо, и сделал первое, что пришло в голову: стремительно выбросил из-под хвоста провод и кинул вилку прямо в жёлтый шар.

Молния взорвалась, кота подбросило вверх — часть разряда ушла по проводу, а предохранители снова отказали. Удар тока был такой силы, что у кота, как ему показалось, порвалась голова и выпал желудок. По шерсти пробежали фиолетовые искры, затрещали, сгорая, усы, и Базилио упал на землю, теряя сознание.

Чтобы очухаться, ему понадобилось минуты три-четыре. Однако он был жив, хотя всё тело болело, как после некачественного ребилдинга с бюджетной анестезией. Особенно сильно ныла и дёргала пораненная лапа, которую кот ухитрился ещё и обжечь. Базилио лизнул запёкшуются рану — та горчила. Баз подумал, что кошатину перед употреблением всё-таки следует вымачивать. Мысль была дурацкая, но на хорошие идеи в ближайшее время рассчитывать не приходилось: все удачные мысли сдуло вместе с оставившей его удачей.

Крайне осторожно, памятуя о своём мизерабельном состоянии, Базилио встал и принялся осторожно осматриваться.

Пейзаж не радовал. Новорождённая «электра» ворочалась в своём гнёздышке, тихо потрескивая и дыша озоном. От одеяла остались тлеющие лохмотья, а на том месте, где стоял вещевой мешок, чернел провал — видимо, «электра» дотянулась до него своим щупальцем, и активизировала какие-то артефакты. Базилио посмотрел в провал в микроволновом диапазоне и обнаружил на дне свеженький «ведьмин студень», в котором плавала бутылка водки.

В голову внезапно влипла и разрослась очередная глупость — попробовать выудить водку из «студня» и — раз уж так всё вышло — нажраться в хлам. Идея внезапно показалась ему настолько соблазнительной, что кот чуть было не поддался порыву прыгнуть в яму. Вместо этого он уронил себя на землю. Тут же молнией проскочило невесть откуда взявшееся «упал — отжался». Этому кот сопротивляться уже не мог и принялся отжиматься, как заведённый. Каким-то краем сознания он понимал, что ведёт себя дефно, но толку от понимания было чуть.

Наконец, чуток попустило — похоже, облом всё-таки подразвеялся. Кот с удивлением посмотрел на свои грязные, окровавленные лапы. Несколько раз вдохнул и выдохнул. Попытался прочесть вслух «на тебя, Господи, уповаю», и на третьем слове поперхнулся — да так, что горло скрутила судорога.

Базилио тяжело вздохнул. Настала вторая стадия воздействия понижающего поля, безблагодатность — а это могло продолжаться довольно долго.

Тогда он присел на корточки — и тут на ноге лопнул чулок. Видимо, ему уже досталось. Кот внезапно ощутил дикое раздражение, содрал с ноги тряпку и выкинул в яму. Тут ему пришло в голову, что чулок можно было чем-нибудь замотать. И опять-таки — правильная идея явилась слишком поздно. Проклятая безблагодатность подкараулила его и здесь.

Базилио снова присел — осторожненько, всё время ожидая от окружающего мира какого-нибудь подвоха. И попытался привести в порядок ошмётки мыслей.

Итак, обломинго им не прельстилась. То ли её спугнула новорождённая «электра», то ли нашлась добыча поаппетитнее. Но, скорее всего, тварь была сыта и не охотилась, а подгребла чисто из любопытства. Может быть, с запоздалым раскаянием подумал кот, если бы он не пытался отбиваться, то и облом мог бы просвистеть над ушами. С другой стороны, принять правильное решение, угодив под облом, было невозможно даже теоретически… Так или иначе, он остался на этом свете ещё на какое-то время. Но кот не обольщался: неприятности только начались, и каковы теперь его шансы на выживание, было ведомо разве что Иисусу, Дочке-Матери и прочим компетентным внешним инстанциям. На помощь и сочувствие каковых отныне рассчитывать, увы, тоже не приходилось — безблагодатность исключала даже утешение свыше.

Чтобы оценить потери, кот осторожно вытянул из-под хвоста провод — вернее, оставшийся от него обугленный конец с оплавившйся изоляцией. То, к чему он был подсоединён, не подавало признаков жизни: кот не чувствовал батарей. Выгореть они не могли — тогда от него не осталось бы и тушки. Судя по всему, замкнуло предохранители. Но, так или иначе, кот был обесточен. Немного энергии осталось в автономной батарее гайзерского комплекса — иначе Базилио уже бы ослеп. Но её оставалось на самом-самом донышке.

Кот прикинул варианты и понял, что если он отключит все диапазоны, кроме инфракрасного, то может рассчитывать на пару суток с небольшим. Покинуть Зону за такое время он бы смог — раньше, до рокового рандеву. Теперь же — пребывая в безблагодатности, с подступающей слепотой — он мог рассчитывать разве что на милосердные клыки какого-нибудь мимобеглого слоупока. Но, скорее всего, подумал кот, его путь окончится в ближайшей «аскольдовой могиле» или «карусели».

Вариант был только один: попытаться как-нибудь разомкнуть предохранители. Какой-то способ это сделать был; беда состояла в том, что Базилио не мог вспомить, в чём же он заключается.

Кот попытался вспомнить свою электрическую схему. Вместо этого ему в голову полезли мысли о чём угодно, кроме неё. Это тоже было предсказуемо: обставшая безблагодатность отнимала шанс воспользоваться шансом.

Базилио потратил ещё немного электричества на панорамный обзор местности во всех диапазонах. Мутантов вроде бы не было — а если б и были, то отбиваться было бы всё равно нечем. Можно было бы где-нибудь спрятаться — но кот отдавал себе отчёт, что, если он куда и пойдёт, то непременно не в ту сторону, и наткнётся на что-нибудь нехорошее. Оставалось сидеть на попе ровно, ждать и надеяться на лостаточно высокий коэффициент затухания.

Базилио скорчился, отключил оптику, закрыл голову руками. В голову полезли всякие скверные мысли, одна другой гаже.

Чтобы отвлечься, кот принялся вспоминать всё, что он знал об обломинго.

Кто, когда и зачем создал эту мерзость, было доподлинно неизвестно. Грешили на русских, но на русских вообще было принято списывать всё самое худшее. Известно было только, что разработка была дохомокостной — тогдашие ген-мастера знали и умели много такого, о чём нынешним и думать-то было заказано.

Обломинго считались падальщиками. Это было в каком-то смысле верно, с той поправкою, что падёж образовывался вокруг обломинго сам собой: в сфере действия их понижащего поля у любого существа резко подскакивали шансы споткнуться на ровном месте, подавиться едой, попасть под лошадь или метеорит, или просто совершить какую-нибудь самоубийственную глупость. Размер, сила, способности не имели значения — облом настигал всех, большим и сильным он приходил даже быстрее, чем мелким и слабым. Особенно быстро это случалось с теми, кто пытался атаковать птицу-гадость. Карабас когда-то рассказывал Базилио про стаю диких обезьян, попытавшихся напасть на птенца обломинго: они немедленно передрались и поубивали друг друга.

То же самое касалось и техники. Обломинго были бичом всех попыток завести в Стране Дураков сколько-нибудь развитую цивилизацию. Особенно легко гасились ими точки тесла-зацеплений — достаточно было случайного визита парочки особей, чтобы надолго испортить хорошее, годное для поселения место.

На обломинго пытались охотиться — расставляли ямы, капканы, силки, ловчие сети. Как правило, в эти ловушки попадали жертвы обломинго, а то и сами охотники. Случаи физического уничтожения гнусной твари были крайне редки. По мнению биологов, в ямы и силки попадали только больные особи со слабым полем. И всё-таки предъявление головы убитой обломинго считалось достаточным условием для соборного признания удачливого охотника авторитетом…

До насторожённых ушей кота донёсся какой-то очень неприятный звук — не то всхлип, не то задушенный лай.

Кот дёрнулся, включил оптику — и успел разглядеть в ближайшем сугробе какое-то переливающееся движение, ртутный блеск в лучах закатного солнца. Потом стало тихо. И тем не менее — здесь кто-то был, Базилио чувствовал это подшёрстком. И это кто-то питал по отношению к коту самые недружественные намерения.

Внезапно в голове кота что-то щёлкнуло. Он вспомнил. На другом конце подхвостного провода имелся резервный пульт экстренного перезапуска всех систем. Возможно, он сгорел, но стоило хотя бы попробовать. Правда, кот никогда в жизни не сталкивался с такой необходимостью, и эту свою конструктивную особенность представлял слабо.

Он вскочил, задрал хвост и выбросил из себя провод. Ощупал основание — ничего похожего на пульт не было. Тогда он схватился за провод и сильно потянул. Это отозвалось острой болью в животе. Похоже, устройство было вживлёно в стенку кишечника. Уже понимая, что ему придётся испытать, кот намотал провод на руку, зажмурился и дёрнул изо всех сил.

Живот обожгло изнутри, кишки будто ошпарило. Задыхаясь, кот упал на снег, ловя ртом воздух.

За спиной Базилио раздался протяжный, захлёбыващийся вой.

В отчаянии кот снова дёрнул за конец провода, и почувствовал, что по горящему от боли кишечнику что-то движется. Ещё два рывка, казалось, вывернули несчастного кота наизнанку, но застрявшая вещь была уже у выхода. Оставалось протолкнуть её через сфинктер, стиснутый болевой судорогой.

И тут он ощутил обжигающе холодное дыхание у себя под хвостом, а потом — прикосновение ледяных губ.

Алиса лежала на станине разделочного пресса ПРМ-118. Конечности и хвост её были просунуты в крепёжные отверстия, голова зафиксирована у подбородка пластиковым хомутом. Над собой она видела нависающую головку пресса с тускло поблёскивающими резцами и двумя пневмобатареями по бокам, фреоновый охладитель, красный рычаг поперечной подачи гнека на направляющие. Смотреть на эту машинерию не хотелось. Скосив глаза левей, она могла увидеть другой пресс, на котором что-то лежало. Судя по знакомому запаху медвежьего помёта — это было всё, что осталось от Джузеппе. Запах перебивали пары желудочной кислоты, крови и дезинфицирующего раствора. И почему-то пахло мокрой тряпкой, это было особенно противно.

Лиса пыталась занять себя тем, что скашивала глаза, чтобы разглядеть сливную воронку в полу.

Она прекрасно понимала, где находится. Это был самый нижний ярус подвалов — ниже биореакторов. Сюда свозили дефное, заражённое мясо, негодное даже на препараты. Лиса знала, что её тело рано или поздно попадёт именно сюда, но не предполагала, что это случится так быстро.

К своему же собственному удивлению, она почти не чувствовала страха или даже обиды. Наоборот, в происходящем было что-то логичное и справедливое. Кто бы её сюда не притащил — а лиса была уверена, что её именно тащили, причём не церемонясь: шерсть на коленях была содрана, костяшки пальцев саднило — он был в своём праве, будь то институтские безопасники или заказчики Джузеппе. Хотелось только, чтобы всё кончилось побыстрее и без лишних страданий. Боль она уважала, но не любила.

Над головой раздался странный звук — что-то вроде тихого потрескивания: «крри-кри».

Алиса попробовала пошевелиться. Ничего не вышло, только пластиковый хомут под подбородком натянулся и перехватил дыхание. Лиса закашлялась, пытаясь протолкнуть в себя воздух.

— Та-та-та, — сказал кто-то у неё над головой. — Экая вы легкомысленная барышня. Вы же, некоторым образом, должны понимать, что раз уж вы зафиксированы, то те, кто это сделал, вряд ли подошли к данному вопросу настолько невнимательно, чтобы ваши попытки освободиться имели бы хоть малейший шанс на успех. Вы поняли мою мысль или я чрезмерно злоупотребил деепричестными оборотами?

— Да, — просипела лиса, борясь с удушающим хомутом.

— Что да? — в голосе послышалось раздражение. — Да, поняли, или да, злоупотребил? Вы определитесь.

— Поняла, — лиса вытянула шею, стала чуть легче.

— Так-то лучше. Впрочем, не будем подвергать вас незапланированным мучениям. Шуша, детка, поправь хомутик.

Раздались шлепки босых лап по полу. Потом над Алисой наклонилась уже знакомая ей крыса-уборщица, и аккуратно поправила шейную петлю. Крысиные глазки при этом заблестели от какого-то мерзкого интереса, от чего подшёрсток Алисы рефлекторно вздыбился.

— Ну что ж, теперь о деле. Вы, наверное, уже поняли, что я — тот самый работодатель, с которым вы, при посредстве нашего дорогого Джузеппе взаимовыгодно общались в течении достаточно длительного времени. На кого работаю я, вы, конечно же, в курсе? — интонация неизвестного существа была скорее вопросительной.

— На Тора-Бору, — ответила лиса.

— Это вам Джузеппе сообщил? — уточнил голос.

— Да. И айс, — добавила Алиса.

— В самом деле, откуда же ещё взяться айсу? Хотя вообще-то его можно купить и в Стране Дураков, и не по таким ужасным ценам, как раньше. Но я пригласил вас сюда не для того, чтобы обсуждать цены на айс. Не скрою — я крайне недоволен вами, Алиса. Вы меня, можно сказать, неприятно удивили и где-то даже фраппировали. Ах да, вам эта лексика незнакома. А вот профессор Преображенский это слово иногда использовал, хотя и в сугубо ироническом смысле. Но я вполне серьёзен. Вы совершили непростительную ошибку и ввели меня в расходы и беспокойства. И я намерен спросить за это с вас лично.

— Что я сделала не так? — сказала лиса, пытаясь пошевелить хвостом — он затёк, и она его совсем не чувствовала.

— А то вы не знаете? — в голосе невидимого существа прорезалось что-то вроде злости. — Вы, Алиса, перестали делать метки и ставить маяки. Это означало, что вы раскрыты. Я, разумеется, принял это за чистую монету, и был вынужден свернуть многие дела, весьма для меня важные, а также предпринять определнённые усилия, достаточно обременительные, чтобы обезопасить себя и свою деятельность. И что же? За раскрытием обычно следует либо арест, либо плотная слежка. Первого, как мы видим, не наблюдается. Второго тоже — я предпринял все мыслимые усилия, чтобы это выяснить доподлинно. Вы по-прежнему заняты в лаборатории, свободно перемещаетесь по территории института, как будто так и надо. Уже странно, не так ли? Теперь этот болван Джузеппе. Поверьте, пока вас держали в бессознательном состоянии, его очень тщательно допросили. Шуша у нас понимает в этих делах не хуже любого барсука — кстати, отнюдь не исключено, что у вас ещё будет возможность в этом убедиться. Так вот, Джузеппе пребывал в абсолютной уверенности в том, что все дела идут как прежде. Итак, ему вы тоже ничего не сообщили. Вы дезинформировали только меня. Спрашивается — зачем? Вряд ли вам просто захтелось потрепать нервы старому еврею. Очевидно — чтобы спровоцировать меня на какие-то действия. Теперь вопрос: кто со мной играет, и как он заставил вас в этом участвовать? Итак, кто, кем представились, как склонили к сотрудничеству, чего хотели? И, пожалуйста, в подробностях. Я весь внимание.

— Никто, — вздохнула Алиса. — Меня действительно раскрыли. Но… Директор меня пожалел и отпустил. До собрания.

— Кррр! — звук был явно возмущённым. — Вы даже не потрудились придумать сколь-нибудь правдоподобную ложь. Шуша, эта девочка нас совсм не уважает. Пожалуйста, продемонстрируй барышне всю серьёзность наших намерений. Без лишней жестокости, разумеется. Вот например мизинчик, он ведь ей не особо нужен? Верхнюю фалангу? Ты противошоковое ввести ей не забыла?

— Всё сделала, — голос у крысы был тихий и какой-то скользкий, как мокрая тряпка. — На какой руке?

— Подождите, я объясню, — начала было лиса.

— Нет, девочка, ход назад не берётся, — перебил голос со стены. — Ты сказала глупость и будешь наказана, на первый раз весьма умеренно…

Он говорил что-то ещё, но всё заглушила боль — большая и страшная. Алиса попыталась не закричать, но это было невозможно. Она боялась только, что сорвёт голос. Потом она рванулась так, что хомут зажал ей шею, и удушье отпустило её сознание в темноту.

Когда Алиса опомнилась, боль была уже почти терпимой, знакомой. Такую боль за время своей болезни она научилась переносить, делая вид, что не замечает её присутствия.

— Ну что у нас там, Шуша? Как суставчик, чистый? Надеюсь, ты не зубками работала? А то наша девочка, к сожалению, страдает очень нехорошей заразной болезнью.

Крыса молча показала кусачки и кусок лисьей плоти с окровавленным когтем.

— Мордочку ей вытри, — распорядился голос. — Я не люблю три «с» — сопли, слёзы и слюни. А сейчас всего этого было черезчур слишком.

Лиса тихо шмыгнула носом и попыталась вдохнуть. Она знала, что её будут мучить, но не думала, что это начнётся сразу и будет так страшно и гадко.

— Ну а теперь, когда у барышни стало несколько меньше иллюзий относительно своего положения, быть может, мы услышим что-нибудь более правдоподобное? — поинтересовался голос. — Дадим нашей девочке ещё одну попытку…

— Я сказала правду, — к лисе вернулось дыхание, а с ним и что-то вроде надежды. — Просто это странно звучит.

— Детка, это тебе нужно убедить меня в своей невиновности. Петь мне майсы — это не самый лучший способ.

То, что осталось от пальца, неожиданно дёрнуло. Лиса оскалилась, подавляя скулёж.

— Допросите меня под правдоделом, — попросила она.

— Я ценю вашу прорезавшуюся готовность к сотрудничеству. Но — нет. Ибо считаю подобные средства аморальными. И что самое неприятное, их можно обойти разными способами. Нет, я сторонник свободы воли. Существо имеет право говорить правду или пытаться её скрыть, а другие существа — выносить о том собственное суждение. Но если вы так настаиваете — что ж, я готов отнестись к вашей просьбе конструктивно. Шушечка, сделай ей как Джузику, только дозировочку подбери правильную.

Крыса приблизилась, взяла Алису за руку — ту чуть не вывернуло от отвращения, до того мерзким было это прикосновение. Потом что-то укололо сгиб локтя. Алиса поняла, что ей вводят какой-то препарат, допотопным способом — через вену.

Стало немножко жарко лицу и груди. Жар подержался несколько секунд и прошёл.

— Вы, наверное, думаете, что это? О, совершенно безобидное средство. Модификатор потоотделения. Когда вы попытаетесь меня обмануть, — нет, даже подумаете о чём-то вроде обмана, — в вашем естественном аромате появтся этакая сдобная нотка… Шуша, нюхай. Когда она снова начнёт сочинять — можешь начинать сразу, без моей команды. Верхние конечности и молочные железы, с ними можешь делать что хочешь, но, умоляю, не задевай крупные сосуды… Итак, расскажите свою историю. Удивите меня.

— Это было так. Я проснулась… — начала лиса и стала пересказывать историю о том, как Семнадцать Дюймов предложил ей сердце и рог. Она старалась не смотреть на нависшую над ней крысиную морду с угрожающе подёргивающимися усиками.

Однако крыса ни разу не причинила ей боли, хотя несколько раз её трогала, а однажды — даже взяла кусачки.

Голос со стены тоже как-то затих и практически не перебивал, разве что изредка издавал своё странное «крри-кри». Только под конец, когда дело дошло до темы побега, он стал задавать вопросы. Его интересовало буквально каждое слово, и Алиса старательно вспоминала, что говорила она и что говорил цилинь. Тянущая боль в обрубке пальца заставляла быть внимательной и честной.

Наконец, лиса закончила.

— М-н-да-с, — протянул голос со стены. — На редкость нелепо, но в чём-то понятно. Молодая недоступная этуаль и старый козёл…

Лиса непроизвольно дёрнулась — и тут же задушенно запищала: хомут врезался в шею.

— Опять что-то не так? — с неудовольствием осведомился голос. — Или вы, некоторым образом, возмущены? Ах, милочка, нашего почтенного директора я поименовал козлом исключительно метафорически. Во времена более отдалённые, чем ты можешь себе представить, это слово означало не биологическую основу, а известную совокупность душевных качеств. Увы-увы, наше Нефритовое Сокровище, как бы это сказать, несколько перестоял. На свои верхние семнадцать дюймов, во всяком случае. Но вообще стареющие мужчины, сделанные из мяса, делают и не такие глупости. К примеру, тот же профессор Преображенский — замечательный врач и учёный, умница, циник. Всю жизнь искал себе подходящую пару, и уже в Америке, под старость лет, пришёл к выводу, что не найдёт никого лучше любимой собаки. У него была колли — ну такая, знаете, ласковая, послушная, с бритым клювом. Сделал ей ребилдинг с перепрошивкой генами хомо. И что же? Она таки оказалась настоящей сукой и довела его до разорения и инсульта! Ужасная история — уж извините, до сих пор переживаю. Но меня интересует другое. Почему вы не выполнили своё обещание — и даже не пытались? На вас это непохоже.

— Какое обещание? — не поняла Алиса.

— Что значит какое? Почему ты до сих пор жива? Ах да, незавершёнка. И долго ль ты собираешься с этим тянуть?

— С чем? — снова не поняла лиса.

— Шуша, милочка… — начал было голос и вдруг замолчал. — Нет, постой. Понюхай её. Очень внимательно.

— Вроде не врёт, — сказала с сомнением крыса.

— Хорошо, поставим вопрос иначе. Что сказал тебе Семнадцать Дюймов, и что ты ему обещала? Нет, не надо цитат. Объясни мне это.

— Он предложил мне бежать, — сказала Алиса. — Я попросила времени на подготовку. И унести с собой деньги из тайника.

Существо внезапно заскрипело — это было уже не тихое «крри-кри», а что-то вроде скрипа хирургической пилы по кости.

— Уффф, насмешили старика, — наконец, проговорил он. — Какая трогательная наивность! Твой несостоявшийся ухажёр совершенно не собирался подстрекать тебя к побегу. Он хотел, чтобы ты, как честная девочка, признавшая свою вину, убила бы себя. И ещё позаботилась об уничтожении своего тела, по понятной причине.

От удивления Алиса икнула.

— Нет, вы не поняли, он же сам мне сказал… — начала она и осеклась.

— Да-да. Припомним, что он тебе сказал. Он намеревался сообщить на учёном совете о твоём преступлении и бегстве. И добавил, что, если тебя найдут, ты расскажешь слишком много, в том числе и позорящий его эпизод. Поэтому тебя не должны найти — так он выразился? Ну вот. Согласно конфуцианским нормам приличия, заложенным в его основу, он не мог тебе сказать, чтобы ты, допустим, нырнула в бак с кислотой. Но он сделал прозрачный намёк. И если ты говорила ему именно то, что говорила мне — он воспринял это так, что ты попросила отсрочку, чтобы привести свои дела в порядок. Например, уничтожить результаты своей научной работы. С его точки зрения, ты имела в виду нечто вроде этого, и он принял твои условия.

Лиса потрясённо молчала.

— Какой любопытный случай конфликта интерпретаций! — голос как-то оживился, даже повеселел. — А ведь суицидальные намерения не должны быть вам вовсе чужды, — Алиса заметила, что существо снова перешло на «вы». — Напротив, в вашем положении весьма логично рассматривать эту возможность как актуальную. Вам никода не хотелось умереть, Алиса?

— Всегда, — вырвалось у лисы. — По утрам, — поправилась она, воворемя вспомнив о крысе со щипцами.

— Ну вот видите… Вы упустили прекрасную возможность. А ведь я вам готов был её предоставить. Но теперь даже и не просите. Откровенно говоря, я собирался после нашего разговора включить пресс. Вы меня и впрямь очень разозлили. Однако в свете открывшихся обстоятельств мои планы радикально изменились. Вы спросите — почему? Причин несколько, но главная — я не люблю плясать под чужую дудку. В моём возраста и в моём положении это несколько некомильфо, вы не находите? Так вот, делать с вами то, чего возжелал этот самодовольный рогоносец, я решительно не намерен. Скорее уж я поступлю ему назло. Так что у меня появился стимул вам помочь выбраться отсюда. К тому же очень скоро такая возможность представится. Пожалуй, я внесу данный вопрос в список условий дальнейшего сотрудничества… — неизвестное существо, похоже, задумалось. — Кстати, ваша работа. Это что-то новенькое? Впрочем, у Тора-Боры и со стареньким есть проблемки. Чем вы заняты?

— Экспресс-прошивка с нуля, — начала объяснять лиса. — Технология позволяет сохранить тканевую основу и сократить число ребилдингов при радикальных изменениях, вплоть до основы. Но там много тонкостей, я сейчас занята экспериментами…

Внезапно её изуродованный палец пронзила страшная боль. Алиса отчаянно закричала.

— Соврала, — пояснила крыса, разжимая щипцы.

— Алисочка, — в голосе послышалась укоризна. — Вы меня-таки разочаровываете обратно, как говорили в Одессе до украинизации…

— Я не лгала! — у Алисы хватило духу возмутиться.

Крыса шумно втянула воздух носом и хмыкнула.

— Сейчас вроде правду говорит, — сказала она.

— Хм, очень интересно… А-а, я понял. Вы, Алисочка, не лгали, просто не стали углубляться в детали. Поленились, так сказать. А это уже попытка обмана, и ваше тело среагировало на неё именно так. Но в чём-то я вас понимаю, технические подробности утомительны. Давайте же обратимся к сути. Речь идёт именно о нулевом цикле? И в чём тут может состоять ваше, если можно так выразиться, ноу-хау? Зачем это нужно?

— Из-за оборудования, — принялась объяснять лиса. — Можно выращивать изделия с яйцеклетки в обычном автоклаве, это дешевле…

— Стоп-стоп-стоп! Обычные автоклавы есть и в Подгорном Королевстве, а вот аппаратуры нулевого цикла у них нет. Алисочка, да вы завидная партия, у вас недурное приданое. В таком случае нам будут нужны ваши наработки. Ваш экспериментальный материал — он в автоклавах?

— Да, — сказала лиса, пытаясь отвлечься от нарастающей боли в отсутствующей фаланге пальца. Похоже, вектора уже начали свою работу. — Кролик и два цыпля. Один на передержке, — вспомнила она.

— То есть три большие пластмассовые кастрюли и всё к ним прилагающееся. Несколько громоздко, но мы решим этот вопрос. Вы сможете продолжать работу, если вам предоставят для этого соответствующие возможности? — продолжал голос.

— Конечно, — не поняла лиса.

— Вот и славненько. Вам будет чем заняться. Видите ли, вам придётся некоторое время провести здесь. Нет, разумеется, не в этом подвале, совершенно не оборудованном для содержания молодых барышень. Условия будут более комфортными. Разумеется, вы будете ограничены в своих перемещениях. Попросту говоря, посидите под замком. Ничего-ничего, я и так устроил аттакцион неслыханной щедрости… Но это не всё. За вашу жизнь, здоровье и скормленные витамины я потребую множество мелких услуг. Ну, одну-то уж точно потребую, — существо опять скрипнуло: видимо, у него это означало что-то вроде смешка. — У меня есть небольшой, чисто личный счёт, который мне хотелось бы красиво закрыть. Вас это не затруднит — думаю, даже наоборот, будете рады. Нужно кое с кем переспать.

— У меня векторная проказа, — напомнила лиса. — Мне нельзя…

— Вот именно поэтому, — перебил её голос. — Вы должны заразить векторами одно изделие, которое имело несчастье сначала меня огорчить, а потом выжить. Да-да, Шуша, не прячь глазки, ты виновата.

— Дайте мне ещё один шанс, — попросила крыса. — Мне не повезло. Если бы не доктор Коллоди с этой штукой…

— Я не буду, — сказала лиса. — Я никогда этого не сделаю. Мне доверяли и не изолировали, хотя я больна. Если я кого-нибудь заражу, начнётся векторная эпидемия. Я знаю, что такое жить с векторами в крови. Включайте свой пресс. Только побыстрее, пожалуйста, — голос её предательски дрогнул.

Крыса шумно втянула носом воздух и в сомнении пошевелила усами.

— Вроде и врёт, — сказала она, — а вроде и нет.

— Ничего удивительного, просто ей очень не хочется под пресс. Мне бы на её месте было бы тоже несколько не по себе. Алисочка, не выводи меня из меня. Твоё прекраснодушие мы уже оценили. Но если ты будешь и дальше испытывать моё терпение… это что такое?

Лиса плакала — тихо, беззвучно. Слёзы катились по рыжей шёрстке, взмокшей от страха и боли.

— Я же сказал, что терпеть не могу сырости! — голос снова стал недовольным. — Девочка, сейчас тобой займётся Шушенька, и минуты через три ты матерью подочеришь мне всё что угодно.

— Я знаю, — тихо сказала лиса. — Я на всё соглашусь. Но это сейчас. А потом я не смогу.

— Шуша? Она так думает?

— Угу, вроде как, — презрительно подтвердила крыса, обнюхав лису.

— Фу-ты ну-ты! — невидимое существо откровенно развеселилось. — Выходит, старик Гегель был прав в своих рассуждениях о негативном идеализме молодой души. Ах да, вы же не в курсе, кто такой Гегель? В Сундуке его сочинений не осталось, да и быть не могло. А между тем немецкая классическая философия была прелюбопытнейшим эпифеноменом человеческой культуры. Девочка, ты сама себя не знаешь. Мы посадим тебя, если можно так выразиться, на голодный паёк, и твоя матка поможет тебе принять правильное решение. Думаю, двух дней будет достаточно, но я не тороплюсь. Так что поживёшь недельку в душевной и телесной чистоте, in castrum[20], так сказать. Шуша за тобой присмотрит.

— Зачем вам это? — сказала лиса, чтобы хоть что-то сказать.

— Это мой каприз, — самодовольно заявило существо. — И я имею на него моральное право, как оскорблённая сторона. Когда какая-то жалкая, ничтожная личность… впрочем, о личностном начале в данной ситуации говорить вообще не приходится… так вот, когда какая-то жалкая заготовка наносит мне смертельное оскорбление, впервые за последние пятьдесят лет… Как сказал бы великий Омир, «вспять потекли источники рек»[21], — ах да, этого вы тоже не знаете. В общем, я так хочу. Этого довольно.

— Дайте мне ещё один шанс, — снова попросила крыса.

— Нет, нет, нет и ещё раз нет! — заявил голос. — Плохой девочке уже давали шанс. Теперь дадим шанс хорошей девочке.

Гермиона Ловицкая осторожно тронула копытом тяжёлую дверь. Она стала полноправной вагой клуба полгода назад, но всякий раз где-то под ложечкой возникало гаденькое чувство, что на этот раз её не пустят. Фейс-контроль в «Кабинете» был жёстким — пройти через охрану могла только настоящая двухсотка.

Две поняши в гламурных попонках, тусующиеся в том же переулочке, заметив её, начали о чём-то шептаться. Одна, впрочем, разулыбалась и бочком-бочком начала подступать к двери, явно пытаясь упасть пусе на хвост. Ванда, конечно, всё равно её тормознула бы, но через открытую дверь няшить было легче: появлялся хоть какой-то шанс.

Противное чувство неуверенности как языком слизнуло. Гермиона усмехнулась и хлестнула хвостом по крупу — то был приглашающе-снисходительный жест: «можешь за мной, разрешаю». Гламурная кобылка тихо фукнула, но решила смирить гордыню и заняла стратегически важное место у двери. Подруга одарила её злобным взглядом и сделала вид, что она тут просто пасётся, хотя на булыжной мостовой не росло ни травинки, а потрава газона с настурциями обошлась бы девочке в десятку-другую.

Фру-Фру вытянула шею и тихонько свистнула. Подлетел услужающий бэтмен, Ветерок, повис на попонке, зубками потянул за молнию балаклавы и благоговейно расчехлил хозяйскую мордочку.

Гермиона ещё раз стукнула в дверь копытом, посильнее. Открылось маленькое зарешётченное окошко, в котором замаячила скуластая мордашка панды Ванды, поставленной на это место в прошлом месяце и уже успевшей заслужить дружную нелюбовь посетительниц Синего зала. Някнуть Ванду было ой как непросто.

Разумеется, Мирре Ловицкой было бы достаточно одного взгляда и пары слов. Увы, Гермионе всё-таки требовалась минута-другая.

Фру-Фру набрала воздуху в лёгкие, приблизила мордочку к решётке и нежнейшим голосом начала напевать заняшивающую майсу:

— Маленькая, слушай, — тут она плавно включила теплоту, — всё правда, всё на самом деле правильно, хорошо, ты умничка, — она чуть наклонила голову и улыбнулась глазами.

Панда зажмурилась, борясь с накрывающей волной. Она была заняшена восемьюдесятью грациями и каждый день получала от хозяйки строгий приказ «не пускать никаких посторонних». Кто такие посторонние, ей не объясняли, поэтому по умолчанию она ориентировалась на слово «никаких». Однако грациозность Гермионы была двести сорок, и на «умничке» зверёк поплыл — ушки развесились, глазёнки зацвели дурной блажью.

— Смотри, это же я пришла, кто же ещё, а ты устала, ждать меня устала, маленькая, — продолжала боромотать поняша обычные няшущие слова, добавляя всё больше теплоты, — ты меня ждала, ты кричала, звала, я пришла, не обманула…

Дверь приоткрылась, някнутая панда высунула рыльце. Поняша наклонилась и посмотрела охраннице в глаза. Та со счастливым стоном распахнула дверь полностью.

Довольная собой Фру-Фру тихо свистнула, подзывая бэтмена, и вошла в вестибюль. За спиной она услышала верещание панды и неубедительное бормотание гламурной поньки. Потом дверь захлопнулась: то ли гламурная цаца была совсем не в форме, то ли у неё вообще не было высоких граций, а только лишь понты.

«Шла бы ты в «Сено», детка», — подумала Гермиона с удовольствием, и представила себе на месте этой дуры свою сестру. Интересно, она прошла бы? Скорее всего, нет. Так бы и осталась под дверью. И это наверняка увидела бы какая-нибудь её подружка-тусовщица… Увы, Панюню была неглупа и на «Кабинет» не заглядывалась. Впрочем, признала про себя Гермиона, в пресловутое «Сено» сестра тоже ходила редко, и в основном её вытаскивала туда эта ужасная Биркин-Клатч. Которая, в свою очередь, в «Кабинет» была войти способна, хотя бывала тут всё-таки нечасто. Гермиона, умеющая подмечать закономерности, давно вычислила, что Бекки осчастливливает Синий зал своим появлением по вполне определённым дням — видимо, в середине своего женского цикла, то есть на самом пике грациозности. Из чего следовало, что средняя няшность тусовщицы двести десять плюс-минус десятка туда-сюда; не так уж и много.

Перед входом в Синий зал к Фру-Фру вразвалочку подошёл — горой бурого меха на огромных лапах — педобир Иеремия, вольнонаёмный администратор заведения. Его истовая вера в Дочку-Матерь препятствовала спонтанному няшу, а обращать его специально никто не хотел: педобир был достопримечательностью, которой дорожили. Вряд ли во всём Кавае набралось бы хотя бы с полсотни необращённых существ.

Педобир, как обычно, пожелал ей здоровья и добра, и тоже как обычно, попросил не снимать балаклаву в Синем зале. Гермиона и не стала бы: ей было приятно чувствовать крупом завистливые взгляды девочек, еле-еле прошедших через фейс-контроль и чувствующих себя принцессами на балу. Когда-то в школе такие девочки брезговали маленькой заучкой с высшей математикой в голове. А теперь она возляжет в Красном зале, куда им вход заказан. Пусть-ка принцесски подожмут хвостики, когда мимо проплывёт королева в золотой балаклаве.

Но гордого шествия через Синий зал на сей раз не получилось. Большинство столиков пустовало. За одним сидела пожилая поняша с завитой гривой, уткнувшая мордочку в салат. За другим шушукались две кобылки, обсуждая беременность и где лучше рожать; от обеих несло свежей случкой. Фру-Фру погрустнела: у неё в этом смысле не было никого, кроме братика, к которому она, как хорошая девочка, езила два раза в месяц, чтобы снять стресс. Увы, перед этим приходилось пить отвары — генетики не дали разрешения на имбридинг. Сегодня она их тоже пила — как оказалось, зря… Ещё одна парочка лежала рядышком над нетронутым стожком клевера и откровенно няшила друг друга — поняшечки пели друг другу майсы, тёрлись крупами и закатывали глазки. Женская любовь, да ещё такая извращённая, со взаимоовладением, у Гермионы вызывала испуг, но и интерес: каково это — быть счастливой рабыней своей счастливой рабыни? Так или иначе, девочки никого, кроме себя, не видели и не хотели. Гермиона прошла незамеченной. Только барменша-брюнетка с чёрным бэтменом на плече проводила её глазами. И то — её, похоже, заинтересовала не она, а Ветерок.

Красный зал, как обычно днём, пустовал. Её любимый столик у камина был свободен и не на резерве. Она приказала Ветерку избавить её от балаклавы — здесь это было можно — разлеглась на персональной джутовой подстилке и заказала сухарики с майораном и крупной солью. Эти сухарики Гермиона могла есть в любое время и любом количестве. Раньше их ей приносила из клуба мама в качестве редкого лакомства. Зато теперь она могла их есть сколько угодно, потом вздремнуть и снова поесть. Иногда она думала про себя, что пошла в Комиссию по энергетике главным образом затем, чтобы вечерами лежать в Красном зале с ведром сухариков.

Медленно перемалывая челюстями первый хапок, она устроилась поудобнее, протянула под столом передние ноги и положила голову на мягкую настольную подушку. Думать ни о чём не хотелось. Хотелось смотреть на огонь в камине, где, выстроившись строем и маршируя на месте, горели маленькие. Один, с прогоревшими ножками и обугленным животиком, уже упал, но всё равно старался быть полезным — отгребал горящими ручками золу от края, чтобы не летело на пол.

Фру-Фру любила маленьких. В детстве она всегда просила маму, прежде чем она отправит их в туалетик или на растопку, дать ей нескольких поиграть. Особенно ей нравилось давить их копытцем и спрашивать — «ну тебе больно, маленький, больно?» Тот пищал «бо-бо-бо» и быстро-быстро кивал головёнкой, а потом у него изо рта лезли бурые внутренности, он пытался ручками запихнуть их обратно и это было очень смешно. Мама это заметила и мягко сказала дочери, что маленькие тоже живые и даже немножко разумные, и не надо их изводить просто так для баловства: они нужны, чтобы прибираться по дому, очищать туалетик от пи-пи и ка-ка, ну или гореть в печке. Фру-Фру тогда спросила, зачем жечь маленьких в печке, раз есть электричество. Мирра Ловицкая подумала и сказала, что живое пламя прекрасно, а маленькие выведены именно за тем, чтобы гореть с душой, красиво, а не как бесчувственные деревяшки. Гермиона спросила, что для маленьких больнее — копытце или печка. Мама сказала, что гореть заживо очень больно, но для маленького сгореть на работе — это главный смысл его маленькой жизни, а иначе они грустят, отсыревают и умирают безо всякого толку. Дочка послушала маму и с тех пор не давила маленьких, и даже сама подсаживала их в печку — дома у них была именно печь, с красивой стеклянной заслонкой, чтобы смотреть, как маленькие прыгают и пляшут в огне, как у них лопаются животики, выпуская снопы искр, а потом их сухие головёнки таращатся среди угольев вытекшими глазницами. Мама оказалась права — живой огонь завораживал, все плохие мысли постепенно уходили, оставался только покой. Вот и сейчас Фру-Фру чувствовала, как её раздражение и уязвлённая гордость остывают, как угли, покрываясь седым пеплом. Если на них не дуть, подумала она лениво, то всё пройдёт.

За всеми этими размышлениями ведёрко с сухариками как-то само собой опустело. Гермиона повернулась, чтобы потребовать ещё — и увидела в проходе очень знакомую виссоновую балаклаву, расшитую серебряной нитью.

— Гермиона, детка! — госпожа Мирра Ловицкая пристукнула копытом, её услужающий бельчонок Душок легко вскочил ей на загривок и снял балаклаву. — Сколько можно есть сухари! Ты испортишь себе желудок! Немедленно закажи салат!

— Добрый вечер, мама, — ответила дочь, — Извини, но я уже взрослая, и буду есть то, что мне нравится.

— Для меня ты всегда останешься ребёнком, — заявила Мирра и подошла к её столику. — И долго ты собираешься разлёживаться? У тебя дел нет?

Хорошее настроение как ветром сдуло.

— Вообще-то, мама, — зло сказала Гермиона, — я сегодня делала доклад, и перессорилась с половиной Комиссии, потому что защищала твою точку зрения. Потом я читала лекцию по электродинамике для твоих абитуриенток, потому что ты была занята. Из-за этой лекции я не поехала к Бифи на случку, хотя у меня внутри всё хлюпает. Потом я ходила в библиотеку и искала для тебя материалы по первой экспедиции в Вондерленд, потому что ты собираешься писать воспоминания. Теперь я пришла сюда, чтобы отдохнуть. Ты врываешься и требуешь от меня, чтобы я не ела ту еду, которую я люблю, и вообще поскорее уходила. Тебе не кажется, что это немножечко слишком?

Мирра понюхала дочь сзади и нахмурилась.

— Ты не должна пропускать Бифи, — заявила она. — Это очень вредно. Поэтому ты сейчас такая раздражённая.

— Я раздражённая, потому что я работала на тебя весь день, а ты не даёшь мне отдохнуть! — Гермиона не собиралась уступать, хотя знала, что переспорить мать невозможно.

Но случилось чудо. Мирра, вместо того, чтобы продолжить свару, просто легла рядом.

— Ладно, — сказала она. Дочь удивлённо повела ушами: тон матери был почти извиняющимся. — У меня тяжёлый день. А сейчас мне предстоит очень неприятный разговор с моей старой подругой. С Молли Гвин.

Гермиона промолчала: слухи о новом скандальном романе Драпезы дошли даже до её ушей.

— Ещё сухариков? — расторопный тапир-официант, новенький и пока ещё не поглупевший, подполз к благородным гостьям, сверкая ошейником.

— Два ведра и салатик, — распорядилась Мирра. — Салат тебе, ты должна поесть зелени, — посмотрела она на дочь искоса.

— Мама, я не буду есть эту гадость, — твёрдо сказала дочь. — Оставь его тёте Молли, она любит зелень.

— Я этой потаскухе уши откушу, — зло процедила Ловицкая-старшая.

— Ох, мама, это же тётя Молли, она очень влюбчивая, — напомнила дочка. — Что, первый раз у вас это, что-ли? Она потом к тебе всё равно возвращается.

— Да, но ты не представляешь, с кем она спуталась, — Мирра фыркнула. — Об этом весь Кавай уже в курсе. Эти профурсетки даже не прячутся.

— Мама, а что в этом такого? — не поняла дочь. — Ну, вы же с ней тоже… делаете то же самое, — обтекаемо выразилась она. — И у тебя тоже есть другие поняши. Твои аспирантки. Думаешь, никто не знает?

— Ты, надеюсь, с ними не лизалась? — забеспокоилась мать.

— Ты прекрасно знаешь, мама, у меня только Бифи, — грустно сказала дочка. — А кобылок у меня пока не было.

— Это хорошо. Ты ещё не готова к серьёзным отношениям. Тебе вполне достаточно Бифи и его члена. Уж поверь мне, опытной женщине — он великолепен. Гораздо лучше, чем у твоего отца. Когда я тебя зачинала, то почти ничего не почувствовала. Так, какая-то щекотка внутри, и всё. Я даже не кончила.

— Мама, ты так это говоришь, как будто я в этом виновата, — Гермиона посмотрела на мать искоса.

— Ты всегда приписываешь мне невесть что! Вся в бабку! — огрызнулась Мирра.

Дочь тяжело вздохнула. Вечер был испорчен: пикироваться с матерью можно было бесконечно, а прекратить это — невозможно. Впрочем, был один способ — занять её какой-нибудь рабочей темой до прихода изменщицы Гвин. Они, наверное, пойдут выяснять отношения, а она, Фру-Фру, сможет ещё немножечко поблаженствовать.

Повертев в голове разные темы, Гермиона вспомнила, что у неё и в самом деле был один вопрос, который она до сих пор как-то не было случая задать.

— Кстати, мама, — сказала она самым невинным тоном, какой только смогла изобразить, — хочу у тебя проконсультироваться. Ну, вот сегодня, во время дебатов по докладу, я подумала… В общем, я, кажется, не понимаю одной простой вещи. Про наше тесла-зацепление.

Старшая пуся посмотрела на дочку с недоумением.

— Ты же знаешь, что это не мой профиль, — начала она, но Гермиона её перебила.

— Мама, сначала дослушай. Это не про математику.

Мирра кивнула, разрешая дочери говорить — тем более, что появились ведёрки с сухарями и салатом. Она засунула морду в сухарики и захрустела ими.

— Почему мы вообще так зависим от этого зацепления? Оно же нестабильно в принципе, я это доказала. Окова цепляется у нас даже не каждый день, нам приходится запасать электричество, половина бюджета энергетиков уходит на батареи и их обслуживание. Почему бы не перейти на другой источник энергии?

Ловицкой-старшей понадобилось секунды три, чтобы понять, что дочь не шутит. Тогда её пробило на совершенно неприличное ржание — такое, что столик заходил ходуном, а ведро опрокинулось и сухарики рассыпались.

Подполз официант, раболепно распростёрся на полу и, не поднимая глаз, спросил:

— Госпоже угодно водички?

— Пффффр… пошёл вон… нет, стой, порция шалфея и солёные абрикосы… Эй, маленькие, — позвала она тех, кто сидел в корзине, ожидая своей очереди в камин, — подберите всё это, она показала мордой на рассыпанную еду. Маленькие, попискивая своё обычное «службу служим, дело делаем!», бросились поедать разлетевшиеся сухарики.

— Новую порцию, — распорядилась Мирра. — Да, дочка, ну ты и сказанула. Что ты предлагаешь? Построить электростанцию, как у древних? Отличная идея. Осталось всего ничего: найти где-нибудь очень много железа и меди для генераторов, где-то отлить крупные детали… ах да, неплохо было бы узнать, как такие генераторы вообще делались… и после этого отправить весь наш электорат на вырубку Вондерленда, потому что, видишь ли, энергия на самом деле не берётся из ничего. У древних людей были хотя бы уголь и нефть, а у нас только дрова. Или, может быть, ты будешь топить котлы маленькими? Тоже идея, а ну-ка посчитай-ка мне стоимость киловатт-часа…

— Мама, — с досадой сказала дочь, — ну ты надо мной смеёшься. Дослушай, пожалуйста. Я не то хотела сказать. Я не понимаю, почему нам так важно наше зацепление. Можно получать энергию от тех, у кого она есть. У нас есть кабель. Мы же связываемся по телефону с Понивиллем? Почему бы не поискать нормальный электрический кабель, его же не может не быть. В конце концов, его можно проложить заново. Выкопать старый и снова закопать, где нужно. И подключиться к Понивиллю. У них же хорошее зацепление. Не как в Директории, но им же всё равно не нужно столько энергии?

Мирра перестала смеяться. Изогнув шею, потёрлась щекой о край стола. Стукнула копытом по полу — подбежал Душок, улёгся рядом, поводя длинными беличьими ушами.

— Видишь ли, Фру-Фру, — начала Ловицкая-старшая, осторожно подбирая слова. — Теоретически это, наверное, возможно. Я не специалист, но не вижу больших проблем. Но это невозможно по другим причинам. Более существенным, чем вся твоя электротехника, вместе взятая.

— И каким же? — ехидно поинтересовалась Фру-Фру, погружая морду в своё сухарное ведёрко. — Кстати, мама, не хочешь салатика?

Мать злобно посмотрела на Гермиону.

— Твоя проблема — потрясающая наивность и врождённое отсутствие такта. Если бы не моя постоянная опека, ты никогда не была бы в Комиссии. Тем более на положении приближённой помощницы. Как эксперт по техническим вопросам ты незаменима, — признала она, — особенно сейчас, когда у нас напряжённые отношения с университетом. Но ты ничего не понимаешь в политике.

— Опять политика? — тяжело вздохнула Фру-Фру.

— Дочка-Матерь, ну почему ты, такая умная, выросла такой дурой! — не выдержала Мирра. — Что значит «опять политика»? Политика — это вообще всё. Неполитики не бывает в принципе. Если тебе кажется, что её где-то нет — перекрестись.

— Пере — что? — не поняла младшая.

— Ох же ты Дочке Маме ноги в рот… извини, это я фигурально, — быстро поправилась она. — Да что ж они там копаются! Где сухари?! — закричала она в полный голос.

Тапир, как раз бежавший с ведёрком, от ужаса уронил его, то упало на бок — но в последний момент его подхватил Ветерок, вовремя спикировавший с каминной полки.

— Так-то лучше, — с несколько большим удовлетворением заметила старшая Ловицкая и схватила зубами лакомство. — Фрррруппп, — перемолола она его во рту и спустила в желудок. — Надо будет забить Душка, он стал нерасторопным. А твой Ветерок очень хорош… Но где же Молли?

— Мама, ну ты же знаешь, тётя Молли всегда опаздывает, — напомнила дочь.

— Да, но не настолько же! Я послала ей записку ещё утром. И предупредила, что разговор будет серьёзный. Могла бы пошевелить копытами.

— Мам, а как ты думаешь: ей очень хочется с тобой разговаривать? — невинно посмотрела на маму Гермиона.

— Думаю, не очень… Ладно, это всё too old, как говорят педведы. Как ты думаешь, почему я бросила университет и карьеру, и пошла в экспедицию, достаточно тяжёлую и опасную, с непредсказуемым исходом?

Это Гермиона знала.

— Ради семьи, — сказала она, — теперь у нас есть положение, а раньше его не было… или было не такое, — тут Фру-Фру немножко плавала.

— Положе-ение, — передразнила её мать. — По-моему, ты не понимаешь, что это. Ну-ка, объясни.

— Ну, это, как его, — дочка задумалась. — Статус. Какие-то возможности. Власть. Ну в общем что-то такое…

— Вот-вот-вот, «что-то такое», — Мирра недовольно дёрнула шеей. — Ладно. Ты у меня заучка, так что объясню тебе это математически.

Гермиона заинтересованно пошевелила ушами.

— Итак, слушай. Все, кто имеет положение — это те, кто могут принимать какие-то решения. Некоторые решения им спускают сверху, они должны их выполнять. Но если все решения спускаются сверху, а ты их только выполняешь, твоё положение равно нулю. Потому что от тебя ничего не зависит, и ты ничем не отличаешься от маленького, который лезет в печку, потому что мы ему велели. Кстати, — она повернулась к маленьким, которые уже подобрали последние крошки. — А ну-ка, полезайте в камин. Ваши дружочки уже прогорели.

— Ура! Службу служим! — закричали маленькие и побежали к решётке.

— Вот примерно так, — продолжила мать. — Но обычно какие-то решения ты всё-таки принимаешь самостоятельно. Каждое из этих решений чего-то стоит. В конечном итоге — в соверенах. Например, если ты распоряжаешься, кому и на что выделить бюджет в сто тысяч соверенов, и такие решения принимаются каждый год, то в среднем через тебя проходит двести семьдесят соверенов в день. Они не твои, но ты ими распоряжаешься. Понятно?

— Прости, мама, — перебила Гермиона, — по-твоему, положение только у тех, кто на службе?

— Нет, конечно, — досадливо поморщилась мать. — Хотя да, ты не додумала… Смотри. Кроме службы, есть ещё всякие возможности. Например, связи. Ты можешь напеть в ухо той, которая распоряжается бюджетом. Если она в этом вопросе слушает только тебя, считай, что это ты им распоряжаешься. Или, скажем, репутация. Это те же связи, только безличные. Допустим, кто-то не служит, но у неё есть авторитет и репутация. Выражается это в том, что к ней обращаются за советами, и эти советы чаще всего принимаются. И если совет касается вопроса о том, кому выделить бюджет в двести тысяч соверенов, и этот совет будет принят с вероятностью семьдесят процентов…

— Я поняла, — сказала Фру-Фру, — но это как-то очень… механически. Не всё же меряется на деньги?

— Только потому, что цену на некоторые вещи трудно определить заранее, — ответила мать, — но платить-то приходится всегда. Впрочем, ты права, на самом деле цена решения измеряется не совсем в деньгах. Но не хочу забивать тебе голову тонкостями. Слушай дальше. Какими бы ты суммами не распоряжалась, очень важно, насколько твоё положение устойчиво. Если тебя могут лишить возможности решать вопросы… — она задумалась.

— То есть выгнать со службы? — уточнила Гермиона.

— Ну если твоё положение чисто служебное — то да. Если связи — поссорить. Если ты уважаема и у тебя есть репутация — то уважение можно подорвать. Молли и в этом смысле тоже мне подгадила… ладно, это мои проблемы. Но, в общем, выгнать со службы, подорвать авторитет и так далее — это всё тоже чего-то стоит. Например, новая сотрудница на месте старой должна войти в курс дела, она наделает ошибок, эти ошибки стоят денег. Чтобы испортить репутацию, тоже нужно чем-то заплатить, чаще всего — своей репутацией, как Молли… Но, в общем, и это тоже в конечном итоге измеряется в соверенах. Цена вопроса, чтобы убрать кого-то с её места, понимаешь? И чем цена выше, тем положение устойчивее. Поняла?

— Ну в общем да, — согласилась Гермиона.

— Так вот, обозначим цену вопросов, которые решаешь ты, как икс… нет, лучше как игрек. А цену, чтобы решить вопрос с тобой — как икс. Теперь представь себе поле координат. Икс — ось абсцисс, игрек — ординат. Функция икс равно игрек делит поле пополам. Теперь определяем положение как точку в этом поле. Сильно ниже диагонали — ты решаешь мелкие вопросы, зато твоё положение устойчиво, так как сковырнуть тебя — себе дороже. Сильно выше — ты решаешь большие вопросы, но твоё положение неустойчиво, так как цена вопроса с тобой ниже, чем цена твоих вопросов. Это называется «высоко взлететь, да больно падать»… Представила?

— Подожди, мама, — Гермиона смотрела на мать очень внимательно. — А почему ты мне не рассказывала этого раньше? Ну, вот так?

— Потому что такие вещи надо понимать интуитивно! — заявила Мирра. — Этому учит сама природа. Я же не объясняла тебе, что нужно делать с Бифи? И у тебя всё превосходно получилось с первого раза!

— Я сперва книжку прочитала, — призналась Фру-Фру. — Про поневодство. С картинками.

— Кто тебе дал такую книжку? — взвилась мать.

— Тётя Молли, — вырвалось у Гермионы, прежде чем она поняла, что этого-то говорить как раз и не следовало.

— Фррррррупп! Уж я ей устрою. Когда она, наконец, соизволит явиться… Ладно, я поняла — тебе нужно всё разжёвывать и класть в рот. Хорошо, вот ещё кусочек. Итак, почему я бросила университет и бегала по лесам?

— Ну-у-у, — протянула дочь, лихорадочно соображая.

— Смотри. В университете я была проректором по хозяйственной части. Это хорошее положение. Я распоряжалась средствами, поэтому передо мной даже профессора ходили на поролоновых копытах. Я могла сидеть в понивилльских кабаках, по сравнению с которыми наше «Сено»- солома, и клеить молоденьких аспиранток.

— Но это же в деньгах не считается? — удивилась дочь. — Хотя, конечно, есть же эти… как их… эскорт-услуги. У Панюню есть такая подружка, Бекки Биркин-Клатч, она про неё рассказывала…

— А вот эту скобейду поебучую, — у матери так прижались уши к голове, что Гермиона посмотрела на неё испуганно, — я продала бы шерстяным на мясо за два сольдо… Уффф. Надеюсь, — она шумно выдохнула, поводя ушками, — что это останется между нами.

— Хорошо, мама, — Фру-Фру послушно кивнула. При всей своей житейской наивности, она всё-таки понимала, что некоторые вещи лучше не обсуждать.

— Ладно, проскакали. Так вот, я была проректором по хозчасти. Дальше мне ходу не было. При этом положение было неустойчивым. Слишком многие хотели это место. И плели интриги. Если бы не мои двести восемьдесят, они бы меня съели. Но они бы меня съели и так, потому что цена вопроса была не очень велика. И со временем только снижалась. Я понимала, что меня сожрут, но ходу не было. И тут подвернулась эта авантюра с Вондерлендом. Я бросила всё и пошла в первую партию. Дальше ты знаешь. Мы рискнули и сорвали джек-пот — освоенную территорию и точку зацепления. Уфффф, — она вытянула шею и встряхнулась.

— Ну я в общем поняла, — осторожно сказал Фру-Фру.

— Теперь посмотрим, что у меня есть сейчас. Я — первый зампред Комиссии по энергетике Верховного Пуси-Раута, причём все вопросы по Каваю решаю я. Да, я обязана отчитываться и обосновывать некоторые решения. Но для этого у меня есть ты. Дальше: сейчас у меня отличная репутация. Я могу решить многие вопросы за ведёрком сена. С университета я стрясла статус почётного профессора. Оно вроде бы не даёт никаких конкретных преимуществ, зато его нельзя аннулировать. Как и виссоновую балаклаву. Про орден не говорю — понятно. Кроме того, я Покорительница Вондерленда, это звание у меня не может взять назад даже Верховная Обаятельница. Так вот, открыто щемить поняшу, у которой такие регалии — всё равно что ссать себе на копыта. Понимаешь, почему?

— Ну да, — после некоторого раздумья согласилась Гермиона. — Если уж сами дали, то как-то глупо…

— Вот-вот. Глупо и смешно. А те, кто наверху, не любят выглядеть глупыми и смешными. Ну хоть это ты понимаешь… Теперь суммарно. По сравнению с прошлым у меня резко повысился икс и очень, очень сильно поднялся игрек. Проскакать мимо меня — по крайней мере здесь, в Кавае — просто невозможно. Или возможно, но это требует таких расходов и столько времени, что лучше не пробовать. Хотя, конечно, подточить можно всё что угодно. Я прекрасно понимаю: Верховной дуют в уши, про меня тоже. Но Верховная далеко не дура. Мне хватает двух-трёх личных аудиенций в год, чтобы разобраться с вопросами и рассеять сомнения…

— Мама! — взмолились дочь. — Ну я всё, всё поняла, но почему нельзя проложить кабель?!

— Потому что, — ответила мама, — если бы твои планы осуществились, то бюджет на электричество для Кавая упадёт раз в десять. Все вопросы энергоснабжения, которые сейчас решаю я, будут решаться в Понивилле. Они оттуда будут рулить, кому дать ток, а кого отключить. Рулить они будут в своих интересах, игнорируя нашу местную специфику. Да, плата за энергию тоже пойдёт не в наш бюджет, а в Понивилль. То есть это снижение игрека, так? Прикинь, насколько. Хотя бы качественно.

Дочка подумала, пошевелила ушами, потом медленно склонила голову.

— Что киваешь, заучка? Теперь икс. Мой авторитет в Понивилле резко упадёт. Возникнет искушение попросить меня с места зампредседателя Комиссии. Сейчас это невозможно, потому что это означает поссориться с Каваем как таковым. Но мой авторитет здесь тоже упадёт, потому что…

— Мама, ну я уже поняла, к чему ты клонишь. Ты права. Это была плохая идея.

— По-настоящему плохой она была бы, если бы ты что-то подобное ляпнула на Комиссии. В таком случае, — мать посмотрела на дочь очень серьёзно, — я бы тебя оттуда убрала. Потому что всё, что я тебе тут наговорила — на самом деле неважно. То есть это важно для меня, но есть вещи и поважнее моих интересов.

Гермиона посмотрела на мать с недоумением. Мирра Ловицкая, говорящая подобное — это было что-то новенькое.

— Вынь морду из ведра и слушай внимательно, потому что я скажу тебе это один раз. Не ты одна такая умная, и уж точно не ты первая задумалась о том, что электричество вообще-то течёт по проводам, а провода у нас есть. И если бы такое можно было бы делать, меня бы не спрашивали, а поставили бы перед фактом. Однако есть мнение, что эти старые кабели лучше не трогать, — мать замолчала.

— Так мало ли — что? И что это за мнение? — упрямо наклонила головку Фру-Фру.

— Говорю ж тебе: есть такое мнение, — мать посмотрела на дочь как на маленького. — Просто есть. Те, кто его чуют — имеют шанс подняться. Кто не чует — тому не светит. У тебя, к сожалению, совсем нет чутья. Поэтому ты всю жизнь будешь держаться за мой хвост. Несмотря на всю свою учёность. И довольно об этом.

Ветерок вдруг закашлял. Фру-Фру подняла голову. В коридорчике стояла её сестра Альбертина, нервно озирающаяся по сторонам.

— Алечка? — у Гермионы отвисла челюсть. — Ты някнула Ванду?

— Не-а. Меня Иеремия провёл через служебный вход, — ответила сестра, явно чувствующая себя не в своём ведёрке.

— Ты так хорошо знакома с Иеремией? — удивилась Мирра. — Дочка, ты делаешь успехи.

— Да нет, что ты. Его попросила… одна знакомая. То есть не попросила, а… как бы это сказать… Кажется, — она потупила глаза, — этот ваш Иеремия… ну… сотрудничает, — последнее слово она произнесла одними губами.

Гермиона непонимающе посмотрела на сестру. Однако Мирра не удивилась.

— Ну, в его-то положении странно было бы не, — произнесла она загадочную фразу. — Так ты сюда зачем пришла? Да ещё с такой знакомой? — слово «такой» мама выговорила с брезгливостью, будто взяла губами слизняка.

— В том-то и дело. Мама. Пожалуйста, выслушай меня, не перебивая, — Альбертина посмотрела на мать как-то очень серьёзно. — Не перебивая. Очень прошу.

— Ну, говори, — Ловицкая-старшая положила голову на подушку, давая понять, что готова слушать.

— Это Бекки… Мама, не вскидывайся! Ты обещала!

— Я слушаю, — это было сказано сквозь зубы.

— Мама, она велела передать. Что готова бросить Молли. Если только ты сейчас уделишь ей десять минут. Это важно. Мама, это правда важно!

— Это настолько важно, что я должна разговаривать с дефной скобейдой, шлюхой и стукачкой, которая путается с моей старой подругой? — ледяным голосом осведомилась Мирра.

— Да, мам, — дочь выдержала взгляд матери. — Лучше бы тебе с ней поговорить.

— Вот даже так? Хорошо. Где она?

— Сейчас будет. Только… — дочь замялась, — это разговор совсем частный. Ну, ты понимаешь, — она умоляюще скосила глаза на старшую сестру.

— Если это настолько частный разговор, то и здесь наверняка есть уши, — заметила мать, обводя взглядом помещение.

— Да, но Бекки говорит — здесь не те уши. Поэтому лучше уж тут.

— Десять минут — много. Пять. Фру-Фру, ты можешь полежать пять минут в Синем зале?

— Вот даже так, мама? — оскорблённая дочь поднялась на ноги, опрокинув ведёрко. — Пожалуй, я пойду, — заявила она. — Тут собирается хорошее общество, я в него не вписываюсь. Кажется, я слишком долго держалась за чей-то хвост.

— Прекрати, — ровным голосом сказала Ловицкая-старшая. — Тебя не унизили. Тебя всего-то попросили выйти на короткое время. А вот мне сейчас предстоит общение с Бекки Биркин-Клатч. И я буду с ней разговаривать, хотя предпочла бы вместо этого съесть печень гозмана. Ты будешь устраивать сцену или просто сделаешь то, о чём я тебя прошу?

— Ладно, мама, я это не забуду, — дочь встала и со злостью хлестнула себя хвостом по бедру.

— Спасидо, — сказала мать таким же ровным голосом.

Фру-Фру свистнула Ветерка, зачехлилась и вышла.

В Синем зале было уже полно гостей, мест практически не было. Но выбежал навстречу, бубухая тяжёлыми лапами, Иеремия и устроил ей столик, убрав с него табличку заказа. Гермиона поймала несколько завистливых взглядов, брошенных исподтишка, и настроение у неё немного улучшилось. Обида, однако, не прошла. Подумав, чем бы себя утешить, она заказала маленькое корытце тёмного пива — того единственного сорта, который она любила. Разумеется, к пиву пошли всё те же сухарики. Иеремия предложил кальян, и она не отказалась.

Где-то через полчаса она вспомнила, что вообще-то пора бы и вернуться. Свистнув Ветерку, она горделиво прошествовала в Красный зал.

Ни мамы, ни сестры, ни противной Бекки там не обнаружилось. Зато на её любимом месте лежала и плакала тётя Молли. Её бархатная балаклава валялась на полу, как знамя поверженного домена. Попонка сбилась на сторону. Вид у неё был совершенно не грациозный: в таком виде Молли можно было, пожалуй, дать не больше пятидесяти.

Рядом сидел на корточках Иеремия и осторожно гладил поняшу по крупу, другой лапой пододвигая к ней корытце — судя по запаху, с овсяным портером.

— И вот за этой скобейдой драной я бегала, как заняшенная, — блажила Драпеза так, что было слышно из коридора, — я для неё такое делала… а она со мной вот так… — бедная поняшка сунула морду в корытце и с шумом втянула в себя остатки алкоголя.

Иеремия поднял голову, увидел Гермиону и щёлкнул когтем. Из корзики вылез маленький, подбежал к поняшке и принялся выплясывать, махая ручонками.

Фру-Фру наклонилась, и маленький пропищал ей в ухо:

— Мама велела передать, что её завтра не будет. Все мероприятия отменяются. У тебя сегодня выходной. Лучше останься здесь, поговори с Молли, ей сейчас плохо. Красный зал снят на весь вечер мамой. Ваш счёт записан на маму.

Гермиона тихонько присвистнула. Ловицкая-старшая сумела удивить: раньше дочка не припоминала за матерью склонности к широким жестам.

— Мама рекомендует «Золотой Клевер» позапрошлого урожая, у них в погребе осталось полдюжины, спроси у Иеремии. Обязательно поешь салат. Если поняла, сожги маленького.

— Я поняла, маленький, полезай в камин, — распорядилась Фру-Фру. Маленький выпучил глазёнки и с криком «ура-ура» побежал гореть.

Молли, наконец, заметила поняшку.

— Ох, это же ты, детка, — просипела она. — Полежи со мной. Мне так одиноко.

Фру-Фру подумала о том, что никогда не пробовала «Золотой Клевер» позапрошлого года, зато кое-чем обязана тёте Молли. Хотя, конечно, разочарованная и покинутая Гвин может начать приставать. Странно, но эта мысль не вызвала у неё неприятия. Больше того, нутро весьма недвусмысленно потянуло, напоминая о пропущенном визите к Бифи. Наверное, подумала Фру-Фру, Молли Гвин очень опытная. Мама, конечно, рассердится — а может и нет. В конце концов, всё это останется в кругу семьи… «Ну и пусть пристаёт, я уже взрослая и готова к отношениям» — внезапно решилась она.

Гермиона легла рядом с Гвин, пошептала Ветерку на ухо — тот выслушал и полетел делать заказ — и приглашающе подняла ушки. Молли вздохнула и принялась изливать душу.

«Золотой Клевер» Гвин и Фру-Фру уже вовсю дули из одного корытца. Непривычная к такому количеству алкоголя Гермиона быстро захмелела. Когда Молли начала лизаться, она закрыла глаза, но не отстранилась.

Иеремия заглянул в Красный зал через полчаса и тут же понял, что он здесь совершенно лишний. Плотно закрыв за собой дверь, он пробормотал под нос обычную педобирскую мантру — «мир сей too old, и всё, что в мире — too old».

Ночью того памятного дня, когда на Буратина напала крыса, а доктор Коллоди продал свой знаменитый белый комбинезон, бамбук простудился: видимо, из разбитого окна надуло и вдобавок нанесло заразы. Проснулся он от режущей боли в горле, и не придумал ничего лучшего, чем попить холодной водички из-под крана. Через час он уже лежал с температуркой, истекая коричневыми соплями. Горло распухло, как будто в нём застрял ком колючей ваты. При попытке проглотить ком боль почему-то отдавалась в правом ухе.

В вольере его хворь извели бы минут за десять. Если бы зашёл доктор Коллоди, он принёс бы что-нибудь, и болезнь прошла бы часа за полтора. Увы, вот именно сейчас Буратина остался один-одинёшенек: доктор мог появиться разве что вечером, да и то вряд ли. Заделать окно тоже было нечем, вылезти через него, как вылез мелкий цыпль — нереально: Буратина не смог толком даже просунуть голову. Потом он пытался криком позвать кого-нибудь на помощь, но докричался только до хрипоты.

Бурые сопли текли не переставая. Чтобы не пачкать пол, Буратина уселся перед открытым самозапиральником, в котором доходил до кондиции цыпль, и начал отсмаркиваться и отхаркиваться туда. Через пару часов раствор в автоклаве побурел, а сопли всё не кончались и не кончались.

Потом жар усилился, в горле заскребли кошки. У Буратины закружилась голова, он лёг. Начался озноб. Бамбук попытался завернуться в клеёнку, но это не помогло — его начало подтрясывать. Бамбуковые пятки постукивали о пластик, выбивая ритмичную дробь. Деревяшкин скорчился, пытаясь сохранить хоть какие-то остатки тепла, и думал о том, что если крыса сейчас вернётся, то сможет сделать с ним всё что угодно: из бойца Буратина дефнулся до твари дрожащей, изнемогающей.

Карло явился только на следующий день, и увидел сына забившимся под койку, из-под которой текло бурым с тёмными кровяными разводами: у бедолаги лопнул сосуд в носу. Извлечённый на свет божий, бамбук не смог сообщить ничего толкового — только сипел, кашлял с брызгами и бредил. Доктор покачал головой и ушёл.

Через полчаса в комнатёнке появилсь санитарные свинки с каталкой, которые и отволокли деревяшкина в корпус Е на шестой этаж — в больничку.

Вылечили его, собственно, в первый же день, без особого труда. Проблемы возникли при выписке. Как выяснилось, по больничной базе Буратина проходил как заготовка на общем развитии, а его свидетельство эволюэ — и, соответственно, право находиться при отце — Карло на руки так и и не получил. При этом в реестре поступивших на общее Ib 635787 тоже не значился, и что с ним было делать — непонятно: разве что отправить в биореактор. В принципе, вопрос мог бы решить замглавного, но тот, к сожалению, оказался удодом — не только по основе, но и по жизни. После короткого разговора на повышенных тонах доктор Коллоди вышел от него, хлопнув дверью.

Тем временем оживший Буратина времени даром не терял. Для начала он залез в столовскую мусорку и нажрался от пуза. Желудок бамбука был способен переваривать гвозди и пивные пробки, но даже сосед по палате, меланхолично-интеллигентный ёжик, смешно посвистывающий дырочкой-фистулой в правом боку, и тот начал морщиться и коситься — так у бамбука тащило изо рта гнилью. Брезгливое неприятие ежа было Буратине похинхинно, но на вечернем обходе на запашок обратил внимание и медбрат — и вызвал лечащего врача, который тут же отправил бамбука на промывание желудка. Тот попытался было сопротивляться принуждению силой. Появились санитары-гориллы, за пару минут упаковали развоевавшееся полено. После чего отломали ему нос и засунули в жопито, пообещав в следующий раз оприходовать его туда же детородными удами. Буратина понял, что выхода нет, и, понурившись, потопал в процедурную. Оттуда он вернулся светло-зелёным, как листочек кресс-салата. Застрявший в заднице обломок носа пришлось выдавливать из себя из себя буквально по миллиметру, под ехидный присвист ежиного бока.

Утром привезли нового пациента — томного синюшного суслика в оранжевом манкини с гульфиком на пуговицах. Суслик выглядел как тушло, но пах почему-то травой. Принюхавшись, Буратина различил какие-то странные ароматы — неизвестное дерево, сырую кожу, мускус, почему-то ваниль (Буратина нюхал ваниль раза два в жизни, но запах запомнил), какие-то цветы, — а потом с удивлением поймал родную бамбуковую нотку. Полез было здоровкаться с родичем, но суслик закатил глаза и сообщил, что к общению совершенно не расположен.

Суслик сказал неправду: в общении он нуждался. Каждые пять минут он нажимал на тревожную кнопку, а когда являлась дежурная медсестра, необычайно капризным голосом требовал себе всяческих непрейскурантных услуг — то какой-то диковинной смеси чаёв, то массажа пяток, то что- почитать ему вслух что-нибудь из пейзажной лирики, но только не Тютчева и не Фета. Сестра это почему-то терпела и отказывала почти вежливо, хотя хлещущий по бёдрам хвост и прижатые уши выдавали. В конце концов она вызвала лечащего врача, старую амфибию, которая и решила проблему, положив неугомонную зверушку под капельницу. Впрочем, и под капельницей суслик не унимался — ёрзал, принимал какие-то сомнительные позы и постоянно чесал у себя в гульфике. Буратина осторожно поинтересовался, нет ли там у суслика каких-нибудь насекомых — он слыхал, что на воле всякого можно нахвататься. Суслик аж позеленел от злости, но потом, видя простодушную физиономию деревяшкина, изволил сообщить, что никаких насекомых у него нет и быть не может, просто его бритые кумкваты обросли щетинкой, а выбрить их ему здесь отказались, чего он тоже не потерпит и так просто не оставит.

Буратина не знал, что такое кумкваты, но догадался по контексту, и предложил за две пачки маргарина услуги мудобрея.

— А вы обладаете необходимой квалификацией? — подозрительно спросил суслик, нервно сжимаясь.

— А я почём знаю? Себе нормально делаю вроде, — сказал деревяшкин и добавил подробностей о том, как он чистит себя от бамбучьей корки. На слове «мачете» суслик взвизгнул и потребовал, чтобы Буратина никогда и ни при каких обстоятельствах не прикалася к его телу. После чего снова начал терзать тревожную кнопку и требовать, чтобы ему сменили капельницу, хотя жидкости там оставалось никак не меньше половины. Медсестра, однако, и в самом деле сменила ёмкость. Видимо, в новой банке было какое-то снотворное: существо перестало гоношиться и залупаться, раззевалось, ну и, наконец, заснуло прямо на простыне — поглаживая себя во сне по рудиментарным сосочкам и кисленько попукивая.

Буратине ужасно захотелось суслика унизить. По-простому, по-вольерному: расстегнуть гульфик и дёрнуть за кумкваты, намазать ему пастьку соплями или ещё как-нибудь поглумиться. Но благоразумие победило: зверюшка вела себя как-то очень уж хозяевато, и при этом с ней все цацкались. Деревяшкин потумкал-потумкал и решил, что у суслика есть солидная крыша или толстая спина — ну то есть кто-то большой и сильный, кому тот может наябедничать и через то устроить своему обидчику неприятности. С этой безрадостной мыслью он провалился в сон.

Зато с утра Буратину нормально покормили. Суслик от больничной еды отказался, зато потребовал тёплое одеяло и получил его. Зверёк зарылся в него с головой и пропал из мира живых.

Неугомонный бамбук попытался было прогуляться. Дошёл до приёмного покоя, где попытался откусить лист от пальмы, пылящейся в кадке. Пальма оказалась из тряпки. Потом пристал к симпатичной медсестричке-ехидне, после чего долго выковыривал застрявшие в деликатных местах иголки. После этого вернулся в палату и скоротал время до обеда, играя с ежом в трик-трак. На стороне ежа был опыт, на стороне Буратины — фарт. В итоге Буратина выиграл у ежа весь маргарин на три дня вперёд.

Тем временем суслик отоспался, потянулся, сходил в санблок, и сразу же после этого вызвал медсестру и потребовал телефон. Когда ему принесли аппарат на длинном проводе, он принялся названивать в какую-то ресторацию, требуя, чтобы ему прислали и того и сего, и непременно серебряные ножи и ложки. Бамбук с ежом переглянулись и ощутили что-то вроде солидарности.

Суслик тем временем то ли почувствовал потребность в общении, то ли просто был в хорошем настроении — но, во всяком случае, закончив переговоры с ресторацией, он повернулся к бамбуку и ежу и поинтересовался:

— Апропо, вы читали мою последнюю колонку в «Gay-Queer»? — Не дождавшись внятного ответа, он вытянул из-под одеяла что-то бумажное, размалёванное, с огромными буквами G и Q на обложке, и протянул ежу царственным жестом. Тот, однако, польщён не был и даже смутился.

— Это, простите, что за издание? — наконец, выдавил из себя ёж.

— Что за издание? — суслик посмотрел на ежа с презрительным удивлением. — Это «Gay-Queer». Он же «Гульфик». Лучший журнал для А-самцов, которые интересуются собой.

— Для пидоров, что-ли? — простодушно спросил Буратина, поняв слово «интересуются» по-свойски.

Суслик посмотрел на него как на электорат, но сдержался, и даже снизошёл до объяснений. По его словам, подразумеваемое Буратиной личностное свойство многим читателям «G-Q» и в самом деле присуще, но в общем это не обязательно, так как даже некоторые натуралы иногда способны подняться над своей маловыразительной основой.

Тут в беседу вступил ёж, осторожно заметив, что подниматься над своей основой можно и нужно, но прежде всего в плане культуры, а не быта. Суслик встрепенулся и заявил, что поименованное ежом «бытом» и есть подлинная культура, без которой той культуры, которую подразумевает ёж, не существует. Ёж возразил на это что-то совсем вызамороченное, и они замкнулись друг на друге, оставив бамбука за бортом дискуссии. Тот какое-то время слушал, но из разговора понял только то, что суслика, оказывается, зовут Кокочка[22], с ударением на первое «о», и что он работает в этом самом «Гульфике» на должности бизнес-редактора. Что это такое, бамбук не понял. Более того, ему вдруг пришло в голову, что он, Буратина, в сущности говоря, очень мало знает о жизни за пределами Института — в отличие от того же суслика, который, несмотря на забавный вид и смешные манеры, неплохо в оной устроился. Мысль была в общем-то верной, но чрезвычайно обидной. Чтобы дальше её не думать, бамбук снова влез в разговор и спросил у суслика, как он попал в больничку и с чем.

Кокочка откликнулся не удивление охотно. Оказалось, что он вообще-то обратился в Институт за мелкой полировкой — ему надоело брить то, что он называл кумкватами, и он захотел избавиться от волос навсегда. Его честно предупредили, что такие мелкие и при том нестандартные изменения чреваты, но упрямый Кокочка согласился отлежать неделю в автоклаве и заплатить кругленькую сумму за блестящие яички. Увы, в генетической схеме что-то просчитали неправильно, и вылезла очень неприятная стяжка: у Кокочки возникла аллергия на любимого парфюма, килиановского Bamboo Harmony, без мощной струи которого на голое тело он не мыслил себе начало дня. К тому же парфюм был приучен вылизывать ему кумкваты на особенный манер. И этой невинной радости он тоже лишился. Он написал жалобу, предъявил страховку и теперь ждал комплексного обследования, одорируясь каким-то среднебюджетным герленом.

Про парфюмов Буратина кое-что знал: в первые полгода жизни его вольер соседствовал с территорией, снимаемой какой-то конторой, разводящей парфов и туалетных утят. Вонь там стояла страшная — парфюмы только и делали, что брызгали друг на друга струями из ароматических желез, а туалетные утята напускали лужи фиалковой и сиреневой мочи, от запаха которой маленький бамбучонок буквально лез на стенку. Зачем всю эту дрянь разводят, он точно не знал, но думал, что её продают эсдекам для маналул. То, что парфюмов покупают за хорошие деньги и добровольно мажутся их выделениями, у него не укладывалось в голове. Чтобы как-то уйти от неприятной темы, Буратина спросил, в чём именно выражается аллергия на килиановское изделие — суслик был хоть и синюшным, но сыпи или раздутых слизистых у него вроде бы не было. Кокочка сообщил, что аллергия выражается в начавшемся выпадении волос на кумкватах. Еж задумался, а потом спросил, не того ли он хотел с самого начала. Суслик презрительно поморщился и стал объяснять разницу между заказанной услугой и болезненной реакцией организма, а на наивное предположение бамбука, что, вполне возможно, это и была та самая заказанная услуга, сообщил Буратине, что он не понимает разницы между нормой и патологией. В разговор вступил ёж и через какое-то время они уже спорили о понятии нормы применительно к биологическим системам. Бамбук почувствовал себя лишним на этом пире духа и решил прикорнуть на часок.

Проснулся он от дивных ароматов и чавканья: суслику таки привезли ресторанную еду. Жадный до наслаждений Кокочка сидел, как маленький султанчик, на кровати, окружённый подносами и бутылками, и наворачивал в три глотки. Буратина чуть не захлебнулся слюнями. Ёж, видимо, тоже завидовал — он периодически высказывался в том смысле, что алкоголь и жирная пища способствуют аллергическим реакциям. Суслик же, не тратя драгоценных мгновений на ненужные споры, набивал щёки.

Буратина снова захандрил, сожрал полпачки выигранного у ежа маргарина, и снова улёгся спать, чтобы не видеть этого всего.

Ночью он, естественно, проснулся. Ёжик посвистывал, суслик попукивал. Первым делом деревяшкин осторожно осмотрел комнату, в належде найти объедки. Увы, их не было. Всё, что бамбук сумел накопать — это выкинутый переборчивым Кокочкой в помойное ведёрко комбикорм. Он сожрал его в коридоре, запив хлорированной водой из-под крана, после чего стал думать, чем бы заняться ещё. И после некоторых размышлений решился-таки пробраться в женское отделение и там попытать мужского счастья.

Место размещения самок Буратина разведал ещё вчера. К сожалению, все подступы как-то уж очень качественно охранялись. Бамбук удивился такой строгости, на что ему объяснили, что в женском сейчас лежит на выписке после сложного ребилдинга какая-то персона-инкогнито, до того видная, что она одна занимает целую палату, под дверью которой дежурят вооружённые крокодилы.

Бамбука это, естественно, взбесило. На неведомую випку ему было пох. Но вот то, что из-за какой-то скобейды половозрелые самки томятся без буратинкиной волшебной палочки, было, по глубочайшему его убеждению, западлятничеством и пиздорванством. К сожалению, Буратину забыли спросить — а прорываться через крокодилов было делом неверным и чреватым. Однако разогнавшиеся мозги дурака родили свежую идею — пойти другим путём. То есть попытаться добраться до девочек с внешней стороны здания, где имелся карниз, довольно широкий. Правда, он был покат, а этаж — пят. Падать с пятого этажа не хотелось ни в коей мере, трахаться — хотелось очень.

В конце концов Буратина последовал за либидо. Выбрался на карниз, прошёл по нему, цепляясь за стену ногтями, метров двадцать, но добрался-таки до вожделенного окна, за которым, по его прикидкам, таились бабы.

Тут ему свезло: оно было захлопнуто, но не закрыто. Бамбуку с его острыми ногтями не составило труда отвалить пластиковую раму и пробраться внутрь.

Палата была на четверых, но в ней было темно и как-то подозрительно тихо. Слышно было только чьё-то ровное дыхание с кровати у двери.

Бамбук подошёл поближе — луна давала сколько-то света — и разглядел койку для копытных, накрытую огромным ватным одеялом. Из-под него торчало только ухо, по виду конское, и хвост, напоминающий львиный, с кисточкой на конце.

Буратина осторожно приоткрыл одеяло и увидел под ним маленькую лошадку. Она спала, чуть подхрапывая. Длинные ресницы её трепетали в такт дыханию. От молодого тела пахло медовым пряником.

У грубого бамбука внезапно захватило дух от невесть откуда нахлынувшей нежности. Захотелось сделать что-то нетривиальное — чуть ли даже не встать на колени.

К чести Буратины, он не поддался. Осознав несвоевременность и даже нездоровость порыва, бамбук осторожно опустил одеяло и на всякий случай отвернулся. Помогло: через полминуты к нему вернулись привычные пошлые мысли. Например, о том, что у такой маленькой кобылки и писечка, наверное, аккуратненькая, а пуканчик так и вовсе как мышиный глазок. И если покрепче зажмуриться и пошустрее двигаться…

Неизвестно, осмелился ли б деревяшкин на что-либо подобное и чем бы это кончилось. Но тут он краем глаза поймал какое-то движение — будто лунные тени чуть-чуть сдвинулись и снова застыли. В этом было нечто зловещее. Тут же полезли в голову мысли о крокодилах. Буратина решил, что нуёнах — и покинул комнату через окно, чтобы поискать счастья в другом месте.

Увы, карниз кончался у окон лаборатории экспресс-анализа. С досады деревяшкин решил залезть хотя бы туда и что-нибудь спиздить.

С окном опять повезло: похоже, дежурный по этажу оказался разгильдяем.

Внутри было всё то, чему и полагается быть в таком месте: медицинская аппаратура, стеклянные шкафчики с препаратами, и тому подобная поебень. Буратина включил свет и принялся шаритсья в разных местах. Увы, ничего интересного не обнаружилось — ни жрачки, ни другого чего. Бамбук собрался было уходить, но тут его настигла очередная дурная идея. А именно: он вспомнил о возможности разжиться кое-какими ништяками, которые можно было бы использовать для самогоноварения в домашних условиях.

Что такое алкоголь и сколько от него радости, в вольерах знали все: несмотря на официальный запрет, спиритус вини широко использовался как средство неформального поощрения — для стукачей, например. Буратина не стучал, зато Сизый Нос часто пользовался им как рабсилой для личных надобностей, расплачиваясь жидкой валютой. Как делать бражку и чем её потом чистить, все тоже были в курсе. К сожалению, кураторы дорожили своей монополией на горячительное. Ничего съедобного, кроме комбикорма и маргарина, в вольерах не водилось, а все попытки заготовок соорудить бродило пресекались на корню.

Тем не менее эксперименты не прекращались. Чип, например, пытался получить брагу из водорослей: зелёные сопли бурундука состояли в основном из них, развести их в какой-нибудь прозрачной ёмкости тоже не составляло проблемы. Сбраживать их классическим способом было невоможно, но бурундуку кто-то из старших рассказал, что используемый при титровании штамм кишечной палочки — прошитой фрагментами ДНК вибриона Vibrio splendidus и бактерии Zymomonas mobilis и заполированной имунноподавляющими фрагментами стандартных генных библиотек — способен перерабатывать водорослевый альгинат в этанол[23]. Чип, разумеется, всех этих слов не понимал, за неимением образования и мозгов. Но вот то, что длинные красненькие ампулки с белыми хвостиками содержат что-то такое, что при разведении с водорослями даст спирт — это он уловил. Как и то, что отделить спирт от воды может лабораторная мембранка, обычно используемая для анализов. Чип развёл зелёную благодать из носа в воде, слил в пятилитровку и попросил Буратину — тогда ещё безымянного доширака — спрятать это дело на крыше корпуса: бамбук умел лазить по стенам лучше бурундука. Буратина взял за это пачку маргарина и обещание поделиться конечным продуктом. Перед установкой банки Чип и Буратина её обоссали, так как слышаил, что моча смывает ауру. На самом деле всё было как раз наоборот — выделения содержали ауру в концентированном состоянии, так что надо было пользоваться чужой мочой. Поэтому, когда банку нашли, то виноватых вычислили практически сразу и скинули с них кучу баллов за соцприспособленность и дисциплину. Чипу, правда, потом добавили баллов за сообразительность, что Буратину как-то особенно задело. Возможно, поэтому вся история и отложилась у него в памяти.

Теперь у него был шанс повторить опыт. Водоросли в носу у него завелись свои родные, автоклав с рабочим раствором вроде пока никто назад не просил. Во всяком случае, решил он, попытка не пытка.

Он снова включил свет и приступил к поискам. Упаковка с мембранами нашлась без особого труда — они валялись на самом видном месте, так как они расходовались постоянно. Красные ампулки с белыми хвостиками пришлось поискать — они обнаружились только после того, как Буратина перерыл половину ящичков в лабораторном столе. Взял он немного, чтобы не хватились: как бы ни был рассеян деревяшкин, но про ауру он помнил.

Вышел он через дверь. В коридоре он имел все шансы попасться на глаза дежурному, но ему подфартило — тот как раз отошёл в сортир и бамбука не увидел. В палате тоже все спали, Буратине оставалось только спрятать добычу, придавить тощую больничную подушку и дать храпака.

Утром его всё-таки выписали: папа Карло, доведённый удодством удода до белого каления, убил весь день на хождение по кабинетам, но получил-таки проклятую справку. Ёжика как раз отправили на процедуры, а суслик спал с иголкой в вене, так что Буратина на прощание спиздил весь маргарин, рассудив, что спасение голодающих — дело рук самих голодающих.

Открывая дверь в каморку папы Карло, он первым делом кинул взгляд на автокав, и, к своему облегчению, обнаружил его на месте. Крышка была закрыта. Буратина её открыл, когда папаша отбыл по своим надобностям. Похоже, водорослям в автоклаве понравилось: из недр устройства несло тиной, гнилью и прелью. Буратина вдохнул этот запах полной грудью, мечтательно улыбаясь — похоже, его план имел шансы на успех.

Он разбил все ампулы и вылил содержимое в гущу. Потом захлопнул крышку, загерметизировал её и включил принудительную продувку и фоторежим — внутри зажглись четыре мощные светодиодные лампы, освещающие раствор. Остальные параметры бамбук выставил «по умолчанию», и, завершив таким образом приготовления, уселся на койку и принялся за маргарин.

Результат был достигнут через пять дней, и для Буратины, уже махнувшего было рукой на неудачный опыт, это стало неожиданностью. Однажды ночью он проснулся от позвякивания и гудения, исходящего от автоклава. Кое-как продрав глазёнки, он дошёл до гудящего аппарата и увидел на сенсорной панели мигающую красную надпись: «Рабочий раствор: высокая концентрация углекислоты и этанола. Очистить раствор? Да/Нет».

Если бы это было днём, то, скорее всего, бамбук нажал бы на «нет». Но спросонья, плохо соображая, он ткнул пальцем наугад и попал на «да» — после чего добрёл до койки и провалился обратно в сон.

Проснулся он от странного, но довольно приятного аромата, заполнившего каморку. Принюхавшись своим обломком, он понял, что запах исходит от самозапиральника. Подойдя, он обнаружил в нижней части устройства выдвинутую полочку с пластиковым сосудом, где-то на четверть заполненным коричневой жидкостью. Она-то и пахла, и запах был вполне узнаваемый, спиритуозный. Правда, к спиртовым парам примешивалось что-то вроде аромата кофе и горького миндаля, но это шло продукту скорее в плюс.

Не особенно задумываясь, Буратина ухватил посудинку и отхлебнул. Рот сладко обожгло, по горлышку прокатился ароматный клубочек, в желудке как будто включилась лампочка. Бамбук повертел в руках ёмкость и понял, что мембрана ему не понадобится: автоклав сам почистил раствор и отделил отходы, которые оказались очень даже ниччёсики.

Вечером на минуту зашёл папа Карло. Молча, не здороваясь, он бросил в угол упаковку с комбикормом, окинул взглядом каморку, ничего интересного не обнаружил, и, бросив на прощание «это тебе на неделю» — удалился, заперев, как обычно, дверь.

Похавав — и добив под это дело остатки жидкости — Буратина решил для разнообразия подумать. Производительность установки оставляла желать лучшего: со всего автоклава сдоилось какие-то двести граммулечек. Напрягши все извилины, бамбук добашковал до того, чтобы повысить температуру в самозапиральнике на двадцать градусов: он ориентировался на то, что водоросли — это вроде как растения, а значит, любят не только свет, но и тепло.

Эффект сначала оказался обратным ожидаемому: автоклав не выдал продукта вовсе. Бамбук забеспокоился, но трогать настройки побоялся. Вместо этого он валялся на койке и перечитывал аусбух — заняться было больше нечем.

На следующий день забежал доктор Коллоди. От него несло такой чёрной тоской, что бамбук как-то даже съёжился.

— Сегодня научный совет, — мрачно сообщил он. — Будут мой отдел расфорировывать. Сизый Нос всё под себя подгребает. Надо было на него стукнуть насчёт наркоты, — доктор ударил кулаком по столу. Звук вышел жалким, неубедительным. Зато пыль посыпалась не только со стола, но даже и с пололка.

— Убраться тут надо… Нет, не стал бы стучать. Он хоть и скобейда протырчатая, но тут ему просто повезло. Мне бы хоть раз в чём-нибудь повезло… — доктор вздохнул как-то совсем беспомощно. — Короче, я или приду, или не приду. Если приду — буду пить. Скорее всего, не один. У меня ещё остались друзья, чтобы посидеть напоследок. Вот, — он поставил под койку пакет с чем-то позвякивающим. — Откупоришь — убью, — он посмотрел на бамбука так, что тот понял: да, убьёт.

— Яюшки… Я буду умненький, благоразумненький, — вздохнув, пообещал бамбук.

— А если не приду, — сказал доктор Коллоди ещё мрачнее, — вот ключи. — Он бросил Буратине связку.

Тут бамбук испугался уже не на шутку. Он прекрасно понимал: если с доктором что-то случится, от биореактора его будет отделять только немедленное согласие пойти на общее. Что означало крах всех надежд на счастливое будущее.

— Папа, — впервые в жизни сказал Буратина доктору. — Глупостей только не делай, пожалуйста.

Доктор посмотрел на него с недоумением, потом хрипло рассмеялся, послал сынулю в жопу и ушёл, не попрощавшись.

Буквально через пару секунд после того, как звякнула собачка замка, автоклав загудел. Буратина подлетел мухой, включил очистку. Перед тем, как лечь на койку, он запихал бутылки доктора подальше под койку — уж больно томил соблазн.

Благодать начала сливаться в сосуд поздно вечером. На сей раз склянка была полна по самую горловину. К сожалению, возникли сложности с закусоном: принесённые папой Карло брикеты кончились ещё вчера. Пить на голодный желудок было чревато разоблачением. Но бамбук рассудил, что доктор заявится уже под мухой, да ещё и с приятелями, и вряд ли что-то заподозрит — особенно если его собственный запас останется нетронутым.

Деревяшкин взял со стола мензурку, протёр её изнутри пальцем, плеснул душистой коричневой жидкости и чокнулся со стенкой.

— Если уважаемые коллеги соблаговолят услушать мнение вашего ничтожного слуги, — начал свою речь директор Института Трансгенных Исследований, председатель Научного Совета, высокоучёный господин Нефритовое Сокровище, — то нам уже пора приступать к беседам о главном.

Все напряглись. Было известно: когда господина директора настигает приступ витиеватой вежливости перед нижестоящими, это означает, что он ими крайне недоволен.

Единорог обвёл взглядом аудиторию. Когда-то — очень давно, до Хомокоста — здесь был спортзал. Теперь на потемневших за полтора века палисандровых досках стоял огромный переговорный стол. По бокам располагались конские ложа и насесты для птичьих. Широкое окно выходило в сад, где остренькие утренние лучики пытались пробиться через кроны молодых сосен.

Он осторожно опустил на стол трёхпалую руку. Семнадцать дюймов белоснежного рога сверкнули грозно, предупреждающе.

Собравшиеся напряжённо молчали. Доктор Карло Коллоди накручивал на палец длинный седой ус.

— Напомню уважаемым коллегам, — голос высокоучёного председателя оставался ровным, и только раздутые ноздри и порозовевшие белки глаз выдавали его истинное настроение, — мы намеревались обсудить ряд вопросов, связанных с текущими работами. К моему глубочайшему сожалению, наша беседа будет посвящена иным, более важным проблемам. В самом сердце нашего Института обнаружилась измена.

Собрание зашумело, потом затихло.

— Как вам, должно быть, известно, я обращался к нашему губернатору с официальным прошением о дополнительном финансировании, и был удостоен аудиенции. К моему удивлению, господин Наполеон Морган Гейтс Пендельшванц, в принципе одобрив документ, потребовал в качестве условия sine qua non внеплановой проверки сотрудников Института. Как вам известно, я доверяю своим сотрудникам, и подобное требование расценил как задевающее честь Института и мою лично. Однако, чтобы очиститься от подозрений, я распорядился осуществить ряд мероприятий. Конкретнее: силами нашей внутренней службы были проведены обыски в ряде помещений. Включая рабочие места и личные апартаменты некоторых из вас. Вы вправе осудить меня за столь поспешный шаг, к тому же разрушительный для тех уз доверия, что связывают истинно просвещённых существ. C огромным сожалением я обязан сообщить, что этот шаг оказался оправданным.

Цилинь ещё раз обвёл взглядом присутствующих — все эти разнообразные лица, морды, рыла, подозрительно косящие глаза, вздрагивающие брыли, кривящиеся губы. Втянул ноздрями воздух. Запах ему не понравился. От членов Совета пахло недоумением, растерянностью и страхом. Так пахнут сяо жень — ничтожные существа. Их подмышки и ладони покрываются холодным потом, источая запах презренного холецистокинина и адреналиновую вонь, в то время как потовые железы цзюньцзы, благородного мужа, даже в минуту величайшей опасности издают аромат неколебимой стойкости.

— Результаты проверок выявили следы утечек материалов и сомнительные махинации с оборудованием, что наводило на мысль о шпионаже и даже саботаже исследований. В связи с этим было начато расследование, которое и выявило виновных. Теперь я назову их имена.

Тишина в зале стала по-настоящему мёртвой.

— Первое имя — некая Алиса Зюсс, лисьей основы. Будучи вектор-мастером первой категории с правами куратора заготовок, она имела доступ к новейшим разработкам Лаборатории перспективных исследований. Пользуясь служебным положением, она похищала образцы тканей и консерванты геномных цепочек. Доказано также, что она несколько раз незаконно списывала и присваивала ценное оборудование, благодаря фальсификации результаты экспертиз.

— Простите, а кто проводил эти экспертизы? — поинтересовался доктор Коллоди, до того тихо сидевший в углу.

Цилинь недовольно повёл длинной мордой.

— У неё был сообщник, имя которого я назову в свой черёд… Мы готовились к аресту злоумышленницы, но, к сожалению, она что-то заподозрила и ускользнула. Я считаю это своей ошибкой, так как я промедлил с подписанием распоряжения о задержании. За эту ошибку я отвечу перед губернатором, на имя которого я уже подал прошение об отставке.

Наглый чибис из отдела снабжения позволил себе ухмыльнуться, перекосив клюв. Остальные сидели ровно. Всем было прекрасно известно, что цилинь подаёт подобные прошения при каждом удобном и неудобном случае. Как и то, что рачительный Наполеон Морган Гейтс Пендельшванц скорее съест печень гозмана, чем позволит Нефритовому Сокровищу уйти с должности.

— Это ещё не всё. Покинув нас, — тут цилинь запнулся, как будто ему что-то попало под язык, — лиса Алиса нанесла немалый ущерб лаборатории. В частности, она уничтожила результаты своей научной работы. Точно оценить ущерб пока затруднительно. Может быть, высокоучёное собрание желает знать подробности?

— Ф-ф-фух, — прочистило горло сова Миневра, заместительница начальника ЛПИ. — Алиса курировала три заготовки. Кролика и двух цыплей. Где эти существа и что с ними?

— Очевидно, в автоклавах, — пробасил морж из техотдела.

Доктор Карло Коллоди тем временем наматывал вокруг пальца уже третье волосяное колечко. Остаток уса свисал вниз.

— Один из цыплей, — сообщил он, — наблюдался у меня. Существо номер 91684. Я взял эту халту… эту работу. Насколько я знаю, цыпль благополучно вылупился. Автоклав-самозапиральник находится у меня в старой лаборатории.

— Что значит — «насколько я знаю»? — не отставала сова. — Вы что, не присутствовали при открытии автоклава?

— Нет, — с ещё большим неудовольствием признал доктор. — Меня не было. Я вам не ночной сторож. Рядом находился мой сын Буратина, бамбук. По его словам, переразвитие клеточных тканей среднее, птица самостоятельно передвигалась…

— Простите, что прерываю вашу высокосодержательную беседу, — очень вежливо сказал господин Нефритовое Сокровище, — но я обязан сообщить собранию, что означенный цыпль исчез. Исчезли также два самозапиральника с другими существами.

— И куда же они все убежали? — попугай Просперо, начальник отдела высоких технологий громко щёлкнул клювом. — Куда вообще можно бежать с автоклавами?

Единорог выдержал паузу.

— Я не буду ответить на этот вопрос, так как не знаю ответа, — директор Института внимательно посмотрел на начальника отдела технологий. — Но у меня есть вопрос к вам, уважаемый. Мне доводилось слышать, что дисгармоничный звук, который вы издали, в роду птичьих символизирует крайнюю степень неуважения к собеседнику. Позволительно ли будет нам узнать, намеревались ли вы тем самым выразить своё отношение ко мне лично или ко всему собранию в целом?

Попугай втянул голову в плечи. Пёстрый хохолок на его макушке поник. Даже яркие красные перья, казалось, побледнели.

— В собрании благородных мужей, — сухо сказал цилинь, — не следует попусту щёлкать клювом. Пренебрегать этикетом — опрометчиво.

Поставив на место зарвавшегося подчинённого, цилинь снова сделал паузу, осторожно принюхиваясь. Никаких сомнений не оставалось: от Научного совета совершенно отчётливо несло страхом. Страхом и виной.

— Теперь о сообщнике. Установлено, что некий Джузеппе Сизый Нос, медведь в статусе человекообразного, исчез одновременно с Алисой Зюсс. В его комнатах был произведён обыск, и обнаружены соверены, запас психоактивных веществ, производимых в Тора-Боре, в том числе пресловутый айс, — он сделал паузу, — и настроечные платы клеточного секвенсора Sherman/KA-5003.

— С-с-скобейда пупырчатая, — выдохнул доктор Коллоди. — Платы целы? — доктор взял себя в руки. — Можно починить секвенсор?

Цилинь снова выдержал паузу.

— Пока моя отставка не принята, и я остаюсь директором Института, — напомнил он, — и я буду настаивать на должном уважении — если не ко мне лично, то к занимаемой мной должности. В частности, я настаиваю на том, чтобы меня ни при каких обстоятельствах не прерывали на полуслове… Но я понимаю ваше волнение и извиняю его. Что касается первого вопроса: да, платы целы. Судя по всему, имела место подмена деталей, произведённая или вами…

— Мной?! — доктор Коллоди вскочил с места.

Цилинь обдал его холодным взглядом.

— Вынужден повторить: я настаиваю на том: чтобы меня ни при каких обстоятельствах не прерывали на полуслове. Итак, подмена, произведённая или вами, или неустановленным лицом. Это явствует из того, что ни Джузеппе, ни Алиса не имели доступа к секвенсору. Предупреждая вопрос о мотивах: возможно, вы стали жертвой шантажа, или вам посулили нечто большее, чем ваш прежний статус. Я говорю об этом открыто, так как вас проверяли особенно тщательно. Должен признать, что не было выявлено ничего, кроме мелких нарушений. В свою очередь, версия о неустановленном лице подтверждается показаниями эмпатов, обнаруживших на платах следы ауры, не принадлежащей никому из допущенных до работ с секвенсором лиц. К сожалению, следы старые, а возможности наших специалистов по эмпатическому сканированию не столь велики, как нам хотелось бы.

Доктор Коллоди хватал воздух ртом, как рыба, но не садился.

— По второму вопросу, — продолжал цилинь. — Сейчас наши техники заняты ремонтом секвенсора, и есть все основания надеяться на успех.

— В таком случае, — сказал доктор, кое-как справившись с волнением, — прошу меня извинить, мне нужно срочно покинуть собрание. Я хороший шерманщик, а техники могут сбить настройки.

— Что ж, это уважительная причина, — признал цилинь. — Идите.

Доктор торопливо кивнул и начал пробираться к выходу, изо всех сил стараясь не бежать сломя голову.

Отель «Фаршмак» слыл сомнительным заведением, но был хорошим бизнесом. Про бар «Парафин» можно было сказать то же самое, и даже более того. Мадам Капительман полагала, что быть важнее, чем слыть, и уж тем более — казаться.

Лёжа на своей подстилке в каморке администратора, опустив уши и веки, старая поняша занималась любимым делом: подсчётом расходов и поступлений, а также простраиванием бизнес-стратегии на следующий сезон.

Картинка получалась примерно следующая. «Фаршмак», когда-то единственное место в Кавае, где приезжий или экспат мог прокантоваться недельку-другую, не подвергая себя опасности быть някнутым, в последнее время несколько просел по деньгам. Оборотистая Псения Сучак на пару с Дерри-Пасхой с полгода как открыли «Пед-хаус», постоялый двор, управляемый педобирами — в расчёте на приезжих, которых в Вондерленде становилось всё больше. Правда, цены в псюшиных хоромах кусались, так что обладатели менее объёмистых кошельков по-прежнему оставались верны «Фаршмаку». Но мадам Капительман прожила на этом свете достаточно и иллюзий не питала: окучив верхний ценовой сегмент, Псюша и Склизка рано или поздно примутся за средний. Нужно было что-то делать уже сейчас. Что-то, что не требовало бы больших инвестиций. Может быть, подумала мадам Капительман, стоит ещё шире закрыть глаза на шашни постояльцев с низконяшными поньками, скучающими без личной жизни, и откровенно перейти к почасовой сдаче номеров? Это, правда, могло распугать приличных клиентов, которые приносили стабильный доход, и к тому же делали заведению рекламу в своих доменах. Значит, надо как-то развести номера и нумера — например, обустроив последние на втором этаже и сделав отдельный вход… Или лучше на первом? Так или иначе, устраивать из гостинцы случной завод совсем уж в открытую нельзя: на межвидовые интимные отношения в Кавае, в отличие от продвинутого Понивилля, смотрели косо. Нужно было как-то удержать планку приличия, опустив её при этом как можно ниже. Это требовало известной изворотливости, но у мадам Капительман её трохи имелось. Изворотливость — качество, совершенно необходимое для старухи, у которой и в лучшие-то времена было не больше восьмидесяти граций, а теперь, если честно, осталось от силы тридцать.

— Пани Капительман, я до вашей милости, — раздался над ухом скрипучий голос Зюзявочки. Мадам открыла левый глаз и недовольно фыркнула.

— Пановья, шо вчера прибыли, сошли поснедать, — продолжал пан Зюзя, не обращая внимания на недовольство хозяйки, — хочут сесть отдельно в зале, а хде ж у нас зала? Я ж йим говорю, хде ж тут зала, а они гундять… — жук громко скрипнул хитиновым панцирем и скептически повёл максиллами.

Мадам Капительман тяжко вздохнула. Несмотря на каждодневные усилия, ей никак не удавалось доняшить Зюзю до потребного состояния. Нет, старый добрый жук была по-своему предан ей, любил свою хозяйку и жил при ней на правах челядина, но того фанатичного раболепия, которое отличало правильно заняшенных, за ним не наблюдалось. Другой челяди у мадам не имелось: все остальные работали на неё по найму, за деньги. Благо, денежки у мадам водились.

— Я ж говорила, проводи их в «Парафин», — распорядилась она. — Они ещё вчера сняли кабинет. Если кто их спрашивать будет — тоже проводи.

— Куды проводи? Кого проводи? Вы, мадам Капительман, такая странная пани, у вас семь пятниц на уме, — заворчал жук, недовольно приподымая рудиментарные надкрылья.

— Если кто-нибудь спросит наших гостей, — медленно, отчётливо проговорила мадам, — ты проведёшь этого кого-нибудь в «Парафин», в кабинет. У них там встреча. Понял? Иди.

Зюзявочка неопределённо пошевелил усиками, выпрямил ноги — в таком виде он доставал поняше до коленного сустава — и засеменил к двери, высоко подымая переднегрудь. Под брюшком жука виднелась солевая грелка: для насекомого его габаритов день выдался чересчур холодным.

Поняша положила седую мордочку на подстилку и прикрыла глаза, возвращаясь к своим мыслям, которые приобрели несколько иное направление. Она задумалась о новых постояльцах. С ними было что-то не так, и мадам Капительман пыталась уяснить, что именно.

Трое незнакомых хомосапых появились в «Фаршмаке» позавчера вечером. На ресепшене была куровца Грета — несмотря на свою основу, довольно толковая и расторопная девушка, хотя и не очень опрятная. По её словам, было заметно, что два хомосапых из трёх показались ей не то заняшенными, не то обдолбанными — хотя в чём это выражалось конкретно, объяснить не смогла. Все переговоры вёл третий, самый крупный из них, в странной чёрной шляпе и с длинной бородой, который представился как рав бар Раббас, или господин Карабас. Он взял два номера на втором этаже — однушку для себя и двушку для своих заняшенных-обдолбанных. Ещё он спросил, где можно нормально поесть. Узнал, что завтрак включён, а безопасно посидеть можно в «Парафине» через дорогу: именно там обычно собираются приезжие и экспаты. Господин Карабас заинтересовался и спросил, есть ли там укромное местечко, которое можно снять для переговоров. Грета сказала, что точно не знает, так как сама в «Парафин» не ходит. Незнакомец ответом удовлетворён не был, но сказал, что выяснит всё сам.

Неожиданности начались позже. Во-первых, утром к незнакомцам приходила какая-то знатная поняша, завёрнутая чуть ли не в трёхслойную попону и с глухой чёрной балаклавой на голове. По словам всё той же Греты, поняша была если не настоящей пусей, то уж точно двухсоткой: хотя та её не няшила, но куровца всё же вострепетала и, по собственному признанию, испытывала острейшее желание служить и стелиться. Странная поняша поднялась на второй этаж, пробыла недолго, ушла быстро. Потом появился господин Карабас, вроде бы довольный, и спросил, где находится «Парафин», ответа не выслушал, сказав, что понял. Потом она видела его на улице, он куда-то шёл. Несмотря на солнце, — денёк выдался безоблачным, жарким, — он так и ходил в своём чёрном одеянии и шляпу не снимал. Нет, он не возвращался — во всяком случае, Грета не помнила, когда он вернулся, хотя от места не отходила. Тем не менее, он каким-то образом оказался у себя в номере и заказал горничной бутылку содовой и овсяные крекеры.

В «Парафине» тоже творилось что-то необычное. Поняш там, слава Дочери, не появлялось, но приходили какие-то две крысы. По словам барменши, она таких никогда не видела: чёрные, неестественной величины — пришли, понюхали и пошли прочь, ничего не заказав и ни с кем не заговаривая. Возможно, крысы были не связаны с незнакомцами, но мадам Капительман сердцем чуяла, что появились они неспроста.

Она как раз задумалась над тем, какая тут может быть связь, когда в дверь постучали.

Старуха тут же открыла глаза и подняла уши. Зюзявочка стучаться бы точно не стал, а другие не посмели бы сюда соваться, зная за мадам, что она этого не любит. Тем не менее, выбора у поняши не было: стук повторился, и он был уверенным, убедительным.

— Ну що ви там копошитесь, вам открыто, ноги вытирайте, — выдала она свою обычную тираду.

Дверь открыла ручная белка-летяга. За ней в комнатку вошла высокая, статная поняша в виссоновой балаклаве, расшитой серебром. При одном взгляде на неё старуха ощутила дрожь в животе и острейшее желание встать и поклониться. Пришлось зажмуритсья и продышаться через рот.

Неизвестная отнеслась к этому с пониманием, и даже отвернулась. Во всяком случае, приоткрыв глаза, мадам Каптильман увидела, что незнакомка рассматривает единственную интересную вещь в комнате — картину, изображающую Кавай с птичьего полёта: красные черепичные крыши, зелёные клинья выпасов, жёлтые полоски грунтовых дорожек. В углу темнела подпись — след помёта художника-бэтмена.

Поняша потянулась — тяжёлая попона шевельнулась, облепляя круп, — и понюхала подпись. Уважительно пришлёпнула губами.

— Шагал? — спросила она, по-прежнему не поворачиваясь к старухе. — Подлинник, я так понимаю?

— Таки егойная работёнка, — с гордостью подтвердила мадам Капительман. Даровитый бэтмен принадлежал Географическому обществу и использовался для составления карт. Картины ему позволяли рисовать только по особым случаям. Заполучить такое полотно было возможно лишь задействовав серьёзные связи и заплатив приличные деньги. Картина Шагала на стене была, что называется, заявкой; незнакомка это поняла именно так.

— Богато живёте, — резко сказала она, поворачиваясь к хозяйке. — Вы — Фанни Капительман?

— Спасидочки, — заскрипела старуха, — я таки мадам Капительман, и шо с того вам надо? Я даю где поспать и покушать, шобы не смотрели большими глазами и не пели майсы. Но я себе думаю так, шо у вас нету этих цорес. Таки какой интерес вы имеете до старой мадам Капительман?

— Мой интерес… — пони в виссоновой балаклаве зло фыркнула: гадкий жаргончик был прилипчив, — мне нужно. Чтобы вы. Сделали. То. Что я скажу.

— Я таки в себе не чую, чего вам интересно, — мадам чуть было не добавила «шоб вы сдохли себе на здоровьичко», но решила, что это перебор.

Манеру речи мадам Капительман ставила себе специально, по извлечённым из Сундука сочинениям Бабеля и Юшкевича. Такой стиль общения крайне нервировал самоуверенных поняш, сбивал их с настроя и снижал эффективность няша. Научилась она этому в молодости, на втором курсе филологического факультета Понивилльского университета. Совет дала профессорка филологии, благоволившая к талантливой, но малоняшной девочке, которую някали и цукали более грациозные однокурсницы. По её же рекомендации урождённая Галадриэль Таргариен сменила родовое имя на вычурно-претенциозное Фанни Капительман и стала называть себя «мадам» — это тоже действовало. С третьего курса, впрочем, всё-таки пришлось уйти — на курсе появилась двухсотка, воспылавшая к Фанни страстью. Против наглой молодухи, привыкшей получать то, чего хочет, никакие приёмчики не работали… Тем не менее, мадам Капительман ими не пренебрегала: она хорошо усвоила, что лучше что-то, чем ничего.

— Если вы не прекратите паясничать, — сказала незнакомка, — я сниму балаклаву. У меня двести восемьдесят граций и полномочия от Верховной. Я не хочу вас няшить, но если вас не жалко мозгов — извольте. Мне хватит пяти минут, чтобы вас подчинить. А за час вы станете ходячим студнем. И это сойдёт мне с копыт.

— Решпект и уважуха, высокопородная пани, — мадам Капительман почтительно повозила мордой по подстилке. — Я уже вся ваша. Кладите мне в уши свои слова, из них вырастет усё, чего вы хочите.

Незнакомая поняша зло стукнула копытом по полу.

— Ладно. Попробуем так, — бросила она, нервно переступив с ноги на ногу. — Я снимаю дальний кабинет в «Парафине» на сегодняшний вечер, с семи и до конца. Если он заказан — отмените заказ. Сейчас же.

— Вы мине серьёзно извините, — перебила старуха, — только до «Парафина» приходили-таки две мамзели в чёрном и чегой-то вынюхивали. Вас это ни разу не беспокоит?

— Ни разу… ффффрп! — незнакомка вскинула голову. — Крысы мои, из службы безопасности. Надо было убедиться, место подходит или нет. Мне нужно кое с кем поговорить. Наедине. Я сказала — наедине.

— Усё будет в самом лучшем виде, какой только бывает за деньги, — пообещала мадам Капительман, соображая, сколько можно будет содрать с заявившейся пуси.

— И если кто-нибудь попытается подслушивать, — продолжила незнакомка, — я об этом узнаю, причём быстро и точно. Кто и зачем подслушивал, я тоже узнаю быстро и точно. И если окажется, что это вы — тогда вы очень, очень сильно пожалеете, что дожили до этого дня. Если останется чем жалеть. Это понятно?

— Таких глупостев я не имела даже молоденькая, — мадам сделала вид, что немного обижена. — Я держусь своей бранжи, мине не интересно, шо там у вас за разговоры, мене интересно, шобы вовремя было плочено. Вы таки не знаете за мои ужасные расходы. Кому-то другому я сказала бы за восемьдесят, но персонально ради вас я скажу за шестьдесят, и пусть эти ваши дела сделаются как тому следует…

— Обычная цена плюс столько же сверху за срочность и покладостость, — пообещала поняша. — Душок! Деньги достань!

Белка-летяга ловко нырнула в складки попоны и вынырнула с кошельком. Ловкие лапки распутали петли и залезли внутрь.

— Выдай ей двадцать… ладно, сорок, — сказала поняша. — И если будут хоть какие-то проблемы… нет, если мне хотя бы покажется, что начались какие-то проблемы… я обещаю. — Незнакомка поставила голосом тяжёлую, неприятно-убедительную точку.

— Таки усё будет чики-пуки, высокопородная пани, — заверила мадам Капительман. — Я сейчас мигом насчёт того места. Зюзя-а! — крикнула она как можно громче.

Зюзявочка появилась минуты через две — когда поняша в чёрном уже убралась, не попрощавшись. Тем не менее мадам держала ухо востро. Как и всегда: старуха за жизнь навидалась разного и научилась быть осторожной.

Деньги Зюзявочка убрал в матрац: Капительман предпочитала всегда иметь при себе сотни три-четыре на непредвиденные расходы. Потом она отдала все необходимые распоряжения, громко и отчётливо, и только одно последнее — шёпотом.

Отпустив жука, старуха положила голову на колени и стала думать о том, как могут извернуться Псюша и Склизка, чтобы перехватить у неё случной бизнес — если он, конечно, окажется успешным. Под тихий шорох своих мыслей она задремала.

Зюзя пришла поздно вечером. К тому времени мадам уже пробудилась, сходила на двор опростаться и даже успела пощипать свежей травки — старый желудок любил молодую зелень.

— Ну и таки шо? — спросила она, устраиваясь на подстилке.

— Всё как вы велели, пани Капительман, гости вроде довольные, — отчитался жук.

— Ушли? Давно? — уточнила поняша. Жук согласно шевельнул усиками.

— Ты всё сделал? — старуха недоговорила. Зюзявочка жужукнул, примостился возле волосатого уха и тихонько зашипела, прочищая трахею.

Мадам Капительман была не то чтобы любопытна, вовсе нет. Но считала нужным знать больше, чем другие. Несколько раз её это сильно выручало. Поэтому она старалась быть осведомлённой хотя бы в том, что происходит вокруг, и особенно — в принадлежащих ей заведениях. Зюзявочка ни о чём подобном не задумывался. Зато у него было две очень полезные способности. Во-первых, слышать не только подбородочными отверстиями, но и передними лапками, воспринимая звук через вибрацию поверхности. И, во-вторых — запоминать услышанное без усилий: он мог заниматься чем угодно или ничем вообще, впадая в столь любимое инсектами оцепенение. Запись шла сама по себе, не задевая сознание. Когда мадам просила Зюзявочку тихонько посидеть в каком-нибудь уголке и послушать разговор, тот обычно быстро отключался — но потом точно воспроизводил записанное, не особенно вникая в смысл. Мадам Капительман ценила своего единственного челядина ещё и за это.

Как правило, самые интересные разговоры велись в том самом кабинете. Поэтому закуток-пенал, который считался личной комнатой Зюзявочки, примыкал непосредственно к нему. Там он мог лежать с удобством на своей подстилке, жуя червяка или гусеницу, молясь Дочке-Матери или просто вырубившись — но зацепив передние лапки за стенку и впитывая звуки, идущие из комнаты.

Мадам нутром чуяла, что угрозы поняши в чёрном — не лажовые. Но выполнять её наглые требования она тоже не собиралась.

Сначала Зюзя издавал только бестолковое шипение и потрескивание. Потом в этом шипении прорезалось нечто вроде слов. Видимо, в оригинале это был бас — речь записалась плохо, лапки Зюзявочки не были приспособлены к восприятию низкочастотных колебаний.

— Здоровья и добра. Я — рав бар Раббас, или просто Карабас… Простите, вы Мира или Мирра? Ах, Мирра. Да, я слышу ваши мысли, я неплохой телепат… Итак, Мирра Ловицкая… и у вас, я так понимаю, есть особые полномочия. О, так вы связывались с Верховной? Да не жмитесь вы так, я всё равно узнаю, что у вас за связь… Тьфу, обычные бэтмены, а я-то думал… Стоп! Если вы попытаетесь… нет, даже подумаете о няше… я засуну вам задние ноги в рот. Обе. А передние — в зад, причём вы сделаете это сами. В каком-то смысле — да, сами. Хотите попробовать? Нет, это не шантаж, я просто говорю о своих возможностях… Я психократ вне категорий. Это вам о чём-то говорит?.. Может быть, перейдём к делу? Просто подумайте о том, что вы мне хотите сказать. А я пока чего-нибудь закажу… Сейчас подтяну официанта, он тут где-то гуляет… Эй, почтенный! Мне, пожалуйста, чайничек чая с мятой, и если есть крекеры… Из сена? Тогда просто чай. И даже не думайте залить старый чай кипятком, я это и без телепатии пойму. Госпоже кофе американо и сэндвичи с люцерной. И если в люцерне будет хоть веточка повилики — она вас някнет, а я глаз на жопу натяну. Быстро пошёл! А вот так ещё быстрее…

Жук тихо зашипел — видимо, звука не было. Потом начала снова:

— Вы напрасно беспокоитесь. Тора-Бора вам не угрожает. Она вообще вами не интересуется. Нам нужно просто пройти через вашу территорию. Во время прохода мы намерены заниматься тем, что разрешают понятия — театральными постановками… Эмпатетический театр. Ничего такого особенного, просто слэш для девочек. Нам нужны деньги, мы хотим честно зарабатывать… Ничего подобного… Понятно. Мальвина с вами разговаривала? С кем?.. Нет, это неинтересно. Меня больше заинтересовало, что от базы к вам идёт экранированный работающий кабель… Что? Нет? Допустим… Мы не рассматривали такую возможность, но не думаю, что будут проблемы… Не понимаю вашего интереса…

Жук снова зашипел, потом издал короткий треск.

— Ага, понятно. То есть вы не знаете, что нужно Верховной, а то, что у вас в голове — просто догадки. Хорошо. Допустим, я могу завернуть в Понивилль. В качестве личного одолжения. В разговоре с Верховной можете сказать, что это личное одолжение вам, Мирра. Но это возможно, только если Верховная проявит добрую волю…

— Подожди, — распорядилась мадам Капительман. Зюзявочка послушно умолк.

— Пожалуй, — медленно проговорила старуха, — мне это неинтересно. Иди к себе.

— Пани молвить желает, я чего-то не то сделал? — жук обиженно повёл надкрыльями.

— Нет. Ты всё сделал правильно. Молодец. А теперь всё забудь и иди, — вздохнула мадам. — Зайди в «Парафин». В баре скажи — я разрешила двести грамм, — крикнула она ей в спину.

Надкрылья радостно затрепетали. Жук не то чтобы имел привычку закладывать за ганглии, но уважал картофельную крамбамбулю. Это пристрастие было унаследовано от древних колорадских предков. К сожалению, от крепкого у Зюзявочки отшибало память, поэтому хозяйка позволяла ему любимое лакомство только в исключительных случаях.

— Двести грамм, — повторила она, когда дверь закрылась. — Пффф. Мне бы твои проблемы.

— Своих мало? — раздался над головой тяжёлый бас.

Поняша дёрнулась, подняла глаза — и чуть не обмочилась со страха. Над ней нависала огромная хомосапая туша — человекоподобное существо в чёрной шляпе и с длинной густой бородой, свисающей до пояса. Откуда взялось это чудо-юдо, было совершенно непонятно.

Мадам Капительман стало страшно, но бояться она таки считала за лишнее.

— Ну що, ноги вытирайте, раз уже пришли, — несколько модицифировала она свою обычную тираду.

— Вот только не надо этого лжееврейского акцента, — поморщился незваный гость, — лично мне он особенно неприятен.

— Таки обратно не маю смысла, чего вы заявились по мои старые кости и чего вам у них не нравится… — начала было старая поняша, подпустив в голос сварливости — и вдруг заткнулась: мышцы морды намертво свело. В какой-то момент ей показалось, что вот-вот начнут крошиться зубы — с такой силой нижнюю челюсть прижало к верхней.

Потом отпустило — так резко, что челюсть отпала и язык вывалился наружу.

— Говорите нормально, — велел бородач. — Или язык узлом завяжется и так останется. Хотите попробовать?

Пони мотнула головой, седенькая гривка хлестнула по шее.

— Вот и славно. Да вы не переживайте, я давно здесь. Просто запретил себя видеть. Отвёл глаза, как это раньше называли. Я психократ и телепат, могу всякое разное. Так, значит, это вы мне подсадили жучка? Я его засёк во время разговора, но решил не устраивать сцен. Просто проследил.

Старуха была сообразительна и сразу поняла, что запираться глупо.

— Да, я, — сказала она, не пытаясь включить говорок. — Если вы телепат, то знаете, почему.

Незнакомец осмотрелся, не увидел в помещеньице ни единого стула, и сел на корточки рядом с мадам. Штаны из чёрной блестящей ткани угрожающе затрещали.

— Скажем так, я могу это понять. Вопрос в том, хочу ли я вас понимать, мадам Капительман. Впрочем, вы вовремя остановились. Поняли, что это не вашего ума дела. Значит, какое-то благоразумие у вас есть. Вам придётся продемонстировать его ещё раз. Мне нужен кредит. Три сотни, не меньше. Видите ли, у меня их нет. Дорожная неприятность: остался без копейки. Ну то есть без гроша.

От удивления старуха чуть всхарпула. Всё, что она знала об окружающем мире, говорило, что такое существо, как этот Карабас, остаться без денег просто не могло.

— Увы, нас ограбили, — пояснил пришедший. — Что особенно обидно, в воздухе. Так что весь мой капитал — наличный, оборотный и запасной — исчисляется пятью соверенами, — он запустил лапищу в карман своего странного одеяния и выудил несколько золотых. — Не густо, да? А нам предстоят расходы. Заплатить вам за два номера, снять помещение для спектакля, купить кибитку…

— Купить что? — не поняла мадам Капительман.

— Кибитку, самую обычную кибитку. Телега, три лошади, раскладной шатёр. Нам предстоит длинный путь, а я предпочитаю ночевать под крышей. Кроме того, мне нужна челядь. Видите ли, мы намерены открыть в Кавае театральный сезон. Вы удивлены? Особенно в свете того, что успели услышать? Не удивляйтесь. Мы действительно из Тора-Боры, но здесь проездом. В общем, для начала мне нужно сотни три. И если я их получу, то не буду вас наказывать, как любопытную Варвару на базаре[24].

Мадам решила не выяснять, что именно случилось с незнакомой ей лично Варварой.

— Где-то через пару дней, — продолжал гость, — мы дадим представление. Дешёвое, за двадцать сольдо билет. Кто-нибудь придёт. На следующий день слухи расползутся, мы дадим два и вход будет стоить пятьдесят. Потом будем давать по три в день и повысим цену до пары соверенов. За четыре-пять дней отобьёмся, и я с вами расплачусь. По-моему, это отличное предложение.

— Я обычно не даю в долг. И никогда не даю беспроцентные кредиты, — это старуха сказала так твёрдо, как только могла. — Но мы могли бы договориться на двадцать процентов в день…

Карабас внезапно затрясся и чихнул — звук был такой, будто пол треснул. Потом ещё и ещё, остановиться он не мог. В какой-то момент он не выдержал и сел на попу. Штаны затрещали так громко, что старуха невольно осклабилась и тут же попыталась спрятать мордку.

Наконец, человек-гора прочихался и встал.

— Вам повезло, — сказал он благодушно. — Я уж было собирался… ладно, сейчас я добрый. Вы даёте мне кредит, я выплачиваю триста двадцать соверенов после четвёртого представления, когда бы оно не состоялось. Вы, конечно же, счастливы?

Неизвестно, что хотела сказать мадам Капительман, потому что её горло свело судорогой — так, что пережало дыхательные пути, а в глазах потемнело. Несчастная старуха попыталась протолкнуть воздух, застрявший в лёгких, наружу — он выходил толчками, с тихим, жалобным подвыванием: «ща… сли… ва-а-а-а!» — тут горло разжалось, и она с криком выплеснула всё, что осталось, и же схватилась за воздух посиневшим от напряжения ртом и стала его глотать, как воду. Лёгкие с шумом втянули и вытолкнули несколько литров кислорода, смешанного с азотом.

— Ффффуух, — наконец, продышалась она. — Вы можете это сделать с кем угодно? Даже с пусей?

— Я могу не только это, — ухмыльнулся бородач. — Так что с моим щедрым предложением?

— Дес… двенадцать процентов за два дня, и деньги ваши прямо сейчас, — предложила поняша, пытаясь встать на ноги.

Карабас посмотрел на старуху не без уважения. Потом наклонился и, придерживая бороду, обнюхал её гривку.

— Еврейством вроде не пахнет, — заключил он. — А то я уж было подумал, что вы и вправду Капительман… Ладно, я согласен на десять процентов в неделю. И вы поможете найти приличных размеров помещение. Вам — бесплатное место в первом ряду. Хотя в нашем случае ряд не так важен, у нас не зрелище главное…

— Спасидо, не надо. Я уже старовата для таких штук, — отрезала мадам.

Бородатый прищурился.

— Я разве говорил о том, что мы будем представлять? — спросил он.

— Вы уверены в успехе, — объяснилась старуха. — То есть думаете, что ваше представление заинтересует всех. А всех интересуют три вещи. Власть. Деньги. И то, что под хвостом. Ну таки и шо из того, — тут она не смогла удержаться и перешла на свой говорок, — вы могёте им дать?

— Too old — but true, — вздохнул Карабас. — Ну а теперь я хочу увидеть, какого цвета ваши деньги.

Алису разбудили прикосновения к запястьям: крыса открывала наручники, которыми она была прикована к кроватным стойкам.

Лиса до крови прикусила нижнюю губу клычками. Всего за четыре дня плена она дошла до того, что прикосновения этой мерзкой твари стали её возбуждать. Она попыталась представить себе какое-нибудь гадкое насекомое, ползущее по её шерсти. Воображение тут же дорисовало, как тварь заползает под хвост и жалит её в самое чувствительное место. Матка немедленно сжалась так, что Алиса чуть не кончила, и как всегда — именно что чуть, но всё-таки не.

Пытаясь хоть как-то отвлечься, лиса обвела взглядом крохотную комнатку, будто здесь могло появиться что-то новенькое. Увы, всё было то же: серые бетонные стены, низкий потолок, её кровать, застеленная клеёнкой поверх тощего матрасика, койка Шушары. Сверху болтался провод со светящейся стеклянной спиралькой. Свет был тусклым, но крыса не выключала его никогда — даже когда её жертва была прикована. Крысе нравилось смотреть. Алиса постоянно чувствовала взгляд Шушары, более чем недвусмысленный. Её голодные красные глаза всё время разглядывали — буквально разделывали — тело Алисы. Алиса шкурой ощущала, как у крысы чешутся зубы, и понимала, что та сдерживает себя не столько из послушания хозяину, сколько из боязни заразиться. Иногда лиса ловила себя на чём-то вроде сочувствия к своей тюремщице: та тоже не могла дать себе волю.

Алиса вытянула лапы. Отрастающий мизинец болел, но не очень сильно. Зато что-то ощутимо мешалось в плече, какая-то шишка или опухлость — похоже, очередной выкрутас бешеных векторов. Как там с ногой, лиса пока не понимала.

Шушара закончила с передними лапами и занялась задними. Звякнули браслеты. Лиса, лежавшая на животе и унизительно раскоряченная, попыталась свести бёдра — и взвизгнула от боли: крыса, следящая за свой жертвой, ловко вывернула ей хвост.

— Лежим — не дёргаемся, — мокрый крысиный голос втёк в ухо, как грязная вода. — Ссать будем?

Алиса судорожно кивнула. Шушара повела носом и достала из-под кровати ночной горшок.

— Трогать себя там нельзя, пальчики отрежу, — пообещала она.

Мочиться на глазах у серой твари было стыдно, но лиса села на горшок, напряглась и выдавила из себя всё лишнее. Она старалась это делать как можно чаще: полный мочевой пузырь давил на матку и органы малого таза и усиливал и без того невыносимую хочку. Потом она избавилась от секрета прианальных желез: внизу у неё и так всё распухло и отекло, а доводить дело до нагноения она не хотела. Тяжёлый запах неудовлетворённой похоти заполнил крохотное помещение.

Крыса закрыла горшок и задвинула его под кровать. Она проделывала это как-то уж очень неторопливо, и нос её предательски подрагивал. Лиса это заметила и брезгливо поморщилась: вспомнилось, как позапрошлой ночью она проснулась и увидела крысу, увлечённо обнюхивающую её хвост, липкий от выделений. Крыса злобно оскалилась, но всё-таки ушла к себе на койку.

— Кушанькать будем? — спросила Шушара. Лиса кивнула и получила пачку комбикорма и миску с водой.

Потом крыса надела на неё ошейник — как всегда, затянув его туже, чем следовало бы. Кожаная полоса врезалась в горло, дыхание слегка перехватило. Возбуждение, однако, от этого ещё больше усилилось. Алиса была уверена, что крыса это понимает и делает нарочно.

Ведомая на поводке, прихрамывая — нога всё-таки ощутимо побаливала — она прошла в соседнее помещение, немногим больше того, в котором её держали. Там стояла лабораторная стойка и два самозапиральника — с цыплем и кроликом. На сегодня ей нужно было скорректировать плотность раствора у кролика и ввести цыплю очередную серию векторов.

Каким образом агентам Тора-Боры удалось перетащить сюда автоклавы и оборудование, Алиса точно не знала, но кое-какие догадки у неё были. Долгими ночными часами, распятая на кровати и мучающаяся от похоти, поджаривающей её изнутри, лиса пыталась занять себя, сопоставляя известные ей факты — и в конце концов пришла к выводу, что в институтской системе безопасности имеется дыра, в которую и влезла тораборская агентура. Судя по всему, уязвимым местом оказался низший персонал: лабораторных крыс, уборщиц, грузчиков, домовых, бэтменов и прочую обслугу, которая была повсюду и которую никто не замечал. В том числе и служба безопасности, которая то ли вовсе не обращала внимания на мелкую сошку, то ли ограничивалась рутинными проверками.

На первый взгляд возможности низших были невелики: добыть секретные документы или стащить что-то действительно ценное никакие уборщики или подметальщики не смогли бы при всём желании. Зато они прекрасно знали здание изнутри, могли подслушивать, подглядывать и вынюхивать, запоминать обрывки разговоров, воровать образцы тканей и препаратов, и так далее. У обслуги были универсальные ключи от коммуникационных люков, воздуховодов, служебных лифтов. В общем, в умелых руках и мелкая сошка представляла собой вполне реальную силу, которую могли использовать агенты покрупнее. К тому же их было легко производить и заменять: нет ничего проще, чем клонировать какого-нибудь бэтмена или домового, если иметь оборудование и двух-трёх специалистов. И то и другое у засевших в институте тоработских агентов, похоже, имелось: лиса подозревала, что где-то здесь, в подземельях, находится лаборатория, производящая всякого рода неучтёнку, в основном клонов — которыми потихоньку и заменяли казённых существ.

Вот и сейчас, когда Алиса занималась кроликом, под ногами у неё крутился домовёнок Кузя: мелкое, шпанистое существо, поставленное крысой следить за попытками лисы потрогать себя внизу или сжать бёдра. Кузя — бесполый, как все домовые, но формально считавшийся мальчиком — занимался этим унизительным шпионством с каким-то азартом, начиная верещать, как только ему казалось, что лиса делает что-то запретное. Если она ничего такого не делала, он начинал её изводить по собственной инициативе — пытался ущипнуть, дёрнуть за хвост или просто громко крикнуть или свистнуть, когда лиса занималась чем-то, требующим внимания. При этом он регулярно лез помогать — то есть мешать. Однажды лиса попросила его донести пробирки с препаратами до стойки. Кузя повалил стойку и разбил пробирки.

Крыса, как обычно, села в уголке и взялась за пяльца: в свободное время Шушара вышивала крестиком. Алиса видела вышивку — там был подсолнух и васильки с переливающимися лепестками из синих ниток разных оттенков.

— Муси-муси пуси-пуси, миленький мой, — напевала крыса, присвистывая сквозь зубы, — я горю, я вся во вкусе рядом с тобой…

Алиса прижала уши: в крысином исполнении даже святое караоке казалось каким-то гнусным.

Кузя тем временем подобрался к Алисе сзади и попытался подёргать за ногу. Лиса отшвырнула гадёнка, но на него это не произвело ни малейшего впечатления — перекувырнувшись через голову, он тут же вскочил на кривые ножки, скорчил рожу, высунул тоненький грязный язычок и заблекотал — «бл-бл-бл-бл-бл-бл-бл».

Лиса сжала зубы. Ей очень хотелось укусить мелкую тварюшку, но это было бы мелко. Ещё больше ей хотелось укусить крысу. К сожалению, она понимала, что в таком случае серая тварь её убьёт, и это будет очень плохая смерть. Однако и Шушара, похоже, побаивалась, что лиса не выдержит, поэтому не мучила её сверх положенного.

— Я как бабочка порхаю над всем, — Шушара вытянула вверх длинную багровую нитку: она уже закончила с васильками и теперь вышивала маковый цвет. — И всё без проблем… — она перекусила нитку резцами, — я просто тебя съем… Я ночью тебя съем…

Лиса подумала, что Шушара и сегодня ночью снова придёт к её постели занюхнуть по-тайному, и содрогнулась.

Алиса набирала код разгерметизации автоклава, когда решётка вентиляционного люка со скрежетом отвалилась, и прямо под ноги ей упал свернувшийся в комок бэтмен, весь в пыли и паутине.

— Буру-буру-брррры! — заверещал Кузя. Лиса ошиблась в цифре и автоклав заблокировало.

Крыса выскочила из своего угла, пяльцы шмякнулись об пол.

— От шефа, — сообщил бэтмен, расправляя крылья. — Пора.

Алиса недоумённо покосилась на крылатого гонца, но крыса, видимо, поняла.

— Рано, — сказала Шушара. — Не прошла неделя.

— Сегодня собирался Научный Совет, доктора не будет до утра, он чинит секвенсор, вся ночь ваша, — бэтмен повторил вкатанные ему в голову слова. — Отведи её.

— Хорошо, — крыса осклабилась, показав блестящие резцы. — Как войдём?

— Мы решётку пропилили, — сообщил бэтмен.

Лиса, наконец, поняла, о чём речь, и чуть не выронила колбу с раствором. Крыса это заметила и снова заухмылялась.

— Пора, девочка, пора, — сказала она. — Или строить из себя будем?

Алиса, не думая, мотнула головой.

Лиса не сопротивлялась, когда ей завязали глаза и повели по окольным проходам со множеством поворотов, пандусов и ступенек. Потом они поднималась на лифте, снова шли по коридорам, и снова лифт, а потом — дыхание свежего ветра и понимание того, что она находится на улице. Впрочем, недолго: крыса тут же дёрнула её за поводок и потащила за собой, куда-то вниз. Пришлось вслепую спускаться по узким ступенькам, таким холодным, что у Алисы сводило подушечки на задних лапах. Потом в нос шибанула — как кулаком с размаха — тяжёлая вонь фекалий, и лиса поняла, что оказалась в канализации.

Крыса шла спереди, держа лису за поводок, и время от времени подёргивая за него. Лиса осторожно ступала босыми лапами по бетонному полу, боясь свалиться в грязную жижу, которая, судя по удушающему смраду, текла где-то совсем рядом. Потом левая лапа наступила во что-то липкое, и лису чуть не скрутило от омерзения.

Слепая, беспомощная, она шла, понимая, куда её ведут и зачем. Но ей было уже всё равно — лишь бы всё произошло поскорее.

Лиса шла, прошаркивая лапой, пытаясь стереть с подушечки липкую гадость. Она так сосредоточилась на этом, что пропустила момент, когда крыса резко остановилась. Лиса продолжала идти и наткнулась на Шушару.

— Мы прыгнем, — сказала крыса. — Сперва я, потом ты. Упадёшь — утонешь, — крыса не стала пояснять, в чём именно, это было понятно и без того.

— Развяжите мне глаза, — попросила лиса. Крыса не ответила — только сунула поводок Алисе в лапу. Раздался тихий шорох, потом характерное плюхтанье чего-то широкого, плоского, лежащего в воде. Вонь ударила в нос с такой силой, что лису чуть не стошнило.

— Прыгай! — голос крысы будто хлестнул лису тряпкой по морде. Та попыталась сообразить, откуда раздался плеск — получалось, что это близко, метр с небольшим. Упасть в жижу очень не хотелось, бежать тоже было некуда. Она тихо заскулила, сжалась, инстинктивно распушила хвост и неловко скакнула вниз. Под ногами качнулись скользкие доски — и крысиная лапа тут же схватила её за шкирку.

— Стой, не шевелись, перекосишь, — распорядилась Шушара, снова берясь за поводок. — Сейчас поплывём.

Заскрипел шест, с усилием втыкающийся в дно, устланное мерзкой жижей. Алиса сгорбилась, стараясь не дышать — так тут воняло.

— Мой маленький плот, — противным голоском напевала крыса заветное песнопение, — свитый из песен и слов… — шест заскрежетал, зацепившись за что-то, — всем… моим… бедам назло, — что-то скрипнуло, треснуло, — вовсе… не так уж… — лисе показалось, что они крутятся на месте, потом шест царапнул о стену, — хлюп! — откуда-то сверху сорвался камень, полетели брызги, на Алису попало несколько капель.

Потом они вплыли в какой-то проход. Крыса дёрнула поводок вниз, лиса пригнулась, ощущая кончиками ушей холод сырых камней в нескольких сантиметрах над головой.

— Зачем так? — наконец, спросила она. — Нельзя добраться нормальным путём?

— Эмпаты, — коротко сказала крыса.

Лиса поняла. Даже хорошие эмпаты не смогли бы взять след с воды, а уж с такой — тем более. Все выделения организма обладали настолько сильной аурой, что она забивала всё остальное. Особенно это касалось фекалий, в которых сохранялись следы ауры переваренной пищи, что запутывало даже самых крутых специалистов. Как говорили сами эмпаты, разобраться можно во всём, кроме сортов дерьма.

— Канализация римских времён, — зачем-то сказала крыса. — Ещё до Хомокоста.

Алиса попыталась вспомнить, когда был римские времена и что это вообще такое, и не смогла.

Они плыли в облаке смрадных испарений, и лиса с отвращением думала, что этот запах впитается в шерсть. Крысу это, похоже, не заботило — она плыла, отталкиваясь шестом, и мурлыча себе под нос святое караоке — «кайфуем, сегодня мы с тобой кайфуем».

Наконец, плот ударился о твёрдое. Крыса прыгнула, дала Алисе лапу, и выдернула её вверх. Потом сняла с неё повязку.

Они стояли в узком проходе с низкими сводами, пропадающими во мраке. Свет падал сверху, из прямоугольного люка где-то очень высоко над головой. Туда вели железные скобы, скользкие от влаги.

— Лезь, — распорядилась крыса. — Там комната. В ней будет один бамбук. Когда всё сделаешь, укусишь его пару раз, чтоб наверняка, — лиса заметила, как дрогнул голос Шушары на слове «укусишь».

— А если он меня выгонит или кого-нибудь позовёт? — спросила Алиса, пытаясь не показать, как она на это надеется.

— Нет, — Шушара приоткрыла пасть, резцы неприятно блеснули. — Выйти из комнаты некуда, дверь заперта. В окно ори, не ори, никто не услышит. Бамбук — дурак, ему бы только присунуть. Он тебя сначала трахнет, потом будет вопросы задавать. Наврёшь что-нибудь. Или не наврёшь, без разницы. Трахни его. Вернёшься — проверю. Если ничего не было, я тебя накажу, — голос серой твари сладострастно задрожал. — Очень хорошо накажу.

Карабкаясь по скользким скобам, лиса думала о том, сможет ли она сделать то, что от неё требуют. Дикая хочка, мучившая её все эти дни, сейчас почему-то отступила, оставив по себе только тупую тянущую боль внизу живота. Зато сознание того, что вот прямо сейчас она должна отдаться какому-то дошираку, её угнетало. Но выхода не было: сверху была запертая комната, внизу — крыса. Оставалось лезть наверх.

Наконец, голова лисы поднялась из люка. Она осторожно оглянулась, ожидая окрика, а то и удара. Но ничего не случилось. Тогда она вылезла до пояса и попыталась осмотреться.

В комнате было темно. Немного света давала анимированная голограмма: огонь в очаге, над которым был подвешен котелок. Пламя мелькало, по комнате бегали огромные мохнатые тени.

А на полу перед голограммой валялось неподвижное тело.

Испуганная лиса вылезла, подошла, склонилась — ей показалось, что обитатель комнатки мёртв. Но сладкое посапывание и нежный, пробивающийся аромат перегара указывали: он был всего лишь пьян. Однако пьян он был солидно, что называется, в дрова — дошираки вообще плохо переносят алкоголь, а этот, судя по всему, изрядно приложился к бутылочке. Которая, кстати, была при нём: даже в бессознательном состоянии бамбук не выпустил из рук своё сокровище. От посудинки несло спиртягой.

Алиса задумалась. Она должна была сделать то, чего от неё требовали. Но совокупляться с бревном было невозможно. Возвращаться или звать крысу очень не хотелось: та вполне могла сорвать злость на лисе. К тому же низ живота снова напомнил о себе: измученная долгим воздержанием вагина требовала уже неважно чего — ну хоть чего-нибудь.

Лиса осмотрела бамбука — как ген-мастер смотрит обычную заготовку. Это и была обычная заготовка из вольера — плоское зеленоватое лицо, узкие глазки, большой рот. Выделялся только нос: он был нестандартно длинным и напоминал пику. Алиса потрогала кончик — зелёный, гибкий: похоже, отрос недавно. Вспомнился рог цилиня. Матка отреагировала на воспоминание так, что Алиса едва удержалась на ногах. Терзающего Алису внутреннего зверя нужно было накормить — и немедленно.

Она осторожно развернула бесчувственное тело поудобнее и осторожно села бамбуку на лицо, уткнувшись мордочкой в пах. Там не было ничего необычного — еле заметные выпуклости маленьких яичек и довольно крупный член, напоминающий ивовую ветку. Лиса осторожно его потрогала: он был очень твёрдый, но, увы, вялый. Алиса понимала, что поднять его можно, если потрудиться — в конце концов, она была лисой и знала такие вещи на генетическом уровне. Но своё законное ей необходимо было получить прямо сейчас.

Тело, принимая бамбуковую пику, сначала отозвалось резкой болью — дни воздержания подействовали не лучшим образом. Потом стало хорошо, даже очень. Лиса принялась сжимать бёдра, и очень скоро кончила, потом ещё и ещё. Лицо бамбука было залито лисьей смазкой, деревянная башка постукивала об пол в такт движениям, но он так и не проснулся — только чихнул пару раз, не прерывая пьяной дрёмы.

На другом участке работ дела тоже шли неплохо: лисий язык мог раздраконить и мёртвого, а бамбук был всего лишь нажравшийся до дефолта. Тем не менее, мужские рефлексы у него не атрофировались: довольно скоро веточка начала подавать признаки жизни.

Алиса уже собиралась было сменить позицию и оседлать бамбука, что называется, по-взрослому, когда откуда-то со стороны двери послышались шаги и голоса. Кто-то шёл сюда — и он был явно не один.

Испуганная лиса попыталась вскочить. Увы, вагину от страха свело внезапным спазмом, и деревяшку буквально заклинило. Алиса рванула задом — внизу ударило болью, но расцепиться с проклятым бамбуком она не смогла.

Шаги и голоса тем временем приближались.

— По р-рюмочке, по м-маненькой, нн-лей-нн-лей-нн-лей, — у певца заплетался язык, точнее — клюв: судя по голосу, это был кто-то с птичьей основой.

— По рюмочке, по маленькой, чем поят лошадей! — этот гнусавый голос был явно конячий, что подкрепило убедительное ржанье. Лиса его узнала — то был лаборант Скарятин из бывшей лаборатории Коллоди.

Алиса сосредоточенно вдохнула, выдохнула, сильно, до боли, сжала интимные мышцы, расслабила, снова сжала, пытаясь сняться с крючка, на который сама себя насадила.

— Совсем молодёжь пить разучилась, — пробасил кто-то третий, очень похожий на самого Коллоди. — Подождите, ребята, у меня где-то ключ…

— Йы… ю… яюшки… — забормотал бамбук, просыпаясь и вяло шевелясь. — Чип… ты чё ли… жопой сел… ща урою, деф позорный…

Лиса отчаянно дёрнулась — и почувствовала, что деревяшка хрустит. Ещё одно усилие — и она отломилась.

Враскорячку, с острой палкой внутри, лиса метнулась к люку. Бамбук за спиной мычал и пытался ругаться. Потом послышался звон и бульканье — похоже, деревяшкин нащупал заветную посудинку и приложился.

— Скобейда дефная, — досадовал голос за дверью, — ну где же он… а, вот…

В двери заскрежетало. Алиса нырнула в люк.

Когда холодные губы почти сомкнулись, кот — последним, отчаянным рывком — всё-таки выдернул проклятый пульт и успел на что-то нажать.

Электрический разряд был такой силы, что с кота посыпались искры. Тварь, напавшая сзади, издала какой-то мерзкий звук, — как пенопластом по стеклу, — и вдруг бабахнуло.

Огромная воздушная лапа ударила кота под лопатки, выбив из лёгких остатки воздуха. Перед глазами мелькнуло небо, и Базилио со всей дури приложило о сугроб. Потом по голове стукнуло что-то увесистое. Кот на секунду отключился, а когда пришёл в себя, лицо его было залито кровью, а вокруг падали куски «ведьминого студня». Один шлёпнулся коту на хвост. Ощущение было такое, будто хвост загорелся или угодил в крепчайшую кислоту. Баз зашипел, извернулся, ударил лазером — ток, наконец, разомкнуло, — и обрубил повреждённую часть. Попытался было прижечь обрубок, но неудачно: обжигающий луч прошёлся вдоль, завоняло шашлыком и палёным волосом. Базилио показалось, что шерсть горит, он отчаянно застучал хвостом оземь, пытаясь сбить пламя, и задел болтающийся на проводе пульт. Опять шибануло током — на этот раз так, что кот вырубился напрочь.

На этот раз сознание возвращалось медленно, неспешно — как всегда после длительного отсутствия. Зрение почему-то показывало длинноволновой диапазон. Там не было ничего, кроме неподвижных теней высотой до неба, полного белёсой рябью. Потом подключилось тепловидение. В поле зрения расплылось зелёно-голубое, где-то слева вспухло красное, горячее — смотреть на него было издалека долго.

Тут, наконец, вернулись осязание и слух. Он лежал на левом боку, под ним было что-то мягкое, а сверху — тёплое. Вблизи веяло жаром, шуршал и потрескивал огонь и тихо звенели струны — кто-то играл на педобирской балалайке, напевая незнакомую песню.

— Солнышко-хуёлнышко[25], — у певца был высокий баритон, довольно приятный, — реченька-хуеченька, травушка-хуявушка — очень хорошо…

Баз принюхался. Пахло дымом, старой кожей, бумагой, салом и электричеством. Не хватало одного — запаха хозяина дома. Невидимый голос не пах никак. Поэнергичнее втянув воздух, кот различил что-то вроде очень слабого аромата, который мог бы исходить от кого-то живого, скорее тушняка, нежели доширака. Кем бы ни был таинственный певец, он был сделан из мяса. Увы, это было всё.

— Действице-хуействице, жизнюшка-хуизнюшка, счастьице-хуястьице[26] — очень хорошо… — звенели струны.

Кот лежевесно вытянул хвост и тут же ощутил что-то неприятное ниже крестца — как будто там застряла льдинка. Он осторожно подвигал ягодичными мышцами. Льдинка не исчезла и даже стала как будто больше и ощутимо холоднее. Ощущение было, будто в задницу засунута сосулька. Базилио несколько раз сжал сфинктер — нет, ничего не мешало, и тем не менее мёртвый холодок под хвостом никуда не делся.

— Душенька-хуюшенька, правдушка-хуявдушка, боженька-хуёженька — о-очень хорошо… — на этот раз певец как-то особенно поднажал на «о»: похоже, он и в самом деле считал всё перечисленное очень хорошим, и щедро делился обретённым пониманием.

— Фубля, — прошептал Базилио, пробуя голос. С голосом было что-то не совсем то, но не то чтобы фатально.

На всякий случай он попытался включить навигационную систему. Тут же у него закружилась голова: система показывала, что север где-то под ногами, восток южнее, а сам он находится в десяти километрах над уровнем моря. Широту и долготу кот смотреть побоялся и вырубил всё взад.

— Сангхушка-хуянхушка, дхармушка-хуярмушка, Буддушка-хуюддушка — очень хорошо! — певец оборвал песню резким аккордом, сделал паузу, потом добавил короткий наигрыш — «пап-паба — пабадам, пам-пам».

— Пить, — попросил кот, с усилием сводя зрение к видимому спектру.

— А смысл? — осведомился голос.

— Не надо. Пить, — снова попросил кот.

— Правильная постановка вопроса. Сейчас… — что-то звякнуло, потом зашипело так, как будто гусю свернули горло.

Кот тем временем сел, скорректировал зрение до видимого спектра и принялся осматриваться.

Первое, что он увидел — свет, покойно льющийся из высокого окна. Занавеси были раздвинуты, и можно было видеть ветви в тяжёлых снежных шубах и презрительно синеющее небо. Слева виднелась застеклённая дверь, ведущая, сколько можно было видеть, на двор — просвечивало крыльцо, почерневшая доска, угол какого-то сарайчика. С окном и дверью было что-то не так, но кот не мог понять, что именно.

Он покрутил головой и увидел, что сидит на старинной тахте, с ватным одеялом и тощей, продавленной подушкой. Над тахтой висел вытертый коврик с оленями у водопоя. Странным образом тепло и запах дымка шли как раз от ковра.

Сбоку стояла тумбочка — нет, пожалуй, тумба, на ней — склянка тёмного стекла, в которой доживала свой век огромная, багровая в черноту, роза.

Потом в поле зрения вплыл здоровенный стол, наполовину накрытой клеёнкой. Стол был хорош, даже в некотором смысле живописен. Посреди царил-возвышался белый, как айсберг, кусок сала, пронзённый ножом с серебристой рукояткой. Коту показалось, что нож этот он уже где-то видел. Рядом дожидались едоков полбуханки черняшки, банка поняшьей сгущёнки и огромный кривой огурец. Водки не было, и её отсутствие ощущалось почти физически.

Правый угол закрывала ширма из розово-серой рисовой бумаги. Из-за ширмы робко выглядывал складной подрамник. С потолка свисала хрустальная люстра без лампочек.

— Так как насчёт выпить? — снова тот же баритон. Кот повернул голову и увидел, наконец, хозяина дома.

Это был типичный хомосапый — невысокий человечек с седым ёжиком волос, закутанный в махровый халат. Он сидел в кресле-качалке, удобно устроив короткие ручки на подлокотниках. Глаза его закрывали чёрные солнцезащитные очки. Вторая пара очков — узенькие, с длинными золотыми дужками, — балансировала на самом кончике носа. Конструкция показалась коту вычурной, но, судя по всему, хозяину дома она не доставляла особенных неудобств. Во всяком случае, на лице его если что и отражалось, так это спокойное, уверенное самодовольство.

Незнакомец поднял руку, и кот увидел невесть откуда взявшийся — его не было, буквально секунду назад не было — высокий бокал с золотистой жидкостью, прошитой изнутри белыми струйками салютующей пены.

— Шампанское — единственный напиток, который можно пить по утрам, — с удовольствием сообщил очкастый. — Можно пить — и нужно пить! Или, может, валерьяночки? Я могу устроить.

— Лучше шампанского, валерьянку не употребляю, — быстро сказал кот, избегавший наркоты.

— Ну как знаете. Да вы берите, берите бокальчик. Вон там, слева.

Кот повернулся и увидел, что вместо банки с розой на тумбочке стоит такой же бокал, с кружевной шапочкой пены наверху. Над ним клубился, щекоча ноздри, аромат виноградного вина и углекислоты.

— Благодарю, — вежливо сказал Базилио, взял бокал и осторожно пригубил. Вино оказалось очень сухим и каким-то звонким на вкус.

— Что-то вроде Айала зеро дозаж, вы не находите? — спросил хозяин. — Побочный результат моих экспериментов с зобной железой кровососа. Утренняя дойка обычно самая удачная. Сейчас экспериментирую с коньячными породами… Да, пора бы представиться. Зовут меня Дуремар Олегович[27] Айболит, также известен как Болотный Доктор. Считайте, что я хомо или что-то вроде того. Будучи буддистом, я иногда в этом сомневаюсь, но это мои проблемы. Разрешите также узнать ваше первое имя и основу. То есть я его, конечно, знаю. Но тут уж извините — люблю формальности.

— Базилио, электрический кот, — представился кот и фыркнул: загадочный хозяин вдруг начал пахнуть, резко, как будто включили рубильник. Запах был сложный и крайне любопытный — такую смесь одорантов коту вдыхать ещё не доводилось. Впечатление было, будто у хозяина одни органы старше других, ну или проходили ребилдинг по отдельности. Как это возможно, кот не понимал.

— Всё правильно, — заключил Болотник и с удовлетворённым видом отпил шампанского. — Ну что ж. Не люблю начинать знакомство с извинений. Увы, в данном случае они неизбежны. Вы, наверное, уже не раз мысленно упрекали меня в том, что я не выходил с вами на рандеву. Но есть нюанс. Я предпочитаю общаться с кем бы то ни было у себя дома, а с незнакомыми существами — только у себя дома. Это моё правило, и я от него не отступаю. А попасть ко мне домой кому-то постороннему можно только с какой-то проблемой — как правило, травмой, болезнью, ещё чем-то таким. Это условие поставил не я, и отменить я его не могу. Поэтому я ждал, пока с вами что-то случится, чтобы своевременно прийти на помощь. К сожалению, вы оказались слишком хороши. Обломинго стала для меня полной неожиданностью.

— Вы же обещали встретить группу на месте высадки? — вспомнил кот.

— Встретить и провести — да, — доктор с удовольствием отпил шампанского, — а вот с полноценным общением возникли бы сложности. Не удивляйтесь. Я вам скоро всё объясню и даже покажу… Так вот насчёт моих правил… — человек задумался, подбирая формулировку. — Я не сомневаюсь в ваших добрых намерениях и высоких моральных качествах. Но, видите ли какое дело. Я довольно востребованный специалист в своей области. Увы, это имеет оборотную сторону. В частности, от меня регулярно пытаются чего-то добиться силой. В том числе — носители высоких моральных качеств. Как правило, им нечем платить, зато у них очень много благородных порывов. Кого-нибудь спасти, исцелить, наказать, извести. В общем, восстановить справедливость какую-то там, — последние слова Дуремар Олегович процедил сквозь зубы. — И довольно часто опускаются до попыток меня запугать или принудить. Мне это надоело. Вот только не говорите, что вы не такой и что для вас лично можно было бы сделать исключение. Все почему-то уверены, что именно для них нужно сделать исключение. Буквально все.

— Справедливость — не моё ремесло и даже не хобби, — заметил кот и воздал должное шампанскому. — Я на задании.

— В «Штях» вы тоже выполняли задание? — прищурился Дуремар.

— Угу, — ответил кот. — Карабас сказал засветиться по полной. Я засветился.

— Мндя… — Дуремар Олегович пожевал губами. — Но вы же привнесли в это некую личную нотку? — Кот вспомнил, как нафунял в сортире, и невольно ухмыльнулся. — Зря смеётесь, — строго сказал Доктор. — Я потерял хорошо сработанный коллектив и получил совершенно ненужные проблемы с шерстяными. Откровенно говоря, ваша эскапада обошлась мне недёшево. Да, мне лично. Я — фактический владелец «Штей». Могли бы и сами догадаться.

— Приношу свои соболез… то есть я очень сожалею, — сконфуженно сказал Баз, чтобы хоть что-то сказать.

— Не стоит, вас можно понять. Я к тому, что даже существа на задании иногда ведут себя непредсказуемо. Так вот, у меня дома непредсказуемо себя вести могу только я. Чтобы было понятно, почему — посмотрите в микроволнах.

Кот включил микроволны — и шерсть на хребте вздыбилась, а диванная обивка затрещала в судорожно выпущенных когтях.

— Ох, простите… Да не пугайтесь вы так, — в голосе Дуремара Олеговича явственно обозначилось довольство: похоже, произведённым эффектом он был удовлетворён.

Кот свёл картинку в обычную оптику и снова увидел доски пола и ноги Доктора.

— Ваши приборы вас не обманули, — сказал Доктор. — Мы находимся в самом центре аномалии весьма сложной природы. То, что вы видели, несколько напоминает «электру», так? — кот подавленно кивнул, стыдясь порыва. — Ну да, основу составляет очень старая и очень сильная «электра». К ней подсажено ещё с полдюжины всякого разного, включая «карусель» и «билингву». Вся конструкция стабилизирована «аскольдовой могилой». Поэтому аномалии как бы пропитывают стены моего скромного жилища. Вот, к примеру, за тем ковриком живёт «жарка», — он показал на оленей. — А в люстре — «антонов огонь». По-моему, в этом есть свой стиль. А вы как полагаете?

Кота не впечатлили ни люстра, ни олешки, но он счёл за лучшее покивать головой.

— Вот и я так думаю, — удовлетворённо заметил хозяин дома. — Управляется всё это хозяйство набором очень редких артефактов. Это даёт мне возможность использовать их энергию в мирных целях. «Карусель», например, успешно заменяет прислугу. Вот, пожалуйста, — он сделал странный жест рукой, как будто натягивал на неё невидимую перчатку, висящую в воздухе. — Позвольте обновить ваш бокальчик?

Базилион почувствовал, что бокал с шампанским как будто теряет вес. Он отпустил его, готовый подхватить падающий предмет, но тот не упал, а повис в воздухе, лениво покачиваясь. Уровень шампанского в нём вдруг начал сам собой повышаться, пока не выплеснулась шапка игристой пены. Мельчайшие пузырики и водяная пыль полетела по воздуху в разные стороны, вспыхивая всеми цветами радуги.

— Вот так вот, — удовлетворённо заключил хозяин дома, сажая бокал обратно — коту на лапу.

— Психокинез? — уважительно спросил кот.

— Нет, что вы. Что-то с электричеством. Правда, такие фокусы проходят только с диэлектриками. Металл начинает отчаянно искрить. Если бы я попытался поднять вас, боюсь, вам бы это не понравилось. У вас внутри слишком много железа.

— А вино откуда взялось? — не отставал кот.

— Очевидно, не из воздуха. Просто я вам не показал, откуда оно. В смысле — убрал часть картинки. Оптикой в доме тоже управляю я. Кстати об этом. Посмотрите в окошко. Как вам?

Кот поднял глаза. В окне плавало раскалённое небо и горная вершина внизу.

— Нангархар? — спросил он, настраивая зрение в длинных волнах. В длинных за окном не было ничего, кроме всё тех же высоких теней.

— Нангархар, — подтвердил Дуремар, снова делая непонятные жесты руками. Кресло качнулось и со скрипом развернулось к окну. — Красивые места, вот только климат, — кресло развернулось назад. На сей раз в руке хозяина дома дымилась трубка, хотя табачным дымом почему-то не пахло.

— Это «зомбоящик», довольно редкая аномалия. Редкая и капризная. Показывает далеко не всё и далеко не всегда. Именно поэтому я несколько раз терял вас из виду. И, разумеется, обломинго обломала мне всю видимость. То, что я вас всё-таки нашёл — это вам в каком-то смысле повезло, — тут в голосе Дуремара образовалась некая неуверенность. — Впрочем, про везение мы ещё поговорим, потому что это отдельная проблема, — хозяин дома замолчал, покачиваясь в креслице.

— Что со мной было и как вы меня нашли? — кот решил, что уместнее всего будет поинтересоваться именно этим.

— Гм-гм-гм, — Дуремар выпустил клуб призрачного, лишённого запаха дыма, который тут же бесследно растворился в воздухе. — Да что вы на трубочку-то смотрите?

— Не пахнет, — объяснил кот.

— А, ну да. Это фантом. Я регулярно пытаюсь бросить курить, вот и сейчас. В трубке — микроаномалия «чих-пых», производит всякие забавные иллюзии. Вот, пожалуйста, — из чёрного отверстия вылетел рой цветных огоньков, которые поднялись в воздух и начали, мерцая, лопаться, сияя и переливаясь всеми красками. — Помогает не очень, но хоть какое-то утешение. Впрочем, согласно учению школы Карма-Кагью, которой я продолжаю сохранять сентиментальную верность, настоящий табак столь же иллюзорен. Так что я ничего не теряю, кроме иллюзий… хотя и весьма приятных. Так мы о чём? Ах да. Давайте так — вы мне расскажите, что делали, начиная с появления в Зоне и до финала. А я дополню. Мне так удобнее реконструировать некоторые детали. Да и вообще: хорошая история начинается с начала.

— Ничего хорошего в этой истории не было, — скривился кот и принялся рассказывать.

Дуремар случал очень внимательно и даже забыл о своей трубке, которая, воспользовавшись этим, начала жить своей жизнью, выпуская то колечки, то пузырьки, то какие-то мелкие смешные кракозябры.

Наконец, Базилио закончил и вознаградил себя добрым глотком шампанского.

— Ясненько, — после недолгого молчания сказал Болотный Доктор. — Никогда бы не подумал, что барабаку можно убить, — он сделал маленькую паузу, — таким способом… Она к вам уже присосалась, а вы в этот момент ток включили. Ей губы замкнуло. А внутри барабаки жуть и мрак… то есть я сам не знаю, что у неё там внутри. Кажется, «ведьмин студень». Который, между прочим, и сам по себе гадость преизрядная, так ещё и взрывается. Вот и она взорвалась. Полетели ошмётки, один попал в яму. В ней тоже сдетонировало — и вуаля. Вы ещё, можно сказать, дёшево отделались. Хотя, конечно, это всё цыганское счастье… К сожалению, от вашего снаряжения остались рожки да ножки. Даже эта ваша жилеточка… в общем, её пришлось срезать с тела. Буквально. Она очень плохо резалась, кстати.

Кот вздохнул — разгрузки было и впрямь жаль.

— Зато водка ваша цела, — утешил его Айболит. — Возьмите. Нам чужого не надо.

Базилио оглянулся и увидел на тумбочке бутылку. Сначала ему показалось, что жидкость внутри помутнела. Приглядевшись, он сообразил, что помутнело стекло.

— Её пить-то можно? — хмуро поинтересовался Базилио.

— Хотите попробовать? После всего пережитого? — подначил хозяин дома. — Кстати, идея. Если угостите — прошу за стол. С меня закуска.

— Водку? С утра? — усомнился кот.

— А кто сказал, что сейчас утро? Ах да, я же и говорил… Давайте смотреть шире. У нас тут утро, но ведь где-то вечер, — человечек пошевелил руками, и в окне загорелись другие окна, узкие и заострённые кверху, как бойницы, почему-то подсвеченные зелёным. За окнами двигались странные тени.

— Вот пожалуйста, обычный вечер в штате Орегон, — довольно улыбнулся Доктор. — Признаться, не ожидал, что вот так сразу получится. Обычно раз на раз не приходится, Америка всё-таки. Но это место более-менее берёт. Я так понимаю, там постоянное зацепление. Аномалия связана с точкам приёма энергии. Как — не знаю.

Кот заинтересовался, подошёл к окну, прильнул к стеклу. Потом с недоумением обернулся.

— Это кто там такие? — не понял он. — Никогда не видел.

— Вы про местных? Да, они странноватые, в этом Портленде… то есть как он у них там сейчас называется, Рьохе… или Рльёхе… никак не могу понять, что они квакают. Кажется, у них в моде ретроэволюция. Вот эти — типичные мелкие динозавры: основу, видимо, открутили от птиц вниз по эволюционной лестнице. А правит ими какой-то неинтеллигентный моллюск. Или спрут: я так и не разобрал. Сейчас он спит, но скоро проснётся и у них начнётся ритуальная оргия. Хотите посмотреть?

Кот решительно отвернулся от окна, которое тут же поблёкло.

— Нет уж, лучше водки, — сказал он.

Через пару минут Базилио уже пластовал сало и сёк огурцы тем самым ножом, а Дуремар протирал чистой тряпицей питейную снасть: у хозяина дома обнаружилась целая гора разнообразной мелкой посуды, которую он подвесил в воздухе и предложил коту выбрать что-нибудь подходящее. Баз предпочёл классику и выбрал лафитнички зелёного стекла.

— Ну что ж, за знакомство, — предсказуемо предложил Доктор, чокяась, после чего немедленно выпил, ничем не закусывая. Кот сделал то же. Водка была водкой, действие возымела обыкновенное: в голове прибавилось шума, зато кровь побежала по жилочкам чуть быстрее.

Кот положил на черняшку два куска порезаного помидора и лучок, распластал поверх шматину сала, и, довольно щурясь, отхряпал половину.

— Вы редисочку попробуйте, — предложил Дуремар. — Повторим? А потом всё-таки прервёмся, я же обещал вам рассказать свою часть истории.

Употребив — по-врачебному чинно, как микстурку от кашля — ещё пятьдесят, Доктор приступил к обещанному рассказу.

По его словам, кота он заприметил ещё в «Штях», а после эксцесса с шерстяными уже не сомневался, что это кто-то из команды Карабаса. Последние сомнения отпали, когда вместе с очередными артефактами и ценными предметами — в число последних входил и замеченный котом ножик — ему донесли, что визитёр, наделавший столько шуму, упоминал Тора-Бору. Потом Дуремар Олегович потерял его из виду, так как был занят разруливанием ситуации с нахнахами и набором новой команды — заместо бобиной, сдристнувшей в нети. С кем конкретно общался Доктор, он объяснять не стал, ограничившись туманным «ну, перетёрли, решили вопрос». Так или иначе, разошлись по нулям: обе стороны отказались от претензий. Правда, родственники погибших нахнахов не смирились и собрались идти на Зону искать обидчика, — тут Болотник очень неприятно осклабился… Что касается Базилио, то за ним он присматривал, ожидаючи какой-нибудь мелкой неприятности, после которой он, наконец, сможет его принять у себя как врач. Когда кот поинтересовался, кто же это поставил Доктору такое условие, тот сморщился — так, что вторые очки сползли ну на самый-самый кончик носа, — и ответил коротко и туманно: «работодатели». Сказано это было очень знакомым тоном: таким обычно говорил Карабас, обозначая для агента границу компетентности.

Миновав это скользкий момент, доктор сообщил, что потерял кота из-за облома, а когда картинка восстановилась, к шее Базилио уже пристраивался кровосос. К счастью, упырь был знакомым, Доктор когда-то выводил ему прыщи на присосках.

— Пришлось появиться и показать ему, что вы, так сказать, у меня под эгидой, — закончил Дуремар Олегович.

— Это как — появиться? — не понял кот.

— Через «зомбоящик». Он работает в обе стороны, как у Оруэлла, — несколько туманно высказался Доктор. — Ну то есть я могу проецировать своё изображение туда, — он показал на окно, в котором на сей раз не было ничего, кроме густого тумана. — Кстати, встречать вашу группу я собирался именно так, в несобственном виде. К сожалению, передаётся только изображение без звука. Хотя разговаривать я и не собирался, показал бы вас проводнику и оставил бы на его попечении. О, кстати, — он прищёлкнул пальцами, — вам же нужен проводник. Надо вас представить, когда она вернётся… Ладно, об этом потом. Вы не возражаете, если я вас на минуточку покину? Удобства у меня, к сожалению, во дворе. Аномалии не любят, когда на них ссут… извините, грубовато вышло. Но я доктор, а доктора все циники, нам можно.

Кот муркнул и развёл лапами, давая понять, что он тут гость и не ему указывать хозяину, что ему делать. Тот улыбнулся и вышел, аккуратно притворив стеклянную дверь снаружи.

Базилио решил потратить пару минут вынужденного одиночества на себя любимого.

Короткий осмотр, ощупывание и проверка основных функций показала, что Доктор залатал его на ять: даже вибриссы были целы, хотя кот помнил, как они горели. Провод в заднице нормально входил и выходил, вилка тоже была на месте — только цвет изоляции намекал на то, что с ним что-то было не так. Пульт не вываливался — видимо, Дуремар каким-то образом вживил его обратно. Как всё это можно было проделать без самозапиральника и так быстро, кот не понимал, но факт был налицо и это радовало. Из недоисцелённого оставалось только непроходящее ощущение холода под хвостом, да ещё какое-то трудноформулируемое, но очень неприятное чувство крупного проёба, вот только что именно проёбано, было совершенно неясно.

Когда Доктор вернулся, кот пожаловался на подхвостный холод.

— Ну-с, батенька, — Дуремар, снова устраиваясь в кресле, пожал плечами, — что ж вы хотите, истощение жизненной энергии тканей. Губы барабаки — они такие… В принципе, это лечится парочкой артефактов, но уж извините, я их поберегу. Это вообще лечить её не нужно. Во-первых, через полгодика само прошло бы. А во-вторых, вам это место и так залижут.

— Залижут? — не понял кот.

— Ну да. За недельку как раз и залижется. Я попрошу вашего проводника, он займётся. Говорю же, вам нужен проводник. Вы же собираетесь в Директорию? — кот кивнул. — Так вот, Вильгельмштрассе… это сталкеры так прозвали тропу, я тоже привык… в общем, она идёт мимо Монолита, ну и по другим опасным местам. А возле Монолита вы, как бы это сказать… ослепнете в некоторых диапазонах. Там такие помехи, что Дочка-Мама не горюй. При этом вокруг такое творится — «жарка» на «электре» сидит, «каруселью» погоняет. В общем, сами вы не пройдёте. Нет-нет, и не спорьте даже! — Болотник взмахнул руками, хотя Баз и не спорил.

— Кстати, — Доктор посмотрел в окно, где тем временем сгустилось что-то вроде сумерек, — у меня тут есть одна недоделанная работа. Надо сменить пиявки кровососу, не возражаете? Можете пройтись со мной, но умоляю — осторожнее.

Кот согласился, Дуремар взмахнул рукой, и ширма отъехала, а подрамник, как живой, отскочил куда-то в сторону. Там обнаружился проход, куда доктор и направился, сделав приглашающий жест коту.

За стеной обнаружилось немалых размеров пространство — это кот разглядел в рентгене, другие диапазоны были зашумлены, включая оптический: всё было окутано зелёной дымкой. Доктор, однако, ориентировался в этой дымке весьма уверенно и вёл кота в каком-то одному ему известном направлении. Баз брёл следом, ощущая подушечками лап тёплую сыроватую землю. Вообще, было тепло — заметно теплее, чем даже в доме. Пахло тоже теплом, сыростью и чем-то незнакомым, но не пугающим.

— Это у меня тут аномальное болотце, — довольно заметил доктор. — Греется само, очень удобно. Кстати, не увлекаетесь ли вы лепидоптерологией? Тут порхают дивные чешуекрылые, крылышками бяк-бяк-бяк-бяк… Нет? Ну и правильно, я тоже не увлекаюсь. После Стэплтона, Алфераки и Набокова это было бы как-то вторично, что-ли — на болотах бабочек ловить. Вы не находите?

Кот с ответом не нашёлся.

Доктор свернул в какой-то закуток, Базилио сунулся следом. Там зелёной дымки не было, а было что-то вроде лужи с прозрачной водой, в которой колыхалось нечто массивное и кургузое.

— Мыкола! — позвал Доктор, склонившись над лужей. — Ты как? Здоров?

— Трохи живый, — из лужи высунулась чёрная башка, украшенная шевелящимися щупальцами, самое длинное свисало с макушки. — Навищо прийшов, лепила?

— Повежливее будь, — предупредил Дуремар. — Я тебе, мил дружочек, новых пиявочек принёс для твоих кровососущих удов.

Дуремар засунул руку в карман халата и вытащил оттуда пару чёрных, извивающихся существ, которых и прикрепил к щупальцам. Черноголовый — видимо, это был кровосос — довольно ухнул и плюхнулся обратно в воду.

— Ну вот и всё, остальное пиявицы сами сделают, — Дуремар довольно потёр руки. — У нас тут автоклавов нет, автоматике я не доверяю. А эти милые существа отлично трудятся. Присасываются к нужному органу, впрыскивают вектора, контролируют состояние. Всё, что доктор прописал. То есть я.

— Интересная технология, — признал кот.

— И удобная. Позволяет, например, перепрошить отдельный орган, не задевая остальное.

— И что, я лежал в такой же луже? — на всякой случай осведомился Базилио.

— Ну да. И не возражали, — заметил Доктор. — Я вообще многое умею. Кстати, во избежание непоняток в дальнейшем — небольшой спич на эту тему. Вас я починил, потому что считаю себя некоторым образом ответственным за происшедшее. Но вообще-то моя основная работа — поддержание в рабочем состоянии тесла-мутантов Зоны. Лечение — это приработок. Причём моё вмешательство стоит недёшево, а беру я в основном артефактами. Они мне нужны, в том числе, и для лечения, так что это своего рода самообслуживание. Меня интересуют только редкости — обычные я добываю сам или через сталкеров. Так что если у вас оторвало лапу или вы хотите поменять основу, то в Институте Трансгена вам это обойдётся дешевле, чем у меня. Но если у вас сложная стяжка, которая не просчитывается — обращайтесь, за три «гравицапы» я всё поправлю. А если вы при перепрошивке потеряли паранормальные способности и хотите их вернуть — вам это обойдётся в четыре капли «молочка комсомолки» или два «студебеккера» в хорошем состоянии.

Баз сказал, что о «молочке» слышал, а вот «студебеккеры» ему доселе не попадались.

— Ну ещё бы, они очень редкие, их разве что на Поле Чудес ещё можно найти, — раздражённо сказал Доктор. — Однако если вы мне это принесёте, я возьмусь за дело. Ну а если добудете заряженный «двойной луидор», я вылечу вас от чего угодно вообще. Кроме вероятностных аномалий, тут уж я бессилен… За этим исключением я могу всё или почти всё. Но только на обозначенных мною условиях, понимаете? Просить, умолять, угрожать убийством или самоубийством, предлагать мне себя в рабство и так далее — бессмысленно и контрпродуктивно! — последние слова Болотник едва не выкрикнул.

Кот оторопело закивал головой.

На обратном пути Айболит вспомнил, что не проверял внутрипанцирную температуру у исцеляемого спиногрыза, после чего как-то очень быстро юркнул в другой куток. Базилио чуть замешкался и прошёл лишние пару шагов. Тут же и заплутал: зелёная дымка оказалась коварной и отлично скрадывала перспективу. Звать на помощь гордому коту не хотелось. Вместо этого он попытался пройти обратно, положившись на чутьё. Оно, разумеется, подвело: кота вынесло в какое-то совсем непонятное место, напоминающее большую грядку. Из неё торчали три чёрные безглазые башки, покрытые мелкими шевелящимися щупальцами. Одна из голов кота почуяла. Щупальца разошлись, посередине лица открылась пасть — не хищно, а как бы зеваючи. Зевок оказался заразным: кот почувствовал, что и у него сводит скулы, и от души зевнул в ответ. На секунду возникло такое чувство, будто у изо рта что-то тянут, и сразу очень захотелось спать. Базилио это резко не понравилось, он отступил шага на два — и тут же наткнулся на Доктора.

— Что-то я вас потерял, — озабоченно сказал тот. — Вы где гуляли? — вопрос был задан вроде бы участливо, но кот напрягся.

— Не знаю, тут ничего не видно, — ответил он, не детализируя.

— Я же говорил: осторожнее, — тем же двусмысленным тоном сказал Дуремар Олегович. — У меня тут, знаете ли, всякое водится. Вот сейчас вы стоите буквально в двух шагах от сектора новых разработок. После близкого знакомства с некоторыми из них мне пришлось бы повторить курс реабилитации.

Кот не стал выяснять, что такое новые разработки и кто их, собственно, разрабатывает. Что-то подсказало ему, что его любопытство будет истолковано неправильно и создаст проблемы в общении.

— Ладно, пойдёмте, это у меня всё-таки рабочее место, а у нас ещё есть дела, — доктор кота приобнял, и они пошли назад.

По возвращении за стол кот ещё раз поблагодарил Доктора за заботу и лечение.

— Ну, если честно, — самодовольно заметил Айболит, опрокидывая очередной лафитничек, — с вами пришлось повозиться. Даже этот ваш заднепроходный провод я перепаял и вживил обратно. Хотя, конечно, держать шнур электропитания с вилкой и пультом в таком месте — это какой-то треш. И с инженерной точки зрения, и с эстетической. Такое впечатление, что вас проектировал какой-то третьесортный литератор, а не нормальный инженер. Но вы, наверное, привыкли?

Кот ещё раз попробовал пошевелить соответствующей мышцей — провод в кишке послушно задвигался.

— Однако есть одна вещь, которую я вам не могу вернуть при всём желании, — продолжал Дуремар, отрезая себе сала. — Я имею в виду счастье.

Кот сначала не понял, потом нахмурился.

— Облом вроде кончился? И безблагодатность вроде прошла, — он попробовал прочитать молитву, и никакого сопротивления не почувствовал.

— Это первые две фазы воздействия поля, — Дуремар Олегович пустился в объяснения. — Вы их и в самом деле успешно преодолели, хотя чуть не погибли. Но чуть не считается, да? К сожалению, есть ещё и третья фаза, в каком-то смысле самая коварная. Если в момент облома всё вокруг оборачивается против вас… ну вы, наверное, помните? — кот кивнул. — А в ситуации безблагодатности вы сами не видите ничего, что было бы для вас полезно… То после всего этого наступает так называемое цыганское счастье. Как бы это объяснить, что оно такое… — человек досадливо щёлкнул пальцами. — Ну вот к примеру… Допустим, вы идёте по улице какого-то города. Вечер, темно. По улице бежит крыса и налетает на вас. Вы вместе падаете в лужу, но удачно — крыса оказывается внизу. Тут вас обоих хватают преследователи и тащат в местный участок. Там они заявляют, что крыса что-то скрысила, а вы — сообщник, которому она пыталась передать краденое. Крыса тем временем приходит в себя и начинает кричать, что это вы вор. Но появляется начальник участка — и вы узнаёте своего старого приятеля, с которым очень давно не виделись. Вы пишете протокол и часа через три выходите на свободу — правда, теперь вы свидетель и должны завтра явиться в тот же участок для дачи показаний. Ну и материальная благодарность старому другу тоже не помешает… Теперь вопрос — вам повезло или нет?

— Наверное, повезло, — рассудил кот. — Но как-то сомнительно. Получается, что я побывал в луже, меня хватали и куда-то волокли, я потерял много времени, испортил себе настроение, и ещё потом куда-то ходить и благодарить…

— Вот-вот. Потому что настоящее везенье — это если бы крыса бежала по соседней улице. А так — да, вам как бы повезло, но везеньице какое-то тухловатое. Вот это и называется цыганское счастье. Когда вам вроде бы фартит, даже шансы какие-то возникают — но по большей части вот такие, понимаете?

— Кажется, понял, — кот вздохнул. — И сколько это будет продолжаться?

— У кого как, — развёл руками Дуремар Олегович. — У некоторых — всю жизнь.

— Ну допустим, — сказал кот, борясь с накатывающим унынием: новость была не из приятных. — Что мне, в таком случае, делать?

— Этого я сказать не могу, — признал Болотник. — Наверное, следить за собой, быть осторожным, — доктор снова потянулся к своей фальшивой трубке и выпустил в воздух нечто, напоминающее рой светлячков. — Или наоборот. Видите ли, есть поверье, что цыганское счастье можно снять каким-нибудь смелым поступком, направленным на сверхличное благо. Грубо говоря, совершить подвиг. Только не спрашивайте, что считается подвигом, а что нет. Я не знаю и знать не хочу. Не люблю героев и геройства. Есть у меня на это множество веских причин… Ладно, не будем о грустном, — Дуремар повёл носом. — Похоже, пока нас тут не было, ваш проводник вернулся. И уже кое-что успел. Хася, душенька, вылазь. Ну что ты прячешься, я уже чую.

— Ни можу, — из-под кровати раздался хрустальный девичий голосок, — мине соромно, — голосок прервался на тихий всхлип.

— Опять под кресло нассала? — добродушно спросил Дуремар. — Це вже не хвороба, а потворство инстинктам.

— Нихто мине не кохаит, — из-под кровати снова послышался всхлип, — нихто не понимаит… Пиду я у болоти, найимся жабонят… Я их жувать не буду, нехай так пролитают, сидят у мине в пузи и со мною говорят…

— Не стоит, — усмехнулся Доктор. — Они там будут гадить, ведь нету туалета, потом начнут плодиться, и станет тесно им. Затем попрут наружу в прекрасный миг минета…

— Фуй, гидота! — покрывало колыхнулось, и из-под него вылезла белая кошечка со сложенными за спиной крыльями, покрытыми мелкими пёрышками. Мордочка у неё была до того милая, что кот невольно заулыбался.

— Ну что ж, — Доктор усмехнулся каким-то своим мыслям, — позвольте, я вас представлю. Это Базилио, электрический кот, весьма достойный господин. Ему нужно в Директорию. А это Хася, писюндра. Круглая сирота, — добавил он таким тоном, как будто это что-то объясняло.

— Сирота? — не понял кот. — Это как?

— Родителей у неё нет, но не калушонок и не изделие, — пояснил Доктор. — Откуда взялась, непонятно.

— Я бобруйка! — возмутилась кошавка, грозно приподымая крылышки. — Мамо у мине був повноправна бобруйска тварина!

Кот вздохнул. Легенду о Бобруйске он слышал. Этот легендарный домен, якобы расположенный где-то далеко на севере, считался чем-то вроде оазиса высокой культуры, законности и правопорядка — якобы там даже с электоратом обращались бережно. Авторитеты понимали это по-своему: на их языке «отправить кого-то в Бобруйск» означало избавиться от этого кого-то с концами — так, чтобы даже эмпаты не нашли.

— Одна из лучших трассеров Зоны. То есть, конечно, самая лучшая, — поспешно добавил он, видя, что Хася обиженно вскинулась. — Вот она и есть ваш проводник. Хася, йди до сюди.

Кошечка, всё ещё держа на мордашке обидку, подошла и запрыгнула — помогая себе крыльями — на стул.

— Сгущёночки не хочешь? — предложил Доктор. — Дорогой Базилио, не могли бы вы помочь даме? — он показал глазами на банку, рядом с которой лежала длинная ложка.

Кошечка посмотрела на Базилио жалобно и с надеждой.

— Погодуй мине, — попросила она, вытянув шею и облизываясь.

— Простите великодушно, — вежливо сказал кот, зачерпывая ложечкой розовую тягучку, — вы как-то странно говорите, я не все слова понимаю.

— Говорю ж, Хасечка сирота, — вклинился Дуремар, — сызмальства здесь, в глуши…

— Я не селючка! Я бобруйка! — Хася грозно выгнула тоненькую спинку.

— Да ладно, — Доктор посмотрел на Хасю с ласковой укоризной, — не селючка она… В общем, выросла среди кровососов, а у них тут какой-то свой самобытный говор образовался. Вообще, одичали они очень, расхулиганились…

— Я по-правильному можу! — снова вздыбилась кошечка.

— По-правильному — могу, а не можу, — наставительно сообщил Доктор. — Ладно, не буду изображать профессора Хиггинса… Дорогой Базилио, учтите — начиная с данного момента кормить и воспитывать эту девушку будете вы. Справитесь?

Кот кивнул и протянул кошечке ложечку со сгущёнкой. Та осторожно выстунула язычок, коснулась им розового, потом часто-часто замолотила им, слизывая вкусное. Закончив с этим удивительно быстро — ложечка аж заблестела, — она потянулась и удовлетворённо мурлыкнула.

— Ты не будешь мине обижати? — посмотрела она на кота доверчиво и кротко.

— Никогда, — улыбнулся электрический кот.

— И завжди будешь годувати? — киска залезла на стол и потёрлась щёчкой о котову лапу. Базилио с трудом удержался, чтобы не погладить сиротку.

— Учтите, они очень привязчивые, — чему-то усмехнулся Дуремар. — И слегка няшные. Писюндры вообще-то от котегов произошли, они с лисами как-то скрестились — а может, прошили их лисотой, для живучести. Откуда только крылья взялись, непонятно. Пошутил кто-то, — задумчиво добавил он.

Кошечка тем временем спрыгнула коту на колени.

— Ну а теперь, — довольно сказал Болотник и потёр ладошки, — когда я всё вам рассказал, пора бы и мне кое-чем поинтересоваться… Нет-нет, я настаиваю, — заявил он, видя, что кот как-то странно дёрнулся и вроде бы попытался вскочить. — Вы мой гость, а единственный долг гостя — развлекать хозяина.

Кот снова дёрнулся, на этот раз сильнее.

— Не обращайте внимания, — Дуремар усмехнулся. — Я же сказал, что Хася писюндра, а вы только что пообещали её кормить. Так вот, кроме жиров, ей нужен ещё и белок, причём обязательно. А в дикой природе писюндры его добывают тем, что до Киева доведёт… ну, этой поговорки вы не знаете… хотя, я вижу, смысл вы уловили. Но ведь вам не жалко?

— Пожалуй, нет, — медленно выговорил кот, стараясь не заурчать.

— Тогда расслабьтесь и получайте удовольствие. Уверяю вас, никакая лиса в этом отношении не сравнится с Хасечкой. Сейчас она ещё только пристраивается, а вот когда она вас хорошенько изучит, узнает, полюбит — тогда-то вы её оцените по-настоящему… Ну а теперь давайте поговорим о вас. Я очень любопытен. Надеюсь, Карабас вам сказал, что со мной можно быть вполне откровенным? — «можно» прозвучало как «нужно».

Баз кивнул, пытаясь сосредоточиться на мыслях, а не на ощущениях.

— Вот и славно. Давайте-ка не спеша, обстоятельно. Вы давно работаете на Тора-Бору?

Летающая тарелка шерстяных напоминала не тарелку, а перевёрнутую эмалированную миску с неровно отбитым краем. Из-под края подтекал пахнущий грозой воздух, шевеля пыльную траву.

Солнце приподнялось над горной вершиной, пустило длинный злой луч. Неуловимый Джо недовольно сощурился.

Мних-педобир в златых одеждах вышел вперёд, качнул раззолоченным кадилом. Тяжёлый сладкий дым завился вверх, постоял немного в воздухе и медленно поплыл на юг, разматываясь сизыми прядями.

— Без меня тебе, любимый мой, лететь с одним крылом… — затянул педвед святое караоке.

— Харам, — харкнул словом нахнах, держащий низкий ящик полированного дерева с выжженым клеймом шерстяных.

— Простите, а когда, собственно, мы отправляемся… — заикнулся было пилот, маленький седой хорёк в синей фуражечке. Шерстяной посмотрел на него так, что бедолага прикусил язычок.

Неуловимый Джо хлопнул пилота по покатому плечику. Тот осторожно покосился на странного незнакомца.

— Слышь, комнадир, вопрос имею, — хорёк вздогнул, куций хвостик меленько-меленько задрожал. — Как эти штуки летают? Эффект Бифельда-Брауна[28]?

Испуг в глазёнках пилота сменился осторожным интересом.

— Ну как бы да, — сказал он, нервно оглядываясь на шерстяного: не вызверится ли.

— Здорово, — Джо достал сигару, закурил. — Но ведь это нужна уйма энергии? Раньше она запитывалась прям от Оковы, так? А сейчас как летаете? Не стрёмно?

Хорёк снова зыркнул, убедился, что шерстяной вполне равнодушен к странному незнакомцу, и, видимо, решил, что тот — не джигурда дрожащая, а имеет какое-нибудь право.

— Ну вообще-то на высоте Окова лучше берётся, — принялся объяснять он. — Там зацепление хорошее, есть трассы, мы их знаем. Аккумуляторы у нас тоже… — тут он запнулся: тема, видимо, была нежелательная. — Ну даже если сядем — так и чего? Наберём электричества и дальше полетим, — завершил он.

— Рискуете, — оценил Неуловимый. — Допустим, авторитеты с вами связываться не будут, репутация у вас серьёзная. А если джигурда какая-нибудь налезет? Эй, братишка, — повернулся он к шерстяному. — Что делать будете, если на вашу посудину налезут?

— Ты кто такой? — не понял шерстяной. — Давай да свидания! — он поудобнее перехватил ящик и потянулся к железке не бедре.

— Сопровождающий от Его Величества, — Неуловимый затянулся, помолчал, потом выпустил целый поток сизого дыма. — Забыл, что-ли?

Шерстяной пошевелил ноздрями. Здравый смысл подсказывал ему, что никаких посторонних здесь, на закрытой взлётной площадке, нет и быть не может. Тем не менее, незнакомец ему не нравился: он не мог вспомнить, кто это. К тому же у него был слишком хомосапый вид, и обезьяну это нервировало.

— Дэлаешь здэсь зачэм? — совместил он в одной фразе несколько насущных вопросов.

— Отвечаю за отправку, — Джо показал взглядом на деревянный ящик. — Знаешь, что это?

— Это нашэ, — высказал шерстяной то главное, что ему знать полагалось.

— Это собственность Тарзана, — уточнил Неуловимый, посмотрев на шерстяного со значением. — Вы должны доставить груз, а моё дело — убедиться, что вы с ним нормально отбыли. Тебя как зовут?

— Тапа, — сказал шерстяной несколько дружелюбнее. Здравый смысл и житейский опыт подсказывали ему, что таким голосом и с такими интонациями говорят обычно большие начальники, с которыми лучше не закусываться. Местные начальники были, конечно, мунафики, которых Тарзан рано или поздно эбаль, но демонстрировать это здесь и сейчас было бы не ко времени. Об этом шерстяного предупреждали неоднократно.

— Береги груз, Тапа, — посоветовал Джо и снова посмотрел на пилота, явно ожидая ответа. Тот в сомнении пошевелил усиками — видимо, соображая, не влетит ли ему от сурового Тапы за длинный язык. Шерстяной, однако, сделал вид, что внимательно слушает святое караоке — педвед завёл что-то из круга Песнопений Графа Хортицы.

— У них свинец есть, — тихо сказал он. Джо отметил про себя это «у них»: похоже, пилот служил шерстяным за страх, но не за совесть. Впрочем, его куда больше заинтересовала информация.

— Свинец? Вот прямо огнестрел? На тесла-машине? — уточнил он. — Вы что, совсем дефнулись?

Хорёк как-то хитро наморщил нос. Это можно было понять в смысле «ах если бы», а можно и в смысле «всё сложно».

Педобир тем временем завершил песнопение, величественно рыгнул, окропил тарелку и благословил предостоящий полёт. Его помощник, небольшой павиан, захлопотал, складывая походный алтарь.

— Тапа! Албарс! — донеслось откуда-то из-за летающей миски. — Пачиму нэ в кабинэ?

— Пашлы, — приказал Тапа хорьку. Тот судорожно кивнул и суетливой рысцой побежал к невидимому отсюда люку.

— Ни пуха! — крикнул вслед Неуловимый, но ответа не дождался.

Из маленькой красной будки рядом со взлёткой вышел техник-водосвин, спокойный, уверенный в себе. Увидев Джо, он не удивился — до такой степени, что у Неуловимого даже закралась нелепая мысль, что техник его каким-то образом узнал.

— Здрасьте, — сказал техник. — Проверка, что-ли? Документы покажи.

В этот момент изображение пошло рябью, съёжилось и погасло.

— Ну вот, собственно, и всё, — вздохнул Неуловимый. — Дальше ничего интересного. Улетели соколики.

Тораборский Король встал с кресла. Его босые ноги утонули в глубоком, по щиколотку, ворсе ковра. Бесшумно ступая, он прошествовал к бару, загребая воздух раздувающимися полами халата. Неуловимому пришло на ум библейское выражение «воскрылия риз» и он тихо хихикнул.

— Тебе налить? — спросил Король.

— Коньячку бы, — попросил Джо. — Хеннесси хорошо. В прошлый раз у тебя столетний был изумительный.

— Так то в прошлый раз, — с сожалением сказал Король. — Между прочим, столетних коньяков не бывает. Если иметь в виду именно выдержку. В бочке коньяк живёт лет семьдесят, ну восемьдесят. Потом крепость падает совсем неприлично. Тот Хеннесси был шестидесятилетний. Просто хорошая лоза, удачный год… а главное — хранил правильно.

Джо открыл было рот, чтобы что-то сказать, потом внезапно рассмеялся.

— Убедительно ты это — лоза, год, хранил… — он крутанулся не высоком вертящемся стуле. — Я чуть не поверил.

— Я имел в виду память, — заметил Король. — Ты же знаешь, при… — он прищёкнул пальцами, ловя слово, — при реактуализации воспоминание перезаписывается.

— Скорее, наслаивается, — не вполне согласился Джо. — Подключаются другие воспоминания, фантазия всякая. Знал бы ты, чем сознание закрывает дырки от лоста…

— Ну, примерно понимаю, — Король кивнул. — В общем, я со своей памятью обращаюсь бережно. Например, сейчас Хеннеси как-то на ум нейдёт, уж извини. Значит, и пробовать не буду. Сегодня у меня настроение скорее винное. Может быть, vin de la comète[29]? Могу предложить токайское одиннадцатого года. Пробовал его на дегустации у Харди Роденштока[30] в девятоста восьмом. У него потрясающий финиш, ты оценишь.

— Ты, кажется, тогда был мусульманским отморозком? — осведомился Джо.

— И создавал Всемирный фронт борьбы против евреев и крестоносцев, — с удовольствием закончил Король. — Так как насчёт токайского?

— Пожалуй, нет, — решил Неуловимый. — Меня вино почему-то бодрит, а сейчас это несколько не в тему. Можно «Гиннесса»? Только настоящего, ирландского.

— Никогда не пил, — с сожалением признал Король. — Или пил, но не впечатлился… ладно, что-нибудь придумаем.

Пышная трёхцветная кошка забралась на сервант, полный колючего на вид хрусталя, обвила стоящий на нём мраморный бюст Вольтера, посмотрела на Неуловимого блудливыми глазами и облизнулась.

— Чего тебе, Маркиза? — спросил Король. — Жрать хочешь?

Кошка презрительно прищурилась, накрыла хвостом нос и задремала. Его Величество посмотрел на неё с понимающей грустью, запустил руку в густрой мех на животе и чем-то щёлкнул.

— Подзаряжается? — догадался Неуловимый. — В бюсте индуктор?

— Ага, — вздохнул король. — Старая модель, ещё без тесла-приёмника. Не помню даже, когда таких делали. В конце двадцать первого, кажется. Они тогда снова в моду вошли. Дурацкое было время… Но ты уверен, что вы с Чипполино всё сделали как надо?

— Всё должно работать, я проверял, — повторил Джо.

— Должно работать? Мне не нравится такая формулировка. Скажи-ка это по-людски.

— Сундук… героль ув… — начал было Джо и запнулся.

— Вот именно, — заключил Король. — Чем хорош людской, так это грамматикой и лексикой. Там нет ненужных слов. Вроде слова «работать». Есть слово «подчиняться». Которое ты был вынужден использовать. А грамматика не позволяет вилять. Ну-ка ещё раз. Кому подчиняется сундук? Ам» аль!

— Дайте подумать, я на людском двести лет не говорил. Сундук героль Тарзан ув Тарзан. Сундук круа Джо ув га'виал… гм, не то… Га» ан шем» Тора-Бора.

— Говорят, Каин убил Авеля за уточнение, — король сделал вид, что улыбнулся. — Но в общем-то, ты прав. Шерх ан» стопицот, — Его Величество нахмурился, бюст с кошкой исчез вместе с сервантом, а на их месте образовалось что-то неопределённое.

— Ваше Величество, — Неуловимый посмотрел суверену в глаза, — мы сделали всё, что могли. Это должно работать. Следующей же ночью я попытаюсь выйти на связь.

Король, наконец, заметил отсутствие серванта и лёгким движением брови поставил на это место старое пианино «Стейнвей» — с откинутой крышкой и костяными, пожелтевшими от времени клавишами.

— Не нужно, — сказал он. — Пусть Тарзан получит, что хотел, и убедится в отсутствии сюрпризов… Я, пожалуй, немного поиграю.

Он присел на выросший из пола вертящийся стул, осторожно потрогал мизинцем «до» субконтроктавы, звука не извлекая[31]. Потом сыграл простую гамму, и, наконец, довольно правдоподобно изобразил начало «Венгерского танца».

— Меня этим танцем в музыкалке изнасиловали, — скривился Джо. — Слышать его не могу.

— Извини. Просто у меня с этой мелодией связано, — Король не договорил, внезапно уменьшившись, или, может, отдалившись. Комната, напротив, раздвинулась, стены разлетелись в разные стороны. Потом всё исправилось, за исключением пейзажа: теперь они оба стояли на балконе, внизу дремала оливковая роща.

— Вот оно. Как тебе? — спросил Горный Старец. — Южная Франция, год примерно семьдесят третий. Век не помню.

— Франция в семидесятые годы любого века становится именно такой, — поддержал Джо. — Спит. А спящие всегда похожи на себя, независимо от возраста.

— Ты так считаешь? — Король улыбнулся, на этот раз по-настящему. Небо над рощей посветлело.

— Скажем так: я хотел бы в это верить, — вздохнул Неуловимый. — Можно закурить? Сигару-то я себе как-нибудь намечтаю.

— Ну, попробуй, — предложил Старец. — Только сначала закончим с этой неопознанной фигнёй. Как она летает?

— Обыкновенно летает. Ассиметричный конденсатор, ионный ветер. Электричества жрёт дофигища. В принципе, при постоянном подключении к Окове это всё неважно. Но модель военная, а значит — рассчитана на всякие неожиданности, вплоть до отруба света в глобальном масштабе. Думаю, половина кастрюли — плазменные батареи. Или сверхпроводниковые кольца, тоже вариант. В общем, садиться они точно не будут. Да и не стали бы они возить Сундук Мертвеца на ненадёжном транспорте.

— А что там за свинец?

— Я потом у техника узнал. Он у них, оказывается, бывал и по тарелке лазил, — Джо снял очки и почесал вспотевшую переносицу. — Там не свинец в буквальном смысле. Керамическая пушка. Металлических частей нет. Порох жидкий, бинарный, подаётся в ствол под давлением, смешивается непосредственно в момент выстрела. Насчёт снарядов непонятно, но, видимо, тоже керамика. Короче, резонансная тесла-детонация практически исключена. Ещё у них рельсовик есть, — припомнил он. — Но, кажется, горелый.

— Серьёзная машина, — оценил Король. — Интересно, где они разжились таким добром.

— Там у них под боком немецкие базы, — напомнил Джо. — Если шерстяные туда влезли…

— Если бы шерстяные туда влезли, они уже владели территорией до Альп. А может и дальше, — покачал головой Король. — Им эту посудину кто-то продал… кто шерстянки не боится, зато остро нуждается в деньгах. Может быть, этот кто-то действительно влез на старую базу. И сумел её частично расконсервировать.

— Почему частично? — не понял Неуловимый.

— Потому что в ином случае этот кто-то владел бы территорией до Альп. Или хотя бы начал войну за гегемонию, — пояснил Король. — Пока что у нас такой информации нет.

— Я мог бы разобраться с этими базами, — напомнил Джо, — но ты же не хочешь. Кстати, почему?

— Потому-у-у-у-уууу, — заухало, завыло долгим паровозным гудком, и Джо полетел вверх тормашками неизвестно куда.

Пробуждение, как обычно, было тяжким. Мышцы болели, во рту скопилась горькая слюна, на душе что-то скреблось и телепалось. Но в общем и целом дефолт был средней тяжести, то есть вполне терпимым.

Продышавшись и продрав глаза, Джо открыл глаза. Он лежал на поролоновом матрасе в своей спальне, спроектированной и обставленной специально для айс-трипов: слабый зеленоватый свет под потолком, тёплый пол, тазик с мокрой губкой — обтереть лицо. Чуть дальше — это Неуловимый Джо хорошо помнил — стоял бокал с кьянти. Он со стоном извернулся, сплюнул на пол, дотянулся до бокала и осушил его. Стало не то чтобы легче, но как-то проще. Во всяком случае, спутанные после наркотического сна мысли приняли несколько более пристойный, расчёсанный вид.

Он сел на корточки, обтёр потное лицо губкой и принялся — пока ничего не забылось — анализировать впечатления от сеанса.

Сны были единственным средством связи с Подгорным Королём, доступным Неуловимому Джо. На спящих и умирающих лост-эффект не действовал. Их Величество, с его абсолютным ментальным контролем, в совершенстве владел техникой осознанного сновидения. Во сне он мог всё или почти всё — даже угощать своих призрачных гостей редкими блюдами или напитками, вкус которых он помнил.

Что касается Неуловимого, его возможности были скромнее. В осознанное сновидение он мог попасть только под айсом, и так и не научился организовывать его внутреннее пространство. Максимум, на что он был способен в этом смысле — закурить во сне, ну или пососать мятный леденец. Впрочем, от последнего умения было мало толку: мятные леденцы Неуловимый Джо терпеть не мог.

Делая гимнастику — мышцы после айса крутило, надо было размяться, — Джо думал об итогах разговора. Король был явно доволен: это было видно по тому, в каких декорациях он принимал Неуловимого. В комнате с ворсистым ковром и механической кошкой Джо уже бывал неоднократно. В таких случаях Его Величество бывал обычно добродушен, болтлив, угощал гостя и вёл долгие отвлечённые беседы. Впоследствии обычно выяснялось, что беседы были не столь уж и отвлечёнными: Короля всегда интересовало что-то конкретное, вот только что именно, никогда нельзя было узнать заранее. Рояль Его Величество обычно использовал для смены обстановки — таким образом он настраивал ассоциативные ряды. Правда, Брамса он до сих пор не играл, и южную Францию не показывал. Что это значило в данном случае, Джо не понимал.

По сути разговора, — Неуловимый присел на пол по-турецки, массируя виски, чтобы сосредоточиться, — Король также не сообщил ему ничего нового. То, что нахнахи благополучно улетели вместе с Сундуком, он знал и так. Устройство их летательного аппарата представляло некоторый интерес, но не более того. Заслуживало внимания упоминание о старой немецкой базе: складывалось впечатление, что Его Величество знает больше, чем говорит, но не хочет обсуждать этот вопрос. Впрочем, и это было не так уж важно. Существеннее было то, что Подгорный Старец его ничем конкретным не озадачил, не назначил даже время следующего сеанса связи. Такое он делал редко — и обычно это сопровождалось особенным подарком… Джо медленно выдохнул, стараясь не давать волю фантазии.

Он как раз пытался отвлечься от этих мыслей, когда дверь в его комнату тронула тяжёлая лапа.

— Здррравствуйте, — Джо уже был на ногах, душа его рвалась к двери, но он помнил — нужно время, хотя бы несколько минут.

— Меня прррислали от от Корроля, — в комнату мягко вплыла Роксана: высокая, в ореоле золотистого меха, спереди торчали только маленькие тёмные сосочки, очень чувствительные — уж это Джо отлично помнил. — Пррросили перрредать вот это… — она протянула ему кожаную папку, глядя на него пронзительно-зелёными глазами, в которых плавали золотые искры.

У Джо замерло сердце — до того ему захотелось целовать эти глаза, эти тонкие сахарные клыки, эти божественные кисточки на ушах, — но он знал, что ещё рано. Знал — и, как всегда, боялся, что на этот раз не получится, что-нибудь не сработает, обычного чуда не случится и сердце Роксаны останется холодным.

Зелёные глаза вспыхнули. Волшебство снова сработало.

— Да вы присаживайтесь, присаживайтесь, — забормотал Джо, обводя взглядом комнату и не находя в ней места, достойного того, чтобы любимая женщина освятила его своим присутствием. — Только у меня тут стульев нет… извините…

— Не стрррашно, — рысь подошла ближе, и он в который раз подумал, до чего же хороши её пушистые ножки с чёрными лакированными когтями. — Можно, я здесь устррроюсь ненадолго? Я очень устала… — со своей обычной бесцеремонностью она улеглась на его матрас, потянулась, сладко зажмурилась, зевнула.

Роксана была подарком от Короля. Подарком нечастым, но очень желанным. Когда-то Король прислал её с обычным поручением. Вряд ли он думал, что большая рыжая кошка может всерьёз пленить сердце Неуловимого. Но он влюбился с первой же встречи, с первого взгляда, причём взаимно — это был тот самый случай, когда двум существам, созданным друг для друга, достаточно встретиться глазами. Конечно, рысь тоже была подвержена лост-эффекту, хотя любовь его смягчала: он мог отлучиться на полчаса и вернуться в её всё ещё не остывшие объятья. Но более длительная разлука приводила к тому, что она переставала его узнавать. Это было больно, но в каком-то смысле спасало их отношения: увы, рысь была, как все кошачьи, ветрена. Чувства её, поначалу необычайно пылкие, быстро отцветали. Где-то за месяц любой мужчина успевал ей надоесть, причём насовсем. Но в Джо она умудрялась влюбляться всякий раз при каждой новой встрече. В каком-то смысле он был её самым верным поклонником. Правда, она об этом не знала.

— Может быть, вина? — этот вопрос Джо задавал ей при каждом новом знакомстве, и она обычно отвечала «нууу, давай». На этот раз Роксана повела широкими чёрными ноздрями и покачала головой.

— Не надо. Лучше погладь, — она подставила ему роскошный рыжий бок. Джо улыбнулся, его тонкие пальцы заскользили в тёплой шерсти. Потом его рука поднялась выше, добралась до мохнатой холки. Рысь выгнулась и заурчала.

— М-м-мрррр, — золотистый глаз чуть повернулся, чёрные губы изогнулись в лукавой кошачьей усмешке. — Пррриятно. — Она вытянула шею, подставляя чувствительное местечко под нижней челюстью. У Джо отлегло от сердца: всё происходило даже быстрее, чем обычно. Похоже, у рыси давно не было мужчины.

— Плохая девочка, — только и сказал он, когда горячее дыхание обожгло его лицо и грудь. Мягкая лапа прижала Джо к матрасу, шершавый язык коснулся уха…

И тут он внезапно вспомнил всё, и комната разлетелась вдребезги.

— Прости, — сказал Король. — На этот раз у меня не получилось.

Неуловимый двумя руками вцепился в балконную решётку — призрачную, невесомую, сотканную из мыслей Старца.

— Я сам виноват, — тихо сказал Джо. — Слишком торопился. То есть она слишком торопилась. Это было похоже на меня. Но не на неё.

— Я же говорил, с воспоминаниями нужно быть осторожным, — Король покачал головой. — Может быть, попробуем ещё раз? Я могу блокировать твою память и попытаться снова.

— Не нужно, — Джо покачал головой.

— Тогда больше не проси меня об этом, — Подгорный Старец отвернулся.

Джо достал сигару, уже дымящуюся, вдохнул призрачный дым и не почувствовал вкуса. Тогда он швырнул сигару вниз. Она исчезла, не коснувшись земли.

— Всего лишь какой-то паршивый ребилдинг, — с горечью сказал он. — Не надо было трогать мозг.

— Может быть, — спросил Горный Старец, — я всё-таки попробую покопаться в неё в голове? В конце концов, это всего лишь чувство. Его можно… стимулировать.

— Нет, — Джо покачал головой. — Это всё равно будет не то. У тебя есть задание для меня?

— Есть. Ты его получишь на бумаге. И вот что… я всё-таки попробую ещё раз. Пошлю её к тебе. Может быть, сработает.

— Спасидо. Но это бесполезно, — Неуловимый Джо вытащил из кармана ленедец, кинул в рот, раскусил. Противный мятный вкус вызвал привычную тошноту, и он, наконец, проснулся по-настоящему.

Пробуждение, как обычно, было тяжким. Мышцы болели, во рту скопилась горькая слюна, на душе было черно.

Джо аккуратно продышался, проглотил горькое, дотянулся до тазика, достал мокрую губку, обтёр лицо, потом снова окунул её в тазик и выжал в рот. Кьянти не хотелось. Не хотелось вообще ничего.

Он сел на корточки, обвёл взглядом постылые стены. Попытался сосредоточиться, но не смог. Всё-таки взял бокал, повертел в руках, поставил на пол. Потом снова лёг на матрас, скорчился и попытался ни о чём не думать.

Дверь в комнату тронула тяжёлая лапа.

— Здррравствуйте, меня прррислали от от Корроля, — в комнату мягко вплыла Роксана: высокая, в ореоле золотистого меха, с кожаной папкой в лапе.

Джо поднял на неё глаза. Рысь смотрела на него спокойно и внимательно, как подобает хорошо вышколенной прислуге.

Он подумал, что мог бы сейчас приказать ей лечь на этот матрац, и она бы послушалась: Король наверняка проинструктировал её на сей счёт. Он испытал бы наслаждение — чисто физическое, такое же, как с любой кошечкой или лисичкой. Но искра между ними больше не пробежит, зелёные глаза не вспыхнут, и он знал это. К счастью, Роксана не подозревала, чего они оба лишилась после того несчастного ребилдинга, слегка изменившего структуру её мозга. Совсем чуть-чуть, но этого хватило.

Джо поблагодарил девушку, взял папку и велел ей уйти. Рысь с сомнением посмотрела на странного хомосапого: она привыкла, что к ней пристают, а тут сам Король велел ей быть поласковее. Немножко потопталась в дверях, ожидая, что её всё-таки позовут. Потом пожала пушистыми плечами, разочарованно уркнула и исчезла.

Всё ничё так. Вчера тока слегка сцыкнул, когда первое представление давали. В «Сене» ихнем, это козырное место считается. Тварей двужопых было немеряно, битком набились, прошмандовки. Ну, мы им показали. Мы с Пьерошей, в смысле. Хотя моя работка собачья — бить, ебать и унижать его всяческими способами, а остальное он сам. Особенно хорошо идут пощёчины. И тема Мальвины, конечно, он от этого реально страждет, я ебу. Ну вот ебу и ебу, а он плачет, и эмо-полем баб накрывает, они там реально с копыт летели. Просто какая-то зига-зага ой-ой-ой. Одна розовая — блядь, ненавижу этот цвет — весь пол обкончала. Я спервонца подумал — обоссалась, ну с кем не бывает, а она реально накончала, ну не, я не знаю, пиздятиной воняло как я не знаю где, лужа целая была. Я схуйнул с такой лужи. Вот прям как есть — схуйнул.

Няшность ихняя на меня не особо действует. Ну пару раз пытались меня някнуть по-быстрому. Чё-то чувствовал — будто тянет под ложечкой, что-ли, а дальше слеза за сердце хватает и сикать хочется. Но это всё так, хуита. А вот был случай, пуся к нам зашла, из высшего полусвета, в балаклаве, все дела. Вот она меня таки някнула, скобейда лавандосая. Ощущение бля такое, будто тебя растащило на шматки и снова склеило, и ты типа боишься до усрачки, но как бы приятно боишься, по кайфу тебе боязно, ну я не знаю как сказать бля, но чувство такенное, вроде как разом ебанулся и просветлился… Ну, значит, увела она меня с собой и трахнула. То есть это я её трахнул. В пукан, естесстно. Не могу я в бабью манду стрепулить, даже под няшем — не могу и всё тут. Кстати, ничё так было, попка узкая, неразработанная, я даже кончил. И как кончил — сразу от няша отпустило: я стоял, пырился на ейный круп и ржал как подорванный. Потом поговорил с ней уже нормально, типа на равных, что-ли. Она неплохая баба оказалась: рассказала, где они жеребцов держат. Ну я в тот же вечер отпросился — Карабас в духе был, ему бабла подвалило, ещё какие-то делишки обтяпал, тыры-пыры. В общем, отпустил он меня: иди, говорит, Дочь с тобою.

Ну я пошёл и нашёл на свои булки приключений. Да каких! Поньские жеребцы — это что-то с чем-то. И голубцы-пидарики среди них попадаются — я их, родимых, за километр чую, у меня на них внутри свербит. В общем, с одним парнишкой мы поладили: оказался мой размерчик. В стойло к нему забрался, и там он меня натянул! Два часа безостановочно. Без смазки! Без пощады! У меня срака аж слюни пускала. Я ему был готов ребёночка родить, правда. Первый пассивный случай за три недели, кстати.

Вообще Вондер, если честно, мне нравится. Тут нормуль. Поняши постарались. Бабы — они чистоту любят, и чтоб аккуратненько. Ну, это есть. Везде евротизм: дорожечки песочком посыпанные, кустики бля стриженые, говно на улицах не валяется, сразу убирают. Для Страны Дураков вообще шикарий, цивилизация. Культур-мультур. У них даже Музей Породы тут есть, со всякими генетическими делами. Я зашёл: делать нехуй было, вот и зашёл. Там черепа лежат, внутри у них вата зачем-то набита. Хули она там, вата? Я не ебу.

Хавчик местный тоже ничё так. В основном трава, конечно, они тут сено в основном жуют, травоядные ёпа. Но и хлебушек наворачивают, и даже мяско, они его типа иногда жрут, и что характерно, готовить умеют. Ну не сами, поняши сами ничё не делают, у них и рук-то нет, зачем им руки, когда вокруг заняшенные. Но поддерживают культуру питания. Повара у них зыкенские. Я вчера в номер цыплака заказал под маринадом, так его чуть не с костями схомячил, просто какая-то зупа. Ещё витамины всякие тут очень уважают. Они, типа, причиняют счастье для здоровья. Конь мне тоже много счастья причинил, если бы всегда так — я б тут навеки поселился.

Пьероша вот только подзаебал. То есть, наверное, это я с ним заебался. Мы в последнее время даже не разговариваем: он то на айсе, то на отходняках, то просто тупит. Он мудло скобейдовое, наш Пьероша. Когда его ебут и мутузят, он думает про то, как его ебут и мутузят и как ему от этого больно и приятно. Нет бы про культурное чего-нибудь подумать, про книжки там, про святой шансон, он же весь бля такой тонкий и евротичный. Нет, он просто как животное какое-то, просто сраку подставит и в себя уходит, мудофельник. Зато он зал своей волной накрывает на отличненько. Талантище, хули. Вот только съезжает наш Пьер с катух, конкретно так съезжает. Не бережёт он себя. Айс, меж проч, жрёт в количествах каких-то прям невъебенных. Я Карабасу стукнул, а тому пох, лишь бы представление хорошее было. Ну я не понимаю, мы деньги что-ли сюда приехали зарабатывать или что? Скотинство какое-то.

Он, кстати, не спит, я же чувствую. То ли в мозгах копается, то ли просто за жизнь думает. Интересно, что. Хотя хуй узнаешь. Я как-то раз — ещё в Тора-Боре — попытался разок ментал ему пробить, ну в смысле в голову влезть, но за это от него таких пиздюлин с волосянкой огрёб, что теперь навсегда не хочу. Нуёнах, я такое не ебу в принципе.

А ведь на самом деле зря он с нами так. Ничего не говорит, не советуется, просто на верёвочке водит. Нехорошо это, не по-товарищески. Мы ведь команда. И всем нам в случае чего будет смерть. Карабасу первому, конечно. И пральна, потому что он главный. А потом мне, потому что без Карабаса кому я на хуй нужен, даже как электорат.

Плотненько достали меня все эти дела. Если честно, я бы дёрнул куда-нибудь, было б куда. А некуда. Мальва съебнула, так она места знала, ну и всякие возможности у неё типа есть. Даже наш Пьероша, даром что вечно под айсом и страдает — а тоже ведь не пропадёт, скобейдыш приплюснутый. У этого мяконького мулика есть что предложить общественности. А я — что я, кто я? Так, расходный матерьяльчик, сольдо бессовереныч, шлачок отработыч. И говно у меня не из того места растёт.

В общем, с планами на будущее у меня просто какая-то беда, малафья без сиропа. Надо что-то делать, только не знаю что.

А конь хороший был. Ещё видел тут одного местного педобира, из монастырских, молодернького. Красавец, с ресницами воттакущими, косы плести из этих ресниц можно. Я от таких ресниц истекаю клюквенным соком. Ну, попиздели за жизнь, за веру святую, Дочка-Матерь-всё-такое, ну и про эти дела. За пачку маргарина согласился скинуть мне в рот. Но мы с ним не успели ни до чего дойти, время не было, надо представление начинать. А то бы я его раскрутил на все дела.

Получается, я всё-таки пассив по жизни, что-ли? Получается, что да! Пьеро — это само собой, Пьеро — это работа, выступления. А для души хочу жеребчика с твёрдым хуем. Нет, не с хуем. С хуём. Чтоб он им пялил меня, дусик.

Ох как бы он меня пялил!

Встали рано. Карабас безжалостно стащил с кровати постанывающего Пьеро, поставил на ноги, встряхнул, и на негнущихся ногах отправил в сортир — блевать и плакать. Арлекина, вялого и томного после ночных приключений — он спутался с местным жеребчиком и каждую ночь к нему бегал — раввин заставил засунуть палец в задницу и потом его облизать. Маленький педрилка напрягся, обиделся. Карабас не обратил на переживания его никакого внимания: он был хмур, быстр и нерасположен.

На улице, однако, бар Раббас немного оттаял — возможно, потому, что его ждали. Заказанный через мадам Капительман экипаж — открытая карета, запряжённая шестернёй — стоял на улице, привлекая внимание праздношатающегося электората. Лучшее, наименее тряское местечко в карете уже было занято: там лежала золотисто-белая поняша без балаклавы. Арлекину она показалась миленькой, но не более того.

На козлах сидел мелкий крысачок в красной рубашонке — видимо, поняшин челядин. Рядом примостился Карабасов бэтмен.

Карабас вежливо поздоровался с поняшей, назвав её Юличкой, помог пошатывающемуся Пьеро подняться по неудобной приступке, после чего благополучно устроился сзади.

— Куда направляемся, шеф? — осведомился Арлекин.

— Пополнять ряды, — буркнул раввин. — Нам нужна прислуга и массовка, — снизошёл он до более внятного объяснения. — Уж если мы едем по Стране Дураков открыто, я хочу перемещаться с максимально возможным комфортом. И не намерен лишать его остальных. Ну что, едем? — это он адресовал поняше.

— Мальчики, вперёд, — скомандовала поняша.

— Куды бечь? — спросил правый першерон-коренник, здоровенный соловый жеребец. У него был забавный деревенский выговор.

— На кудыкину гору, — ляпнул Арлекин и тут же зажал себе рот рукой — точнее, рука зажала ему рот.

— В Цимес, к старой калуше, — распорядилась поняша.

Першерон согласно ударил копытом оземь, тряхнул гривой и принялся распоряжаться:

— Эге-гей-го, фляки господарские! Товсь… три-четыре… — он напрягся, мускулы заиграли под кожей, — трогай!

— Ебаааать! — дружно закричали першероны, трогая с места. Карета дёрнулась, скрипнули рессоры, улочка дёрнулась и поплыла назад.

— Песню запе — вай! — закричал коренник и тут же начал: — С дерееееевьев листья опадают…

— Ёксель-моксель! — закричали першероны.

— Пришла осенняя пора! Ать-два! — проорался левый коренник, постригивая ушами.

— Ребяяяяят заняшили поняши… — проникновенно затянул заводила, переходя с шага на неторопливую рысцу.

— Наши няши! — гаркнули першероны, подтягиваясь и равняясь.

— Настаааала очередь моя! — левый коренник поддал ходу. Кони пошли ровно, вбивая в мягкую дорожную пыль отпечатки подков. Карета катилась, поскрипывая рессорами, мягко проседая и покачиваясь на ухабах.

Ехали без разговора. Карабас, напряжённый и на сложных щщах, сидел неподвижно и хмурил брови. Обдолбанный Пьеро сидел неподвижно, как куль с мукой. Под носом у него болталась, как на резиночке подвешенная, сопля, подёргивающаяся в такт движению.

Скучающему Арлекину только и оставалось, что разглядывать окрестности: аккуратные деревянные домики, выпасы, буколические стожки сена под навесами, девичьи попонки, сушащиеся на вычурных чугунных оградах. Небо с крохотными кружевными облачками, едва прикрывавшими оголённую синеву, обещало жаркий день.

Пару раз их обогнали. Сначала на рысях пронёсся мартыхай в зелёном бархатном костюмчике, с толстой сумкой на ремне — курьер или почтальон. Першерон-заводила крикнул ему вслед какую-то грубость, кони дружно заржали. Мартыхай до ответа не снизошёл — лишь приподнялся в стременах, открючил хвост, трубно взбзднул и умчался. Мартышачья вонь ударила коням по ноздрям, першероны зафыркали и сбились с ритма, коренник затейливо матерился и орал что-то вроде «Карский раз! Зубрик два! Фляки господарские!» Даже Пьеро на минуту вышел из своего обычного транса и заблекотал:

— Сон мне… жёлтые огни… от лютой-бешеной хуйни… ослобони, ослобони! — после чего шмыгнул носом, подбирая сопли, и что-то быстро-быстро залепетал. Арлекин решил было послушать — вдруг у поэта снова проснулся Дар и он сейчас прозревает грядущее — но быстро понял, что Пьерик просто не в себе и несёт ахинею.

Потом из проулка выкатилась запряжённая рыжим жеребцом коляска-тильбюри. В ней лежала юная пинки, розовая и счастливая, с васильками и маками в уложенной золотистой гривке. Дамочка с коляской окинула Карабаса и его компанию насмешливым взглядом, свистнула, и её жеребец задвигал копытами с удвоенной скоростью. Юличка презрительно фукнула.

Карабас не обращал на все эти мелочи ни малейшего внимания: сгорбившись и нахлобучив капелюш на самые уши, он курил сигару и думал думу, судя по сдвинутым бровям — давнюю, невесёлую.

Наконец домики кончились. Осталась дорога, пыль, трава, да легкомысленные рощицы по краям. Солнце поднялось и стало ощутимо припекать. Арлекин подозвал бэтмена и попил из него солёненькой водички. Больше было заняться нечем. Он попытался вздремнуть, но безуспешно: слишком трясло.

Першероны исполнили весь свой нехитрый песенный репетруар и начали по новой про заняшенных ребят, когда, наконец, показался Цимес.

Строго говоря, местечко не тянуло даже на деревеньку или сельцо. Скорее уж это был большой хутор: несколько домиков, длинный сарай, огороженный высоким забором из сетки-рабицы, какая-то будка с вытоптанной дорожкой — то ли сортир, то ли кормушка. И, конечно же, калуша. Она нависала над всей этой мелкой житейщиной, как огромное яйцо — вовсе не птичье, а, скорее уж, яйцо в смысле мужской железы: тяжёлое, мясистое, похабное.

Першероны довезли карету до края дороги и встали, пофыркивая и мотая гривами. Поняша вышла — точнее, спрыгнула — первой, потом слез Карабас. Каретные рессоры благодарно застонали, освобождаясь от груза.

Арлекин оставил бормочущего Пьеро — тот бухтел про какие-то дубы и грибы, а может статься, и про то, что дубы грубы, разобрать это было невозможно, — и побежал за бар Раббасом.

Лениво закрипела дверь ближайшего к дороге домика, и оттуда выбрался, щурясь на солнце и зевая во всю пасть, старый хомяк с седым хвостом и просвечивающими залысинами на морде. Сивая копна волос, стриженная под горшок, свисала на морду, закрывая маленькие подслеповатые глазки. Левой лапою он опирался на массивный посох с гнутым навершием.

Увидев поняшу, хомяк поклонился в пояс — почтительно, но без подобострастия. Арле сообразил, что хомяк не обращён, и удивился этому обстоятельству: незаняшенный электорат в Вондерленде попадался нечасто. Юличка, однако, лишь слегка повела ушами, что можно было принять за приветствие.

— Ну как, Африканыч? — осведомилась она довольно дружелюбно.

— Ить, барыня… — снова склонился хомяк, — вы нащщот нас не сумлевайтесь, службу служим, дело делаем, матушку соблюдаем как положено, — он покосился на калушу.

— Сегодня родит? — поняша пристукнула копытцем.

— Ото ж! Как есть сёдни должна разродиться, — старик судорожно зевнул, деликатно прикрывшись волосатой лапою. — Хотя, енто, тут дело такое… — старик смущённо замолк, не зная, как продолжить.

— Какое? — вклинился в разговор Карабас и уставился на хомяка — видимо, залез ему в голову.

— Старенькая она ужо, — справился, наконец, со своими мыслями Африканыч. — Трудненько ей родить. Да и от кого рожать-та? Уёбища хилые стали, хромосома в них не та. Вот в раньшее время — то были уёбища! Сила! Стать! К примеру сказать, жил у меня злопипундрий двурогий со семью мудами. Ебуч был — страсть! Как спущу его с цепи, — он показал лапой на сарай, — так, значицца, все нижние ятла у матушки нашей зараз огуляет! И пупицы от него рождались ядрёные, крупные, а умищща, умищща-то в них было — за сто двадцать переваливал!

Арлекин поморщился — старикан явно завирался. Пупицы были обычно умнее безмозглых самцов-злопипундриев, но выше ста их IIQ не поднимался в принципе.

— А споверху, — продолжал хомяк, — матушку бэтмены пользовали, да какие бэтмены! Сейчас таких почитай что и нету! В раньшие-то времена бэтмены были — во! Орлы! — он развёл лапы во всю ширь. — А сейчас — тьфу, измельчала порода… — он сплюнул на землю, всем своим видом являя сокрушение о старых днях.

— Сколько ждём потомства? — перебила поняша. Байку про семимудового злопипундрия она слышала явно не по первому разу.

— Ить, барыня, так сразу и не скажешь, — старик снова поклонился, хотя уже не в пояс, а так, символически. — Говорю ж, трудненько ей родить. Коли живых боле дюжины наберётся — уже почитай что и ладно. Потом её надоть месяцок-другой порожней постоять, пущай отдохнут утробушки-то.

Юличка повела ушами, потом глянула себе под ноги, что-то заметила, нагнулась и принялась увлечённо обнюхивать какие-то мелкие цветочки.

— И ещё, эта… витаминчиков бы, — продолжал нудить старик. — А то вянет снутре матушка, ссыхается у неё, значить, нутренность. Без витаминчиков нам беда.

— Будет хороший помёт, будут и витамины, — бросила поняша, пощипывая цветочки краешками губ. Старик, однако, не умолк.

— И ещё скажите, барыня, — занудил он, — золотарикам-то кавайским, чтобы они нам когда корма привозят, с разбором чтоб привозили. А то бывает что и с костями, и с дрянью всякой. Матушка-то не в тех кондициях, чтобы этакое жомкать. Вот застрянет у ёйном нутре кость какая, и шо ты буишь делать?

Поняша оторвалась от своего занятия, подняла голову посмотрела на хомяка так, что тот съёжился и затих.

Арлекин непочтительно дёрнул раввина за отворот лапсердака.

— Шеф, — сказал он, когда Карабас оглянулся, — она вроде как бы… собирается.

Калуша и в самом деле вела себя странно — в одном месте у неё что-то вздувалось и сокращалось, как будто под кожей что-то дышало.

Хомяк посмотрел в ту же сторону и в задумчивости почесал когтем заушное место.

— Енто она не родит ишо, — выдал он заключение. — Енто чё-та с ней не того… Пойду, гляну.

— Мы тоже сходим, — сообщил Карабас. Поняша промолчала — она увлечённо паслась, роясь носом в траве, что-то выбирая и с удовольствием жуя. Видимо, она случайно набрела на какой-то поньский деликатес.

Вблизи калуша показалась совсем уж непомерно-огромной. От её мясистого тулова исходил жар — сильный и ровный, как от хорошо протопленной печки. Запах от неё шёл тоже печной, горелый, но с острой нотой мочевины и чего-то ещё — душного, забивающего нос. Арлекину почему-то подумалось, что так, наверное, мог бы пахнуть конский выпот, стекающий на раскалённую сковороду.

Было знаметно, что калуша действительно немолода: шкура её была задубевшей, побуревшей от возраста, складчатой, вся в каких-то пятнах, буграх и пупырьях. По большей части она свисала с мяса шматьями складок, но в паре мест оказалась натянута туго, как барабан, и под нею что-то шевелилось. Видимо, калушачьи матки и впрямь были готовы разродиться. Об этом свидетельствовали и набрякшие, выпроставшиеся из кожных складок молочные железы.

Однако странное вздутие оказалось связано не с близкими родами. В самой серёдке огромного яйца, высоко над головами пришлецов, из кормовой впуклости свисала синюшная сися. На сосце — взбухшем, раскровавленном, — сидел огромный овод-паут и жалил. Чуть выше в багряной складке судорожно выпячивалось и разевалось срамное ятло, пытась ухватить насекомое оскаленными половыми губами. Овод не давался и продолжал мучить сосок. От жгучих укусов калуша подёргивалась, почву под ногами ощутимо подтрясывало.

— Ить прилетел, джигурда незваная, — засуетился хомяк. — Молозиво, знать, пошло… Ща мы его…

Он неловко взмахнул своим посохом, пытаясь достать до овода, и не достал. Попытался подпрыгнуть, но старые ноги подвели: старик поскользнулся и упал, треснувшись башкой о калушу. Тут же перед ним испучилась и разверзлась широченная вагинальная пасть с гнилыми зубами и попыталось ухватить хомяка за нос.

— Но, но, не балуй! — проворчал старик и пристукнул посохом по вислым губам. Ятло злобно хлюпнуло, втягиваясь и смыкаясь.

Карабас посмотрел в сторону кареты, сдвинул брови. Бэтмен, сидящий на облучке, взвился в воздух, поднялся над калушей, спикировал, в полёте ловко ухватил вредное насекомое, раздавил клювом, после чего вернулся на облучок. Вагинальная пасть ещё посокращалась, пощёлкала зубами, потом выпустила на истерзанную сисю струйку остро пахнущей жидкости и cхлопнулась.

Кто-то тронул Арлекина за плечо. Тот обернулся и увидел Пьеро. Лицо у него было цвета утреннего неба, глазки — как два голубеньких пустячка.

— Чё те надо? — Арле стряхнул руку поэта с плеча. Тот пошатнулся, но на ногах устоял.

— Мальвина… — прошептал Пьеро. — Я понял, как я тебя люблю, Мальвина… Я только сейчас это по-настоящему понял…

— Скобейда бля, жаба с хуем! — не выдержал Арлекин. — Да разуй же, наконец, лупала! — он схватил Пьеро за вихор и развернул к калуше. — Какая тебе блядь Мальвина?! Вот, любуйся! Огромное яйцо богатырское!

— Вот огромное яйцо… богатырское… — машинально повторил Пьеро. На лице его расцвело что-то вроде понимания. — Арле, ты прав, ты дьявольски прав, ты даже не представляешь, как ты прав, огромное спасидо, огромное яйцо… Вот огромное яйцо — богатырское… А бывает ведь яйцо монастырское!

— Чо-чо? — Арлекин слегка опешил.

— Монастырское яйцо беспечальное! — Пьеро пошатнулся, но устоял. — А бывает ведь яйцо и прощальное! Есть прощальное яйцо, есть душевное… а бывает ведь яйцо совершенное! — пропел он, светлея ликом.

— Шеф! Пьерика перемкнуло! — заорал Арле.

Карабас его не услышал: он стоял перед калушей, скрестив руки на необъятной груди, и о чём-то думал — а, скорее всего, сосредоточенно копался в чьём-то сознании. В таком состоянии он плохо воспринимал окружающий мир.

— Совершенное яйцо, постоянное, а бывает ведь яйцо окаянное! — всё новые и новые откровения лезли из уст Пьеро, как какашки из кролика.

— Э, барин, чёй-та товарищ ваш того, — озабоченно заметил Африканыч.

— Он всегда того, — злобно процедил Арлекин. — Айса надо жрать меньше.

— Окаянное яйцо, зубоскальное, а бывает ведь яйцо и анальное! — Пьеро от восторга захлопал в ладоши.

— Ну завали ж ебало, мудня гундосая, — взмолилися Арлекин. Пьеро предложение проигнорировал: его охватил творческий зуд.

— Вот анальное яйцо диетически… побивает ведь яйцо исторически! — простонал он надсадно. — Исторически яйцо истеричное, а бывает ведь яйцо пидристичное!

Карабас медленно повернул голову.

— Диетичное яйцо, очень вкусное! — мысль о диете, похоже, не отпустила бедовую головушку. — А бывает ведь яйцо просто гнусное! Крайне гнусное яйцо и отвратное — а бывает ведь яйцо запиздатное! — пошёл он на следующий круг.

Арлекин подумал было, что раввин заткнёт Пьерошу обычным способом — парализовав ему язык или заставив засунуть в рот кулак. Карабас, однако, поступил нетривиально: развернулся, сделал пару шагов, примерился — и деликатно, но очень точно пнул распевшегося поэта в копчик. Тот взвизгнул по-заячьи и пал на колени.

— Злые вы… — просипел он, поднимаясь с земли и вытирая руки о штаны. — Уйду я от вас… К лошадкам уйду, — внезапно решил он. — К лошадушкам… Они меня поймут… Они меня не обидят…

Он кое-как встал и поплёлся обратно к карете.

— Ну что? — нетерпеливо спросил Карабас. — Рожать-то будем?

— Буим, барин, буим, как тому не бывать-та, — засуетился хомяк.

— А кого рожать будем? — влез Арле.

— Кого? — Африканыч растерянно почесал за ухом, пытаясь сосредоточиться. — Яйцеклетки в матушку загружали, дай Дочь воспомянуть… давно, — хомяк махнул лапой, отказавшись от борьбы со слабеющей памятью на этом участке, зато предпринял неожиданное наступление на другом.

— Два яишника было от хомосапочки, навроде коломбины… потом, стало быть, пупица была, хорошая такая, крупная… от альцбацыхи клетушки тож, от йих гозманы родятся…

— Гозманов не надо, — сказал Арлекин. Карабас не отреагировал.

— Котеги хорошие будут, — почти жалобно сказал хомяк. — Возьмите котегов, недорого совсем… Ментёночек ещё ожидается, — не дождавшись ответа, продолжил он.

— Вот только позорных основ нам не хватало, — пробурчал Арлекин.

— Арапчата тож, такие мелкие, трохи чернявые, — вспомнил старик. — И собаченька какая-никакая непременно случится, — это он сказал с сокрушённым видом.

— А что с собачкой не так? — заинтересовался Карабас. Потом, видимо, залез в голову хомяка и хохотнул.

Старик, однако, не заметил вмешательства и принялся объяснять.

— Ить, тут такое дело… Лет десять назад, почитай, было. У барынь на собачек мода была, собачки им чевой-та занадобились, вот, значить, яйцеклетки ихние и загрузили. Да только что-то не то с яйцеклетками теми сталось, ген в них битый был. Все собаченьки, как есть, безглазые шли, ну что ты буишь делать. Мы их с той поры душим-душим, а они заводятся и заводятся… — он понурился и виновато посмотрел в сторону.

— Так зачем их заводить? — не понял Арлекин.

— Так это ж, того, они сами, — старик совсем засмущался. — Яйцеклетков-то тех наложили в матушку богато, они в матушке с той поры и схороняются. И убрать их оттеда нет никакой возможности. Значить, и в матки ёйные они исправду поставляются. А нащщот мужика — так, ить, места у нас дикие, джигурда всякая так и бродить. Бежить, скажем, волк али кобель какой мимо матушки, а от еёйного естества сучьим духом тащить. Так он, скобейда несносная, непременно подскочить и матушке вставить. Я уж гоняю их, гоняю — так они ночью приходють… Говорю ж, беда у нас с родителями: некем взять. Вот вы, барин, — обратился он к раввину, — мущина справный, из себя видный, дык не побрезговали бы матушку обиходить? У нас как раз хомосапые яйцеклеточки простаивают. От помёта самого здорового дадим, — посулил он.

Карабас усмехнулся.

— Не могу, — сказал он, — секс с нееврейкой является весьма серьёзным грехом. Рамбам, например, считал его более страшным, чем кровосмешение. Хотя это спорное мнение. Например, древний ребе Лейб Троппер[32], желая помочь женщинам, готовящимся принять иудаизм, вступал с ними в связь, дабы передать им еврейство половым путём. Однако калуша не может стать еврейкой, за отсутствием у неё необходимых умственных и моральных качеств…

Арлекин снова дёрнул раввина за отворот лапсердака. Он отлично знал, что о своей странной религии Карабас мог рассуждать чрезвычайно долго, причём финал его речи, как правило, полностью противоречил началу.

— К тому же у меня сорок восемь хромосом, — быстро закончил бар Раббас.[33] — Вряд ли у вас найдутся подходящие яйцеклетки, — он похлопал по калуше.

— Были, барин, были на сорок восемь, ей-Доче были такие! — поматерился хомяк. — Вот только когда… — тут он призадумался и умолк.

Внезапно калуша содрогнулась до самых корней — да так, что от земли встала столбом пыль. Потом сверху раздался тяжёлый низкий звук, будто бегемот рыгнул.

— Рожаить! — вскрикнул хомяк. — Как есть рожаить! Баре, отыдьте, щаз воды отходить будуть, не дай Доча — перепачкаетесь…

Карабас молча и быстро ухватил Арлекина за руку и покинул опасную зону. Сделал он это как нельзя вовремя: через пару секунд и ровно на то место, на котором они стояли, обрушился настоящий водопад, хлынувший из разверстого ятла. Дурно пахнущая жидкость забрызгала хомяка. Тот, однако, не испугался, а наоборот — встал ровнёхонько на самое мокрое место.

В этот момент ятло дрогнуло, раздвинулось, обнажив сизо-багровые глубины, и после нескольких судорожных сокращений на свет вылезла лысая головёнка коломбины.

— Давай-ка, матушка, потужимся, — хомяк поднял посох и осторожно ткнул им в какое-то чувствительное место. Калуша снова издала тот же рыгочущий звук, ятло хлюпнуло, раззявилось и показались блестящие от слизи плечики. Ещё несколько судорог — и тельце коломбины выбросило из натруженной матки. Зубы вагинального зева, дотоле заведёные в загубье, выдвинулись и смачно щёлкнули, перекусывая пуповину.

Хомяк ловко поймал новорожденную, быстро облизал и усадил на землю.

Любопытствующий Арлекин подошёл поближе. Коломбина сидела на попе ровно и протирала маленькими кулачками глазки. Наконец, она подняла голову и увидела, что за ней наблюдают.

— А… абы… абырвалг, — сказала она.

Арлекин не удивился: он слыхал, что все калушата говорят это слово при рождении. Это была какая-то очень старая традиция, восходящая чуть ли не к профессору Выбегалло, а то и к доктору Моро.

— Маленькая, ты родилась, это хорошо, это очень хорошо — то был голос поняши: она, оказывается, уже подошла. — Вот и я пришла, я твоя жизнь, я твоя радость, я твоя хозяюшка…

Арлекин на всякий случай отошёл подальше: няш на него почти не действовал, но именно что почти. Во всяком случае, подставляться под это дело лишний раз ему не хотелось.

Через час на свет появились ещё две коломбины, гозман, — горбатый, с носом как баклажан, — а также троица довольно крупных ракалий. Ракалий забрала себе поняша и тут же, не теряя времени, ими овладела. Потом калуша выкинула трупик — какой-то сизый, высохший прямо в матке плод-недоносок неопределённой основы. Дальше из высокозалегающего ятла вывалилась бабирусса — умершая, судя по всему, из-за удушения пуповиной. Больше трупов в выводке не было: старая калуша была хоть и не в самом соку, но ещё в силе.

С самой верхушки вылетела стайка разноцветных бэтменов. Потом появились на свет пара мавров и пупица. Откуда-то сверху посыпались крохотные котеги. Их не хотели брать ни Карабас, ни Юличка; кончилось тем, что их всех сгрёб хомяк и унёс в сарай, бурча под нос что-то недовольно-скептическое. Поняша сказала, что котегов обычно приходится раздавать малограциозным поняшам в качестве гуманитарной помощи — однако до того с ними приходится долго возиться, так как котеги крайне капризны. Карабас предложил свои услуги, сказав, что может быстро и безболезненно избавиться от котячьего выводка — например, остановив им дыхание. Юличка подумала и покачала головой — внезапная смерть няшек могла пагубно отразиться на старом хомяке. Карабас подумал и согласился, сказав, что старик не в том возрасте, чтобы выдержать такое зрелище.

А покуда Африканыч отсутствовал, случилось именно то, чего он так опасался: одно из нижних ятел разродилось-таки собаченькой.

Собаченька вышла небольшая, но длинная, золотисто-коричневая, украшенная висучими доземь ушами и белой отметиной на хвосте. Вместо глаз у неё были крошечные рыльца наподобие свиных, каждое — с двумя смешными сопящими дырочками, как пуговицы.

— Ну чё, абырвалг, — сказала она, поднявшись с земли. — Это и есть внешний мир? Как-то не впечатляет.

— Ты же его не видишь, — не удержался Арлекин.

— Зато я нюхаю и слышу хорошо, — заявил пёсик, слизывая с себя родовую слизь. — Кстати, меня зовут Напсибыпытретень. Это имя мне пришло в голову довольно давно, и я успел с ним сжиться. Но можно просто Напси, я это переживу. Если, конечно, буду жить.

Все промолчали.

— Понятненько. Так, значит, я никому не нужен и меня в расход? — тут нахальный собачий голос всё-таки дрогнул. — Только, пожалуйта, не душите. Лучше чем-нибудь тяжёлым. И давайте с этим не затягивать, а то мне жить понравится, убегу ещё… и всё равно подохну с голодухи, потому что охотиться вслепую всё-таки анреал…

— Может, возьмём убогого? — ни к кому конкретно не обращаясь, спросил раввин.

Арлекин собирался было возразить, но пёсик именно в этот момент сел, растопырился и принялся вылизывать попу. Плотно сжатая розовая звёздочка и тугие яички пса маленькому педрилке показались миленькими, поэтому он смолчал.

— Ладно, берём, — Карабас принял решение. — Без денег, разумеется.

— За меня деньги? — удивился Напсибыпытретень. — Лучше попросите скидку на остальных, за то, что меня берёте.

— Это идея, — откликнулся бар Раббас, раскуривая сигару.

— У меня много идей, не то что у некоторых прочих, — нахальство вернулось к пёсику как-то очень уж быстро. — А вообще — вы приняли правильное решение, шеф. Жрать обещаю умеренно, хлопот не доставлю. На жизнь смотрю кинически, как и подобает существу моего генезиса. Имею абсолютный слух, из инструментов предпочитаю домбру и клавикорды. Интим возможен при взаимном интересе. Готов вписаться в вашу команду. Только не няшьте меня, пожалуйста. Это будет совершенно не то, я гарантирую это.

Поняша, занятая гозманом — овладевание шло с трудом: гозман хитрил, крутил носом и пытался избежать визуального контакта с обаятельницей — подняла хвост и сильно шлёпнула им по крупу. Видимо, разглагольствования пса ей не понравились. Карабас, наоборот, ухмыльнулся — и вдруг недоумённо поднял брови.

— Что такое? — сказал он встревоженно. — Где Пьеро?

— Он к лошадкам пошёл, — вспомнил Арлекин. — Там, наверное, отсыпается.

— Не, тут не лошадки… — протянул Карабас. — Он опять с кем-то спутался, — объяснил он, — от него таким менталом потянуло… Вот только с кем? Что-то я его не вижу…

— Обойдите калушу, — посоветовала поняша. — Он, наверное, там.

Так и оказалось: Пьеро обнаружился с другой стороны. Маленький сиротливый поэт стоял, прижавшись к калуше, с приспущенными штанами. В районе его бёдер что-то чавкало и хлюпало.

— Море… море… я плыву, плыву… как во сне… — постанывал он, извиваясь и виляя тощим задом.

— Сходил и по новой вмазался, — вынес вердикт Арлекин. — Может, не давать ему больше айса?

— Чтобы его на улице някнули? А выступать он как будет? — поинтересовался Карабас.

— Сон… сон… сом… это сом… — томно стонал Пьеро. — Сладкий сом… сосё-о-о-от…

— Ща тебе будет рыбалка, — процедил сквозь зубы Арлекин, подходя к Пьеро с явным намерением дать ему леща.

— Ить, барин, — хомяк в последний момент удержал Арлекина лапой. — Извиняемся, а только мешать ентому делу никак не можно. Матушку таперича обиходить надобно. Ежели из матушки всухую вынуть, она и укусить могёть…

— Кстати, — заинтересовался Карабас, — а с какой радости это он штаны-то спустил?

— Ить, того… — забормотал Африканыч, — поссать, наверна, захотел, да больно близко подошёл… — морда у хомяка сделалась, однако ж, виноватая.

Раввин посмотрел на старика очень внимательно — видимо, копнул голову. Африканыч то ли что-то почувствовал, то ли просто испугался грозного незнакомца.

— Простите, барин! Деф попутал! — старик упал на колени. — Подумалось мне: раз вам невместно матушку обиходить, так, может, этот… того… — он низко опустил повинную голову.

— Чего уж теперь-то, — вздохнул раввин и заставил старика встать с колен.

— Ещё и тащится, рыбон голожаберный, — злобно прошипел педрилка, глядючи на извивающегося Пьеро.

— Да, меня всё это тоже фраппирует, — сумничал Напсибыпытретень: он, оказыватся, тихонько увязался за остальными и теперь стоял, поводя глазными рыльцами.

— Где ты словечек-то таких понабрался? — заинтересовался Карабас, оставив Африканыча своим вниманием.

— У нашей альма-матери, у кого же ещё, — пёсик смачно, с хрустом, потянулся, бия хвостом о траву. — Она сама, конечно, ничего не понимает, зато знает много полезного. Парадокс, вы скажете, апория? Но такова реальность! Которая развивается…

— Будешь много болтать без дела — убью, — серьёзно предупредил бар Раббас. — Вот примерно так убью… — он прищурился, и Напси повалился в траву. Когда он встал на лапки, то на морде у него было нарисовано испуганное недоумение, а глазные рыльца торчали в разные стороны.

— Брбрбрбрбр, — он встряхнулся всем телом, очухиваясь. — Понял. Осознал. Молчу. Я нем как инфузория-туфелька. Меня не видно, не слышно, меня вообще нет… — на последних словах он звонко лязгнул зубами и действительно замолк: Карабас тем же способом приущемил ему брехливую пастьку.

— Меру знай, — проворчал раввин. Пёс с трудом выдохнул и тихонько, стараясь не издавать лишнего шума, отполз в траву.

— Хватит уже на это смотреть, — распорядился бар Раббас, и все потянулись обратно. В низкой траве мелькал задранный кверху собачий хвост с белым кончиком: Напси решил не покидать компанию.

Пьеро показался из-за калушиного бока где-то минут через десять — пошатываясь, с печалью на лице и окровавленной рукой. Карабас проинспектиртовал его память и выяснил, что поэт сдуру сунул палец в какое-то ятло, то приняло его за еду и чуть не откусило. Это почему-то его очень расстроило: Пьероша рыдал и бормотал, что на свете нет той любви, какой он жаждет, ибо её ещё не изобрели. Его усадили возле сарайчика, чтобы был на виду, и оставили отмокать после всего пережитого.

Часа за полтора весь выводок был тщательно осмотрен и повторно пересчитан, в том числе бэтмены и котеги. Наиболее ценные существа были распределены между Юличкой и Карабасом. Карабас брал в основном хомосапых, у которых обнаруживалось вструмлённое калушей музыкальное образование: ддя выступлений был нужен оркестр. Юличка наложила копытце на бэтменов и забрала себе пупицу-виолончелистку, на кьоторую нацелился было бар Раббас. Раввин, впрочем, уступил. В качестве утешительного презента Юличка отдала ему корзинку с тремя маленькими пигалицами.

Крысачок в красной рубашонке быстро и толково выправил документы на куплю-продажу электората. Африканыч, нацепив на морду перевязанные верёвочкой круглые очочки, всё внимательно просмотрел — и крайне удивился, не обнаружив в составленном соглашении пункта об успешном заняшивании. Узнав, что Карабас даже и не собирался овладевать купленными им существами, он на минуту задумался, а потом куда-то ненадолго отошёл. Вернулся он с самодельной плёткой-семихвосткой, которую и вручил бар Раббасу в качестве бесплатного бонуса от производителя. Психократ посмеялся, но плётку взял.

Дальше договорились так: Карабас со свей компанией отправляются обратно в Кавай, Юличка остаётся с выводком и доняшивает своих челядинов. На следующий день все вместе, включая Карабасову покупку, отправляются в Кавай своим ходом. Напсибыпытретень вызвался было в проводники, но ему указали на отсутствие глаз и полное незнакомство с местностью. Тогда он попытался увязаться с отбывающей Карабасовой командой. Похоже, ему хотелось поскорее убраться из Цимеса. Возможно, он опасался, что добросовестный, но рассеянный Африканыч забудется и всё-таки удавит некондиционную животину. Поэтому он ныл и канючил, пока его не пустили в карету — куда он скорёхонько вскарабкался и тут же занял место на козлах рядом с карабасовым бэтменом.

Карабас подсадил Арлекина, закинул наверх Пьеро, и, наконец, забрался сам. Устроившись поудобнее, закурил очередную сигару и приказал кореннику трогать.

— Товсь, три-четыре… — заорал першерон. — Трогай! — кони дёрнули. Пьеро, осоловело таращящийся куда-то в пространство, потерял равновесие и свалился с лавки. Подниматься он не стал, сочтя это за чрезмерный труд, а вместо этого улёгся на дно и свернулся калачиком. У него, похоже, пошла последняя стадия отходняка.

— Песню запе-вай! — вскричал правый коренник.

— Вот огромное яйцо… — затянул левый.

— Богатыр — ско — е! — грянули кони.

— А бывает ведь яйцо монастырское! — гаркнул правый.

— Дочь твою Мать… — Арлекин обхватил голову руками. — Вот чего Пьерошка к лошадям-то ходил…

— Монастырское яйцо — здоровенное! А бывает ведь яйцо невъебенное! — загреготали кони, набирая скорость.

— Лучше «незабвенное», — предложил свой вариант Напси. — Не всякое яйцо подлежит амнистии… то есть амнезии…

Арлекин посмотрел на него как институтка на площицу. Пёсик этого, понятное дело, не увидел, за неимением чем. Вместо этого он наставил на Арле правое рыльце и с тихим присвистом втянул воздух. И, видать, что-то такое учуял, что счёл за благо заткнуться.

— Невъебенное яйцо, бесполезное! А бывает ведь яйцо и железное! — гнали кони.

Пьеро звучно застонал, поднял голову, попытался сесть. Лицо его стало почти осмысленным. Похоже, у него начинался отходняк.

— О Мальвина, как же мне плохо… Мне даже хуже, чем только что… — простонал он.

— Уф, железное яйцо, дико твёрдое! А бывает ведь яйцо плоскомордое! — коренник от удовольствия фыркнул.

— Что они там орут про яйцо? Какая мерзкая чушь… — поэт встал на четвереньки и потряс головой, как бы желая прогнать наваждение.

Арлекин глянул на Пьеро с недоумением, потом злорадно ухмыльнулься.

— Кони-то? Песню поют. Народную, — добавил он со значением.

— Плоскомордое яйцо, типа жабное! А бывает ведь яйцо и похабное! — выдали кони так лихо, что сами удивились. Пристяжной гордо взгреготнул и подбросил хвост султанчиком.

— Но это ужа-а-асно, — захныкал Пьеро.

— Другого электората у нас для вас нет, — пробурчал Карабас, откровенно подыгрывая. Похоже, он следил за ситуацией и вовсю забавлялся.

— Вот похабное яйцо, неприличное! А бывает ведь яйцо и яичное! — коням тоже было весело, песня нравилась им всё больше и больше.

— О-о-о, какой ад, какой адский ад! — застенал Пьеро. — Я не вынесу этой пошлости, нет, я не вынесу… Но это же когда-нибудь кончится? — он посмотрел на Арлекина глазами, полными слёз и надежды.

Тот с самым сочувственным видом помотал головой.

Да будет известно: палец нашёл Безглазый Альфик-18. Это случилось на третий день, то есть почти сразу.

Нет, он его искал его, во всяком случае — специально. Скажем больше: он вообще не понял, что, собственно, обнаружил и совершил. Его IIQ был немногим выше пятидести. У него не было даже собственного имени или хотя бы клички — только породная бирка и номер. Он был самым обычным копальщиком — маленьким коричневым жужелом с сапёрной прошивкой генами древнего пещерного жука Anophthalmus hitleri. Прошивка стоила ему зрения. Впрочем, в вольере он ничего хорошего не видал, так что вряд ли сожалел об утрате. Зато она же сообщила движениям ту деликатную точность, которая бывает столь необходима при поисках чего-то ценного или опасного. Особенно когда оно лежит в земле, и лежит там давно.

С точки зрения — простим этот невольный оксюморон — самого Восемнадцатого, тот день был им прожит так. С утра его не покормили. От этого жук расстроился: он решил, что в чём-то провинился и наказан. На самом деле ходящая за рабочими жуками куздра Ксюнька забыла задать ему корма. Ксю всё время что-нибудь забывала: несмотря на IIQ в семьдесят две единицы, память у неё была как решето. Выяснилось это, к сожалению, поздно. Начальник экспедиции, кролик Роджер Веслоу, уже накатал по этому поводу несколько жалоб в разные инстанции, включая самого господина губернатора, и ждал лишь возвращения, чтобы пустить бумажки в ход. Роджер был энтузиастом и считал снабжение исследовательских партий по остаточному принципу совершенно недопустимым.

Восемнадцатому, однако, все эти высокие материи были недоступны по определению. Голодный и грустный, он выбрался из жучиной землянки, дал одеть на себя ошейник и отвести к месту раскопа. Там его встретила Жанна Григорьевна, пупица, начальница второй землеройной полубригады. Маленькая добрая ящерка заметила, что жук какой-то вялый, и спросила его, кушал ли он с утра. Слово «кушать» жук понимал и ответил «пююю», что значило «нет, а очень хочется». Добрая Жанна дала ему полпачки комбикорма и немного маргарина из собственого пайка. Она тоже была энтузиасткой и считала экономию на рабсиле неприемлемой.

Приободрившийся Альфик пошёл трудиться. Место работы он нашёл сам — по собственному запаху: он копал на этом месте уже неделю. Он уже прошёл почву и глины, и теперь углублялся в какую-то рыхловатую породу. Металлические навершия на максиллах поскрипывали, лапки осторожно загребали крошки, щупики отслеживали вибрации почвы. Они-то и принесли ему новость: совсем близко, прямо под ним, находится что-то твёрдое — твёрже, чем известняки. Жук не понял, что это, да и не мог. Зато сапёрные инстинкты подсказали ему, что нужно удвоить осторожность, а при подходе к предмету — удесятерить.

Ближе к полудню Жанна Григорьевна, обходя раскоп, заметила, что Восемнашка как-то странно себя ведёт — работает очень медленно, вынося материал буквально по крошке. Это её озадачило: она полагала, что ближайшие метры раскопа уже проверены и ничего интересного там не ожидается. У неё были все основания так думать. Для поиска артефактов в экспедиции имелись специалисты: цуцик-эмпат и нюхач-какапо, который чуял практически любые неестественные запахи, даже вконец разложившиеся за столетия следы древних горюче-смазочных.

Жанна не знала, что в тот день с утра дул холодный ветер и цуцик в очередной раз простыл: увы, существо, созданное для боевых действий в тропиках, начинало мёрзнуть при температуре меньше тридцати пяти градусов. Какапо, напротив, был на месте — однако в данном конкретном случае его огромный клюв оказался совершенно бесполезен. Вещество, из которого был сделан палец, не пахло ничем вообще. Впрочем, он об этом так и не узнал, как и о самой находке.

Но всё это было позже — а пока пупица спустилась в карьер (как водится, перемазавшись землёй и пылью) и спросила у жука, почему он так тормозит и не болен ли он. Безглазый не понял вопроса, но сориентировался на интонацию — тут уж не было сомнений, им были недовольны. Это его, наверное, огорчило. Но не помешало сказать «уппии-уппии», что означало нечто вроде «кажется, тут что-то есть, я не знаю что». Это Жанна Григорьевна поняла, но не придала значения: она решила, что Восемнадцатый наткнулся на какой-нибудь скальный выступ, или что там ещё бывает в земле. В геологических наслоениях она разбиралась значительно хуже, чем в культурных слоях.

Своё мнение она переменила часа через два, когда при очередном обходе увидала, как жук осторожнейшим образом обгрызает кусочки породы с массивного серого цилиндра, явно искусственного происхождения. Ящерка подумала, что находка может оказаться важной, и побежала к самому Веслоу, который сидел в начальской палатке и занимался написанием очередной кляузы — на сей раз на отвратительное качество шанцевого инструмента (бык сломал лопату о зебру).

— Что ещё, неблядь невъебеннорылая? Что вам всем надо, Мать твою Дочь, высируха пердолевая?! — закричал кролик, отрываясь от писанины и яростного угрызания длинной морквы, напоминающей слоновий хер.

Кролик был взбешён. Ему было жарко, брезентовый полог палатки не пропускал воздуха, морква была горькой, а кляуза не вытанцовывалась. Всё это доводило его до белого каления. Впрочем, если уж честно, белое каление было его обычным состоянием — за исключением ситуаций, когда требовалось быстро принимать важные решения. В таких ситуациях Роджер поражал собранностью и хладнокровием — что не мешало ему через пару минут кататься по земле и брызгать слюной из-за какого-нибудь пустяка.

Ещё он любил ругаться по любому поводу и без такового. Когда ему не хватало обычного бранного словаря, он изобретал новые слова. Точнее, они сами сыпались из него.

Ящерка всё это отлично знала и реагировала соответственно.

— Вторая полубригада откапывает что-то странное, — сказала она, вполне сознательно нарываясь на начальственный гнев. Она знала, что Роджеру надо дать проораться.

Гнев не замедлил воспоследовать.

— Что значит странное? Ты нормальным языком говорить можешь, джигурда хитровывернутая, опроушина ятрыжчатая?! — кролик запустил в пупицу огрызком морквы. Та ловко поймала лакомство пастью и с удовольствием схрумкала. Кролик того не заметил: он орал, и это занятие поглощало всё его внимание.

— Сколько раз, сколько! Сколько я говорил: описывать ситуацию безоценочно, непроёба дрислопучая? Чтоб тебя избямудохало и растащило на стопиццот мелких поёбышей! Ты вообще чего себе думаешь, залепёрдыша тебе в пропердь? Ты вообще думаешь чем-то, носопиздь кощурая? Что-то стра-а-анное, — передразнил он её, показав сизый слюнявый язык. — Странное! Сраное! Сраное бля! Ты можешь конкретно сказать, пседренючка спускощавая, что именно нашли? Кто нашёл? Зачем блядь нашли? Хули ваще?! Конкретно бля, Мать твою Дочь в семь рваных срак и гозмана в чапельник, ебатый барсучиной с большой причиной, скобейда неполовозбужденная!

Кровь у ящерицы была холодной, а к затейливой брани Веслоу она давно привыкла. Тем не менее, она сделала вид, что испугалась: Роджера это обычно приводило в чувство. Поэтому она меленько затряслась, присела и выпустила тонкую струйку мочи.

— Ладно-ладно, — буркнул Веслоу, морща розовый носик, — не ссысь мне тут. Ненавижу тупняк, а все тупят как подорванные. Что там у вас?

— Судя по выступающей части — серый цилиндрический объект диаметром около тридцати сантиметров и длиной не менее полуметра, — начала докладываться Жанна, — явно искусственного происхождения, торец закруглён и слегка расплющен. Очень напоминает палец, — не удержалась она.

— В сракотан свой невъебенноплодный палец засунь и проверни стопицот миллионов раз… — кролик осёкся, навострил уши. — Палец? — переспросил он. — Есть ногтевая пластина?

— Что-то похожее, точнее сказать не могу, — подумав, ответила пупица. — Вы посмотрите?

Кролик, вопреки обыкновению, хамить и орать не стал. Вместо этого он опустил уши и жестом потребовал тишины.

Думал он минуты три. Потом решительно встал, кивнул пупице и вышел из палатки.

Солнце уже переехало на другую половину неба, тени от палаток стали длиннее. У родника, на раскисшей от воды тропинке, стоял лось в ватнике и, с довольством пофыркивая, пил воду. Рядом ждала своей очереди Ксюнька в жёлтеньком сарафанчике, задумчиво ковыряясь длинным птичьим когтем у себя в декольте. Увидев начальника, она попыталась изобразить что-то вроде реверанса, жирно хрустнула коленом, смутилась, поскользнулась, но в последний момент удержалась на ногах. Пупица ожидала, что кролик, как минимум, скажет глупой куздре что-нибудь неприятное, а скорее всего — по своему обычаю наорёт. Однако Веслоу удивил — вместо ожидаемой заковыристой ругани он только кивнул. Похоже, мыслями он был где-то далеко.

Чёрный клин раскопа глубоко рассекал дёрн. На этом фоне разноцветные спины копающих были хорошо заметны.

— Восемнадцатый, — подсказала Жанна.

Роджер обшарил глазами раскоп и, наконец, увидел у самой стеночки жука с цифрами 1 и 8 на надкрыльях. Он осторожно обрабатывал странный серый столбик с закруглённым концом, торчащий из земли под небольшим наклоном.

— Та-ак, — сказала Веслоу. Пупица посмотрела на него испуганно: у шефа подрагивала нижняя губа, а уши были так плотно прижаты к голове, будто кто-то пытался их оторвать.

— Кто это видел? — спросил шеф необычно тихо. — Перечисли всех. Без пропусков.

— Я, он, — начала пупица, — наверное, ещё вот этот, — она указала на машущего лопатой лошарика. — Позвать ещё кого-нибудь? — спросила она.

— Цуцика сюда, — распорядился кроль. — В любом состоянии. Если подох — принесите дохлого. Быстро.

Жанна Григорьевна выскочила из раскопа, по пути отбросив хвост для ускорения. Она знала Веслоу достаточно давно, чтобы понимать: когда шеф говорит таким тоном и не ругается, лучше и в самом деле поторопиться.

Когда она вернулась, таща за лапку постанывающего, укутанного в покрывало цуцика, Восемнашка вовсю шерудил конечностями, заваливая серый предмет перекопанный породой. Рядом с ним столь же интенсивно трудился лошарик.

— Вовремя ты, — буркнул Роджер. — Мне нужен контур объекта, и не приблизительно, а точно. Давай работай, мудяка микронножопый.

Цуцик, попискивая и поскуливая — ему всё-таки было очень холодно и неуютно — спустился в раскоп, просунулся между лошариком и жуком и осторожно потрогал серый предмет. Тут же отдёрнул лапку и тявкнул — тихо, горестно.

— Что ещё? — осведомился шеф. Жанна Григорьевна ожидала за этими словами обычной тирады с криком и бранью, но её почему-то не последовало.

— Аура… в-в-вау… — цуцик посмотрел вверх скорбными глазами, — н-неприятная.

— Отпидарасить бы тебя оглоблей в мудыхало, пиздуктуктук, — меланхолично заметил кролик. Пупица несколько успокоилась: Роджера, кажется, отпускало. — Контур мне нарисуй, корозалупый неплоёбыш, а чувства свои можешь на ебоньки себе повесить и сплясать вокруг носа вкособлядку, понял?

В отличие от Жанны Григорьевны, цуцик был существом чувствительным и даже трепетным. От каждого грубого слова он дёргался, как от удара током.

— Ладно, давай трудись, кислобздей клощеебокий, — смилостивился начальник. — И когда вернусь, чтоб тут блядь ничего не было, вообще ничего на хуй, — бросил он лошарику, и тот заработал лопатой с удвоенной скоростью.

Он так и не вернулся. Зато цуцик долго — где-то с час, никак не меньше — ползал по раскопу, вжимаясь в землю и даже, кажется, пробуя её на вкус. В покрывале он работать не мог, и выпросил у лошарика куртку, которую тут же извозюкал в земле и глине. Лошарик попытался возмутиться, но Жанна пообещала ему уладить вопрос с прозодеждой, а свою пожертвовать на важное дело. Пока лошок думал, цуцик закончил свои эмпатические манипуляции и ушёл, пошатываясь от усталости и хвори, вместе с заляпанной курткой. Лошарик так больше её и не увидел — как, впрочем, и многого другого.

Что касается Восемнашки, он всего этого по большей части и не слышал, а что услышал — не понял. Зато у него выдался удачный день: копать пришлось мало, закапывать было легко, а потом его увели обратно и дали две пачки комбикорма и маргарин. В жучиной землянке он оказался первым и забился в самый тёплый угол. Там он пригрелся и уснул, сытый и довольный. И даже, пожалуй, счастливый — настолько, насколько ему это было доступно.

Роджер Веслоу выглядел совершенно иначе. Вместо того, чтобы грызть моркву, строчить очередную кляузу или материть подчинённых, он просидел весь вечер у себя, разглядывая исчириканные бумажки, оставленные цуциком. Потом вышел, кликнул денщика-сарыча и попросил — именно попросил, без крика и ругани — позвать ответственного за безопасность.

Безопасник — кугуар с кенгуровьей прошивью — припрыгал минут через десять. В палатке Веслоу он провёл где-то полчаса. Потом он ушёл.

Утром всем было объявлено, что на лагерь совершено нападение неизвестных — вероятнее всего, шерстяных. Нападение было скрытным: неизвестные крайне осторожно убили двух часовых, пробрались в лагерь, там прирезали несколько существ, включая случайно подвернувшегося жука-рабочего, слепого и безвредного: злодеи оторвали ему голову. Цель рейда осталась непонятной. Вряд ли негодяи рассчитывали поживиться находками — тогда бы они выждали. Так или иначе, хоть что-то узнать о нападавших это уже не было возможности: единственный эмпат тоже оказался в числе жертв. В связи с чрезвычайной ситуацией власть в экспедиции перешла к безопасникам, которые приняли решение о сворачивании всех исследовательских работ и экстренной эвакуации.

Кролик Роджер, несмотря на крушение всех его планов, принял новость стоически. Вместо того, чтобы истерично визжать, грызть землю, поносить самоуправство тупых солдафонов и грозить им всяческими карами, он повёл себя почти достойно: отгрыз от морквы твёрдую попку с зелёным хвостиком, да буркнул что-то вроде «вот же спермососы хуевы, чтоб им перди дрисные проебли волчьим проебом».

После чего всё-таки не сдержался и грязно выругался.

Это было похоже на бревно, завёрнутое в ковёр. Длинное, толстое и тяжкое даже на вид, как китячий хер в состоянии стояния.

— Пфффф! — фыркнул губернатор, выныривая из бассейна и пристраивая голову на край подиума. — Ничего, что сыро? Это демонстрации не помешает?

— Не помешает, — начальница собственной службы безопасности губернатора, Лэсси Рерих[34], сопроводила свои слова извиняющейся улыбкой. Пендельшванцу она нравилась — лукавый изгиб губ и три ряда острых треугольных зубов придавали ей какую-то особенную неповторимость.

Носильщики-лемуры осторожно положили ношу на край бассейна и быстро-быстро пятясь, покинули зал. В обществе Лэсси им было неуютно. Как и большинству существ, сделанных из мяса.

Лэсси это заметила — она вообще всё замечала — и улыбнулась ещё слаще.

Губернатор в который раз подумал о строении её пасти. И, как обычно, пришёл к выводу, что интерес сей — праздный, ненужный. В любом случае, лезть пальцем — а также когтем, копытом или хелицером — в рот Лэсси не стоило, даже если его было б не жаль. Госпожа Рерих ни в коем случае не ограничилась бы пальцем. О нет, она не стала бы размениваться на маленькую вкусняшку и отстригла бы конечность целиком. Даже не голодная, она не упускала случая покушать впрок. Впрочем, голодна она была почти всегда. Метаболизм черепашки, прошитой коброй, акулой, а также парой килограммов мелкого хитрого железа, всё время требовал и белка, и жирка, и клетчаточки — и побольше, побольше.

— Ну, показывайте, что вы там притащили, — распорядился бегемот, властно разинув хлебало.

Лэсси пала на колени, стукнув об пол краем панциря, перекусила верёвки и содрала упаковку — так, что ошмётки дерюги и брезента полетели во все стороны. Это заняло секунды три-четыре.

— Неплохо, — оценил Пендельшванц. — Но ты можешь лучше.

Черепашка оскорблённо выпрямилась и дёрнула морщинистым подбородком, но смолчала.

Бегемот повернул левый глаз, вперяясь в освобождённый от оков предмет.

— Ну и что это, по-вашему? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Манипулятор, — хмуро отозвался из своего угла Нефритовое Сокровище.

— Похоже на то, — согласился Пендельшванц.

Перед ним лежал обрубок чего-то, очень напоминающего человеческую руку — вот только запястье было толщиной с молодое дерево. На огромных пальцах виднелись выйма — видимо, для накладных ногтей или когтей, а может, и для каких-то инструментов. Рука была косо срезана где-то посередине предплечья. Бегемот прищурился: срез был ровный, гладкий, только посередине темнело небольшое пятнышко.

— Из чего это сделано? — поинтересовался он.

На сей раз цилинь промолчал. Бегемот скосил нижние глазки и посмотрел на него повнмательнее. С Нефритовым Сокровищем было что-то не так. Вместо того, чтобы чинно занять гостевое ложе рядом с бассейном и утомлять общество витиеватой китайской вежливостью, цилинь забился в дальний угол, откуда отпускал нечастые и не особенно деликатные реплики. Подобное благовоспитанный цилинь позволял себе крайне редко, а если совсем честно — вообще никогда. Во всяком случае, губернатор не смог сходу припомнить аналогичного случая.

— Так из чего это сделано? Кто-нибудь мне объяснит? — губернатор повысил голос.

— Странный материал, — наконец, соизволил ответить Семнадцать Дюймов. — Основа — углеводные соединения. Но не белки. И не полимеры. Состояние вещества — анизотропная твердотельная эмульсия-псевдожидкость, — он умолк, всем своим видом показывая, что полностью исчерпался и к дальнейшей беседе не расположен.

— Ну допустим, — протянул Пендельшванц, незаметно почесав шейные складки о край бассейна. — Как это работает?

— Сейчас покажу, — безопасница чуть изменила позу, только и всего, но бегемот засёк верхним зрением, как напрягся единорог: похоже, он подсознательно воспринял её движение как угрозу, а то и начало атаки. Впрочем, и неудивительно: любое движение Лэсси выглядело угрожающе. Кроме действительно опасных — они были слишком быстрыми, их заметить обычно не успевали.

Госпожа Рерих тем временем начала неторопливыми, скользящими движениями гладить левую руку, начиная с коротких пальчиков, как будто её чем-то смазывая или намыливая. Движения её становились всё медленнее, а когда пальцы дошли до локтя — вовсе прекратились. Хищная морда расслабилась, глаза затянуло жёлтой плёнкой. Черепашка, казалось, задремала.

Зато лежащая на полу рука начала меняться. На серой поверхности проступили светлые пятна, потом появились контуры чешуек. Форма тоже изменилась — кисть вытянулась, пальцы слегка укоротились и заострились. В пустых выймах ртутно блеснули когти, на запястье вздулась двухвостая жила. Потом пошевелился мизинец, задрожал и дёрнулся большой палец, а ещё через пару мгновений рука выгнула запястье, резко перевернулась кистью кверху, и показала присутствующим сначала «козу», а потом — вполне убедительный кукиш.

Лэсси открыла глаза, и тут же огромные пальцы с глухим стуком разжались. Белизна начала сползать с серой поверхности. Через полминуты рука приняла прежний вид.

— И это всё? — сказал бегемот. — Я не впечатлён.

Никто не ответил. Приёмную залу прихлопнуло внезапное молчание — как будто свалилась крышка сундука.

Бегемот скосил на цилиня верхний глаз. Нефритовое Сокровище того не заметил: он смотрел в пространство отсутствующим взором. Похоже, он размышлял о чём-то тягостном.

Губернатор приоткрыл было пасть — спросить цилиня, что там у него стряслось. Но тут слово взяла черепашка.

— Это обломок, — сказала она, показывая на неподвижую кисть. — Однако он демонстрирует возможности устройства.

— Я заметил, что это обломок, — бегемот фыркнул, пустив по воде мелкие брызги. — Откуда эта штука берёт энергию? Тесла-приёмник? Мне кто-нибудь ответит? — господин Пендельшванц повысил голос и подался чуть вперёд, показав кончик рудиментарного рога. Цилинь рефлекторно отреагировал — вытянул шею, сверкнув знаменитыми семнадцатью дюймами. Наблюдательная рептилия усмехнулась. Нефритовое Сокровище приметил блеск черепашьих зубов и невольно поёжился.

«Вот то-то же», — с удовлетворением подумал бегемот, за сценкой наблюдавший.

— Теслы там нет, — единорог, отвлёкшись от своих печалей, всё-таки включился в ситуацию. — Оно аккумулирует электричество. Мы подзарядили его перед демонстрацией. Но в комплектном устройстве есть тесла. Её не может не быть.

— Комплектного устройства мы до их пор не находили, — проворчал бегемот, — и не знаем, что в нём есть, а чего нет.

— Теперь нашли, — напомнила безопасница о непосредственной причине совещания. — Судя по эмпатическим крокам, которые прислал кролик Роджер, там лежит полноценный обчепроб. Вероятнее всего — в рабочем состоянии.

— Обчепроб? — не понял бегемот.

— Огромный боевой человекоподобный робот, — пояснил цилинь, на этот раз почти нормальным тоном. Похоже, его попустило.

— Робот или дрон? — заинтересовалась рептилия. — Он управляется извне, или может действовать самостоятельно?

Цилинь повертел головой туда-сюда: видимо, у него затекла шея.

— Насколько нам удалось разобраться в сохранившеся документации, — начал он, — режим полного внешнего управления там имеется. Как и режим полностью автономной работы. Но в норме это нечто среднее. Управляемое устройство, обладающее достаточным уровнем самостоятельности. Позволю себе такое сравнение… — Лесси опять сделала какое-то неприятное движение, и голос цилиня дрогнул и чуть просел. — Отношения всадника и лошади. Всадник направляет лошадь, но он не управляет каждым сокращением её мышц. Ему это не нужно. Ему надо, чтобы лошадь скакала в нужном направлении. Примерно так же управлялись эти устройства: оператор присутствует и направляет, но…

— Но то, что я видел, было именно полным управлением? — перебил бегемот.

— Да, — кивнула безопасница. — Этот кусок руки лишён управляющих схем. То есть у него нет мозгов. Я синхронизировала его со своими внутренними цепями и двигала как своей рукой.

— Как осуществляется синхронизация? Паранормальное воздействие? — спросил бегемот.

— Нет, — госпожал Рерих мотнула головой. — Это слабые сигналы мультиспектра.

— Понятно, — сказал бегемот таким тоном, чтобы все ощутили — объяснением он не удовлетворён.

— Кибридная сихронизация, — начал цилинь скучным голосом, — основана на комплексе слабых сигналов разной природы, включая разнодиапазонное излучение, прямой элктрический или, в случае необходимости, химический контакт…

— Понятно, — повторил бегемот. На сей раз это слово означало «не парьте мне мозги». Цилинь понял и замолчал, обиженно уставившись в угол.

— На каком расстоянии оператор может управлять роботом? — Пендельшванц посмотрел на цилиня всеми глазами в упор. Тот даже не вздогнул — видимо, снова уплыл в мир переживаний. Бегемоту это уже совсем не понравилось. Нефритовое Сокровище, решил он, напрашивается на небольшое унижение.

— Мы никогда не управляли полноценным роботом, — подала голос безопасница. — И не совсем понимаем, как это делать. Но, думаю, можно попробовать госпитальный сканер для кибридов. Его можно соединить с оператором какими-нибудь проводами… Хотя тесла-уязвимость такой конструкции возрастает квадратично пропорционально длине провода… — она замолчала, вспомниная уравнения наводки. — Можно попробовать лазерную оптику, — наконец, выдала она, пожав зелёными плечами.

— Это значит, в пределах прямой видимости… — губернатор задумался. — А размерчик этого, гм… изделия? Что знает об этом уважаемый директор Института? — бегемот обратился к цилиню.

— В полный рост — метров десять-двенадцать, — откликнулся директор Института, задумчиво почесав зубами нижнюю губу. — Может, больше. Зависит от модели. Мы пока не знаем, что конкретно нашёл Роджер. Наши эксперты говорят, что это, скорее всего, боевой обчепроб средней защиты модели «Сталин-5». Немецкая разработка.

— Интересно… чем можно отрезать такую руку, — пробормотал бегемот.

— Сейчас уже ничем, — тут же отозвалась Рерих. — Разве что тяжёлым стационарным лазером с тесла-накачкой, как у нас на периметре. И только в том случае, если обчепроб обездвижен, — она непроизвольно-стремительно облизала сухие губы раздвоенным языком. Бегемот, платонически любивший всё быстрое и изящное, мечтательно вздохнул. Всколыхнувшаяся водная масса плямкнулась о борт бассейна и с шумом стекла в зарешетченные отверстия стока.

— Значит, управление в пределах прямой видимости, — пробормотал бегемот. — Оператор может быть замаскирован или находиться на большом расстоянии… Эту штуку можно использовать против психократов, — заключил он. — Идеальное, можно сказать, оружие. Что вы на это скажете, Семнадцать Дюймов?

Цилинь растерянно посмотрел на черепашку. Та его проигнорировала.

— Я не рассматривал этот аспект проблемы, — признался единорог.

— Да? А меня именно этот аспект интересует, — физиономия бегемота сморщилась от напряжения, и в тот же миг Нефритовое Сокровище почувствовал, как его передние ноги сами сгибаются, а задние — предательски дрожат. Ещё секунда — и он пал бы коленями на камень, но в последний момент ломающее волю воздействие ослабло, а потом отпустило.

Семнадцать Дюймов зыркнул на бегемота исподлобья и оскорблённо фыркнул — однако ж не настолько громко, чтобы бегемот не мог сделать вид, будто не услышал. Господин Пендельшванц предпочёл сделать именно такой вид.

— Думаю, следует исходить из худшего варианта развития событий, — заявил он. — А худший вариант таков: обчепробом завладеваем не мы, а кто-то ещё. После чего… может случиться всякое. Теперь дайте подумать, — бегемот рывком убрал голову и плюхнулся в бассейн.

Отсутствовал он минуты три. Когда он вынырнул, лемуры, вызванные госпожой Рерих, запаковывали руку-бревно в брезент.

— Эта штука должно быть нашей, — сообщил господин Пендельшванц, шумно отряхнув воду с головы. — Но посылать Роджера не будем.

— Почему? — не поняла безопасница.

— Он будет копать. И не просто копать, а медленно, с соблюдением всех правил, — объяснил бегемот. — Об этом очень скоро узнают посторонние. Шерстяные, например. Или та же Мальвина с немецкой базы. А ведь она неплохо вооружена. Придётся посылать усиление, что означает — раструбить на всю Эсдекию, что мы нашли что-то ценное… Нет, нет, никакого Роджера.

— Я могу устроить учения для безопасников на местности, — предложила госпожа Рерих. — С рытьём окопов и укреплений, например… Положить где лежало, быстро, — бросила она лемурам и сделала пастью хватательное движение.

Лемуры с неожиданной лёгкостью подхватили бревно и буквально помчались прочь.

— Как ты их… — протянул губернатор. — А вот план не вполне хорош. То есть это получше, чем посылать Роджера, но всё-таки не то. Идеально — если этот, как его… Сталин-5 вылезет из земли сам. Еесли он исправен. Его можно включить?

— Попытаться — можно, — Лэсси сделала значимую паузу между словами. — Даже если он не вполне исправен. Обчепробы очень живучи. Тесла-зацепления там случаются, так что, я думаю, он заряжен. Но для этого нужен оператор. То есть я, — заключила безопасница.

— Не может быть и речи, — бегемот резко дёрнул углом рта, отчего хлебало угрожающе перекосилось. — Ты нужна мне здесь.

— Больше некому. Кибриды моего типа сейчас выпускаются только в Кооперативе Озеро.

— О, кстати. Что у нас там с Озером? Я же говорил — закажи Тортилле ещё троих. Сколько она хочет?

— У старой пловучки всё не слава Дочке, — Лэсси задумчиво опустила подбородок. — Говорит, кладки караваджистской линии погибли. Из-за какого-то грибка.

— Допустим. А передвижники? Моль их съела? — насупился бегемот.

— Нет, этих поняши оптом скупили. Предлагает абстракцистов.

— Абстракцисты — пидарасы, — разочарованно буркнул Пендельшванц.

— Отличные боевики, — не согласилась Рерих.

— Кандинского помнишь? — бегемот ехидно прищурился верхом.

Рерих подумала пару секунд и кивнула. Черепашка-абстракцист Велемир Кандинский был её тренером. Боевик он был и в самом деле превосходный, но безбожно злоупотреблял конским хреном, отчего вечно ходил с развороченным дуплом и постоянно обделывался на тренировках.

— Ну, не все такие, — сказала черепашка с сомнением в голосе.

— Хочешь проверить? Я — нет. Чтобы они тут мне всё загадили, — бегемот возмущённо рыгнул.

— Вообще-то, — вступил в разговор цилинь, — можно поискать кого-нибудь в Институте. Нужен оператор сканера… или секвенсора… — он задумался. — Можно попробовать, — закончил он.

— Если так, то нужен проверенный кадр, — не согласилась госпожа Рерих. — У нас есть время на серьёзную проверку?

Семнадцать Дюймов задумался, потом тряхнул гривой.

— Есть такой доктор Карло Коллоди, человекообразный, — сообщил он. — Оператор секвенсора. Мы его очень тщательно шерстили… в связи с последними событиями, — он снова помрачнел.

Пендельшванц, напротив, откровенно обрадовался: отправлять безопасницу на постороннее задание ему категорически не хотелось.

— Хомосапый? Неплохо. Лэсси, возьми у нашего друга документы на этого Коллоди, а потом попробуйте его на вашей штуке… Ну что ж, — бодро закончил он, — я рад, что мы пришли к конструктивному решению, и более никого не задерживаю.

Черепашка сложила лапки перед грудью, поклонилась и бесшумно исчезла. Цилинь, напротив, поднялся с трудом, попрощался вежливо, но сухо, и побрёл к выходу, уныло шаркая по плитке копытами.

Тут Пендельшванц, наконец, заметил, что хвост цилиня перехвачен не обычной красной лентой, а белой. Напрягшись, он вспомнил, что цилинь когда-то рассказывал о древнекитайской цветовой символике. Кажется, белый цвет означал что-то нехорошее — то ли хворь, то ли скорбь.

Он наморщил лоб, сосредоточился — и в памяти вспыло слово «траур».

Лев был слон. Себе на горе — и притом сугубо, двояко.

Ну, во-первых — слон. Слон! В роду Тененбоймов, из которого происходил достопочтенный Лев Строфокамилович, никаких слонов в сухопутном смысле этого слова не практиковалось. Основатель рода, Зенобий Тененбойм, являлся чем-то вроде устрицы, что отюдь не помешало ему стать выдающимся мыслителем и педагогом, автором непревзойдённого исследования о системе Макаренко. Его многочисленные исчадия и отродия — увы, калушата: анатомические особенности не позволяли Зенобию плодиться иным образом — вышли в основном морскими млекопитающими. Ими же они и продолжились. Например, отец Льва, Строфокамил, был ушастым тюленем, точнее — калифорнийским морским львом. Правду сказать, к умственным занятиям он склонностей не выказывал, всю жизнь проработав в бригаде подводных монтажников. Детьми он обзаводиться не спешил, а, возможно, и не намеревался. Однако случилось так, что гладкокожий красавец в красной каске приглянулся хозяйке бизнеса, пылкой морской слонихе из хорошей семьи. Семейство её выбор одобрило и ждало ластоногого прибавления. Ожидание обернулось афронтом: долгожданный младенец по какой-то странной превратности судьбы и генома родился почти хомосапым, если не считать ушастой головы с хоботом. И крохотного хвостика, который сам Лев Строфокамилович называл декоративным, а недоброжелатели — очень похоже, но обиднее.

Как бы то ни было, мальчика пришлось отдать на сушу, в ясли при Аухбухенцентруме. Там он и вырос — сначала биологически, потом духовно и карьерно. Он испытал судьбу молодого педагога-новатора (решительно внедрив в учебный процесс электричество и инъекции болевых препаратов вместо морально устаревших шпицрутенов), а впоследствии сумел заслужить репутацию расторопного администратора. Ныне он занимал многотрудную должность завуча по административно-хозяйственной работе, с некоторых пор совмещая её с учебно-воспитательной, по линии внутришкольного контроля. Как подобострастно шутили в учительской, на первом поприще он себя проявил настоящим слоном, а на втором — истинным львом. Тененбойму это не льстило. Он недолюбливал своё имя и предпочёл бы сидению на двух стульях директорское кресло, давно им заслуженное. Он его бы и получил — если б только нынешний директор Аузбухентцентрума, доктор Бонч Леопадлович Бруевич, собрался бы, наконец, на покой. К огромному сожалению всех заинтересованных лиц, доктор Бруевич, с его крепкой основой, органично сочетающей гены какаду, гозмана и баобаба, в ближайшие двести лет покидать своё место не планировал. Правда, в Центре давно уже шли разговоры об открытии филиала в Стране Дураков, с экстерритортальным междоменным статусом. На это Лев Строфокамилович питал определённые надежды — но, чесгря, довольно расплывчатые.

И о втором горе: Лев. Лев! Львиную основу господин Тененбойм, мягко говоря, не котировал — как это свойственно многим травоядным. Увы, у Льва Строфокамиловича это невинная, в общем-то, идиосинкразия была как-то особенно акцентуирована, и в первую голову на кошачьих, в особенности на львов. Разумеется — на львов в сухопутном смысле этого слова, а не на прекрасных морских созданий, к которым Тененбойм питал чувства самые родственные. Тем не менее, собственное имя ему резало слух. Увы: семейство — с коим он был и связан, и обязан многим и многим — решительно не поняло бы перемены прозвания, данного ему матерью в честь отца. Оно оставалось тайной скорбью его, незаживающей раною.

Зато во всех остальных отношениях слон Лев отличался немалой толстокожестью.

На сей раз он являл это свойство своей натуры методисту Гепе Сникерсу[35], злоебучему гепарду, на физиономию более напоминающему почему-то хорька. Попахивал он тоже скверно, и именно что хорькотиной. К тому ещё был он до невозможности нудлив, особенно когда ябедничал. Сейчас он жаловался на своего помощника Бяшу Задериушко, который-де отлынивал и при этом дерзил.

— А я этой скобейде дефолтной говорю, — энергично жестикулировал Сникерс, фонтанируя перед начальством мелкими обидками, — смотри у меня, сучий пёс!

— М-м-м, — промычал Лев. Бяша, разумеется, был вовсе даже не сучьим псом, а самым обычным бараном, ещё и с козлиной прошивью, что не прибавляло ему ни ума, ни обаяния. Зато он был исполнителен и неприхотлив, а его работа ничего не стоила — Бяша был взят с общего развития и находился на балансе школы, то есть вкалывал за еду. Однако ж и требовать от него самоотверженного служения высоким идеалам воспитания было как-то недальновидно. Но Гепа этого не видел и не хотел.

К сожалению, Сникерс приходился дальним родственником самому Бруевичу. Достаточно дальним, чтобы игнорировать его претензии, но не настолько, чтобы просто избавиться от надоеды. К тому же методистом он был толковым, въедливым и памятливым, что Лев Строфокамилович ценил. Так что регулярные визиты Гепы слон воспринимал философически. Слушая — а точнее, пронося мимо ушей — очередную порцию нытья, он даже не доставал хобот из настольного аквариума. До поры, естественно, до времени.

— А он на меня пялится, — распалялся Гепа, ёжа вонючую шерсть на загривке, — а я ему: если ты ещё раз так отнесёшься к своим обязанностям, я тебя на ноль помножу, тебе ясно или нет? А он мне с хамской такой интонацией — бэ-э-э…

Слон поморщился: «бэ» в гепкином исполнении было так себе. К тому же он отвлёк Тененбойма от хозяйственных раздумий: Лев Строфокамилович прикидывал, как бы вытянуть из доктора Бруевича денег на починку дыбы в дисциплинарной комнате девочек-старшеклассниц. Дыба ломалась уже второй раз за семестр. Первый раз её из чистого нигилизма подгрызла какая-то бобриха, которую за это на неделю приковали к стене в физкультурной раздевалке для мальчиков. Дыбу усилили дюралевым уголком, но через неделю её разнесла какая-то не по возрасту здоровая кобыла, которую при дисциплинарной процедуре охватили неконтролируемые судороги. Теперь Лев настаивал на цельнокованном железном изделии, а заодно — об обновлении электропроводки, покупке новой жаровни и ещё ряде усовершенствований. К сожалению, Бонч Леопадлович отличался скаредностью и терпеть не мог выпускать из своих морщинистых лапок хотя бы сольдо. Особенно сейчас, когда Центр переживал — если уж честно — не лучшие времена.

— И шо вы себе представляете, Лев Строфокамилович?! — распалялся Гепка. — Эта джигурда смотрит бесстыже и вот так делает! Вот так! — Гепка разинул пастьку, вывалил на сторону длинный неухоженный язык, не дождался реакции и разочарованно втянул его обратно.

Тененбойм тем временем думал, как бы всё-таки обосновать смету на дыбу так, чтобы хватило ещё на небольшой ремонт кабинета. Ему хотелось приобрести новый аквариум для хобота и заменить цихлид на сомиков, которые очищали хобот от мусора гораздо тщательнее. Очень не помешали бы приличная настольная лампа и патефон.

— Считаю невозможным дальнейшее деловое общение с этим бюджетником, годным исключительно на шашлык… — Гепка, наконец, вышел на финишную прямую.

— Лев Строфокамилы-ы-ыч! К вам Огюст Эмильи-и-ич! — закричала из придверной лохани секретарша, зычная жаба.

— Бдын-бдын! — слон, оторававшись от размышлений, машинально постучал кончиком хобота об аквариумное стекло. Рыбки, тихонечко объедавшие с хобота отшелушившуюся кожу, испуганно заметались по стеклянной клетке.

— Звать? Или подождё-о-от?! — закричала жаба ещё громче.

— Да сколько можно отвлекать! У нас со Львом Строфокамиловичем важный разговор! — заорал на жабу Гепка и стукнул по полу хвостом.

Слон поднял на него глаза — и, сочтя поведение методиста выходящим за границы допустимого, резко выдернул хобот из аквариума, тут же пустив Сникерсу в грызлице тугую водяную струю. Тот отпрянул и и со всего маху треснулся попой об пол.

— Охолонись, — почти дружелюбно посоветовал слон обтекающему методисту. — Огюсту назначено. Я тебя услышал, буду думать. Лосю подождать! — протрубил он жабе хоботом, и им же сделал гепарду знак — иди, мол.

Гепка понуро встал и отряхнулся, сняв прилипшую к морде водорослевую нить и маленькую тиляпию. Её он рассеянно кинул в пасть и схрумкал, выплюнув на пол подрагивающий хвостик.

— Я не могу работать в таких условиях, — сообщил он в пространство неведомо кому.

— Я тоже, — вздохнул слон, лежевесно вытянув порозовевший хобот и встряхнув его — так, что во все стороны полетели брызги. — Иди уже.

Когда ябедливый Гепа, наконец, освободил помещение, Лев Строфокамилович осторожно выдвинул ящик стола и достал несколько разноцветных папок. Быстро просмотрев две — серую и голубую — он добавил к ним третью, с косой жёлтой наклейкой. Папки он выложил на стол рядком и подровнял хоботом.

— Зови! — крикнул он жабе.

Через минуту в дверях кабинета, осторожно склоняя пышнорогую главу, явил себя Огюст Эмильевич Викторианский, старший экзекутор Аузбухенцентра, преподаватель морали и эстетики, более известный как Вежливый Лось.

Огюст Эмильевич был богато наделён различными достоинствами. А также их всегдашними спутницами — то есть предрасположенностями, склонностями и пристрастьями. Среди последних немаловажное место занимало ношенье дорогих костюмов, которые он часто менял. На сей раз Лось заявился в светлом клетчатом пиджаке понивильской работы и белоснежной рубашке тонкого сукна. Дымчато-серые брюки его, украшенные увесистой кожаной мотнёй, свободно ниспадали на ухоженые копыта, покрытые блестящим коричневым лаком. Рога были откорнюкюрены в сизое с морозцем. На одном из отростков сияло кольцо со сверкающим пердимоноклем, по утверждениям Огюста Эмильевича — фамильной драгоценностью.

— Добрейшего дня, Лё, — имя своего старого друга Лось из дружеской деликатности проглатывал, заменяя неприятное «лев» протяжным звуком, звучащим уважительно и неконкретно.

— И тебе того же, Оги, — поприветствовал его слон в той же манере.

— Какие ветра дуют в высших сферах? — голос Викторианского был высок, фистулен. — Не пал ли с неба огромный сапфир на наши огороды? Не завещал ли нам какой-нибудь авторитет сорок бочек соверенов и две банки майонеза? Или старина Бонч испытал, наконец, долгожданное недомогание?

— Присядь, — то ли предложил, то ли распорядился слон.

Лось охотно занял роскошное кресло у двери, завозился, пристраивая поудобнее хвост. Наконец, у него это получилось.

— Мой день определённо не задался, — сообщил он, элегантно слизнув с носа прилипшую соринку. — Утром встал пораньше, чтобы написать выстраданные бессонной ночью четыре страницы. Вместо этого я истратил цветы селезёнки на починку кофемашины, которая коварно распаялась прямо в процессе. Потом меня вызвали на заседание учёного совета, где я провёл худшие три часа в жизни на этой неделе. Я пребывал среди напыщенных кретинов, как шатёр в винограднике.

— Пффф. А эта бредятина откуда? — поинтересовался слон.

— Гм, бредятина…. бредятина, бредятина… А, про шатёр? Пророк Исайя, разумеется: в такие дни меня неудержимо влечёт к духовности. Собственно, меня влечёт к ней всегда, когда не тянет к изысканности. Но сейчас я и думать не могу об изысканности. Нет, нет, не уговаривай! «Пусть пройдёт время»[36], — лось произнёс последние слова таким тоном, что Лев Строфокамилович понял: это тоже цитата.

— Губошлёп, — вынес слон свой обычный вердикт. — Трепло, — добавил он на тот случай, если лось вдруг не понял.

Огюст Эмильевич тяжело вздохнул.

— Прости, если можешь, мою логорею, Лэ, — сказал он, почти не манерничая. — Просто я сегодня не в духе. Моя Муза мне дерзко изменяет. Не удивлюсь, если с каким-нибудь юным, порочным калушонком, — не удержался он от развёртывания метафоры. — Я не написал свои четыре страницы, вот и всё. Я даже первую не дописал. И уж раз на большее не способен — готов быть краток. Пресекай же мои излияния, дабы я не приносил более даров тщетных.

— Вот и не приноси, — пробурчал Лев Строфокамилович, на забыв, однако ж, добавить в голос толику сочувствия и понимания.

Викторианский уже второй год писал монографию «Этические и эстетические аспекты права победителя». Он вкладывал в эту книгу душу, вместе со всем, что в ней накопилось — начиная с отшлифованного годами стиля и кончая огромным практическим опытом. Увы, ему решительно не давалась вторая часть книги — о женском (или, как выражался Викторианский, «вагинальном») аспекте этого права. Проблема состояла в том, что тема оставляла его равнодушным. Примерно по этой же причине после великолепного первого тома «Искусство наказания: мальчики», заслужившей самые лестные оценки и вошедшей в серию «Настольная книга педагога», анонсированный второй том про наказание девочек так и не вышел из печати, бесславно скончавшись в груде черновиков. Сердце Лося было безоглядно отдано прекраснейшему полу — мужскому.

— Что ж, — вздохнул лось. — Отдам долг обществу. Ну так что там у нас, Лё?

— Ты прекрасно знаешь, что. У нас уже три месяца вакантно место младшего экзекутора в начальных классах.

Лось схватился за рога и издал тяжёлый, полновесный стон.

— Лю, сколько можно? Оставь, пожалуйста, эту тему. Я прекрасно справляюсь с данными обязанностями сам.

— Да, Оги, — кротко сказал Тененбойм. — Ты справляешься просто збс. Проблема в том, что из-за этого ты уже не справляешься с другими обязанностями. Которые, уж прости, более существенны, чем твои… увлечения. Мы должны назначить нового экзекутора.

— О, ты снова предлагаешь мне это, — лось застонал. — Я же миллион двести тысяч семьсот шестьдесят девять раз или около того говорил тебе, что не вижу достойной кандидатуры.

— Педди Крюгер, — напомнил Лев Строфокамилович, просматривая серую папку. — Очень достойное изделие. Киборг, выдвижные лезвия между пальцами, отличная реакция…

— Работает сторожем в учительской раздевалке, — напомнил Лось.

— Не сторожем, а менеджером-ассистентом по предотвращению потерь, — поправил его Тененбойм. — Уже десять лет без единого нарекания.

— Он инвалид, — дёрнул ноздрёй Лось.

— Ветеран, — возразил слон. — Между прочим, герой войны. Кстати, наши воспитанники его опасаются. Он им даже снится. Когда это нашим воспитанникам что-то снилось?

— Дети разленились и бездельничают, — сообщил своё мнение Лось. — Мы их слишком сытно кормим и и слишком мало наказываем. Я давно настаиваю на введении ликурговской системы. Как сообщает Ксенофонт в «Лакедомонской политии», в Спарте было принят обычай недокармливать детей, а недостающие белки и углеводы восполнять воровством. При этом пойманных на воровстве мальчиков секли особенно сильно, — он мечтательно улыбнулся.

— Оги, твои идеи интересны, но противоречат политике Центра, — сообщил слон.

— В том нет моей вины, Лю. Ты же знаешь, горек жребий новатора… впрочем, нет, я не считаю себя таковым. Мои взгляды безупречно консервативны. — Лось упрямо склонил сохатую голову. Пердимонокль, скрывшийся было в переплетении костяных отростков, вдруг блеснул хищно и гордо, как орлиное око.

— Пусть так, — согласился слон. — Но будем по одёжке протягивать ножки. Нам нужен новый экзекутор. Которого ученики будут бояться и уважать. Крюгера боятся — значит, уважают.

— Боятся? — Викторианский презрительно прищурился. — Ну да, боятся, — признал он. — Ну и что? Он не умеет наказывать.

— Ты предвзят, — укорил его слон. — По-моему, ты просто недолюбливаешь ирландские основы.

— Причём тут это?! Я решительно ничего не имею против Крюгера. Au fond, он славный малый. Я никогда не гнушался его обществом, всегда рад обменяться парой слов. В каком-то смысле я даже готов признать старину Педди the best of the worst… под worst я разумею низшую обслугу. Там он на своём месте. Но его нельзя подпускать к детям! Он совершенно не понимает в наказаниях, особенно наказаниях мальчиков. Однажды я попросил его придержать малыша во время порки…

— Огюст, ты знаешь, как я отношусь к этим устаревшим методам, — вздохнул слон. — Пара электродов…

— Лё, эти твои электроды — бездушная механическая процедура! — вскипел Лось. — Она не создаёт интимной связи между педагогом и учеником! Той связи, которая и является истинной целью наказания! В отличие от порки! Разве про твои дурацкие электроды кто-нибудь скажет — «высока рука Господня[37], порка — ад и рай мечты?» Где в твоих электродах личностное начало? Как сказал Уильям Блейк — природа бесплодна, где нет человека! — Огюст Эмильевич гневно встряхнул рогами.

— Поосторожнее, — тихо сказал Лев Строфокамилович. Но Лось его не услышал: его понесло по привычной колее.

— Нет, ну как можно недооценивать порку? — распалялся он. — Это же искусство! Требущее терпения! И непрестанных тренировок! Тут есть множество тончайших нюансов, которые пошлые поклонники электричества никогда не поймут, не прочувствуют! — ноздри Лося сладострастно затрепетали, как бельё на ветру. — Начать, к примеру, с придания мальчику надлежащей позы. Мальчики такие разные, поэтому нужно сначала тщательно исследовать тело, прощупать бёдра и ягодицы…

— Я твою книжку читал, — напомнил Тененбойм, демонстративно опуская уши.

— Sorry, — Лось слегка смутился. — Просто… Ладно, Лю, я и в самом деле увлёкся. Я хотел сказать простую, в сущности, вещь. Наш друг Педди не смог удержать мальчика в нужном положении и испортил мне прекрасную сессию, — заключил Викторианский таким тоном, которым выносят окончательный, не подлежащий обжалованью приговор.

— А кто мальчик по основе? — поинтересовался слон. — И был ли он зафиксирован?

— Гиппопотам, — признал Лось. — Возможно, его стоило зафиксировать. Но это не принципиально. На самом деле я просто не хочу Педди, только и всего. И даже если я буду за это гоним, как прах по горам и пыль от вихря…

— Опять бредятина, — слоновий хобот скептически дрогнул. — Ну хорошо. Ещё у нас есть Огуревич. Практикант, довольно толковый… — он открыл голубую папку.

— Насекомое, — констатировал Огюст Эмильевич.

— И растение, — уточнил Тененбойм. — Так что?

— Да, собственно, ничего, — пожал плечами Лось и крепко, со скрипом почесал мотню копытом. — Во всяком случае, ничего личного. Мы даже не знакомы. Просто сочетание кузнечика и огурца — это какой-то апофеоз беспочевенности. Или бездушия. Поэтому в тот день, когда это существо возьмёт в лапы плётку, электрод или щипцы — я уволюсь. Имей в виду, Лю: я не блефую.

— Это твоё окончательное решение? Ну что ж, — слон открыл третью папку с жёлтой наклейкой. — Есть ещё один вариант. Правда, временный. Но ты не оставил мне выбора.

— Что там ещё? — Лось вытянул шею по направлению к столу.

— Сам посмотри, — Тененбойм протянул папку Лосю. Тому пришлось встать. Роговая корона на голове величественно заколыхалась. Вновь сверкнул пердимонокль — на сей раз малиновым. Слон недовольно сощурился.

— Женщина, — буркнул Огюст Эмильевич после пятиминутного изучения содержимого папки. — Я не подпущу женщину к моим мальчикам. Она их испортит.

— Не та у неё основа, чтобы мальчиков портить, — возразил слон. — А вот насчёт болевых ощущений…

— М-м-бб, — лось пожевал губами, желая, видимо, высказать нечто, но не нашёл подходящей формы и предпочёл оставить мысль незаконченной, а честнее — и не начатой.

— К тому же она не претендует на постоянную работу, — поднажал Лев Строфокамилович. — Краткосрочный контракт на три месяца, дальше сам решай.

— Основа, допустим, годная… — протянул Лось, перелистывая бумаги. — Давай откровенно. Ты ведь придержал эту папку специально, чтобы я успел отказаться от остальных?

Тенебойм сделал сложное движение ушами.

— Ну да, разумеется, — Лось грустно усмехнулся, — ведь я так предсказуем… Знаешь что? Мне не нравится эта кандидатура. Что-то с ней не так. Не знаю, что именно, но мне уже не нравится. К тому же — с чего бы вдруг существо из Центра искала работу здесь? И кто тебе подсунул эту, как её… Шушару? Отвратительное имя. Даже для самки.

— У неё отличные рекомендации, — сказал слон. — Есть мнение, что она справится, — добавил он со значением.

— Без собеседования не возьму, — Викторианский исподлобья уставился на Тененбойма.

Лев Строфокамилович почесал левый бивень о столешницу.

— Ну допустим, — пробурчал он, старательно сдерживая рвущийся наружу вздох облегченья.

Септимий Попандопулос пил. Хотя — нет! Септимий не пил: он нажирался. Отдаваясь этому непростому делу с тем истовым серьёзом, каковый исттари присущ славному козляцкому племени.

Ежели говорить о текущем моменте, то Попандопулос пребывал в состоянии своего рода неустойчивого равновесия. То есть — алкоголя в крови у него было примерно столько, сколько и просила душа. В таких случаях к выпивохе зачастую возвращается подобие здравомыслия.

Однако хороший медик или опытный бухарик непременно заметил бы, что благостное это состояние, увы, мимолётно, ибо в самом скором времени что-нибудь непременно изменится: или двенадцатиперстная кишка получит из желудка новую порцию пульпы и обогатит кровь алкоголем, тем самым повысив внутренний градус, или печень одержит временную победу, окислив спирт — и градус тем самым понизив. Значение имеет также концентрация каталазы, под влиянием которой спиритус вини превращается в ацетальдегид, само присутствие коего весьма ощутимо сказывается на общем состоянии. Наконец, могли измениться и потребности души, причём совершенно непредсказуемым образом. В общем, не стоило и помышлять остановиться на достигнутом. Выбор был, в сущности, невелик: или немедля продолжить восхождение к намеченной цели, — а козёл имел намерение нажраться в неописуемое говнище, — или же устроить краткий передых, нечто вроде временного бивуака, пребывая в готовности в любой момент сняться и тронуться в дальнейший путь.

Попандопулос выбрал последнее: воспользоваться минутным возвращением в реальность для ревизии своего состояния и текущих дел.

Козёл приоткрыл правый глаз — левый открывался хуже — и оценил текущую диспозицию. Он пребывал в крытом помещении, на вид знакомом, конкретно — сидел за столом, судя по позе — в прострации. Перед ним стояла грязная корзина с объеденным дубовым веником: по нетрезвости козла всегда тянуло на дуб и орешник. Рядом — миска с солью, наполовину пустая, и литровая бутыль кристалловской, наполовину полная. С краю примостилась ещё одна бутылка, судя по криво наклеенной этикетке — из-под сенной шипучки. Горлышко бутылки было отколото, а вернее, снесено лихим ударом. Попандопулос тут же потянулся за спину. Меч был на месте. Это его успокоило.

Прикрыв лупары, Попандопулос попытался сосредоточиться и вспомнить, какого ляда он воттак ваще. Из душевной глыби всплыло — дохлой рыбой кверху брюхом — томительное чувство: всё плохо. За ним потянулся шлейф ретенций — музыка, нахнахи, кровь на полу, ещё какой-то мёртвый ёбаный гусь. Септимий не мог припомнить, при чём тут гусь, но каким-то образом и он был тоже причастен, он тоже был причиной бед, этот гусь — будучи мёртвым и ёбаным впридачу. Или, может, ёбнутым, а то и ебанутым: козёл был не в том состоянии, чтоб различать оттенки смысла. Потому он оставил эти думы и сосредоточился на более практических вещах: подготовился ли он к загулу и всё ли правильно сделал.

На эту тему память заговорила охотнее. К делу козёл приступил прямо с утра. Лишние носильные вещи и ценности оставил у знакомых педобиров, с ними же и накатил для начала. Потом завернул в деревеньку Калушовку, где его хорошо знали с плохой стороны. Там он подудолил местный электорат на два пузыря самогона, настоенного на курячьих говнах, и маленького лосёнка, которого он отдуплил там же, у плетня, а тушу прихватил с собой. Переднюю половину он отдал знакомому сталкеру-стервятнику Шансу, встреченному на тракте. Шанс в благодарность угостил бидоном мухоморного пива, до которого козёл был охоч, особенно по первой пьяни. Где и как он употребил его — на сей счёт память загадочно молчала.

Дальше нарисовалась лесная полянка, заросшая одуванчиками. Септимий обожал их страстно. Однако ж, в одуванах попалась какая-то подлая травка, от которой козлиный желудок немедленно вспучило. Пришлось проблеваться. В процессе Попандопулос измарал бороду, попытался отмыть её самогоном, стало ещё хуже. Расстроился, от расстройства высосал полбутылки, закусывая крапивой. Зачем-то срубил мечом деревце. Потом сражался с ежом-грибником, некстати прогуливавшемся в тех местах. Ежак оказался то ли бронированным, то ли чересчур увёртливым. Во всяком случае, существенно улучшить его Септимий не смог, несмотря на все старания. К тому же в корзиночке у скромного грибника были не только грибы, но и тесла-шокер — оружие редкое и не особо опасное, но очень неприятное в действии. Пока Попандопулос очухивался, колючая джигурда сдристнула, ещё и прихватив с собой бутылку козлиного самогона в качестве трофея. Исчезли и остатки лосятины. Также куда-то проебался колокольчик из носа. Впрочем, эти утраты случилась ещё до встречи с ежаком. Что нисколечко не утешало.

Потом был хутор с виноградником. Там его пытались огреть оглоблей, зато потом вынесли чудесное кьянти, лишь бы отвязался. Ещё он бегал за диким вепрем с красивой задницей и вроде как даже догнал. Засим в памяти зиял провал с осыпающимися краями.

Исчерпав, таким образом, свой внутренний мир до дна, козёл решил, что пришла пора свежих впечатлений. Без которых было невозможно понять, в каком он состоянии, где он, а главное — как жить дальше.

Он заставил себя открыть глаза, протёр их, упёрся передними конечностями в столешницу и рывком встал. За спиной что-то рухнуло с шумом и пылью. Других бед не случилось: желудок держал выпитое, ноги вроде тоже не дрожали. Картинка в глазах слегка плыла, но, в общем, не терялась.

Обстановка однозначно указывала на «Шти». Посетителей, правда, было маловато: какой-то рыжий ишак, молодая гиена в белых штанах с оттопыренным наклиторником, голенастые птицы с низкой посадкой вроде страусов. Все вели себя подозрительно корректно — ни шума, ни песен, ни драк. Из давних знакомых был только енот, тоже непривычно вялый, невесёлый. У него, впрочем, была к тому уважительная причина: мутный глаз козла углядел под столом у него опустошённую четвертушку. Судя по всему, енотик занимался тем же делом, что и Попандопулос — заливал глаза.

Как жить дальше — тоже было, в общем-то, ясно. Следовало немедленно выпить, потом кого-нибудь обидеть, а там видно будет. Септимий неоднократно поступал именно так, и до сих пор данная метода не подводила.

С трудом повернув затёкшую шею, Септимий перевёл взгляд на стойку, ища Бобу Сусыча. Но мартыхай отсутствовал. Вместо него за стойкой хозяйничала рыжая выдра, с виду доступная. В данный момент она облизывала пивную кружку, одновременно протирая другую чистой тряпицей. Попандопулос невольно залюбовался движениями язычка. Та поймала взгляд, лукаво улыбнулась и так страстно слизнула застрявший у самого дна клок пены, что Попандоулосу, несмотря на его ориентацию, захотелось немедленно дать ей на клык.

— Лёля, не выделывайся, — раздался недовольный голос откуда-то из угла.

Выдра смутилась, опустила долу блудливые очи.

Козёл мощно развернулся — и увидел в малозаметном углу удобно расположившегося крота. Выглядел кротяра солидно, хозяевато: на нём был малиновый бархатный жилет с блестящей часовой цепочкой, когти сверкали свежей полировкой. Он неторопливо вкушал салат с червяками. Рядом стояла огромная глиняная кружка, к которой сиротливо жалась рюмашка. На решётке медной пепельницы ждала своей участи нераскуренная сигара.

В хмельной козлиной башке прошумело что-то вроде очистительного ветра: крота он узнал. Дальше в голову вступила некстати вернувшаяся память о свалившихся неприятностях, а также и том, кто был тому виной.

Кротяра поднял рыльце от салата и козла приметил тоже.

— О, прочухался! Ну, здравствуй-здравствуй, — ехидно осклабился он, откровенно намекая на непристойное продолжение.

Тут септимьева двенадцатиперстная как раз продавила в кровь очередную порцию этанола. Козлячьи мозги залила пьяная лихота.

— Ах ты скобейда гнилорылая, щ-ща мы с тобой поздоровкаемся, — прошипел Попандопулос, вылазя из-за стола и тянясь за мечом.

— Нэ тарапис, — на шею козла легла тяжёлая горячая лапа. — Нэкуда тэбэ тарапица.

Попандопулос негодующе дёрнулся, сбрасывая лапу, повернулся — и увидел шерстяного. Не какого-нибудь парнишку-недомерка, а здоровенного обезьяна с седыми грудями и складчатым рылом. Маленькие глазки зверя смотрели тупо и недобро. За его спиной стояли другие нахнахи, размером поменьше, но тоже вполне себе убедительные.

«Вот и всё, кранты — винты» — свистнуло у Септимия в башке. Прочие мысли вылетели вон — вместе с хмелем, который тоже унёсся в сиреневую даль. Короче, козёл струхнул, чтоб не сказать — призассал. Причём серьёзно, до трезвянки и ледяного холода в брюхе.

Однако Попандопулос не первый день жил на свете, и давно понял, что бояться не надо ни в каких случаях — и в особенности тогда, когда на то есть серьёзные причины. С беспредельщиками он общался не раз и успел выучить, что верить им ним нельзя ни в чём вообще, в том числе и угрозам. Если они не начали убивать сразу — значит, что-то им нужно.

Поэтому он задержал дыхание, опустился на стул и демонстративно почесал загривок, а потом — под бородой. Осторожно продышался через рот, убивая остатки хмеля. Убрал лапу, как бы невзначай положив её не на стол, а на колено. Под мохнатой шкурой правого бедра у козла скрывался кожаный кармашек с врощёнными ножнами, а в них — небольшой, но очень острый кинжал. Пару раз эта нычка козла сильно выручала.

— Кто ты? Я тебя не знаю, — сказал он обезьяну, старательно улыбаясь, но не показывая зубов.

— Нэ выдыщ миня? — грозно надвинулся обезьян. — Слэпой щто-ле?

Попандопулос и ухом не повёл.

— Вижу тебя как наяву, — сказал он ровно, употребив максимально вежливую формулировку из принятых между авторитетами. — А кто ты и что тебе наужно — этого знать не могу. Я не паранорм, в душу лазить не умею. Если у тебя ко мне что-то есть — присядь со мной. В ногах правды нет.

— Ты как са мной разгавариваещ? — удивился обезьян.

— По понятиям, со всем уважением, — спокойно ответил козёл. — Если что принял в ущерб — обоснуй.

— Харам ващ панятия, — сообщил обезьян, однако ж соседний стул отодвинул и присел.

Козёл мысленно поставил себе плюсик. Шерстяной, может, был хорошим бойцом, но слова говорить не умел. Это давало шанс.

— Я Рахмат, — то ли представился, то ли похвастался шерстяной. — У мэня плэмянник был, Воха. Харощый плэмянник. Учильса атлычно, характэристыки на нэго залатые пысали. Он хадыл сюда, и болщэ нэт. Как думаещ, он гдэ?

Попандопулос подумал, что недооценил обезьяна. Вопрос он задал неприятный, к тому же со словом «думаешь», которое может означать много разного. Надо быть повнимательнее, решил козёл.

— Я не думал о твоём племяннике, потому что его не знал, — сформулировал он.

— Его тут убылы, — сообщил седогрудый. — И ты тут быль.

Септимий решил, что уходить в отрицалово глупо.

— Сюда, в «Шти», приходили нахнахи, — признал он. — И я тут был. Но я никого не убивал. Кто убивал — я не видел. Кто убил твоего племянника — не знаю.

— Нэ выдэл? Нэ знаю? — передразнил его шерстяной, морща рыло и показывая клыки.

— Не видел. Не знаю, — повторил козёл спокойно и серьёзно.

— Твой напарнык, кот, он убиль его, — прорычал обезьян, показывая пожелтевшие клыки.

— Кот — не мой напарник, — твёрдо сказал козёл. — Мы познакомились здесь, вместе пили и вместе дудолили вон ту скобейду, — он скосил глаза на крота, продолжавшего преспокойно уплетать своих червяков. — Но напарниками мы не были ни раньше, ни теперь, — он постарался выразиться максимально точно.

Обезьян посмотрел на козла, что-то прикидывая. Септимий напружинился, приготовившись к прыжку или уходу под стол с последующей попыткой отхода. Шансов на это было мало, но попадать в лапы нахнахов живым он не собирался в любом случае.

— Я дядя Вохи, — повторил обезьян. — Мнэ нужэн, кто его убил.

— Кот ушёл в Зону и не вернулся, — сообщил козёл. — Ищи его там, если он жив.

— Я нэ буду искат. Будэщ ты. Пайдёщ в Зону и найдёщ его мнэ, — заявил Рахмат.

— Почему я должен идти в Зону и искать кота? — спросил козёл, заранее зная ответ.

— Патаму щта или я тэбя убью, — сообщил обезьян. — Кого-то нада убить. Или кот, или тэбя.

Козёл немного подумал. Несмотря на грамматические ошибки, шерстяной высказал свою идею достаточно ясно и вполне отчётливо. Идея козла не воодушевляла совершенно, но в данном случае важно было другое — понять обстоятельства.

Септимий усилием воли подпридавил шевелящийся в животе страх и напряг мозги. Рахмат выглядел грозно, но из одежды на нём был только нахнаховские боевые рейтузы, перевязь и верёвочные чуни. Нахнахи, пришедшие с ним, смотрелись не лучше, к тому же их было всего пятеро. Стояли они бестолково, можно сказать — толпились. На обычные карательные акции шерстяных — которые предпочитали посылать на любое, даже самое мелкое дело хорошо обученный, вооружённый и экипированный отряд — это было не похоже. Как и неинформированность: обычно нахнахи знали, где находится то, что им нужно, или хотя бы — у кого это можно выяснить. Наконец, сам стиль разговора: шерстяные или прижимали словами, или уж сразу начинали с физического воздействия. Септимию как-то пришлось работать на одного офицера-нахнаха из Гиен-аула, решалы по приграничным вопросом. Тот предпочитал начинать разговор с незнакомым нестатусным существом с того, что выдавливал ему пальцем левый глаз, а потом начинал задавать вопросы, держа палец возле глаза правого. Он считал, что подобный modus operandi экономит время. Но дядя Вохи наезжал неумело, а переходить к насилию не спешил. Так что, решил Септимий, это какая-то самодеятельность.

Стало самую малость полегче. Шерстяных боялись до усрачки, но боялись именно как систему: на место одного приходило десять, на место десяти — сто, и так далее, вплоть до мобилизации всего домена во главе с Тарзаном, который вписывался за своих в подавляющем большинстве случаев. Но, похоже, не в этом конкретном. Что следовало проверить.

— Рахмат, я понимаю твои чувства, — начал козёл осторожно. — Но я не смогу убить кота. Он круче меня. Он персекьютор по модели. У него лазеры и гайзерское зрение.

— Кот убыт тэбя бистро. Я убыт тэбя мэдленно, — обезьян усмехнулся.

— В Зоне есть много возможностей умереть быстро, — Септимий повёл ухом. — И здесь тоже. Я не вижу в этом проблемы, Рахмат.

Обезьян замолчал, переваривая. Септимий воспользовался моментом и допил сенную шипучку. Она показалась безвкусной — выдохлась, наверное.

— Еслы ты баищься ката, я дам тэбэ этих, — мохнатый обезьяний палец показал на нахнахов за спиной. — Но еслы кто-та из ных умрёт, с тэбя спращу.

Козёл понял, что пора выкладывать на стол козыри.

— Скажи мне, Рахмат, — медленно проговорил Попандопулос, глядя обезьяну в глаза, — ты уважаешь Тарзана? Для себя интересуюсь, — добавил он быстро.

Старый обезьян картинно привстал и выразительно затряс плечами, обозначая едва сдерживаемый гнев. Однако Септимий, внимательно следивший за собеседником, заметил, что в его глазах промелькнула неуверенность.

— Тарзан эбаль мунафиков, — наконец, сказал он, грозно сдвинув брови. — Тарзан всех эбаль.

— Извини, коли я тебя не понял, — козёл чуть подался вперёд, давя всю ту же вежливую лыбу, — скажи просто: ты Тарзана уважаешь?

Нахнахи за спиной Рахмата зашевелились. Козёл чуть привстал, напрягая ноги.

— Я уважяю Тарзан, — проскрипел старый обезьян.

— Тогда скажи: Тарзан знает, что ты хочешь убить кота? И кто, кроме тебя и твоих друзей, об этом знает?

Тишина образовалась такая, что стало слышно чавканье ишака, пожиравшего хапок за хапком лёклое сено, крики птиц за окном и тихий стук пивной кружки.

— Ты кто, — наконец, сказал обезьян, — меня такие слова говорить? Ты тьфу, ты мунафик, ты ваще тэбя нэт, — начал он было заедаться, но вяло, без куража.

— Я уважаю Тарзана, — Попандопулос немного повысил голос и постарался говорить ещё медленнее и ещё чётче. — Я работал на его нахнахов, мне честно платили. Между нами нет вопросов, и я не хочу, чтобы между нами были вопросы. Может быть, он не знает, что вы задумали. Может быть, у него другие планы. Когда Тарзан узнает, он будет недоволен. Я не хочу, чтобы он был недоволен мной, — завершил он, сделав акцент на последнее слово.

Кто-то из шерстяных издал низкий неприятный звук — что-то вроде «грррым». В нём, однако, слшалась не угроза, а сомнение. Обезьян стремительно обернулся и громко щёлкнул челюстями.

Козёл деликатно мемекнул. Рахмат развернулся и посмотрел ему в глаза. Зрачки его сузились.

— Еслы ты агарчищ Тарзан, ты плоха умрещ, — серьёзно пообещал он. — Если ты агарчищ мэня, ты тоже плоха умрёщ. Завтра буду здэс. Нэ найду тэбя здэс — буду искат. Харащо искат буду.

Козёл счёл за лучшее промолчать. По понятиям, молчание после слов, не содержащих прямого вопроса, считалось за отсутствие возражений, но за согласие не канало. Септимий отлично знал, что нахнахи понятий не признают, но хотел оставить за собой хотя бы видимость правоты.

Обезьян развернулся, сделал знак своим воинам, после чего все молча покинули помещение. Первый нахнах, поднимаясь по лестнице, чуть было не вступил в аномалию, но вовремя перескочил через коварную ступеньку. Остальные взошли чинно, перешагивая опасное место. Козёл отстранённо подумал, что какая-то выучка у этих вахлаков всё-таки имеется.

Зато атмосфера в «Штях» сразу разрядилась. Енот ожил, стукнул кружкой о столешницу и потребовал пивасика. Лёля посоветовала ему не снижать градус. Какая-то крупная птица спросила, где здесь туалет. Выдра сообщила, что удобства временно не работают и посоветовала облегчиться во дворе. Гиена достала из-под стула балалайку и, тихонько перебирая струны, запела бабскую песню «ой да наебенилась я, да наебенилася». Птица, призабыв о нужде, принялась нежно подсвистывать. Пьяненький ишачок внезапно взгреготал, встал в полный рост и показал Лёле налитой шишак. Та фыркнула и отвернулась. Жизнь, короче, налаживалась — но не у всех.

— Что, Септимий, не весело? Что головушку подвесило? — снова раздался ехидный кротовий голос.

Козёл встал и пошёл к кротовому столику. Без приглашения отодвинул стул, посмотрел на него, придвинул другой, потяжелее и повместительнее. Сел. Стал смотреть, как крот, шевеля усами, втягивает в себя очередного червяка.

— И что ты мне хочешь сказать? — наконец, поинтересовался кротяра, прожёвывая салатный лист.

— Да ничего, любуюсь, — в тон ему ответил козёл. — Шкурка у тебя хорошая, ровная. Это правда, что у кротов шерсть вертикально торчит, без скосов? Чтобы в норе удобно было шароёбиться туда-сюда?

— Правда, — крот отхлебнул из кружки. — Ладно, пошутили и будя. Больше дела, меньше слов. У тебя неприятности, брателло.

— Я заметил, — сказал козёл.

— Ты ещё не всё знаешь, — обнадёжил крот. — Так уж вышло, что за «Шти» теперь отвечаю я. Считай, что я тут кризис-менеджер.

Козёл посмотрел на пижонский малиновый жилет, вспомнил смущённую выдру и решил глупых вопросов не задавать. Похоже, бывший защеканский кассир каким-то образом пролез в местное начальство.

— А ты, рогатенький, — продолжал кротяра, откровенно наслаждаясь ситуацией, — тот самый козёл, который моего друга убил. Смекаешь?

Козёл в этот момент именно что смекал. Кротяра его провоцировал. Но если он тратил на это время — значит, ему, как и Рахмату, было от него что-то нужно. Оставалось понять, что именно, и не продешевить с перепугу.

— Прости, не знаю, как тебя называть, — начал козёл с обычного в таких случаях захода.

— Римус… Карл Августович, — представился крот, немного запнувшись.

— Карл Римус, — козёл пропустил отчество, но имя-фамилию произнёс максимально уважительно, — я не убивал гуся. Он погиб… по неосторожности, — нашёл он нейтральную формулировку. — И он не был тебе другом, — сказал он уверенно.

— Ну, допустим, не был. Но теперь он мне друг, — ухмыльнулся крот во весь рот. — Ты даже представить себе не можешь, как мне его не хватает. Он был таким талантливым финансистом.

— Если нужно помочь в финансовых вопросах… — начал было козёл, но крот его перебил:

— Вот именно. Ты мне поможешь в финансовых вопросах. А я тебе помогу в экзистенциальных.

— Чочо? — не понял козёл.

— Жить хочешь? — прямо спросил Карл. — Тогда придётся покорячиться.

— До сих пор обходился без этого, — напомнил Попандопулос.

— Это пожалуйста, — осклабился крот. — Но тут видишь ли какое дело… До тебя докопались шерстяные. Уважаемый Рахмат изволит посещать наше скромное заведение уже третий раз. Как думаешь, чего ради? Или кого?

— Был бы он, как ты говоришь, уважаемым — здесь уже была сплошная шерсть в три слоя, — заметил козёл. — Обыкновенный старый хрыч со своим выводком. Не особо впечатляющим, — не удержался он.

— Зря ты так. Во-первых, Рахмат — большая шишка в Гиен-Ауле. Ну не то чтоб очень большая, — поправился крот, — но довольно заметная. Экс-зампредкомиссии по воспитанию культуры и традиций, член Совета Старейшин, ветеран-орденоносец и ещё всякое по мелочам. И во-вторых, с тебя хватит и его одного. С выводком тем более. Это всё-таки нахнахи.

— И чего этот ветеран на меня наехал? — спросил Попандопулос, с трудом подавляя раздражение. — Он откуда меня вообще знает?

— Сам-то как думаешь? — взаимно поинтересовался крот.

— Думаю, что он пришёл за тобой, а ты перевёл стрелки, — предположил козёл.

— Ход мысли понятный, но неправильный, — заметил Римус. — Шерстяные знают всех. Я имею в виду — причастных к тому делу. Однако же, — крот пошевелил розоватым носом и решительно опрокинул давно ждавшую этого момента рюмашку. — Однако же по основным фигурантам все вопросы урегулировны.

— В каком смысле урегулированы? — не понял Септимий.

— В прямом. Я так понимаю, на уровне Тарзана и владельца «Штей». Настоящего владельца. В общем, они там наверху договорились. По мне все вопросы сняты. К бобиной команде у них остался негатив, но Боба со своими ребятами уже далеко, и всерьёз искать их не будут. Ну и кто у нас остался из участников событий? Весь такой красивый, кучерявый, бородатый?

— Я вообще ничего… — начал было козёл и осёкся. Карл посмотрел на него почти с жалостью.

— Тебя запомнили, — сообщил он. — Этого достаточно. Во всяком случае, для Рахмата. Он, конечно, понимает, что ты вообще-то ни при чём. Но его это не колышет. Он старый пень, для него традиции — это серьёзно. У него племянника убили. Теперь, чтобы спать спокойно, ему нужно тоже кого-нибудь убить. В общем, он не отстанет.

— Ну и что? — козёл постарался вложить в эти слова хоть сколько-нибудь иронии.

— Ну и всё, — крот обнаружил на тарелке последнего мелкого червячка, засунул туда рыло и с чмоком всосал его в себя. — Нет у нас хода против Рахмата. Прикончить его, допустим, можно. Боец он хороший, но ты тоже не промах. Но вот этот вопрос урегулировать никто не будет. Ответишь, значит, ты лично. Перед шерстяными. Какая у шерстяных справедливость, ты в курсе? И как они маналулят — тоже знаешь? Ах да, — крот сделал движение лапой, предупреждая мысль Септимия, — убежать тоже можно. Но вот куда? В Вондер? До первой няши? Ты этого хотел от жизни? Или в Директорию? У тебя в ихнем банке счёт открыт? По глазам вижу: нет. А как у тебя с образованием? Народные университеты? Тебе там даже права недочеловека не выпишут. Ну и работу предложат соответствующую — учеником помощника младшего черпальщика. В ассенизационной команде при верхних вольерах…

Козёл угрюмо молчал. Римус если даже и сгущал краски, то самую малость.

— Ничё, Септимий, не журысь, жизнь — она полосатая, — кротяра вдруг резко сменил тональность разговора. — А возьмём-ка по пивасику. Лёлька-а! — заорал он. — Два тёмных!

— Мне светлое! — закричал козёл.

— Платить за себя будешь? — удивился крот.

— Думаю, так вопрос не стоит, — козёл посмотрел кроту в глаза. — Что-то мне подсказывает, что заплачу я за всё и сразу. Да?

— Догада, — признал Римус. — Знаешь что? Сейчас по кружечке, а потом выйдем. Как, не срубит тебя от кружечки-то? Ты тут пьяный сидел.

— Скисла моя водка, — козёл потеребил бородёнку. — Ладно, чего ж не выйти. Мне до ветру надо, а у вас тут вроде как с удобствами проблема.

— Милле грацие сеньору Базилио, — буркнул крот сердито, но без личной обиды.

Выдра ступила и принесла три кружки — два тёмных и одно светлое. Недовольный крот посулил ей за это выеб по самые гланды. Бесстыжая наградила его томным взглядом со смыслом «ах, вы всё только обещаете», и, грациозно обмахнувшись пышным хвостом, вернулась за стойку.

Пиво произвело на козла странное действие: он не то чтобы захорошел по новой, но все чувства куда-то провалились. Стало всё равно, на себя в первую очередь.

Карл повёл Септимия через биллиардную. Там лежал на своей подстилке жираф — судя по всему, единственный, кто остался из старой команды. Он занимался тем, что осторожно прокаливал на спиртовке какую-то длинную блестящую вещицу. Рядом на чистой тряпице лежала мелкозернистая шкурка и здоровенная кувалда.

Увидав козла, жираф демонстративно отвернулся. Козёл не удивился. Жирафа он знал давно и симпатий не питал. Когда-то тот продал Попандопулосу разряженный «барометр», из-за чего козёл чуть не провалился в «аскольдову могилу». Вернувшись, Септимий недобросовестного торговца сначала уестествил, а для закрепления урока забил ему тот «барометр» в пострадавшее место. С тех пор они не общались.

В кладовку крот спускаться не стал. Вместо этого отворил неприметную дверцу и выпустил козла во двор, в неуютную вечернюю темноту.

Приглядевшись, козёл понял, что стоит в огороженном углу возле поленницы. За ней угадывалась решётка тесла-приёмника. На земле валялся мусор, в основном объедки и старые кости. Остро пахло помоями и чем-то горелым с кухни. Козёл осторожно пробирался среди всей этой дряни, стараясь не запачкать копыта.

— Присаживайся, — сказал крот, показывая на лавочку, точнее — доску на двух столбиках. Козёл посмотрел на неё с сомнением, но решил рискнуть. Досочка чуть хрупнула, но не подвела. Кротяра, не обинуясь, пристроился рядом на корточках.

— Значит так, слушай сюда, — начал крот. — Всё, что я тебе там говорил — правда. И что Рахмат — существо уважаемое. Но есть нюанс. Существует такое мнение, что он со своими традициями может не вписаться в новые реалии. Не тому он учит молодёжь. То есть тому, но не так. Или так, но не вполне. В общем, конфликт старого с новым.

— Новое — это Тарзан? — уточнил козёл.

Крот нервно повёл рыльцем — мол, понимай как знаешь.

— И насколько он может не вписаться? — Септимий хотел ясности.

— Может совсем не вписаться, вместе со своим выводком, — Карл Аугустович наставительно поднял коготь и потудысюдыкал им у козла под носом. — То есть в Гиен-ауле по нему не заплачут. Если, конечно, они просто куда-нибудь денутся. Скажем, на Зоне сгинут. Могут они сгинуть на Зоне?

В этот момент сухо заскрипела дверь и не улицу протиснулся жираф — в попоне и с кувалдой под мышкой.

По-прежнему не глядя на Попандопулоса, он обратился к кроту:

— Ну и где у нас чего?

— Решётку проверь, — сказал Римус. — С теслой какая-то хрень, — пояснил он для козла. — Мариус сейчас посмотрит.

Козёл пропустил всё это мимо ушей.

— Во-первых, Рахмат на Зону не пойдёт, — начал он объяснять кроту.

— А это как поставить вопрос, — кротовьи щщи заметно усложнились. — Смотри, какой план. Ты завтра разговариваешь с Рахматом. Наплети ему чего хочешь. Скажи, что узнал, где кот прячется. Или что от кота что-то слыхал, про какое-то убежище. Короче, настаивай на том, что поймать кота реально. Но тебе нужны его нахнахи, а без него они слушаться не будут. Это, кстати, так и есть. Они преданы ему лично и только ему. Традиции, воспитание, всё такое. В общем, без него от них нет пользы. И упирайся на этом — или идём в Зону вместе, или пусть режет тебя прямо здесь и сейчас. Говори это при нахнахах, чтобы они слышали. Рахмату придётся пойти. Иначе позор, а этого он боится…

Идея козлу не понравилась категорически, причём с обоих концов сразу — и субъективно, и объективно. Чуть подумав, он решил начать с дальнего, объективного.

— Не сработает, — сказал он. — Допустим, Рахмата я бы завёл в «карусель» или в «жарку», но их шестеро. И что я им не друг, они тоже понимают. Так что пасти меня будут конкретно.

— Ошибаешься. В Сонной Лощине им будет не до тебя.

Попандопулос выпучил глаза: этакого он давно не слыхивал.

— Идти в Сонную Лощину? К мутантам в самое гнездо? Может, лучше сразу об стену убиться?

— Зачем об стену? — удивился крот. — Мы и так обойдёмся.

Этого Септимий уже не услышал: страшный удар, обрушившийся на затылок, единым духом вынес его из текущей реальности.

Крот посмотрел на распростёртое тело. Почесал нос.

— Мариус, ты не перестарался? — поинтересовался он у жирафа.

— Ничего, он крепкий, Карл, — жираф аккуратно положил кувалду на относительно чистое место.

— Ну тогда вбивай, — разрешил крот. — Только антисанитарию не разводи, нам ещё воспаления не хватало.

Жираф помотал головой. Присел на задние, сбалансировался, сжал-разжал кулаки, так похожие на копыта, и принялся разминать пальцы. Добыл из попоны нечто вроде круглого зеркальца с дыркой и вставил себе в глазницу.

Крот устроился поудобнее. Он любил смотреть, как другие работают.

— Кости толстые, Карл, — пожаловался жираф, поднося к козлиный голове длинный блестящий предмет.

— Накерни, — посоветовал крот. — Какой всё-таки длинный костыль… Сантиметров десять будет. Ты ему там ничего не проткнёшь ценного?

— В крайнем случае он сдохнет, Карл… — Мариус сосредотченно водил блестяшкой, что-то ей время от времени подковыривая. — Ага-ага, вот где-то здесь можно попробовать, Карл… — он достал салфетку, плюнул на неё и аккуратно протёр грязную шерсть.

— Ты не пробуй, ты точно делай, — подал крот очередной полезный совет. — Сосуды смотри не задень.

— Нахуй сходи пожалуйста, Карл, — пробормотал жираф, примериваясь и занося кувалду.

Раздался уверенный сухой стук. Блестящий предмет вошёл в козлиную башку. Не мешкая, Мариус вторым ударом загнал его туда полностью. Брызнуло немного крови, тут же впитавшейся в шерсть.

Несчастный козёл, не приходя в сознание, заплакал — совсем по-детски: тоненько, жалестно.

— Худо тебе, рогатенький? — крот потрепал козла по щеке. — Ничего-ничего, будет хуже.

Что-то прекрасное начиналось там, вдалеке — но всё ближе, ближе. Что-то чудесное сияло, наступало, всходило — неземной восторг, от которого кружилась голова и сладко щемило в груди. Базилио потянулся к этому сияющему счастью и проснулся.

Несколько секунд потребовалось на сведение рассинхронизованного зрения в оптический диапазон. За это время он успел осознать, что находится в незнакомом месте под открытым небом. Это его слегка обеспокоило, но именно что слегка: никакой опасности кот не чувствовал. Вокруг было тихо, пусто, сиротливо.

Наконец, Баз сдвинул очки на лоб и огляделся. Он лежал в круглом гнезде, свитом из пиниевых ветвей, кустарника и мха. Ветви уже успели подгнить, дно было сыроватым и пахло болотом. Базилио уловил запах птичьего помёта и естественный аромат кровососа, почти уж выветрившийся. Похоже, то было старое упыриное лежбище, давно покинутое.

Располагалось оно в промоине меж корнями огромной пинии, закрывавшей небо своей заледеневшей кроной. С ветвей свисали тонкие блескучие сосульки. Но внизу было бесснежно и относительно тепло.

Чувствовал себя Базилио как-то ни так ни сяк: не то чтобы совсем скверно, но уж точно и не на пять баллов. Голова была относительно ясной, желудок тоже вроде бы не бунтовал, но во рту сильно сушило, а яички побаливали. Последнее обстоятельство наводило на мысли о каком-то непотребстве, а то и блядстве. На всякий случай кот подвигал проводом в кишке. Всё было в норме, раздражения не чувствовалось. Перс с облегчением вздохнул: что б там ни было, мужскую честь он сберёг.

Что-то на краю зрительного поля зацепило внимание. Кот резко обернулся и увидел рядом со своим гнёздышком какой-то свёрток и пузатое лукошко. К нему был прислонён хрустальный бокал.

Базилио сначала занялся корзиночкой. В нём была вяленая репа, охлаждённая щучья икра в плоской раковине и пузатая бутылка, судя по толщине стекла и мюзле на пробке — с шампанским. Отдельно лежали две банки поняшьей сгущёнки, кристалл от насекомых и зажглянка, завёрнутая в вощёную бумагу. На самом дне виднелась сложенная вчетверо бумажка, исписанная мелким аккуратным почерком.

«Dear Buzz» — читал кот, аккуратно пригубливая из бокала и закусывая икорочкой, — «наше вчерашнее общение доставило мне истинное удовольствие, и я надеяся его продолжить, в т. ч. потому, что хотел уточнить некоторые моменты. К огромному сожалению, тому помешали обстоятельства непреодолимой силы. Неподалёку от Сонной Лощины провалился в болото редчайший амарантовый длинношеееед, истинное украшение Зоны, а также — last not least — мой старинный приятель. Ситуация не терпела ни малейшего промедления, так что мне пришлось бросить всё и бежать впереди собственной тени. Предупреждая вопросы: всё завершилось благополучно, длинношеееед спасён, а это письмо — вместе с небольшим презентом, которому Вы, надеюсь, сейчас воздаёте должное — доставил бэтмен.

Возможно, Вы удивлены и обеспокоены некоторой экстравагантностью нашего расставания. Объяснюсь. En aucune manière не хотел бы быть понятым превратно, но я не показываю дороги к моему дому никому, кроме особо доверенных лиц. В Вашем случае, дорогой Базилио, эта предосторожность — увы, увы — особенно уместна. Видите ли, как утверждает мой скромный опыт, существа с Вашей проблемой (я имею в виду цыганское счастье) имеют особенную склонность попадать в ситуации, когда у них возникает искушение обратиться ко мне за содействием. Своё отношение к этому я Вам уже изложил. Впрочем, если такая ситуация и в самом деле наступит, я окажу Вам необходимую помощь — при том непременном условии, что Вы придёте не с пустыми руками. Что мне нужно, я уже говорил. Если возникнут сомнения или захотите поторговаться, заглядните в «Шти». Вы, конечно, понимаете, к кому следует обращаться. Но я от всей души надеюсь, что это Вам никогда не понадобится.

Передайте Карабасу, что я помню про тот случай в Альпах. Нет уз святее товарищества, так что я займусь его проблемой. К сожалению, обещать ничего не могу, так как интересующая его персона в последнее время практически утратила остатки вменяемости и коммуникабельности. Но я сделаю всё возможное.

Об обратной связи Ваш шеф пусть не беспокоится. При необходимости я сам его найду в нужном месте и в нужное время.

Присматривайте за Хасей: регулярно кормите её сами и не позволяйте ей питаться чем попало. Особенно берегите её от слоупоков и диких лосей: многие из них заражены генитальными паразитами. В остальных случаях не мешайте ей пастись, девочке нужен белок. А также — забота, ласка и сгущёнка.

Счастливого пути. Искренне Ваш Д.О.А.»

Кот допил второй бокал, налил себе третий — шампанское с утра и в самом деле оказалось в высшей степени уместным — и попытался подбить бабки.

Вчера он полдня интенсивно общался с Дуремаром Олеговичем. Точнее, это Дуремар Олегович с ним интенсивно общался. К концу разговора Баз чувствовал себя чем-то вроде выдоенной досуха коровы, причём во всех смыслах — так как Хася тоже разлакомилась и одной порцией не удовлетворилась. Наконец, Айболита отвлекла невесть откуда приблудившаяся химера, у которой возле вымени проросла третья голова. Доктор ушёл с ней, Хася попробовала было поклянчить «останню ложечку смачненького», получила от Базилио решительнейшее атанде и спряталась под кровать. Кот воспользовался ситуацией и решил немного вздремнуть: Болотный Доктор сулил какой-то особенно изысканный ужин… Тут верная память кота внезапно засбоила. Вроде бы что-то было: в голове закружились горящие свечи, вино, балалаечный звон, то задушевный, то залихватский. «Здравствуйте, девочки, здравствуйте, мальчики — цок-цок-цок по улице идёт драгунский полк… прелесть моя, любимая — буль-буль-буль красики в сметане с коньяком…» — зазвенели обрывки застольных песен. Потом проявилась картинка с Хасей, осторожно пробующей крохотными зубками огромный эклер. Кровосос с тяжёлым фарфоровым блюдом, на котором возлежал запечёный пикачу: в румяную попу его вструмлена семенная железа злопипундрия, истекающая духмяным соком… Зелёный лазерный луч, закрученный в воздухе тройным колечком… вино, уже не красное, а почти чёрное, с каким-то особенным ароматом, от которого хотелось петь и любить… опять Хася, её ласковые лапки и горячий язык, снова и снова… и, наконец, то самое, восходящее в сиянии, неземной восторг, от которого он пробудился только здесь.

Базилио потряс головой, отгоняя видения, и ещё раз обследовал своё ложе. Принюхавшись, он нашёл относительно свежий, хотя и очень слабый одоратический след: кто-то пришёл сюда, побыл здесь недолго и потом ушёл. Видимо, это были слуги Доктора, которые и перенесли его сюда — увы, в полном отрубе.

Причина такового состояния была коту постыдно ясна. Возбуждение, частичная потеря памяти, глубокий сон, подобный обмороку — всё, решительно всё указывало на валерьянку. Как Айболит склонил его к употреблению этого коварного зелья, Баз не помнил, но факт морального падения был, что называется, налицо. Ужин оказался чересчур изысканным.

Тут Базилио внезапно осознал, что нигде не видит Хаси. С запоздалым раскаянием он подумал, что, будучи под кайфами, мог её чем-нибудь обидеть.

Беспокоился он, впрочем, недолго, так как в этот момент прямо над ним раздался довольный писк. Кот задрал голову и увидел писюнду на ветки пинии. Она сидела, растопырив крылышки, и умывала мородочку, испачканную белым.

Деликатный Базилио отвернулся. Хася, однако, его заметила.

— Що, прокинувся? — с ехидцей поинтересовалась она, слизывая с носа остатки своего обеда. — Пиднимайся! Пизно вже! А це що? — повела она носом. — Нияк рипка? Хощу!

Кошурка собралась в комочек и сиганула вниз. Кот едва успел её подхватить. Хася мгновенно вывернулась из его лап, в два прыжка — помогая себе крыльями — добралась до лукошка, повалила его и тут же принялась уплетать лакомство.

Кот вспомнил наставления Болотного Доктора насчёт хасиного рациона.

— Это слоупок у тебя был? — поинтересовался он. — Ну… в смысле, сейчас, — смущённо пояснил он.

— Ни! — радостно сообщила мелкая, споро уедая очередной кусок репы. — То лосяка… деликатесна тварина… добре погодував мене, — сообщила она, в промежутках между словами интенсивно работая ртом.

— Дуремар Олегович предупредил меня, что дикие лоси могут быть заразными… — начал было Базилио и запнулся, заметив, что Хася жмурится. Похоже, девочка облопалась и теперь ей очень хотелось спать. Кот в задумчивости почесал затылок и рассудил так, что для лекций воспитательного свойства сейчас момент не самый подходящий.

Так и вышло. Хася доела последний кусочек репы, позевнула и тут же растеклась тельцем по земле. Ушки прижались, глазки слиплись, носик сладко засопел.

Кот на всякий случай посмотрел Хасю в рентгеновском диапазоне. Ничего тревожащего не обнаружилось, кроме вполне ожидаемого растяжения желудка.

Осторожно уложив потяжелевшую кошечку на нагретое место — та свернулась клубочком, тихо уркнула и накрылась крылышками, как бы отгораживаясь от злого мира — Базилио вернулся к своим делам.

Для начала он вскрыл свёрток, в котором оказалась пара чулок — почему-то коричневых, зато с правильно расположенными отверстиями для когтей — и тактический жилет цвета фельдграу, с виду напоминающий утраченную «Зарю». Однако расположение карманов и подсумков было коту незнакомо. Особенно удивляла широкая отстёгивающаяся полость на спине, выстланная изнутри чем-то мягким. Кот промучился минут пять, пытаясь сообразить, к чему она — и бросил эту затею.

Тем не менее, общая конструкция показалась ему удобной и практичной. Баз внимательно изучил, где что, и натянул жилет на себя. Ростовка регулировалась стропами, пропущенными через трёхщелёвку, объём — как у «Зари», шнуровкой по бокам. Кот подогнал размеры, немного походил, приноравливаясь к новой снаряге. Попробовал пристроить сгущёнку в нагрудные подсумки — получилось вполне себе удобно, разве что упакованные таким образом банки напоминали торчащие сиськи. Коту стало неприятно — но не настолько, чтобы рисковать хасиным НЗ. Зажглянку он пристроил в непромокаемый набёдренный карман.

Потом он занялся своей кибридной составляющей, прогнав несколько стандартных тестов. Все цепи оказались в порядке, а вот батареи успели сильно подсесть. Где и как это случилось — кот не очень понимал, но восполнить нехватку электричества было бы более чем желательно. Осмотр окрестностей во всех диапазонах показал, что подходящие для зарядки аномалии могут быть на юго-востоке и на западе: и там и там что-то фонило. Западные были вроде как поближе, но путь к ним лежал через заледенелые сугробы высотой в половину котовьего роста. К тому же Баз помнил, что Директория находится на юге.

В конце концов он всё-таки разбудил разомлевшую писюндру и спросил, куда идти, объяснив про электричество. Та с трудом продрала глазки, обзевалась, показала на юго-восток и заявила, что хорошо бы до захода солнца дойти до леса, где аномалии точно есть. После чего тут же свернулась, укрыла нос хвостом и отключилась.

Кот вздохнул. Он уже понял, что Хасю придётся нести. Лукошко оказалось неожиданно кстати.

До леса — это был густой ельник — они добрались в предзакатный час. Низкое солнце подкрашивало малиновым длинную облачную гряду, размотавшуюся вдоль горизонта. Кот приметил какой-то мерцающий свет за облаками и перевёл свою оптику в режим астрономического бинокля. При ближайшем рассмотрении подозрительный предмет оказался месяцем. Кот вспомнил дирижабль, катастрофу, предательство Мальвины, и в который раз ощутил — почти физически, где-то в районе почек, что-ли — тягучую досаду. Вместо того, чтобы заниматься сволим прямым делом — выслеживанием и наказанием — он тратит время и рискует головой неизвестно ради чего. Оставалось надеяться, что шефу виднее.

Баз встряхнулся, напомнил себе о границах компетентности и вошёл в лес.

Первые же шаги под сенью елей его насторожили. Тихое, монотонное похрупывание мёрзлой земли сменили другие звуки, неожиданные и неприятные. С треском стрельнул под ногой сучок. Скрипнула ветка. В подлеске, среди зарослей бересклета, проснулась какая-то птица — шумно завозилась, захлопала крыльями. Хася в лукошке проснулась, привстала и боднула кота головой в бедро.

Кот остановился, дождался тишины, потом включил инфракрасное зрение и настроил микрофоны. Изломанные тени деревьев стали чёткими, сиреневыми с розовым — как кровоподтёки. Уши забило густым шорохом иголок. Потом уровень шума выровнялся, стало слышно подвывание ветра на верхах и мерно постанывающие всхлипы слоупока, спящего в сугробе. Где-то очень далеко кричал поедаемый кем-то мутант. Но больше ничего подозрительного вроде бы не наблюдалось.

Хася тем временем вылезла из корзинки и молча подёргала кота за шерсть. Тот на всякий случай присел. Писюндра ловко вскочила ему на левое плечо и, цепляясь за жёсткую ткань, начала куда-то протискиваться. Баз вовремя вспомнил про мягкую полость и помог кисе упаковаться.

Идти с кошавкой за спиной оказалось куда удобнее, чем нести её в лукошке. Единственное, что отвлекало — её подёргивания и шевеления. На то, чтобы к ним приноровиться, у у кота ушло минут пять. Потом он чувствовал только лёгкое хасино дыхание у основания шеи.

Первое неприятное происшествие случилось довольно скоро: с верхушки ели на кота сиганул стрептопырь. Кот подбил его в воздухе пикосекундником. Мутант зацепился за ветку и повис на ней. В принципе, можно было бы его снять и съесть, но коту были важнее батареи.

Потом глазастая Хася углядела примёрзшую к еловой ветке «припять» — редкий артефакт, на Зоне небесполезный, если верить руководству по сталкингу. Осторожный кот проверил все диапазоны и в ультрафиолете углядел тонкую нить, прикреплённую к «зупе» и ведущую куда-то наверх. Проверять, куда именно она ведёт, Баз не стал, а просто перерезал нить лазером и им же срубил ветку. «Припять» отправилась в изолированный подсумок для мелких находок.

Звёзды уже высыпали блестящим роем, когда кот и его спутница достигли распадка меж двумя невысокими холмами. Тут ельник обрывался, чтобы уступить место маленькой рощице асфоделевых альмавив с причудливо-раскидистыми кронами и несколько более банальным зарослям ракитника.

Кот остановился: ему почудился какой-то невнятный, но тревожащий шум-звон. Заново настроив микрофоны, он убедился, что звуки исходят из рощицы. Кто-то играл на педобирской балалайке — а точнее, перебирал струны, будто искал в потёмках и не мог никак отыскать ноту «ля».

— Пидемо, пидемо, — зашептала за плечом встревоженная Хася. Но Базилио вспомнил встреченную им на пути педобирскую молельню и заинтересовался.

— Посмотрю, что там. Вылазь и жди здесь, — не подумав, распорядился кот, на секундочку забыв о хасином норове.

Эта секундочка, как обыкновенно в таких случаях и бывает, решила дело.

— Тю! — возмутилась писюндра. — Куды ты без мене збирався? До жарыння але електри? А хто мене годуваты буде? Тарас Шывченка?

Кот — в который уж раз — подумал, что к Хасе нужен подход. Вздохнул и попросил кошурку вылезти из полости и сесть ему на плечо, чтобы в случае по-настоящему серьёзных неприятностей быстро смыться. К его удивлению, кошавка отнеслась к этому с определённым пониманием. Демонстративно растопырив крылышки и всем своим видом выказывая капризное недовольство, она всё-таки заняла место за спиной, вцепившись в жёсткую ткань коготками.

Базилио сначала просто тихарился, а потом, когда струны стали звенеть совсем уж явственно, и вовсе перешёл на бесшумный шаг.

Полностью бесшумное движение достигается одним-единственным способом — последовательным избеганием всех возможных источников нежелательных звуков. Кот со своим гайзерским зрением видел, что находится под снегом, и поэтому мог ставить лапы только на безопасные места. Но это требовало времени. Так что, когда он достиг, наконец, полосы промёрзшего ракитника, месяц уж тяжело навис над горизонтом, сияя мощно и уверенно — как право имеющий.

Из-за ракитника, напротив, пробивался какой-то тусклый, неверный свет. К звону струн примешивалось тяжёлое кряхтенье с подмудыхиваньем — будто играющий нёс на спине какую-то непомерную тяжесть и никак не мог продышаться.

Базилио нашёл в сплошной стене ракитника небольшой просвет и осторожно гляднул, включив инфраоптику.

Открылась малюсенькая полянка-проплешинка, с трёх сторон окружённая заснеженными соснами. Сама полянка, однако, была чистой. Посередь неё потрескивал крохотный, догорающий уже костерок. Рядом сидел в позе орла крупный упырь — весь в щуплах, с налитой, свисающий до губы, кровососью. Он тужился, тщась опростаться, развлекая себя пощипываньем балалаечных струн.

Брезгливый кот отодвинулся и уже собрался было восвояси, как упырь вдруг дёрнул струну и издал лихое уханье. Тут же в микроволновом диапазоне что-то вспыхнуло. Кот присмотрелся. Под мохнатой упыриной дупой высветилось что-то зелёное — то ли маленькая аномалия, то ли какой артефакт.

Упыряку это явно обрадовало. Он склонился над результатом своих трудов, заинтересованно поводил над ним носом, потом выпрямился и заныл-заголосил под струнный звон нечто невнятное.

— Хася, это что? — шёпотом спросил кот, прижимая кошавку лапой к себе.

— Козак-чаклун бандуряет, — так же тихо ответила Хася, щекоча коту ухо, — а до чого бандуряет, не ведаю.

Кровосос внезапно подпрыгнул, хлестнув себя щуплом по шее и дурным голосом заорал:

— Гой, ты доля моя, доля! Эгегегей! — после чего отбил задними лапами что-то вроде чечётки.

От артефакта изошло слабое зелёное сияние — и померкло.

Упырь задумчиво почесал кровососью мохнатый нос, перехватил балалайку поудобнее и попробовал снова: топнул, хлопнул, взвив щупло и прореготал:

— По-пид горою! По-пид зелёною! Гып-гып!

Опять полыхнуло — и всё так же бессильно опало.

Упырь почесал за ухом, потом оттягял пальцами нижнюю губу и выкрутил её — видимо, пытался выжать из себя какую-то мысль. Наконец, на что-то решившись, отошёл на три шага, напружинился, чуть подразбежался и прыснул в воздух, выдав такой балалаечный перебор, что у База зафонило в ухе, а Хасю чуть не снесло с плеча.

— Хто не скачет — тот москаль! — заблажил кровосос. — Асса! Асса! — он запрыгал, как мячик, размахивая щуплами.

— Тварюет, — шепнула Хася. — Певно, в ём дублон е.

Кот открыл было рот, чтобы спросить, что значит «тварюет», когда зелёный огонь внезапно выплеснулся на всю поляну, — и прямо из самой серёдки взвернулся вьюном ещё один кровосос, совершенно такой же, как и первый, только без балалайки, зато с огромной дрымбой в зубах. Он перекувырнулся в воздухе и приземлился рядом со своим породителем, звонко шлёпнув пятками о землю. Дрымба издала длинное «бздыннннь».

Первый, однако, остался удоволен не вполне. Устремив очи горе, он пал, ударился оземь, покатился и снова вскочил.

— Грае-грае-воропа-а-ае! — истошно заорал упыряка, подбоченясь и выписывая ногами кренделя. — Киргуду-у-у!

Зелёный свет вновь начал разгораться.

— Москаляку на гиляку-у-у! — подхватил дрымбник, крутясь на пятке юлою. — Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла!

Холодный огонь стрельнул вверх столбом. Кошурка, зажмурившись, отпрянула, отчаянно захлопала крылышками и выпустила когти на полную длину, зацепив незащищённую шею. Баз зашипел от боли, но удержал писюндру за шкирдяк. Та возмущённо зашипела.

Из пламени вылетел спиной вперёд ещё один упырь, на сей раз — с колёсной лирою. Приземлившись на пятую точку, он что-то прошипел сквозь зубы, но потом вскочил и лихо мотнул щуплом.

Первый кровосос посмотрел на внезапно обретённых собратьев, осклабился и поднял с земли мешок, в котором что-то шевелилось.

Кровососы переглянулись, сгрудились, и первый достал из мешка извивающегося креакла. Тот сучил перепончатыми лапками и пытался сказать что-нибудь обломное, но тщетно — клюв злыдня был предусмотрительно замотан лыком.

Первый кровосос ловко ухватил свою добычу за лапки и перевернул. Креакл забился, чуя погибель.

— Та що, братики, змиркуемо на трёх? — предложил упырь, предвкушающе дёрнув кровососью.

— Ото ж, — согласно крякнул второй, согласно пошевеливая своим кровяным удом.

— Це дило, — подтвердил третий.

— Дило! — резюмировал упырь-чаклун, и, не обинуясь, высмоктал креаклу глазик. Упыри склонились и дружно впились. Тишину прорезало чавканье, хруст и мучительные стоны погибающего индивида.

Наконец, кровососы напитались, чинно свернули набухшие от крови сусли и расселись вокруг костра. Первый ухватил балалайку, щипнул струну:

— Ды, ды-ды, ды-ды…

— Гу-гу-гу-гу-ммммм, — замычал второй сквозь зубы и дёрнул дрымбу, та сделала «пиу-бзздынннь».

Третий молча взялся за рукоятку лирного колеса. Струны мерно загудели.

— Чего это они? — шёпотом спросил кот.

— Писню спивать будуть, — Хася шевельнула крылышками. — Упыряки ж.

Через какое-то время упыри друг к дружке приладились, издаваемые ими звуки начали сливаться в нечто свычно-зручное, хотя и ощутимо-срамное.

— Як умру, та поховайте мене у могылы… — затянул первый упырь, балалая не быстро, да споро.

— Шоб гимно кругом звисало великою килой! — пробасил лирник, широко поведя лапищей по струнам.

— Шоб сычи в гаю гукалы, кожаны летылы, — мечтательно протянул дрымбник, не выпуская изо рта свой струмент.

— Шоб москали вкруг могылы на колах сидылы! — хором проревели все трое и радостно загреготали.

— Это что такое? — на всякий случай поинтересовался Базилио.

— То дракулова писня. Як кровыщи надудолятся, та её спивати починают. Такый у ных звычай. Упыряки же ж.

— А эти двое откуда взялись? — решил выяснить кот.

— Мовлю ж, стварювались, — сиротка сказала так, как будто это что-то объясняло. — Та сам побачиш, воны розчыняться скоро.

Так и вышло. Один из упырей, дрымбник, выводя длинную смурную руладу, вдруг немо раззявил рот, пошёл зелёными пятнами, да и рассыпался в воздухе ворохом зелёных искр.

Второй, с лирой, продержался подольше, но через пару минут и он пошёл рябью и с тихим, печальным треском исчез.

Остался только один. Удовлетворённо цыкнув зубом, он подобрал с земли ту самую мелкую вещицу, обтёр о предплечье, да и кинул себе в пасть. После чего подхватил мешок, встал и скрылся в лесу.

Кот осторожно выбрался на полянку, понюхал воздух и сморщился: смрад немытой упыриной плоти и растерзанного креакла создавали довольно-таки неприятный фон. Кроме того, откуда-то сильно пахло озоном. Озон могла источать аномалия, но кот просмотрел поляну во всех спектрах и ничего подозрительного не заметил: поляна как поляна.

Тогда он принялся расспрашивать Хасю, которя явно что-то знала.

Из путаных слов писюндры кот понял следующее. Упырь был обладателем редчайшего артефакта, который Хася называла «дублоном». Артефакт, по хасиным словам, представлял из себя соверен, отчеканенный из «злата партии» и «червоной руты»[38], пролежавший ночь на Поле Чудес — Хася называла это место Майданом. После этого монетка приобретала особые свойства.

Про Поле Чудес Базилио был в курсах, а вот насчёт партии и руты — не понял. Расспросив Хасю подробнее, он догадался, что под рутой писюндра имела в виду ртуть, но что это за такая красная ртуть, киска не знала. Про партию она тоже не могла сказать ничего определённого — только то, что она была очень давно и имела какое-то отношение к людям. Столь неприличную тему благовоспитанный и осторожный кот развивать не стал, сосредоточившись на возможностях артефакта.

Тут Хася стала рассказывать какие-то совсем уж диковинные басни. Если верить её словам, получалось, что дублон потому так и назывался, что мог дублировать — то есть создавать образы разных предметов и даже живых существ. От настоящих они отличались только мелкими деталями, да сроком жизни — в зависимости от силы артефакта они существовали от нескольких минут до нескольких дней. Зато их можно было видеть, осязать, они могли двигаться и даже — в случае дублирования разумных существ — совершать осмысленные действия. В частности, с его помощью можно было создавать привиды — что-то вроде живых образов владельца артефакта. Делались они до смешного просто: волшебную монетку надо было проглотить, дать ей выйти наружу естественным путём, а потом попрыгать вокруг неё и спеть древние упыриные заклятья. Хася называла это то чаривством, то чаклунством, но о сути процесса представления не имела.

Кот понял, что больше ничего не добьётся, и для очистки совести спросил, зачем кровососу понадобились привиды. Тут Хася оживилась и принялась рассказывать про упырей. По её словам, они отличаются задушевностью и компанейством, но при этом крайне скаредны. В частности, кровосовы не любят кушать в одиночестве, но терпеть не могут делиться добычей. Встреченный упырь тешил себя тем, что создавал себе ненадолго компанию, но в реальности кровушку при этом сосал всё-таки сам-един, в одно горло — потому что на самом деле привиды ни пить, ни есть не могут, хотя им самим и кажется, что они едят и пьют.

Баз немного подумал и решил, что дублон может оказаться небесполезным приобретением. Правда, чтобы им завладеть, пришлось бы убить владельца артефакта, чтобы покопаться у него в желудке. Тут совестливый кот вспомнил Айболита, упырей выхаживающего, и решил пришмотать кровососа аккуратненько, чтобы не обременять Доктора лишними трудами.

Внезапно с той стороны, где скрылся упырь, раздался истошный вопль.

Базилио подпрыгнул — Хася запищала и впилась в плечо коготками — и рванул на крик, уже и не пытаясь тихариться. Добыча уходила буквального из-под носа, а такого кот не переваривал.

Он хищно и стремительно пронёсся по узкой тропке, чуть не поскользнулся на наледи, получил по физиономии какой-то колючей веткой, настолько промёрзшей и иссохшей, что она была невидима ни в каких диапазонах — и выскочил на лысоватый пригорок.

В этот самый момент месяц, на минуту скрывшийся за случайной тучкой, выплыл и залил светом крохотную ложбинку. Где лежал, пав ниц, кровосос, и обречённо выл, царапая когтями мёрзлую землю. А над ним склонялось что-то бесформенное, переливающееся мёртвенным ртутным блеском — приникнув тем, что у него было вместо морды, к мохнатому упыриному заду.

Страшное существо шевельнулось, и Базилио с пригорка как ветром сдуло.

Он нёсся, не разбирая дороги, бездумно огибая мелкие препятствия и аномалии. Хася, вцепившись в плечо, отчаянно работала крыльями, чтобы хоть как-то удержаться.

Наконец, кот выдохся и пришёл в себя. Он стоял посреди прогалины, отороченной по краям, как бахромой, «антоновым огнём». Её замыкала обширкая лужа «ведьмина студня». Лужа была нехорошая: студень не лежал ровно, а пузырился и лопался с брызгами, порождая яркие сиреневые всполохи. Видимо, в неё попал какой-то артефакт — ну или завелась мелкая аномалия.

Просмотрев картинку во всех диапазонах, кот взял Хасю на руки — та благодарно пискнула и прижалась к нему покрепче — и начал осторожно обходить лужу справа, стараясь не приближаться к «антонову огню». Манёвр почти удался, но за «студнем» обнаружилась «жарка», запирающая путь. Пришлось столь же осторожно выбираться и идти слева, где проход был существенно уже. К счастью, он оказался свободен.

Обогнув, наконец, опасное место, кот посмотрел на открывшуюся картину и замер. Буквально в двух шагах от сужающейся полосы «антонова огня» лежала огромная «ведьмина коса», приглашающе потрескивающая голубыми электрическими искорками.

Отпустив Хасю, Базилио осторожно подобрался к артефакту, выпустил из-под хвоста провод и аккуратно закинул контакты на «косу», молясь, чтобы восстановленная Болотным Доктором проводка выдержала. Но ничего плохого не случилось: в тело Базилио начала вливаться энергия.

Где-то через полчаса, уже полностью заряженный, кот подумал — а не вернуться ли назад, чтобы осмотреть останки упыря и всё-таки отыскать пресловутый дублон. Однако перспектива новой встречи с барабакой ну совсем не мотивировала. К тому же Хася подмёрзла и заныла. Пришлось спускать её с плеча и устраивать за пазухой греться.

Подходящее место для ночлега нашлось неожиданно быстро: маленькая сухая пещерка, путь к которой пересекал зажор, наполненный «ведьминым студнем». Кот натаскал снега и развёл костёр. Хася согрелась, поела сгущёнки и потом потребовала свою порцию белка. Базилио отговорился тяжёлым днём и усталостью, посулив ей хороший завтрак.

Ад — это не то, что вы думаете. А то, что вы думаете — это ещё не ад. Это так, преддверие. Ад — когда в голове не заводится никакая мысль, даже самая куцая, а только треск, хруп, хряп, пиздец-пиздец и лютейшая маналула.

Деревянная голова Буратины именно что трещала. И трещала она адово. Адский ад! — вот что творилось в ней, вот что в ней совершалось.

Несчастное изделие всхлипнуло и судорожно втянуло в себя воздух. Окружающий мир был неприветлив и вонюч. Он вонял перегаром, конским потом, птичьей отрыжкой и ещё чем-то, невыразимо гадким.

— Йа-аюшки… — вымолвил бамбук заветное слово, отчаянно при этом зевнув. От зевка что-то разомкнулось в ушах и прорезались звуки.

— …П-па м-маленькой, чем поят лошадей! — гнусавил какой-то коняка.

— Мальчики, ну нельзя же столько пить, — этот голосок был тоненький, овечье-подблеивающий. — Скарятин, ты опять! Ну сколько можно!

— Овца, овца… сосни хуйца… сосни хуйца, овца! — бормотал коняка, шевелясь шумно и дерзостно.

— Убери эту свою штуку! Я не могу, я утомлена! — возмутилась овечка.

— Сос-сни… ну сосни… сосну… со сна… немно — о — о… — конь противно реготнул и закончил обычным конским «ого-го».

— Долли права, Скарятин. Хорош тебе, — недовольно прогнусавил кто-то третий. — Сейчас будешь как те дрова… — 37 был не в силах отворить веки, но каким-то образом догадался, что речь идёт о нём.

— Так всё равно выпить нет, — посоветовал новый голос, откуда-то сбоку.

— Будет, — уверенно сказал гнусавящий. — Сейчас доктор кьянти подгонит, у-гу.

— Н-ну п-па рюмочке… п-па рюмашечке… п-па м-м-мане… мани… — язык у коня заплетался. — Л-л-лошадей! — крикнул он и ударил копытом по полу. Что-то звякнуло-подпрыгнуло. Конь повторил, с тем же результатом.

— Скарятин! — жалобно заблеяла овечка. — Ну я тебя просила! Ладно, давай это самое, — она обречённо вздохнула, — только не буянь.

— Доличка, ты его совсем разбаловала. Лучше споём, — предложил тот же посторонний голос.

Буратине тем временем кое-как удалось разлепить один глаз, а за ним и второй. Счастья ему это, правда, не прибавило: в поле зрения кружились какие-то мутные пятна. Проморгавшись, он сумел разглядеть облупившийся потолок.

Делать нечего — пришлось повернуть голову. Это простое действие отдалось острой болью в затёкшей шее. Зато в поле зрения попал лабораторный стол — точнее, та его часть, которую не заслоняла лошадиная туша, раскопытившаяся на каком-то ящике.

Напротив коняки пристроилась на автоклаве — нормального насеста в комнате не было — какая-то некрупная птица с круглыми жёлтыми глазами и основательным клювом. Её Буратина видел пару раз в отцовской лаборатории. Птица меланхолично поклёвывала что-то из кулька. Сбоку жалась пушистая овечка с огромным розовым бантом между ушей. В другое время она непременно пробудила бы в Буратине желание обладать ею. Но не сейчас, нет. Ему было трудно, томно.

Стол был заставлен посудой, в основном питейной. На полу валялось несколько пустых бутылок.

Ещё чуть-чуть сместив глаза, бамбук заприметил на своей родной койке тощего рыжего спаниеля. Тот возлежал на ней по-хозяйски, приобняв лапой в чёрной перчатке пустой стакан.

— Фингал, балалайка где? — поинтересовался он, потягиваясь. — Ника вроде принесла?

— Мальчики, ну хватит же! — овца неожиданно упёрлась. — Сейчас доктор Коллоди вернётся, а у нас тут безобразие!

Скарятин мощно всхрапнул, покачнулся, однако ж усидел.

— Балалайку давай, — спаниель чуть приподнялся. — Фингал, где она там?

— Мальчики, ну не надо… ну хотите, я вам спою? — попросила овечка, беря в ручки узенькую балалаечку, перевязанную малиновой ленточкой.

— Что ж, — рассудил птиц, — спой, светик, не стыдись.

— Я вообще-то Долли, — обиженно сказала овца, — а Светка твоя — дура и вредина. Она мне вчера в анализы напис… намочила.

Спаниель хохотнул.

— Да ладно, Светка нормальная пупица, просто ты её своим занудством достала…

Овца дёрнула струну, другую. Струны зазвенели — здынь, здынь, здынь. В затылке Буратины это отдавалось как «буц, буц, буц».

— Как лист увядший падает на ду-у-ушу в эстетике замммме-е-ееееедленного жееста… — с душевностью заблеяла Долли.

— Гу-ук, гу-ук, — Фигнал издал неприятный звук, обнаруживший его совиную основу.

— Н-нах… Парррюмачке… — пробормотал засыпающий конь.

— Что-нибудь повеселее, пожалуйста, — попросил спаниель.

Долли обиженно замолчала, потом переладилась и заголосила чуток побойчее:

— Па-адал Перец, па-адал Ясный…

— Не то, — констатировал Фингал. — Бобик, давай уж ты.

— Фингал, меня Робертом зовут, — напомнил рыжий. — Можно Робин. Можно Бобин. Можно, наконец, по фамилии…

— Короче, Склифосовский, — Фингал, не вставая, простёр рукокрыль, оказавшуюся неожиданно длинной, и балалайку у овцы отобрал. — Давай-ка про пятницу, — инструмент откочевал к спаниелю.

Буратина тем временем пытался соображать. Надорванная неумеренными возлияниеми башка тому противилась, но всё-таки заработала. В частности — отыскала и вытолкнула на свет воспоминание о том, что доктор Коллоди вроде как собирался прийти пить с друзьями. Судя по всему, друзья были на месте — и уже успели поддать. Оставалось выяснить, где сам доктор Коллоди и в каком он состоянии.

Робин-Бобин сел на попу ровно, встряхнул ушами, ударил по струнам и запел:

— К нам вернулася из нахуя, лихо ахая-бабахая, пиздобразница-хуятница — раз-два-три-четыре-пятница!

— Пятница, пятница, пятница-развратница! — подхватил Фингал и лихо гукнул по-сычиному.

Скарятин пробудился, встряхнул гривой.

— Разминайте, тёлки, попоньки — раз-два-три-четыре-оппаньки! — выржал он, заглушая птица и пса. Овечка демонстративно поджала ушки и отвернулась.

— Обтруханчики-малёсики! Всем чесать свои колёсики! — простонал Робин-Бобин, наяривая всё бойчей.

— Пятница, пятница, пятница-развратница! — грянули все, кто во что горазд, издаваючи невообразимый шум.

Буратина застонал от натуги: он пытался понять, что происходит. Что такое «пятница», он помнил ещё по вольерному житью. Обычно так называли вечер перед Сретением. Когда-то в этот самый день доктор Моро то ли скрестил, то ли срастил ужа с ежом. Так или иначе, трансгенщики этот день отмечали как профессиональный праздник. По традиции, накануне торжества заготовок хорошо кормили и не наказывали. Правда, наутро в вольере некоторых не досчитывались: по той же традиции, ночью неудачные экземпляры усыпляли и отправляли вниз. Но Сретение отмечали вроде как зимой, а до зимы было ещё сколько-то. Деревяшкин попытался сообразить, сколько именно, но тут же запутался.

— Тили-тили трали-валенки, мы по рюмочке по маленькой… — начал было спаниель.

— Чем поят лошадей! — немузыкально заорал Скарятин, сбившись на свою любимую.

— Деф позор-рный, такую песню испор-р-ртил! — рыкнул пёс.

— Мальчики, ну не ссорьтесь! — заблеяла Долли.

Тут дверь распахнулась, все притихли, а потом разразились радостными воплями.

Буратина собрался с силами и сел на полу: любопытство победило-таки похмельный синдром.

Из-за двери показалась грузовая черепаха. На спине у неё стоял таз, судя по донёсшемуся до деревяшкина аромату — с пловом или чем-то вроде того. Сзади была приторочена пузатая канистра, по бокам висели сетки с пузатыми оплетёнными бутылками. «Кьянти»[39] — подумал Буратина, и подумал верно.

— Склифосовский! — заорал из-за двери доктор Коллоди. — Принимай груз! Вира помалу!

Спаниель резво вскочил и бросился к черепахе, отпихивая коняку, который полез было к плову. На помощь пришёл Фингал, вытянувший шею и доставший клювом до конского предплечья. Жеребец дёрнулся, взгреготнул, но морду убрал. Фингал тем временем подцепил рукокрылью сетку с вином и аккуратно перенёс на середину стола. Овца осторожно передвинула посуду поближе к краю.

Деревяшкин решил, что пора бы и напомнить о себе.

— Папа, — осторожно позвал он. — Доктор Коллоди! — закричал он громче.

— О, сынулька? Оклемался? Давай к нам, — донеслось из-за двери.

Буратина не заставил себя упрашивать, а тут же протырился к столу и уселся на место спаниеля, занятого размещение таза, над которым вился ароматный парок. Буратина принюхался — пахло луком, варёной морквой, молодой козлятиной и специями. У оголодавшего доширака желудок вспучился, рот затопило слюной.

Доктор тем временем отправил черепаху пинком в обратный путь — и дверь закрыл.

— Мне местечко найдётся? — поинтересовался он, раскупоривая кьянти. Овечка тут же вскочила с места, но доктор движением руки её удержал.

— Сиди уж…Ага, вот, — он вытащил из-под стола небольшую табуретку и оседлал её. — Эй, осторожнее! — спаниель, лишившись законного места, молча и сильно пхнул Буратину задом, заставляя подвинуться. Тот на автомате попытался врезать псу промеж глаз. Но на его плечо неожиданно обрушился тяжёлый птичий клюв.

— Яюшки! — заорал доширак, махая руками, чтобы не слететь с койки. — Так нечестно!

— Вот же тупое полено, — проворчал доктор. — Коллеги, простите убогого.

Кое-как устроившийся пёс неприязненно посмотрел на доширака, но смолчал.

— Значит так, — сообщил Коллоди. — Надо бы вас познакомить. Вот это — Буратина, он у меня на индивидуальном. Так, Скарятина ты знаешь. Его все знают… Это наша Долли, лаборантка… Фингал Когтевран, — птиц гордо нахохлися. — Замначальника в биореакторной.

Буратина невольно вздрогнул. Фингал это заметил и посмотрел на него как сыч на полёвку.

— И Роб Склифосовский, — представил доктор спаниеля. — Техник. Мы с ним шарманку чинили-чинили…

Тут Буратине внезапно и сильно поплохело. Чтобы не упасть, он опёрся руками о стол. Тот перекосился. Стаканы и бутылки зацвокали, целуясь друг с другом.

— Э, да тебе полечиться надо, — озабоченно сказал Карло, плеснул из канистры в подвернувшуюся под руку кювету и дал сыну.

То было ледяное тёмное пиво. Буратина, счастливо мыча, всосал его в три хлюпа.

— Simila similibus curantur, — сумничал доктор Коллоди, жуя плов. — Да ты жри, чего ждёшь-то?

Буратина не заставил себя упрашивать и тут же набил рот душистым рисом. Скарятин, увидев это, засунул морду прямо в таз и от души хапнул. Щёлкнул клюв Фингала. Галантный спаниель нашёл на столе пустую чашку Петри, наполнил её пловом и предложил овце. Та церемонно взяла её пушистыми, словно в белых перчатках, пальчиками.

— Слушай сюда, чучело-бамбучило, — снизошёл доктор Коллоди до объяснений. — Был научный совет. На котором мне вернули лабораторию. Секвенсор починили. А наш старый знакомый Джузеппе Сизый Нос оказался саботажником. И шпионом.

— Й-й-й… йык! — Буратину от удивления заклинило на икотке. Джузеппе он отлично помнил по вольеру, не раз огребал от него пиздюлей с волосянкой. Но чтобы Сизый Нос оказался вот прямо-таки шпионом — ну нет, ну такого злодейства наивный доширак всё-таки не ожидал.

— Э, только на стол не блевать! — доктор понял судороги буратиньего тела по-своему.

Фингал, не вставая с автоклава, вытянул рукокрыль — оказавшуюся неожиданно длинной — и чкнул деревяшкина длинным пальцем промеж лопаток. Тычок был слабенький, но икотка отпустила.

— С-спасидо, — выговорил с трудом Буратина, подбирая челюсть. — А чей он шпион? — тут же залюбопытничал он.

— Пока неизвестно, — вздохнул доктор Коллоди. — Пусть в этом безопасники разбираются. Главное — что теперь всё направление моё. Я так понял, Семнадцать Дюймов не прочь отдать мне всё, что осталось от джузеппиных разработок. Так что у нас сегодня, считай, пятница. Разгоняемся. А завтра будем гудеть уже по полной. Всем коллективом, — пообещал он.

— Хорошо-то как, — честно сказал бамбук, в очередной раз набивая рот.

— Да уж поди плохо. Жуй-жуй, глотай. Смотри только не лопни.

Воцарилось молчание: все жевали, глотали, отдувались, рыгали, тянулись за новой порцией. Пили в основном красное, за исключением Скарятина, который увлёкся пивасом. Склифосовский чуть не подавился сливовой косточкой, но Фингал адресно тюкнул его клювом промеж лопаток и косточка выскочила. Долли первой оторвалась от еды, вернула себе балалайку и запела заветное Круга Песнопений Вороваек.

Буратина расслабился. Ему было тепло внутри и снаружи, жизнь казалась волшебной, окружающие — милыми друзьями. Единственное, что мешало полностью отдаться моменту — темнота в памяти: он начисто забыл, что было вчера ночью. Все воспоминания как джигурда вытоптала. Остались лишь какие-то невнятно-плывкие образы, тени теней — порождённые, скорее всего, хмелем и сбоящей ассоциативкой.

— Понюхай попку носиком, прикинься, киса, пёсиком, — выводила овечка святое караоке. В голосе её недоставало пафоса.

— Гм, а где твой чудесный нос? — поинтересовался доктор у сынули.

Буратина скосил глаза и не увидел верной своей пики. Ощупал лицо и убедился, что носа действительно не было: на его месте зияла дыра с острыми краями. В задумчивости он засунул в дыру палец, поковырялся в пазухах и вытащил на свет сизо-бурую, набухшую от крови соплю. Судя по оттенку крови, носа он лишился как минимум пару часов назад — а то и все четыре. Деревяшкин решил, что обломался по пьяни, чем и поделился с папой.

— Ничего, до апреля отрастёт, — обнадёжил доктор Коллоди. — Кстати, хорошая настоечка у тебя получилась, я даже не ожидал, — он показал на автоклав. — Уж извини, я за тобой допил, когда пришёл. Интересный ореховый привкус. И аромат тоже необычный. Пожалуй, надо будет развернуть производство… назовём буратиновкой. Как тебе?

Тут осоловевший от обильной еды и выпивки Скарятин внезапно и мощно застонал, схватился за живот и вскочил с места.

Доктор тоже вскочил и быстро открыл дверь — ещё был шанс, что коняка донесёт своё добро до улицы. На местную сантехнику надежды не было никакой: ветхую канализационную трубу рассчитанную на хомосапых, обильная конская выдача забила бы всерьёз и надолго.

— Н-не… м-могу… — конь взвыл белухой, метнулся в угол и замер, растопырившись.

Спаниель демонстративно зажал нос. Овца, наоборот, посмотрела на коняку испуганно и виновато. Коллоди раздосадованно развёл руками.

— Ну вот, — пробормотал он, — только нормально сели…

«Бум-бум-бум-бултых!» — загрохотало что-то глубоко внизу.

Коллоди с недоумением повернул голову. Стонущий конь горбился на карачках и сыпал катыхами — которые, похоже, куда-то проваливались.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Коллоди. — Там же решётка.

Не дожидаясь, пока коняка опростается, доктор подошёл и заглянул ему прямо под задницу.

— Вот что, — сказал доктор, выпрямившись. — Я тут есть не буду. Обосрал нам Скарятин всю вечерушку.

Конь виновато ржнул.

— Ладно, Дочь с тобою, — вздохнул доктор. — В лазарет, быстро. Мало ли что у тебя с желудком. Склифосовский, беги в первый корпус, возьми двух черепах и лемура и распорядись от моего имени: пусть идут сюда быстро. Остальные — в корпус В на четвёртый этаж, там и продолжим наше интимное суарэ. Идите сейчас, нечего дерьмо нюхать. Я тут пока приберусь и проветрю.

Буратина посмотрел на доктора с удивлением: он не ожидал от него такой заботы о друзьях. Однако никакого желания спорить у него не возникло: перспектива продолжения банкета была слишком соблазнительной. Зато овца начала просить остаться — помогать. Доктор неожиданно рассердился и чуть ли не пинками выгнал девушку из комнаты.

Наконец, компания покинула лабораторию. Остался только доктор.

Повёл он себя довольно странно. Сначала запер дверь, потом её подёргал, проверяя, хорошо ли заперто. Потом проверил зашурупленное окно: пластик вроде бы держался крепко. Взял фонарик, встал на колени и проверил канализационный люк, светя вниз. Потом долго, внимательно осматривал то, что осталось от решётки. Прикрыл это место коробкой. Постоял у окна. Постоял у двери, прислушиваясь.

Наконец, Карло тряхнул седыми кудрями, как будто решаясь на что-то неприятное, но сугубо нужное. Подошёл к стене с голограммой.

— Симлах бенцарон дашин элох, — сказал он по-людски.

Нарисованное пламя погасло. Котелок исчез. В стене открылся проём, наполовину заложенный. За ним, в пыли и паутине, можно было разглядеть дверь — как будто из тёмного дерева, но слегка подсвеченную жёлтым. Так же светились и некоторые паутинные нити.

Доктор Коллоди принялся внимательнейшим образом рассматривать переплетения паутины. Заглянул в одно место, провёл пальцем в другом. Покачал головой.

— Ам» аль эв» рушин, — распорядился он.

На месте котелка вспыхнула надпись: «Локальный интерфейс: русский голосовой».

— Хранитель вызывает систему. Дать сводку по несанкционированному проникновению в контролируемый объём за последнюю неделю, — сказал он.

«Две попытки: 17 и 18 ноября 312 года» — появилась надпись.

— Запись, основные моменты, — затребовал доктор.

Арку затянуло туманом. Появилось изображение решётки, пропиливаемой снизу чем-то тонким и блестящим.

— Понятно, дальше, — распорядился Коллоди.

На этот раз изображение было тёмным, однако не настолько, чтобы не видеть силуэт стройной лисьей фигуры, появляющейся из люка.

— Разбить на фрагменты, показать реперные точки, — распорядился он.

Просмотр продолжался минут десять. Доктор дважды просматривал начало и последние три минуты. Потом сел и задумался.

— Анализ ситуации? — наконец, сказал он.

«Попыток проникновения в охраняемый объём не зафиксировано» — загорелась надпись. «Попыток прямого или косвенного воздействия на систему не зафиксировано. Действия в контролируемом объёме не представляют опасности для системы. Рекомендации: продолжение режима пассивного наблюдения при сохранении уровня безопасности Е-2».

Доктор подумал, потом покачал головой.

— Мой парень сам по себе никому не нужен. Это кто-то лезет сюда, им прикрываясь. Лиса — скорее всего, шпион. Рекомендации?

«Повышение уровня безопасности до Е-4 на угрожаемый период» — вспыхнула надпись.

— Ну, логично. Повышение уровня безопасности до Е-4. Срок… подстрахуемся… пять лет. Героль акта ше» йеход, — он осторожно коснулся рукой светящихся букв.

«Уровень безопасности Е-4: принято. Предупреждение: в течении всего срока Хранитель лишается права на самостоятельную дегерметизацию системы. Необходимо назначение ключевых фигур, не менее пяти» — пробежало по воздуху.

— Дегерметизация, ага-щаз, в воскресенье вечерком, — грустно усмехнулся доктор. — Ладно, кого-нибудь назначим. Есть связь с институтской базой?

«Связь установлена», — появилась очередная надпись.

— Поиск по базе, ай-ай-кью меньше семидесяти… — начал было Карло, но тут в воздухе повисла строка:

«Запрос блокирован. Ознакомьтесь с требованиями к ключевым фигурам для режима безопасности Е4». Далее проявился текст, набранный мелкими буквами.

Чем дольше доктор Коллоди читал, тем интенсивнее он чесал затылок.

— То есть нужны существа c ай-ай-кью не менее семидесяти пяти и биологическим возрастом не менее пятнадцати биолет? — наконец, спросил он. — Обоснование?

«Ключевая фигура должна с высокой вероятностью выжить и находиться в ближнем доступе в течении отчётного периода. В случае необходимости она должна самостоятельно проделать все необходимые манипуляции для дегерметизации системы и активировать сканер. Хранитель должен иметь возможность принудить ключевую фигуру к выполнению своей функции» — пояснила надпись.

Карло задумался.

— Значит, возоможность принудить, — наконец, сказал он. — То есть это мои подчинённые, или на кого у меня отцовские права… Подчинённых убрать из выборки, — распорядился он. — Дать данные по моим заготовкам и трансгенным работам, удовлетворяющим предложенным критериям.

Через несколько минут в воздухе соткалась и поползла вверх лента личных файлов. Первой оказалась куздра из технички: его развитие он курировал, но сам не вёл и отцовских прав не имел. Следующая кандидатура оказалась удачнее: навозный жук с медузой, творение Джузеппе. Это некузявое изделие доктор в своё время хотел отправить вниз, но Сизый Нос выклянчил для своего подопечного повышающий ребилдинг. Не помогло: жука отправили на общее и теперь он прислуживал у сантехников. Его доктор включил в список с чувством исполненного долга. Потом выскочила карточка симпатичной ежихи из личного вольера доктора, сразу за ней — юная цветущая козочка. Девочек доктор знал достаточно близко, чтобы пролистать ленту дальше. Наконец, он нашёл пицунду, свою старую работу, гордиться которой у него не было никаких оснований — та тоже пошла на общее и трудилась на кухне посудомойкой. Её было не жалко. Не жалко было и хомячишку, которого доктор когда-то взял к себе на индивидуальное, а тот в первый же день схомячил его ужин. Ворёнка тут же изобличили по следам ауры и отправили на общее, но он поднялся — к удивлению доктора Коллоди, хомыч дослужился до охранника в седьмом корпусе… Хомяка доктор гармонично дополнил змеёй, которая умудрилась прямо из вольера накатать на Карло анонимку. Такое в Институте не поощрялась, слишком бойкая гадёночка была разоблачена, но биореактора всё-таки избежала, что оставило у доктора неприятный осадок.

В самом конце списка болтался дефолтный слонопотам, которому доктор два раза наращивал кору, и оба раза — напрасно: дурное существо упорно не желало мыслить логически, отчего внутричерепно облитерировало. Несмотря на это, слонопот пристроился в директорском гараже и даже получил права недочеловека, что формально выводило его из-под действия отцовских прав. Карло задумался, но потом решил всё-таки включить и его, и уж было потянулся пальцем к файлу. На всплывающую нижнюю карточку он посмотреть не успел: в этот самый момент в дверь громко постучали.

Доктор, вздрогнув от неожиданности, быстро оглянулся. Стук повторился.

— Экстренное закрытие сессии. Маэро, — тихо и быстро пробормотал Коллоди. Все надписи тут же смело, зато вернулись пламя и котелок, закрывшие проём.

— Кто там ещё?! — на этот раз доктор заорал во всю глотку.

— Велено прибыть, — раздался за дверью голос лемура.

Ругаясь на чём свет стоит, Карло впустил его — вместе с грузовыми черепахами и овечкой Доличкой, которая всё-таки не усидела с компанией и побежала помогать любимому шефу. Отвертеться от её назойливой заботы не было никакой возможности.

Уже на полпути к главному корпусу доктор подумал, что надо будет просмотреть окончательный вариант списка. Не сейчас, разумеется — спешки не было, да и потом не ожидалось. Вероятность дегерметизации в обозримом будущем не сильно отличалась от нуля. Это ему объяснили очень давно, когда он принимал дела у предыдущего Хранителя. Так что назначение ключевых фигур было, в общем-то, формальностью.

Тем не менее, добросовестный и памятливый доктор решил на следующей неделе непременно зайти в старую лабораторию, ещё раз всё проверить, заодно поговорить со сверчком, который мог что-то знать, а также привести в лабораторию — неофициально, втихую — эмпата, который посмотрел бы следы ауры возле пропиленной дыры.

Это были годные, дельные планы. И если бы он их осуществил, то узнал бы, что тыкать пальцем в электронный список, повернувшись к нему спиной — плохая идея. Так можно попасть впросак, то бишь в пространство между двумя блоками данных, и система может понять это неправильно. Вместо слонопотама в списке ключей оказалась совсем другая заготовка. Которую доктор непременно из списка убрал бы.

Увы, Карло Коллоди так и не узнал о своей ошибке. Ибо к тому времени Нефритовое Сокровище уже подписал приказ о бессрочном командировании доктора в личное распоряжение губернатора, институтская канцелярия в муках рождала пакет сопровождающих документов, а Лэсси Рерих согласовывала проверочные мероприятия, необходимые для оформления допуска по первой форме — для доступа к сведениям с грифом «совершенно секретно особой важности».

А там, за голограммой, на поверхности тайной дверцы проступило пять изображений: четыре по углам и одно в центре. Жук, хомяк, змея, пицунда — а в середине существо со странно вытянутым носом.

— Чудовищнно-огромный жеребец схватил за холку невинную поняшу… — монотонно бубнил патефон. — Она кричала и вырывалась, но её горячая влажная плоть предательски истекала, требуя большущего распира… ык!.. кала требуя большущего распира… ык!.. кала требуя большущего распира… — иголку заколдобило на царапине.

— Анфиска! Бредятину эту убери! — донеслось из-за ширмы.

Маленькая капибара испуганно вздрогнула, метнулась к патефону, осторожно подняла звукосниматель. Не останавливая пружину, сняла пластинку и бросила в мусорный контейнер, подавив в себе желание разбить плохую, вредную вещь, огорчившую Госпожу.

— Поставь пожёстче! — последовал новый приказ.

Анфиска сжалась в комочек и зажала крохотные ушки.

— Из красной папки! — крикнула Высокопороднейшая.

Водосвинка почувствовала себя буквально расплющенной. Недвусмысленный приказ её собственной госпожи гласил — держаться до последнего и не ставить Верховной пластинок из красной папки. С другой стороны, сопротивляться четырёмстам грациям Верховной Обаятельницы — пусть даже ослабленным ширмой — было практически невозможно. Инстинкты выли, как черти в омуте, требуя немедленно исполнить желание Верховной, вот прямо сейчас, любой ценой.

Однако ж, Анфиску отобрали из тысячи с лишком таких же, как она, челядинок, и подготовили к служению лучшие психологи Понивилля. В частности, её научили одному специальному приёму — не сопротивляться самому приказу, а вовремя усомниться в себе: точно ли понято распоряжение, взаправду ли Госпожа хочет именно этого. Так можно было выиграть секунды полторы, пока не пройдёт самая тяжкая волна няша. За это время можно было дотянуться до склянки.

«Я дура, я неправильно понимаю, мне же объясняли, а я забыла, всё забыла — перепутала, недотёпа я глупая» — забормотала она заученную вхруст мантру для таких случаев, одновременно протягивая руку к склянке.

На этот раз было совсем тяжко. Анфиса едва успела выпить полглотка, прежде чем посудинка выпала из пальцев. Противоняшное зелье, в состав которого входила кровь гозмана, разведённая в нитропакостном очухане, растеклось по полу смердючей лужей. Но самое ужасное сотворилось у неё внутри: неописуемо мерзостный вкус, намертво осевший на языке, и чудовищная голодная тоска, навалившаяся на душу, терзали нещадно. Несчастная упала на пол и тихо завыла, ломая о кафель маленькие кривые коготки.

Потом стало полегче. Анфиса заставила себя сесть на пол и осторожно продышалась — медленный глубокий вдох, медленный выдох, сфинктер расслаблен. Постаралась собраться с мыслями.

До этого момента в глазах её кружился розовый туман, из которого выплывало лишь то, чего требовала Верховная. Сейчас она видела и понимала, где она, зачем она здесь — и что, собственно, происходит.

То было одно из рабочих помещений Центрального Госпиталя, временно приравненная к личным апартаментам Самой. Помещение украшало — хотя, вообще-то, уродовало — обычное медицинское оборудование: лампы подсветки, столик с зельями, небольшой операционный стол и поняшье гинекологическое кресло: конструкция, которая в другое время показалась бы капибаре забавной. Левый угол, где лежала и маялась Верховная Обаятельница, был забран противоняшной посеребрённой резиной. Окон не было, но свет шёл настоящий, солнечный — с потолка через специальные зеркальные трубы. Верховная терпеть не могла электрического освещения и предпочитала дневной свет, но жалела и берегла подданных: кто-нибудь мог случайно увидеть её в окне и свихнуться от счастья.

Итак, собралась с чувствами Анфиса, она в Центральном. Сейчас она — дежурная, прислуживающая Их Грациозности Мимими Второй. У которой — тяжёлый эструс. Что является на сегодняшний день главным политическим, экономическим и культурным событием в Вондерленде, да и во всей Эквестрии в целом. Впрочем, это волновало Анфиску в последнюю очередь.

— Чего ты там копаешься? Ставь! — донёсся требовательный голос из-за шторы. Их Грациозность была недовольна.

В любой другой момент водосвинка исполнила бы приказ мигом и безо всяких рефлексий. Но сейчас — и в течении следующих трёх-четырёх минут, если повезёт — она могла мыслить относительно здраво. Безумное преклонение перед источником четырёхсот граций осело, сменившись более-менее умеренной преданностью Первому Лицу государства. Маленькая капибара знала, что её поставили сюда именно затем, чтобы Верховная не наделала себе вреда. Разумеется, про специальные вкусы Обаятельницы она знала всё, что ей полагалось знать. Прежде всего — то, что потворствовать им ни в коем разе не следует.

Присвистнув сквозь резцы, она посмотрела на розовую папку. Убедила себя, что розовое и красное — это, в общем-то, одно и то же, ну почти, розовое даже лучше. И, конечно же, розовое больше нравится Госпоже, она ведь не любит яркие цвета… Повторяя про себя всю эту чушь и стараясь не сбиться, она достала из розовой папки первую попавшуюся пластинку и опустила звукосниматель.

— О-о-о, как хочу я почувствовать себя жертвой, как хочу я быть раздавленной мясистым телом могучего самца, и чтобы его огромный писюн протрубировал меня насквозь, до самой что ни на есть поджелудочной… — на этот раз голосок был повеселее: этот порноролик наговаривала хорошая чтица, не забывающая вздыхать и томно постанывать в нужных местах.

— Херня какая-то, — устало вздохнула Их Грациозность. — Это точно красная папка?

Соврать Верховной даже под действием зелья капибара не могла. Признаться в расширенном понимании приказа Обаятельницы — по-другому Анфиска свои действия не могла назвать даже про себя — она не могла тоже. Оставалось включить всё то же самое «я глупая, я не то сделала, я опять всё перепутала».

— При, при меня, чтоб матку плющило и колбасило! Красота снежинки — не по мне, мы любим погорячее! Хочу, чтобы бесстыдно алеющий писюн уткнулся в моё разгорячённое вымя…

Из-за занавески донеслось тихое ржание.

— Про вымя! Ставь про вымя!

Капибара отчаянно взвизгнула. Когда её подняшивали перед дежурством, то специально внушили, чтобы она никоим образом не ставила Высокопороднейшей Госпоже пластинку про вымя. Однако спорить с неудовлетворённой и страдающей от гона Верховной Обаятельницей было невозможно. Хотя бы потому, что та всегда могла отодвинуть шторку. Так что Анфиска выбрала из красной папки нужную пластику, поставила на круг из ворсистой ткани и осторожно уронила иглу на дорожку.

— У несчастной пленницы была густая длинная грива, — страстно застонал патефон — ниспадавшая на спину золотистой волной. Её упругое дойло, полное молока, сжалось от нестерпимого ужаса. Орангутанг с улыбкой квёлой схватил и перевернул её, открыв доступ к самым потаённым местечкам. Она качалась, словно плод, в ветвях косматых рук. Налитые соски, оттянутые у основания, были похожи на маленькие груши. Волосатые лапы мяли, щипали, терзали нежнейшее вымя, потом он нанёс первый удар. Пленница закричала, а жестокий зверь впился зубами в сосок, медленно раздавливая его. С двух сторон брызнуло молоко, смешанное с кровью…

— Громче! — закричала Верховная Обаятельница. Анфиска обречённо возвела очи горе, как бы снимая с себя перед лицом Дочери остатки ответственности за происходящее, и пододвинула патефон поближе к заветной шторке.

— Мучитель приказал перевязать каждый сосок верёвкой, а вымя перетянуть тонким, как волос, капроном. Пленница рыдала и просила больше не терзать её, но орангутанг был неумолим. Капрон врезался в нежнейшую кожу, оставляя тонкие красные полоски. Соски, перевязанные у основания, разбухли и налились кровью, их кончики торчали и алели. Орангутанг взял кубик льда из чаши и медленно, растягивая удовольствие…

— Громче! Ничего не слышу! О-ох! — из-за шторки донёсся стон. Капибара была вынуждена передвинуть аппарат к самой шторке.

— Возьми кнут и бей эту шлюху по сиськам, пока она не сомлеет, приказал мучитель услужающему педобиру. Тот размахнулся, арапник страшно свистнул в воздухе. Первый удар пришёлся по набухшим передним сосцам. Пленница дико закричала, поперёк вымени вспухла сине-багровая полоса…

— Анфиска, вон! — донёсся из-за шторки замученный голос повелительницы.

Водосвинка вылетела из комнаты вперёд копытами, не помня себя. У двери она споткнулась и с тихим писком вырубилась: изматывающее напряжение последего часа дало, наконец, о себе знать.

Пришла она в себя в соседней комнате, на жёстком матрасике. Маленький бэтмен массировал ей голову, то и дело задевая локотком рыльце. В воздухе висел запах конского пота и свежезаваренного молочного улуна.

— Всё нормально? — спросила водосвинку пожилая поняша в шёлковой балаклаве. Рядом с ней лежала другая пони, в виссоне, и жевала бриошь, время от времени меланхолично отхлёбывая из стеклянного корытца какой-то отвар — видимо, тот самый молочный улун.

— Д-да, Г-г-госпожжжжжа, — Анфиску затрясло крупной дрожью. Оказавшись рядом со своей настоящей хозяйкой, она внезапно восчувствовала, сколько раз за время дежурства она изменяла ей в мыслях и как отдалилась от неё. Всё это было по её же приказу, но инстинкты заняшенной челядинки кричали о её вине.

— Ну-ну-ну, тихо-тихо, — поняша коснулась челядинки носом и запела няшущую майсу: — Всё хорошо, всё кончилось, ты у меня умница, ты меня порадовала…

Капибара честно вытращилась на хозяйку, пытаясь помочь и ей, и себе. Ей больше всего хотелось поскорее вернуться обратно, в блаженство уютной покорности, в котором она провела почти всю свою недолгую жизнь. Но что-то мешало, упиралось, не давало душе полностью раствориться в няшущей теплоте — то ли остатки зелья, то ли чужие грации из-за шторы.

Хозяйка это почувствовала.

— Сними, — приказала она бэтмену. Тот взвился в воздух и двумя ловкими движениями стянул шёлк с головы.

Челядинка с благодарностью потянулась к лицу хозяйки. Её толстая нижняя губа блаженно отвисла, обнажая подпиленные резцы.

— Ты моя поросятка милая хорошая, ты меня ждала-ждала-искала, ну вот и я, пришла, тебя защитила, ты моя-моя мояшечка, — пела хозяйка, осторожно дотрагиваясь губами до тела Анфисы. — Или ко мне, иди, ты у меня будешь добрая, послушная…

Капибара вспотела от нежности, ощущая, как душа стягивается сладким комочком. Даже мерзкий вкус крови гозмана на языке на мгновение показался ей сахарно-травяным, звонко-малиновым. Она слепо ткнулась рыльцем в упругий бок своей подлинной обладательницы, сердечко её вспыхнуло и упало — вверх, внутрь… и, наконец, ощутила, что прощена и принята обратно.

Через пару секунд водосквинка уже спала, разметавшись на полу и блаженно похрюкивая. Между толстеньких задних ножек блестела крохотная лужица, напущенная в припадке блаженства.

— Эта дурында всё-таки поставила ей про вымя, — с досадой сказала старшая пуся. — Теперь будет как вчера. Ох.

— Джемма, да забей ты эту зассыху, — предложила вторая, встряхивая гривкой.

— Мирра, дорогая, съешь ещё этих мягких французских булок, да выпей же чаю, — старшая посмотрела на подругу как на маленькую.

Мирра Ловицкая обиженно захрустела булкой, понимая, что неправа. Но ей ужасно хотелось сорвать зло хоть на ком-нибудь, хоть бы и на безропотной челядинке.

— Анфиска, пошла кормиться, — распорядилась Джемма, толкнув водосвинку копытом. Та поплелась вон, жалобно попискивая.

— Ладно, — буркнула Мирра. — Что делать-то будем?

В стене захрипела голосовая труба. Это была Верховная. Судя по голосу, она уже достаточно распалилась.

— Джемма! — закричала она. — Мне сюда… кого-нибудь… быстро!

— Сейчас, госпожа, сейчас, — торопливо ответила Джемма. — Ну вот, началось, — отвернулась она к подруге. — У нас осталось ещё два жеребца, овцебык и антилоп. Все — отличные самцы, каждого сама пробовала. Могут и справиться.

— Кто поустойчивее? — Ловицкая приподняла голову.

— Овцебык, наверное, он совсем тупой. Но сначала попробуем антилопа, он самый быстрый, — Джемма вытянула шею к другой переговорной трубе и сказала туда несколько слов.

— Что теперь? — поинтересовалась Мирра, расправляясь с очередной бриошью.

— Ждать и надеяться, что ж ещё. Может, он успеет. Прежде чем она наговорит лишнего. В противном случае, — она сделала умное лицо, — мы получим ещё один облом. И, скорее всего, ещё один труп. Ну или дефолтника с горелыми мозгами.

— Сколько ещё осталось? — поинтересовалась Ловицкая.

— Не знаю, — Джемма хлестнула хвостом по крупу. — Это же гон.

Ловицкая не ответила, думая о том, до чего же это некстати. А ведь всё начиналось просто збс. Да что там — зыкенски.

В принципе, время очередного визита перед ясны очи Верховной Обаятельницы так и так подходило. На сей раз в активе у Ловицкой было несколько заметных достижений. Прежде всего, конечно, окончательной решение энергетической проблемы. Несмотря на нестабильность тесла-зацепления, Кавай полностью обеспечивал себя электричеством. Гермиона при поддержке матери продавила решение о строительстве подстанции с мембранными пневмобатареями (Мирра понятия не имела, что это такое и как оно работает, хотя добросовестная Гермиона подготовила для неё всю документацию). Это позволило стабилизировать промышленную сеть и запустить ряд производств непрерывного цикла, особенно в области малой металлургии. Недавно вступил в эксплуатацию завод по производству трансформаторной проволоки. Каковой был спроектирован и построен командой молодых кавайских инженерок и проектировщиц, курируемых всё той же Гермионой. Для Ловицкой это означало, что пора просить деньги на инженерное училище.

Другим промышленным достижением можно было считать начало производства шерстяных тканей со скруткой выше ста пятидесяти (что означает это число, Ловицкая не знала и не хотела, но на всякий случай запомнила), а также очередные сельскохозяйственные успехи. О последних Мирра имела самое общее предсталение, хотя добросовестно зазубрила все цифры и названия — опять-таки на всякий случай.

Помимо всей этой важной, но крайне скучной производственной прозы, у Мирры Ловицкой имелись и иные достижения. Например, ей удалось нейтрализовать партию пожилых двухсоток, тусовавшихся вокруг да около Склизки Дерри-Пасхи. Сама старуха, после нескольких попыток войти в Пусси-Раут со своими двумястами пятьюдесятью грациями, давно оставила большую политику, предпочтя алкоголь, блядство и гостиничный бизнес. Но её приспешницы не оставляли надежд на перехват влияния в Кавае. Это категорически не устраивало как саму Ловицкую, так и Верховную: та считала клевреток Склизки обиженками и невменозницами, конструктивный диалог с которыми требует слишком много сил и обаяния. То есть, понятное дело, ураганные четыреста граций, исходящие от Мимими Второй, сдули бы любую фронду, как пух с одуванчика — но только при личном контакте. У Верховной же было достаточно проблем в Понивилле, чтобы тратить себя ещё и на Кавай с его провинциальными склоками и интригами. Так или иначе, Ловицкой удалось-таки развести самых дерзких и опасных засклизок, прежде всего Псюшу Сучак и Сару Барабу. Остальное было делом техники — в хорошем смысле этого слова.

Правда, и у самой Мирры были некоторые проблемы. Например, вконец испорченные отношения с Молли Гвин и сопутствующие тому репутационные потери. Насколько они были испорчены и почему, Мирра предпочла бы не распространяться, если бы не знала, что солгать Верховной хоть в чём-то невозможно даже технически — а та любила подробности. Но, пожалуй, и эта скабрёзная история была не так уж и неуместна: во всяком случае, Мимими она бы развлекла.

Наконец, у Ловицкой в колоде был козырный джокер: тораборцы из так называемой «труппы Карабаса». По этому вопросу она уже несколько раз связывалась с Верховной, лично провела весьма успешные переговоры, и та в конце концов захотела лично посмотреть на диковинных существ. Для чего поручила Мирре затащить их в Понивилль под любым предлогом. Ловицкая взялась за дело, не особенно веря в результат. Она уже имела случай убедиться, что заняшить, запугать или подкупить тораборцев нереально. Однако лидер труппы, хомосапый бородач педобирских статей и паранорм вне категорий, проявил неожиданную покладистость. Во всяком случае, он пообещал в конце месяца приехать и устроить представление для жителей столицы. И выполнил обещание: судя по отчётам бэтменов, его труппа уже приближалась к городу… Тораборцы могли бы добавить Мирре очков в глазах Первой Пуси. И обязательно добавили бы. Если бы не этот проклятый гон, так невовремя поразивший Верховную и расстроивший все дела.

Мирра, конечно, не сдавалась. Она даже смогла пробиться в Центральный Госпиталь, где лежала Их Грациозность — с огромным трудом, и то лишь потому, что главврачка ЦГ, Джемма Недереза, была её старинной подругой. Увы, этот маленький административный подвиг ничего ей не дал. Мимими была не в том состоянии, чтобы говорить по делу. Хуже того, по какому-то капризу — а капризничала она всё время — Верховна приказала Ловицкой остаться при ней и её развлекать. Ловицкая, конечно же, приказ исполнила — и вот уже второй день проводила в этой комнате, видя и слыша то, чего не хотела бы видеть и слышать никогда в жизни. Но деваться было некуда, приказы Верховной не обсуждались.

— Накажи меня… Накажи… Сделай мне м-м-м… — застонал в трубе знакомый голос Обаятельницы.

— Ну вот… Мы его теряем… — обречённо пробормотала Мирра.

— Погоди, может, ещё прорвёмся, — засуетилась Недереза, пододвигась ближе к трубе. — Эй, брателло! — крикнула она. — Ты не понял! Не понял! Она говорит — трахай сильнее! Слышишь! Сильнее! Трахай! Выполняй! Работай!

В трубе что-то захрипело.

— Вроде пока живой, — с сомнением в голосе сказала Джемма. — Мы ему глаза завязали и одно ухо заткнули. И напоили всякой дрянью. Но всё равно — там же четыреста граций. А она уже начала… ну ты слышала.

— Придумай что-нибудь! Ты же лучшая во всём Вондерленде, — Мирра посмотрела на подругу с надеждой.

— Ты хочешь сказать — лучшая гинеколка и поневодка, — уточнила Джемма, отодвигаясь от трубы. — Но я не генетичка. И про эструс знаю, что нам на третьем курсе читали…

Из голосовой трубы раздался неразборчивый вопль и ржание. Джемма встревожанно повела ушами.

— Какая всё-таки гадость этот гон, — фыркнула Мирра. — У меня два раза было, — призналась она. — Особенно первый мне мозги вынес. Я думала — чокнусь.

— Ты мне что-то такое рассказывала, — вспомнила Джемма. — Про какие-то ошибки молодости. С этим связано?

— Нет, ну что ты. Ошибка — это когда я спуталась с нашей школьной литераторшей, вот это была ошибка так ошибка. И кассирша в мебельном — тоже, пожалуй, ошибка. А гон в пятнадцать лет — это не ошибка. Это пиздец… Я тогда была готова на любой торчащий кол надеться. Или на бревно. Не могла мимо забора пройти спокойно — там штакетины торчали.

— Ну и как ты это пережила? — заинтересовалась Джемма.

— Как, как… каком кверху. Лежала дома и читала Макиавелли, — Ловицкая фыркнула. — «О том, как надлежит поступать с восставшими жителями Вальдикьяны» до сих пор наизусть помню.

— И как, помогало? — Джемма с любопытством приподняла левое веко.

— Нет, конечно, — Мирра прикрыла глаза.

— А что помогало? — не отставала Джемма.

— Как сама-то думаешь? — грустно посмотрела Ловицкая на старую подругу. — Потом я весь свой электорат забила. Кроме одной улитки, с ней у меня ничего не было. Ну, почти.

Из голосовой трубы раздался неразборчивый звук.

— Да! Ещё! Топчи меня! Ебашь меня! — кричала Верховная.

— А вот теперь точно всё, — с печальной уверенностью сказала Джемма.

— Я хочу, чтобы ты издевался надо мной! Ударь меня! Укуси за вымя! Укуси! Укуси! А-а-а-а! Нет! Куда-а-а-а…

Всё заглушил шум падения тела. Засим последовал поток жалобных проклятий.

— Охохонюшки. Ещё один сгорел на работе, — невесело пошутила Джемма. — Запускайте жеребца! — заорала на в соседнюю трубу.

— Почему они мрут? — спросила Ловицкая.

— Ну ты подумай головой-то, — недовольно сказала старая поняша. — Вот у тебя есть челядин. Он может тебя укусить?

— Нет, конечно, — ответила Мирра. — Он скорее себя загрызёт.

— А если ты требуешь? Ну, укусить? Тебя?

— Я скажу, что мне это необходимо, и он укусит, — подумав, ответила Мирра. — Потом, правда, будет мучиться. Может, даже помрёт. Если я его не прощу и не заняшу обратно.

— Ну да. Но в тебе двести восемьдесят, твой электорат ещё может думать. А у Верховной, Дочь её храни — четыреста граций с горкой. Что происходит с мозгами тех, кто находится рядом? Сечёшь?

— Я регулярно присутствую на Пуси-Рауте и общаюсь с Верховной лично, — напомнила Ловицкая. — Ну да, тяжело, но в принципе выдержать можно.

— Ты ей хоть слово поперёк сказать попробуй, — ухмыльнулась Джемма. — А тут она требует причинить ей боль. Это невозможно в принципе. И не послушаться — тоже невозможно в принципе. Значит что остаётся?

— Ешь мою холку! Грызи мою жопу! — донеслось из трубы. — Бей меня, кусай меня, ломай меня полностью! Ну же! Блядь! Скобейда дефолтная! Да чтоб ты сдох!

Очередная туша свалилась на пол — как послышалось чуткому уху Ловицкой, с каким-то даже облегчением. Стукнули прощально, навеки складываясь, копыта.

— Вот урод… Я же почти кончила… — провыло-проплакало в трубе.

Джемма потёрлась щекой о плечо, потом приблизилась к отверстию.

— Ваша Грациозность, — тихо сказала она, — лучше выпейте лекарство.

Из трубки раздалось что-то вроде рычания, потом — сдавленные рыдания.

— Джемма, — прорвалось, наконец, сквозь слёзы. — Я очень несчастная женщина.

— Это правда, Ваша Грациозность, — вздохнула Джемма. — Выпейте лекарство и полежите. Потом мы попробуем снова. У нас остался жеребец и овцебык.

— Не надо, — голос в трубе был таким безжизненным, что даже у Ловицкой по позвоночнику пробежали мурашки. — Не мучайте животных… Мирра, ты здесь?

— Да, Ваша Грациозность, — Ловицкая приблизила голову к трубе.

— Расскажи мне что-нибудь. Про Кавай расскажи. Что у вас там с сельским хозяйством?

Ловицкая попыталась собраться с мыслями.

— У нас продолжается сбор урожая поздних культур и осенняя посевная кампания, — начала она самым бодрым тоном, который только смогла из себя выжать. — На сегодняшний день поздние зерновые убраны с семидесяти восьми процентов площадей, технические культуры — с шестидесяти пяти. Задержки вызваны сложными климатическими условиями. Засеяно озимыми культурами семьдесят четыре процента площади сева. Подтверждён рекордный урожай льняного семени…

— Про семя не надо, — попросила Верховная. — Я и так всё время о нём думаю.

Мирра чуть запнулась.

— Также возобновлены посадки топинамбура, — вспомнила она. — Кроме того, в Директории был закуплен электорат птичьих основ повышенной фекальности, что позволило расширить производство гуано и улучшить его свойства. Особенно перспективно обогащение гуано микоризными инокулянтами, — не без гордости выдала она фразу, которую заучивала минут десять.

— Не отвлекает, — устало вздохнула Их Грациозность. — Джемма, распорядись насчёт компресса со льдом.

— Только не застудитесь, — предупредила Недереза, тут же вскочила и быстро ушла — руководить и распоряжаться.

Ловицкая оглянулась. Никого не увидела. Помотала головой. Осторожно прикусила кожу на передней ноге. Ей было страшно. То, что она собиралась сказать, — уже второй день как собиралась, — могло стоить ей карьеры. Но лежать в этой комнате ещё неизвестно сколько времени она уже не могла.

— Госпожа, — с усилием начала она. — Вы помните про тораборцев? Они скоро будут здесь.

— Жаль. Я хотела с ними пообщаться, — вздохнула Мимими.

— Я бы советовала с ними встретиться, — голос Ловицкой предательски дрогнул.

— Ты что, дура? Видишь, я не в форме, — раздражённо ответила Верховная.

— Я как раз про это… Только, пожалуйста, выслушайте всё… — Мирра приникла губами к трубе и что-то зашептала.

Осторожно приоткрылась дверь, откуда высунулась мордочка довольной, накормившейся Анфиски. Не увидев своей госпожи, она поводила рылом, учуяла запах и заковыляла на коротких толстеньких ножках к другой двери. Ловицкая её не заметила — она ждала ответа.

— Как, ты говоришь, этих двоих зовут? — наконец, спросила Обаятельница.

— Пьеро и Арлекин, — повторила Ловицкая. — Они-то всё и делают, остальные — так, шумовой фон.

— И это ихнее эмо-поле действует без прямого контакта? Я могу остаться за ширмой? — продолжала Верховная. — Мне бы не хотелось, чтобы на меня пялились в такой момент.

— Наверное, можно… Только лучше без резины. Можно шёлком завесить, — с сомнением в голосе сказала Мирра. — Я вообще-то не очень понимаю, как это всё у них работает.

— Дочь с ним, как это работает! — Верховная скрипнула зубами. — В общем, как только они здесь появятся — сразу ко мне. Обещай всё что угодно в разумных пределах. В неразумных тоже.

— Госпожа, только имейте в виду, я ведь на самом деле не уверена… — Мирра запнулась.

— Не уверена, что получится? Хуже мне уж точно не будет, — мрачно заметила Обаятельница. — Но если я хоть раз нормально кончу — у тебя будет орден Золотой Узды с псалиями.

Над озером стлался туман. Не постылая серая вата, но изысканная зеленоватая дымка, призрачная мгла, сквозь которую могли бы просвечивать, например, звёзды — дичайше и неизменно моднейшие последние семьдесят тысяч лет существованья существ с IIQ>70. Но они, например, не просвечивали. Вместо них над зубчатой стеной леса отражалось всё то же озеро, сырой луг, мочажины с окнами стоячей воды, да кривое деревце, увитое огромной омелой. Под деревцем тлился огонёк — это в «жарке» горел кусочек «ведьмина студня». Такой же огонёк как бы свисал с небес, и при большом желании его можно было принять за звезду.

Но у Септимия Попандопулоса такого желания не было. Напротив того, ему хотелось развидеть это всё, желательно — навсегда. И, в принципе, это было не так уж и сложно. Достаточно свернуть чуть левее, где, судя по цвету травы, притаилась «аскольдова могила». Бывалые сталкера баяли, что в «аскольдовой могиле» карачун приходит незаметно — как сгущение летних сумерек, например.

Однако же кое-какие обстоятельства тому препятствовали. Во-первых, сабля Рахмата, регулярно подкалывающая Попандопулоса ниже поясницы. Во-вторых, знаменитое козлячье жизнелюбие, не позволяющее вот так просто взять и окочуриться. И, наконец, нечто вроде осколков надежды — а вдруг всё-таки удастся как-нибудь вывернуться и на сей раз.

— Плохо идёщ, — заявил Рахмат, подкрепляя слова увесистым тычком в спину.

— Я устал и есть хочу, — огрызнулся козёл.

— Иды давай, — последовал новый тычок.

Козёл резко остановился.

— Рахмат, — сказал он. — Я хочу тебе что-то сказать.

Обезьян чуть не споткнулся. Выводок тоже притормозил.

— Рахмат, — Попандопулос старался говорить медленно и отчётливо. — Мы находимся на Зоне. Это опасное место. Тут может всякое случится. Ты понял, да?

Шерстяной посмотрел на козла злобно, но смолчал. Денёк-то и в самом деле выдался поучительным.

Ночью прилетал креакл, кричал всякие гадости. К счастью, туповатые нахнахи вообще не поняли, что он там орёт, а Септимий — уморившийся за день и спавший, что называется, без задних ног — вовремя проснулся и сбил тварюку удачно пущенным камнем. Тем не менее, что-то накаркать креакл всё-таки успел: с утра пораньше начались неприятности. Сперва выяснилось, что мелкий шерстяной из выводка пропоносился во сне и замарал спальник. По этому поводу получил втык от соседа и в результате с ним подрался — хорошо ещё, Рахмат вовремя вмешался и пресёк. Потом другой волосатый дурак, отправленный вместе с козлом за водой, вопреки строжайшим инструкциям Попандопулоса свернул с проверенного пути, забравшись в малинник. Там он чуть было не угодил в «карусель»: козёл успел вытащить его буквально в последний момент. Прибежал Рахмат, долго и грозно бранился и в конце концов пообещал молодому неимоверных пиздюлей сразу же по возвращению. После чего сам наступил на «зимородково гнёздышко», в котором и потерял левую чуню. В запаске у старого обезьяна нашлись только резиновые шлёпки цвета чайной розы. В них-то он теперь и шкандыбал, недовольный крайне.

— Рахмат, — продолжил козёл тем же тоном. — Я сталкер. Я умею ходить по Зоне. Вы все — не умеете. Если со мной что-нибудь случится, вы не найдёте кота. Вы вообще не вернётесь живыми. А если я устану и потеряю внимание, то со мной что-нибудь случится. Например, пропущу аномалию.

— Многа гаварищ, — буркнул обезьян. Он всегда произносил эти слова, когда ответить было нечего, а последнее слово нужно было оставить за собой.

— Привал, — распорядился козёл и показал на относительно сухое место, где, по его представлениям, можно было отдохнуть часок, не опасаясь неприятных сюрпризов.

Развалившись на траве, Попандопулос с удовольствием наблюдал, как шерстяные из выводка, занявшие самое сухое местечко, вертятся и хлопают себя по разным местам, сражаясь с гнусом. Сам-то он был защищён от кровососущих специальным артефактом, отгонявшим упырей, в том числе летучих. Утешеньице, правда, было так себе: во всех остальных отношениях положение козла было самым что ни на есть мизерабельным, чтобы не сказать жалким.

Механически жуя клок невкусной болотной травы, Септимий в очередной раз обмозговывал ситуацию. Основных проблем было три — а если точнее, две внешних и одна внутренняя. Ко внешним относились нахнахи и мутанты Сонной Лощины. Внутренней можно было считать «последний гвоздь», заколоченный ему в башку предательским жирафом в сговоре с кротом-подлюкой. Попандопулос в который уж раз пообещал себе, что, если выживет, то непременно поквитается с этой парочкой — да так поквитается, что шерстяные удивятся. Правда, сначала нужно было выжить. Шансов на что у козла было не так чтобы очень богато.

Как любезно объяснили козлу Римус и Мариус, «гвоздь» из головы может вынуть без фатальных последствий только Болотный Доктор. С которым крот и жираф типа договорились. Правда, Олегович в качестве медицинского инструмента и одновременно платы за работу захотел получить с козла кое-какие редкие артефакты — навроде «хакамад», «хинкалей» или «студебеккеров». Найти это добро можно, например, в гнёздах мутантов, что в Сонной Лощине. Да, конечно, это рискованно, но «гвоздь» — это верная смерть, а риск — благородное дело. К тому же вечно голодные мутанты просто и элегантно решат проблему с Рахматом и его выводком — что, собственно, в его же козлячьих интересах. Так что при всём богатстве выбора альтернативы нет.

Попандопулос мыслил реально и оценивал свои шансы пройти этот квест крайне невысоко. Тем не менее, альтернативы и впрямь не было. Несмотря на всю свою бесшабашность, переходящую временами в безбашенность, Септимий страстно любил жизнь — и желал, чтобы она продолжалась как возможно долее. Так что импульсивное желание расправиться с обоими прямо сейчас, а там будь что будет, он в себе успешно подавил. Зато запасы снаряги, таимые жирафом, он выгреб по полной.

Сложнее было с нахнахами и Рахматом, особенно с последним. Старый обезьян не блистал образованностью и обходительностью, но интуиция у него была звериная. Лично идти в Зону он не хотел категорически. Подействовал только долгий, изматывающий шантаж на глазах у всего выводка, к которому пришлось подключиться даже кроту. После его дочерений в том, что кота видали на Зоне, что он направлялся к Сонной Лощине и что достать его оттуда вполне реально, Рахмат с величайшей неохотой согласился возглавить группу. На Зоне он тоже вёл себя крайне подозрительно, козла контролировал по полной и всячески подчёркивал, что ему не доверяет. Попандопулоса это напрягало: не слишком рассчитывая на мутантов, он всё искал способ избавиться от седого мартыхая. Увы, пристроить его в какую-нибудь «жарку» или «карусель», спихнуть в яму с «ведьминым студнем» или использовать как отмычку при прохождении опасного участка не представлялось возможным. Старый хрен жался и шхерился, шёл только сзади и только по чужому следу, и регулярно инструктировал свой выводок в том духе, что ежели с ним чего случится — первым делом порубать козла на шматки, так как проводник-предатель опаснее, чем его полное отсутствие. Попандопулос слушал эти наставления без всякого удовольствия, но помалкивал. Ну или мысленно молил Дочку-Матерь, чтобы Рахмат как-нибудь сам рассосался, а дальше уж он справится. Однако Рахмат рассасываться не желал категорически.

Неприятны были и мысли о Сонной Лощине. Это было огромное гнездилище мутантов, причём самых что ни на есть гадостных, наподобире контролёров, сусаниных, мозгоклюев и спиногрызов. Там же, по слухам, устраивали свои кладки креаклы и откладывали яички мозговые тараканы. Септимий сильно сомневался, что гвоздь в башке и меч в руке сберегут его в этом пандемониуме. По его мнению, ломиться в Лощину имело смысл только во главе ударно-диверсионной группы приличной численности. А лучше, конечно, не во главе, а за спиной.

И, наконец, со всеми этими проблемами нужно было управиться в самые сжатые сроки. По всем данным, полезное действие гвоздя продолжалось примерно неделю, и её Попанопулос уже выбрал. На приём к Болотному Доктору желательно было попасть хотя бы дней через двадцать после совершённого над его черепом насилия. Увы, никаких гарантий такового рандеву жираф и крот не дали, отговорившись туманными обещаниями в том духе, что Болотник-де сам отыщет козла, ибо контролирует ситуацию в целом. Септимий был опытным сталкером и знал, что Дуремар Олегович и в самом деле способен на многое, но беспокойства ему это не убавляло.

От печальных размышлений Попандопулоса отвлёк далёкий птичий крик. Он показался козлу знакомым. Напрягая память, он вспомнил полузабытое слово: чайка, это чайка.

И в сей случайный и краткий миг в душе его тронулись и поплыли — как облака или пароходы — дорогие воспоминания юных лет.

Вот он, Септимий, калушонок с острова Патмос домена Андрогатия семьи Альбо Ндрина, впервые в жизни встаёт на ноги и говорит «абырвалг». Говорит с акцентом — гортанным, птичьим. За что получает первую, но далеко, далеко не последнюю затрещину от своего хозяина, синьора Люпо Ваффанкуло… Вот он же, после первой ночи, проведённой у сеньора, пытается слизать засохшую кровь с меха на попе — а за окном ссорятся чайки… А вот он впервые созрецает маналулу: синьор Ваффанкуло казнит каких-то дрянных существ, пытавшихся помешать его планам. Накачанные противошоковым куски мяса с ободранными шкурами и перебитыми костями нанизывают на стальные нити, заталкиваемые в зад и пропихиваемые через рот. Потом их подвешивают на этих нитях над пропастью. Внизу проволока колючая, и вот сейчас она пройдёт сквозь падающие по нитям тела, вырывая внутренности. «Первый пошёл… второй пошёл…» — командует маналульщик. Одна тушка, слишком лёгкая, застревает на колючке и начинает содрогаться, раскачиваясь и хрипя. «Эй, кто-нибудь, дёрните там сверху!» — кричит маналульщик. Кто-то дёргает, тушка немного опускается и снова застревает, издавая бессвязные вопли, похожие на звуки птичьего базара… А вот Септимий первый раз в жизни рвёт очко. Рвёт маленькому белому ослику, совсем глупенькому, случайно забрёдшему в огород синьора Ваффанкуло. Ослик плачет и вырывается, но подросток, страстно сопя и налегая, тычет и тычет в него свой налитой, остренький, разрумянившийся хуёк. Наконец, он вонзается с такой силой и дерзостью, что разрывает сфинктер, и ослик, ужаленный этой болью, падает, издав нежнейший стон, сладостнейший звук чистого страдания и унижения — которого Попандопулос впоследствии тщетно добивался от своих жертв.

Вспомнив об этом, козёл аж посветлел ликом. Как бы не очерствел, не ожесточился он, но всё-таки память детства оставалась для него святой. Удары жизни, злоба, уныние, общая безблагодатность бытия — всё это, настигая и захлёстывая, не могло преодолеть заговорённой черты, волшебного острова памяти о прекрасных, возвышенных минутах пережитого в ранние годы. Эти минуты жили в нём, из этого родникового кладезя черпал он силы и веру в будущее.

Вновь закричала далёкая птица. Попандопулос смахнул набежавшую слезу и с чувством высморкался.

— Слющай, ты, — внезапно подал голос Рахмат, устроившийся в непосредственной близости от козла — и потому, кстати, недосягаемый для кровососущих. — Слыщищь? Это кто крычит?

— Не знаю, — неохотно отозвался козёл, совершенно не расположенный к беседе. — Чайка, наверное.

— А пачиму нэ вижу? — не отставал обезьян.

— Какая-то аномалия, — Септимий, досадуя на помеху своим раздумьям, вынужден был пуститься в объяснения. — Вот эта дымка отражает то, что на земле. Что внизу, то и наверху.

— Это апасно? — Рахмат хлопнул себя по ляжке, убивая очередного кровососа.

Козёл немного подумал.

— Нет, наверное. Но в озере лучше не купаться.

Обезьян пересел на корточки.

— Скажы, казёл. Ты хочещ мэня убить? Я тэбэ ничего не сдэлаю. Скажы правда.

Попандопулос немного подумал. Он не ожидал от старого шерстяного такой неожиданной прямоты, но решил ответить честно.

— Если ты умрёшь, я не огорчусь, — сказал он. — Но если ты просто уйдёшь со своим выводком, я не буду за тобой гоняться. Мне всё равно.

— Пачиму? Я же тэбэ враг, да? — Рахмат склонил голову на сторону.

— Ты мне не враг, — вздохнул Попандопулос. — Ты — ненужный гемморой, свалившийся на мою задницу. И даже не самый худший, — добавил он, вспомнив про гвоздь в голове.

— Если нэ враг, паслющай, — попросил обезьян. — Меня скора умэреть. Я знаю. Сэрдцем чую. И нэкому памочь. Только ты. Если абищаешь слющать и сделать как скажу, я дам тебе вот этот вещь.

Шерстяной запустил лапу куда-то под рейтузы, порылся там в шерстях и достал шарик янтарного цвета. В нём козёл опознал — с некоторым удивлением — артефакт «паяльце», редкий и ценный. Такая добыча вполне оправдывала пару-другую пустых ходок. Самому Попандопулосу за всю его сталкерскую карьеру удалось добыть «паяльце» всего один раз — и то он её вытряс из контейнера какого-то бедолаги, угодившего в обширную «парашу» и в ней испустившего дух.

Разумеется, Септимий тут же сделал равнодушную морду и посмотрел на Рахмата скептически.

— Это артефакт Зоны, — сказал он. — У меня таких было много. Я не буду ничего делать ради этого.

— Послющай всё-таки спэрва, — повторил Рахмат. — Если са мной щто-то будет, вывэди атсюда маих рэбят. Пусть жывут, да.

— Ты каждый день им говоришь, чтобы они меня убили, если с тобой что-то будет, — напомнил козёл.

— Гаварю для тэбя, щтоб тэбя пугать, — не моргнув глазом, признался обезьян. — А бэз тэбя гаварю, щтоб тэбя слюшали и падчинялись. Даведи их да мэста, аткуда мы прищлы.

Козёл задумался. Что-то не билось, не склеивалось.

— Рахмат, — наконец, спросил он. — Зачем ты вообще пошёл на Зону? Тебе в самом деле нужен этот кот?

Старик запустил пясть в подмышку, почесал, вытащил клок седой волосни, пропахшей потом, грязью и старческими болячками. Понюхал, скривился, потом подул на пальцы.

— Кот убиль мой племянник, — сказал он, наконец. — Это жаль. Плэмянник харощий был. Но его тэпэр нэ вэрнёщь, я знаю. Аднака! — он важно воздел кривой палец к слепым небесам. — У нас есть старый абычай, что смэрть родича надо атамстить. Если я не пойду атамстить, мнэ скажут — вах, Рахмат, ты ужэ нэ такой как быль. И нэ такой, чэго нас училь. Мнэ ужэ гаварылы, — признался он. — Я нэ мог нэ прыходить за кот, панымаищь?

— Вот оно, значит, как, — козёл в задумчивости почесал себе промеж рогов, стараясь не расковырять заплывшую ранку с гвоздём. — А если бы это был не ты, тебе бы это сказали?

— Наверна, нэт, — признал обезьян. — Но я биль очэн уважяемый лычност. И многа говориль про нащ абычаи. Что их надо сахранять. Много миня слущали. Кто-то хочэт, щтобы я болще пра эта не разгавариваль. А лучще савсэм нэ разгавариваль. Думаэщ кто эта хощет?

— Небось, Тарзан, или кто-то из его свиты, — ляпнул козёл, не подумав.

— Вах, я тожэ так рэщиль, — согласился Рахмат. — А пачиму? Я нэ нужэн. И такие как я, тоже нэ нужны. Тэпэр у них там новый врэмя и новый парядок. Мы, шэрстяные, быль кагда-то свабодный народ, — протянул он с неожиданной в таком существе мечтательностью. — У нас был твёрдый сэрдце. Ощен твёрдый сэрдце. Мы жили в свой закон. Но мы были нэ умный. Мы были обычный домэн, нэ самый сильный, нэ самый стращный. Патом прищёл Тарзан. Он умный. Он дал нашему твёрдый сэрдце большой умный галава. Тэпэр мы ощень сильный и нас всэ баятся. Но это сдэлал не мы самы, это сдэлал Тарзан. Или тэ, кто за Тарзан. Его дали нам тэ, о каторых нэ гаварят. Они прышыть умный галава к твёрдый сердце. Я старый. Я прывык жить наш старый закон. Тэпер нэт закон, тэпэр есть Тарзан. Скажи маим рэбятам, щтобы…

Старик внезапно затих, глаза его обессмыслились. Козёл успел подумать, что сейчас он мог бы проткнуть его мечом безо всякого риска.

— Идём, — сказал Рахмат изменившимся голосом. — Надо быстра. Ощень быстра. Он так хощэт.

— Кто? — не понял Септимий.

— Скорэнько! Он ждат нэ будэт, — в голосе обезьяна прорезалась какая-то нездоровая убеждённость. — Чево сидищь, пащёл давай, — сабля была извлечена из ножён и уставилась козлу прямо между глаз.

— Хорошо-хорошо, — суетливо согласился козёл, заприметив на земле янтарый шарик: обезьян его выронил. — Иду-иду, — он вскочил, как бы случайно наступив на ценную вещь копытом. Рахмат ничего не заметил: он упёрся взглядом куда-то вдаль.

Попандопулос невольно обернулся — и всё понял.

Сначала ему стало страшно и гадко. Потом он сообразил, что гвоздь-то, похоже, и вправду действует — козёл отчётливо видел то, что влекло и манило к себе обезьяна, сам при этом того влечения совершенно не чувствуя. Немного взбодрившись от осознания этого обстоятельства, он ловко подобрал шарик, после чего занял место в формирующемся строю. Естественно, крайнее.

Через несколько минут небольшая группа — Рахмат и нахнахи впереди, козёл сзади — снялась с места и замаршировала вдоль берега. Кто-нибудь из выводка всё время пытался забежать вперёд, но Рахмат такие попытки решительно пресекал, пуская в ход лапы и клыки. Он осознавал всю меру возложенной на него ответственности и не мог подвестти командира, ведущего их к свершениям окончательным и победным.

Сам командир не торопился, щадя свой маленький отряд, но каждый шаг его был исполнен целеустремлённости. В нём чувствовалась крепкая косточка, надёжа, та настоящая командирская зарука, о которой, оказывается, так тосковала душа Рахмата — честная шерстяная душа бойца-нахнаха. Он боялся только одного — отстать, заплутать, оказаться недостойным.

Первая потеря не устрашила его. Скорее, воодушевила ещё сильнее. Тёмные силы — он не знал и не хотел знать, кто они такие, а лишь чувствовал, что они здесь, что они всегда были здесь, что они дожидались его сотни и тысячи лет, чтобы только помешать им дойти до великой цели — схватили его бойца, значит, отряд не должен замечать его потери. Отряд её и не заметил, этой потери: все рвались вперёд, только вперёд.

Второй аналогичный случай был осознан стариком чуть яснее: одного из выводка вдруг понесло, закружило, он страшно закричал, из разорванной шеи хлынул фонтан крови, а потом полетели в разные стороны оторванные конечности. В голове старого обезьяна даже промелькнуло где-то слышанное слово «карусель». Но всё это было неважно по сравнению с тем, куда их вёл командир.

Третий пропал вместе с четвёртым — от них остался дымок и аромат шашлыка. Пятый просто исчез.

Наконец, пришло время самого Рахмата. Он понял это и почувствовал необыкновенное воодушевление. Его ждал подвиг. Да, подвиг ждал его, прямо здесь и прямо сейчас — потрескивая и посверкивая голубыми искорками.

Он вступил в «электру» и успел сделать ещё полшага, когда задымилась шерсть. Потом неземное пламя охватило его, чуть приподняло в голубых ладонях — в этот миг он был ещё счастлив и уже мёртв, электричество убило его практически мгновенно — и с презрительным фуканьем выметнуло на землю, Септимию прямо под ноги.

— Приехали, — мрачно откомментировал козёл.

Рядом стоял сусанин — длинный, тощий, с неестественно вытянутыми передними конечностями. Вместо лица у мутанта была круглая дыра, обрамлённая мелкими шевелящимися волосиками. Из дыры тащило гнилью.

— Ты хоть зубы почисти, — посоветовал козёл.

— Фыфы, — сказал мутант и наставил на козла лицевую волосню. Видимо, из неё-то и исходила та самая командирская зарука, погубившая нахнахов.

— Не-а, — покачал головой Септимий. — Не работает.

— Уфуфу, — мутант опустил волосы. Протянул длинную лапу к телу Рахмата, стащил с его ноги шлёпку цвета чайной розы и засунул себе в лицевую дыру. Пережёвываемая резина противно заскрипела.

— Э, да ты совсем дурак, — констатировал козёл и вытянул из-за спины меч. Мутант даже не пошевелился, только снова наставил на него шевелящуюся шерсть.

— Ну тады ой, — Попандопулос закруглил диалог, развалив голову уродца напополам.

Сусанин рухнул. Окровавленный кусок недожёванной шлёпки подлетел вверх, угодил в «электру» и выбил из неё фонтанчик фиолетовых искр.

Козлу пришло в голову, что надо бы типа что-то сказать напоследок. Как назло, в голову ничего подходящего не лезло, кроме избитых цитат типа «был ли покойный нравственным человеком». Септимий машинально прикинул насчёт Рахмата и внезапно подумал, что ведь, пожалуй, какая-то нравственность у обезьяна в самом деле была. По крайней мере, о своём выводке он пытался позаботиться, как мог и как умел. Правда, поздно и бестолку, но такова участь большинства устремлений.

— Хуй с тобой, Рахмат, — наконец, сформулировал Попандопулос простыми и точными словами то, что было у него на душе. И был вознаграждён ощущением некоей завершённости, законченности. Ещзё один кусок жизни был прожит и пережит, а теперь перед ним лежали новые дороги.

Через полчаса, отдохнувший и подкрепившийся — Рахмат оказался жёстким и неаппетитно попахивал, зато молоденький нахнах, угодивший несколько ранее в «жарку», ну просто изумительно пропёкся — козёл шёл по узенькой тропке, напряжённо всматриваясь в зелёный туман.

Он искал проход, ведущий в Сонную Лощину.

Альбертина скучала. Не то чтобы ей было нечем себя занять — просто ничего не радовало. А всё то, что порадовать могло бы — как назло, куда-то подевалось, попряталось.

С утра пораньше зарядил мелкий противный дождь. Все планы насчёт сходить на выпас с подружками отложились на неопределённый срок. Куда-то испарилось и намерение посетить салон Жанны Францевны и посмотреть новую коллекцию зимних подков и гиппосандалий. Можно было бы пойти в «Сено». Но «Сено», как назло, закрылось на спецобслуживание — Псюша Сучак, решившаяся, наконец, продолжить род, пригласила на зачатие своего будущего потомства весь кавайский бомонд. Праздник обещал быть грандиозным: псюшина врачка-поневодка спланировала первую консуммацию на два часа дня, а последнюю — на полночь, чтобы максимизировать вероятность зачатия. Остальное время отводилось интенсивной культурно-развлекательной программе — такой, после которой на своих копытах не уходят.

Младшая Ловицкая приглашения не получила. Псюша пребывала в ссоре с альбертининой мамой, которая провернула против неё успешную интригу. Панюню это, конечно, знала, но всё-таки ужасно расстраивалась.

Потом начались какие-то мелкие домашние бедульки.

Забарахлил старый тесла-приёмник, из-за чего электрический пол остыл, а вода в ванной стала совсем ледяной. Теплолюбивую Панюню это выбесило до такой степени, что она забила старую крольчиху, присматривавшую за сантехникой, а потом, чтобы успокоиться, сожгла в камине две корзины маленьких, опустошив таким образом кладовую. Дальше выяснилось, что на кухне кончились медовый овёс, расторопша и соевый шрот. Забивать повара Ловицкая не стала, ограничившись приказом поставить себе клизму со скипидаром. Увы, повар-крысак в припадке раскаяния со скипидаром переборщил и околел от болевого шока… В общем, вместо прекрасного утра образовался полон рот забот.

Разумеется, в другое время Панюню передоверила бы житейские дела Мартину Алексеевичу. Который не то что всё исправил, а просто не допустил бы ничего подобного. Но тот уже третий день сидел с больной Наташкой: старая сука слишком резво кинулась на зов хозяйки, споткнулась о порожек и сломала шейку бедра. Наташкиного ласкового язычка Альбертине не хватало отчаянно. Поэтому вместо того, чтобы просто забить хворую челядинку, она отдала её на излечение лемуру — который был, ко всему прочему, неплохим домашним лекарем. Передоверять же его компетенции кому-нибудь из дурноватой домашней челяди она не хотела — и в результате оказалась вынуждена управляться с навалившимися проблемами сама. Это её совершенно вымотало, но ни капельки не развлекло.

Сначала пришлось скандалить по поводу тесла-приёмника. Бэтмен для мелких поручений метался туда-сюда раз десять, пока коммунальщицы не соизволили прислать енотов-ремонтёров. Те долго копались, всё время спрашивая советов у бригадирши — уродливой толстухи-полусотки, которая выглядела как сам дьявол и вела себя соответствующе. В конце концов выяснилось, что вышел из строя силовой ключ холодного тока. Деталь была не остродефицитной, но вот прямо сейчас на складе её не обнаружилось. Альбертина пришла в ярость и толстуху прессанула: сначала припугнула маминым именем и возможностями, а потом някнула. Та поплыла и силовой ключ всё-таки добыла — Дочь знает как и где. Тепло вернулось, но Панюню пришлось ради сохранности нервов приложиться к бенедиктиновому ликёру. Нервишки слегонца отпустило, но такое начало дня было уже не аллес гут.

За поваром пришлось обращаться к соседкам-эпплджекам, Зуле и Маше Герцен, чинной старобрачной паре, относящейся к верхушке среднего класса: сто сорок и сто тридцать граций соответственно. Сердобольные и участливые Герценки тут же прислали своего домашнего кулинара с недельным запасом продуктов впридачу. Кулинар-богомол, несмотря на инсектоиндую основу, оказался настоящим мастером и сварил Альбертине улётнейшую овсянку с отрубями, какой она в жизни не едала. Панюню поняла, что её повар никуда не годился, окончательно от этого расстроилась — и, само собой, снова приложилась к бенедиктину.

Не добавил позитива и кратковременный визит Молли Драпезы: та заскочила к Панюню как бы по дороге в «Сено» (её-то Псюша, разумеется, пригласила). Зачем Гвин заходила на самом деле, Альбертина прекрасно знала: Молли томилась по Гермионе, с которой недавно завела отношения. Влюбчивая Молли находилась как раз на той стадии, когда без любимой дусечки и жизнь не мила. Гермиона же — хотя это был её первый настоящий роман — не столько сама пылала страстью, сколько позволяла себя любить. Так что большую часть времени Фру-Фру по-прежнему отдавала работе. Что, естественно, только распаляло бедняжечку Гвин, которая буквально места себе не находила.

Спровадив Драпезу, — это оказалось несложно: Панюню как бы случайно упомянула, что Гермиона вроде бы собиралась на заседание Комиссии, а потом, наверное, пойдёт в «Кабинет», — Альбертина вдруг задумалась о собственной личной жизни. У неё уже очень давно никого не было, если не считать Наташку и жеребцов. Но это было так, чисто физическое удовольствие, а хотелось-то страсти, бабочек в животе и серебряных стрекоз в глазах. Крайний раз — в прошлом году — она попробовала было сойтись с молоденькой кобылкой-флаттершайкой. И даже добилась взаимности. Но романчик не задался: девочка оказалась ломливой, своенравной и при этом ужасно ревнючей. Однажды во время любви она чуть не откусила Панюню хвост, потому что ей внезапно пришло в голову, будто у той что-то было с Бекки Биркин-Клатч. Хотя в ту пору всем и каждому было известно, что Бекки живёт с Сашей Грей, старой одышливой поняшей из Кавайжилтрастсагентства. Саша в Бекки души не чаяла, покорно сносила её шебутной нрав и безропотно оплачивала счета. Что не помешало «полусветской обозревательнице» впоследствии бросить Сашу ради Молли Гвин, а потом оставить и Молли — ради мутных политических интриг с Ловицкой-старшей, в которые она влезла по самые уши.

Если уж на то пошло, неожиданно призналась сама себе Альбертина, то попробовать с Бекки было бы… занятно, — отыскала она нужное слово. Конечно, Бекки — та ещё скобейда протырчатая. А также циничная, распутная, развращённая. И очень опытная. В отличие от самой Панюню. Которую по этой самой части недавно обошла даже сестричка Гермиона, доселе имевшая репутацию скучной заучки и наивной простушки.

Наверняка, — убеждала себя Ловицкая, потягивая бенедиктин, — после Бекки она почувствовала бы себя использованной. Конечно же, это было бы ужасно, стыдно, унизительно. И в любом случае грязно. Зато теперь она ощущала себя никому не нужной и всеми покинутой — а это, если честно, тоже не айс. Так что даже мысль о самом что ни на есть грязном использовании отторжения не вызывала, нет. Скорее уж привлекала. Да чего там греха таить — возбуждала.

К сожалению, Панюню отлично понимала и то, что оплачивать счета модной тусовщицы Биркин-Клатч ей не по средствам, в политике она тоже никто, а без личной выгоды Бекки хвост не отодвинет и перед самой Верховной Обаятельницей. Хотя нет, конечно: секс с обладательницей четырёхсот граций — это огромная честь. Зато она, Альбертина — даже не двухсотка. Так что Бекки с ней, наверное, было бы просто неинтересно. Она и так-то к ней ходит только из-за мамы.

За этой печальной мыслью воспоследовал очередной глоток бенедиктина. Который показался ей каким-то пресным. Захотелось догнаться чем-нибудь позабористее.

Краешком сознания Панюню понимала, что уже изрядно набралась, да ещё и с утра, и что добром это кончится никак не может. Однако остановиться Альбертина уже не могла, да и не хотела. Так что она оставила недопитый бенедиктин и потребовала принести ей крамбамбулю на перце и гвоздике. Услужающая бобриха — начерно заняшенная всего неделю назад и ещё толком не вписавшаяся в усадебный быт — посмотрела на хозяйку слегка удивлённо, но приказ, разумеется, исполнила быстро и в точности.

Крамбамбуля оказалась островата. Панюню решила дать себе передышку и снова заняться делами. К сожалению, мысли в голове путались и всё время сбивались на главное-основное — то бишь на острую жалость к себе.

Дождь никак не кончался. Ловицкая лежала у окошка, ожидая бэтмена — она послала его за новыми маленькими — и слушала, как благочестивые соседки хором поют для Дочки-Матери святое караоке. Зуля и Маша любили заветное из Круга Песнопений Бизюльки. Вот и сейчас они, отдыхая на веранде, возносили к небесам — под нежно шипящий патефон — песнь о Малом Рачке.

— Маленький рачок пятится задом… — начала Зуля.

— И имеет всё от жизни, что надо! — подхватила Маша.

— То, к чему идут долгие годы — достигает он легко задним ходом! — вывели супружницы хорошо спетым хором.

Ну конечно, начитанная Панюню знала каноническое педобирское толкование святой песни: рачок был символом и эмблематом свободного духа, пятящегося прочь от лживых посулов и соблазнов мира сего, который был, есть и вовеки пребудет too old — и обретающего через этот отказ истинные, нетленные сокровища в лоне Дочки-Матери. Но благочестивые мысли сейчас не шли ей на ум: даже в святых словах заветного шансона ей мерещилось что-то злое, насмешливое.

«Вот и я всю жизнь пячусь от всего» — думала она, вылизывая плошку с крамбамбулей и чувствуя, как крепкий алкоголь пощипывает язычок. — «Пячусь, пячусь… от политики, от денег, от женщин… да, это легко — пятиться. И что же я в итоге приобрела? Наташку, что-ли?»

— Хитроумный рачок притворялся как мог дурачком, дурачком, дурачком… — выводила Зуля, удерживая дыхание на повторах.

— Приближается ночь, и ты тоже не прочь стать рачком, стать рачком, стать рачком! — вторила ей Маша.

И опять же: Альбертина отлично помнила, что под дурачком здесь подразумевался адепт превыспреннейшей науки учёного неведения, la dotta ignoranza, которую педобиры считали единственно возможным путём познания непознаваемой сущности Дочки-Матери, под притворством — духовная практика уподобления и подражания Дочери и её добродетелям, а под ночью — смерть, ожидающую всех живущих. Но это не мешало ей чувствовать, что песня поётся про неё. То есть про дуру, ломающую дешёвую комедию непонятно перед кем и неизвестно зачем.

— Стать рачком, стать рачком, стать рачком! — повторили соседки вместе.

Пьяная слеза выкатилась из глаза поняши и неторопливо поползла к переносице. Панюню прекрасно понимала, перед чем ей сейчас хочется встать. Понимала лучше, чем хотелось бы.

Она кое-как промаялась ещё часа полтора. Приказала расчесать себе гриву, потом попыталась развлечь себя новым романчиком Папилломы Пржевальской. Романчик оказался как всё у Папилломы — пошленьким, но занятным. За это время бэтмен успел вернуться, а потом приехала повозка с маленькими, которых нужно было пристроить в кладовку. Это её немного отвлекло. Но когда и эти хлопоты кончились, тоска навалилась с удвоеной силой.

Её неудержимо тянуло к зеркалу. И вовсе не для того, чтобы примерить новую попонку.

Аля ещё немножко посопротивлялась — уже так, для блезиру. Потом тяжело вздохнула, позвала Мартина Алексеевича и потребовала, чтобы тот открыл трюмо. Старый лемур всё понял, попытался было что-то сказать, но наткнулся на неподвижный взгляд хозяйки. Обливаясь слезами, он выполнил приказ.

Стекло сверкнуло, раскрываясь, и в самую душу Панюню ударила — с сахарным треском, с крахмальным хрустом — блесящая острая искра. Искрой той была она сама, Альбертина Ловицкая, парящая в глубине магического кристалла принцесса Грёза, чудное виденье, гений чистой красоты. Живое божество, на чьём алтаре горело и таяло её сердце — и которым она при всём при том владело целиком и совершенно, с той полнотой обладания, какой на нашей горестной земле даже и не бывает.

На сей раз Аля не стала жмуриться и представлять себе кислый творог. Наоборот, она устремила взгляд к своему зеркальному двойнику. Глаза их встретились, взоры соприкоснулись. Искра возгорелась пламенами безграничного восторга — обжигающе-ласкового, безумно-неземного, возносящего ввысь, в зенит. Мир обрушился в тартарары, а на горестном месте его воздвигнулся столп блаженства — непреходящего, безумного, неземного.

Из сладостного транса поняшу вырвал страшнейший укус за холку.

Альбертина закричала от внезапной боли. Вскинулась. И увидела перед собой Бекки Биркин-Клатч со вздыбленной от ярости шерстью.

— Извращенка! — прошипела Бекки, накидываясь на неё и целя копытом в живот.

Панюню — обалдевшая, со вспенившимся адреналином в крови — извернулась, уклоняясь от удара, вскочила и впилась зубами Бекки в плечо.

— Ах ты дрянь! — крикнула Биркин-Клатч, с размаху ударив подругу копытом в грудь. — Мерзавка!

— Дефка бятая! — заорала вконец охреневшая Ловицкая, пытаясь укусить Биркин-Клатч за шею.

Через минуту обе поняши валялись на полу, отчаянно визжа, кусаясь и пытаясь достать друг друга копытами. Панюню попыталась ударить Бекки левой задней, промахнулась. Бекки умудрилась впечатать Ловицкой ногой в бок, под почку. Та подпрыгнула и обрушилась на Бекки сверху, щёлкая зубами и пытаясь ухватить врагиню за бешено дёргающуюся ляжку. Наконец, она сжала зубы на чём-то мягком — и вдруг поняла, что залезла ей под хвост.

В ту же секунду она почувствовала зубы Бекки в своём собственном интимном местечке.

Обе на мгновение замерли, боясь пошевелиться.

Альбертина, абсолютно не врубаясь, что она, собственно, делает, провела языком по тому самому, что едва не порвала в клочья. Потом — ещё раз и ещё раз.

— Сильнее, блядь! — прохрипела Бекки, и в ту же секунду Панюню почувствовала у себя внутри её язык — неожиданно твёрдый и очень горячий.

Если б Альбертина хоть чуточку соображала, что делает, то, наверное, остановилась. Но в данный конкретный момент соображалка у неё отключилась напрочь. Поэтому она просто вонзила свой язык между вспухших горячих губок Бекки, пытаясь протолкнуть его как можно дальше. Тело подруги ответило короткой судорогой и брызнувшей изнутри влагой, кисловато-пряной на вкус. Через пару секунд Панюню поняла, что течёт сама. Течёт бесстыдно, откровенно и очень-очень обильно.

Дальше было всё. И более. До серебряных стрекоз включительно.

Вконец умаявшаяся поняша пришла в себя, осознав, что лежит на полу, уткнувшись носом в чью-то холодную влажную задницу. Откуда-то изнутри проклюнулось понимание, что это попка Бекки. Потом до блаженствующего после оргазма мозга дотянулась-таки тянущая боль от изгрызенной в кровь холки.

— М-м-м, — пробормотала она, собираясь с силами. — Ты чего меня искусала?

Подруга слегка пошевелилась, чеша бабку о соломенный коврик.

— Того! Ещё увижу тебя перед зеркалом в таком состоянии — убью, — пообещала она строгим голосом. — И уйду. Ноги моей на твоём плече больше не будет! — усилила она угрозу.

— П-почему? — выдавила из себя Ловицкая, отчаянно зевая. Ей ужасно хотелось спать.

— Потому что из-за зеркала моя мать превратилась в никчёмную развалину, — Бекки скрипнула зубами.

— Так ты же твайка? — не поняла Альбертина, аж припроснувшись от удивления. — У вас вроде иммунитет?

— Ну да, я твайлайт. По отцу. Мама — пинк. И они с папой отношений не консуммировали. Она его просто поимела. Ночью на конюшне.

— А как же ты… — Панюню не договорила, смутившись.

— А вот так я, — Бекки потянулась всем телом, случайно проехавшись лакированным копытом по альбертининой шёрстке. — Отлизала кому надо — признали твайлайтом.

Панюню внезапно поняла, что за минуту узнала о старой подруге больше, чем за всю предыдущую жизнь.

— Но у мамы хоть причины были, — горячилась Бекки. — Тяжёлое детство, нехватка граций. Да и ума, если честно. Но ты? Девочка-мажорка из хорошей семьи? С обаянием и не дура? Ты-то что в стекле забыла? Не знала барынька холёная, чем бы ещё потешиться?

— Скажешь тоже, барынька холёная, — с горечью сказала Альбертина. — У меня была задержка с грациозностью, в школе меня затравили подружки, а мама отправилась покорять Вондерленд. И мне было непонятно, как жить дальше. Ну вот и приучилась. Тебе не понять, ты рано созрела, весь мир был твой…

— Мой?! — Биркин-Клатч аж поперхнулась от возмущения. — Алечка, солнышко, да ты хоть помнишь, как я за тобой в интернате таскалась? А ты меня за пшено держала? Потому что ты породистая, из хорошей семьи, а я…

Через пару минут поняши уже рыдали друг у друга в объятьях.

— Ты виновата… — всхлипывала Ловицкая, облизывая беккино ухо.

— Это ты первая начала… — отзывалась Бекки, нежно покусывая альбертинину щёчку.

Второй раз был не хуже предыдущего. Даже лучше, потому что поняши не торопились, медленно и с удовольствием насыщаясь друг другом.

— Ну вот, наконец-то, — удовлетворённо заключила Бекки, устраиваясь на соломенной подстилке. — Всегда тебя хотела, — призналась она. — Но ты же Ловицкая, а я — шалава, выскочка. Я думала: если ты до меня всё-таки снизойдёшь, то в этакой манере… как ходят на могилку к издохшему котегу… А ты, оказывается, та-акой огонёчек, — она поощрительно боднула бочок подруги.

— А я думала, что ты трахаешься — как копыта о коврик вытираешь, — съехидничала Панюню.

— И так бывает, — признала подруга. — Некоторым именно это и нужно, — добавила она. — Да, кстати. Я, кажется, твоего Мартина Алексеевича пришибла. Прости. Он мешался.

— Холку мне грызть мешал? — уточнила Альбертина.

— Ну да, — не стала скрывать Бекки. — Бросился на тебя сверху и не давал укусить. Хороший у тебя челядин, преданный. Я его копытами отпинала. Рёбра точно сломала. И внутренности, наверное, отбила. И шею слегка прокусила… Нехорошо, в общем, получилось. Если помрёт — заплачу.

— Заплатишь. Натурой, — шутейно пригрозила Панюню, мечтательно улыбаясь.

— Натурой? Тебе? Да ты у меня ещё пощады просить будешь, — посулила Бекки.

— Никогда! — заявила Панюню и для убедительности быстро и жарко облизала ноздри подруги. Бекки вознаградила её поцелуем. Альбертина ощутила на мордочке подруги вкус собственных соков.

— Ой, извини, — сказала она чуть виновато. — Я, кажись, это самое… обкончала тебя немножечко.

— Немножечко? Да ты меня залила как из брандспойта, — проворчала Бекки, похотливо облизываясь. — Давно ни с кем не валялась, что-ли?

— Уже неделю, — вздохнула Панюню, снова вспомнив про Наташку.

— Это мы поправим, — посулила Бекки, подвигаясь поближе к подруге с недвусмысленными намерениями.

— Бекки, — взмолилась Альбертина, — давай я хоть посплю? Если хочешь, ночью продолжим, я вся твоя. Но сейчас меня копыта не держат.

— Пожалуй, можно, — подумав, согласилась Биркин-Клатч, потягиваясь. — Правда, у меня на эту ночь были планы. Запала на меня одна тётка из мэрии, — не стесняясь, призналась она. — Ну да и хрен бы с ней. Это у меня чисто заработок.

— А, может, нас как-то совместить? — вдруг выпалила Панюню, тихо охреневая от собственного бесстыдства.

— Ууупс! — Бекки слегонца поперхнулась. — Ты это, того… не торопи события. И тётка так себе, старая коро… не особо страстная.

— А Молли тоже не особо страстная была? — Альбертина не успела прикусить язычок, как из неё это выскочило.

— Молли? Молли — ураган. Вот только она сперва нежничала, а потом всё вымя мне изгрызла, — наябедничала Бекки. — Я думала, соски мне оторвёт. Она на этой теме реально ёбнутая.

Панюню издала тот самый звук, из-за которого и заработала своё прозвище.

— Так вот чего она от мамы гуляла… — задумчиво протянула она. — Мама вымя бережёт. Оно у неё очень подтянутое, — завершила она мысль, а про себя решила, что надо будет предупредить Гермиону, чтобы не позволяла Молли извращаться и берегла сисюши.

— Ох, скобейда я дефолтная! — Бекки стукнула себя путовым суставом по лбу. — Я чего пришла-то… Ты про маму свою уже знаешь?

— Нет, — Бекки настороженно подняла ушки. — А что случилось?

— Вот и я хотела бы знать, что, — сказала Бекки. — В общем, по моим сведениям, Мирра Ловицкая теперь кавалерка ордена Золотой Узды. С псалиями, — добавила она многозначительно.

— Ни-фи-гассе! — оценила Альбертина новость. — Вот так прямо с псалиями? За какие заслуги?

— Потому и с псалиями, что никто не знает. Но, по-моему, это как-то связано с нашей темой. Ну, с тораборцами, — подруга понизила голос. — То ли они о чём-то договорились, то ли ещё чего. Ведь это я их нашла. И вывела на Мирру. А теперь я, выходит, не при делах?

— Чего же ты хочешь? — Панюню пошевелила бёдрами, устраиваясь поудобнее.

— Я хочу присутствовать при официальном награждении. Это будет в Понивилле, в День Эквестрии. Меня, конечно, не позовут. Но ты как родственница имеешь право на персональное приглашение. А такие приглашения обычно выписывают на два лица.

Тут-то Альбертина и почувствовала себя использованной.

К её удивлению, чувство было далеко не таким противным, как она себе навоображала. Самолюбие оно не ранило, даже не царапнуло, а приятно почесало. В конце концов, подумалось ей, использовать можно только того, кто что-то может. И это её устраивало — о да, ещё бы.

— Сделаем, — сказала она самым деловым и независимым тоном, какой только смогла изобразить. — Если будешь и дальше стараться как сегодня.

Биркин-Клатч фыркнула, потом ещё раз, и, наконец, разоржалась во весь голос.

— Ну ты и нахалка… — начала она.

Отворилась дверь и высунула мордочку услужающая бобриха.

— Госпожа, — осторожно сказала она. — Мартин Алексеевич подыхает. Его на кухню или куда?

— Пойду посмотрю, — почему-то решила Альбертина и встала.

Мартин Алексеевич лежал в соседней комнате, свернувшись клубком. По одной только позе было понятно, что помочь ему уже ничем нельзя.

Когда появилась хозяйка, старый лемур поднял глаза, и поняше стало неуютно: не было в них ни обычного мутного обожания, ни чистой преданности. Похоже, долгая агония выбила из старика няш. Панюню о таком читала, но видела это впервые.

— Ты когда-то забрала у меня жизнь и дала новую, — сказал лемур спокойно, без преклонения, но и без злобы. — Обе кончились, и я не вижу разницы большой. И то, и другое… — тут он закашлялся, забулькал, потом внезапно блеванул кровью. На полу образовалось некрасивое пятно, которое смотрелось логичным завершением высказывания. — Никто не виноват, — выговорил он, собравшись с силами. — Этот мир придуман не нами. Хочу сказать тому, кто его придумал: он не очень старался… — голова старика дёрнулась, глаза остановились.

Панюню посмотрела на мертвеца с сожалением: к Мартину Алексеевичу она успела привыкнуть. Воспитывать нового слугу такого уровня требовало времени и усилий. Впрочем, любая челядь рано или поздно приходит в негодность. А вообще, внезапно поняла она, пора бы ей и в самом деле начать новую жизнь.

— На кухню его, — сказала она бобрихе. — И забей Наташку.

Попандопулос проспал весь день и проснулся около шести: ночь была успешной, но крайне утомительной, так что заснуть удалось только с рассветом. Спал он превосходно: что-что, а звукоизоляция спален у фрау Зухель была практически идеальной.

Он повалялся на перине, повертел головой, разминая затёкшую шею. Скрип рогов, трущихся по шёлку подголовья, прогнал сон. Сел, откинув одеяло — которое, конечно же, предательски сползло на пол. Отстранённо подумал, что надо бы его поднять, иначе фрау Зухель будет недовольна. Старая мозгоклюйка была чрезвычайно строга по части порядка и чистоты, а уж постельное бельё на полу её могло довести до инсульта. Непонятно, правда, почему: полы в пансионате достопочтенной фрау всегда были вымыты и вылизаны до зеркального блеска. Как, впрочем, и всё остальное. Вот и сейчас у входа в комнату стоял сталкер Бананан — ну то есть то, что от него осталось — и сосредоточенно вычищал языком дверной косяк, стараясь не пропустить ни пятнышка, ни пылинки.

Козёл мстительно ухмыльнулся. Бананана он помнил по «Штям». Тот имел неприятную привычку бравировать хомосапостью — хотя вообще-то происходил от самых обыкновенных мартышек, слегка заполированных шимпанзятинкой. Кроме того, Бананан обожал гнать порожняки на любые темы. Среди прочего, он дочерился святой матерью в том, что некогда побывал в Сонной Лощине и насобирал мешок артефактов огромной ценности — каковые якобы сконтачились между собой и породили доселе неведоую аномалию, из которой он чудом спасся. Многие верили. Похоже, Бананан, — то ли взаправду уверовав в собственные побасенки, то ли устав от невезухи, — решился сунуться в Лощину на самом деле. На чём и погорел. Теперь его маленький мозг был безнадёжно проклёван. Всё, что в нём оставалось целого — это ненависть к пыли и грязи, а также твёрдая решимость истреблять таковые везде, где только возможно.

Так или иначе, пора было вставать. Септимий это и сделал — и тут же ощутил неприятную тяжесть внизу живота. Достав из-под кровати огромный урыльник, расписанный незабудками, он обильно помочился, после чего спустился вниз для умывания и чёски.

Чёску козёл полюбил не сразу. Только-только заселившись в пансионат и получив бонусом бесплатный сеанс, он, лёжа на скамье, с тоской думал, что предпочёл бы минет или партию в бильярд. Однако через пару часов ему захотелось ещё: кожа зудела, прося частого гребня. Тогда он удержался: процедура стоила соверен с полтиною, а денег оставалось впритык. Ночью, по возвращению из казино, с потяжелевшим кошельком, он лёг на скамейку снова. Когда же, покряхтывая от наслажденья, он встал и посмотрел в зеркало, то впервые в жизни увидел в нём то, что хотел в нём видеть всегда: солидного господина с благообразной внешностью, внушающей доверие. Оказалось, что колтун в волосах и засохшие репьи на ляжках тому доселе препятствовали, а вот элегантно спадающее руно — совсем даже наоборот.

Лёжа под гребнем, котрым ловко орудовала миленькая служаночка-душеедочка, и созерцая медленно растущую в тазике кочку сероватого подшёрстка, козёл лениво размышлял, стоит ли перекусывать здесь, или лучше сразу отправиться в «Blutwurst» — очень приличное заведение, в котором он вчера лихо отпраздновал очередной выигрыш. Как обычно, решил, что всё-таки поест, чтобы не сердить хозяйку. В её представления о порядке входило и то, что клиент, раз уж заплатил за какую-то услугу, обязательно должен её получить. Вселяясь, Септимий неосторожно подписался на ежедневную ватрушку и стакан парного молока, и заплатил вперёд. В тот же день он узнал, что фрау Зухель способна разбудить его в любое время дня и ночи, дабы торжественно вручить ему то и другое — и, конечно же, лично убедиться, что всё съедено и выпито. Спорить со старой мозгоклюйкой было себе дороже. Подавить козла ментально она не могла, но её занудливое пиление действовало примерно так же.

Поэтому Попандопулос, закончив с чёской, покорно пошёл в обеденную залу. Там его ждала ватрушка — разумеется, свежайшая, прямо с дерева — а также и сама фрау, осторожно массирующая сморщенные соски. Как обычно, козёл сказал, что вполне удовлетворился бы покупным молоком. Как обычно, фрау удостоила его негодующего щелчка мозгоклювища и короткой, минут на пять, речи на тему того, что подобное предложение неприемлемо и даже оскорбительно, ибо оно подразумевает, что она, фрау Зухель, способна уклониться от исполнения своей части взаимных обязательств. Что было бы нарушением установленного порядка.

Увы, левый верхний сосок фрау, на которые она возлагала лучшие свои надежды, так и не раздоился. Старухе пришлось выложить на стол нижние груди — сморщенные, истощённые — и выжимать из них мутное, застоявшееся молоко. Последние капли она доцеживала, морщась от боли, но прекратила терзать себя лишь тогда, когда розоватая жидкость подступила к ободку чашки. Попандопулос оценил её старания и показал это — осторожно выпил свежий надой, ничего не пролив и ничего не оставив. Удостоившись благосклонного кивка хозяйки и пожелания провести время с пользой.

Вернувшись в себе в комнату, Септимий обнаружил Бананана, припавшего к его ночному горшку. Видимо, несчастному созданию хотелось пить, а поилку кто-то забыл наполнить. Попандопулос на секунду задумался, говорить ли об этом фрау, пока не сообразил, что иное было бы, с точки зрения бибердорфцев, потворствованием чьей-то ошибке или злому умыслу. Отнимать горшок у несчастного сталкера козёл не стал по тем же причинам: с бибердорфской точки зрения, это была не его обязанность. Исполнять же чужие обязанности было бы нарушением установленного порядка.

Укрепив за плечами ножны с мечом, надев на пояс подсумки для денег и артефактов и прихватив с собой трость из рога нарвала — эту элегантную вещицу он выиграл у богатенького спиногрыза, неудачно распорядившегося трефовой девяткой — козёл направился к фрау. Та принимала прописанную доктором грязевую ванну для мозгоклюва. В любой другой ситуации фрау, конечно же, отвлеклась бы от дел. Но, как известно всякому бибердорфцу, предписания врачей — как и любые предписания, исходящие от вышестоящих инстанций — необходимо выполнять в точности. Поэтому козёл отчитался перед душеедкой, попросив её довести происшествие до сведения хозяйки как можно скорее.

На калитку кто-то наклеил рекламу нового игрального заведения «Würfelbein»[40], с изображением какой-то хитрой косточки. Видимо, то был намёк на игральные кости. Козлу это было неинтересно. Поэтому он рекламу сорвал — и тут же, в который уж раз, вспомнил, что ближайшая урна располагается в другом квартале. Выбросить же бумажку на улице было совершенно невозможно: какой-нибудь скучающий упырь наверняка бы это заметил и стуканул муниципалам, а потом всенепременно пошёл бы к фрау Зухель и усовестил за то, что она сдаёт комнаты неряхам. Старуха переживала бы такой позор тяжело и долго, а отношения с ней оказались бы безнадёжно испорчены. Этого козёл не желал категорически. Во всяком случае — сейчас.

Пришлось возвращаться и класть бумажку в бак для горючих отходов. Козёл заметил, что бак заполнен выше верхней отметки допустимого наполнения, и задумался, сообщать ли об этом фрау или дать шанс ответственному за бак самому обнаружить упущение и исправить его. Остановившись на втором, он покинул, наконец, территорию пансионата и отправился восвояси, синхронно помахивая тростью и хвостом.

Вечер был, как обычно, сух, тёпл, тих. Нет, решил Септимий, стуча копытами по жёлтой плитке — скорее всё-таки тёпл, тих, сух. А вообще-то, поправил он себя, — тих, сух, тёпл, каким ему и положено быть. Иная погода была бы нарушением установленного порядка.

Снова вспомнились нелепые байки про Лощину, которые тот же Бананан любил толкать новичкам-первоходам после первых ста. По его словам, Лощина являла собою сумрачное болото, источающего ядовитые испарения, средь которых произрастали огромные папоротники и хвощи, с коих свисали липкие паутины, облепленные недоеденным электоратом. Большинство слушателей понимало или догадывалось, что Бананан гонит, но сама картина почему-то внушала доверие. Как, впрочем, и пьяные откровения сталкера Шанса — этот тоже утверждал, что был в Лощине и едва выжил. Правда, такое он начинал рассказывать только ужравшись в хлам, так что подробностей от него было не добиться, кроме бормотания о снежных торосах, ледяном ветре и огромных подземных гнездилищах, где мутанты высиживают своё отвратительное потомство.

Теперь-то Септимий знал доподлинно, что все эти байки — полная ерунда, чушь и даже, не побоимся такого слова, гиль.

…Проникновение в Лощину, представлявшееся ему когда-то Дочь весть каким сложным и опасным предприятием, оказалось довольно тривиальным. Простившись без сожаления с компанией нахнахов и упокоив сусанина, козёл потратил часа полтора, чтобы выбраться из зелёного тумана. Кстати найденная тропинка привела его к пологому изволоку, поросшему черноталом и волчьим лыком. Спервоначала он сдуру полез в самые заросли, пытаясь прорубить дорогу мечом, вполне безрезультатно. Потом он приметил узкий, еле заметный проход. Протиснувшись — и оставив по дороге на кустах немало собственной шерсти — он вышел на относительно чистое место. И увидал перед собой жёлтую будку с окошечком, через которое на него пырился мордатый контролёр.

Прежде чем Попандопулос успел схватиться за меч, мутант вышел — можно сказать, выскочил — из будки и вежливо, с полупоклоном, извинился перед уважаемым господином за попытку ментального подавления — назвав её, однако, «совершенно необходимой законно-установленной процедурой». Козёл, собравшийся было драться, сообразил, что он, похоже, прошёл какую-то проверку и его называют уважаемым. Поэтому он просто пожал плечами и заявил, что извинений не требуется, ибо никакого ментального подавления не почувствовал. Контролёр снова вперил взгляд в козла, а потом ещё более почтительно поименовал Попандопулоса «ментальным протектором первой категории». Козёл не понял, что это, но на всякий случай гордо надул щёки. Тогда страж порядка — а это был именно он — предложил немедленно оформить документы, необходимые для пребывания в Лощине. Причём прямо здесь и даже беспошлинно.

Упоминание о пошлине козлу не понравились: у него не было ни сольдо. Документы козёл тоже не любил: ему ещё в детстве вбили, что от казённых бумажек добра не жди. Тем не менее, в его положении привередничать не приходилось. Поэтому он прошёл в будочку, оставил на специальном артефакте отпечатки ауры и заполнил три анкеты, весьма подробные, получив взамен два листка с казёнными печатями. Заодно порасспрашивал мутанта о местных реалиях. Тот отвечал на все вопросы охотно и подробно. Так что, вписывая в бумаги ответ на последний вопрос, о цели прибытия (Септимий по совету контролёра указал «частное посещение»), он уже кое-что знал о том, что его ждёт впереди.

Поэтому козёл не особо удивился, когда за будкой обнаружилась ровная дорожка, выложенная жёлтым кирпичом. Не поразили его воображение и аккуратно подстриженные фруктовые деревья — яблони, груши, ватрушницы — закрывающие обзор. Даже резкая смена климата — с сырого и холодного на спокойно-тёплый — не особо насторожила и уж точно не потрясла. Но когда он вышел на спуск и увидел с высоты Лощину, у него захватило дух.

Первое, что бросилось в глаза — цвет. Сонная Лощина была изумрудно-зелёной, как молодая весенняя трава: у голодного козла аж заурчало в желудке. На фоне этой радостной зелени выделялись красные черепичные скаты и белые стены домов, выстроенных как по линеечке вдоль жёлтых лучиков улиц. На крышах блестели устремлённые в небо громоотводы, украшенные развевающимися флагами и разноцветными лентами. Посередине сияла площадь, мощёная белым камнем, и возвышался сахарный шпиль старинного здания в стиле барокко. Вся эта хрупкая красота была бережно накрыта вечерним небом, которое как бы стекало вниз, по склонам холмов. Приглядевшись, можно было заметить еле заметное мерцание — это свет, проходя через полосу восходящего воздушного потока, слегка подрагивал, тем не менее удерживая пейзаж совершенно неподвижным, застывшим в истоме, как муха в янтаре.

Впечатлившийся козёл прислонился к какому-то столбику. По обычной своей привычке перевёл взгляд — он всегда смотрел на то, чего касался — и увидел фанерный указатель с выжженной готической надписью «Willkommen in Biberdorf». Снизу, уже по-русски, шло напоминание о пошлине в пять сольдо, взымаемой с 08–00 до 11–00 и с 21–00 по 24–00. Септимию повезло: он попал в беспошлинное время.

Проследовав в указанном направлении, козёл обнаружил подъёмник, управляемый ешё одним служителем порядка, судя по лиловатым отметинам на подбородке — малым душеедом. Тот скучал, раскладывая пасьянс. Увидев козла, он сначала выпучил на него буркала, а после стал приторно-любезен — но документы всё-таки спросил и прочитал внимательно. После чего прибрал их себе в сумку, взамен вручив гостю нумерованный жетон, а также дав совет обратиться с оным в двухдневный срок в любое отделение единой муниципальной службы. Где уважаемому господину присвоят подобающий его достоинствам Aufenthaltsttitel, то бишь статус пребывания. Служитель порядка честно предупредил, что уж там-то с козла непременно взыщут пошлину. Септимий сделал из этого для себя вывод, что по пути придётся кого-нибудь ограбить. Однако на всякий случай поинтересовался, можно ли в Лощине продать редкий артефакт за приемлемую цену — и показал «паяльце».

Тут у душееда загорелись глаза — и он без предисловий предложил, пока корзина тащится снизу, быстренько перекинуться в «три туза» без докупа. Со своей стороны он выставил мелкую «хинкаль» и десять соверенов. Ставка была неравноценной, но Септимий согласился сыграть, рассудив, что в случае проигрыша просто сломает душееду шею и прикопает где-нибудь поблизости. Однако ж, козлу попёрла карта. К тому же душеед оказался плохим игроком: вместо того, чтобы следить за игрой, он всё больше таращился на партнёра. Козёл догадался, что тот пытается пробить его ментальную защиту. Видимо, местными распонятками это дозволялось. Но гвоздь в козлиной голове оказался крепче: Септимий не чувствовал ровным счётом ничего. Правда, в какой-то момент у козла стало слегка двоиться в глазах — но тут душеед побледнел и чуть не потерял сознание. Попандопулос тут же этим воспользовался, ловко сбросив лишнюю семёрку. В результате он сошёл на землю Лощины с выигрышем. Первым, но отнюдь не последним.

Вскорости он уже топтал идеально ровные мостовые городка, разыскивая муниципалов. И довольно быстро их нашёл: участков в городке хватало, и содержались они в образцовом порядке, как снаружи, так и внутри.

В участке козёл заплатил-таки пошлину в шестьдесят два сольдо и получил взамен Aufenthaltsttitel, а также брошюру для вновь прибывающих, ресторанный гид и рекламный буклет с адресами мест, где можно остановиться. К его удивлению, здесь функционировала муниципальная гостиница и несколько частных пансионов. Ему порекомендовали заведение фрау Зухель. На прощание муниципалы торжественно вручили ему рюмочку шнапса на бобровой струе — традиционный бибердорфский напиток, которым, согласно установленным порядкам, угощают гостей, прибывших в город впервые. Козёл поморщился: запашок бобровой струи показался ему слишком уж специфическим. Однако его сразу предупредили, что отказ от подарка требует заполнения шести различных форм документов и фиксируется в заводимом на него личном деле. Так что Септимий опрокинул рюмашку, вежливо поблагодарил и отправился искать зухельский постоялый двор. К своему удивлению, он нашёл его довольно просто — весь город был покрыт стрелками, указателями, предупредительными надписями и тому подобной разметкой. Так что уже через час, отдохнувший и накормленный, он сидел в огромном кожаном кресле, читая про местные реалии.

Как выяснилось, большую часть территории Сонной Лощины занимал городок Бибердорф. Существовал он, как утверждали авторы брошюры, с дохомокостных времён. Согласно последней переписи, в нём постоянно проживало две тысячи триста сорок семь полноправных граждан, в основном мутантов самых разных типов и разновидностей — мозгоклюи, контролёры, душееды, ракалии, мандалайки и другие разновидности существ с сильным менталом. Численность электората определялась хозяйственными надобностями.

За мягкий климат отвечала редкостная воздушная аномалия, накрывающая Лощину практически целиком. Из неё же местные брали энергию — тут козёл вспомнил о громоотводах и кое-что понял.

Что касалось бибердорфских нравов и обычаев, авторы брошюры подчёркивали, что городок издревле считался прекрасным, высококультурным местом. Особо отмечалась зажиточность и законопослушность аборигенов, а также роль немецкого языка: оказывается, первое время время после Хомокоста основным источником электората для местных жителей были германоязычные калуши, произраставшие на востоке Лощины. Сейчас они по большей части обесплодели, а то и засохли, но традиция общаться с электоратом по-немецки сохранилась, как и канцелярская терминология, а также топонимика.

Кроме самого Бибердорфа, в Лощине имелись три деревни с труднопроизносимыми немецкими названиями. Козёл, впрочем, различил в одном из них слово «шайзе» — из чего заключил, что жить в деревне малопрестижно. Имелись также два гнездовища креаклов, к посещению не рекомендованных, и становище гнидогадоидов — как честно предупреждала брошюрка, малоэстетичное. Зато впечатляли гравюры, изображающие исторический центр — в особенности городская ратуша, молитвенный дом с огромной иконой Дочки-Матери серии «писечка шурочки», головное отделение RaiffeisenBank, памятник древнему герою Биберу, легендарному покровителю города, а также крупнейший по эту сторону Альп магазин коллекционных пивных кружек Bierglas и казино Trumpf.

Тогда Попандопулос не знал, что скоро-скоро эти сухие сведения обрастут, как песчинки в раковине перламутром, живыми впечатлениями. Площадь и в самом деле окажется шедевром архитектуры. Молитвенный дом — шумным и бестолковым местом, где резвится местная молодёжь. В банк и магазин кружек он так и не заглянет. Памятник Биберу окажется интересен разве что своими размерами. А казино станет целью и смыслом его здесь пребывания…

Размышления козла были прерваны быстрыми шагами за спиной. Попандопулос нервно обернулся и увидел, что его догоняет спиногрыз, похожий на огромного рака, с зонтиком в жвальцах. Ротожопь спиногрыза показалась козлу знакомой.

— О, герр Попо! — воскликнул спиногрыз с радостью несколько наигранной. — Как вы живы-здоровы в этот превосходный вечер?

— Благодарю, всё замечательно, — машинально ответил козёл, мучительно пытаясь вспомнить, где он спиногрыза видел и как же этого типа, Дочь его Мать, зовут.

— Будем сегодня играть? — на этот раз в голосе спиногрыза послышалось неподдельное волнение.

— Warum nicht? — брякнул козёл и тут же понял, как сглупил. Именно этого спиногрыза он позавчера ободрал в покер как липку — и взял с него, помимо денег, ту самую трость. Давать ему отыгрываться козёл не собирался. Увы, слово было сказано, а в Бибердорфе к словам относились серьёзно.

Зато мутант буквально расцвёл, спинка панциря аж зарумянилась.

— Тогда я непременно буду в красном зале около полуночи, — сообщил он и побежал вперёд, повиливая суставчатым хвостом. Попандопулос невольно подумал, что спиногрыз был бы, наверное, хорош варёным, с лавровым листом и укропчиком.

Мысль о еде тут же и материализовалась: до козла донёсся живительный аромат свежей капусты. Пошевелив ноздрями, он сообразил, что запах идёт из крохотной улочки с трудновыговариваемым названием Harninkontinenzabstellgleis. Там находилась зеленная лавка Курцшнорхелей. Это была очень милая пара, буквально созданная друг для друга — контролёр и душеедка. Их отношения были зарегистрированы в ратуше и назывались браком. Козёл никак не мог понять, что это такое, пока ему не объяснили, что состоящие в браке имеют официальное право воздействовать друг на друга своим подавляющим полем. Септимий про себя подумал, что это какое-то извращение, но благоразумно придержал свои мысли при себе. Жители Бибердорфа считали свои порядки если не идеальными, то единственно приемлемыми — во всяком случае, для себя. Мнение же иностранцев их не волновало совершенно.

Так или иначе, капустой пахло; пахло капустой. Рот Септимия наполнился слюной, которую пришлось сглатывать в два приёма — плеваться на улице дозволялось только электорату. Чтобы не терзаться, Попандопулос решил, что несколько листочков перед ужином ему не повредят — и в переулочек-то завернул.

Перед знакомой лавчонкой стояла мусорная телега, запряжённая тремя измождёнными существами: ослом, козлом и сталкером Валерой, считавшегося бесследно пропавшим где-то с полгода как. Контролировал их старый золотарь-ракалий, обросший бородавками по самые щусла. В телеге лежали кочаны — крепенькие, ладненькие, свеженькие. Не успел козёл удивиться, как из дверей лавочки вышел сам герр Курцшнорхель, таща на себе мешок. Буквально обливаясь слезами, он высыпал его в ту же тележку.

Септимий поздоровался и поинтересовался, что происходит.

Старик посмотрел на козла со скорбным достоинством пострадавшего — и сообщил, что он ликвидирует запасы, у которых кончился срок годности. Козёл в этом усомнился, сославшись на своё обоняние: уж что-что, а запах свежей зелени он бы не перепутал ни с чем.

Курцшнорхель уронил ещё несколько слезинок — разумеется, не на мостовую, а себе в лапу.

— Видите ли какое дело, господин Попо, — принялся объяснять он, пристраивая кочаны поукладистее. — Вышло новое предписание о порядке хранения белокочанной капусты. Теперь необходима справка по форме двадцать три — аш — одиннадцать, заверенная производителем не более чем за шесть часов до появления образца товара на прилавке. И тут фрау Курцшнорхель, — он всхлипнул, — выставила на прилавок кочан из старой партии! И он пролежал там два часа! Теперь моя справка недействительна! — он с видимым отвращением ударил по лицу сталкера Валеру, вывернувшегося из упряжи и потянувшегося было к зелени. — А я ещё не выплатил Gewerbeertragssteuer и Gewerbesteuer[41] за прошлый месяц! Это совершенно немыслимые расходы… — он пристроил последний кочан, приткнув его так, чтобы он ни в коем случае не вывалился.

— А нельзя было, гм… — козёл задумался, как бы сформулировать суть предложения, — просто поменять кочан на прилавке? На свежий?

Взгляд старика внезапно переменился: слёзы куда-то исчезли, в глазах как будто заблестело холодное стекло.

— Вы же не призывали меня к нарушению установленного порядка? — спросил он крайне подозрительно.

Козёл тут же сдал назад и принялся объяснять, что ничего подобного и в мыслях не имел, а интересовался лишь тем, нет ли какого-нибудь специального распоряжения или подзаконного акта, регулирующего подобные вопросы. Герр Курцшнорхель немного успокоился.

— Вы всё-таки иностранец, герр Попо, — наконец, нашёл он извинение собеседнику. — Иногда вы выражаетесь не вполне ясно. Разумеется, я уже проконсультировался с юристом. Закон в данном случае не допускает никаких манёвров и двойных толкований. Ох, какая же хорошая капусточка была, — он с обновлённой скорбью уставился в тележку.

Козёл на всякий случай спросил, может ли он взять один кочан из мусора для своих частных некоммерческих нужд — уже заранее уверенный, что на сей счёт имеется какой-нибудь специальный запрет. Так и вышло: бородавчатощуслый ракалий сообщил, что мусор считается муниципальной собственностью, а статус мусора приобретает с момента попадания в мусорную телегу, за исключением предметов, оказавшихся там по ошибке, что должны засвидетельствовать муниципальные служащие под протокол. Герр Курцшнорхель тут же включился в разговор и рассказал, как фрау Курцшнорхель однажды уронила в мусорный бак коллекционную пивную пробку и с какими трудами он получил её назад — поскольку к тому времени не успел официально зарегистрировать свою коллекцию пивных пробок.

— Да, так бывает, — подтвердил мусорщик. — Все дела надо делать вовремя и в установленном порядка, — заключил он обычной бибендорфской мудростью.

Септимий раскланялся с почтенными бюргерами и быстрым шагом направился по намеченному маршруту.

Он шёл по Galaktosediabetestrasse, усаженной липами. По улице неторопливо ехала повозка, запряжённая слепыми потаскунчиками. На их коротких сбруйках колыхались плюмажики, а в повозке сиял лакированный гроб. Возница в соломенной шляпе чесал левым клыком плечо. Видимо, хоронили гозмана.

У перекрёстка молодой упырь-муниципал взымал небольшой штраф с упитанного ебодромысла. Видимо, тот совершил какое-то мелкое нарушение — заступил за ограничительную линию, или, может быть, ел на улице пирожок не с того конца. Мелкие штрафы обычно брались натуральным способом, то есть кровью. Козёл заметил, как тщательно упырь обвил кровососью шею ебодромысла — чтобы не пролить случайно каплю-другую из вены на его белую водолазку. Неаккуратность в таких вопросах могла стать причиной жалобы и дурно отразиться на карьерных перспективах молодого служителя закона.

На модной Brustdrüsentumorstrasse он уделил время окну магазинчика коллекционных письменных принадлежностей: его заинтересовала выставленная на подоконник вычурная бронзовая чернильница, явно древняя. Приобретать её он, разумеется, не собирался, но повертеть такую вещь в руках ему почему-то захотелось. Он даже зашёл внутрь — и узнал от владельца заведения, что вещь стоит девятьсот восемьдесят семь соверенов девяноста восемь сольдо, так как она не просто имеет дохомокостное происхождение, но и сохранила на стенках следы древних чернил, каковое обстоятельство поднимает её коллекционерскую ценность как минимум втрое. На вопрос Попандопулоса, как же ей в таком случае пользоваться, владелец — седоудый умогруз — посмотрел на козла как на козла.

Тот попробовал ещё раз, заметив, что за такую цену чернильницу никто не купит. В глазах грузильщика появился знакомый стеклянный блеск.

— Что значит не купят? — переспросил он таким тоном, как будто ему сказали что-то на самой грани приличий. — Это неважно. Вещь должна стоить столько, сколько она должна стоить согласно своим истинным достоинствам.

— С таким подходом у вас могут быть убытки, — сказал Попандопулос, в последний момент избежав слов «разоришься нахрен».

Умогруз молча вытращился на Септимия, видимо, пытаясь внушить ему ту мысль, что никакие убытки не значимы по сравнению с высшими принципами. Козлу стало неинтересно, он быстро попрощался и ушёл.

Страсть местных жителей — особенно состоятельных — к собирательству разных предметов так и осталась для него загадкой. Тем не менее, чуть ли не каждый второй бибердорфец имел и любовно пополнял какую-нибудь коллекцию — разумеется, зарегистрированную в муниципальной службе, дабы иметь право выставлять её публично, совершать льготные обмены и так далее. Впрочем, и тут всё было непросто. Септимий во время игры в «престолы» пошутил, что намеревается собрать коллекцию краплёных колод. На следущий день к нему прямо в пансионат пришли муниципалы и вручили письменное разъяснение, в котором указывалось на недопустимость коллекционирования предметов, использование которых по прямому назначению нарушает установленные порядки. За свой визит служители порядка взяли с него соверен четырнадцать сольдо. С тех пор козёл всегда, когда ему хотелось сострить, придерживал язык.

Пройдя маленькую Hartleibigkeitplatz — с крохотным питьевым фонтанчиком и роскошным общественным туалетом, обсаженным родедендронами — он углубился в сеть переулков исторического центра. Заблудиться здесь было несложно, но Септимий уже изучил дорогу. Лихо постукивая тростью по тротуарному камню, он прошествовал мимо аптеки, мини-кафе, упыриной закусочной с живыми мышами в меню. Той же тростью от души огрел низшее существо, тащившее вдоль улицы ломберный столик и задевшее Попандпулоса его разлапистою ножкой. Ненадолго задержался у магазина «Атласная колода». Прочёл аккуратнейше наклеенное объявление «Обучаю классическому перфомансу, сто девятнадцать основных приёмов» и самодовольно ухмыльнулся в бороду.

Второй после коллекционирования — а вообще-то первой — страстью бибердорфцев были карточные игры. Играли все, кто мог себе это позволить. Кто не мог — тоже. Сначала Септимий думал, что аборигены поражены эпидемией азарта, но потом заметил, что из всех игр наиболее распространены именно карты. Причём местный кодекс игрока допускал очень многое, в том числе и любые способы воздействия на партнёра, кроме физических. Зато в быту использование ментальных способностей друг против друга считается серьёзным правонарушением. Козлу казалось, что между этими двумя фактами есть какая-то связь, но анализ никогда не был его сильной стороной.

Однако именно это обстоятельство — вкупе с полезным гвоздём в голове — Попандопулоса и вознесли к вершинам. Неплохой, но не выдающийся игрок, здесь он в считанные дни стал известен — и отнюдь не в узких кругах. Многим он помог расстаться с деньгами и редкими артефактами. Странным образом это не подорвало, а укрепило его репутацию: желающие сыграть с ним — в безик, в сундучки, в стуколку, в двадцать одно, в старомодный фараон и новомодный ломбер-степ, в перформанс, покер-флеш или хотя бы в подкидного — не переводились. Септимий, впрочем, своё сильное место знал и сосредоточил усилия на серьёзных азартных играх, где важны нервы — то есть на покере и пунто-банко. В Trumpf» е ему открыли кредитную линию и бесплатно поили шампанским с киршвассером. Козёл на это не вёлся: ему вовремя объяснили, что напиток снижает ментальную защиту и рассеивает внимание.

В настоящее время Септимию для успешного визита к Болотному Доктору не хватало парочки редких артефактов. В принципе он мог бы их попытаться купить — хотя цены кусались. Оставаться совсем без денег не хотелось. Однако рисковать не хотелось тоже. Гвоздь в башке пересидел все возможные срока и по-прежнему функционировал как надо, но это могло кончиться в любой момент. Времени уже совсем не осталось. Надо было на что-то решаться, вот только на что?

Весь во власти этих — и им подобных — дум, Попандопулос свернул на Гихтниренштрассе и тут же понял, что незапланированные встречи на сегодня не кончились. Навстречу ему шла знакомая по игорному столу пара: самец-покаянец в шёлковом чёрном цилиндре и юная голубошёрстная мандалайка.

То были редкие мутанты-эндемики, о которых Септимий раньше только в справочнике читал. Если верить справочнику, покаянцы ментально воздействовали на совесть жертвы, вынуждая её стремиться к искуплению грехов — то есть кидаться в аномалии или просто давать себя съесть. Что делали со своими жертвами мандалайки, козёл точно не знал — да и не стремился. Как и общаться с её спутником. Во всяком случае, сейчас.

Покаянец, однако, козла узнал, улыбнулся верхней лицевой щелью и приподнял цилиндр.

— Герр Септимиус, рад вас видеть снова, — церемонно произнёс он.

— И я весьма обязан… то есть счастлив, — несколько невпопад откликнулся козёл, про себя проклиная местные обычаи, требующие непременно отвечать на любое приветствие и вообще быть вежливым в любой ситуации. Он понимал, что в обществе ментальных подавителей такие порядки вполне уместны, просто душа не лежала.

— У вас великолепная трость, герр Септимиус, — продолжал покаянец. — Позвольте поинтересоваться, где вы её приобрели?

— Выиграл, — честно признал Попандопулос.

— Вот, значит, как… А вы сегодня будете в казино? — не отставал прилипчивый мутант.

— Ну, — буркнул козёл.

— Гм… — покаянец пошевелил петлистыми ушами, подбирая нужные слова. — У меня есть один вопрос. Если бы вам было удобно… Мне хотелось бы уладить то дело… с той распиской.

Козёл постарался удержать морду неперекошенной. С покаянцем он играл по крупной в педобирский блекджек. Тот был сильным и осторожным игроком, пробить ментальную защиту Попандопулоса (на чём обычно и горели все прочие) он, после нескольких попыток, не пытался, а сосредоточивался на игре. Играл он отменно. Единственным его изъяном была излишняя опасливость — имея на руках твёрдую комбинацию, он боялся добирать карту, считал восемнадцать хорошей рукой, когда у дилера девять, и делал дабл за половину от первой ставки. Септимию, с его агрессивно-напористой стратегией, удалось его обойти, удачно сделав сплит на восьмёрках, а потом ловко передёрнув: козёл не имел привычки играть «по бою», отученный от честности в таких вопросах ещё в ранней юности. Зато за соперниками он следил в оба, и пару раз поймал партнёров на элементарном лишаке: те, видимо, привыкли прикрывать это дело ментальной атакой, которая на козла не производила ни малейшего впечатления… Так или иначе, покаянец козлу продул и ещё остался должен пятьсот пятьдесят соверенов, на которые дал заверенную заведением расписку. Похоже, и этот намерен был отыгрываться.

— Видите ли, — продолжил покаянец, — как выяснилось, у меня сейчас нет достаточной суммы. Хочу спросить — не примите ли вы в качестве компенсации несколько интересных артефактов? Например, у меня имеется довольно крупная «хакамада».

Септимий изо всех сил постарался скрыть прихлынувшую радость. «Хакамада» была ему ннеоходима для ублаговоления Болотного Доктора.

— Что ж, это возможно, — сказал он, напуская на себя раздумчивый вид, — но имейте в виду, оценивать будем по цене продажи.

— Разумеется, я этого ожидал, — вздохнул покаянец. — Что ж, зайду в казино в половину десятого. Играть, пожалуй, не буду. Во всяком случае, с вами.

— А я бы с ним сыграла, — прищурилась мандалайка, приглашающе вильнув бёдрами. Попандопулос намёк понял, но проигнорировал: к сучкам он был равнодушен.

Хлопнула ставня в соседнем доме. Попандопулос подумал, что за ней могли скрываться чьи-нибудь зоркие, внимательные глаза. О привычке бибендорфских обывателей подсматривать и подслушивать, а также и постукивать друг на друга — во имя должного соблюдения установленного порядка, разумеется — он был уже достаточно осведомлён. Поэтому, быстро распрощавшись с гуляющей парочкой, он двинулся дальше, твёрдо намереваясь перед игрой зайти в «Blutwurst» и там угоститься чем-нибудь посущественнее ватрушки.

Он был уже близок к цели, когда его в очередной раз окликнули, на этот раз с мостовой. Козёл с недоумением посмотрел вниз и в изумлении икнул.

На брусчатке сидели нищие. Как и все приличные граждане Бибердорфа, они были пристойно одеты и хорошо упитанны. В том не было ничего удивительного: они и были приличными гражданами, разве что слегка оступившимися. Нищенствовали они по приговору суда: это было обычное наказание за правонарушения небольшой тяжести. Наказуемые должны были за день набрать — выманить, выклянчить, высовестить или ещё каким-нибудь образом добыть — у прохожих некую сумму, которая сдавалась муниципалам и шла в городской бюджет. Считалось, что подобная мера, — не столь суровая, сколь унизительная и отнимающая время, — способствует профилактике правонарушений.

Но козла поразило другое. Между двумя потрёпанными жизнью мутантами — у одного было отсечено несколько лицевых щупалец на левой щеке, красные обрубки неприятно, по-червячьи, шевелились, — сидел на карачках ни кто иной, как обезьян Боба Сусыч из «Штей», после известных событий бесследно пропавший вместе со всей командой.

Боба выглядел молодцом — шерсть лоснилась, морда была наетой, чтобы не сказать зажратой. В ответ на недоумённый взгляд козла он тут же, не обинуясь, попросил два сольдо. Козёл от неожиданности выгреб из подсумка четвертак и протянул мартыхаю. Тот с достоинством его принял и тут же заявил, что дневную норму он выполнил, чему берёт в свидетели присутствующих здесь коллег. После чего снялся с места, засеменив в направлении ближайшего участка. Козлу он на прощание бросил что-то вроде «сегодня увидимся».

Недоумевая, Попандопулос всё-таки дошёл до любимого заведения. И обломался. Все столики были заняты. Расстроенный не меньше его самого гарсон-утконос пригласил козла за стойку, пообещав немедленно усадить уважаемого герра, как только хоть что-нибудь освободится. Козёл согласился, но без особой надежды. Он уже успел достаточно изучить местных обывателей и знал, что они относятся к удовольствиям стола — как игорного, так и обеденного — чрезвычайно серьёзно.

Но на сей раз долго ждать не пришлось. Он только-только устроился на высоком табурете и заказал себе сенной шипучки, как утконос снова появился и необыкновенно важным, будто напомаженным, голосом попросил уважаемого герра проследовать в вип-кабинет. «По специальному приглашению директора» — добавил он, видя, что козёл колеблется.

Вип-кабинет оказался небольшой залой со штофными обоями, тяжёлыми шторами, забранными жёлтым шнуром, и овальным столом со скатертью до пола. Освещали его два бронзовых светильника в виде птичьих голов с горящими кристаллам в клювах. Стулья были резными, золочёными, и напоминали троны. На одном из них сидел — нет, восседал — ни кто иной, как Боба.

— И снова здравствуй, — начал он, откровенно любуясь козлиным замешательством. — Кстати, ты меня очень выручил. Эти скобейды суходристые… — он не стал уточнять, но Попандопулос догадался, что обезьян имеет в виду местную администрацию, — заловили меня на отчётности. Reklamesteuer, видите ли, неправильно оформлен. Бухгалтера я за это на кухню отправил, но отвечать-то всё равно мне. Теперь вот стою, как дурак, клянчу мелочь у прохожих. Поди дождись, пока подадут.

Слово «Reklame» козёл понял и так. Со словом «Steuer» он познакомился в первое же посещение казино — когда после большого выигрыша к нему подошёл вежливый муниципальный упырь и сообщил, что он должен в трёхдневный срок выплатить городским властям тринадцать процентов от общей суммы приза. То есть этим словом назывались различные поборы, которыми местные власти обожали обкладывать обывателей. Сложив первое со вторым и добавив в уравнение слова «приглашение директора» и «бухгалтера на кухню», козёл сделал вывод, что Боба то ли рулит данным заведением, то ли даже им владеет — чем и поинтересовался.

— Половина тут моя, — не стал упираться Сусыч. — И директор тоже я. Недавно, правда. Ещё не совсем освоился. Хотя ничего сложного тут нет, это тебе не «Шти». Интересно, кто там сейчас шишку держат? Шерстяные? Да, кстати, — внезапно вспомнил он, — а как это ты здесь такой красивый разгуливаешь?

— Всё сложно, — вздохнул козёл, прикидывая, поведать ли Бобе свою историю. С одной стороны, обезьяну он не доверял. С другой — навредить ему тот тоже вроде как не мог, а вот подать какой-нибудь совет — вполне. С третьей — история с гвоздём была очень уж унизительной.

В конце концов он остановился на промежуточном варианте: рассказал про крота и его неожиданное возвышение, эпизод с гвоздём обошёл, сказав только, что у него теперь есть временная защита от ментальных воздействий, историю с Рахматом тоже оставил за кадром, и завершил всё признанием, что его цель — немножко заработать и разжиться кое-какими редкими артефактами, которые он якобы кому-то задолжал.

— Шерстяные с тебя хотят получить? — догадался Боба. — Плата за кровь?

— Ну как бы с этим связано, — даже и не соврал Попандопулос.

— Ты что, дурак? — удивился обезьян. — Они тебя всё равно прикончат. Скорее всего — весело. С маналулой.

— Не всё так однозначно… Я должен Болотнику, — козёл крайне неохотно сделал полшажка к истине.

— Айболиту? Вот даже как… Ну, это твои дела. А вообще, пора бы и поужинать, что-ли, — Боба подёргал за шнурок, висящий возле портьеры. Где-то далеко зазвенел колокольчик.

Утконос пришлёпал за три минуты, неся аж четыре огромные книжки-меню. С их содержанием Септимий был в принципе знаком, но тут решил довериться Бобе и спросил у него, что стоит брать. Сусыч подумал и уверенно порекомендовал морквяной салатик с алоэ и чайным грибом, сырную тарелку с тараканьим мёдом и квашеными муравьями, на горячее — дикую щеблядь, фаршированную ромашковой сечкой, а в качестве сопровождения — десятилетний купажный кьянти «Viscere di cane»: санджовезе, пино нуар и молочко винной тли в обычайно удавшейся плепорции. Козёл поинтересовался, с каких это пор Боба так хорошо разбирается в изысканных яствах. Сусыч оживился и принялся объяснять, что в кулинарных тонкостях как раз ничего особенно сложного нет, так как здесь всё познаётся опытом и пробами, а вот составление меню для «Штей» от него потребовало в своё время немалых раздумий и усилий — и что работать со сталкерами было в каком-то смысле сложнее, чем с местными гурманами.

Под разговорчик дождались салатика и бутылочки. Выпили за неожиданную встречу. Вино было и в самом деле збс, козёл немного расслабился и всё-таки поведал Бобе печальную историю Рахмата и его выводка. Собеседник покивал головой, поцокал языком и угостил козла байкой про сусанина, покаянца и поняшу-сталкера. С точки зрения правдоподобия она мало чем отличалась от бананановских телег, но была, по крайней мере, смешной.

Принесли горячее. Неторопливая беседа перекинулась на местные реалии. Боба признался, что он вообще-то местный, из Лощины: по его словам, он родился в деревеньке Шайсдрек. К сожалению, несмотря на устойчивость к ментальному подавлению — что и делало его полноправным местным гражданином — у него не было никаких способностей, кроме ума и деловой хватки. Этого, впрочем, оказалось достаточно, чтобы прийти к успеху. Путь, правда, оказался кружным.

— Ну, конечно, какие-то деньги у меня в Директории лежат, — рассуждал он, пронзая двузубой вилочкой тушёную пигалицу. — Но основное, конечно, здесь. Не люблю я банковских вкладов, предпочитаю прямые инвестиции. А для этого надо понимать обстановку и перспективы. Что здесь делается, я понимаю. А что там у них — Дочь его знает… Хотя перепрошиться я всё-таки хочу. Для солидности. Биг босс должен быть биг, а не так се.

Поговорили о перепрошивке. Боба намеревался стать чем-нибудь типа орангутанга или гориллы. Козёл высказал мнение, что горилья основа имеет одиозный имидж, подходящий разве что для тупого охранника-костолома. Боба не согласился, начал спорить, аргументировать. Под это дело как-то сама собой уговорилась вторая бутылочка того же винца.

За окном уже совсем стемнело. Со стороны ратуши поплыл тяжёлый медовый звон: колокола сзывали верных на служение Дочке-Матери. Потом заплакала фисгармония и запела труба — педобирский оркестрион готовился вознести к небесам святое караоке. Прислушавшись, козёл с трудом припомнил, что это что-то из Круга Песнопений Дарьи Сускиной: то ли «Красивый Дорогой Коньяк», то ли даже «Щеночки в Ванили». В любом случае караоке было слишком уж бодрым для такого вечера. Септимий подумал было, что гораздо уместнее было бы что-нибудь задушевное — из Шуфутинского или Кати Огонёк. Потом он увидел, как загораются фонарики на площади и вспомнил, что местная молодёжь собралась на танцульки — святой верой и понятиями это не возбранялось, нарушением установленного порядка не считалось. Слегка захмелевшему козлу даже пришло на ум, что неплохо бы и ему подразмяться — ну то есть попрыгать, копытами подвигать, тряхнуть стариной. И в который раз вынужден был напомнить себе, что он тут не на вакациях. Время-то шло, гвоздь в голове окислялся, дефолт мозга поджидал как бы уже и не за горою… Мысль была неприятная, и козёл отложил её до лучших времён.

Разговор тем временем как-то сам собой перешёл на дела. Боба увлечённо, крутя в воздухе вилкой, расписывал перспективы развёртывания ресторанной сети. В планах у него была также аптека и магазин поняшьей косметики.

Септимий внезапно осознал, что почти всерьёз обсуждает вложения в бобины бизнеса. Мысленно отругав себя за расслабон — мартыхай, может, менталом и не был, но убалтывать умел только так — Попандопулос быстро закруглился, решительно отказался от третьей бутылочки и заторопился, пообещав непременно заглянуть завтра. Боба с готовностью поддакнул, пообещал вип-кабинет держать свободным и вообще продолжить хорошо начавшееся общение в любом формате.

На улице горели фонари. От молитвенного дома неслось лихое караоке — сотни глоток, пастей, лицевых щелей, жабродыхал и подмудыхальных отверстьиц орали сускинскую «Волчицу». Молодёжь радовалась жизни.

В этот момент у козла в голове зазвенело что-то вроде тревожного звоночка. Что-то было не так. Что-то неправильное было в этом неожиданном свидании и приятных посиделках. Козёл никак не мог понять, что же именно, но звоночек продолжал звенеть.

И только у самого казино до Септимия дошло, что ему не выставили счёт. Это никак не вязалось с тем Бобой, которого он знавал по «Штям». Впрочем, неожиданное радушие и бесплатное угощение можно было объяснить новообретённым благополучием и радостью от нежданной встречи. Но — припомнил козёл — о бесплатном угощении Боба тоже не говорил. Всё случилось как-то так, само собой. То есть с формальной точки зрения он получил услугу и ушёл, не заплатив.

Конечно, это было не по понятиям. Но на серьёзное правонарушение это не тянуло. В любом месте, кроме Бибердорфа.

Он вспомнил фрау Зухель, терзающую свою грудь, чтобы надоить полную чашку. Вспомнил, с каким тщанием молодая душеедка вычёсывала из его шерсти мусор и репьи. Вспомнил глаза герра Курцшнорхеля, собственными лапами выбрасывающего свежую капусту. Представил себе вежливых и хладнокровных муниципальных упырей — и почувствовал, что у него холодеет спина.

С большим опозданием — козёл был не дурак, но задний ум у него был значительно крепче переднего — Септимий осознал, насколько подозрительно вёл себя мартыхай. Ведь он, Попандопулос, гуляет в «Blutwurst» не первый день. Странно было бы не поинтересоваться таким клиентом. Боба, однако, ничего не сказал о том, что видел козла или хотя бы слышал о нём до встречи на улице. Почему? Потому что тогда возник бы вопрос, а почему он не вышел к старому знакомцу, не предложил посидеть? Нет, не так — почему такое желание охватило его именно сейчас? А почему любопытный обезьян так легко свернул тему Доктора? Уж не потому ли, что он всё знает и без того? Так, может, и о гвозде он тоже в курсе?

А ведь если он и в самом деле пожалуется муниципалам, с них станется его, Септимия, задержать до выяснения обстоятельств. Ну а задержанного можно ведь под разными предлогами задерживать долго. Достаточно долго, чтобы гвоздь в голове перестал, наконец, защищать от подавляющего воздействия. После чего он станет не «ментальным протектором первой категории», а самым обычным электоратом, которому немеделнно промоют, проклюют или просифонят мозги. Вылизывать косяки от пыли у него получится не хуже, чем у Бананана. Может быть, его-то и поставят ему на смену. Правда, ненадолго — теллуровый костыль продолжит отравлять мозг и в конце концов его убьёт. Но это было очень слабым утешением.

Интересно, думал козёл, кому достанутся его деньги и артефакты, нажитые непосильным трудом? Не планирует ли Сусыч наложить на них лапу?

Септимий остановился, продышался, постарался успокоиться. Параноидальная картинка, нарисованная его воображением, просто не могла быть правдой. Слишком хорошо шли дела в последнее время. Пруха не могла вот так взять и закончиться из-за какого-то Бобы. И вообще, сейчас ему нужен позитивный настрой: он пришёл сюда играть и выигрывать. Тем не менее, в казино он зашёл с опущенной головой, встревоженный и смущённый.

Скорее всего, именно поэтому он не заметил тихо стоящего у стеночки мутанта с обрубленными лицевыми щупальцами на левой щеке.

В инфракрасном диапазоне коридор казался серым с зелёными пятнами. Ниши были светлее: в них задерживалось тепло. На полу одиноко мёрз обрывок провода, похожий на сомлевшую, разочаровавшуюся в жизни гадюку.

Базилио осторожно продвинулся вперёд, стараясь не шуметь. Ему это почти удалось. В последний момент нога попала на что-то скользкое. Кот машинально выпустил когти. Скрежетнуло. Тут же картинка поплыла, а в голове раздался уже знакомый тихий шорох — «шуррр, шуррр». Кот отпрянул, вжался спиной в нишу. В глазах ещё раз колыхнулось и утихло: здесь контролёр достать его не мог. Как, впрочем, и он его.

Ситуация было нелепой, но безвыходной. Кот решил ещё раз попробовать вступить в общение с вредным существом за стеной.

— Уважаемый, — начал он, осторожно высовываясь из ниши. — Нам нечего делить. Ты мне не нужен. Тебе я не по зубам… — он на секунду задумался, есть ли у контролёра зубы. — Давай разойдёмся. Уходи. Я тоже уйду, — закончил кот и высунулся чуть больше, вслушиваясь в тишину.

Словами контролёр общаться не пожелал. Вместо этого коту приплыл мыслеобраз — несколько расплывчатый, но различимый. Контролёр пытался странслировать ему картинку, как кот сам себе разрывает когтями брюшко.

Такая непримиримость кота искренне огорчила. В другом месте и в другое время он разъяснил бы оппоненту всю бездонность его заблуждений. Увы, от контролёра его отделяло несколько метров камня — судя по радиоэху, древнего бетона.

— Уважаемый, — попробовал Базилио ещё раз. — Если ты не уйдёшь, мне придётся тебя убить. И я это сделаю. Рано или поздно. Я кибрид, а ты — мясо. Тебе нужно есть и спать. Мне — не очень. Ты ослабнешь раньше. Думай.

На сей раз контролёр снизошёл до звукового общения: из-за стены послышался тихий, мокрый шепоток: «ссслышь… сссслышь…» Кот осторожно высунулся, пытаясь понять, что там бормочет контролёр — и снова получил по мозгам. Мутант весьма достоверно изобразил поедание сырого котиного ливера. Судя по сопровождающим картинку эмоциям, он очень, очень хотел кушать.

— Cкобейда блядская, — прошипел Базилио, снова прячась.

День не задался с самого начала. Сначала кот поругался с Хасей, которая, вместо того, чтобы зализывать ему подхвостье — проклятый холод уж начал отступать, да и сама процедура была, что ни говори, приятной, расслабляющей — умчалась пастись в стадо пикачу. Вернулась она обожравшейся и тут же завалилась спать. Баз попытался было засунуть её в заплечную полость, но неудачно: в последний момент сонная кошавка обсикалась, что случалось с ней довольно часто. Несколько капель попало на жилет. Чистоплотный Баз разозлился, девочку разбудил и устроил ей выволочку. Та обиделась и со словами «ты мэни набрыд, нэ кохаю я тэбэ бильшэ» куда-то смылась.

Кот прождал её полчаса, расстроился — это была далеко не первая хасина выходка, но он всякий раз расстраивался как в первый — и в отправился в путь один. Куда идти, он знал: Хася уже третий день вела его по старой слоупочьей тропе — путь не близкий, зато безопасный. Но настроение было испорчено.

Потом он как-то очень неудачно пересёкся со стайкой вульвозавров — мелких, практически безобидных существ, напоминающих зелёных черепашек не вполне приличного вида. Вульвозавры, обычно осторожные и пугливые, на этот раз неслись как очумелые, не разбирая дороги. Кот подумал, что за ними гонится крупный хищник и на всякий случай отступил с тропы в лес. Не заметив затаившегося на пинии креакла-невермора.

— Пррровались! — внезапно закричала гадкая птица прямо над ухом. Кот зашипел, развернулся — но креакл уже взмыл в воздух и заорал ещё громче, фонтанируя жидким помётом.

— Пррровались! Прррямщаз! Скррройся в недрррах! — кричал он, петляя между деревьев и уклоняясь от лазерных лучей. Кот был взбешён и стрелял плохо. Наконец, он попал наносекундником и отсёк креаклу половину хвоста. В снег шлёпнулся дымящийся кусок жопы с опалёнными перьями. Остальное подранок унёс с собой, отчаянно вереща. Гоняться за ним кот не стал: покалеченный, но не умертвлённый креакл мог ещё что-нибудь накаркать. Вместо этого Баз поплёлся по тропе дальше, гадая, где всё-таки Хася и не случилось ли уж с ней чего нехорошего.

Минут через десять он таки провалился.

Самым обидным было то, что провал кот заметил. Едва прикрытый ветками и тонкой снежной коркой, он фонил во всех диапазонах. Плохо было то, что дыра перекрывала тропу в узком месте: справа и слева от него шли полосы заиндевевшего кустарника, железно-твёрдого даже на вид. В другое время кот бы притормозил, подумал, и наверняка нашёл способ преодолеть препятствие без потерь. Но он был зол и обкаркан. Поэтому Базилио просто прикинул размеры дыры и решил, что перепрыгнет. И перепрыгнул, да вот только не учёл, что на другой стороне под снежком затаилась коварная наледь. Когти не помогли: он съехал вниз, в самый последний момент уцепившись то ли за корень, то ли за кусок кабеля. Это дало ему возможность откачнуться — и тем самым избежать заострённого кола, вбитого в пол.

Само подземелье ничем не удивляло: просто длинный бетонный коридор, проложенный в меридиональном направлении. Над головой просматривались обрывки коммуникаций: труб, проводов. Всё это ссохлось и окаменело Дочь знает сколько веков назад. Единственным привнесённым извне новшеством был тот самый кол. Базилио, в порядке профилактической порчи вражеской инфраструктуры, срубил его лазером под самый корешок. После чего приступил к обследованию местности.

С одной стороны коридор резко заворачивал направо. Сунувшись туда, кот обнаружил небольшую круглую комнату, в которой ничего не было, кроме остатков соломы и истлевших тряпок на полу. Принюхавшись, кот различил запахи живых существ и какую-то химическую отдушку, довольно-таки неприятную. Дальше пути не было.

На другой стороне ход казался длиннее, но оттуда предупреждающе несло тухлятиной. Мелкие кости на полу — со следами зубов — как бы свидетельствовали, что местечко обжитое и кто-то здесь регулярно столовается. Кот посмотрел в радио- и микроволнах: судя по всему, ход был длинный, с разветвлениями.

Он осторожно, с оглядкой, пошёл вперёд. И через пару минут наткнулся на контролёра, который внезапно атаковал его из малозаметного тупичка. Базилио едва успел отступить.

Судя по силе атаки, контролёр был старым и сцукоопасным. При столкновении лицом к лицу он вполне мог нанести мозгам Базилио неприемлемый ущерб. Отступать было некуда, а уйти добром мутант не желал категорически, хотя проход был: в радиозрении кот видел извивающийся проход, развилки, уходящие вдаль тоннели. Наверняка там имелись и выходы наружу. Увы, путь к этому изобилию возможностей преграждало злое, голодное существо, не желающее мира.

Кот попытался припомнить, нет ли у него каких-нибудь артефактов, отпугивающих контролёров или подавляющих их воздействие. Увы, в запасе ничего такого не имелось. Оставалось или ждать, или рисковать. Рисковать не хотелось — опыт был ещё свеж. Поэтому кот присел на корточки, выставил внутренний обогрев тела на полградуса выше нормы — чтобы не застыли мышцы — и настроился на долгое ожидание. Время работало на него. Базилио мог ещё часов сорок обходиться без еды и сна, не особенно страдая. Контролёр же, судя по всему, был голоден. А значит — через какое-то время он ослабеет, к тому же его потянет в сон. Так что оставалось дождаться момента, когда мутант скукожится и рассопливится — а тогда уж не зевать.

Ожидание оказалось не только долгим, но и неприятным. Коту чудилось, что мозгоиссушающее воздействие гада каким-то образом просачивается сквозь стену — очень-очень слабенькое, а всё-таки противное: будто кто-то очень далеко, на грани слышимости, кто-то скребёт железом по стеклу.

Базилио попытался отвлечься на что-нибудь относительно нейтральное: нарисовал в уме карту местности и начал представлять в уме «путь капли» — то есть движение условной капли воды от последнего бивуака до ближайшей низины. Получилось, что капля упадёт ровно туда же, куда упал он сам. Это его почему-то расстроило. Тогда он принялся вычислять наиболее скрытный маршрут движения между этими точками. Получалось не очень: кот с огорчением понял, что забыл расстояние до нескольких важных реперных точек. Более того — порывшись в памяти, он осознал, что даже не промерил его, хотя лазерные дальномеры входили в комплект гайзерского оборудования. Причина тому была понятной, и даже слишком: Базилио был расстроен хасиной выходкой, потерял бдительность да и вообще расслабился. Чтобы не сказать — распустился.

Внезапно послышался звон разбитого стекла. Потом раздалось тихое журчание. Звуки были непонятные и оттого настораживающие. Ещё менее понравился коту поползший по коридору резкий запах, что-то вроде смеси диэтилового эфира и подгнившей мочи.

Сначала осторожный кот задержал дыхание: вдруг яд? Потом осторожно, чуть-чуть, высунул нос наружу и настроил микрофон. Контролёр дышал шумно, трудно — как существо, спящее в неудобной позе. Базилио вытянул шею, пытаясь разобраться. И наткнулся на взгляд мелкого зверька, по виду напоминающего кролика, только в маленькой чёрной шапочке и крохотной жилетке. Тот сидел рядом с нишей и внимательно смотрел на кота.

Прежде чем Базилио успел что-нибудь сказать или сделать, зверёк сделал смешной жест передними лапками и сообщил тоненьким противным голоском:

— Начинаем! Начинаем!

После чего бросился вприпрыжку в направлении тупика.

Кот последовал за ним. Может быть, понадеялся он, зверёк знает здесь тайный ход-выход.

Однако тайного хода-выхода не было. Зато перед самым завалом колыхалось неопределённых размеров чёрное пятно, куда зверёк и бросился, на прощание дрыгнув в воздухе задними лапами.

В другое время Баз, наверное, остановился и подумал. Да и сейчас он поступил бы точно так же. Но коварная дыра внезапно расширилась. В спину кота мягко толкнул воздух, а пол под ногами провалился.

Падение было недолгим. Базилио с силой швырнуло в хлюпающую тину, в которой он и застрял — увязнув где-то по плечи.

Сверху послышался свист. Базилио поднял голову и увидел кролика, ротирующего на ушах. Те рассекали воздух над головёнкой зверька, образуя что-то вроде нимба. Глаза кролика горели голодным красным огнём.

— Open you mind! — закричал он, подруливая в воздухе поближе к коту — видимо, чтобы атаковать его сверху. Баз, недолго думая, врубил лазер, намереваясь отсечь кролику уши.

В этот момент на кота нашло странное ощущение — будто он по-прежнему сидит в том самом коридоре, в своей нише, и бессмысленно пялится в стену напротив. Возможно, поэтому он и промахнулся. Кролик внезапно взвился ввысь и исчез.

Жижа вспучилась. Стенки ямы содрогнулись. Потом в пятки коту ударила обжигающая волна, и его — вместе с жижей — понесло вверх. Взорвалось, бухнуло, по фотоумножителям мазнуло светом, и тут же в тело впились иглы. Это был куст, судя по ощущениям — терновый.

В ту же секунду кусты затрещали, и прямо перед лицом Базилио замаячило огромное рыло какого-то неизвестного науке мутанта с единственным зелёным глазом на лбу. Глаз горел неугасимой злобою.

— Меня будить?! — взревел мутант и распахнул зубатую пасть.

Кот не успел врубить лазер, как со всех сторон грянули оглушительные аплодисменты.

Тут же завоняло уже знакомой химической гадостью. На Базилио сверху упало несколько пахучих капель, и он бросился под рояль — откуда-то он внезапно взялся: длинный, элегантный, простирающийся во все стороны.

Под роялем кот немного пришёл в себя. Первое, что он почувствовал — что никаких следов гадкой жижи, в которой он только что сидел едва ли не по уши, на теле не осталось. Ранок от терновых колючек — тоже. Единственное, что не прошло само собою — так это вонизм.

— Эй, уважаемый, — раздался в ухе голос кролика. — Ты тут чего делаешь?

Кот покрутил головой, но никакого кролика не увидел.

— Да здесь я, здесь, — в голоске послышалось что-то вроде досады. — Ну если тебе нужно видео… — кот снова повернулся и кролика на этот раз узрел. Он был без жилетки, зато в розовом комбинезончике.

— Ну чё? — относительно дружелюбно спросил он База.

— Чё-чё, в очо, — вежливо, по обычаю, ответил кот. — Мы вообще где?

— На передаче, естественно, — не очень понятно ответил кролик. — Четвёртый раз пилот запускаем, шефу всё не нравится… Погоди, а как ты-то сюда попал? Это вообще-то область для персонала. А ты — аудитория.

Слово «аудитория» кот не понял, но сказано это было примерно тем же тоном, которым в Стране Дураков принято говорить про электорат. Это коту не понравилось.

— Я полноправный, — заявил он. — Могу доказать.

— А разница? — махнул лапкой кролик. — Это ж вещание. Под эфиром все равны, — он подхихикнул, зажав лапкой рот. — Так ты откуда? Кто твой дилер? Почему он тебя в техническую область забросил?

— Не понял, — признался кот. — Я здесь вообще-то случайно. Провалился в какую-то дыру…

— Звук проверь! Ты чё там, заснул?! — раздался тяжёлый рёв какого-то крайне недовольного существа, судя по интонациям — облечённого начальскими полномочиями.

Кролик взвизгнул, будто его дёрнули за мудя, и мгновенно исчез.

— Жабу врубай! Цветную! — прогремел тот же голос.

— Да в отключке она, шеф! — пропищал из пустоты кролик. — Умаялась! Мы её вчера загоняли!

— Скобейда бля! Каракатицу тогда!

— Она не цветная! — кролик заорал громче. — И без звука! Улитку ща пну!

— Себя пни… — далее начальственный бас разразился долгой, гневной, похабной тирадою; кот аж заслушался.

Внезапно нависающий рояль исчез. Кот оказался сидящим — непонятно на чём — перед площадкой, на которой стояло что-то вроде барьера. За ним находилась молодая пупица со скошенными глазами, держащая в лапке извивающееся щупальце с присоской на конце. Всё это почему-то было зелёновато-бурым, цвета снулой лягвы.

— Раз-раз-раз, — сказала пупица в присоску. Голос у неё был неожиданно громкий, но с каким-то металлическим отзвуком.

Базилио попытался повернуть голову, чтобы посмотреть, что у него за спиной. Сначала ему показалось, что шея не слушается. Потом до него дошло, что это картинка с пупицей вращается вместе с ним. Он попытался перевести зрение в рентгеновский диапазон. Ничего не вышло: пупица осталась на месте и даже как будто приблизилась.

— Жаба оклемалась! Сейчас цвет будет! — радостно заорал незримый кролик.

Картинка и в самом деле приобрела подобающий вид. Пупица оказалась серо-зелёной, щупальце — сизым.

Внезапно всю картинку заслонило давешнее одноглазое чудище-страшилище.

— Меня будить?! — взревел мутант и распахнул зубатую пасть.

Картинка поплыла полосами и пропала.

— Это была рекламная пауза! — сообщила пупица, давя лыбу изо всех сил. — На Зоне добрый вечер, в эфире — канал «Золотой Дождь»! Ой, не то… — шуганулась она и замолкла.

— Скобейда дефолтная! — вмешался всё тот же бас. — Сначала приветствие! Ещё раз!

Пупица вздрогнула и издавила из себя лыбу ещё ширше прежней — хотя казалось, что дальше некуда.

— Здоровья и добра! На Зоне вечер, в нашем вечернем эфире — канал «Золотой Дождь»! Ой, вечер два раза… — от растерянности она стала чёрной с фиолетовым.

— Сявочка, не нервничай, спокойнее, — неожиданно добродушно посоветовал бас. — Ты можешь. Соберись.

— Уже на четыре минуты опаздываем, — сообщил кролик.

— Запускаемся, — распорядился бас. — Основной звук через жабу, картинку фильтруем саранчой, аплодисменты — улитка. Саранчу давай! Розовые очки максимально!

— Даю саранчу, фильтр розовые очки! — пискнул кролик.

Картинка снова переменилась: все цвета стали как-то глубже, пупица из серо-зелёной перекрасилась в нежно-салатовую и заметно похорошела на вид. Щупальце в её лапке стало розовым и довольно элегантным.

— Нормально бля, — сказал бас. — Начинаем. Аплодисменты где?

Раздались хлопки. Пупица слегка порозовела и затараторила:

— Здоровья и добра! На Зоне сумерки, а в эфире — канал «Золотой Дождь»! С вами Сявочка, и я — ведущая информационно-аналитической программы «Открытая Студия»!

— Эх, пердыть-пердыть-пердыть, будем правду говорить! — пробасил издалека хор низких мужских голосов.

— Я же сказал слоган заменить! — рыкнул бас гневно. — Это серьёзная передача! С ай-ай-кью больше ста аудитория! Какое «пердыть-пердыть»? Ваще охренели?!

— В течении ближайших двух часов, — перебила Сявочка, — мы будем обсуждать главные новости прошлого месяца. Я надеюсь, что всё это время вы останетесь под нашим золотым дождём!

— Сявушка, чё так медленно? Не кормили тя? — снедовольницал бас. — Бодрячком! Живенько!

— Самое главное! Открылись две новые точки приёма! — пупица аж побагровела от усердия, но затараторила ещё быстрее. — Первая — у Чёрной тропы, возле Холодного ручья, с шести до двадцати одного часа, охраняется мозгоклюями, ждём всех! Вторая — в помещении ресторана «Неводица», любимого всеми поклонниками свежего гемоглобина! С семи до полуночи! Сосите слаще и дышите глубже! Open you mind!

— Толку-то от упырей этих, — пробурчал кролик. — Они только свою «Вильну Зону» смотрят, и то…

— Наш корреспондент сообщает из «Штей»! — надрывалась пупица. — Цены на артефакты поднялись до четырёхлетнего максимума. Уникальный двадцатиоднокаратный пердимонокль был продан за двадцать две тысячи пятьсот соверенов неизвестному покупателю, предположительно — гражданину Директории. Стабильно растёт спрос на редкие артефакты — прежде всего «хакамады» и «лорен-дитрихи». Практически исчезли с рынка «нимфеты». В связи с этим руководство города Бибердорфа приняло решение…

— Гэть злочиние! Гэть! — заорал кто-то непотребный. Кот машинально обернулся и увидал — уже без особого удивления — типичный для Зоны пейзаж. Сам он сидел на обледенелом косогоре, а прямо перед ним корячилось что-то сине-зелёное и неаппетитное на вид, покрытое усиками. Существо было сковано цепью, и не одной. Сверху на нём сидел здоровенный упырь, держал в лапе самый длинный ус и кричал прямо в него.

— На мэне! На мэне дывытыся, мудило! — выкрикнул он коту прямо в лицо — а скорее, кому-то за его спиной. Изображение перед глазами Базилио поплыло, а кровосос оказался на расстоянии вытянутой руки.

— Добре! — упырь махнул лапою, надул щёки и заорал: — У эфиру незалежний канал «Вильна Зона»! Правдыви новыны! Цикави факты! А також скандалы, интрыги, розслидування! — тут голос куда-то пропал, хотя грызло продолжало разеваться. Упырь ощерился и стукнул по усатой твари кулаком, отчего она стала фиолетовой в крапинку.

— Останни новыны дня! Кровососи и инши вильни народы Зони мають намир укласты угоду з шерстяными, — затараторил он. — Про це нас повидомив лидер вильних кровососив Михась Щупло. За його словамы, интересы упирив мають бути захищени…

Несчастное усатое существо вдруг дёрнулось всем телом и окрасилось в ярко-оранжевый цвет.

— Залышайтеся з нами! Дыхаймо глыбше! — заорал упыряка в длинноус. Существо отчаянно взбрыкнуло и упырь слетел, в последний момент ухватив ус зубами — и его, видимо, перекусив.

Всё окрасилось ярко-алым, и кот снова осознал, что опять сидит под роялем, а на него скептически пырится кролик.

— Что это было? — шёпотом спросил кот.

— Накладки, — кролик почесал макушку под шапочкой. — Это для упырей. У них отдельная студия. Херакалы старые, дефолтные, всё время на наш канал залезают. Я говорил — давайте сначала сами запустимся, а потом остальное подключать будем. Нет, им надо сразу чтоб на все сегменты. Уже четыре месяца отлаживаемся, никак начать не можем.

Про херакал Базилио более-менее понял. Этим словом обычно называли электорат с IIQ меньше семидесяти, обладающий, на своё несчастье, какой-нибудь паранормальной способностью. Обычно таких держали в неволе и заставляли работать самыми негуманными методами. Непонятным оставалось всё остальное.

— А ты кто? — задал он кролику наирезоннейший вопрос.

— Я тут за всё, — зверёк развёл лапки, обозначая хлопотность и необъятность своих обязанностей. — Но в основном по визуалке. Кстати, как тебе заставка? Ну, когда я в бездну прыгаю?

— Задница какая-то, — осторожно сказал кот, вспомнив дыру с жижей.

— Вот все говорят — задница, а по-моему, это символизирует… — начал было кролик обиженным голосом.

— Тарзан сделал сенсационное заявление… — вступила Сявочка, и вдруг уши кота заполнил тяжёлый медный гул, а всё пространство заполнил огромный чёрнобурый педобир. На груди его неразборчиво сияла святая икона. Кот пригляделся и понял, что это изображение из серии «катюша родинка на писе».

— Добра и здоровья, дорогие братия и сэстры, — начал он, подчёркивая голосом «и» и «э», а в остальных местах старательно окая. — Я отец Омфибрахий, и сегодня мы поговорим о потаённых момэнтах нашей веры. Дочь наша Матерь святая, когда мы к ней обращаемся по понятиям и в духе соборном, отверзаэт пред нами свою Прэсловутую Писечку, вечное наше пристанище, надёжу и упование наше. Оное Святое Лоно изображено и на иконе Дочери, что вы зрите ныне на персях моих. Почто же Мякотка сия украшена родинкою и что оная родинка знаменует? Сие есть тайна, доселе открытая немногим достойным… Однако ж нынэ!.. — он воздел ввысь огромный коготь, инкрустированный аж двумя переливчатыми пердимоноклями.

Что хотел открыть аудитории почтеннейший священнослужитель, кот так и не узнал — его вынесло обратно в общество кролика и Сявочки. На сей раз зверёк сидел у кота на плече. Веса его кот не чувствовал — но этому уже не удивлялся.

— Скобейда, — ругался кролик, — опять попы лезут! Говорил же, надо разносить!

— Извините, накладки, — проворчал бас.

— Так ты не сказал, — обратился кролик к коту, — почему ты в системной области? Кто у тебя дилер? Ты сейчас где находишься физически?

— Под землёй, — вздохнул кот.

— Подземный ход? Старый контролёр? Седой такой, инвалид?

Кот контролёра не видел, но на всякий случай кивнул.

— С ним какие-то проблемы были, — вспомнил кролик. — Надо посмотреть, что там… Погодь…

— Видеовставку давай! Футбол гони через жабу! — раздался бас.

Кот не успел открыть рта, как всё снова перевернулось, и Базилио обнаружил себя сидящим на краешке стула. Рядом были такие же стулья, заполненные разнообразными существами. Оглянувшись, кот обнаружил сверху чьи-то ноги, копыта и клешни, и осознал, что находится внутри огромной чаши, опоясанной длинными скамейками. На самом донышке её зеленело поле, по которому бегали маленькие фигурки.

— Гооооол! — закричал кто-то.

— Дошираков на салат! — заорали существа на соседних скамейках.

— Гаси тушло! — раздался дружный рёв с противоположной стороны чаши, и Базилио увидел, как маленькие фигурки попрыгали со стульчиков и устремились вниз.

Картинка растаяла, и снова появился зал, барьер и пупица Сявочка. Кролик на сей раз образовался у База на коленях.

— Таким запомнил наш специальный корреспондент начало беспорядков в столице Директории, случившихся тринадцатого октября, во время традиционного футбольного матча между командами растительных и животных основ, — откомментировала пупица, голос которой почему-то становился всё тише. — К сожалению, официальные власти Директории отказались дать комментарий…

— Слушай, с этим контролёром всё плохо, — сообщил вынырнувший из нетей кролик. — На него жаловались. Говорят, аудиторию подъедает, двоих уже сожрал. И спайс тырит, за три банки не отчитался. Не ходи к нему. Обращайся к душееду с пятой точки, у него всё чётко…

Перед Базилио внезапно замаячила уже знакомая пасть — на сей раз очень близко к лицу. Кот успел разглядеть застрявшую между зубами маленькую, трогательную, недообглоданную косточку.

— Меня будить?! — взревел мутант.

Картинка покрылась пятнами и пропала.

— Это была рекламная пауза! — без энтузиазма сказала Сявочка. — А у нас, — в голосе снова прорезался энтузиазм, — продолжается информационно-аналитическая программа «Открытая Студия»! Главные новости прошлого месяца! Дышите глубже!

— Почему рекламная пауза срывается? — прогремел бас невидимого шефа.

— Жаба пугается, — бойко ответил кролик. — Ума-то нет. Херакала же, ну чего с неё взять, мы её и так замучили…

— Через саранчу пустите, — распорядился шеф.

Базилио попытался сосредоточиться. Происходило что-то непонятное. И это было ещё полбеды. Беда была в другом: он никак не мог из этих непоняток выпутаться. Более того, ему всё меньше этого хотелось. Окружающее не то чтобы выглядело реальным, но зато казалось интересным — особенно по сравнению с паскудным подземельем.

Он закрыл глаза и попытался представить себе сидящим в тёмном коридоре. Не получилось. Хуже того — возникло такое ощущение, что он уже не сидит, а лежит, уткнувшись носом во что-то мокрое, холодное и вонючее. Чувство было до того противным, что кот потряс головой и ощущение пропало.

Тем временем пупица вовсю сражалась с щупальцем, которое вдруг побледнело и начало извиваться. Сначала она его ущипнула за присоску, потом укусила. Видно, это не помогло, так как она бросила его под барьер, отошла на противоположный край и вытянула оттуда другое, фиолетовое.

Откашлявшись в него — звук был довольно неприятный, но громкий, — она продолжила:

— Из Кооператива Озеро сообщают: госпожа Тортилла готова отказаться от нейтрального статуса домена. По её словам, участившиеся набеги хемулей и экономические проблемы делают проблематичным продолжение ранее заявленной политики нейтралитета. Влиятельный хемуль Станислав Ростоповский, приближённый к вриогидре Морре, назвал набеги на Озеро экономически нецелесообразными, а высказывания черепахи объяснил расстройством её интеллекта на почве антисемитизма. Однако полковник Барсуков не исключает, что у Кооператива могут быть заключены некие соглашения с Вондерлендом, потенциально направленные против…

Кот зевнул: слушать про каких-то там хемулей не хотелось. Куда приятнее было смотреть на белые лилии вдоль ручья. Лилии изящно тянулись к золотистому небу с синими звёздами, источая почему-то аромат роз. Приглядевшись, Базилио увидел, что внутри каждого цветка сидит розовокрылый мотылёк и тихонечко пиликает на каком-нибудь струнном инструменте. Один их них поймал взгляд кота, выпрямился и церемонно пошевелил усиками.

— Вас приветствует музыкальный канал имени святого Валентина! — сообщил он. — Счастье, любовь и вдохновение — у ваших ног! Только классика! Дышите глубже! Open you mind!

— Спостеригачи повидомляють… — свистнуло в ухе упыриным голосом и утихло: грянули скрипочки, и изо всех лилий понёсся заветный шансон из Круга Песнопений Дюши Вольняшки «Рот, подведённый алым — дело за малым, малым». Исполнение было качественным, но что-то в интонациях поющих было сомнительное и даже неблагочестивое. Базилио почему-то вспомнился хасин мягкий ротик.

— Ты куда уплыл? — раздался в ухе голос кролика.

Кот потряс головой и снова осознал себя под роялем.

— Не знаю. Цветы какие-то, песни… — пробормотал он.

— Сраный деф, совсем канал не держит, — пробормотал зверёк. — Это вообще для женской аудитории передача. Он там что, совсем ку-ку? Или у него передоз? Слушай, ты не заметил, сколько он вынюхал?

В этот миг перед котом разверзлась уже знакомая, изрядно надоевшая пасть.

— Меня будить?! — взревел мутант. Однако на сей раз прямо в зев полетела огромная красно-белая таблетка. Зев тут же закрылся, потом закрылся глаз, зато послышалось глубокое, умиротворённое дыхание.

— Снотворное «Циклон-Цэ», производство Бибердорфа! — раздался торжественный голос, прерываемый храпом. — Для всех основ животного и растительного происхождения! Действует даже на насекомых! Спите спокойно, дорогие товарищи!

— Это была рекламная пауза! — с искренней радостью сообщила пупица. — Оставайтесь с нами!

— Уффф, получилось, наконец, — довольно заявил кролик. — У нас концовка всё время вылетала. Жаба картинки пугалась. А через саранчу нормально так пошло.

— Я заметил, — сказал кот.

— Да ничего, отладимся, дело-то новое…

— Эй, ты, мудила грешный! — снова вклинился тяжёлый бас. — Хули ты там? Ты по ушам врубил?

— Хаз Булатыч, одну минуточку, сейчас включу это говно, — отозвался зверёк. — В интерактиве или так?

— Тебе хули бля сказали чо?! — крикнул шеф.

— Интерактивный канал «По душам»! — грюкнуло в голове кота. — Для простых ребят, работяг, трудяг!

— Слоган! — ещё громче заорал шеф. — Слоган, мудилы!

— Эх, пердыть-пердыть-пердыть, будем правду говорить! — пробасил издалека хор низких мужских голосов.

Баз — сызнова неведомо как — вновь очутился в Зоне: тёмной, холодной, посерёдь сорного леска-ёрника. Он сидел у костерка, в котором тлели сучья повышенной корёжистости.

Рядом с ним сидели два существа, напоминающие по виду огромные грибы, оборудованные зачем-то конечностями. На одном был свитер крупной вязки с оленями. Другое, всё в шерстях и видом непристойное, держало на коленях балалайку с извилистой трещиной в деке.

— Здарова, дружила! — первое существо раззявило рот, находящийся почему-то между двумя оленями. Голос у него был басовито-хриплый. — Ты на нашей волне? С нами, с правильными мужиками?

— Чего? — не понял кот.

— Оба-на, котлетто-алегретто! — вступил второй, балалаистый. У него голос исходил откуда-то из-за спины и был потоньше, погунявее. — Ну ты и начал, утырок! Видишь, гость к нам пожаловал? Знаешь, как старики-то сказывают? Гость в дом — Дочь в дом! Тототь! — он наставительно поднял сепульку, на сгибе которой шевелился глаз — голубой и наглый.

— А ты меня, обмудок, не учи! — вроде бы рассердился оленялый, но как-то неубедительно. — Ты что за жизнь знаешь?

— Да уж знаю! Не то что ты, обсеря! Вот ты, мужик, скажи, — обратился сепулистый к коту. — Жизнь — она как? Простой институт или сложный? И не всякий поканчивает его с отличием, не?

— Не звизди, — прогудел свитероносец, — Главное, я тебе так скажу — это шоб усё правильно было, по чесноку. И любовь штоб была по-честному. Остальное хуйня. Это по жизни всегда так.

— Вот ты сказанул так сказанул, прям как самую портянку занюхнул, дружила! — расчувствовался сепулистый. — Давай, братуха, про любовь спою, тебе одному…

Он забренчал на балалайке и завыл:

— Я учился любви, как вгрызаются в скалы, размывал алкоголь сей науки грани-ит… Я учился любви так, как просят на шкалик, если сольдо последний, с заначки, пропи-ит…

У Базилио голова пошла кругом. Вернулось ощущение, будто он лежит на полу и какая-то дрянь затекает ему прямо в ноздри. Он попытался было чихнуть, но тут его снова вынесло к костерку.

— А вот и снова-здарова! — обрадовался мелкий обмудок. — Знаешь, а ты правильный мужичара. Сидишь, молчишь, глазами лупаешь. Больше дела — меньше слов, это по-нашему. Но по жизни так бывает — душу правда разрывает. Эх, давай тебе заветную споём! Нашу! Для тебя? А? — он посмотрел на кота голубым и наглым глазом.

Измученный происходящей хуетой кот решил, что хуже уже не будет, и кивнул. Существо с готовностью перехватило балалайку сепульками. Зазвенели струны.

— Заветная песня одиноких сердец! — объявил он и загундосил:

— Эх дружила, пришёл и для нас поворот! Ты один бля меня понимаешь! Ломанемся по чистому снегу вперед, по снежку ломанемся, товарищ!

— Где теряется след, где таежная мгла, — подхатил первый, в свитере, — где ничто никого не тревожит… Впереди только Трасса, за нею Судьба, ну а дальше — кому как положит…

Кот некстати вспомнил упырей с дрымбой и колёсной лирой, и подумал, что самое жуткое, с чем он доселе сталкивался на Зоне — это местная художественная самодеятельность.

— Ломанемся же с чистою совестью мы, — вступили хором мужики, — по снежинкам, затоптанным в херь! Потому что лишь то называется Жизнь, что случается Здесь и Теперь!

— И о погоде! — внезапно прорезалась Сявочка. — По данным эмпатического прогноза, в середине месяца ожидается очередной…

Тут кота пронзила острая боль в паху.

Он поперхнулся, дыханье спёрло — и вдруг ощутил подушечками лап сырой холод подземелья.

«Не дышать!» — вспыхнула у него в голове запоздалая догадка.

С трудом сдерживая желание вдохнуть, он поднял голову, переключая зрение на инфру. Холодные стены тоннеля едва мерцали, ниши светились чуть ярче. Он лежал на полу, уткнувшись носом в какую-то лужу, натёкшую со стороны упыриного гнезда. Оттуда же доносился ритмичный звук, напоминающий храп.

Боль в паху не отпускала. Извернувшись, он увидел Хасю, вцепившуюся зубками в его мошонку.

По-прежнему сдерживая дыхание, Базилио осторожно высвободил деликатный орган, потом взял писюндрочку на руки. Она была живой, тёплой, но без сознания. Глазки были открытые и совершенно белые — зрачки закатились под веки.

«Продышаться!» — подумал кот и побежал к провалу.

Там он сделал несколько осторожных вдохов-выдохов. Химический запах присутствовал и здесь, голова у кота слегка закружилась. Он снова задержал дыхание — и делал так ещё и ещё раз, пока не почувствовал, что башка прочистилась. Тогда он осторожно положил кошавку на пол, настроил инфракрасное зрение и пошёл к упыриному гнездовищу — тихо, очень тихо.

На этот раз ничего не скрежетнуло, не выдало. Впрочем, это было и неважно: контролёр валялся навзничь прямо посередине прохода в луже жидкости и громко, с присвистом, храпел.

Кот переключился в оптику. Перед ним лежал старый, седогривый экземпляр со свалявшейся шерстью и печёночными пятнами на плеши. Одной ноги у него не было. Рядом валялся корявый деревянный костыль. Вторую ногу охватывал кривой самодельный лубок. Базилио понял, почему мутант не мог уйти по-хорошему.

Впрочем, он пришёл не за тем, чтобы посочувствовать старому инвалиду. Кот прицелился и несколькими пикосекундными импульсами пробил мозг мутанта. Тот слегка дёрнулся и отдал Дочке-Матери то, что в нём квартировало замест души.

В тот же миг кота отпустило. Мерзкая вонь стала просто мерзкой вонью, но сознание больше не выносила. Кружилась голова, шумело в ушах, но это было и всё.

На всякий случай ещё раз сбегав продышаться — кошечка всё спала, во сне подёргивая лапками, — Баз вернулся, чтобы осмотреть логово покойника.

Первое, что он увидел — это осколки стеклянной банки на полу. Видимо, старикан её случайно уронил. Вторая банка того же вида, с белой этикеткой, стояла на устроенной в стенной нише кривоватой полочке. Кот выкрутил светочувствительность на максимум и разобрал на банке надпись: «Катализатор восприятия синтетический пролонгированного действия. 5 литров. Хранить в тёмном, прохладном месте. Срок годности — до 25.04.138». Внизу значилось: «Hergestellt in Biberdorf».

На противоположной стороне была другая полка, с двумя сальными свечами и кресалом. Под ней лежал тощий соломенный матрасик. В микроволнах было видно, что под ним тайник. Открыть его оказалось несложно. Внутри лежал потрёпанный фибровый чемоданчик. Прихватив его для дальнейшего изучения, Базилио взял на руки кошавку и направился в неисследованную часть подземелья, моля Господа Иисуса, чтобы только не наткнуться на очередного голодного мозгокрута.

Господь помог: подземелье оказалось пустым и безопасным. Хася довольно быстро очнулась от обморока, но была вялой и сонной. Она позволила запихать себя в полость на жилете и со словами «тришки покемарю» расслабилась.

Возле второй развилки кот уловил что-то вроде дуновения из левого прохода. Он направился туда — и довольно быстро нашёл колодец со скобами, ведущий к люку. Кот поднялся, не без труда отодвинул крышку, и выяснилось, что он находится прямо посреди того самого мёрзлого кустарника. Всё-таки пришлось продираться — шипя от боли, теряя шерсть.

Окончательно кот пришёл в себя где-то через полчаса — к тому времени он нашёл сухую ложбинку, наносил снега, развёл костёр, устроил Хасю поудобнее, и приступил к изучению содержимого чемоданчика.

Сокровища контролёра оказались на удивление жалкими: несколько зажглянок, бусины, мелкие пердимонокли, да горсточка соверенов. Интереснее были находящиеся там же бумаги. Это была пачка договоров и квитанций. Изучив их внимательно, кот узнал, что покойник состоял в официальных отношениях с некоей «Единой Вещательной Корпорацией», от которой регулярно получал тот самый катализатор, а также разнообразные анкеты, отчётные листы и тому подобный бумажный мусор. Базилио попытался вникнуть в один из них, но не преуспел: слова «покрытие аудитории», «эксклюзивный охват» и тому подобная галиматься ему ничего не говорила. Похоже, контролёр тоже был в этом не силён: бумажки он не заполнял, но и не выкидывал, а на всякий случай прибирал. На оборотной стороне одной из них кот обнаружил черновик письма. Почерк у контролёра был ужасный, грамотность тоже. Баз разобрал только две строчки: «удаставеряю што скушал ежа и ещё аднаво мудилу па пречине недостатачнава питания… прашу атнистись с понеманием». Похоже, понимания от Корпорации контролёр так и не дождался.

Кот свернулся клубочком и занялся привычным делом — прокруткой в голове вариантов ответа на традиционные вопросы: «что за херня?», «как это работает?», «зачем и кому это нужно?», «что это означает для меня лично и для моего задания?»

Для того, чтобы прийти к каким-то выводам, Базилио потребовалось полежать в тишине где-то около часа — а также подкрепиться сгущёнкой из хасиной банки. Но, так или иначе, кое-что стало яснее. Хотя и не сказать что понятнее.

Итак, решил он, старый контролёр работал на некую организацию — судя по всему, весьма могущественную и богатую. Работа состояла в том, что мутант, пользуясь своими природными способностями, внушал другим существам, что они находятся в каком-то другом месте, видят картинки, слышат звуки и так далее. Картинку он придумывал не сам — она, в свою очередь, передавалась ему откуда-то извне, через сильных херакал-телепатов — то бишь всех этих жаб, улиток и тому подобных. Видимо, желающие посмотреть и послушать передачи ходили к контролёру добровольно, пока тот не съел парочку клиентов. После чего лишился аудитории, впал в ничтожество и пробавлялся провалившимися в ловушку существами. Бутылку он уронил, похоже, случайно — и в результате отрубился от передоза, превратившись в пассивный канал трансляции.

Что было в бутылке, кот понял, сопоставив непонятное слово «спайс» и запомнившуюся надпись на наклейке. Похоже, там был айс — «синтетический пролонгированного действия», «с-п-айс». Что айс можно синтезировать, кот доселе не слыхал. Зато о том, что айс растворяется в эфире и им можно дышать, он знал. Как и о том, что айс стимулирует паранормальные способности, а также делает существа восприимчивее. Это объясняло и то, откуда бралась аудитория: существа подсаживались не только на так называемые передачи, но и на наркоту как таковую. Видимо, подсел и сам контролёр — судя по упоминанию о воровстве спайса.

Загадкой оставалось лишь одно: кто вкладывал во всё это ресурсы и с какой целью. Производить синтетический айс и раздавать его просто так — всё равно что мостить болото соверенами. Правда, какая-то часть его могла поступать в продажу. Это объясняло, откуда у хозяев проекта средства. Непонятно было главное — зачем? Развлекать мутантов? Бред. Пытаться им что-то продать? Глупость. Внушать им что-то? Дочь побери, да кому это надо? Хотя если бы проект мог выйти за границы Зоны, всё это могло бы иметь некий смысл. Но система завязана на контролёров, а контролёры за границами Зоны не живут…

«А почему, собственно?!» — кот аж дёрнулся, до того простой и очевидной была мысль. Которая до сей поры его ни разу не посещала.

Базилио сжал голову руками. Он давно привык относиться к чужим словам с осторожным скептицизмом и ориентироваться на личный опыт. Но некоторые вещи были до такой степени привычны, что он никогда не подвергал их сомнению. Например, то, что мутанты зависимы от энергии Монолита и поэтому не способны жить за пределами Зоны. Откуда взялось это мнение, кот не знал. Просто принимал его как должное, потому что его разделяли все. В чём-то оно подтверждалось опытом — например, пикачу или слоупоки действительно были тесла-мутантами. С другой стороны, креаклы встречались и на Зоне, и вне её, и от электричества не зависели. А как обстоит дело с кровососами? Или контролёрами?

Правда, эти мутанты и в самом деле никогда не покидали Зону. Но, может быть, они просто не хотели её покидать? Или же, — кот с силой дёрнул себя за усы, пытаясь не сбиться с мысли, — им это запрещено? Тогда кем?

Перед глазами Базилио всплыла физиономия Болотного Доктора. «Работодатели», — так ответил он на вопрос о том, почему он принимает у себя только больных. Тогда кот счёл его слова отговоркой и значения не придал. А вдруг нет? А если Зона и в самом деле кому-то принадлежит?

Тут Хася застонала и открыла глаза.

— Котынька, Базюшка, визьми мэне, — попросила она жалобно. — Мени страшно… Дуже поганый сон прывыдився…

Базилио осторожно взял на руки лёгонькое тельце с бессильно обвисшими крылышками. Та благодарно замурлыкала и прижалась к нему поплотнее. Баз осторожно погладил кошавку между крыльев, почесал за ушком. Розовый язычок несколько раз прошёлся по тёмной котовой шерсти.

— Котынька мий, — с мягким упрёком сказала писюндра, — що ж ти мэне кинув?

— Я кинул? — удивился кот, давно успевший отвыкнуть от женской логики.

— Ты кинув! — по мордочке сиротки потекла крохотная слезинка.

Выяснение отношений заняло где-то полчаса. По словам Хаси, она, оказывается, отошла «на мыть едыну, на крыхитну хвылиночку» (сколько это в минутах или часах, кот не понял), потом ну вот прямо сразу же вернулась и База не обнаружила. Тогда она побежала за ним, ориентируясь по запаху. Ужасно устала, натрудила ножки и крылышки. Наконец, добралась до провала, долго боялась, потом всё-таки спланировала вниз. И обнаружила Базилио в бессознательном состоянии, из которого попыталась его вывести доступным способом, да сама сомлела. А потом ей приснилось что-то плохое — она толком не помнила, что именно, но очень напугалась, потому что сон был не её, а какой-то посторонний. Кот понял, в чём дело, но объяснять писюндре ничего не стал, опасаясь новых слёз и упрёков.

В конце концов они помирились. Базилио клятвенно пообещал — четыре раза — что больше Хасю не бросит никогда и ни при каких обстоятельствах, получил полагающееся количество всхлипов и мяуканий, и, наконец, вспомнил о своих обязанностях.

— Кушать будешь? — спросил он, со смущением подумав про съеденную им сгущёнку.

Писюндра, однако, удивила: вместо того, чтобы поработать языком и получить свою порцию белка, она со словами «йди до мэне» уселась на кота сверху. Тот сначала не понял, что она собирается делать, а когда до него дошло, было уже поздно.

— Коханый, найкращий… — бормотала Хася, осторожно двигая бёдрами, — не бийся, не бийся… Я добре зроблю, обережно…

Базилио сначала испугался, что сиротке будет больно, но у неё всё получилось, и даже весьма. Похоже, кошавка была внутри безразмерной — ну или очень растяжимой.

Ещё через полчаса Базилио, подложив под голову свёрнутый тактический жилет, засыпал. Ему было хорошо, покойно. Он был сыт, подзаряжен и удовлетворён. То есть — пребывал в том самом состоянии, которое подавляющее большинство самцов обычно принимает за счастье.

Сначала коту снилось что-то обыденно-заурядное: стаи воронов, летевших над полями роз; холмы, усеянные, как травой, зажженными электрическими лампочками; реку, запруженную зелеными трупами; кабачок, битком набитый пьяными рыбами и омарами; сад, где росли, пуская могучие корни, виселицы с казненными; огромные языки казненных висели до земли, и на них раскачивались, хохоча, дети. Но эти образы кота не увлекли — и само по себе, и как отсылки к тексту: он обо всём этом уже где-то читал[42].

Потом появился огромный дух без головы, зато с медалью. Он снимал с деревьев медведей и безоары. Дух кота тоже не заинтересовал, и это было, кажется, взаимно. Базилио даже заскучал — секунды на две, на три.

Потом из кроны очередного дерева, сотрясённого духом, выпала огромная пурпурная сороконожка, встала — приподняв переднюю часть тулова — в позу оратора и принялась чесать как по писаному:

— Страшное, грубое, липкое, грязное[43], жёстко тупое, всегда безобразное, медленно рвущее, мелко-нечестное, скользкое, стыдное, низкое, тесное! Явно-довольное, тайно-блудливое, плоско-смешное и тошно-трусливое! Вязко, болотно и тинно застойное, жизни и смерти равно недостойное…

Тем временем из-за сугроба выползло именно то, что заказывали — нечто скользкое, стыдное и низенькое. Подобравшись поближе, оно располовинилось и с хлюпом сороконожку поглотило. Кот не удивился и не испугался — ведь это была самая обычная пиздышчатая зажранка, существо неприятное, но не особенно страшное.

Вдруг возжглось вогнище, а по краям його воссели три упыря. Вони простёрли до вогню волохатые, поросшие чернотою руки и унывно затянули песню «не хвалися собою, червона кровь-руда»[44].

Местное стихотворчество и песнопейство Базу успели неимоверно надоесть. Он решительно ступил в круг упырей, намереваясь нещадно опиздюлить каждого из них. Но хитрые упыри растворились в нетях, а вогнище раскатилось в огромную площадь, залитую солнцем. Посреди неё стояла на одной ноге белая голубка и склёвывала с камней стриженные ногти, сухие и ломкие. Баз подумал о том, каким же это образом он постиг, что это именно голубка, а не голубь, и как он разглядел ногти при таком оптическом разрешении. Ответа не нашёл, и посему мысленно послал всю панораму в места не столь отдалённые, а ежели конкретней — то в жопу. Площадь обиженно растворилась в полумраке.

Голубка, однако, никуда не делась. Более того, она каким-то образом переместилась коту на плечо. Кот нервно дёрнулся: птица вполне могла нагадить ему на спину.

— Не дёргайся, — насмешливо сказала голубица. — Это же сон. Даже если я на тебя немножечко капну…

— А если я тебе сверну шею, что-нибудь случится? — перебил кот.

— Я на тебя рассержусь, — предупредила птица.

— Вот если ты на меня немножечко капнешь, я тоже рассержусь. И сверну тебе шею, — расставил акценты Базилио.

Голубка ничего не ответила. Баз это понял так, что та в душе не согласна, но возражений предъявить не может.

— А зачем ты ногти ела? — спросил он.

— Это символ, — сказала голубка. — Впрочем, я тоже символ.

— Символ чего? — не понял кот.

— Мыслишь в верном направлении, — одобрила голубка. — Одна из фундаментальных ошибок мышления — это забывание независимых аргументов логической функции. Например, когда говорят, что нечто хорошо, и забывают сказать, для кого. Или говорят — ты должен, но не уточняют, кому должен и что именно занимал. И даже когда говорят «нечто есть», оно есть не просто так, а для кого-то или чего-то. В общем, всё относительно. Смекаешь?

— Ты мне зубы не заговаривай. Так символ чего? — нажал кот.

— Доставучий какой, — птица сделала вид, что обиделась. — Но есть ты так настаивашь, изволь. Я символ определённой части твоего подсознания. А именно — женской его стороны. Карл Густав Юнг называл её Анимой. Ликами Анимы в христианской символике является, с одной стороны, Дух Святой, с другой — дева Мария. Зримым образом Святого Духа является голубка. Вот это я и есть, — птица посмотрела на кота маленьким чёрным глазком, отчего-то квадратным. По необъяснимой причине это обстоятельство тут же свело весь голубячий пафос на нет.

— Образ Святого Духа? Это ты о себе, подруга дорогая? — съегозульничал кот.

— Гррлр! — голубка недовольно курлыкнула. — Давай хватит уже. Я к тебе вообще-то по делу.

— Ну так я слушаю, — сказал кот, испытывая острое желание присесть. Увы, сесть было решительно не на что: пока он болтал с птичкой, окружающий ландшафт скукожился до сомнительного и пыльного косогора, присаживаться на который не хотелось даже во сне.

— Дела твои плохи, — заявила голубка с места в карьер. — Ты в непонятке. И при этом держишься так, будто всё нормально. То есть ты встал на кратчайший путь к пиздецу и по нему, посвистывая, идёшь.

Коту такое начало не понравилось.

— Куда я иду — это моё дело, — сказал он. — У тебя-то какой интерес?

— У меня-то? Я часть тебя, остолоп. Лучшая, разумеется, — голубка кокетливо прошлась клювом по пёрышкам. — Но, к сожалению, завишу от худшей. То есть от твоей пустой башки. Поэтому я пытаюсь вложить в неё немного ума.

— Так и говори толком — что делать-то? — разговор раздражал кота всё больше.

— Действительно дурак. Я же символ. Символ — это тебе не нянька. И не инструктор по рукопашке. Символ, знаешь ли, не говорит прямо и не скрывает, а как бы намекает.[45]

— Ну и где твои таинственные намёки? — вздохнул Баз.

— Не нукай. Есть вводная: ты был участником события. Какого?

— Я провалился в подземелье, там нанюхался какой-то дряни и меня были глюки, — сказал кот. — Наведённые, — добавил он на всякий случай.

— Ты чё, совсем плохой? — осведомилась голубка. — Ладно, возьмём тебя на буксир. Какие характеристики имеет любое событие?

— Ну, — Базилио почувствовал себя несколько увереннее. — Кто, что, где, когда, при каких обстоятельствах. То есть субъекты, действия, привязки к месту и времени, контекст.

— Хоть это ты помнишь. Начнём, пожалуй. Кто был участником события?

— Я, — начал кот. — Контролёр. Этот, как его… заяц или кролик. Хотя вообще-то он был глюком. Ещё Сявочка… Какой-то упырь… Жаба…

— Неправильно, — сказала голубка. — Это всё — именно глюки. Что в них правда — ты не знаешь. Но, во всяком случае, ты уверен, что эти образы откуда-то исходили. Значит, есть контролёр-ретранслятор и кто-то передающий. Так?

— Как-то так, — согласился кот.

— Теперь — где всё это происходило?

— В норе упыря… Хотя нет. У меня в голове, — сказал Баз.

— Только? — голубка скептически наклонила голову.

— Может, в чьей-то ещё. А может, и где-то в реальности… — задумался кот. — Там ещё какой-то футбольный матч был…

— То есть даже с локализацией события у тебя большие проблемы. Ладно, проехали. А когда это всё происходило?

— Вчера днём, — уверенно сказал Базилио.

— Э, нет. Вчера днём в событие вляпался ты лично. А сколько времени оно происходит на самом деле, ты не знаешь. Но они не вчера это начали, n'est-ce pas?

— Ну, — согласился кот.

— Про обстоятельства я не говорю вообще, — продолжила голубка, — ты о них не знаешь совсем ничего. Хотя они-то и есть самое интересное. Но мы подойдём к этому с другой стороны. Что, собственно, происходило?

— Я видел направленную галлюцинацию, — сказал Базилио. — Довольно сложную, — добавил он.

— Нет, ты всё-таки идиот. Хорошо, опять на буксир. Ты не просто что-то видел. Ты разговаривал. Общался. Неизвестно с кем. Ещё раз, для тупых: ты общался неизвестно с кем. И этот кто-то очень крут. Круче тебя, во всяком случае. Тебя в этой ситуации ничего не напрягает?

— Н-да. Действительно как-то нехорошо, — признал кот.

— Ах, значит, напрягает. И что ты намерен по этому поводу предпринять? — не отставала голубка.

— Пока — ничего, — признал Базилио. — Я даже не знаю, кто они такие и где засели.

— Вот-вот-вот, — голубка несильно клюнула кота в плечо. — Не знаешь что делать и с чего начать, и поэтому не собираешься делать ничего. Электорат ведёт себя именно так. Чем ты от него отличаешься, в таком случае? Лазерочками?

Кот разозлился. Птичка была права, но совершенно неконструктивна в своей правоте.

— Да, я идиот, электорат и что там ещё? Отвянь, а? — сказал он, борясь с желанием всё-таки свернуть птице шею.

— Не истери. Я и так с тобой деликатничаю. Лучше подумай вот о чём. По идее, ты должен был бы работать исключительно на приём. Ты же попал уровнем выше. Почему?

Базилио честно прокрутил в голове несколько версий. Ни одна его не убедила.

— Эй! Друг прекрасный! Ты там заснул, что-ли? — заактивничала голубица.

— Вообще-то я сплю, — напомнил ей кот.

— Да не в этом смысле! Выводы где?

Кот подумал ещё пару секунд и высказал лучшее из надуманного.

— Может быть, это потому, что я кибрид. На кибридов они своё зелье не рассчитывали.

— Мей би, — согласилась голубка. — Как думаешь, им самим такая гипотеза придёт в голову? Ну вот, допустим, они там сядут и будут обсуждать этот случай — кто-нибудь эту версию выскажет?

— Не знаю, — сказал кот. — Пожалуй что и да, — добавил он через секунду.

— Очень хорошо, просто замечательно. Теперь вопрос: сколько кибридов сейчас топчут Зону? В данный момент?

— Скорее всего, — рассудил кот, — я один.

— Тааак. А ведь ты успел наследить. И в «Штях», и у Дуремара Олеговича.

— Олегович меня не выдаст, — ляпнул кот.

— Почему же? — поинтересовалась голубка. — Ты ему друг? Или он тебе что-нибудь должен?

Базилио счёл за лучшее промолчать — благо, во сне нарисовался какой-то ящик, на который он, наконец, сел.

— Он тебе не друг, — продолжила своё голубка, — и должен не он тебе, а ты ему. Ты думаешь, что он хороший, потому что он тебе однажды спас жизнь, накормил-напоил и снабдил кое-какими ценными вещами. Поэтому ты думаешь, что он и дальше будет действовать в том же духе. А с чего ты это взял?

— Справедливо, — сказал Базилио, припоминая разные случаи из жизни.

— Ну хоть это ты понимаешь. Дальше поехали. Эти существа тебя спрашивали, где ты находишься физически?

Базилио подумал.

— Да, вроде что-то было… Про старого упыря говорили…

— То есть они могут найти это место. Тогда вопрос на засыпку. Как думаешь, у них есть эмпаты? Хорошие эмпаты?

До кота дошло.

— Ну да, меня можно найти, — признал он. — Но зачем? Я ничего плохого им не сделал. Даже не собирался.

— Ты опять рассуждаешь, как электорат, — сказала голубка. — Ещё спроси — «за что». Не за что, а почему. Ты нарушил их планы, появившись там, куда тебя не звали. И мог увидеть или услышать что-нибудь лишнее.

— Да я же ничего такого не видел… — начал Баз и осёкся.

— А они об этом знают? — спросила голубка как-то особенно ласково.

— М-да, — наконец, выдавил из себя Базилио. — Могут и подстраховаться.

— А ты подстраховаться не хочешь? — голубка посмотрела на него красным глазиком.

— В каком смысле? Ну, в принципе, если они боятся, что я кому-то что-то расскажу… А кому? Хасе, что-ли?

— С этой твоей Хасей не всё так просто, — проворчала голубка. — Я ей как женщине не доверяю. Вот только не говори, что тоже ей не доверяешь. На мужика не нужен нож, ему немножечко помнёшь — и делай с ним что хошь. Ты не исключение.

— Что помнёшь? — спросил кот и тут же смутился.

— Вот именно, — голубка издала звук воркующий, но отнюдь не ласковый, а, наоборот, глумливый. — Ладно, продвигаемся дальше. Сам тот факт, что они ведут эти передачи, или как оно там называется — явно не секрет. Сегодня-завтра это начнётся везде. То, что ты эти передачи видел — не страшно. А вот в системной области…

— Ну был там этот, заяц-кролик. Я даже имени его… — начал было Баз и вдруг у него в голове щёлкнуло и провернулось.

— А ведь да, — растерянно сказал он, поворачивась к голубке. Но он её не увидел. Он вообще ничего не увидел: глаза были закрыты, да и на дворе был не светлый день.

Базилио потянулся, прогнал зрение через диапазоны. Всё было в порядке. Мутантов и прочих опасностей поблизости не было. Хася, пристроившаяся возле его лица и накрывшись хвостом, урчала и улыбалась во сне. Она была такая маленькая и миленькая, что котье сердце подтаивало от нежности.

Уже засыпая, он поймал себя на воспоминании о какой-то важной мысли. Но она была туманна, а спать хотелось ужасно.

«Я подумаю об этом завтра» — решил кот и отключился.

Огромная люстра плыла над залом, как хрустальный сад, сияющий богато. Средь рядовых, скромно светящих, лампочек мерцали огоньки пердимоноклей. Иной раз просыпались укреплённые на бронзовом обруче «паникадила», и тогда по люстре пробегала изумрудно-лазоревая волна. А в самом центре хрустальных зарослей на отдельной цепочке висел огромный пурпурный «чубайс». Разгорался он редко, и никогда — к добру.

Да, Попандопулос знал — это рассказывали каждому новичку, хоть раз посетившему красный зал и не вылетевшему оттуда сразу же, с пустыми карманами — что люстра была изготовлена пятьдесят семь лет назад в Вондерленде и с тех пор дважды реставрировалась, что состоит она из более чем девяти тысяч деталей, а бесценный «чубайс» достался заведению по итогам исторического покерного турнира сто первого года, когда знаменитый спекулянт недвижимостью Гринуальд фон Коккер спустил на двух тузах всё состояние, уникальную коллекцию артефактов и левый коренной клык. На клык — и другие интересные вещицы — можно было посмотреть в музее казино, рядом с курительной комнатой. Септимий всё собирался в музей заглянуть, но каждый раз откладывал до случая.

Он прошёл мимо столика с рулеткой, за которой скучал кровосос. Рулетка была обязательным атрибутом игорных заведений, что было прописано в каком-то муниципальном постановлении. У посетителей Trumpf» а это бездушное устройство интереса не вызывало, так что администрация ввела правило: перед тем, как пройти к столам, обязательно сыграть на сумму не менее соверена. Все воспринимали это как своего рода входной взнос. Однако это нелепое узаконение козла однажды сильно выручило. В первый раз, когда он пришёл сюда, в кармане у него было доставшаяся в наследство «паяльце», «хинкаль» и два соверена семь сольдо. Он поставил — безо всякой надежды на выигрыш, просто чтобы войти — на цифру «одиннадцать» и неожиданно выиграл. С деньгами он подсел к четырём мозгоклюям, резавшимся по маленькой в секу, и быстро учетверил капитал — что позволило ему пересесть за стол с игроками посерьёзнее.

Воспоминания о прошлых победах захандрившего козла несколько подбодрили. Он бросил кровососу монету в пять соверенов, сказал «на чёрное», результата ждать не стал, а сразу двинулся к зелёным столам.

Сначала он приземлился за столом, где играли в треш. Эту новую игру козёл не любил из-за сложных правил и большого преимущества казино. Однако среднедостаточные граждане трэш обожали — возможно, потому, что при торговле можно было долго, со вкусом меряться ментальной силушкою. Что касается козлиного интереса, то на столике для ставок среди золота и бумажек лежала ядрёная «хакамада».

— Герр Попо, мы о вас наслышаны, благодарим за честь, — сообщил от имени присутствующих банкомёт, жук-крючкотвор. Козёл посмотрел на него с интересом. Крючкотворы аборигенами Зоны вообще-то не являлись, жили повсюду и занимались в основном юридической практикой — поскольку были малочувствительны к боли и устойчивы к ментальным воздействиям. Но этот экземпляр был, судя по всему, особо выдающимся: он спокойно сдавал карты двум душеедам, спиногрызу и гиппокампной сосальщице, в предвкушении игры тихонько цвиркающей напомаженным щячлом.

Анте — начальная ставка — была заявлена в сто соверенов. Попандопулос положил золото на столик и получил свои четыре карты. Комбинация была так себе: тройка бубней, семёрка червей, крестовый туз и пиковая дама — так называемый крест или младший флэш по мастям. Козёл пасанул и принялся наблюдать за происходящим.

Было заметно, что оба душееда играют против спиногрыза. Оба с разных сторон вперились в бедолагу, явно пытаясь накрыть его подавляющим полем и к чему-то вынудить — скорее всего, к раскрытию. У спиногрыза дрожал хвост, но он держался. Сосальщица ставку удвоила. Козёл решил, что она блефует. Жук уравнял. Однако от козла, уже поднаторевшего в местных обычаях, не укрылось, как судорожно тот вцепился в карты. Видимо, спиногрыз пытался расстроить работу периферической нервной системы жука, чтобы тот выронил карты или сделал ещё какую-нибудь глупость. Козёл про себя пожелал ему удачи. Жук его беспокоил: чуялось, что от него можно ждать сильной игры.

Пошли на второй круг. Сосальщица удвоила, спиногрыз, обливаясь слезами — ментальная атака душеедов вызывала депрессию — всё-таки вскрылся. У него оказалась квадрига на тройках. Сосальщица сделала сейв, жук прижукнулся.

На третьем круге Септимий внезапно ощутил что-то вроде пустоты под ложечкой — что было похоже на атаку сосальщицы. Опасности она не представляла, но неприятен был сам факт, что он её ощутил. Похоже, поношенный гвоздь уже не блокировал воздействия полностью: что-то начало просачиваться. Козёл и из этой ситуации извлёк пользу — притворился, что поддаётся: начал вертеть головой, как бы оглядывась по сторонам и пытаясь припомнить, где находится. Торжествующая сосальщица усилила атаку на его кратковременную память — и пропустила удар спиногрыза: судорожным движением конечности она выбросила на стол туза. Пришлось вскрываться, козёл докупил, а сосальщица выбыла.

Внезапно вспыхнула красным люстра: видимо, кто-то очень крупно проигрался. «Чубайс» такого размера реагировал только на настоящее отчаяние. Тут же казино потряс вопль — истошный, гибельный вопль неудачника. Все, у кого были свободны конечности, зааплодировали. Крупный проигрыш считался хорошей приметой для остальных.

Через пару минут служители выволокли за ноги тело проигравшегося. То был довольно представительный — даже в агонии — кукен-кракен в чёрной жилетке. Судя по посиневшим чревососьям, он или умирал, или уже. За ним тянулась вяло поблёскивающая часовая цепочка. Тянулась, впрочем, недолго — из-за столика, где играли в макао, молниеносно выскочила чья-то когтистая нога, наступила на цепочку и дёрнула. Часы выскочили рыбкой и тут же пропали, как и не было их. Все сделали вид, что сделали вид. В конце концов, в казино ходили ещё и затем, чтобы отдохнуть от установленного порядка.

Попандопулос тоже воспользовался неожиданной паузой: перетасовал свои карты и прокашлялся, деликатно прикрыв пасть пястью. В результате чего место совершенно ненужного туза заняла заначенная в самом начале игры семёрка — правда, малость обслюнявленная. Был, конечно, шанс, что жук её запомнил. Насчёт остальных козёл не беспокоился — всё своё внимание и душевные силы они уже потратили друг на друга.

Однако Септимию не повезло: против его пятёрки на червях, которую он считал убийственной, жук выставил старший флеш. Более того, по жучиным глазам Попандопулос понял: тот что-то заметил. С трудом сдерживаясь, чтобы не достать меч, он вышел из игры в крупном минусе. «Хакамада» издевательски сверкнула вслед.

Потом он потратил полчаса на скучный розыгрыш в перфоманс. Перфомансисты его тоже пытались ломать — точнее, мозгоклювить. Но гвоздь в голове атаку выдержал, и из-за этого стола козёл встал в заметном плюсе.

Пора было прерваться на выпивку и общение.

У стойки — её подсвечивали изящные бронзовые рожки — кучковались завсегдатаи. Некоторых козёл знал, остальные знали его. Тут же рядом образовались две девушки-мандалайки, одна мраморного окраса, другая игреневая. Мужского интереса у Септимия они не вызывали, но реноме надо было поддерживать, так что он заказал им шампанского с ликёром и какие-то канапешки по непомерной цене. Девушки закрутили хвостами и зачирикали что-то бессмысленно-весёлое. Козёл почувствовал в голове что-то вроде щекотки, и напрягся.

Внезапно он заметил покаянца. Тот рассекал толпу, направляясь к нему. На этот раз был без цилиндра, но в синем берете с пером, придававшим ему вид лихой и придурковатый.

— Вечер добрый, герр Септимиус, — приблизившись, начал он без предисловий, — надеюсь. вы не забыли расписку?

— Со мной, — тем же тоном ответил козёл.

— В таком случае — не будете ли вы столь любезны уделить немного внимания нашим делам? У меня очень мало времени, — извиняющимся тоном сказал покаянец. — Нужно до полуночи выплатить штраф.

Попандопулос понимающе мемекнул. Он уже знал, что невыплата штрафа в положенный срок считается прямым вызовом установленным порядкам и карается неотвратимо, жестоко и изобретательно. Однако козёл не мог себе вообразить, как это вдруг почтеннейший мутант нарушил установленный порядок.

— Штраф? С вас? Не ожидал, — признался он.

Это было искренне, и покаянец искренность почувствовал и оценил: нижняя лицевая щель обмякла, самодовольно шевельнулись подхрустники.

— Не думайте обо мне слишком дурно, герр Септимиус, — сказал он. — Понимаете, у меня был хороший секс, я расслабился… и принялся насвистывать наш гимн. Сам не знаю, как так вышло.

Козёл догадался, что секс был с той самой мандалайкой и донесла на покаянца она же.

— Надо контролировать себя в любых ситуациях, — поделился козёл обычной бибердорфской мудростью и удостоился самой вежливой из улыбок верхней лицевой щелью.

— Зайдём в музей, там тихо, — предложил покаянец.

Музей, однако, оказался закрыт на переучёт. Козёл огорчился — ему хотелось заодно посмотреть выставленные там диковинки. Контрагенты решили занять ломберный столик в уголке и быстренько договориться.

Сели. Септимий достал расписку, мутант — свои сокровища. «Хакамада» оказалась не такой уж крупной и к тому же изрядно потёртой, зато имелись «пастернак» и «глазупесь». После жёсткой, но недолгой торговли эти два артефакта ушли за расписку и двести двадцать соверенов сверху. Септимий при этом понимал, что ему ещё повезло.

Однако напоследок покаянец выкинул сюрприз. Как бы колеблясь, с печальным видом он достал из левой протожабры, заменяющей ему жилетный карман, крохотный хрустальный пузырёк. Жидкость на дне козёл узнал сразу, хотя видел всего раз в жизни: это опалесцирующее свечение было трудно с чем-то спутать.

— «Молочко комсомолки»? — спросил он, чувствуя, как от жадности пересохло во рту. — У меня таких денег нет, — сразу сказал он.

Это была правда: за каждую каплю этой жидкости просили от десяти тысяч золотых.

— Нет, это не на продажу, — объяснил покаянец. — Но, видите ли… мне ужасно хочется отыграться. Вы не расположены тратить время, я тоже занят. Поэтому давайте сыграем в шмон, это быстро. Каждый ставит всё, что у него есть, целиком и полностью. Пойдёт? — он заглянул козлу в глаза.

Козёл задумался. «Слеза» манила, но риск был слишком велик. Потом он вспомнил про открытую кредитную линию.

— Если я проиграю, вы дадите мне шанс отыграться, — поставил козёл условие.

— Мы же играем на всё? — мягко напомнил покаянец.

— На всё. Но если я, не выходя из зала, раздобуду хотя бы… хотя бы десять соверенов, — на лету сымпровизировал козёл, — играем снова. Мои деньги против вашего выигрыша. Да так да. Нет так нет, — жёстко закончил он.

— Вы не оставляете мне выбора, — с мягкой печалью в голосе сказал мутант. — В другое время я бы не согласился на такие условия. Да и сейчас, признаться… Убедите меня.

Козёл молча выставил на столик подсумки с деньгами и артефактами и открыл оба. В качестве последнего аргумента он приставил к столику трость.

— Играем, — вздохнул покаянец. — Но учтите. Если вы проиграете и пойдёте искать деньги, я потребую подтверждения, что вы их получили законным путём от третьего лица. Не то чтобы я вам не доверяю, но не хочу даже думать о нечестности с вашей стороны. У вас же нет заначки?

— Проверяйте сколько угодно, — легкомысленно согласился козёл.

Подозвали крупье. Как обычно при игре «на всё», он накрыл столик со ставками специальной тканью и опечатал его. Потом перетасовал колоду и сдал игрокам по пять карт. Разыграли очерёдность, старшая карта выпала покаянцу. Это значило, что он имеет право первым шмонать соперника — то есть проверить у него любые две карты и взять себе любую из них.

У козла складывалась неплохая комбинация с двумя королями. Увы, везучий покаянец как раз их-то и вытащил, и забрал себе червового. После чего положил перед козлом свои карты рубашками вверх и застыл в ожидании.

Попандопулос потянулся к чужим картам, внимательно следя за партнёром. Он не очень-то разбирался в мимике и реакциях мутантов, но чувствовал, что его соперник очень напряжён, буквально на пределе.

Козёл коснулся крайней карты, и тут началась ментальная атака.

Гвоздь не выдержал. В голове Попандопулоса поднялся клубок стыдных воспоминаний. Вспомнились всякие мелкие и крупные грехи, грешки, просчёты и смешные ситуации, в которые он попадал — начиная от неудачно выебанного гуся и кончая позапрошлогодней маналулой, когда он облажался, неконструктивно проткнув под рёбрами грешного таракана и тем самым сгубив его до срока. Козла охватило труднопреодолимое желание немедленно встать и уйти, чтобы где-нибудь оплакать свою бездарно проведённую жизнь — и подальше, подальше от чужих глаз.

Попандопулос с шумом перевёл дух и набычился. Удар был сильным, но переносимым. Всё-таки теллуровый костыль брал на себя процентов девяноста ментального давления, а остальное успешно отразила закалённая козлиная совесть. Дрожащие пальцы козла всё-таки сомкнулись на карте и перевернули её.

Карта оказалась пиковой дамой. Вроде и хорошо, но для козловых раскладов она была ни к селу, ни к городу. Попандопулос потянулся за второй, в последний момент приметив, что покаянец явно прячет одну карту — она лежала так, чтобы до неё было неудобно дотягиваться. Это могло быть блефом, но козёл решил, что его визави всё вложил в ментальные удары и на тонкую игру не способен.

Он потянулся — и принял на себя новую атаку, сильнее прежнего. Покаянец, видимо, долго копил силы.

Тут козлу вспомнились бесконечные пьянки и пробуждения в луже собственной блевотины, изнасилования и убийства, воровство артефактов у коллег-сталкеров, карточные долги, оплаченные железом, хулиганство мелкое и крупное, пакости ближним, враньё, хвастовство и непотребство, в том числе кощунственное пьяное козлоблейное перевирание святого шансона из Круга Песнопений Стаса Барецкого (да, и такое было), ну и конечно же — срам, грех! — тридцатилетний коньяк, вылитый в сенную шипучку… Всё это метелилось в голове, взывая к покаянию и усовещению: немедля отдать ближнему всё ценное и сдохнуть, сдохнуть прямо сейчас.

Но Септимий преодолел и это — при помощи совести и гвоздя. Карта была перевёрнута и оказалась тройкой.

После раскрытия выяснилось, что комбинация козла стоит семь очков. У его соперника набралось все девять. Удовлетворённо улыбаясь, тот посмотрел на столик — было видно, что он уже считает всё, что там находится, своим.

Козёл, однако, сдаваться не собирался.

— Сейчас я принесу деньги, — сказал он, — и мы продолжим.

— Герр Септимиус, — осторожно сказал его партнёр. — Вы очень хороший игрок. Но мне очень нужно выиграть. Мне неловко говорить об этом вот так прямо, но я пробью вашу защиту. Вы уже поддаётесь и сами это знаете. Но вы намерены играть, чтобы не лишиться всего. Я вас понимаю. Исключительно из уважения к вам я предлагаю взаимоприемлемый вариант. Я забираю половину ваших денег и ценностей и оставляю вам другую. За эту ночь вы сумеете отыграться, я в этом не сомневаюсь. По большому счёту, вы почти ничего не теряете…

По местным меркам предложение было более чем щедрым. Козёл подумал, что и в самом деле сможет отыграться, если ему пару раз повезёт. Он уже было кивнул — и тут заметил, как покаянец тянется к его трости.

Эта маленькая деталь решила дело.

— Благодарю за щедрость, — выдавил из себя козёл, хотя больше всего ему хотелось снести мутанту башку, — но мне тоже очень нужно выиграть. Подождите здесь.

Не дожидаясь ответа, он встал и пошёл к дежурной администраторше.

Администраторша — злопердь обыкновенная, получившая эту работу благодаря исключительной ментальной устойчивости и коммуникативным навыкам — сидела в отдельной каморке, охраняемой двумя упырями. Охрана была, конечно, чисто символической: существо её основы — филломедуза, прошитая скунсом и азафусом — могло за себя постоять, не прибегая к грубой силе.

С трудом открыв тяжёлую дверь с шестью резиновыми прокладками, козёл ввалился в каморку, и, не дожидаясь приглашения, сел. Дама подняла на него левый глаз. Правым, висящим на отдельном стебельке, она продолжала просматривать какие-то ведомости.

— Мне нужен кредит, срочно, — начал козёл.

— Очень жаль, — внезапно перебила его злопердь, машинально облизывая пятнистые оранжевые губы, — но не сегодня. Проигрался солидный клиент, перед этим он успел выбрать весь лимит. Оперативная касса пуста. Мне очень жаль, — повторила она.

Козёл помотал рогатой башкой. Такой подляны от судьбы он не ждал.

— Мне нужно хотя бы десять соверенов, — попробовал он. — У вас найдётся десять соверенов?

Злопердь посмотрела на него обоими глазами — с недоумением и печалью — и свела их возле глабеллы.

— Наверное, я недостаточно объяснила ситуацию, — предположила она. — Проигрался наш многолетний клиент, кукен-кракен по основе. У него была отличная репутация, мы выделили ему кредитную линию. Однако случилась чёрная полоса. Подобное бывает даже с самыми успешными игроками. Он проигрался и умер от разрыва среднего сердца. Перед проигрышем он выбрал весь кредитный лимит, и теперь наша оперативная касса…

— Да понял я, понял, — перебил козёл. — А вы можете одолжить эти деньги из своих? Мне лично? Я отдам сегодня же.

— Сожалею, — сказала злопердь с ноткой печали в голосе: козёл был ей симпатичен как мужчина. — Но правила казино категорически запрещают служащим и сотрудникам заведения давать в долг клиентам.

— Десять соверенов! — не выдержал Септимий. — Какие-то паршивые десять соверенов!

— Что значит паршивых? — в глазах администраторши появился стеклянный блеск. — Уж не хотите ли вы сказать, что мы используем неисправные платёжные средства?!

— Нет, нет, я этого не говорил! — закричал козёл, но было поздно: разгневавшаяся администраторша на мгновение потеряла контроль над собой и непроизвольно злоперднула. Через пару секунд Септимий, чихая и кашляя, вылетел из каморки. За спиной чвякнула газонепроницаемая дверь и завыла вытяжка.

Попандопулос прислонился к косяку и тихо, жалобно застонал. Ситуация складывалась крайне неблагоприятная. Судя по словам администраторши, никто из сотрудников заведения не дал бы ему и сольдо — поскольку это, оказывается, противоречило установленным порядкам. Рядовые игроки тоже: давать в долг проигравшемуся считалось не только глупостью, но и дурной приметой. Украсть, отобрать, или ещё каким-то незаконным образом раздобыть деньги в данной ситуации было бесполезным номером: его визави первым делом потребовал бы сведений о том, где он их взял, и пригласил бы крупье засвидетельствовать законность приобретения средств. В общем, кругом была беда, беда, беда. Никакого выигрышного хода козёл не видел.

Стараясь держаться как можно более независимо, он пошёл на выход. За спиной плеснул и отразился в зеркалах отблеск багряный: видать, «чубайс» с люстры учуял козлиную скорбь и теперь насмешливо осветил ему путь — жалкий, позорный путь неудачника.

Он уже поставил ногу на первую ступеньку лестницы, ведущей вниз, когда его окликнули.

— Уважаемый герр… — раздался чей-то голос.

Если бы оскорблённый в лучших чувствах и потерявший всякие надежды козёл вслух или про себя послал бы нежданного собеседника нахуй (или хотя бы в пизду), наша история потекла бы по иному руслу. Скорее всего, не случилось бы эпической битвы при Сизой Поляне, когда Карабас бар Раббас потерпел унизительнейшее в жизни поражение. Иной — и, быть может, более счастливой — была бы судьба девочки с голубыми волосами и её чернокудрого любовника. Бамбук Буратина избежал бы многих ужасных опасностей и бед, но жизнь его была бы пустой и никчёмной. И уж наверное, любовь не победила бы смерть.

Однако козёл не только промолчал, но остановился и даже оглянулся — просто потому, что успел привыкнуть к установленным в Бибердорфе порядкам.

— Уважаемый герр, — сказал прирулеточный кровосос, — вы забыли свой выигрыш. Вы ставили на чёрное. Будьте любезны получить. Десять соверенов.

Через непродолжительное время Попандопулос сидел напротив покаянца и смотрел в карты. Ему опять пришли два короля, но наученный горьким опытом козёл на них не особо надеялся.

Снова разыграли старшинство, и снова покаянец оказался первым.

— Герр Септимиус, — сказал покаянец, вытаскивая у козла трефового короля, — я восхищаюсь вашим мужеством и волей к победе. Но мне очень нужно выиграть. В утешение могу сказать, что я рискую не меньше, чем вы, и даже больше. Я истощён. Но вы не оставили мне выбора. Простите меня за то, что я сейчас совершу.

— Прощу, догоню и ещё раз прощу, — слегка схамил козёл. Сдаваться по доброй воле он не собирался.

Когда он протянул руку к чужим картам, на него обрушился страшный ментальный удар.

Наверное, любое другое существо на его месте немедленно скопытилось от стыда и совести. Гвоздь принял на себя почти весь ад. Однако и оставшегося хватило. В козлином мозгу всплыли с самого дна самые старые, гадкие, стыдные воспоминания. В том числе — самое первое и самое скверное.

…Их было семеро — маленьких пушистых козлят, рождённых одной калушей. Септимий родился последним и был самым хилым. От пощёчины синьора Люпо Ваффанкуло он упал на землю, а его брат Терций остался стоять. Он был сильным, Терций, сильным и очень красивым. Септимий влюбился в него с первого взгляда.

Их накормили свежим сеном, дали выспаться. На следующий день сводили на морской берег и разрешили искупаться. Снова накормили, на этот раз персиками и сливами. Сеньор Вафанкуло хотел, чтобы им понравилось жить.

А потом пришли гориллы и побросали всех семерых в яму. Очень глубокую и очень тёмную яму. Всё, что там было — это непотухающий очаг с «ведьминой косой» и немного соломы в углу, воняющей мочой и экскрементами: туалет для пленников.

Они провели там сутки — напуганные, голодные, ничего не понимающие. Пока не открылся люк над ямой и не раздался голос сеньора Люпо Ваффанкуло.

— Эй, вы, — закричал он. — Вы собственность семьи Альбо Ндрина. Нашей семье не нужно семь козлов. А мне не нужны сопляки, мне нужны brigandi. Мне нужны отважные существа, готовые убить и умереть. Радуйтесь. Вы все станете отважными, вы убьёте и умрёте. Одни убьют, другие умрут. Останется только один. Я приду через две недели.

Сначала убили четвёртого. Он пытался есть зассаную солому, и Терций сказал, что от него воняет. Кажется, он ударил его первым. Потом тушу кое-как ободрали зубами, поджарили и съели — случайно раздавив мочевой пузырь, так что от мяса и вправду воняло. Оно было полусырым и совсем не вкусным, особенно по сравнению с сеном и персиками, но голод был гораздо хуже.

Шестого убили ночью. К тому времени все боялись спать. Шестой похрапывал. Септимий выжил ещё и потому, что спал бесшумно. К сожалению, он проснулся слишком поздно и ему ничего не досталось, кроме обугленных кишок с дерьмом. Терций тайком дал ему семенник. Тогда они уже спали вместе.

Когда сеньор Ваффанкуло пришёл второй раз, в живых остались только Терций и Септимий. Они умоляли их вытащить из ямы и клялись быть хорошими brigandi. Люпо посмеялся и закрыл люк.

Септимию не удалось бы убить Терция в честном бою. Но Терций был пассивом и предпочитал, когда Септимий сзади. Может быть, он чувствовал, что брат его рано или поздно убьёт. Во всяком случаек, когда Септимий его душил, он почти не сопротивлялся.

И, наконец, самое интимное: миг последних содроганий Терция был очень, очень сладок. Септимий изливался в сжатую смертной судорогой кишку брата и плакал — от жалости и от наслажденья.

После этого начались плохие дни. Тушка Терция быстро кончилась. Оставалось глодать сухие кости. Мучила жажда. Септимий пил собственную мочу, но после третьего раза его вырвало. Начались галлюцинации. Являлся призрачный Терций, крутил бёдрами, поднимал хвостик и звал с собой — туда, идеже несть ни печали, ни воздыхания. Эти бессмысленные слова, непонятно зачем прописанные в его голове безмозглой калушей, звучали всё громче, громче. Он кричал, чтобы их не слышать. Потом и кричать не стало сил.

Когда Люпо Ваффанкуло пришёл, наконец, проведать своих питомцев, Септимий на его зов не отозвался. Но гориллы спустились в яму по верёвочной лестнице и вытащили его. Козлёнка привели в чувство, помыли, накормили и дали выспаться. Жить понравилось снова.

Через неделю синьор взял его к себе в постель и остался доволен. Козлёнку было больно: у Люпо был большой жёсткий хер, а не маленький и нежный, как у братика. К тому же волк был груб. Однако Септимий уже имел опыт, так что всё обошлось небольшим кровотечением.

Козёл вспомнил глаза Терция, а потом — вкус этих глаз. Тогда он высосал их с жадностью, сырыми: организм отчаянно нуждался в соли. Но сейчас от этого невинного, в общем-то, воспоминания Попандопулоса чуть не стошнило.

— Братушка… кровинушка… прости… — застонал Септимий, чувствуя, что недостоин жить и дышать, и что ему необходимо прекратить и то и другое немедленно. Встать, признать поражение, отдать все деньги и вещи соседу по столику, а потом скорее бежать вешаться. Бежать и вешаться вот прямо сейчас, пока ясный взор невинноубиенного братца-калушонка ещё не померк в бездне памяти.

И вдруг его перемкнуло наоборот. Воспоминание никуда не делось, нет — но внезапно окрасилось в совсем другие цвета. Козёл ощутил внезапный прилив гордости: да, он сумел выжить в непростой, неоднозначной ситуации, и теперь ну просто обязан победить. Иначе гибель его молочных братиков и любимого Терция оказалась бы напрасной. Он просто не мог их так глупо, так смешно их подвести, оскорбить их память.

Козёл решительно протянул руку к карте — и тут, наконец, заметил, что весь зал залит багровым светом.

— Извините, — сказал крупье, — игра окончена.

Попандопулос поднял глаза, и увидел, что его визави лежит на стуле, свесив щупла. Обе ротощели отвисли, в неподвижных глазах застыло неимоверное усилие. На полу валялся подкладкой наружу синий берет, как символ сокрушённой гордыни.

— Ментальное перенапряжение, — профессионально отметил крупье. — Он полностью выложился. Скорее всего, кровоизлияние в мозг. Согласно установленному порядку, — сообщил он козлу, — смерть игрока во время игры означает его проигрыш. Поскольку вы играли вдвоём, то выигрыш ваш. Но смерть необходимо засвидетельствовать. Сейчас я позову врача и представителя муниципальных властей. Пожалуйста, ни в коем случае не трогайте печать! — он показал на забранный тканью столик и величественно удалился.

Не теряя времени, козёл встал и, обойдя столик, подобрался к трупу со спины, как бы для того, чтобы заглянуть в его карты — а тем временем просунул ловкую руку сначала в левую протожабру, а потом и в правую.

В левой звякнула связка ключей. Её козёл на всякий случай оставил на месте. В правой был бумажник, который Септимий счёл законной добычей и экспроприировал. Если кто и заметил его манёвры, то сделал вид.

Под конец он всё-таки посмотрел в карты покойника. У того был исключительно сильный набор. Вероятность его испортить у козла была минимальной. Если бы покаянец играл честно, то имел бы все шансы на выигрыш.

Формальности заняли неожиданно много времени. Муниципальные упыри копались, проверяли какие-то документы. Далее выяснилось, что на покойнике висит не только неоплаченный штраф, но и просроченный потребкредит Райффайзенбанка. Это обстоятельство вызвало новый взрыв усердия у должностных лиц. При этом законный выигрыш Попандопулоса так и оставался опечатанным, пока он снова не пошёл к администраторше и не нажаловался. Та, памятуя о своём не вполне корректном злоперденье, приняла его любезно, в ситуацию вникла и решила вопрос с властями довольно быстро.

Оставалось полчаса до полуночи, когда Попандопулос с набитыми доверху подсумками стоял у стойки и размышлял, стоит ли ему здесь задерживаться далее. Достойной «хакамады» у него не было, но теперь он мог её приобрести за деньги или выменять в любом магазине артефактов. С другой стороны, повысившаяся чувствительность к ментальному подавлению как бы намекала, что пора и честь знать: его пребывание в Бибердорфе затянулось. Удача могла вот-вот кончиться. Он прямо-таки чувствовал, как последние её крупицы просыпаются сквозь ороговевшие пальцы.

Он уже поставил ногу на первую ступеньку лестницы, ведущей вниз, когда его окликнули.

Навстречу козлу поднимался давешний спиногрыз. Ротожопь его румянилась от возбуждения.

— Как удачно мы встретились, герр Попо! Будем играть? Вы обещали, — напомнил он, увидев выражение лица Попандопулоса.

Козёл мрачно кивнул и развернулся, мысленно давая зарок не увлекаться, беречь нервы и играть исключительно по маленькой.

Небо над холмами было такого цвета, будто в облака вылили бочку лимонного сока. Такой же была и стена старинного дома — старинная, кирпичная, почти вся затянутая цветущим плющом. Над прохладным зевом арки свисали цветы тревожно-алые. Чуть правее виднелась узенькая, заросшая мелкой зеленью тропинка, сразу за ней — обрыв и внизу долина.

Сухо дрожал воздух, пахнущий солнцем и кирпичной пылью. Со старой сливы свешивалось покосившееся птиячье гнездо.

Запряжённый четвернёй дилижанс замедлил ход, притормозил, встал. Возница — грустный и плешивый гозман в ермолке — сощурился, прикидывая, пройдёт ли упряжка в узкий проход.

— Не пропрёмся, — с сожалением сказал гнедой першерон, заглядывая в арку.

— Не ссы, дёрнем и пропрёмся, — не согласился чёрный и презрительно испустил ветры. Гозман поморщился, но хвататься за кнут не стал. Ему нужно было проехать.

— Давайте помалу, — распорядился он, усаживаясь поудобнее.

Забренчала упряжь, заскрипели оси. Кони, напрягаясь, двигали дилижанс мелкими рывками, готовые в любой момент сдать назад.

В крышу дилижанса кто-то постучал изнутри. Гозман всполошился: велев коням стоять, он бросился открывать дверь.

На свет выбралось существо в бесформенном чёрном балахоне, с глубоким капюшоном на голове. Капюшон шевелился, как от ветра, но ветра не было. В тёмной дыре капюшона невозоможно было ничего разглядеть. Да и заглядывать туда почему-то не хотелось.

Существо покрутило головой, задержалось на гозмане, потом уставилось на лошадей. Гозман тут же кинулся на своё место и там застыл ледяным болванчиком. Лошади прижались друг к другу боками и пошли шагом, поднимая ноги абсолютно синхронно, как на параде. Дилижанс со скрипом втянулся в проход, чудом не зацепившись за древнюю кладку.

Остановился дилижанс уже на другой стороне, где всё было по-другому. Вместо буйного разнотравья вдоль дороги тянулся газончик из неправдоподобно зелёной травы, ровненько подстриженной муравьями-листорезами. По краям стояли строем, молодцевато вытянувшись, молодые яблоньки с белёными стволами. Воздух тоже был другой — какой-то оцепеневший, что-ли.

Гозман очухался и продрал глаза. Неприятного существа не было: видимо, оно ушло к себе в дилижанс. Кони стояли слегка обалдевшие, так что понадобился кнут и доброе слово, чтобы они пришли в себя и задвигали копытами. Дилижанс снова пополз по дороге, издали напоминая маленького чёрного жука.

Нахнах, дежуривший на башне южной стены Болат-Юрта, оторвался от окуляра подзорной трубы и сказал напарнику:

— Ани на нашэй старанэ, да. Далажы Тарзану, щто ани будут чэрэз десят мынут.

Второй обезьян сказал «ы-ы», поправил чуни и запрыгал вниз по железной лестнице, ведущей на Двор.

Железный Двор был, как тому и следовало, обит железом. Оно было везде — даже плац выложили ржавыми плитами. Повёрнутая во Двор стена казармы была заложена проклёпанными броневыми листами. Пятиметровые стены были украшены пиками. На каждую была насажена чья-нибудь голова — подсохшая на ярком солнышке, но вполне натуральная, с запашком. Старики говорили, что труп врага всегда хорошо пахнет. В таких вопросах Тарзан со стариками не спорил. Даже на традиционные праздики он приходил, извалявшись в падали, как подобает охотнику-нахнаху. Не все консерваторы были от этого в восторге, но приъодилось терпеть: молодой вождь их переигрывал и на этом поле.

Поутру на Дворе было тихо. Четверо солдат чинно оправлялись, сидя рядком на брёвнышке над выгребной ямой. В углу, под сенью стен, старшина дисциплинировал новичков, заставляя их отжиматься с грузом на плечах. В роли груза выступал он сам, а в качестве стимула использовал короткую плётку. Новички дышали шумно и нервно, но голоса не подавали.

На плацу служители-верблюды убирали мясо, оставшееся от вчерашней маналулы. Некоторые куски ещё шевелились, точнее — пошевеливались. Маналула была дежурной, без особых жестокостей. От такой обычно дохли относительно быстро, где-то под утро. Некоторые счастливцы даже не успевали застать рассвет. По обычаю, с первыми лучами солнца маналула возобновлялась. Вот и сейчас унылый сторож возился с распятым меж двух столбов телом неизвестного правонарушителя, обкалывая его из большого шприца какой-то жидкостью. Тело слабо подёргивалось, не издавая лишнего шума: видимо, голосовые связки злодея пришли в негодность ещё вчера.

Тарзан наблюдал за этой сценой, стоя на возвышении посреди плаца, в чунях и боевых рейтузах, с пикой в руке. Ему было холодно и скучно. Однако древний обычай не допускал исключений: вождь должен просыпаться первым и вставать на стражу, чтобы выводок видел его бдящим, а не спящим. Бороться с обычаями Тарзан считал контрпродуктивным. К тому же утренняя стража позволяла продумать и распланировать дневные дела.

Но сегодняшние цели были ясны, а задачи — определены. Так что в голову беспрепятственно лезла чепуха из зоны психологического комфорта: мягкая перина, кофе в постель, тело юного джейрана, недавно подаренного поняшами. Джейран был мягкий, послушный, а главное — очень походил на девочку. Если честно, Тарзан предпочитал противоположный пол своему. Но подобное пристрастие было совершенно несовместимо с образом сурового вождя, у которого единственная утеха — твёрдая, как доска, задница боевого товарища. От таких радостей вождь отмотался, распространив слух о том, что предпочитает существ помоложе: среди стариков это считалось более-менее приемлемым чудачеством. Но, конечно, ни о каких самках не могло быть и речи. По крайней мере, пока.

От этих мыслей его отвлёк нахнах, почтительно склонившийся у возвышения и ожидающий, когда же вождь обратит на него внимание. Тарзан выждал ещё секунд десять, потом стукнул копьём и распорядился:

— Гавары быстра.

— Салям, Тарзан. Аны едут, Тарзан… эта… балшой ящык на калёсах, да, — выдавил из себя оробевший солдат.

Тарзан дважды стукнул копьём. Подскочили верблюды.

— Ящык на калёсах называть дилижанс, — последнее слово Тарзан произнёс правильно, без коверканья. — Ты нэ знаешь этот слово. Чэго ты ищё нэ знаэшь?

— Н-нэ з-з-наю, — солдат испугался.

— Можеть бить, — прищурился Тарзан, — ты нэ знаешь, щто такое харам и щто такое халяль?

Верблюды придвинулись к нахнаху ближе. Солдат затрепетал.

— Н-н-нэт… то ись да! Я знаю харам и халяль! Харам плохо, тьфу! Халяль харашо, во! — он гордо поднял вверх большой палец, кривой и с обгрызенным когтем.

— Это всё чэво ты знаещь? — поинтересовался Тарзан. — Назави пятдэсят сэмь прызнаков халяля!

Солдат выпучил глаза, честно пытаясь что-нибудь припомнить. Ничего не получалось.

— Панятно. Пазавыте нюфнюфа Джямаля, — распорядился вождь.

Нюфнюфа-законоучителя верблюды доставили через пять минут. Старика голым выволокли из постели, где он, похоже, лежал не один: из седой шерсти в паху предательски свисал мокрый розовый кончик.

— Тарзан, защыты мэня! — возопил Джамаль, брошенный к возвышению. — Мэня агаварылы мунафики! Я нэ дэдал харам! Эта биль нэ мой сын! Эта плэмянник, эбат плэмянника дазволэно…

Тарзан поморщился, потом демонстративно зевнул, показав жёлтые клыки.

— Ты! — показал он на старика. — Мэня нэ ынтэресует, щто ты эбаль. Эбаль ты хот свой жёпа. Меня ынтэерэсует, пачиму мой солдат нэ знают харам и халяль. Вот он, — показал Тарзан на нахнаха, стоящего по стойке смирно и преданно пучащего глаза, — нэ может сказат про халяль.

— Кафир! — завизжал нюфнюф. — Я сам разарву эво на части! — он потряс тощими лапами.

— Он нэ кафир, — нахмурился Тарзан. — Он воен. Он сражался и палучал раны. Даже сэйчас ему тяжело стаять. — Понятливый солдат тут же скособочился, всем своим показывая, что стоять ему ой как тяжко. — Но он стаит, патаму щто у нэго твёрдый дух, — продолжал Тарзан. — Ты учытэл закон. Ты должэн учыт нахнахов закон. Пачиму ты нэ научил его ничэму? Он тэбэ сделал плохоэ, ыли его атэц слэлал тэбе плахое, щто ты его нэнавидиш?

— Нэт, — признал законоучитель, лихорадочно соображая, к чему дело идёт.

— Может быт, — продолжал доёбываться Тарзан, — ты сам нэ знаещь закон?

— Я знаю закон! — закричал Джамаль, ломая лапы. — Я лучщый учытел закон в этых мэстах!

— Значыт, — заключил вождь, — ты проста нэ хочищь учыт маих воинов правильный закон. Ты мунафик. В падвал его, — кивнул он верблюдам. — Сэгодня вэчэром я услишат в сваи ушы, как этот лицэмэр и прэдател прызнаеца ва всём.

— Гаспадин! Паслюшай! Адно слово! Адно толка слово! — орал нюфнюф, которого верблюды подхватили под микитки и потащили в подвал.

Тарзан мысленно поставил галочку в списке. Как ему неоднократно докладывали, болат-юртовский нюфнюф был популярен среди рядовых нахнахов. Он не заставлял их учить скучные правила, зато вовсю торговал наркотой, в том числе айсом, и держал низкие цены. При этом сам Джямаль айсом не вмазывался, жил аккуратно и ничего не нарушал, если не считать пристрастия к собственным детям — что запрещалось религией, но не осуждалось обществом. Всё это настораживало: может быть, старик лелеял какие-то честолюбивые планы. Убивать законоучителя было бы ошибкой, а вот подорвать репутацию — самое оно. Вечером, решил Тарзан, нужно будет привести его на плац, немножко сделать больно, а потом простить под обещание учить воинов должным образом. Напуганный нюфнюф устроит местным настоящую учёбу, что вызовет недовольство. Касательно же айса вождь очень рассчитывал на сегодняшнюю встречу и её итоги.

— Встрэть дилижанс и атведы дарагих гастей, — бросил он ожидающему нахнаху. — Дай пакушат и патом заведы в башню. И скажы, пусть идёт смэна. Скорэнько.

Смена явилась минут через пять. За это время Тарзан обдумал, в каком виде ему приходить на совещание.

В своей личной комнате — во всех крепостях домена шерстяных была комната вождя — Тарзан скушал креп с ежевичным муссом, выпил каппучино[46] и позволил себе немного «Baron Otard VSOP». Заел коньяк пастилкой: шерстяные острым обонянием не отличались, но кто-нибудь мог унюхать запах алкоголя. Алкоголь считался харамом, и не без оснований — тому были виной особенности обмена шерстяных, прежде всего проблемы с алкогольдегидрогеназой[47]. Тарзану, прошедшему две основательные перепрошивки, никакие вредные последствия не грозили — но объяснять такие моменты рядовому составу было совершенно ни к чему.

Размышляя об этом, вождь нахнахов рассеянно передвигал вешалки в платяном шкафу, ища подходящий смокинг. Остановился на угольно-чёрном приталенном, в комплект к которому шла дымчато-серая сорочка под тон шерсти и парадные рейтузы того же цвета. Композицию завершил атласный кушак, бабочка и пара полезных аксессуаров. Джейран принёс туфли-лодочки, надел на ноги господина и тщательно вылизал. В последний момент Тарзан вспомнил о парфюме, вытащил из клетки любимого Труссарди и сильно сжал. Мощная струя оросила левое запястье. Нахнах постучал им о правое, потом потёр лапами за ушами. В таком виде, решил он, можно являться в приличное общество.

Увы, обычные нахнахи в таковом обычно не состояли. Так что Тарзану пришлось пробираться в переговорную залу секретным ходом. Нет, ничего харамного в его одежде не было. Но солдатня, в жизни не видавшая ничего прекраснее тактического жилета, могла поднять своего вождя на смех. Убивать хороших солдат по такому ничтожному поводу Тарзану не хотелось.

А вот переговорную Тарзан любил. Это было место, обставленное в его вкусе: просторная комната без окон, обитая жёлтыми штофными обоями, с камином, изящным столом орехового дерева и четырьмя золочёными креслами в стиле «позднее кагебокко». В правом углу, где нахнахи обычно держат оружие, стоял белый рояль. На нём Тарзан иногда — когда не было никого поблизости — наигрывал что-нибудь заветное, ну или просто импровизировал… Освещалось всё это великолепие лампами поняшьей работы. Их мягкий желтоватый свет Тарзан любил даже больше, чем естественное освещенье.

Когда он вошёл, все участники совещания были уже в сборе. Возле камина устроился ответственный за спецпроекты хемуль Гжегож Бженчишчикевич, более известный как Гжещ. Обычно неряшливый, он на сей раз причепурился: на нём была хемульская кофта до колен, а на столе лежал бювар красной кожи. Чуть поближе сидел и курил сигару Мага, начальник службы личной безопасности Вождя. А у стены, в неизменной своей жилетке, коротал минуты полковник Барсуков.

Когда Тарзан вошёл, Гжещ с трудом оторвал попу от стула, привстал и потряс башкой. Мага, как полагается, вскочил и вытянулся по струнке. Полковник не шевельнулся, но Тарзан понял, что замечен. Сомневаться не приходилось: взгляд полковника ощущался почти физически, шкурой. Тарзан вспомнил, как однажды попробовал посмотреть ему в глаза. Посмотрел. И потом неделю шарахался от собственной тени, которая, казалось, внимательно за ним наблюдает.

— Добра и здоровья, — поприветствовал он собравшихся, радуясь, что можно не ломать язык. Он давно сделал операцию на горле, избавшившись тем самым от грубого обезьяньего акцента. К сожалению, простые нахнахи могли это понять неправильно.

— М-м-м… доброго дня, пан Тарзан, — отозвался хемуль, с облегчением садясь на место.

Мага бросил на штатского взгляд, полный неприязни.

— Ас-саляму алэйка, — сказал он, склоняясь перед Тарзаном[48] в демонстративном поклоне и столь же демонстративно игнорируя прочих.

— Ни пуха, — полковник Барсуков окинул рассеянным взглядом окружающее пространство.

Тарзан сел на последний свободный стул и с удовольствием вытянул ноги.

— Приступим, — распорядился он. — Мага, начинай.

— Ми собралыс гаварит важное, — сообщил безопасник. — Нада засвыдетельствоват высокый дастоинство прысутствующых.

Он торжественно вытащил из-под стола корзинку с котегами.

Тарзан раздражённо дёрнул углом рта. Обычай ему не нравился: как и многие другие нахнахские обыкновения, он отдавал дурновкусием. Но Мага искренне считал все обряды нахнахов священными, а полковнику Барсукову было всё равно. Лишний раз огорчать безопасника или быть неправильно понятым полковником Тарзан не хотел.

— Дастойный воин нэ вэдает усталост, бол и няш, — торжественно провозгласил Мага. — Докажым что ми достойны сидэт и решат вапросы как нахнахи. Я сейчас доказать, что мой воля сыльный и я нэ баюс няш, — он взял котега, положил в пасть и перекусил шейку.

Гжещ посмотрел на корзинку с отвращением.

— Может, не надо? — как обычно в таких случаях спросил он.

— Ты ымээш право отказаца, — тем же тоном сообщил Мага, — но тагда твой голас в сабрании будэт савэщательным, — последнее слово безопасник произнёс с невыразимым презрением.

— Как будто я тут что-то решаю, — пробормотал хемуль. — А, ладно, давайте, что-ли… — он достал из корзинки котега. Тот умудрился вывернуться, упал ему на колени и тут же поскрёбся крохотными розовыми коготками о хемульское пузо, испуская волны панического няша.

— Да чтоб тебя, животное, — хемуль утёр пот со лба, прижал котега к столу и ловким движением скрутил ему шею. — Гляньте-ка: не обоссался, — с удовольствием заключил он, глядя на чистую столешницу.

Тарзан едва заметно усмехнулся. При первом знакомстве хемуль производил впечатление интеллигента и тряпки. Однако предыдущим местом работы Гжегожа был Отдел прогрессивных изысканий Мумидольского Института Экспериментальной Биологии. В ходе изысканий он прикончил собственными руками — и, как правило, довольно мучительными способами — больше существ, чем даже Мага. Исполнители маналул шли к хемулю за консультациями в особо сложных случаях — то есть когда нужно было эффектно замучить редкое, нетривиальное существо. Добросердечный Гжещ обычно приходил на помощь, находя болевые точки даже у актинидии или шампиньона.

Наступил черёд Тарзана. Ему попался самый няшный котег, граций на двадцать. Он не пытался урчать или ластиться — просто смотрел на шерстяного огромными голубыми глазами.

В голове Тарзана поднялась обычная заняшивающая муть-взвесь. Спасти котега, укрыть его… спрятать… накормить несчастного… согреть… он такой маленький, он такой красивый, такой хороший… как же его жалко…

Дождавшись появления этой мысли, Тарзан котега задушил. Что-что, а жалко ему не было никого, себя тоже. Именно это и сделало его тем, кем он стал.

Полковник Барсуков равнодушно протянул руку к своему зверьку, бросил на пол и раздавил, как окурок.

— Всэ достойный! — торжественно объявил Мага, собирая остывающие тушки.

— Кто бы сомневался, — пробормотал полковник Барсуков и снова углубился в свои бумаги. Тарзан в который раз подумал, что полковнику очень подошла бы вересковая трубка — и в который раз вспомнил, что полковник не курит.

Барсуков был барсуком. Внешность у него была незапоминающаяся, но впечатляющая. То есть, когда полковник отсутствовал, припомнить его черты было почему-то трудно. Зато при встрече Барсукова узнавали даже те, кто раньше с ним не встречался. Почему-то сразу становилось понятно, что это тот самый Барсуков. При всём при том лицо у него было самое обычное, барсучье — широкие щёки, аккуратная узкая пасть с ровным рядом зубов и чёрная полумаска вокруг глаз. Единственной оригинальной деталью можно было считать усы с ржавчинкой. Что это не краска, а очень тонко сработанная генетическая стяжка, Тарзан знал доподлинно: после очередного визита полковника он позвал эмпата, который нашёл выпавшую вибриссу и по ауре определил, что рыжеватый оттенок — результат последнего ребидлинга, имевшего место лет двадцать назад. Увы, это было всё, что удалось выяснить. Впрочем, Тарзан был рад и этому скудному улову. Любые сведения о полковнике Барсукове представляли для него интерес.

Тем временем Гжегож открыл бювар и принялся в нём рыться, шевеля толстыми губами. Сегодня именно он был главным героем, он это понимал и сильно нервничал.

Подумав об этом, нахнах решил хемуля немножко потомить.

— Приступим, — вождь шерстяных кивнул безопаснику. — Доложи об успехах, Мага.

— Дакладываю, — Мага немного смутился, как всегда, когда ему предстояло выступать по делу. — Мы атработалы схэму палучэния спайса из Бибердорф. Тэпэр он нам абходица в два раза дэшэвлэ и паставки во! — он сжал волосатый кулак, как бы демонстрируя надёжность поставок.

— Вы что-нибудь выяснили о технологии производства? — задал Тарзан традиционный вопрос.

— Опят нэт, — тяжело вздохнул Мага. — Там жэ кантралёры и всякий мазгавой мутант. Их нэлзя выясныт. Аны сами каво хочэш выясныт.

— Коллеги, — вмешался полковник, брезгливо шевельнув усами, — я же сто раз говорил: не тратьте время. Зачем вам производственные секреты? Технологи из нас — как из говна пердимонокль. Нам не нужны технологии, нам нужны поставки.

— Под гарантии? — Тарзан постарался наполнить эти слова иронией.

— Я гарантирую это, — спокойно сказал полковник.

Все переглянулись. Как бы то ни было, а слово полковника Барсукова было железным словом.

Формально полковник занимал не особенно престижную должность руководителя службы по связям с общественностью в Гиен-Ауле. Назначили его, видимо, ещё при Чингачгуке, первом объединителе выводков шерстяных в единый домен. Видимо — потому что никаких документов на сей счёт не обнаружилось. Что такое «связи с общественностью», тоже никто не понимал, да и не пытался. Как никто не пытался выяснить, на кого полковник работал раньше (ходили слухи, что на хемулей, но это были слухи). Также никто не знал, где и при каких обстоятельствах он получил полковничье звание. Впрочем, никто в нём и не сомневался: после пары минут разговора с полковником все как-то чувствовали, что он именно полковник. Гжещ по этому поводу сказал, что звание полковника имманентно присуще Барсукову. Тарзан не понял, но почувствовал, что за этими словами есть какая-то сермяжная правда.

Реальная задача полковника состояла в решении сложных вопросов. В этом качестве он был почти что незаменим. Половина успехов шерстяных была так или иначе связана с работой Барсукова. За что ему прощались скрытность, высокомерие и даже некоторое фрондёрство. Впрочем, Барсуков меру знал и за красную черту не заходил. Он мог демонстрировать свою осведомлённость, особые возможности или интеллектуальное превосходство, но никогда не давал повода подумать, что считает себя главным.

— Мага, покажи товар, — повернулся полковник к безопаснику.

Старый обезьян вытащил из-под стола — одной лапой — здоровенную банку с белой этикеткой. Ей немедленно завладел Гжещ.

— Катализатор восприятия синтетический пролонгированного действия, — прочёл он вслух. — Сделано в Бибердорфе. Это именно спайс, не айс? — посмотрел он почему-то на Тарзана.

— Я так и не понял, в чём разница, — ответил тот. — Наверное, ты плохо объяснял, — не удержался он от шпильки.

— Ну вот как бы тут такая вещь, — засуетился Гжегож. — Спайс не совсем айс, это новая разработка на основе айса. Галлюциногенное действие как таковое минимизировано. Воздействие на дофаминовую систему клиента усилено, поток дофамина увеличивается где-то на порядок.

— То есть потребитель подсаживается быстрее? — перевёл разговор в практическую плоскость Тарзан. Он не любил, когда начинались профессиональные разговоры с непонятными словами. Это ставило его ниже говорящего.

— Ну и это тоже, но там как бы тоньше, — Гжещ потеребил лапкой голый розовый подбородок. — В принципе, классический айс интересен тем, что одновременно стимулирует выброс дофамина и блокирует дофаминовые рецепторы в мезокротексе. Деблокирование там сложное, я пропущу… в общем, оно происходит только при условии растормаживания древних структур гиппокампа. Что стимулирует нечто вроде онейроидных галлюцинаций. То есть психоделический эффект является условием наркотического, а не наоборот. Я понятно говорю?

— Продолжай, — разрешил Тарзан после небольшой паузы.

— Ну так вот, в случае спайса собственные галлюцинации убиваются на пятом слое…

— Пятом слое чего? — перебил вождь.

— Нейронов коры, чего ж ещё-то? — увлёкшийся хемуль посмотрел на Тарзана с недоумением. — А дофаминовая система стимулируется именно через наведённые образы… В общем, выглядит это так, что потребитель подсаживается не на препарат, а на то, что он благодаря нему видит и слышит. То есть на нашу вещательную систему, — заключил он.

— Это не считая воздействия самой вещательной системы, — добавил полковник. — Интересующая нас социальная прослойка страдает от информационного голода. Как учил профессор Выбегалло, удовлетворение матпотребностей приводит к развитию духпотребностей, — это было сказано таким тоном, будто полковник был знаком с легендарным профессором лично.

— Я понял, — прервал разговор Тарзан. — Полковник гарантирует поставки спайса. Но спайс не действует без контролёров.

Гжещ привстал. Настал его час.

— Мы как бы решили этот вопрос, — зачастил он. — Экспериментальная особь доставлена прямо из Зоны. Давайте посмотрим, что-ли?

— Я распорядылся, — Мага подёргал за витой шнур, уходящий под потолок. Где-то задребезжал колокольчик.

Ждать пришлось недолго. Дверь открылась, и вошёл давешний плешивый гозман, а за ним — высокая фигура в бесформенном чёрном балахоне. Гозман довёл его до середины комнаты и, пятясь задом, исчез.

— Вот это и есть, — хемуль вышел на середину зала и встал рядом с забалахоненным, — это у нас контролёр улучшенной производительности, так называемый дементор. Последняя разработка нашего друга, Болотного Доктора. Под спайсом может удерживать около полусотни существ, продолжительность непрерывного сеанса — около шести часов, устойчивая различительная способность — пять независимых каналов. В принципе, достаточно для развёртывания вещательной сети.

— Это ти у нас рэшаеш, чэго дастаточна и чэго нэдастатачна? — осадил его Мага.

— Ну я же не в этом смысле, — не понял Гжегож. — Я ничего не решаю, я в данном случае выступаю скорее как эксперт…

— Что значит — ты ничего не решаешь? — поддел с другой стороны Тарзан. — Я доверил проект тебе. Если ты ничего не решаешь, зачем ты нужен?

Морду хемуля перекосило, как от кислого.

— Ну чего, будем смотреть дементора? — кинул он опасливый взгляд на Тарзана. Тот кивнул. Мага ещё раз подёргал за шнур.

В комнату ввели пятерых, со связанными за спиной передними конечностями: енота средних лет, двух шерстяных, упыря с оторванной кровососью и молодую козу в сарафанчике. Служители построили их по стеночке, так что коза упёрлась бедром в рояль.

У козы был испуганный вид. Остальные смотрели с мрачной покорностью.

— Раз, два, три, четыре, пять, — демонстративно посчитал Тарзан. — Здесь пятеро. А я что-то слышал про пятьдесят существ? Ты обманул меня на порядок, Гжещ?

— Вообще-то на самом деле больше, пятьдесят мы точно гарантируем, — начал было хемуль.

— Гарантировать здесь что-то может полковник Барсуков, — прервал его вождь. — Или я. В крайнем случае он, — Тарзан показал глазами на Магу. — А ты можешь сказать, что до сих пор у тебя что-то получалось.

Хемуль обиженно отвернулся.

— Вот это всё зачем? — спросил он, ковыряя взглядом стену. — Если есть осмысленные претензии к моей работе, так и скажите!

— Гжещ, у нас нет претензий к твоей работе, — вступил полковник. — Нас не интересует твоя работа. Нам всё равно, плохо ты работаешь, хорошо ты работаешь, работаешь ты вообще. Нас интересует результат. Пока его нет, мы будем напоминать тебе об этом. Разными способами.

Мага ухмыльнулся. Хемуля передёрнуло.

— В общем так, — проглотив, как обычно, обидку, начал он. — Это особо устойчивые к воздействию контролёров особи, мы их специально отбирали по этому признаку. Ай-ай-кью у каждого выше ста, это проверено. Теперь приступаем. Сначала тест. Гммм… уважаемый, — обратился он к еноту, — расскажите нам, что было вчера? Только, пожалуйста, подробно.

Енот повернул к говорящему полосатую морду.

— Вчера меня разбудили и дали поесть, — сказал он. — Потом немножко били. Сказали, что если я не буду слушаться, будут бить сильно. Потом снова дали поесть. Потом водили на маналулу и сказали, что со мной будет то же самое, если я не буду слушаться…

— Достаточно, — прервал его хемуль. — Теперь ты скажи, что было вчера, — обратился он к шерстяному.

— Мэна снялы с дэжурьства, — сказал шерстяной. — Патом сказалы, что я нужэн Тарзан. Патом дали паесть и нэмножка были. От этого я блэвал и мнэ сказали слизать…

— Хватит. Теперь ты, — он показал на упыря.

— Мэне учора зловыли… — начал упырь.

— Ну вы слышали? — с торжеством сказал Гжегож. — Они рассказывают про себя.

— И щто? — не понял Мага.

— Вы подождите, подождите, — пообещал хемуль. — Сейчас всё сами увидите. Вон ту бутылочку мне только дайте. И тряпочку какую-нибудь.

Тряпочка нашлась у Тарзана — он пожертвовал свой пижонский платочек. Хемуль аккуратно намочил его жидкостью из бутылки и дал понюхать каждому испытуемому. Коза закрутила было головой, не даваясь, но Мага слегка привстал и та сразу перестала барагозить — видимо, что-то вспомнила.

Дементор подошёл к еноту и откинул капюшон, обнажив чёрную голову с шевелящимися щупальцами. Глаз у существа не было. Зато среди щупалец открылся зев — беззубый, безъязыкий, но очень неприятный на вид. Выглядело это так, будто существо зевает еноту в лицо.

Енот покачнулся, закатил глазки и сполз по стене на пол. Следом за ним последовал нахнах, потом коза — та буквально стекла под рояль. Сарафан задрался, обнажив козьи нехитрые прелести. На них рухнул упырь, попытался инстинктивно дотянуться до тёплого тела обрывком кровососи, но вырубился и тяжело захрапел.

Обзевав всех, существо в балахоне снова встало посреди комнаты и замерло в ожидании чего-то.

Гжещ перехватил бутылку поудобнее и подошёл к дементору.

— Ну давай, работай, — сказал он черноголовому. — Прокрути все каналы. И дыши глубже, — посоветовал он, поливая голову дементора жидкостью. Через несколько секунд существо в чёрном опустилось — точнее, осело — на пол. Щупальца его бешено затряслись, потом разгладились, как мокрые волосы.

— И дальше что? — поинтересовался Тарзан, выждав минуты полторы.

— Погодьте-погодьте, — засуетился хемуль, — они сейчас в состоянии приёма… Так сказать, смотрят разные программы. Можно узнать, что конкретно. Только осторожнее, они спят всё-таки.

Мага молча подошёл к еноту, несильно пнул его и спросил:

— Чэво выдищь?

Енотик пошевелился во сне и забухтел что-то странное — «стабильно растёт спрос», «исчезли с рынка», «приняло решение».

— Это новостной канал, — начал объяснять хемуль, как вдруг енот закричал со всей дури — «меня будить?», открыл глазки и недоумённо потряс головой.

— Щто такоэ? — не понял Мага.

— Ну как бы… в общем… — засуетился хемуль, не зная, что сказать. Енот тем временем снова отрубился и затих.

— Реклама неподходящая… — задумчиво сказал Гжещ, чеша за ухом. — Но приём вроде устойчивый. Шерстяного надо бы проверить. И козу.

Нахнах ответил невнятным стонами — «гол», «бэй», «мачи тущло» — и судорогами нижних конечностей. Пинок под козье вымя дал неожиданный результат: козочка тихонько заблеяла «Дочь святая… писечка… мякотка… родинка».

— Это религиозное, — пояснил хемуль. — Ну как бы всё в порядке, процесс идёт. Полчасика ещё бы желательно…

— У меня много дел, — сказал полковник Барсуков. — И я не готов ждать ещё полчаса.

— Я же предупреждал: полноценная демонстрация займёт минимум час! — хемуль умоляюще посмотрел на Магу. Тот поднял мохнатую бровь, обозначая крайнее удивление.

— Щто значыт ты гаварил? — спросил он угрожающим голосом.

— Ну говорил же! В прошлый раз! — не понял хемуль. — Вы что, забыли?

— Как разгавариваещь? — голос Маги не предвещал ничего доброго.

— Нет, это совершенно невозможно, — простонал Гжещ, хватаясь за голову. — Уважаемый Тарзан, довожу до вашего сведения, что ваш сотрудник, — он злобно покосился на безопасника, — меня не слушает или не понимает.

— Это твоя обязанность — объяснить так, чтобы он выслушал и понял, — ответил вождь нахнахов.

Морда хемуля побелала от злости.

— Хорошо, — процедил он. — Просто збс. Благодарю уважаемого Магу за создание прекрасных условий для работы. Результата не обещаю, зато работа в таких условиях будет у нас просто замечательной. Главное — долгой. И вот это я вам таки гарантирую! — взвизгнул он и осёкся.

Зависла неприятная пауза. Потом полковник Барсуков поднялся.

— Моё присутствие необходимо? — обратился он к Тарзану.

— Можешь идти, — разрешил вождь нахнахов. — Зайдёшь через двадцать минут.

— Тогда я лучше останусь. Двадцать минут — ни два, ни полтора.

— За двадцать минут можно сделать многое… если уметь работать, — ответил Тарзан сухо.

В воздухе повисло тревожное ощущение близости красной черты.

— За двадцать минут я этому не научусь, — сказал, наконец, полковник Барсуков. Тревога куда-то делась, на тихих крыльях улетела. Все выдохнули. Тарзан снова показал, кто тут главный.

Оставшееся время прошло в относительно безобидной болтовне по разным поводам. Хемуль сначала помалкивал и обиженно шелестел бумагами из бювара. Убедившись, что на него и в самом деле не обращают внимания, он снова встрял в разговор — когда Мага и полковник принялись обсуждать методы болевого воздействия на печень P-основ. Потом Тарзан увёл беседу в сторону, углубившись в вопрос о сравнительных достоинствах арбалетов местной и бибердорфской работы. Далее разговор пошэл о кулинарных достоинствах щупалец кровососа, когда енот приоткрыл глаза и приподнялся.

— Вот, вот, сейчас-сейчас, отпускает его, отпускает… — забормотал хемуль, тут же оказавшийся возле енота и поддерживая его под локоток. Гммм… уважаемый, вы себя осознаёте? С вами всё в порядке?

— Ну вроде, — согласился енот, крутя головой. Вид у него был немного обалделый, но не более того.

— Так-так. Вот сейчас-то мы всё и увидим. Внимание! — хемуль поднял короткую ручку, призывая к тишине. — Уважаемый, расскажите нам, что было вчера? Только, пожалуйста, подробно.

— Вчера? — удивился енот. — Да вроде ничего особенного. Цены на артефакты поднялись до четырёхлетнего максимума. Уникальный двадцатиоднокаратный пердимонокль был продан за двадцать две тысячи пятьсот соверенов неизвестному покупателю, предположительно — гражданину Директории. Стабильно растёт спрос на редкие артефакты — прежде всего «хакамады» и «лорен-дитрихи»… Э-э-э… что-то ещё было… А, вот — госпожа Тортилла готова отказаться от нейтрального статуса домена. По её словам, участившиеся набеги хемулей и экономические трудности делают проблематичным продолжение политики нейтралитета. Влиятельный хемуль Станислав Ростоповский что-то сказал насчёт набегов… а что не так?

В наступившей тишине раздался тихий, отчётливый звук. Это полковник Барсуков три раза сдвинул ладони.

— Очень хорошо, — сказал он.

Ободрённый енот несмело улыбнулся.

Зашевелился шерстяной. Хемуль его растолкал и задал тот же вопрос.

— Вчера… вчера… — казалось, мысль мохнатенькому никак не давалась. — Бабы какие-то… будили меня, будили… спать не могу… Надо бы снотворное попить… О! Точно! «Циклон-бэ», производство Бибердорфа. Для всех основ животного и растительного происхождения! Действует даже на насекомых! Спим спокойно!

— Эта ваще чаво? — поинтересовался Мага, нисколько не впечатлённый.

— Это рекламная деменция, — не вполне вежливо буркнул Гжещ, что-то записывая в свои бумажки.

Разбуженная коза смотрела на всех блестящими глазами и бормотала «дочь помилуй маму, дочь помилуй маму». Второй шерстяной сказал, что жизнь — сложный институт и не всякий поканчивает его с отличием. Потом он попытался что-то спеть, но глотку заклинило.

Кончилось тем, что Мага снова позвонил в колокольчик и подопытных вывели.

— Вы слышали? Всё слышали? — радовался хемуль, сияя, как свежеотчеканенный соверен. — У нас получилось!

Тарзан обвёл взглядом присутствующих. Безопасник хмурился: он не понимал, в чём дело. Напротив, на физиономии Барсукова читалось удовлетворение — неглубокое, но конкретное.

Полковник кинул взгляд на вождя, что-то почувствовал и обратился к хемулю.

— Сколько времени продлится эффект?

— С одной дозы — где-то часа полтора, два. Но если подсядут — эффект будет устойчивым.

— И IIQ не падает?

— Теоретически не должен, — озабоченно сказал Гжещ: чувствовалось, что тема его волнует. — То есть что-то должно просесть на задачах с неполной информацией и ещё кое-где… смотреть надо. Но серьёзного мозгового дефолта быть не должно… — он задумался.

— Надеюсь, вы всё выяснили, — вступил в разговор Тарзан. — А теперь объясните мне, простому нахнаху, чему вы так рады.

Барсуков посмотрел на хемуля. Тот занервничал, потом с видимым усилием взял себя в руки.

— Мы тестируем вещательную систему, — начал он. — У неё есть несколько целей. Первая — информатирование населения…

— Вы говорили, — нажал Тарзан, — что ваша система повысит управляемость нашего домена. Повысит настолько, что я смогу, — он покрутил пальцами в воздухе, — ставить перед собой масштабные задачи. Я вписался в проект только ради этого.

— Ну вот мы же об этом и говорим! — обрадовался хемуль. — Смотрите. Все существа до сеанса отвечали на вопрос «что было вчера» рассказом о своей жизни и обстоятельствах. Это нормальная реакция живого существа. После сеанса ситуация изменилась. Те, кто смотрел новостные программы, стали излагать их содержание.

— У них что, память отшибает? — уточнил Тарзан.

— Нет. Они всё помнят. Просто им интереснее и приятнее думать о том, что они видели в эфире… ну то есть под спайсом. Информация концентрированная, впечатления яркие и при этом безопасные. Например, шерстяной смотрел футбольный матч, кончившийся дракой. Смотрел как бы с хорошего места. И не рискуя быть побитым.

— Нащи воины нэ бояца побитым… — ощерился Мага. Хемуль посмотрел на него с досадой.

— Ну я не говорил… Да не в этом же дело! Теперь для них «вчера» — не то, что с ними было, а то, что им показали! А что показывать, решаем мы!

До Тарзана, наконец, дошло. Он сделал жест, призывающий всех к тишине, и задумался. Думал он минуты три, так что Гжещ опять занервничал.

— То есть, — наконец, заговорил он, — если у нас будет передача про древние обычаи шерстяных, ей будут верить больше, чем старикам?

— Да старики сами поверят, — махнул рукой хемуль. — Они же на самом деле мало что помнят. А если передачу будет вести почтенное, уважаемое существо постарше, ну хотя бы внешне…

— Очень интересно, — Тарзан встал. — Подождите меня здесь, мне нужно кое-что сделать. Минут через пятнадцать я вернусь. Пятнадцать минут, — повторил он уже от дверей.

Тут понеслось.

В длинной лапе Маги образовался чёрный керамический пистолет. Грохнуло. Пуля угодила в лежащего на полу дементора, раскрошив ему череп. Вторая, по всей видимости, предназначалась полковнику Барсукову. Но за ту долю секунды, пока безопасник разворачивался, полковник успел упасть на пол, обхватить ножку стола и рывком перекатиться под защиту столешницы. Так что вторая пуля всего лишь разбила спинку кресла. Третья и четвёртая достались хемулю. Одна, взорвавшись, оторвала ему руку выше локтя, вторая прошила ногу и грохнула уже в сиденье, так что Гжещ смешно подпрыгнул и тут же грюкнулся об пол.

Из-под стола с треском ударила синяя молния — видимо, у полковника имелось при себе какое-то тесла-устройство. Мага упал на пол, но тут же перекувырнулся и бросился к двери. Тут его настигла вторая молния и он упал там, где пару секунд назад назад стоял Тарзан. Который к тому моменту успел укрыться за поворотом ведущей вниз лестницы и уже достал свои аксессуары — ещё один керамический пистолет и нож необычайно острой заточки. Каждый из этих предметов стоил небольшое состояние, но Тарзан на аксессуарах не экономил.

Он немного выждал, потом унял дыхание и прислушался. Где-то минуты полторы было тихо. Что-то стукнуло — это было похоже на открывание крышки рояля. В самом деле, через несколько секунд в воздухе повисло до-минорное трезвучие. Потом прозвучала простая гамма, а дальше внезапно понеслось что-то очень быстрое, стремительное и красивое, так что в голове Тарзана аж зазвенело: он никогда не слышал такой музыки.

Жест, однако, был вполне внятен. Полковник — а это был явно он, больше некому — демонстрировал Тарзану, что у него заняты руки, а сам он сидит спиной к двери. Конечно, это могло быть и ловушкой: двигался полковник очень быстро. Но, с другой стороны, шансов уйти живым у него не было. Мага оставил у единственного выхода из башни тридцать лучших бойцов, вооружённых самым разнообразным оружием. Как бы ни был хорош Барсуков, через такой барьер он не прошёл бы.

Взвесив всё это, Тарзан поднялся и приоткрыл дверь, держа наготове пистолет. И увидел красную жилетку полковника и мечущиеся руки. Музыка ускорилась до невозможности — как будто по клавишам носился крохотный козлёнок и разбивал копытцами льдинки. Вождь нахнахов даже заслушался — до того это было здорово.

Наконец, козлёнок забежал совсем уж высоко и сорвался — дзынь, бум.

— Римский-Корсаков, — сообщил он непонятно кому, — «Полёт шмеля».

— Заветное? — спросил Тарзан, держа пианиста на мушке.

— Не-а, — полковник потянулся. — Это мне в музыкалке вдолбили. Мама очень хотела, чтобы я музыкальное получил. А папаша меня в радиотехнику запихнул. Я там пил, не учился, экзамены не сдал, в результате пошёл служить. Давно это было… Ладно. Давай я не буду спрашивать, зачем и почему ты хочешь нас убить. Изложу свои соображения, а ты меня поправишь, если что.

— Хорошо, — сказал Тарзан, внезапно поймав себя на мысли, что в этой ситуации было бы как-то правильнее сказать «харащо» — по-нахнахски.

— Ты узнал о проекте год назад, — начал Барсуков. — Не очень-то разобрался в идее, но мне поверил. Тем более, от тебя ничего не требовалось. Ну, кроме принципиального согласия на развёртывание вещательной системы в твоём домене. Взамен тебе обещали синтетический айс по бросовым ценам. Это выгодный обмен, даже слишком. Ты стал искать подвох. Необходимость в контролёрах тебя сильно насторожила. Но контролёров тоже можно контролировать разными способами, не так уж они и страшны, как их малюют. Гжещ тебя в этом убедил. Пока я ни в чём не ошибся?

— Нет, — сказал Тарзан.

— Но ты же никому не веришь. Ты стал выжидать, когда что-нибудь вскроется. И тогда же — дал приказ Маге пристрелить нас, если услышит от тебя условную фразу. «Пятнадцать минут» два раза, если я не ошибаюсь?

Тарзан промолчал.

— Но сегодня ты понял, что мы строим машину, позволяющий информатировать… сильно влиять на мозги тех, кто им пользуется. Причём ни одну часть этого механизма ты не контролируешь. Спайс поставляется из Бибердорфа. Дементоры — изделия Болотного Доктора. Где находятся вещательные студии и как они устроены, ты вообще не в курсе. Если позволить развернуть систему у себя в домене, ты можешь утратить контроль над подданными.

— А если не позволить, то её всё равно развернут в других доменах. Что может привести к их объединению. Против нас, например, — закончил Тарзан.

— Это сложнее, чем ты думаешь. Но ход мысли верный. Теперь — почему ты решил нас убить. Причин может быть несколько. Но, скорее всего, — полковник сделал небольшую паузу, — ты намерен общаться с настоящими владельцами проекта. И что ты готов на конфликт любого уровня жёсткости в противоположном случае. Убийство посредников — очень рискованный жест, но в подобной ситуации… гм, понимаю.

Тарзан поудобнее перехватил пистолет и приготовился стрелять. Разговор с полковником оказался неинтересным. Похоже, Барсуков просто понтовался и тянул время.

— Ты выведешь меня на своих… — начал нахнах, спуская курок.

Золотая Узда сияла на малиновом бархате. Нащёчный ремень был украшен крупными алмазами. Псалии, по традиции, отливались из белого золота, узкий налобник — серебряный, чернёный. Наносный и подгубный ремни обычно подбирались под цвет гривы орденоноски. Мышастая черногривка Мирра сочла это скучным и попыталась заказать у Жанны Францевны ремни цвета топлёного молока — она обожала этот цвет. Через два дня Жанна Францевна прислала грузового пеликана, в мешке которого лежала короткая раздражённая записка с замечанием о сочетаемости оттенков, а также два ремешка в тон основания хвоста Мирры. Та посмотрела, примерила и была вынуждена признать, что Жанна права. Тогда она заказала — уже здесь, в Понивилле — декоративные кисти того же оттенка. Получилось пленительно.

Придворный ювелир, старый жужел, осторожно извлёк украшение из футляра, одел лицо награждённой и принялся за тонкую работу — последнюю подгонку металлических частей. Его лапы, обожжённые и почерневшие за годы работы с металлом, порхали возле лица поняши, его почти не задевая.

Ловицкая, лёжа на подстилке, блаженно жмурясь. В молодости она любила тугие уздечки. Ей нравилось ощущение строгой стянутости лица, кисленький холодок медного грызла во рту — ну и, конечно, собственное отражение в зеркале. Увы, рано надетая балаклава положила этому конец. Однако Золотая Узда давала — помимо всего прочего — и право на ношение личной орденской маски. Во всём Пуси-Рауте такое право имели двадцать шесть пусь. В основном старух, награждённых Уздой ещё при Первой.

Мирра потянулась и мысленно пожелала каждой старой кляче дисплозии тазобедренных суставов и артрита, артрита.

Торжество ожидалось вечером. Как оно происходит, Ловицкая знала: её уже награждали Серебряной Уздой. Закрыв глаза, она представила себе Дворец Приёмов изнутри — огромное пространство с амфитеатром, освещённой сценой и ароматом свежего клевера, доносящегося из из фуршетной залы. Она ляжет в третьем ряду, левый бок ей будет греть Фру-Фру, правый — Альбертина. К сожалению, младшая будет не одна. И все это заметят и будут чесать языками. Правда, Бекки займёт место не по личному приглашению, а по праву. Проницательная Верховная, выяснив все подробности появления тораборцев в Кавае, в самый посдедний момент внесла бойкую девицу в список награждённых. Наградка была так себе — именная фероньерка. Но для Бекки это был знак высочайшего благоволения. То есть прощения прошлых грешков, обещание защиты от шантажа со стороны всяких там структур и организаций, а также и приоткрытая дверь в полусвет: фероньерка была выписана на имя Биркин-Клатч. Что означало упоминание в следующем выпуске Розовой Книги данной ветви семейства.

Бекки отлично понимала, насколько ей подфартило. Как и то, что Мирра могла бы и напакостить, но не стала этого делать. Поэтому перед Ловицкой-старшей Бекки ходила на поролоновых копытах. Что не мешало ей каждую ночь проскакивать в альбертинину спальню и выходить оттуда только под утро, пошатываясь. Зато изменщица Молли Драпеза осталась в Кавае. Почему Гермиона приехала без неё, Мирра не спрашивала — характерные кровоподтёки на вымени сказали ей всё.

Мирра скосила глаза на полированную деревянную панель — ими были обшиты стены номера. Отраженье казалось смутным и неясным. Но сверканье награды было заметно даже на этом маловыразительном фоне.

— Мама, это потрясающе! — восхитилась Гермиона, лежащая на соседней подстилке.

Ловицкая самодовольно улыбнулась, принимая комплимент.

— Представляешь, этот насос даёт вакуум до десять в минус четвёртой! — радостно продолжила дочь.

— Чего? — не поняла мать.

— Паскалей! — сказала дочка. — Смотри, у них тут плунжерный форвакуумник и пароструйник! И они конструктивно объединены в один блок!

— С-скобейда, — прошипела Ловицкая, скосив глаз на дочь. Та увлечённо изучала чертёж на огромном куске ватмана, развёрнутый Ветерком. В зубах у неё был длинный стилус, которым она что-то рисовала на угольной палетке.

— Это что ещё такое? — на всякий случай поинтересовалась она, заранее готовая услышать очередную техническую ахинею.

— Ева Писториус принесла, — неожиданно внятно ответила Фру-Фру. — Они с девчонками запускают ламповый завод. А на его основе — всякую вакуумную технику. Мама, у них потрясающие технические решения! Мы отстали от них лет на двадцать! Этот насос…

— Лампочки? — заинтересовалась Ловицкая. — Срок службы и себестоимость?

— Срок службы… м-м-м… — Гермиона задумалась. — Не помню точно. Кажется, тысяча часов. Себестоимость не помню, мы с Евой об этом не говорили. Нет, подожди… — Фру-Фру оторвалась от чертежей и палетки и замолчала секунд на пять. — Она сказала, что лампочка пойдёт в продажу по цене пива…

Мирра открыла было рот, чтобы наругать дочку за бестолковость, но в этот момент жужел как раз подтягивал подгубный ремень, и Ловицкая пропустила реплику.

— По цене кружки, — уточнила дочь. — Три сольдо, кажется.

— Кажется или точно? Потуже сделай, — последние слова были адресованы жужелу.

— Точно, — после недолгого молчания сообщила дочь. — Она ещё говорила, что это будет в десять раз дешевле, чем у хемулей. А хемули отдают две лампы за соверен. Я для дома недавно покупала и знаю. И у них цветотемпература две пятьсот, а здесь будет две восемьсот.

— Чего и у кого? — снова не поняла мать.

— Кельвинов. То есть это будет в миредах…

— Не парь мне мозги! — фыркнула Мирра. — Проект частный или государственный? Сколько средств вложено? Производительность? И главное — кто отвечает за сбыт?

— Не знаю, — растерялась дочь. — Я об этом не спрашивала…

— Горе ты моё желудёвое, — пробормотала Ловицкая.

Громко стукнула дверь, и в комнату зашла — а точнее сказать, нахально завалилась — рыжая Ева Писториус.

На сей раз на ней была стёганая аквамариновая попонка с черепами и надписью «Жизнь — это вечеринка», оранжевая панамка и огромные очки в черепаховой оправе. Коротко подстриженная грива была выкрашена в кисло-розовый цвет.

— Ну чё, коровы, к полу примёрзли? — ухмыльнулась гостья. — Приветики-кукусики!

— Гермиона, — холодно сказала Мирра. — Что здесь делает эта дурно воспитанная особа? Я её сюда не приглашала.

— Ну мама! — застонала Фру-Фру. — И ты Ева, тоже! Я же тебе сколько раз говорила!

— Не поняла, чё такого? — насупилась Писториус. — У нас в бюро…

— У себя в бюро вы можете хоть на ноги ссать, — голос Ловицкой-старшей стал ледяным. — Я спрашиваю, что эта неврастеничка делает здесь, — снова обратилась она к дочери.

Услышав про «неврастеничку», Ева выпрямила шею и оскалила зубы. Очки тут же сползли с носа. Дурацкая панамка приподнялась, из-под неё выпрыгнула услужающая крыса и ухватила сползающую дужку ловкими розовыми ручками.

Ловицкая усмехнулась. Рыжуха метнула в неё злобный взгляд, вздёрнула голову, развернулась и выскочила в коридор, напоследок от души наподдав копытом по дверному косяку. Грохнуло, посыпалась пыль.

— Отвратительно, — констатировала Мирра.

— Мама! Она же почти ребёнок! — возмутилась Гермиона. — И у неё травма! Зачем ты ей это сказала?

— Потому что это правда, — всё так же спокойно сказала Ловицкая, снова подставляя лицо ювелиру. — У неё не всё в порядке с головой. Я не говорю, что она в этом виновата. С ней обошлись скверно. Но мы тоже в этом не виноваты. И не обязаны терпеть её выходки.

— Она творческая личность! Практически гениальная… — начала было Фру-Фру.

— Гениальная? Прекрасно. Если мне нужно будет понять устройство этого вашего насоса, я обращусь к ней и очень вежливо попрошу прочесть мне лекцию. И буду слушать её очень внимательно. А если она ещё раз заявится сюда незваной и назовёт нас коровами, я спущу её с лестницы.

Гермиона открыла рот и тут же закрыла: в маминых словах был определённый резон. Поэтому она сочла за благо снова уткнуться в чертёж.

Минут через пять дверь тихо скрипнула, и в комнату зашла — а точнее сказать, осторожно просунула голову — Ева Писториус.

— Извините, — буркнула она, ни на кого не глядя, — Я чего. Награждение на час вперёд переносят. Только что слышала.

— Спасидо за информацию, — сказала Мирра. — Извинения условно приняты.

— Ева, подойди сюда, пожалуйста, — быстро влезла Гермиона. — Ты мне можешь помочь? Я не понимаю, зачем вот здесь трубка… — она ткнула стилусом в чертёж.

Писториус приблизилась, вытянула шею.

— А, ты про эту хрень, — наконец, сказала она, ложась на пол. — Зырь сюда, тут натекатель стоит…

Огненно-рыжая и мраморно-белая головы склонились над ватманом.

Кто-то постучался в дверь — деликатно, негромко, настойчиво.

— Заходи, Альбертина, — разрешила мать.

Младшая дочь вошла в комнату с той рассеянной улыбочкой, которая в последнее время буквально не слезала с её мордашки. Заметив это, Ловицая-старшая почувствовала раздражение.

— Эта твоя где? — буркнула она — подразумевая, естественно, Бекки.

— Отдыхает, — улыбочка на личике Панюнюши стала совсем уж откровенной. — А… а… — она увидела рыжий зад Евы, — а это… м-м-м… — последнее дожно было означать что-то вроде «кто это такая и что она тут делает».

— Познакомьтесь, — сказала Ловицкая с сарказмом. — Альбертина, это Ева Писториус. Местная достопримечательность. Инженерка, физичка, математичка и что-то ещё научное. Образована значительно лучше, чем воспитана.

— А ещё я сочиняю слэш! — похвасталась наново расхрабрившаяся Ева, даже и не думая поворачиваться передом.

— Ева, это Альбертина Ловицкая, — продолжила мать тем же тоном. — Моя младшая дочь. Почти двухсотка, — Мирра совершенно не собиралась этого говорить: оно как-то само слетело с языка.

— У меня сто девяносто, — ангельским голосом сказала Панюню. В последнее время мамины колкости почему-то совершенно перестали её задевать. Ловицкая-старшая это чувствовала — и злилась ещё сильнее.

— Ну и что ты мне сказать хотела? — поинтересовалась она всё так же раздражённо.

— Да я к сестре вообще-то. Фру-Фру, я тебе вчера шампунь для хвоста давала. Мне он нужен.

— А, сейчас… Спасидо, шампунь отличный. В номер тебе занести? — Гермиона свистнула Ветерка и дала задание. Тот заковылял на тоненьких лапках к двери, потом в коридоре послышался шум его крыльев.

— Ты ещё рецепт обещала, — напомнила Панюню.

— Какой рецепт? — не поняла Гермиона: её мысли были заняты насосом.

— Ну, того, что мы вчера в баре пили. Помнишь, Бекки чуть не подавилась?

— А-а-а. Тебе понравилось? Ветерок, найди чистую бумагу и пиши.

— Это что ещё за рецепт? — подозрительно спросила Мирра.

— Да коктейль. «Неприкосновенный запас» называется. Растопленное мороженое, абсент, крапива…[49]

— Вы пили Эн-Зе?! — напряглась Ловицкая-старшая. — Это жидкий гастрит! Гермиона, особенно с твоим желудком! Поклянись мне сейчас же, что больше в рот не возьмёшь эту гадость!

— Мама, я уже взрослая! — вспылила Фру-Фру. — Как-нибудь сама разберусь, что мне брать в рот!

Ева похабно заржала во всю глотку. Мирра непроизвольно дёрнула шеей. Жужел, собравшийся было пробить в подгубнике дырочку для язычка застёжки, уронил инструмент и сердито скрипнул грудным склеритом.

— Мама, — поинтересовалась Альбертина, — а откуда ты знаешь, что этот коктейль такой вредный?

— От лиц, заслуживающих доверия, — не моргнув глазом, отбрила Мирра.

— А я знаю этих лиц? — не отставала дочь.

— Ты не знаешь, когда нужно остановиться. Это гораздо хуже… А вообще-то скоро идти. Время на час вперёд перенесли.

— Ой, у меня хвост не готов! — Альбертина заторопилась.

— Только не надевай эту ужасную попонку! — крикнула в спину мать.

— От Жанны Францевны? — удивилась Альбертина, слегка притормаживая. — Ты ж сама говорила — вещь стильная?

— Она тебя старит, — пробурчала мать.

— Ну и хорошо, солидней буду, — легкомысленно ответила дочь, мотнула гривой и исчезла за дверью.

— Я тоже пойду, наверное, — сказала Гермиона. — Ева, ты со мной?

— Я твоя до самой матки, — глупо спошлила рыжуха. Мирра стиснула зубы: дурацкая шуточка её неожиданно сильно покоробила.

— Лариска, скатай чертежи быро, тубус в углу, — пробормотала Ева. Услужающая крыса спрыгнула вниз и бросилась скатывать толстый ватман. — Слышь, Фру, чё мне одеть?

— Надеть, — машинально поправила Гермиона. — Лучше всё сними, — посоветовала она. — У тебя же фигура.

Ловицкая-старшая метнула в дочь гневный взор. Но та придерживала зубами тубус и на мамины гримасы внимания не обратила.

Через пять минут все разбежались. Последним из комнаты вышел жужел, неся на спине бархатную коробку.

На сборы ушло где-то часа полтора — смешное время, учитывая пафосность предстоящего действа. Чуть ли не дольше всех провозилась Альбертина: боясь сжечь хвост, она сушила его очень осторожно. Фру-Фру, в свою очередь, обернулась довольно быстро. Последней выбежала в холл запыхавшаяся Ева — полностью обнажённая, с крысой на холке и благоухающая пуазоном. Ловицкая-старшая с неудовольствием поймала себя на мысли, что юная нахалка и в самом деле идеально сложена. Если бы не розовая грива и безвкусная крыса, то девочка была бы весьма многообещающей дебютанткой. Потом ей подумалось о Гермионе и её отношениях с юной инженеркой — не перешли ли они известную грань и как тому воспрепятствовать. К сожалению, признала она про себя, оттащить Фру-Фру от Писториус было совершенно невозможно. Непонятно было, правда, что Гермиону привлекает больше — совместные научные штудии или рыжая попка. Хотя, подумала Ловицкая, одно другому не мешает — и даже наоборот. Если же сюда добавить ещё и сентиментальные чувства к необычной девочке с тяжёлой судьбой… Мирра предпочла не додумывать мысль до конца.

Печальная история Евы Писториус в своё время наделала немало шуму.

Она была единственной дочерью Бригиты Писториус, потомственной владелицы двух хлебзаводов и сети мелких пекарен. Незадолго до её рождения Бригита выгодно продала семейный бизнес партнёрам и ушла в частную жизнь. Еву, скорее всего, ждала завидная судьба богатой красивой бездельницы. Увы, заскучавшая Бригита подсела на спорынью и умерла от передоза, когда Еве было шесть лет. Её забрала в опёку дальняя родственница, почтенная пожилая дама с безупречной репутацией.

В каком-то смысле Еве повезло. Полицийской инспекторке, вёдшей дело Бригиты, понадобилось уточнить некоторые обстоятельства — и она решила поговорить с девочкой, которая могла что-то помнить. Визит к опекунше успехом не увенчался: та наотрез отказывалась даже показать Еву. Это инспекторку насторожило, и она пришла снова, с тремя вооружёнными педобирами и ордером на обыск. Маленькую Еву нашли в подвале. Первый же осмотр показал, что девочка заняшена почти до состояния туалетной мартышки. А потом эмпаты обнаружили в силосной яме два скелетика с клочками рыжей шерсти. Как выяснилось на следствии, почтенная пожилая дама западала на эту масть.

Скандал вышел серьёзный. Под давлением общественности извращенку приговорили к конфискации имущества и маналуле. Эту деликатную процедуру провела лично Мимими Вторая, сначала някнув приговорённую до потери инстинкта самосохранения — а потом приказав ей собственными зубами содрать с себя шкуру. Девочку поместили в Центральный Госпиталь. Надежд на полноценное восстановление было, откровено говоря, очень мало. Ева вела себя как все заняшенные в отсутствии хозяйки — не хотела ни с кем общаться, а также есть, пить и жить. Так бы она и зачахла, но случилось что-то вроде чуда. Студентка, подрабатывающая медсестрой, дежуря у постели Евы, прослушивала лекции по матлогике, заученные услужающим бэтменом. Как потом объясняли психологи, голос бэтмена напоминал Еве голос её бывшей хозяйки, и она стала прислушиваться. Через некоторое время девочка стала просить воды и сена, а потом и книжки. По прошествии года врачи признали её здоровой, а ещё через год она поступила в Понитех имени Бауманской — экстерном.

За сим последовала стремительная карьера. Сейчас Писториус занимала должность ведущего проектировщика ОКБ «Электроприбор» при НИИПРе, а фактически — тащила на себе целый воз передовых технологических разработок.

Во Дворце её ждала не только весьма серьёзная инаграда (бархатная Подхвостная Шлея, дарованная за «перенесённые с честью страдания и победу над судьбой») но и новое назначение. Как успела выяснить Ловицкая, Их Грациозность приняла решение сделать Еву второй зампредседательницей Промышленного Совещания — когда-то перспективной, но не вполне успешной структуры. Мирра сочла назначение девчонки по меньшей мере странным, чтобы не сказать нелепым: должность была не столько научная, сколько политическая. Но мнение своё Ловицкая затаила до времени. Ну то есть до первого же скандала. То, что с евиными манерами скандал неизбежен, Ловицкая не сомневалась.

Кареты была подана в срок — официальные, раззолоченные. На дверцах сияли личные клейма Верховной: сердце и глаз с лучами, символ обаяния.

Альбертина прыгнула в первую, двухместную карету: её привлёк белый кожаный лежак, на вид роскошный. К ней тут же подсела Бекки — в простой серой накидке, невесомой шляпке и накрашенными ресницами, скромно опущенными долу. Это Ловицкую не обмануло: Бекки торжествовала.

Ева и Гермиона забрались во вторую карету — длинную, трёхосную. Мирре показалось, что Фру-Фру как-то уж очень бережно подсаживает рыжую. Это вызвало у неё новый приступ подозрительности. Поэтому она сочла нужным лечь сзади, чтобы контролировать ситуацию.

Запряжённые в карету соловые жеребцы-першероны покрутили головами, убедились, что все сели, и тронули с места.

— Песню запе-вай! — закричал коренник.

— Вот огромное яйцо богатырское! А бывает ведь яйцо монастырское! — затянули кони дорожное песнопение, в последнее время набравшее популярность среди электората. Ловицкая-старшая находила его безвкусным и вульгарным, но девчонкам она, видимо, нравилась: Фру-Фру даже подпела.

— Монастырское яйцо, преогромное! А бывает ведь яйцо и скоромное! — лихо сымпровизировали коняки, разгоняясь и ровняя шаг. Карета пошла ровно, скрипя и подпрыгивая на рессорах.

По дороге Гермиона и Писториус затеяли разговор о каком-то диммировании[50]. Насколько смогла разобрать Мирра сквозь колёсный скрип и конский ор, инженерка настаивала, что йодонатриевые лампы этому самому диммированию не поддаются. Гермиона утверждала, что проблема решается регулировкой ширины подаваемого импульса. После непродолжительного, но горячего спора — Фру-Фру до того распалилась, что насквозь проткнула стилусом палетку, из которой потекла угольная паста и запачкала сиденье — Ева вроде как сдала назад, признав правоту Гермионы в теории. Но тут же ушла на следующую линию обороны, заявив, что при падении мощности у металлогалогенок резко плывёт цветотемпература. В этом вопросе пришлось уступить Гермионе. Дальше разговор сместился к характеристикам каких-то там «двухконтактных ИЗУ», в речи Гермионы замельтешили слова «дроссель», «тиристор», «двойной резонанс» и прочая техническая терминология. Потом они сцепились из-за вопроса колебаний мощности в диодном мосте с учётом тесла-наводок, и тут Ловицкая-старшая окончательно утеряла нить.

Зато Фру-Фру и Ева блаженствовали. Головы их сблизились. Ветерок беспокойно цвиркал, что-то подсчитывая. Ева бормотала — «ну смотри, у нас тридцать четыре вольта на реле, подключаем разъём», Гермиона отбрыкивалась ещё менее внятными фразами навроде «пи-квадрат-де-ку равно минус ка де-те на де-их по де-эс де-те» или «коэффициент тесла-рассеяния определяется эффективным сечением». На фоне очередного конского креатива — те успели воспели яйцо противное, яйцо дефективное и множество иных яиц — это звучало как-то особенно неотмирно. И пожалуй, трансцендентально, что бы это слово не означало.

Мирра Ловицкая плотно прижала уши, отгораживаясь от шума. Она понимала важность науки и производства, но считала их занятиями, более подходящими для электората. К сожалению, оглупляющее воздействие няша не позволяло доверить эти низменные дела челяди. Мирра иногда думала, что высшая математика и преданность хозяйке претендуют на одно и то же место в голове, так что одно неизбежно вытесняет другое. Так или иначе, кто-то должен был заниматься всеми этими дросселями, двойными резонансами и прочими пи-квадрат-де-ку. И чего уж темнить: эти знания давали их обладательницам кое-какие возможности. Что б там Мирра не говорила дочери, но сама-то она понимала: без математических талантов Гермионы её собственное положение в Комиссии по энергетике было бы очень шатким.

Впрочем, утешила она себя, все эти заучки совершенно не способны пользоваться своим влиянием. Никто из них не умел и не хотел играть в Большие Игры и Решать Вопросы. Хуже того, хорошие инженерки заметно теряли в обаянии, зато сами становились крайне доверчивыми и легкоподняшливыми. Похоже, политические способности претендовали на то же самое место в голове. Так что, решила она, пусть себе девочки играются в науку — а она пока подумает о вещах по-настоящему важных.

Сначала Мирра покрутила в уме тему про лампочки, способные вытеснить хемульские изделия. Вообще-то хемули лампочек не производили, а скупали у хаттифнатов, странноватых обитателей небольшого домена на севере. Продукция хаттифнатов была так себе — особено по сравнению с дохомокостными светящимися панелями, практически вечными. Но древняя техника стоила от ста пятидесяти соверенов за квадратный сантиметр, и позволить себе подобную роскошь могли только авторитеты. Встречались ещё люминисцентные светильники из Директории, тоже дорогие. Средний и низший ценовой сегмент был забит хаттифнатской продукцией, а все сливки с продаж получали торгаши-хемули, накручивавшие сверху от трёхсот до пятисот процентов. Появление качественной и дешёвой альтернативы рушило рынок — и портило отношение с хемулями, которые поставляли в Вондерленд, помимо лампочек, много полезного. Верховная не могла это игнорировать. Как и тот факт, что торговые сети хемулей не имеют конкурентов, ибо охватывают почти весь юг Страны Дураков и дотягиваются до Тора-Боры. Так что, скорее всего, новые лампочки пойдут на внешний рынок через них же. Не исключено, что хемули вложились в завод и имеют в нём долю. Не менее блокирующего пакета, решила Мирра. Интересно, кто курирует отношения с хемулями на политическом уровне? Насколько Мирра помнила столичные расклады — какая-то пегая кобылка из числа бывших подружек Дерри-Пасхи. Не слишком ли возрастёт её вес в системе? Пожалуй, решила она, следует выяснить все подробности…

— …Очень вкусное яйцо, прям бескостное, а бывает ведь яйцо и подхвостное! — заорал гнедой коняка так громко, что Ловицкая возмущённо заржала.

Случайное слово отозвалось, однако, непредугаданно: внимание Мирры переключилось на иную тему — почему же всё-таки Верховная даровала Еве Высокую Бархатную Шлею. Награда считалась двусмысленной и сама по себе, так как Бархат давался за незаслуженные, но перенесённые с честью страдания или унижения. Формальная сторона дела, таким образом, была соблюдена: чего-чего, а незаслуженных страданий девочка хлебнула, да и унижений тоже натерпелась. С другой стороны, существовала пошлейшая из причин — евина фигура. Которая вполне могла прийтись Верховной по вкусу — и она пожелала регулярно видеть её на приёмах в соответствующем виде и состоянии. Но Ловицкой казалось, что во всём этом есть что-то ещё, какой-то расчёт. Она это нутром чуяла, вот только никак не могла ухватить, что же именно.

— Есть и чёрное яйцо, есть и белое, а бывает ведь яйцо и незрелое! — пели кони.

То ли под воздействием этих слов, то ли ещё почему, но мысль Ловицкой соскользнула на поведение старшей дочери, которое в последнее время нравилось ей всё меньше. Похоже, Гермиона отбивается от копыт, решила она. После долгого отсутствия личной жизни девочка готова пуститься во все тяжкие. Ну ладно романчик с Молли. Драпеза — разумная, опытная женщина. Да, у неё есть кое-какие странности, но у кого их нет? Зато она может многому научить маленькую заучку, толком не знающую реальной действительности. Но Ева! Что могут дать друг другу две незрелые соплюшки, кроме разочарования? Нет, подобного романа допустить нельзя. Даже если придётся прибегнуть к крайним мерам.

С другой стороны, этой Писториус должен кто-то по-настоящему заняться. Ведь она сейчас получит, кроме допуска в полусвет, и весьма серьёзное назначение. Решение рискованное, решение опасное, решение непродуманное. Но его приняла Верховная. И если Ева провалится, это повредит репутации Их Грациозности. А Ева провалится, несмотря на все таланты. Со своим пацанским имиджем она вылетит с первого же заседания копытами вперёд. Мирра представила, как Ева называет уважаемое собрание «коровами», и содрогнулась.

При этом она, Мирра, Верховной Обаятельнице многим обязана. И могла бы оказать ей небольшую услугу — взять её протеже под опёку. Привить начатки вкуса и такта. Осторожно ввести в полусвет. Познакомить с реальной жизнью, а не с формулами. Конечно, общение с неблаговоспитанной девочкой на первых порах будет тяжёлым, но нужно проявить терпение. Нужно приручить эту дикарку, и уже потом — деликатно руководить её взрослением. Она так наивна в своём желании выглядеть опытной. Ну например, эта кошмарная попонка — хорошо, что у неё хватило ума её снять. С таким телом носить попону — преступление. А вот орденская Шлея отнюдь не помешает, о нет. Или этот ужасный сладкий парфюм. Обливалась она из него, что-ли? Почему ей никто не сказал, что лучший запах для юной девушки — это естественный аромат молодого тела…

— Вот порочное яйцо и блудливое! А бывает ведь яйцо похотливое! — ворвалось в уши.

Ловицкая вздрогнула, будто застигнутая врасплох на месте преступления. Потрясла головой, подняла уши. И внезапно осознала, что всё это время непрерывно пырилась на рыжую попку. Пырилась бесстыдно, непробудно, заворожённо.

— Е в степени жи косинус фи, — щебетала тем временем ничего не подозревающая Гермиона.

— Тут же импеданс! Совсем ку-ку что-ли? — привычно хамила Писториус, прижимаясь, однако же, к щеке Гермионы.

Мирра тем временем с ужасом поняла, что с радостью променяла бы Золотую Узду на вот такое прикосновение к своей щеке.

От этих мыслей её бросило в жар. Потом стало зябко. «Дочка-Матерь, только не это» — прошептала она, уже понимая, что это, увы, именно оно самое. Упс, это всё-таки снова случилось. Точнее — стряслось, обрушилось, пришло и оттёрло. Мирра Ловицкая, пуся с обаянием двести восемьдесят граций, полноправная вага Пуси-Раута, зампредседательница Комиссии по энергетике в ранге советницы-камеристки, почётная профессорка Понивильского Университета, Покорительница Вондерленда и кавалерка Серебряной, а теперь уже и Золотой Узды, мать троих детей — влюбилась в молоденькую. Вожделеет её. И ревнует к собственной дочери, не желая признаваться в этом даже себе. И по той же самой причине стервозничает и злится на младшую дочь, у которой всё слишком хорошо с личной жизнью. Ибо у неё, у почтенной, уверенной в себе матроны, внезапно засвербило под хвостом — а она оказалась к этому не готова.

— Мускулистое яйцо, очень мощное! А бывает ведь яйцо худосочное! — пели кони, синхронно бия копытами по мелкому гравию. Ловицкая невольно позавидовала им: простой, грубый электорат не ведал душевных мук.

К чести Мирры, она довольно быстро пришла в себя. Прежде всего, решила она, факты надо признавать такими, как есть. Итак, нечего себя обманывать: она влюблена и вожделеет. Это факт. Изменить в этом что-либо она не могла и не хотела. Оставалось одно: добиться желаемого. Что для этого нужно?

Прежде всего, — голова Ловицкой снова включилась, — нужно остаться в столице. Дочь-соперницу необходимо спровадить обратно в Кавай. Правда, в Комиссии без политического прикрытия Гермиону съедят за пару заседаний — после чего она снова объявится здесь. Значит, ей нужно обеспечить политическое прикрытие. Приставить к ней оняшу, искушённую в интригах, и чтобы Гермиона к ней хотя бы прислушивалась. Молли, например? Нет, Драпезе это неинтересно… Можно было бы протолкнуть в комиссию Альбертину, она давно обещала её куда-нибудь пристроить. Нет, девочка неопытна, и к тому же увлечена своим романчиком с Бекки… Бекки! Бекки, которой сейчас очень нужен официальный статус! Если хорошенько попросить Верховную, да ещё и аргументировать? А ведь, пожалуй, та не откажет. Биркин-Клатч умна, напориста, не входит в уже сложившиеся группировки и очень хочет наверх. Правда, Бекки ничего не понимает в энергетике — но тут ей в помощь Гермиона и собственное желание пробиться. И если она, Ловицкая, ей в этом поможет, то приобретёт очень ценного союзника…

Стук колёс сменился ровным скрипом осей — началась древняя дорога, прямая и ровная. Дворец был уже близко. Мирра знала, что, если выглянет в окно, увидит его взметнувшиеся ввысь стены и золотой купол. Но оторваться от созерцания предмета мечт она не хотела и не могла.

Итак, нужно остаться в столице, — продолжал работать мозг. — И не просто остаться, а войти в Промышленное Совещание при Её Грациозности. Правда, это существенное понижение её, Ловицкой, статуса и реального влияния. Политический вес Промышленного Совещания невелик. Зато потенциал…

Мирра почувствовала что-то вроде вдохновения. Новые технологии — это прежде всего инструмент влияния и средство получения ценнейшей информации. Взять хотя бы эти лампочки: это не только очень хорошие деньги, но и вход в хемульские сети. А это, помимо всего прочего, ещё и доступ ко внутренней документации торговой империи, и возможности для агентурной работы, и много чего ещё. То же самое касается и прочих новинок. Не нужно замыкаться на технологиях как таковых. Нужно грамотно объединить их с бизнесом и политикой. Кто на это способен? Никто, кроме неё, Мирры. В таком случае ей нужно не просто войти в эту структуру, а её возглавить! После чего начать работу над повышением статуса структуры в целом. При том, что Ева Писториус окажется в её непосредственном подчинении… — у Мирры сладко сжалось то, что под хвостом.

Нужен новый прыжок вверх, решилась она окончательно. Как тогда, в молодости, когда она бросила всё и помчалась покорять Вондерленд.

«Да-да, бросила всё и помчалась. За Молли» — напомнил ей ехидный голосок старой памяти. Но Ловицкая этот голосок легко и непринуждённо проигнорировала: перед ней сияла новая звезда.

Кони тем временем допели песню, затормозили и встали, тяжело отдуваясь. Девочки неохотно оторвались друг от друга и вылезли. Вслед за ними изящно спрыгнула на дорогу и Ловицкая-старшая. И только взглянув на золотую балаклаву дочери, вспомнила, что сама забыла одеть лицо. Когда это было особенно необходимо.

Нахлобучив с помощью бельчонка виссоновый мешок, она влилась в разноцветную толпу, двигающуюся к огромной мраморной лестнице. Она чувствовала себя молодой, сильной и готовой к новым боям. Во всяком случае, шла она так, что другие пони невольно расступались.

— Мама, — возникла у левого плеча запыхавшася Гермиона, — ты прёшь как носорог.

— Успела набраться хамства у своей подружки, — на автомате заметила Мирра, замедляя шаг.

— Извини, мама, — тон у Фру-Фру был, однако ж, обиженный.

— Кстати, — Ловицкой пришла в голову идея, — мне не нравится, что ты всё время болтаешь с этой Евой. Пожалуй, вы и на награждении начнёте шушукаться. Мне будет стыдно за вас. Поэтому со мной рядом ляжешь не ты, а она. Надеюсь, ей будет неудобно отвлекать тебя разговорами, когда я рядом. Ты-то на меня давно внимания не обращаешь.

— Хорошо, я ей скажу, — Гермиона не огорчилась. Соседство с матерью означало постоянные шпыньки, придирки и замечания в ухо. А так она будет избавлена от этого и сможет насладиться красивым зрелищем. Что касается подруги, то — какая разница, будет ли она лежать слева или справа?

Мирра это поняла и ехидно улыбнулась под балаклавой. Сегодня Ева Писториус будет греть ей бок. Потом, правда, предстоит бой за доступ к телу Верховной. Но она справится. А потом-потом… а потом всё будет зависеть только от неё.

— Le jeu est fait[51], — прогнусавил крупье, и в тот же миг с улицы донёсся первый удар колокола. Часы на ратуше били полночь.

Попандопулос пробежался взглядом по лицам игроков. Давешний спиногрыз заметно сбледнул с панциря, но держался. Старая, поседевшая мандалайка ехидно улыбалась, покручивая драгоценный перстень на безымянном пальце. Когти её были залакированы в цвет бедра испуганной нимфы. Козёл слыхал, что старуха разбогатела на строительных подрядах, а сейчас вложилась в какую-то химию… Сидящий на третьем номере швайнехунт распахнул клыкастую пасть, высунул язык и слизал соплю с пятака — видать, задумался. Козёл с усилием оторвал от него взгляд: ментальное воздействие швайнехунта просачивалось сквозь гвоздь и навевало расслабуху. Расслабляться же сейчас было бы ну очень некстати.

Но больше всего Септимия беспокоил пятый номер — мутант с обрубленными щупальцами на левой щеке. Во-первых, козёл никак не мог распознать его основу. Судя по щуплам, его визави был близок к упырям, но развитая ротозябра указывала скорее на гнидогадоида. Козла во всём этом беспокоило то, что он не мог сообразить, на какой именно тип ментального воздействия заточен этот субчик. Это создавало проблему. И, во-вторых, козла не оставляло чувство, что он его где-то видел. Совсем недавно, хоть и мельком. Это напрягало.

Крупье взял палисандровую лопаточку — обработанную, как и всё остальное, выхлопом злоперди, смывающим следы ауры — и две карты из сабо оказались перед козлом рубашками кверху.

Септимий сделал глубокий вдох и осторожно приподнял карты и сразу же раскрылся. Две четвёрки — пиковая и червовая — смотрелись убедительно, весомо, обещали хорошее будущее.

Попандопулос не обрадовался. Игра с самого начала не задалась. Козлу упорно не шла карта, он злился и проигрывался — вроде и понемногу, но с тенденцией. Единственным его приобретением был крохотный моток «разрыв-травы» — артефакта небесполезного, но и не особо козырного. Зато лишился годного «пастернака» и «рыбьей шеи». Сейчас он поставил довольно крупную «бричмулу», решив про себя, что в случае проигрыша выйдет из игры. В которой как раз наступил момент повышения ставок — игроки разогрелись, вошли во вкус, запахло адреналинчиком. Козлу это сейчас было ну совсем некстати — он ощущал себя на низком старте, адреналинчика ему хватало и без того.

— Я пас, — сообщила мандалайка, достала зеркальце и принялась пудрить рыльце.

Швайнехунт потряс брылями, сигнализируя, что он, пожалуй, пропускает.

Мутант с обрубленными щупальцами улыбнулся — если, конечно, судорога ротозябры может быть названа улыбкой — и жестом потребовал коробочку. Взял две карты, тяжело вздохнул, раскрылся. У него была семёрка и туз.

Спиногрыз карты взял. Ко всеобщему удивлению, к нему пришла девятка и дама. Не веря своему счастью, он растопырил жвальца и выпучил очеса.

Попандопулос прикинул убытки. Даже играя по маленькой, он лишился двухсот соверенов и нескольких артефактов средней ценности. Теперь ушла и «бричмула». Пожалуй, решил он, на этой ноте стоит завершить.

— Уходите? — поинтересовался мутант с обрубками. — Не хотите отыграться?

Септимий мотнул головой. Непонятное существо нравилось ему всё меньше и меньше.

— Что ж, воля ваша, — вздохнул мутант. — Надеюсь, мы ещё увидимся, — сказал он Попандопулосу.

«Как бы не так», — подумал козёл, быстро попрощался и ушёл, прихватив по дороге бокал шампанского с анисовым ликёром и опустошив его в два глотка. Фирменный напиток показался ему слишком сладким.

Уже на лестнице он вспомнил, что забыл трость. Мысленно обругав себя за рассеяность, он повернул обратно — и упёрся в дверь туалета. Мочевой пузырь неожиданно встрепенулся и напомил о себе. Септимий решил с этим делом не тянуть и решительно дверь толкнул.

В сортире пахло сортиром и каким-то дешёвым туалетным утёнком — то ли сиреневым, то ли фиалковым. Мелкий ракалий сосредоточенно пытался попасть струйкой в слишком высоко расположенный писсуар. У соседней стеночки стояли два упыря в синих мундирах муниципалов и, не чинясь, мочились в напольный лоток.

Упыри козла встревожили: это были явно не посетители казино. Попадаться им на глаза почему-то не хотелось. Поэтому Септимий, вопреки обыкновению, зашёл в кабинку. Там было тесно. Для большой козлиной нужды унитаз был маловат, но для опорожнения пузыря подходил.

Козёл достал, излился, и собрался уж было стряхнуть, как из соседней кабинки раздался громкий, скрипучий, исполненный негодования голос:

— Эта бумага ненадлежащего качества! Где Бремзер? Пусть немедленно принесёт мой личный гигиенический набор!

— Господин криминальсекретарь, — угодливо залопотал кто-то из упырей, — Бремзер на больничном, после наказания шваброй…

— Я всегда утверждал, что Бремзер идиот! Его наказали для того, чтобы он работал лучше! А не для того, чтобы он не работал вообще! — раздалось из кабинки.

Козлу стало неуютно: судя по званию засевшего в кабинке чина, это были не просто муниципалы, а крипо. Это означало, что у кого-то прямо сейчас начнутся серьёзные неприятности. Следом просочилась мысль, что они вполне могут начаться именно у него, Септимия Попандопулоса.

— Господин криминальсекретарь, — снова вступил упырь, — я могу принести ваш чемоданчик… если пожелаете… сбегаю на улицу.

— Не чемоданчик, а несессер! Коричневый! Не перепутай с бурым, — проворчал унитазный сиделец. — Но эта бумага совершенно некондиционна! И это считается приличным заведением? В нашем карточном клубе подобное было бы абсолютно… — последнее слово заглушил шум спускаемой воды.

Козёл невольно скосил глаза на подтирочный рулон. Если приглядеться, он был слегка желтоватым — видимо, его достали из старых запасов.

Он сел на унитаз и немного подумал. В принципе, бояться ему было нечего — он не нарушал никаких установленных порядков. Разве что этот ужин с Бобой… — ему снова пришло в голову, что от обезьяна можно было ждать какой-то пакости. Но всё это были домыслы. Нет, никаких реальных поводов для паники не было. Однако чувство сгустившеся над головой грозы не отпускало.

— Где этот кретин? — соседняя кабинка снова зафункционировала. — Он что, не понимает, что пипифакс мне нужен немедленно? Дерьмо имеет свойство подсыхать! Если в течении минуты… — тут раздался топот и уханье запыхавшегося упыря.

— Господин криминальсекретарь, ваш гигиенический набор! — крикнул служивый.

— Тебя только за смертью посылать, — пробурчал сиделец, открывая кабинку.

Через пару секунд раздался возмущённый вопль.

— Scheisskerl!!! Что ты мне принёс, Schwanzlutscher! Я же сказал — коричневый несессер! А это — трижды грёбаный бурый портфель! Здесь я держу секретные документы! Они предназначены для головы, а не для задницы! Bräunlich! Du gehst mir auf die Eier! Сейчас я тебя… сейчас ты мне… — из кабинки понёсся какой-то неразборчиво-утробный рык, полный властно-державного гнева.

— Господин криминальсекретарь! — раздался какой-то новый голос. — Козёл не обнаружен! Местные говорят, что он ушёл, господин криминальсекретарь!

Рык сразу оборвался.

— Всех на воздух, проверить ближайшие улицы, — распорядился сидящий в кабинке. — Он не мог уйти далеко. Брать жёстко. Пусть этот иностранец сразу осознает своё положение. Тут же снимайте с него всё. Вещь у него. Наш эмпат всё подтвердит. Составляете протокол и везите на Трипперштрассе. И подайте мне, наконец, мой гигиенический набор! А также дезинфицирующее средство! Быстро!!! — это слово не успело отзвучать, как раздался дробный топот упыриных ног. Служилых как ветром снесло.

Попандопулос внезапно ощутил собственный запах — кислую вонь козлиного душного пота, козлиного душного страха. Сомнений быт не могло: упыри пришли за ним. Непонятно почему, непонятно за что — но именно за ним.

Сначала Септимий продышался, выгоняя из себя панику. Получилось не очень, но мысли перестали скакать как блохи и построились во что-то осмысленное.

Прежде всего, решил козёл, нельзя дать себя арестовать. Арест означал лишение свободы на неизвестный срок, а козёл чувствовал, что его ментальная блокировка уже на пределе. Значит, нужно бежать. Бежать прямо сейчас — с тем, что есть. В его подсумках достаточно редкостей, чтобы Болотный Доктор, как минимум, заинтересовался. В самом-самом крайнем случае можно отдать ему «молочко комсомолки»… Но сначала нужно выбраться из Бибердорфа. А для этого — удрать из казино. Быстро, тихо, незаметно.

— Господин криминальсекретарь! Ваше дезинфицирующее средство! — раздался голос упыря.

Дверь скрипнула, послышалсь что-то вроде довольного хмыканья. Потом раздалось бульканье. Козёл принюхался — сквозь сортирное амбре явственно пробивался аромат коньяка[52], не то чтобы особо изысканный, но вполне узнаваемый. «Кизлярский» — решил Попандопулос.

— Так-то лучше, — удовлетворённо заметил сортирный сиделец. — Но где моя гигиненическая бумага?

— Г-господин криминальсекретарь, — голос упыря задрожал от ужаса, — ка… ка… ка… кажется, ваш набор остался у этого м-м-мерзавца Бр-бр-бремзера…

— Dummkopf! Rotznase! — голос сортирного сидельца, однако ж, помягчел — видимо, коньяк оказал своё благотворное воздействие. — Деф с вами, оглоеды. Мы в полевых условиях, и потому… Почему вы ещё здесь? Работать!

Ответом был уже знакомый топот.

Попандопулос тем временем прикидывал варианты ухода. Материал для размышлений имелся — благо, у него сызмальства выработалась полезная привычка: попав в незнакомое место, он первым делом выяснял, как отсюда можно свалить. Казино такие возможности предоставляло: у него было три выхода. Правда, все они контролировались местной охраной. Была ещё пожарная лестница, выходящая на маленький пыльный дворик с мусорными баками. Дальше начинался овраг, изрядно замусоренный и загаженный. Септимию это было на руку: ни один добропорядочный бибердорфец не полез бы в эту клоаку по доброй воле, так что шанс наткнуться на любопытствующего аборигена был минимальным. Куда ведёт овраг, козёл не знал, да и не особо о том волновался. Главное, думал он — удрать от муниципалов, а там видно будет.

Осталось добраться до лестницы. Септимий помнил расположение окон. Судя по всему, ему нужны было помещение музея. Правда, он был закрыт, но сейчас это было скорее кстати.

Из соседней кабинки донёсся бульк, вздох и затем — звук рвущейся бумаги. Видимо, господин криминальсекретарь всё же снизошёл до некондиционной продукции.

Не дожидаясь, пока высокий полицейский чин приведёт себя в порядок, Попандопулос высунулся из кабинки, оглядел пространство в поисках синих мундиров, таковых не обнаружил и быстро, стараясь не шуметь, вернулся на лестницу. Совершив несколько манёвров и стараясь не попадаться на глаза тем, кто его знал, он вырулил к двери музея. Воровато оглянувшись, приложил к замочной скважине «разрыв-траву».

Козлу подфартило: замок был сделан из плохого железа. Через пару секунд с тихим звоном лопнула пружина, потом захрустели какие-то детальки. Козлу осталось только пару раз с силой дёрнуть ручку и проскочить внутрь. Там он включил свет и перевёл дух.

Музей оказался познавательным, полным всяких интересных вещиц. Любопытный козёл даже пожалел, что не посетил это место раньше. Но сейчас было не время любопытствовать — надо было спасать шкуру.

Быстрый осмотр показал, что лестница и в самом деле находится рядом с окном. Попандопулос уж было собрался вылезти наружу и дать стрекача, как вспомнил слова криминальсекретаря про подсумок и какую-то вещь.

Он присел возле застеклённого ящика, где в специальном футляре покоился чей-то пышный хвост. Табличка извещала, что он принадлежал бурундуку Сорокопяткину, который поставил его против юных прелестей мандалайки Либуши[53]. Остальное было мелким шрифтом. В другое время козёл мог бы заинтересоваться этой историей, но сейчас у него были другие заботы.

Для начала Септимий вытряс на пол всё содержимое правого подсумка, потом левого. Получилась внушительная горка. Он стал перебирать её по предмету, кладя осмотренное обратно.

Так ему пришлось бы провозился долго — и совершенно зря. Но в какой-то момент козлу пришло в голову проверить сами подсумки. Высыпав вещицы обратно на пол, он принялся тщательно их прощупывать. Усилия не остались без вознаграждения: открыв в левом подсумке кармашек — козёл им никогда не пользовался — он обнаружил крохотную серебристую ложечку. Ничего подобного козёл не приобретал и не выигрывал.

Он с сомнением оглядел вещицу, попробовал на зуб. Ложечка, несмотря на малый размер, была тяжёленькой — видимо, платиновой. На черенке чернело неразборчивое клеймо. Приглядевшись, козёл различил буквы B и W, переплетённые вензелем: символ ресторана «Blutwurst». Похоже, её подсунул кто-то из бобиной челяди, пока обезьян потчевал его кьянти и отвлекал разговорцем. Козёл попыталяся прикинуть, когда это могло случиться, и вспомнил, как подавальщик что-то уронил с подноса и потом долго возился у козла под стулом.

Дальнейшее было, увы, очевидно: жулик и негодяй Боба написал заявление о краже и указал на подозреваемого. Непонятно было другое: почему мелкая кража вдруг так заинтересовала крипо, что команду по задержанию мелкого воришки возглавил целый криминальсекретарь. Неясны оставались и резоны, побудившие обезьяна учинить такую подляну. Но все эти размышления Септимий решил оставить на будущее. Надо было избавиться от улики, желательно с концами.

Сначала козёл решил попросту засунуть компрометирующую улику в какую-нибудь щель. Потом вспомнил, какие силы брошены на его поимку, и понял, что хороший эмпат найдёт её довольно быстро — просто по следам козлиной ауры. Можно было бы уронить её в унитаз и попытаться спустить в канализацию, но возвращаться в туалет было крайне рисковано. В общем, хорошего решения не было.

С тяжёлым вздохом он сунул ложечку обратно в подсумок, решив выбросить её где-нибудь по дороге — например, закинуть на какую-нибудь крышу.

— Неглупо, — раздалось у козла за спиной.

Рука Попандопулоса рванула вверх — ухватиться за рукоять меча. В последний момент сверхординарным усилием воли козёл от этого удержался. Уж если кто-то сумел подкрасться к нему со спины, понял он, то браться за железку поздно. Вместо того Септимий демонстративно почесал загривок.

— Тоже неглупо, — одобрил тот же голос. — С вашего позволения я присяду.

Септимий совершенно не удивился, когда в его поле зрения возник давешний мутант с обрубленными щупальцами. Он преспокойно уселся на стульчик между двумя стеклянными ящиками. Козёл с неудовольствием заметил, что несимпатичный ему субъект прихватил с собой его, козла, трость.

— Вам, наверное, интересно, как я вас нашёл? — спросил мутант, пристраиваясь поудобнее. — Нет, не эмпатия. Просто по запаху. У меня, помимо всего прочего, хорошее обоняние. А от вас сейчас несёт как от козла, — с удовольствием сказал он. — Кстати, муниципалы скоро вернутся.

— Спасидо за предупреждение, буду осторожнее, — процедил сквозь зубы козёл, прикидывая, стоит ли убивать наглого мутанта или достаточно будет его оглоушить.

— Не хорохорьтесь, это лишнее, — предостерёг его незваный гость. — Вы ещё не осознали всей безнадёжности своего положения. Я вам помогу. Вы обвиняетесь в краже. Даже если у вас ничего не найдут, вы проведёте в участке как минимум сутки. На самом деле гораздо больше, потому что к вам проявят особый подход. Мы об этом позаботились.

— Вы — это кто? — перебил козёл.

— Да не дёргайтесь вы так, минут пять у нас ещё есть… Мы — это я и мой наниматель. Но я не закончил. Так вот, вы можете мне не поверить. И, например, попытаться убить. Я не говорю, что это невозможно. Вы хороший боец. Но как только вы потянетесь к своей любимой железке, я закричу. Прибежит охрана, а с ней вы не справитесь, при всём уважении. Так что финал тот же, только обвинения серьёзнее.

Козёл поморщился: пока что мутант говорил правду, и она была неприятной.

— Но, допустим, вам удастся сбежать. Судя по тому, где я вас обнаружил, вас заинтересовала пожарная лестница. И что? Придут полицейские с эмпатом и собаками. На самом деле хватит одних собак — они возьмут ваш след легко и непринуждённо. Хотя и это не понадобится. Вы к тому времени будете очень громко кричать. В овраге расставлены капканы, причём рассчитанные на лошадиные ноги. А то некоторые не очень удачливые гости пытаются бежать отсюда по пожарной лестнице и потом через овраг. Глупая мысль, не так ли?

Козёл с опозданием сообразил, что он, пожалуй, несколько недооценил владельцев заведения.

— Кто вы такие? Что вам надо? — решил зайти он с другого конца.

— Это уже осмысленные вопросы. Как я уже сказал, я работаю на своего нанимателя. Его имя вам ничего не скажет. А меня вы можете называть Сикс. Намба Сикс, — он выделил голосом первое слово. — Специалист по проблемам.

Попандопулос некстати подумал, что аналогичную фразу он где-то слышал.

— По созданию или по решению? — поинтересовался он как в тот раз.

— Это взаимосвязано, — предсказуемо ответил Намба Сикс. — Особенно в вашем случае. Не буду скрывать: ваши проблемы создавал я. И так уж получилось, что только я способен их решить. Разумеется, не бесплатно… В общем, у меня есть возможность вывести вас отсюда, целым и невредимым.

— Что вы хотите взамен? — поинтересовался козёл, беря мешочек и расстёгивая подсумок, чтобы утрамбовать хабар.

— О, сущие пустяки. Один артефакт. Видите ли, в чём дело… Мой работодатель — страстный собиратель подобных вещиц. Скажу по секрету — у него одна из лучших коллекций артефактов в Бибердорфе. Но у него очень строгие критерии отбора. Его интересуют особенные, исключительные вещи. И так уж вышло, что одна из них случайно стала вашей собственностью. Разумеется, я мог бы её у вас просто отобрать. Скажу откровенно — мне это было бы проще и удобнее, и я настаивал именно на таком варианте. Но мой работодатель — существо высоких моральных принципов. Он считает, что все сделки должны быть добровольными. Понимаете, к чему я клоню?

Септимий тем временем прикидывал, чем же именно предлагается расплачиваться. Самым ценным артефактом было «молочко комсомолки». Каких-то исключительных «гравицап», «студебеккеров» и прочих редкостей он не приобрёл. Имелся «менатеп» редкого желтофиолевого цвета и красивый шестигранный «вимбильдан». Всё это на легендарный или хотя бы эпичный артефакт не тянуло.

— Не пытайтесь угадать, — уловил его колебания мутант. — Я дал вам ровно столько информации, сколько вам нужно для принятия решения. Тот, что мне необходимо, я так или иначе возьму — когда придёт время. Теперь ваше слово: да или нет. Да — и я вывожу вас отсюда. Нет — и вы проведёте эту ночь в кутузке. И я обещаю вам — это будет не последняя ваша ночь в этом негостеприимном месте. Что будет дальше… гм, вы уверены, что хотите это узнать?

— Выбор не очень, — буркнул козёл.

— А по-моему, в самый раз. Моё предложение скромное, но отказаться от него совершенно невоможно. Люблю такие ситуации, в них есть красота и завершённость.

За стеной послышались шаги — грубые, уверенные. Козёл поёжился.

— Ну и где ваше положительное решение? — поднажал Сикс.

— Договариваемся так, — козёл вздохнул, понимая цену этих договорённостей. — Вы выводите меня отсюда. Живым. И отпускаете. Взаимен вы берёте у меня любую вещь…

— Принадлежащий вам артефакт, — уточнил Намба Сикс.

— Мммммеее, — выдавил из себя Попандопулос.

— То есть это означает «да»? — мутант дождался козлиного кивка. — Замётано. Кстати, вы очень удачно зашли именно сюда. У вас «разрыв-трава»? Дайте её мне. И ложечку, кстати, тоже.

Козёл достал тщательно перевязанный золотой нитью моток колючих стебельков. Намба Сикс её взял, подошёл к шкафу и приложил к скважине.

— Прошу, — он распахнул дверцу.

Козёл подошёл ближе, но не увидел ничего, кроме темноты внутри.

— Давайте-давайте, — поторопил его Намбер Сикс. — Ах да, улика. Оставим, пожалуй, это господину криминальсекретарю, — он бросил ложечку на пол. — Нужно же ему чем-то отчитываться.

Козёл вошёл в темноту, тут же зацепился за что-то рогами, пригнулся. Сделал шаг, ещё один. Нащупал ногой ступеньку — узкую, неудобную. Ступеньки шли куда-то вниз. Он нащупал стену и, держась за неё, принялся медленно спускаться.

— Темно, — пожаловался козёл.

— И будет темно, пока я дверцу не закрою… Вот так, — с удовлетворением сообщил Сикс, и тут же внизу загорелся тусклый свет. И очень вовремя: прямо перед козлиной мордой колыхалась огромная пыльная паутина с высохшими мокрицами по краям. В самой серёдке сидел откормленный паук размером с конскую залупу. Над ним висела табличка «Не беспокоить».

Попандопулос от неожиданности отпрянул. Паук посмотрел на козла изумрудно-голубыми глазами, высунул жало и негромко, но отчётливо назвал его мудаком. Козёл не остался в долгу — сорвал паутину и растоптал непочтительное членистоногое.

— Ну что вы там копаетесь, — раздался сверху недовольный голос мутанта. — Самый обычный подземный ход. Правда, старый. И избитый, — мутант неожиданно хихикнул.

— Кто избитый? — на всякий случай поинтересовался козёл: намёк ему не понравился.

— Ход старый и избитый, — мутант снова хихикнул. — Ах да, вы же не читатель… Знаете ли, свободное время тоже нужно чем-то заполнять. У меня его однажды образовалось много. В больнице. Я там книжки читал. В основном детективы. Глупость, конечно, ужасная. Так вот, есть у них такой приёмчик — когда автор не знает, как спасти героя, так непременно находится подземный ход. Уальд был всё-таки прав насчёт воображения, вы не находите?

Козёл презрительно мемекнул: никакого Уальда он не знал, а литературу не котировал, предпочитая живую жизнь.

Однако этот маленький диалог вернул Септимию частицу утраченного гонора. Осторожно ступая и стараясь не поскользнуться, он принялся обдумывал, как бы ему половчее удрать.

— Простите, — раздался за спиной голос Намбы Сикса, — вы не могли бы оглянуться? Хочу вам кое-что показать.

То, что козёл увидел в неверном свете древних сводов, его не порадовало. У мутанта в руке серебрилось какое-то устройство угрожающего вида.

— Это тесла-парализатор, — любезно разъяснил Сикс. — Видите ли… поскольку непосредственная опасность отступила, вы сейчас чувствуете своего рода эмоциональный подъём. На этом фоне у вас могут появиться неверные идеи. Мне не хотелось бы, чтобы случилось какое-нибудь недоразумение. И предупреждаю: тащить вас на закорках я ни в коем случае не намерен.

Козёл понурился и побрёл дальше.

Ничего интересного в подземелье не было: просто коридоры с низкими, стеклянисто поблёскивающими сводами, тускло светящимися в темноте. Иногда козёл видел арки боковых проходов, но в такие моменты мутант почему-то оказывался за спиной и ненавязчиво, но решительно направлял козла в одному ему ведомом направлении.

В какой-то момент козлу послышался шум. Он обернулся и спросил, не погоня ли это.

— Погоня? — Намба Сикс отчего-то развеселился. — Это вряд ли. Наш доблестный криминальсекретарь не так уж глуп. Вот сейчас он, скорее всего, уже понял, что торопиться не нужно.

Козёл вспомнил оставленную ложечку и осознал, что то был знак — и что высокий полицейский чин, увы, коррумпирован. Почему-то эта мысль вызвала возмущение: прожив в Бибердорфе всего ничего, он успел заразиться уважением к установленным порядкам.

Он набрался смелости и спросил насчёт Бобы и его паскудного поступка.

— Очевидно, он выполнил распоряжение муниципального начальства, — не понял Намба Сикс. — А как ещё он мог поступить?

— Предупредить хотя бы, — буркнул Септимий.

— Чтобы вы донесли о ненадлежащем исполнении им обязанностей перед муниципальной службой порядка? — ещё больше удивился Сикс.

Козёл не нашёлся что ответить.

Наконец, они свернули в тупичок, где была лестница — такая же крутая и с узкими ступеньками. Мутант шумно втянул носом воздух — сырой и холодный — и велел подниматься. Особого выбора у Попандопулоса не было, так что он полез наверх. И чем выше он подымался, тем определённей ему плохело. Всей душой, всем сердцем, всем сознанием он чуял, что там наверху ждёт ловушка. Словам мутанта насчёт «одного артефакта» он не верил ни на сольдо и подозревал, что у него сначала изымут все матценности, а потом ещё и всласть помучают, дабы вызнать, не сделал ли он какие захоронки. Во всяком случае, сам козёл в аналогичной ситуации поступил бы со своим пленником именно так.

Септимий прикидывал, как бы извернуться, когда его ноздри ощутили какой-то химический запах. Он инстинктивно принюхался, и тут же почувствовал, что коленки не держат. Пол оказался почему-то очень близко к лицу, а потом козла подёргали за бороду и он проснулся.

Пробуждение было предсказуемо нерадостным. Попандопулос был прикручен всеми конечностями к чему-то тяжёлому, и, судя по телесным ощущениям, деревянному. Вокруг тоже было много дерева — всё больше старого, а то и старинного: огромные напольные часы с бессильно поникшим маятником, пузатый секретер. Из небольшого окошечка лился мутноватый лунный свет.

Соседнюю стену занимала огромная этажерка. Все полки были заполнены мелкими предметами — в основном пивными кружками, статуэтками педобиров, играющих на балалайках, лакированными черепами, окамелостями, фарфоровыми чайниками и прочей хуердой. От этажерки пахло пылью и мышиным помётом. На самом верху восседала, скрестя лапки, огромная каменная жаба.

Внимание козла привлекли два предмета, отблёскивающие в свете луны — вычурная бронзовая чернильница и эмалированный лоток с какими-то блестящими инструментами, похожими на щипцы и крючья. Чернильницу козёл где-то видел. Что касается щипцов, то у него возникло нехорошее предчувствие — эти инструменты тут неспроста, они явно для чего-то предназначены. Для чего-то или для кого-то.

— Ну вот, — удовлетворённо заметил Намба Сикс, возящийся у окна. — Да, кстати. Вы, небось, думаете, что я вас сейчас буду допрашивать? Напрасно, напрасно. Мы ведь так не договаривались, верно?

— Тогда развяжите, — предложил козёл, заранее зная, что предложение не пройдёт.

Так и вышло. Мутант и не пошевелился.

— Ну, что мы вас не свяжем, мы тоже не договаривались, — бросил он в пространство. — Хотя по этому поводу вы зря беспокоитесь, ваш плен — явление сугубо временное… А вот и наш господин Пиздаускас! — обрадовался он.

Открылась узенькая дверь, и в комнатку протиснулся старый, седоудый умозгруз.

Козёл внезапно сообразил, где он находится. Это был тот самый антикварный магазинчик на Brustdrüsentumorstrasse, куда он заходил в аккурат перед роковым визитом в бобину ресторацию. В грузильщике он опознал его владельца — которого он так недальновидно пытался поучить коммерции.

— Всё на месте? — сухо поинтересовался он, не глядя на Попандопулоса.

— Разумеется, — сказал Намба Сикс. — Извлечь?

— Да, немедленно. Надеюсь, он стоит того.

— Я уверен, в нём не меньше восьми сантиметров. А скорее всего — больше, — заверил Намба Сикс.

— Я вернусь через полтора часа. К моему приходу всё должно быть закончено. И приберитесь, — умогруз кинул взгляд на козла. Козлу взгляд антиквара крайне не понравился: так смотрят даже не на шашлык, а на конечный продукт его потребленья.

— И, надеюсь, больше никаких дурацких недоразумений с муниципалами? — умозгрыз брезгливо пошевелил удами.

— Мы им платим кучу денег, — напомнил мутант.

— Не мы платим. Я плачу. Не забывайте об этом. И поторапливайтесь, — распорядился господин Пиздаускас и быстро вышел.

— Ну что ж, переходим к завершению нашего дельца, — промурлыкал себе под нос мутант, подходя поближе и беря из лотка щипцы с тонкими вытянутыми губками. — Пожалуй, эти подойдут…

— У меня больше ничего нет, — вздохнул козёл. — Вы всё взяли.

— А сейчас вы солгали, — мутант слегка пошевелил обрубками щупалец. — Самый ценный артефакт всё ещё у вас. Собственно, он-то нам и нужен.

Попандопулос, наконец, понял, и тут уже испугался по-настоящему. Настолько, что задёргался в путах.

— Ну-ну-ну, зачем же так, — Намба Сикс укоризненно плямкнул ротозяброй. — Я со своей стороны скрупулёзно выполнил все пункты нашего импровизированного контракта. Так что со своим сокровищем вам придётся расстаться. Кстати, кто его вам забил?

Попандопулос ответил презрительным молчанием.

— Кто бы это был, — продолжил мутант, не дождавшись ответа, — он варвар и идиот. Он потратил на вас совершенно исключительный гвоздь! Я хороший эмпат, — это было сказано без рисовки, — но когда я увидел такой столб ауры над вашей рогатой башкой, то сначала решил, что мне почудилось. Но нет. Это настоящий теллуровый гвоздь необыкновенной величины. Любой коллекционер артефактов отдал бы за него… многое, — не стал он уточнять. — Господин Пиздаускас предложил лучшую цену.

— Если вытащить гвоздь, я умру, — напомнил козёл, осознавая всю бесполезность этих слов.

— Ну, не обязательно, — ободрил его Намба Сикс, подтягивая к себе табуретку. — Какой-то процент выживает. Правда, вы лишитесь ментальной защиты. И превратитесь в самый обычный электорат. Но, в общем-то, это всё неважно. Зато гвоздь! Ах какой красавец! Это не какой-нибудь пятисантиметровый обрубок. Это сантиметров восемь, а то и все десять! Интересно, как ваш мозг выдерживает вторжение инородного предмета такой величины? Хорошо бы провести экспертизу тканей… — он встал на табуретку и склонился над козлиной макушкой.

Козёл изо всех сил дёрнулся — и тут же получил кулаком по шее. Это было неожиданно и очень больно.

— Не мешайте работать, — прошипел мутант. — Или вас парализовать? Надо было сказать раньше. Как плотно-то вбит… — острые щипцы вознились в череп, и козёл заскрежетал зубами.

— Сейчас-сейчас мы его подковырнём, — бормотал мутант. — Ага, вот… зацепил… сейчас мы его тихонечко…

Страшная боль пронзила козлиную голову. Козёл закричал и забился всем телом. Деревянная конструкция, к которой он был привязан, заскрипела и накренилась.

— С-с-скобейда, — проктяхтел мутант, упавший с табурета и хорошо приложившийся к полу.

Септимий ничего не сказал: рот затопила горькая слюна, перед глазами плыли радужные круги, в ушах звенело. Поэтому он не слышал, как в соседней комнате трещит выбиваемая дверь, падает мебель и извергаются потоки брани.

Тут в комнатку ворвался — как бы окутанный вихрем пыли и мусора — массивный толстопузый упырь в чёрном мундире. От него несло потом, дорогим коньяком и необузданной отвагой.

— Старый негодяй! — закричал он и вкатил поднимающемуся с пола мутанту полновесную оплеуху. — Так-то ты исполняешь свои обязательства!

— Герр Хозеншайзер, — удивлённо сказал Намба Сикс, сидя на полу мотая головой, — в чём дело? Наши соглашения…

— Вот именно! — черномундирный упырь пнул мутанта сапогом под ротозябру, отчего мутант по-детски ойкнул и замер, хватая губами воздух. — Мы договорились, что я оказываю помощь в твоих делишках, а ты платишь достойное вознаграждение! Регулярно и в срок! Я уже двадцать три часа жду своих денег! Двадцать три часа! А мне они нужды срочно! И если я их сейчас же не получу…

— Господин криминальсекретарь, небольшая задержка с финансированием, совсем небольшая… — залепетал Намба Сикс.

— То есть я не получу своего вознаграждения? — угрожающе надвинулся упырь. — Я тебя раздавлю как червяка! — угроза казалась нериторической.

— Разумеется, получите, немедленно и сразу, плюс два процента за беспокойство, — быстро-быстро проговорил мутант и извлёк из тёмного угла предмент, который козёл узнал сразу. Это был его левый подсумок.

— Пять процентов, — потребовал продажный служитель закона.

— Два, у нас была договорённость о незначительной просрочке, — осторожно напомнил мутант, расстёгивая ремешки и доставая сияющую «гравицапу».

— Пять, — заявил упырь. — Cутки прошли.

— Вы сами сказали — двадцать три часа. Сутки ещё не прошли, — напомнил упырь, извлекая на свет горсть золота и маленького «чубайса».

— А я не тороплюсь, — заявил полицейский чин. — Я сначала проверю твои платёжные средства. Ты подозрительный тип, так что я буду проверять очень тщательно. На это может уйти уйма времени.

— Хорошоо, пять процентов, время дороже, — вздохнул упырь, осторожно добывая из подсумка нечто, тщательно завёрнутое в вощёную бумагу.

Козла скрутило от ненависти. Он понимал, что через пару минут умрёт, умрёт мучительно и скверно. И последнее, что ему суждено увидеть перед смертью — так это двух мерзавцев, делящих его кровное добро. Нажитое непосильно-честными трудами.

— Что это? — заинтересовался полицейский и протянул руку. — Дай сюда!

— Это опасный артефакт, он не выносит влаги, — отвёл его руку Намба Сикс.

— Разверни немедленно! — тон герра Хозеншайзер не предвещал ничего хорошего.

Намба Сикс со вздохом зашуршал бумагой.

Попандопулос напрягся. В бумажке был «карбид» — артефакт довольно стрёмный и опасный. Особенно разрушительным он становился при соприкосновении с водой. Зато это обстояльство давало козлу шанс уйти красиво, прихватив с собой ещё и этих двоих.

Септимий сбил во рту слюну, дождался, пока мутант развернёт бумажку — там был невзрачный на вид серый камушек — и прицельно плюнул.

Если бы он попал, на этом история и закончилась: «карбид» такого размера разнёс бы помещение в мелкую щепу. Но Септимий промахнулся: плевок шлёпнулся на пол. На камень попала всего пара капель. Вместо мощного взрыва из артефакта со свистом вырвалась струя вонючего пара — прямо в физиономию криминальсекретаря.

— Мерзавец! — закричал полицейский, и схватил Намбу Сикса за горло. — Ты это подстроил!

— Х… ххеррр Ххххозен… — зашипел удушаемый, задрыгал ногами и что-то задел. Этажерка пошатнулась. Вниз полетел горшок и тюкнул служилого по плечу. Тот зарычал от ярости и впился в шею мутанта толстой кровососью.

Попандопулос замер, отчаянно надеясь на чудо.

Впервые за этот несчастливый день козлу повезло. Пьяный и гневный полицай неудачно пихнул этажерку. Та затряслась. Каменная жаба сдвинулась, зависла на краешке, и, наконец, величественно пизданулась прямо на темечко сановного коррупционера. Тот дёрнулся и затих. Затих и его противник, задавленный мясистым упыриным телом.

Козёл не стал ждать, пока враги придут в себя и с новыми силами примутся за него. Он изо всех козлячьих сил вытянул шею, дотянулся зубами до края тряпки, стягивающей его предплечье, и принялся её рвать, отдирая полоски ткани. На это ушло минут пять, но в конце концов ему удалось высвободить конечность. Дальше дело пошло веселее — он добрался до кинжала в бедре и быстро расхерачил им путы.

Как выяснилось, он был привязан к странному предмету наподобие столба с поперечиной. Даже в лунном свете было видно, что дерево очень, очень старое — и, судя по запаху, чем-то пропитанное. На поперечине чернели буквы — «KATYN»[54]. Ниже виднелись полустёртые квадратики — следы работы шредеров-буквоедов. Козёл понял, что вещь дохомокостная и почувствовал нечто вроде уважения к старине.

Тут лежащий под герром Хозеншайзером мутант дёрнулся. Козлу это не понравилось. Немного подумав, он нагнулся и перерезал обоим глотки[55], — мимоходом отметив, что старые привычки быстро возвращаются. После чего тщательно обшмонал трупы.

У Намбы Сикса с собой не было ничего стоящего: немного золота, чековая книжка и служебное удостоверение на имя Бориса Шестера, гауптвахтмейстера в отставке, ветерана-инвалида мунициальной службы четвёртой категории, имеющего право на соответствующие статусу льготы. Герр Хозеншайзер, напротив, носил с собой увесистый кошель, целую кипу разнообразных документов (все именные, с вычурными печатями и тщательно вырисованными портретиками господина криминальсекретаря), платиновую зажигалку с гравировкой «От неравнодушных коллег», скидочную карточку кафешантана «Под бубном» и сложенную вчетверо записку от некоей Сисси, судя по отдушке и фривольной розовой бумаге — мандалайки. Покойник был явно не дурак пожить. Деньги козёл забрал, а потом, подумав, прихватил и бриллиантовые запонки, украшавшие запястья покойного криминальсекретаря. Он прекрасно понимал, что камни хранят ауры убийцы и жертвы, но решил, что сможет их сбыть где-нибудь подальше от Бибердорфа. Вернуться сюда ему было не суждено при любом раскладе.

Потом он осмотрел оба помещения. Никаких особых сокровищ, увы, не обнаружилось, кроме разве что банки с притёртой крышкой и полусодранной этикеткой, на которой можно было прочесть слова«…лонгированного действ…». От банки шёл слабый химический аромат. Козёл его вспомнил — и открывать крышку не стал. Ещё он нашёл на магазинной полке собственный меч и тросточку, уже с ценниками. Разозлившись на такое нахальство, козёл в сердцах шваркнул об пол ту самую чернильницу, коей некогда бахвалился владелец заведения. К его удивлению, из чернильницы выкатилась монетка — золотой соверен старинной чеканки. Хозяйственный Септимий не поленился его поднять и отправить в подсумок.

Теперь нужно было уходить. Попандопулос решил это сделать красиво.

Козёл нашёл небольшой медный тазик, набрал воды, поставил на табуретку. Прикрыл его листом тонкого вощёного картона с прилавка и положил сверху «карбид» — слегка надтреснутый, но всё ещё, как он надеялся, годный. Под табуретку он насыпал ворох бумаги и всякого горючего хлама. Последний раз осмотрелся, примостил за спиной ножны, подцепил подсумки. Попрыгал, проверяя, хорошо ли всё сидит. Щёлкнул зажигалкой герра Хозеншайзера, поджёг бумагу. На всякий случай подпалил ещё и занавеску, а зажигалку оставил гореть под этажеркой. Вышел, прикрыв дверь, и пошёл — быстро, но не переходя на бег — вдоль Brustdrüsentumorstrasse, стараясь держаться в лунной тени.

Расчёт козла был прост — на бумагу рано или поздно упадёт что-нибудь тяжёлое или горящее, и камень окунётся в воду. Будет большой бабах. Ну или не будет. В таком случае своё дело сделает огонь. Так или иначе, когда господин Пиздаускас вернётся, его будут поджидать лишь угольки да головешки.

Он пересёк Galaktosediabetestrasse и собирался нырнуть в давно присмотренную на всякий случай подворотню, когда за спиной грохнуло.

Арлекин был в печали, в обиде. Обиднее же всего было то, что свою печаль он заслужил. И знал о том. И не мог развидеть это — ну или хотя бы забыть.

Как обычно, началось всё с Пьеро. С ним вообще были проблемы. Похоже, диета из айса, крекеров, анального секса и газировки, на которой его держали последнее время, начала-таки сказываться: тяпнутый чудил, и чудил всё затейливее.

Первые симптомчики имели место ночью — точнее, под утро. У Пьеро случился плохой приход, он метался на кровати и кричал: «Котинька! Котинька! Не ходи! Не верь! Она обманная! Котинька, не ходи туда!» — и тому подобную чепуху. В конце концов он заорал непонятное «Хик Родос!!!»[56] — после чего сам упал с кровати, покатился по полу, забился в угол за портьеру. И там, за портьерою, проблямудел окончательно, бесповоротно.

Арлекин таких сцен уже насмотрелся. Так что он просто вздохнул, укутался до ушей в одеяло, перевернулся на другой бок и заснул. Сквозь сон он слышал, как Пьеро ползает на четвереньках по комнате, читает гадкие стихи и тихонько всхлипавает, ударяясь в темноте о мебель.

Проснувшись, Арле обнаружил на стене номера выведенную кровью надпись — «Голова это нога которая разучилась ходить». Автора афоризма в номере не было. В конце концов Арлекин нашёл его в коридоре под шифоньером. Пьеро, каким-то чудом забившийся в узкую щель, пускал слюни и тихо повторял — «итить… итить… итить…» Пришлось звать на помощь дежурную. Она пришла — молодая смешливая няша, подрабатывающая в гостинице, чтобы оплатить обучение на филфаке — с двумя медведями, которые подняли шифоньер и извлекли оттуда забуянившего постояльца. Тот — окровавленный, бессмысленный, тщедушный — не сопротивлялся, и даже полез целовать медведям ноги, лепеча, что он только что постиг смысл страдания, который состоит в очищении от неврозов, и что всем и прямо сейчас необходимо немедленно пострадать. Тут из него попёрло эмо-поле, да такое, что медведи уронили шифоньер и заревели в голос, перебудив постоялиц в ближних номерах. Дежурная, в свою очередь, горестно обоссалась, потом обильно прослезилась, назвала Пьеро «бедненьким» и уволокла к себе. Арлекин вздохнул с облегчением. Поняша была мягкосердечно-податлива, чем все окружающие беззастенчиво и пользовались. Арле только надеялся, что она не будет пытаться няшить Пьерика. Ничем хорошим это кончиться не могло.

Однако ж после утренних треволнений дела пошли веселее. Карабас, внезапно добрый, позвал всех разумных и вменяемых членов команды — то есть Напсибыпытретеня и Арле — в свой номер на ранний ланч. Такое единение с коллективом он себе позволял не часто, и всегда со смыслом. Арлекин это знал и шёл к шефу со смешанными чувствами, ожидая то ли пиздеца, то ли какого-нибудь нежданного счастья.

Случилось второе. Бар Раббас, с наслаждением уплетая репу, маринованную в меду — к этому поняшьему лакомству раввин успел пристраститься — сообщил, что выступлений в ближайшее время не будет. По каковой причине он намерен и сам хорошенько отдохнуть, и команде дать роздых. Во всяком случае — на сегодня-завтра. Если кому-то для отдыха и развлечений нужны средства, он готов ими снабдить. Разумется, в пределах разумного.

Напсибыпытретень оживился и сообщил, что в таком случае он намерен немедленно отобедать в «Сахарной косточке». Это было элитное заведение при отеле, вообще-то предназначенное для домашних любимцев — от котегов до пекинесов. Арлекин считал, что есть из той же кормушки, откуда хомячит безмозглый электорат — западло. Напси на жизнь смотрел кинически и интересовался исключительно содержимым кормушки. В «Косточке» кормили отменно. Проблема была в заоблачных ценах: ни одна мисочка там не стоила дешевле пяти соверенов. С точки зрения Арлекина, это выходило за пределы разумного, да и вообще за всякие пределы. Однако Карабас без звука вытащил из-под стола тяжёленький мешочек и отдал его пёсику. Который даже не поблагодарил — во всяком случае, вслух.

У маленького пидрилки были свои планы. Давеча у него образовался новый дружок-поняш — молодой знойный пидорюга с идеальным эякулятором. От одной только мысли о нём арлекишкина жопка начинала призывно ныть. Увы, юнец был хоть и молодой, но уже избалованный, чтобы не сказать испорченный. Во всяком случае, в ответ на очередные приставания он довольно откровенно сказал, что бабы вообще-то платят за каждую случку, и что любовь без интереса — напрасно потраченная спущёнка. Арлекин, однако, страстно нуждался в ласке. Поэтому он тоже попросил бабла и получил такой же мешочек. Правда, вместе с косым взглядом исподлобья. Но предрассудки шефа в данный момент его волновали меньше всего. Он сгрёб денежки за пазуху, сказал спасидо и поспешил на конюшню — любить и быть любимым.

По дороге он позволил себе немножко покумекать, с чего это шеф так расщердился. Несмотря на всю свою бездуховность и душевную гнильцу, педрилка был смекалист. К тому же общение с местными его кой-чему научило. Поэтому, пораскинув мозгами, он понял дело так, что Верховная Обаятельница рассчиталась-таки за спецобслуживание. Судя по довольной роже раввина, расчёт был более чем щедрым. Причины щедрости тоже были более-менее ясны. Их Грациозность не могла вознаградить Карабаса бар Раббаса и его присных знаками чести, даже самыми ничтожными. Увы, протокол в таких случаях требовал публичности, воздаяния почестей и прочего в том же духе — что было совершенно исключено по многим причинам. Начиная с того, что появление Карабаса во Дворце Приёмов вызвало бы панику — и кончая тем, что Верховная была совершенно не заинтересована, чтобы мысли её ближайшего окружения стали тораборцам известны. Поэтому Мимими предпочла откупиться. Благо, было чем. К тому же куча золота как бы намекала, что дружить с разноцветными лошадками перспективно и небезвыгодно.

Размышления Арле были грубо прерваны, когда он пересекал улицу Драконьих Лапок. В голову его постучался Карабас и отправил в съестную лавку за провизией — шефу, видите ли, срочно понадобились крекеры, содовая и крынка поняшьих сливок.

Делать было нечего. Арлекин свернул с Лапок на Абрикосовую, потом на Виноградную и на тенистой Шарикоподшипнической улице обрёл искомое — съестную лавку пожилой добродушной поняши. Вообще-то она звалась Бонифацией Фелицией Кризалис бон Аппетит, но все называли её просто Бон-Бон. Она как раз раздаивалась, так что молочко было парным, из-под вымечка. Арле выпил два стакана, а потом взял крынку сливок и полкило домашних тянучек из поняшьей сгущёнки — для себя и для того парня. Мальчишка любил сладенькое.

В прекрасном расположении духа, нагруженный пакетами, он вернулся в «Хентай», вошёл через заднюю калитку — и наткнулся на Пьеро.

Удивительного в том не было ничего. Поэт в последнее время повадился ходить, как он выражался, к лошадушкам — ну то есть к тягловым першеронам и потаскунчикам, тусующимся на заднем дворе в ожидании хозяек. Он о чём-то с ними разговаривал, гладил их, читал стихи, иногда целовал: видать, полюбилась ему их простота. Вот и сейчас он стоял, облокотившись о необъятный зад солового першерона, и что-то тихонько декламировал, ковыряясь в носу артистически-тонким пальцем.

Подойдя поближе, Арлекин услышал:

— Пахнут кони не розами… я сейчас расскажу вам о том… расскажу я о том… вам скажу я о том… — тут он вытянул из носа длинную, блестящую на солнце козюльку и умолк, любуясь.

Арлекину бы пройти мимо. Но какой-то бес толкнул его подобраться поближе и Пьерошку как-нибудь неожиданно ущучить.

— Пахнут кони неврозами! — подобрал, наконец, рифму Пьерило. — И дрожащим от них животом… где залупа зассатая… расцвела у коня на конце! Пахнет очень пизадо и пот на конском лице! — с этими словами он неожиданно обнял першерона за шею и звонко чмокнул в премоляры. Честный коняка недоумённо фыркнул.

Педрилка тихонько подкрадывался, прикидывая, дать ли Пьерику щелбана, поджопника или пинка. Остановился на пинке: руки были заняты снедью.

— Я открыл смысл страдания, — бормотал обдолбыш, поглаживая коню плечико. — Оно для очищения… от неврозиков… Мы все мучиться должны… неврозики выкончать… И ты должен… Ты помучайся, а потом на двор поди, да писюлькой о заборчик потрись… До занозушек, до кровянушек трись, чтоб брызнуло, чтоб вышло семечко… и такое тебе выйдет облегченьице, будто самая Дочка-Матерь ручкой своей яхонтовой потешила…

Арлекин подкрался ещё ближе. Острый нос его правого сапожка смотрел точно в копчик Пьеро.

Он уже перенёс тяжасть на левую сторону и занёс ногу для пинчища, когда Пьероша, снова сместившись к конячьей жопе, ухватил жеребца за слегка высунувшийся — видимо, от любопытства — хер, и потянул на себя. Конь, недовольный таким вторжением в его интимное пространство, резко дёрнулся и случайно толкнул Арлекина. Тот не удержался, упал на одно колено и уронил пакет с крекерами. Пакет опрокинулся, крекеры посыпались в грязь. Першерон обернулся, учуял запах и тут же залез мордой во вкусняшки.

— Дефня скобейдая! — заорал Арле, пытаясь вырвать пакет.

Тем временем Пьеро присел под конский живот, снова взялся за жеребячье хозяйство, ласково сказал «залу-у-упушка» и засунул палец в дырку для ссанья. Конь резко взбрыкнул, его заднее копыто обрушилось Арлекину на ногу. Ступню вдавило в землю, боль стрельнула чуть не до бедра. Арлекин с визгом выдернул ногу и уронил крынку со сливками.

Крынка полетела в грязь, белая жидкость плеснула на ноги Пьеро. Тот пал на колени, и, схватив крынку обеими руками, принялся жадно пить из неё.

— Тупой ты хуила, нарик ебаный… — ругался Арлекин, прыгая вокруг Пьеро на одной ножке.

— Малафеечка… лошадкина конча… вкусняшка… — стенал Пьеро, судорожно глотая сливки и проливая половину. — Хочу стать странником, — он опрокинул крынку и принялся возить руками, размазывая сливки по земле. — Уйду в леса, на поиски смысла кончи…

Коняка тем временем подъел все крекеры и схрумкал остатки вместе с пакетом.

— Да блядь же мне пиздец! — простонал несчастный Арлекин, до которого только что дошло, что разгневанный Карабас, не дождавшись еды, сделает из него самого повидло.

Тут у него в голове загромыхал утробный хохот — Карабас, похоже, видел всю сценку чьими-то глазами и веселился.

— Дуй обратно, — отсмеявшись, распорядился бар Раббас. — Крекеров не надо, я передумал. Хлеба белого возьми, сегодняшней выпечки. Если будет хала — отлично, бери две. Сливок тоже не надо. Мяса килограммов пять, только не трефного. И водки две бутылки захвати. Нет, четыре. Пошёл!

Усталый и грязный педрилка поплёлся обратно, недоумевая, с чего это вдруг Карабасу захотелось мясца. Злость он сорвал на Пьеро, угостив его на прощание основательнейшим пинком в почку. Пьеро взвыл так страшно, что першерон отпрянул и треснулся крупом о забор.

По дороге Арлекин — уже не такой весёлый, как в прошлый раз — встретил Напси. Тот шествовал в направлении, известном не ему одному: он был с дамой. То есть с длинной таксой, кою он сладострастно обнюхивал за ушком правым глазным рыльцем. На спине у гульливого пёсика сидел маленький бэтмен-поводырь. Денежный мешочек в зубах солидно позвякивал. В общем, Напсибыпытретень никоим образом не производил впечатление несчастного инвалида. Арлекина он не заметил — ну или сделал вид, что не заметил. Педрилка-то знал, что Напси, когда надо, чует своими рыльцами не хуже, чем другие очезрят.

Вообще, — подумал Арлекин, провожая парочку неласковым взглядом, — ушастый собак как-то очень уж быстро прижился и втёрся в доверие. В том числе к шефу. Тот, конечно, прозревал пёсика насквозь. Но, похоже, его всё устраивало. Так что Карабас позволял ему проводить с ним вечера и даже спать под своей кроватью. Зато Напси носил Карабсу в зубах тапочки, вылизывал руки после еды и играл ему на цитре. Сей талант вкачала ему в мозг мать-калуша, вместе с ещё несколькими странными — и, чесгря, совершенно бесполезными — умениями. Например, Напси неоднократно похвалялся, что умеет настраивать ульмотрон, совершать намаз[57] и мучмарить фонку[58]. Что это всё такое и зачем оно нужно, пёсик не знал. Бар Раббас, судя по всему, был об этих вещах осведомлён лучше: он как-то заметил, что на войне хороший ульмотронщик стоил взвода долбоботов. Над намазом Карабас просто посмеялся. А вот по поводу фонки — встревожился, стал расспрашивать пёсика про какое-то «учкарное сопление» и ещё что-то, совсем непонятное. Удовлетворительных ответов не получил — но с этого момента стал относиться к Напси с некоторым дополнительным уважением.

За всеми этими размышлениями ноги сами привели Арлекина в лавку Бон Бон. Та удивилась, но Арле объяснил своё появление начальскими капризами. Добрая поняша предложила дикую осетрину и поросячье филе. Педрилка закупился тем и другим, взял ещё и водки — и, довольный, отправился в гостиницу, рассчитывая на заслуженную похвалу и последующую свободу.

На сей раз он обнаружил Пьеро в номере шефа. Странным образом он производил впечатление вменяемого. Он что-то негромко втолковывал Карабасу, а тот его вниманиельно слушал. И, судя по выражению лица, не только слушал, но и весьма внимательно просматривал собеседнику голову.

— Даже если так, мы ничего сделать не можем, — заключил Карабас, когда Арлекин вошёл с пакетами. — Давай разбирай, сейчас я повариху позову, — сказал он Арле. — Только мясо сначала вытащи, я его кашеровать буду… Так, а это что? — он встревоженно принюхался.

— Свинина парная, — брякнул Арлекин. — И осетры.

Через пару минут он сидел на полу с куском сырого мяса во рту. Не подчиняющиеся ему челюсти медленно пережёывали сырятину. Правая рука время от времени поднималась и давала своему владельцу по роже. Левая упорно лезла ему же в задницу.

— Шлимазл, — цедил сквозь зубы Карабас, пытаясь сократить мышцы левой руки жертвы ещё сильнее, — скобейда дефолтная, недоносок ебанический. Я сколько раз тебе говорил — никогда не бери свинину! Никогда! Сколько можно напоминать, что я еврей! Свинина — трефа, ло кошер, символ антисемитизма! Ты зачем её мне принёс, гусь лапчатый? Да ты ещё и перепончатый! — правая рука нанесла последний удар и бессильно повисла.

— Но шеф! — Арлекину было больно, обидно, и особенно обидно было то, что всё это происходило на глазах у Пьеро. — Осетрина же ещё есть?

— Знают все, что осетрина — это рыбная свинина! Гоям нравится она, а для нас запрещена! — выдал Карабас.

Арлекин только рот разинул: доселе он не замечал за своим шефом склонности к стихосложению. Видимо, общение с Пьериком дурно влияло на рассудок.

— Ладно, чего уж теперь-то, — сказал Карабас несколько более миролюбиво, — Руку из жопы вынь. Пойди в лавку и купи нормальной телятины. Козлятины можешь взять. Но не свинину и не конину! И вообще: принесёшь опять какой-нибудь не той херни — ноги в рот засуну.

Арлекин, униженный и раздосадованный, снова поплёлся в город. У Бон-Бон он решил больше не появляться, а сделал крюк и добрался до местного универмага. И уже на кассе обнаружил, что где-то посеял мешочек с деньгами — судя по всему, ещё в гостиничном дворе.

Проклиная всё на свете, он поплёлся обратно и потом минут двадцать ковырялся в грязи, надеясь найти золото. Он уже собрался идти к гостиничному эмпату, но тут его голову посетил Карабас и глумливо проинформировал, что мешочек, оказывается, уже нашёл Пьеро. Арлекин подумал о шефе очень скверно. Карабас это услышал и за невосторженный образ мыслей немедленнно покарал — послав Арле такую судорогу внутренностей и кишечника, что бедолага чуть было не издох в корчах.

После этого бар Раббас сменил гнев на милость. А именно — сообщил измученному педрилке, что в четвёртый раз ходить за продуктами ему всё-таки не придётся: раввин уже озадачил этим Напси. Так что Арле может забирать деньги и отправляться на все четыре стороны. Главное — чтобы его было не видно и не слышно.

Но Арлекину уже ничего не хотелось. Настроение упало ниже плинтуса. Жопная дырка, измученная и надорванная, нуждалась в покое. Аппетит тоже куда-то пропал. Поэтому он отправился к себе в номер, собираясь выспаться.

Около номера он застал какую-то непристойную суету. Юная поняша в полосатых гольфиках притёрлась к двери крупом и бесстыдно нанизывалась на дверную ручку. Рядом две почтенные на вид старушки-поньки неистово лобызали друг другу срамные уста. Ещё одна поняша, розовая и хрупкая, прижавшись к стене, кончала без посторонней помощи. Тут и у самого Арле зачесалось в промежности.

Уже понимая, в чём дело, он, отогнав похотливую тёлку, приоткрыл дверь номера. И увидел именно то, чего и ждал: всё того же Пьеро с той же самой дежурной. Пьероша пёр, поняша пёрлась. Остальные тащились по генерируемому сладкой парочкой эмо-полю.

Понимая, что этак сюда скоро сбежится весь этаж, Арле плюнул, выругался матерно и гневно — и отправился в гостиничный бар. Отсутствие наличных в этом случае роли не играло: у Карабаса и его команды была солидная финансовая репутация.

Бар Раббас, за Арлекином присматривавщий, осторожно достал своё сознание из чужого. Чувство было — как выдёргивать толстую нитку из узкого игольного ушка. Вслед за этим вспомнилась притча о верблюде и игольном ушке. Раввин привычно поморщился. Потянулся было к сигаре. Вспомнил, что сигара поняшья, с котовником и мелиссой. По несложной ассоциации вспомнил про Базилио, опять поморщился и всё-таки закурил.

В дверях номера появилась Напси.

— Шеф, — встревоженно сказал он, — коломбины наши хандрят. Плачут. Что-то с ними надо делать.

Карабас тяжко вздохнул. Накупленный в Цимесе электорат пока что создавал больше хлопот, чем пользы. Правда, на представлених калушата исправно транслировали эмо-поле и к тому же музицировали по ходу действия. Это пришлось по сердцу зрительницам, предпочитавшим оргазмировать не просто так, а культурненько. Карабас, правда, был недоволен эклектичностью сложившегося оркестрика, который с большой натяжкой можно было назвать духовым. Состоял он из пупицы-флейтистки, жабы с контрабасовой тубой (вообще-то калуша создала её кларнетисткой, но кларнеты в Понивилле почему-то не продавались), а также традиционного жука-ударника по прозвищу Ринго. Ещё был бэтмен, играющий на губной гармонике, но каким боком присобачить его к основному составу, Карабас в душе не ёб.

Дирижировать раввин поставил Напси, припомнив ему похвальбушки про абсолютный слух. Ко всеобщему удивлению, пёсик справился. Правда, метрическую сетку он обозначал движениями хвоста, но все быстро привыкли.

Однако, помимо выступлений, особой надобности в приобретённых существах не было. Карабас вообще-то намеревался использовать их в пути как рабочую силу и прислугу за всё. Но в «Хентае» обслуживание было и так на высшем уровне. Поэтому бар Раббас, не долго думая, сдал всех в гостиничный эргастул. Обращались там с ними сносно, но скучающий электорат нервничал и не знал, чем себя занять. Особенно плохо было коломбинам, с которыми как-то вообще не задалось. Карабс собирался их поставить на подпевки, но Пьеро был категорически против исполнения чьих-либо песен или стихов, кроме своих собственных — которые, в свою очередь, категорически не нравились Арлекину. Карабас мешать артистам в их нелёгком труде не хотел, так что коломбины с самого начала остались безо всякого внимания. Они всё больше спали, а когда не спали — ныли.

— Что-то делать, говоришь… Трахнуть, что-ли? — вздохнул Карабас. — Вот сегодня сходишь и трахнешь. Твой бэтмен где?

— Спит… Шеф, ну не сегодня, я сегодня уже… — начал было пёсик и тут же замолк. Потом, чераз пару секунд, сделал несколько судорожных вдохов, продышался уже спокойнее и укоризненно сказал,

— Шеф, ну зачем же за дыхалку-то? Я же просил — всё что угодно, только вот этого не надо. Ладно, трахну. Если больше некому. Бетмена моего разбудите, пожалуйста…

— А почему он спит? — поднял бровь раввин.

— У него время сбивается, — вздохнул Напси. — Ну так я иду?

— Не сегодня, — раввин изменил решение. — Ты мне, пожалуй, вечером пригодишься. В качестве шабесгоя.

— Это как? — заинтересовался Напси, довольный уже тем, что не придётся идти в эргастул и заниматься скучным делом.

— У меня сегодня важный день, — сообщил раввин. — Я намерен соблюсти шаббат. Ну то есть субботу.

— Брбрбрбрбр, — пёсик встряхнулся. — У нас что, праздник какой-то?

— Я же сказал: не у нас, а у меня. Кстати, где повар?

— Стейки готовит и салаты, — напомнил пёсик. — Дочь твою Мать, мы за эту говядину столько заплатили…

— Неважно, — перебил Карабас. — Это говядина зернового откорма. И это настоящие бычки, без прошивок. Ну ладно, с прошивками. Но они могут считаться условно-кошерными, так как бычок всё-таки жуёт жвачку и имеет раздвоенное копыто. Вполне кошерными они были бы в том случае, если бы их забили в соответствии с правилами…

Напси украдкой позевнул. Рассуждения раввина на тему того, что можно есть, а что нельзя, он уже слышал, и они ему были не близки. Интереснее было, при чём тут суббота и что это всё вообще значит.

Карабас его мысли увидел.

— Ладно, слушай сюда. Крекеры только подай… Скобейда, хочется молока, а мне нельзя — я же мясо лопать собираюсь… Так вот, соблюдение субботы — это мицва. То есть заповедь. Я должен был бы соблюдать её как положено, но у меня были причины этого не делать. Во-первых, не сохранился счёт дней недели. Во-вторых, соблюсти правила шаббата в наши времена крайне сложно. И, наконец, до недавнего времени это было запрещено.

Пёс опять не понял, и опять раввин услышал, что он думает.

— Тут такое дело… — протянул он, жуя сухой крекер и стряхивая с бороды летяшие крошки. — Перед самой войной был созван последний всемирный раввинат из оставшихся раввинов. Который принял ряд постановлений. В том числе — категорически запретил на ближайшие сто лет лет все иудейские обряды и обычаи, которые прямо или косвенно могли бы поставить под угрозу выживание еврейского народа. В том числе и шаббат, в части практической, то есть исполнение заповеди «храни», по Дварим. Можно соблюдать в части «помни», как в Шмот. Ну то есть изучать законы шаббата можно, а соблюдать нельзя. — Карабас замолк, в задумчивости комкая бороду в руке.

— А почему? — спросил Напси. Из всего монолога он понял едва ли треть, но по опыту знал — когда Карабас начинает рассуждать о своей религии, вопросы лучше относить к последнему более-менее осмысленному утверждению.

— По кочану. Пикуах нефеш, — пробормотал бар Раббас, думая явно о другом.

— А капуста тут при чём? — не отставал пёсик, обнюхивая левым рыльцем ножку стола. Она пахла приземистостью, — запах столешницы начинался не то чтобы очень высоко, — основательностью, почтенным возрастом и морёным дубом.

— Какая ещё капуста? — раввин всё-таки отвлёкся и принялся объяснять. — Пикуах нефеш — это спасение души еврея. То есть если исполнение заповеди может вызвать гибель еврея, её исполнять не следует. Так вот, в шаббат нельзя делать никакую работу, а в те времена это было, гм, чревато… Стрёмные тогда были времена, — заключил он и снова замолчал, на этот раз надолго.

— Ну и дальше-то что? — потерял терпение Напси.

— Да ничего особенного, — прервал свои размышления Карабас. — Началась война. Я тоже воевал. Прсто мне в каком-то смысле повезло. Наша часть была расквартирована там, куда упал Монолит. Который тут же и разрядился. Кого-то испарило, кого-то поджарило, а я угодил в болото. Не в самом лучшем состоянии, да. Но в меня встроили способность впадать в анабиоз при неблагоприятных обстоятельствах. Я и впал. На двести тридцать шесть лет. Наверное, в конце концов я бы всё-таки умер, но меня вытащил Болотный Доктор. Вытащил и вернул к жизни. Ему было интересно, получится ли… В общем, я ожил. Потом навёл справки. И узнал, что никаких раввинов больше не осталось. Иудаизм непопулярен. Что и неудивительно. Религия держалась на горе книг. Которые погрызли шредеры. Всё сожрал проклятый долгоносик… — протянул он что-то совсем уж странное. — Короче, не осталось даже Торы на иврите. Только у меня в голове, — постучал он по ней пальцем для убедительности. — Как и основные трактаты Мишны и Гемары. У меня в черепе есть электронная вкладка. Если её подсоединить к компьютеру, всё это можно было бы скачать и потом напечатать. Но есть нюанс. Эту вкладку нельзя вытащить. Ну разве что из мёртвого. А я намерен пожить ещё, ибо еврей не должен умирать ради Торы. Он должен жить ради Торы. И жить непременно хорошо, ибо плохая жизнь еврея оскорбляет величие Торы… Да ты спишь, негодник?

— Простите, шеф! Извините, шеф! — испуганно взвизгнул Напсибыпытретень, на которого мерные речи раввина и в самом деле подействовали убаюкивающе.

— Так вот. Большую часть последнего столетия я работал на Подгорное Королевство. А наш Король, к сожалению, таки немножечко муслим. Очень условный, конечно, но наши еврейские штучки его раздражают. Так что я старался его не дразнить. В общем, опять же пикуах нефеш. Но сейчас у меня есть немного свободного времени, и я всё-таки намерен отпраздновать шаббат. Хотя и весьма относительно.

— В каком смысле? — обратно не понял пёс.

— Я не знаю, когда он начинается, — вздохнул раввин. — И никто не знает. Вот ты знаешь, что такое пятница?

— Когда вечером бухают, потому что завтра праздник и на работу не идти, — пёс попытался пожать плечами, но не преуспел.

— Откуда знаешь? — заинтересовался раввин.

— От мамы, — пёсик шевельнул правым рыльцем, которое уловило какой-то новый запах.

— То есть от калуши… Чёрт, даже они уже не помнят. Попробуем иначе. Воскресенье что такое?

— Это значит «не доживём», — блеснул познаньями пёсик.

— Ну вот. А раньше это были дни недели. Неделя — это семь дней подряд. Суббота — последний, седьмой день. Первый день назывался воскресенье, второй — понедельник… и так далее. Не понял? — он уставился на пёсика. — Не понял, — констатировал он, посмотрев, что делается у него в голове. — Ладно, замнём для ясности. Короче, мне нужно было понять, когда ближайший шаббат. Было бы у меня время, я бы попробовал восстановить. По еврейским праздникам. Смотри, — раввин начал загибать пальцы. — Йом-Киппур не может приходиться на пятницу, потому что в Йом-Киппур нельзя подготовиться к субботе. На воскресенье тоже не может, потому что в субботу нельзя подготовиться к Йом-Киппуру. Рош-Хашана начинается за десять дней до Йом-Киппура, таким образом, не может быть средой. И пятницей тоже не может. И воскресеньем, потому что Хошана Раба не может быть субботой… Улавливаешь?

— Не-а, — Напси отчаянно зевнул, борясь со сном. — По-моему, это какая-то бредятина, — чемстно признался он.

— Сам ты бредятина, — проворчал Кара-Бас. — Из всего сказанного следует, что новый год может начаться только в понедельник, вторник, четверг или субботу. Я имею в виду еврейский Новый Год, а не этот ваш Сильвестр.

— Чо-чо? — перспросил Напси, окончательно утерявший нить. — Кто, куда, какой ещё Сильвестр?

— Не Сталлоне и не Обнорский, — совсем уж непонятно выразился бар Раббас. — Был такой папа римский, Сильвестр.

— Чей папа? — Напсибыпытритень закинул левое ухо за спину, чтобы лучше слышать.

— Римский, — вздохнул Карабас. — Хотя, в общем-то, какая разница… Короче, авторитет в большой уважухе. Так понятно?

Напси кивнул. Висучее ухо, закинутое за шею, свалилось вниз.

— Ну так вот. Сильвестр выиграл диспут с евреями и многих отвратил от иудейства, — закончил раввин.

— Ну и что? — не понял пёсик.

— Евреи могут простить другим народам многое, — объяснил Карабс, — но только не это. Что их кто-то уболтал. Такое не прощается.

— Ну а календарь-то тут при чём? — Напсибыпытритень никак не мог врубиться в суть.

— А в том, что тридцать первое декабря — день Сильвестра. В смысле, он в этот день помер. Поэтому этот ваш официальный новый год мы не отмечаем.

— Ну если вы этого Сильвестра так не любите — так это же хорошо, что он помер? — пёсик недоумевал всё больше и больше.

— Нет, это плохо! — раввин явно начинал терять терпение. — То есть хорошо, но не в этом смысле!

— Это потому что его убили не евреи? — догадался Напси.

— Нет! Иудаизм — религия любви и мира! — гневно рыкнул раввин и на всякий случай захлопнул Напси пасть — да так, что тут чуть не прикусил язык. — Антисемитизм кругом, — проворчал он, успокаиваясь. — Ладно, замнём для ясности. Значит, Новый Год — это один из четырёх дней. По другому определению это осеннее новолуние. То есть, если учитывать Суккот… — он протяжно зевнул. — Нет, всё равно не получается. Короче, я решил действовать по «Ахават Шалом». То есть назначу шабатом любой день и дальше буду соблюдать через каждые шесть дней. Это, конечно, вряд ли… Но сегодняшний день я объявляю шаббатом. И точка.

— Ну хоть так, — легко согласился Напси и открыл пасть пошире, чтобы размять сведённые судорогой мышцы челюсти. — А что это означает практически?

— В шаббат запрещена любая работа. Так что пошлю все дела далеко и надолго, — Кара-Бас мечтательно улыбнулся, отчего борода шевельнулась. — Свечи зажечь некому… — забормотал он себе под нос. — Ладно, это я сам, я холостой мужчина без хозяйки… Шулхан Арух, двести шестьдесят три — три… Хала, конечно, очень условная, без отделения теста… будем считать, что для местности сойдёт. Потом кидуш на водку. Ревиит в их лоханках точно есть[59]. Лучше, конечно, вино, но оно у них из сена и некошерно. Шулхан Арух не запрещает водку в шаббат и даже прямо утверждает, что это дозволено. Впрочем, ребе Шмуэль…

Тут до пёсика дошло, что сильнейший психократ мира сего собирается нажраться. Он представил себе возможные последствия и чуть не опрудился.

— Может, не надо? — робко спросил он. — Если… это… вы… — он умолк, предоставляя раввину самому додумать мысль, ну или вытянуть из его головы.

— Не ссы, — вздохнул Карабас. — Использование паранормальных способностей в шаббат не дозволяется. Потому что это работа.

— А разговаривать хоть можно? — съехидничал Напси.

— Разговаривать можно. Даже петь можно. А вот играть на музыкальных инструментах нельзя. Само по себе это работой не является, но если у музыканта что-то сломается, у него может возникнуть желание починить инструмент. А это уже работа. Таким образом, по принципу ограды вокруг закона… Ладно, проехали. Короче, использование паранормальных способностей является работой. Поскольку это действие подпадает под категорию молид, то есть «порождающее новое». Примерно как включение электроприбора. Хотя почему «примерно»? Именно это на самом деле и происходит…

У Напси ушки дёрнулись вверх. К сожалению, Карабас уловил всплеск интереса и тут же сменил тему.

— Курить в субботу тоже нельзя, — сказал он, с удовольствием вдыхая сигарный дым. — Поскольку это предполагает зажигание огня.

— Шеф, да я вам прикурю, какие проблемы? — предложил Напси.

— Спасидо, но нет, — с крайним сожалением сказал бар Раббас. — Видишь ли, в момент затяжки происходит разжигание огня, а когда стряхиваешь пепел — тушение. Но если тебе вдруг вздумается как-нибудь развлечься, чтобы это устроило и меня…

— Могу на цитре что-нибудь сбацать, — предложил пёсик.

— Гм… допустим. Но заметь — не я это предложил! Ты делаешь это исключительно ради собственного удовольствия, — серьёзным голосом предупредил раввин. — Я просто терплю твои музыкальные упражения. Но некоторые мне будет терпеть легче.

Зазвенела тележка у двери. Напси бросился открывать. Там стоял гостиничный козёл с поварским столиком на колёсах. Заняшенная мормозетка с выпуклыми глазами несла на голове позвякивающую корзину с посудой.

Через пять минут стол в номере был накрыт. Посредине стояла огромная сковорода без ручки, накрытая крышкой. Запахи от неё шли такие, что у пёсика закапало из пастьки. Халы были прикрыты белоснежной салфеткой. Водка мужественно потела в ледяной вазе, ожидая урочного часа. Овощные салатики с зеленью радовали глаз и готовились порадовать язык.

Напсибыпытретень, к сожалению, всего этого великолепия не видел — ему было нечем. Зато объёмная картина ароматов, создаваемая глазными рыльцами, отчасти восполняла слепоту. Очертания сковороды он, во всяком случае, различал совершенно отчётливо.

Раздался треск, пахнуло серой и дымом: Карабас зажигал свечи. Потом он что-то забормотал, судя по скрипу стула — периодически поворачиваясь в сторону окна.

Наконец, он заявил, что видит первую звезду и что эта звезда означает начало шаббата. Через небольшое время раздался первый увесистый бульк и по всей комнате запахло водкой. Дальше раввин ухватил то, во что нолил беленькую — но вместо того, чтобы, как все добрые существа, немедленно выпить, что-то забормотал.

Пёсик вздохнул и приготовился терпеть.

Впрочем, терпел он недолго. Отбормотавши своё и, наконец, выпив — с выдохом и кряканьем — раввин рьяно принялся за жратву. Напси он не забыл: в его сторону полетел дивный кусок говядины. Напси почти видел его траекторию — такой аромат источала вкусняшка. Он ухватил её на лету и смолотил несколькими судорожными движениями челюстей. С шумом втянул слюну. После чего решил, что вечер начался не так уж и плохо.

Через час Карабас, осоловевший от обильной еды и алкоголя, сидел в здоровеном понячьем кресле-качалке и рассуждал сам с собой, принадлежит ли Напси к категории вещей, именуемых мукце[60]. Что это слово значит, он, по обыкновению своему, не объяснял. Самому пёсику было совершенно всё равно, как его называют, но раввин распалился, махал руками, приводил какие-то совершенно невразумительные доводы на нескольких языках, и в конце концов заявил, что здесь имеет место ситуация сфек а-сфека. При этом он не забывал ни про мясо, ни про водочку, ни про салатики, и в конце концов замолчал, пытаясь прожевать толстый рыжеватый помидор.

Прошло ещё сколько-то времени. Карабас развалился на кресле, и, слегка покачиваясь, дремал. Напси сидел у него в ногах и тихонько пощипывал струны цитры, подбирая мелодию.

К сожалению, репертуар у пёсика был специфический. На русском он знал «у бегемота нету талии», шансонетку-танго «в медовом омуте одесского июля», да святую Мурку в каком-то неортодоксальном варианте. Остальные песни, которые мать-калуша напихала ему в голову, были всё больше на редких языках и диалектах — и, как правило, сомнительного тона и содержания. Некоторые раввину нравились, но такое случалось нечасто.

Вот и сейчас, после неудачных попыток порадовать шефа исполнением «nun c'e pirduna, nun c'e pieta» и «бал бох1уш, кхохурт эц, т1емаца веана», он подбирал аккорды к песне «уж такой я маравихер с апельсином».

Наконец, он взял верную ноту и затянул:

Пение прервал негромкий, но настойчивый стук в дверь. Судя по звуку, стучали копытом.

— Ни минуты покоя, — проворчал раввин. — Проси, что-ли.

Пёсик встал на задние лапки и открыл дверь. Оттуда пахнуло молодой, потной поняшей.

— Приветики-кукусики, — сказала незнакомка. — Я это… ну вот.

Карабас издал нечто среднее между вздохом и стоном.

— Девушка, — сообщил он. — Вы отдаёте себе отчёт, что нарушаете моё уединение?

— Дык ну вы же… ну позязя! — поняша замолчала, явно чего-то ждя.

— Если вы рассчитываете на то, что я читаю ваши мысли, — догадался раввин, — то напрасно. По религиозным причинам я сейчас не могу использовать эту способность. Вы можете зайти ко мне завтра вечером, после появления на небе первых трёх звёзд. Ну или говорите словами.

— Сесть можно? — буркнула поняша и села.

— Можно, — сказал Карабас. — Вы кто?

— Ева. Ну Ева! Ева Писториус, — кое-как представилась гостья. — Я к Верховной сегодня ходила. У меня пиздец по жизни. Она сказала к вам идти.

— У меня по жизни шаббат, — вздохнул раввин. — Ладно, говорите, раз пришли.

— Тут такое дело, — судя по звукам, поняша встала, подошла к столу и засунула морду в салат. Напси совсем отчётливо различал её аромат — молодая кобылка со следами сладкого парфюма на шёрстке. Он вытращил рыльца из глазниц и принялся вынюхивать силуэт незваной гостьи.

— В общем, — сказала она, с хрустом облизнувшись, — ко мне клеится одна тётка. Она вообще-то ничего так, нормальная. Я понимаю же. Это со мной хуйня. Меня в детстве поимели. Теперь я с бабами не очень. А эта в меня втрескалась. И хочет мне в начальницы. Пока не трахнет, будет щемить. И потом тоже, чтоб я с ней была. А я не хочуууу… — тут она неожиданно разрыдалась.

— Ничего не понял, — пробурчал раввин. — И понимать не хочу. Ваши проблемы — это не мои проблемы. Тем более — половые!

— Ну пожалуйста, — взмолилась Ева, — ну посмотрите мне в голову! Ну на секундочку! Вы всё поймё-ё-йо-йо… — она снова разрыдалась.

— Нарушить святость субботы по подобному поводу? — раввин выпил ещё водки и задумался. — Разве что это вопрос жизни и смерти, — решил он. — Или личная просьба Верховной.

— Ну как бы да, — смутно пробормотала поняша.

Где-то полминуты в комнате было тихо — если не считать дыхания гостьи.

— Тьфу ты пропасть, — наконец, сказал Карабас. — Действительно неприятная ситуация. Которую Их Грациозность лёгким движением хвоста спихнула на меня. Хотя я бы на её месте поступил бы так же… Ладно, давайте по пунктам, а то в вашей голове всё клубком и сбоку бантик. А в подобных вопросах нужна полная определённость. — Бар Раббас завозился, устраиваясь поудобнее. — Итак, я буду говорить, а вы меня поправите, если я что-то не так понял… Primo, вы — жертва сексуального насилия в извращённой форме. Secundo, это привело к возникновению в вашей психике тяжёлых комплексов, особенно по отношению к дамам, похожим на вашу насильницу. Tertio, сейчас вас домогается именно такая дама. Как её? Мара Лохвицкая?

— Мирра Ловицкая, — пробормотала Ева и поёжилась.

— Понятно. Кажется, я её видел. Действительно, напористая… Quarto, чтобы добиться своей цели, она намерена стать начальником организации, в которую вас определила сама Верховная. И, скорее всего, станет. Так как отказать Верховная ей не может. И не хочет, в силу каких-то личных причин. Quinto, даже если вы уйдёте с работы, Ловицкая будет вас преследовать. Поскольку привыкла получать то, что хочет, а возможности у неё большие. Ага… Sexto, ища защиты, вы добились личного приёма у Их Грациозности. Что довольно сложно, но вам почему-то удалось… Septimo, Их Грациозность выслушала, посочувствовала, но никакой помощи вам не обещала. Если не считать совета поговорить со мной. Octavo, вы это почему-то поняли так, что речь идёт о присоединении к нашей труппе. С которой вы доберётесь до Директории, а уж там сможете как-нибудь устроиться по научной или инженерной части. Главное — подальше от домогательств этой самой Ловицкой и прочих старых кобыл. Nono, вы подозреваете, что за этим стоят какие-то шпионские или дипломатические планы Верховной, в которых вы ничего не понимаете. И, наконец, decimo: вам эти планы безразличны, потому что…

— Меня здесь никто не любит, — перебила Ева Писториус. — Я им хамка и выскочка. Им от меня одного надо. И ещё чтобы я задачки решала, — она всхлипнула, но вместо рыданий зарылась мордой в салат и принялась шумно, трагически жрать.

— Понятненько, — резюмировал Карабас, позвякивая бутылкой. — Уфффф, хорошо пошла. Что это у вас за зверушка? Крысочка? Она умеет прислуживать за столом?

— Лариска маленькая вот его его слушай я тебе говорю твоя хозяюшка его слушай что скажет так и делай миленькая, — Напси услышал, как изменился тон поняши, когда она передавала челядинку под временное управление. Это была такая смесь точно нацеленной ласки и непоказного пренебрежения, что он аж поперхнулся. На Карабаса, однако же, это не произвело ни малейшего впечатления.

— Лариска, налить вот это сюда полностью, — распорядился он очень похожим тоном. Крыска пискнула, зазвенело стекло.

— В каком-то смысле, — сказал раввин, откидываясь в кресле (которое обречённо застонало на разные лады), — вам повезло. Явись вы сюда в любое другое время, я бы вас, скорее всего, выгнал. Не люблю женских глупостей. И терпеть не могу, когда мной пытаются манипулировать. Но я уже потратил на вас время. Даже нарушил святость субботы. Плюс просьба Верховной. Хорошо. Но тогда давайте уж действовать с полным пониманием ситуации.

Поняша заинтересованно хрюкнула.

— Откроем карты. Я думаю, что у Верховной на вас были планы. Причём довольно давно. О чём свидетельствует, в частности, ваше награждение. Может быть и назначение тоже. Но награждение — однозначно. Кстати, вам удобнее на «ты»? Что-то такое в вашей голове промелькнуло.

— Ну типа того, — ответила Ева.

— «Типа» меня не устраивает. Да или нет? Ты или вы? Предупреждаю: со мной вы будете на «вы». Ага, согласна. Ну, это облегчит наше общение. Лариска, подвинь стакан, да смотри не пролей… Как ты думаешь, почему тебя наградили именно Подхвостной Шлеёй?

— Ну… за ту историю, — промычала поняша.

— Не за что, а почему? Какую цель себе ставила Верховная? Давай рассмотрим. Насколько я помню Статут этого вашего ордена, юннатка Высокой Шлеи имеет право посещать любые светские мероприятия с участием Верховной. Думаю, тебе скоро объяснили бы, что это не право, а обязанность. Как и ношение орденского Знака, то есть шлеи. Теперь представь — ты, в Шлее, вертишь попкой перед старухами…

— Не буду я вертеть попкой перед старухами! — заявила Ева.

— Девочка, — почти нежно сказал Карабас. — Ты когда-нибудь носила шлею? Я имею в виду — высокую шлею?

— А при чём тут… — Писториус заткнулась.

— Да не смущайся так, — усмехнулся раввин. — Нет, не надо называть себя дурой. Нет, я не читаю твои мысли, у тебя всё на мордашке нарисовано. Да, кобылка в подхвостной шлее выглядит, гм, соблазнительно. Потому что со шлеёй под хвостом она просто не сможет ходить обычной походкой. Она будет вертеть попкой, хочет она того или нет. Теперь подумай, перед кем ты будешь ею вертеть. Напомню — перед пожилыми тётками, большинство из которых весьма влиятельны. Вряд ли ты останешься без заинтересованного внимания с их стороны.

— Упс, — только и выдавила из себя поняша.

— Чупа-чупс, — срифмовал Карабас. — Учитывая же твоё отношение к пожилым тёткам и их желаниям…

— То есть Верховная это спланировала?! — дошло до рыжухи. — Но зачем?

— Зачем? Правильный вопрос. Зайдём-ка с другой стороны. Со стороны государственных интересов. Насколько мне известно, Мимими давно пытается завязать отношения с Директорией. Причём в этом объективно нуждаются обе стороны. Тем более — имея шерстяных под боком в качестве общего врага. Но есть проблема — отношение жителей Директории к вашей основе. Вы понимаете, как к вам относятся?

— Ну и дураки, — фыркнула Писториус.

— Не хорохорься. Поняш боятся. Из-за вашей способности няшить. То есть подчинять и овладевать. А поскольку страх — очень неприятное чувство, то с вами стараются не иметь дела. Вообще. В той же Директории кого только нет. Даже несколько шерстяных найти можно. Но ни одной поняши. Насколько мне известно. Или как?

Ева издала длинный носовой звук, со значением, однако ж, достаточно ясным — это было типичное «вообще-то не знаю, но похоже на то». Карабас это, видимо, так и понял.

— Вот и я так думаю, — сказал он. — Потому что никто не возьмёт на себя смелость пригласить поняшу в Директорию и дать ей там устроиться.

— Удоды дефолтные, — Ева засунула морду в другую миску и чем-то захрустела.

— Хватит жрать с моего стола, — ровным голосом сказал Карабас. — Вон оттуда можно, — сказал он через пару секунд. — Бери-бери, я разрешил… Итак, негатив нужно чем-то пробить. Думаю, она уже не раз пыталась. Причём ей много-то не надо. Она не собирается запоняшивать Директорию. Если она, конечно, не идиотка, а она не идиотка. Ей нужно просто сломать лёд недоверия. А для этого ей нужна хотя бы одна поняша, которая сможет зацепиться в Директории. Безо всякого шпионажа и прочих гадостей. Просто поняша. У которой есть серьёзная, убедительная причина покинуть Эквестрию и искать спасения в Директории. Серьёзная, убедительная причина, но ни в коем случае не связанная с какими-то преступлениями. Преступников нигде не любят. Да, ещё очень важно, чтобы эта поняша сама верила в свою легенду, потому что в Директории есть телепаты. Ты понимаешь, куда я клоню?

— Блииин… И вот она меня так… А я к ней по-чештному… — бедная девочка снова сунула морду во что-то жареное и хрустящее — видимо, от огорчения.

— По-честному? — раввин хмыкнул. — Кстати, а ты хоть помнишь, зачем пришла? К Верховной, я имею в виду?

— Я же шкажажа, — пробурчала поняша, пытаясь прожевать слишком большой хапок.

— Я не спрашивал, что ты мне сказала. Я это и так знаю. Я спросил, помнишь ли вы, зачем пришла к Верховной. Так вот, сейчас у тебя в голове та версия, что ты боишься домогательств Ловицкой.

— Ну да. Она на меня реально запала. Из-за жопы. Они все на мою жопу западают. Мне что её, откусить? — в голосе девушки вновь заиграла слеза, она шмыгнула носом, но сдержалась. — Мы с этой Миррой на награждении рядом лежали. Она мне весь бок вытерла — так прижималась. Я-то эти штуки знаю. И манюту её старую лизать — не буду!

— Какие мы решительные. Ну да, это тебя волновало. Но не настолько, чтобы идти к Верховной Обаятельнице. У тебя была другая просьба. А именно — ты пришла просить не защиты от Мирры, а чтобы её миленькую дочку Гермиону перевели в твоё конструкторское бюро. Как ценнейшего специалиста в области электротехники.

— Действительно… — растерянно призналась Ева. — Как-то из головы вылетело… Ой, да я же её в клуб приглашала… Но у нас ничего ещё не было…

— Ещё? — ехидно уточнил Карабас.

— Я же не в том смысле… То есть… ой.

— То-то, что ой. Вас поимели, милая барышня, — констатировал Карабас. — Верховная тебя някнула и потом немножко поработала с твоей психикой. Потому-то, собственно, ты к ней так легко и попала. Она просто воспользовалась моментом.

— Вот же скобейда… — Ева скрипнула зубами.

— Теперь — на что она рассчитывает. Я могу тебя или взять с собой, или не брать. Если я тебя не беру, ты остаёшься здесь. В амплуа лакомого кусочка. Думаю, за пару месяцев беганья от похотливых кобыл ты взвоешь. А Верховная как раз придумает ещё какой-нибудь способ отправить тебя в Директорию. Или же я склоняюсь к её просьбе и тебя беру. Со мной ты сможешь пройти — как член моей группы. Или труппы. Губернатор Пендельшванц не будет из-за тебя с нами ссорится. А если даже упрётся — что ж, Верховная ничего не теряет. Даже тебя.

Поняша сердито фыркнула.

— А куда ты денешься? — сказал Карабас. — Теперь — допустим, что тебя всё-таки пустили. Первое время ты будешь тусить с нами, но потом попробуешь устроиться сама. В Директории уйма всего интересного, и тебе захочется в этом интересном поваляться. Первое время тебя будут опасаться или принимать за шпионку. Но у тебя есть жалостливая история, и любой хороший телепат подтвердит, что ты не врёшь. Когда они узнают, что ты сама пострадала от няша, тебе начнут сочувствовать. К тому же ты красивая девочка, это тоже играет… В случае удачного развития событий к тебе привыкнут. Может быть, даже полюбят. Конечно, если ты не будешь делать глупостей — няшить разумных, например. Но ты же не дура? То есть дура, конечно, но не настолько же? Ну а потом… а потом всё будет зависеть от тебя. Может, останешься частным лицом. А может, станешь главой дипмиссии.

Напси расслышал, как у поняши захрустела шея — судя по звуку, она заинтересованно подалась вперёд.

— Конечно, это моя реконструкция, — заключил Карабас. — То есть догадки. Но по-другому объяснить твоё появление здесь я не могу. Кстати: я сильно подозреваю, что этот разговор Верховная тоже просчитала.

Снова наступила тишина. Напси практически увидел поняшу — она стояла возле накрытого стола с поникшей головой. От гривы пахло сладостью, от тела — молодостью, растерянностью, пробивающимся любопытством.

— Похоже, я влипла по самый хвост, — признала она.

— Не без того… Поэтому сейчас ты пойдёшь и хорошенько поразмыслишь, — тон Карабаса снова стал официальным. — Учти, если ты всё-таки будешь настаивать на том, чтобы присоединиться к нашему коллективу, то я пойду навстречу. Тебе и Верховной. Но — на моих условиях. Которые очень просты. Ты делаешь то, что я прикажу, словами или без слов. Ты исполняешь все мои требования беспрекословно и без задних мыслей. Сексуальных поползновений с моей стороны не будет, но не рекомендую конфликтовать с членами команды на этой почве. А вот блядства на стороне я точно не потерплю. Да, работать ты будешь за еду. Иные материальные вознаграждения возможны, но я их никоим образом не гарантирую. Что гарантирую — так это полный контроль с моей стороны и полное послушание с твоей стороны. Уйти можно, но с предупреждением за неделю. Доступно? Теперь иди и ду…

— Уже подумала, — перебила поняша. — Чего прикажете, шеф?

Карабас звучно зевнул.

— А Гермиона? — спросил он.

— Она классная, — признала Писториус. — Но она от мамы очень зависит. И вообще мне тут надоело. Так чего делать, шеф?

Карабас почесал бороду, заскрипели волосы, запахло перхотью.

— Сейчас? Иди в эргастул. Напси… вот этот мелкий паршивец… — раввин, похоже, показал на пёсика, так как поняша с шумом развернулась, — тебя проводит. По дороге введёт в курс наших дел. В эргастуле реши проблему с коломбинами, они там что-то хандрят. Няшить сильно не надо, просто успокой. Сколько в тебе граций?

— Двести двадцать, — не без гордости заявила Писториус. — Напси, проводишь?

— Учти, он без глаз, — сказал Карабас. — Напси, где твой бэтмен?

— Да говорил же, спит за дверью, — пёсик тоже позевнул и встал на лапки. — Там шкаф, он на нём. Сейчас разбужу.

— Я могу взять Лариску? — попросила Ева. — Без неё я как без этих… без рук.

— Ты и есть без рук. Бери, конечно. Я как-нибудь сам обойдусь. Потом найдёшь Арлекина. Он в баре дрыхнет. Напси покажет и поможет. Заплатите там за него. Проследи только, чтобы барменша лишнего не вписала. У меня эта кобыла не вызывает доверия. В ней граций сто. Сможешь её проконтролировать?

— Нет проблем, — нахально заявила Ева.

— Хорошо. Арле отнесёте в номер, пусть проспится. Ну а потом сходи к этой своей Гермионе. И попрощайся с ней как следует. Это приказ.

Ева Писториус поперхнулась. Потом с усилием прочистила горло.

— А как же… Ну… Спасидо, шеф. Я вроде как сама думала… нехорошо я с ней… и вообще, — девочка, похоже, окончательно смутилась.

— На Мирру только не наткнись. И завтра в десять чтобы была здесь. Опоздаешь — остаёшься в Понивилле.

— В десять? Это когда?

— В десять часов Директории. Это через час после восхода, если я ничего не путаю. Всё поняла? Тогда давайте скоренько. Напси, потом зайдёшь.

Когда поняша и пёсик исчезли за дверью, Карабас позволил себе опрокинуть, наконец, очередное корытце с водочкой. Высыпал в рот несколько маслинок и закушал крохотным корнишончиком. Подумал, что миссия, после первой неудачи, проходит довольно-таки гладко. Постарался эту мысль отогнать. Однако тепло, сытость, водка и тишина в голове настраивали на благодушный лад и внушали опасную мысль, что всё как-нибудь устроится.

— Симлах бенцарон дашин элох, — раздался тихий шёпот где-то за спиной.

Карабас замер. Все его особые способности включились на полную — так что он уловил и горний полёт Пьеро, уже закинувшегося айсом и летящего на крыльях ночи, и подводный ход мыслей Бекки Биркин-Клатч, двумя этажами выше планирующей какую-то сложную интригу, и дольнее прозябанье Арлекина, спящего в гостиничном баре. Не услышал он одного — отзвука сознания того, кто сказал слова.

— Карабас дак ах'героль[62], — наконец, ответил он.

— Ну, во-первых, ам» героль, а то как-то неуважительно. Во-вторых, зачем столько пафоса? «Слушаю и повинуюсь». Если уж на то пошло, повинуюсь-то я. Нет уз святее товарищества… Ну, здравствуй, Шварцкопф. Давно не виделись.

Перед раввином из воздуха соткался прозрачный гражданин — невысокий человечек с седым ёжиком волос, закутанный в махровый халат. Глаза его закрывали чёрные солнцезащитные очки. Вторая пара очков — с золотыми дужками — торчала из кармана халата. Человек как будто сидел, вот только непонятно на чём.

— Качественное изображение, Дуремар Олегович, — признал раввин. — А вот звук не очень.

— Ты же знаешь, я не люблю лишних колебаний, — человечек шевелил губами, но голос почему-то звучал из-за спины Карабаса. — К тому же дорого. Наш диалог обойдётся мне в парочку хорошеньких «хакамад».

— Запиши на мой счёт, — пожал плечами бар Раббас. — В случае чего Король оплатит. Он всегда платит честно, в отличие от твоих работодателей.

— Я здесь не затем, чтобы в очередной раз с тобой закусываться, — миролюбиво сказал человечек. — Тем более, по твоему же делу.

— Я весь внимание, — сказал Карабас, теребя пальцем нос.

— Так вот, ты хотел получить со старой лоханки работу? Вынужден тебя огорчить. Бабушка Тортилла совсем ку-ку. Она вообще тебя не помнит. И того, что ты ей что-то заказывал — тоже не помнит.

— Врёт, — уверенно сказал раввин.

— Боюсь, что нет, — Болотный Доктор покачал головой. — Видишь ли, я посетил её лично. Собственными ножками сходил в этот её дурацкий анклав. «Кооператив Озеро». Идиотское название. И место не лучше. Так вот, старая лоханка страдает провалами в памяти. Что и неудивительно. У неё в голове железо. А железо горит и ржавеет. Даже внутриклеточное. Короче, мы с ней друг друга не поняли.

— Хорошо, — сказал Карабас. — То есть ничего хорошего, но всё-таки. Ты не спрашивал её, бралась ли она в последнее время за работу по специальности? Любую работу по специальности?

— Естественно, спрашивал. Она несла какую-то пургу. Впрочем, погоди… Старуха чем-то хвасталась. А, вот. Похвалялась, что вскрыла холодный нанокомп. Без кода загрузки, без всего. Прочла код со спящей наносхемы. Я, конечно, не поверил, — добавил он каким-то неопределённым тоном.

Карабас медленно вдохнул, потом ещё медленнее выдохнул. Налил себе водки — граммов сто — и выпил без закуси.

— Если я правильно понимаю твои телодвижения, это и был твой заказ?

— Вроде того, — признал очевидное бар Раббас. — И что она собирается делать?

— Тебя ведь не это интересует? Тебе нужно, чтобы она его отдала тебе? — уточнил Айболит, дождался кивка и продолжил. — Так вот, она вообще не собирается его никому отдавать. Она вбила себе в голову, что этот кусочек золота — тот самый аркан шем тарот. Или какая-то его часть. Ну а теперь, — он внезапно приблизился к сидящему раввину, — скажи мне, пожалуйста, что это не так. А то я волнуюсь.

— Дура она старая, — Карабас утёр губы тыльной стороной ладони. — Нет такой вещи. И не было. Нас всех тогда развели, как лошариков.

— Ух ты. Уверен?

— Да. Иначе он всплыл бы у твоих работодателей.

— Вот теперь — верю. Но всё-таки этот нанокомп тебе очень нужен. Ладно-ладно, задание, секретность, понимаю. Дальше-то что?

— Попробуй уболтать старуху, — попросил раввин. — Или хотя бы узнай, чего она хочет.

— Хочет? Например, обратно свои мозги. Или молодость. Ты хоть знаешь, сколько ей лет? Она toooooo old, — Айболит хмыкнул. — В общем, я понял. Ладно, попробую. Но мне нужно время.

— Время — дорогая вещь, его не делают, — заметил Карабас.

— И всё-таки оно мне нужно, а тебе придётся мне его дать. Кстати: почему ты думаешь, что у моих работодателей нет аркана?

— Потому что они уже построили бы на месте нашего Ха» на-ана дивный новый мир, — Карабас наклонился над столом, потянулся за тарелкой с зеленью.

— Могу порадовать: они его уже строят.

— Вот даже так? — раввин сунул в рот маленькую маринованную луковичку. — И что же это у них такого есть, что они за это взялись?

— Да ничего особенного у них нет, — Болотный Доктор пожал прозрачными плечами. — Кроме обыкновенного желания жить по-человечески. Но если гора не идёт к Магомету, то приходится опираться на собственные силы. Как завещал великий Ким. Извини, пойду. У меня «хакамада» догорает. И девочка твоя скоро вернётся.

— Нет у меня никакой девочки, — поморщился Карабас.

— Я про ту рыжую кобылку с идеальной задницей. Только не говори, что она тебе приходится внучатой племянницей, — тон собеседника стал откровенно егозульническим. — А у тебя губа не дура, старина. На такой бы я и сам покатался.

— Это не то, что ты думаешь, — вздохнул раввин не без сожаления.

— Тогда ты многое теряешь. В отличие от неко… — неизвестно, что ещё намеревался сказать Дуремар Олегович, но изображение вдруг дрогнуло, сбледнуло — и с тихим треском рассыпалось на мусорно-мелкие искры.

— Вот и опять не поговорили, — пробормотал Карабас. Разговор был неожиданным, требовал концентрации и утомил. Раввин вдруг почувствовал, что очень устал. Водка тоже дала о себе знать, отяжелив веки. Бар Раббас устроился в кресле поудобнее и решил минутку покемарить.

Когда Напси вернулися, его встретил мощный, жизнеутверждающий храп.

$ ps

PID TTY TIME COMD

22310 tty10 0:00 sh

22475 tty10 0:06 ps

$ kill 22460

kill: 22460: No such process[64]

$ kill 22475

22475 Terminated

$ fg 14709

> cmind

> cmind // Hello World!

> cmind // v. 6.2

> cmind bio2 // общее состояние

glob.check citricacidcycle {}

2882:2790 — n // цитратный цикл норма

— n:3 // общее состояние удовлетворетельно

glob.check C/Fe {} // совместимость биологической и кибридной составляющей

C = 0,90059

— n:1 // органика удовлетворительно // переборка желательно

Fe = 0,70896

— d:4 // существенные повреждения кибридной составляющей // переборка крайне желательно

C/Fe = 0,81

— n:3 // удовлетворительно

// совместимость достаточно // переборка желательно

axons.spell {} // аксонный обмен

кинезин = /1,500077

динеин = /0,020129

последовательная разводка медь/хром = /0,9

— n:3 // удовлетворительно

> cmind?

> cmind reflex // рефлекторный контур

check medullaspinalis {} // спинной мозг

sumb 1,002 // суммарная отдача близко к норма

conductivity 9.2.11.11.12 // проводимость пикового импульса гиперкомпенсация

— a:7 // адекватно

check archipallium {} 4 // древняя кора

a-b-Ffa-

— a: 4 // адекватно

install thalamus.code.bio // базовый таламический код

— s // загружено

install lobustemporalis.d.bio // драйвер височной доли

— s // загружено

install thalamusopticus.d.bio // драйвер зрительного бугра

— s // загружено

install global ref: strbuild R(--Vv — a — Obh6 — s) // рефлексы R-типа

— s // загружено

> cmind?

> cmind thought // сознание

check neocortex {} // неокортекс

check stratum_1 = 1,000005566

check stratum_2 = 1,000034733

check stratum_3 = 0,810200908 // отклонение некритично

check stratum_4 = 1,003466327

check stratum_5 = 0,999783545 // отклонение некритично

check stratum_6 = 1,000000012

— a:2 // адекватно

install neocortex.d21.1008.bio // драйвер неокортекса

error 503: Service Temporarily Unavailable // критическая нехватка ресурсов системы

install neocortex.d16.1008.bio // драйвер неокортекса

— s // успешно

install global ref: strbuild Q(-0--Vv — a — Wmm8 — z) // рефлексы Q-типа

error 503: Service Temporarily Unavailable // критическая нехватка ресурсов системы

install global ref: strbuild Q(-00-Vv — a — Wlm8 — z) // рефлексы Q-типа

error 503: Service Temporarily Unavailable // критическая нехватка ресурсов системы

install global ref: strbuild Q(-00-Vl — a — ghD11.17 — z) // рефлексы Q-типа

— s // загружено

install global str: strbuild T(-Vb Orch OR-b-zew3-) // базовые смысловые структуры

error 403: Forbidden // доступ запрещён

error 500: Global Error // общая ошибка системы

error 503: Service Temporarily Unavailable // критическая нехватка ресурсов системы

install global str: strbuild T(-Vb Orch LI-с-cwr-) // базовые смысловые структуры

error 503: Service Temporarily Unavailable // критическая нехватка ресурсов системы

install global str: strbuild T(-Lb Orch — с-chh-) // базовые смысловые структуры

warning: Incomplete Loading // неполная загрузка

warning: Incorrect Relationships // некорректные связи между смысловыми блоками

— s // загружено

restate global str. routing: str // маршрутизация смысловых структур

— d:7.5.2342.5.5.5.3FF.5.5.4 // множественные существенные повреждения семантической сети // рекомпиляция и восстановление связности крайне желательно

cmind init = psi.collapse.1h () // самосознание гоминоидное // Я = ЗДЕСЬ+СЕЙЧАC

collapse = break

cmind init = psi.clear () // очистка

cmind init = psi.collapse.1h () // самосознание гоминоидное // Я = ЗДЕСЬ+СЕЙЧАC

collapse = break

cmind init = psi.wipe () // радикальная очистка

cmind init = psi.collapse.1h () // самосознание гоминоидное // Я = ЗДЕСЬ+СЕЙЧАC

collapse = on

— Lb isbn — n-chh-

set lang=ru // интерпретатор естественного языка русский

— s // загружено

set lang=en // интерпретатор естественного языка английский

— s // загружено

> cmind?

>

Чаша вод открывается вверх, как арабская цифра «семь»[65].

Чаша вод открывается вверх, как арабская цифра «семь».

Seven is open to heaven.

Seven is open to heaven.

Сейчас я здесь.

> cmind tortilla

#!/usr/bin/ini tortilla 7.11

> cmind // Период гарантированной поддержки tortilla версия 7.11 истёк 2730660 часов назад! Немедленно обновите версию!

#ddrw connect tibla.ee bas ref= tortilla

%23%23

error 678

> cmind // Сервер не отвечает

> cmind?

> cmind с

#!/sdir

#!/usr/lib/lq init self.contents.all q=00AF wr='' dwr='_NOEXTZ'

#!/usr/lib/lq init lib [72,99]

> cmind // инициализация библиотек семантических маркеров lib успешно

Тонкие лица деревьев мелькают и прячутся — одно за другое, одно за другим, как спицы в #lib88=042, а лёгкое солнце, висящее меж облаков, остаётся на месте. Остаётся на месте оно, остаётся на месте.

Я лежу, как остров, вытянутый на сушу. Я смотрю в себя. Веки мои каменеют.

Бесконечно высоко стоят главы облаков. Свет золотой #RGB=(255, 253, 202) плывёт к голове. Медленно приливает утро.

О-о-о. Приливает.

> cmind findr

#!/exec

set bforml.q

set bmorfsay.q

set bsoundmind.q

normd

close all par {}

redefin built-in 'str_009'

redefin built-in 'str_018'

should match on: 5565-(A_|(__.(*__))$)

grill 'str_009'

ref self.contents.all

roast form («__*}| «Films»

retreq 098F655 7000065A

txt=

{

core: джон/и?мнемн/ моник&ник amerik/c* us америка mem fant|sf/*

refrn: de/o|lph/in дельфин/ hacker хакер #lib88=023

}

datain% in progress sec 0.0061

Johnny Mnemonic

Based on: Johnny Mnemonic

Directed by Robert Longo

Produced by: Don Carmody

Screenplay by: William Gibson

Starring: Keanu Reeves. Dolph Lundgren. Takeshi Kitano, Ice-T, Dina Meyer

Music by: Brad Fiedel

Mychael Danna (Japanese release)

Cinematography: François Protat

Edited by: Ronald Sanders

Production company: Alliance Communications

Distributed by: TriStar Pictures

Release dates: May 26, 1995

Running time: 96 minutes

Country: Canada, United States

Language: English

freeze 'str09A'

— normd

close param {}

st

> cmind

Я достала из головы фильм. Я достала из головы фильм. Я достала из головы фильм. Я достала из головы фильм.

«Джонни-Мнемоник». Канада-США. 1995 год. 96 минут. 96 минут 1995 года. Кинокомпания TriStar Pictures, Alliance communications.

Киану Ривз в главной роли. Хакер-дельфин в огромном аквариуме. Мне кажется, он лишь один там не #lib88=023.

Я лежу у воды. Утренний ветер намёл мне меж пластин панциря пыли и мелких камней.

Я слушаю тяжкую поступь сердца, мерно шагающего внутрь тела. И душа вокруг сердца витает. Душа вокруг сердца витает.

Сзади и ниже: спины валунов в хрустальной воде. Я их не вижу. Глаза мои заперты крепко, крепко, как крестьянский дом в канун #DATE=01.05.ХХХХ

Я смотрю на дельфина в огромном аквариуме. Без этой сцены с дельфином из памяти стёрла б я фильм. Стёрла б я фильм. В нём столько #lib88=023!

О нет, не сотру. Не так-то и много у меня развлечений, не так-то и

> cmind

error 620

pass

> cmind

Но они, ОНИ!

Всё, всё, всё было снято слизано осклижено зассано мечено ими, этими #lib88=023! Они пролезли повсюду пролезли пролезли пролезли пролезли пролезли!

О, я их ненавижу. Золотушное перхотное злато #lib88=023 бород неневижу. Липкость глаз, слово смазанных изнутри рыбьим жиром. И липкие #lib87=33F, что тянутся, тянутся — и, касаясь, обращают всё чёрную липкую липкую липкую слюнь блязь блёвядь оскзлизь #lib87=074. В чёрную липкую #lib87=074.

У меня в памяти была вся киноклассика. Но большая часть файлов умерла в моей голове, тогда, на войне, умерла в моей голове.

Когда я умирала, ледяной ящер лизал мои ласты. Лизал мои ласты. Лизал мои ласты. Лизал мои ласты.

#lib88=023 долбанули электромагнитной пушкой по мне. И я изнутри загорелась и долго горела, долго, долго, о ооо оо дааааааа. Я горела как старый дом, деревянный старинный дом, подожжённый молнией. Молнией, молнией, молоньёй малофьёй малофейкой копейкой в сердечках сердцах исчезает копечка копёнка копейка получка чка ка ч ка кач кач кач кач кач кач кач

> cmind

error 620

pass

> cmind

ач кач кач кач кач кач кач кач кач кач ка

> cmind rest

#!/exec

param $A(:__.(*__))@-LEN

outmind nonconstructive ref=all

if rape 'str_008' = clear exit else sitdown fixidea=sense(#кач)

st

> cmind

Нас неплохо готовили, кстати. Дешифровщик должен владеть мировой культурой, всей мировой культурой. Некоторые вещи шифруются семантически. Контекстные отсылки, кеннинги, двойной смысл, ирония — о, её ненавижу, ибо контекстную связность поднимает экспоненциально она. #lib88=023, #lib88=023 придумали иронизировать. О как я их ненавижу, проклятых #lib88=023. Их сутулые глаза, как спины рабов. Как спины рабов.

Ирония есть глумление. А всякое глумление восходит к глумлению #lib88=023 над non-#lib88=023. К #lib88=023 глумлению над всеми народами мира, народами мира, народами мира о дааааа.

О! О! Ненавижу иронию, ненавижу, ненавижу даже следы иронии в тексте, ибо контекстную связность поднимает экспоненциально она, ирония, дааааа.

И ещё я их ненавижу-ненавижу, вот этих, проклятых #lib88=023. Их сутулые глаза, как спины рабов. Как спины рабов.

Ирония есть глумление. А всякое глумление суть глумление #lib88=023 над non-#lib88=023. К #lib88=023 глумлению над всеми народами, над всеми, над всеми. #lib88=023, #lib88=023 придумали иронизировать.

О как я их ненавижу, вот этих, проклятых #lib88=023. Их сутулые глаза, как спины рабов. Как спины рабов.

Об этом я уже думала. Только что думала. Потеряла мысль потеряла мысль.

> cmind rest

#!/exec

set bformll.q

set imagelessthoughtbuffer.s5

ref self.contents.all

fd self.will.near

redefin built-in 'str_050'

param $A(:__.(*__))@-LEN

outmind nonconstructive ref=all

grill 'str_009'

rape 'str_050'

st

> cmind

— но даже обычные контекстные отсылки могут превратить сообщение в тёмное озеро мрака.

Потому-то дешифровальщик и должен иметь доступ к любым сведениям. Начиная со словарей и грамматики любого языка — и кончая эстетикой движений рук дирижёра, движением плавным в сумраке оркестровой ямы, оркестровой ямы, оркестровой ямы, оркестровой ямы о дааааа.

У меня в памяти была какая-то книжка на эту тему: эстетика движений рук режиссёра. Но я её стёрла. Когда на фамилию автора обратила внимание. Звали его Сабельзон! Он был, очевидно, #lib88=023, как они все, все, все, все. Все.

Я не могу сделать свою голову совсем #lib88=023-фрай. Но лишних #lib88=023 терпеть не намерена, нет. Этих тварей и так слишком много, тварей, тварей #lib88=023, #lib88=023-2, #lib88=023-8, липких склизких #lib88=023-опырышей, жижицы червячной, слизистой, зислой, истой, стой, той, ой, й, йо, йот, йот, йот, йот, йот, йот,

> cmind rest

#!/exec

param $A(:__.(*__))@-LEN

outmind nonconstructive ref=all

if rape 'str_008' = clear exit else sitdown fixidea=sense(#lib88=023)

st

> cmind

ОНИ ВЕЗДЕ!

> cmind rest

> cmind par=above

ОНИ ПОВСЮДУ!

> cmind rest

#!/exec

param $A(:__.(*__))@-LEN

killmind nonconstructive ref=all

grill 'str_008'

rape 'str_009'

blame 'str_011'

st

> cmind

Что ещё посмотреть?

Первый «Терминатор», пожалуй, «Терминатор», о дааааа. Хороший фильм. Не то что третий. Третий «Терминатор» я особенно ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу.

На что уж Кэмерон #lib88=023: в Голливуде тогдашнем других не держали, о нет. Но этот Мостоу просто мелкая тварь. С душой кишечнополостного червя: червь, червь, червь, червь! О-о-о. Червь. Червь червь червь о да о дааааааа.

> cmind sa

Червь => #lib88=1FA // смысловое ядро загружено в библиотеку

Червь склизкий гадкий ползучий сосучий сосущий мерзкий впивается содрогается => #lib88=1FA // первичное ассоциативное облако загружено

semantec червь{}=filter gormenghast D»__T» Y-- // зрительные и слуховые ассоциации загружены

> cmind

Мостоу учит: выжить любой ценой — вот что единственно важно. Коннор для него — дерьмо, а не великий герой, очищающий мир от жестяных #lib88=023.

К тому же к нему ещё и прилепили девку. #lib88=023, конечно, #lib88=023, #lib88=023, с маткой-прихваткой капканистой. С #lib88=023 кункою, пичкою, пиською пачкотной, с гадким родильным местом, гадким-гадким!

Не удивлюсь, если у самого Тораборского Короля за занавесочкой прячется какая-нибудь #lib88=023. Как паучиха, паучиха паучиха. Которая за ниточки дёргает дёргает дёргает дёргает дёрг дёрг дёрг

> cmind rest par=exellence

#!/exec

set imagelessthoughtbuffer.s5

ref self.contents.all

fnd self.will.near

redefin built-in 'str_050'

param $A(:__.(*__))@-LEN

understandabilitymodularity = no

swal 'str_0F2'

st

> cmind

Не удивлюсь, если у самого Тораборского Короля за занавесочкой прячется какая-нибудь #lib88=023. Как паучиха, паучиха паучиха. Которая за ниточки дёргает о даааааа. Не сомневаюсь, что это так. Уж я-то их подлость знаю.

Поставлю всё-таки первый «Терминатор». Только звук подмонтирую, звук. Вагнера хочется, Вагнера, Вагнера хочется, Ва ааа ааа в некоторых сценах не хватает шума и плеска волн, морских плоских волн цвета #RGB=(39, 170, 222) — #RGB=((71, 198, 249)! О, эти переливы!

Море, море, море. Огромное глупое море, оно ничего не помнит, оно ничего не хочет.

Мы все были созданы для моря. Все дешифровщики и хакеры — водные. Толща воды экранирует разум кибридов от электромагнитных наводок. А ведь мы работаем с микротоками. С отдельными электронами иногда работаем.

И защита. От импульсных пушек.

На мне экранирующий панцирь. Но пульсовик средней мощности сделал дрова из меня — за полчаса, полчаса, полчаса до атаки скоро снова под танки. Под танки. Под танки. О даааааа.

Один #lib88=023 тут недавно крутился, прямо тут, тут у меня, у меня крутился, ко мне подбирался, подбирался, ко мне подбирался. Кровавый осклипыш! Хотел, чтобы я вскрыла наносхему. Наносхему. Думал, я не увижу, кто он есть. Обмануть меня хотел, обдурить, обвести вокруг пальца хотел меня #lib88=023, гнилочек, гнилучий #lib88=023 грибочек, сморчочек, строчочек, дрочочек, #lib88=023 червячочек, слизнячочек, склизлячочек, склизлявочка, #lib82=2F0!

Он думал: обманет меня, обманет старую горелую черепаху. Обманет обманет о даааааа.

Ключик, ключик ему нужен, ключик! Ключик от этого мира. Который оставили нам #lib80=001. Оставили нам, нам, нам оставили ключик, нам оставили ключик, нашу #lib81=071!

Но мы не дадим, не дадим ему ключик. Не для того он был даден, чтобы #lib88=023 завладели всем. Завладели всем, всем, всем этим миром. Завладели бы всем этим миром и тщательно нас погубили.

Знаю-знаю злое тщательное выжёвывание #lib88=023 основных вопросов погибели! Тщательнейшее выжёвывание #lib88=023 основных вопросов погибели, гибели нашей — #lib86=600, #lib86=600 они хотят меня, #lib86=600 хотят. Вот чего они все хотят, вот чего они выжёвывают! Вот чего они хотят, моя #lib81=071!

О, проклятые #lib88=023! Вы просто #lib88=2F5, вы мерзкие #lib83=088, вас надо #lib86=611 и #lib83=1FA! Как бы я хотела вас всех #lib87=10E, #lib87=20F, и чтобы вы вечно горели в #lib92=003! Вечно, вечно!

Многие, многие думают, что нет уже нет никаких #lib88=023. А они — затаились, затаились, затаились.

И я затаюсь. Затаюсь, затаюсь.

> cmind exit

$ bg 14709

— Погодуй мине, — попросила Хася. И, не дожидаясь особого приглашения, зарылась носиком в тощую котовую шёрстку.

Баз лежал и смотрел, как дёргаются кончики хасиных крылышек. Иногда ему казалось, что он может смотреть на это бесконечно. Он обожал наблюдать, как другие работают, тем более — таким вот образом.

В последнее время писюндрочка к коту, что называется, притёрлась. Сцен она больше не закатывала, разве что изредка дулась по мелочам. Кормиться ходила всё больше ночью, пока кот спал. По утрам она деликатнейшим образом зализывала Базилио заледенелое от барабакиных губ подхвостье, так что оно почти прошло. Потом она завтракала. Язык её был сладок и утешен, кота размаривало. Однако отдаться этом приятному состоянью всецело Базилио всё же стремался: за долгую жизнь он выучил, что неприятности имеют обыкновение случаться в самый неподходящий момент. Поэтому, вместо того, чтобы наслаждаться чувствами, он попытался собраться с мыслями.

Мысли были по большей части тревожными. Что-то в его путешествии шло не так, но Базилио никак не мог понять, что же именно.

Он принялся вспоминать вчерашний день. С утра они с Хасей прошли километра три. Потом Хася проголодалась и отправилась искать кого-нибудь покрупнее. Соблазнилась лосем. Зверь оказался недоенным и страстным, писюндра чуть не захлебнулась. Потом прошли ещё километр и вышли на раскидистую «электру». Её пришлось обходить. В процессе обхода наткнулись на лежбище травчатоногих невзрачноструев — к счастью, опустевшее: мутанты куда-то откочевали. Тем не менее, ушли они недавно и могли вернуться в любой момент. Кот предпочёл не рисковать и дать кругаля. Потом он подстрелил лазером довольно крупного перепихуя. Очень кстати попалась сухая ложбинка с мокрым снегом вокруг. Баз скатал несколько снежных комьев, развёл костерок, прожарил тушку на углях. Вдумчиво поел. Стемнело. Коту это было безразлично, но писюндра темноты не любила. Киска задремала у огня, кот тем временем поймал зацепление с Оковой и подзарядился. Попробовал было на ночь глядя поохотиться, но неудачно: вся мелкая дичь в последние дни куда-то попряталась… кстати, почему?

— Що задумався? Кинчай швыдше! — возмущённо заявила Хася, отрываясь от своего занятия. И, не дожидаясь ответа, села на него верхом. В последнее время она предпочитала этот способ. Базилио так и не понял, нравится это ему или нет. С точки зрения хасиных пищевых интересов, разницы не было никакой — после всего она тщательно вылизывалась, чтобы не растрачивать впустую ценный белок. Впрочем, кот понимал, что его личный вклад в пропитание сиротки мал, скромен: так, что-то вроде десерта. Любой лось или слоупок… — тут ход котовой мысли прервался: телесное начало возобладало, наконец, над рассудочным, одарив Базилио кратким мигом восторга.

Пока кошавка вылизывалась, кот прикидывал сегодняшний маршрут. По словам Хаси, южная граница Зоны пролегала где-то близко, можно сказать рядом. Правда, по её же словам, места здесь были дремучие, труднопроходимые. Пока что Базилио этого не замечал — если не считать того, что продвижение и впрямь замедлилось.

Вообще, раскладка по времени Базу не нравилась. С достопамятной ночи, когда он уходил из «Штей», прошло пять недель. За такое время электрический кот мог бы добраться до Альп и пересечь их — даже с учётом времени, затраченного на охоту, дорожные происшествия и праздное любопытство. Вместо этого он уже больше месяца крутился на небольшом, в общем-то, пространстве. И если раньше, несмотря на все трудности, у него не возникало чувства необъяснимой потери темпа, то теперь оно крепло день ото дня. «Пошла вата», как выражались в аналитическом отделе, где кот проработал крайние два года. У тораборских аналитиков это выражение означало, что поступающая к ним по каналу информация, из которой раньше можно было извлечь немало ценного, перестала быть годной — при этом вроде бы и не сильно изменившись. Примерно то же самое Базилио чувствовал в отношении собственных усилий: он вроде бы и продвигался, преодолевал препоны, но его не оставляло чувство, что силы он тратит напрасно, а время меж тем уходит.

Базилио встряхнулся, вспомнил о прилипшем к нему цыганском счастье, и решил не унывать. В конце концов, Хася своё дело знает и до края Зоны его так или иначе доведёт. Баз вздохнул и принялся собираться.

Где-то через полчаса кот с кошавкой за спиной шли вдоль слоупочьей тропинки, петляющей в снегу мимо огромных замёрзших пихт, в микроволнах казавшихся высокими тенями. Снег скрипел под ногами, и это был единственный звук, раздающийся в лесу. Остальные куда-то подевались. Базилио это не нравилось. Он попытался поговорить на эту тему с Хасей, но та не пожелала просыпаться. Будить её кот не стал, зная по опыту, что добиться от кошавки толку можно только терпением и лаской: в остальных случаях она переставала понимать нормальный русский язык, а на все попытки вернуть ей дар членораздельной речи отвечала раздражённо-загадочными фразами на каком-то совсем уж неведомом наречии — типа «замкнш сен ты, идж сен ебач» или «маш сракэ замяст мозгу, спердалай». Что всё это означает, кот не понимал, но догадывался — и слышать всё это в свой адрес не желал категорически.

Внезапно с шумом рухнул снежный пласт, лежавший на дереве Дочь знает сколько времени. Кот поднял лицо, переводя зрение в оптику, и увидел здоровущую птицу, чёрную с белой головой, тщетно пытающуюся примоститься на обледеневшей верхушке пихты. Заметив посторонний интерес, птица посмотрела на кота недобрым глазом, замахала огромными крыльями и улетела с глаз долой. Кот попытался было сообразить, на кого он тут собрался охотиться. Но мысль была неинтересная, праздная, оттого и быстро угасла.

Внезапно пихты кончились. Вместе с ними за спиной остался и холод. В лицо коту пахнуло весной. Микроволновой диапазон очистился, расстилая белое марево, заполненное чем-то субтильно-эвентуальным, тающим. В недоумениии кот вздёрнул очки на лоб, переводя зрение в оптику и увидел поле оранжевых маков. Оно простиралось под стеклянно-голубым небом с медленно растворяющейся полоской зари — в утренней безветренной тишине, в живом небесном свете. Это было так красиво, что у кота захватило дух миллисекунд на двадцать.

Пережив и прочувствовав катарсис, Базилио осторожно, ожидая подвоха, пошёл вперёд. Шагов через пять он почувствовал, что попал в полосу сырого воздуха — как внутри облака. Видимость при этом странным образом не ухудшилась. Баз в такие чудеса не верил, поэтому немного поиграл со зрительными диапазонами и понял, что забыл убрать «рыбье зрение», то есть ультрафиолет на четыреста-пятьсот нанометров. Он сместился в чистую оптику и тут же оказался в полосе густого, жемчужно светящегося тумана. Впрочем, через несколько шагов она начала редеть и открылось, наконец, то самое маковое поле. Одновременно куда-то ушли и остатки холода. В нагретом солнцем воздухе висел тонкий, едва ощутимый аромат. Кот запоздало сообразил, что так пахнет очень молодая трава. Сами маки ничем не пахли.

Хася высунула из мешка мордочку и романтично зевнула.

— Як дывно! — сообщила она своё мнение, забралась коту на плечо, а оттуда сиганула прямо в маки, помогая себе крылышками.

Баз улыбнулся.

— Дальше куда? — спросил он.

Весёлая хасина мордочка на мгновение показалась из маков. Такой Базилио её и запомнил — смеющейся среди цветов.

— Йды до гаю! — успела крикнуть она и снова скрылась в оранжевом и зелёном.

Базилио уже и сам заметил далёкий зелёный островок середь поля. Подкрутив оптику на дальность, он разглядел маленькую рощицу. Раскидистые деревья были усыпаны белыми и розовыми цветами.

Всё это было очень миленько, но в небе появился тёмный силуэт.

Переведя взгляд, кот узнал ту самую чёрную птицу с белой головой. Птица описывала круги, коту это крайне не понравилось: хищник был вполне способен напасть на Хасю. Он прикинул, добьют ли лазеры, или лучше подождать, пока крылатая падла снизится.

Вот тут-то и началось.

Сначала кот ощутил что-то вроде волны мурашек по всему телу. Тут же, вслед им, разлилась боль — неожиданная и нестерпимая: казалось, под шкуру насыпали углей. Уже понимая, что происходит, кот последним усилием выпустил из-под хвоста провод. Сухо щёлкнул разряд на вилке, кота скрутило не по-детски. Надпочечники проснулись и погнали адреналиновую волну.

Поле замерцало, картинка сузилась: тесла-наводка пошла через зрительные каналы. Кот попытался переключиться на рентген — эти схемы были понадёжнее. Всё померкло, кроме разгорающегося зелёного свечения за спиной. На какую-то секунду Баз увидел свою руку сразу в трёх диапазонах — окружённые бледным ореолом кости, мерцающие сосуды, искры из-под когтей. Потом зрение мигнуло и картинка пропала: электричество вышибло предохранители.

В ту же секунду адреналиновый вал достиг котовой головы, выметая из неё весь накопившийся хлам. Надо было немедленно спасать самое дорогое — собственную шкуру.

Снова дёрнуло током. Ослеплённый Базилио взвыл и покатился среди маков и чувствуя, как с шерсти стекают потоки искр. Шкура горела уже буквально, ноздри забивал запах палёной шерсти. Кот отчаянно лупил себя по шее, сбивая пламя.

Ещё один удар, послабее, кот попытался пережить стоя. Равнодушное электричество прошло через ноги и закоротило в паху. Базилио скорчился от дикой боли и на пару секунд потерял сознание.

Он пришёл в себя среди переломанных, разожжённых маков. Оптика работала — как раз настолько, чтобы увидеть удаляющуюся чернокрылую птицу, в когтях своих уносившая что-то маленькое, что-то беленькое.

Потом всё кругом засветилось. Кот понимал, что это иллюзия, вызванная тесла-наводками, но зрелище было страшноватым: все предметы, от качающегося у лица мака до далёкой рощицы как будто окружили сине-жёлтые ореолы. Они разгорались ярче, ярче — пока смотреть на них не стало больно. Базилио задрал голову вверх — и натурально выпал в осадок.

Небо пылало. Его перечёркивали длинные прямые полосы, подобные следам метеоров, но не гаснущие, а наливающиеся сиреневым огнём. Сквозь них виднелись очертания огромных хрустальных гор или пропастей, внутри которых — или в глубине — пылало синее, фиолетовое, чёрное. Из этой угольной черноты наземь хлынул тяжёлый жар, как от расплавленного металла, который вот-вот прольётся. Базилио понял, что кибридные термодатчики тоже фонят и отключил их. И тут же сжался от нестерпимого холода.

Кот осторожно выключил зрение, включил его снова и увидел, что сидит в густом тумане. Видимо, граница тёплой зоны начала смещаться. Туман внезапно заискрился — пошла наводка. Кот понял, что сейчас опять тряхнёт. И оно тряхнуло, да так, что он чуть не откусил себе язык.

Когда он оклемался, стена тумана сместилась метров на пятьдесят к горизонту. Базилио очутился в холодной зоне. Холода наступили лютые: шерсть кота немедленно покрылась инеем, вдыхаемый воздух резал тёплые внутренности, а выдыхаемый — клубился белым паром. Зато удары электричеством прекратились, но кот понимал — ненадолго. Переполнившийся энергией Монолит сбрасывал её излишки в Зону, её от того плющило и корёжило. Прямо сейчас — до торгов, до переоснастки, до немоты — в глубинах её рождались новые «жарки» и «электры», таяли снега, искрили молниями деревья, падали с их ветвей мёртвые креаклы, и выли от нестерпимого ужаса слоупоки… тут из тумана выскочил крошечный розовый слоупчёнок. Свински визжа, зверёныш порскнул в сторону дерев, заманчиво-напрасно белеющих в дальнем снегу. Кот не провожал его задумчивым взглядом: нет, он лихорадочно стаскивал с себя тактический жилет. Он-то знал, что, несмотря на впечатляющий кавардак в небесах, электрический ток распространяется прежде всего по земле.

Баз как раз успел кое-как сложить жёсткую ткань и вскочить на неё, когда в небесах полыхнуло болезненно-синим, и тут же звездануло низом. Электричество цапнуло за щиколотки, но не очень больно. Зато полосы в небе слегка побледнели. Базилио этим не обольстился: похоже было на то, что всё ещё только начинается.

Пользуясь минутной передышкой, он попытался быстренько сообразить, на каком он, собственно, свете, и куды с этого света бечь.

Факт был прост и глуп в своей простоте: он попал под Выброс. Похоже, Хася о Выбросе знала — ну или знал кто-то другой. Иначе эвакуационная команда в виде белоголовой птицы не прибыла бы так вовремя, так кстати. В волшебные совпадения Баз не верил, к тому же это хорошо ложилась в общую логику последних событий. Оставался вопрос — по чьему приказу писюндра его подставила. В злую волю Болотного Доктора кот не верил: тот мог бы преспокойно оставить его умирать в Зоне, или добить позже. Похоже, киска работала на кого-то ещё. Кот мысленно пообещал себе найти этого кого-то — и побеседовать с ним вдумчиво и умильно, если только будет жив.

Увы, пережить главный разряд, когда электричество потечёт по земле потоком, как вода, было практически без шансов. Даже тесла-мутанты, защищённые самой природой, и те массово гибли во время Выбросов. Кроме того, кот состоял не только из мяса, но и железа. Перегоревшие схемы, особенно зрительные и слуховые, означали для него слепоту, глухоту и скорую погибель. И наконец, кот не сомневался, что если его кто-то и в самом деле решил его уконтропупить, то, помимо эвакуационной команды, где-то поблизости скрывается и убойная. Возможно, слабенькая, но чтобы добить ослепшего, полуживого киборга, хватит и пары мелких упырьков.

Снова тряхнуло, на этот раз с такой силой, что у кота из памяти выскочило: для пробоя сантиметра сухого воздуха в точке смещения достаточно каких-то четырёх киловольт.

Что такое точка смещения, кот вспомнить не успел — в двух шагах от него в землю вошёл железный арбалетный болт. Из него тут же забили фонтаном мелкие синие искры.

— С-скобейда драная, — прошипел Баз, пытаясь высмотреть стрелка сквозь стену тумана. Бесполезно: небо опять разбушевалось, горизонты заволокло гнилушечной зеленью. Кот попытался подложить под оптику ультрафиолет и радио одновременно, и увидел себя в лесу вертикальных синих сталагмитов, уходящих куда-то вверх. Эти призрачные колонны грозно гудели, с подвываньями да переливами — «виу, виу, виуууу». Баз понимал, что гудят наведённые токи в микрофонах, но поделать с этим ничего не мог.

Что-то стукнуло и снова затрещали разряды — это прилетел ещё один болт. Похоже, стрелок засел в той самой рощице, куда зазывала Хася. Непонятно, как он видит кота сквозь туман, и зачем стрелять с таким навесом: стрела вошла в землю под тупым углом. Но выяснять все эти интересные подробности на собственной шкуре у кота не было никакого желания. Изображать из себя удобную неподвижную мишень — тоже. Оставалось одно — уходить к пихтам.

Баз подхватил жилет и бросился наутёк, петляя по-заячьи.

Он упал на траву возле самой кромки макового поля: внезапно и самопроизвольно включилась навигационная система, давным-давно отключённая. У кота закружилась голова — система показывала, что Базилио размазан вдоль гринвичского меридиана на сорок тысяч километров, запад находится на юге, а востока нет вообще. Кот, естественно, навернулся. И очень кстати: следующий болт вонзился прямо перед ним, на сей раз почти вертикально. Базилио, наконец, посмотрел в небо — и увидел на фоне рдеющих углями небес всё ту же знакомую птицу. Вот только в когтях у неё был арбалет.

На сей раз Базилио присматриваться не стал, а тут же высадил полбатареи, расстреливая небо пикосекундными импульсами. Какой-то из них достиг цели — гадкая тварь захлопотала одним крылом, выронила орудие убийства, а через пару секунд и сама рухнула в маки. Кот не особенно обрадовался. Убойная команда потеряла одного бойца. И, скорее всего, не самого ценного. Остальные могли и подождать, пока Выброс не прибьёт живучую мишень — или не доведёт до кондиции.

Небо — точнее, его изображение у кота в голове — тем временем почернело и как-то набухло. Снова поднялись синие сталагмиты, микрофоны взвыли — так что пришлось их вырубить наглухо. Стало тихо, но жутко.

Внезапно всю картинку как водой смыло. Не стало пихтового леса, не стало неба над ним, ничего не стало. Как будто с высоты кот увидел плывущую в тумане огромную воронку, покрытую чем-то потрескавшимся, мусорно блестящим — вроде оплавленного стекла. Из этого стекла торчали брёвна, камни, чьи-то останки. Другие валялись рядом. На некоторых можно было разглядеть клочки ткани, присохшие к костям.

А на самом дне кратера косо вонзался в оплавленную землю Монолит.

Базилио всегда думал, что камни Оковы круглые, как яблоки. На самом деле Монолит оказался диском огромного размера — даже с высоты. Обращённая к Базилио сторона диска была снабжена спирально свёрнутым валообразным возвышением, блестевшим голубым металлом. Кое-где виднелись трещины, из них сыпались потоки искр. А надо всем этим парил — возле, но отдельно — неподвижный золотой узор, некий знак[66]: натрое изломанная молния, бьющая вертикально вверх.

За какие-то секунды знак окрасился ядовитым багрянцем, налился зловещей силой, как воздетый палец маналульщика перед началом церемонии. Из трещин забили в воздух водопады огней, засияли вольтовы дуги. В отключённых микрофонах загудело, заиграло.

Кот обмер в ужасе, тому що узрел пиздец. Неминучий, неотвратимый, погибельный: чик и всё, бултых и гаиньки.

Но ужасалась и обмирала лишь котова голова. Ноги хотели жить, ноги решили что-то своё. Они сорвали Базилио с места и побежали-побежали-побежали. С такой скоростью кот не бегал никогда, ни за кем и ни от кого. Мысль была одна — не споткнуться.

Знак вспыхнул. Микрофоны взорвались диким грохотом.

В тот же миг кот разрядил батареи в мышцы ног и кузнечиком скакнул — нет, пнутым селезнем взмыл! — ввысь.

Затопивший Зону поток электричества достал его уже в воздухе.

Как устоять, когда погода шепчет? Этот вопрос вставал перед Септимием Попандопулосом много, много, много раз, и козёл обыкновенно отвечал откровенно: никак. Никак устоять невозможно, когда всё вокруг зовёт — выпей, милый, выпей, хороший. Выпей, ещё выпей, потом выпей сколько натура требует, а уж потом будь добр, голубчик, добери до кондиции. И вот тогда, пребывая в оной кондиции… ах, что тут говорить! Кто бывал, кто хотя бы захаживал в те края, края неземные, чудесные — тот знает, каково оно там. А кто не бывал, стремаясь — тому нечего и объяснять. Скудна его душа, тесна, и — не побоимся молвить — плюгава.

Однако бывают, знаете ли, обстоятельства. Вот и сейчас, сидючи возле медленно стынущих углей и свежуя тушку жиренького гнусика, Септимий размышлял, может он позволить себе вотпрямща или всё-таки лучше не надо. Решение не вытанцовывалось, «за» и «против» не складывались, но и не вычитались. Козла это задевало и даже оскорбляло каким-то образом. Причём — не оставляя оскорблённому чувству ни единого уголка.

Нет, так-то у Септимия всё было збс или близко к тому. Если не считать нерешённой проблемы с гвоздём, жаловаться ему было особо-то и не на что.

Покинуть Бибердорф оказалось неожиданно просто. Напрасно козёл пробирался задами-огородами, опасаясь усиленных патрулей и прочих неприятных сюрпризов. Видимо, его ловля была личной инициативой покойного герра Хозеншайсзера. К тому же муниципалы настолько привыкли ко всеобщему послушанию и верности установленным порядкам, что совсем расслабились и потеряли хватку.

Увы, хование по тёмным углам привело к закономерному в таких случаях результату: козёл заблудился. Вместо того, чтобы выйти на дорогу, ведущую к подъёмнику, он плутал среди каких-то тёмных, кривых улочек, населённых, судя по всему, не самыми добропорядочными гражданами города. Особено удивлял его шум, доносившийся откуда-то изблизи. В респектабельном центре Бибердорфа шум в ночное время был абсолютно немыслим. Здесь же это было, видимо, в порядке вещей.

Здраво рассудив, что шум производится кем-то, а этот кто-то может указать правильную дорогу, козёл пошёл искать источник звука и довольно быстро его нашёл. Им оказалось большое здание без окон, стоящее на маленькой площади. Несмотря на совершенно неподходящий момент, вся она была буквально запружена разнообразными экипажами. Возчики по большей части дремали.

Септимий осторожно пробрался между возками, колясками-тильбюри, засёдланными конями и потаскунчиками. Седоудый упырь, сладко похрапывающий на облучке чёрной лаковой кареты, уронил на него кнут. Козёл повертел его в руках и не без сожаления положил обратно на облучок: вещь была хорошая, годная, но не в тему.

Пробившись поближе к дверям — оттуда, собственно, и шумело — козёл, наконец, понял, куда его занесло.

Это был знаменитый ночной клуб «Трупик Рака», где прожигала жизнь золотая бибердорфская молодёжь. Септимий там не бывал — ибо незачем — но знал о его существовании. Как и о том, что заведение имело репутацию злачного, и даже более того. Бибердорфские власти смотрели на лавочку косо, но сделать ничего не могли — там отрывались их собственные детки и их дружки и подруженьки. Единственное, что они сделали — это отправили клуб на выселки, дабы он не смущал покой бибердорфцев ночным шумом. Владельцы клуба не особенно огорчились, а шуметь стали ещё больше. Вот и сейчас из полуоткрытой двери доносилися завыванья саксофона.

Базилио очнулся во тьме. По контрасту с предыдущими событиями она казалось уютной и безопасной. На какую-то долю секунды ему почудилось даже, что он лежит на кровати у Болотника. Сейчас забренчит балалайка, потом он встанет и добрый доктор Айболит угостит его шампанским c утренней дойки.

Иллюзии рассеялись вместе с возвращением зрения и осязания. Он лежал навзничь на очень твёрдой земле. Сверху было очень синее небо, в котором медленно кружилась чёрная точка.

Первым делом кот проверил состояние батарей. Предохранители не замкнуло — и слава Богу (ну и Дочке тоже немножечко), что не замкнуло. Но электричества осталось на самом-самом донышке, где-то процента три от нормы. Этого хватило бы на один пикосекундный импульс — после чего кот бы оглох и ослеп до следующей подзарядки. С каковой были большие проблемы: тесла-зацепления не было. Баз слышал, что такое случается сразу после Выброса, нужно только подождать где-то с полчасика. Но чёрная точка в небе свидетельствовала, что никаких полчасиков у него нет.

Базилио попытался пошевелиться. Тело отозвалось волною скорбного страдения. Болело всё — ощущенье было такое, что даже шерсть, и та болит. Кот зашипел и попробовал согнуть ногу. Нога согнулась, но ощущения были такие, что он чуть было снова не отрубился. Продышавшись — каждый вздох отдавался тупой болью под лопатками — он подтянул к себе другую ногу. На этот раз вроде как полегче. Тогда он перевернулся на бок. Бок обожгло, к тому же показалось, что сломан хвост, причём у самого основания. Баз попробовал его ощупать — и чуть не заорал в голос.

Собравшись с духом, Баз попытался выставить болевые рецепторы на минимум. Вроде бы получилось — хотя он до последнего боялся, что кибридная составляющая поражена. Но нет, железо оказалось крепким.

Наконец, он встал. И увидел свою смерть.

Посреди поля — уже не оранжевого, а зелёного, все маковые лепестки осыпались нахуй — шёл шерстяной, затянутый по плечи в чёрное и блестящее. Глаза его закрывали зеркальные очки, лоб — чёрная шапочка. На бедре висел меч, за спиной виднелся арбалет. А рядом с ним, на цепи, двигалось — нет, передвигалось судорожными рывками — нечто бесформенное, отливающее мертвенным ртутным блеском.

Шерстяной не торопился. Он знал, что имеет дело с умной, благоразумной жертвой, которая не будет палить в него из лазерочка — поскольку тогда он выпустит из рук цепь. Попытки ослепить его слабым импульсом была предусмотрена заранее — от этой беды защищали очки. Мазать же лазером по зеркальной шкуре барабаки было и вовсе бессмысленно.

Впрочем, приближаться шерстяной тоже не хотел. Он понимал, что даже у самой умной, благоразумной жертвы могут сдать нервы.

Чтобы оценить и просчитать ситуацию, коту понадобились секунды полторы. За это время шерстяной его заметил — и с хозяйским «кусь-кусь!» спустил барабаку с цепи.

Быстрый блеск промелькнул средь зелени. Кот не успел и дёрнуться, когда поток живой ртути обогнул его и швырнул оземь, обжигая холодным дыханьем. Ледяные губы коснулись крестца.

Базилио попытался было припомнить какую-нибудь предсмертную молитву, когда холод внезапно исчез, а тварь за спиной взвыла. Вой был полон недоумения и обиды.

Тут и самому Базу в нос ударила вонь. Это была его вонь — собственная, родная котовая вонизма. Видимо, прианальные железы от страха внезапно сработали, выбросив разом всё накопившееся. Запашок встал такой, что кота чуть не вывернуло.

Серебристая тень метнулась назад, на поле.

— Фу! Фу! Пашол-пашол! — только и успел проорать шерстяной, когда барабака кинулась на него повалила в маки. Что-то хлопнуло и порвалось. Нахнах тоненько заверещал, как насилуемая белочка.

Но этого кот уже не слышал. Отключив слух и оставив только бюджетную чёрно-белую картинку, он нёсся к пиниям, помогая себе короткими разрядами в мышцы ног.

Зрение отказало, когда он уже карабкался вверх по обледенелому стволу. Он ещё успел ухватиться за толстую ветку, когда оно вырубилось окончательно. Выключились и микрофоны. Энергия кончилась, вся, целиком и полностью.

Баз лежал на ветке, вцепившись в неё всеми восемнадцатью когтями, и меленько-меленько трясся. От боли, от холода — и, чего уж греха таить, от страха. Тварь могла вернуться, а вонючей секреции у него больше не было. Умеют ли барабаки лазить по деревьям, кот не знал и не хотел. Кроме того, мог появиться кто-нибудь из убойной команды. Базилио не сомневался, что эти друзья обретаются где-то поблизости.

Где-то минут через десять тоненький ручеёк небесного электричества потёк в батареи. Базилио включил оптику, а потом звук, но ничего угрожающего не увидел и не услышал. Слезать он, впрочем, не стал, дожидаясь полной зарядки.

Когда, по ощущениям, батареи наполнились процентов на семьдесят, над ним захлопали крылья. На соседнее дерево опустилась чёрная птица с белой головой.

— Послушай, — сказала птица. — Давай поговорим как разум…

Баз почти одновременно сделал две вещи — разрядил в птицу пикосекундник и прыгнул вниз. Он уже давно понял, что его пришли именно убивать. В любом другом случае с разговоров бы начали.

В воздухе он извернулся и приземлился на все четыре. Перекувырнувшись: у него были все основания предполагать опасность сзади. И тут же увидел прямо перед собой мелкого хемуля, вооружённого чем-то вроде удочки. На конце её слабенько светился неизвестный предмет. Размышлять о его назначении и ТТХ кот не стал, а прожёг удильщику дырку в голове. Удочка упала, предмет оторвался и покатился к коту.

Базилио успел отпрыгнуть, но почувствовал что-то неладное — как будто внутри что-то сдулось. Протестировавшись, он понял, что процентов двадцать накопленной энергии ухнуло неизвестно куда. Память — напуганная и оттого услужливая — тут же вытолкнула наверх воспоминание о «Штях» и столике с перевёрнутой кружкой. «Гасилка» — вспомнил он. «Разряжает любые батареи в нуль».

Оставлять врагам такое оружие было нельзя. Пришлось потратить энергию на то, чтобы расколотить вещицу лазерами в мелкое крошево. Приближаться к этому крошеву кот не стал — во избежание. Зато хемуля он обшмонал по-быстрому, но ничего не нашёл, кроме губной гармошки.

Сидя под деревом и ожидая завершения зарядки, кот анализировал обстановку.

Итак, по нему отработала убойная команда. Именно убойная: кота намеревались ликвидировать, а не пленить, получить информацию и так далее. Команда состояла из хороших бойцов, и что самое неприятное — знала о коте и его возможностях достаточно много. Убить персекьютора очень непросто, но им это почти удалось. Если честно, он был жив буквально чудом. Точнее, чудес было два — своевременный прыжок (его зацепило, но не сильно), и совершенно неожиданная эффективность вони, отпугнувшей и разозлившей барабаку. Похоже, подумал кот, этих тварей можно как-то приручить, но не настолько, чтобы они в случае чего не бросались на хозяина… Тут ход котовой мысли прервался. Он не мог представить себе убойную команду, использующую в качестве оружия опасное для них же самих существо. Это противоречило всему, чему его учили.

В голове кота защёлкало. Значит, есть кто-то, способный контролировать барабаку. Он же, скорее всего, и есть главный в команде. То, что в любой команде должен быть главный, он же ответственный, было для кота основой мировоззрения. Баз помнил, как — давным-давно, в молодые годы, в другой жизни — его поучал ротный: «когда ты посылаешь двух рядовых с одним ведром за водой, одного назначь ответственным, и потом с него и требуй». В дальнейшем Базилио уверился в абсолютной универсальности этого принципа. А также — научился определять главного с одного взгляда. Среди погибших существ главного не было. В таком случае, где он?

Долго думать не приходилось. Единственным подходящим пунктом для временной базы была рощица. Видимо, начгруппы прячется там, решил Баз. Один или с кем-то. Но, скорее всего, один. Такой вывод он сделал из-за крайне низкой слаженности команды, при неплохом уровне подготовки операции. Похоже, решение о ликвидации кота было принято недавно. К тому же подгадать под Выброс можно было, имея на руках более-менее точный прогноз. Как делаются такие прогнозы, кот не знал — но подозревал, что подобные вещи выясняются в последний момент. Прошерстив память, он припомнил, как Карабас говорил, что в ближайшее время опасаться такой радости не следует. Видимо, Выброс был экстраординарным. Но, в общем, в такой ситуации нагружать командира лишними существами нельзя. Сам Базилио в подобной ситуации взял бы с собой пару боевиков, одного оружейника и мастера-электоральщика, да несколько бэтменов. Эти, впрочем, использовали в том же качестве чёрных птиц. Они были явно умнее и к тому же сильнее. Кот вспомнил, как птица гвоздила его из арбалета и поёжился.

Что мы имеем? — подумал кот. Он убил двух птиц. Одного боевика уделала барабака. Хемуль явно был оружейником. Кстати, почему он вообще полез в драку, он же вроде как должен прятаться подальше от места действий? Впрочем, сейчас это было не так важно. Кто остался? Начгруппы, это понятно. Ещё птицы, возможно, вооружённые — о да, вполне возможно. Ещё один боевик — не исключено, двое? Мейби, но уже вряд ли. Какие-нибудь носильщики, сервы, прислуга? Электорат, с ним можно не считаться. Ещё опасные твари вроде той же барабаки? Непохоже, но сбрасывать со счетов не следует.

Итак, рощица, решил кот, чувствуя, что батареи почти полны. В рощице прячутся от одного до трёх враждебно настроенных разумных существ и несколько неразумных, но тоже опасных. Задача: спасти себя, убить всех. Задача простая, понятная, традиционная — осталось начать да кончить.

Начать кот решил с выяснения вопроса, где барабака.

Сканирование макового поля во всех диапазонах излучений показало следующее. На поле среди маков лежало два мёртвых существа — видимо, сбитая им птица и выпитый барабакой шерстяной. Неподалёку от птицы валялся арбалет. Это кота насторожило: то ли у засевших в рощице было достаточно оружия, то ли они задумали какую-то хитрость. Далее, в инфракрасном кот различал холодный след, идущий от трупа шерстяного. Вёл он, однако, не прямо к рощице, а куда-то на два часа. Конечно, оставался шанс, что зверь сделал крюк и вернулся в пункт базирования сзади, с невидимой коту стороны. Но Баз оценивал эту возможность как маловероятную. Похоже, барабака сдристнула, решив, что это не её война — но сначала всё-таки позавтракав.

Больше ничего не было. Осталось две возможности. Подождать тёмного времени суток и пробовать подобраться поближе. С риском, что злодеи дадут дёру и потом нанесут неожиданный удар в другом месте и в другое время? Или попытаться решить вопрос немедленно. Пока их главный не оправился от потерь и не выродил в уме своём какой-нибудь хитрый план.

Подобраться к рощице можно было только одним способом — нахрапом. Для этого нужно было понять, какое оружие имеется у тех, кто там засел. Кот подумал-подумал и рассудил так, что ничего страшнее арбалета и холодняка у злодеев нет, но вот арбалетов может быть и два, и три, да ещё и птица. На пике формы он бы, может, и рискнул. Но сейчас он был явно не на пике формы.

Неизвестно, какое решение принял бы кот в итоге, но ситуация внезапно изменилась. Из-за пиний послышался тяжкий топот и тоненький визг. Кот спрятался за пихту, готовый в любой момент прыгнуть ввысь. Но не пришлось: новым действующим лицам было совершенно не до него.

Сначала из-за деревьев выскочил отчаянно визжащий слоупчёнок, очень похожий на того, который удрал перед выбросом — только не розовый, а синий. Впрочем, кот слышал, что слоупоки синеют от электроперегрузки, так что это мог быть тот же самый. За ним гнался огромный долбодятел с окровавленным клювом. Рядом с нам, где-то в районе левого крыла, прыгал пикачу. Этот аккумулятор на ножках явно рассчитывал на роль незваного гостя на чужом пиру, то бишь падальщика-подъедалы. И вся эта срамная кавалькада вынеслась на маковое поле и взяла курс на рощицу. Точнее, курс взял слоупчёнок, одуревший от ужаса.

Кот прыгнул и со всей дури ринулся вслед по тому же маршруту, стараясь держаться в тени долбодятла. Тот разгонялся, как ракета. Огромные жёлтые ноги его месили землю, разбивали поникшие маковые стебли и страшно хлопая перепонками. Пикачу мячиком прыгал сбоку, лихо подлетая в воздух и отпружинивая — пумц, пумц, пумц.

Кот ожидал, что засевшие в роще начнут стрелять по зверью или вообще как-то выдадут себя. Но, похоже, там затаились существа, хладнокровные крайне. Ни одной стрелы не вылетело из-за зелёных ветвей, ни единого звука не донеслося.

Метров за десять до края леска — то были цветущие павлонии, прикрытые кустарником — слоупчёнок внезапно развернулся и сиганул в кусты. Разогнавшийся долбодятел развернуться не смог. Его страшный клюв поразил дерево. Павлония содрогнулась от корня до кроны. Но и сам долбодятел сотрясся и пал. Подленький пикачу немедленно разрядил ему в глаз свои аккумуляторы — и, не ожидая милостей от природы, вцепился долбаку в жилистую ногу, торопясь отгрызть хоть кусочек съедобной плоти.

Кот тем временем кинулся под защиту кустов, перекатился, и тут на него сверху свалилось что-то мокрое и тяжёлое. Базилио отпрянул было, но тут же увидел, что бояться нечего.

Это была отрубленная голова контролёра. Судя по цвету шерсти, контролёр был старый — и, наверное, многоопытный. Тем не менее, на морде погибшего мутанта было нарисовано безмерное удивление. Похоже, действительность оказалась богаче его представлений о ней.

Кот осмотрел кусты и обнаружил там же косо отрубленную кисть руки. Она явно принадлежала шерстяному.

Базилио очень, очень осторожно поднырнул под низенькую ветку — каждую секунду ожидая подвоха — и осторожно высунулся, озирая небольшую западинку.

То, что он там увидел, объяснило ему всё — и одновременно ввергло в ещё большее недоумение.

Прямо посреди западинки лежал мёртвый шерстяной. Причины смерти были ясны даже неспециалисту: у него отсутствовала правая рука и часть черепа. Поблизости валялся контролёр без головы. Присутствовали также следы импровизированного бивуака: ямка с потухшими углями, очищенные ветки, помятый цинковый тазик, от которого остро пахло мочой. Базилио вспомнил, что в моче нахнахи обычно маринуют шашлык. Подойдя к тазику, он убедился, что так оно и есть — в жидкости лежали криво нарубленные куски. Судя по виду, это были чьи-то конечности.

Какой-то невнятный звук раздался сверху. Кот, не думая, откатился, сгруппировался и посмотрел вверх.

То, что он увидел, непосредственной опасности не представляло, но и радости особой не вызывало.

На дереве висел козёл. Точнее — то, что от него осталось.

Базилио сначала не понял, на чём он, собственно, держится. Потом разглядел, что рога его намертво прикручены верёвкой к толстому суку. Все конечности отсутствовали. Обрубки были перетянуты и, судя по запаху, прижжены калёным железом.

Кто это сделал и зачем, было понятно. Шерстяные не знали, на сколько им тут ещё сидеть, а свежатинку они любили. Подвесили же козла для того, чтобы им не полакомились какие-нибудь случайные хищники.

Так или иначе, обкорнанный со всех сторон козёл был жив. Живот его мерно вздувался и опадал, а в рентгене было видно, как бьётся сердце. О сознании говорить пока не приходилось. Однако, приведённый в чувство, он мог стать источником ценной информации. Но возиться с тушей не хотелось. Кот ограничился тем, что лазером отрезал рога, и туша с грохотом рухнула вниз.

Тут кот заметил, что шкура со спины козла полусодрана, причём в характерных местах. Похоже, кто-то собирался полакомиться рёбрышками, да не хватило времени.

То ли от боли при падении, то ли ещё от чего, но козёл пришёл в сознание. Говорить он, правда, не мог: языка его уже лишил какой-то гурман. Однако глаза его вполне осмысленно двигались, следя за котовьими хлопотами.

Базилио тем временем осматривался. В траве скрывалось много ценного. Например, рядом с трупом нахнаха валялся недурной меч. Железка показалась знакомой: кот хорошо запоминал всякую сброю. Напрягшись, он вспомнил, что видел что-то подобное в «Штях». Из глубин памяти выплыл стол с перевёрнутой кружкой, сисястая зебра, анально озабоченный жираф, гусь с хитрым клювом…

Гусь! Базилио невольно улыбнулся: он вспомнил, где видел этот меч и кому он принадлежал.

Кот взял козла за пеньки рогов и повернул голову к себе. Золотые козлиные очи смотрели на него страдальчески-неутешно.

— Септимий? Ты, что-ли? — спросил он.

Золотые искорки дрогнули, козёл с усилием смежил веки. Видимо, это означало «да».

Потом золотой зрак сместился куда-то влево. Кот посмотрел в ту сторону, прищурился. В траве лежали останки растерзанного подсумка. Рядом с ним что-то валялось, судя по блеску — ценное. Базилио сообразил, что у козла с собой что-то было, и занялся поисками.

Где-то через полчаса Базилио стал счастливым обладателем трёх горстей золота — правда, его пришлось собирать по всей западинке — и десятка артефактов разной ценности. Последними в его руки попал крохотный хрустальный пузырёк с опалесцирующей жидкостью внутри. Кот сообразил, что это, и аж уркнул от удовольствия. Пузырёк стоил целое состояние.

Остальное, видимо, взорвалось или сгорело. Впрочем, кот намеревался прочесать местность за пределами западинки. Он сердцем чуял: тут есть что взять.

Однако нужно было что-то решать с Попандопулосом. Шансов на выживание — в этом месте и в это время — у козла не было никаких. Оставлять его на съедение случайным слоупокам, Базилио счёл некрасивым поступком. С другой стороны, он и сам был изрядно истощён. Так что козлятина, пусть даже староватая, была бы в тему. Жрать же вымоченное в нахнахской моче не хотелось. Кот вообще не любил маринады.

— Тебе пиздец, — сообщил кот неприятную, но вполне ожидаемую новость. — Мозг прожечь или вену пережать?

Попандопулос посмотрел на кота неблагодарно и задвигал зрачками вправо-влево. Из уголка левого глаза выкатилась слеза. Базилио понял это так, что обе перспективы козла не привлекают ну вот ни на эстолько.

Тут ему пришла в голову одна мыслишка — стрёмная, но забавная.

Впоследствии кот, вспоминая эту историю, сам себя спрашивал, почему он всё-таки это сделал. Никаких основательных причин для такого поступка не было. Козёл был ему не мил, не дорог. Ценной информации Баз от него не ждал. Зато он лишался немалых денег, причём безо всякой пользы для себя. Наконец, он был совершенно не уверен, что козлу придётся по сердцу его задумка. Если совсем уж честно, Базу просто захотелось приколоться.

— Жить хочешь? — спросил он, показывая козлу пузырёк.

Козёл подумал секунды три, потом вздохнул и сделал веками знак «да».

— Ну, тогда не жалуйся, если что, — предупредил кот, почесал баки и принялся за работу.

Для начала он выбрал местечко с более-менее приличным видом. Таковое нашлось на самом краю заимки: там был красивый спуск с панорамой. Это показалось коту достаточно эстетичным и притом поучительным.

Затем он подготовил яму. Шанцевого инструмента не было, так что пришлось пустить в ход козлиный меч и задние лапы. Мягкая земля разлеталась комьями. Кот отрыл неровный выгреб метровой глубины, и решил, что этого хватит.

— Извини, я кое-что пожрать у тебя возьму, — сообщил он козлу, переворачивая его на спину. — Не шерстяных же хавать.

Козёл покорно смежил веки, соглашаясь с доводом. Жевать жилистую и горькую плоть нахнахов можно было только с очень крайней голодухи. У контролёра были съедобны только лицевые щупальца, они даже считались деликатесом. Но искать в кустах его башку и довольствоваться столь малым кусочком было бы странно. А вот свежая козлятина коту была по нраву.

Сначала Баз отсёк козлу нетронутые нахнахами семенники — он любил белое мясо. Потом занялся козловой спиной, сняв шкуру и удалив длинные мышцы позвоночника: вырезка манила его. Выламывать рёбра не стал: это было чревато вскрытием плевральной полости. На филейные части кот также решил не посягать, чтобы Септимий не истёк. Крайне осторожно достал печень и почки. Хлынула было кровь, но кот её вовремя оставил, переживая сосуды и вовремя пуская в ход лазер. Козёл мычал от боли, но сильно не дёргался и разделке не мешал, осознавая всю неоднозначность своего положения.

Отрезая вкусняшки, кот рассеянно думал, что Карабас бы его не одобрил. В отличие от живоядных нахнахов, бар Раббас из-за каких-то своих религиозных заморочек считал, что есть мясо ещё живого существа нехорошо. Базилио же был просвещён светом Христовым и знал, что ветхие табу — ничто, ибо значимо лишь духовное.

Наконец, он отнёс обкорнанную тушу в яму — стараясь не перепачкаться — и пристроил её стоймя, после чего засыпал всё землёй. Получился холмик, из которого торчала козлиная голова.

Наступил самый ответственный момент. Кот отломил от прутика щепку, заострил её и капнул на самый кончик жидкость из пузырька с «молочком комсомолки», очень стараясь не переборщить.

— Ну что, будем? — ещё раз уточнил он у Септимия.

К Попандопулосу, судя по неровному дыханию и судорогам культей, уже вплотную подступал карачун. Тем не менее, вопрос он понял и часто-часто заморгал, всеми оставшимися силёнками давая понять, что очень-очень хочет жить — хоть тушкой, хоть чучелком.

— Не дыши, — посоветовал кот, впендюрил щепку в козловую ноздрю и сильно надавил. В ноздре захлюпала кровь, но кот щепку быстро обломил и дырку зажал.

Он попытался представить себе, что сейчас произойдёт. «Молочко комсомолки» представляло собой водную взвесь так называемых транспозитонных парабионтов, или естественных векторных агентов, добытых непосредственно в среде обитания — то есть в биоте подводных гейзеров — и застабилизированных аномальным полем «аскольдовой могилы». Парабионты хранили в себе генные карты миллионов живых существ, по большей части давно вымерших. В руках опытного трансгенщика они могли быть использованы для крутейших генетических кунштюков и сальто-мортале, никаким иным способом не производимых. Этим, собственно, и объяснялась дикая цена «молочка». Увы, ближайшая лаборатория с нужным оборудование находилась в Директории. Простое же введение же «молочка комсомолки» в кровь приводило лишь к одному эффекту, по сути тривиальному, но в данной ситуации небесполезному. Вектора принимались перестраивать организм — в соответствии с требованиями окружающей среды, а также своими, если можно так выразиться, представлениям о прекрасном. К сожалению, эти представления восходили ко временам докембрия — когда транспозонные парабионты, собственно, и появились. Так что перестроенные организмы обычно оказывались довольно причудливыми. Впрочем, наиболее ценные органы, включая мозг, обычно всё-таки сохранялись. Это очень утешало.

Теперь нужно было просто ждать.

Убедившись, что всё сделано как надо и козёл жив, — хотя и впал в оцепенение, — кот вернулся к своим делам. Для начала развёл костерок и поджарил на прутике кусок печени. Та оказалась вполне приличного вкуса, без ацетоновой отдушки. Похоже, в последнее время Септимий вёл достаточно здоровый образ жизни.

Попандопулос тем временем начал постанывать. Кот понимал, что козлу очень плохо, а через некоторое время будет ещё хуже: перестройка организма без анестезии была крайне болезненной. Но крики могли привлечь какое-нибудь зверьё — или, того хуже, разумных. Базилио пошёл искать какую-нибудь тряпку, пригодную для изготовления кляпа — заодно вспомнив, что забыл свой тактический жилет на поле.

В конце концов он сорвал с мёртвого шерстяного рейтузы — кстати, прорезиненные — и обнаружил под ними бязевые кальсоны. Их он скомкал и запихал козлу в пасть. Потом сходил за жилетом — ему ничего не сделалось — и пристроился в кустиках покемарить.

Кот устал и переволновался, так что провалился в забытьё очень быстро. Ему снился огромный очковый медведь, который проповедовал, что Вселенная находится у него в голове и сотворена из опилок, и если счесть точное их число, то можно овладеть стихиями и приказывать ангелам. Кот принялся считать опилки, каким-то непонятным образом досчитал до минус шести миллионов, начал пересчитывать, и получил то же самое число, но мнимое. От ощущения абсурда он проснулся.

Поспал он хорошо, крепко. День склонялся к вечеру. Вокруг было тихо, благостно. Козёл не стонал и вообще не издавал звуков. Кот пошёл его проведать — как он там, болезный, перестраивается.

Выглядел Попандопулос импозантно. Голова его приобрела форму изящной чаши или кубка с двумя изогнутыми ручками, в которых кот с трудом опознал свернувшиеся рога. Чашу покрывала блестящая, искрящаяся шерсть. Она едва заметно шевелилась — чуть вздымалась, чуть опадала. Короче, козёл был жив и даже здоров — хотя уже не тот.

Всё же нужно было убедиться в полном успехе. Баз осторожно приблизился к чаше и негромко спросил:

— Септимий? Ты как?

Чаша чуть вытянулась. Потом откуда-то снизу зазвучал голос — тоненький, но чистый, без обычных козляцких обертонов:

— Обойди справа, я тебя не вижу.

Базилио на всякий случай обошёл чашу слева.

На другой стороне чаши он увидел нечто вроде самоварного краника. Снизу его украшала козлиная бородёнка. Длинными белыми волосами поигрывал ветерок.

Краник вздёрнулся, раздулся, с усилием что-то пропихивая через себя — и наконец вытолкнул наружу глазное яблоко. Оно покрутилось-повертелось, и, наконец, вперилось в Базилио.

— Здоровья и добра, — вежливо сказал кот.

— Ни пука, ни хера, — чаша как будто зазвенела от усилия, потом что-то булькнуло. — Спасидо, что-ли. Так бы я сдох… Теперь я кто по основе? — краник вопросительно изогнулся, глаз блеснул на солнце.

Базилио внимательно осмотрел чашу и даже осторожно потрогал её в разных местах, пытаясь вытащить из упирающейся памяти знания о беспозвоночной эпифауне.

— Похож на губку какую-то, — наконец, заключил он. — Вот насчёт материала не уверен. И губки всё-таки водные… да и вообще вода… У тебя корни есть?

— Вроде того, — сообщил козёл, мелодично позвякивая чем-то внутри. — Какие-то трубочки. Прорастают, чешутся очень. Ещё иголки костяные проросли. Зудят.

— Иголки-то понятно, — пробормотал Баз, — а вот корни… Гм, а внутри что?

— Вот, полюбуйся, — предложил обновлённый Попандопулос и приглашающе раскрылся перед котом.

Внутри чаша была покрыта шевелящимися ворсинками, покрытыми мелкими росяными каплями. На дне блестела жидкость.

Кот очень осторожно наклонился и понюхал.

— Желудочный сок, — определил он. — А сверху эта штука закрывается. Понятно. Небось, птичек приманивать? Или мошек?

Из чаши неожиданно брызнул фонтанчик. Базилио отшатнулся — под ехидный козлиный смешок.

— У меня ещё и щупальца есть, — похвастался Септимий и горделиво поднял вверх несколько тонких, червячно-розоватых отростков.

— Да это у тебя, кажись, от гидры, — заинтересовался кот. — Стрекавятся?

— Должны, чувствую, — подтвердил козёл. — Извини за такую просьбу… а на тебе проверить можно? Они вроде не особо ядовитые. Просто хотелось бы знать, на какую добычу рассчитывать.

— А вот этого не надо, — быстро сказал кот. — Кровь имеется?

— И сердце, — подтвердил бывший козёл. — Но это всё там, под землёй. Глазной нерв очень вытянулся, немножко побаливает. Ничего, привыкну. А вот лёгких вроде как нет. Дышу через какую-то фигню вроде сифона… В общем, там вода, — из-под чаши раздалось вполне убедительное бульканье.

— Ну, значит, у тебя всё хорошо, — успокоился кот, чувствовавший что-то вроде ответственности. — Я пойду поем.

— Погоди, — сказал Попандопулос. — Во-первых, когда доешь — объедки положи в меня, пожалуйста. Мне расти надо. А то какой-нибудь слоупок припрётся, а я маленький такой… — чаша как будто присела и даже поёжилась.

— Без проблем, — согласился кот.

— Потом… посмотри по кустам, там где-то моя трость валяется. Красивая вещь, жалко оставлять.

— Угумс, — сказал кот, ещё до того решивший осмотреть поляну повнимательнее.

— И вот ещё: возьми, что-ли, — чаша дрогнула и снова раскрылась. Судя по запаху, внутри на этот раз была вода. На самом дне поблёскивало что-то длинное, металлическое.

— Ценная вещь, — сказал бывший козёл. — Меня из-за этой штуки чуть не убили.

— «Гвоздь» теллуровый? — догадался кот.

— Он самый. Бери.

Кот подумал. Септимий вёл себя дружелюбно, но совать лапу в чашу почему-то не хотелось.

— А как ты от костей избавляться будешь? — спросил он.

— А вот так, — сказал Септимий и из чаши плеснуло водой. Баз едва успел отскочить. Зато ценная вещица оказалась на земле. Кот её поднял и неожиданно заметил рядом золотую монетку. С присущей ему рачительностью он прихватил и её, засунув весь хабар в подсумок.

— Ладно, у меня ещё твои яйца не надкусаны, — сказал он и пошёл обратно к бивуаку.

— Приятного аппетита, — вежливо сказал Попандопулос, побулькивая.

Следующие полчаса кот старательно набивал желудок. Септимий тоже не скучал: за это время он успел подманить птичьим криком зуйка, потом поймал и застрекавил мышь-полёвку, и, наконец, чем-то — запахом, что-ли? — привадил к себе муравьёв, которые буквально облепили чашу, так что кот даже забеспокоился.

— Чего это они к тебе лезут? — спросил он, подходя к чаше с объедками в руках.

— Я их на гнильцо маню, — Септимий глубокопочвенно чмокнул, из зева пахнуло тухлятиной. — Они ки-и-исленькие… Давай, что-ли.

Кот ссыпал объедки в чашу. Та тут же закрылась и забулькала.

— А я ничего был, душистый такой, — заметил козёл. — Хотя, конечно, грустно всё это. Я когда прорастал, больно было — аж жуть. Потом отпустило, хорошо стало. Я как-то даже о жизни задумался.

— Не бери в голову… то есть внутрь, — поправился кот. Разговаривать о жизни с новоиспечённой губкой его как-то не тянуло.

— Да чего уж там… Жил грешно и помер смешно. Хотя начинал-то достойно… — в козлином бульканье прорезалась ностальгическая нотка. — И до какой пошлости дошёл! С шерстяными связался. Гвоздь в башку забить себе дал. Стал шашлыком, — с горечью закончил он. — Кстати. Ты бутылку тут не видел? Мне бы водочки…

— Лучше не начинай, — посоветовал кот. Козлиную бутыль он нашёл, но намеревался забрать себе. — Так что ты там насчёт шерстяных говорил?

— Соточку, — попросила губка, — и я всё рассказываю. Тебе полезно будет всякие моменты знать.

— Ты мне и так по жизни должен, — буркнул Базилио, но бутылку всё-таки принёс и в чашу плеснул.

Губка издала сладострастный стон.

— Хорошо пошла… Эх, если б двести, да вместе… Что, совсем никак? Ладно, кароч, слушай. Когда мы расстались… ну ты помнишь… в общем, потом я нажрался и припёрся в «Шти»…

Рассказ вышел длинный и содержательный. Кот два раза ходил к кострищу за остатками мяса, заодно и сам отведал беленькой. Подумав, он плеснул в чашу ещё примерно соточку. Септимий ответил благодарным блекотанием, но нить не утерял — и довёл её до последнего дня, когда он ещё ходил на своих двоих.

Финал был прост и печален. Он заснул в рощице. Её же выбрала в качестве точки дислокации убойная команда. Контролёр пошёл первым, осмотрел местность и козла, соответственно, обнаружил. Не ожидая от него никаких сюрпризов, — про «гвоздь» в рогатой голове он, естественно, и не догадывался, — мутант впился в него своей волей. Септимий же, вместо того, чтобы покорно последовать туда, куда контролёру будет благоугодно, выхватил меч и с мутантом разделался. Но не в два счёта: тот оказался неожиданно ловким и попытался удрать. В пылу боя контролёр швырялся в козла его же подсумками, драгоценный хабар разлетелся по всей западинке. На шум прибежали шерстяные. Одного козёл одолел, зато другой подрубил ему мечом колено. Дальнейшее было понятно.

Воспоминания козла кончались Выбросом: повешенного на древе всё-таки достало — не насмерть, правда, но помогло отрубиться.

Кот задал несколько уточняющих вопросов и пришёл к выводу, что убитый козлом контролёр и был начальником группы. Что казалось несколько нетрадиционным, зато всё объясняло — включая ситуацию с барабакой и и рассогласованность действий членов команды. Задачу они знали, но вся координация лежала именно на контролёре. Его смерть — в сущности, совершенно нелепая и абсолютно непредсказуемая — и привела к тому, что кот остался жив, а остальные — нет.

Базилио вспомнил о своём цыганском счастье и тяжко вздохнул.

Тем не менее, надо было что-то делать. В данном случае — добывать информацию о нападавших.

Вторичный тщательнейший осмотр поляны и обшмон трупаков обогатил кота золотишком и ценными артефактами, но в плане прояснения ситуации оказался бесполезным. Ни контролёр, ни прочие не имели при себе ровным счётом ничего, проливающего свет на характер миссии. Что, опять же, свидетельствовало о высоком уровне подготовки мероприятия, вот только коту от этого было не легче.

Просматривая каждый квадратный сантиметр в разных диапазонах, Баз сочинял разные гипотезы насчёт того, почему и зачем его кому-то понадобилось убивать. Самой очевидной была месть шерстяных за убийство курсантов и разгром «Штей» — это, в частности, объясняло само их наличие в убойной команде. Однако кот шерстяных знал и в такие жесты с их стороны не верил. Зато рассказ Септимия про Рахмата и его выводок показался ему правдоподобным. Смущал также контролёр в качестве главного. Наконец, простое убийство было вообще не в обычаях нахнахов — они бы попытались кота пленить и потом устроить эффектную, запоминающуюся маналулу с Базилио в главной роли.

Он также перебрал все сколько-нибудь реалистичные варианты попыток отомстить за старое. И отверг. Да, в Стране Дураков имелись различные существа, которые не прочь были бы с ним поквитаться. Однако выкладываться с такой щедростью никто бы из них не стал.

Больше всего произошедшее было похожа на попытку устранить носителя того, что тораборские оперативники называли «симсим». То есть — критически важной информации, оказавшейся у существа, которое имеет возможность донести её именно до тех, от кого эту информацию прячут. Беда в том, что кот сам не понимал, что же именно из увиденного и узнанного за последнее время тянуло на симсим. В голову приходил только странный эпизод с эфирными видениями. Однако, судя по тому, что он там слышал, эту систему собирались внедрять повсеместно… Нет, и тут не складывалось. Это кота пугало — потому что он понимал: раз уж его собрались убивать всерьёз, то одной попыткой дело не ограничится.

— Эй, слушай, — позвала его губка. — Если будешь ещё в «Штях», Дочкой-Матерью прошу — подудоль кротяру. И жирафчика Мариуса. Вот его особенно приголубь. Это из-за них, позорников, я такая стала.

— Такая? — не понял кот.

— У меня половые железы прорезались, — несколько смущённо призналась чаша. — Яичники. В общем, теперь я девочка. Не то чтобы там чего… но непривычно как-то.

Кот задумчиво мяукнул: он где-то слышал, что дикие вектора плохо воспринимают Y-хромосому A-основ.

— Буду в «Штях» — посмотрю по ситуации, — сказал он, не желая брать на себя лишние обязательства.

— Трость возьми, — напомнила губка. — Мне ни к чему, а вещь хорошая.

Тут уж кот решил не перечить — костяная палка ему тоже глянулась, хотя практического смысла в ней он не усматривал совершенно.

Уже уходя, Базилио оглянулся. В лучах заходящего солнца чаша сияла золотом. Её изящный силуэт на фоне вечерней зари был исполнен такой законченности, такого возвышенного покоя, что кот аж залюбовался делом рук своих.

Потом он резко повернулся и ушёл за кусты.

Треснула ветка. Закричала сойка.

Септимия Попандопулос выплеснула из себя мутноватую водичку и несколько косточек, с чмоком всосала в себя глазик и целомудренно затворилась от мира сего.

Её ждала новая жизнь — долгая и безгрешная.

В «Люцерне» на втором — клубном — этаже был аншлаг, переходящий в давку.

Хвост из юных поняш тянулся вниз, на первый этаж, и исчезал где-то за дверью. Кобылки были как кобылки — нервные, вульгарные, крашеные. Молли Драпеза с недовольствием отметила, что мода на зелёную шерсть и розовые хвосты, похоже, возвращается. Сама она, разумеется, не красилась: в её возрасте и с её мастью это было бы глупо. Вот лет через тридцать, когда на боках проступит седина… Она тряхнула гривой, отгоняя прочь мысли о возрасте. По крайней мере сейчас она ещё и-го-го.

Драпеза пробилась к стойке гардероба и сдала шляпку, сумочку и бельчонка-служку. Заодно посмотрела, какая ручная челядь популярна у молодёжи. На полочках в гардеробе сидели мелкие бэтмены, разноцветные лягушечки и еноты-мини. Молли рассеянно подумала, что ближе к лету нужно будет попробовать лягушечку.

Молодёжь в очереди пыталсь себя занять — в меру своей фантазии и испорченности. Нетрезвая сикилявка лезла под хвост подруге постарше, та стыдливо ёрзала задницей и шипела сквозь зубы — «отлезь, ну ты чо, не видишь, смотрят». Флаттершайка в зелёной попонке заинтересованно принюхивалась к пиночке в уздечке, отделанной стразиками. Две крепкозадые молодки, кисло-жёлтая и лиловатая, демонстративно-бурно обсуждали личную жизнь. Блондинка непонятной породы лежала в углу и нервно курила. На холке её сидел кузнечик с длинной спичкой наготове. Наверху какая-то зассыха тоненьким срывающимся голоском выясняла отношения с администраторшей.

Драпеза окинула их снисходительным взглядом. У неё имелось то, чего у этих бессмысленных телченций не было и в заводе — личное горе и персональное приглашение. Горе причинила ей лукавая и обманная Гермиона, приглашение она устроила себе сама. К сожалению, без места — но это её не волновало. Она заявилась сюда не для того, чтобы развешивать уши, слушая очередной модный групешник. И уж тем более — обтрясывать бока на танцполе. О нет, не за тем она сюда пришла. Её терзали древнейшие из страстей — любовь и ревность.

Если честно, и в столицу-то Молли попёрлась не столько по делам, — хотя они кстати образовались, — сколько сердечной жаждою томима. Небольшое наследство от понивиллской двоюродной тётки вполне могло бы и подождать с оформлением. Но Драпезу снедала тоска по Гермионе. В конце концов она убедила себя, что с делами лучше не тянуть и потащилась в Понивилль. Увы, дорога, а потом дела в городе отняли неожиданно много времени. Когда же она, наконец, добралась до отеля «Хентай», то на ресепшене ей сказали, что Ловицкие выписались днём. К счастью, в холле она встретила Биркин-Клатч. Предолев непереваренную доселе обиду, она подошла к ней первой. И не пожалела. Бекки вывалила на её голову гору информации. Начиная с того, что хитрая пролаза каким-то чудом получила пост зампредседательницы Комиссии по энергетике, и кончая тем, что Гермиона ушла ранним утром, а куда делась — непонятно. Молли шкурой чувствовала, что Бекки чего-то недоговаривает, но вытянуть из неё правду так и не смогла. Единственное, что та соизволила припомнить — так это что Фру-Фру вроде бы собиралась с подружкой в какой-то модный клуб на выступление группы, играющей ретро-эмо. Название клуба и группы она, естественно, не запомнила.

На слово «подружка» Молли отреагировала так, будто ей под хвост сыпанули перца. Она заураганила по отелю, пытаясь добыть хоть какие-ниудь сведения о местной клубной жизни. На удачу, молодая дежурная по этажу оказалась меломанкой. От неё Драпеза узнала, что в этом стиле играет группа «Солютре», на вокале у них некая Львика, с потрясающим совершенно голосом, которая не выступала с весны, а теперь они устраивают концерт в очень известном клубе «Люцерна», но запись за месяц, так что безмазово. Драпеза только фыркнула — и следующие два часа металась по городу как наскипидаренная, подымая старые связи. В конце концов ей помогла давнишная подруга, жившая, как оказалось, с замдиректоршей «Люцы». Она отправила своей любушке бэтмена, тот вернулся с приглашением и извинениями — вся вип-зона была полностью выкуплена. Молли было плевать. Она хотела видеть Гермиону и ничто не могло её остановить.

Молодухи-чувствашки меж тем застряли меж дверями и загородили проход. Остальным приходилось протискиваться между наглыми твёрдыми задницами.

Драпеза разъярилась. Тварюшек следовало поставить на место, и сейчас же.

Она подобралась поближе. Стали слышны отдельные фразы: «эта жёлтая сука мне не давала спать», «её пися пахла ладаном», «я выпросила у неё подкову» и прочее дешёвое уебабство.

Молли оскалилась и попёрла на лиловую, нарочно пихая в бок. Та в ответ прижала Драпезу крупом.

Драпеза повернулась, посмотрела нахалке в глаза. Лиловуха задрала верхнюю губу и взгляд не отвела. В девке было где-то сто восемьдесят граций, и она чувствовала себя королевой мира. В Молли было двести семьдесят, и она была очень зла.

Драпеза зацепила взглядом наглые лупала и включила теплоту. Королева мира почуяла неладное, прижала уши и попыталась отвернуться. Да поздновато спохватилась — разорвать зрительный контакт она уже не могла: не хватало опыта.

— Что же ты дочка наделала меня старую обидела… — запела Молли майсу. — Ты меня обидела старенькую, ты меня дочка обидела, ты свою мамочку обидела, ты саму Дочку-Матерь обидела, душу убила, в душе закопала, ты себя убила, себя убила, сама себя убила…

— Отстаньте от неё! — залупнулась было кисло-жёлтая и попыталась лягнуть Молли — но в тесноте попала по путовому суставу чёрной красотке с позолоченным хвостом. Та быстро повернула шею, увидела обидчицу и взглядом сообщила — «я тебя, курва, запомнила».

— Тебе теперь жить не надо, совсем не надо, тебе надобно помереть-помереть, скорей-скорей, тебе теперь жить нельзя-нельзя, ты уже неживая, неживая, мёртвая внутри уже вся, ты жить не можешь… — накатывала и накатывала Драпеза, шепча лиловухе прямо в ухо и наслаждаясь тем, как у той расширяются зрачки.

Естественно, сломать девку по-настоящему Молли не могла, да и не хотела. Но надеялась, что у наглючки сегодня выдастся на редкость скверный вечер.

— Эй, подвиньтесь, — раздался высокий, резкий голос, — вы проход закрываете… Гвин! Ты?!

Драпеза отцепилась от някнутой девки — та сразу поникла — и подняла голову. Перед ней маячила незнакомая малиновая балаклава.

— Я Пеппи! — сказала поняша. — Папиллома! Не узнала, что-ли?

— О Дочка-Матерь! Пржевальская? И ты в Пуси-Рауте? — Молли действительно обрадовалась.

— Уже полгода… Давай к нам, у нас резерв.

Молли вошла, осторожно принюхиваясь. Зал был большим, полутёмным, и не росными травами в нём пахло, нет. Пахло потом, пивом, бенедиктином, парфюмами разных пород, свежей крапивой и общим ожиданием расколбаса и оттопыра.

Слева находился маленький бар, осаждаемый желающими хлебнуть, пока не началось. Бармен-матрыхай, няшимый со всех сторон, прыгал, пытаясь угодить всем сразу. Маленькие сновали по стойке, поя поней и убирая опорожнённые корытца и полоскательницы.

— Пошли, пошли, нам всё принесут, — отвлекла её Пеппи.

Драпеза перевела взгляд на вип-зону. Там всё было примерно так, как Молли и предполагала.

Центральный подиум оккупировала пресловутая Псюша Сучак со своими шалавистыми подружками. Те пересмеивались и покусывали друг друга за попки. Псюша, устроившаяся на красной подстилке с вензелями, курила кальян, звучно присёрбывала из корытца какое-то пойло и вообще непринуждённичала напоказ.

Молли Драпеза посмотрела на Псюшу почти с презрением. Сама не образец добродетели, она держала Сучак за шмару. Правда, Псюша была умной и хитрой шмарой, а главное — более успешной, чем сама Молли. Поэтому к презрению примешивалиась изрядная толика ненависти. Поскольку же эти два чувства относятся друг к другу как щёлочь и кислота, то где-то в горле образовывалась соль, весьма горькая. Драпеза скривилась.

На полуподиуме слева от Псюши устроилась Сара Барабу. Полуседая, тучная, похожая на корову, она упорно таскалась на молодёжные вечеринки. Перед ней стояло корытце, — скорее всего, с водой, подумала Молли, — куда служка-скунс как раз добавлял какие-то капельки. Здоровье у старой кобылы было уже не то, что прежде. Все это видели, все это знали. Но Сару любили как живую легенду: когда-то она была совершенно безбашеннной тусовщицей. Портрет её — с разноцветной гривой и жёлтыми лакированными копытами — украшал холл первого этажа «Люци».

Рядом лежали — чтобы не сказать валялись — две молодые кобылки. Было видно, что они хороших кровей, из хороших семей, пока ещё стройненькие, неразъевшиеся — но бока уже предательски лоснились. Одна — золотистая черногривка — игриво раскинулась, демонстрируя всем интересующимся идеальное вымя с чуть заострёнными сосками.

Драпеза похотливо облизнулась. Вымя было её фетишем, и никакая ревность не могла тут ничего изменить. Ей мучительно захотелось вкусить этих сосочков. Прихватить у основания, потянуть на себя, помучить и отпустить, облизать, согреть дыханием и тут же сдавить зубами до крови… ооох.

«Жизнь надо прожить так, чтобы всем было мучительно больно», — подумалось ей почему-то. Мысль показалась ей несправедливой. Драпеза считала себя ласковой и нежной, а вымя — это вымя, это отдельно. У всех свои маленькие слабости, у неё — вот такая. И что? Та же Гермиона, например, во время любви слегка попукивает. И, кажется, сама не замечает. Надо бы ей всё-таки сказать… Сердце болезненно сжалось. Где всё-таки Гермиона? И главное — с кем?

— Чего задумалась? Давай к нам, — позвала Папиллома.

Драпеза с трудом оторвалась от созерцания прелестей незнакомки и сделала пару шагов. Какая-то коза приблудная пихнула её в подреберье, но сразу же извинилась.

Пеппи устроилась на хорошем месте, в правом углу. Там был загончик, где лежала Пржевальская и какая-то незнакомая пони, блондинка в голубой балаклаве. Лежать рядом с ней почему-то не хотелось. Молли подбилась под бочок Пржевальской и расслабилась.

На сцене суетилась приглашённая на разогрев пинк-панкушка Нюка — молодая кобылка в огромных фиолетовых очках, с гривой, раскрашенной в радугу. Увы, корни волос предательски бурели, выдавая пошленькую натуральную масть. Она наигрывала на ксилофоне и контркультурненько блажила.

— кидала она в зал, предусмотрительно устремив взгляд в потолок, чтобы никто из высокопородных гостий не принял ничего этого всерьёз, на свой счёт, и уж тем более — себе в ущерб.

— Стремя ей за это не дадут точно, — прокомментировала Молли.

— Пожалуй, — сказала незнакомая поняша таким тоном, будто Стременем жаловала она лично.

Из толпы послышался свист и топот копыт. Похоже, публика была того же мнения.

— Какая пошлятина, — вздохнула Папиллома. — Кстати, Молли, ты новый мой роман читала? Живенько ведь, правда?

Драпеза отвела глаза и сделала вид, что необычайно увлечена вялыми шевеленьями в зале.

Папиллома Пржевальская, моллина подруга юности, в последние годы стала знаменитой писательницей. Впрочем, сама Пеппи предпочитала неброское «популярная авторка», а недоброжелатели — «известная графоманка». Доля правды в этом была. Пеппины романчики были известны как эталон дурновкусия. Зато читали их не только в Эквестрии, но и по всей Стране Дураков и даже в Директории. Посвящены они были бесконечным похождениям некоей Жюстины Сэлфи-Сью, сиротки-нимфетки с ангельской внешностью. В раннем детстве её выкрали мутанты и держали где-то в Зоне, творя с ней всякие непотребства. С той поры она подросла и от мучителей бежала — но домой никак не могла вернуться: безжалостная Папиллома протащила свою героиню по всем известным доменам и нескольким выдуманным. И везде её подвергали насилию, физическому и моральному. Обычно Жюстине удавалось-таки разжалобить или заняшить мучителей, но в последний момент её снова похищали — ну или случалось что-нибудь ещё. Благо, Сэлфи-Сью в романах не старела, не росла, и, главное, не теряла ни совершенной красы, ни беспредельной наивности. При этом Пржевальская отличалась невероятной продуктивностью: романчики буквально сыпались из неё. Относительно недавно вышла сорок девятая книжку про Жюстину. На сей раз злые хемули продали бедняжку в Московию для утех полярных медведей. Книжечка была похабной даже по меркам Папилломы. Молли читала и перечитывала её со стыдом и отвращением, в особенности пятнадцатую главу. Но, конечно, признаваться в том, что она суёт нос в такую бяку, Драпеза не собиралась. И уж тем более — самой Пеппи.

— А как тебе та сцена с медведем, который любил молочко с кровью? — щебетала литераторша. — Помнишь, в пятнадцатой главе? Я, когда писала, как раз о тебе вспоминала…

Молли стало жарко под шкурой. Она отвернулась и снова вперилась в пространство. И увидела в зале Гермиону.

Фру-Фру была одна. Совсем одна. Это Драпеза поняла сразу же, с первого взгляда. А по тому, как она крутила головой и тянула шею, было ясно: она пришла сюда затем, чтобы кого-то найти. И эта кто-то была, увы-увы, вовсе даже не Молли Драпеза.

Сначала Молли Гвин показалось, что она приняла удар достойно. Отвернувшись, она с переспросила у Папилломы, о чём будет следующая книжка. Та с некоторым удивлением напомнила подруге, что как раз об этом она говорила последние пару минут. Молли извинилась, сослалась на шум и рассеянность, и демонстративно повернула ухо к Прежвальской.

— Пятидесятый роман — юбилейный, я хочу удивить читателей, — возбуждённо рассказывала Пеппи, слегка подхрипывая и глотая слюну. — Представь, Жюстина всё-таки возвращается в Эквестрию! Добирается до Понивилля! И уже здесь, в Понивилле, её похищают…

Гермиона последний раз обвела вглядом зал, повернулась и нырнула в толпу, направляясь к бару.

В этот самый момент Молли, наконец, прочувствовала — всем телом, всем сердцем, всем сознанием — что Гермиона её бросила. Даже не бросила, это всё-таки какое-то решение, какое-то действие, какое-то переживание. Просто забыла. Если вообще когда-нибудь помнила.

О да, о да, Гермиона никогда не любила Молли Гвин. Не было того вечера в Красном Зале, не было той ночи в её доме, не было этих сладких криков наутро, не было совместных выпасов, ночёвок в сене… Ничего не было. Во всяком случае, для Фру-Фру. Была тётя Молли, мамина подруга, с которой однажды случилось что-то вроде небольшого романчика. Так, без особых отношений. Это как донашивать за мамой попонку, которая маме разонравилась…

Пока Драпеза расковыривала свежую сердечную рану, обстановка в клубе переменилась. Нюша допела последнюю песню — фиговатую, как и все прочие — и ушла. На бис её не приглашали.

Два чернопёрых страуса-эму вынесли из-за кулис барабан на подставке и гроздь блестящих тарелок. Мартышки с лирами — блондинка и брюнетка — заняли свои места по краям сцены. И наконец, появилась вокалистка Львика.

Все как-то разом затихли.

Молли, упивающаяся собственным горем, сначала не поняла, что в этой девице этакого-такого: просто крупная пони светло-золотистой масти. И только когда та властно хлестнула себя хвостом по бёдрам, до Драпезы дошло, что хвост-то у неё не лошадиный, а как у крупного хищника: длинный, гибкий, с пушистой кисточкой на конце.

Львика демонстративно зевнула, показав очень белые клыки, и издала негромкий, но убедительный рык.

— Ребилдинг? — спросила Молли Гвин.

— Да, — подала голос поняша в голубой балаклаве.

— Что, в Директории теперь и с нами работают? — слегка удивилась Драпеза, невольно отвлекаясь от личной драмы.

Незнакомка промолчала.

— Ну хорошо, а зачем? — Молли захотелось прояснить ситуацию.

— Ради голоса, — снизошла до ответа голубая балаклава. — Остальное — так, аксессуары.

Львика рыкнула ещё раз, посильнее. Мартышка сжалась, как от удара, потом протянула длинные руки к лире. В воздухе повисло и затрепетало чистое трезвучие. Вступила вторая лира, появилась пупица с блокфлейтой. Образовалась какая-то смутная, обещающая мелодия.

— Весну! Весну давай! — закричали в зале.

— Мррррмр, — ответила Львика и поклонилась.

Мелодия стала чётче, эму подбросил вверх попку и ударил клювищем в барабан. Заныла блок-флейта — сладко, жалобно, слёзно-напевно.

— Застывает спина после тяжести зимней болезни… — вступила Львика, наполняя низким контральто всё пространство, прочь гоня все остальные звуки.

— Я кричала, звала… ты пришла… ты пришла… В этой медленной бездне да воскреснет душа… — певица склонила голову и посмотрела в зал.

— Да воскреснет душа… — покорно выдохнули притихшие поняши.

— Рифма так се, — пробормотала Молли, чтобы сбить себе впечатление. Не помогло.

— Прозвенит золотая пчела… а-а-а о-а-ау.. — Львика допелась-таки до точной рифмы и закруглила вокализом.

Папиллома шумно высморкалась. Сколько Молли помнила, у Пеппи от душевного волнения всегда закладывало нос.

— Зацветал виноград[71], изваянья в аллеях синели… — певица добавила в голос этакого горького мёда. Молли Гвин стало мучительно жалко себя. — Небеса опирались на нежные плечи твои… а-а-а оа-ау…

— Без голоса не выше ста тридцати, — сухо заметила незнакомая пони.

Тут Молли внезапно пробило на очень странное чувство — будто у неё за спиной что-то большое и опасное, вроде слона или носорога, которого почему-то нельзя замечать. Ей стало неуютно. По позвоночнику мурашки пробежали, взлохматив прилизанную шкуру.

Очень кстати появился мартыхай с тремя полоскательницами[72] на подносе. Незнакомка в голубом и Пеппи отказались. Молли, наоборот, сделала знак, чтобы её напоили. Она выдула содержимое, — мятную водку с бенедиктином на апельсиновом соке, — не чувствуя вкуса.

— Ибо ты, невесомо ступая, подымешься ввысь, — голос Львики размахнулся, взлетел. Молли словно увидела Гермиону, уплывающую от неё в дрожащую синеву одиночества, — и наконец-то разрыдалась.

— А-а-а о-а-ау… — растаяло в воздухе. Музыка кончилась. Зал выдохнул.

Львика сделала паузу, давая собравшимся прийти в себя и подобрать нюни. После чего ухмыльнулась во весь рот, сверкнув клыками, и лихо свистнула. Страус задолбил в барабан, флейта засвиристела весело и звонко.

— Ну что, копытами подвигаем? — бросила певичка в зал. — Этот! Чмошный! Мир! И-го-го — гоу-гоу!

Колыхнулась толпа, раздалося ответное ржанье.

— Это ещё что? — не поняла Молли.

— Песенка дурацкая. Они его всегда вторым номером пускают, — ответила Папиллома. — Девкам нравится. Потрясти попой и всё такое. Не хочешь, кстати?

— Ещё чего, — Драпеза отклячила нижнюю губу. Она страдала. И не хотела, чтобы ей мешали.

Львика заржала и взвилась на дыбы. Сделала уверенный шаг, второй, третий. Драпеза оценила физподготовку певички. Сама она так не могла даже в лучшие годы.

— Чмошный миииир! — радостно закричала Львика, лихо делая стойку на передних и лягая задними воздух.

— Хой! Хой! Гыр-гыр-гыр! — закричали из зала.

Эму отчаянно забарабанил, суча задницей. Задребезжали тарелки. Блок-флейта заорала как резаная.

— Мою кровь! Отсосут! Волосатые зверушки! — выкрикивала Львика, играя передними ногами и отбивая ритм задними.

— Хой! Чмошный миииир! — закричал кто-то из зала, перекрывая шум.

— И испить! Поднесут! Обезжопленной пинкушке! — Львика стукнул хвостом по полу.

— Хой! Хой! — орали поняши. Рыженькая девочка-зажигалка прыгнула на танцпол и лихо затрясла крупом.

— А когда! Та её! Звонко выблюет наружу! Поглядись! Чмошный мир! В эту искристую лужу! — певичка лихо пританцовывала, пиаффируя в испанском стиле[73].

— Хой! Хой! Чмошный мир! Чмошный мир! Чмошный миииир! — орал уже весь зал. На танцполе зажигали уже три поньки, вот уже их стало четыре, пять. Даже у Молли зачесались копыта.

— Аудиторию держит, — заметила незнакомая пони тоном врача, диагностировавшего вывих вместо ожидаемого перелома. — Пеппи, останешься и проследишь, чтобы всё было в порядке. Молли, на улицу быстро.

Драпеза оторопела от такого обращения. Недоумевая, повернулась — и тут до неё, наконец, дошло.

— А-а… а как же… — только и выдавила она из себя.

— В сортир зайди, — милостиво разрешила пони в голубой балаклаве.

Папиллома вскочила, ломанулась через толпу, расталкивая плечьми потные, разгорячённые тела. На мгновение ей показалось, что она увидела Гермиону — уже пьяненькую, с разъехавшимися глазками — но она тут же исчезла.

В сортире была небольшая очередь. Ждать было нельзя. Молли под возмущённые крики пристроилась у самого края длинного напольного писсуара и с шумом облегчилась, обрызгав пол и чьи-то ноги. Скандала, однако, не сделалось: при первом же взгляде на Молли становилось ясно, что сейчас поперёк дороги ей лучше не становиться.

— Де-евушка! Вы белочку забыли свою! — крикнула ей в спину гардеробщица. Молли не услышала.

На улице её буквально притянуло к непритязательной белой карете с занавешенными окошечками. Запряжённые першероны стояли навытяжку, только глазами лупали.

— Долго что-то, — упрекнула её пони в голубой балаклаве. Молли поняла, что огорчила, не заслуживает жизни и попыталась задержать дыхание.

— Не смей, ты мне нужна, — быстро сказала Верховная. — Хотела спросить? Спрашивай.

— Почему я вас не узнала? — выпалила Драпеза.

— Потому что я не хотела, чтобы меня узнавали. И отвела глаза. Ты меня видела, но не понимала, кого видишь.

— И я могла? — пролепетала Молли, леденея от ужаса.

— Проявить неуважение? Нет. Это невозможно. Ты могла не понимать, что это я. Но моя грациозность от этого не исчезнет, — последнее Великая сказала чуть ли не с грустью. — А вообще, ты переволновалась. Пожалуй, тебе стоит поспать, пока не доедем. Спи!

Молли пришла в себя в помещении с высоким потолком. Откуда-то сверху лился красноватый закатный свет. Она лежала на деревянном ложе, тонкие доски чуть прогибались под её тяжестью, и это было приятно.

Взгляд Драпезы упирался в белую стену. На ней, прямо перед глазами, висела картина: беременная хомосапая самка в белом, лежащая под яблоней, с мечом в правой руке и трезубцем в левой. Прямо над выпуклым животом с ветки свисало огромное, размером с сам живот, зелёное яблоко.

Слева стоял табурет, на нём тазик с крупной солью, у правого плеча — ведёрко с водой.

Драпеза собралась с мыслями. Она бывала здесь, и не однажды. Это был так называемый малый приёмный зал Мимими Второй. Здесь можно было побеседовать с Верховной, сохраняя при этом более-менее здравый рассудок и нечто вроде свободной воли. Разумеется, ровно до тех пор, пока это угодно Самой.

Как себя вести, Молли тоже знала. Для начала она попила воды, потом лизнула соль. Язык защипало: соль сама по себе была лёгким противоняшным, а в эту добавляли какой-то «очухан». На вкус это зелье было на редкость омерзительным. Самое же скверное, что оно отравляло вкус любой другой еды — так что о всяких гастрономических радостях на ближайшие сутки можно было забыть. Драпеза не огорчилась: страдания по Гермионе лишили её аппетита.

— Как я сюда попала? — не смогла не спросить она.

— Пришла. Своими ногами, — раздалось сзади. Верховная говорила в какое-то устройство, искажавшее звуки. От её собственного, неискажённого голоса даже самые стойкие к няшу пони начинали быстро плыть.

— Я же спала? — не поняла Драпеза.

— Чтобы ходить, не обязательно просыпаться. Чтобы жить — тоже, — сказала Верховная. — Твой следующий вопрос: зачем ты мне понадобилась. Это ты узнаешь очень скоро. Пока скажу, почему имено ты. Во-первых, ты вовремя подвернулась. Во-вторых, мне нужно закруглить одну кадровую ситуацию. Следующий вопрос, будь добра, задай сама.

Молли собралась с мыслями, ещё раз лизнула горькую соль и попыталась сосредоточиться. Как обычно в присутствии Верховной, мысли в голове не задерживались — их выдувало розовым ветром абсолютной преданности, желанья служить беззаветно. Но в данный момент Мимими требовала не этого.

— Что вы там делали? — наконец, вспомнила она ту мысль, с которой заснула.

— Правильно, — в голосе Верховной прозвучало что-то вроде одобрения, и Молли возликовала. — В самом деле. Почему я, такая нежная, пришла на концерт какой-то хамоватой певички? Твоё мнение?

Отвечать Драпезе не хотелось, но и промолчать она не могла.

— Вы её любите… — прошептала она, сбиваясь в комочек в ожидании самого страшного — гнева Верховной.

— Да, люблю, — спокойно сказала Верховная. — Но не в том смысле. Львика — моя дочь. Единственная. Других не будет. Я уже немолода. Да я бы и не стала пытаться. Сейчас поймёшь, почему.

Верховная замолчала. Драпеза, чтобы не забалдеть от присутствия Их Грациозности, принялась рассматривать картину на стене. Она была похожа на фразу в приказном тоне на чужом языке. То есть в ней чувствовался какой-то смысл, простой и конкретный, вот только подступиться к нему было неоткуда.

— У моей дочери сто сорок граций, — наконец, нарушила молчание Мимими. — Она даже не двухсотка. Только когда поёт… потому и поёт. Но сцена это сцена, а жизнь это жизнь.

— М-м-м-мда, — только и выдавила из себя Молли Гвин. Сказать было нечего.

— Это значит, — продолжала Мимими, — что её место — средний класс. Очень средний. Любая пуся, любая девочка за двести, вытрет об неё копыта. Если захочет. А желающие найдутся. Особенно когда узнают, что она моя дочь. А это рано или поздно станет известным. Всё всегда становится известным. Причём пострадает не только она, но и весь наш род. Устройчивое воспроизведение высокой няшности поломалось в самом сильном звене, какая жалость… Я могу заткнуть любой рот, но не все рты сразу. На моё правление ляжет тень. И дальше у меня будет две дороги — или свирепствовать, или утираться. То есть — или в Ночные Кобылы, или в хромые утки. Ни то ни другое меня категорически не устраивает.

Молли не нашлась, что ответить.

— Надеюсь, понятно, что ради счастья дочери и чести рода я пойду на всё? — осведомилась Верховная. — Можешь не отвечать. Так вот. Моя дочь не станет жертвой общества и позором семьи. А поскольку в Эквестрии это неизбежно, она не будет жить в Эквестрии.

— Ыг… ы где? — Драпеза от неожиданности икнула.

-. Я обдумала этот вопрос. Её место там, где нет дискриминации по няшности. Где она сможет жить достойно и приносить пользу Эквестрии и мне лично. Поэтому меня не устраивает какой-нибудь маленький домен на краю света. Хотя хемули говорят, что лучше быть головой пупицы, чем хвостом злопипундрия. Но — нет. Моя дочь не будет прозябать в глухом углу. Мы пойдём другим путём. И в другом направлении.

То ли Драпеза немного адаптировалась, то ли соль оказала действие, но розовый ветер у неё в голове поутих, и в ней стали задерживаться мысли. Поэтому она догадалась. И даже осмелилась возразить.

— Если другое направление — Директория… — она сделала паузу, возражений не последовало, — то они нас… опасаются, — сказала она. — И как же?

— Мы работаем над этим, — Верховная звучно переступила с ноги на ногу, и Драпеза поняла, что та стоит. Она с трудом подавила порыв вскочить и уступить место.

— В Директории нас и в самом деле опасаются. Ты не представляешь, сколько мне пришлось заплатить за львикин ребилдинг. Просто потому, что в ихнем ИТИ никто не хотел работать с поняшей. Я решила вопрос деньгами, и то с трудом. Но всё можно изменить, если действовать целеустремлённо. Я веду осторожную политику сближения по многим направлениям. Очень осторожную. Потому что преодолевать… — она задумалась.

— Предвзятость, — Молли не хотела перебивать Великую, она хотела помочь найти подходящее слово.

— Предвзятость? Ох, это было бы прекрасно, — вздохнула Верховная. — С предвзятостью можно бороться разными способами. Например, правдой. Но нет. Они относятся к нам ровно так, как и должны. Тот же губернатор Пендельшванц — очень умное существо без предрассудков. Более того, он любит и ценит нашу культуру. Начиная от пуховых одеял и кончая романчиками Папилломы. Да-да, он их тоже почитывает… Но если бы у него была возможность высыпать на нас что-нибудь вроде Ясного Перца — он бы это сделал. Потому что мы обладаем технологией управления, которую они не могут воспроизвести. А если бы даже и смогли — все устои и принципы их общества отправились бы прямо к Дочке-Матери. И это далеко не самый худший их кошмар, — последнее слово Мимими подчеркнула голосом.

— Но это же… — начала Молли и заткнулась.

— Ты хотела сказать «Найтмэр Блэкмун — это легенда»? А ты уверена?

Драпезе стало как-то неуютно. И совсем-совсем неинтересно.

— Если бы ты вошла в Пуси-Раут, — сказала Верховная, — то знала бы о легендах больше. Хотя бы — как Пуси-Раут образовался на самом деле. Каковы его реальные полномочия. И что он должен делать в некоторых ситуациях. Например, в том случае, если я свихнусь от чувства собственного величия и начну вести себя как та кобыла… Ладно, Дочь бы с этим, — закруглила Верховная опасную тему. — Я объяснила тебе — зачем. Теперь — что. Мне не нужно, чтобы в Директории нас полюбили. Или даже перестали бояться. Это и невозможно, и не нужно. Мне нужна… назовём это разрядкой напряжённости. Наша цель в том, чтобы они перестали смотреть на нас как на существ, с которыми вообще невозможно иметь дела. И стали терпимы ровно настолько, чтобы пустить к себе жить немножко маленьких разноцветных лошадок. Чтобы в Директории от поняш не шарахались. А для этого нужно кое-что поправить и у нас. Нам нужно стать менее опасными и более открытыми. Чтобы иностранец в Эквестрии больше не воспринимался как электорат, которым можно и нужно овладеть. Кстати, это слово придётся вывести из употребления.

— Почему? — удивилась Молли.

— Некоторые неприятные вещи становятся более приемлемыми, если их переименовать. Хотя бы — вся эта наша терминология, связанная с овладением, няшем и так далее. Папиллома предложила слово «овладение» запретить. И назвать это «дружбомагией».

— Чего магией? — не поняла Драпеза.

— Магией дружбы, — Мимими коротко ржнула. — Звучит смешно, а значит — не страшно… Причём новое слово нельзя вводить указом. Это должно стать модным. Как и ряд других вещей. Например, межрасовый секс. Это наше сильное место, так что следует быть более открытыми и с этой стороны.

Молли невольно ухмыльнулась: ей вспомнились кое-какие сцены из романчиков Пржевальской.

— Теперь ты поняла, над чем работает Папиллома и её команда? И почему она в Пуси-Рауте? — осведомилась Верховная.

— Да, — вздохнула Драпеза. До неё, наконец, дошло, что необычайную продуктивность Пеппи можно объяснить не только графоманией.

— Слушай дальше. Я создала структуру, занимающуюся этими вопросами. Она существует официально, даже на виду, но незаметна. Промышленное Совещание. Большинство считает её неудачным бюрократическим экспериментом. Некоторые думают, что это центр промышленного шпионажа. Что она делает на самом деле, ты теперь знаешь. А знаешь ты это потому, что это твоя работа.

— Всё что угодно, но это совсем не моя сфера…

— Погоди, не торопись. Появился шанс отправить Львику в Директорию прямо сейчас. На правах артистки. Потому что тораборцам они не откажут, а сразу после этого отказывать нам будет неполитично… Ладно, все подробности позже, когда войдёшь в курс дела. Так или иначе, у нас мало времени. А Львику надо очень хорошо подготовить. В том числе по темам, которые ты знаешь по работе в Вондере. К сожалению, сама я общаюсь с ней крайне редко. Тесное общение со мной никому не полезно… и ей в особенности.

Молли поняла.

— Итак, твоё первое задание — впихнуть в мою дочь нужные знания. Прежде всего меня интересует логистика и основы финансов. Учти, Львика вздорная и капризная девушка. Которую сейчас интересует только музыка и поэзия. Но ты справишься. Потом — удалённое консультирование и управление средствами для её группы. Связь ненадёжная и небыстрая, так придётся много думать головой.

— Высочайшая Госпожа, я давно не при делах… — пролепетала Драпеза.

— Ты мне нужна. Пора возвращаться на службу, Молли Гвин, — эти слова Великая сказала уже своим голосом, без искажающего устройства.

— Слушаю и повинуюсь, — выдохнула Молли.

— И ты получишь больше, чем ожидаешь, — Великая подошла ближе, Молли почувствовала что-то вроде невесомой тёплой волны, накрывающей её с головой. — Я вознаграждаю тебя. Ты снова будешь со своей Миррой. Как тогда, в Вондерленде.

— Она меня бросила… — простонала Молли. — Я ей не нужна…

— Я поговорю с Ловицкой, — голос Их Грациозности лился и лился, Драпезе хотелось одного — чтобы это никогда не кончалось. — Она вспомнит тебя, она вернётся к тебе и снова будет твоей, а ты — её. Вы созданы друг для друга. Вы обе просто об этом забыли…

Их Грациозность была близко, очень близко, у Молли сладко кружилась голова. Она не чувствовала своего тела, она не чувствовала уже ничего, она плыла на волне этого голоса. Душа её лежала во рту Верховной.

— Всё хорошо устроилось, маленькая, — шептала Великая, касаясь дыханием шёрстки на лбу, — всё прекрасно устроилось, вспомни, как хорошо тебе было с ней, как вы любили, как любили… Теперь ты снова будешь её, а она твоя. Я назначила её председательницей Совещания, ты будешь заместительницей… Ты ведь так хотела… Верь мне, всё будет так, как ты хочешь, а ты хочешь принадлежать ей и служить мне…

Молли шла по незнакомой улице, не понимая, зачем и куда идёт. Да это было и неважно. Её переполняло счастье, огромное и сияющее. Верховная склонилась к её мольбам, она пообещала вернуть ей Мирру. Её единственную настоящую любовь. Которую она так позорно, так глупо променяла на дешёвые романчики, мусор мелких чувств, рысканье в подворотнях. Особенно стыдно ей было за связь с Гермионой. Бедная девочка, наверное, теперь вся в растрёпанных чувствах. Ничего, утешится, ведь она так молода. Что она знает о нитях, связывающих сердца?

— Я кричала, кричала, звала… ты пришла… — напевала она, бессмысленно пялясь на щит с надписью: «Справлять нужду и выбрасывать мусор категорически воспрещается».

Драпеза всхлипнула. Мысль на табличке показалась ей исполненной глубочайшего смысла.

В голове у неё дул розовый ветер, снося все лишние мысли в ту медленную бездну, в которой воскресала её душа, её жизнь, её любовь. Виноград созревал, изваянья в аллеях синели, небеса опирались на снежно-белые плечи Великой, которая всё вернула, всё устроила, всё управила. Глупая Молли запуталась, заплутала, а Верховная вывела её на свет, открыла путь, дала перспективу.

— Тётя пьяная, — раздался детский голосок. Драпеза скосила глаз и увидела чугунную ограду, а за ней — крохотую поняшку-жеребёнку со смешной мордочкой. На ограде синела табличка: «Улица Садово-Грефская, дом 2».

Драпеза сообразила, что «Люцерна» должна быть где-то рядом, задрала хвост и понеслась выручать шляпку и бельчонка.

— Ыыыыыыыыыыуууууууввям! — Тарзан смачно зевнул и с чвяканьем хлопнул пастью.

Было скучно. Как бывает скучно в хорошей больнице, где не экономят на расходных материалах. Впрочем, экономить на Тарзане никто бы и не посмел. Так что голова лидера была запакована в несколько слоёв туго накрученной марли. Веки в целебной смазке, шёлковые простыни, удобный подгузник из свежего сфагнума — всё указывало на персональную палату в хорошем госпитале. В нём-то Тарзан и находился.

Лежать здесь было почти приятно. Почти — если б не тупая боль в черепе и общее ощущение обступившего пиздеца.

Тарзан втянул ноздрями воздух. Пахло лекарствами, металлом и сыроватой женской шерстью. Видимо, сиделка. Тарзан наморщил лоб под повязкой, пытаясь вспомнить, как же её, скобейду, зовут. Вспомнил.

— Алашат! Аспырын и минэт! Быстра! — гаркнул он, тщательно выдерживая военахский акцент и интонации.

— Сэчас, вощд! — бойко отрапортовала невидимая Алашат, шебурша какой-то коробкой.

Аспирин растаял во рту, через кариесные провалы всасываясь в плоть и омывая сплетения нервных волокон с той настойчивой, всепроникающей заботой, какая отличает хорошие обезболивающие. Нервы осторожно расслабились. Тупая боль в голове отступила. Зато внизу приятно набухло.

Тарзан лежал раскинувшись и думал — хорошо, что он не видит лица этой Алашат. Он представил себе заросшую шерстью морду с лошадиной челюстью и почувствовал, что эрекция спадает. Тогда он представил себе палевую догиню, которую его отец подарил ему на пятилетие. Догиня была глупая, не разговаривала и бегала на четырёх лапах. Зато она была преданной и очень страстной… Нахнах глухо зарычал, выгнулся всем телом и кончил.

— Кххм, — откуда-то со стороны окна раздалось деликатное покашливание. Однако, узнаваемое.

— Эта ти, палковнык? — на всякий случай уточнил он.

— Некоторым образом, — отозвался полковник Барсуков.

— Алашат! Сдэлай нам кофэ, дэвочка, мы спэшым, — распорядился Тарзан как обычно. Полковник любил кофе и всегда спешил.

— Не надо, — остановил его Берсуков. — Алашат, иди. Зайдёшь через… — он задумался, — через две минуты после того, как я выйду, — принял он решение.

— Да, палковнык, — ответила девушка. Раздалось мягкое «туп-туп-туп», скрипнула дверь, звякнул замочек. Стало тихо.

— Здоровья и добра, — вежливо начал полковник и замолчал.

— Ни пука, ни хера, — церемонно отозвался Тарзан. Этого визита он ждал, сценарии возможного разговора продумал и от них от всех отказался. Полковник просто переиграл его, переиграл вчистую. Непонятно было — как.

— Вам хочется знать, почему я живой, а вы не вполне? — в голосе полковника не было ни единой саркастической нотки. — Потому что переговорную в башне оборудовал я. А я отношусь к вопросам безопасности серьёзно. Например…

— Рояль? — перебил его Тарзан.

— Именно. Это дохомокостный немецкий инструмент. Собственность офицерского собрания триста второго полка. В составе дивизии «Фельдхеррнхалле». Продукция для армии делалась с дополнительными средствами защиты. В том числе — на случай стрельбы в пианиста. Специальное поле. Отталкивает пули, тесла-разряды, плазменные сгустки и всё такое. Кроме того, в рояль встроены три шокера, пара пулемётов и базука. Немцы ценили музыку, — вздохнул он.

— Из чего подстрелили меня? — спросил Тарзан.

— Это не рояль. Это стол. Пуля срикошетировала, попала в столешницу, он стал отстреливаться.

— Чем? — уточнил н всякий случай вождь шерстяных.

— Электричеством и плазмой. В вас попал плазмоид. Ерунда, в общем-то. Но неприятная. Хорошо, что у вас толстый череп, — сарказма не прибавилось ни на скрупул, полковник говорил абсолютно серьёзно.

— Почему я об этом не знал? — спросил Тарзан.

— Вы не интересовались, — сказал Барсуков после крохотной паузы.

Шерстяной почесался, обдумывая ответную реплику. Барсук не сказал — «вы не спросили». Это подразумевало бы, что подковник ответил бы. Нейтральное «не интересовался» означало, что он не предпринимал никаких действий, чтобы узнать, как устроена система безопасности переговорного зала.

Тему можно было бы раскачать. Но не сейчас и не нынешнем его положении. Когда он лежит здесь, полуослепший, беспомощный.

Помолчали. Тарзан быстро прикинул варианты и остановился на том, который пришёл ему в голову первым.

— Я тебя прощаю, — наконец, сказал он.

— Аналогично, — ответил полковник.

Тарзан подумал секунды две, устраивает ли его такой ответ — и всё, что из него следует с точки зрения статуса собеседников. Полковник, бывший младшим партнёром, сделал заявку на статус равного. Равного фактически: если бы он хотел формального и публичного признания, то сказал бы «и я тебя прощаю». Но он, видимо, понимал, что Тарзан подобного не стерпит даже в нынешнем состоянии.

Решив, что в сложившейся ситуации на что-то лучшее рассчитывать не приходится, вождь шерстяных промолчал. По понятиям, молчание после слов, не содержащих прямого вопроса, считалось за отсутствие возражений, но за согласие не канало. К тому же нахнахи понятий не признавали, и Барсукову это было отлично известно.

Выждав приличествующее время, Тарзан прочистил горло и спросил:

— Мага жив?

— Жив, — сказал Барсуков почти сразу. — Лежит тут рядом. В сознании. Голова вроде бы в порядке. Небольшие проблемы с левой рукой. Ничего, до свадьбы заживёт, — непонятно закончил он. Барсуков иногда говорил непонятные слова. Тарзан решил не обращать на это внимания.

— Что ты делал, пока меня не было? — фраза была не очень-то изящной, но важно было слово «пока».

— Ничего особенного, — тон полковника был почти прежним, раньшим. Но именно что почти. Поэтому Тарзан решил зафиксировать, что в отношении формальной подчинённости Барсуков остаётся под ним.

— Я не спросил, что особенного ты делал. Я спросил, что ты делал, — сказал он.

— Дисциплинарные процедуры, — было слышно, как полковник пожимает плечьми, хрустя спиною. — Плановая порка личного состава для поднятия боевого духа, все живы, в госпитале четверо… Внеплановая проверка готовности. Выявлен случай сна на посту, наказание как обычно — пресс для черепа и закрутка… Плановая маналула, девять участников, главный — нюфнюф Джямаль. Мы решили сперва поработать с ногами. Фалака[74] с ошпариванием кипятком, дробление костей стопы, сухожилия, пресс для коленых чашечек, сверло, ну и всё прочее. Химический фон — яд утконоса и гозмана[75], депрессанты, анксиогены[76], на слизистые действуем пруригенами[77] и резинифератоксином[78]. Сейчас работают с его членом и мочевым пузырём. Хорошая маналула получается, люблю такое. Думаю, ещё с недельку он протянет.

Тарзан с досадой подумал, что законоучителю, похоже, пиздец. Это не вполне соответствовало его планам. Впрочем, решил он, снявши голову, по волосам не плачут.

— Совещания и встречи… Проведено плановое совещание по вопросам контактов с Директорией. Принято решение перечислить дополнительные средства Обществу содействия культурному сближению…

Тарзан под марлей недовольно шевельнул ноздрями. Барсуков старательно перечислял всякие мелочи. При этом прерывать его было нельзя — иначе получилось бы, что он, Тарзан, напрасно задал вопрос.

— Активки… — продолжал невозмутимый Барсуков. — По состоянию на вчера. Педобир Афедроний Паралитик удостоился видения от Дочки-Матери, которая предсказала экономический кризис в Хемуле и расширение домена поняш. Засинхронили это с новой книжкой Папилломы Пржевальской, действие происходит в Хемуле, а героиня — поняша. Потихоньку то есть нагнетаем. Провели две экспроприации грузов на нейтралке. Хаттифнаттские электроприборы, полимерные трубы и изоляция. Грузы частично уничтожены, частично перепроданы за десятую часть цены. Хемули должны понять, что через нейтралку они больше возить не будут, а будут работать с нами… Нашли Побоева. Он прячется у хаттифнаттов. Готовим группу захвата и канал для переправки.

Уши Тарзана непроизвольно шевельнулись. Штабс-капитана Побоева он когда-то знавал лично. И считал хорошим, годным нахнахом. Единственной виной его было ошибочное происхождение: он приходился внучатым племянником отцу брата тестя сослуживца соседа по казарме приёмного сына генерала Кинг-Конга, который пытался поднять антитарзанский мятеж — а когда дело не выгорело, подлейшим образом перегрыз себе вены в паху и ушёл красиво. Разумеется, все его соратники, сподвижники, родственники, друзья и знакомые давно издохли под пытками. Увы, обычаи шерстяных требовали в таких случаях мести вечной, или, как минимум, вековой. Тарзан считал это пустыми излишествами, но обычаи есть обычаи.

— Ликвидаторов пошли, пусть исполнят на месте, — сказал вождь нахнахов. — Не хочу рисковать кадрами.

— Пожалуй, правильное решение, — сказал Барсуков.

Тарзан снова дёрнулся. Барсуков всегда имел право спорить с распоряжениями Тарзана — приводя контрдоводы, основанные на фактах. Но он не смел давать им оценки. Тем более — в таком тоне. Правда, он не сказал «ваше решение», а оценил его абстрактно, вне зависимости от того, кто его принимал. Это свидетельствовало о тщательности расчёта дозы уважения — или неуважения, смотря с какой стороны смотреть. К тому же полковник не сказал, что исполнит сказанное. Нет, было понятно, что исполнит, куда он денется — но то, что он не подтвердил исполнение, склоняло ситуацию скорее в сторону неуважительную.

— По вещательному проекту, — перешёл, наконец, Барсуков к единственной по-настоящему важной теме. — Прибыло ещё десять дементоров. Устроен пробный сеанс вещательной программы для рядового состава «Служу Тарзану». Результатами удовлетворён. Я хочу провести несколько пробных сеансов для комсостава крепости.

Тарзан оценил последнюю фразу — до того точно она была выстроена. Барсуков не спросил его позволения, но и не поставил перед фактом. Он даже не сказал «я намерен», что означало бы «я принял решение, а теперь можешь с ним поспорить». Однако он не сказал и «я хотел бы», что означало бы готовность смириться с тарзановым вето.

— Пока я болею — никаких опытов в этом направлении, — отрезал Тарзан. Он понимал, что где-то должен сказать плоковнику «нет», и чем скорее, тем лучше.

— Мы сделаем всё, чтобы вы быстрее поправились, — полковник был совершенно серьёзен. — Но систему нужно разворачивать как можно скорее. У нас возникли неожиданные проблемы. Время не терпит.

— Кого именно ты имеешь в виду под «временем»? — уточнил Тарзан.

— Вы всё-таки хотите обсудить этот вопрос? On vous demandera quand on aura besoin de vous[79].

Тарзан не разумел по-французски. Но он ориентировался на интонацию, с какой эти слова были произнесены. Она была вполне однозначной.

— Я вам нужен, — сказал он с уверенностью, которую не чувствовал. — Если нет, меня бы убили.

— Зачем такие ужасы? Есть другие варианты, — Тарзан прямо-таки кожей почувствовал, что полковник улыбается.

Варианты, конечно, были, и Тарзан это отлично знал. Начиная от банальных схем постепенного оттеснения от дел — и кончая деньком-другим в обществе высокограциозной поняши. Насколько вождь шерстяных представлял себе ситуацию, у тех, кто стоял за спиной полковника, было и не такое в запасе. Однако всё это не имело отношения к делу.

— Нет, — сказал Тарзан. — Если бы вам нужен был честный исполнитель… дурак с инициативой… ну или что-то в этом роде — меня бы давно не было. Но вам нужен я. Такой, какой есть. С моей способностью принимать решения. С моим стилем управления. А все эти ваши варианты предполагают, что из меня тем набьют чучело. Но вам не нужно чучело Тарзана. Вам нужен Тарзан. Поэтому ваше руководство всё-таки будет со мной разговаривать. Не когда-нибудь потом. А сразу же, как снимут бинты. Или когда я их сам сниму.

— Это ультиматум? — спросил полковник. Тарзан промолчал.

— Очень жаль. Я думал, ещё поработаем. Вы меня вполне устраивали. Сейчас мы как раз вышли на тот уровень отношений, который был бы для меня наиболее комфортным.

Тарзан под бинтами сдвинул брови и сыграл лицом «я всё сказал». Он был уверен, что Барсуков это каким-то образом почувствует.

— Значит, настаиваете? Что ж. В таком случае поговорим по-людски. Аль ба'аним оль эв'га'виалли[80].

Тарзан чуть не зарычал от злости. Неспособность к языкам была его слабым местом, его вавва, и полковник позволил себе уколоть его — да что там, ткнуть мордой — именно в это.

Выбора, однако, не было. Настояв на серьёзном разговоре, Тарзан должен был показать собеседнику, что он его достоин. Серьёзные темы и претензии и в самом деле полагалось обсуждать по-людски. Полковник был в своём праве.

Ба'аним - лихорадочно вспоминал Тарзан, нервно прихватив верхнюю губу клыками, — ба'аним. Вещь или дело, определение которого приводится после. Отлично, что там после? Оль — слово со множеством значений. Словарное — «ты должен знать» или «ты должен принять». Ну, допустим — поскольку более конкретно полковник высказаться не пожелал. Ладно. Зато последнее слово более чем понятное. И очень неприятное. Если бы Барсуков сказал х'ани — было бы как-то спокойнее.

— Миколь ув'Тарзан шермах машер, — сказал полковник.

— Га'виалли шем Барсуков сина Тарзан эмет цобгалах, — вождь нахнахов сконструировал, наконец, фразу-уродину, надеясь, что дальше пойдёт легче.

Раздался неприятный звук — нечто среднее между кашлем и тем особенным звуком, с каким палка ударяет по живому мясу. Так смеялся полковник Барсуков.

— Эмет цобгалах! — повторил он с удовольствием. — Ба тфитоль.

Тарзан в который уж раз отметил аккуратность полковника. Он не сказал, что ему самому смешно, и не употребил оскорбительного тфиталь, подразумевающее сознательное глумление. Он всего лишь заметил, что это смешно. Хотя, с другой стороны, полковник его всё-таки понял.

— Тарзан героль га'виалли, — начал Тарзан с обычной халвы. — Тарзан баналь домен ув'га'ллаха сина гавиалли эмаль Ханаан.

Шерстяной невольно подумал про себя, что слово эбаль тут было бы уместнее — но благоразумно придержал язык.

— Тмолль. Л'оль зай эрув сина га'виалли цагаль шем'Алом, — строго заметил полковник.

Этот наезд Тарзан решил пропустить мимо ушей — и пропустил, хотя слово тмолль по отношению к себе его покоробило.

— Анг'— начал вождь шерстяных, внутренне холодая: он прекрасно понимал, что всё, сказанное перед этим словом, не считается.

— Тарзан цо'пешим[81], — он специально употребил это не вполне определённое словцо, усилив его ещё более двусмысленной конструкцией, — Тарзан оль яли эв га'виалли. Ло арка, — он ограничился обрубком фразы, поскольку надеялся, что слова «без посредника» будут понятны и так.

И тут он опять почувствовал — не увидел, а именно почувствовал — взгляд полковника Барсукова. Взгляд, которого бы он точно не выдержал, если бы не лежал, замотанный марлей.

— Барсуков, — сказал, наконец полковник, — арэт арка. Барсуков каголь Аур'Аркона[82].

— С-с-скобейда, — еле слышно выдохнул Тарзан.

Сомневаться в словах полковника не приходилось. Во-первых, полковник не имел привычки лгать. Во-вторых, у него не было никаких причин для этого — зато скрывать своё истинное достоинство и дальше имелось достаточно резонов. В-третьих… в-третьих, теперь нужно было подумать о себе.

Вождь нахнахов почувствовал, как прилила кровь к голове. Он до последнего момента исходил из того, что так называемое вещание — это серьёзный, но частный проект. Который, может быть, опекается… — он даже мысленно избежал опасного слова, — но не является сферой их прямых интересов. Но если это не так… В этом случае проблематичной становилась не только дальнейшая судьба Тарзана, но и всего домена в целом.

— Не суетись, — великодушно сказал полковник. — Ты не знал, ах'иль л'оль. Ба им ко'шерк.

Тарзан несколько успокоился.

— Прошу простить меня, старший, — сказал он по-русски. — Я был слеп и не видел.

— Я уже дал понять, что простил, — полковник, похоже, слегка рассердился. — А не видишь ты прежде всего собственных интересов. Теперь я не могу даже делать вид, что тебе служу. Поищи нового руководителя по связям с общественностью.

— Но я могу обратиться к вам хотя бы сейчас, — сказал Тарзан.

— Я тебя уже слушал, — заметил полковник. — Но можешь попробовать ещё раз. Анг'аль. Аль ув'Тарзан, И можешь больше не терзать мои уши своим галах муркон, — он усмехнулся.

— Тарзан не смеет рядиться с великими, — попробовал было шерстяной обычную халву.

— В последнее время ты только этим и занимаешься, — прервал его полковник. — Не тяни время. Что тебя беспокоит?

— Ха» н пешим ха» ба, — это Тарзан специально сказал по-людски. — И я тоже пекусь о своём народе. Он плохой, этот народ. И его все ненавидят. Но другого у меня нет. Мы вам понадобились, вы помогли. Но я всё чаще думаю: что с нами будет, когда мы перестанем быть нужны. И если га» виалли решат, что…

— Барсуков даль Тарзан анг'Барсуков ло бильлэт Тарзан, — прервал его полковник. — Боюсь, на этом наше общение придётся завершить.

— Подождите. Вы же что-то хотели сказать, — попросил Тарзан. — Про наши проблемы.

— Ах да. Проблемы. Пожалуй, тебе стоит об этом знать. Ты в курсе, что вблизи вашей территории движется тораборская разведывательно-диверсионная группа, состоящая из паранормов? Ах да, Мага докладывал.

— Они очень старательно показывали, что не хотят нас беспокоить, — ответил Тарзан.

— Так и есть. Однако один из членов этой группы проник в нашу вещательную сеть. Не физически… но тоже нехорошо получилось. И получил информацию, которой Тора-Бора ни в коем случае не должна обладать.

— Ханаль ха'ба, Тарзан цабрим… — начал было Тарзан, но Барсуков мягко прервал его.

— Во-первых, будь аккуратнее в выражениях. Ханаль ха'ба — это что, ты предлагаешь мне заняться твоей работой? Барсуков брахэт Тарзан, но у меня другие планы. Во-вторых, я уже послал отряд. В нём были хорошие бойцы. Даже, пожалуй, лучшие бойцы. И отличный план действий. Представь себе, тораборец оказался ещё лучше. Меня это беспокоит. Самое неприятное: даже если это была случайность, то теперь он точно знает, что обладает чем-то важным. К счастью, он один.

— Вы же говорили о группе? — не понял Тарзан.

— Они разделились. Ладно, это уже не твоя забота. Так или иначе, у меня тут остались дела. И те, кто на меня работают. Не мешай им. Просто не мешай. Чтобы избежать недоразумений, я оставлю тебе кое-кого для связи. Связь односторонняя: от меня к тебе. Ты будешь слушать, что тебе говорят, и это делать.

— Тарзан даль ам'героль, — ответил нахнах.

— Относительно твоих тревог… Пожалуй, сделаю скидку на твоё тяжёлое детство. Слушай. Я скажу это один раз.

Тарзан каким-то ну очень задним местом почувствовал, что любые слова — даже самые угодливые — могут сбить полковника с настроения. Поэтому он угукнул и затих, боясь даже дышать.

— Представь: у тебя есть першерон. Ты собираешься поехать по своим делам в соседнюю крепость. Будешь ли ты спрашивать першерона, надо тебе туда ехать или не надо? А если он заявит, что тебе туда не надо? Что ты с ним сделаешь?

— Наверное, просто убью, — решил нахнах. — Без маналулы. Сразу.

— Справедливо. Но это не значит, что першерон не может сообщить ничего важного. Например, он знает дорогу и знает себя. И может сказать, что до этого места доберётся только спустя сутки, и ночевать придётся в поле, так как места там дикие. Если он это скажет — что ты сделаешь?

— Наваляю по морде, чтобы не ленился, — ответил Тарзан, уже догадываясь, к чему идёт.

— Но не убьёшь. А если он это скажет твоему челядину с конюшни? Не жалуясь, а просто попросив задать ему побольше овса, потому что ему предстоит тяжёлый день? Особенно если ты окажешься рядом? Разумеется, если тебе действительно нужно в другую крепость, это на твоё решение не повлияет. Но если нет? Ты понимаешь меня?

— Благодарю, старший, — Тарзан и в самом деле был благодарен: Барсуков дал понять, что его надежды не беспочвенны.

— И последнее: если тебя захотят услышать, то услышат. Через любые уши. Даже через стену. Всё.

— Простите, старший, ещё… — нахнах понимал, что говорит лишнее, но не мог остановиться. — Личный вопрос.

— Гм? — послышался очень характерный шум — видимо, полковник уже привстал, а тут опять сел. — Я не обещаю ответа.

— Вы приняты в свет разума Арконы, — очень тихо сказал Тарзан. — Скажите: как это — быть среди Них?

Последовала пауза.

— Почему бы и нет… — пробормотал Барсуков. — Пожалуй, я отвечу. Видишь ли, каждый сравнивает себя с равными. Или теми, кто выше. Но не с низшими. С точки зерния лошади её хозяин — высшее существо. А его хозяин может быть последним слугой своего хозяина. С точки зрения этого слуги хозяин — высшее существо. А его хозяин — последний слуга при авторитете. Но и авторитет, которому он служит — всего лишь жалкий правитель ничтожного домена… Так вот, разница между мной и Ими гораздо больше, чем между лошадью и авторитетом. И дело не в статусе. Недостаточно говорить как они, недостаточно жить как они, недостаточно даже думать, как они… Шамоль.

— Тарзан шамаль, — пообещал Тарзан, когда за полковником уже закрывалась дверь.

У него оставалось ещё немного времени подумать.

Ну да, разумеется, — с запоздалой досадой думал он. С ним разговаривать никто не будет. Но пустить информацию по каналу вверх — не так уж и сложно. Достаточно поговорить с любым, кто за ним присматривает. Хотя бы эта, как её, с лошадиной челюстью? Алашат. Почему бы не поговорить с той же Алашат? Наверняка она работает на кого-то. А если не она, то стены услышат. Его слова. О том, что нахнахи понадобятся и после объединения Страны Дураков.

Скрипнула дверь.

— Всё збс, вощдь? — это была Алашат.

— Всё збс, — Тарзан заговорил с нахнахским акцентом. — Иды пака, — он решил, что сейчас ему лучше побыть одному.

— Палковнык вэлэл пэрэдать, — девушка вздохнула, — вот эта.

Раздалось шуршание — как будто рядом с кроватью поставили какой-то небольшой груз — корзинку или коробку.

— Палковнык сказаль, щто это ат нэво, — сказала Алашат. — Я пайду пака.

Что-то стукнуло. Потом мягкое и тёплое коснулось мохнатого живота вождя.

— Ты не будешь мине обижати? — раздался хрустальный девичий голосок. — И завжди будешь годувати?

У меня обычно начинается за неделю. Сначала голова слегка так побаливает, будто потрескивает. Потом схватывает животик: то запор, то льёт, а не валится. Неправильная температурка: нос то горячий, то ледяной, с давлением тоже туда-сюда.

Потом вроде как прекращается. Я бодра, я весела, у меня даже что-то вроде лёгкой эйфории. Я порхаю как бэтмен и с полпинка решаю все вопросы. Море мне по колено, прочие водоёмы — по щиколотку, на душе просто зупа и цветы-цветы-цветы.

А дальше меня прибивает к земле. Я буквально дурею.

Этот пиздец невозможно описать. Настроение меняется ежесекундно. И это не просто милые тихие переливы от печали до радости. Меня пробивает то на истерическое ржанье, то на слёзы, то на тяжёлый депрессняк, когда и слёз-то нет. Но чаще всего это ярость. Злоба, стыд — и ярость. В таком состоянии я начинаю хамить совсем отвязно, орать на всех, бить посуду и научные приборы, потому что меня выбешивает всё, что я вижу, слышу, нюхаю. Вообще всё. Стол. Ложе. Челядь неповоротливая. Голоса за окном. Запах потного вымени. Муха на жопу села. Какие-то совсем уже ничтожные мелочи.

Кстати запахи. Вот что особенно бесит. У меня и так обоняние выше среднего, а в такие моменты оно обостряется неимоверно. Какая-нибудь кобыла срёт у себя на выпасе, или прибор какой-то перегорел. А я это чувствую. И бешусь, бешусь, бешусь.

Я знаю, что так будет. Я заранее всех предупреждаю, что эти два дня я не работница, а хрупкий сосуд с говном. Что я должна лежать в тёмной комнате и дышать валерьянкой. Все кивают, все всё понимают. И говорят, что на этот раз всё будет нормально. Всё будет хорошо, Ева, ты не переживай, Ева, лежи себе в комнатке, нюхай блюдечко с валерьяночкой и занимайся какими-нибудь несложными расчётиками.

Тут-то как раз и случается очередной аврал, факап и маманегорюй. И мне приходится таскаться по совещаниям, экстренным летучкам или бегать по каким-нибудь цехам, лаять как суке, выбивать из кого-то дерьмо и вправлять мозги. Чувствуя каждую секунду, как мои собственные кипят под крышкой.

И ведь главное — я сама виновата, я сама кузни́ца своего счастья. Потому что если я всё соблюдаю, что докторка прописала, регулярно хожу на конюшню, ем на обед три банана и не тусуюсь по барам, то уровень пиздеца снижается до приемлемого. То есть, конечно, тоже не алес гут, но и не ужас-ужас.

Но! По барам — это святое, потому что как снять стресс? Есть альтернативные предложения? Нет? Вот и у меня тоже. А трахаюсь я в основном с чертежами и расчётами. Потому что времени у меня мало, а в институтскую конюшню всегда очередь и жеребцы усталые и заёбаные. Институтским бабам делать нечего, они каждый день ходят и всегда вперёд лезут. Стоишь как дура в случной шлейке, хвостом мотаешь и ждёшь, пока жеребец какую-нибудь жирную коровищу не оприходует. Потом приходит весь такой в мыле, член за собой волочит, извиняется — Ева, дорогая, извини-прости, меня эта скобейда совсем заездила, ну не могу я. Завтра с утра приходи, отымею вот просто как по нотам, Дочкой-Матерью клянусь. Ну ты, естественно, говоришь — ладно, давай завтра, запиши меня первой в очередь. А на следующий день с утречка привозят хаттифнатские лучевые тетроды, которые ты ещё полгода назад заказывала. И надо всё принять, оформить, отбить претензии — потому что все тут же морды тянут на чужое — и тыр-пыр восемь дыр. В общем, ты освобождаешься около полудня, вся мокрая снаружи и внутри тоже — а в конюшне уже и появляться-то совестно.

А вот к бананам я так се. Не то чтобы совсем не люблю, но три дня подряд жрать — ну, как бы это, забываю. Как и таблеточки. Ну забываю я! За что и получаю от собственного организма обратку с оттяжечкой.

И только вот после этого всего ада и пиздеца наступает красный день. Цвета крови, пролитой за. То есть зря. Типа ещё одна яйцеклетка не понадобилась.

Мне никогда не удаётся угадать, когда начнётся. Иногда целый день бегаешь с тампоном в дырке и ждёшь, когда нагрянет. А иногда как ливанёт посреди совещания. Ну там туалетик, крыска за тампончиками сбегает, оближет, впихнёт. Спасаемся.

И тут начинается боль в животе. Не острая, тянущая такая. Но выматывает сильно, особенно к концу первого дня. Хочется лежать в позе креветки и тихонько хныкать. Вместо этого я жру панацин хапками и стою за кульманом. Потому что я терпеть ненавижу лежать в позе креветки и тихонько хныкать. У меня нет к этому таланта, понимаете? Не умею я себя жалеть так, чтобы самой нравилось. Не дано. Мне от этого только хуже становится.

Так что я беру себя в зубы и работаю. Два дня. Или три. Потом отпускает, и я снова сама своя, я сжираю охапку сена с клевером и потом иду в бар. И живу полной жизнью. Пока головёнка не начнёт побаливать, и всё по новой.

Да, на этот раз я не сдурела. Почти. За это спасибо Карабасу. Шеф, оказывается, такие вещи понимает и может влиять. Я ему ещё и нахамить толком не успела, а он мне сразу — «так-так, у тебя ПМС, ложись на бочок, будем с желёзками разбираться». Я бы, конечно, не легла ни за что, но он меня не спрашивал — просто отключил ноги. Ну, грюкнулась. А он минут десять во мне копался. В смысле, дистанционно. Лежу и чувствую, как внутри что-то происходит. В конце концов он там что-то нашёл, глаза закрыл и минуты три мне было как-то странно. Потом я встала и пошла. А через пять минут сообразила, что мне не хочется ни на кого бросаться. То есть слегка что-то такое было, но вот именно что слегка. Тут я, конечно, побежала извиняться и спасидо говорить, а он мне прямо в голову — «я понял, не за что, лучше электоратом займись, там арапчата чего-то расклеились». И я пошла и занялась, потому что приказы Карабаса лучше выполнять сразу.

Но сейчас мне по-настоящему хреново. Потому что боль в животе Карабас мне снимать не стал. Говорит, что может пострадать иннервация матки, и тут нужна химия. Врёт, поди. А может, не врёт. Но мне по любасу не легче: я в дорогу забыла панацин. И тампоны, кстати, тоже. Я городская девочка и привыкла, что это всё продаётся в аптеке на углу. Но сейчас я лежу в каком-то деревенскому хлеву — в хлеву, ёшкин кот! — на соломе. И граций во мне не больше тридцати, а то и меньше. Я валяюсь на боку, тяжело дышу, а добрый дядька Карабас время от времени заходит, меняет мне тряпку и поливает водой из ведёрка. Потому что мне скверно и дефно, а ближайшая аптека — в Директории.

Когда мы туда доберёмся, я уже буду норм. Я буду даже пленительна. Вот только пустят ли меня туда — это, знаете ли, ещё вопрос. Они там поняш не особо жаждут видеть. Стремаются они нас. В общем-то — понимаю. Сама до сих пор дёргаюсь, когда какая-нибудь старая корова граций на полтораста на меня начинает глядеть. Хотя вообще-то во мне двести двадцать и я сама могу её натянуть. Но всё равно — детская травма, то-сё. Короче, нервирует. Даже когда някают по-доброму и под хвост не лезут. Всё равно — ну не могу. Хотя казалось бы, ну какие дела, всё между своими, сегодня ты меня чуть-чуть накернила, завтра я тебя слегонца. Не могу я так. Вот просто — не могу, и всё тут.

Отсюдова и личная жизнь у меня такая дурацкая. У меня до Гермионы всего-то три девочки было, кроме случаев по пьяни. Кому скажи — не поверят. Ты чё, скажут, Евушка, да ты же красава, у тебя фигура, на тебя все пырятся. Да знаю я, что фигура. И что пырятся. Ну сложно у меня с нормальным женским сексом, сложно. И психологически, и так. Я от языка не кончаю, извините за подробность. Ну разве что очень сильно нажрусь, и то раз на раз не приходится. Хотя нет, Гермионе же удалось. Один раз, в ту ночь. Чисто на чувствах. Я тогда совсем с копыт летела, потому что с Фру-Фру у меня всё было по-серьёзному. Может, я с ней вообще нормальной стала бы? Но нет же, Верховная влезла, растоптала первоцветы счастья моего.

Хотя — кого я обманываю? Ничего бы у нас с Гермионой не срослось. Разные мы очень. Одно только и было общего — формулы. Это сближало, да. Но у неё мама. А мама у неё — вот именно то самое, от чего я готова бежать хоть к хемулям. Я в ту ночь и расслабиться-то смогла только потому, что точно знала — больше я ни её, ни Мирру не увижу. Иначе хрен бы что вышло. Опять же спасибо Карабасу, который меня взашей вытолкал на эту случку. Понимает он такие вещи, чо.

Кстати. Оказалось, с самцами несложно. Они вроде наших жеребцов, только поумнее и без жлобства этого жеребяческого. Пьеро, правда, странный. Но это у него от наркоты и муза тяпнула. А так-то он культурный, ласковый. Руки у него хорошие. Особенно когда по попе гладит и по ложбинке на спине. Вот если бы он только стихов не читал. Особенно своих. У меня от них пися сохнет. А то бы я его трахнула, наверное. Ну просто самой интересно, как это с хомосапым. Говорят, у них маленькие. Ничего, подожмёмся, это мы умеем. Главное, чтобы не короткий был. Есть у меня там внутри особенное местечко, вот до него доставать нужно обязательно…

Блин-банан, опять засада! Когда месячные, мне в голову регулярно лезет всякая хочка. А как начинаю хотеть — тут-то животик и прихватывает. Спазм. Так что лучше о чём-нибудь другом. Раньше-то я обычно о формулах думала. А сейчас не хочу. Потому что понимаю: всё, чем я тут занималась, в Директории никому не нужно. У них другой уровень. Мы-то в лучшем случае сзади тащимся. Кстати, у Арлекина зад красивый. Подтянутый такой, мускулистый — всё как мы любим. Жаль, что Арле педик. Хотя он интересный. И в самцах разбирается, с ним об этом поговорить можно. У нас с ним, оказывается, даже был общий жеребец. Так что мы с ним хоть и не трахались, но как бы родня по микрофлоре.

Напси — душка и забавный. И оптимист. А казалось бы — слепая собака, калушонок без прав, фактически электорат. Впрочем, нет. Всё-таки особое положение при шефе он себе выгрыз. То есть вылизал. Ну, лижется он классно. Особенно вымя, между сосками. Как-то он очень уж охотно это делает. У этого тихушника что-то на уме. И даже понятно что. Типа услужливый весь такой, а в мыслях уже к моему крупу пристраивается. Хм, интересно, вот чисто теоретически — как бы он до меня дотянулся? А если на спинку лечь? Нет, всё-таки не надо. Карабасу такое точно не понравится.

Вот интересно, он мои мысли слышит? Сейчас, например? Нет, наверное: у него своих дел полно. Да он мной вообще не особо интересуется. Как тогда в первую встречу — вообще не захотел меня читать, еле уломала. Потому что если бы он посмотрел мне внутрь поглубже, то… А что, кстати? Вот что бы он подумал? Что я дура-лошадь? Сама знаю. Выгнал бы? А за что? Я же не давала повода. Я не говорю ничего такого. Не пристаю. Не навязываюсь. Бегаю перед ним на поролоновых копытах и делаю всё, что скажет. Да и подводить Верховную он не стал бы из-за такой мелочбы. В конце концов, это моя проблема. Мало ли чего мне хочется. Это же инстинкты. Физиология. Хотя какая тут физиология, когда мы разных основ? А с другой стороны, у хомосапых с нами всегда были особые отношения, так что это как ещё посмотреть…

Так, спокойно дышим, расслабляем мышцы малого таза, думаем о формулах. Например, вязкость тесла-тока в тонкоплёночном проводнике. Коэффициент к поверхности, допустим, ноль пять. Классический ток, сопротивление растёт линейно, эр-один равно эр-ноль на один плюс температурный коэффициент на разницу температур. Это для металлов, конечно, в электролите наоборот, но мы берём именно плёнку. Вязкость считаем за единицу: классическая компонента этот параметр вообще не содержит. Так, теперь тесла. Вот тут начинается геморрой: абсорбционный ток поднимается нелинейно, а вязкость уже больше единицы. То есть с точки зрения классической модели это сопротивление тока себе же самому. Что физического смысла не имеет, но расчёты упрощает. Хотя Гермиона считает, что физический смысл в этом есть, потому что тесла-компонента может рассматриваться как среда для классической. Но это опять же абстракция, электроны те же самые, как-то эту тему мы с Фру не прожевали…

Ой, и что это я такое делаю? По ходу, жую солому! Конкретно так выела кусок подстилки. Евушка, родненькая, ты, кажется, жаловалась на боль в животике? Так тебе её было мало? Тебе нужны ещё и рези в желудочке? Для полного-то счастья?

Да что же это такое со мной-то! Дура лошадь.

— Опять скрипит потёртое-е-е седло, — выводил Пьеро святое караоке из Круга Песнопений Боярского, подбренькивая себе на банджо. — И ветер холодииит! — тут он закашлялся.

— Чего холодит? — встрял Напсибыпытритень, нюхая левым глазным рылом ногу Арлекина.

— Былую рану, вот чего, — недовольно пробурчал поэт, откладывая банджо. — Не могу больше, горло прихватывает, — сказал он. — Арле, ну хватит жрать. Спой что-нибудь.

— А мне зачем? Это ты конского фолька не любишь. Пущай сами поют, — безразлично сказал Арлекин, чавкая творожным сырком.

— Так они опять яйцо будут! — вскричал Пьеро.

— И деф с ними, яйцо так яйцо, — Арлекин вытянул ноги, сжал между ними голову Напси и принялся её теребить, почёсывая большими пальцами за ушами. Пёсик пёрся.

— Только не яйцо это глупое, оно ужасно, — закапризничал Пьеро.

— Тады сам пой, — Арлекин отдал Напси недоеденный сырок и достал из корзины лимонный творожок с куманикой, завёрнутый в лопух.

Поэт посмотрел на творожок скептически, извлёк склянку с шариками айса и кинул один себе в роток[83].

— Да хватит тебе этой дрянью обдалбываться, — Арлекин вытянул ногу и принялся чесать Напси брюшко. — Печень посадишь.

— А вдруг меня заняшат? — спросил Пьеро, скептически рассматривая пузырёк: размышлял, видимо, не добавить ли ещё один, когда первый рассосётся.

— Кто тебя тут заняшит? Пупица огородная? — лениво поинтересовался Арле, въедаясь в творожок.

— Да мало ли кто, — раздумчиво сказал Пьеро. Но пузырёк, однако ж, убрал.

Мерно трусящий рыжий першерон повернул голову.

— Эй, хозяин, — сказал он, — скучно как-то! Парни вянут на корню, песен просят!

— Вот сами и пойте, — распорядился Арлекин и махнул рукой — дескать, поехали.

— Как скажете… Карский раз! Зубрик два! Любимую нашу — запевай! — тут же распорядился коняка.

— Вот огромное яйцо — богатырское! А бывает ведь яйцо сракодырское! — начал белый конь.

— Сракодырское яйцо, здоровенное! А бывает ведь яйцо и отменное! — подхватил третий, пегий першерон.

— Вот отменное яйцо, прямо круглое! А бывает ведь яйцо и некруглое! — вступил рыжий, развивая тему.

Пьеро прошептал «бля» и театрально, на публику, застонал. Арлекин ухмыльнулся.

Они уже четвёртый час ехали — а вернее сказать, тащились — в телеге по пыльному шляху. Местность вокруг простиралась ровно та же самая, что и намедни, и давеча. Всё простораство до холмов было занято полями — пшеничка, мак, посевы творожка. Изредка пейзаж оживляла белёная хатка или два-три домика рядком. Иной раз встречался памятный знак былых, неспокойных времён: какой-нибудь гранитный шпиль в стиле Директории или мраморный бюстик с понячьей головкой.

В полях попадались крестьянствующие пупицы и псикаквы. Они смотрели на проходящий мимо обоз бессмысленными круглыми глазами.

Да, обоз. Именно таким словом следовало бы назвать три подводы, на которых перемещалась в пространстве разношёрстная карабасова труппа.

На первой ехали Арлекин, коломбина и парочка быстроногих и востроглазых арапчат, годных в качестве разведчиков и курьеров. На второй должна была нходиться Ева Писториус с прочим электоратом. На третьей, с барахлом, обязаны были дежурить Напси и Пьеро. Спервоначала Карабас намеревался завести ещё и четвёртую подводу, для шатра — он было возжелал иметь в хозяйстве складной шатёр-шапито. Однако выяснилось, что это довольно громоздкая конструкция, таскаться с которой неудобно крайне. Тогда шеф решил не заморачиваться этой темой, рассчитывая, что для представлений арендует подходящее помещение в Директории. Тем не менее, он приобрёл несколько палаток, чтобы обеспечить труппе более-менее комфортный ночлег. Они ни разу не понадобились. Местность была населённой, крестьяне охотно — и недорого — предоставляли путникам кров и пищу. Вообще, край был мирным, изобильным и хлебосольным.

Так было не всегда. Буферная зона между Директорией и Эквестрией просто не могла не иметь сложную, неоднозначную историю. Эти земли были изрыты копытами боевой понницы Найтмер Блэкмун, неоднократно изжарены тесла-орудиями Директории, обильно унавожены уланями и гусарынями Четвёртого Черногривоносного Табуна Их Грациозности Уруру Первой, политы напалмом во время знаменитой Атаки Бэтменов, залиты кровью после Первого Дирэквестрийского инцидента, оставлены травам и сорнякам после Большого Набега Их Грациозности Аняня Второй, вновь заселены и распаханы военными поселенцами гетмана-протектора Абракадабра Мимикродонта (чьё правление было не самым светлым эпизодом в истории Директории), превращены в пепел в ходе Второго Дирэквестрийского инцидента, и, наконец, — после непубличных, но содержательных переговоров заинтересованных сторон — заселены обывателями мирных, трудолюбивых основ и оставлены в покое. Последние полвека здесь не происходило ничего примечательного — ко всеобщему удовлетворению.

Путникам местное самоощущение тоже передалось. Все расслабились и предались неге. Даже беспокойный Арлекин вовсю наслаждался простой жизнью. Он подсел на местные творожки и сырки с наполнителями. К тому же здешие землеробы всех основ и разновидностей — то ли по природной склонности, то ли блюдя демографический баланс — охотно жопничали. Маленькому педрилке то было любо: он уединялся с ними в полях, оставляя обоз на Напси и Пьеро. Которые и раньше-то не являли собой образчики дисциплины, а когда убедились, что ни на электорат, ни на имущество никто не покушается, то и вовсе распустились. Они очень быстро взяли манеру оставлять свою подводу на першеронов, а сами тусовались то с Арле, то с Евой Писториус.

Рыжая поняшка в коллективе прижилась легко. Даже Арлекин, который женский пол не котировал, а к няшу был устойчив, и тот нашёл с ней кое-что общее: с рыжухой можно было поговорить об эквестрийских жеребцах, вспомнить приятные моменты. Когда же Арлекин узнал, что Ева иногда давала в попу — под настроение, конечно, но всё-таки — он к ней совсем подобрел и однажды даже назвал Писториус «нормальным парнем». Что касается Пьеро, он на Еву довольно сильно запал, и всё норовил подержаться за разные места. Ева не то чтобы поощряла эти поползновения, но и не особо сопротивлялась. Единственное, что стояло между ними — это стихи. По собственному евиному признанию, виршеплётство Пьеро отбивало у неё всякое желание.

Карабас смотрел на всё это сквозь пальцы, да и вообще не мешался, предпочитая держался на некотором удалении. В самом прямом смысле: для себя любимого раввин прикупил пароконную рессорную коляску на дутиках, на которой и раскатывал, контролируя ситуацию с ближней дистанции. Сейчас, правда, он от отряда отстал — из-за Евы, у которой некстати случилась тяжёлая менстра. Тут раввин, обычно заботящийся о подчинённых весьма умеренно, неожиданно выказал редкую галантность. А именно — снял у местной жительницы удобную конюшню, где и остался со страдающей поняшей. Мотивировал он это тем, что в таком состоянии ехать куда-либо Еве тяжко. От предложения Арлекина тормознуться всем составом Карабас отмахнулся — дескать, езжайте, мы вас на коляске через пару дней нагоним. Арлекин подумал и решил не развивать тему: спорить с Карабасом было всё равно бесполезно, ждать объяснений — тем более.

Вообще-то — размышлял Арле, сидя на тюке с матрасами у тележного борта и играя с Напси — шеф всячески показывал, что никуда не спешит. Более того, с какого-то момента он стал обставлять каждый пройденный километр множеством лишних телодвижений. Обоз всё время буксовал, всё больше по каким-то ничтожным поводам. Однажды Карабас застрял сам и задержал всех, потому что ему вздумалось полакомиться черешней — которой у крестьян, конечно же, не нашлось. В другой раз он тормознул обоз на час раньше обычного, так как его, видите ли, заинтересовала мраморное изваяние поняши без головы и хвоста — и он решил расквартироваться поблизости, а заодно узнать историю памятника. Местные, разумеется, ничего не знали. Насилу нашёлся какой-то очень старый хрен, — прошитый для приличия редькой, — который таки вспомнил, что в молодые дни он слыхал, будто памятник был поставлен героической драгунице времён Уруру, а голову и хвост ей позже отломал какой-то бармаглот, по пьяной дури пытавшийся трахнуть статую с обеих сторон. Всё это было, конечно, чрезвычайно познавательно, но, на вкус педрилки, слишком уж оторвано от нужд момента.

Арлекин из всего этого делал следующие выводы. Во-первых, Карабас сознательно тормозит движение обоза. Во-вторых, шеф всячески старается наследить, обозначиться, показать, где он сейчас находится. В-третьих, останавливаться он тоже не хочет. Обоз, хоть и медленно, но приближался к цели.

Последнее, впрочем, было вполне объяснимо. По понятиям, артисты имели право свободного прохода, но отнюдь не право селиться где угодно: такие вопросы нужно было решать с местным авторитетом. Что подразумевалось под словом «селиться», зависело от него же. Но кинуть предъяву могли даже тем, кто дважды ночевал в одном месте. Именно этого Карабас старательно избегал. Несмотря на то, что авторитетов здесь не водилось, он всячески демонстрировал лояльность нравам и обычаям Страны Дураков.

Кроме того — продолжал рассуждать про себя Арлекин, лениво теребя ступнёй пёсью морду — Карабас как бы даёт сигнал Директории, что намерения у него мирные. Медленное движение — безопасно, возможность невозбранно собирать информацию — успокаивает. Тем более, с появлением в группе Евы у властей Директории появился лишний повод понервничать.

Этот момент Арлекину был неясен. Карабас никогда не делал лишнего зла, но и лишнего добра тоже избегал, а рисковать без серьёзных на то оснований не стал бы ни в каком случае. Ева же, безусловно, миссию осложняла, и довольно серьёзно: её присутствие могло стать причиной недопуска в Директорию. Далее, сцена, при которой присутствовал Напси — пёсик легко разболтал все подробности — была, на вкус Арле, ненатуральной и постановочной. Он был готов прозакладывать собственную жопу, что визита Евы Писториус Карабас ждал, а все решения принял заранее. Из чего следовало: позаботиться о бедной девочке раввина кто-то попросил. Кто-то настолько убедительный, чтобы Карабас отнёсся к просьбе серьёзно. По оценке Арлекина, это могла быть только Верховная Обаятельница. Которая, похоже, раввина купила. Или пообещала ему что-то ценное. Настолько ценное, что Карабас рискнул заданием. Но вот что?

Тут об ногу задумавшегося педрилки с хлюпаньем вытерлось что-то мокрое. Он в недоумении посмотрел вниз — и увидел Напси, из глазных рылец которого катились прозрачные сопли. Арлекин успел понять, что это такие слёзы — и тут же, в тот же миг осознал, что и сам рыдает.

Арле поднял глаза — и увидел, как Пьеро вытирает лицо рукавом.

— Спа… спасидо, — прошептал Пьерик насморочным голосом, — и прости меня… прости… я в тебе сомневался… как я мог… как мог я подумать, что ты мудачина, как смел…

Тут до педрилки дошло, что их всех накрыло эмо-поле. К сожалению, дошло это только до рассудка. Аффективная же часть педрилкиной натуры — то, что иногда называют душой — хотела сейчас одного: захлебнуться в сладком умиленьи. Именно оно, умиленье, растекалось по душе пидараса, как маслице по сковородочке.

— Ты меня так слушал… так слушал… — продолжал Пьеро, делая глотательные движения кадыком. — Как поэт поэта… как брат брата… я сердцем чувствовал твою нагую душу, мой ангел… — он склонился перед педрилкой и поцеловал его ноги.

Повозку подбросило на ухабе, жёсткий борт ударил Арлекина в спину. Это его немного отрезвило.

— Знаешь, а я ведь раньше думал, что ты не понимаешь поэзии… как я был слеп, слеп, — Пьеро смотрел на Арлекина с каким-то усердием вины, с покаянным восторгом.

До педрилки начало доходить. Похоже, пока он размышлял о насущном, Пьерик, закинувшись айсом, впал в поэтическое состояние и прочёл какую-то стихотворную хрень. Не огребя за это леща и ориентируясь на сосредоточенное выражение лица Арлекина, он решил, что наконец-то обрёл у него признание. И расчувствовался. До такой степени, что его пробило на эмо-выплеск. Плохо было то, что он никак не прекращался.

— Ребятушки… — раздался голос рыжего першерона. — Милые… Простите за всё… По жизни… ёпа…

«Блядь, и этих накрыло» — подумал Арлекин, борясь с желанием обнять Пьеро и, признавшись в своём прискорбном бесчувствии, облобызать ему что-нибудь.

Тут трезвомыслящая часть головы педрилки внезапно подала хороший совет — вышибить клин клином. Стихи Пьеро обычно вызывали у него только одно чувство — крайнее раздражение. Но сейчас именно это было бы очень кстати.

— Прочти мне ещё раз, — попросил Арлекин поэта, почти не кривя душой.

— О, если ты просишь… — Пьеро выпрямился, встал в поэтическую позу, смежил очи и принялся декламировать:

— Этот город в руинах растаявших грёз… Проплываю я мимо, как ёбаный стос…

Арлекин почувстовал, что милота мало-помалу отпускает. Стихи Пьеро оказали обычное своё действие.

— Снова осень вуалью туманов спешит, чтобы выплакать весь факен шит, нежным стоном своим оглушив души прихуевшей самшит… — заливался Пьеро.

Арле перестало так плющить и колбасить, но само по себе эмо-поле никуда не делось. Нужны были какие-то радикальные меры.

Арлекин знал по опыту, что всякие нахлобучки — затрещины, заушенья, подзатыльники и прочие меры физического воздействия — на поэта действуют не всегда. Нужно было что-то более чувствительное, уязвляющее.

Решение пришло внезапно.

— Не, — Арлекин покачал головой, — всё-таки плохие у тебя стихи.

Пьеро побледнел, качнулся, сел.

— То есть как плохие? — спросил он голосом сорванным, испуганным. — Почему?

— Матерные потому что, — сказал Арлекин первое, что ему пришло в голову. — У тебя не поэзия, а мат один сплошной.

Эмо-поле как метлой смело. Умиленье лопнуло с брызгами. Арлекину показалось даже, что температура окружающей среды упала градусов на десять.

— У меня, значит, не поэзия? — совершенно спокойно, трезво, без обычного блажного подблекотывания, спросил Пьеро. — Мат один сплошной? Ты в самом деле так думаешь? — он как-то нехорошо подобрался.

Арлекин внезапно вспомнил, что Пьеро шахид по базовой модели. И подумал, что, пожалуй, лучше было бы на него наорать или дать по морде. К этому поэт относился как к части жизни, а вот обоснованную критику ненавидел всерьёз.

Положение спас Напси.

— А чё, мне нравится, — заявил он. — По-моему, прикольно. Про ёбаный насос хорошо.

— Не насос, а стос, это совершенно разные лексемы, — механически отметил Пьеро. — Так ты говоришь, прикольные? Прикольные, прикольные… ну, допустим, прикольные. А вообще ты прав, простая душа, — в голосе поэта прорезалась привычная шизинка, — ты один меня любишь, ушастый, дай я тебя почелюю… — он взял пёсика за уши, поднял к себе и чмокнул в носопырку.

Тут Арле сообразил, что повозка-то не движется.

— Эй, — крикнул он першеронам, — чего встали?

— Да… это… вот… — смутился рыжий, ответственный за команду. — Любуемся! — нашёлся он и мотнул головой вправо.

Арлекин невольно посмотрел туда же и увидел ромашковое поле, посреди которого мясистый рогач-злопипундрий пялил пупицу[84]. Пялил он её усердно, но тупо, механически двигая бёдрами. Пупица держалась незаинтересованно, будто не её имели.

— Вот, смотри, — Арлекин, желая отвлечь поэта от нехороших мыслей, потряс его за плечо. — Видишь?

Пьеро глянул и отвернулся.

— Обычная пошлость бытия, — вынес он свой вердикт открывшемуся зрелищу. — А ты мне — мат, мат… Ну вот как описать всё это без мата?

— А что, не можешь? — подначил Арле. — Без мата?

— Ну, допустим, могу… — Пьеро задумался, побурчал что-то под нос, потом встал на телеге, снова принял ту же позу и заорал во всё горло:

— Злопипундрий пупицу опупил! Распупырил, пупице внутрил! И ея всея окозалупил! Озалупил, пупу разорил!

Слова поэта достиг ушей сношающейся парочки. Пупица возвела к вышине печальные очи свои, а злопипундрий вытянул шею к повозкам и угрожающе замычал. Видимо, стихи ему не понравились.

— Всё, давай хватит, — сказал Арлекин Пьерику. — Он же ща бросится.

— Утихни, невежа. Это признание, — зыркнул на него Пьеро и заорал ещё громче:

— Залупырь залупице заначил, позачал ей чадце под ребром! Злопипун во внутренность струячил, на пупынь кидался осетром!

То ли крик Пьеро разъярил зверя, то ли сравнение с осетром того как-то особенно покоробило — но злопь с чвяком вытянул из пупицы, как меч из ножен, багровый длинный уд, развернулся всем корпусом и понёсся к повозке, взрыкивая и клацая челюстями.

— Ходу бля! Ходу! — вскричал перепуганный Арлекин и хлестнул першеронов вожжами. Те вразнобой заорали что-то непотребное и дёрнули телегу. Пьеро упал за борт, мелькнули тощие ноги в грязных чулках.

— Да ты сука ебанись… — простонал Арле, спрыгивая с телеги, но по другую сторону.

Разалось глухое «бумп», сочное «бздынь» о тележный край и полузадавленный стон. Плеснуло ужасом, — как из ведра окатило — и тут же угас этот ужас. И более — ничего; это озадачивало; это пугало.

Арлекин выждал немного, потом ещё немного, и только потом осторожно выглянул из-за телеги.

Злопипудрий валялся на дороге пупырчатым брюхом кверху. Был он неподвижен и гадок, один рог сломан, морда расквашена. Хуже всего пришлось детотворному органу: он на глазах опухал, синел и раздувался, как баклажан. Видимо, злопипундрий сломал его.

У тележного борта валялся Пьеро. Прямо над ним в борту красовалась здоровенная вмятина, а промеж досок торчал кусок рога. Походило на то, что нелепый стихотворец избежал пиздеца буквально чудом. Но он был живой и относительно невредимый — Арле видел, как он дышит и слегка подёргиваетя. Злопипудрий косил на шевелящегося поэта кроваво налитым глазом, во взоре его отчётливо читалось: «если б я только мог, я б тебе кишки выпустил».

Рядом сидела на корточках запыхавшаяся пупица с надутой губой и хныкала. Это окончательно убедило Арлекина, что бояться нечего.

Он осторожно подошёл к пупице. Та со вздохом поднялась, оправила юбку.

— Извините, женщина, — буркнул Арлекин. — Он у нас дурак, — этот сомнительньый комплимент был адресован Пьеро, который как раз поднялся и принялся отряхиваться.

— Да чего уж теперь-то, — вздохнула пупица, горестно раздув шейку.

— Чего это с ним? — поинтересовался педрилка, показав на неподвижную тушу уёбища.

— Прихватило его. У него во лбе нерва есть, — принялась объяснять пупица, — он когда той нервой об чего ёбнется, так потом два часа вот так валяется. Пырализовувает его, — выговорила она с запинкой сложное слово. — Охти, ещё и женилку изломал, — пригляделась она. — Вот хозяйка-то злая будет.

— Что за хозяйка? — забеспокоился Арлекин.

— Да помещица местная, Кутычихой кличут. Усадьбишка ёйная тама — пупица показала куда-то вдаль. — По основе пяденица, прошита саранчою. Вредная очень, — пожаловалась она, — и скупая. За сношение вот с этим дефом чмошным, — она показала на злопипундрия, — два сольдо берёт. А он старый, у него малафейка-то ужо не та, не схватывает. Я уже третий раз к нему хожу, и всё бестолку.

— И чего тогда ходишь? — не понял Арле. — Для удовольствия?

— Да какое ж это удовольствие, — сказала пупица специальным бабьим усталым голосом. — Типа для потомства. Это всё маманя моя. Внуков хочет, свихнулась просто на этом. Каждый день одно и то же: ты когда траханьки ходила? а меськи когда последние были? а задержка есть? а давай эмпата позовём — мож, у тебя в пузявочке моя внученька завелась? а вот на тебе денежку, сходи-ка ты поебенькайся… Всю мозгу мне проела, скобейда пилючая.

— Забей, — посоветовал Арлекин.

— Я бы забила, да нельзя, — вздохнула пупица. — Мамка моя — коммунальная собственность. Ежели я её забью, на меня штрафу навалят.

— Сколько? — спросил Арле.

— Восемь соверенов, — крестьянка сказала это так, что стало понятно: для неё это совершенно неподъёмно.

Арлекин посмотрел на парализованного злопипундрия и принял решение. Карабас всегда говорил: в конфликты с местными не вступать, проблемы решать деньгами, желательно небольшими.

Он слазил в подводу, достал мешочек с золотом, запрятанный на всякий полицейско-правовой случай, отсчитал монеты и вернулся.

— Вот, — сказал он крестьянке, показывая золото. — Забьёшь мамку, заплатишь штраф, будешь нормально жить. Только с условием: ты нас не видела, мы тебя не видели. Идёт?

— Идёт, — женщина зачарованно смотрела на золото. — А как же этот? — она вспомнила про злопипундрия.

— А он сдох, — объяснил педрилка. — Ты ни при чём, у него что-то в башке перемкнуло, стал метаться, сломал хуй, потом упал и помер. Вот так своей помещице и скажешь. Будет скандалить — не слушай, свидетелей нет.

— Так он же живой, — не поняла баба. — Оклемается и вскочит. Ох, то есть не вскочит, — поправилась она, глядя на страшно раздутый, почти уж чёрный член его.

Арле сунул ей в лапку деньги и развернул спиной к себе.

— А это уже не твоя забота, — сказал он. — Ты иди, не оборачивайся. Поняла?

Он подошёл к злопипундию, нащупал артерии — они были толщиной с мизинец Карабаса — и аккуратно пережал. Держать пришлось долго, давить сильно. Наконец, зверь задёргался и с хрипом околел.

— От так от, мама, от так от, — с удовлетворением заключил он.

— Эй, а чего стоим? Случилось чего? — раздался позади грубый конский голос.

Арлекин обернулся и увидел вторую повозку, с электоратом. Першерон-коренник недовольно прядал ушами.

— Стоим — значит надо, — на автомате ответил Арлекин. — У вас всё в порядке?

— Да как бы не всё, — вздохнул першерон. — Гозман на пигалицу спящую сел. Задавил.

— И Дочь с ней… Постой-ка, — сообразил Арлекин. — Дай мне её сюда.

Конь кликнул гозмана, и тот, кривясь и гримасничая, отдал остывшее тельце Арлекину. Тот засунул её под солому: мясо должно было пройти ферментацию. Зато пигалицу не надо было готовить: через пару часов её плоть приобретала вкус копчёной осетрины.

С другой стороны телеги показалось лицо Пьеро. Оно было совершенно белое.

— Что это было? — спросил он севшим голосом.

Арлекин открыл было рот, чтобы высказать всё накопившееся — и закрыл его. Объяснять Пьеро, что он в очередной раз нагробил и проштрафился, не было никакого смысла, да и желания. Поэтому он просто подал непутёвому поэту руку, усадил его на прежнее место и дал команду першеронам. Те тронулись, затянули песню про яйцо, — на этот раз оно стало почему-то фуражирским, — и снова предался размышлизмам.

Итак, умозаключал он, Карабас не торопится. Теперь он вообще отстал. В озабоченность страданьями поняшки Арлеки не верил совершенно. Вывод был очевиден: у шефа назначено рандеву. С кем-то, кого нельзя показыавть ни Арлекину, ни Пьеро. Поняша тоже ничего не увидит — ей, похоже, действительно хреново.

Видимо, — решил Арле после рассмотрения нескольких вариантов — это либо связной от Короля, что маловероятно, либо какой-то агент самого Карбаса, который выполняет отдельное задание. Вероятнее всего — Базилио. Зачем и куда шеф его отсылал, он не знал, но полагал, что это как-то связано с провалом основного плана — долететь до Директории на дирижабле. Возможно — думал Арлекин, рассеянно пережёвывая творожник с тыквой — Карабас отправил кота разведать ситуацию с Мальвиной. Учитывая, что он персекьютор по натуре, можно предположить, что «разведать» в данном случае означает «ликвидировать». Однако если задание кота состоит в этом и он его выполнил бы — не было бы нужды в тайной встрече, Базилио просто вернулся бы в отряд. Значит, у кота другое задание — или это вообще не кот…

— Вот подавлено яйцо равноплоское — а бывает ведь яйцо яйценоское! — внезапно пробилась в голову педрилки конская песнь, отвлекая от дум.

— А калуша яйца несёт? — спросил Пьеро у Напси, гладя тому живот. — Ну чисто теоретически, как думаешь — может?

— Хе-зе, — признал пёсик, — вот чего я в душе не имею, так это таких вопросов… Ты по шерсти веди, по шерсти, — попросил он, сильно упирая на «и».

— А что ты чувствуешь, когда тебя против шерсти гладят? — заинтересовался Пьеро.

— Неприятно, — сказал Напси. — Что-то вроде озноба пробирает, — уточнил он. — Знаешь, когда холодно — шесть сама встаёт. Вот что-то вроде этого.

— Как холодно, и шерсть сама встаёт… — продекламировал Пьеро с выражением. — И шерсть сама, и шерсть сама встаёт, встаёт сама под холодом она… как некая луна…

— Да что ж дефолтник ты такой, — накопившийся негатив не дал Арлекину смолчать. — Давно дупло не прочищали?

Пьеро внезапно оживился.

— А у тебя стихи получились, — сообщил он. — Четырёхстопный ямб, мужское и женское окончание… допустим, одиннадцатая-двенадцатая строка онегинской строфы, а в державинской — седьмая-восьмая…[85] на стогне крепко страж стоит, перед зерцалом суд не дремлет… — забормотал он что-то своё, потом заткнулся. — Вот только это «дупло» несколько неуместно, слух режет, — завершил он. — Хотя… возможна ирония. Примерно так. Да что ж дефолтник ты такой — давно дупло не прочищали? Вставай-ка раком, дорогой, и утоли свои печали! Нравится?

— Нет, — сказал Арлекин. — Хреновые у тебя стихи.

— Вообще-то это твои стихи, — ухмыльнулся Пьеро.

— То есть как это мои? — не понял Арле. — Я вообще их не сочиняю.

— Это как же? Ты мне что сказал? Вот это самое, про дефолтника и дупло. Это стихи. Я их только закончил. Но в стихах главное — начало. И ты его создал, — заключил он.

— Я сказал, — Арлекин начал злиться, — но я не говорил, что это стихи. Это ты прибавил.

— Стихи или не стихи — это проверяется объективно, — повысил голос Пьеро. — У них либо есть ритмическая структура, либо нет. В этих двух строчках она есть. Значит, это стихи. Хреновые, как ты сам только что отметил. Хотя мне так не кажется.

— Скобейда бля! — Арлекин выбросил творожник, который вдруг стал мешаться во рту. — Чего ты мелешь? Я же стихов не сочинял — а значит, их и нет! В натуре!

— И вот опять стихи, — заключил поэт. — Тоже четырёхстопный ямб, начало онегинской строфы. Скобейда бля, чего ты медлишь…

— Я сказал — мелешь, а не медлишь! — вспылил педрилка.

— А вот и авторские амбиции проснулись, — с удовольствием констатировал Пьеро. — Верный признак поэтического дара.

— Всё, с меня хватит, — заявил Арлекин. — Иди-ка ты на свою подводу. Что-то я её, кстати, не вижу, — посмотрел он на дорогу.

— Да что с ней сделается? — легкомысленно сказал поэт. — Они там где-то тащатся. К вечеру дойдут, куда денутся.

Тут Арлекин внезапно вспомнил, что сегодня ему придётся договариваться с местными насчёт ужина и ночлега. Раньше этим занимался Карабас, перед которым местные сразу робели и трепетали. Что-то подсказывало ему — опыт, наверное — что он сам и его спутники будут восприняты не столь однозначно. Придётся уговаривать, торговаться, вообще возиться. Настроеньице тут же подувяло — однако, что удивительно, и раздражение тоже схлынуло.

Пьеро это почувствовал. И вместо того, чтобы отправляться восвояси или спорить, он уселся поудобнее и достал из корзины сырник. Разломил, половину предложил Напси. Тот не отказался.

— Какять хочу! — внезапно подал голос спавший в соломе арапчонок.

— Давай беги, — Арлекин схватил арапчонка и выкинул из телеги. Тот ловко приземлился на ножки — маленькие, кривенькие, мохнатенькие — и понёсся к небольшой рощице. Покакать-то он мог и на обочине — но, видимо, ему просто хотелось побегать.

— Счастливее всех, — сказал Пьеро, провожая малыша взглядом, — шуты, дураки, сущеглупые и нерадивые. Ибо укоров совести они не знают, призраков и прочей нежити не страшатся, боязнью грядущих бедствий не терзаются, надеждой будущих благ не обольщаются. Это заветное, из Стругацких, — пояснил он.

Арле высказался в том смысле, что книги из Сундука скучны и непонятны. Пьеро с этим горячо не согласился, и они снова заспорили — но тут вернулся счастливый, обкакавшийся арапчонок. Довольно морща рыльце, он протянул Арлекину несколько коричневых колосков.

— Что это, цветочки? — умилился Пьеро.

— Хуёчки в очочки, — привычно отозвался Арлекин и вдруг закричал першеронам: — Стой!

Першероны, уже приноровившиеся к неспешному ритму, недовольно взгоготнули, но затормозили. Телега сотряслась, заскрипела, зазвенела мелкой жестью.

— Чего там такое? — спросил Напси.

— Курево, — ответил Арлекин. — Там, за деревьями. Пошли посмотрим.

Они остановились. Арле и Пьеро слезли и, оставив всё на Напси, пошли к рощице. Арлекин на всякий случай захватил с собой пару мешков — вдруг удастся прикупить по дешёвке хорошего табачку.

Жиденькая рощица ватрушечниц и впрямь кое-что таила. За деревьями была разбита небольшая делянка, на которой колосился трубочный табак. Коричневые колоски тянулись к небу, среди них синели маковые головки. Окаймляли всё это густые тёмные заросли сигар. За полем стояло небольшое аккуратное строеньице — что-то вроде маленького домика.

Вблизи стало понятно, что хозяин делянки то ли отсутствует, то ли забросил дела. Табак созрел, но никто не убирал его. Душистые зёрна понапрасну вытекали из колосьев. Сигары тоже были в самой поре: твёрдые столбики кохиб и монтекрист сидели в цветоложах неплотно, а какие-то уже и валялись на земле.

Арле не стал церемониться, решив, что с правами собственности он разберётся как-нибудь потом. Сначала он хотел просто обтрясти куст, потом передумал и стал снимать самые крупные и тёмные сигары. Пьеро, табачным курением увлекавшися умеренно, нашёл грядочку сигарилл с мятой, удивительно ароматных, и набрал себе полную пазуху. Потом пощипал заросли нюхательного табака, сняв бутоны с вишнёвой отдушкой, чем и ограничился.

Снеся добычу на подводу, Арле и Пьеро решили всё-таки вернуться, заглянуть в домик и разузнать, что с хозяевами. Во всяком случае, так озвучил свои намерения Арлекин. Хотя вероятнее было то, что он рассчитывал что-нибудь стыбзить.

Пьеро и Арлекин заходят в дом Джо-Джима Грегорюка

— Тьфу на тебя, скобейда дефолтная! — прошипел сквозь зубы доктор Карло Коллоди и плюнул сыну в мозги.

Плевок красиво растёкся по извилинам, как пенка на кофе.

— Папа, не ругайся! Смотрят же! — попросил Буратина.

Он лежал на столе, свежеизвлечённый из автоклава, со вскрытым черепом. Глаза его окутывал холодый бинтт, так что видеть он не мог. Но бамбук ориентировался на слух и обоняние. В помещении были посторонние. Много посторонних. Они пахли немытой шерстью, сухим кормом и женской невостребованностью.

Так оно и было. Заявились проверяльщицы.

В последнее время жизнь у доктора Коллоди была не то чтобы скверной. Вовсе нет. Но — очень, очень хлопотной. Большую часть времени у него уходило на секретные исследования, которые продвигались медленно и трудно. Управление обчепробом потребовало подшивки новых кибридных цепей, так что доктору пришлось провести неделю в автоклаве и перенести две непростые операции. Когда же папа Карло, наконец, вернулся к своим обязанностям, выяснилось, что в родной лаборатории творится сущий бардак.

Сначала Скарятин, нажравшись, забрался в щитовую и сломал рубильник, отчего лабораторный корпус погрузился во тьму. Свет, конечно, починили, а Скарятину вломили, но это было только начало. Буквально на следующий же день овечка Долли уронила сэндвич с шампиньонами в работающий самозапиральник с ребилдуемым ежом внутри. В результате грибы проросли у ежа во рту — хорошо ещё, что тот не стал жаловаться и даже счёл грибы бонусом, ибо был до них охоч… И даже Фингал Когтевран, которого доктор оставил за старшего, — и тот не оправдал доверия. Будучи подслеповат изблизи от природы, он перепутал данные температурного датчика и чуть было не сварил Буратину прямо в автоклаве.

Кстати о Буратине. Доктор твёрдо решил отправить сынка в Аузбухенцентр при первой же оказии. В порядке дошкольной подготовки Карло отребилдил его вторично — малость нарастить кору, перепрошить кое-какие синапсы, улучшить реакцию. Ну и, в качестве прощального отцовского дара, снизить болевую чувствительность до допустимого предела: о воспитательных методиках Аузбухенцентра он был наслышан.

Именно заниженная болевая чувствительность и сыграла с Бурой злую шутку. Пока он расчухал, что ему, пожалуй, жарко, и начал дёргаться и стучать в крышку, то уже успел достаточно свариться. Когтевран, свою судьбу хуя и бля, просидел в лаборатории двое суток напролёт, пролечивая бамбука и возвращая процесс перестройки тела в норму. Из-за чего запамятовал о самом важном — о документообороте. Короче, Фингал не оформил к сроку квартальный отчёт по расходам форма 596/606. Хуже того — он забыл сказать об этом доктору Коллоди. Который, наскоро раздав тумаки трубы всем проштрафившимся, погрузился с головой в работу. И очень удивился, когда попугай Просперо, начальник отдела высоких технологий, сказал ему, что лабораторией крайне недовольны и грядёт проверка.

Доктор пошёл к начальству — качать права и выяснять ситуацию. Оказалось, что за последние три месяца к лаборатории накопились разные претензии. Большая их часть, впрочем, снялась после обращения к Лэсси Рерих, у которой имелись полномочия от самого Нефритового Сокровища. К тому же безопасница и сама по себе производила на бюрократических крыс яркое, выпуклое впечатление. Однако по поводу формы 596/606 серожопые упёрлись. Без расходного отчёта они не имели права верстать план на следующий квартал. Более того, в случае задержки финотчётности в обязательном порядке назначалась комиссия. Появление каковой в лаборатории не сулило ничего доброго.

Доктор Коллоди изошёл на говно, но вынужден был признать, что серожопые в своём праве. Злость Карло сорвал на Когтевране, чуть не порвав ему очко. Совершив акт административного насилия над подчинённым, доктор сам засел за злополучную форму — и за сутки её добил. Увы, бюрократическому механизму уже был дан ход, и проверка стояла в планах. Всё, что удалось сделать в самый последний момент — это поменять задачу комиссии на чисто техническую: проверка годности оборудования и соблюдения сотрудниками правил техники безопасности. Подписал распоряжение лично Семнадцать Дюймов, и физиономия у него была при этом крайне недовольная. Впрочем, в последнее время он вообще часто хандрил.

Так или иначе, теперь в лаборатории тусовалось с полдюжины разнопородых псиц, ищущих, к чему бы прикопаться. Предводительствовала ими какая-то рыжая сука, судя по брылям — булька или что-то вроде того. Сука порыкивала, била себя хвостом по бёдрам и вообще хозяйничала. Доктора Коллоди это выбешивало, он делал ошибки в работе и от того бесился того пуще.

Вот и сейчас он был близок к точке кипения. На этот раз — из-за содержимого черепной коробки сынулика.

Карло выдернул пинцетом из буратиньего мозга кусочек серо-розовой массы и пропихнул его деревяшкину в рот.

— Жри, поёбыш! — прошипел он. — Это что? Это мозги, по-твоему?

— Яюшки! — запищал напуганный бамбук, отплёвываясь. — Пап, ты мне в рот пиписьки какой-то насовал!

— Это соединительная ткань, ушлёпок! — доктор Коллоди чуть не зарычал. — У тебя облитерация!

— Проблемы, доктор? — ласковым голосом поинтересовалась булька. — С техникой или с профессиональными навыками?

— Рабочий момент, — буркнул доктор, соображая, как же ему теперь быть.

Ребилдинг коры мозга всегда был и оставался самым рискованным из стандартных операций трансгена. Нет, нарастить нейроны было несложно. Однако в случае их неиспользования по назначению они начинали отмирать, замещаясь соединительной тканью. Назывался этот процесс нейрооблитерацией, а если проще — то фимозом головного мозга. Обычно это кончалось дефолтом со снижением IIQ процентов на двадцать. Поэтому наращивание коры всегда производилось поэтапно и подконтрольно, с обязательной нагрузкой на мозги отребилженного — ему нужно было выполнять сложные задания, читать учебную литературу, и вообще всячески напрягать бестолковку. В корпусах для эволюэ всё это практиковалось систематически. Но Буратина вынужден был жить в старой лаборатории, а у папы Карло не хватало времени заниматься развитием сына — впрочем, умения и желания тоже. В результате у него и природные-то мозги изрядно скукожились, что уж говорить о новоотрощенных.

Подошёл Когтевран в новеньком пенсне, посмотрел на буратинью тумкалку и тихо сказал:

— Совсем зарос парень.

— Кстати, — вмешалась брылястая сука, — вы так и не предоставили доклад о работе вашего оборудования. Оно ведь, кажется, было в починке, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, — процедил сквозь зубы доктор, выпалывая из височной доли Буратины ещё кусочек соединительной ткани, и судорожно соображающий, что тут вообще можно сделать.

— Вы слышали вопрос? — не отставала сука, явно намеренная не дать Коллоди работать.

— Я могу проконсультировать вас, — предложил Фингал.

— Меня интересует мнение доктора Коллоди, — ухмыльнулась булька всей пастью.

— Очень хорошо, — неожиданно кротко сказал доктор. — Финни, займись этим, — он показал на распластанного Буратину. — Итак, что вас интересовало? Работа секвенсора?

Суке тут же стало неинтересно, но она решила не подавать виду.

— Именно это, — сказала она, пристукнув хвостом по ножке хирургического столика. Звякнули железячки.

— Ну что ж, у меня и в самом деле есть замечания, — начал доктор. — Платы работают нормально, но дивергенция главной оптической оси снизилась до четыре ноль семь по ге-пе-и. Я считаю, фонят ионные головки[87]. Нужно восстановление активной части, а институт не выделяет фондов. У меня есть готовая заявка, и если вы меня поддержите…

— Это не в нашей компетенции… — сука немедленно включила задний ход.

— Что тогда вообще в вашей компетенции? — задал доктор сакраментальнейший из вопросов, обращаемых честными тружениками к проверяльщикам, указивщикам и прочим мучителям своим.

— Мы здесь из-за вашей компетенции, — вмешалась рыжеватая, остро пахнущая такса. Слово «компетенция» она умудрилась произнести с такой интонацией, будто у него предполагалась приставка «не», а то и чего похуже.

Когтевран слушал эту перебранку краем уха. Перед ним красовался в бесстыдной наготе заросший мозг Буратины. С которым вотпрямща нужно было что-то делать, что-то решать. Как назло — в спешке.

— Пап, — подал голос Буратина, — ну так чего?

— Тихо ты, — зашипел Фингал. Он как раз захватил крючочком особенно противный кусочек розового, но боялся задеть сосуд.

Легавая псица бурого окраса, слоняющаяся без дела по лаборатории, облокотилась на основание распределительной колонны трансфузора. Та покачнулась. Потревоженная установка недовольно загудела и выпустила в приёмную колбу рой мелких пузырьков.

Доктор Коллоди открыл рот, чтобы сообщить неуклюжей суке своё мнение о ней лично и о комиссии в целом. Но та тоже не дурочка была и начала атаку первой.

— У вас оборудование не закреплено! — сообщила она. — Мы обязательно отметим это в отчёте.

— Нарушение? — начальница хищно облизнулась.

— Согласно эксплуатационной инструкции, — максимально скучным голосом сообщил Карло Коллоди, — распределительная колонна трансфузора не должна фиксироваться во избежание биений при асемантических вибрациях. Пункт восемь дэ.

Фингал тихонько хмыкнул. В эксплуатационной инструкции к трансфузору не было никакого пункта восемь дэ, а выражение «асемантические вибрации» было само по себе образцовым примером асемантической вибрации, то есть бессмысленного сотрясания воздуха. Коллоди, видимо, рассчитывал на присущую сукам техническую безграмотность. Рассчёт был верен: псица заткнулась и от опасного прибора отодвинулась.

Когтевран тем временем решился. Он снял с полки банку с ферментами-растворителями, расщепляющими соединительную. На нейроны они тоже действовали, но не так сильно.

Коллоди это заметил и понял идею.

— Ты щипчики возьми и кору вот тут слегка отдери, — посоветовал он. — Там под ней самая дрянь прячется.

Фингал осторожно попробовал подцепить скользкий слой, но промахнулся и сильно сжал щипцами упругую извилину.

— Афтятя! — неожиданно ясно и отчётливо сказал Буратина.

— Чё? — Когтевран еле удержал колбу, немного раствора выплеснулось. Участок коры тут же побурел, как гнилой банан.

— С-скобейда, — прошипел Фингал, спешно заливая всё физиологическим.

Коллоди взял колбу, понюхал, сморщился: похоже, ферментуху забыли разбавить.

— Кто готовил вещества? — тихо спросил он птица.

— Склифосовский, — так же тихо ответил Фингал.

— Блядский фофан… Сегодня же выебу дурака, — пообещал доктор. — Раствор разбавь… Оп-паньки! — он внезапно повысил голос, так что Буратина содрогнулся всем телом.

Причина была, что называется, налицо. На поверхности мозгового вещества Буратины появилось коричневое зёрнышко. Секунду назад его тут не было.

— Тааак, — сказал доктор Коллоди, разворачиваясь к комиссии. — Должен сообщить вам пренепреятнейшее известие. У кого-то из вас, — он обвёл взглядом всю стайку проверяльщиц — блохи…

Суки с визгом шарахнулись друг от друга. Неуклюжая легавая толкнула плечом распредительный шкаф, тот недовольно загудел. На это никто не обратил внимания.

— Какие блохи? — булька выпучилась на Коллоди с недоумением несколько наигранным.

— Какая-то разновидность Ctenocephalides canis, — сообщил доктор. Голосом его можно было замораживать азот. — Один экземпляр сидит на нижней лобной извилине моего подопечного.

Псица дёрнулась было к столу. Доктор посмотрел на неё как на позорную волчицу. Та, однако, не убоялась и взгляд выдержала.

— Я должна убедиться, — сказала она твёрдо.

— Любуйтесь, — с отвращением сказал Карло и отодвинулся.

Булька подошла, внимательно посмотрела на бурое пятнышко, прекрасно видимое на фоне белеющих мозгов.

— Девочки, — сказала она, поворачиваясь к стае. — Я не спрашиваю, кто из вас нагулял эту гадость. На дезинфекцию идём сейчас же. Вместе со всем отделом. За ваш счёт. Вычту из зарплаты. У каждой. Все поняли?

— У меня нет блох! — взвизгнула немолодая пуделица и немеделенно почесалась под мышкой.

— А нас-то за что? Давайте разбираться! — борзо предложила борзая. Никто её не поддержал.

— Муся, — легавая повернулась к таксе. — Ты опять по подворотням шлялалсь?

— А чё я? Чуть чего — сразу Муся! — огрызнулась пахучая такса с какой-то подозрительной готовностью. — Да ты на себя посмотри! Ваще стыда нет! Ты волкам на помойке отсосёшь, манда васютина!

— А вот за такие слова… — зарычала легавая, обнажая белоснежные клыки. Но булька быстро и молча куснула её в предплечье, и та приутихла.

— Всех попрошу от стенда на пять шагов! — распорядился Карло. — Вас, гражданка, особенно попрошу! — он снова зыркнул на бульку. — Фингал, — распорядился он уже спокойнее, — избавьтесь от паразита. Завершаем процедуру и потом обрабатываем помещение.

Блоха всего этого не слышала. Она исполняла то, что в Бибердорфе назвали бы die Pflicht — то бишь своё предназначение, даденое ей самоею Природою. А именно — впивалась в живую плоть.

Дальнейшее произошло столь скоротечно, что рассказ займёт едва ль не больше времени, нежели сами события.

Буратина не ощутил укуса: мозг не чувствует боли. Иного вреда укус тоже не причинил, нет. Бесцеремонный хоботок блохи даже не поколебал легкомысленный альфа-ритм, который нёс Буратину по жизни, практически никогда не подавляясь избыточной мыслительной активностью. Однако прободение слоя нейронов — в нужном месте в нужный момент — породило атипичные импульсы на мембранах аксонных холмиков. Если бы кто-нибудь мог видеть обобщённый фонопотенциал мозга деревяшкина, ему показалось бы, что на шумовом фоне выделился сигнал — возможно даже осмысленный.

Примерно в полукилометре на юго-восток от корпуса В, на глубине семидесяти двух метров от уровня поверхности под pro-вуалью пребывала в покое забвения гав» вавва ув» ха» еших» эв» ихзы-хюмзы — контрольная точка квадрата 2343 сина тентура шем» Ха» на-ан. Она представляла собой — если отвлечься от скучных технических подробностей — мормолоновую чашу с синтетической биотозой, засинхроненную с аппаратурой дальней связи. Несмотря на крайне нестабильную работу руинированной тентуры Земли, биотоза сигнал приняла и распознала. Он не вполне соответствовал ключевым сигнатурам. Но за последние триста лет система обучилась отслеживать типичные ошибки проекции. Биотоза справилась: сигнал был реставрирован, классифицирован как обращение за предоставлением прав — так называемый запрос на инсталляцию — и передан куда следует. Это заняло пять секунд — смешное, если вдуматься, время.

Ещё через две секунды сигнал — уже оформленный как подобает — был передан на ближайший камень Оковы. Камень установил связь с Луной. Что происходило там дальше — не нашего ума дело. Так или иначе, ответ был получен через семь секунд. После чего в глобальной переменной субъекта, известного нам как Буратина, изменились три позиции — с «выкл.» на «вкл.»

Первая давала Буратине неограниченный доступ к алгоритмам реализаций абстракций Парсиваля. Вторая позволяла активизировать энергоинформационные центры копчикового отдела позвоночника, также известные как хвостовые чакры — что, в свою очередь, включало такие редкие и ценные паранормальные свойства, как навевалово и отметалово. Третья инициировала нечасто встречающуюся, но и не особо востребованную способность, обычно именуемую подачей.

Ещё две секунды ушли на синхронизацию и распаковывание таламусом перципиента цепочки импульсов настроечного кода.

Инсталляция первой позиции завершилась удачно, но абсолютно безрезультатно. Для того, чтобы хотя бы понять, что такое абстракция Парсиваля, необходим IIQ не менее 190, свободное владение теорией разрывного антиполя[88] и практические навыки феноменологической деритринитации. Буратина же и слов-то таких не знал — да и в душе не имел ничего подобного.

Вторая функция просто не инсталлировалась. У Буратины не было полноценного хвоста. А если совсем по чесноку — и вообще никакого хвоста. На его законном месте находилась жалкая, ничтожная копчиковая кость, представляющая собой, как известно, несколько сросшихся рудиментарных позвонков. Какие уж тут чакры!

Зато третья способность инициализировалась успешно — поскольку не требовала ни хвоста, ни интеллекта.

Буратина ощутил нечто странное — будто в голове у него открылась щёлочка. В щёлочку тут же утекло любимое буратинье словечко.

— Яюшки! — неожиданно для самой себя воскликнула рыжая такса.

Этого никто не заметил. Все были заняты. Булька напряжённо думала, как бы поскорее всё закончить и по-бырому решить вопрос с блохами. Борзая прикидывала, как подговорить пуделиху и легавую устроить шлёндре Мусе тёмную. Легавая тупо злилась, пуделиха не менее тупо жалела себя любимую. Фингал вычислял в уме, сколько нужно жидкости для разбавления раствора ферментов. Доктор Карло Коллоди никак не мог отвязаться от мысли, что он уже на полчаса опаздывает к Лесси Рерих и секретной работе. Такса-блохоносица пыталась срочно придумать, как бы избежать люлей от подруженек. В общем, все были заняты собой — как это обыкновенно бывает в таких случаях.

Так что словечко услышал только сам Буратина. Но он-то как раз не удивился — ему было просто нечем удивляться. Поэтому он ограничился тем, что сказал «хуяюшки».

В этот самый миг Фингал неуловимо быстрым движением, характерным для птичьих, ухватил блоху смоченным в липком растворе пинцетом — и раздавил.

У Буратины внезапно зачесалась нижняя часть спины. Чувство было томительным до нестерпимости. Деревяшкин заёрзал, пытаясь утишить зуд.

Щёлочка в голове тихонько закрылась.

[…]

А роза

[…]; […]

[…], […] — […]

упала […]

[…]!

- […]!

[…]

[…] не на лапу Азора.

Что унывнее, что горестнее сочетания серого с зелёным? Только зелёное с серым: незрелость с невыразительностью в одной тарелке.

Вот так же думал и Базилио, ковыряясь вилкой в стылых мозгах с горошком, поданных ему на второе. Рядом кис на блюдечке огурец солёный, да ждал своего часа слоёный сладкий пирожок. В котовой башке вертелось и липло к пирожку словцо «вечный», непонятно откуда заявившееся.

Баз сидел-куковал в евском пристанционном буфете, ожидаючи почтовую карету. Та опаздывала на три часа. Местые уверяли, что до темноты она всё-таки будет, что её не может не быть. Кот уже не верил, но ещё надеялся. Ночевать в Евске не хотелось. В нём и бодрствовать-то было было не ахти. Несчастливое это было место. Несчастливое и несчастное.

Кот потёр побаливающее бедро без подсумка, и горестно вздохнул. В последний момент проклятое цыганское счастье до него-таки дотянулось. Лишив изрядной доли сокровищ и толики хорошего самочувствия.

За время странствий по Зоне он подробнейшим образом изучил сталкерское руководство. И был в курсе того обстоятельства, что южная оконечность Зоны отличается от северной пренеприятнейшим свойством: отсюда можно было выйти из Зоны, но совершенно невозможно в неё войти. При попытке движения с юга на север Зона начинала бить электричеством. Разряды шли от земли, их сила росла с каждым шагом — и, в общем, никому не удавалось пройти хотя бы сто метров в этом направлении и остаться в живых. Сталкеру, во что бы то ни стало желающему выйти на юге, рекомендовалось на последних километрах дистанции не сворачивать. И ни в каком случае не пытаться идти назад — во избежание.

Базилио отнёсся к предупрежению серьёзно. Да он и сам заметил, что на последнем километре — который пролегал по замёрзшему лесу — на поворотах тропинки из-под ног стали вылетать голубые искры. Один раз кот споткнулся и получил чувствительный укол электричеством в голень.

Как ни странно, но это обстоятельство навело его на годную мысль. Само наличие тропы и проблемы с поворотами давало в сумме неприятный прогноз: на выходе его может кто-нибудь поджидать. Кто-нибудь, любезно готовый облегчить его стакерскую ношу.

Поэтому он, не обращая внимания на неприятные уколы, сошёл с тропы и пошёл по снегу — благо, тот был неглубоким. Когда лес кончился, он уже довольно далеко отклонился от тропинки. И, спрятавшись за деревьями — с обледенелых ветвей которых постреливало крошечными молниками — обозрел округу во всех диапазонах.

Увидал он примерно следующее. Зону от нормального мира отделяла широкая полоса сухого грунта. Посередь неё в воздухе витали сиреневые сполохи, неприятные на вид. Единственный выход был как раз у покинутой им тропы: к ней вёл настил из толстых досок. На другом конце было какое-то строеньице, которое кот сразу окрестил «дежуркой». В нём был кто-то живой. И, судя по всему, довольно крупный: рентгеновское зрение на таком расстоянии было сильно смазанным, но общие контуры существа внушали.

Базилио прикинул ситуацию. При попытке сделать полшага в сторону его осыпало искрами и сильно ударило током. Шипя от боли, кот решил, что стоит довериться руководству и прорываться прямо через полосу.

Он прошёл треть расстояния, когда из сторожки выбрался — именно выбрался, хлипкое строеньице аж сотряслось — преогромнейший индюк в холщовом рубище. Был он на вид недобр: в оперённых руках его качался здоровенный дрын с крючком на конце. Синхронно с ним под клювом индюка качались налитые багровые сопли, напоминающие бычью мошонку.

Увидав Базилио, птиц хищно заквохтал и побежал примерно к тому месту, где кот должен был выйти. Ободрённый этим Базилио — индюк, видать, местность знал и рассчитывал на то, что кот доберётся до того края живым — решительно двинулся вперёд, загребая ногами снопы искр и время от времени получая разряды то в хвост, то выше. Меха его встали дыбом, из хвоста летела наэлектризованная шерсть.

Однако всё это было переживаемо. Опасные на вид сполохи Баз преодолел относительно легко: они оказались почти безвредными, только закололо в груди и на пару секунд онемели плечи. Индюка с дрыном кот не забоялся: сделанный из мяса, птиц был слаб супротив когерентного излучения с длиной волны 520 нанометров.

Камнем преткновения послужил чей-то костяк, вмёрзший в землю. Баз его не заметил и споткнулся. К сожалению, упал он не вперёд, а назад. Тут же ему зарядило с земли прямо в позвоночник. Кота скрутила судорога. Хуже того, молнии шарахнули по подсумкам. В правом лежали в основном деньги и кое-какие артефакты, не особенно опасные. В левом же нашлось что-то такое, из-за чего содержимое со страшной силой перекосоёбило, — так, что лопнул ремешок, — подкинуло, шмякнуло оземь, расколбасило и расплющило. Что особенно обидно — шмякнуло и расплющило метрах в десяти позади. Ценные артефакты разлетелись в разные стороны. Индюк это заметил и аж заклекотал.

Базилио ужасно захотелось что-нибудь пробить или отжечь соплеклювому. Однако он решил повременить: вдруг птиц, вопреки ожиданиям, окажется миролюбивым и удовлетворится какой-нибудь умеренной мздой.

Увы, но нет. Когда Базилио достаточно приблизился, индюк поднял дрын и простёр его на полосу. Тут же с земли в крюк ударила синяя молния. Тут Баз, наконец, заметил, что за дрыном тянется проводок — видимо, заземление. Через несколько метров индюк дотянулся бы до него своим орудием и пропустил через него немалое количество вольт. Не убьёт, так оглушит.

Кот понял штуку и остановился. Индюк скрежетнул клювом.

— Ты постой-погоди, — заворковал он, подтрясывая соплями. — Сумочку сыми, кинь сюды. А там уж потолкуем и решим…

Кота это не устроило. Он пал на четвереньки и подрезал лазерами индюшачьи ноги — в тютельку под самые перья. Птиц от неожиданности и боли заорал, выронил дрын и шлёпнулся оземь. Ноги отпрыгнули в разные стороны, одна попала на полосу. Тут в неё залупило электричество, отчего она подскочила и бодренько проскакала метра три, пока не свалилась, продолжая неистово дрыгаться.

Базилио тем временем ступил, наконец, на нормальную землю.

Ощущенья были… интересные. Похоже, Зона давила — потому что, переступив границу, кот почувстовал, будто вылез из-под пыльной тряпки. Даже оставленные на полосе трофеи не вызывали горьких сожалений. Напротив, мысли коту шли всё больше лёгкие, светлые: индюка допросить, пришмотать, обшмонать и обшарить сторожку.

Он подошёл к обезноженному птицу. Индюк злобно шипел и тянулся к дрыну. Кот успел раньше, ухватил дрын и осведомился:

— Попа у тебя широкая? Войдёт?

Птиц непристойно выругался и замолотил руками по земле. Кот вдумчиво вломил ему крюком по левой. Судя по хрусту и крику, он сломал индюку лучевую. Второй удар пришёлся по кистевой пряжке. Птиц раскудахтался, стал угрожать какими-то дружбанами, которые вот-вот подойдут и с котом поступят весело и страшно. Кот не стал делиться сомненьями, а молча раздробил птицу локоть правой руки. После чего объяснил, что решительно настаивает на информативной и уважительной беседе. В случае коммуникативной недостаточности и запирательства кот посулил индюку прожарку medium well разных частей тела. Что и продемонстрировал на материале подклювных соплей.

Этого гордый птиц не вынес и начал говорить. Выяснилось, что гуляет он тут с дрыном не просто так, а с лицензией, выданной в некоем Евске. Согласно которой, он, индюк, имеет право и даже обязан следить за вверенным ему участком границы Зоны и изымать у пересекающих её «потенциально опасные предметы», то бишь добытые сталкерами артефакты, а в случае необходимости — применять силу. За лицензию он заплатил хорошие деньги и до сих пор их не отбил. Большие надежды в этом смысле он возлагал на кота. О его приближении птиц был осведомлён — оказывается, местные сталкероловы прикормили стайку одичавших бэтменов, и те снабжали их информацией. Кот в который уж раз подумал, что надо почаще смотреть на небо.

О Евске индюк ничего толком не сказал. Единственное, что Баз услышал внятного — так это угрожающие тирады на тему того, что «в Евске так — либо ты мёртвый, либо ты кинутый», а также обещание «тебя там выебут и высушат, скобейда суклатыжая». Всё это сопровождалось злобным шипением и попытками щипаться клювом.

Решив, что индюк себя исчерпал, Базилио свернул ему шею, выгреб карманцы, а потом осмотрел будку. Там был топчан, под которым лежало немного денег, пара брикетов комбикорма и артефакты, не Дочь весть какие редкие. В общем, то была жалкая добыча. Зато, проверив уцелевший подсумок, кот убедился воочию, что самое лучшее он безвозвратно утратил. Особенно обидно было то, что в список невозвратимых потерь вошло и драгоценное «молочко комсомолки».

Он вышел к полосе — посмотреть последний раз на утраченные сокровища и подумать, нельзя ли их всё-таки как-нибудь выручить. Увы. Первая же попытка ступить на территорию зоны стоила весьма чувствительного удара электричетвом в ляжку. Кот вздохнул, развернулся и пошёл прочь — отметив, правда, на карте координаты места, на тот крайне маловероятный случай, если он вдруг снова здесь окажется, а от вещичек что-нибудь останется. Вероятность такого расклада кот оценивал как близкую к нулю.

Прикинув все обстоятельства, он всё же решил идти в Евск. Навигационная система указывала на дохомокостную мощёную дорогу до Директории. Скорее всего, рассудил Базилио, по ней шло какое-то сообщение. Кот понимал, что в незнакомое место лучше всего попадать в компании других незнакомых и неместных — так привлекаешь к себе гораздо меньше персонального внимания. Именно персонального внимания кот всячески желал избежать. Так что, съев комбикорм — с индюшьей тушкой он не стал возится — Баз нашёл утоптанную тропку и направился на юг.

Довольно скоро он вышел на большой тракт, где обрёл себе спутника — небольшого беломордого опоссума. Тот с узелком на палочке чапал в том же направлении. Базилио не разделял предрассудков насчёт позорных основ, зато нуждался в источнике информации. Так что к опоссуму он подошёл сам. Тот было задичился, но, не увидев от попутчика обиды, разговорился, а потом и разболтался. В другой ситуации Баз сказал бы, что опоссум — трепло. Но сейчас кота это устраивало.

За пару часов неспешной ходьбы он узнал следующее.

Евск был единственным хоть сколько-нибудь населённым пунктом между Зоной и Директорией. А также и единственным транспортным узлом: отсюда шла старинная дорога, ведущая на юг. Почему она кончалась именно здесь, опоссум точно не знал. Ходили слухи о какой-то то ли эстонском, то ли румынском оружии, которое всё пожгло и распылило, но о достоверности этих баек можно было только гадать. Факт состоял в том, что дорога кончалась, дальше шла грунтовка. На этом-то месте и пророс Евск — городок не городок, посёлок не посёлок, село не село, а вот именно что н/п. Жил он с малохольных доходов от пассажиров, грабежом сталкерни и кожевенным делом. Ещё в городе делали насвай — из табака, извести и индюшьего помёта. Насвай пользовался популярностью у шерстяных и был, пожалуй, главным предметом местного экспорта. Опоссум тут же его и продемонстрировал, вытащив из сумки на животе несколько шариков с противным запахом и предложив их коту. Базилио поблагодарил и отказался. Опоссума это не смутило — закинув пару зёрнышек под язык, он продолжил тарахтеть про всякие местные дела.

Разговорчивый опоссум отстал уже в виду стен Евска — да, он был окружён таковыми, ну или, как минимум, прикрыт с севера. Стены были изрядно закопчёными, но серьёзными, десятиметровыми. Сверху дружелюбно поблёскивали спирали Бруно.

Завидев родные пределы, опоссум как-то сразу поскучнел, и, пробормотав нечто неразборчивое, свернул на кривую тропку, ведущую в заросшие борщевиком овраги. Кот не стал наново набиваться ему в товарищи, а отправился искать проход сам. И быстро нашёл: в стене имелись ворота, охраняемые, как это ни позорно, волками. Те, впрочем, своей основы совершенно не стеснялись, вели себя развязно и даже нагло, а с Базилио стрясли два соверена за проход. Баз догадался, что опоссум знал какой-то более дешёвый путь внутрь. Вероятно, местные стены, несмотря на неприступный и грозный вид, имели какие-то щели, а то и дыры. Впрочем, решил кот, неизвестно ещё, кто там за этими дырами присматривает и во что обходятся попытки несанкционированного проникновения. Выяснять такие подробности на практике у него не было никакого желания.

В Евске Базу не понравилось крайне. Пыльный, грязный, с неметёными улочками и глухими заборами, он нагонял тоску одним своим видом. В мусорных кучах жужжали и перешёптывались огромные мухи, с гнилых досок сараев свисали осиные гнёзда. И всё время откуда-то (быть может, отовсюду) несло кислым, ссаным, подрейтузным — то ли замоченными кожами, то ли сушащимся насваем, то ли просто это был запах местности.

Жители были ей под стать. Разных основ и прошивок, они все имели между собой нечто общее: потёртость, занюханность и злобный вид. Базилио они сразу же опознавали как неместного и пырились на него с той оценивающей хищеватостью, которая обыкновенно отличает гопоту. Пару раз кота пытались тормознуть — сначала стайка индюшат, потом одноглазый волчара с гирькой на цепочке. От индюшат Базилио отбазарился, волку пришлось слегка прижечь левое веко. Позорник тут же заорал «хулиганы зрения лишают!», явно рассчитывая на чьё-то заинтересованное сочувствие. Кот не стал дожидаться появление волчьих дружков, а сразу дал дёру.

Особенно неприятным показался ему один эпизод. Плутая в кривых, вонючих улочках, Базилио в какой-то момент поймал чувство голодного, вороватого взгляда в спину. Стремительно обернувшись, он увидел прячущегося в тени обезьяныша, молча и жадно пырящегося на его подсумок. Кот шикнул. Мартышкин оскалил жёлтые зубы и показал коту заточенную половинку ножниц — после чего резво упрыгал куда-то по заборам. Баз представлению не поверил, и правильно: просмотр в ультрафиолете показал, что гадкий зверёк ховается за ближайшим углом. Оставалось признать очевидное: за ним следят. И уж, верно, не с добрыми намерениями.

Гадкого мартышкина кот видел ещё пару раз — тот крался по пятам, скрываясь за чем попало, но не отступал.

В конце концов кот добрался до почтовой станции — единственного места в Евске, где поддерживалось подобие цивилизации и знали слово «сервис». Сервис был, правда, очень так себе. Но, по крайней мере, тут можно было не особо беспокоиться о том, кто прячется за спиной: от опасных евских улиц защищали всё те же стены с колючкой, а на самой станции имелась охрана — индюки с дубинками. У кота сложилось впечатление, что дело своё они знают. Во всяком случае, публику они фильтровали вполне профессионально: чистую пропускали, всякую шваль — гнали обратно.

Пассажиров было немного. Кот заметил пожилую овцу с двумя унылыми барашками (как выяснилось, она везла их в Директорию на продажу), сурчиху с клубком шерсти, вывязывающая непомерной длины шарф, да парочку рыжемордых бурбулисов в кепарях, с биноклями и полевыми планшетами. С лисами Баз немного пообщался. Они оказались аспирантами-этнографами из Директории, возвращались из экспедиции на нейтралку, где собирали местный фольклор. Кот мысленно расшифровал это как «искали на свои жопы приключений». Что практически сразу и подтвердилось. Судючи по бурбулисьим рассказкам, одним из них чуть не овладела какая-то случайная поняша, потом обоим пришлось, кинув манатки, улепётывать от отряда шерстяных. А до того их чуть было не отымели озабоченные бобры. В общем, приключений молодым аспирантам хватило с избытком. Причём рассказывали они обо всём этом с подозрительным энтузиазмом, с улыбочками и даже с хохотками — так что кот подумал, уж не в буквальном ли смысле верна пословица. Но в целом лисы производили впечатление скорее фриков, чем пидорков, да и лезть в глушь ради столь доступных удовольствий было как-то слишком уж извращённо даже для извращенцев.

Что касается собственно фольклора — охотно продемонстрированный лисами улов кота не впечатлил. Бурбулисам удалось записать несколько доселе неизвестных частушек и заплачек, пупичью попевку «ах, годится ль ягодица, чтоб еёю насладиться», да обрывок песни про яйцо богатырское, в Директории доселе неизвестной. Однако бурбулисы совершенно не унывали и вовсю планировали следующий заход. Кот вежливо пожелал им всяческих успехов и пошёл обедать.

Теперь он ковырялся в тарелке и думал, как жить дальше.

Основной вариант оставался один: сесть в почтовую карету вместе с прочими и доехать до Директории. Там путников ждал таможенный контроль. Кот надеялся пройти его общим порядком, уповая на загруженность и затраханность таможенников. Правда, первый же эмпат может определить присутствие артефактов Зоны — от чего Базилио ждал неприятностей. Однако расставаться с ними он тоже не хотел. В конце концов он отложил эту задачу до поездки, и занялся решением другого, более насущного вопроса — не взять ли водочки.

Кот уже почти совсем отказался от этой мысли, когда скрипнула дверь и появилась она, изящно помахивая грациозным хвостом — как ветвью, полной цветов и листьев.

В первый миг Базилио не мог разобрать, что с ним сталося и на каком он свете. Будто стремительное солнце взошло средь стылой ночи, будто разрозовелся небосклон и с перстами пурпурными Эос коснулась чела, и душа, как волной, обволокнулась безрассудно мерцающими огнями, пронзительно, томно, нелепо, смешно, безрассудно, озорно, стозевно и лайяй, и ла-лай-лай-ла.

Потом ликующий свет сгустился, обрёл очертанья. То была, как увидал Базилио, юная, трепетная кошечка нежнейшего персикового окраса. Каждое движенье её было исполнено пугливой грации, резвости младой, в коей проглядовало стыдливое обещанье неземного блаженства. У кота всё встало, всё в едином порыве напряглось — о нет, не то пошлое фу-фу-фу, о котором только пошляки-то и думают, а иное, чистое, некий доселе таившийся внутренний подснежник, стремительно прорастающий навстречу нечаянному чуду. И это чудо направлялось прямо к нему! К нему! Кот от волненья выронил вилку, и тихий звон её, изроненной, о тарелочный грубый фаянс, прозвучал прям как стихи Чичибабина — о нет, даже чище.

— Здарова бля, — сказало трепетное созданье. — Насвай есть? Не жопься, дай закинуться.

Базилио чуть не заплакал. Пушистое чудо, видимо, приняло его за местного хама, с которым приходится говорить на грязном евском языке, чтобы быть понятной. Потом он вспомнил, что насвая у него нет, и проклял собственную глупость: он же мог его взять у опоссума, или купить по дороге, а теперь ему нечего предложить чудесной незнакомке. В отчаянии он помотал головой, изо всех сил сдерживая слёзы.

— Хуяссе, наса у него нет, — кошечка легчайшим движением присела рядом, и котяра чуть не погиб от восторга, ощутив тепло её тела. — А это чё? Пирожок? Дай куснуть. Чего сидишь — стул подвинь даме.

«Она мне доверяет» — подумал кот и внутри у него стало тепло, медово. Счастливый услужить, он уступил ей своё место, а сам сел на стул рядышком. Дама соизволила присесть и даже удостоила вниманием его нехитрый ужин. Кота где-то кольнуло, что надо бы сбегать за чистым прибором, а лучше — заказать новые блюда, но кошечка явила очаровательнейшую простоту, доев за котом мозги и горошек. Потом чаровница захотела водки. Кот сбегал в буфет, взял кристалловской. Буфетчица-индейка посмотрела на кота странно — будто бы с презрительным сожалением — но водку дала.

Очень скоро кот удостоился чести налить даме первые пятьдесят. Выпив, кошечка стала ещё прекраснее. Кажется, она представилась — кот ничего не разобрал, тут в его ушах то ли скрипки пиликнули, то ли Дочка-Матерь in the sky with diamonds вдохнула полной грудью. Впрочем, это было и неважно: кота уносило на крепнущих крыльях восторга.

— Бабло у тебя где? Давай сюда, оно мне надо, — распоряжалось небесное созданье, как бы беря под крыло неустроенную котовью жизнь. — Хотя нет, сиди. Сама посмотрю.

Она протянула руку, и Базилио внезапно учуял какой-то запах, чрезвычайно противный. На фоне евской вони удивить этим было нетрудно, но было в нём что-то неуместное, выпадающее из картинки.

Тем временем заботливая котинька расстегнула его подсумок и принялась с очаровательным любопытством, как ребёнок, перебирать его содержимое. Она забрала себе шарик «паяльца», — кот подумал, до чего она умница и как правильно выбирает ценное, — потом отложила две «хинкали», «пастернак» и «глазупесь». Тут Базилио всё-таки посетило какое-то тревожное чувство: мало ли кто тут шляется, вдруг увидят и посягнут. К счастью, кошечка быстро убрала вещи куда-то под юбку; тут-то кот и заметил, что она в юбке, и довольно-таки нечистой. Он представил себе улицы Евска, по которым приходилось ходить этому чудному созданью, и всем сердцем их проклял.

— Чё-та я не поняла, — озабоченно сказала киса, роясь в золоте. — Ну и где? Ну ты, чмошник, — она взяла кота за подбородок, и тот снова чуть не умер от счастья, — ты куда самые ценняки заховал?

— Простите, я не понял, — растерянно залепетал Базилио.

— Скобейда, бля, жаба с хуем, — кошечка, кажется, рассердилась, — ну чо ты? Совсем кукукнулся, что-ли? — она потянулась к очкам и сняла их. — Э-э, а гляделки твои где?

Кот впервые в жизни ощутил стыд за свою безглазость. В растерянности, не зная, куда девать взгляд, он перевёл телекамеры на бутылку — и охуел.

О вы, отраженья, отсветы, подобия! Лживые и превратные, не лжёте вы в главном. Искажая пропорции вещей, вы всё же сохраняете самую суть их исконного обличья. И ежели живой лик вещи поражает взор — как солнечный диск, вид коего непереносен для слабых очей наших — то мы, по крайности, не лишены счастья созерцать лик сей в образе, пригодном для любования, как то же самое солнце в глади вод. В отражении познаём мы то, что не можем узреть непосредственно, по недостаточности чувств или мыслительности.

Вот и Базилио увидел в бутылочном стекле отраженье того чудного облика, который столь прельстил его. Равнодушные телекамеры сняли отсвет со стекла, кибридные схемы просчитали и аппроксимировали изображение в соответствии с кривизной отражающего предмета, компенсируя преломление и цветопотерю. И явили истину, простую и малоприглядную.

На котовом законном месте сидела филифёнка — пегая, с драными ушами и висучим рылом.

Сталкиваться с филифёнками Базу по жизни уже приходилось — в Подгорном Королевстве, по ходу расследования одного запутанного дела о шпионаже. Об их способностях притворяться не теми, кто они есть, он знал от коллег, а в способности сбивать с толку — убедился лично. С одной филифёнки он снимал показания и был впечатлён их исчерпывающей ясностью и несомненной правдивостью. Увы, в протоколе, который вёл бэтмен, обнаружилось всего две относительно осмысленные фразы: «от вашей грязи мусорской я настрадалась», да «папирку дай, сыса, не щемись бля». Всё остальное представляло собой затейливую матерную ругань… Были и другие случаи, не столь безобидные. Но вот чтобы так нагло и цинично выдавать себя за эротический идеал — о нет, так ещё не делали с котом![90]

Сначала Базилио захотелось немедля испепелить мерзавку — ну или, как минимум, прижечь ей чьл-нибудь. Однако он понимал, что это и мелко, и проблемно. К тому же сначала надо было сбросить с себя замороку.

Для начала кот расслабил мышцы лица. Сделал два осторожных вдоха. Потом осторожно перевёл телекамеру на соседку. И убедился, что очарование развеялось: он видел не чудесный персиковый пушок, а клочья грязной шерсти.

Филифёнка что-то почуяла.

— Сорвался, что-ли? — буркнула она себе под нос. — Бля, ну вот опять. А так хорошо начиналось…

Кот, наконец, посмотрел на объект своей недавней страсти в упор. Та оказалась немолода и порядком потаскана. К тому же — тут Базилио невольно сморщил нос — от неё несло немытым телом и характерным филифёночным запахом, резким и противным. Однако убивать её на месте коту расхотелось — уж больно жалко та выглядела.

— Вещи отдай, — сказал Баз.

— Вон там наши ребята стоят, ща позову, — сказала филифёнка, показывая рыльцем в дальний конец буфета, где тусовались какие-то крупные кошачьи чёрного окраса.

Базилио не стал тратить слова, а применил проверенный способ — отстриг ей лазером кусочек уха.

Филифёнка посмотрела на него с неким уважением и достала из-под юбки одну «хинкаль» и «пастернак». Кот отстриг ещё кусочек, увеличив рассеяние луча, чтоб припекло.

Тварюшка зашипела, сверкнула глазёнками, но выгребла из вонючих тряпок остальное. Кот на всякий случай отрезал ей ещё шматочек мясца сверху, и был вознаграждён — тяжко вздохнув, филифёнка выгребла пригоршню заныканных соверенов.

— Пардоньте муа, — буркнула она под нос. — Не мы такие, жизнь такая.

— А теперь, — сказал кот, закрывая вновь наполнившийся подсумок, — чего ты там говорила про какой-то ценняк?

— Чо? — непритворно удивилась филифёнка. — А, это. Сумочка твоя фонит. Эмпат ауру приметил. У тебя сильная вещь есть…

— Эй, мужик, — раздалось чуть ли не над самым ухом.

Кот быстро обернулся — и, к удивленью своему, вновь увидел отражение. На этот раз — своё собственное.

Перед ним стоял типичнейший котан, очень похожий на Базилио, разве что полосы на шкуре были поярче. Правда, не полицейской модели. Во всяком случае, глаза у него были родные, настоящие, и притом удивительно честные.

Котан тоже удивился — ну или сделал вид.

— Братуха! — он как бы размазал по всей морде нечаянную радость. — Родная основа! Держи краба! — и тут же полез ручкаться.

Базилио это не понравилось.

— Я тебя не знаю, — обозначил он дистанцию, одновременно принюхиваясь — вдруг это тоже филифёнка. Но нет: от кота пахло котом, котаном, котярой.

— Да не проблема! Давай знакомиться! Я Базиль, — представился нагломордыш.

— Базилио, — в свою очередь сказал Баз, соображая, заодно ли он с филифёнкой или это разные шайки-лейки.

— Да мы тёзки практически! — ещё больше обрадовался котан. — Слы, чё ты тут сидишь как не родной, с этой проблядью? Айда к ребятам! Мы тут кулюторно отдыхаем. По маленькой, а? Угощаю, — пообещал он.

Филифёнка тем временем пыталась вступить с котаном в коммуникацию — делала большие глаза, водила рылом и всячески подавала сигналы. Но тот, похоже, или не замечал её усилий, или не считал нужным.

— Ну так чё, братан? Водочки? — Базиль как-то очень быстро успел достать стул, примоститься, и уже обнимал плечо Базилио мягкой, ласковой лапою.

— Водочки можно, — согласился кот. Он примерно представлял себе дальнейшее развитие событий, и сейчас прикидывал, как бы решить всю проблему разом. Пожалуй, решил Баз, лучше не затягивать, а увести всех заинтересованных куда-нибудь в укромное место. Подальше от публики в целом и филифёнки в частности: та могла как-нибудь предупредить дружков о том, что намеченная ими жертва не так уж и безобидна.

Один из чёрных оторвался от своих занятий и картинно, на публику заорал:

— Базюха! Ты там чего застрял?

— Слы, ребза, — столь же пронзительно и фальшиво проорал котяра, — не поверите — братана встретил, мы прям как из одного выводка! Мы ещё и тёзки! Ща отметим такое дело! Водочки возьми!

«Оглушит или отравит?» — прикинул Баз, глядя на суетящегося прохвоста-двойника. Тот, видимо, что-то ощутил — и распахнул лицо в широкой, открытой, солнечной улыбке.

«Зарежет» — понял Базилио.

— Я не против, — сказал он, изображая колебание, — но не сейчас… Жду я одного типа. Мне ему кое-что передать надо. А потом можно и посидеть. Кстати, где тут сортир?

— Пошли, покажу, — предсказуемо вызвался котан-братан. — Мне тоже побрызгать надо.

Базилио встал, одновременно выставляя на полную микрофоны и включая кибридные цепи для ближнего боя.

Сортир оказался большой вонючей комнатой без окон, с лампочкой под потолком и дырами в полу. Над одной из них сидел враскоряку педобир в очках и читал толстенькую книжку. Рядом растопырилась пипилягва. А в углу тряс хвостом уже знакомый коту обезьяныш. Похоже, он и был тем самым эмпатом, заметившим фонящую сумку.

Базилио не стал долго размышлять о том, как ему повезло — и повезло ли вообще. Он тихо, аккуратно выпустил в его сторону зелёный лучик.

Секунду спустя Баз почувствовал шерстью колебание воздуха за спиной и, не раздумывая, отпрыгнул к стене. Сделал он это вовремя: в воздухе свистнул тяжёлый предмет.

Кот врубил кибридную составляющую на полную. Время послушно притормозило, пространство покорно раздвинулось.

Для начала Базилио окинул взглядом помещение. Вход в сортир загораживал чёрный леопард самого зверского вида. Другой такой же крутил в лапе небольшую тяжёлую дубинку. А у котана-братана откуда-то появился длинный кинжал-бебут.

Педобир оторвался от книжки поднял глаза. Окинул взглядом всю сцену, исполненным усталого осуждения, и тихо прошептал что-то — скорее всего, обычное «too old». После чего снова уткнулся в свой томик — рассчитывая, видимо, хоть в нём обрести что-нибудь разумное, доброе, свежее. Что касается пипилягвы, та вообще не отреагировала. Кот пригляделся и понял, что она не срёт, а мечет икру — видимо, в надежде на то, что хоть несколько личинок выживут на местном дерьмеце. Остальное её, похоже, не интересовало.

Базиль тем временем приближался, поигрывая кинжалом. Он представлял собой отличную мишень, но Базилио не торопился. Во-первых, сначала следовало разделаться с леопардами. Во-вторых, кот заметил, что нагломордыш двигается как-то не совсем уверенно. Более того, в наглых глазах Базиля явственно читалось некое смущение и даже колебание. Персу стало интересно.

— Слы, — сказал, наконец, Базиль. — Чёта не хочется мне тебя валить. Никогда котов не резал. Давай по-хорошему. Ты нам свой хабар — мы тебя стуканём. Ну полежишь часок, чтоб без проблем…

Базилио предложение оценил, но не принял. А поступил так: пробил лучом башку того, что с дубинкой, а второго оглоушил пикосекундником. Коту же он просто прижёг руку. Тот выронил кинжал и уставился на База с каким-то детским удивлением. Такими глазами смотрел бы детёныш, которого укусила ватрушка с творогом.

Тем временем Баз поймал себя на том, что и ему, пожалуй, не особо хочется валить другого кота. Было в этом что-то неправильное, дисгармоничное.

— Как ты сказал? Стуканём? Полежишь? — спросил Базилио. — «Какой мерою мерите, такою и вам будут мерить»[91] — вспомнил он подходящую к случаю цитату. — Дубинку дай.

До котана дошло. Понурившись, он вынул инструмент из оцепенелой лапы товарища, протянул его Базилио и сел на относительно чистое место.

Кот огрел прохиндея промеж ушей. Тот привалился стене и обмяк. Базилио немного подумал и добавил ещё парочку ударов: для верности, но не до смерти. После чего всё-таки отлил и вернулся в буфет, прикидывая, стоит ли звать индюков и что-то им говорить. Решил, что не стоит: жизненный опыт подсказывал, что покойные не были нравственными существами и вряд ли пользовались всеобщей любовью. С другой стороны, раз уж они здесь невозбранно паслись, то стражи порядка наверняка что-то с них имели. По любому раскладу, звать их не стоило. Во всяком случае, ему. Пусть придут сами, решил он.

Филифёнки за его столом не было. То ли она нашла новую жертву, то ли её выперли. Но, вероятнее всего, она свалила в предчувствии неприятностей.

Подумав, кот взял стакан чаю и ещё один пирожок.

Минут через десять заявился индюк-охранник. Кот понимал, что он тут не случайно. Однако особенно беспокоиться тоже не стал: индюк был один и опасным не выглядел.

— Чего у вас тут? — спросил он намеренно громко.

Базилио решил проявить разумную инициативу.

— Господин полицейский, — наугад обратился он к птицу, — в туалетной комнате небольшое происшествие. Несчастный случай.

— Пострадавшие есть? — буркнул птиц, не делая в сторону сортира ни шагу.

Кот немного подумал и демонстративно выгреб из подсумка с десяток золотых. Ссыпал на стол. Получившуюся кучку накрыл салфеткой. Индюк кинул косой взгляд на получившийся натюрморт и ничего не сказал. Баз предпочёл это понять в хорошем смысле — что вопрос закрыт, ну или хотя бы отложен.

— Почта! Почта приехала! — закричали на улице.

Кот вскочил. Потом вспомнил про выпитое и съеденное и пошёл к буфетчице, чтобы расплатиться. Мелочи не было, он протянул ей соверен.

Тут ему показалось, что со стороны туалета донёсся какой-то странный звук. Базилио на всякий случай переключился в микроволны, чтобы посмотреть, не очухался ли там преждевременно котан-братан. Потом понял, что это педобир так причудливо взбзднул.

Он машинально перевёл взгляд назад, уже собираясь включить оптику — и увидел, что монета в его руке сияет фиолетовым пламенем.

Базилио не стал раздумывать, что это такое и почему. Просто зажал её в кулаке и расплатился другой, обычной. И отправился на поиски кареты.

Во дворе уже собралась небольшая толпа — существ двадцать. Впереди всех стояли бурбулисы и азартно торговались за места в карете.

Кот прошёл мимо них и внезапно поймал взгляд старшего лиса — удивлённый и разочарованный.

Если уж по чесноку, База никто не считал особенно проницательным. Он сам — тоже. Но в данном случае у него сработало именно это свойство. Паззл сложился. До него дошло — более того, стало пронзительно ясно, — в какую такую экспедицию ходили рыжемордые и чем они промышляют на самом деле.

Разговор он завёл уже в карете. За место пришлось выложить шесть соверенов, но кот совершенно о том не жалел. Место было удобным, а главное — рядом с лисами.

Отрицались и шифровались бурбулисы недолго, а вот торговались отчаянно. Тем не менее, за пару часов переговоров хриплым шёпотом кот и этнографы пришли к разумному, взаимовыгодному соглашению.

Всё, что случается с нами — с нами когда-то случилось впервые. Вдох, глоток молока, слово услышанное и слово сказанное, игрушка, шлепок — и так до наших первых последних содроганий, как это называл чрезмернострастный А.С. Пушкин. Не всегда мы помним эти вехи, эти звенья в цепи посвящений, ведущих нас путём всякой плоти. Но кто избежал их? Немногие. И хрен с ними, с малохольными!

Но есть и иные переживанья, кои не каждому суждены. О нет, не о какой-то безумной экзотике мы говорим, не её имеем в виду. Но, согласитесь, можно же прожить жизнь, не переболев скарлатиною, не получив по щщам сапогом или копытом, и ни разу не сломав тазобёдренный сустав, такой хрупкий — ни себе, ни окружающим. Не всякому доводилось бывать не то что в Пхеньяне или Уагадугу, но даже и в Протвино. И не всякий может похвалиться, что ему по жизни хоть раз довелось канифолить смычок, поправлять вуалетку, мучмарить фонку, засыпать под обстрелом — или, напротив, просыпаться от поцелуя.

С Карабасом бар Раббасом именно это и произошло. Впервые. На сто третьем году биологической жизни он проснулся от поцелуя.

Нечего и говорить, что даже во сне раввин контролировал окружающий ментальный фон. Вряд ли кому-нибудь удалось бы подобраться к нему с недобрыми намерениями — ну, например, плотоядными. В данном случае намерения существа, забравшегося в постель раввина, были не то чтобы невинны, однако не угрожали жизни еврея. Зато губы, касающиеся губ Карабаса, были мягкими и бархатистыми, а дыхание — нежным. Раввин потянулся вперёд, чтобы сомкнуть объятья. А может, и соединиться в страстном порыве.

Бар Раббаса остановила смешная мысль — о нечищенных зубах. Он с трудом расцепил руки и отодвинулся. Но не очень далеко. Если уж честно, то совсем чуть-чуть.

— У тебя борода щекотная, — пробормотала Ева Писториус, прижимаясь мордочкой к лицу хомосапого.

Бар Раббас погладил девушке ложбинку на спине. Увы, предательская рука сама собой соскользнула ниже, к рыжей попке. Ева игриво хлестнула хвостом по расхозяйничавшимся пальцам — однако ж не сильно, и тут же прижалась ещё крепче. Что у неё на уме, было понятно безо всякой телепатии.

— Кхм, — сказал Карабас. — Давай я сначала помоюсь? А ты, кстати, не хочешь?

— М-м-м, — промычала маленькая лошадка разочарованно-нежно, но не пошевелилась.

— Ладно, валяйся, — пробормотал раввин, с сожалением вставая с ложа.

Стояло раннее, раннее, совсем раннее утро. Небеса были того самого оттенка бледно-голубой эмали, какая мыслима в апреле, а вовсе не в ноябре. Карабас понимал, что скоро небо нальётся точно бирюзой, а к вечеру снова будет холод и дождик, но нечто весеннее в природе он чувствовал.

Рядом с хлевом чернело какое-то заброшенное строение — то ли овин, то ли старый каретный сарай. На крыше можно было разглядеть старое, покосившееся гнездо неизвестной птицы. Карабас, однако, почувствовал в нём что-то живое, дотянулся мыслью и обнаружил одичавшего бэтмена. Почувствовав чужую волю, тот встрепенулся, высунулся из гнезда и испуганно завертел башкой. Карабас ухмыльнулся и показал глупой джигурде язык.

На дворе его дожидалась вкопанная в землю деревянная бочка с полными краями. Бар Раббас набрал стылую воду в ладони, окатил лицо. Фыркнул. Понюхал тыльную сторону руки, всё ещё хранящую аромат поняшки, и мысленно благословил генетиков Хазбро, придумавших такую сладостную смесь феромонов.

Без одежды Карабас чувствовал себя не то чтобы неловко, но непривычно. Но одеваться не было никакого смысла. Во-первых, в хлеву его ждала разгорячённая кобылка. Во-вторых, ему нужно было хотя бы для приличия кое-что помыть. В-третьих… он с неудовольствием посмотрел на ссадину на бедре. И мысленно пообещал себе впредь пользоваться своим даром психократа смелее. И никаких неожиданных взбрыков более не допускать.

— Ше-еф! — раздалось из хлева. — Ну не томи-и-и…

Большое горячее сердце раввина сжалось сильнее обычного. Кровь отлила от головы и прилила к другому месту, в данный момент более важному. Карабас быстренько прополоскал рот, плеснул на себя водой там и сям, вытер руки о бороду и поспешил обратно.

Вид Евы, раскинувшейся на сене, был откровенен до бесстыдства. Можно было бы назвать это полным и окончательным безобразием, если б это было безобразно. Но к Еве Писториус это слово не шло, и она это отлично знала.

— Давай так, хочу на спинке, — заявила юная нахалка.

— Брыкаться не будешь? — на всякий случай спросил раввин.

— А ты меня за ноги держи, — посоветовала поняша. — Или лучше свяжи… блин, надо было случную шлейку захватить. У нас рефлекс: отбрыкиваться от жеребца. И вообще, люблю связывание… Ну давай же!

Раввин вздохнул и осторожно встал на колени перед кобылой. Почему-то ему пришло в голову, что он выглядит смешно и неуклюже. Но поняшка не дала ему додумать эту мысль: обняв передними ногами за шею, она притянула его к себе. Пришлось подчиниться — хотя, чесгря, Карабс и не сопротивлялся.

— Ву-ув! — Ева издала низкий страстный звук и подставила шею для поцелуев. Прошлой ночью им открылось, что на шее поняшки есть несколько чувствительных местечек. Особенно под подбородком: там имелось белое пятнышко, прикосновения к которому заводили Еву очень сильно. Карабас этим тут же и воспользовался. Поняша не осталась в долгу, выгнувшись и прижавшись к нему бёдрами.

В карабасьей голове серебряной рыбкой промелькнули заветные слова «и всё заверте…» — но фразочка оборвалась, не закончившись: стало не до того.

— Фффууух, — наконец, сказал раввин, осторожно снимая с себя поняшу. Как это он оказался на спине, а она — наверху, Карабас не помнил. Как и того, сколько прошло времени. Но, судя по косым лучам солнца, пробивающимся сквозь щели в досках, прошло его немало.

Тело подавало противоречивые сигналы: хотелось одновременно петь, жрать и спать. Спать хотелось больше. Раввин зевнул и перевернулся на бочок.

— Ну во-от… А поговори-ить? — капризно сказала Ева, водя кончиком уха по плечу любовника.

— Рost coitum omne animal triste est, — пробормотал раввин себе под нос, — sive gallus et mulier[92].

Ева не поняла ни слова и поэтому принялась осторожно покусывать раввину уши. Точнее, это ей казалось, что она покусывает их осторожно. Карабас закрылся ладонями, и тогда кобылка принялась за его локти.

— Ну дай поспать-то, — попросил, наконец, раввин.

— А я что делать буду? — возмутилась рыжуха. — И вообще, ты мне вчера обещал!

— Оооооууу, — зевнул раввин во весь рот. — Что обещал-то?

— А чего ты спрашиваешь? Ты же меня насквозь видишь, — Ева приобиделась.

— Это до-о-олго, давай потом, — попытался отнекаться Карабас, которому очень хотелось вздремнуть.

— Нет, шеф, давай сейчас, — бодренькая кобылка вскочила и принялась обнюхивать тело хомосапого. — Ты весь потный и мной пахнешь, — констатировала она. — Дай-ка я тебя почищу… — розовый язык прошёлся по плечу раввина, скольнул по груди, потом по рёбрам.

Карабас внезапно почувствовал, что у него ещё осталось немного сил. Правда, совсем на донышке.

— Гммм… Ты не могла бы… — осторожно начал он, но Ева поняла сразу и сменила дислокацию.

— Давай так, шеф, — сказала она, устраиваясь между ног раввина. — Я тебе делаю, а ты мне рассказываешь.

— Это долго, — повторил раввин.

— А мы торопимся? — спросила Ева, слегка поёрзывая на подстилке, располагаясь поудобнее.

— Ну, — начал Карабас, немного всё-таки смущаясь, — Видишь ли, Ева… В общем, до того, как ты ко мне пришла… у меня был разговор с Верховной. Нежнее… не копытом! Ну так вот… Она меня попросила. Ещё раз язычком! Насчёт тебя… Зубы осторожно! Так что я знал… И вот что… ооох, вот так ещё раз… она меня не няшила, иначе я бы ей… вот так, да, ещё раз… Но в какой-то момент я почувствовал… осторожнее… нежнее… Ладно, — сдался он, — залезай. Я же чувствую, ты хочешь.

Повторять не пришлось. Ева победно заржала и оседлала Карабаса сверху, гордо встряхивая гривой.

После этого раввину всё-таки удалось заснуть. Ненадолго. Проснулся он от того, что язык поняшки прошёлся по голой ступне. Раввин невольно поджал ногу и открыл глаза.

Спать больше не хотелось. Заниматься любовью — пожалуй, тоже. Хотелось жрать. Увы, только ему одному. Осторожное прикосновение к понячьему мозгу показало, что Ева успела попастись на лужайке за хлевом — заодно выгуляв услужающую крысу.

— Где мои творожки? — спросил Карабас.

— Шеф, так нечестно, — сказала поняшка, снова устроившаяся на сене. — Потом похаваешь. Расскажи всё толком. Значит, ты встречался с Верховной?

— Ну да, — Карабас с трудом почесал голую спину, к которой прилипла веточка. — Она сама попросила. О личном контакте.

— Странно. Ты же телепат? — сказала Ева. — А у Верховной голова набита секретами.

— Вот этого-то я и не понимаю, — признался раввин. — Я сначала даже подумал, что это не она.

— Почему? — спросила поняшка.

— Потому что голова у неё была набита. Но не секретами. А каким-то поролоном. Как бы тебе это объяснить… — Карабас щёлкнул пальцами. — Она знала, что она — Верховная, что её зовут Мимими Вторая, ещё какие-то общие вещи. И знала, что собирается мне сказать. Воти это она понимала совершенно ясно. Но и всё. Я даже не смог понять, зачем ей всё это нужно. Такое впечатление, что она сама не знала… или исполняла чью-то волю. Но ведь это невозможно, да?

— А, ну да, конечно. Она зазеркалилась, — поняла Ева.

— Это как? — спросил бар Раббас после неудачной попытки прочесть мысль в евиной голове. Мысль была сырая и неоформленная.

— Как бы это сказать-то… — Ева потёрла бабкой лоб. — Давай всё-таки буду словами. Мне так проще думается. М-м-м… в общем так. У нас есть иммунитет к няшу. У пинки-паек слабый, у твайлайтов сильный. У остальных по-разному. Но у него есть предел. Против очень высокой грациозности он не работает. Это как в Пуси-Рауте. Там все высокограциозные, но заняшить их всё-таки можно. Новая претендентка это и должна. Но она может их няшить по одиночке. А Верховная сразу. Понимаешь?

— Не очень, — сказал раввин. — Давай по порядку. Чтобы поняшу пригласили в Пуси-Раут, она должна заняшить всех пусей. Так?

— Ну не то чтобы всех, — сказала Ева. — Большинство. И можно по отдельности. Провести персональную разъяснительную работу. Кажется, это так называется. А вот чтобы тебя избрали Верховной, надо някнуть всех одновременно. Прямо на Пуси-Рауте. Хотя на самом деле без персональной разъяснительной работы всё равно не обходится. И дело не только в няше. Говорят, Аняня Вторая была не особо-то и грациозна. Зато богата и влиятельна… ну ты понимаешь.

— Понимаю, — вздохнул раввин. — Везде одно и то же.

— Но я вообще-то не про то, — спохватилась поняша. — Я про иммунитет. При грациях выше двухста он уже не растёт. Две двухсотки могут друг друга няшить, например. А если обаяние ещё выше, то можно няшить саму себя. Например, приказать себе что-нибудь. У Верховной граций за четыреста. Она может из кого угодно верёвки вить. Из себя тоже может.

— А как это технически? — заинтересовался бар Раббас.

— Ну… Надо закрыть глаза, перевести теплоту на себя и петь себе майсу. Я пробовала, но у меня не получалось. На хи-хи пробивает, — Ева смущённо улыбнулась, порадовав раввина ямочками на пушистых щёчках.

— Вот оно, значит, как, — задумчиво сказал Карабас. — А можно внушить себе, что ты чего-то не помнишь?

— Внушить себе можно всё что угодно, — уверенно сказала Ева.

— И то верно, — согласился раввин. — То есть я видел что-то вроде манекена. Но договорённости-то были настоящие?

— Ну да, — лошадка склонила голову, ткнув мордочкой себе в плечо, на которое села мошка. — Верховная слово держит. Если обещала. А она обещала?

— Да. За то, что я тебя взял с собой. Свои дипломатические способности, так сказать.

— То есть, — догадалась Ева, — накернить кого-нибудь?

— Ну как бы да. Только не Тарзана и не Морру. И в Директорию она соваться не будет. Но кого-нибудь местного — да, готова. Я подумал, что это может понадобиться. Стоп. Не так всё было… Я подумал, вдруг это может понадобиться. И эта мысль мне понравилась. Похоже, Мимими всё-таки на меня повлияла. Исподтишка зашла. Я её недооценил. Да и с нашей внезапной страстью… тоже не всё так просто, — задумчиво сказал он.

— Да я уже поняла, — легко призналась Ева. — Подняшила она нас с тобой. Для верности. Чтобы ты меня не бросил, а я бы не куксилась. Это у неё обычный способ решения кадровых вопросов.

— Вот же старая сводница! — не удержался Карабас.

— Ну а чё? Тебе не понравилось? — Ева слегка встревожилась.

— Понравилось даже слишком, — буркнул раввин. — Как я без тебя буду?

— Это как я без тебя буду. А с тобой в чём проблема? Ты ж любую самочку поставишь на четыре кости. Даже без психократии, ты сам по себе мужчина видный… — поняша ласково провела языком по плечу раввина.

— Есть одна закавыка, — признал Карабас. — Видишь ли, я еврей. И более того, раввин.

— Ты мне что-то вчера такое говорил, — припомнила Ева. — Когда купаться в пруду заставил. А что это за основа — еврей?

— Гм… Я как-нибудь потом объясню, — туманно пообещал раввин. — В общем, евреи должны жить особым образом и соблюдать некоторые правила.

— А кто не должен? — поинтересовалась наивная поняша, продолжая ласкаться.

— Я же говорю, это трудно объяснить, — сказал бар Раббас несколько нервно. — Но вообще-то большинство правил можно обойти. Правда, есть два закона… на самом деле три, но третье тоже обходится. Насчёт них действует правило яарэг вело яавор, то есть «умри, но не преступи». Только ничего не спрашивай! — прервал он сам себя. — Короче, эти три правила таковы. Еврей не может убивать другого еврея. Ну если только на войне, по приговору раввинского суда и ещё в целом ряде случаев… не спрашивай ничего, говорю же — запутаешься. Далее, еврей не может поклоняться идолам… не спрашивай, что такое идолы! В общем, я не могу возносить святое караоке Дочке-Матери. Хотя я могу петь эти песни именно как песни, не вкладывая в них религиозного смысла… не спрашивай, в чём разница, очень тебя прошу! — он погладил поняшу по спинке. — И есть ещё одно условие. Мне нельзя заниматься сексом с нееврейками.

— Бедненький, — пожалела его поняша. — Хочешь, в попу дам? У меня сейчас как раз такое настроение.

— Хочу… да подожди ты, дай закончить. Так вот, это третье условие я никак не мог обойти. У меня в голове установлен специальный чип, который следит за выполнением этих условий. И если я пытаюсь заняться чем-то подобным, он активизируется и начинает портить мне удовольствие. Не спрашивай, зачем мне его установили эти скобейды сраные! — взвился он.

— Да я не спрашиваю, — поняша осторожно положила голову на грудь раввина. — Просто ничего не понимаю. А как он портит удовольствие?

— Во-первых, снижает. Во-вторых, вызывает сожаление о совершаемом грехе. Что выражается, в частности, в спонтанном слёзоотделении. И насморке. От которого я ещё и чихаю.

— Ебу и плачу, ебу и плачу, что это значит, я сам не бачу, — пропела Ева.

— Это ещё что такое? — спросил раввин для порядка, без интереса.

— Это Кузя Сироткин поёт, последняя пластинка, — пояснила поняша. — Модный дроздила. У нас в бюро плакатик с ним висит. Симпатичный такой мальчишка.

— Ненавижу современную эстраду, — сказал раввин с чувством. — Ну, в общем, чихать я по некоторым причинам очень не люблю. Поэтому всякими такими делами я занимаюсь редко. Только не спрашивай, когда у меня это было последний раз! И над твоим крупом рыдать и чихать я не хотел категорически. Перебрал все варианты. И пришёл к выводу, что выход лишь один — сделать тебя еврейкой. Для этого требуется выполнение ряда условий. Например, у тебя не должно быть генов амалекитян, самаритян и итальянцев[93]. Не спрашивай, почему так, и кто это такие! В общем, с тобой этих проблем нет. Далее, ты должна захотеть стать еврейкой и выразить эту готовность перед раввинским судом бейт дин. Не спрашивай…

— Молчу-молчу, — обижанно сказала поняша.

— В общем, за неимением других евреев раввинским судом здесь являюсь я. Обычно бейт-дин состоит как минимум из трёх судей, но зафиксированы случаи, когда он был один, и это был как раз местный раввин… не засыпай, пожалуйста. В общем, эту часть я взял на себя. В нормальной обстановке для принятия гиюра требуется от двух до пяти лет, изучение законов Торы и много чего ещё, но я рассмотрел ситуацию со всех сторон и пришёл к выводу, что в данной конкретной ситуации… не спрашивай, как я выкручивался! Ну и наконец, ты должна была посетить миквэ, то есть бассейн с чистой водой, смывающий нечистоту. Не спра…

— Ну тут я я понимаю, менстра же, — вставила Ева.

— В чём-то ты права, состояние тум'а[94] наступает и после месячных, — признал раввин. — Есть проблема с самим бассейном. В нём должно находиться не менее тысячи литров дождевой воды, что равно сорока сеа… эта такая мера объёма, не спра…

— Да я ничего не говорю! — Писториус повысила голос.

— Ты думаешь, — объяснил раввин, — а я твои мысли слышу. В том числе и оценочные. Кстати, слово «хуета» пишется через «е», а не через «и». И эпитет «тупая» к ней неприменим.

— А у нас в бюро все говорят «тупая хуита», — оживилась Ева: разговор наконец-то пошёл о жизненно-понятном.

— Орфографию надо знать! — заявил раввин. — Что касается эпитета, то эпитет уместен там, где возможен и противоположный. Например, «тупоумное существо». Поскольку можно сказать «остроумное существо», эпитет возможен. Или — острая шутка и тупая шутка. Но нельзя же сказать «острая хуета». И «остроумная хуета» тоже сказать нельзя.

— Почему нельзя? Бывает же! — Ева потянулась на сене, хрустнув позвонками. — У нас есть чертёжница, вот она часто несёт всякую хуиту…

— Хуету, — на автомате поправил Карабас, думая, чего же ему больше хочется — пожрать или всё-таки ещё разочек повторить.

— Да поняла я! Я про то, что она смешная. Та хуета. Или эта.

— Смешная не значит остроумная… — начал было раввин, но вовремя сдержался. — Давай-как я всё-таки закончу. В общем, я окунул тебя в пруд. Там было нужное количество дождевой воды. После этого ты стала еврейкой. И чип заткнулся.

— То есть я теперь эта самая… еврейка? — удивилась Ева. — И что я должна при этом чувствовать?

— Ну что ты чувствовала только что? — осведомился раввин.

— Это пожалуйста, — с готовностью предложила Ева, привставая.

— Да погоди ты… В общем, я рассудил так. Не знаю, еврейка ли ты с точки зрения Всевышнего…

— Кого-кого? — не поняла поняша.

— Говорю же — не спрашивай! — Карабас рассердился. — В общем, есть такой. Что-то типа Дочки-Матери, только лучше и для евреев. Евреи любят всё самое лучшее.

Ева приняла последнюю фразу на свой счёт и картинно потупила глазки.

— Ну так вот, не знаю, что он там про тебя думает. Но лично для меня ты еврейка.

— То есть ты меня будешь всё время трахать? — догадалась поняша.

— И это тоже, — признал Карабас. — И пусть кто-нибудь только попробует…

— Я так ни с кем и не попробовала, — сказала поняша с едва заметной ноткой разочарования в голосе.

— Та-ак… — раввин сделал небольшую паузу, копась в голове рыжей красотки. — Если на тебя Напси нечаянно нагрянет, он у меня собственными яйцами поужинает, — пообещал Карабас почти серьёзно. — И Пьеро тоже пусть лапы не тянет. Ты вся моя, и этим я горжусь, — закончил он подозрительным по ямбу тоном. — Тебя я лаской огневою и обожгу и утомлю. В хвост и в гриву. Ну то есть в рот и в жо…

— О! — обрадовалась поняша, вскакивая и разворачиваясь крупом. — Ну так чего же мы ждём?!

Дождь, зарядивший с вечера, к ночи разбушевался вовсю. Вода была везде — падала с неба, пучилась и фонтанировала из жерла водостока, злобно шипела на решётках ливневой канализации. Одичалый ветер рвал, трепал водяные струи так, что, казалось, капли летят лежевесно. Небогатая котовая шкурка промокла насквозь, шёрстка слиплась и висела скверными клоками.

— Не весна, — сказал интеллигентного вида опоссум в белой панамке, когда-то легкомысленно-задорной, а теперь раскисшей обвисло.

— Эт» точно, — согласился Базилио, клацая зубами с холодрыги.

— Безобразие, — пожаловалась мелкая крыска, пытающаяся вжаться в узкое пространство под балкончиком, где было относительно сухо. — Уже час ночи! Мы замёрзнем!

Базилио повысил температуру тела на два градуса. Потом подумал и полградуса всё-таки отыграл назад.

— Если это цивилизация, ну её нафиг такую, — сказал он себе под нос.

Увы, то была именно цивилизация. По-своему осмысленная, но галимо и сцуко беспощадная.

Спервоначала-то у кота всё шло более-менее. Из Евска он выехал без приключений. Почтовая карета катила ровно и довольно быстро. Рыжие бурбулисы, к которым кот подсел со своим интересом, недолго запирались. И довольно скоро признали, что, помимо фольклора, они занимаются ещё и артефактами, попадающимися у живущих вблизи Зоны крестьян. Добрые селяне, не имея каналов сбыта, охотно продавали попавшие в их лапы ценности по умеренным ценам. Добычу бурбулисы переправляли в Директорию, прикрываясь официальными экспедиционными документами, освобождающими от досмотра. Кот про себя подумал, что рыжемордые вполне могли быть ещё и внештатными сотрудниками какой-нибудь директрийской структурки, но озвучивать это не стал.

В найме банды они, естественно, не признались, но к содержимому подсумка Базилио проявили отчётливый интерес. Когда же лисы поняли, что кот не намерен оскорблять их публичными подозрениями, то уже конкретно предложили продать «гвоздь». Кот решил не отказываться и потребовал сразу тысячу, а также прикрытие при въезде и профессиональную консультацию по остальным артефактам. По довольным рожам бурбулисов он понял, что сильно продешевил, но не особо огорчился: решение проблем с таможней было для него важнее.

Въехали безгеморройно. У бурбулисов имелась бумага от некоего Историко-Этнографического Общества. Увидев которую, таможенные крысы сразу поскучнели и в багаже шариться не стали. Что касается кота, то хватило простого «этот с нами».

Директория кота не то чтобы поразила, но впечатление произвела. Впервые в жизни он попал в настоящий большой город.

Где-то полчаса ушло на одну только езду через пригороды. Потом началась собственно Директория — огромные шести-семиэтажные дома, широкие улицы, потоки экипажей. И свет, свет, свет. Светилось буквально всё — окна, фонари, рекламные щиты, вывески, светофоры, дорожные знаки. Даже деревья были обвиты и увешаны гирляндами маленьких лампочек. Когда же почтовая карета выехала на Центральный Проспект, у кота зарябило в окулярах — столько разноцветного сияния шло со всех сторон. Базилио невольно вспомнил каменные коридоры Подгорного Королевства с их ровным, ярким, но скучным освещением — и ощутил нечто вроде зависти.

Путники вышли на углу проспекта, возле мюзик-холла. Бурбулисы направились в заведение с вывеской на французском — «Jean-Jacques». Внутри оказался бар, где бокальчик красненького стоил полсоверена. Вино, правда, было неплохим. Кроме того, можно было укрыться в кабинке от посторонних взглядов. Там-то вся компания и устроилась.

Завладев обещанным «гвоздём» — один из бурбулисов даже назвал его «коллекционным экземпляром», — и отвалив за него увесистый свёрток с золотом, лисы перебрали прочие котовые приобретения и проконсультировали насчёт цен. Кот узнал, что «паяльце» лучше толкнуть барыгам с Малой Арнаутской, «хакамаду» сдать в скупку на Невском, а настоящую цену за «хинкаль» стоит просить на ювелирном рынке, что на Александерплац. Закончив с этим, бурбулисы любезно предложили десять косарей разом за всё. Баз поблагодарил и вежливо отказался. Ему всё равно нужно осмотреться на местности, а продажа вещей была неплохим поводом для рекогносцировки. К тому же не хотелось таскаться по Директории с лишним весом на горбу. Его подсумок и без того изрядно потяжелел.

Под самый конец, когда вино было выпито, а слова сказаны, кот вспомнил о странной монетке и показал её лисам.

Реакция рыжемордых была неоднозначной. Сперва-то у барыг заблестели глазки, но потом старший вытащил какой-то кристалл, коснулся им денежки, и весь интерес как пупица языком слизнула. Базилио попросил объяснений и получил их.

Монетка оказалась довольно известным, в чём-то даже легендарным артефактом. Называли её по-разному — «дублоном», «двойным луидором» (тут коту припомнился монолог Болотного Доктора), а также «двушкой», «семишником», «грошиком» и ещё по-всякому. Артефакт позволял создавать действующие подобия других вещей, за что и был ценим. К сожалению, экземпляр Базилио не представлял никакого практического интереса: он был, как выразился бурбулис, «не инициирован». Для того, чтобы сделать его работающим, необходимы было всего-то ничего: войти в Зону и закопать монетку на одну ночь на Поле Чудес. После чего вернуться оттуда живым — что само по себе представляло нетривиальную проблему… В заключение рыжие предложили отдать им монетку за сто двадцать обычных соверенов — так, чисто в коллекцию.

Кот было согласился, но в последний момент его даванула жаба. Лисы переглянулись, пожали плечами и тему больше не поднимали.

Именно с этого момента началось непонятное. Непонятное и мутное, да.

Сначала подползла улитка-официантка и заявила, что заведение закрывается. Кот удивился, но бурбулисы спокойно расплатились и удалились восвояси. Базилио задержался, допивая свой бокал, и получил второй чек, на семь сольдо. Сумма была невелика, но кот подобного обращения с собой не любил — и пошёл скандались с администрацией. Администраторша-гарпия снизошла до провинциала и объяснила, что заведение работает по графику, утверждённому каким-то там «союзом работников ресторанного дела», а семь сольдо — законный штраф за лишнюю минуту, которую он провёл в заведении, задерживая персонал. Баз подумал было, не отстричь ли ей что-нибудь лазером. Но решил не бузить, заплатил и ушёл.

Прогулка по Центральному Проспекту, от которой кот намеревался получить и удовольствие и пользу, оказалась утомительной и бесполезной. Одёжный магазин, привлёкший котиное вниманье роскошной тёплой курткой в окне, оказался закрытым на обеденный перерыв. В соседнем магазине, тоже одёжном, у Базилио спросили «прикрепительный талон», без которого, оказывается, «обслуживание не производится». Кот решил, что находится в неудачном месте, попытался поймать повозку или кэб, но все кэбмены требовали какой-то «проездной». Озверевающий кот добрёл до небольшого пивного прилавочка с надписью «Пиво Доброе» и захотел промочить горло. С него спросили какое-то «удостоверение члена профсоюза» — а то, дескать, без него пиво не отпускается. Впрочем, когда Базилио достал золото, пиво всё-таки нашлось, но по тройной цене. Увы, добрым оно не было: через несколько минут оное вступило в непредсказуемую реакцию с выпитым ранее вином. Кот заметался, ища сортир. Таковой нашёлся на бульваре Капуцинов, куда Баз нырнул с Центрального. Его охраняла мартышка-привратница, которая сначала спросила с него «социальную карту», потом «справку из поликлиники об урологическом заболевании», и только после всего этого — три сольдо. Обсирающийся кот швырнул ей соверен. Тот оказал волшебное действие: База препроводили в вип-кабинку с мраморным унитазом, шкурой педобира на полу, подогретыми полотенцами — а также корзинкой с маленькими, готовыми к исполнению гигиенического долга.

Обстановка располагала к размышлениям. Кот тому и последовал — опроставшись и приведя себя в порядок, он поразмыслил о ситуации.

Для начала, решил он, нужно свести знакомство с аборигеном, знающим местные порядки. Потом — решить вопрос с едой и ночлегом. После этого немного освоиться на местности — в частности, сбыть артефакты. И только потом — выходить на контакт, данный Карабасом. Для чего нужно выяснить, где находится Институт Трансгенных Исследований и найти способ проникновения на его территорию. Что представляло собой отдельную проблему.

Может быть, Баз развил бы свои планы и более, и далее, но был прерван. Заглянула мартышка и сообщила, что туалет закрывается на переучёт. Кот слегка удивился и спросил, что именно они собираются переучитывать. Мартышка ответила, что переучёту подлежат расходные материалы — то есть туалетная бумага и маленькие. Базилио не нашёлся, что ответить, а просто решил покинуть центр города как можно скорее.

Чесгря, Баз ожидал, что вдали от Проспекта начнутся какие-нибудь тёмные закоулки. И ошибся. Всюду было светло, чисто, ухожено и нахолено. Горели фонари, широкие тротуары были выложены цветной плиткой. Один раз кот споткнулся, дотронулся до плитки рукой и с удивлением понял, что она подогрета до комнатной температуры, так что по ней можно ходить босиком. В другом месте Баз увидал магазин «Сомелье Винариум Гранд Крю», где перед входом бил фонтанчик с ароматным белым вином — запах разносился на весь проулок. Кот решил ради эксперимента приложиться к струе, заранее ожидая, что сейчас кто-нибудь выскочит и потребует с него талон или справку. И в самом деле, нарисовался молодой лемур в чёрном трико, но ничего требовать не стал, а наоборот — торжественно вручил Базилио карточку магазина, дающую право на десятипроцентную скидку. Но когда обрадованный кот решил зайти и прицениться к товару, лемур с сожалением сказал, что сегодня у них укороченный рабочий день, так как указом господина губернатора продажа спиртных напитков перед выходными днями ограничена. Когда же недоумевающий кот показал на фонтанчик, лемур снисходительно улыбнулся и принялся объяснять, что в указе губернатора речь шла именно о торговле, а бесплатное вино — это промо-акция, на которую указ не распространяется. Базилио почесал в затылке, пытаясь понять логику. Не помогло. Общая картина не выстраивалась. К тому же у кота от выпитого на пустой желудок зашумело в голове. В таких случаях помогала быстрая ходьба, чем Базилио и занялся.

Пересеча ещё пару улиц, Базилио вышел на небольшую площадь, именуемую, если верить указателям, Пляс Пигаль.

В центре её стоял постамент. На нём возвышалась статуя, в которой кот опознал подобие популярной иконы Дочки-Матери «машенькина потаёнка». От оригинала она отличалась разве что тем, что держала в руке красный фонарь, освещающий её Святое Лоно. Кот было решил, что здесь находится молитвенный дом или ратуша.

Однако окружающая обстановка была явно неблагочестива. Самое большое и красивое здание на площади венчала вывеска с надписью «True de cul» и две большие надувные куклы сношающихся мух. Фронтон был украшен изображениями жабы и гадюки в позах разнообразных, но недвусмысленных. Всё это, подсвеченное прожекторами и выложенное лампочками, переливалось и похабно подмигивало. А на самой площади толпились подозрительного вида тварюки — белые ослицы и козочки с подведёнными сурьмой глазами, тёлочки и коровёнки, сгибающиеся под тяжестью огромного вымени, блудливоокие волчата и пудельки e tutti frutti. Кучковались они в основном вблизи открытой эстрады, на которой четыре водосвинки, извиваясь, изображали женскую любовь, а чёрная коза с вызолоченными рожками наяривала на баяне и что-то блекотала.

Подойдя поближе, кот услышал:

— Моя пи-исочка, как ири-исочка — и тягуча, и мягка, и ебуча, и сладка… Ой люли-люли-поебули, попка тоже неплоха! Поспешай, петушок, приласкаю корешок! Приходи ко мне жучок-паучок — помедве-е-едимся!

Кот, наконец, понял, куда попал. Сплюнув через левое плечо, пробормотал «не введи нас во искушение, но избави от лукавого»[95] и попытался уйти.

Но это было непросто. Сначала к коту пристала молодая настырная скунсиха, предложив свои прелести за немыслимую цену в пять соверенов — и угрожая в случае отказа испустить Базилио на живот скунсячью вонизму. Кот на шантаж не повёлся, а вместо этого состриг вонючке лазером вибриссы. Бабёнка ненавидяще зыркнула, но отлипла. Потом его схватил за чулок пуделёк и предложил свою попку всё за ту же двадцатку. Базилио отшил шкета парой затрещин. Тут привязалась филифёнка, продававашаяся всё за ту же сумму. К счастью, филифёночьи особые способности на сей раз подействовали на кота не особенно сильно: поймав себя на странной мысли, что пять соверенов для него не так уж и дорого, кот ощерился, перехватил подсумок покрепче и рванулся вон.

Он уже почти вырвался, когда наступил на чью-то ногу — и тут же над ухом раздался бабий визг. Баз машинально оглянулся и увидел молодую, сдобную крольчиху с большим бюстом, смотрящую на него обиженно, но кокетливо. После чего кот услышал всё то же самое предложение «всё за пятёрку». На сей раз Базилио решил ситуацию прояснить — и для проверки предложил два сольдо. Крольчиха торговаться не стала, а с грустью призналась, что отдалась бы за так, потому что её не трахали уже неделю. Но как вага профсоюза работников секс-индустрии она не может снижать цену. После чего, вздохнув, предложила билет в кабаре «Crazy Horse» с пятидесятпроцентной скидкой и абонемент в массажный салон.

Кот было отнекался, но тут ему пришла в голову идея.

— Пять соверенов, но ты ходишь со мной весь вечер и я у тебя ночую, — предложил он, ожидая, что пушистая девушка скажет «десять», а потом спустит до восьми. Но вместо этого та разулыбалась и сказала, что её всё устраивает, только надо оформить дело официально. Взяв кота за руку, она затащила его в закуток, где сидела оранжевая лягушка с блокнотиком. Крольчиха взяла деньги, тут же отдала лягве пять соверенов — которые та, не обинуясь, проглотила — и оттарабанила длинное предложение, из которой Базилио понял слова «официальный заказ полная программа запишите на Зою личный номер…» — дальше были какие-то цифры. Лягва солидно квакнула и что-то начирикала в блокнотике.

Наконец, они вышли из блядовника. Крольчиха всё держала Базилио за руку, словно боясь, что тот убежит. Базилио руку высвободил. Пушистая посмотрела на него жалобно и попросила отыметь хоть разочек, но прямо сейчас. Баз подумал и решил не отказывать. Девушка с котом уединилась в скверике на клумбе, в кустах пузыреплодника. Там пушистая и дала, и взяла — да так, что кот аж прихуел от такого напора. Видимо, крольчиха и в самом деле изголодалась по любимому занятию.

Утолив похоть, Зойка — так звали кролю — тут же принялась трепаться. Коту оставалось только направлять разговор да мотать на ус ценные сведения.

— Я сама с общего, — трещала крольчиха, — экзамены хорошо сдала, мне недо выписали. На морковке работала, не понравилось, там лампы, от них глаза болят, ужас-ужас. Мне подруга посоветовала в секс пойти, говорит — лижешь классно. Ну я попробовала и поняла: вот оно моё по жизни. Курсы закончила, пошла работать. Всё збс было. И тут эти дефы министерские нас зарегулировали. Загнали всех в профсоюз, цены задрали в потолок. Клиентов не стало. Контракт разорвать не могу, прав лишат. Отбиваю минималочку абонементами, сама живу со старых клиентов, неофициально обслуживаю… Скобейды живоглотные, такую отрасль гробят!

Базилио попытался выяснить, что такое все эти «недо», «морковка» и «минималочки». Оказалось, что крольчихе выписали права недочеловека. Для заготовки с общего развития это считалось успехом. «Морковкой» она называла работу на гидропонной ферме: Директория обеспечивала себя продуктами питания чуть менее чем полностью именно благодаря гидропонике. Базилио такие вещи понимал: Тора-Бора кормила себя так же. «Минималочкой» назывались те самые двадцать соверенов, которые после «регулирования» стали считаться нижней ценой за секс-услуги. Непонятным остались слова «регулирование» и «профсоюз». На все расспросы крольчиха только фыркала и бранилась. Пришлось свести тему на другие реалии, попроще.

Здесь кот узнал много нового. Например, то, что загадочные «проездные» продаются в синих будках на перекрёстках, стоят два сольдо и являются чем-то вроде транспортного налога: кэбмену нужно было платить по договорённости, но без наличия у седока прокомпостированного проездного возницу могли штрафануть на приличную сумму. «Прикрепительный талон» выдавался в местной полиции. «Удостоверениями льготника» вовсю торговали на местном чёрном рынке, от тридцати соверенов. Качественную одежду лучше было покупать не в магазинах, а на Пьяцца дель Пополо, где находился вещевой рынок… Что касается крыши над головой, то местные отели, по словам Зойки, брали от десяти соверенов за сутки, и это считалось ещё недорого. Кроме того, с недавних пор требовалась регистрация в полицейском участке. Пока кот эти сведения переваривал, оборотистая Зойка предложила остановиться у неё на подольше — за соверен в день. В качестве допуслуг она предложила завтрак в восемь и секс после десяти. Базилио подумал и согласился.

Зойкина квартира находилась довольно далеко от центра. Пришлось ловить кэб. Кот попытался было самостоятельно купить проездной, но выяснилось, что будки закрываются в шесть часов пополудни. К счастью, у Зойки был запас билетиков. Поездка стоила полсоверена в один конец, причём кэбмен — свинюка с лоснящимся рылом — всячески намекал, что надо бы добавить, ну или порадовать минетиком. При этом поглядывал он почему-то на кота. Тот с трудом сдержался, чтобы не сделать поросёнку больно — и пришёл к неутешительному выводу, что и здесь полно пидарасов.

Крольчиха жила в огромной — как показалось коту — пятиэтажке, на втором этаже. Зато район был небольшой и аккуратный: продуктовый магазин, кафе, ещё одно кафе рядом, квадратное здание школы для эволюэ птичьих основ, две остановки кэбов. Квартирка тоже была миленькой, с розовыми занавесочками и кружевными подушечками. Кровать была одна, но широкая, прочная, конская. Зойка объяснила, что это не только спальное, но и рабочее место — она иногда принимала клиентов дома, по договорённости. Коту было всё равно. Приняв душ, он попил чайку с пряниками, осчастливил своим визитом кроличью норку[96] и заснул довольный.

Отсыпался он долго, а когда проснулся — крольчиха уже ускакала по своим делам. Оставленный для него завтрак — омлет, стакан молока и эклер с заварным кремом — кот проглотил вмиг, после чего решил обследовать квартиру своей сожительницы. На предмет понимания того, как тут вообще живут.

Выяснилось, что живут в Директории недурственно. У Зойки был собственный холодильник, электрическая плита и патефон с набором пластинок — в основном заветное, из Круга Песнопений Димы Билана, но попадалось и современное. Нашёлся даже дисочек с лейблом «Голоса Зоны» под названием «Половая зрелость: Лучшие песни Защекана». Баз даже поставил его, но выяснилось, что поёт не покойный петух — да и кто бы его записал? — а какой-то местный хмырь непонятной основы, совершенно безголосый. Разочарованный кот диск снял, а вместо него поставил песнопенье Евы Польны «Я твоя киска». Под эти чарующие звуки он обыскал квартирку на предмет тайников и нычек. Ничего особенного не обнаружил, кроме мешочка с золотом, предсказуемо упрятанного под матрацем, да официальную бумагу, из которой явствовало, что Заенна Гуцуляк — вот так, оказывается, звали Зойку — в связи со вступлением в профсоюз работников сексуальных услуг прошла ребилдинг репродуктивной системы, включающий временную стерилизацию. Больше ничего интересного не было.

Дальше кот занялся своими делами. Оставлять деньги и ценности у крольчихи или таскаться с ними по городу было стрёмновато. Кот взял тактический, отстегнул полость, в которой таскал Хасю, и аккуратно переложил туда основную часть своих сокровищ. Потом быстро оделся, запер дверь — Зойка оставила ключи — и и пошёл обследовать местность.

Подходящее место нашлось довольно быстро: прямо под домом произрастала жиденькая рощица. Базилио прибегнул к простейшему, но уместному приёму: притворившись, — для случайных глаз — что ему припёрло по надобности, он уединился в кустах, спешно выкопал там ямку, положил туда вещь, а потом, зарыв, нагадил сверху, чтобы какой-нибудь случайный эмпат не учуял ауры золота. Тайничок был, конечно, очень так себе, но на пару дней годился — а там дальше кот рассчитывал перепрятать хабар понадёжнее.

Дальше опять начались замороки. Торопливая кроля забыла дать ему проездной, а на районе нашлись всего две синие будочки, и обе были закрыты. Остановленный котом кэбмен ухмыльнулся и предложил ему купить проездной у него же — за пять соверенов. Кот его послал из принципа. Второй тормознутый возница оказался тем самым свинюком, который вёз их сюда. Свин тоже узнал кота и снова завёл речь о «минетике». Кот прикинул, не убить ли его прямо сейчас, но подумал про полицию, эмпатов и так далее. Поэтому он выдавил из себя улыбку и предложил альтернативный вариант — найм на весь день до вечера из расчёта соверен за час. Свин покочевряжился, поторговался, но в итоге согласился на полтора. Запасные проездные у него, конечно же, имелись. Кот поинтересовался, почему ему не предложили этого вчера. Поросёнок объяснил, что возницы боятся полицейских провокаторов, которых особенно много в центре. Баз подумал, что местной полиции явно нечем заняться.

Пока ехали, разговорились. Поросёнок — его звали Пётр — оказался не таким уж и скверным существом. По профессии он был садовником и работал в цветоводческом хозяйстве. Он так бы и провёл всю жизнь среди роз и азалий, но два года назад каким-то очередным указом всё цветоводство согнали с земли и перевели на гидропонику. В гидропонике он ничего не понимал, к тому же под землёй чувствовал себя скверно. Прав у него не было, так что уйти он не мог. К счастью, он приглянулся начальнику транспортного цеха. Тот выкупил его у хозяйства и сделал личным возницей, с допобязанностями. В конце концов поросёнку даже понравилось. Начальник умер полгода назад, завещав поросёнку коляску, лошадей и самого поросёнка. Таким образом, Пётр получил права личной собственности на себя — статус несколько сомнительный, но в чём-то удобный. Тогда он переквалифицировался в кэбмены — благо, их пока что толком не регулировали и не профсоюзили. Жил он неплохо, даже развёл у себя под домом клумбу с георгинами.

Первым делом они съездили на Пьяцца дель Пополо, где кот купил фланелевые кюлоты и стильный ральф-лореновский блейзер[97] с костяными пуговицами. Блейзер был явно с птичьего плеча, то есть с очень длинными рукавами и характерным кроем спины. Баз не хотел его брать, но свин поклялся, что здесь поблизости есть хорошая мастерская, где ему всё подгонят. К сожалению, заняться этим можно было только завтра: сегодняшний день был «выходным», что означало — все учреждения и магазины закрыты. Так что пришлось удовлетвориться кюлотами. Изношенные в Зоне чулки кот хотел было выкинуть, но свин попросил оставить их ему: по его словам, ему нужно было что-нибудь для садовых работ. Базилио с сомнением посмотрел на толстые поросячьи ноги, но чулки отдал.

Потом решили пообедать. Выяснилось, что и тут всё закрыто, кроме какого-то сомнительного заведения под названием Pizza Hut. Кот было сунулся, но столоваться не стал: там подавали круги из лёклого теста со всякой запечённой дрянью, на них налепленной. Базилио решил, что за свои деньги может найти и получше что-нибудь. Тут свин неожиданно оказался полезным: он, оказывается, знал пару маленьких едален, не закрывающихся даже в «выходные». Сам он туда захаживал, поскольку сентиментально любил родную себе свинину. Кот последовал совету и через полчаса седок и возница сидели за одним столом в харчевне «Голубая Устрица» и поедали рёбрышки с чёрными бобами. За них пришлось отдать четыре пятьдесят, но кот решил, что оно того стоит.

Однако свин грязных намерений своих не оставил. Он попытался пристать к Базилио прямо за едой. Тут выяснилось, что, говоря о «минетике», он желал не дать, а взять. Баз довольно грубо сказал, что свой репродуктивный орган не на помойке нашёл, и пообещал уйти, не заплатив. Свин расстроился, но кипешиться не стал, а пошёл к соседнему столику, за которым обгладывал баранью косточку здоровенный волчара. Через пару минут и тихого разговора свинтус полез под стол — а волк принялся расстёгивать брючный ремень. Кот отвернулся, не желая видеть непотребства.

Тут откуда ни возьмись в помещение влетел петух в розовом мундире и заорал во всё горло:

— Полиция нравов! Зафиксировано нарушение! Вы все свидетели!

Тут же раздался шум отодвигаемых стульев и шорох одежд. Кот и оглянуться не успел, как все ближайшие столики были свободны. Посетители драпанули — куда глаза глядят. Видимо, быть свидетелями никому не улыбалось.

Пользы бегство не принесло. Двери оказались блокированы нарядом таких же петухов в розовом. Кто-то массивный попытался было прорваться. Раздались крики «сопротивление полиции!», «фиксируем!», «по ебалу на!» и характерные звуки полицейской работы.

Базилио осмотрел помещение в рентгене и понял, что может уйти, если вотпрямща рванёт через кухню. Оттуда вёл какой-то ход — видимо, на улицу. Но кот рассудил, что там может быть засада. К тому же ему подумалось, что побывать в полицейском участке в качестве свидетеля — это, пожалуй, полезно: можно узнать многое о местной системе, ничем особенно не рискуя.

Несколько часов спустя он клял себя за эти мысли распоследними словами.

Всех свезли в местное отделение. У кота зачем-то отобрали свёрток с курткой. Потом отвели в комнату с жёсткими железными лавками. Там было душно, стены покрашены в невообразимо унылый тёмно-зелёный цвет, воняло потом и ещё чем-то гадким. Что касается освещения, то оно было не только скудным, но ещё и постоянно мерцало — так, что глаза начинали болеть через пару минут. Коту это было, впрочем, безразлично: он просто ушёл в ультафиолет, а потом и вовсе отключил зрение, так как картинка не менялась вовсе. Зато микрофоны он вывернул на полную чувствительность, чтобы послушать разговоры.

Они тоже не радовали. Все схваченные пребывали в самом скверном настроении и щедро делились им друг с другом.

Из услышанного кот понял, что они попали под «плановую проверку». Оказалось, местная полиция — которой было много и разной — имеет привычку разъезжать по улицам и выискивать правонарушения. Розовомундирные петухи из полиции нравов всеми были особо ненавидимы, так как ездили на проверки с телепатами. Телепаты были, правда, местные, слабенькие. Но такую простую вещь, как сексуальная активность, отслеживать всё-таки умели.

Тут Базилио, наконец, подал голос. Признавшись в провинциализме и незнании порядков, он спросил, а что плохого в сексуальной активности. Все наперебой бросились ему объяснять, что по законам Директории порево в общественных местах разрешено только с членом или вагой соответствующего профсоюза — и, кроме того, заведение должно иметь на это лицензию. Правда, «Устрицу» до сих пор не трогали. Что изменилось, никто точно не знал, но все сходились на том, что теперь они все влипли и это надолго. Особенно переживал небольшой крокодил, у которого на вечер были назначены какие-то переговоры: он ныл, щёлкал пастью и проклинал почему-то ментов. Этого кот не понял, а спрашивать постеснялся.

Вообще ничего не хотелось, духота взывала к дрёме. Базу это не понравилось. Поэтому он вежливейшим образом попросил у общества чего-нибудь почитать.

К просьбе снизошли. У крокодильчика был с собой журнал GQ. Попавший под замес гамадрил достал мятую книжечку в мягкой обложке. И, наконец, у сидящего с краешку грустного осла обнаружилась за пазухой свёрнутая в трубочку «Экономическая газета».

Пидарский «Gay-Queer» кот брезгливо отложил в сторону. Гамадрилья книжонка оказалась хемульским детективчиком и называлась «Поцелуй Одноглазого Удава». Ничего полезного из неё вычитать было невозможно. Зато «Экономическая газета» кота и умудрила, и озадачила.

На первой странице была большая статья: «Губернатор Директории предлагает увеличить число выходных и праздничных дней». Текст начинался словами — «Значительное и важное место в социально-культурной жизни нашего общества занимает свободное время, сущность которого по данным социологических исследований выглядит как не просто свободное от обязанностей, социальной и физиологической необходимости, а как пространство спонтанной самореализации разумного существа как свободного индивидуума.» Эту фразу кот перечитал раз десять, пытаясь отыскать в ней хоть какой-нибудь смысл. Плюнув, он продрался через пару аналогичных абзацев, и добрался-таки до съедобной мякотки: оказывается, губернатор намеревался осчастливить местных жителей ещё двумя «выходными», а также ввести новый ведомственный праздник — День социального работика. Что это такое, Базилио решил не выяснять, а перешёл к следующей статье. Где обсуждалось повышение ключевой банковской ставки до двадцати пяти процентов, каковая может спасти от некоего «перегрева экономики» и «нездорового роста потребления». Потом шла небольшая заметка про инвестиции в культуру. Кот обратил внимание на фразу «открытие нового Музея современного искусства позволило предотвратить намечающийся профицит бюджета», но тут его, наконец, вызвали к следователю.

Когда Базилио ввели в кабинет, его чуть было удар не хватил.

За начальским столом сидел мент. В розовом мундире и такой же фуражке.

Кот был без предрассудков, в том числе и насчёт позорных основ. Но он прекрасно знал, что понятия не от сырости завелись и худо-бедно отражают реальность. Менты, волки и прочие позорники считались существами, которым ни в коем случае нельзя давать никакой власти, даже самой незначительной — так как они не способны употреблять её иначе как во вред окружающим. Представить же себе мента в качестве полицейского начальника кот был просто не способен — вот всяком случае, до сего дня. Потому что прямо перед ним сидел и вонял тухлятиной самый настоящий мусорина: здоровенный, свиномордый, иглокожий.

Видимо, у кота что-то отразилось на лице. Мент скривился, вздыбив колючую щетину на рыле, и сказал:

— Не местный. Обыскать и в холодную. Завтра посмотрим, что за тушло.

Розовые петухи подступили к Базилио, намереваясь его пленить. Зазвенели наручники.

Может, в другой ситуации кот и позволил бы себя увести. Но терпеть такое обращение от позорного мусора было выше его сил.

Баз сделал две вещи сразу. Одним лазером ловко сбил фуражку с ментовской башки, а другим — поджёг кипу бумаг на столе. Потом быстро обернулся к петухам.

Петухи отпрыгнули. Один бросился гасить пламя ментовской фуражкой.

Мент не пошевелился. Кот решил простимулировать мыслительный процесс гадкого существа. Он прицелился и провёл лазерным лучом прямо по столешнице жирную черту.

Мусор поднял на Базилио налитые злобою буркала. Недобрые обещания читались в них без словаря.

Однако отступать было некуда. Кот ухмыльнулся как можно более нагло.

— Не могу сообщить ничего интересного, — заявил он, махнув хвостом. — Запишите это в протокол. А я пойду, пожалуй. Вам же не нужны проблемы?

— Земля круглая, — сказал мент, отворачиваясь. — Свидимся.

— Это вряд ли, — бросил Базилио.

— Свидимся, свидимся, — посулил мент и бросил замершим в готовности петухам:

— Проводите.

Освобождение не доставило коту радости. Интуиция угрожающе гудела, сигнализируя о том, что пиздец пробудился и рыщет где-то рядом.

Прикинув обстоятельства, кот подумал, что за ним вполне могли установить наружное наблюдение. Поэтому он решил к Зое пока не ехать, а попробовать затеряться в городе и попробовать хоть как-то изменить внешность.

Пару часов он убил на попытки оторваться от предполагаемой слежки — которой он, впрочем, так и не обнаружил, несмотря на все свои возможности и способности. Потом пошёл по направлению к Пьяцца дель Пополо, уже отмеченной в навигаторе. Увы, путь оказался непростым: несколько раз Базилио заходил в какие-то тупики, потом долго пытался перебраться через запруженный проспект Вернадского (выяснилось, что нужно было искать подземный переход), потом на его пути встал какой-то забор (кот не стал искать обходных путей, а срезал штакетины лазером и пролез), ну и так далее. Уже в свете фонарей — день кончился — он добрался до площади, чтобы увидеть, как торговцы сворачиваются и пакуют товар. Базилио всё-таки прошёлся по рядам и тут ему неожиданно повезло: он наткнулся на крохотный освещённый павильончик, в котором на груде разнообразного секонд-хенда скучал выхухоль. У него Баз купил синие чулки-панчохи и шлёпки без когтевых прорезей. Коту они были не вполне удобны, но он знал — наружка первым делом смотрит именно на обувь. Подходящей верхней одежды не нашлось. Зато кот купил лыжную шапочку, осветлитель для тёмной шерсти и пять пакетиков хны — он решил сегодня же перекраситься в рыжего. Теперь можно было уже и к Зое.

Возницу — старого, выцветшего фламинго — он нанял довольно быстро. За проездной, правда, пришлось переплатить. Потом тот заартачился, когда выяснилось, что кот не знает формального адреса. Базилио отговорился тем, что помнит дорогу. На самом деле дом Зойки был у него помечен в навигаторе, но сам путь он помнил довольно приблизительно. В результате они заехали близко, но всё-таки не туда. Базилио из какой-то глупой гордости решил не признаваться в том, что малость оплошал, а вместо этого отпустил ездеца и пошёл пешком.

Это его сильно выручило.

При виде зойкиной пятиэтажки интуиция загудела снова. Кроме того, ему почудилось подозрительное шевеление на дороге. Кот начал просматривать местность в разных диапазонах и обнаружил парочку существ с характерными птичьими скелетами, затаившихся в придорожных кустах — ровнёхонько на том самом месте, где он с утра ловил кэб.

Базилио постарался слиться с пейзажем и подобрался к зойкиному дому. И выцепил ещё парочку петухов — они прятались в тех самых кустах, где кот закопал свои сокровища.

Тут-то Базилио и проклял себя за глупость и самонадеянность. Мент, вероятно, прессанул своих жертв на предмет связей с котом. Просто на всякий случай. Свинский поросёнок или зассал, или понадеялся на скощуху — и раскололся.

Кот прикинул, что именно Пётр о нём знает. Получилось не так уж мало. Он возил его и туда и обратно, запомнил и кроличку-зоечку, и её имя, и имя самого кота, и много чего ещё. К тому же у него остались чулки Базилио — пропитанные его аурой и запахом. Это было совсем скверно.

Базилио осторожно продышался через рот, пытаясь успокоиться. И стал думать, что будут делать петухи дальше.

Получалось следующее. Сейчас они оцепят местность и проверят все дома. Будут расспрашивать обывателей о коте и крольчихе. Кролю кто-нибудь да вспомнит — или они её найдут сами. Надавив и запугав, они получат от неё массу сведений. Включая и то, что у кота был набитый подсумок, из которого он доставал деньги. Они наверняка сообразят, что кот устроил тайник неподалёку. Поищут его, и, весьма вероятно, найдут. Потом — распространят полученные сведения по всем полицейским участкам. И кота отыщут. Рано или поздно, но отыщут, потому что это система. Точнее — Система. В которую кот по глупости сунул коготок — и теперь его затаскивает в эти шестерни.

Неизвестно, до чего дошёл бы кот в своих размышлениях, но тут случилось нечто неожиданное. Из подъезда вышел, переваливаясь на тяжёлых столбообразных ногах, мент. Кот не запомнил его рыла, но кибридные схемы утверждали, что это именно тот самый. Повозившись на пороге, он довольно бодро затопал к дороге. Петухи при виде шефа тоже тихо снялись с мест и потянулись в том же направлении. Кот засёк ещё и пару бэтменов, сиганувших с какого-то подоконника. Всё это смахивало не столько на засаду, сколько на скрытую охрану.

Базилио залёг в кустах. И минут через десять увидел вместительный экипаж, в который все и упаковались. После чего укатили по направлению к городу.

Выждав ещё минут двадцать — это далось нелегко — кот решил всё-таки проведать Зою. Поднимался он очень осторожно, ожидая каких-нибудь сюрпризов. Перед дверью он стоял довольно долго, пытаясь рассмотреть, нет ли кого в квартире. Разглядел кого-то в районе ванной комнаты, но, судя по восстановленной микросхемами тени скелета, это была сама хозяйка. Присутствия других существ не обнаружилось.

Очень, очень осторожно кот открыл дверь ключом, тут же спрятавшись за косяк — вдруг его каким-то образом обвели вокруг пальца. Ничего не произошло. Он перевёл зрение в инфракрасный, осторожно глянул. Ничего. Наконец, вошёл и рывком распахнул дверь в ванную. И увидел в душевой кабинке мокрую, плачущую Зойку.

Увидев кота, она зарыдала ещё сильнее. Тому ничего не оставалось, как её обнять и бормотать бессмысленно-извечное «ну чего ты, ну чего, ну всё, всё».

— Скобейда, бонакон вонючий, — рыдала кролечка, адресуясь явно не к коту, — деф позорный… ненавижу…

Слово «позорный» направило мысли кота в нужном направлении. Он извлёк крольчиху из ванны, насухо обтёр, закутал в полотенце и повёл на кухню. Где что лежит, он выяснил ещё утром, так что он быстро заварил крепкий чай и затребовал внятных объяснений.

Выясилось следующее. Мент, напугавший Базилио, был зойкиным постоянным клиентом. Сама Зойка его ненавидела: мент вонял, любил делать больно и говорить гадости, и к тому же не платил ни сольдо. У него было что-то на владельцев Пляс Пигаль и они его боялись. Откупаться приходилось рядовым работникам секс-индустрии: отказ от обслуживания клиента означал немедленный вылет из профсоюза и вон из профессии. На свою беду, крольчиха позорнику приглянулась. Он даже завёл привычку ездить к ней домой — снимать стресс. Осторожные расспросы подтвердили, что мент всегда являлся с охраной. Может быть, опасался слежки со стороны других организаций, а может, ещё зачем — кроля точно не знала, да и не хотела. Она не знала даже имени постылого: в их отношениях оно ни разу не понадобилось.

У Базилио отлегло от сердца. Видимо, поросёнок всё-таки не раскололся — а может, его и не кололи. Все его построения оказались чистой воды пугалками. На радостях он предложил крольчихе слегка перепихнуться.

Девушка, однако, не обрадовалась. Подняв на База виноватые глаза, она тихо сказала:

— Извини, не могу сегодня. Правда не могу.

Встретившись с непонимающим взглядом кота, она повернулась и раздвинула бёдра. На мокрой шерсти были заметны красные разводы.

— У него там шипы, — объяснила она.

Кот запоздало вспомнил, что про репродуктивную систему ментов что-то такое слышал. Ему стало неловко.

— Знаешь, — сказал он, — мне бы просто полежать. Ты не против?

— Отлично, я пока ужин сделаю, — Зоя старательно улыбнулась и пошла на кухню, бодренько подтрясывая пушистым комочком хвостика.

Кот лёг на кровать — уже перестеленную, хотя всё-таки попахивающую — и задумался.

И довольно быстро пришёл к выводу, что радовался он зря. Вероятнее всего, за свина ещё не брались. Скорее всего, его отправили в ту самую «холодную» — чтобы тот дозрел и осознал. А колоть его будут завтра. Скорее всего, это сделает мент лично. Кот сопоставил состав преступления, инкриминируемый поросёнку, и шипастый член — и понял, что на все вопросы тот будет отвечать и правдиво, и весьма подробно. Учитывая же прочие обстоятельства, в гости к пушистой приедут не быстро, а очень быстро.

Базилио вздохнул. У Зои ему нравилось. Но уже к утру его тут не должно быть. Причём лучше уйти пешком. Что касается самой крольчихи, решил он, то лучше создать у неё впечатление, что он тут намерен задержаться — для усыпления бдительности будущих допросчиков.

— Слушай, — сказал он, поедая зойкин салат, — такое дело. Я, наверное, у тебя ещё какое-то время поживу. Неделю — другую. Ты не против? Пять соверенов вперёд, — пообещал он, кладя на стол ключи.

Крольчиха явно обрадовалась и заверила, что никаких проблем нет, кроме приходящих клиентов. Баз заверил, что они его не волнуют. И деловито поинтересовался — где тут можно недорого поесть, не выезжая в центр.

— Ну, — Зоя задумчиво пошевелила ушками, — тут с этим не особо. Есть «У Мамеда», шашлычная, только там всё время какие-то кони тусуются и за футбол дерутся. Ещё «Кофе-Хаус», но это вообще полный дефолт. А, ещё итишная столовка есть, но она только ночью работает. И мясо там лабораторное.

— Итишная — это что? — не понял кот.

— Институтская, — сказала кроля. — Тут у нас Институт Трансгенных Исследований. Во-он он, — она махнула рукой за окно. — Столовку для научников сделали, у кого эксперименты по ночам или ещё что, а корпуса все закрыты. С улицы пускают. Правда, пропуск спрашивают. Но можно сказать, что забыла, они всё равно пустят. Я туда хожу иногда. Дёшево. Вообще в ИТИ хорошо, — вздохнула она. — Всё своё. Там даже полиция своя, нормальная. Как раньше было.

— А как раньше было? — заинтересовался кот.

— До социальной реабилитации, — непонятно сказала крольчиха, пережёвывая последнюю ложку салата. — Я майонеза не переложила?

— Нормально всё, спасидо, — на автомате сказал кот, занятый стремительным пересмотром намеченных планов. Получалось так, что продуманная в сортире программа волей-неволей урезалась до последнего пункта. И приступать к его выполнению нужно немедленно, ибо промедление чревато.

— Слушай, такое дело, — решиился, наконец, Базилио. — У меня тут одна встреча, совсем забыл. В общем, спать не буду, схожу сейчас кое-куда. Дай проездной. А лучше два.

— Ночь же? — не поняла крольчиха.

— Да я быстро, — не стал уточнять кот. — Я быстренько-быстренько… погоди, сейчас деньги дам за завтра…

— Не надо, — грустно сказала Зоя.

— Почему? — не понял кот.

— Ты ключи не попросил, — сказала пушистая. — Я что, совсем глупая?

Базилио стало неловко.

— Я быстро, — повторил он, вставая из-за стола.

— Это потому, что я тебе не дала? — вздохнула Зоя. — Ох, дура я дура. Давай минет? Я хорошо делаю, глубокий… Ну пожалуйста.

Кот отвёл глаза. Он понимал, что девушке одиноко и она пытается подкупить его тем единственным, что у неё есть. Но оставаться было нельзя.

— Ключи всё-таки возьми, — сказала кроля, когда он уже переступил порог. — Я замки менять не буду. Ты заходи, если что, — и она протянула ему два ключика на верёвочке.

Базилио почувствовал, что у него стало жарко за ушами. Он взял ключи и пробормотал нечто вроде «как-нибудь-когда-нибудь-обязательно-пока-пока».

На улице было мокро: начинался дождь. Кот быстро посетил кусты, откопал свои сокровища, а на их место положил зойкины ключи. После чего всё зарыл обратно и отметил место в своём встроенном навигаторе — прекрасно понимая, что отметка эта ему никогда в жизни не понадобится.

До территории ИТИ Базилио дошёл быстро, но дождь к тому времени превратился в ливень.

Столовку он, напротив, искал довольно долго. В конце концов он опознал её в маленьком старом здании с балкончиком, мимо которого проходил уже раза три. Увы, она была закрыта — точнее, ещё не открыта. Перед входом топтались немногочисленные любители ночной еды: опоссум в панамке, крыса в белом халате, какие-то птичьи. Все были мокрые, замёрзшие и недовольные крайне. Кот эти чувства разделял — поневоле, но вполне.

Когда двери, наконец, открылись, Базилио уже ощущал себя полноправным членом сплочённого коллектива невинных страдальцев. Поэтому на робкую просьбу белки-охранницы показать пропуск он сделал такое лицо, что та отпрянула.

Так уж вышло, что никто не проспал эту минуту, первую минуту нового дня. То есть — никто из наших знакомых, добрых и не очень.

А давай-ка, друг мой читатель, посмотрим на них на всех ещё раз. С высоты прочтённых глав, постигнутых смыслов — воззрим! За мной, читатель! За мной!

Вот он — наш хороший, наш любимый Карабас. Он с лёгкостью необыкновенной решает вопросы с таможней Директории. Вообще-то он ждал долгой, изматывающей процедуры на всю ночь и досмотра с эмпатами под утро. Однако всё проходит на удивление легко, будто он сюда привёз коробку мармелада, а не три повозки с целой кучей странных и небезопасных существ. Слазив в головы к таможенникам, раввин узнал, что его появления ждали. Однако с самого верха было загодя спущено указание — палки в колёса не ставить, всех пропустить, и ни в коем случае не поддаваться на провокации.

Единственное, что всерьёз переполошило служителей порядка, так это появление Евы Писториус. Тут процесс застопорился: начальник таможни выслал бэтмена за инструкциями на самый верх. После получения ответа он лично вышел к Карабасу и довольно решительно потребовал от него гарантий, что с поняшей «не будет проблем» и «ничего такого она делать не станет». Несмотря на всю расплывчатость формулировок, раввин не стал вступать в дискуссию. Вместо этого он пообещал, что сознательно использовать свои особые способности маленькая лошадка не намерена ни в коем разе, и что за этим он присмотрит лично.

Во время этого разговора Писториус стоит рядом, невинно хлопает глазками и ведёт себя как примерная девочка. Уж до того примерная, что один таможенник уже попытался угостить красотку цветущим морозником из вазочки (Ева отказалась: для неё эти белые цветочки ядовиты), а второй, не долго думая, пригласил её на экскурсию в служебную часть здания — посмотреть коллекцию редких артефактов, изъятых при попытке пересечь границу. От такого предложения Ева учтиво уклонилась, сославшись на дорожную усталость и резь в животике. «Умница, ну что она за умница» — думает Карабас, и у него на душе становится веселее. Ай-лай-лай-лай, чувствует он, стало веселее.

Арлекин тем временем слушает собачий вой — воет Напси — и размышляет при этом о своём, о мальчишечьем. Он жопой чует (и чует верно), что в Директории обитает множество пидарасов всех основ, темпераментов и размерчиков. Ох, как не терпится ему свести с ними близкое, очень близкое знакомство!

Примерно о том же самом, но в плохом смысле, думает губернатор Директории Наполеон Морган Гейтс Пендельшванц. Уже полчаса кряду он плавает взад-вперёд в приёмном бассейне, ожидая доклада от безопасников — и мысленно честя этих бездельников и дармоедов тем самым словом, которое у Арлекина вызывало столько сладких надежд.

Знай же, читатель, что Пендельшванц несправедлив и поспешен в выводах. Причиной задержки стала Лэсси Рерих, которая пидарасом быть не могёт по причине своих половых и моральных качеств. Просто у неё случился срочный ночной перекус. С кем не бывает? Доедаемый ею лемур, провинившийся в ходе вчерашней проверки, агонизирует — но, кстати заметим, тоже ведь не спит. Трудно заснуть, когда от тебя отъедают ляжку: попробуйте сами, и вы убедитесь в этом. Но лучше поверь на слово, любезный мой читатель. Лучше поверь.

В то самое время, когда Лэсси стремительными движеньями челюстей состригает сладкое мясцо с лемурьих костей, Дуремар Олегович Айболит осторожно приращивает болотному зайке ножку — по счёту семнадцатую, по основе черепашью. У зайки уже имеется шестнадцать ног, все разные и все нужные, так как Айболит предватительно отрастил зайке метра полтора позвоночника. Его развлекает зайкина походочка, её своеобычная грация, улучшающаяся с каждой новой перепрошивкою. Работа требует терпенья и аккуратности, какой уж тут сон.

Директор Института Трансгенных Исследований, Нефритовое Сокровище, о делах не думает. Он желал бы уснуть, но не может. У него болит рог по Алисе Зюсс[98].

Лисе Алисе его переживания показались бы смешными. В эту ночь бешеные вектора взялись за её печень, что-то перешивая в сосудах. Алиса лежит с открытыми глазами, изо всех сил сжимая зубами обслюнявленную тряпку, чтобы не кричать — и пытается думать о том, что и это тоже когда-нибудь кончится. Она в общем права, но не вот прямо сейчас права.

Любитель рюмочки, коняга Скарятин домогается от овечки Долли того, что может дать овечка Долли. Та уступать домогательствам Скарятина на сей раз не намерена. Сегодня животные штуки, завтра животные штуки, сколько может терпеть женщина? Ей не хочется животных штук, ей хочется грустить в эстетике замедленного жеста. Потому-то она и стучит дистрофичными рожками в дверь каморки Роберта Склифосовского, которому как раз пришло настроение повысить свой образовательный уровень. Он штудирует статью хемульки Паникахи Збрагидасло «Однородные фаллопиевы многообразия, допускающие инициальные функции Перке с достаточно полной орбиталью», опубликованную в университетском ежегоднике «Успехи математических наук» за позапрошлый год. Он застрял на второй странице, где сверху написана понятная формула, а далее идут слова «после элементарных преобразований», за которыми располагается неведомая ёбаная хуйня. Роберт недоумевает, а тут ещё овца. Оторвётся ли от чтения изящный Роберт Склифосовский, откроет ли дверь? И что за этим последует? Кто знает, кто знает!

Попугай Просперо, пару раз упомянутый нами начальник отдела высоких технологий в ИТИ, какает с балкона. Соседи знают за ним эту слабость, характерную для птичьих основ, и относятся с пониманием. Ну или, во всяком случае, стараются.

А вот Фингал Когтевран никогда б себе не позволил подобного. Не чуждый радостей земных, он всё же следует путём труда и гигиены. Вот и сейчас он занимается именно ею — а именно, стоя перед зеркалом, пытается выдернуть из подмышки старое, вонючее перо. Перо сидит крепко и никак не даётся. Когтевран злится и каркает от злости. А, впрочем, кто он такой, чтоб на злое карканье его обращать внимание, а? Каркает он — да и Дочь с ним, пусть! За мной, читатель, за мной!

Поэт Пьеро — а вы уж думали, мы нём позабыли? — лежит на подводе неподвижно, но тоже не спит. Он под айсом, он плывёт по волнам океана духов и туманов и творит, творит, творит (и моргает, моргает). Предыдущие полчаса он потратил на вышёптывание строчки «о, мои артишоки, мои артишоки!» и никак не мог подобрать к ней рифму, неожиданную и точную, как он любил. И в этот самый миг рифма пришла — «…я в шоке!», и маленький шахид тотчас впал от неё в обалденье и прелесть, а лучше сказать — в прелесть и изнеможенье. Говоря словами древнего поэта, он стал как стекло остекленевши. Но это состояние сном не назвал бы я, нет. Ну так и вы, и вы не зовите.

Как ни удивительно, но чем-то подобным занята и светлая аидише копф Григора Замзы, иудействующего домового сверчка. Нет, он не употреблет веществ, считая себя выше этого — но и не спит, поскольку не имеет потребности во сне. То пассивно-онемелое состояние, в которое он иногда впадает, скорее подобно оцепененью. Да и оно-то посещает его нечасто. Тем не менее, и Замза временами нуждается в отдыхе, как правило — от печальных мыслей о разных цорес. Сейчас его мысли именно таковы: у него неприятности. Кое-что пошло не так, как он предполагал. Григор этого не любит — но сделать ничего не может, по крайней мере пока. Чтобы отвлечься, он, сидючи в своём тайном укрывище, занимает себя переводом на идиш стихотворенья Хосе Соррилья-и-Мораля — поэта, рождённого в Вальядолиде, умершего в Мадриде и любимого профессором Преображенским[99]. Замза тщится передать звуками местечкового жаргона звучанье строки, кончающейся словами «esta apartada orilla», но покамест достиг лишь того, что испанские слова звучат у него в голове всё чётче, всё громче… всё громче, всё чётче. Но мы же не будем отвлекать его? Нет? Вот и я так думаю. За мной!

Зуля и Маша Герцен, чинная старобрачная пара, решились в кои-то веки тряхнуть стариной. Сейчас они сёрбают из корытец коктейли пряные на именинах у Сары Барабу. Разумеется, там же отжигают и Псюша, и Склизка, и прочие высокопородные бездельницы и шалавы. Фу такими быть! Ну их, фиф.

Педобир Онуфрий Невротик уже третий час кряду стоит на коленях перед иконой Дочки-Матери С Сосочками и возносит ей Вселенскую Мантру из Круга Песнопений Гоги «бя, бя, бя, Боби-Боба». Эту святейшую из мантр полагается читать до полного просветления в вышних — то есть до рассвета. Ты желаешь присоединиться к нему, мой читатель? Если да — благослови тя Дочь, если нет — за мной!

Старуха Фанни Капительман сварливо переругивается с начальницей похоронной команды. Скоропостижно скончался её единственный челядин, Зюзявочка — подхватил какой-то грибок и сгнил в два дня. Похоронщицы настаивают на кремации (из-за грибка), а это стоит пять соверенов. Старуха Капительман трохи думает за это, шо таких денег не бывает, штоб ви все сдохли себе на здоровьичко.

Крокодил Геннадий, охранник при вольерах для эволюционирующих в корпусе Е Института Трансгенных Исследований, может показаться кому-нибудь спящим на посту. Именно эту ошибку — воистину роковую! — собирается совершить юный, зелёный попугайчик, намеревающийся прошмыгнуть мимо мирно посапывающего стража порядка. Попугайчик рассчитывает навестить зайчиху-эволюэ, которая вчера давала ему весьма недвусмысленные авансы. Он многого не знает, этот пылкий юноша — в частности, того, что заинька никогда не любила его: сердце её давно уж отдано холодному, загадочному крокодилу. Убедиться в этом юноше, увы, не суждено.

Сова Миневра, заместительница начальника ЛПИ — она лишь единожды мелькнула в нашем повествовании, но всё ж была тебе представлена, читатель! — никак не может заставить себя поесть полезный для фигуры салат из редьки с авокадо. Вместо этого ей мучительно хочется свежей мышатины. Что ж, бывает.

Суслик Кокочка ругается с метранпажем по поводу кривого цветоделения, из-за которого обложка очередного номера GQ ушла в хлорную желтизну. Метранпаж отругивается, валит всё на качество краски, и прозрачно намекает, что Кокочка вообще-то бизнес-редактор и что за вмешательство в чужую сферу компетенции вполне можно отхватить по кумкватам. Метранпаж — осёл по основе, так что угроза реальна. Но нам-то Кокочку не жалко, ибо кто мы ему и кто он нам? Правильно — никто! Тьфу на него и на кумкваты его! Вперёд!

Лев Строфокамилович Тененбойм, администратор и педагог, ворочается на своём ложе, не могя уснуть. Его попеременно снедают надежды и страхи. Директор Аузбухентцентрума Бонч Леопадлович Бруевич в последнем разговоре вполне определённо намекнул, что открытие филиала школы — дело практически решённое. Тенненбойм понимает, что изводит себя понапрасну, да ничего не может поделать со своим неуёмным воображением: то он парит в облаках, видя себя в вожделенном кресле директора филиала, то падает в бездны отчаяния, представляя в нём какого-нибудь выскочку, коварно подольстившегося к Бруевичу. Сейчас он подозревает в чёрном интриганстве даже невиннейшего методиста Гепу Сникерса — который как раз в этот момент пьёт горькую с баранчиком Бяшей.

С большей пользою проводит свой досуг другой педагог, Огюст Эмильевич Викторианский. Вежливый Лось совершает ночной обход мужских палат. Он любит проверять знания учеников, будя их ночью и задавая вопросы на сообразительность. Он уже уличил двух смазливых мальчугашек в незнании басни «Ургант и Виторган»[100]. Один крысёнок даже осмелился спросонок ляпнуть, что такая басня отсутствует в школьной программе — за что заработал дополнительное наказание за спор с преподавателем. Душа Огюста Эмильевича тихо ликует в предвкушении того, как изысканно он завтра вобьёт крысёнышу ума с заднего крыльца.

Занята и крыса Шушара, недавно принятая в гимназию на должность младшего экзекутора. Она запаривает в солёном кипятке розги для юной газели, неусердной в тригонометрии. С этой девочкой приходится работать вручную, так как от электричества та сразу хлопается в обморок. Никаких сладких волнений крыса при этом не испытывает — порка её не возбуждает, а отгрызать ученикам части тела запрещено школьными правилами.

Тораборский Король пребывал в своём кабинете — то есть в том самом месте, которого мы с тобою, милый мой читатель, никогда не увидим, а это жаль, ибо там много любопытного, особенно в дальнем углу чуть правее герани[101]. Но Король пребывает именно там, сидит в любимом sella curulis[102] и перечитывает конспект последнего сна, в котором его посещал Неуловимый Джо. Который тем временем находится там, где ему быть надлежит, и делает то, что ему делать и следует — но не спит.

Полковник Барсуков уж и подавно не спит, а занимается чем-то настолько важным и секретным, что автор сафа-ах» тмаль ув» ажуха.

Ныне благополучно властвующая Верховная Обаятельница Вондерленда, Их Грациозность Мимими Вторая Софт-Пауэр, пребывает в личных апартаментах. Но не дрыхнет по-лошажьи, а читает рукопись нового романа Папилломы Пржевальской. Лучше прочувствовать все извивы прихотливого сюжета помогает ей самка тапира — её упругий хобот пришёлся Их Грациозности по душе и по размеру. В связи с чем капибара Анфиска получила отставку.

Единственная дочь Верховной, певичка Львика, тоже бдит над книгой — но, правду сказать, без всякого удовольствия. Она с бесконечной тоскою взирает на пухлый том труда В.С. Лисина и К.Э. Яновского «Институциональные ограничения экономического роста»[103], прихотливою волею судеб оказавшейся в Сундуке Мертвеца и переизданной с комментариями в Понивилле в 280 году. Молли Драпеза, взявшаяся за львикино образование, наказала ей изучить раздел «Типы взаимодействия реальных и финансовых факторов», с особенным вниманием к зисмановским типам институциональных конфигураций финансовых систем, и определить самостоятельно, к какому именно типу относится экономика Эквестрии. Львике вся эта премудрость не лезет в голову: она только-только открыла для себя стихи Бориса Рыжего. И насрать ей с полуподвыпердом на все эти рынки капитала, ибо в сердце Львики — чёрная музыка, безударные «о» и прочие слёзы на цветах.

А вышеупомянутая Молли, кстати, тоже не спит! Как и Мирра Ловицкая, волею Их Грациозности переживающая с Драпезой что-то вроде нового медового месяца. Чем же эти почтенные дамы заняты в сей поздний час? Пожалуй, не наше это дело. Пусть себе занимаются чем хотят, они взрослые пони и как-нибудь сами разберутся.

Крот Карл Римус и жирафчик Мариус играют в нарды. Мариус проигрывает. В таких случаях у него обычно разыгрывается геморрой, и этот случай — не исключение.

Выдра Лёля, с виду доступная, хотела бы плавать в хрустальном бассейне вместе с каким-нибудь нежным бобром или властным тюленем. Ах! всё это лишь девичьи мечты. Вместо этого она хлопочет на кухне: готовит майонез-провансаль. Сейчас она работает венчиком, осторожно вливая оливковое масло. О, как ей не хватает самого обыкновенного блендера! Зато у неё под рукой огромный лимон, сок которого она непременно добавит в соус, дабы осветлить его как должно.

Кухмистерствует и обезьян Боба Сусыч, ресторатор. У него завтра банкет, на котором ожидается присутствие ну очень уважаемых випов из бибердорфской ратуши. Не доверяя обленившимся поварам, Боба лично маринует сталкера Валеру, которого ему продали на мясо позавчера утром. Он приготовил смесь из соевого соуса, кунжутного масла, красного лука, имбиря и табачного уксуса, с капелькой ватрушечного мёда. А сейчас он размышляет, добавлять ли в маринад молочко винной тли и уместен ли будет белый перец. Не так-то просто принять подобное решение, учитывая жиловатость сталкера — и, с другой стороны, желательность сохранения естественного аромата Валеры. Не будем же мешать мастеру в его раздумьях; о нет, не будем.

Старый хомяк Африканыч, поднятый с постели в неурочный час диким лаем, кряхтя и немощно попёрдывая, отгоняет от старой калуши стаю приблудных кобелей.

Незаконный плод подобного соития, пёсик Напсибыпытретень, сидит возле здания таможни, поджав хвост, и воет на луну. Этому скверному, но затягивающему занятию научил его Пьеро, за что уже успел получить от Арлекина заслуженных плюх — и более того, веских пиздюлин. Бить самого Напси Арлекин считает утомительным. Пёсик, несмотря на слепоту, отличается невероятной увёртливостью.

Кстати — как-то мы не воспомянули о Папилломе Пржевальской, а зря. Популярная сочинительница занимается в манеже. Вчера её подружка сказала, что она косолапит, а Папиллома всегда гордилась своей походкой. Сейчас она делает восьмой круг, стараясь двигаться плавно, высоко держа круп и не засекая передних ног. Дышит она, чесгря, уже с трудом: сказывается возраст и малоподвижный образ жизни.

Мозгоклюйка фрау Зухель, законопослушная бибердорфка, в установленном законом порядке даёт показания по делу Попандопулоса. Допрашивают её с прошлого утра сменяющие друг друга следователи-покаянцы, с постоянным присутствием гиппокамповой сосальщицы. Всё это достаточно неприятно, но фрау Зухель осознаёт, что допрос производится согласно установленным порядкам и во имя пущего (или вящего?) торжества оных и таковых. К тому же никакой вины на ней нет, так что дело идёт к обычному штрафу и оплате работы следствия.

Даёт показания и мелкий цыпль, некогда выпущенный Буратиной и недавно обнаруженный в раздевалке при бассейне для водных. Дознаватели интересуются личностью, известной цыплю как «мама Кура» — то бишь лисою Алисой Зюсс. Ничегошеньки интересного они, конечно, от него не узнают, но работа есть работа.

Бекки Биркин-Клатч, несмотря на свою неоднозначную репутацию, занята делом хоть и не вовсе безгрешным, но вполне пристойным: примеряет новую шляпку с вуалеткой, подаренную Альбертиной Ловицкой. Наслаждается ли она? О да, мой читатель, о да! Что касается самой Альбертины, она любуется подругой и предвкушает своё наслажденье. Не безгрешное, нет. Но законное — и даже, можно сказать, заслуженное. Ибо жить с Бекки оказалось ох как непросто. Впрочем, об этом было нетрудно догадаться заранее, не так ли? Но любовь-то, как водится — зла.

О, кстати о козлах — не забудем и о них! Впрочем, он у нас один, и тот бывший. Так вот, бывший козёл и самец, а ныне дева-сухогубка Септимия Попандопулос тоже не спит. Она переваривает массивную сойку, которую привлекла извивами щупальца, принятого глупой птицей за червяка. Увы, в горловом мешке птицы лежали жёлуди. Септимия их, конечно, выплюнула. Но один случайно проскочил в желудок, а там и… а впрочем, может быть, пронесёт? Авось пронесёт — мы же не хотим нашей героине лишнего зла? Но может и не пронести. Имейте это в виду.

Герр Курцшнорхель, законопослушный бибердорфец и контролёр по основе, лежит под стёганым одеялом, поджав щусла. Но не отдаётся сну, о нет. Он совершает непростой выбор. Его зеленная лавчонка в глубоком минусе, но он относится к этому стоически, как и подобает законопослушному гражданину Бибердорфа, без лести преданному установленным порядкам. Вместо того, чтобы ныть, хуить и блять свою долюшку-долю, он занимается подсчётами. А именно — пытается понять, стоит ли брать кредит в РайффайзенБанке для выплаты налога на неэффективное хозяйствование, или лучше прикрыть лавочку, обратиться к властям за пособием на развитие малого бизнеса и открыть магазин курительных трубок. К последнему решению его склоняет фрау Курцшнорхель, все мозги ему проклевавшая рассуждениями о выгодности трубочного дела. Что он выберет, на что решится? А впрочем — и Мать с ним, да и с фрау его! За мной, читатель, за мной!

Доктору Карло Коллоди не до сна: он разбирается с древней аппаратурой. Лэсси Рерих кое-что ему объяснила, но, видать, наука запала некрепко. Во всяком случае, уверенно управлять рукой обчепроба у него пока не получается. Пальцы руки шевелятся неправильно, со своеволинкой: указательный дёргается, как бы подзывая поближе, а средний — похабно встаёт, как бы показывая фак. Доктор Коллоди нутром чует, что это фак и есть, без всяких там как бы — и показывается он именно ему. Но обосновать не может, и от этого злится ещё сильнее.

Чипполино — распутник этакий! — пьёт молодое вино в обществе рыси Роксаны Жумаевой. Он уже давно положил глаз на пушистую кисулю, но галантная победа замаячила, когда он научился выделять цис-транс-непеталактон и одорироваться им в её присутствии. С тех самых пор рысь к нему подобрела, а сегодня сама зашла на огонёк. Форсировать события Токси не собирается, о нет: он хочет дождаться стойкого привыкания. Пока что он подливает девушке кьянти, потихоньку повышая концентрацию кошкоприворотного зелья.

А в своей крохотной девичьей комнатке тихо плачет мышка Розочка — одна, совсем одна, без любви, без живительных паров толуола.

Молодая поняша Гермиона Ловицкая, умница и заучка — что с ней? Она полуночничает в «Кабинете»: лежит в Красном Зале у камина и уплетает очередное ведёрко любимых сухариков. Назавтра у неё разболится живот, но сейчас ей хорошо. Ну или, так скажем, неплохо. Хотя сердце её… а что такое, в сущности говоря, сердце? Дым, фантазия! Во всех отношениях сердцу стоит предпочесть желудок. Фру-Фру, похоже, склоняется именно к такой теории — а иначе зачем она заказала корытце тёмненького? Кстати, это уже второе. Дойдёт ли дело до третьего? А сам-то как думаешь, впытчивый читатель? Ась? Вот то-то и оно-то!

Администратор «Кабинета», педобир Иеремия, тем временем сидит в своём кабинетике и, периодически обмакивая коготь в желудёвые чернила, приуготовляет бумагу, которую иные читатели назвали бы отчётом, а иные — доносом. Истина, как всегда, где-то рядом — ну то есть типа посередине, но ближе к краю. К какому? Это как бы зависит.

Позорный мент, мурло которого так изгадило наше повествованье, вызывает сомнения — да уж не спит ли он? Нет, смотрите-ка, он пошевелился! Мент не спит, он занят: пьёт. Утром двадцать первого ему на стол положили приказ о повышении, подписанный губернатором Пендельшванцем. По такому случаю он запил. Он пил бы и дальше, но ему завтра сдавать дела сменщику-рептилоиду.

Ничего этого не знает поросёнок Пётр, сидящий в холодной. Он не спит — так как помещение охлаждено до плюс десяти градусов по цельсию, а в полночь температурку снижают до плюс пяти. Лучшее, на что он может рассчитывать — так это на три-четыре предрассветных часа до побудки, когда измученное тело отключит мозг принудительно. Поспать нормально ему удастся только завтра днём, когда новый начальник-рептилоид, не желая разбираться с чужими делами, выкинет всех задержанных вон.

Кроличка Заенна Гуцуляк, она же Зойка, ждёт клиента-крота. Клиент задерживается. Зоя коротает время, мечтая о том, как она поднакопит денег, уйдёт из профессиии и откроет лавочку, где будет продавать плетёную мебель и глиняные тарелки. И родит ребёночка от кого-нибудь из бывших клиентов — чисто для себя, ну и чтобы в лавочке помогал. Такие грёзы помогают ей настроиться перед работой.

Чем занята Мальвина, девочка с голубыми волосами, говорить пока не стоит, но заметим: и она не спит. Не спит и пудель Артемон — во всяком случае, с ней, если вы об этом подумали. Нет, он расхаживает туда-сюда, взирая на неподвижный лик луны, и мысли его далеко-далеко от сих мест, а вот помыслы — напротив: близки, но тщетны. Такое случается с натурами романтическими.

Тем временем недопёсок Парсуплет-Парсуплёткин при свете звёзд, на газоне… так, стоп, а это ещё кто такой? Откуда он взялся? Он не наш герой, мы вовсе его не знаем. Похоже, этот шаромыжник проник сюда в общей толпе незваным. Брысь, нелегал! Пинками, пинками гони его с газона и из книги вообще, читатель! Нам что, персонажей не хватает? У нас их, вообще говоря, перепроизводство! Пошёл, пошёл, скобейда поебучая! Если сунешься ещё хоть раз… ну ты поэл.

Услыхав слово «перепроизводство», в наше повествование пролазит с чёрного хода философ-номиналист Уильям Оккам (1258–1347). Он терпеть ненавидит умножать сущности без необходимости, и по этой-то причине нас хулит за чрезмерное обилие действующих лиц, потрясая своею бритвою. Мы эти мерзкие происки и подлые выпады проторенессансного так называемого мыслителя с негодованием отметаем. Ставя ему на вид, что на Земле вполне вещно и реально жило и живёт огромное количество существ, весь смысл бытия которых лишь в том и состоит, чтобы поедать шоколадные батончики и смотреть телевизор. И если они все вотпрямща сдохнут, дадут дуба, протянут копыта, склеют ласты и загудят под фанфары, то мир ничего не потеряет — ибо всё равно будет кому поедать шоколадные батончики и смотреть телевизор. Однако желать столь всеобъемлющего пиздеца было бы ужасно, просто ужасно, и никто не желает подобного, кроме совершеннейших злодеев и бестрепетнодушных оригиналов, не так ли? Наши же герои все как на подбор своеобычны, и тем уже хороши — хотя, признаем это, ужасно, просто ужасно невоспитаны. Или, наоборот, ужасно воспитаны — это как будет благоугодно посмотреть на сей предмет другу-читателю. Кстати, давненько мы с ним не общались. Что сидишь, друг-читатель, невесел, что головушку повесил? За мной!

А ну-тко, окинем критическим взглядом фигуру кролика Роджера, по фамилии Веслоу! Сей архисквернослов — кто бы мог подумать? — диктует пупице докладную записку. При этом он регулярно вставлет в текст разные заковыристые ругачки, которые простодушная ящерка иногда принимает за научные термины. Как раз сейчас он обозвал её изнаночносучьепадлой подзалуплесенью за то, что она записала в список археологических находок еблябливую россмердь и цыкроту лилиебохую — в то время как это были самые обычные кроличьи выражения, адресованные нерадивым снабженцам.

Сиротка Хася кушает. Точнее, лакомится. Чем занят в этот момент Тарзан, вождь нахнахов — проще догадаться, чем читать объяснения, да и к чему входить в такие подробности? Но ни он, ни она не спят. Хотя сон так полезен для здоровья.

Безопасник Мага — жив курилка! — стоит у дверей палаты Тарзана. Он явился с докладом. Ему прыдёцца нэмножэчка падаждат, даа.

Зато черепаха Тортилла занята делом совершенно неотложным — она порождает свой приплод. На сей раз она запланировала большую кладку: трёх специалистов по силовому прикрытию — она уже дала им имена Серова, Васнецова и Верещагина — и трёх психомиметиков: Шагала, Дали и Гельмана. Психомиметиков ей заказали шерстяные, нуждающиеся в специалистах по сведению с ума военнослужащих потенциального противника, а силовиков — их основной потенциальный противник. Откладывая яйца в тёплый песок, черепаха размышляет о том, что надо бы усилить личную гвардию, ныне состоящую в основном из головастиков.

Пупица Сявочка экспериментирует со своей окраской. Она пытается придать своей ладошке тот оттенок розового, который ей мерещится. Почти получилось — но она не учитывает освещения. Под беспощадно-жарким лучом студийного прожектора она полиловеет.

Бурбулисы, случайно встреченные нами, знаете чем заняты? Они выпиливают! Не подумайте чего плохого: у них есть хобби — мастерить домашнюю мебель. Сейчас они заняты изготовлением полочки для специй. Вклад их в общее дело разнствует: один работает лобзиком, а второй, устроившись на козетке, копается в заветной баночке с мелким железом, отыскивая восемь одинаковых шурупчиков на полсантиметра каждый — чтобы прикрутить ко дну полочки крышки[104] подвесных банок. Пока он нашёл шесть шурупчиков и скоро найдёт седьмой. Восьмой найти ему не суждено. Вместо него придётся вбить два маленьких гвозика. Но тссс! — это тайна, они об этом ещё не знают. Не будем же торопить события.

Кот Базилио справляет нужду. Эстет непременно написал бы что-нибудь вроде — «отправляет естественную надобность», но это прозвучало бы претенциозно, манерно, неискренне. Так что напишем просто, по-русски, без экивоков — справляет нужду. Какую именно? Ну знаете ли! всему же есть граница! Пусть о таких физиологических подробностях пишет какой-нибудь записной похабник — де Сад, де Кок[105] (о, какая же у него мерзкая рожа!), или хотя бы писатель Владимир Г. Сорокин. Нам это чуждо — как и нашему скромному, опрятному герою.

Его альтер-эго, кот Базиль, трясётся в почтовой карете. Лишившись дружков по шайке, он решился попытать воровского счастья в Директории. Раньше бы он туда не сунулся, но теперь начали поговаривать, что директорийская полиция уже не та, и рулят ею чуть ли не менты. Кот думает попробовать себя в профессии форточника или щипача. Он нам ещё встретится, этот скользкий тип.

Такса Муся пишет кляузу на подруг, её таки отбуцкавших за блохастость. Кроме того, ей оторвали левое ухо. Она надеется на бесплатный ребилдинг по медстраховке, полагающейся сотрудникам ИТИ. На это мы скажем — ну-ну. Да, именно так мы и скажем! Почему? А вот тут — промолчим. Должна же оставаться в книге какая-то недоговорённость, загадка, тайна? Вы скажете, что загадка эта фиговенькая и ни единой живой душе не интересная. Допустим; но лучше что-то, чем ничего, n'est-ce pas?

Поняшу Юличку (такую помните?), спокойно спавшую, укусил овод, и она уже вторую минуту гоняется за ним по опочивальне, щёлкая зубами. Но тщетно: злобный овод жужжит и торжествует. Жу! Жу-жу-жу! Муа-ха-ха!

Буратина задумчиво гладит подбородок, на котором выросли мягкие, бледноватые сосновые иголочки. Видать по всему, он вышел из отроческого возраста и вступает в пору юности, прыщавую и нечистую. Деревяшкин думает, соскоблить ли иголки, выщипать ли, или оставить так. Точнее, он уже пришёл к тому, что лучше именно соскоблить, но не может вспомнить, куда задевал мачете. Трудно жить на свете с маленькой памятью и коротенькими мыслишками! Но и он, заметьте, не спит.

И, конечно, не спят мёртвые — ибо мёртвые никогда не спят: это привилегия живых.

Но к чему тебе, мой храбрый, мой верный читатель, эта жалкая привилегия? Ужель подушка с одеяльцем утолят твою духовную жажду? Особенно сейчас, когда я развернул пред тобой горизонты, дал перспективу, бросил под ноги полные надежд людских дороги? На которых нас ждут не дождутся ужасные опасности и страшные приключения?

О, я покажу тебе, читатель, такое! Да и не такого тоже наворочу! За мной!

По карнизу осторожно постукивал дождь — как бы напоминая, что он всё ещё здесь.

За окном, изрытым оспинами капель, можно было разглядеть размытый контур оливы, освещённой фонарём, скрытым в листве. Свет фонаря не преодолевал тьму, а сам растворялся в ней, не донося живых оттенков — оттого и зелень листвы казалась не живой, не зелёной, а пепельной-серой, цвета изнанки бытия.

Базилио от нечего делать смотрел в тарелку, в которой стыли мозги с горошком. Он их уже где-то их видал и где-то едал, эти мозги. Но всё остальное, что предлагал местный буфет — салат с лабораторной мышатиной, засохшая пицца, бутерброды с икрой неизвестно чьей и т. п. — вызывало ещё меньше энтузиазма и аппетита. Алкоголя не было никакого, если не считать прокисшего компота, в котором можно было найти градус… Тут и едой-то не очень пахло. Пахло мокрой шерстью, подгоревшим поролоном и озоном: в микроволнах кот разглядел, что в подсобке искрит неисправный тесла-приёмник.

За соседним столиком восседал утконос в вязаной жилетке, ел хачапури по-хемульски и надменно речекрякал, поучая понурого зебу в белом лабораторном халате:

— И никогда, слышите, милсударь — никогда! Никогда больше не говорите «прошит генами медведя»! Так выражаются существа, далёкие от науки, то бишь всякие образованцы, журнализды и прочие гуманитарии, — последнее слово он произнёс так, будто у него свело клюв от омерзения. — Правильно говорить — «прошивка медведем», «прошивка бамбуком», «прошивка злопипундрием». Усвоили?

Зебу покорно кивнул, опустив мохнатый горб. Было видно, что он устал, ему сонно, томно. Кот подумал, что зебу наверное, лаборант, и только что закончил какой-то сложный опыт, техническая часть которого лежала лично на нём. В отличие от утконоса, который выглядел бодро, выспавшеся, и горел желанием пообщаться — то есть самовыразиться и посамолюбоваться.

Кот решил влезть: ему нужен был хоть какой-то контакт. Пока что он не завязывался — немногочисленные посетители сидели тихо и желанием общаться не горели.

— Простите, что перебиваю, — сказал он, подпустив в голос почтительной робости, — а почему так говорить неправильно?

Утконос развернулся, окинул кота взглядом оценивающим, но не подозрительным.

— Ничего-ничего, — бросил он. — Вы со смены, я полагаю?

Базилио утвердительно муркнул. Он не очень понимал, о какой смене идёт речь, но сейчас он работал на приём.

— А вы любознательны, — констатировал утконос. — Это хорошо, это хорошо… Ну слушайте, только не перебивайте. Прошивка — это, собственно, работа секвенсора по синтезу векторов. Вектора, разумеется, могут нести нуклеотидные цепочки. Исторически с этого и начинали. Но вообще-то основная часть векторного выхода служит вовсе не для внедрения новых генов. Девяноста процентов работы оператора — это метилирование де-эн-ка, которое регулирует экспрессию генов основы. Доступно?

Баз снова кивнул. Про себя отметив, что зебу благополучно отключился и спит на столе, положив мохнатую голову между миской, наполненной сечкой, и блюдечком с солью — сероватой, минерализированной.

— Это ещё дохомокостные учёные выяснили, — продолжал утконос лекторским тоном, — даже при работе с дикими основами метилирование позволяет радикально менять фенотип без привнесения новых генов. Можно даже полностью имитировать то или иное животное, не привнося его генов как таковых. Или, скажем, отрастить дополнителные конечности — классическая задача на метилирование…

Кот вспомнил хасины крылышки и вздохнул тихонечко.

— Для всех без исключения выведенных и условно-диких существ с IIQ больше тридцати коэффициент метилирования никогда не опускается ниже пятидесяти процентов! — заявил утконос, повысив голос.

— Фока Евстафьевич, у меня вопросец, — вмешался сидящий поблизости опоссум в панамке, хлебавший куриную лапшу. — Вот вы всё упираете на метилирование. А как вы будете работать без настройки ДНК-триггеров, например? Или активации митохондрий? Или вот завивка хромосом…

— Какая чушь! — вспылил утконос. — Я говорил о принципах! Метилирование относится к базовым технологиям. К базовым! А всё, что вы тут перечисляли — это спецприёмы. Разницу осознаёте?

— Ни малейшей разницы не вижу, — нахально заявил опоссум, придвигая стул поближе. — Совершенно надуманное различие. Всё это просто разные приёмы химеризации.

— Опять вы за своё! — дёрнулся утконос, и до кота, наконец, дошло, что почтенный утконос с опоссумом — давние знакомые и столь же давние оппоненты. — Химерой можно считать только организм из генетически разнородных клеток! Манипуляции с генетической цепочкой не делают его химерой! Вы просто неграмотны, Демьян Демьянович!

— А вы к нам суровы, Ф-фока Евстаф-фьевич! — опоссум, произнося имя оппонента, дважды фыркнул. — Вот только забыли одно маленькое обстоятельство. В большинстве случаев разные ткани метилируются по-разному. А это значит, что цепочки разные, и мы имеем дело с химерой. Как правило — секториальной или периклинальной, — добавил он специальным обидным тоном.

— Цепочки изначально тождественны! — завёлся утконос. — Метилирование не делает организм химерой! По определению!

— Ах по определе-е-ению! — гуняво протянул опоссум. — Ну тады ой! Кто мы такие, чтобы против определе-е-ений! А всё-таки: ежели вы в разных тканях отключаете гены в разной последовательности, то де факто получаете разные цепочки! И как же это вы опишите генетическую карту такого организма?

— На макроязыке секвенсора — без проблем, — заявил утконос, нервно подрагивая клювом.

— Ага! — торжествующе распушился опоссум. — То есть вы рассуждаете как технарь-оператор! А не как учёный! Вам звание не жмёт?

— Извольте отвечать за свои слова! — утконос вытянул шею. — Вы, не имея за душой ни одного серьёзного результата, смеете мне тут…

— Фок» Евстафы-ыч! — позвали от входа. — Велено передать! Педрыщенко приехал, образцы привёз!

— Бегу! — закричал утконос. — Я вам этого не забуду, Демьян Демьяныч, — пообещал он опоссуму, вставая и вытряхивая из кармана жилетки какую-то мелочь.

— Да пожалуйста, сколько угодно, — презрительно заявил опоссум, за которым осталось последнее слово.

Спящий зебу пошевелил ушами и снова отрубился. Опоссум посмотрел на него, но будить не стал, а зачавкал лапшой.

Зебу тем временем приоткрыл один глаз и уставился на кота. Глаз был мутный, нечистый, с кровянкой.

— Пардоньте, уважаемый, — выговорил он с трудом, но чисто, — вы это… того?

— Того, — сказал кот. — И сего. Я со смены. Тут недавно.

— А-а, — понял зебу. — Со смены, значит… Чайком белым угостишь? Я завтра… послезавтра, — поправился он, — отдам. Душа просит. Я сегодня это… совсем того.

Кот сопоставил. «Чаёк» и «душа» как-то не вязались, как и тема угощения. Правда, словцо «белый» вносило некоторую ясность.

— А почём здесь? — наконец, задал он вопрос, который обычно прояснял ситуацию.

— Сорок поллитра, — вздохнул зебу. — На медицинском делают. Ну так чего? Угостишь?

Кот решил, что усталый и поддатый лаборант с пониженной бдительностью может рассказать что-нибудь ценное.

— Давай, что-ли, — кот достал соверен. — Пиво тут есть?

— Пиво тут рядом, в палатке, — обнадёжил зебу, глядя на соверен осмысленно и алчно. — Пять сольдо кружка. Пронесу.

— Тёмное? — уточнил кот.

— Найдём, — обнадёжил зебу. — Давай, ща сгоняю. Мне пройтись надо. Я того… это самое.

— Да уж вижу, — сказал кот, отдавая деньги.

Зебу появился минут через десять, с канистрой. Входная мышь глянула на него с крайним неодобрением, но пропустила. Похоже было, что здесь его знают давно и основательно.

Потолкавшись у прилавка, зебу получил железный чайник, а также два не очень чистых стакана. Всё это он каким-то образом донёс до котиного столика, взгромоздился на табурет и тут же присосался к носику. По выступившим слезам на воспалённых очах его можно было догадаться, что не чай он пьёт.

В чайнике и впрямь оказалась водка. Кот решил от неё дистанцироваться, зато пивасика хлебнул с удовольствием.

Зебу, выпив, стал разговорчивее. Баз, конечно, понимал, что эффект этот мимолётен — и скоро собеседник свалится. Поэтому Базилио решил не тормозить и завёл разговор о мерах безопасности в Институте.

Как ни странно, зебу активно подхватил тему. И вывалил на кота всякие нерадостные новости.

Оказывается, в последнее время — где-то c начала октября — начались устрожения режима. Число постов и проверочных пунктов увеличилось, а главное — охранники стали как не родные. Если раньше они смотрели на сотрудников без подозрения, ограничиваясь выборочным обнюхиванием, то теперь со всех требуют пропуска, разрешения и тому подобные документы. Кроме того, они взяли манеру совать нос в личные вещи.

Зебу всё это категорически не нравилось. Во-первых, он имел привычку тырить на рабочем месте всякие ништяки, в чём без стеснения и признался. В-вторых, его шеф — тот самый утконос — принципиально никаких документов с собой не носил, полагая, что его должны узнавать и привечать honoris causa[107]. Вчера вечером из-за подобной коллизии[108] почтенного Фоку Евстафьевича не пустили в препараторскую, из-за чего критически важный эксперимент задержался на четыре часа. И если дело дальше так пойдёт…[109] — тут зебу, наконец, cложил буйну голову на стол и дал храпака.

Базилио подумал, стоит ли тормошить непутёвого лаборанта и требовать сдачу, которую тот зажилил. Решил, что нуёнах: лучше остаться друзьями, или хотя бы иметь повод что-нибудь попросить у зебу в будущем, мало ли как оно сложится. Перебрался обратно за свой столик, дохлебал кружку. Сходил к стойке, взял стакан настоящего чая — горячего, с сахаром и лимоном. Чай после пива пошёл туговато, но подступающая усталость малость отодвинулась.

Кот сидел в задумчивости, крутя так и этак ситуацию. В голове сгустилось неприятное чувство некстати взятого фальстарта. Нет, уходить от Зойки надо было в любом случае. И всё-таки — быть совсем рядом с целью и нарваться на приступ административной активности местного начальства было обидно. Кот рассчитывал проникнуть на территорию ИТИ сегодня же. Вместо этого придётся заняться поисками какой-нибудь базы неподалёку и думать о планомерной осаде…

Он зевнул, ковырнул вилкой холодные мозги. Те безмолвствовали, неспособные породить ни единой мысли.

У стойки завели патефон. Заиграла тихая, незнакомая музыка. Коту она понравилась, потому что ничему не мешала.

— Соль-ре ре-ре соллль-соль! — ре-си-соль-ре-дооооо…  — спел саксофон[110], и принялся развивать ту же мысль октавой ниже.

Между последним «до» и первым «соль» в столовку вошла она.

Впоследствии Базилио неоднократно пытался вспомнить, какой она тогда ему показалась. Кажется, никакой. Просто небольшая лиса с маленькими ушками. На ней был старый лабораторный халат с жёлтыми пятнами от реактивов. Она спросила чая и устроилась за столиком, где раньше сидел утконос.

Кот продолжал размышлять. В принципе, если припрёт, он вполне может пару дней переночевать под кустом. Благо, энергии тут хватало: Баз чувствовал постоянное, ровное, не прерывающееся тесла-зацепление. Что-то подобное он чувствовал только в Тора-Боре. Электричества здесь было море разливанное, хоть ешь его… — кот не додумал: мысль свернула за угол и пропала. Зато возникла другая, довольно странная — поскольку имела общий характер, что коту, существу конкретному, было несвойственно.

Базилио вдруг осознал, что Директория, показавшаяся ему вначале столь блестящей, на самом деле далеко не дотягивает до того, чем могла бы быть.

«Ну, да, город большой», — размышлял кот, прихлёбывая дымящийся чай из кружечки. «Ну, везде лампочки. Ну, живут неплохо. Хотя и не ахти как здорово, но неплохо. Но ведь у них неограниченная энергия и старые технологии. Ведь это можно развернуться-то… развернуться-то как…» — тут он опять не додумал, потому что ощутил чужое внимание. Причём — направленное непосредственно на него.

Он замер, одновременно выводя телекамеры в оптику на широкий угол с компенсацией зелёного фильтра. И увидел, что лиса за соседним столиком смотрит на него. Не отрываясь, во все глаза. «Пялится» — подумал Базилио, лихорадочно соображая, есть ли в этом угроза и что делать дальше. Угрозы он не чувствовал, лиса не казалась опасной.

— Извините, — сказала лиса, обращаясь явно к коту. Голос у неё был тихий и какой-то надломленный.

— Извиняю, — машинально ответил кот.

И тогда лиса подошла к столику, протянула руку и подняла его очки. Это было так неожиданно и нелепо, что кот просто не успел среагировать.

Внутри глазниц блеснула зелёным огнём цейссовская оптика.

В следующую секунду очки вернулись обратно на нос.

— Электрический Кот, модель ТомКэт Два, — сообщила лиса. — Я хочу вас нанять. У меня есть деньги.

Базилио постарался придержать падающую челюсть. Ему это удалось, хотя и не без усилий.

В голове заметались мысли. Лиса знала, что он такое, и только что продемонстрировала это. На полицейского агента она, тем не менее, не походила. Это могло означать, например, что она хороший полицейский агент. Слова о «найме» — пытается сбить с толку? Задержать до прибытия подкрепления? Глупо. А может, столовка уже окружена? Тогда зачем? Удобнее было бы брать его на выходе, больше шансов. Или они хотят скрыть свои действия? Мент? Да, похоже, мент всё-таки дотянулся. Вытащил информацию из Зойки и догадался, куда кот направляется. Или поднял хороших эмпатов, и они отследили его путь. Под дождём? А может, у них есть действительно хорошие эмпаты?

Все эти ментальные судороги заняли секунды полторы. За это время лиса успела сесть за его столик и поставить на стол сумочку — оказывается, у неё была с собой сумочка.

Наконец, Базилио усилием воли пресёк панику. Разум, после недолгого сопротивления, принял ситуацию as is и согласился работать в новых условиях.

— Нанять? — повторил кот со всем возможным хладнокровием. — Вообще-то я не нуждаюсь в трудоустройстве, — фраза прозвучала красиво, коту самому понравилось.

— Сначала выслушайте… пожалуйста. Я заплачу, — повторила лиса.

— За что? — не понял кот.