Кристофер Хэмптон уже в восемнадцать лет заработал репутацию юного гения, написав пьесу, ставшую хитом лондонского Уэст-Энда. На его счету большое количество собственных пьес, а также переводы и адаптация таких классических шедевров, как «Дядя Ваня» Чехова, «Гедда Габлер» Ибсена и «Дон Жуан» Мольера. Его пьеса «Опасные связи» по роману Шодерло де Лакло была сыграна в Уэст-Энде более двух тысяч раз, а за экранизацию «Опасных связей» в постановке Стивена Фрирза он получил «Оскара» в номинации «Лучший адаптированный сценарий». В той же категории он номинировался на «Оскара» за сценарий «Искупления» по роману Иэна Макьюэна. Известен Хэмптон и как кинорежиссер — его постановка «Мечтая об Аргентине» номинировалась на «Золотого льва» на Венецианском кинофестивале, а «Каррингтон» получил специальный приз жюри Каннского кинофестиваля.
В данной книге представлены две пьесы Хэмптона, получившие одинаково громкие киновоплощения: «Лечение словом» о зарождении психоанализа, по которой Дэвид Кроненберг поставил в 2011 году фильм «Опасный метод» (роль Зигмунда Фрейда исполнил Вигго Мортснсен, Карла Густава Юнга — Мортон Фассбендер, Сабины Шпильрейн — Кира Найтли, Отто Гросса — Венсан Кассель), и «Полное затмение» о скандальной истории взаимоотношений двух выдающихся французских поэтов Поля Верлена и Артюра Рембо (одноименный фильм Агнешки Холланд 1995 года, в роли Рембо снялся Леонардо Ди Каприо).
Впервые на русском.
1.0 — создание файла, скрипты — U-la, сканы — andrepa
Карл Густав Юнг.
Эмма Юнг.
Сабина Шпильрейн.
Зигмунд Фрейд.
Отто Гросс.
Санитар.
Медсестра.
Русская девочка (шести лет).
Офицер СС.
Агата Юнг (шести-восьми лет).
Сцены 1–10: Цюрих (1904–1905).
Сцена 11: Вена (1907).
Сцены 12–17: Цюрих (1908).
Сцена 18: Цюрих (1908) и Ростов-на-Дону (1942).
Сцены 1–3: Цюрих (1909).
Сцена 4: Вена (1909).
Сцена 5: Цюрих (1909).
Сцена 6: Атлантика (1909).
Сцены 7–9: Цюрих (1910).
Сцена 10: Вена (1912).
Сцена 11: Мюнхен (1912).
Сцена 12: Цюрих (1913).
Сцена разделена на две части: с одной стороны — гостиная в служебной квартире, предоставленной заместителю директора цюрихской университетской клиники «Бургхёльцли», с другой — процедурная с голыми побеленными стенами. Время действия — 17 августа 1904 года.
Заместитель директора клиники, доктор Карл Густав Юнг, двадцати девяти лет, высок ростом, широк в плечах, обаятелен; у него аккуратные усы, очки в тонкой стальной оправе, сорочка с высоким воротом. Сидя за столом, он неторопливо потягивает кофе в компании своей жены. Эмма — привлекательная блондинка двадцати двух лет, на шестом месяце беременности. За окном сверкает и рокочет летняя гроза, но в гостиной царит умиротворяющее спокойствие.
Между тем в двери процедурной едва протискиваются санитар и медсестра, которые волокут пациентку — хрупкую, миловидную, желтушно-бледную девушку лет восемнадцати, с распущенными темными волосами до пояса. Это Сабина Шпильрейн. Сабина отчаянно сопротивляется, бьется выброшенной из воды рыбешкой. Санитар и медсестра не без труда усаживают больную в кресло с высокой спинкой, пристегивают ремнями к подлокотникам и затыкают ей рот кляпом, после чего выходят, оставляя ее в одиночестве.
Юнг, сделав маленький глоток из чашки, обращается к Эмме.
Юнг. Помнишь, с неделю назад я заполнял одну историю болезни и выбрал для пациентки кодовое имя «Сабина Ш.»?
Эмма. Да, помню.
Юнг. Представь себе, вчера вечером к нам поступила больная из России. И зовут ее — Сабина Шпильрейн.
Эмма. Надо же какое совпадение.
Юнг. Да-да, только я, знаешь ли, в совпадения не верю.
Молчание. Эмма опускает чашку на блюдечко.
Эмма. Вероятно, это она самая.
Юнг. В каком смысле?
Эмма. Та, которую ты ждал. Чтобы испытать свой новый метод — лечение словом.
Юнг ненадолго задумывается.
Юнг. А знаешь, вполне допускаю, что она мне подойдет. Истеричная. С образованием.
Эмма. Немецкий знает?
Юнг. В совершенстве.
Эмма. Имя у нее, по-моему, нерусское.
Юнг. Верно, скорее еврейское. Папаша — здоровенный, красномордый мужлан. По всей вероятности, ловкий торгаш. Весьма состоятельный.
Эмма. Состоятельный?
Юнг. Это сразу видно.
Эмма. Тогда почему он привез дочку в обыкновенную городскую больницу?
Юнг. Вначале ее поместили в санаторий доктора Хеллера, что в Интерлакене. По слухам, она выбросила из окна почти всю мебель, не потрудившись прежде открыть рамы. После такой выходки ее не брали ни в одну частную клинику.
Эмма. Буйная?
Юнг. Говорят, да. Но пока она только горланит, надсадно хохочет и всем показывает язык. Эмма. А возраст?
Юнг. Лет восемнадцать-девятнадцать.
Эмма. Идеально.
Толкается.
Потрогай.
Юнг легко касается ее живота.
Юнг. Да, вот тут.
Согласись, что-то здесь не так: Фрейд предложил эту радикальную терапию — и не удосужился описать свою методику, не представил даже краткого отчета о клинических испытаниях — почему? Что за скрытность?
Эмма. Он сам-то занимается врачебной практикой?
Юнг. Похоже, да. Но вообще трудно сказать.
Эмма. Значит, ты можешь оказаться первым, кто воплотит его идею?
Юнг. Это вряд ли.
Эмма. Напомни, как называется его учение?
Юнг. Психоанализ.
Эмма. Возьми да напиши ему письмо — расспроси, что к чему.
Юнг. Ни с того ни с сего — возьми да напиши?
Эмма. А что такого?
Юнг. Мы с ним совершенно незнакомы.
Сперва надо проверить, насколько это действенно.
В процедурной медсестра вытаскивает изо рта Сабины кляп и невольно отшатывается, потому что девушка издает устрашающий, яростный вопль. После этого у больной начинаются сильнейшие судороги, которые сменяются истерическим хохотом. Входит Юнг; заметив его, Сабина резко умолкает. Она не порывается встать с кресла, но, вздернув голову, следит за неторопливым приближением доктора.
Юнг. Доброе утро, госпожа Шпильрейн. Я — доктор Юнг, заместитель директора этой клиники, ваш лечащий врач. Как вы себя чувствуете? Сабина. К вашему сведению, я не сумасшедшая. Юнг. Разумеется.
Начинает отстегивать ремень, подав знак медсестре высвободить другую руку девушки.
Сабина. Просто мне до смерти надоело торчать в той богадельне.
Юнг. Надеюсь, здесь вам будет уютней. Вы хорошо выспались?
Сабина. Мне запретили включать свет.
Юнг. Вам комфортнее спать при свете? Сабина. Мне…
Замирает с раскрытым ртом и, очевидно, изо всех сил старается продолжить, но не может выдавить ни звука.
Юнг. Не вижу причин для такого запрета.
Теперь можете нас оставить.
Вы хотели мне что-то рассказать?
Сабина смотрит на него в недоумении, но вскоре начинает сбивчиво говорить.
Сабина. Мое тело, мое тело, в моем теле кто-то чужой. С двумя головами.
Юнг отвечает едва заметным сочувственным кивком. Потом расправляет плечи и вытягивается во весь свой внушительный рост.
Юнг. Позвольте объяснить, что входит в мои планы: я предлагаю, чтобы мы с вами ежедневно встречались в этом кабинете на пару часов — просто для беседы.
Сабина. Для беседы?
Юнг. Совершенно верно. Просто для беседы. Посмотрим, удастся ли нам выяснить, что именно вас беспокоит. Чтобы по возможности вас не отвлекать, я буду сидеть вот там, позади вас, а к вам просьба: ни под каким видом не оборачиваться и на меня не смотреть.
Ставит второе кресло у нее за спиной, шагах в пяти-шести, чуть в стороне, и садится. По лицу Сабины пробегает тик, в глазах появляется настороженность.
Итак. Вы родом из…
Сабина. Из Ростова. Из Ростова-на-Дону. Юнг. Для меня Россия — тайна, покрытая мраком.
Сабина. Мой город — особенный, он не похож на остальную Россию. Там красиво. До моря рукой подать.
Юнг. Где вы научились так бегло говорить по-немецки?
Сабина. В гимназии. Это был обязательный предмет. Еще не успела забыть.
Юнг. Хм. К сожалению, здесь, в Швейцарии, девушкам не дают такого образования, просто из принципа.
Сабина. Не знаю, можно ли считать это образованием, — учителя были тупы как пробки.
Открыв небольшой блокнот, Юнг положил его на колено; во время этой сцены, как и во время последующих сцен в этом кабинете, он делает для себя пометки.
Юнг. Как вы считаете, что провоцирует ваши припадки?
Сабина, изумленная прямотой этого вопроса, вынуждена сделать над собой усилие, чтобы ответить.
Сабина. Унижение.
Любое… унижение или издевательство… невыносимо видеть. Меня начинает тошнить, бросает в пот, в холодный пот, а потом я несколько дней не встаю с постели.
Юнг. Всем тяжело такое видеть. Но это, вероятно, были единичные случаи?
Разве не так?
Сабина. Нет, не единичные, они происходили постоянно, сплошь и рядом.
Юнг. У вас дома?
Сабина. Мой… отец все время устраивал скандалы, вечно злился… на моих братьев.
Юнг. На ваших братьев?
Сабина. Угу.
Юнг. А на вас?
Сабина. Иногда… пожалуй. Но в основном доставалось моим братьям.
Юнг. И что он делал?
Сабина. Кричал и еще… кричал. Лупил их.
Корчится на стуле, у нее подергивается колено; контролировать выражение лица ей уже не под силу.
Юнг. Но вы любите отца?
Сабина. Ну да, только я не могла… не могла… на него порой нападала такая тоска, а я не могла… гордыня… когда любишь, это самое болезненное… Я даже…
Я даже не могла…
Юнг. Да?
Сабина. …общаться с ним по-французски…
Юнг. По-французски?
Сабина. Да, я… учила французский и, когда спускалась к завтраку, говорила всем
У нее неудержимо дергается голова.
Юнг. Сейчас вы сделали паузу — о чем вы думали?
Сабина. Когда?
Юнг. Только что: вы прервались на полуслове. У вас возникла какая-то мысль?
Сабина. Я даже не… ох…
Юнг. Или видение? У вас было видение? Сабина. Да, видение… точно.
Юнг. И какое же было видение?
Сабина. Рука.
Рука моего отца.
Юнг, чтобы не нарушить доверительность, тоже понижает голос.
Юнг. Почему вы думаете, что видели именно его руку?
Сабина. После того как… всякий раз, когда он нас избивал… после этого…
Юнг. Продолжайте.
Сабина. Он заставлял нас целовать ему руку. Содрогается и ерзает. Юнг делает пометки в блокноте.
В квартире. Эмма сидит, безмятежно наблюдая за Юнгом, который в глубокой задумчивости расхаживает по комнате со стаканом воды в руке.
Юнг. А затем у меня состоялся разговор с ее матерью.
Эмма. Так-так. И что это за особа?
Юнг. Бесчувственная. Одно слово — дантистка.
Эмма. Ох.
Юнг. Утверждает, что любит свою профессию, а у самой хищный блеск в глазах. Жалуется, что у Сабины слабое здоровье.
Эмма. Истеричность?
Юнг. Нет-нет, постоянные соматические заболевания. Дифтерия, скарлатина, то одно, то другое. Запоры.
Эмма. Бедная девочка.
Юнг. Пренебрежительно отзывалась о ее повышенной чувствительности: мол, жалеет нищих, переживает, что на Кавказе голод. Мечту Сабины выучиться на врача осмеяла как нелепую прихоть.
Эмма. Сочувствия ни на грош.
Юнг. Говорит, Сабина всегда была слишком умной, заносчивой, не находила общего языка с нормальными людьми.
Мне бы чего-нибудь покрепче.
Эмма. Не положено, уж извини.
Юнг. Это курам на смех — неужели господин директор полагает, что его подчиненные станут напиваться и устраивать оргии в больничной столовой?
Наполняет стакан водой из графина.
Эмма. Но лечение сдвинулось с мертвой точки?
Юнг. Хотелось бы надеяться; впрочем, не знаю. Мне этот случай чрезвычайно интересен. Но внутренний голос подсказывает, что я был чересчур многословен.
Эмма. Кто бы мог подумать!
Она явно его поддразнивает, но он слишком поглощен своими мыслями, чтобы это заметить.
Юнг. Мне нужно последить за собой, чтобы поменьше говорить самому; чтобы не перебивать.
Отдельная палата в клинике «Бургхёльцли»; время позднее. Сабина в ночной сорочке сидит на кровати. Она поднимает голову, когда в палату с лучезарной улыбкой входит медсестра, годами ненамного старше ее самой.
Медсестра. Пора баиньки!
Сабина. Ой. Дайте мне еще пять минут.
С этими словами она встает; медсестра, приторно улыбаясь, отрицательно качает головой.
Медсестра. И не просите, у нас режим.
В углу палаты, за ширмой, виднеются кувшин, таз и ночной горшок; Сабина указывает в ту сторону.
Сабина. Я хочу…
Медсестра. Это — пожалуйста, это — сколько угодно.
Сабина. Неужели мне отказано даже в такой малости, как пять минут уединения?
Медсестра. Господи, уж не меня ли вы стесняетесь? Давайте ступайте. Я подожду.
Ее улыбочка способна кого угодно довести до белого каления. В тишине Сабина стреляет глазами по сторонам.
Сабина. Чем так — лучше вообще не жить.
Стремглав бросается к окну, срывает шнур, при помощи которого задергивают шторы, и обматывает вокруг шеи. От неожиданности медсестра реагирует не сразу, но все же пытается заломить Сабине руки. Вскоре ей удается размотать и отнять злополучный шнур; карманные часики, пришпиленные к сестринской униформе, словно напрашиваются на неприятности; Сабина в мгновенье ока срывает их, швыряет на пол и топчет. Когда медсестра опускается на колени, чтобы собрать осколки, Сабина хватает стеклянный графин с лимонной водой и запускает им в стену; от удара графин разлетается вдребезги. Но к этому времени медсестра успевает вытащить свисток и в панике свистит. Сабина показывает медсестре язык, с вызовом глядя ей в глаза. В сопровождении дюжего санитара появляется Юнг. Сабина преспокойно сидит на краю кровати.
Юнг. Что случилось, госпожа Шпильрейн?
Сабина. Ничего.
Медсестра. Она на меня набросилась, чуть не…
Юнг поднимает руку, приказывая ей замолчать, и поворачивается к Сабине.
Юнг. Объясните, что здесь происходит.
Сабина. Я всего лишь хотела… хотела сходить по-маленькому и попросила на пять минут оставить меня одну. А эта — ни в какую.
Медсестра. Она запустила в меня графином с водой, растоптала мои часы, вот, полюбуйтесь.
Юнг. Госпожа Шпильрейн, неужели это правда?
Сабина. Чистая правда.
Заливается сиплым хохотом.
Юнг. Прошу вас немедленно лечь в постель.
Хохот резко смолкает.
Сабина. Как скажете.
Спокойно встает и откидывает покрывало.
Юнг поворачивается к медсестре и санитару.
Юнг. Давайте не будем мешать нашей пациентке.
Начинает подталкивать их к выходу; Сабина из постели вопрошает, весьма убедительно пародируя голос Юнга.
Сабина. Вы точно не говорили ничего такого, что могло вывести больную из равновесия?
Юнг в изумлении пытается скрыть улыбку.
Юнг. Спокойной ночи, госпожа Шпильрейн.
Медсестра не может прийти в себя.
Медсестра. Она грозилась лишить себя жизни!
Сабина. Если не себя, то хотя бы тебя!
Юнг. Довольно, госпожа Шпильрейн; делайте, что вам говорят.
Сабина смотрит на него, чуть приоткрыв рот, отчего ее лицо приобретает странное выражение.
Процедурная. Сабина, в ночной сорочке, укрытая ветхим серым одеялом, сидит в кресле. Юнг занял свое обычное место позади нее, положив на колено блокнот.
Сабина. Если вас интересуют суицидные попытки, вы лучше упеките сюда моего отца.
Юнг. Продолжайте.
Сабина. Он вечно грозится покончить с собой, это у него такая манера, когда кто-нибудь из нас… его нервирует. Боюсь, как бы он не перешел от слов к делу. Считает, что мама его не любит… и с этим не поспоришь — она его действительно терпеть не может.
Юнг. А у вас никогда не было намерения покончить с собой?
Сабина. Разве что один-единственный раз, в Карлсбаде, — я тогда объявила голодовку… и еще был случай: я нарочно вывалялась в снегу, чтобы заработать воспаление легких. А так, вообще-то, нет… ничего такого… Разве что… после смерти моей младшей сестренки…
Она умерла от тифа. Ей было всего шесть лет. Это случилось три года назад. Я любила ее больше всех на свете.
Когда мне исполнилось семь лет, мама объявила, что теперь на мне лежит полная ответственность за все мои грехи.
Юнг. И это вызвало у вас тревогу?
Сабина. Еще какую! Но после этого мне явился ангел — и все встало на свои места.
Юнг. Какой ангел?
Сабина. Внутренний голос. Я решила, что это голос ангела. Он сказал, что я — незаурядная личность. Кстати, говорил со мной по-немецки.
Юнг. Определенно это был ангел.
Сабина. Разве ангелы говорят по-немецки? Юнг. Так уж принято считать.
Сабина улыбается, видимо впервые за все время.
Сабина. Он наделил меня даром предугадывать, что скажет человек, еще не раскрывший рта.
Юнг. Этот дар у вас проявляется и сейчас?
Сабина. Время от времени.
Юнг. Для врача это большое преимущество. Сабина. Мне не суждено стать врачом.
Не делайте этого.
Юнг. Я только хотел…
Сабина. Прекратите!
Юнг. Виноват.
Роняет одеяло на пол и возвращается к своему креслу. Сабину бьет озноб, лицо искажается гримасой.
Сабина. Можно подумать, вам не все равно! У вас на пустяки времени нет.
Отпустите меня, к чему эти бессмысленные разговоры, зачем сотрясать воздух, вы мне всю душу вымотали… Я могла бы вам такое рассказать, что вы б уже были не рады…
Не вижу смысла продолжать. Я в полном порядке. Лучше не бывает.
Юнг хранит молчание и не реагирует. Внезапно Сабина, резко развернувшись в кресле, начинает сверлить его взглядом. Какое-то время он смотрит ей в глаза, потом деликатно качает головой. Еще немного посидев в той же позе, Сабина медленно отворачивается и опять устремляет взор в пространство. У нее на лице появляется неуверенность, в глазах мелькает страх.
В квартире. Юнг распаковывает саквояж, извлекая оттуда военную форму, сапоги и прочее обмундирование; Эмма безмятежно расхаживает по комнате, занимаясь мелкими домашними делами.
Юнг. Хотите создать профессиональную армию — набирайте профессионалов, но не выдергивайте на двухнедельные сборы всяких конторских крыс и лавочников, которые путают «направо» и «налево», а когда пойдут на слона, промажут с трех шагов.
Эмма. Ты совершенно прав.
Юнг. Какая возмутительная трата моего времени. Выписывать средство от грибка стопы и с утра до ночи осматривать половые члены.
Эмма. Неужели тебя призывали только для этих целей?
Юнг. Я провел с ней десять сеансов и добился заметного улучшения, а теперь возвращаюсь с военных сборов и вижу: все усилия пошли прахом.
Эмма. Она стала притчей во языцех.
Юнг. Сбежала из палаты, вскарабкалась на какую-то стремянку, откуда ее не так-то просто было снять, наотрез отказалась мыться — ее силком усаживали в ванну; забаррикадировала коридоры скамейками; господину директору клиники кричала: «Старый козел»; стащила где-то нож и пригвоздила к доске объявлений вот эту записку.
Вытаскивает из кармана клочок бумаги.
Эмма. И что в ней сказано?
Юнг. Буквально следующее: «Если меня здесь нет, это еще не значит, что я умерла». Двое суток отказывалась от еды — под тем предлогом, что на Марсе съестного нет.
Придется начинать все с нуля — другого выхода не вижу.
Эмма. Ты намерен и дальше придерживаться своего метода?
Замирает в ожидании ответа.
Юнг. Естественно. А как же иначе?
Юнг за руку вводит Сабину в процедурный кабинет. Она передвигается с огромным трудом, балансируя на внешнем крае то правой, то левой стопы. Он подводит ее к креслу и помогает сесть. Затем некоторое время расхаживает туда-сюда у нее за спиной, предаваясь своим мыслям.
Юнг. В каком месте болит?
Сабина. Ноги… подушечки…
Юнг. Подошвы.
Сабина. Как скажете.
Юнг. И когда это у вас началось?
Сабина. В тот самый день, когда я сбежала из палаты и бродила по территории.
Походив еще немного из угла в угол, Юнг в конце концов опускается в свое кресло и негромко заговаривает.
Юнг. Скажите, раньше у вас бывали подобные симптомы?
Сабина. Один раз.
У них разгорелась очередная склока, уж не помню из-за чего, просто слово за слово… он пришел в бешенство, рухнул в постель, двое суток молчал и ничего не ел… А потом зашла к нам в гости соседка, и мама послала меня наверх — сказать, чтобы он вставал, а то неприлично… он спустился к чаю, а после, как положено, мы отправились на прогулку, и все было… нормально, как в нормальной семье, но на полпути… у меня подкосились ноги, вот как сейчас: я не смогла идти дальше, и ему пришлось нести меня домой на руках…
Ее голова бессильно свешивается на грудь; наступает еще одна затяжная пауза.
Юнг. Когда вы бродили по больничной территории, что напомнило вам об этом происшествии?
Сабина. Да просто… я впервые оказалась на воздухе, с тех пор как… И стала думать: не могу же я торчать здесь вечно, пора куда-то двигаться, то есть пора возвращаться домой, и тогда мне… на меня напал страх — страх перед возвращением, страх перед будущим, страх перед…
Она умолкает на полуслове, но теперь Юнг вступает в разговор незамедлительно.
Юнг. Мы вас выпишем сразу, как только убедимся, что вы к этому готовы. Можете не сомневаться.
Молчание. Сабина закрывает глаза. Потом вытягивает перед собой левую руку, подняв ее до уровня плеч.
Сабина. Возьмите меня за руку.
Вот так. Теперь сожмите. Крепко, до боли. Тогда, быть может, я вам кое-что расскажу.
Вы же сильный. При желании могли бы мне все косточки раздробить.
Ну, давайте.
Давайте! Прошу вас!
Юнг отпускает ее руку, сожалея, что не сделал этого раньше. У Сабины вырывается стон, голова безвольно свешивается на грудь. Юнг возвращается на свое место.
Потом заговаривает — спокойно, с расстановкой.
Юнг. В работе с пациентами я обычно использую свой собственный метод — метод свободных ассоциаций. Он пока находится в стадии разработки, но уже дает вполне обнадеживающие результаты. В вашем случае по ряду причин я выбрал другую методику, но — поскольку вас интересуют медицинские процедуры, а мы задыхаемся от катастрофической нехватки персонала — у меня к вам будет одно предложение: не согласитесь ли вы ассистировать мне в проведении серии клинических экспериментов?
Сабина очень медленно поднимает голову.
В глазах вспыхивает живой огонек.
Личный кабинет Юнга в клинике «Бургхёльцли»: очередное помещение с голыми стенами. В кресле с высокой спинкой сидит Эмма, уже на сносях; от нее тянутся провода к электрогальванометру; Юнг, держа в руках планшет с зажимом для бумаг, сидит сбоку, чтобы видеть показания прибора; в стороне сидит Сабина — в ее распоряжении блокнот и секундомер.
Юнг. Вена.
Эмма. Лес.
Юнг. Ящик.
Эмма. Простыни.
Юнг. Деньги.
Эмма. Банк.
Юнг. Ребенок.
Эмма колеблется: Юнг, заметив движение стрелки гальванометра, подается вперед.
Эмма. Скоро.
Юнг. Семья.
Еще одна заминка, более длительная.
Сабина запускает секундомер.
Эмма. Ячейка.
Юнг. Секс.
Эмма. Н-н-н… мужчина.
Юнг. Стена.
Эмма. Цветок.
Юнг. Юный.
Опять заминка; еще одно движение стрелки гальванометра.
Эмма. Малыш.
Юнг. Спрашивать.
Эмма. Отвечать.
Юнг. Колпачок.
Эмма. Надевать.
Юнг. Упрямый.
Эмма. Поддаваться.
Юнг. Печаль.
Сабина фиксирует паузу примерно в десять секунд.
Эмма. Ребенок.
Юнг. Слава.
Эмма. Врач.
Юнг. Развод.
Еще одна затяжная пауза; стрелка гальванометра скачет как безумная; Сабина не отрывается от включенного секундомера.
Эмма. Нет.
Юнг расслабляется и с нежной улыбкой отсоединяет Эмму от аппарата.
Юнг. Спасибо тебе.
Эмма. Это все?
Юнг. Да, это все.
До встречи.
Эмма. Мм, да. До встречи.
Выходит из кабинета. Юнг тут же поворачивается к Сабине.
Юнг. Каковы предварительные наблюдения? Сабина. Ну, беременность явно вытеснила у нее из головы все остальное.
Юнг. Хорошо.
Сабина. Она слегка… не могу подобрать слово…
Юнг. А что если воспользоваться термином, который предложил господин директор: «амбивалентна»?
Сабина. Вот именно… я хочу сказать — в отношении ребенка.
Юнг. Что-нибудь еще?
Сабина. Мне кажется, ее тревожит, что муж, по некоторым признакам, теряет к ней интерес.
Юнг. И что же привело вас к такому выводу?
Сабина. Значительное время отклика на стимулы «семья» и «развод».
Юнг. Понятно.
Сабина. А когда вы сказали «колпачок», она ответила «надевать». Имея в виду противозачаточное средство, верно?
Под впечатлением от ее проницательности Юнг улыбается.
Юнг. У вас определенно есть способности.
Сабина. Можно задать один вопрос?
Юнг. Конечно. Задавайте.
Сабина. Она вам — жена?
Юнг застигнут врасплох, но тотчас же берет себя в руки и с улыбкой кивает.
Родильное отделение в клинике «Бургхёльцли». Юнг заходит в палату, где Эмма кормит грудью новорожденного младенца. Она поднимает взгляд и с вызовом заговаривает.
Эмма. Уж извини.
Юнг. За что?
Эмма. Обещала к Рождеству подарить тебе сына. А сама опоздала на сутки, да еще пол не угадала.
Юнг. Не говори глупостей.
Смотри, что мне удалось пронести мимо поста охраны.
За тебя, Агата.
Пьет до дна. Эмма в тревоге поднимает на него взгляд.
Эмма. В следующий раз подарю тебе сына.
Процедурный кабинет. Юнг и Сабина сидят как обычно, только в молчании; судя по неудобной, сгорбленной позе Сабины и по гримасе Юнга, который вытягивает затекшие ноги, прошло уже немало времени.
Наконец Сабина нарушает затянувшуюся паузу.
Сабина. Можно на сегодня закончить?
Юнг. Нежелательно: осталось совсем немного.
Сабина. Мы уже и так… Сколько мы тут торчим?
Юнг. Наша беседа длится примерно два с половиной часа.
Сабина. Разве еще не время?..
Перед тем как ответить, Юнг выдерживает короткую паузу.
Юнг. Мы начали сеансы почти пять месяцев назад; они строятся по определенной схеме. У вас наступило стойкое улучшение — и вдруг, в силу каких-то причин, отчасти весьма прозрачных, но в большинстве своем — неведомых, вы идете на попятную. С моей точки зрения, вам необходимо сделать еще один шаг вперед; раз уж сегодня у нас первый сеанс в новом году, давайте стремиться к новым успехам.
Сабина. Не лучше ли будет, если вы уделите внимание своей дочурке?
Юнг. В такое время ей положено спать.
Сабина. Я вас еще не поздравила.
Юнг. Это событие прошло без помпы. Итак, продолжим?
Молчание. По лицу Сабины пробегает первый тик.
Сабина. Не знаю, что вам сказать.
Юнг немного выжидает, а потом решительно подстегивает.
Юнг. Давайте вернемся к недавней поездке в Цюрих за рождественскими покупками. Ничто не предвещало неприятностей, но в какой-то момент вы рассердились и в довершение всего набросились на незнакомую женщину в шубе. Она была похожа на вашу маму?
Сабина. Нет, это из-за покупок, из-за слова «покупки», из-за того, что… вы произнесли это слово.
Юнг. И почему это слово вывело вас из равновесия?
Сабина делает вдох, словно борясь с охватившей ее паникой.
Сабина. Всякий раз… когда у нас дома назревал скандал, мама отправлялась за покупками. Выбирала совершенно ненужные вещи, какие попало, — чем дороже и бесполезней, тем лучше. Потом вынуждена была прятать их от отца, влезала в долги к знакомым и надеялась расплатиться из своих карманных денег, а сама тряслась от страха, что он узнает; теперь вы понимаете, почему я…
Резко умолкает.
Юнг. Отец так и остался в неведении?
Сабина. Как-то раз прознал. Разорался так, что чуть не лопнул, перебил все ее покупки, какие только нашел. Это был конец света.
Юнг. Теперь понимаю. Вы еще упомянули, что после того происшествия в Цюрихе у вас нарушился сон. Чем вы это объясняете?
Сабина. Тем, что у меня страхи.
Юнг. Что вас пугает?
Сабина. Что-то такое… что-то… у меня в палате… кот, что ли, только… разговаривает и лезет ко мне в постель.
Вот только вчера, вчера ночью, он вдруг стал что-то нашептывать мне на ухо, но я не смогла разобрать… а потом… он оказался сзади меня… обхватил за талию, а потом…
…потом я почувствовала, что у меня по спине елозит что-то липкое… как… слизняк… а когда обернулась, там уже ничего не было.
Юнг. Вы почувствовали это кожей спины? Сабина. Да.
Юнг. На вас не было ночной сорочки? Сабина. Нет.
Юнг. Вы мастурбировали?
Сабина. Да.
Терпеть не могу Новый год…
Юнг резко выпрямляется; он весь внимание.
Юнг. Почему?
Сабина. Дома вечно скандалы: вот, например, в прошлом году отец пришел в дикую ярость, хотя никто ничего не понял, — видно, мой брат Исаак что-то сболтнул… и тогда… тогда… тогда… он…
…избил его… при всех… и я… я…
Не в состоянии продолжать. Юнг выдерживает паузу, прежде чем взять инициативу на себя.
Юнг. Мы с вами не раз обсуждали выходки вашего отца. Припомните самую одиозную из тех, что касались непосредственно вас.
Сабина безуспешно пытается усмирить свое непослушное тело, потом через силу начинает рассказывать.
Сабина. Мне было тогда лет тринадцать… да, точно, тринадцать… и он отчего-то разозлился. Затащил меня в маленькую гостевую комнату, а там… велел облокотиться на кровать и задрать платье, чтобы он мог… меня выпороть… а я ни в какую, твердила, что уже не маленькая, и он в конце концов… отстал и только приказал мне опуститься на колени, поцеловать портрет деда и поклясться его памятью, что я всегда буду… послушной девочкой… послушной девочкой…
Молчание.
Юнг. И это — самый ужасный случай?
Сабина. Да… Я…
Юнг. Хотя он вас и не бил?
Сабина. Да… насколько я…
Юнг. Но ведь были случаи, не правда ли, когда он поднимал на вас руку?
Сабина. О да, еще как, и очень часто, он часто…
Юнг. Расскажите об этом.
У Сабины бегают глаза; выражение лица становится испуганным и затравленным.
Сабина. Давайте заканчивать, можно?
Юнг. Еще совсем немного.
Сабина. В общем… ох…
О чем вы спрашивали?
Юнг. Расскажите, как отец, впервые на вашей памяти, вас ударил.
Вначале кажется, что Сабина вот-вот выпадет из кресла. Через некоторое время к ней возвращается дар речи.
Сабина. Мне, наверное, было… года четыре… я разбила тарелку… или… да… и он велел мне подняться в ту самую гостевую комнату… и раздеться догола… а сам пришел следом и… меня отлупил… с перепугу я описалась, и он… опять стал меня лупить… ну, вот…
Юнг. А после этого первого случая он часто поднимал на вас руку?
Сабина. О да… да… а в его отсутствие меня, бывало, и мать поколачивала… но это совсем другое… это совсем не то, что…
Она умолкает; по щекам текут слезы.
Юнг. А что вы почувствовали, когда это случилось в самый первый раз?
После затяжной паузы Сабина отвечает едва слышно.
Сабина. Мне понравилось.
Юнг. Повторите, пожалуйста. Я не расслышал.
Сабина. Мне понравилось. Это меня возбудило.
Юнг. И впоследствии тоже нравилось?
У Сабины вырывается долгий стон, и только после этого она продолжает.
Сабина. Да… да… прошло совсем немного времени, и я, услышав приказ подниматься в гостевую спальню, начинала… испытывать желание…
Юнг. А случалось ли вам намеренно провоцировать отца?
Сабина. Нет, я не… И без того это случалось достаточно часто… а потом…
…когда он избивал моих братьев… или только грозился… этого хватало… мне достаточно было лечь в постель, прикоснуться к себе там…
…а потом я пошла в школу, и… от любой мелочи, например если меня дразнили… я во все глаза высматривала, где кого унижали… и даже здесь… когда я однажды увидела, как медсестра заталкивает пациентку в палату… или когда вы сказали… как-то раз вы сказали… «Делайте, что вам говорят»… и у меня сразу… а еще в этом кабинете… когда вы стали вытряхивать одеяло, помните?.. Я еле добежала до горшка. На меня нахлынуло такое возбуждение…
Мне надеяться не на что… я мерзкая, грязная, порочная… меня нельзя отсюда выпускать…
Юнг. Должен задать вам еще один вопрос.
Что вы представляете себе во время мастурбации? Для поддержания возбуждения?
Сабина. Боль. Оскорбления. Всяческие пытки…
Юнг. И руку отца?
Сабина. Необязательно: весь мир населен мучителями…
Юнг. А есть ли у вас… какой-нибудь особый образ, который вы храните про запас, прибегая к нему только для достижения кульминации?
Сабина. Да, как будто я… как будто мы в театре, на сцене, и он срывает с меня одежду… и лупит на виду у всех, перекинув через колено, а толпа ревет… жаждет моей крови…
Сабина понурилась. Долгое молчание. В конце концов Юнг опасливо поднимается со своего места.
Юнг. Благодарю вас.
Кабинет профессора Зигмунда Фрейда в его квартире по адресу: Вена-9, Бергштрассе, дом 19; в этой уютной берлоге, обставленной в поздневикторианском стиле, красуются турецкие ковры, стоит удобный письменный стол с кипами бумаг; все видимые глазу поверхности занимают семейные фотографии, многочисленные классические рисунки и гравюры, а также огромное количество предметов декора, в основном из археологических раскопок. Весь интерьер, включая стеллажи с книгами, выдержан в неброских, темных тонах.
Фрейд сидит за столом, попыхивая сигарой. Это худощавый пятидесятилетний человек среднего роста, с бородкой; на вид проницателен и энергичен; одет в старомодный сюртук — продуманно и консервативно. Перед ним расположился Юнг; его ноги не помещаются на знаменитой кушетке и неловко выступают за ее край.
4 марта 1907 года; время — едва за полночь.
Юнг. В этом сне происходит следующее: какого-то жеребца при помощи тросов вздергивают на значительную высоту; вообще говоря, лошадей там несколько, но мое внимание привлекает именно каурый жеребец. Внезапно один трос лопается, и бедняга летит вниз. Как ни странно, он не разбивается, а просто вскакивает на все четыре ноги и галопом уносится прочь, сдерживаемый только тяжелым столбом, который волочится за ним по земле. Вдруг на пути возникает верховой на жалкой лошаденке, и жеребец волей-неволей замедляет бег; а перед лошаденкой возникает тарантас, и наш скакун вынужден еще более умерить свою прыть.
Фрейд ненадолго задумывается.
Фрейд. Надо полагать, жеребец — это вы.
Юнг. Да.
Фрейд. И в какой-то степени ваши надежды рушатся, отсюда — падение.
Юнг. Или же это указывает на мои поиски собственного пути.
Фрейд. Теперь относительно столба…
Юнг. Должен признаться, в студенческие годы меня прозвали Столбом — за мой рост.
Фрейд. Хм.
Юнг. Всадник мешает мне продвигаться вперед…
Фрейд. Так-так.
Юнг. Как я подозреваю, это соотносится с первой беременностью моей жены. Мне тогда пришлось отказаться от стажировки в Америке.
Фрейд. Н-да, Америка. Вы правы: для каждого из нас это необычайно заманчивая территория.
Юнг. А возникший впереди тарантас и вовсе перекрыл мне дорогу; очевидно, он знаменует собой опасение, что две наши дочурки, а с ними и другие дети, которые появятся в нашей семье, свяжут меня по рукам и ногам.
Фрейд. Да, как отец шестерых детей, могу подтвердить, что это неизбежно, не говоря уже о финансовых проблемах.
Юнг. Нет-нет. К счастью, моя жена располагает баснословным состоянием.
Фрейду требуется несколько мгновений, чтобы переварить этот факт.
Фрейд. А-а-а. Да, это весьма удачно.
Теперь насчет столба.
Юнг. Да?
Фрейд. С моей точки зрения, целесообразно будет задуматься о том, что он символизирует пенис.
Юнг. Согласен; в таком случае логично предположить, что страх бесконечной череды беременностей накладывает некоторые ограничения на сексуальность.
Фрейд. Но сексуальные отношения как таковые, я полагаю, можно считать удовлетворительными?
Юнг. Абсолютно.
Ответ прозвучал слишком пылко; Фрейд поднимает на Юнга благожелательный взгляд. Юнг отводит глаза и с преувеличенным старанием раскуривает трубку.
Фрейд. Ваша интерпретация звучит вполне убедительно; конечно же, кому, как не вам, досконально знать этот предмет. Но должен заметить: если бы такое сновидение посетило кого-нибудь из моих пациентов, я бы сказал, что количество сдерживающих факторов, мешающих нашему бедному жеребцу, указывает на сознательное подавление сильнейшего полового влечения.
Юнг. Верно.
Да, это имеет место.
Фрейд не может сдержать едва заметную торжествующую улыбку.
Фрейд. Ваше письмо про пациентку из России стало для меня настоящим подарком. И какой поразительный успех!
Юнг. Да, заметное улучшение после снятия первоначального напряжения шло как по маслу. Мы понаблюдали ее в клинике еще пару месяцев, но в этом даже не было особой необходимости. Потом она получила от нас рекомендацию в университет, на медицинский факультет, и сейчас прекрасно учится. Живое доказательство эффективности вашего психо-анального метода.
Фрейд. Психо-ана-ли-ти-ческого.
Юнг. Разве так?
Фрейд. Да, это более логично и более благозвучно. По крайней мере на мой слух.
Юнг. Вам виднее.
Фрейд. Вы до сих пор ее наблюдаете? Вашу девушку из России?
Юнг. Да, сбор материала продолжается. К примеру, на днях она мне призналась, что в возрасте от четырех до одиннадцати лет подвергала себя весьма специфической процедуре: приседая на одной ноге, пыталась вызвать у себя дефекацию и одновременно — не допустить дефекации. К слову, она временами не опорожняет кишечник до двух недель кряду и при этом, по ее собственному заверению, испытывает ни с чем не сравнимое блаженство.
Фрейд. Занятно. В моей практике те пациенты, у которых фиксация остается на анальной стадии эротического развития, нередко сообщают весьма любопытные подробности. И вполне естественно, что им присущи сходные черты характера. Они привередливы, сверх меры чистоплотны, упрямы и чрезвычайно прижимисты в отношении денег. Надо думать, ваша русская пациентка обнаруживает те же качества.
Юнг. Представьте себе, нет; ничего похожего.
Фрейд. Ну-ну.
Он пыхает сигарой, очевидно в некотором раздражении.
Юнг. Насколько я могу судить, мазохистские аспекты ее состояния имеют более глубокие корни, нежели любая анальная фиксация, доступная нашему изучению.
Фрейд. Но первое неразрывно связано со вторым.
Юнг. Могу только сказать, что она довольно несобранна, эмоционально отзывчива — и при этом полная идеалистка.
Фрейд. Что ж, наверное, это и есть русский тип.
Юнг. Кстати, она была несказанно рада, что я отправляюсь в Вену для встречи с вами. Почитает вас как своего спасителя. Косвенного.
Фрейд, прищурившись, смотрит на Юнга.
Фрейд. Она — девственница?
Юнг. Да, безусловно. То есть почти наверняка. Нет, точно.
Его легкое замешательство не ускользнуло от Фрейда, который, посасывая сигару, вернул себе благодушное настроение.
Фрейд. Вы даже не представляете, до какой степени мне важно быть уверенным, что после меня останется хотя бы один человек, способный написать мой некролог и продолжить мое дело.
Юнг. Ну, что вы, пройдет еще год-другой — и ваши труды, ничуть не сомневаюсь, получат всеобщее признание.
Фрейд, печально улыбаясь, покачивает головой.
Фрейд. Очевидно, вы не догадываетесь, какое непримиримое и мощное сопротивление встречает наша работа. На нас ополчился весь цвет медицинской науки — оно и понятно; эта свора требует отправить Фрейда на костер, но все это — мышиная возня в сравнении с той бурей, какая грянет в обществе, когда наши идеи — в искаженном, подтасованном виде — начнут просачиваться в сознание широких масс: на нас обрушится полное неприятие, бешеная ненависть, неудержимая злоба… Вы даже представить такого не можете.
Юнг. Осмелюсь предположить, причина кроется в том, что вы настаиваете исключительно на сексуальной интерпретации клинических данных, не так ли? Если предложить более обтекаемый термин, чем, к примеру, «либидо», оппоненты поумерят свой пыл…
Фрейд. Если благодаря эвфемизмам и можно что-то выиграть, то лишь короткую передышку: как только истинный смысл наших слов станет явным, гонения возобновятся с удвоенной силой. А ведь я только лишь отыскиваю истину, и опыт это подтверждает… Вот вы, например, в своей клинической практике полагаетесь на эффекты переноса, верно?
Юнг. Естественно, это же наблюдаемый феномен, да.
Фрейд. Следовательно, если на определенной стадии либидо вашего пациента не будет направлено на вас лично, вы не сможете добиться положительных результатов, правда?
Юнг. Вообще говоря…
Фрейд. Иными словами, лечение возможно только через влюбленность, а это, согласитесь, доказывает, что все неврозы коренятся в сексуальности пациента.
Юнг. Пожалуй, но это слишком широкое обобщение…
Фрейд. Конечно, и эту мысль нельзя высказывать прилюдно в таких откровенных терминах, иначе нас просто-напросто упрячут за решетку, но это не значит, что мы должны поступаться своими главными принципами — иначе у нас не будет движения вперед. Мы нащупываем свой путь в темноте, а это всегда непросто: даже через столетие далеко не все сумеют нас понять, далеко не все примут наше учение. Колумб, если вы помните, не имел понятия, какую землю он открыл; так же и я могу утверждать лишь одно: моя нога ступила на берег — и, следовательно, эта территория существует.
Юнг. Я бы, скорее, уподобил вас Галилею, а ваших противников — гонителям, которые даже не удосужились посмотреть в его телескоп.
Фрейд. Моя заслуга в том, что я отворил дверь, а войти в нее суждено молодым — вашему поколению.
Юнг. Думаю, вы отворили для нас не одну дверь.
Фрейд. Я в вашем возрасте не совершил ничего путного, а вы, например, уже ввели в научный обиход незаменимый термин «комплекс»; по одной лишь этой причине ваше имя впишут в историю, даже если завтра вы погибнете под колесами автобуса.
Юнг. Я надеюсь остаться в истории не только благодаря отдельно взятому термину.
Фрейд. Не сомневаюсь, так оно и будет.
Конечно, есть и другое отягчающее обстоятельство, которое играет на руку нашим противникам: все мы, основоположники психоанализа, как на подбор, — евреи.
Юнг. Не понимаю, на что это влияет.
Фрейд. Какое изящное замечание в протестантском, если позволите, духе.
Теперь к делу: этот молодой человек, которого я хочу направить к вам в качестве пациента…
Юнг. Да-да.
Фрейд. Зовут его Отто Гросс.
Юнг. Наслышан.
Фрейд. Это блестящий молодой талант, возможно самый блестящий в нашей области, не считая, разумеется, вас. Но к сожалению, он большой сумасброд. Погряз в разврате, курит опиум, балуется кокаином.
Юнг. Кокаинисты, скорее, по вашей части…
Фрейд перебивает, причем довольно резко.
Фрейд. Да, мне понятен ход ваших мыслей; на самом деле я хочу, чтобы вы понаблюдали за ним только до конца лета, а потом я возьмусь за него сам. Уверен, общение с ним будет вам полезно, только помните предостережение, которое его отец адресовал гостям, когда Отто был еще маленьким: «К нашему Отто близко не подходи — укусит».
Юнг. Конечно, я сделаю, что в моих силах.
Фрейд. Вот спасибо: думаю, вы скоро убедитесь, что для спасения такого человека не жалко никаких усилий.
Интересно, заметили вы или нет, что наша беседа длится уже тринадцать часов?
Юнг. Боже праведный!
Фрейд. Нет, Его давайте оставим в покое.
Юнг. Простите, я не знал…
Фрейд. Не извиняйтесь, любезный юноша. Это наша первая встреча, у нас множество общих интересов; и, если интуиция меня не обманывает, наше знакомство на этом не прервется.
Юнг торжественно кивает; Фрейд ему подмигивает.
Юнг. Я не приучен рассыпаться в благодарностях, а потому не уверен, что смогу выразить словами, насколько важно для меня это посещение.
Фрейд. Когда я прочел вашу книжечку, где описана деменция прекокс…
Юнг. …которую наш уважаемый директор упорно именует шизофренией…
Фрейд. Это его дело, а я хочу сказать о другом — по прочтении вашей книжки до меня отчетливо дошла одна истина: если повезет, я еще с десяток лет смогу плодотворно трудиться. После чего уступлю дорогу вам.
Облокотившись на перила, Юнг и Сабина стоят на палубе парома, пересекающего Цюрихское озеро. Воздух, простор. Они поеживаются от холодного ветра.
Юнг. С моей точки зрения, Фрейд поистине великий человек. Мне еще не встречались личности такого масштаба. С ним надо быть крайне осторожным.
Сабина. В каком смысле?
Юнг. Он обладает таким даром убеждения, так авторитетно излагает свои теории, что хочется тут же отказаться от собственных мыслей и последовать за ним. Я провел в Вене трое суток, и на третий день он председательствовал на традиционном еженедельном собрании. Его приверженцы не вызывают никакого пиетета: толпа богемных личностей и чудаков, которые подбирают крошки с барского стола.
Сабина. Видимо, он достиг такого уровня, когда послушание учеников стало для него важнее, чем самостоятельность их мышления.
Юнг. Не исключено. Я хотел разузнать, почему он зациклился на сексуальности, на трактовке любого симптома с позиций секса, но к нему так просто не подступиться.
Сабина. Мой случай полностью подтверждает его теорию…
Юнг. Не только ваш случай, но и многие другие, если не большинство.
Однако тайны вселенной, надо думать, открываются не одной отмычкой, а связкой ключей.
Читал я на днях новую работу Риклина.
Сабина. Мне он нравится, дотошный исследователь.
Юнг недовольно хмурится.
Юнг. У него непомерные амбиции, он интриган. Не умеет развивать свои мысли, быстро выдыхается, начинает путаться и спекулировать. А насчет его дотошности — согласен, да.
Сабина прячет улыбку.
Сабина. И о чем его новая работа?
Юнг. Книга сказок: символические измерения мифа. Например, он рассматривает историю про лесного царя. Развивает идею — при ближайшем рассмотрении совершенно очевидную, — что в основе этого сюжета лежит боязнь секса, отличающая девственницу.
Сабина. Ах вот оно что…
Юнг. Но если девственница проявит решимость, то уродство и безобразие преобразуются в пожизненное счастье и удовлетворение.
Сабина. Я бы сказала, его интерпретация основана на вере — возможно, чересчур истовой — в искушенность и альтруизм венценосных особ.
Юнг. Совершенно верно.
Уже не в первый раз она удивляет и даже поражает его зрелостью суждений; он смотрит на нее, а она смотрит вдаль.
Сабина. Я ищу свой идеал в других мифах.
Юнг. А именно?
Сабина. Вам нравится Вагнер?
Юнг на мгновение теряется.
Юнг. Как композитор — да. Как личность — нет.
Сабина. История Зигфрида: идея о том, что из греха рождается нечто чистое и героическое, даже если это такой тяжкий грех, как инцест; идея о том, что совершенство может родиться исключительно из греха.
Юнг. Как странно.
Сабина. Что именно?
Юнг. По-моему, я вам уже говорил, что не верю в так называемые совпадения; случайности на самом деле не случайны, во всем есть определенный смысл, надо только его уловить: признаюсь, тему книги, над которой я сейчас работаю, составляют Вагнер и миф о Зигфриде.
Они на мгновение встречаются взглядом и лихорадочно соображают, как вести себя дальше.
Сабина. Это правда?
Юнг. Уверяю вас.
Сабина. Какая ваша любимая опера из этого цикла?
Юнг. «Золото Рейна».
Сабина. Да. Все сходится. Моя тоже.
Ее глаза вспыхивают радостным волнением.
Юнг. Может, сходим когда-нибудь, послушаем? Мою жену в оперу не заманишь.
Сабина. Я с радостью.
Юнг. Фрейд обещал направить ко мне нового пациента; Отто Гросса. Кажется, он блестящий психоаналитик, хотя, по некоторым признакам, сам безумен.
Сабина в нерешительности поднимает на него глаза и собирается с духом.
Сабина. Можно спросить?
Юнг. Конечно можно.
Сабина. Как вы считаете, у меня есть хоть малейший шанс стать психиатром?
Юнг поворачивается к ней и смотрит сверху вниз, изучая ее напряженное выражение лица.
Юнг. Я считаю, есть. Из университета о вас поступают прекрасные отзывы. Нам как раз нужна такая сотрудница, как вы.
Сабина. Хотите сказать, такая ненормальная?
Юнг хмурится, но быстро понимает, что это шутка, и светлеет лицом.
Юнг. Вот-вот; у нас, у нормальных врачей, слишком много внутренних барьеров.
Кабинет Юнга в клинике «Бургхёльцли». Отто Гросс, высокий, сухопарый, светловолосый бородач тридцати лет, с проницательными голубыми глазами, одетый в поношенный, но элегантный костюм, развалился в кресле, курит и энергично жестикулирует, роняя пепел куда попало; ведет себя живо и непринужденно в отличие от Юнга, который, восседая за письменным столом, держится скованно и натянуто, с несвойственной ему опаской.
Юнг. Значит, вы до сих пор ощущаете, что от вашего отца исходит угроза?
Гросс. Любой нормальный человек ощущает, что от моего отца исходит угроза. Потому что он — угрожающий тип. Да вы наверняка о нем слышали — светило криминалистики, создатель, можно сказать, целого научного направления; следы обуви, отпечатки пальцев, пятна крови, образцы спермы, причем все эти средства призваны служить одной-единственной цели — засадить в кутузку всех и каждого, кто ему не нравится. Даже не обязательно преступников, отнюдь; он выпустил брошюру о деградации, где черным по белому написано, что анархисты, бродяги, гомики, цыгане и прочие отщепенцы — вроде меня! — куда более опасны, чем заурядные бандюганы, а потому их следует немедленно депортировать в Юго-Западную Африку. Это я к чему говорю: если вы еще не почувствовали, что от него исходит угроза, значит, у вас с головой не все в порядке.
Юнг. А вы не допускаете, что его стремление вас госпитализировать продиктовано заботой о вашем же благополучии?
Гросс. Как по-вашему, о чем должен мечтать старикан, который уже на ладан дышит? Вероятно, он мечтает о внуках, о своих потомках, правильно? Ничего подобного. Не далее как прошлым летом я подарил ему не одного, а сразу двух маленьких Гроссов: одного — от жены, второго — от моей самой респектабельной любовницы; обоим малышам дали имя Петер, исключительно для того, чтобы дедушке было легче запомнить. Как вы думаете, услышал я хоть слово благодарности? А сейчас уже третий на подходе — правда, будущую мамочку я почти не знаю, — так старика чуть удар не хватил; теперь он спит и видит, как бы упрятать меня в дурдом. Кстати, у вас-то дети есть?
Юнг. Две дочери.
Гросс. От одной мамаши?
Юнг. Да.
Гросс. Ага.
Пауза. Юнг вертит в руках трубку.
Юнг. Если я правильно понимаю, вы не принадлежите к сторонникам единобрачия?
Гросс. У меня нервы ни к черту. Приходится как-то стресс снимать.
Юнг. И вы не считаете нужным или желательным как-то себя сдерживать — хотя бы для того, чтобы не нарушать поступательное движение цивилизации?
Гросс. Воздержание? От него один вред! Юнг. С моей точки зрения, та или иная форма подавления сексуальных инстинктов — это необходимое условие разумной организации общества.
Гросс. Стоит ли удивляться, что в больницах не хватает коек.
Поможете мне сократить дозу?
Юнг. Сделаю все, что в моих силах.
Гросс. Отлично, а то у меня от этого зелья башку сносит.
Скажите честно, вы тоже, как и я, считаете, что лучший способ завоевать популярность среди пациентов — это говорить им то, что они хотят услышать?
Юнг. Разве популярность имеет для врача первостепенное значение?
Гросс. А как же — вдруг вам, к примеру, приспичит оприходовать какую-нибудь пациенточку?
У меня знаний — кот наплакал, но за свою недолгую жизнь я твердо усвоил одну истину: желания подавлять нельзя!
Ложа в Цюрихском оперном театре. Юнг и Сабина, взявшись за руки, следят за любовной сценой Зигмунда и Зиглинды, завершающей первое действие «Валькирии»; вокал достигает восторженной кульминации; его сменяет крещендо мощных аккордов. Буря аплодисментов; вспыхивает свет; Сабина резко отдергивает руку. На мгновение, еще под сильнейшим впечатлением от музыки, она поворачивается к Юнгу.
Сабина. Когда мы проходили в университете образ Зигфрида, я постоянно видела во сне, что ношу под сердцем его ребенка, и ты высказал теорию, что это типичный пример переноса, который свидетельствует о моем желании родить от тебя.
Юнг. Так и есть.
Сабина. Я наотрез отказывалась принимать твою интерпретацию и страшно злилась — моя злость достигла такого накала, что я волей-неволей уверовала в твою несомненную правоту.
Я пыталась проанализировать свои ощущения.
Юнг. И к какому же выводу ты пришла?
Сабина. Ни к какому, это были просто разрозненные мысли в продолжение идеи, которую подсказала мне эта самая опера: к совершенству можно прийти исключительно через посредство того, что принято считать грехом. Если это так, то нужно учитывать энергию, возникающую из столкновения противоположностей; мало того что ты — доктор, а я — пациентка; ты, ко всему прочему, родом из Швейцарии, а я — из России, я — еврейка, ты — ариец, есть и другие, более темные контрасты.
Юнг. Более темные?
Сабина. Если я правильно понимаю, только столкновение разрушительных сил способно вызвать к жизни нечто новое.
Когда родители привезли меня к тебе в клинику, я была тяжело больна; и болезнь моя была связана с сексуальностью. Можешь говорить что угодно насчет идей профессора Фрейда, но тот курс, что я изучаю в университете, неразрывно связан с сексуальностью. Естественно, я все острее чувствую нехватку сексуального опыта.
Юнг. Если следовать твоей логике, то студентам юридического факультета нужно иметь опыт ограбления банков?
Сабина. Не передергивай, это совершенно другое дело.
Они обмениваются улыбками; внезапно Сабина порывисто обнимает Юнга за шею и целует в губы. Поцелуй длится долго; наконец они отрываются друг от друга.
Юнг. Считается, что инициатива должна исходить от мужчины.
Сабина. Разве ты не допускаешь, что в каждой женщине присутствует мужское начало? А в каждом мужчине — женское? По крайней мере так должно быть, правда?
Юнг. Возможно. Наверное, ты права. Да. Определенно.
Ненадолго задумывается. Сабина некоторое время наблюдает за ним, отодвинув назад свой стул.
Сабина. Как дела у твоего нового пациента?
Юнг. Феноменально. Я уделяю ему очень много времени — боюсь, даже в ущерб другим больным.
Сабина. Что он за человек?
Юнг. В Зальцбурге говорили, что он, как никто другой, подходит под романтическое понятие гения.
Сабина. Ты с этим согласен?
Юнг. Понимаешь, это невероятно притягательный тип, абсолютно уверенный в своей правоте и при этом страдающий навязчивыми невротическими состояниями. Между прочим, довольно опасный сплав.
Сабина. Надо понимать, ты сомневаешься в своей силе внушения?
Юнг. Хуже того: я опасаюсь
Сабина бросает на него откровенно-оценивающий взгляд.
Сабина. Не знаю, а сам-то ты как считаешь?
Как ваш новый дом?
Юнг. Что?
Сабина. Ваш новый дом — как продвигается строительство?
Юнг. А-а-а, будет готов самое раннее через год. Но, по крайней мере, это за городом, на берегу озера, там тишина, хорошо думается. Жена всегда хотела создать для меня такие условия. А к тому же в квартире нам вот-вот станет тесно. Эмма опять беременна.
Сабина содрогается, не в силах замаскировать смятение. Сабина. В самом деле?
Юнг. На этот раз она уверена, что будет мальчик. Сабина. Нет.
Юнг. Что значит «нет»?
Сабина. Это я должна родить тебе сына.
Рабочий кабинет Юнга в клинике «Бургхёльцли». Отто Гросс через стол сверлит Юнга взглядом, в котором играют озорные чертики.
Гросс. Не понимаю, чего тянуть-то? Отвезли бы ее в укромное местечко да отрихтовали как положено. Она только этого и ждет. Как можно лишать девушку такого простого удовольствия?
Юнг. Простых удовольствий не бывает, — думаю, для вас это не секрет.
Гросс. Почему же не бывает — все бывает, если только не усложнять. В чем трагедия ребенка? Он в какой-то момент начинает понимать, что никогда не получит всего того, о чем мечтал. В чем трагедия взрослого? Он в какой-то момент начинает сознательно отказываться от того, что само плывет в руки: мой папаша называет это зрелостью, а я называю это капитуляцией.
Юнг. Капитуляция, с моей точки зрения, заключается в потакании этим импульсам.
Гросс. В таком случае капитулируйте, сколько душе угодно: не важно, как это называть, — важно не упустить своего. Мой вам совет.
Юнг. Кто кого лечит?
Гросс. Естественно, вы меня, причем весьма успешно. Я уже снизил дозу опиума до трех граммов в сутки.
Юнг. Это серьезная победа.
Гросс. Еще бы.
Вы всерьез хотите меня убедить, что за всю жизнь не переспали ни с одной пациенткой?
Юнг. Я бы никогда на это не пошел: человек должен избегать соблазнов переноса и контр-переноса — иначе весь процесс теряет смысл.
Гросс. Когда у пациентки происходит перенос на меня, когда у нее возникает жесткая фиксация, я объясняю, что это не более чем символ ее убогих моногамных привычек, я даю понять, что ее желание лечь со мной в постель вполне естественно, при условии что она в то же время готова лечь в постель со множеством других мужчин.
Юнг. А если она к этому не готова?
Гросс. Тогда нужно внушить ей, что она серьезно больна.
Люди так устроены. Если мы с вами не скажем им правду, кто сделает это за нас?
Юнг решает зайти с другого боку.
Юнг. Стало быть, вы согласны с Фрейдом? Вы тоже считаете, что все без исключения неврозы имеют сексуальное происхождение?
Гросс. Я вам вот что скажу: Фрейд потому так озабочен сексуальностью, что сам не может ничем похвастаться в этом вопросе. Признайтесь, вы ведь тоже так считаете, правда?
Юнг невольно улыбается.
Юнг. Не исключаю такой вероятности.
Гросс. Эта проблема терзает людские умы, даже в его возрасте.
Юнг. Быть может, вы правы.
Гросс. Я считаю, это мерило извращенной природы человечества: вокруг одного из немногих занятий, способных дать стопроцентное наслаждение, почему-то раздуваются истерики и запреты. Наша биография — это в первую очередь биография нашей сексуальности, вы согласны? Все, что мой папаша называет распущенностью, — это подлинно здоровое состояние для невротика. Кто подавляет свои желания, тот неизбежно ограничивает реализацию своего психического потенциала.
Юнг слушает его увлеченно, однако с некоторым подозрением.
Юнг. Но ведь тот, кто не подавляет своих желаний, выпускает на волю опасные и разрушительные силы.
Гросс. Вот за что я люблю Ницше, невзирая на его пошлые усики: он твердо верит, что существо высшего порядка, то есть индивидуум, стоит выше любых законов и условностей. Наша с вами работа — научить пациентов быть свободными.
Юнг. Говорят, одна из ваших пациенток покончила с собой — и не без вашей помощи.
Гросс как ни в чем не бывало выдерживает его взгляд.
Гросс. У нее была выраженная склонность к суициду. Я только подсказал ей, как не испортить всю обедню. Потом спросил, не хочет ли она, вместо того чтобы уйти на тот свет, стать моей возлюбленной. А она ответила: «Одно другому не мешает». Так что она выбрала все и сразу.
Юнг. Мы не должны желать такой участи для своих пациентов.
Гросс. Свобода есть свобода.
Жизнь — такая штука: кто не в меру щепетилен, тот подвергает риску свою психику. Поэтому я так считаю: увидел оазис — поспеши напиться вдоволь.
От опиума я отказался, но вы не можете требовать, чтобы я одновременно завязал и с кокаином.
Юнг. Вы же видите, что с вами происходит, — срочно надо бросать.
Только теперь Гросс поднимает на него глаза, утирает кровь и с вызовом смотрит на Юнга.
Гросс. Черт подери, а вторая ноздря на что?
Скромная мансарда Сабины в доме номер семь по Шенлейнштрассе: скошенный потолок, узкая кровать. Тишина, которую нарушают только приглушенные звуки большого города: какие-то голоса, лязг трамвайных колес. Юнг стучится в дверь.
Сабина. Кто там?
Юнг. Свои.
Она открывает. На пороге стоит Юнг. Они целуются. Она поднимает к нему лицо.
Сабина. Входи.
Он делает шаг вперед. Она притворяет и запирает за ним дверь. Уменьшает свет. Всматривается в Юнга, потом бросается к нему через всю комнату и начинает срывать с него одежду.
Юнг. Я не…
Сабина. Молчи. Не надо ничего говорить.
Обвивает его руками; долгий поцелуй. Потом она отстраняется и, пока он продолжает раздеваться, тоже сбрасывает одежду.
Квартира Юнга, время позднее. Юнг, в халате, идет через комнату, неся стакан воды для Фрейда, который покуривает сигару, одетый, как всегда, достаточно официально. На протяжении всей сцены Сабина остается в пределах видимости у себя в мансарде.
Юнг. Похоже, он соблазнил медсестру, они перемахнули через стену, добрались до города, а потом я получил от него счет за гостиницу.
Фрейд. И поминай как звали.
Юнг. Совершенно верно — сбежал за границу.
Фрейд неодобрительно качает головой, хотя эта история его явно забавляет.
Фрейд. Это моя вина: не нужно было направлять его к вам.
Юнг. Нет-нет, я, по большому счету, вам даже благодарен, несмотря на глубокое разочарование. А ведь как хорошо все начиналось: знаете, наше общение шло на пользу нам обоим — я давал ему рекомендации, а он указывал мне… новые направления. Но мой предварительный диагноз оказался ошибочным: я предположил у него типичное навязчивое состояние, но дело обстояло сложнее, и я не сразу определил, что у него нет ровным счетом никакого психологического прошлого. Это была чрезвычайно запущенная деменция прекокс.
Фрейд. Шизофрения.
Юнг. Если угодно. Несмотря ни на что, мне казалось, что у нас с ним много общего, — так убедительно он притворялся. Я написал его жене и сообщил диагноз, но он сумел ей внушить, что полностью излечился.
Фрейд. Несчастная женщина: она мне очень симпатична, хотя немки совершенно не в моем вкусе.
Должен сказать, мне очень отрадно наблюдать за вами в вашей, так сказать, привычной среде обитания. Но для полноты картины надо подождать до завтра — до приезда вашей жены.
Юнг. Боюсь, с приездом Эммы и девочек здесь начнется несусветная кутерьма.
Фрейд. Если я правильно помню, вы надеялись, что на этот раз будет мальчик.
Юнг. Отчаянно надеялись.
Фрейд. Вот как?
Юнг. Мое желание иметь сына — самый наглядный результат метода свободных ассоциаций. Мне всегда думалось: вот родится сын — и можно умереть спокойно.
Фрейд. «Отец зачал меня — и умер» — не так ли говорил Зигфрид?
Юнг. Как ни странно, я впервые задумался о комплексе отца и сына, когда писал статью об истории Зигфрида.
Фрейд. Какое совпадение.
Юнг. Вообще говоря…
Решает не продолжать; это и к лучшему, потому что Фрейд уже говорит о своем.
Фрейд. К слову, меня все чаще посещает мысль, что мифология и невроз, должно быть, имеют общие корни.
Юнг. Мне думается, если даже все ваши концепции будут опровергнуты, никто не сможет отрицать, что вы произвели революцию в нашей оценке самих себя.
Фрейд. Так-так, значит, по-вашему, все мои концепции неверны?
Я объяснил господину директору, что еще не до конца понимаю сущность шизофрении, а он мне сказал: «Единственное, что вы должны усвоить: она неизлечима». С моей точки зрения, это неконструктивный подход.
Юнг. Хм. Назовите день, когда я мог бы организовать вашу с ним встречу.
Фрейд. Нашу встречу? Зачем мне с ним встречаться?
Юнг. Ну, мне казалось…
Фрейд. Я знаю, что в принципе он наш союзник, знаю и то, что при осаде Трои раздоры неуместны. Но это не значит, что я должен искушать судьбу, встречаясь с ним лично.
Юнг. Дело в том, что… он знает о вашем приезде. Более того, он живет этажом ниже и сейчас наверняка слышит, что мы не спим.
Фрейд. Вот и пусть делает собственные выводы.
Итак, рассказывайте, какие у вас были интересные случаи.
Юнг. Первый случай вы увидите завтра воочию: это женщина, которая после родов потеряла всякое влечение к мужу, но, полагая, что он в равной степени к ней охладел, пациентка стала требовать, чтобы он занимался с ней любовью по четыре раза за ночь, а потом еще и в течение дня. Затем она залезла в постель к сестре и зятю, которые приехали к ним погостить, домогалась родного брата и в конце концов стала ходить по улицам и приставать к прохожим, умоляя о близости.
Фрейд. Фригидная нимфоманка.
Юнг. Не совсем: когда один из прохожих поддался на ее мольбы, она пришла в ужас и бросилась бежать. Ее счастье, что она не лечится у доктора Гросса: уж он бы своего не упустил.
Фрейд. Да, признаюсь, я с трудом терплю его распутство.
Юнг. В каком смысле?
Фрейд. Вы не поверите, но в Вене это тоже весьма распространенное явление. Неужели непонятно, что это катастрофический подрыв устоев? Вступать в половые отношения с пациентками — непростительно.
Молчание. Юнг избегает встречаться взглядом с Фрейдом. Затем указывает на бумаги, лежащие у него на письменном столе.
Юнг. Пока не забыл — хочу попросить вас пробежать глазами эту корректуру: здесь два варианта титульного листа «Ежегодника». Какой, по-вашему, предпочтительнее?
Фрейд на миг останавливается, рассматривает страницы.
Фрейд. По-моему, слово «психоанализ» будет лучше выглядеть без дефиса. Более убедительно. Продолжает изучать материалы; Юнг отходит в сторону.
Юнг возвращается в мансарду Сабины, сбрасывает халат и ныряет к Сабине в постель. Какое-то время она, удовлетворенная, просто лежит в его объятиях. Между тем Юнг, лица которого она не видит, явно терзается. На другой половине сцены Фрейд продолжает изучать материалы на письменном столе Юнга.
Сабина. В твоих объятиях я забываю обо всем на свете.
Молчание. Юнг меняет позу.
Юнг. Я тебе сейчас кое-что скажу, только не пойми превратно, обещаешь?
Сабина. Обещаю.
Юнг. Я женатый человек, но в последнее время, как ты понимаешь, обманываю жену. Мыслимое ли дело, что мы с тобой продолжаем этот обман раз за разом?
Сабина. Хочешь с этим покончить?
Юнг. Ни за что. Я в тебя влюблен.
Он наклоняется над ней и страстно целует. Потом она откидывается назад и говорит почти шепотом.
Сабина. Когда ты занимаешься любовью с женой, на что это похоже?
Юнг. Не понял?
Сабина. Опиши подробно.
Над Фрейдом гаснет свет.
Юнг. Когда люди живут под одной крышей, близость входит в привычку и чувства тут ни при чем. Пойми: восторг, упоение не вечны. У нас с ней это всегда очень… нежно.
Сабина. Это другое. Совсем другое, другая территория. Со мной — не так: я всегда жду от тебя… ярости. Хочу, чтобы ты меня наказывал.
Меня преследует стихотворение одного русского поэта, Лермонтова: о том, как узник наконец-то обретает счастье, когда выпускает птицу из клетки.
Юнг. Почему ты считаешь, что это стихотворение тебя преследует?
Сабина. Оно не дает мне забыть, что я, как доктор, больше всего на свете хочу вернуть людям свободу через исцеление, точно так же как ты освободил меня.
Лицо Юнга смягчается; он опять целует Сабину.
Юнг. А ты — меня, потому что это и есть свобода; никаких преград, никаких оков, и любовь не средство к достижению цели, а высшая цель.
Сабина. Вот, оказывается, что такое любовь? Значит, в этом ее суть?
Юнг. А в чем же еще, если не в этой красоте и полной раскрепощенности? Но возможно, есть кое-что поважнее.
Сабина. Важнее, чем любовь?
Юнг. Не исключено.
Сабина. И что же это может быть?
Юнг в задумчивости гладит ее по плечу.
Юнг. Будущее?
Сабина, растревоженная, отрицательно качает головой.
Сабина. Нет.
Как и в начале первого действия, сцена разделяется: на одной половине Юнг с Сабиной лежат на узкой кровати; на второй половине обстановка полностью меняется. Жара. Пустырь. Это Ростов-на-Дону летом 1942 года. На сцену с сосредоточенным видом выбегает маленькая девочка; вероятно, она погналась за бабочкой. Девочке лет шесть. За сценой слышится тяжелое шарканье множества ног. Потом широким шагом входит рослый, одетый в форму эсэсовец, который кричит девочке.
Эсэсовец. Назад!
Покосившись на него, девочка решает, что он не стоит внимания, и преследует свою цель. Эсэсовец делает шаг в ее сторону и заносит мясистую руку, чтобы дать ей затрещину, но Сабина резко садится в кровати, и он останавливается.
Сабина. Постой!
Разве ты не знаешь, что бить ребенка — последнее дело?
Эсэсовец. Что я слышу? Бойко шпаришь по-немецки!
Сабина. Я училась в Мюнхене. Я — доктор. Эсэсовец. Посмотрим, доктор Юде, найдется ли у тебя лекарство против этого.
Выхватывает из кобуры револьвер и стреляет в женщину. Она падает; свет над нею и эсэсовцем гаснет; Сабина сидит в постели, глядя прямо перед собой. Юнг тянется к ней, чтобы положить руку ей на плечо.
Сабина. Нет, только не будущее.
Юнг. Почему же?
Сабина. Мне не хочется даже думать о будущем.
Мансарда Сабины; дневное время, но шторы задернуты. Сабина, обнаженная, лежит в постели, удрученно наблюдая, как Юнг заканчивает одеваться. Гнетущее молчание. В конце концов, завязав галстук и надев пиджак, Юнг подвигает стул и с мрачным видом садится на некотором расстоянии от Сабины.
Юнг. В период влюбленности один из моих первых инстинктов — сочувствие к моей избраннице, потому как я понимаю: что ни говори, когда у нас начинается роман, ей больше всего хочется постоянства, вечного уюта, двуспальной кровати, определенности. Что же до меня самого, я всякий раз ищу чего-то нового: необузданного, исступленного, непредсказуемого.
Сабина. Так ведь и я ищу того же.
Юнг. Это меня сбивает с толку, я как будто сам себя загоняю в капкан раздвоения личности и… чувства вины.
Сабина. Не хочу, чтобы ты чувствовал себя виноватым, — и никогда этого не хотела.
Юнг. Так больше продолжаться не может.
Пошатываясь, встает со стула; Сабина выскакивает из постели и бросается ему на шею.
Сабина. Не смей так говорить.
Юнг. Считай, меня поразил какой-то недуг. Постарайся вспомнить, как любовно и терпеливо я обращался с тобой, пока ты не выздоровела. Теперь то же самое нужно мне от тебя.
Сабина. Конечно. Я так и поступаю. Всегда. Только умоляю: не оставляй меня.
Он опускает глаза и не может оторваться от ее дрожащего тела.
Юнг. Это неизбежно. Другого выхода нет.
Отстраняется и, подхватив пальто и шляпу, торопливо уходит.
Родильное отделение в клинике «Бургхёльцли». Только что появился на свет сын Юнга, Франц; молоденькая медсестра передает новорожденного Эмме, которая выглядит измученной, но счастливой. Глядя на жену, Юнг светится радостным волнением и гордостью.
Эмма. Я знала, что будет мальчик; помнишь, я тебе говорила: ощущения совсем другие.
Юнг. И я тебе верил.
Одной рукой Эмма прижимает к себе малыша, другой тянется к Юнгу. Медсестра выходит из палаты.
Эмма. Когда вернешься домой, тебя будет ждать яхта.
Юнг. Яхта?
Эмма. Яхта с алыми парусами: ты всегда о ней мечтал. Наверное, уже стоит у причала.
Юнг. Спасибо тебе.
Спасибо за все. За сына, за наш прекрасный дом…
Эмма. Ты хороший. Ты заслуживаешь самого лучшего.
Юнг. Нет.
Эмма кивает, настаивая на своем.
Эмма. Теперь ты к нам вернешься?
Юнг. В каком смысле?
Эмма. Уж не думал ли ты, что мы отдадим тебя без боя?
Скрывая изумление, Юнг протягивает руку, чтобы убрать со лба Эммы непокорный локон, и благоговейно целует ее в лоб.
Кабинет Юнга в клинике «Бургхёльцли». Юнг в напряженном ожидании сидит за столом. Сверяется с настольными часами. Встает, прохаживается. Едва он успевает вернуться за стол, как раздается стук в дверь.
В кабинет врывается Сабина.
Сабина. Как это понимать?
Юнг. Сядь, прошу тебя.
Сабина. Как ты мог так со мной поступить?
Юнг. Садись!
Я попытался растолковать сложившуюся ситуацию твоей матери.
Сабина. У меня в голове не укладывается: как ты посмел обсуждать с ней такие вещи?
Юнг. Она явилась ко мне, размахивая каким-то анонимным письмом, и потребовала объяснений. Я ответил, что дело это, как нетрудно заметить, сугубо личное и, если даже это правда, все обстоит не так, как она себе вообразила, поскольку ты теперь не входишь в число моих пациентов.
Сабина. С каких это пор?
Юнг. Строго говоря, с тех пор, как я перестал брать с тебя плату за лечение.
Сабина. Она так и сказала, только я ей не поверила, зато она теперь из первых уст знает, что за каждый сеанс ты берешь десять франков.
Юнг. Я пытался ей втолковать, что в случае необходимости возобновлю курс лечения, но исключительно в стенах этого кабинета и на строго официальных началах.
Сабина. Откуда у тебя такая черствость, такое бездушие?
Юнг. Мне нужно было как-то объяснить ей разницу между официальными и дружескими отношениями.
Послушай, я совершил дурацкую ошибку.
Сабина. Вот, значит, как ты это расцениваешь?
Юнг. Нарушил одну из главных заповедей моей профессии. Я — твой лечащий врач и считаю, что сумел тебе помочь. Но не могу себе простить, что пошел у тебя на поводу, хотя должен был предвидеть, что ты, получив желаемое, неизбежно захочешь большего.
Сабина. Я не хочу большего, никогда не хотела и ничего не просила.
Юнг. Тебе и просить не требовалось.
Сабина. Допустим, ты прав, хотя я бы с этим поспорила, но неужели ты сам не видишь, насколько это бесчеловечно? Снова загонять меня в этот кабинет?
Юнг. Я — твой врач: отныне это все, что я могу тебе предложить.
Молчание. В конце концов Сабина поднимает глаза.
Сабина. Ты меня больше не любишь?
Юнг. Только как врач.
Сабина. Думаешь, я это стерплю?
Юнг. А разве у тебя есть выбор?
Пойми же наконец: я — твой врач!
Она испепеляет его гневным взглядом; как только он отпускает ее запястья, она молниеносным движением хватает со стола нож для бумаг и бросается на Юнга.
Сабина. Врачу, исцелися сам!
Получи свои десять франков!
Она бросается прочь из кабинета, ошеломленный Юнг отлепляет банкноту от окровавленной щеки.
Домашний кабинет Фрейда в Вене. На щеке Юнга еще краснеет нанесенный Сабиной порез; общая атмосфера явно лишена былой непринужденности. Гора окурков в пепельнице свидетельствует о том, что беседа приняла затяжной характер; в течение этой сцены один из персонажей не раз набивает трубку, а другой закуривает сигару. Поздняя ночь.
Фрейд. Не укладывается в голове: сначала до меня доходят слухи, что вы в Цюрихе завели себе любовницу.
Юнг. Что?
Он потрясен.
Фрейд. Да-да, поговаривают, что из числа ваших пациенток.
Юнг. Кто вам такое сказал?
Фрейд. Мутманн. По его словам, дамочка сама растрезвонила об этом всему городу.
Юнг. Это чистейшей воды сплетни.
Фрейд. Я так и подумал. Но вскоре получил любопытное письмо, в котором некая особа просила меня принять ее в Вене по одному вопросу, представляющему значительный интерес для нас обоих…
Передает письмо Юнгу; тот пробегает глазами текст, всеми силами стараясь не выдать свои чувства.
Юнг. Да это же от Шпильрейн: помните, у меня была пациентка из России — первая, кого я лечил методом психоанализа.
Фрейд. Как же, как же: она косвенно содействовала нашему с вами знакомству.
Юнг. Совершенно верно, я всегда был ей за это признателен. И даже позволил ей сойтись со мной накоротке.
Фрейд. Так-так?
Юнг. Но в конце концов понял: она хладнокровно планировала, как меня соблазнить.
Фрейд. И?..
Юнг. И я с нею порвал, а она, как видите, решила отомстить.
Фрейд качает головой; в его взгляде появляется насмешка.
Фрейд. Ох уж эти женщины: чтобы соблазнить нашего брата, готовы на любые психические уловки. Одно из самых драматических зрелищ, какие только есть в природе.
Юнг. Поверьте, я никогда не позволяю себе близко сходиться с больными.
У меня на сердце крупными буквами высечена ваша знаменитая фраза.
Фрейд. Какая именно?
Юнг. Вы однажды сказали: «Ни при каких условиях не надейтесь их вылечить».
Фрейд. Давайте подойдем к этому с другой стороны: любой болезненный житейский опыт необходим и неизбежен. Без него немыслимо познать жизнь.
Юнг. Вы правы, так оно и есть.
Я подал заявление об уходе из клиники.
Фрейд. Да, во-первых, слушок уже был. Юнг. А…
Он крайне удивлен и обескуражен.
Фрейд. Только, признаться честно, мне говорили, что вам указали на дверь.
Юнг. Ничего подобного, досужие сплетни. Меня подтолкнуло к этому решению то, что университетский курс лекций по психогигиене, который по статусу должен читать заместитель директора университетской клиники, почему-то предложили Риклину — на том основании, что его книжонка про сказки наделала много шуму. А на самом деле мне просто хочется — по вашему примеру — поработать дома, чтобы не отвлекаться на административные обязанности. А главное — уделить максимум внимания нашему «Ежегоднику».
Фрейд. И это правильно.
Юнг. Что касается господина директора — он был крайне огорчен. Начал допытываться, в чем же истинная причина моего решения. В конце концов я вынужден был ему сказать: поймите, господин директор, после восьми лет работы под вашим началом мне элементарно захотелось напиться.
Я пообещал отработать три месяца, чтобы он смог найти мне замену.
Фрейд. Что ж, не сомневаюсь: вы приняли верное решение.
Пауза. Юнгу все еще не по себе.
Юнг. А во-вторых?
Фрейд. Простите?
Юнг. Вы сказали: «Во-первых, слушок уже был».
Фрейд. Ах да. Да. Во-вторых, я собирался уточнить две-три фразы из ваших последних писем — признаться, они меня встревожили.
Вот, так сказать, первый звонок — вы пишете о Пфистере: «Как ни странно, мне нравится его смесь медицины и богословия».
Юнг. Да, верно.
Фрейд. С моей точки зрения, смесь неудобоваримая.
Юнг. Понял.
Фрейд. Далее, вы встречались с Хэберлином…
И вот что вы по этому поводу пишете: «Хочу особо подчеркнуть присущий ему налет мистицизма — залог исключительной глубины мышления».
Юнг. Ну, мне…
Фрейд. Не думайте, что я противник новых веяний…
Юнг. Нет-нет, как можно…
Фрейд. Если кому-то интересно изучать телепатию или парапсихологию — пожалуйста, сколько угодно. Однако должен заметить: наша с вами наука и без того подвергается жестоким нападкам — любой шаг в сторону мистики может оказаться для нас губительным. Как вы не понимаете? Мы обязаны придерживаться строго научных позиций…
Вам плохо?
Юнг. Нет-нет, но я не могу с вами согласиться. Почему мы должны произвольно устанавливать какие-то границы и закрывать для себя целые области исследования?
Фрейд. Да потому, что нас окружают враги, которые только и ждут удобного случая, чтобы с нами разделаться. Стоит им заподозрить, что мы отошли от твердой платформы теории сексуальности и увязли в болоте суеверий, — они нас просто сожрут. Видимо, вы не понимаете, сколь шатко наше положение. С моей точки зрения, даже намек на мистику равносилен профессиональному самоубийству, и вы не должны…
Господи, что это было?
Юнг. Я знал, что это произойдет.
Фрейд. Как вы сказали?
Юнг. Я знал, что нечто подобное произойдет. У меня в животе возникло ощущение, сходное с изжогой.
Фрейд. О чем вы говорите? В Домах с центральным отоплением древесина рассыхается, вот и все.
Юнг. Нет, это явление называется каталитической экстериоризацией.
Фрейд. Как-как?
Юнг. Явление каталитической экстериоризации.
Фрейд. Не смешите меня.
Юнг. Предвестником его и было то самое ощущение: как будто у меня докрасна раскалился пищевод…
Фрейд. Время упущено, я понимаю, но вы не должны…
Юнг. Скажу больше: сейчас произойдет то же самое.
Фрейд. О чем вы?
Юнг. Сейчас будет то же самое.
Фрейд. Не зря же я вам говорю: мой юный друг, пообещайте, что…
Его перебивает такой же оглушительный треск древесины. Он поднимает голову, впервые не находя слов.
Юнг. Вот видите!
Фрейд. Да это же… не может быть, чтобы у вас…
Юнг. Если бы только это; загадок еще очень много, нам есть куда двигаться.
Фрейд. Умоляю вас. Будьте предельно осмотрительны. Мы не можем позволить себе скатиться до спекуляций — телепатия, поющие шкафы, феи в садовых зарослях. Вспомните Отто Гросса.
Юнг. А что с ним стало?
Фрейд. Все еще куролесит где-то в Мюнхене.
Юнг. Что ни говорите, человек он неординарный.
Фрейд. Естественно, наркоман. Если он на что-то и способен, так лишь на то, чтобы загубить все психоаналитическое движение.
Юнг. Нет, если он кого и загубит, так только себя; если не знать, что такое реальность, как можно ей противостоять, когда она бросится на тебя с ножом в руке?
Фрейд. Похоже, на вас уже бросилась.
Юнг невольно хватается за щеку.
Юнг. Порезался во время бритья.
Фрейд. Какое разочарование: я-то думал, вы по меньшей мере дрались на дуэли. Занятие, достойное наследного принца.
Юнг. Как это понимать?
Фрейд. Не притворяйтесь: коль скоро Гросс катится ко дну, вы остаетесь единственным и неоспоримым наследником престола. А с выходом «Ежегодника» ваше имя войдет в историю и ваш статус будет понятен всем и каждому.
Юнг. Какой статус?
Фрейд. Моего сына и наследника.
Пауза. Юнг хмурится.
Юнг. Не уверен, что заслуживаю…
Фрейд. Не благодарите, прошу вас. В Америке я создам вам должную репутацию, будьте уверены.
Юнг. Когда вы отбываете?
Фрейд. В августе.
Что же касается барышни Шпильрейн, я напишу ей, что вы, по моему убеждению, не способны на подлость, и посоветую сосредоточиться на связанных с вами положительных эмоциях, вместо того чтобы вынашивать обиды, которые подтачивают ее здоровье. Излишне говорить, что встречаться с нею я не намерен.
Юнг явно испытывает облегчение.
Юнг. Я уже понял, что вы, считая меня своим сыном и наследником, не поверите, что я способен на такое безрассудство, как эмоциональные отношения с пациенткой.
Кабинет Юнга в клинике «Бургхёльцли»; свидетелями предстоящего ухода хозяина обещают быть лишь голый письменный стол да несколько картонных коробок. Юнг, который проверяет ящики стола, неожиданно слышит легкий стук в дверь. Рана у него на щеке полностью зажила.
Юнг. Войдите.
В чем дело?
Сабина. Я слышала, ты уходишь из клиники.
Юнг. Как видишь.
Сабина. Говорят, это из-за скандала, связанного со мной.
Юнг. Ну, как тебе известно, я так или иначе хотел уйти с этой должности.
Сабина. Прости, если я… ускорила события.
Юнг. Ты всегда была… своего рода катализатором.
Их первоначальная настороженность мало-помалу рассеивается.
Сабина. Мне пришло письмо от профессора Фрейда.
Юнг. Неужели?
Сабина. Через письмо красной нитью проходит одна тема: как он к тебе хорошо относится. Меня это необычайно тронуло.
Юнг. Ну, не знаю…
Он умолкает, не спеша радоваться такому известию.
Сабина. Но мне стало ясно и другое: ты все отрицал. Я правильно понимаю? Ты выставил меня перед ним фантазеркой, если не лгуньей.
Юнг. По-моему, это вообще не его дело.
Сабина. Я пришла попросить, чтобы ты открыл ему всю правду.
Юнг. Что?
Сабина. Я хочу, чтобы ты описал ему все как есть, включая твой разговор с моей матерью.
И напомни, чтобы он еще раз мне написал и подтвердил твои признания.
Юнг. Ты меня шантажируешь?
Сабина. Ничуть, всего-навсего прошу сказать правду.
Юнг. Почему это для тебя так важно? Сабина. Потому, что тебя больше рядом не будет и мне понадобится кто-нибудь другой. Я хочу стать его пациенткой.
Юнг. Но почему тебе нужен именно он? Сабина. Потому, что мне нужен именно он.
Разве ты не ценишь его, как прежде?
Юнг. Меня разочаровало его упрямое неприятие того факта, что скудный, преходящий человеческий разум способен охватить далеко не все.
Сабина. Это уже не важно. Пообещай, что ты ему напишешь.
Надеюсь, ты понимаешь: я ведь могла навредить тебе куда сильнее. Но решила этого не делать.
Юнг. Ладно, обещаю.
Сабина. Вот спасибо. Это для меня самое главное.
Юнг встает и смотрит в окно.
Юнг. Летом куда-нибудь собираешься? Сабина. Уеду в Берлин, с родителями.
Юнг. Но ты не бросишь университет? Тебе нужно защитить магистерскую, правда?
Сабина. Конечно.
Юнг. Я собираюсь в Америку. Вместе с Фрейдом, только он пока об этом не догадывается. Весь год бахвалился передо мной этой поездкой. А я на прошлой неделе тоже получил приглашение.
Сабина. Ты доволен?
Юнг. Меня немного смущает, что Эмма по собственной инициативе заказала мне каюту люкс. А Фрейду, боюсь, придется довольствоваться вторым классом.
Сабина. Но все равно ты доволен, правда ведь?
Юнг. Да, эта поездка обещает быть важной для всего нашего движения.
Сабина. Не сомневаюсь. Что ж, прощай.
Юнг с удивленным видом отворачивается от окна, но Сабина уже уходит.
В Атлантике; палуба лайнера «Джордж Вашингтон»; безлюдно (по всей вероятности, виной тому пронизывающий холод и призрачный атлантический туман), если не считать рослого Юнга, который заботливо поддерживает тщедушного Фрейда, закутанного в толстое пальто и шерстяной плед.
Юнг. Я застрял на швейцарско-австрийской границе, где-то в горах. Там скопилась очередь, потому что у всех поголовно проверяли багаж. В какой-то момент я заметил таможенника преклонных лет, одетого в имперскую форму старого образца. Он понуро, с недовольным видом слонялся вдоль очереди, и кто-то мне сказал: «На самом деле его здесь нет: поверьте, это призрак, который не может упокоиться с миром».
Фрейд. Это все? На этом ваш сон закончился?
Юнг. Больше ничего не помню.
Фрейд. Говорите, на швейцарско-австрийской границе?
Юнг. Да, именно так.
Фрейд. Здесь как-то замешаны мы с вами.
Юнг. Вы так считаете?
Фрейд. Весь багаж подвергается досмотру, верно? По-видимому, это означает, что наш с вами свободный обмен идеями теперь просеивается сквозь мелкое сито недоверия.
Юнг. Вы имеете в виду поток идей, направленных в вашу сторону.
Фрейд. А еще сдается мне, что недовольный реликт, который шаркает туда-сюда без всякой пользы, — не кто иной, как я сам.
Юнг. Нет, почему же…
Фрейд. И вы из милосердия желаете, чтобы эти ходячие мощи поскорее избавились от мучений. Гуманное пожелание смерти.
Юнг. Не исключено, что призрак, обреченный прозябать среди живых, просто символизирует бессмертие своих идей.
Фрейд. Значит, вы согласны: это, скорее всего, был я.
Юнг. Я этого не говорил.
Фрейд. Не важно. В любом случае пример весьма интересен.
Ненадолго остановившись, вглядывается в океанские дали.
Юнг. А у вас как обстоят дела? Можете рассказать какой-нибудь сон?
Фрейд. Не далее как прошлой ночью меня посетило чрезвычайно многоплановое сновидение. В высшей степени насыщенное.
Юнг. О, интересно будет послушать.
Пауза. Юнг так и остается стоять, упираясь взглядом в спину Фрейда. Наконец Фрейд заговаривает.
Фрейд. Я бы и рад с вами поделиться, но воздержусь.
Юнг. Это почему же?
Фрейд поворачивается к нему лицом и сопровождает свой ответ на удивление безрадостной улыбкой.
Фрейд. Чтобы не уронить свой авторитет.
Да, кстати, я вам не рассказывал? Написал я тут письмо вашей барышне из России.
Юнг. Нет, не рассказывали.
В его тоне сквозит безразличие.
Фрейд. Принес ей свои извинения, сказал, что у меня гора с плеч свалилась, когда я узнал правду и тем самым полностью удовлетворил свое невротическое желание поклоняться женщинам. Заверил ее, что она с поразительным достоинством вышла из такой непростой ситуации.
Юнг. Да, я очень рад, что не ошибся, когда поначалу решил, что в глубине души ей свойственна порядочность; виноват, что по недомыслию втянул вас в эту историю.
Фрейд. Ничего страшного: все хорошо, что хорошо кончается.
Юнг. Она, случайно, не… напрашивалась к вам в пациентки?
Фрейд. А как же, напрашивалась.
Пауза. У Юнга невольно вырывается следующий вопрос.
Юнг. Неужели вы согласились?
Фрейд. Я написал, что по приезде в Вену она может прийти ко мне на прием.
Юнг на некоторое время лишается дара речи.
Юнг. Не понимаю, как я мог совершить такую чудовищную, элементарную ошибку… поневоле начинаешь умерять свои амбиции…
Теперь настает черед Фрейда непонимающе посмотреть на Юнга.
Фрейд. А знаете, у меня, кажется, никогда в жизни не было никаких амбиций.
От такой несуразности у Юнга отвисает челюсть, но тут же возвращается на место, хотя он по-прежнему не может выдавить ни звука. Он лихорадочно придумывает какую-нибудь отвлеченную тему.
Юнг. Хотел спросить: не желаете ли, чтобы завтра утром я разбудил вас пораньше?
Фрейд. Зачем?
Юнг. Мы прибываем на рассвете. Я думал, вам захочется посмотреть, какой вид на нью-йоркскую гавань открывается из каюты люкс.
Фрейд. Право, не знаю…
Юнг. Думаю, вам не захочется пропустить миг нашей встречи с Америкой.
Фрейд. Насчет Америки у меня есть сомнения. Когда я о ней задумываюсь, наша поездка видится мне какой-то гигантской ошибкой.
Юнг. О, не может такого быть. Нет! За Америкой — будущее.
Фрейд. По моим сведениям, здесь царит ханжество. Не хочу, чтобы посреди какой-нибудь лекции полисмены выволокли меня из зала.
Юнг. А какова тема ваших лекций?
Фрейд. Детская сексуальность.
Юнг. Ох.
Фрейд. Разумеется, читать я буду по-немецки.
Юнг. Тогда еще ничего. Лично я не могу дождаться, когда увижу коллекции музея «Метрополитен». Особенно мумии в отделе Древнего Египта. Между прочим, перед отплытием я прочел любопытную статью о том, что в торфяных болотах Шлезвиг-Гольштейна обнаружены хорошо сохранившиеся трупы.
Фрейд. Как-то неаппетитно.
Юнг. Видимо, они подверглись естественной мумификации, только сильно сплющились под слоем торфа.
Фрейда подташнивает.
Фрейд. Надо же.
Юнг. И что интересно — многие из этих трупов найдены со следами насильственной смерти: у одного на шее веревка, у другого и вовсе отрублена голова.
Фрейд. Если вы так настойчиво муссируете трупную тему, значит, вам определенно присуще желание смерти.
Юнг улыбается, стараясь обратить это в шутку, хотя совершенно очевидно, что Фрейду не до шуток.
Юнг. Они прекрасно сохранились благодаря тому, что гуминовая кислота, содержащаяся в болотной воде, растворяет кости и одновременно действует на кожу как дубильное вещество; при дублении шкур точно так же…
Вам плохо?
Фрейд. Вовсе нет. А в чем, собственно, дело?
Юнг. У вас был обморок.
Фрейд с негодованием собирается это отрицать, но потом хмурится и смотрит под ноги.
Фрейд. Такое со мной не впервые.
Юнг. Обморок?
Фрейд. При чем тут обморок? Я… не смог контролировать мочевой пузырь.
Теперь Юнг тоже смотрит под ноги.
Юнг. Ох. Позвольте, я провожу вас в каюту.
Фрейд. Буду признателен.
Юнг берет Фрейда под руку.
Юнг. Мы должны об этом поговорить.
Фрейд с заметной досадой высвобождается.
Фрейд. Надеюсь, вы не усматриваете в этом каких-либо невротических синдромов. Это сугубо… физиологический рефлекс.
Юнг. Не уверен.
Фрейд. Я же просил не муссировать вашу тошнотворную историю.
С этими словами он, шаркая, направляется к трапу; Юнг, не оставляя его свой заботой, идет следом.
Юнг. Очень прошу меня извинить, но если мой рассказ вызвал такую реакцию, то мы, наверное, не можем целиком и полностью исключить — при всем уважении — элемент невроза.
Фрейд. Уж не собираетесь ли вы использовать этот случай как базу для анализа? Это же смехотворно.
Юнг. Отчего же не попробовать?
В следующем, 1910 году; поместье Кюснахт. Сабина, модно причесанная, со вкусом одетая, ожидает в новом, элегантно отделанном кабинете Юнга, где стоит монументальный письменный стол, а из окна открывается вид на парк, спускающийся к озеру. Платье Сабины порвано на колене, а зонтик, который она не выпускает из рук, заметно погнут. Ее взгляд устремлен в окно; она вздрагивает, когда появившаяся в кабинете Агата Юнг, прелестная девочка лет шести, обнаруживает свое присутствие, дергая ее за платье.
Агата. Как тебя зовут?
Сабина. Сабина.
Агата. Сабина. Здравствуй, Сабина. Меня зовут Агата.
Сабина. Привет, Агата.
Агата. У тебя платье рваное.
Сабина. Да, в самом деле.
Агата. И зонтик сломан.
Сабина. Небольшая авария.
Юнг. Надеюсь, ничего серьезного.
Эти слова слегка опережают появление Юнга, и Сабина вздрагивает как от выстрела, но тут же решительно берет себя в руки.
Сабина. Увидела, что паром вот-вот отчалит, и выпрыгнула из трамвая на ходу, не дожидаясь остановки.
Агата. А на паром успела?
Сабина. Да, как видишь, успела.
Агата. Тогда правильно сделала.
Юнг. Беги, малышка, скоро будем обедать.
Агата. Ты с нами пообедаешь?
Юнг. У нее сегодня нет времени.
Агата. До свиданья, Сабина.
Сабина. До свиданья, Агата.
Девочка выбегает из кабинета; взрослые остаются наедине, оба в оцепенении. В конце концов Юнг нарушает молчание.
Юнг. Знаешь, есть выражение «исполнение желаний». Мне всегда казалось, что существует аналогичный процесс, который можно назвать «исполнением страхов». Не к этому ли ты стремилась, выпрыгивая на ходу из трамвая?
Сабина. Это была случайность.
Юнг. Странно, неужели твой друг, профессор Фрейд, еще не внушил тебе, что случайностей не бывает?
Сабина. Конечно, я нервничала: мы с тобой не виделись больше года.
Юнг. Да, бывает же такое: живем в одном городе, подвизаемся в одном университете — и ни разу не столкнулись.
Сабина. Вот-вот.
Юнг. Я и сам нервничал.
Итак, кто додумался послать мне твою магистерскую диссертацию?
Сабина. Господин директор.
Юнг. Кто же еще; никому другому такое бы в голову не пришло.
Сабина. Он, видимо, решил, что твои замечания будут мне полезны, и еще твердил, что именно такой материал нужен тебе для «Ежегодника».
Юнг. В общем, так оно и есть, а кроме того, у тебя анализируется чрезвычайно интересный случай. И обоснование весьма солидное — я искренне порадовался, честное слово.
Сабина. Как хорошо, приятно это слышать.
Юнг. Но для публикации в «Ежегоднике» надо будет восполнить некоторые пробелы, а также исправить откровенные неточности.
Сабина. Ну что ж. Надо — значит надо.
Юнг. У тебя найдется время для обсуждения?
Сабина. Да. Конечно найдется.
Юнг. Знаешь, когда мы сюда переехали, я опасался, что растеряю свою клиентуру, но от пациентов буквально отбоя нет.
Он протягивает руку за ежедневником и начинает перелистывать страницы.
Сабина. Как здоровье… фрау Юнг?
Юнг. Превосходно; ты, наверное, не удивишься, если я тебе скажу, что через неделю у нас ожидается очередное прибавление семейства.
Сабина. О! Передай ей, пожалуйста, мои поздравления.
Юнг. Непременно.
Сабина. У вас великолепный дом.
Юнг. Спасибо. Так вот, как я уже сказал, твоя магистерская диссертация почти готова к печати, надо ее лишь немного доработать.
Сабина. Как ты думаешь, мы сможем заняться этим вместе, без того чтобы?..
Юнг. Ну конечно — только если это без подвоха. И если ты сама не против.
Сабина. Да, я уверена, что…
Прерывается. Несколько мгновений смотрят друг на друга.
Юнг. В наших встречах всегда сохраняется элемент риска.
Сабина. Ты прав.
Юнг. Но я верю, что у каждого из нас достанет силы воли, чтобы справиться с этой ситуацией; а ты как думаешь?
Сабина. Надеюсь.
Интуиция мне подсказывает, что ты нашел себе другую обожательницу.
Юнг отводит взгляд, потом опять смотрит на нее.
Юнг. Нет. Ты была для меня как бесценный алмаз.
Сабина опускает глаза, потом делает над собой огромное усилие.
Сабина. Как прошла поездка в Америку?
Юнг. Триумфально. Я получил новое приглашение. Персональное.
Сабина. Что ж… это хорошо.
Юнг. Тебя устроит ближайший вторник, в это же время? Начну осторожно снимать с тебя стружку.
Сабина. Зачем же осторожно?
Резко встает.
Юнг. Подожди.
У меня есть несколько минут; пока ты не ушла, хочу задать тебе пару вопросов по магистерской. Садись.
Ты проводишь аналогию между инстинктом смерти и половым инстинктом — расскажи мне об этом подробнее.
Сабина. Для начала, вслед за профессором Фрейдом, я рассматриваю половое влечение как следствие примитивного стремления к удовольствию; если данная посылка верна, мне важно понять, почему это стремление так часто и небезуспешно подавляется.
Юнг. Прежде ты разрабатывала теорию импульсов разрушения и саморазрушения: теорию потери себя.
Сабина. Я от нее отказалась, точнее, попыталась заменить элементы. Допустим, мы начнем рассматривать сексуальность как слияние, или, говоря твоими словами, как потерю себя в другом, как разрушение собственной индивидуальности, правильно? Но разве в этом случае «эго» не воспротивится, не встанет инстинктивно на свою защиту, чтобы тут же заблокировать и подавить импульс к разрушению себя?
Юнг. То есть воспротивится не в силу социальных условностей, а исключительно ради самосохранения?
Сабина. Совершенно верно; я полагаю, что истинная сексуальность, как ни крути, связана с разрушением «эго».
Юнг. А ведь это идет вразрез с учением Фрейда.
Сабина. В некотором смысле.
Юнг задумывается, потом встает с кресла, охваченный сильным интеллектуальным волнением.
Юнг. Но это значит… что механизм подавления создается не только внутри самого индивида, но и проистекает из некоего… врожденного социального инстинкта.
Сабина. Так и есть.
Юнг. Хм.
Когда я тебя вижу, мне с каждым разом становится понятнее, за что я тебя полюбил.
Сабина. Что я слышу?
Для меня было бы очень важно, если б мы смогли примириться.
Юнг. Понимаю.
Сабина. Ровные дружеские отношения еще прекраснее, чем то, что было между нами прежде, ты согласен?
Юнг долго колеблется, потом хрипло отвечает.
Юнг. Нет, не согласен.
Падает на колени и прижимает ее к груди. Какую-то долю секунды она сопротивляется, потом сдается, и они забываются в чувственных объятиях.
Гостиная в Кюснахте. Душный летний вечер. Юнг подливает вина себе в бокал; Эмма, на последнем сроке беременности, стоит у окна, изнывая от жары. Она поворачивается к Юнгу, но не сразу решается заговорить.
Эмма. Я сама себе противна, когда хожу такой толстой… уродиной.
Юнг. Не говори глупостей.
Эмма. Как тяжко. Хоть бы ветерок подул.
Подозреваю, ты не прочь заделаться многоженцем по примеру Гросса.
Юнг машинально качает головой, потом со всей серьезностью смотрит на Эмму.
Юнг. Если такое вдруг случится, это будут совсем другие отношения, непохожие на наши с тобой; то, что есть между нами, — это святое. Мне важно, чтобы ты это понимала.
Эмма смотрит на него в упор.
Эмма. Если такое вдруг случится, постарайся, чтобы я ничего не узнала.
Потягивая воду, медленно выходит и оставляет Юнга в глубокой задумчивости.
Мансарда Сабины; день клонится к вечеру. Сабина лежит на узкой кровати в объятиях Юнга. У него спокойный, умиротворенный вид.
Юнг. Скажи мне, что ты сейчас думать забыла о выпускных экзаменах.
Сабина. Не хочу кривить душой. Экзамены уже через неделю.
Юнг. Ты все сдашь.
Сабина. А вдруг не сдам?
Юнг. Сдашь на «отлично». Ты уже надумала, чем будешь заниматься дальше? Останешься при университете?
Сабина обреченно поворачивается лицом к Юнгу.
Сабина. Нет. Я уеду из Цюриха.
Юнг. Вот как? Ты твердо решила?
Сабина. У меня нет выбора.
Юнг смотрит на нее; он с содроганием ждал этого момента.
Юнг. Это почему же?
Сабина. Сам знаешь.
Юнг. Я думаю, мы могли бы…
Сабина. Что? Продолжать эти встречи?
Ты ведь ни за что не уйдешь от жены, верно? Никогда в жизни; да я этого и не хочу. Почему она должна страдать? Я ничего против нее не имею. Если ты ее любишь, значит, она этого достойна.
Юнг. Но у нас с тобой все по-другому: она, в отличие от тебя, не способна угадывать мои мысли и бесконечно далека от моих научных интересов.
Сабина. Ты все это прекрасно знал, когда на ней женился. Возможно, именно поэтому ты ее и выбрал.
Пауза, которую нарушает глубокий вздох Юнга.
Юнг. Что правда, то правда: я не более чем заурядный швейцарский бюргер. Самодовольный и малодушный. Как бы я хотел вырваться, все бросить, сбежать куда-нибудь вместе с тобой, но тут… меня одергивает голос бюргера.
Сабина. Как тебе кажется, будь ты свободен, ты бы на мне женился?
Юнг. Конечно; да, конечно.
Сабина. Ну а я хочу быть свободной. Я должна быть свободной. Ради этого и вынуждена уехать. Юнг. Куда ты собираешься?
Сабина. Сама не знаю. Может, в Вену.
Юнг. Умоляю: куда угодно, только не в Вену. Сабина. Я должна поехать туда, где у меня будет ощущение свободы.
Юнг внезапно содрогается от слез и прячет лицо у нее на груди.
Юнг. Не уезжай.
Она с неизбывной печалью смотрит сверху вниз на его большую голову и трясущиеся плечи, а потом тянется погладить его по голове, но вид у нее решительный и отнюдь не сентиментальный.
Кабинет Фрейда; но теперь рядом с хозяином сидит Сабина, удобно расположившись в мягком свете лампы. Фрейд, благосклонно взирая на нее через стол, раскуривает сигару. Лето 1912 года.
Фрейд. Поверьте, ваш доклад прозвучал весьма достойно, хотя ближе к концу меня ждал неприятный сюрприз, когда вы вдруг упомянули имя Христа и историю Зигфрида.
Сабина. Я не углублялась в религию. Я всего лишь провела аналогию между мифом о Христе и мифом о Зигфриде.
Фрейд. Все равно, по моему убеждению, этого имени нужно избегать; оно вечно наводит меня на мысли о швейцарском протестантизме.
Ну, неважно. Доклад прошел с блеском и вызвал одну из самых оживленных дискуссий, какие только случались у нас в Психоаналитическом обществе. Неужели вы и вправду считаете, что половое влечение…
…это «демоническая и разрушительная сила»?
Сабина. Безусловно; и в то же время созидательная, в том смысле, что эта сила путем разрушения двух индивидов способна породить новое существо. Однако индивид всегда вынужден преодолевать сопротивление, поскольку половой акт по природе своей неизбежно стремится к самоаннулированию.
Фрейд. Что тут скажешь: поначалу я принял эту концепцию в штыки, но чем больше я о ней размышляю, тем для меня очевиднее, что между сексом и смертью в самом деле должна быть какая-то связь. Соотношение между ними, на мой взгляд, трактуется у вас не вполне строго, но я чрезвычайно признателен, что вы подняли эту тему и вызвали новую волну интереса к ней.
Сабина. Вы категорически исключаете из нашей науки любое религиозное измерение?
Фрейд. Для меня это не принципиальный вопрос, но могу с уверенностью сказать, что во имя религии совершается больше преступлений, чем во имя любого другого дела. По большому счету для меня не играет роли, верит ли человек в бога Кришну, в Маркса или в Афродиту, если только он отправляет свою веру за пределами медицинского кабинета.
Сабина. Не на этой ли почве у вас возникли разногласия с доктором Юнгом?
Фрейд. У меня нет разногласий с доктором Юнгом. Просто я в нем ошибался. Мне казалось, он сможет продвинуть вперед нашу науку, когда меня не станет, но я его плохо знал. Не учитывал его склонность к дешевому мистицизму и напыщенному шаманству. У меня и в мыслях не было, что ему свойственны жестокость и лицемерие.
Сабина. Но ведь он и в самом деле старается идти вперед, чтобы в беседах с больными мы не ограничивались констатацией: «Вот почему вы такие, как есть»; он хочет, чтобы у нас появилась возможность объявить: «Мы способны показать вам, какими вы могли бы стать».
Фрейд. Попросту говоря, чтобы каждый из нас изображал из себя Господа Бога. Нет у нас такого права. Мир таков, каков есть; кто поймет и примет эту истину, тот проложит себе путь к психическому здоровью. Какой от нас будет толк, если мы ограничимся заменой одного заблуждения другим?
Сабина. Пожалуй, я с вами соглашусь.
Фрейд. Вот видите, не зря же я про себя отмечал, что в принципиальных разногласиях между мною и доктором Юнгом вы неизменно принимаете мою сторону.
Сабина. Но вы сказали, что между вами нет разногласий.
Фрейд улыбается, признавая, что его поймали на слове. Потом хмурит лоб.
Фрейд. Вы все еще любите его?
Сабина. Люблю, но защищаю его по другой причине. Просто мне кажется, что ваше с ним нежелание найти общий язык отбросит назад развитие психоанализа, и возможно, на неопределенный срок.
Фрейд. Если вы его по-прежнему любите, значит, до вас еще не дошло, что он заслуживает только ненависти. По моему убеждению, он походя разрушит все наши достижения двух последних десятилетий и не предложит взамен ничего стоящего. Но раз уж вы его так любите, лучше я придержу язык.
Сабина. Неужели нет способа предотвратить этот распад?
Фрейд. Мы с ним, разумеется, будем поддерживать корректные академические отношения. В ноябре нам предстоит встреча в Мюнхене, на заседании редколлегии, где я проявлю максимальную вежливость и посмотрю, нельзя ли раздуть потухшие угли. Но, если честно, он для меня перестал существовать после истории с вами, после того как скатился до лжи и бессердечности. Мне было за вас невыразимо больно.
Сабина. Не сомневаюсь, что он меня тоже любил.
Фрейд. Тем более мог бы вести себя прилично, вы не находите? Боюсь, ваша идея насчет мистического союза с белокурым Зигфридом была обречена с самого начала. Не доверяйте арийцам. Мы с вами иудеи, милейшая барышня Шпильрейн, иудеями и останемся.
Теперь к делу. Я пригласил вас сюда, чтобы спросить: вы позволите направить к вам парочку моих пациентов?
На лице Сабины отражается неподдельный восторг.
Конференц-зал в мюнхенском «Парк-отеле»; ноябрь 1912 года. Только что окончилось заседание редколлегии: на зеленом сукне белеют листки бумаги, поблескивают полупустые графины и стаканы для воды. Юнг стоит у стола, собирая свои письменные принадлежности; между тем во главе стола, на председательском месте, все еще восседает Фрейд. Нетрудно заметить, что Юнг умышленно медлит, надеясь на беседу, но ждет, чтобы Фрейд заговорил первым; так в конце концов и происходит.
Фрейд. Что ж, заседание, на мой взгляд, прошло вполне успешно, вы согласны? По-моему, у нас появились неплохие шансы нанести сокрушительный удар нашим противникам.
Юнг не сразу находится с ответом.
Юнг. Меня заинтересовал ваш тезис о монотеизме — о том, что исторически монотеизм развился из некоего отцеубийственного импульса.
Фрейд. Похоже, так оно и есть: египетский царь Эхнатон, насколько мы знаем, первым высказал дерзновенную мысль о единственном боге, и тот же самый Эхнатон приказал любым способом удалить имя своего отца со всех архитектурных памятников.
Юнг. Да, увлекательная история, хотя и не совсем правдивая.
Фрейд, разбиравший свои бумаги, отрывается от дела и со зловещим блеском в глазах смотрит на Юнга.
Фрейд. Не совсем правдивая?
Юнг. Мягко говоря.
Фрейд. Хотите сказать, это, по всей вероятности, миф?
Юнг. Нет, я хочу сказать, что у Эхнатона, которого мне привычнее называть Аменхотепом Четвертым, было две совершенно очевидных причины убрать имя своего отца (вернее, часть его имени) из всех людных мест. Во-первых, по традиции так поступал каждый вновь коронованный царь, чтобы имя его отца не мозолило глаза народу.
Фрейд. Вы, похоже, и сами руководствовались этим соображением, когда из своей статьи для «Ежегодника» исключили всякое упоминание моего имени?
Теперь атмосфера наэлектризована до предела. Юнг медлит с ответом, пытаясь сдержать нарастающее раздражение.
Юнг. Нет, это далеко не одно и то же. Если я не упомянул ваше имя, то лишь потому, что оно пользуется широчайшей известностью и не нуждается в повторении.
Фрейд. Ясно. Продолжайте, пожалуйста.
Юнг. А во-вторых, Аменхотеп уничтожал только первую половину отцовского имени, совпадающую, кстати, с первой половиной его собственного — «Аменхотеп», — поскольку это же самое имя носил Амон, один из богов, которого новый царь вознамерился низвергнуть.
Фрейд. Неужели все так примитивно?
Юнг. Мне это объяснение не кажется примитивным.
Фрейд. Значит, вы полагаете, что этот ваш фараон, как там его, не питал ни малейшей враждебности к своему отцу?
Юнг. Доказательств у меня, естественно, нет. Но Аменхотеп, видимо, счел, что имя его отца в любом случае уже покрыто славой, а теперь хорошо бы увековечить и себя самого.
Здесь Фрейд, который на протяжении этой перепалки все более бледнел и съеживался, опять теряет сознание; на сей раз он скользит вперед, рикошетом отскакивает от стола и бесформенной массой валится на пол. Юнг бросается вперед, ставит его в вертикальное положение, на руках несет через весь конференц-зал и бережно опускает на диван. Пока Юнг его укладывает, Фрейд приходит в себя: он смотрит снизу вверх на Юнга с нескрываемым чувством страха и собственной уязвимости. Поудобнее уложив Фрейда, Юнг приносит ему стакан воды.
Фрейд. Как, должно быть, сладостно умирать.
Спасибо.
Юнг. Похоже, у вас это случается регулярно.
Фрейд. Вне сомнения, здесь просматриваются какие-то неконтролируемые признаки невроза; на досуге займусь этим вплотную.
Юнг. А вы, случайно, не?..
Фрейд. Нет-нет. Все сухо.
Юнг. Могу только порадоваться, что хотя бы в этом отношении наш краткий сеанс психоанализа оказался для вас продуктивным.
Фрейд. Не думаю, что в этом есть ваша заслуга.
В его тоне сквозит ледяная безапелляционность; от этого Юнг на мгновение умолкает. Когда к нему возвращается дар речи, его слова звучат столь же холодно.
Юнг. Вы никогда в жизни не признавали чужие заслуги, верно?
Фрейд. Не понимаю, к чему вы клоните.
Юнг. Я разгадал вашу игру. Со своими единомышленниками вы обращаетесь как с пациентами: когда необходимо кого-то похвалить, вы преподносите похвалу под видом легкого осуждения, но уж когда есть возможность упрекнуть, ваши упреки выливаются в самое разрушительное презрение. Вы всегда недооценивали мою работу, смотрели на меня свысока. Вещали с амвона, держа всех остальных за неразумных детей, чтобы не оставить им ничего другого, кроме как пресмыкаться перед вами или примитивно насаждать вашу линию, пока вы будете с непогрешимым отеческим видом восседать на вершине. Вы кичитесь широтой своих взглядов, а сами готовы низвергнуть в преисподнюю любого, кто выскажет хотя бы робкое несогласие. Потому-то никто и не смеет дернуть вас за бороду и сказать: «На себя погляди, а потом уж решай, кто из нас невротик!»
Я говорю это как друг.
Фрейд. Тогда избави меня боже от врагов.
Юнг. Хотя тот случай в Кройцлингене должен был бы мне ясно показать, что вы больше не считаете меня своим другом.
Фрейд. Опять вы за свое!
Юнг. Приехать в город, что в двадцати минутах от Цюриха, и не сделать ни малейшей попытки со мной увидеться!
Фрейд. Я же вам написал, сообщил о своем приезде.
Юнг. И приурочили получение мною этого письма к своему отъезду.
Фрейд. Откуда мне было знать, что вы проводите выходные на природе?
Юнг. Да вы и не собирались ко мне приезжать!
Фрейд. Зато вам ничто не мешало ко мне приехать.
Юнг. Чтобы сорвать вашу встречу с новым почитателем?
Фрейд. Да у этого человека рак! Потому я и торопился его повидать.
Юнг. Это отговорки. Если помните, когда я предложил вам спуститься на один лестничный пролет, чтобы засвидетельствовать уважение господину директору клиники, вы отказались. Да еще добавили: пусть, мол, делает собственные выводы. Он тогда сделал выводы, а теперь и я могу сделать свои!
Фрейд сдерживается, чтобы не взорваться. Ему стоит неимоверных усилий сохранять спокойствие.
Фрейд. Давайте вернемся к нашей непосредственной дискуссии. Отправной точкой, если помните, послужило мое признание того факта, что эти обмороки, скорее всего, являются следствием какого-то неразрешенного невроза; мне казалось, все психоаналитики сходятся во мнении, что в небольших неврозах нет ничего постыдного. Но вот передо мной стоит такой человек, как вы, который позволяет себе совершенно аномальное поведение, а потом во все горло кричит, насколько он нормален, и вот это уже внушает довольно серьезные опасения. Вы сами хоть на минуту задумывались о своем заболевании?
Юнг. С нетерпением жду вашего диагноза.
Фрейд. Вряд ли вы согласитесь с каким бы то ни было диагнозом, если он будет поставлен мною. Рекомендую обсудить вашу проблему с какой-нибудь доверенной пациенткой. Из числа тех, с которыми вы установили контакт на более интимном уровне.
А теперь сделайте одолжение, избавьте меня от своего присутствия.
Юнг. Я не позволю…
Фрейд. Вон!
И считайте себя свободным.
Юнг останавливается, но не оборачивается.
Юнг. Как вы сказали?
Фрейд. Не трудитесь изображать из себя друга.
Наши отношения давно висят на ниточке; более того, эта ниточка сплетена в основном из прошлых разочарований. Разорвав ее, мы ничего не потеряем. Уверен, вы с этим согласитесь.
Юнг всеми силами старается сохранять равновесие, но, когда он заговаривает, голос его дрожит.
Юнг. Отлично. «Дальше — тишина».
Разворачивается и уходит; Фрейд, оставшись в одиночестве, закрывает лицо рукой.
Во всю сцену — идиллия: прекрасный парк в Кюснахте, сбегающий к ослепительно-голубому Цюрихскому озеру; солнечный день летом 1913 года. У берега алеют паруса яхты, принадлежащей Юнгу. Сам Юнг сидит в плетеном кресле, развернув его под углом к озеру. Ближе к зрителям стоят Эмма и Агата: они беседуют с Сабиной, у которой на пальце блестит обручальное кольцо; ее беременность бросается в глаза.
Эмма. Как приятно наконец-то познакомиться с вами лично, доктор Шпильрейн.
Сабина. Мы когда-то встречались. Я была пациенткой вашего мужа.
Эмма. Да, что-то припоминаю.
Сабина. У вас чудесные дети.
Ерошит золотистые волосы Агаты.
Эмма. Спасибо. Непременно сообщите нам, когда у вас произойдет радостное событие. Вы, наверное, хотите мальчика.
Сабина. Нет-нет, мы с мужем надеемся, что будет девочка.
Эмма. Ах вот оно что.
Беги поиграй с другими, Агги.
Агата. Можно мне тут побыть?
Эмма. Слушайся маму, а не то доктор Шпильрейн расхочет, чтобы у нее была девочка.
Помогите ему — надежда только на вас.
Сабина. Что случилось?
Эмма. Он не в себе. Безнадежно запутался, увяз в своей книге. Перестал спать. Свернул частную практику. До сих пор не может опомниться после травмы, которую нанес ему конфликт с профессором Фрейдом. Я не понаслышке знаю о таких состояниях и убеждена, что ему грозит неминуемый нервный срыв.
Сабина. Надо же. Я помню его совершенно другим.
Эмма. К сожалению, вы у нас только проездом, но, если бы остались немного погостить, я бы, наверное, убедила его пройти у вас сеанс психоанализа. Я знаю, он всегда… высоко ценил ваше мнение.
Вы же теперь ведете прием пациентов, да?
Сабина. Пока да, но в дальнейшем хочу специализироваться в детской психологии. Я не делилась своими планами с вашим мужем — он не признает эту область. Но выявление проблемы на ранней стадии может избавить человека от множества страданий.
Эмма. Вы правы, спору нет. Я и сама делаю некоторые шаги в этом направлении. Сейчас изучаю легенды о Святом Граале. Меня увлекает идея поисков чистоты и просвещения длиною в жизнь.
Сабина. Я тоже много занималась мифологией, но исследовала более темные области.
Эмма. Как же, помню.
Когда дети подрастут, пойду учиться на психотерапевта. Хотя с Карлом этими планами не делилась, как и вы.
Сабина поворачивается к ней спиной.
Сабина. Его состояние, видимо, давит на вас непомерной тяжестью.
Эмма. Оно лишь подтверждает то, о чем я и прежде догадывалась.
Сабина. Что именно?
Эмма. То, что у меня нет близких друзей; все наши знакомые интересуются только моим мужем.
Сабина. Ну что вы, не может быть.
Эмма. Я по этому поводу не переживаю. Когда у нас еще бывали гости, мне приходилось постоянно следить за собой, чтобы не произносить умных слов и не отвлекать внимание от Карла.
Но это не важно. Я всегда знала, на что себя обрекаю.
Подойдите к нему, поговорите. Я знаю, что вы будете предельно тактичны.
Сабина. Можете быть уверены.
Эмма. Агги!
Собирается уйти, но Сабина ее останавливает.
Сабина. Если кто-то и сможет ему помочь, так это вы.
Эмма. Будем надеяться.
Сабина склоняется к ней и целует в обе щеки. Потом, когда Эмма уводит Агату в дом, Сабина приближается к Юнгу. Она старается не реагировать на его почти враждебное выражение лица. У него измученный, напряженный вид.
Сабина. У вас прекрасные дети.
Эта фраза, похоже, не отпечатывается в сознании Юнга. Он резко вскакивает.
Юнг. Ты, стало быть, вышла замуж.
Сабина. Как видишь.
Юнг. Он врач?
Сабина. Угадал. Его зовут Павел Шефтель. Юнг. Из России?
Сабина. Да, еврей из России.
Юнг. Что он за человек?
Сабина. Добрый.
Юнг. Славно, славно.
Но он отворачивается, и его лицо искажает мучительный спазм.
Сабина. Тебе плохо?
Юнг. Ничего страшного. Просто я в последнее время не высыпаюсь.
Сабина. Почему?
Юнг. Меня преследует один и тот же апокалиптический сон.
Сабина. Можешь рассказать?
Юнг. На всю северную часть Европы, от Северного моря до Альпийских гор, обрушивается водный поток: он смывает дома, уносит тысячи мертвых тел. Потом докатывается до здешних мест, гигантской волной устремляется в озеро, и тут — у меня на глазах — вода, ревущая как лавина, превращается в кровь. Кровь Европы.
Сабина. Как по-твоему, что это означает?
Юнг. Не имею представления, но я чувствую: это сбудется. Потом мне делается тошно — и стыдно.
Какие у тебя планы?
Сабина. Мы бы хотели вернуться в Россию: там работы — непочатый край.
Юнг. Лишь бы ты не осталась в Вене.
Сабина. Я разговаривала с ним на прошлой неделе. Не могу смириться с его тезисом, что мы бессильны перед…
Юнг. Мы и впрямь бессильны! Оглядываясь назад, не могу себе простить: как я сразу не понял? Он отказался поведать мне один сон, чтобы не уронить свой авторитет. Тем самым он в моих глазах уронил свой авторитет навсегда. Признаюсь, для меня было ударом, когда я узнал, что ты приняла его сторону.
Сабина. Дело не в том, чью сторону мы принимаем. Я должна работать в том направлении, которое мой инстинкт указывает моему интеллекту как единственно правильное. Не забывай, что его метод меня излечил. А ваши с ним разногласия не так глубоки, как вам кажется. Если вы придете к согласию, это для всех нас будет огромным благом.
Юнг. Ты явилась сюда, чтобы это сказать?
Сабина. Нет. Я здесь проездом из Женевы. Естественно, заглянула тебя проведать. Мне уже пора — не опоздать бы на поезд.
Юнг. Да-да, конечно, извини, я просто…
Этому не бывать. Он никогда в жизни не признает, что мы зашли в тупик, полагаясь только на те вещи, которые доступны пониманию. Нужно идти вперед, искать нехоженые тропы. Нужно вернуться к истокам нашей веры — без этого не может быть движения вперед. Я не хочу открывать маленькую дверцу и показывать пациенту его болезнь, которая жабой засела у него в голове. Я хочу найти способ помочь пациенту заново обрести себя, наставить его на тернистый путь, в конце которого ожидает тот человек, каким он всегда мечтал стать.
Сабина. Но зачем же при этом загонять в болезнь самого себя?
Юнг. Только тот врач способен исцелять, который сам страдал.
Молчание. Его нарушает Сабина, которая заговаривает как ни в чем не бывало.
Сабина. Я слышала, у тебя новая возлюбленная.
Юнг. Ну…
Сабина. Она похожа на меня?
Юнг. Нет, нисколько.
Сабина. Брюнетка, стройная.
Юнг. Допустим.
Сабина. Из числа бывших пациенток.
Юнг. Допустим.
Сабина. Учится на психоаналитика.
Юнг. Допустим.
Сабина. И при этом нисколько не похожа на меня?
Юнг. При желании можно найти некоторое сходство.
Сабина. И как это у вас получается? Как вы устраиваетесь?
Юнг. Сам толком не знаю. Как ты поняла, Эмма — это моя опора, а Тони — это глоток свежего воздуха.
Любовь к тебе — самое главное, что было в моей жизни. Она заставила меня — пусть это и не к добру — разобраться в себе.
Судя по всему, от меня.
Сабина. Да.
Юнг. Что ж, иногда человек совершает непростительные поступки, чтобы получить возможность жить дальше.
С этими словами он склоняется к ней и нежно целует в лоб. Потом отступает назад, к своему креслу. Сабина не без колебаний разворачивается и уходит из парка, тронутая его признаниями, успокоенная и — на мгновение — почти счастливая. Юнг со своего места провожает ее взглядом. Затем поворачивается к безмятежной глади озера, позолоченной лучами заходящего солнца. Пока он вглядывается в другой берег, свет медленно гаснет и слышится нарастающий рев огромной лавины, которая обрушивается с горных вершин в неподвижную глубину вод.
Премьера спектакля по пьесе «Полное затмение» состоялась в театре «Ройял корт» 11 сентября 1968 года.
Художники, посетители кафе и др.
Режиссер Роберт Кидд.
Художник Патрик Проктор.
Голос Верлена. Порой он мягким говорком рассуждает о смерти, влекущей за собою раскаянье, о несчастливцах, какие отыщутся повсюду, о мучительных задачах и нестерпимых расставаниях. В кабаках, где мы с ним надирались, он рыдал, оплакивая тех, кто был рядом, — тягловый скот нищеты. На задворках он поднимал с земли пьяниц. Жалел малых детей жалостью нерадивой матери. В его движениях сквозила грация девчонки, спешащей на исповедь. Он делал вид, что разбирается во всем: в коммерции, в искусстве, в медицине. Я пошел за ним — не мог не пойти!
Между тем зажигается рампа, освещая гостиную с зимним садом в парижском особняке четы Мотэ де Флервиль, по улице Николе, 14. Время действия — 10 сентября 1871 года. Обстановка неброская, но дышит богатством. Мадам Мотэ де Флервиль, эффектная женщина средних лет, передает дочери, Матильде Верлен, цветы, подрезая у них стебли, а та расставляет их в вазе. Матильда прелестна, ей восемнадцать лет, она на восьмом месяце беременности.
Женщины в молчании занимаются своим делом, потом в комнате появляется странная, несуразная фигура, которая на несколько секунд замирает в неосвещенном углу, наблюдая за ними. Они ничего не замечают. Это Артюр Рембо. Внешность его примечательна. Ему нет еще и семнадцати; это сразу видно. У него большие, грязные руки. Галстук болтается на голой шее, как бросовый кусок шпагата. Брюки ему коротки, из-под штанин выглядывают голубые носки. Ботинки давно не чищены. Он необычайно привлекателен: тонкие губы, холодные серые глаза. В конце концов он подает голос, повергая женщин в панику.
Рембо. Вечер добрый. Мне нужен мсье Поль Верлен.
Мадам Мотэ де Флервиль. Вы… мсье Рембо?
Рембо. Ну.
Мадам Мотэ де Флервиль. О, мсье Рембо, меня зовут мадам Мотэ де Флервиль, я теща мсье Верлена. А это моя дочь, мадам Верлен.
Разве вы пришли не вместе с мсье Верленом?
Рембо. Нет.
Мадам Мотэ де Флервиль. Но он поехал вас встречать. Наверное, вы с ним разминулись на вокзале.
Рембо. Наверное; только он понятия не имеет, как я выгляжу.
Мадам Мотэ де Флервиль. А… как вы добирались к нам от вокзала?
Рембо. На своих двоих.
Молчание.
Мадам Мотэ де Флервиль. Может быть… вам нужно с дороги умыться?
Рембо
Мадам Мотэ де Флервиль. Багаж вы отдали кому-то из слуг?
Рембо. Никаких слуг не видел.
Мадам Мотэ де Флервиль. Значит, он остался в прихожей?
Рембо. Кто?
Мадам Мотэ де Флервиль. Ваш багаж.
Рембо. У меня нет багажа.
Мадам Мотэ де Флервиль. Нет… багажа?
Рембо. Нет.
Мадам Мотэ де Флервиль. О…
Молчание.
Матильда. Не желаете ли присесть, мсье Рембо?
Рембо не отказывается; развалясь в кресле, вытаскивает из кармана омерзительную на вид, замусоленную глиняную трубку и коробок спичек. Громко чмокая, раскуривает трубку.
Рембо. Я покурю, можно?
Мадам Мотэ де Флервиль
Ваши стихи произвели на нас с мсье Верленом глубокое впечатление.
Рембо. Он давал вам их читать?
Мадам Мотэ де Флервиль. О да, я горячая поклонница поэтической музы. Наша семья, знаете ли, очень дружна с Виктором Гюго. Совершенно очаровательный господин.
Рембо. Из него песок сыплется.
Мадам Мотэ де Флервиль. Не могу с вами согласиться. Он в добром здравии. Конечно, в глазах молодежи это человек весьма преклонного возраста. Но молодым свойственны бунтарские настроения.
Матильда. Вы еще моложе, чем мы думали.
Рембо. Да ну?
Матильда. Сколько же вам лет?
Мадам Мотэ де Флервиль. Дорогая, спрашивать людей об их возрасте невежливо.
Матильда. Больше не буду. Мне просто интересно.
Рембо, пропуская мимо ушей их реплики, встал, подошел к окну и теперь смотрит в сад.
Рембо. Ничего такой вид.
Мадам Мотэ де Флервиль. Да, изумительный, не правда ли?
Рембо. Ничего.
Берет в руки фарфоровую статуэтку какого-то животного, брезгливо рассматривает, ставит на место и возвращается к окну. Вбегает Поль Верлен, бородач двадцати семи лет, уже с небольшими залысинами. Одет элегантно, напоминает муниципального чиновника, не стесненного в средствах, — это соответствует действительности. Он не сразу замечает Рембо.
Верлен. Исходил вокзал вдоль и поперек — нигде его нет.
Рембо
Верлен. Мсье Рембо?
Устремляется к Рембо, протягивая руку, но, когда Рембо оборачивается, Верлен слегка медлит, вероятно ошеломленный его внешностью.
Рембо. Мсье Верлен?
Обмениваются рукопожатием.
Верлен. Вы сюда добрались без провожатых. Какая решимость.
Мадам Мотэ де Флервиль. Ну что ж, надо распорядиться насчет ужина. Полагаю, мсье Рембо нагулял аппетит.
Рембо. Зверский.
Мадам Мотэ де Флервиль. Еще бы.
Уходит вместе с Матильдой.
Верлен. Так вот, значит…
Сколько тебе лет, позволь спросить?
Рембо. Не позволю.
Верлен. Ох, извини.
Рембо. Шестнадцать.
Верлен. Шестнадцать? Точно?
Рембо. Точнее не бывает.
Верлен. Просто в письме говорилось, что тебе двадцать один.
Рембо. А ты и поверил.
Верлен. У меня нет слов. Стихи, которые ты мне прислал, поразительны для человека двадцати одного года. Для шестнадцатилетнего — они феноменальны.
Рембо. Потому я и написал, что мне двадцать один. Не хотел снисхождения.
Верлен. Конечно, это многое проясняет. Например, то, что мать держала тебя взаперти без гроша в кармане. Если тебе шестнадцать… Школу хотя бы окончил?
Рембо. А как же.
Верлен. Твоя мать, видимо, на меня страшно злится.
Рембо. Нет, она заметно подобрела, узнав, что ты прислал мне деньги на билет.
Верлен. Извини, что не встретил на вокзале. Понимаешь, твой поезд прибывал в «изумрудный час». Час абсента.
Рембо. И что, правда к лучшему?
Верлен. Все бы хорошо, если бы не папаша жены. Тебе повезло: сейчас он в отъезде. На охоту отправился. От души желаю, чтобы его настигла шальная пуля. Ежедневно об этом молюсь.
Рембо. Я тоже.
Появляется мадам Мотэ де Флервиль, а с ней Матильда, которая идет сквозь сцену, чтобы поцеловать Верлена в щеку. Потом она улыбается Рембо, который как ни в чем не бывало набивает и раскуривает трубку.
Мадам Мотэ де Флервиль. Ужин почти готов.
Рембо. Это хорошо, а то у меня живот подвело.
Молчание.
Мадам Мотэ де Флервиль. Вы ведь живете в Арденнах, мсье Рембо? В Шарлевиле?
Рембо. Ну.
Мадам Мотэ де Флервиль. Шарлевиль — милый городок, правда?
Рембо. Самая гнусная дыра на всей созданной Богом земле.
Мадам Мотэ де Флервиль. А чем занимается ваш отец?
Рембо. Пьянствует, надо полагать. Мы его десять лет не видели.
Мадам Мотэ де Флервиль. Мне очень жаль.
Рембо. Папашу моего, что ли? Он живет себе припеваючи.
Молчание.
Мадам Мотэ де Флервиль. Наверное, после ужина вы нам что-нибудь почитаете?
Рембо. Вряд ли.
Матильда. Ой, почему?
Рембо. Не хочу.
Мадам Мотэ де Флервиль. Дорогая, мсье Рембо, вероятно, устал.
Рембо. Нет. Просто я не читаю свои стихи.
Матильда. А другие поэты читают. У нас в доме бывают поэтические вечера..
Рембо. Другие поэты меня совершенно не интересуют.
Верлен. Но ведь поэты могут поучиться друг у друга, разве нет?
Рембо. Плохие поэты — да.
Матильда. Вам бы определенно понравились наши вечера. К примеру, на прошлой неделе. Поэзия и музыка. Мюссе и Шопен.
Рембо. Мюссе?
Матильда. Неужели вам не нравится Мюссе? Мой любимый поэт. Не считая Поля, конечно. Мой папа учился с ним в одном классе.
Рембо. Неряшливая, легковесная шелуха. Самый неудобоваримый и бездарный из всех жалких шутов этого скучного века. Рифмоплет для школяров и дамочек.
Верлен. Ну, он ведь и пьесы сочиняет.
Рембо. Театр — вообще мура.
Верлен. Ты, как я посмотрю, рубишь сплеча.
Рембо. А как иначе?
Послушай, мне отлить надо. Где у вас тут?
Верлен проводит его сквозь сцену, шепотом объясняя, куда идти. Потом возвращается к женщинам.
Мадам Мотэ де Флервиль. Ну и ну.
Матильда. Он совсем не такой, как я представляла.
Верлен. Какой есть.
Там же; 25 сентября 1871 года.
В пустую гостиную входит Рембо, покуривая трубку. Осматривается, после недолгих колебаний берет все ту же фарфоровую статуэтку, что привлекла его внимание в сцене 1. Недолго изучает ее, а потом умышленно роняет на пол, разбивая вдребезги. Отходит в сторону и оказывается у двери, когда появляется мсье Мотэ де Флервиль. Это импозантный седобородый господин шестидесяти четырех лет. Он вздрагивает при виде Рембо, а тот, напротив, сохраняет удивительное спокойствие.
Рембо
Мотэ де Флервиль. Какой старикашка?
Рембо. Мотэ де Флервиль. Вы, случайно, ему не друг?
Мотэ де Флервиль. Э… нет.
Рембо. Я так и подумал. Сдается мне, у него и друзей-то нет.
Мотэ де Флервиль
Рембо. Да. По-моему, он всех отвадил своей непрошибаемой броней занудства и жадности. Злые языки поговаривают, что он не гнушается обчищать карманы тех, кто засыпает под его разглагольствования.
Не желаете ли, кстати, приобрести распятие?
Надумали?
Мотэ де Флервиль. Кто вы такой, черт побери?
Рембо. Могу адресовать вам тот же вопрос. Только в более вежливой форме.
Мотэ де Флервиль. Я — Мотэ де Флервиль.
Рембо. Польщен.
С достоинством удаляется. Ошарашенный Мотэ де Флервиль смотрит ему в спину. Затем поспешно выходит в другую дверь, с противоположной стороны. Сцена пуста. Входят Верлен и Матильда. Верлен далеко не столь представителен, как в первой сцене, и уже слегка пьян.
Верлен. Заруби себе на носу: если он уйдет, я уйду вместе с ним.
Матильда. Но это же глупо.
Верлен. Мы не можем вышвырнуть его на улицу, он совсем ребенок.
Матильда. Ты познакомил его со своими друзьями. Кто-нибудь его приютит.
Садится в шезлонг и, тихонько кряхтя, с усилием кладет ноги на скамеечку.
Верлен. Никто его не понимает. Только я.
Матильда. Да уж. Папа точно его не понимает.
Верлен. Мне надоело быть на побегушках у этого старого хрена. Он не способен войти в мое положение. До вашей семейки не доходит, что в этом году произошла революция и я ее поддержал. Я чудом избежал расстрела. Если бы меня не выбросили со службы, неужели ты думаешь, что я бы хоть на минуту стал у него одалживаться?..
Матильда. Нет, но просто…
Верлен. Сколько мог, я с ним мирился, но сейчас мое терпение лопнуло. Я понятно излагаю?
Матильда. Понятно.
Верлен. Могу я рассчитывать на твою безоговорочную поддержку?
Матильда. Можешь.
Верлен. Я тебя знаю: как только он вернется, начнешь ему подпевать.
Матильда. Нет. Не начну.
Верлен. Господи, я хочу такой малости — помочь другу, вот и все. Не знаю, к чему вообще эти разговоры. Муж я тебе или нет?
Матильда. Ну, прости, Поль.
Верлен. Нарочно меня злишь?
Матильда. Нет.
Верлен. Смотри у меня.
Молчание.
Матильда. Что ты в нем нашел?
Молчание. В комнату проскальзывает Рембо.
У него жизнерадостный вид.
Рембо. Я сваливаю.
Верлен. Нет, постой, тебе совершенно необязательно от нас съезжать. Как только он вернется, мы утрясем этот вопрос.
Рембо. Он уже вернулся.
Верлен. Что?
Рембо. Мы с ним столкнулись нос к носу. По-моему, он не в восторге.
Верлен. Он расспрашивал, кто ты такой?
Рембо. Нет, у нас был совершенно другой разговор.
Верлен. Не торопись, мы тут решили, что ты должен остаться у нас.
Матильда
Рембо. Это уже не важно.
Верлен. Как это не важно? С какой стати мы должны ходить по струнке перед этим старым хреном?
Рембо. Это его дом.
Верлен. Хорошо, допустим. В таком случае я ему скажу: либо мы все остаемся, либо мы все уходим. Договорились?
Рембо с легкой иронией улыбается Матильде.
Рембо. Я не против.
Верлен. Нет, в самом деле, что он может нам сделать?
Матильда. Он может отказать нам в деньгах.
Рембо. Ай-ай-ай.
Верлен. Нет, он этого не сделает. Вернее, так он и сделает. Вот дьявольщина; а ты что скажешь?
Рембо. Сам решай.
Верлен. Послушайте, здесь без стакана не разберешься. Давайте-ка… э-э-э… будь другом, сбегай, закажи для меня, я мигом. Вообще говоря…
Рембо. Что?
Верлен. Я знаю человека, который готов сдать комнату. Что смешного?
Рембо. Ничего.
Верлен. Ты только скажи, если…
Рембо. Нет-нет. Пойду закажу тебе выпить.
В этот миг в комнату врывается Мотэ де Флервиль, а за ним — мадам Мотэ де Флервиль. Мотэ де Флервиль порывается что-то сказать, но при виде Рембо проглатывает язык. Молчание. Рембо ухмыляется.
Рембо
Уходит, поклонившись супругам Мотэ де Флервиль.
Молчание.
Мотэ де Флервиль. С каких это пор ты пускаешь в мой дом постояльцев, не спросив у меня разрешения?
Верлен. Поскольку вы любезно предложили весь второй этаж нам с Матильдой, я считаю, что это наш дом.
Мотэ де Флервиль. Дом, но не ночлежка.
Верлен. Если я не имею права дать приют одному-единственному гостю, лучше мне переехать жить в другое место.
Мотэ де Флервиль. Не будь ты таким бездельником, может, и заработал бы на квартиру.
Верлен. Вы прекрасно знаете, что после Коммуны…
Мотэ де Флервиль. Пустые отговорки.
Верлен. Что-то я не замечаю, чтобы вы сами трудились до седьмого пота.
Мотэ де Флервиль. Слушай меня внимательно, Верлен, я требую вышвырнуть этого хулигана из моего дома. Ясно тебе?
Верлен
Мотэ де Флервиль. Когда увидишь его, сделай одолжение, скажи, чтобы он вернул похищенное.
Верлен. О чем вы?
Мотэ де Флервиль. Не успел я переступить порог, как он попытался продать мне одно из моих собственных распятий.
Мадам Мотэ де Флервиль. Пожалуй, я задержусь на пару слов.
Мотэ де Флервиль. Я кому сказал: пойдем!
Как пришибленная, мадам Мотэ де Флервиль плетется следом за мужем. Верлен по-прежнему в бешенстве.
Матильда. Уговори его вернуть папино распятие.
Верлен. Еще чего!
Матильда. Ты должен вернуть распятие отцу.
Верлен. И не подумаю. Если твой отец способен вышвырнуть мальчишку на улицу без гроша в кармане, пусть скажет спасибо, что отделался церковными побрякушками. Он не имеет права развешивать по стенам Христа. Вам не дано понять, что такое бедность. Ты пойми: когда Рембо у себя в Шарлевиле хотел почитать какую-нибудь книгу, ему приходилось воровать ее с прилавка.
Матильда. Это лишний раз доказывает, что он за человек.
Верлен в два прыжка пересекает комнату и, схватив Матильду за лодыжки, стаскивает ее с шезлонга. Она тяжело падает на пол. Он нависает над ней, пока она пытается встать на ноги, а потом бьет ее кулаком в лицо. Матильда снова падает, опрокинув маленький столик. Недолгое молчание. Матильда тихо стонет. Верлен наклоняется и поднимает ее с пола.
Верлен. Прости… Прости, любимая… прости. Зря ты это сказала.
Вбегают супруги Мотэ де Флервиль.
Мотэ де Флервиль. Что здесь происходит? А?
Матильда. Ничего.
Мотэ де Флервиль. А что за грохот?
Матильда. Это я… столик опрокинула.
Мадам Мотэ де Флервиль. Ты не ушиблась, дорогая?
Матильда, бледная как полотно, качает головой. Мотэ де Флервиль, повернувшись к Верлену, желчно говорит с ним вполголоса.
Мотэ де Флервиль. Нет ничего омерзительнее мужчины, который дурно обходится с женщиной.
Верлен. Если не считать мужчины, который дурно обходится сразу с двумя.
Бросается прочь из комнаты.
Тесная мансарда на улице Бюси; 7 ноября 1871 года. Рембо валяется на диване, Верлен сидит в кресле.
Верлен. Мне казалось: какая разница, на ком жениться? Я думал, для этой цели сойдет любая. Конечно, в пределах разумного.
Рембо. Не понимаю, с какой стати тебе приспичило жениться.
Верлен. Мне все осточертело. Жил я тогда с матерью, потому что лень было искать собственное жилье и налаживать быт. Она окружила меня заботой — и до поры до времени это меня устраивало. Я был предоставлен самому себе, домой приходил только пожрать, поспать и переодеться в чистое. Но потом такая жизнь мне приелась, на службе тоска, дома тоска, я начал спиваться, поневоле захаживал в бордель — в общем, катился по наклонной. Что ни день, просыпался одетым, в грязи с головы до ног, со сбитыми в кровь костяшками пальцев, мучился от похмелья и смутно припоминал очередную старую шлюху, которая потратила на меня ровно три с половиной минуты и даже не потрудилась снять туфли.
И тогда я сказал себе: так больше продолжаться не может.
Пора браться за ум.
В один прекрасный день зашел я к Сиври — договориться насчет музыки к фарсу, который я собирался написать; а чтобы попасть к нему в комнату, нам нужно было пройти через холл в доме Мотэ — ну, ты знаешь, — и там стояла она, к нам спиной, глядя в окно. Вероятно, мы ее напугали, потому что она резко обернулась. Ее красота меня сразила. На ней было серое платье с зеленым узором, она стояла в обрамлении оконного проема, и солнечные лучи падали ей за спину. Сиври спрашивает: ты знаком с Матильдой, она моя сводная сестра. Нет, говорю, не имел чести. Тогда он меня представил, отрекомендовал поэтом, а она улыбнулась и говорит: чудесно, люблю поэтов.
И все, я пропал.
А через неделю занесло меня в Аррас; проснулся я в одной постели с жуткой шваброй, словами не описать: вся потная, храпит. Я боком, боком — и к выходу, а она проснулась, окликнула меня.
И я вернулся.
Тем же утром я написал Сиври, что хочу жениться на Матильде.
Мне казалось, это идеальный вариант. Денег куры не клюют. Воспитанная, все задатки хорошей жены. Невинна. Прекрасна. Шестнадцати лет от роду. Будет обо мне заботиться. И каждую ночь будет ложиться со мной в постель.
Правда, год с лишним пришлось терпеть. Это была агония. Сладостная. По вечерам я спешил к ней и не мог налюбоваться. Когда венчание отложили в третий раз, я чуть не рехнулся. А когда сбылось, не мог поверить своему счастью. Целые сутки голова кружилась.
Несколько месяцев мы прожили как в раю, поверь. О войне я даже не вспоминал, на пруссаков плевать хотел. Меня поглотило совсем другое. Не передать, какое это было чудо. Узаконенный разврат. На первых порах она ужасно стеснялась, увиливала под любым предлогом, не понимала прелести, жаловалась, что ей больно. Потом мало-помалу вошла во вкус, раскрепостилась, начала проявлять… изобретательность. И вот однажды ночью, когда я уже плохо соображал, что к чему, она сама напросилась.
Молчание.
Рембо. И ты стал отцом.
Верлен. И я стал отцом.
Молчание.
Рембо. Кстати, что у вас с ней было прошлой ночью?
Верлен. Так… сейчас уже смутно помню. Как ты понимаешь, вчера вечером, когда мы с тобой расстались, я мало что соображал. Все мысли были только о том, как бы поскорее лечь с ней в постель, — по-моему, я даже тебе в этом признался.
Рембо. И не один раз.
Верлен. Я себе думал: ребенок родился неделю назад, теперь уже можно. Пообещал обходиться с ней бережно, но… ты же понимаешь… истосковался. Короче говоря, не дала.
Рембо. И все-таки: что-то ведь у вас было?
Верлен. Понятия не имею, Одному Богу известно.
Рембо. Ты опять ее ударил?
Верлен. Нет, что ты, пальцем не тронул. Утром проснулся, как тогда в Аррасе, лежа ботинками на подушке, и боком, боком — к выходу. Но она меня не окликнула.
Рембо. И ты все еще страдаешь?
Почему ты от нее не уходишь?
Верлен. Что?
Рембо. Почему бы, спрашивается, тебе ее не бросить?
Верлен. С чего это?
Рембо. Она тебя не стоит.
Верлен. В каком смысле?
Рембо. Ты ее любишь?
Верлен. Да, можно сказать, люблю.
Рембо. У вас есть хоть что-нибудь общее? Верлен. Нет.
Рембо. Она умна?
Верлен. Нет.
Рембо. Она тебя понимает?
Верлен. Нет.
Рембо. Что она способна тебе дать — только секс?
Верлен. Ну…
Рембо. Неужели никого другого не найти? Верлен. У меня…
Рембо. Ты, как я понял, не слишком привередлив?
Верлен. Пожалуй.
Рембо. Тебе подошел бы кто угодно — в разумных пределах, так?
Верлен. В разумных пределах.
Рембо. Как насчет меня?
Ты — поэт?
Молчание. Верлен неловко улыбается.
Верлен
Рембо. Я бы не сказал.
Верлен. Это почему?
Рембо. Ну, ты, надеюсь, не считаешь поэзией свой предсвадебный мусор?
Верлен. А что такого? Это настоящие лирические стихи, уверяю тебя.
Рембо. Но ты ведь сам признался, что у тебя на уме было одно: как уложить ее в постель.
Верлен. От этого стихи не становятся менее прекрасными.
Рембо. Неужели? Разве поэзия может врать?
Верлен. Мои стихи не врут. Я действительно ее люблю.
Рембо. Любишь?
Верлен. Конечно.
Рембо. Такого не бывает.
Верлен. Ты о чем?
Рембо. Любви нет. Есть эгоизм. Есть привязанность, основанная на личной выгоде. Есть самодовольство. А любви нет. Любовь надо придумать заново.
Верлен. Ошибаешься.
Рембо. В феврале этого года меня занесло в Париж; там царил хаос, я заночевал в какой-то казарме, и мною воспользовались четверо пьяных солдат. Я содрогался от омерзения, но, вернувшись в Шарлевиль, не раз мысленно возвращался к тому случаю и начал понимать, какой это был важный опыт. Он прояснил для меня то, что прежде виделось как в тумане. Мое воображение обрело материальность. И я решил: чтобы сделаться первым поэтом нынешнего столетия, первым поэтом со времен Расина и древних греков, мне нужно все испытать на себе. Я уже знал, каково быть отличником, гордостью школы; теперь пришло время не угождать, а шокировать. Я уже знал, что означает «причаститься Тела Христова»; теперь настало время причаститься к наркотикам. Я познал целомудрие — пришло время познать порок. Мне уже недостаточно было ощущать себя одним человеком — я решил стать всеми. Я решил стать гением. Я решил стать Иисусом. Я решил изобрести будущее.
Правда, в моих глазах такие устремления нередко выглядели смехотворными и жалкими, но это даже хорошо, это мне и требовалось: контраст, конфликт у меня в голове — то, что надо. Если другие писатели, глядя в зеркало, удовлетворяются своим отражением и переносят его на бумагу, то я хотел найти зеркало в зеркале, чтобы можно было в любой момент оглянуться и увидеть себя уходящим в бесконечность.
Впрочем, то, что я говорю, не играет никакой роли; важно лишь то, что я пишу. Помоги мне — а я помогу тебе.
Верлен. Чем же я тебе помогу?
Рембо. Тем, что уйдешь от жены. Как я понимаю, это для тебя единственная надежда. Беда не в том, что ты с нею несчастлив, — беда в том, что ты себя губишь. Чем ты собираешься заниматься в будущем — кропать вирши к семейным юбилеям? Нянчить детишек? Воспевать муниципальную службу? А может, тебе придется — тебе, Верлену! — сочинять безликие опусы? Дурацкие пьески, убогие исторические домыслы? Если ты ее бросишь и придешь ко мне, мы с тобой оба только выиграем. А взяв друг от друга все, что можно, спокойно расстанемся и пойдем дальше, каждый своим путем. При желании ты даже сможешь вернуться к жене. Я только предлагаю, а решение — за тобой.
Верлен. Ты, похоже, забываешь: у меня теперь есть сын.
Рембо. Наоборот, это очень кстати. Твоей жене не грозит одиночество. Будет заниматься сыном. Вспомни, как поступил мой отец: взял да и слинял от нас в один прекрасный день — и правильно сделал. Только надо было раньше думать.
Верлен. И на что мы будем жить?
Рембо. У тебя ведь есть какие-то деньжата?
Верлен. Ага, теперь дошло. Я тебе помогу материально, а ты мне поможешь вернуть угасающее вдохновение.
Рембо. Это не все.
Верлен. Что же еще ты готов для меня сделать?
Рембо. Что пожелаешь.
Долгое молчание.
Ресторан театра «Бобино»; 20 декабря 1871 года. За ужином собрались участники поэтического общества «Дрянные мальчишки». Из зрительного зала видны только пятеро, но они сидят так, что создают иллюзию большой компании. В одном конце (хотя можно подумать, что во главе стола) сидит видный поэт Жан Экар, осанистый, респектабельный человек, с заметной нервозностью перебирающий свои рукописи. Рядом с ним — Этьен Каржа, щеголь сорока трех лет, с аккуратной эспаньолкой; он беседует с Шарлем Кро, томным двадцатидевятилетним франтом, которого отличают мелко завитые волосы и скорбные усики. По другую руку от Кро сидит Верлен, уже в изрядном подпитии, а рядом сутулится Рембо, который не снимает потрепанного цилиндра. Когда поднимается занавес, на сцене среди общего гула голосов одновременно ведутся два диалога: между Кро и Каржа и между Верленом и Рембо.
Кро. Примерно тот же принцип, что и в фотографии. Только фотографируешь не лицо человека, а его голос. А потом, лет двадцать спустя, подобно тому как мы открываем альбом с фотографиями, просто вставляешь в палеофон соответствующий валик и слушаешь, как человек читает свои стихи или поет песню.
Каржа. И ты всерьез убежден, что это реально и такое устройство будет работать?
Кро. Вполне реально.
Каржа. За чем же дело стало?
Кро. Да так как-то. Неохота возиться, силы тратить.
Каржа. Вот ленивый черт.
Кро. Я — генератор идей.
Рембо. Давай, на фиг, сдернем отсюда.
Верлен. Ты что, он сейчас читать будет.
Рембо. Кто?
Верлен. Экар. Вот там сидит.
Рембо. Не думаю, что мне понравится его макулатура.
Верлен. Тебе не понравится. Это тихий ужас. В лучшем случае можно будет вздремнуть под шумок.
Рембо. И выпить.
Каржа. А как обстоят дела с цветной фотографией? Есть успехи?
Кро. На этом состояние не сделаешь.
Каржа
Рембо. Нет.
Каржа. Мне просто надо знать, как ты предпочитаешь фотографироваться.
Рембо. Никак.
Каржа. Я хочу сделать твой портрет. У тебя незаурядная внешность. Фактурная.
Рембо. Да ну?
Каржа. Верь мне. Стишки у тебя слабоваты, а фактура мне нравится.
Рембо. Чем же тебе не угодили мои стихи?
Каржа. Задатки у тебя определенно есть. Но меня не оставляет ощущение, что ты оригинальничаешь и в значительной степени стремишься… ну, не то чтобы по-детски шокировать публику, но очень близко к этому.
Рембо. Иными словами, ты был в шоке, когда читал мои стихи?
Каржа. Нет, отнюдь… ничего подобного.
Рембо. Тогда с чего ты взял, что я хочу кого-то шокировать?
Каржа. Ну… дело же не в этом.
Верлен. Вот именно.
Каржа. Меня… меня не устраивает твоя техника.
Рембо. А меня не устраивает твой галстук. Каржа. Ну, знаешь, если так…
Верлен. Он не любит обсуждать свои стихи. Каржа. Я заметил.
Кро. По-моему, ты к мальчику несправедлив. Мне нравится его поэзия. Помнишь стихотворение про девушку, которая накануне первого причастия всю ночь просидела в туалете при огоньке свечи? Это нечто! Просто блеск.
Рембо
Звучат редкие аплодисменты; Экар встает. Кро и Каржа хлопают, Верлен и Рембо — нет. Кро, отворачиваясь от Рембо, перешептывается с Каржа. Тем временем Экар начинает свое выступление.
Экар. Благодарю вас, господа. Для начала я хотел бы прочесть одно стихотворение из сборника для детей, над которым сейчас работаю.
Итак, повторяю: стихотворение написано для детей, хотя, как и вся большая детская литература, оно, смею надеяться, будет небезынтересно и взрослым.
Кро поворачивается к столу, берет свое пиво, но в ужасе спохватывается и торопливо опускает стакан. Взволнованным шепотом обращается к Рембо.
Кро. Что ты мне подлил?
Рембо. Серную кислоту.
Кро. Что?!
Экар
Зеленый абсент — смертоносное зелье…
Отрава, текущая в жилах пьянчуги.
Туманит рассудок, склоняет к безделью…
Рембо
Некоторое смятение. Экар мужественно продолжает.
Экар. «Несчастна семья, что рыдает в лачуге…» Рембо. Бред.
Экар. «Любитель абсента, в разладе с собою…» Рембо. Бред.
Экар
Рембо. Полный бред!
Экар. «Обрушил на близких несчетные беды…» Рембо. Я балдею.
Экар. «Жене и ребенку — лишь брань и побои…»
Рембо. «…А пусть не мешают ему, дармоеды!»
Переполох. Возмущение, хохот, выкрики.
Каржа вскакивает со стула.
Каржа. Вон отсюда, ты!
Рембо. Я?
Каржа. Ты, ты, мелкий ублюдок. Пошел вон, или я тебя вышвырну. Кем ты себя возомнил?
Рембо. Надеюсь, мне будет дозволено — правда ведь? — возвысить свой голос против истребления французской поэзии.
Каржа. Не надейся. Извинись — и пошел вон.
Бросается к Рембо, который хватает принадлежащую Верлену трость с вкладной шпагой.
Верлен. Осторожней.
Рембо
Каржа. Тоже мне напугал…
Тупик. Они злобно сверлят друг друга глазами. Потом Каржа делает резкое движение — и Рембо наносит удар. Каржа в ужасе застывает, вскрикивает, сжимает запястье. Из раны течет кровь. Всеобщее смятение.
Верлен. Говорю же тебе: осторожней!
Рембо
Графоман паршивый!
Чернильный засранец!
При Франциске Первом по стране бродили мудрые и добрые великаны. Их главное… предназначение заключалось в том, чтобы уничтожать педантов, глупцов и бездарей…
С этими словами он лишается чувств и как подкошенный валится на пол. Верлен и Кро подхватывают его и торопливо выволакивают из ресторана.
Кафе «Дохлая крыса»; 29 июня 1872 года.
В кафе немноголюдно. Верлени Рембо, сидя за столиком, потягивают абсент. На протяжении всей картины Рембо ведет себя заторможенно и отстраненно, как будто ночь напролет курил гашиш или пьянствовал. Время от времени он стряхивает с себя дурман, но лишь для того, чтобы тут же погрузиться в мечтательные грезы, — так происходит, например, всякий раз, когда в беседу вступает Верлен.
Рембо. Заполучив это кольцо — волшебное кольцо, как ты понимаешь, — он первым делом наколдовал себе прекрасную женщину, самую красивую, какую только мог вообразить. И они вдвоем стали жить в безмятежном счастье на голубом южном острове. В один прекрасный день он поведал ей, что с помощью этого кольца может исполнить любое ее желание, и она пожелала, чтобы для нее был построен город. Тут же из морских глубин вырос большой город, с высокими храмами и гулкими дворами, но совершенно безлюдный. Радость ее была так велика, что он позволил ей загадать еще одно желание, и она попросила корабль. Он тотчас же наколдовал ей великолепный галеон, которому не нужны были матросы, чтобы разворачивать шелковые паруса или держать золоченое кормило. Радость ее была столь безмерна, что он позволил ей загадать третье желание. «Так и быть, — сказал он. — Я исполню еще одно твое желание».
«Дай мне подержать кольцо», — попросила она. Он согласился. Безмятежно улыбнувшись, она бросила кольцо в море. И в тот же миг она исчезла, исчез и галеон, а город медленно погрузился в пучину.
Долгое время он неподвижно сидел на берегу, глядя в море. И в конце концов содрогнулся от рыданий: он понял, что обрек себя на вечное одиночество.
Вот и все. Примерно так.
Мне цвета не хватает, цвета. Насыщенного, ароматного, звонкого. Без него все уныло и серо. Хочу сбежать туда, где много цвета, подальше от этой серости. В южные края. Чтобы не плесневеть на каминной полке Европы. Если можно так выразиться.
Давайу едем. Я всегда мечтал увидеть море. Это ведь не может продолжаться до бесконечности? Как по-твоему? То есть… я хочу сказать… как по-твоему, мы сможем уехать?
Господи, руки окоченели.
Пора бежать.
Верлен. Из этой кафешки?
Рембо. Из Парижа, из Парижа.
Верлен. Ну, не знаю…
Рембо. Сколько можно? Этому не видно конца. Стоит ей пригрозить тебе разводом — и ты отправляешь меня домой, а как только тучи рассеиваются, выдергиваешь обратно. Пора уже… ты прости, если…
Верлен. Ох, решение…
Рембо. Да, именно.
Верлен. Я всегда говорю: решимость и глупость — родные сестры.
Рембо. Это ты так считаешь.
Верлен. Как бы то ни было, она сейчас хворает.
Рембо. Ничего удивительного — ты, наверное, опять подпалил ей волосы.
Верлен
Это не смешно.
Хохочут.
Рембо. Это печально.
Верлен. В каком смысле?
Рембо. В них есть грязь. Ты поддаешься им в пьяном угаре. Бьешь Матильду, бьешь меня, швыряешь ребенка о стену — а потом извиняешься и лебезишь.
Верлен. Я не люблю делать людям больно.
Рембо. Вот и не делай. А если не можешь удержаться, делай это хладнокровно и не оскорбляй свою жертву сочувствием.
Молчание.
Верлен. Ты еще не знаешь о моих самых гнусных выходках — я бросался с кулаками на мать и сестер.
Рембо. Впервые слышу, что ты — не единственный сын.
Верлен. У меня были две сестры и брат — в точности как у тебя. С той лишь разницей, что мои умерли.
До моего рождения у матери было три выкидыша; женщина с надломленной психикой, она хранила все три плода в спальне, и что символично — заспиртованными. Как сейчас помню, Николя, Стефани, Луиза — на верхней полке, в огромных банках. Никогда не забуду, как увидел их впервые в жизни, еще мальчонкой. Играл я в спальне и решил спрятаться в шкафу, куда прежде носу не совал, — а там эти здоровенные банки. В потемках я сперва не разглядел, что внутри; пришлось залезть на стул. И тут передо мной предстала троица сморщенных человечков, которые уставились на меня так, будто видели насквозь.
Я понятия не имел, что это такое. Чем-то они были похожи на маринованные сливы, которые у нас подавались к мясу, и потом не одну неделю меня рвало при виде этого блюда.
Зато когда я узнал, что это моя плоть и кровь, они заняли в моей жизни совершенно особое место. По четвергам я следил, как мать протирала их от пыли, и советовался с ними по всем важным вопросам. Правда, толку от них было мало. Их физиономии хранили все то же невозмутимое, непроницаемое выражение, а с годами мне стало видеться в них какое-то обидное высокомерие, насмешливое презрение старших к младшему брату, которое меня задевало.
С возрастом моя неприязнь росла.
Понятно, почему они такие самодовольные, думал я: живут себе в шкафу и в ус не дуют, ни хлопот, ни забот. Но какое они имеют право смотреть на меня свысока только потому, что мне повезло меньше? Когда мать рассказала, с какими трудностями и мучениями произвела меня на свет, я решил, что стал жертвой какой-то чудовищной ошибки и мое место, на самом-то деле, в шкафу, в большой стеклянной банке, где можно вволю предаваться своим мыслям и знать, что в четверг тебя протрут от пыли. «Если бы кто-нибудь из вас выжил, — твердил я им, — мне бы не пришлось мучиться. Это вы во всем виноваты». Довольные собой, они насмешливо, не мигая, таращились на меня сквозь стекло. А я завидовал их спокойствию.
Как-то вечером, пару лет назад, я зверски надрался. У меня была черная полоса, хуже некуда. Время от времени я страдаю жестокими приступами кровавой рвоты, из меня выходят какие-то сгустки, а с ними все дерьмо, которое я годами вливал в себя без оглядки; в тот раз мне стало так плохо, что я хотел только одною — сдохнуть. В такие моменты я и впадаю в ярость. Потому что вещи открываются мне в истинном свете. Распахнул я шкаф, а там Николя, Стефани, Луиза — с умным видом глядят на меня сверху вниз и злорадствуют. Тогда я замахнулся тростью — и перебил все банки.
Молчание.
Рембо. Ну?..
Верлен. Помню, как на меня хлынул спирт; помню, как они нелепо кувыркались за разбитым стеклом, а потом я отключился. На другой день смотрю — стоят рядком, в одинаковых банках; мать помалкивает. Как-то застал я их врасплох и вижу — смотрят на меня с осуждением; а так бы решил, что это все мне померещилось в страшном сне.
Рембо. Трупам нечасто выпадает такая бурная жизнь.
Верлен смеется, подзывает официанта.
Верлен. Два.
Молчание.
Рембо. Ты отвлекся. Уклонился от темы.
Верлен. У нас впереди весь день и вся ночь. Еще успеем наговориться. О чем хотели. О чем хотим.
Рембо. Надо валить отсюда.
Верлен. Я только что заказал нам еще выпить.
Рембо. Из Парижа.
Верлен. Ох.
Рембо. Сейчас лучшее время для отъезда — лето. Будем, как дети солнца, жить языческими радостями.
Верлен
Рембо. Ты прав. Куда более идиллические, чем воспоминания о грязной каморке, где я спал, когда ты занимался любовью с Матильдой, и не спал, когда ты занимался любовью со мной.
Верлен. Бессонницей ты не страдаешь. Я частенько наблюдаю, как ты спишь.
Рембо. И частенько меня расталкиваешь.
Верлен. С какой стати? Я ее люблю.
Рембо. Не может быть.
Верлен. Люблю ее тело.
Рембо. Есть много других тел.
Верлен. Да. Но я люблю тело Матильды.
Рембо. А душу?
Верлен. По-моему, важнее любить тело, а не душу. Душа бессмертна, с нею можно не торопиться, а бренная плоть гниет.
Тебе смешно?
Рембо. Не очень.
Верлен. Если плоть вызывает у человека смех, значит, он не способен — в отличие от меня — оценить ее текстуру, форму, запах. Или скорбь.
Рембо
Верлен. Моя верность держится на любви к плоти.
Рембо. Твоя верность? О чем ты?
Верлен. Можно хранить верность не одному человеку, а нескольким. Я верен всем своим возлюбленным: единожды полюбив, я буду любить их всю жизнь. Засыпая или просыпаясь в одиночестве, я закрываю глаза и славлю их всех.
Рембо. Не путай верность и ностальгию. Если ты не уходишь от Матильды, тебя держит не верность, а слабость.
Верлен. Если сила предполагает жестокость, лучше я буду слабым.
Рембо. В твоем случае слабость тоже предполагает жестокость.
Верлен. Я и не жду.
Молчание.
Рембо. Через неделю я уезжаю из Парижа. Хочешь, поедем вместе, не хочешь — не надо.
Верлен. Куда ты собрался?
Рембо. Еще не решил. Как получится. Так ты со мной?
Верлен. Я…
Рембо. Или с Матильдой?
Верлен. Не знаю. Не могу представить, что потеряю одного из вас. Не знаю. Зачем ты на меня давишь?
Рембо. С тобой по-другому нельзя.
Верлен. Это почему же? Разве тебе не достаточно знать, что я люблю тебя так, как не любил никого на свете, и всегда буду любить?
Рембо. Не распускай пьяные сопли.
Верлен. Скажи, что ты меня любишь.
Рембо. Ох, только не это…
Верлен. Умоляю.
Ну, пожалуйста. Для меня это важно.
Молчание.
Рембо. Почему?
Верлен. Умоляю.
Молчание.
Рембо. Я… ты же знаешь, я к тебе очень привязан… у нас были такие счастливые мгновения… Мне…
Верлен. Что-что?
Рембо. А ты меня любишь?
Верлен
Рембо. Тогда положи руки на стол.
Верлен. Зачем?
Рембо. Положи руки на стол.
Ладонями вверх.
Самое нестерпимое — это то, что все можно стерпеть.
Верлен смотрит на него непонимающим взглядом, а затем встает и спотыкаясь выходит из кафе. Рембо провожает его глазами, потом вскакивает и бежит следом.
Номер в брюссельском отеле «Льежуа»; 22 июля 1872 года. Верлен лежит на смятой кровати, частично поверх покрывала. Матильда одевается, стоя спиной к зрителям.
Верлен. Это было чудесно, милая.
Чудесно.
Матильда. Передай мне, пожалуйста, чулки.
Верлен. Иди ко мне, приляг, расслабься. Почему так срочно нужно одеваться?
Матильда. Время поджимает.
Верлен. Ничего подобного, всего лишь полдевятого.
Матильда. Вдруг кто-нибудь зайдет. Верлен. Кто?
Матильда. Мама.
Верлен. Если не ошибаюсь, вы с ней хотели встретиться только за обедом. Матильда, ради всего святого, мы ведь муж и жена, в конце-то концов.
Ты помнишь…
…как мы с тобой были счастливы?
Матильда. Помню.
Верлен. Я… не знаю.
Матильда. Что тебя удерживает?
Верлен. Я бы поехал, но дело в том… дело в том, что в Париже небезопасно. То есть… видишь ли… там продолжаются аресты тех, кто был связан с Коммуной. Взять хотя бы Сиври. Четыре месяца отсидел за решеткой — практически ни за что. А кто давал ему работу? Я. Если ты помнишь, я занимал очень солидную должность. Можно сказать, руководил всей агитационной прессой.
Матильда. Знаю-знаю, только это было год с лишним назад.
Верлен. Жандармы работают неторопливо, но планомерно. Ничего не прощают и не забывают. Я в тюряге не выживу.
Матильда. Вдвоем с Рембо.
Верлен. Ну…
Матильда. Не иначе как за ним тоже охотятся жандармы.
Верлен. Э-э-э…
Матильда. Почему ты не хочешь вернуться?
Верлен. Мне…
Матильда. Почему ты выбираешь его, а не меня?
Верлен. Это не так, любимая, совсем не так.
Матильда. Потому что… потому что в других местах небезопасно.
Верлен. Ты о чем?
Матильда. Сам знаешь.
Молчание.
Верлен. Всему виной мои запои, дорогая. Только когда я пьян, когда выхожу из терпения, могу дать волю рукам. Когда все идет наперекосяк. Ты же знаешь, это не по злобе. Я не всерьез.
Матильда. Когда до этого доходит, ты очень даже всерьез.
Тебе известно… тебе известно, что папа требует нашего с тобой развода?
Верлен. Я тебя давно предупреждал…
Матильда. Он говорит: если ты уехал с Рембо, значит, ты меня бросил и я имею право подать на развод. А еще он говорит…
Верлен
Матильда. Нет.
Верлен. Не плачь, любимая.
Матильда. Ты поедешь со мной?
Верлен. Не знаю, любимая, мне…
Матильда. Не обязательно домой; я не настаиваю, чтобы мы вернулись домой. Поедем за границу.
Верлен. За границу?
Матильда. Да, мне пришло в голову, я сама это придумала, ты только не сердись. Я подумала, что хорошо бы нам… эмигрировать… в Канаду…
Верлен. В Канаду?
Матильда. Или в Новую Каледонию. Там много наших, ты же помнишь — Рошфор, Луиза Мишель; вот я и подумала: ты сам говорил, что собираешься писать книгу о Коммуне. Они тебе помогут. Я слышала, там очень красиво, леса, можно будет начать все сначала.
Верлен. А ребенок?
Матильда. Как скажешь, но я подумала, если, конечно, ты не против, что его лучше оставить. Мне кажется, мама с радостью будет заниматься его воспитанием. Год-два… Сколько потребуется.
Верлен. Идея неплохая…
Матильда. Лучше не придумаешь, Поль. Ты сможешь работать в тишине и покое, это будет… как тогда, после нашей свадьбы, помнишь, и ты…
Верлен. Что?
Матильда. Не важно.
Верлен. Нет уж, договаривай.
Матильда. Ну… я только хотела сказать, что ты смог бы бросить… там это будет проще… если только ты сам захочешь… бросить пить…
Верлен. Никак ты меня боишься?
Я люблю тебя, и ты это знаешь.
Матильда. Да, конечно.
Верлен. Вообрази, только вообрази: мы поселимся в бревенчатой хижине, или какие там у них жилища?
Матильда. Почему бы и нет?
Верлен. Боже, как я тебя люблю.
Опять целует ее долгим поцелуем и, не отрываясь, начинает ее раздевать. Она отстраняется.
Матильда. Нет, не сейчас.
Верлен. Почему?
Иди ко мне.
Матильда. Нет.
Верлен. Ну, почему?
Матильда. Я устала. Всю ночь тряслась в поезде, не выспалась.
Верлен. Ну, пожалуйста.
Матильда. Слушай, мы с мамой условились вместе позавтракать, я и так опаздываю. Одевайся, пойдем вместе.
Верлен. Я не хочу есть, я хочу тебя любить.
Матильда. У нас еще будет возможность.
Верлен. Ты думаешь?
Матильда. Ну конечно. Помоги-ка.
Верлен помогает ей втиснуться в узкое платье с оборками.
Верлен. С чего это ты надумала завтракать с мамой?
Матильда. Я обещала. По-моему, она рассчитывает, что ты составишь нам компанию.
Верлен. Скажи, что у меня нет аппетита.
Матильда. Можно, я ей расскажу, что мы решили уехать в Канаду?
Верлен. Ее это не касается.
Матильда. Ну, должны же мы ей сказать, правда?
Верлен. Что, прямо сейчас?
Матильда. Так мы с тобой договорились или нет?
Верлен. Я…
Матильда. Но ты же сам сказал…
Верлен. Я знаю, я прекрасно знаю, что я сказал.
Молчание.
Матильда. Понимаю: тебя беспокоят денежные вопросы. Папа обещал купить нам билеты…
Верлен. Что?
Матильда. Ничего.
Верлен. Что ты сказала?
Матильда. Ничего.
Верлен. Ступай, а то опоздаешь к завтраку. Матери можешь передать, что вопрос решен. Матильда. Правда?
Верлен. Правда.
Матильда. Чудесно.
Верлен. Целуй. Вот сюда.
А теперь беги.
Матильда. До скорого.
Верлен. Счастливо.
Рембо. Так-так, понятно.
Верлен. Откуда ты взялся?
Рембо. Все в порядке? Успешно выполнил супружеский долг? Мне показалось, она даже слегка разрумянилась.
Верлен. Как ты решился войти?
Рембо. Дождался, когда она спустится, и поднялся.
Верлен. Как ты узнал, в каком я номере?
Рембо. Мы с тобой вместе ходили заказывать этот номер.
Верлен. Да, точно.
Молчание.
Рембо. Ну, рассказывай. Обычно ты меня посвящаешь во все скабрезные подробности. Как там наше лоно, парадоксальным образом влажное и шелковистое одновременно? Какую изощренную позу ты предпочел на этот раз?
Верлен. Лучше тебе уйти.
Рембо. Согласен. Только ты не ответил насчет позы. Продемонстрируй — и я уйду.
Верлен. Послушай, ну, не здесь же — она в любую минуту может вернуться… Давай мы…
Рембо. Нет, прежде я хочу получить от тебя ответ; я хочу, чтоб ты был честен; я хочу, чтоб ты был трезв. Альтернатива очень проста. Либо ты остаешься со мной в Брюсселе и отсылаешь Матильду в Париж. Либо ты едешь в Париж с Матильдой и любезно оставляешь мне немного денег, чтобы я мог при желании вернуться во Францию. Третьего не дано. Выбирай.
Выбирай.
Верлен. Я еду в Париж с Матильдой. Рембо. Отлично.
Верлен. Постой. Минуту. Дай мне объяснить. Рембо. Еще чего. Я не нуждаюсь в твоих объяснениях. И не собираюсь тебя отговаривать — делай как знаешь. Это твое решение, ты сам его принял.
Верлен. Постой. Не уходи. Выслушай меня. Присядь на минутку.
Рембо не садится, но перемещается чуть ближе к середине сцены.
Рембо. А вдруг она вернется?
Верлен. Не волнуйся. Это не играет никакой роли.
Понимаешь, она хочет, чтобы мы эмигрировали. В Канаду.
Рембо. Вот как?
Верлен. Да.
Рембо. Ну-ну.
Верлен. Как по-твоему, стоящая затея? Рембо. Нет.
Верлен. Почему же нет? Какая разница, куда уехать? Пойми, для меня это шанс. Там у нас есть друзья, живется спокойно, я смогу писать, отдыхать, брошу пить…
Рембо. …избавлюсь от дурного влияния Европы…
Верлен
Рембо. Простая жизнь. Назад, к Руссо. Благородный дикарь. «Поль и Матильда, заблудившиеся в лесу, и нашедший их пес Фидель». Человек в борьбе со стихией. Это она сама придумала?
Верлен. Да.
Рембо. Или папочка? Злобный папочка?
Верлен. Я вижу с твоей стороны полное безразличие к моему семейному счастью.
Рембо. Верно; и с твоей стороны хотелось бы видеть то же самое.
Молчание.
Верлен. Ну да, да, я собирался отослать ее в Париж. Но тебе не понять, как сильно я ее люблю. Она так прекрасна. Сегодня утром вхожу к ней, без стука, а она лежит на кровати, обнаженная. Такая красивая, такая молодая и растерянная…
Что смешного?
Рембо. Она действительно лежала голышом?
Верлен. Да.
Рембо. Мне это нравится. Бесподобно!
Верлен. А что такого?
Рембо. Я даже начинаю лучше о ней думать.
Верлен. Почему?
Рембо. Ну, как же: доперла наконец, что от нее требуется, и не ломалась.
Верлен. Циничный подонок. Она устала с дороги. И не могла знать, когда я приду.
Рембо. Это у нее привычка такая — валяться нагишом?
Верлен. Нет.
Рембо. Просто к слову.
Верлен. Господи, не знаю, что делать.
А ты как считаешь?
Рембо. Я считаю, что мне пора. Я считаю, что ответ за тобой.
Верлен. Боже правый.
Рембо. Буду ждать твоего решения здесь, внизу.
Верлен. Не уходи.
Рембо
Рембо уходит. Верлен сидит в луче прожектора, угрюмо глядя перед собой.
Голос Верлена. Как много было ночей, когда я любовался его трогательным спящим телом и гадал, почему он всеми силами старается убежать от реальности. Мне еще не встречался человек, для которого это стало бы целью жизни. Я понимал, что от него исходит угроза обществу, а больше всего — ему самому. Быть может, он знал тайные способы изменить жизнь? Нет, отвечал я себе, он лишь хочет их найти. Его доброта имеет магические свойства. Я — ее пленник.
Во время этого монолога постепенно загораются огни рампы, освещая зал в георгианском стиле, превращенный в однокомнатное жилое помещение по адресу: Лондон, Хауленд-стрит, дом 34, квартира 5.
24 ноября 1872 года.
Верлен, сидя за обеденным столом, пишет письмо. Рембо валяется на кровати, подмяв под себя одеяло; он читает и время от времени делает пометки в школьной тетради. Разговор не носит связного и последовательного характера; обстановка домашняя.
Рембо. Чего ты боишься больше всего на свете?
Верлен. Мм?
Рембо. Спрашиваю: чего ты боишься больше всего на свете?
Верлен. Не знаю. Положить свои яйца не в ту корзину.
Рембо. Что люди увидят меня так, как вижу их я.
В котором часу у них открывается?
Верлен. До часу дня все закрыто. Черт бы побрал эту нелепую страну.
Рембо. Терпеть не могу воскресные дни.
Верлен. Ничего, кроме теплого пива; и, ко всему прочему, его полагается пить стоя. Откуда только берется здешняя респектабельность, чтоб ей пусто было! Даже у нищих башмаки начищены до блеска.
Рембо. Всегда ненавидел воскресные дни. Даже в Шарлевиле. Что ни воскресенье, наша семья тащилась к обедне, как… крокодил, составленный из пингвинов. Впереди Витали с Изабеллой. Следом — Фредерик и я. Замыкала процессию матушка Рембо — рот, извергающий тьму. На нас показывали пальцем. Она требовала, чтобы мы держались за руки.
Вопреки общему мнению, я всегда считал, что Христос умер в воскресенье, в пять часов пополудни.
Молчание.
Верлен. Очисти грушу, а?
Передать от тебя привет Лепеллетье?
Рембо. Еще чего.
Обожаю эти идиомы. «Давать деру», «лизать пыль», или вот: «испытывать собачью задницу». Угадай, что это значит?
Верлен. Действие, которое совершают англичане, перед тем как варить… этот… как его… суп из бычьих хвостов.
Верлен. Джордж Оджер, республиканец…
Рембо. Меня это не колышет.
Верлен. Зато бесплатно.
Ты же знаешь, мы сейчас на мели.
Рембо. Не надоело повторять?
Верлен. Как по-твоему, не пора ли нам устроиться на работу?
Рембо. Я же говорил, что не собираюсь ходить на службу. Мне есть чем себя занять.
Верлен. А если на неполный день — преподавание или что-нибудь в этом роде?
Рембо. Нет. Но тебя никто не держит: хочешь работать — пожалуйста.
Верлен. Я не хочу: жизнь заставляет.
Рембо. А меня не заставляет. Ладно… Я здесь надолго не задержусь.
Верлен. Интересно.
Рембо. Будет лучше, если я тебя на время покину.
Верлен. С какой стати?
Рембо. Скажи, ты собираешься разводиться с Матильдой?
Верлен. Ни в коем случае.
Рембо. А куда ты денешься? Она укажет, что ты ушел из семьи, а если приплетет сюда еще и содомию — пиши пропало.
Верлен. Понимаю.
Рембо. Я не хочу, чтобы это каким-то боком коснулось меня.
Верлен. Тогда тебе, наоборот, лучше остаться. Пойми, если ты сейчас сбежишь, это будет равносильно признанию вины, так ведь? Однозначно. Единственный выход — блефовать. С этой целью я и написал Лепеллетье, что мы с тобой готовы пройти медицинское освидетельствование, если отец Матильды будет настаивать.
Рембо. Ты рехнулся?
Верлен. Нет, ну, я выразился обтекаемо…
Рембо. И что же ты написал?
Верлен
Рембо. А вдруг он поймает тебя на слове?
Верлен. Не поймает.
Рембо. На следующей неделе меня здесь не будет.
Верлен. У него руки коротки.
Рембо. Ты ведь не думаешь, что он выдвинул это обвинение, чтобы скрасить себе долгие зимние вечера? Он явно что-то знает.
Верлен. Глупости, просто театральный жест.
Рембо. Ты вечно судишь о людях как о литературных персонажах, то есть по преимуществу ошибочно трактуешь их мотивы.
Верлен. Все равно, он и сам не без греха. Сколько раз я его просил сходить в дом к тестю за моими вещами, а он даже пальцем не шевельнул.
Рембо. Это ты не без греха.
Верлен
Молчание. Некоторое время Верлен пишет.
Рембо. На следующей неделе я уеду.
Верлен. У нас еще будет возможность об этом поговорить, правда?
Рембо. Сомневаюсь.
Верлен ставит витиеватую подпись.
Верлен. Сегодня письмо не уйдет, даже если сейчас отнести его на почту. Почта в этой стране работает из рук вон плохо.
Рембо. Как думаешь, они уже открылись?
Верлен. Мы идем слушать мистера Оджера или нет?
Рембо. Сначала выпить.
Верлен. Минутку, надо что-нибудь ввести в организм.
Туман.
Улыбаются друг другу не без намека на нежность.
Дом номер восемь на Грейт-Колледж-стрит в Лондоне; 2 июля 1873 года.
Куда более скромная комната. Верлен откупоривает бутылку вина, Рембо праздно валяется на своей кровати.
Верлен. Ты сегодня вставать собираешься?
Рембо. Всегда любил осень.
Верлен. Вообще говоря, сейчас лето. Просто в Англии разница не заметна.
Рембо. Давно мы торчим в этом клоповнике?
Верлен. Пять недель.
Рембо. Господи, жизни не видно конца.
Верлен наполняет два бокала и подает один из них Рембо.
Верлен. За пять недель многое может произойти.
Рембо. За десять минут тоже многое может произойти. Только почему-то не происходит.
Верлен. Когда я только-только женился…
Рембо. Насколько я понял, эта тема закрыта.
Верлен. Я всего лишь…
Рембо. Тем более не надо.
Верлен. Извини.
Рембо. Наливай.
Верлен подходит и наполняет его бокал.
Верлен. А ведь выпадают иногда хорошие времена, верно? Даже, можно сказать, счастливые.
Рембо. Когда?
Верлен. Будто ты не знаешь. Ты и сам это признаешь, пусть через силу.
Рембо. Как я уже говорил, я слишком умен, чтобы быть счастливым.
Верлен. Помнится мне, когда мы с тобой в Бельгии пытались заснуть где-то под забором, ты сказал, что никогда в жизни не был так счастлив.
Рембо. Сделай милость, избавь меня от своей лживой, тошнотворной ностальгии.
Верлен. Зачем ты лелеешь свою хандру? Рембо. Уверяю тебя, от боли я получаю больше удовольствия, чем от удовольствия.
Верлен. У тебя появился какой-то извращенный пессимизм.
Рембо. Наливай.
Верлен. Сам наливай.
Рембо. К старости ты стал самодуром.
Встает и подливает себе вина. Верлен отходит к окну.
Верлен. Дождь не стихает.
Насчет старости — это ты верно заметил. В нынешнем году мне стукнет тридцать. Тридцать лет. Страшно подумать.
Рембо. Какая гадость.
Верлен. Но ведь и ты далеко не ребенок. Тебе почти девятнадцать.
Рембо. Я начинаю отчаиваться.
Верлен. Из-за чего?
Рембо. В золотые и безгрешные отроческие годы мне ясно виделось будущее. Я подмечал ошибки своих предшественников и знал, что нужно делать — так мне казалось, — чтобы их не повторять. Я знал, что мой путь тернист, но надеялся, что с опытом превращу себя в философский камень, создам новые краски и новые цветы, новые языки и нового Бога — и все обращу в золото. Суждено тебе, как всякому пророку, говорил я себе апокалиптическим слогом, познать хулу и гонения, но, познав их, ты возвысишься. Прошло совсем немного времени, и я понял, что пророк не может терзаться сомнениями. Пророку позволительно быть оптимистом или пессимистом, это уж как получится, но непозволительно хоть на крупицу терять уверенность. А я заметил, что мучительно копаюсь в себе в поисках чего-то такого, чему люди не верят или не хотят верить, а если верят, то по глупости. И, погрузившись в лирику самосожаления, подошел я к зеркалу и сказал: «Господи, не знаю, как мне быть, ибо нет любви на земле и нет надежды, а я бессилен что-либо изменить, Господи, я не могу создать больше того, что создал Ты, и место мне — в преисподней».
Кстати, я и раньше такое говорил.
А коль скоро все уже сказано, нужны новые слова. Все эти пять недель ты, наверное, думал, что я отлеживаю бока и плюю в потолок, — и был абсолютно прав. Но где-то в глубине бурлила и медленно пробивалась ко мне сквозь пласты равнодушия совершенно новая система знаков. Окрепни. Перечеркни романтизм. Откажись от риторики. Дойди до сути.
И вот теперь я дошел до сути и увидел, куда завело меня стремление покорить мир.
Верлен. И куда же?
Рембо. Сюда. Поиски вселенского опыта привели меня сюда. К бессмысленному существованию в нищете и безделье, под пятой лысого, потасканного, стареющего, вечно пьяного лирического поэта, который цепляется за меня, потому что жена не пускает его на порог.
Молчание. Верлен на какое-то время лишается дара речи.
Верлен. Как у тебя язык повернулся?
Рембо. Легко. Это чистая правда. Посмотри на себя: ты прозябаешь, потому как на другое не способен. Разве это жизнь? Выпивка, секс, меланхолическая самовлюбленность и жалкие гроши, которых хватает лишь на то, чтобы забыться перед сном. Для тебя это предел. А я здесь потому, что для меня это свободный выбор.
Верлен. В самом деле?
Рембо. Да.
Верлен. А зачем?
Рембо. Что значит «зачем»?
Верлен. Зачем ты повторно увязался за мной в Лондон? На каких интеллектуальных предпосылках основан твой свободный выбор?
Рембо. Я и сам не раз задавался этим вопросом.
Верлен. Не сомневаюсь, эта поездка виделась тебе очередным этапом твоей личной одиссеи. Опуститься на самое дно, чтобы заслужить право — позволю себе некоторую мифологическую смесь — пастись на самых верхних склонах Парнаса.
Рембо. Твои наскоки сегодня вразумительны, как никогда.
Верлен. Моя теория отлична от твоей. Моя теория гласит, что ты ничем не отличаешься от Мюссе.
Рембо. Что ты сказал?
Верлен. Провокационное сравнение, согласись, тем более что ты постоянно обливаешь грязью беднягу Мюссе.
Рембо. Поясни.
Верлен. Изволь: подобно Мюссе, точнее, одному из его героев, ты примерил на себя мантию порока, а она приросла к твоей коже. Ты увязался за мной потому, что сам этого хотел; потому, что у тебя была такая потребность.
Рембо. Что ж, учитывая твои скромные умственные способности, мысль интересная, хотя ты допускаешь свою обычную ошибку.
Верлен. Какую?
Рембо. Увлекаешься определенной идеей не потому, что она верна по сути, а потому, что она эстетически привлекательна.
Верлен. Ну, существуют и менее элегантные причины, по которым ты готов терпеть мои скромные умственные способности.
Рембо. Например?
Верлен. Например, тот факт, что я тебя содержу.
Рембо. Твои мозги так же уродливы, как твое тело.
Верлен. На кухню. Обедать пора.
Верлен выходит. Рембо с легкой дрожью в руках наливает себе еще вина и залпом осушает бокал. Он озадачен. Тут вновь появляется Верлен, неся в одной руке селедку, а в другой — бутылку растительного масла. Рембо смотрит на него, хохочет. Верлен почти не реагирует.
Рембо. Господи, прямо как баба!
Ты куда?
Куда тебя несет?
Номер в гостинице «Кутрэ», Брюссель; 10 июля 1873 года.
Рембо упаковывает вещи. У него усталый, мрачный вид. Распахивается дверь, и входит Верлен. Он изрядно пьян, что в его случае более заметно по преувеличенному возбуждению и некоторой воинственности, нежели по бессвязной речи или нетвердой походке.
Рембо. Где ты был?
Верлен. Решил пройтись. Заходил… заходил опять в испанское посольство — узнать, может, они передумали. Но нет, уперлись. Это же нелепо, просто курам на смех. Я им говорю: хочу на фронт, готов умереть за ваше дело, вы не имеете права отказывать добровольцам. А они в ответ: мы иностранцев не берем. Раз так, говорю, вы заслуживаете поражения в этой треклятой войне, и надеюсь, оно не заставит себя ждать.
Рембо. Ты все утро провел в испанском посольстве?
Верлен. Нет, не все.
Рембо. Ты пьян.
Верлен. Я да, то есть нет, пропустил пару стаканчиков.
Чем ты занимаешься?
Рембо. Вещи упаковываю.
Верлен. Зачем?
Рембо. Я же тебе говорил. Возвращаюсь в Париж. И если ты соизволишь дать мне денег на билет, к вечеру меня здесь не будет.
Верлен. Нет, как же так, мы ведь с тобой едем в Лондон.
Рембо. Никуда мы не едем.
Верлен. Стой, погоди, это лучший вариант, я все утро об этом думал.
Рембо. В испанском посольстве?
Верлен. А я туда и не ходил.
Молчание.
Рембо. Я возвращаюсь в Париж.
Верлен. Больше такое не повторится, честное слово, больше я никогда тебя не брошу, верь мне.
Рембо. Не верю. И рисковать не собираюсь. Как по-твоему, что я должен был делать в Лондоне, один, без денег? А? Я бежал по причалу и умолял, чтобы ты меня не покидал, а ты взял да и повернулся задом.
Верлен. А что мне было делать — прыгать за борт?
Рембо. Не надейся, что я прощу и забуду.
Верлен. Я был оскорблен до глубины души.
Рембо. С чего бы это? Бог свидетель, ты слышал от меня куда более хлесткие выражения. И потом, ты действительно был похож на бабу.
Верлен взвивается, но берет себя в руки.
Верлен. Не уезжай. Подожди хотя бы пару дней, я все обдумаю.
Рембо. Я и без тебя все обдумал.
Верлен. Ладно, сегодня утром меня посетила еще одна идея. Возможно, я тоже отправлюсь в Париж.
Рембо. Что?
Верлен. Возможно, я тоже отправлюсь в Париж и попробую разыскать Матильду.
Рембо
Верлен. Нет-нет, ты останешься здесь, в Брюсселе.
Рембо. Ты рехнулся?
Верлен. Пойми, если мы появимся в Париже вдвоем, это будет катастрофа. Тогда уж точно она меня на порог не пустит.
Рембо. Что-то мне подсказывает, что она тебя в любом случае не пустит.
Верлен. Тогда я вернусь за тобой в Брюссель, и мы сможем уехать обратно в Лондон.
Рембо. Совсем сдурел.
Верлен. Тебе известно, какой завтра день?
Рембо. Пятница.
Верлен. У меня годовщина, третья годовщина нашей свадьбы. А я не видел ее — свою законную жену — почти год. Год назад здесь, в Брюсселе, мы с ней занимались любовью, и с тех пор не виделись. И сына я не видел больше года. На мои письма она не отвечает. Представь: написал ей не далее как на прошлой неделе и сказал, что покончу с собой, если она в течение трех дней не приедет ко мне в Брюссель. А от нее ни слуху ни духу.
Рембо. Ну, ничего страшного, ты же не покончил с собой.
Верлен. По-твоему, это смешно?
Рембо. Нет, позорно. Сколько народу ты известил, что собираешься покончить с собой? Удивительно, что еще приглашения не разослал.
Верлен. Откуда в тебе такая черствость?
Рембо. Черствость? Ты бросаешь меня в Лондоне на произвол судьбы, а потом тащишь в Брюссель, где я должен сидеть и ждать, что ты выберешь: вернуться к жене, пойти на войну или застрелиться. Когда у тебя не выходит ни одно, ни другое, ни третье — на что и был расчет, ни минуты не сомневаюсь, — ты опять тащишь меня за собой в Лондон. С меня хватит. Все кончено. Я от тебя ухожу.
Верлен. Ты этого не сделаешь. Ты этого не сделаешь.
Рембо. В соседнем номере, где же еще? Я попросил у нее немного денег, но она сказала, что до твоего прихода не даст ни гроша. Сейчас еще раз попробую.
Верлен. Нет-нет, погоди. Слушай, дам я тебе денег. Просто у меня к тебе небольшой разговор.
Смотри, какое солнце.
Долгое молчание.
Рембо. Нет.
Верлен. Почему же нет?
Рембо
Верлен. Ничего подобного. Клянусь, еще не поздно. Ты же знаешь, я без тебя погибну. Не выношу одиночества. Мне необходимо, чтобы кто-то был рядом. Останься со мной хотя бы из жалости, мне все равно, лишь бы ты остался.
Рембо. Не могу.
Верлен. Ну почему? Как мне тебя уговорить? Неужели тебе все безразлично? Неужели ты не понимаешь, как много это для меня значит?
Рембо. Бога ради, хватит ныть.
Молчание. Верлен подходит к окну и смотрит на улицу. Вытирает лоб носовым платком.
Верлен. Адская жара.
Рембо. Я бы на твоем месте снял пиджак.
Верлен. Да-да.
Рембо. Зачем это?
Верлен. Для тебя. И для меня. Для всех.
Рембо. Надеюсь, патроны не забыл?
Верлен ставит перед дверью стул, садится на него верхом и целится в Рембо поверх спинки стула. Рембо с улыбкой прислоняется к противоположной стене.
Верлен. Я тебя не отпущу, так и знай.
Рембо. О, весьма эффектный номер. Такого мы еще не видели.
Верлен
Рембо. Сделай одолжение, возьми себя в руки.
Молчание.
Верлен. Забыл, что ты мне написал в письме? Рембо. В каком еще письме?
Верлен. Которое ты прислал мне на прошлой неделе, как только я тебя бросил.
Рембо. То письмо здесь ни при чем. Верлен. Ошибаешься. Ты просил прощения. Умолял меня вернуться. Каялся. Объяснялся в любви. Обещал, что впредь все будет иначе. Говорил, что рыдаешь. Я сам видел кляксы от твоих слез на почтовой бумаге.
Рембо. Неужели до тебя не доходит: ты ведь оставил меня без гроша в кармане. Хорошо еще, что я потом сообразил отнести в скупку твою одежду.
Верлен вскакивает, дрожа от ярости. Поднимает револьвер и стреляет в Рембо, пугается грохота и делает еще один выстрел, на этот раз в пол. Рембо сжимает левое запястье, цепенея от ужаса: по руке стекает кровь. Он отшатывается, когда Верлен бросается к нему.
Верлен. Боже мой, прости, я не нарочно.
Рембо. Смотри, что ты наделал.
Верлен. Прости, я нечаянно.
Рембо. Нет, смотри.
Верлен рыдает. Пытается всучить Рембо револьвер.
Верлен. Ради всего святого, убей меня, убей, пристрели.
Рембо. Что?
Верлен. Пристрели меня.
Рембо. Как же я тебя пристрелю, тупой педрила, если ты продырявил мне руку?
Неистовый стук в дверь; женский голос кричит: «Поль, Поль…» Верлен опускает револьвер. У Рембо начинается истерический хохот.
Верлен. Господи, что я наделал?
Рембо. Промазал.
Затемнение.
Брюссель; 10–19 июля 1873 года.
Эта картина включает эпизоды суда над Верленом. На одной половине сцены лежит в постели Рембо; у него рука в гипсе. Верлен сидит на другой половине сцены, в зале суда. Мировой судья Теодор Т’Серстеван и его секретарь курсируют от одной половины сцены к другой. Когда поднимается занавес, секретарь записывает показания Рембо.
Рембо. …Когда мне сделали перевязку, мы втроем вернулись в гостиницу. Верлен все время умолял меня не уезжать, остаться с ним, но я отказался и около семи вечера вышел из гостиницы в сопровождении Верлена и его матери. Не доходя до Пляс-Рупп, Верлен забежал на несколько шагов вперед и обернулся ко мне: я видел, как он сунул руку в карман и выхватил револьвер, тогда я развернулся и пошел прочь. Встретив офицера полиции, я рассказал, что произошло, и он попросил Верлена проследовать с ним в участок.
Если бы Верлен не препятствовал моему отъезду, я бы не стал подавать на него в суд за нанесение телесных повреждений…
Верлен. …клянусь говорить правду, и ничего, кроме правды, да поможет мне Бог со всеми святыми.
Судья. Ранее под судом и следствием не состояли?
Верлен. Нет.
Судья. Какие обстоятельства удерживали вас в Брюсселе?
Верлен. Я надеялся, что ко мне сюда приедет жена, — так уже один раз было после нашего расставания.
Судья. Не понимаю, почему предстоящий отъезд вашего друга вызвал у вас такую бурную реакцию. Очевидно, вас и Рембо связывали какие-то иные отношения, кроме дружеских?
Верлен. Нет, это клеветнические измышления моей жены и ее родителей, имеющие целью меня опорочить; те же самые обвинения содержатся в исковом заявлении о разводе, которое подала моя жена.
Судья. По результатам медицинского освидетельствования, оба эксперта заключили, что в последнее время вы занимались как активной, так и пассивной содомией.
Верлен. Да.
Судья. Тогда на каком основании вы отрицаете, что вы — действующий содомист?
Верлен. Правильнее говорить «содомит»…
Пауза. Судья и секретарь возвращаются в суд, где секретарь оглашает заявление Рембо. Свет постепенно гаснет.
Секретарь. «…я, нижеподписавшийся, Артюр Рембо, ответственно заявляю, что в четверг десятого июля сего года, когда господин Поль Верлен выстрелил в меня из револьвера и легко ранил в левое запястье, господин Верлен находился в состоянии сильного алкогольного опьянения и не отдавал себе отчета в своих действиях.
По моему убеждению, в его действиях не было преступного умысла.
Настоящим заявляю, что прошу не привлекать господина Верлена к уголовной или гражданской ответственности, а также к исправительным работам и отказываюсь от любых претензий по тем статьям, которые инкриминируются господину Верлену государственным обвинением в связи с обстоятельствами дела…»
Судья. Дело Поля-Мари Верлена, обвиняемого по статье триста девяносто девятой Уголовного кодекса — нанесение тяжких телесных повреждений, — передается в уголовный суд. Предварительное следствие закрыто.
Секретарь
Шварцвальд (Черный лес), близ Штутгарта; 28 февраля 1875 года.
Когда поднимается занавес, сцена пуста. Декорация предполагает просеку в лесу, у реки. За сценой слышен хохот. Вскоре появляется Рембо, одетый чуть приличнее, чем в предыдущих картинах. Вечер. На небе луна.
Рембо. Сюда.
Когда же это произошло?
Верлен. В начале этого месяца.
Рембо опять смеется.
Рембо. Тебя турнули?
Верлен. Ничего подобного. По прошествии недели мы с отцом настоятелем сообща решили, что такая жизнь не для меня.
Рембо. Дальше не пойдем.
Верлен. Сам не знаю. Наверное, по тюрьме соскучился. Когда я освободился, для меня начался сущий кошмар: пойми, я привык к тишине, к распорядку, обращались со мной хорошо, я не пил, занимался полезным трудом. А потом, когда меня выпустили и я не смог добиться встречи с адвокатом Матильды, не говоря уже о самой Матильде, мне пришло в голову… уйти от мира. В монастырь, чтобы жить тихой, простой жизнью, с Богом.
Рембо. А оказалось, это орден трезвенников.
Верлен. Говорю же тебе, в тюрьме я вел трезвый образ жизни.
Рембо. Приятно, что необратимых изменений не произошло.
Верлен. Ну, сегодня особый случай. Сегодня у нас с тобой праздник. Так… чудесно увидеть тебя снова.
Рембо. Нет.
Верлен. Я хочу сказать… ты меня знаешь, я незлопамятен; конечно же, я… тебя простил.
Рембо. В самом деле?
Верлен. Да, не сомневайся.
Рембо. А я тебя не простил.
Верлен. За что?
Рембо. За долгое отсутствие.
Верлен неловко смеется. Молчание.
Верлен. Какая здесь благодать.
Рембо. Im Schwarzwald.
Верлен. Как твой немецкий?
Рембо. Блестяще.
Молчание.
Верлен. Прохладно, да?
Рембо. Зачем ты приехал?
Верлен. Что?
Рембо. Хочу понять, с какой целью ты приехал.
Верлен. Ну, как… с тобой повидаться, естественно. Поговорить, кое-что обсудить.
Рембо. Хочешь любви во Христе, правильно я понимаю?
Верлен. Ну…
Рембо. Давай-давай, я слушаю, выкладывай.
Верлен. Очень трудно говорить всерьез, когда ты настолько агрессивен. Представь себе, я изменился.
Рембо. Продолжай, говори всерьез, не обращай внимания на мои выпады. Миссионер должен быть готов к любым дерзостям со стороны непросвещенных. Расскажи, как ты принял веру. Случайно? Тебе был голос свыше?
Верлен. В последнее время мне не раз приходило в голову, что твоя злость и досада — не что иное, как свидетельство твоей готовности принять веру. Более того, я часто думаю, что на самом деле ты веришь в Бога. Даже в прежние времена, когда ты малевал на стенах парижских сортиров «Бога слишком много», у тебя в душе, видимо, теплилась какая-то вера. Только верующий способен богохульствовать.
Рембо. Нет, тут ты не прав. Не будь на свете верующих, не было бы и богохульства. Личные чувства не играют никакой роли.
Верлен. Хочу, чтобы ты последовал моему примеру. День обращения к вере стал самым счастливым в моей жизни. Утром ко мне приехал губернатор и объявил, что Матильда получила развод. Я лег на койку, оглянулся на свою жизнь — и не увидел в ней никакого просвета, ни малейшего. И мне показалось, что единственно возможный шаг — прийти к Богу и попросить Его, чтобы Он меня простил и поддержал в сей трудный час. И Он это сделал. Клянусь тебе, Он это сделал.
Рембо
Верлен. Почему?
Рембо. Опасно.
Верлен. Но я хочу, чтобы ты нашел свой путь. Чтобы Господь помог тебе в достижении цели.
Рембо. В достижении цели? У меня нет цели.
Верлен. Ну как же, а поэзия?
Рембо. Я бросил.
Верлен. Не понял…
Рембо. Объясняю для тех, кто не понял: я больше не пишу.
Верлен. Но почему?
Рембо. Потому, что мне больше нечего сказать. А скорее всего, и раньше не было.
Верлен. Что ты выдумываешь?
Как можно?
Рембо. Насколько тебе известно, я вступил в эту жизнь как самозваный провидец, вознамерившийся создать новую литературу. Но с годами творчество забирало все больше времени, а результаты оказывались все более мизерными; оглянувшись на свои нелепые опусы, прежде казавшиеся мне талантливыми, я понял, что продолжать нет смысла. Мир слишком стар, ничего нового в нем нет, все уже сказано. Если мысль можно облечь в слова, значит, она не стоит слов.
Верлен. Истину всегда стоит облекать в слова.
Рембо. Истина слишком ограниченна, чтобы представлять хоть какой-то интерес.
Верлен. О чем ты говоришь? Истина бесконечна.
Рембо. Если ты имеешь в виду истину, которую открыл тебе в тюрьме ангел Божий, то, скорее всего, ты заблуждаешься. Почему ты решил, что она более правдива, нежели те — совершенно другие — убеждения, которые ты отстаивал с таким же пафосом три года назад?
Верлен. Ну как же, человек ведь развивается.
Рембо. Далеко ли ты ушел в своем развитии?
Верлен. Далеко.
Долгое молчание.
Рембо. В таком случае здесь, в диком лесу, предлагаю тебе кардинальный выбор: выбор между моим телом и моей душой.
Верлен. Как ты сказал?
Рембо. Выбирай.
Верлен. Тело.
Молчание.
Рембо. Смотри: девяносто восемь ран Спасителя Нашего открылись и кровоточат.
Верлен. Оставь.
Рембо. Стало быть, ты приехал не для того, чтобы обратить меня в свою веру.
Верлен. Не для того.
Рембо. А железная рукавица скрывает бархатную длань.
Прекрати.
Значит, Бог оказался неважной заменой Матильде и мне, поскольку Он лишен некоторых осязаемых преимуществ.
Верлен. Оставь; мои грехи — это дело моей совести.
Рембо. Можно подумать, она у тебя есть.
Верлен. А тебе-то что?
Рембо. Да то, что я ненавижу твою презренную слабость.
Верлен. Как по-твоему, переступить через свою совесть — это слабость? Или сила?
Рембо. Не смеши.
Молчание.
Верлен. Не вижу противоречия между любовью к Богу и любовью к тебе.
Рембо. Пора собираться в обратный путь.
Верлен. Нет, послушай, я сидел в камере и думал, как много во мне любви, как мы могли бы быть счастливы, это ведь несложно, это самое простое, что есть в мире, разве не так?
Рембо. Однако у нас с тобой ничего не получилось. И у каждого из нас по отдельности тоже ничего не получится.
Верлен. Нет, получится. Почему ты так настроен? Почему у тебя такие деструктивные мысли?
Рембо. Наверное, потому, что у меня не осталось к тебе сочувствия.
Верлен. Но хоть какие-то чувства остались?
Рембо. Только легкое презрение.
Верлен. Как ты переменчив! Разве такое возможно?
Рембо. Не знаю.
Верлен. Я хотел, чтобы мы уехали вместе.
Рембо. Понятно.
Верлен. Чем собираешься заняться?
Рембо. Собираюсь закончить курс немецкого языка. А потом уеду из Европы. Один.
Верлен. А как же я?
Рембо. Придется тебе тоже уехать и кого-нибудь себе найти.
Верлен. Я не смогу. Сжалься.
Прошу тебя.
Рембо. Отпусти.
Отпусти.
Верлен. Умоляю.
Рембо с размаху бьет Верлена, отчего тот впадает в ступор. Продолжает бить размеренно и методично, пока Верлен не оседает на землю бесформенной кучей. Рембо почти нежно ставит его на ноги и недолго смотрит ему в глаза.
Рембо
Кафе в Париже; 19 февраля 1892 года.
День близится к вечеру; в дешевом кафе немноголюдно. Входит Верлен. Ему уже сорок семь, но выглядит он гораздо старше — как оживший корабль-скиталец. Его добротная одежда (примерно такого же фасона, как в начале первого действия) выглядит поношенной и неказистой. Он опирается на трость и сильно хромает, приволакивая левую ногу. Его сопровождает пятидесятилетняя Эжени Кранц, полуотставная проститутка. Ее говор звучит грубой пародией на речь Рембо.
Верлен. Добрый вечер.
Абсент, будьте любезны. Два.
Боже, как я устал.
Эжени
Верлен. Как ты хороша, Эжени.
Эжени. Я знаю.
Буфетчик подает спиртное.
Буфетчик. Сегодня вас тут спрашивали, мсье Верлен.
Верлен. Кто?
Буфетчик. Молодая дама. Не назвалась. Верлен. Молодая?
Буфетчик. Ну, лет тридцати с небольшим, на мой взгляд. Уж так хотела вас увидеть; я позволил себе сказать, что вы непременно будете у нас ближе к вечеру, и она обещала зайти попозже. Якобы у нее важное дело.
Верлен. Благодарю вас.
Минуточку… Как она выглядела?
Буфетчик. А знаете, мсье, неплохо, очень даже неплохо.
Верлен. Спасибо.
Молчание.
Эжени. Кто такая?
Верлен. А?
Эжени. Кто такая?
Верлен. Откуда мне знать?
Эжени. Я сперва подумала — Эстер, но нет, слишком молода. Наверное, не она.
Верлен. Я же тебе говорил, что не виделся с Эстер после выписки из больницы.
Эжени. Мало ли что ты говорил! Кто такая? Верлен. Понятия не имею.
Наверное, по делу.
Эжени. Знаем мы эти дела.
Верлен. Буду тебе весьма признателен, если ты позволишь нам поговорить наедине, когда она появится.
Эжени. Вот интересно! Фу-ты ну-ты! А мне куда прикажешь деваться, пока ты с новыми подружками валандаться будешь?
Верлен. Сколько раз повторять: я понятия не имею, кто она такая, но деловые вопросы предпочитаю обсуждать без свидетелей.
Эжени
Верлен. Как хочешь, никто тебя не держит.
Эжени. Он, видать, повежливей тебя будет.
Молчание.
Верлен. Еще два, будьте любезны.
Ты не могла бы мне выдать немного денег? Эжени. Чего?
Верлен. У меня в карманах пусто.
Эжени. Даже не проси.
Верлен. Слушай, Эжени, я паршиво себя чувствую и не расположен спорить. Сделай милость, отсчитай мне немного денег.
Эжени. Ты сегодня не заработал.
Верлен. Я паршиво себя чувствую.
Эжени. Денежки заработать надо.
Верлен. Имей совесть, деньги-то мои. Эжени. Тебе бы только транжирить. Верлен. Я прошу всего пару…
Эжени. Не дам.
Входит Изабелла Рембо. Ей тридцать один год; она носит траур и выглядит очень респектабельно, но в ней уже есть что-то от старой девы. Она немного похожа на брата, и это сходство особенно заметно в речи — у нее тот же мягкий провинциальный выговор. Она подходит к стойке и обменивается парой слов с буфетчиком; тот указывает на Верлена, который все еще переругивается с Эжени, негромко, но яростно.
Верлен. Слушай меня, Эжени, если ты сию же минуту не дашь мне денег, у тебя будут крупные неприятности, поняла?
Эжени. Я их с собой не ношу. Перебьешься.
Верлен. Не зли меня.
Эжени. А вон, видать, и подружка твоя канает. Не смею мешать.
Отходит; пока Верлен беседует с Изабеллой, Эжени подсаживается за столик в глубине сцены, где сидит одинокий мужчина. Верлен встает и поворачивается навстречу Изабелле.
Изабелла
Верлен. К вашим услугам, мадемуазель.
Изабелла. Меня зовут Изабелла Рембо.
Верлен. Простите?
Изабелла. Изабелла Рембо. Я сестра Артюра Рембо.
Верлен. Ах да, конечно-конечно, прошу вас, садитесь, мадемуазель. Не сочтите меня грубияном — просто мне трудно вставать.
До меня… до нас дошла эта трагическая весть пару месяцев назад. Я просто не мог поверить — он был так молод. А помимо всего прочего, его ведь уже когда-то объявляли покойным. Меня глубоко… потрясла его кончина, хотя мы с ним очень давно не виделись.
Изабелла. Я не знала, известили вас или нет.
Верлен. Скажите, это правда… это правда, что ему ампутировали ногу?
Изабелла. Да.
Приступим к делу, мсье Верлен, — у меня очень мало времени.
Верлен. Знаете, вы с ним немного похожи. Глаза… почти те же.
Изабелла. Да, мне говорили.
Верлен. Выпьете что-нибудь?
Изабелла. Нет, большое спасибо. У меня к вам серьезный разговор, мсье Верлен. Мсье Ванье сказал, что вы, вероятно, сможете мне помочь.
Верлен. Сделаю все, что в моих силах.
Изабелла. В день смерти моего брата вышел в свет сборник его стихов, изданный, если не ошибаюсь, в Париже.
Верлен. Вы имеете в виду «Реликварий»?
Изабелла. Совершенно верно. Книга была подготовлена без ведома автора и его близких; более того, в нее включено анонимное предисловие, содержащее возмутительные, клеветнические сведения, которые выдаются за биографию моего брата. Моя мать и я этим просто убиты.
Верлен. Хм, да, э-э-э… надо бы вам переговорить с мсье Жанонсо. Он был редактором этого сборника.
Изабелла. Я знаю. Но связаться с мсье Жанонсо оказалось для меня невыполнимой задачей.
Верлен. Так или иначе, эту книгу изъяли из обращения.
Изабелла. Я знаю. Но моя мать и я вынуждены принять меры к тому, чтобы такие случаи не повторялись впредь. И мсье Ванье считает, что вы сумеете нам помочь.
Верлен. Я? Каким же образом?
Изабелла. Как я понимаю, у вас осталось большое количество рукописей моего брата.
Верлен. Ну… кое-что есть.
Изабелла. Мы с матерью были бы очень признательны, если бы вы их вернули нашей семье.
Молчание.
Верлен. Я всегда… был максимально тактичен во всем, что касалось вашего брата. Не скрою, я всегда отстаивал его интересы. Видите ли, когда он приобрел известность, в газетах и журналах стали появляться фальшивки, подписанные его именем, и я вызвался положить этому конец; с тех пор я слежу, чтобы его имя появлялось только под теми произведениями, которые действительно вышли из-под его пера. Я фанатично предан этой миссии, она для меня чрезвычайно важна. Мы с ним оба создали свои лучшие произведения, когда были вместе, понимаете? Все, что было написано после, — это, я считаю, одно длинное примечание.
Изабелла. Неужели его имя пользовалось такой широкой известностью?
Верлен. Да, уверяю вас.
Изабелла. Тем важнее для нас собрать воедино все его рукописи. Вероятно, мне следует посвятить вас в наши планы. Известно ли вам, что перед смертью он принял веру?
Верлен. Принял веру?
Изабелла. Да. Пока он болел, я уговаривала его чуть ли не месяц, молилась за него, и вот за две недели до смерти он захотел исповедоваться. После этого мы с ним ежедневно молились вместе, и священник сказал, что еще не встречал столь истовой веры, как у Артюра. Поверьте, невзирая на эти трагические обстоятельства, тот день, когда Артюр попросил, чтобы к нему позвали священника, стал одним из самых счастливых дней моей жизни.
Верлен. Значит, перед смертью он причастился?
Изабелла. К несчастью, у него было полное недержание всего, и таинство решили не совершать, дабы предотвратить невольное святотатство. Но я знаю, что душа его была спасена.
Верлен
Изабелла. Конечно. Итак, теперь вы, очевидно, поняли, как важно для нас с матерью собрать все его наследие.
Верлен. Э-э-э?..
Изабелла. Буду с вами откровенна, мсье Верлен: некоторые произведения, созданные моим братом в ранней юности, грешили непристойностями, а в отдельных случаях — даже богохульством. Он бы не хотел, чтобы его помнили как автора таких строк. Мы с матерью намерены, образно говоря, отделить овсы от плевел и уничтожить те стихи, которые, по нашему мнению, уничтожил бы он сам.
Верлен. Понимаю.
Изабелла. Нас поразило, что вещи, включенные в «Реликварий», кто-то счел достойными публикации. С нашей точки зрения, их напечатали из корыстных побуждений. Интересно знать, кто прикарманил авторские гонорары.
Верлен
Изабелла. Вот визитная карточка моей матери. Надеюсь, вы не откажетесь выслать рукописи по этому адресу.
Верлен. Понимаете, мы с Ванье планировали издать полное собрание сочинений Рембо.
Изабелла. Да, он мне говорил.
Верлен. А… не считаете ли вы, что в подобном издании найдется место и для таких стихов, которые вы упомянули? Несомненно, его обретение веры будет разительным контрастом тому… о чем он писал в юности.
Изабелла. Согласна, эти соображения необходимо учесть.
Верлен. Вот и я о том же…
Изабелла. На всякий случай дайте мне, пожалуйста, ваш адрес.
Верлен. Дело в том, что… у меня, вообще говоря, нет адреса, мадемуазель. Видите ли, я много времени провожу на больничной койке и мой адрес… так сказать… постоянно меняется.
Изабелла. Ах вот оно что. Тогда это все, мсье Верлен.
Верлен. Мне сейчас пришло в голову: если вам нужны рукописи Рембо, имеет смысл обратиться к моей жене.
Изабелла. К вашей жене?
Верлен. Совершенно верно. Я до сих пор называю ее своей женой, хотя она, исповедуя — вместо Евангелия — Гражданский кодекс, вышла замуж за другого. Мы с ней в последний раз виделись еще при… двадцать лет назад. Я долгие годы уговаривал ее вернуть мне рукописи и письма Рембо.
Изабелла. Понимаю. Спасибо вам.
Верлен. Это злобная и безнравственная женщина. Вы не поверите: моему сыну в этом году исполняется двадцать один год, а я его в последний раз видел, когда ему было восемь.
Изабелла. Мне пора, мсье Верлен. Не хочу слишком поздно возвращаться в гостиницу.
Верлен. Подождите. Прошу вас. Одну минуту. Пока вы не ушли, разрешите кое-что спросить… про вашего брата. Понимаете, мы с ним в последний раз виделись в Штутгарте, лет семнадцать назад, он тогда изучал немецкий. После этого до меня доходили какие-то туманные сведения. Говорили, будто он уехал в Абиссинию и там умер, а потом пронесся слух, что он жив, — чего только не болтали! Если можно, я бы хотел только прояснить для себя некоторые подробности, вот и все.
Изабелла. Даже не знаю, что вам рассказать. Он много ездил по свету. Одно время работал на Кипре консультантом по строительству, потом перебрался в Аден, и там его взяли на работу в торговую фирму. А лет пять назад командировали в Абиссинию, где он буквально на пустом месте организовал для фирмы новую факторию и сам ее возглавил.
Верлен. А от чего он умер?
Изабелла. От саркомы колена.
Верлен. Как странно.
Изабелла. Что в этом странного?
Верлен. У меня… то же самое… опухоль колена.
Изабелла. Если бы он своевременно обратился к врачам, если бы не отдавал все силы работе, его можно было бы спасти. А так он в отсутствие медицинской помощи терпел до последнего. Когда боль уже стала невыносимой, у него ушло два месяца на переезд в Марсель, и там ему ампутировали ногу… для всего остального было уже слишком поздно.
Верлен. Какой ужас!
Изабелла. После операции ему стало только хуже. Для него изготовили деревянный протез, но он так и не сумел к нему приноровиться. Нога была ампутирована слишком высоко, и культя не могла поддерживать вес. Он потом не раз повторял, что ни в коем случае не дал бы согласия на ампутацию, если бы знал, чем это обернется. Больница была ему ненавистна, и в конце июля он выписался, чтобы перебраться домой.
Верлен. В Марселе он управлялся сам?
Изабелла. Да. После операции с ним сидела мама, но она долго задерживаться не могла, потому что на полях было много работы.
Дома ему сперва полегчало, но вскоре отказала правая рука, а боль стала распространяться и усиливаться. Врачи прописали ему наркотики, и у него начались галлюцинации. Помню, однажды среди ночи меня разбудил страшный грохот. Я прибежала к нему в комнату и увидела, что мой брат, совершенно голый, ничком лежит на полу. Он рассказал мне, как открыл глаза, увидел, что уже рассвело, и поспешил отправиться в путь через пустыню — сопровождать на побережье караван с грузом слоновой кости и мускуса. Он не раз повторял, что хочет вернуться туда, где солнце, что солнце его исцелит, и в конце концов отправился назад, в Марсель; я поехала с ним. Из Марселя он собирался плыть в Аден, но ему стало совсем плохо; пришлось опять лечь в больницу. Паралич прогрессировал, в культе появились метастазы. Думаю, Господь продлевал ему жизнь для того, чтобы он успел покаяться и заслужить спасение.
Верлен. Да, вы правы. В Штутгарте, во время нашей последней встречи, у нас с ним зашел разговор о религии. Я тогда только-только принял веру и всячески старался наставить и его на путь истинный. Надеюсь, это хоть немного ему помогло.
А он когда-нибудь… Наверное, он не упоминал мое имя?
Изабелла. Нет.
Верлен. Давно все это было.
Изабелла. Уже совсем темно. Мне надо спешить.
Верлен. И все же…
Изабелла встает, и Верлен, вздрогнув от ее резкого движения, с большим трудом поднимается со стула.
Изабелла. Прощайте, мсье Верлен.
Обмениваются рукопожатием.
Верлен. Вы позволите проводить вас до гостиницы?
Изабелла. В этом нет необходимости. Верлен. Вы уверены?
Изабелла
Верлен. Был чрезвычайно рад нашей встрече, мадемуазель.
Изабелла. Мамина визитка у вас, проверьте. И не забудьте выслать нам рукописи Артюра. Верлен. Не забуду.
Изабелла. Прощайте, мсье.
Верлен. Доброй ночи.
Эжени! Где тебя носит?
Абсент. Два, пожалуйста.
Давно это было. Но я помню, как увидел его в самый первый раз. Вечером, в гостиной у Мотэ. Когда мы вошли, он стоял у окна, спиной к нам. Он повернулся и заговорил. Только тут я его заметил — и онемел от его красоты. Было ему шестнадцать лет.
После смерти он является мне каждую ночь. Мой великий, лучезарный грех.
Скажи, что любишь меня.
Рембо. Ты же знаешь, я к тебе очень привязан. У нас были такие счастливые мгновения!
А ты меня любишь?
Верлен. Да.
Рембо. Тогда положи руки на стол.
Верлен. Зачем?
Рембо. Положи руки на стол.
Ладонями вверх.
Верлен переворачивает руки ладонями вверх. Рембо ненадолго задерживает на них взгляд, потом наклоняется и целует одну, потом другую руку. Встает, улыбается Верлену и уходит. Наступает долгое молчание.
Верлен. Мы всегда были счастливы. Всегда. Я помню.
Эжени?
За что я люблю старую плоть? За то, что вокруг нее витает шепот юности. Люблю, когда старая плоть вспоминает свою молодость.
Помню наше первое лето — такое счастливое, самое счастливое время моей жизни. Скитались по Бельгии, воровали репу, спали под заборами. Он не умер, он просто попал в плен и живет у меня внутри. Пока я жив, никто не сможет лишить его этой мерцающей, замкнутой жизни. Все те же слова и жесты — все те же образы: вот я иду следом за ним по крутому распаханному склону; вот я сижу и беседую с ним в темнеющей комнате и уже с трудом различаю его профиль и выразительную руку; вот лежу в постели на рассвете и смотрю, как он спит и нервно проводит рукой по щеке. Я вспоминаю его вечерний облик, и он живет.
Абсент.
Ты здесь? Эжени? Ты здесь?
Темнота.
…терзаюсь день и ночь — все думаю, как мне быть. Я хочу действовать, просто жить, хочу отсюда вырваться, но пока это невозможно, и в ближайшие месяцы у меня вряд ли что-нибудь получится, а скорее всего, не получится никогда. Все мысли — об этих проклятых костылях: без них мне и шагу не ступить, без них никуда. Даже одеться не могу без устрашающей эквилибристики. Если бегать на костылях я все же научился, то подниматься и спускаться по лестнице мне не под силу, а когда иду по неровной дороге, быстро выматываюсь из-за того, что приходится переносить вес с одного плеча на другое. Невралгия в правом локте и плече не проходит, да еще подмышки истерзаны костылями. Левая нога тоже сильно болит, и что хуже всего — самые простые действия требуют акробатических ухищрений.
Дорогая сестра, я много размышляю о том, что стало причиной моей болезни. С ноября по март в Хараре стоят холода. А я всегда одевался легко: парусиновые брюки, ситцевая рубашка. Кроме того, мне нередко приходилось отмахивать пешком километров по пятнадцать, а то и по сорок в день, сопровождая неописуемые караваны по дикой гористой местности. Думаю, такие нагрузки вкупе с перепадами температуры вызвали у меня артрит. Я стал время от времени испытывать резкую боль под коленом, словно меня колотили по ноге молотком. Сустав будто бы пересох, бедро онемело. А потом вокруг коленной чашечки набухли вены, как при варикозе. Я без устали ходил пешком и работал, списывая недомогание на простуду. Но со временем боль в колене усилилась: при каждом шаге мне будто вгоняли в ногу гвоздь. Двигаться становилось все труднее, я приноровился ездить верхом, но, когда спешивался, чувствовал себя полным калекой. Затем внутренняя сторона колена опухла, коленная чашечка стала отечной, и вся голень — тоже. Кровообращение нарушилось, от лодыжки до позвоночника пульсировали нервы. При ходьбе я хромал, причем все сильнее и сильнее. Но со своими основными обязанностями пока справлялся. Начал бинтовать всю ногу, делать массаж, водные процедуры и прочее, но все без толку. Лишился аппетита и сна. Терял силы, терял вес. Числа пятнадцатого марта решил отлежаться и дать отдых больной ноге: в пределах досягаемости были письменный стол, все документы и окно, за которым стояли грузовые весы, — я платил туземцам, чтобы моя болезнь не стала помехой делу. Колено с каждым днем распухало, пока не достигло размеров изрядного мяча. Я заметил, что сзади большая берцовая кость в верхней части стала намного шире, чем на другой ноге. Коленная чашечка утратила подвижность и утонула в отечной припухлости, которая, как я с ужасом заметил, в считаные дни стала твердой, как кость. Еще через неделю вся нога одеревенела и вовсе перестала сгибаться, а до отхожего места приходилось тащиться через весь двор. Между тем икроножная мышца и бедро усыхали, а коленный сустав раздувался, твердел, а потом, как могло показаться, совсем окостенел; физические и умственные силы шли на убыль. В конце марта я принял решение уехать. Недолго думая, распродал все имущество — за бесценок, а поскольку нога болела и не гнулась, о поездке верхом на муле и даже на верблюде не могло быть и речи; пришлось сделать на заказ носилки с матерчатым тентом и нанять шестнадцать носильщиков, которые за две недели доставили меня в Зейлу. На второй день пути, значительно оторвавшись от каравана, мы попали в ураган с ливнем посреди пустыни. Битых шестнадцать часов я валялся под дождевыми струями, не имея возможности ни укрыться, ни сдвинуться с места; это меня вконец подкосило. Все две недели пути я не слезал с носилок. На привале меня опускали на землю и сверху натягивали тент. У края носилок я голыми руками выкапывал лунку, с огромным усилием перекатывался к ней, облегчался и забрасывал лунку землей. Наутро тент снимали, а меня несли дальше. Истощенный и обездвиженный, я наконец оказался в Зейле. До отплытия парохода в Аден оставалось всего-навсего четыре часа. На носилках меня подняли по трапу и бросили на матрасе возле рубки; все трое суток рейса у меня во рту не было ни крошки. За пару дней я уладил дела с мсье Тианом, после чего лег в больницу, где врач-англичанин через две недели посоветовал мне отчаливать в Европу.
Не сомневаюсь: если бы при первых симптомах я получил медицинскую помощь, с болезнью коленного сустава можно было бы справиться без последствий. Но я, не подозревая, насколько это серьезно, сам себе навредил этими марш-бросками и работой на износ.
Почему в школе не дают никаких знаний по медицине — хотя бы для того, чтобы люди не совершали таких глупых ошибок!
Обратись ко мне за советом кто-нибудь из товарищей по несчастью, я бы ответил: «Ни под каким видом не соглашайся на ампутацию. Чем остаться без ноги — лучше умереть. Многие отказываются от ампутации; будь у меня возможность отыграть назад, я бы тоже отказался. Отмучился бы за год — и все, но только без ампутации!»
Ну, сделанного не вернуть. И вот результат. Днем я в основном сижу, но время от времени встаю, беру костыли, скачу на одной ноге ярдов сто — и опять сажусь. В руках нет силы. При ходьбе взгляд упирается в одинокую ступню и наконечники костылей. Голова и плечи наклонены вперед — ни дать ни взять горбун. Боюсь прохожих и движущихся предметов, — не ровен час, толкнут и сломают мне единственную ногу. Люди смотрят на меня с ухмылкой. Присяду отдохнуть — ладони липкие от пота, подмышки истерзаны, взгляд бессмысленный. Вот и сейчас я в отчаянии, сижу вовсе без сил, хлюпаю носом и жду, когда настанет ночь, которая принесет с собой нескончаемую бессонницу, а на рассвете уступит место новому дню, еще более никчемному. Так и живу.
Скоро напишу еще.
Всего самого доброго,