Надсадно гудел зуммер, тревожно мигала красная лампочка в кабинете начальника пограничной заставы, приютившейся у самого подножия Копетдага. Дежурный, едва открыв дверь казармы, где спали свободные от наряда пограничники, выдохнул: «Тревога! В ружье!» От топота солдатских сапог заходила ходуном вся застава.

Заместитель начальника заставы, молодой розовощекий лейтенант, еще по-штатски нескладный и угловатый, недавно призванный из запаса, со вчерашнего дня оставшийся за ушедшего в отпуск начальника, вначале было чуть растерялся, но вскоре овладел собой и, выслушав доклад дежурного о готовности личного состава, отдал необходимые распоряжения.

Из гаража с ревом выкатились два зеленых газика. Служебные собаки, завидев спешащих к ним с поводками инструкторов, нетерпеливо повизгивая, заметались в своих боксах…

Вскоре в зимнюю промозглую ночь ушла усиленная тревожная группа во главе со старшиной заставы, сверхсрочником, опытным следопытом, имевшим на счету много задержаний. Чуть позже юркие машины с притушенными фарами взбирались по крутым горным проселкам.

Лейтенант немедленно связался с оперативным дежурным отряда и, чуть волнуясь, доложил о получении сигнала с границы, как организован поиск и что намечено предпринять в дальнейшем.

Нарушителем был не зверь, как это часто случается на границе, а человек. Едва он ступил на нашу землю, его вмиг засекли автоматические «часовые», замаскированные на участках заставы, а затем за ним неотступно в приборы ночного видения следили пограничники. Проник он к нам с сопредельной стороны, видно, засветло взобрался по южным кручам Лысой горы, отыскал тропу архаров и по ней собирался незамеченным спуститься на северную сторону, смыкающуюся с нашей территорией.

Вся гора, прозванная Лысой за то, что на ее пятачке росло лишь несколько чахлых арчи да сверкали под солнцем белобокие, вылизанные ветрами и дождями валуны, ясно просматриваемые днем с дозорных вышек, ночью в специальные приборы, принадлежала нам. Только южной стороной, обрывающейся в ущелье острыми, как гигантский частокол, скалами, она чуть вдавалась в территорию соседнего государства. Местные жители называли гору «Плешивый дэвдаг» за ее схожесть со сказочным дэвом-великаном.

Стоило нарушителю ступить на тропу архаров, петлявшую среди хаотического нагромождения камней, он исчезал из поля зрения пограничников.

На этот раз нарушитель надолго скрылся из глаз — вероятно, пробираясь по тропе архаров, — но спустя некоторое время вновь вернулся на вершину Лысой горы. Он не стоял на месте, облазил все вокруг, долго топтался у валунов, затем снова направился на пятачок: человек тщетно искал тропу архаров, некогда спускавшуюся к ручью по северному пологому склону горы. Но он навряд ли знал, что землетрясение сильно сместило северную часть горы, похоронив под собой ручей, и там, где раньше вилась тропа, разверзлась пропасть.

Лейтенант предусмотрительно усилил охрану, выставил дополнительные наряды на всех подступах к Лысой горе. Теперь даже мышь не могла проскользнуть сквозь живой заслон пограничников.

А нарушитель, притаившийся на горе, все же мог безнаказанно вернуться туда, откуда пришел. Добраться же до него ночью по отвесным скалам, через пропасть было равносильно самоубийству да и бессмысленно: лазутчик не станет ждать, когда его схватят пограничники.

Молодой офицер, неотрывно наблюдавший за пришельцем, недоумевал: там днем сам черт ногу сломит, а этого посреди ночи туда угораздило. Лысая гора вот уже два десятка лет не видела нарушителей, на нее, кроме пограничников, никто не отваживался взбираться.

Недоумения лейтенанта рассеял телефонный звонок из Ашхабада. В трубке раздался мягкий басок начальника пограничного управления округа, служившего в молодости на этой заставе и знавшего Лысую гору как пять своих пальцев. Генерал, выслушав доклад лейтенанта, проговорил:

— Видать, ваш нарушитель когда-то хорошо знал тропу архаров. Поди, не раз ходил по ней, возможно, воспользовался советом старых лазутчиков, знакомых с этой лазейкой. В двадцатых, в начале тридцатых годов это была оживленная контрабандная тропа… И вот вспомнили о ней. Только стихия спутала карты закордонных инструкторов, тропы-то архаров после землетрясения не стало…

Генерал, расспросив, не требуется ли подкрепления или какой иной помощи, предупредил — не спускать глаз с нарушителя, не спугнуть его в оставшиеся до рассвета часы. Прощаясь, он пошутил насчет того, что утро вечера мудренее, и повесил трубку.

Предрассветные минуты тянулись долго. Время, казалось, остановилось. Лейтенант нетерпеливо поглядывал на часы. Часто звонили от отряда, округа. Пограничники перебрали десятки вариантов поимки нарушителя. Один ефрейтор, старший наряда, охранявший ближние подступы к Лысой горе, предложил зайти с юга, отрезать нарушителю с тыла пути отхода и свалиться как снег на голову.

— Придется трошки по линейке пройтысь, — говорил он жарким шепотом по телефону, мешая русские слова с украинскими. — Зато лазутчика спимаемо… Обидно же, вин, сатана, сыдыть на наший гори, будто у своий хати. Разрешите, товарищ лейтенант! А? Мы его швыдко на заставу приволокём…

Хотя предложение пограничника было заманчивым, лейтенант строго отрезал:

— Отставить, Шамрай! Продолжайте наблюдение, да смотрите не спугните его!

Безмолвны и пустынны серые скалы Копетдага. Под утро над Лысой горой поплыли клочья тумана. Небо засеяло снежинками вперемешку с холодным дождем. Мокрые скалы, наконец-то вырвавшиеся из ночного плена, казалось, стали еще выше, угрюмее.

Лейтенант с тревогой поглядывал на гору, на хмурое небо, вслушивался в дробный перестук дождя. Схватился было за телефонную трубку, чтобы позвонить в отряд, как ухо уловило долгожданный рокот мотора. Гул нарастал с быстротой снежной лавины — над заставой показался вертолет, который, вынырнув из-за облаков, гигантской стрекозой ринулся на Лысую гору.

Пограничники затаив дыхание следили за рискованными маневрами летчика. Малейшая оплошность — и вертолет мог зацепиться за скалы. Но пилот мастерски посадил машину на пятачке.

Тут же из кабины выпрыгнули три пограничника и бросились к кустам, где залег нарушитель. Он даже не пытался бежать, не сопротивлялся. Покорно вышел из-за камней, поднял слегка дрожавшие руки.

Это был смуглый человек лет пятидесяти пяти, горбоносый, с массивным подбородком и большими, сильными руками. Старый туркменский халат скрывал его крепкое, жилистое тело, а сыромятные чарыки со светлыми домоткаными обмотками — тренированные икры. При обыске у него нашли несколько трубочек терьяка — опиума и пачки советских сторублевок.

После, в штабе отряда, на вопрос офицера, почему нарушитель даже не пытался бежать, тот ответил:

— А куда? Когда тропа оборвалась в пропасть, я подумал — изменила мне память, заблудился. Решил до рассвета обождать, оглядеться… Назад не уйдешь — позади обрыв. Вечером я туда сбросил все альпинистское снаряжение… Сбросил, чтобы назад не было больше пути.

Лазутчик сносно владел русским языком, но предпочитал говорить на туркменском, хотя отдельные слова подбирал с трудом, путая их с немецкими, английскими.

— Было время, — продолжал он, — тропу архаров я отыскивал, как родную юрту в своем ауле, с завязанными глазами… Тут маху дал… Что говорить, стар стал, а старость — что путы на ногах, не разбежишься, упадешь…

В тот же день с небольшого аэродрома в горах поднялся вертолет. На его борту — два чекиста в штатском и незадачливый нарушитель, изменившийся до неузнаваемости. Он был вял и апатичен, даже не прикоснулся к обеду, предложенному в погранотряде.

Чекисты догадывались, почему так сник пришелец. Его тревожило будущее и расплата за переход границы? Нет, его мозг сверлила лишь одна неотвязная мысль: что стоит чекистам дать ему с горошинку терьяка? Того самого, что отобрали у него при задержании. Он не сводил с чекистов слезящихся глаз, помутневших и тусклых, и что-то хныкал о своей загубленной молодости, о своих болезнях, о родных горах — давно покинутом им гнездовье отцов и дедов, о горькой доле самоизгнанника, забывающегося в опиуме. Лазутчик был наркоманом.

Близился вечер. Вдали показалась строгая лента канала, голубой разлив водохранилища, очерченного желтыми барханами. Внизу замелькали сигнальные огоньки ашхабадского аэродрома. Вертолет шел на посадку.

Приметное светлое здание на одной из оживленных магистралей туркменской столицы. По длинному и сумрачному коридору мимо бесконечных дверей шли двое. Впереди — старик в изодранном туркменском халате и чарыках. Следом за ним — сержант госбезопасности с пистолетом на поясе.

Ранее обритая голова конвоируемого вновь обросла. Человек этот был уже немолод, но, пожалуй, сейчас он изображал старца, смиренного и глубокого. Горбился, шаркал ногами, хотя от проникновенного взгляда не могло ускользнуть, что это еще крепкий, тренированный человек и не менее искусный притворец.

Около одной из дверей сержант скомандовал:

— Стой!

Открыл двери и старика пропустил вперед.

Войдя в кабинет, арестованный исподлобья быстрым взглядом охватил всю комнату: стол у окна, пустое кресло за ним и стул напротив. На столе ничего, кроме стопки чистых листов бумаги и авторучки.

Дойдя до середины кабинета, старик остановился, огляделся. Сержанта позади него уже не было. Некоторое время старик оставался в кабинете один. Незарешеченное окно с графином воды на подоконнике притягивало его. За окном было видно чистое небо и крыши домов с лесом телевизионных антенн. Тяжко вздохнув, старик отвернулся.

Он будто и не заметил, как в кабинете появился кто-то еще, арестованный успел его ощупать краешком острого взгляда. Высокий человек в светлом костюме вошел откуда-то из боковой двери и, чуть сутулясь, сел за стол, положил перед собой объемистую и изрядно уже потрепанную папку с бумагами.

— Садитесь, — пригласил он.

Старик съежился, словно напуганный неожиданным появлением другого, и тяжело опустился на стул. Человек за столом раскрыл папку и стал читать какой-то документ, словно забыв об арестованном.

В тишине неожиданно прозвучал глуховатый голос:

— Я стар, я болен… Я вернулся на землю своих отцов только умереть. Мне уже ничего не надо. Видит аллах, я говорю правду. Да, я верил Джунаид-хану и ушел с ним, но это ведь было так давно. Я был молод и глуп… Я ни о чем не жалею; что было, то было… Советская власть милосердна и справедлива. Она не станет жестоко наказывать старика за ошибки молодости и за маленькое нарушение границы… Да, я ушел на чужбину, и все эти долгие годы мне несладко жилось. Задумал вернуться — вернулся… Я сам сдался пограничникам, не сопротивлялся…

Человек за столом поднял голову.

— Неужели я так изменился, Каракурт?!

На какую-то долю секунды их взгляды встретились, но старик сейчас же отвел глаза.

— Ты меня не узнал? — продолжал высокий. — Сегодня один человек, фронтовик, узнал меня на улице, он где-то мельком видел меня. А ты, Нуры, сын Курре, забыл старых знакомых, своих земляков… Нехорошо!

Старик долго молчал, потом выпрямился на своем стуле и впервые прямо и внимательно взглянул в глаза сидевшему напротив. Да, суровая жизнь, сопряженная со смертельным риском, не пощадила и его: пропахала глубокие борозды морщин на лбу, но глаза остались прежними — строгими, ясными и молодыми.

— Я… узнал тебя, ты Ашир, сын Тагана. Сразу узнал, — сказал он отвердевшим голосом. — Я часто вспоминал о тебе и часто жалел, что не убил тебя. Много раз у меня была такая возможность.

— Честно говоря, я тоже не предполагал, что увижу тебя еще когда-нибудь живым… Когда-то я пощадил тебя, Нуры. Да, да… И долго раскаивался…

— Ну вот и поговорили, — вздохнул старик и опустил голову. Он сразу сник, и плечи его затряслись в беззвучном рыдании.

Таганов поднялся с места, налил в стакан воды из графина, подал старику. Тот сделал несколько судорожных глотков, вернул стакан. Успокоился.

После долгой паузы Таганов спросил:

— Кто послал тебя?

— Мадер.

— Подполковник Вилли Мадер?

— Ну нет, он теперь не подполковник, просто Вилли Мадер… Вы это знаете, конечно… его титул.

— Жив курилка. Еще один старый знакомый… Все не может угомониться…

Маленький отряд конников Дурды-бая, тайно от Джунаид-хана покинувший басмаческий лагерь, медленно двигался по пустыне. Усталые лошади, увязая по щиколотку в песке, понуро брели на север. Выезжая на такыры — глинистые гладкие просторы в пустыне, — всадники понукали коней, пытаясь пустить их рысью. Дурды-бай, сидя на коне, оглядывал через плечо растянувшихся цепочкой джигитов: он опасался погони Джунаид-хана. До города Ташауза, куда Дурды-бай вел свой отряд сдаваться советским властям, путь неблизкий — семь-восемь мензилей, а каждый мензиль — это двенадцать верст. Люди и кони уже выбились из сил. И день уже на исходе. Разные мысли одолевали сейчас предводителя отряда. Еще два дня назад он считался сподвижником Джунаид-хана, и по его, Дурды-бая, воле много было загублено жизней красноармейцев, немало совершено дерзких грабежей караванов и пароходов на Амударье. Он, Дурды-бай, второй сын известного в предгорьях Копетдага владельца отар, десятков верблюдов, едет склонить голову перед советской властью… Что с ним произошло? С тех пор как в пустыне появился отряд конников Аманли Белета, тоже, как и другие басмаческие группы, разъезжавший по аулам и, казалось, грабивший дайхан наравне с шайками бандитов, Дурды-бай заподозрил неладное… Дважды и трижды проезжая следом за конниками Аманли Белета, Дурды-бай не обнаруживал следов разбоя. Кто же он, этот Аманли Белет? Красный командир, который временно рядится под басмача? Эта мысль ужаснула Дурды-бая. Сперва в нем вспыхнула злоба, жажда мести. Но не извергом же был рожден Дурды-бай, не бандитом, это время сделало его таким, и он не задумываясь стал следовать примеру Джунаид-хана. Дурды-баю удалось узнать, что Аманли Белет — это дайханин, ставший большевиком, он тоже родом из Конгура, но давно уехал оттуда. Пересилив себя, Дурды-бай пошел на сближение с красным командиром и после долгой беседы понял бессмысленность сопротивления. Слава аллаху, что он вовремя вырвался из логова хана; жаль вот брата Хырслан-бая, который еще в неведении. Джунаид послал его в дальний рейд — встречать английский караван из-за кордона. Если уж в отряды хана пробились красные группы, то гибель басмачества предрешена… Дурды-бай успокаивал себя, что ему удалось уговорить перед уходом в Ташауз близких и дальних родичей — они теперь тоже оставят пески, подадутся в родные аулы, откуда когда-то снялись по зову Джунаид-хана. Нелегко, ох, как нелегко шли уговоры старейшин родов! Они боялись расправы хана, их пугала неизвестность жизни при Советах. Но все-таки они поехали к дальним колодцам, кочевьям, разбросанным по пустыне, помогли собрать отары, разобрать юрты, навьючить верблюдов и откочевать… Узнав об этом, Джунаид, конечно же, попытается всем им отомстить за измену. Легче выжать слезу из камня, чем дождаться ханского прощения… Ну да не так силен Джунаид, чтобы расправиться со всеми. Советы защитят от головорезов. Почти весь отряд Дурды-бая — восемьдесят с лишним всадников во главе со старшим сыном Мурадом — сейчас, наверное, уже подходит к Ташаузу. Они ушли четыре дня назад, а Дурды-бай с верными джигитами едет следом, в арьергарде.

Одного не знал Дурды-бай — того, что умный и хитрый Аманли Белет способен ошибаться… И в голову Дурды-баю не могло прийти, что Аманли проговорится в беседе с Джунаид-ханом о том, что один из верных юзбашей удирает из стана басмачей… Да, да, этого Дурды-бай предвидеть не мог…

Дурды-бай думает о том, что Советы, конечно же, разорят его. Отберут у него овец, сундуки и чувалы с каракулем, тканями… Жалко расставаться с добром, ох, как жалко! Годами копилось отцом… А теперь вот так, за здорово живешь, отдавай все! Даже спасибо не скажут. Может, утаить кое-что? Каракумы-то велики. На дальних колодцах о советской власти и слыхом не слыхивали… Поживем — увидим, усмехается про себя Дурды-бай. Нелегко прятать добро от красных отрядов. А эти — как их там зовут? — чоновцы из туркменских парней, они знают в Каракумах каждую тропу, каждый колодец. Выследят всюду… Советская власть пришла не на год, не на два — надолго, с этим Дурды-бай согласен. Джунаид-хан видит спасение в том, чтобы сбежать в Иран, Афганистан. Джунаид-хану людские страдания невдомек… Кто нас ждет на чужбине?

Нет, нет, Дурды-баю ясно, что возврата к прошлому, в басмаческий стан, больше быть не может.

Джунаид-хан… Джунаид-хан… Конь споткнулся на бархане о кочку саксаула. Дурды-бай вздрогнул, задвигал лопатками, словно почувствовал со спины сверлящий прищур узковатых глаз басмаческого главаря. Коварный и хитрый, решительный и властный, ласковый и обходительный, внимательный и щедрый, скупой и великодушный… Хан корчил из себя пророка, самого посланца всевышнего на земле. Дурды-бай тоже боготворил Джунаида…

Но давно уже в сердце Дурды-бая зрела на хана глухая обида, порою неприязнь, перераставшая в ненависть.

Свободной рукой Дурды-бай рванул тесемки у ворота вышитой рубашки, негодуя на свое малодушие. Он всей грудью ощутил вечернюю прохладу. Откуда она повеяла? С севера задул освежающий ветер, а с юго-запада, прижимаясь к сумеречному небу, плыли серовато-грязные тучки. Они-то и сеяли в душе Дурды-бая недобрые предчувствия. Дурды-бай остановил коня, дал команду, чтобы отряд спешился, расседлал коней. Всадники расположились в узкой лощине, смыкающейся с лысым такыром, окруженной с трех сторон высокими барханами. Не опасаясь чужого глаза, здесь можно было развести костер, дать отдых людям и лошадям.

Джигиты, задав коням ячменя, насобирали саксаула, запалили костер и, наскоро попив чаю с зачерствелым хлебом, улеглись спать.

Дурды-бай, расставив караулы, стал ходить по лагерю, потом, притомившись, прикорнул на попоне, подложив под голову седло. Лежал он недолго, забывшись тяжкой, отупляющей полудремотой. Вскоре очнулся и не мог понять, отчего — то ли от какого-то толчка, то ли от привидевшихся ночных теней; ему послышалось конское ржание, донесшееся издалека, откуда могла прийти погоня. Почудилось?! Приснилось?! Он вскочил на ноги, сна ни в одном глазу. Оголив маузер, Дурды-бай бросился к караульным — те спали: один, охранявший людей, приткнулся к мешкам, второй, обязанный сторожить коней и верблюдов, растянулся прямо на песке. Дурды-бай грубо растолкал нерадивую охрану и, не помня себя от гнева и какого-то безотчетного страха, чуть не расстрелял джигитов на месте.

Он стал ходить по лагерю, вслушиваясь в ночное безмолвие пустыни, в сонное бормотанье спящих товарищей. Беспокойным, как их жизнь, сном, спали джигиты: стонали, смеялись, кто-то, истошно вскрикнув, схватился за оружие и наконец, придя в себя, отупело озирался по сторонам, потом вновь лег, видимо, несказанно радуясь, что страшное лишь приснилось.

Всхрапывали кони, прядая ушами. Вблизи, за соседним барханом, младенцами заливались шакалы. Давно потух костер, распались в прах горячие уголья, и саксауловая зола, белевшая на песке, была похожа на миткалевый саван.

Дурды-баю вспомнился брат Хырслан, а потом старший брат Кака-бай, уже погибший. Выполняя волю умирающей матери, он отвез ее в родной аул, что в горах. Ей хотелось быть похороненной на земле своих предков. Когда мать скончалась, Кака-бай своей рукой отрыл ей могилу, и, перед тем как предать ее тело земле, он спустился туда, измерив дно шагами, сокрушенно вздохнул: «Какая просторная… Земля мягкая, как пух, хоть сам ложись… Когда я умру, то мне выройте точно такую…»

Припомнилось Дурды-баю, что, похоронив мать, Кака-бай с тремя всадниками двинулся в обратный путь. В горах, в узком ущелье, их застал сель. Товарищи брата, спасаясь от грязевого потока, взобрались на скалу, а Кака-бай, посмеявшись над своими спутниками, не свернул с дороги. Огромный водяной вал накрыл его с головой и понес по ущелью. Бездыханное тело Кака-бая отыскали в тот же день и похоронили рядом с матерью. В такой же просторной, глубокой могиле.

Сменив часовых, Дурды-бай не ложился. Сердце по-прежнему теснилось тревогой. Прислушиваясь к сторожкой тишине, Дурды-бай еще раз обошел лагерь, постоял у коней: они часто всхрапывали, тряся и вскидывая головами кверху, будто к ненастью.

Дурды-бай отдавал себе отчет в том, что природа не обошла умом Джунаид-хана. Но еще больше она наделила его честолюбием. Дурды-бай усмехнулся: как же взовьется этот хвастун, узнав об измене Дурды-бая!.. Он воображает себя хивинским ханом и даже больше — эмиром или шахом… А кто он такой, этот Джунаид? Кому-кому, а Дурды-баю была известна жизнь Джунаида. Никакой он от рождения не хан, он с детства звался Курбанмамедом. Но честолюбие его прорезалось рано. Этот самый Курбанмамед завидовал всем святым, особенно святому Исмамыт Ата, почившему и похороненному под Бедиркентом когда-то, еще до потопа…

Одно рано осознал Курбанмамед — он обладает божьей искрой зажигать людей, говорить уверенно; и к этому он уже в детстве прибавлял хитрость; люди доверчивы, их легко обмануть и сделать стадом, которое можно гнать куда угодно.

Много, много знал Дурды-бай о Джунаид-хане, даже то, о чем хан и не догадывался. Дурды-бай усмехнулся. Если бы хан когда-либо проведал обо всем, что Дурды-баю было известно о хане, то, верно, он бы не оставил его живым…

В Бедиркенте, в большом ауле, где каждый знал друг друга в лицо, Курбанмамеду, восемнадцатилетнему пареньку, потерявшему отца, все сочувствовали. Дурды-бай тоже жалел его. Они часто встречались: Дурды-баю и его братьям часто приходилось водить караваны в Хиву, торговать с узбекскими баями. Уже тогда будущий Джунаид-хан пылал ревностью к пророку Мухаммеду, он воспитывал в себе неистовость дервиша, голый расчет воина и переменчивость актера. В час похорон отца, разыгрывая роль неутешного сына, Курбанмамед напялил на себя рубище бродяги-нищего, разулся и босым в трескучий мороз нес до кладбища носилки с телом усопшего. И тонкий расчет будущего Джунаида, а пока что восемнадцатилетнего Курбанмамеда оказался точным: стар и млад округи, особенно люди богобоязненные, увидели в поведении юноши знамение времени: вот как надо чтить отца!

Поступок Курбанмамеда обрастал в устах рассказчиков подробностями, о нем заговорили в богатых домах, в религиозных семьях, его ставили в пример муллы и ишаны.

Славу истого мусульманина принесла ему смерть старшего брата. Причина на то была весьма прозаическая: Курбанмамеду показалось, что при разделе отцовской земли его обделили, и он решил убить брата, чтобы прибрать к рукам и его владения. Но расправу над братом он обставил так, что его имя стали славить на базарах Хивы и Ургенча, оно не сходило с уст мулл и странствующих дервишей. Курбанмамед узнал, что брат имел неосторожность в ауле Бедиркент обзавестись любовницей, приходившейся их семье дальней родственницей. Аул — не город: здесь каждый знает о ближнем все до седьмого колена.

Курбанмамед, притворно возмущавшийся на людях поведением брата, втайне готовил ему провокацию. Он подговорил мужа, чья жена предавалась утехам с братом, поехать накануне базарного дня в Хиву. Путь туда неблизкий, с ночевкой. Утром они двинулись из Бедиркента, и той же ночью Курбанмамед привез мужа-рогоносца обратно в аул. Войдя в дом и застав любовников в одной постели, разъяренный Курбанмамед застрелил их обоих. Так будущий Джунаид-хан избавился от брата.

После о Джунаиде говорили всюду:

— Брата не пощадил… Вот истинный мусульманин! Вот поборник святых устоев семьи, освященных адатом и шариатом.

Время работало на Курбанмамеда, прозванного вскоре сердаром — вождем — за его отчаянные набеги на мирных соседей узбеков и за дикие грабежи непокорных туркменских племен. Когда он взял в свои руки бразды правления Хивинским ханством, его уже величали Джунаид-ханом, он стал верным стражем и защитником крупной феодальной и мусульманской знати. В многолюдье на базарной площади именем аллаха и священной книги мусульман — корана его палачи расстреливали женщин и мужчин за супружескую неверность и курение опиума, четвертовали даже подростков за воровство и посягательство на частную собственность.

Нищие и бездомные Хивы умирали от голода на порогах шашлычных, в подворотнях пекарен, на виду духанов, заваленных съестным.

В душе презирая поэтов и бахши-певцов, Джунаид приглашал их к своему дворцу. Он не изменял себе: работал на публику. Не испытавший женской любви, не познавший ее власти над собой, глубоко убежденный, что воспевание добрых чувств к женщине, да и вообще все стихи, песни — это плод человеческой слабости, пламя людских пороков, он своим чутьем все-таки понимал: народ любит чеканную строку и звон дутара, и если он, Джунаид-хан, пусть даже святой из святых, пойдет против этой волны, его слава растает как дым.

— Скудоумные глупцы мнят себя пупом земли, — откровенничал Джунаид-хан со своими сыновьями. — Да за всех поэтов и бахши Ирана и Туркестана я не отдал бы и ногтя своего палача Непеса Джелата… Они воспевают длинноволосых дур, будто вся краса земли воплощена в них… Поэты, сами уподобившись бабам, не ведают, что ничего не может быть красивее мужской стати, силы, ловкости, быстроты… Мужчина властелином проскачет по земле, его конь попирает пространства. Силе мужчины покоряется все — и женщины, и враги, и звери, и птицы — все сущее на земле. Силу не купишь. А женщину можно купить, продать… Вон их сколько у меня — жен, наложниц, рабынь… Любая женщина ханства почтет за счастье быть со мной или стать женой моего любого сына.

Шестнадцатилетней девушкой выдал Джунаид свою единственную дочь Тыллу за бедного дайханина, доводившегося ему дальним родичем. Сватались за нее и байские сынки, и дети влиятельных родовых вождей, мулл. К хану осмелились прислать сватов и узбекские баи. Но где это видано, чтобы туркмен из воинственного племени иомуд отдавал свою дочь за узбека? — рассуждал хан. Узбечку взять в жены куда ни шло, а выдавать туркменку за узбека, в семью этих трусливых торгашей?! Да лучше предать ее холодной земле! Несчастные сваты подверглись диким надругательствам.

Верный своему лицемерию и ханжеству, Джунаид-хан выдал дочь за бедняка, чтобы повсюду говорили: «Смотри — хан, а дочь свою не погнушался за голяка отдать. Что ни говори, а Джунаид-хан справедлив! Он и за богатого и за бедного… Где это видано, чтобы ханская дочь была за бедняком? Разве только в сказках?!»

Бедняк жених справил пышный той — свадьбу. Разумеется, на средства тестя, не поскупившегося дать будущему зятю овец, риса, масла, муки, сахара, чаю — всего, что нужно для того, чтобы свадьба походила на ханскую. И опять пошла добрая молва — о щедрости и человеколюбии Джунаида…

Через месяц после тоя Джунаид увидел дочь дома. По обычаю невеста через месяц возвращается к родителям, пока семья жениха не выплатит остатки калыма — выкупа за невесту. С бедняка взятки гладки. Но у Джунаид-хана была в том своя корысть: пускай люди видят, что и тут ханская дочь блюдет неписаные законы патриархальщины.

Прошел месяц, второй… Тылла, стараясь не попадаться отцу на глаза, по-прежнему жила дома. Однажды, вернувшись с охоты, Джунаид заметил заплаканное лицо старшей жены. Она бочком подошла к хану, чтобы снять с него сапоги и вымыть ноги.

— Что-то Тылла дома застряла? — Джунаид-хан протянул ей ногу в запыленном сапоге.

— Поговорили бы с ней, мой повелитель, — тихо прошептала жена, привычным движением разув мужа. — Не хочет она… к мужу возвращаться.

— Как? — зеленоватые глаза хана холодно блеснули. — Позови ее…

Тылла, стройная, красивая, переминалась у порога с ноги на ногу. Она, бесстрашно поблескивая такими же рысьими, как у отца, глазами, смотрела на Джунаид-хана.

— Почему не едешь к себе… домой? — В голосе отца зазвенел металл.

— Не хочу! — Она и разговаривала, как отец, впиваясь взглядом в шею собеседника. — Не хочу жить с ним… От него псиной несет.

— Псиной? — хохотнул хан. — А ты постирай ему белье, искупай его. Он твой муж, твой повелитель!

— Он мне противен! Увижу его — тошнит. Прости, отец…

— А что люди скажут? Ты связана адатом и шариатом… Пока муж не даст тебе свободу, ты будешь жить с ним под одним кровом, хоть умри!

— Убей меня, отец, не пойду! — Лоб дочери покрылся испариной. Мать, стоявшая позади, толкнула Тыллу: «Разве можно так дерзить отцу!»

— Убей, говоришь? — усмехнулся он. — Моей дочери смерть не страшна… Пуще смерти она должна бояться самого Джунаид-хана… Что-то я этого не заметил. А ну позови Непеса, — бросил он жене, но, увидев, что та нерешительно топталась на месте, прикрикнул: — Живее!

Жена опрометью бросилась вон. Джунаид, будто давно ждал такого повода, рассчитанным движением отвернул край ковра, где на чистой тряпочке рядышком с кораном лежал вороненый маузер. Тылла не успела от страха даже сжаться, как отец, не поднимаясь с места навскидку, первой же пулей сразил дочь. Когда вошли Непес и жена, Тылла лежала бездыханная, с закатившимися под лоб глазами и открытым ртом, будто в горле у нее застряли последние слова проклятия.

На выстрел прибежал старший сын Эшши-бай. Увидев на полу сестру, он дрожащим голосом спросил:

— Зачем же так… отец?

Джунаид-хан досадливо поморщился, оглядел сына с ног до головы, словно видел его впервые. Обличьем и осанкой весь похож на него, Джунаида. Только ростом меньше да характером хлипковат. Вот бы ему нрав сестры, ее волю.

Эшши-бай, не сводя глаз с мертвой сестры, осекся. Чего доброго, ухлопает еще под горячую руку.

— А ты не догадываешься, зачем? — криво усмехнулся Джунаид. — Подумай!

Эшши-бай пожал плечами. Никогда не поймешь отца, что он думает и какое решение примет через мгновение.

— Она твоя сестра, а моя дочь. — Джунаид-хан осторожно поднял подушку, под которой томились два пузатых чайника с зеленым чаем. — Но она женщина… Что толку от того, что ее земля носит? Только небо коптит. Она чужая… Ты и Эймир — мои. Вы, ваши сыновья будете продолжать мой род, мое имя, мои дела… Ее смерть сослужила всем нам хорошую службу. Узнают люди, скажут: «Джунаид-хан ради обычаев дочери родной не пощадил. Вот кто истинный слуга ислама, вот кто ревностно блюдет законы наших предков!» Я потерял одну дочь, но приобрел тысячу воинов. Смерть Тыллы приведет в мой лагерь тьму мусульман, тысячи ревнителей адата и шариата. — И хан словно ни в чем не бывало отлил в пиалу чаю, с шумом отхлебнул глоток.

…Дурды-бай ухмыльнулся, вспомнил, как однажды распинался Джунаид-хан перед хивинским ханом Исфандиаром, называя его другом, братом, пока тот был в милости у англичан. Хивинский владыка знал истинную цену джунаидовским клятвам и все-таки поверил ему. Из-за непомерно пылкой «любви» басмаческий главарь повелел своим сыновьям привезти ему голову хивинского «брата»… Кто сказал, что ворон ворону глаз не выклюет? И по сей день перед глазами Дурды-бая, как наваждение, стоит ковровая сума, шмякнувшаяся у ханских ног; в той ковровой суме сочилась кровью голова хивинского правителя.

Теперь же Джунаид-хан загнанным волком мечется по Каракумам. Не поджигай — сам сгоришь, не копай яму другим — сам туда угодишь. Ушла его былая сила, как остатки мутного чая, выплеснутого на песок. А послушаешь хана — все мнит себя чуть ли не падишахом… Все о себе да о себе. Своя рубаха ближе к телу. Хан не раз посылал в преисподнюю как отряд Дурды-бая, так и отряд его брата Хырслана. Джунаид-хан приказывал сыновьям Сары Баллы идти на верную гибель, под красноармейские клинки, а сам со своими сыновьями Эшши-баем и Эймир-баем любил лишь ночные набеги на аулы да дележ захваченного добра. Что отец, что сыновья — беркуты. Да шайтан с ними, с этими алчными разбойниками, думал Дурды-бай.

Уже алел восток, уже пустыня дохнула предутренним холодом. Дурды-бай, зябко поеживаясь, прилег на попону и не заметил, как заснул. Вскоре проснулся от выстрела, раздавшегося над самым ухом. Дурды-бай даже не успел ужаснуться, услышав рядом с собою вскрики, возню борьбы; на него навалились тяжелые сильные тела, кто-то запрокинул ему голову и полоснул ножом по горлу.

Стон и предсмертный хрип стояли над узкой лощиной, залитой кровавым заревом. Никто из маленького отряда Дурды-бая, заночевавшего в пути, не успел сделать ни одного выстрела.

Ленивое солнце равнодушно заскользило своими лучами по барханам, по мертвым джигитам, застывшим в неестественных позах. Почти все они были оголены: с них сорвали одежду, у них забрали оружие и вещи. Вокруг не осталось коней, только бесчисленное множество следов, терявшихся среди угрюмых барханов. Ветер, занося следы ночной трагедии, раздувал золу давно потухшего костра, носил по земле обрывки шерстяных веревок, завывал в пустых консервных банках, мел поземкой по двум убитым в красноармейских шлемах, картинно вытянувшимся на красноватой глади такыра. Над трупами уже роились большие зеленые мухи.

В полдень сотня басмачей, вырезавшая группу Дурды-бая, на рысях внеслась в аул и, спешившись, застыла у белой юрты Джунаид-хана. Эшши-бай махнул всадникам камчой: «Расходитесь по домам!» Кинув поводья коноводу, Эшши-бай толкнул дверь, чуть не сбив стоявшего за ней на часах Нуры Курреева.

Джунаид-хан дремал на высоких атласных подушках; услышав конский топот, он сбросил с себя легкую дубленку из каракуля и вопросительно глянул на запыленное лицо сына. Тот, поздоровавшись, снял с плеча хорджун и вытянул оттуда за ухо окровавленную голову Дурды-бая, ощерившуюся в предсмертной судороге. Затем Эшши-бай достал какой-то сверток и, развернув углы платка, показал отцу величиной с кулак комок мяса, запекшийся кровью.

— Что это? — Джунаид вскинул мохнатые брови.

— Сердце предателя, — процедил сквозь зубы Эшши-бай. — Я изжарю его и съем, как делали истые мусульмане Аравии. Так будет с каждым, кто изменит тебе, мой отец!

Молодой охранник Нуры невольно отшатнулся, передернул плечами, как в ознобе, к горлу его подступила тошнота.

— Не наследили там? — Джунаид-хан заметил, что его телохранитель побледнел.

— Все сделали по-твоему, отец, — Эшши-бай отбросил в сторону хорджун с головой Дурды-бая. — Целую ночь выжидали, пока они все уснули, накрыли только на зорьке, в самый сладкий сон. Ни одной души живьем не оставили… А на месте бойни разбросали красноармейские котелки, банки из-под солдатских поганых консервов. Их никто, кроме русских, не жрет… Там же расстреляли двух пленных красных аскеров, оставили на виду. Всякий скажет, что был бой и красные сами напали на Дурды-бая…

— Что же вас так долго не было? — Джунаид-хан поморщился, подобрав под себя ноги. — С трупами солдат ты перестарался: красные не оставляют убитых. Не уйдут, пока не заберут или не похоронят… Ты промахнулся, сынок…

— Караваны нынче хивинскую дорогу обходят, — Эшши-бай заговорил торопливо, вглядываясь в лицо отца, пытаясь понять, недоволен тот или опять его донимает ревматизм, — делают крюк, идут по Устюрту. Мы две ночи и один день просидели под крепостью Ильялы, ждали какого-нибудь каравана… И появился караван твоего хорошего друга — хорезмского бая Абдуллы Тоголака. Проклятый предводитель каравана трус, он был очень несговорчивым. В другое время я бы снес ему башку. Заладил одно и то же: «Не пойду по старой дороге: там Джунаид-хан, от каравана ничего не оставит и нас всех поубивает…» Караванщики не узнали меня, ведь усы я сбрил, чекистскую кожанку на себя напялил. Напустил на них страху, сказал, что Джунаид-хан вышел на Устюрт и там теперь перехватывает караваны. Только тогда вожак каравана решился по старой дороге пойти. Следом за караваном с колодца Камышли я пустил десятку Халлы Меле, она слегка потрясла караван, но караванщиков не тронула…

— Никто не пронюхает? — Джунаид-хан вытянул ревматическую ногу, давая знать сыну, чтобы тот помассировал ее.

— Нет, отец, люди не знают ничего, — Эшши-бай, засучив рукава халата, стал поверх штанины растирать отцу голень. — Тогда наша затея не стоит ломаного гроша. Сначала караванщики, чуть погодя посланные им вслед конники Халлы Меле наткнулись прямо на нашу работу. Халлы, как увидел туловище Дурды-бая, ошалел… Ох, скулил, как баба… — Эшши-бай осекся и, покорно опустив глаза, польстил отцу: — С трупами красных аскеров — ты прав, отец, — промахнулись. Но брат Дурды-бая, Хырслан-бай — дубина, не дотумкает. А это самое важное…

— Передай всем: если узнаю, что с караванщиков хоть один волосок упал, никому несдобровать, — Джунаид-хан, покряхтывая, вытянул перед сыном вторую ногу. — Они — наш язык, пусть разнесут, что Дурды-бая убили красные. И Халлы Меле это подтвердит. Караван не минует колодца Орта, а туда Хырслан-бай со своей сотней подходит из-за кордона. Скоро Хырслан узнает о судьбе брата Дурды-бая. Слухи, толки его не минуют, расползутся по Каракумам. Хырслан взовьется! Он не такой, как Дурды-бай, которому все трын-трава… Говорят, у них мать из придурковатого рода.

Молодой Нуры Курреев, слышавший весь этот кошмарный разговор, холодел от ужаса. Его ошеломил цинизм боготворимых им людей, не таивших от него то, что они хотели навсегда похоронить от других. Теперь Джунаид-хан и Эшши-бай, будто ненароком, посвящали его в свои темные, опасные дела. С чего бы это? Какой в том смысл? Может, они забыли о существовании молодого телохранителя? Может, они Нуры за человека не считают? Принимают за бессловесное существо или еще хуже — за бездушный прокопченный остов ханской юрты… А вдруг они доверяют ему? Нуры было ведомо, что предводитель не любит тех, кто много знает. У человека два уха и один язык. Значит, слушать ему в два раза больше, чем говорить, — любимая ханская поговорка. А что Джунаид-хану жизнь безвестного Нуры? Ломаный грош в базарный день… Уберут, когда надо, и дело с концом. Может, хан задумал втянуть в свою затею и его, Нуры?

— Вот что, сынок, — Джунаид махнул ладонью Эшши-баю. — Аманли Белет сидит у меня в юрте арестованным… Его сейчас лучше всего отпустить, а то скоро прибудет из-за кордона Хырслан-бай…

— Кокнуть надо этого красного выродка! — не понял Эшши.

— Не болтай, чего не знаешь… Пусть это сделает Хырслан…

— Хорошо, отец…

— Эй, Непес, приведи сюда Аманли!

Лишь три ночи провел под арестом Аманли Белет. Он вошел в юрту в сопровождении мрачного Непеса.

— Ну, чего смотришь? — хохотнул Джунаид-хан. — Я обещал тебе сказать свое решение… Думал все ночи, а не додумался… Тебя хорошо кормили в ожидании моего мнения?

Острые черные глаза Аманли зорко следили за игрой хана.

— Ты не голоден?

— Сыт по горло…

— Так вот… Я тоже собираюсь вести свои отряды в Ташауз, сдаваться советским властям… Ты поезжай, а я через несколько дней последую примеру Дурды-бая…

Аманли Белет оглянулся, за спиной его возвышались фигуры Нуры и Непеса.

— Иди, иди, ты свободен, — весело махнул Джунаид.

Уехав с десяткой конников из лагеря Джунаид-хана, Аманли Белет возвратился в урочище Сувлы. Опытный чекист, он был доволен своей работой: ему удалось распропагандировать более восьмидесяти басмачей во главе с Дурды-баем. Еще ничего не зная о расправе над этим юзбашем, Аманли отпустил конников в свои аулы, сказав, чтобы они собрались здесь, в урочище, в конце недели. Никто, кроме нескольких чекистов из Ташауза, не знал о местонахождении Аманли Белета. Тут, на безлюдном безбрежье плато Васа, где степь мелкой песчаной зыбью переходит в крутобокие барханы, стоит три десятка юрт и неказистых мазанок, построенных из сплетенных щитов камыша и тамариска. Мазанки — жилища бедняков, их называют кепбе. Маленький аул затерялся в дикой глуши, в стороне от шумных караванных дорог. А тут и родниковый колодец с мягкой, вкусной водой, подобной амударьинской. Когда-то здесь протекал полноводный Узбой, несший свои волны в Каспий. Дикие орды восточных завоевателей, ворвавшиеся сюда, предали огню цветущие города, разрушили ирригационные сооружения, и русло Узбоя повернуло на север, в холодный Арал… Огненный зной и кочующие барханы испепелили зеленые оазисы…

Но на кусочке зеленой земли примостился аул. Аманли поселился здесь в крохотной мазанке вместе с женой Корпе и двумя сыновьями-близнецами Кандымом и Черкезом. Он сам поставил тут кепбе, сам слепил из глины и плетеного камыша загон для скота. Два десятка овец, три верблюда да два коня, которых надо поить и пасти, — вот забота Аманли Белета, помимо того что он еще и разведчик… Приехал сюда Аманли из Геокдепе. Аульчане почти равнодушно отнеслись к тому, что на их земле появился еще один бедняк. Лишь дотошный сосед Шырдыкули прослышал где-то сплетню об Аманли: дескать, не случайно появился в урочище дайханин с женой и двумя ребятишками; дескать, в Геокдепе два мираба — распределителя воды — затеяли меж собой драку и втянули в нее всех мужчин двух родов — акконгур и гараконгур, в ход пошли ножи, дедовские сабли и кремневые пистолеты; и свершили акконгурцы над одним гараконгурцем самосуд — отрубили ему правую руку; а в отместку гараконгурцы схватили первого попавшегося им из враждующего рода и отсекли ему правую кисть. Так вот зачинщиком этой драки был не кто иной, как Аманли Белет… И распространил Шырдыкули по аулу, что кровники охотятся за Аманли Белетом и если отыщут его здесь, в урочище, то непременно прибьют… Мирные аульчане с жалостью глядели на бедного Аманли: погибнет человек… А сам Аманли Белет, тихий дайханин, вежливо кланялся аульчанам, как бы соглашаясь со слухом, который поселился в ауле. Он-то знал, что была такая история с дракой двух родов из-за струйки воды, и хотя возникла она не по вине Аманли, но это уже никому нельзя было рассказывать. Легенду для Аманли и его семьи придумывал Иван Касьянов, оперативный уполномоченный ОГПУ Туркменской ССР, и еще несколько чекистов.

Мазанка в Сувлы, стоящая на отшибе, в низине, некогда промытой Узбоем, служила для чекистов оперативным пунктом, временным пристанищем и кровом после долгих рейдов по Каракумам.

Возвратившись к детям, Аманли Белет увидел, что тут много работы. Дети Кандым и Черкез хотя выглядят уже взрослыми, крепкими парнями, но еще подростки. И заботы по хозяйству ложатся на жену.

Кандым и Черкез в чабанском ауле окончили четыре класса, а после посещать школу не довелось. Неуютная пустыня не иссушила ребячьи души. Близнецы выучились охотничьему промыслу, меткой стрельбе, джигитовке, чабанскому мастерству. По запаху дыма, овчины они легко выходили на чабанский кош, умели отыскать лечебные травы, коренья и среди хаоса шорохов и звуков пустыни различали, шуршит ли ветер в стрельчатых ветвях барханного селина, залег ли за ним волк, крадущийся к отаре.

Природа одарила Черкеза тонким музыкальным слухом. Он откуда-то раздобыл старый дутар, выделанный из многолетней урючины, отыскал в песках какие-то коренья, настоял клейкое вещество, скрепил рассохшиеся детали инструмента, натянул струны.

Только однажды Шаммы-ага, родной дядя по отцу, шутя показал ему, как брать аккорды, и с того времени Черкез стал играть и даже слагать песни. Он искусно изображал завывание злого «афганца», шепот звездных весенних ночей, курлыканье журавлей, посвист жаворонка, дробный топот скакунов, плач шакала, блеянье овец… Двуструнный дутар в чутких руках Черкеза исторгал чарующие звуки. Дивились люди…

Но ничто не могло восполнить детям разлуки с отцом, который вел беспокойную двойную жизнь разведчика, лишь изредка наезжая домой. Когда дети были поменьше, Черкез особенно часто донимал мать вопросами:

— Мы, мама, кто? Ну, за кого: за красных аскеров или за басмачей?

— Как это кто? — переспрашивала Корпе, готовя себя к мучительному разговору с детьми. — Мы черные…

— Черные? — удивлялись дети.

— Смуглые, значит, — улыбалась мать, знавшая о профессии Аманли. — Видите, какие вы все загорелые, одни зубы блестят… И я такая же, и отец ваш не беленький…

— Ты, мама, шутишь с нами, — Черкез хмурил сросшиеся у переносья густые брови. — Мы не маленькие, мы должны знать, чем занимается наш отец. Куда он все ездит?

— Вот возвратится отец — у него и спросите, — в сердцах отвечала Корпе.

Проведя дома четыре дня, Аманли, забеспокоившись, поутру стал собираться в Ташауз. Он уже седлал коня, когда его окликнул вбежавший в мазанку Кандым:

— Верблюдов наших на месте нет! — выдохнул юноша, запыхавшись от бега. — Кто-то снял с них путы и погнал к пескам. Видать, не вор — вернулся назад потому что… Обут пришелец в чарыки, бегал, как лошадь, гнал верблюдов, торопился… Пакостник какой-нибудь… Черкез по следу пошел, а меня за водой и хлебом послал. За ночь-то верблюды далеко ушли. Я тоже — мигом… Мама, где мой хорджун?

— Да, да, не мешкай, сынок! — Аманли мотнул головой, досадуя на непредвиденный случай, и стал расседлывать коня. — Подожду, когда вернетесь…

Едва Кандым скрылся из виду, как прибежал сосед Шырдыкули, юркий, бойкий человек с ехидной складкой у тонких губ. Аманли недолюбливал льстивого односельчанина, зная, что этот бывший лавочник всегда появляется некстати. Он вечно что-то ищет, суетится; то у него ишак отвязывается и уходит в пески, то овцы разбегаются в непогоду; он по поводу и без повода прибегает в мазанку Аманли; чует душа лавочника — неспроста живет тут Аманли. Разговаривая, пронырливый сосед отводит глаза, смотрит вниз, на ноги собеседника.

Чекист Аманли, лишь по наитию чувствовавший в Шырдыкули врага, скрытого и злобного, всего о нем не знал. «С чего бы это он стал чаще и чаще встречать в песках Кандыма, Черкеза? Выведывает обо мне что-нибудь? Прощупать бы типа не мешало… Придется справиться о нем в Ташаузе: должен же кто-то знать о нем подробности…»

— Выручи, сосед, — слезливо причитал Шырдыкули. — Вечером сын свалился с верблюда, руку сломал… Слышал я, ты костоправ хороший, рука легка, как у ангела… Говорят, и мумие у тебя есть.

Аманли изумился дотошности соседа, но речь шла о мальчишке, попавшем в беду, и он, молча отыскав завязанные в узелок буроватые комочки горного воска, спросил:

— Когда это он успел руку сломать?

— Да вчера еще угораздило, — торопливо, будто давясь воздухом, проговорил Шырдыкули. — Саксаул разгружал, а верблюд испугался чего-то, взбрыкнул… Шайтан! Свалил сына, и саксаулом привалило. С ночи мечется в жару…

— Чего ж вчера не пришел?

— В тягость не хотел быть… Вы уж спать легли…

В сердце Аманли заполз холодок сомнения: не Шырдыкули ли угнал в пески верблюдов? Откуда он здесь появился? К дому подходил? Но его следов Кандым не заметил… Может, замел? Как лиса хвостом… Не такой уж он стеснительный, чтобы с соседями церемониться. Руку занозит — весь аул на ноги поднимет, на дню к Аманли раз сто прибежит. А тут беда такая: «В тягость не хотел быть!..»

Выходя из мазанки, Аманли протянул руку за карабином, стоявшим в углу, и если бы в тот миг обернулся, то заметил бы, как заволновался Шырдыкули, будто собираясь отговорить его брать оружие. Но Аманли отставил карабин: не идти же к больному мальчишке вооруженным. Собрался было захватить маузер, запрятанный в мазанке под стеной, но, сообразив, что Шырдыкули увидит, передумал.

Из дому Аманли вышел налегке, торопясь поскорее помочь мальчишке. Шырдыкули, бормоча что-то невнятное, едва поспевал за размашистым шагом чекиста.

По дороге к соседскому хуторку Аманли услышал позади себя конский топот. Он спиной почувствовал всадников. Их было двое. Они подкрались по суходолу Узбоя и, подскакав к мазанке чекиста, спешились, на ходу оголяя маузеры.

Впереди от дома Шырдыкули отделились еще три конника в поблескивающих на солнце темных кожанках. Они во весь опор неслись на Аманли. «Свои, чекисты!» — облегченно вздохнул Аманли, но радость тут же сменилась тревогой, отдавшись болью куда-то в живот, выступила холодной испариной на лбу. Во всадниках он узнал Эшши-бая, Хырслан-бая, а третий, едва державшийся в седле, в белом барашковом тельпеке, оказался Халлы Меле, один из басмачей, которого Аманли видел в лагере Джунаид-хана. «Значит, те двое у кепбе — тоже переодетые басмачи», — мелькнуло в голове Аманли. Он видел, как они грубо втолкнули обратно в двери мазанки Корпе, выбежавшую на конский топот. Один из басмачей зашел в кепбе, вынес оттуда карабин Аманли и, похохатывая, приторочил его к седлу своего коня.

Аманли не побежал. Кругом степь, спереди и сзади враг, а у него с собой нет даже револьвера. Шырдыкули бочком обошел Аманли и, угодливо выгнув спину, уже семенил навстречу всадникам.

Запоздалая догадка осенила Аманли: так вот кто заманил его в ловушку, отослал сыновей в пески… Будь рядом Кандым и Черкез, отбился бы Аманли от пятерых басмачей. Да имей он сейчас оружие, так живьем бы в руки бандитов не дался.

— Не ждал гостей?! — с издевкой произнес Эшши-бай, осаживая взмыленного вороного. — А мы вот, Аманли, не стали чиниться, пренебрегли обычаями и явились незваными… Веди нас в свой дворец!

Эшши-бай и Хырслан-бай, не закрывая за собой двери, вошли в мазанку, пропустив вперед Аманли. Халлы, басмач в белом тельпеке, морщась и охая, едва сполз с коня, сел тут же у порога. Он, вероятно, был ранен или занемог. Один из басмачей, зачерпнув ковш воды, подал ему напиться.

— Может, зайдешь, Халлы? — Эшши-бай, стоя в дверях, с язвительной ухмылочкой поглядывал на занедужившего Халлы Меле. — Здесь тельпеки тоже есть. Целых три. Красивые, курчавые… Не хуже того, что у тебя на голове…

— Не до шуток мне, Эшши, — страдальческая гримаса исказила красивое лицо Халлы. — Поедем скорее… Что мы забыли тут? Иль я сам, один уеду…

Аманли не уловил истинной подоплеки этой перепалки, но понял, что Эшши-бай ненавидит Халлы. Басмач в белом тельпеке тоже не скрывал своих чувств.

— Что уши развесил, комиссар? — куражился теперь Эшши-бай над Аманли. — Мотаешь на ус, запоминаешь наш разговор, надеешься в живых остаться, чтобы донести… Сколько тебе платят твои большевики? И впрямь, как в священном писании, вероотступникам — чины, богатство, слава, а мусульманам — расплата… нашими головами…

— Если ты еще не забыл молитву, то лучше помолись аллаху, покайся, — глаза Хырслан-бая, вперившиеся в бледное лицо Аманли, сузились хищным прищуром. — Что молчишь, большевистский холуй?! Ты, нечестивец, не дал моему брату произнести молитвы… За что ты убил Дурды?!

— Дурды-бая я и пальцем не тронул, — Аманли шагнул к Хырслану и заметил за его спиной, в углу, сжавшуюся в комок жену. В глазах Корпе застыли слезы, отчаяние, но не страх. Это ободрило Аманли. — Дурды-бай был умным человеком, он раскусил Джунаид-хана, понял, в какую он пропасть ведет туркмен… Твой брат просил передать…

В тот же миг грянул выстрел, за ним второй. Аманли удивленно вскинул брови на стрелявшего Эшши-бая, дернулся и, перехватив одной рукой живот, другой — грудь, рухнул лицом вниз.

Корпе бросилась к мужу. Эшши-бай, не целясь, выстрелил ей в затылок. Она тихо, словно большая птица, распростершая крылья, легла ничком рядом с бездыханным телом Аманли.

— Чего спешишь? Волки, что ли, гонятся?! — Хырслан, вращая глазищами, недовольно покосился на Эшши-бая. — Послушали бы… Я сам хотел его прикончить.

— Нечего его слушать! — Эшши-бай, поставив маузер на предохранитель, с шумом опустил в деревянную кобуру. — Вероотступника слушать? От его речей за версту поганой свининой разит… На твоем месте я бы и в лицо ему не взглянул. Он твоего брата порешил, а ты уши вывернул: «Послушали бы!»

В дверях показался запыхавшийся Шырдыкули, что-то зашелестел на ухо Эшши-баю. Тот выглянул в дверь — вдали показался Кандым, ведший на поводу верблюда.

— Щенок!.. — выругался Эшши-бай и раздраженно крикнул басмачам, стоявшим у мазанки: — Чего вы глаза мозолите?! Спрячьтесь где-нибудь! Ослепли, что ли? Он вооружен… Какая нелегкая его так рано принесла?

— Аллах все видит! — Хырслан-бай оголил маузер. — Этого, Эшши, позволь мне, я сам… Я не прощу себе, если сам не отомщу за кровь брата…

— Да, да… — задумчиво произнес Эшши-бай, словно сожалея, что юноша появился. Его скорый приход не входил в расчеты бая: Кандым раньше Черкеза отыскал отбившегося от других верблюда, который не успел уйти далеко.

Юноша беспечно напевал, радуясь, что так быстро удалось разыскать пропажу. Но, заметив вокруг дома лошадей, незнакомых людей, засуетившихся при его появлении, забеспокоился: почему отца не видно? Мать бы давно выбежала, обрадовалась…

И тут страшная догадка кольнула в сердце: откуда донеслись три выстрела? Да, это были выстрелы! Сначала два подряд, чуть погодя — третий… Сперва Кандым не обратил на них внимания, но он явственно слышал сухие щелчки: ветер дул со стороны дома — они раздались оттуда…

Отгоняя ужасные мысли, Кандым тут же усадил в низине верблюда, залег с винчестером за бугорок, сняв папаху, водрузил ее на колышек и отполз в сторону, за кусты саксаула.

Эшши-бай, наблюдавший за Кандымом в щелочку двери, мучительно раздумывал: что делать? Его не очень-то страшил юноша, о котором, правда, поговаривали, что чертовски меток. Если завяжется перестрелка, да надолго, может подоспеть и Черкез… Что тогда? Ханского сына бесила безвыходность положения: чекистские дети не должны видеть в лицо ни Эшши-бая, ни Хырслан-бая! Неспроста Джунаид-хан твердил сыну: «С детей этого ублюдка Аманли не должен упасть ни один волосок. Они мне нужны живыми и здоровыми. Понимаешь? Живыми!..»

У басмаческого главаря на юношей были свои далеко идущие виды. В последние годы Джунаид-хан все больше разочаровывался в своих заграничных хозяевах, не очень-то верил их письмам, что дни большевиков, дескать, сочтены. Парнишек можно дорого продать…

— Отец! — звонкий голос Кандыма вывел Эшши-бая из задумчивости. — Мама! Эй, есть кто в доме? Отзовись!

Вокруг воцарилась зловещая тишина. Лишь в кустах саксаула недобро заверещала сизоворонка, вдали отчаянно ревели верблюды, будто им вырывали ноздри. Ветер завывал в сухих стеблях селина, вертел песчинками в пустых глазницах старого лошадиного черепа, ощерившегося на солнце.

На окрик Кандыма из кепбе ответили залпом. Пули сбили насаженный на колышек тельпек.

Юноша, не обнаруживая себя, неподвижно лежал в кустах саксаула, в перестрелку не вступал, опасаясь, что ненароком подстрелит родителей.

Вскоре дверь кепбе нерешительно приоткрылась — в проеме показался один басмач, следом второй. Первый, осмелев, повернулся назад, что-то говорил остальным, находившимся в мазанке.

Раздались два выстрела — басмачи, сначала один, затем второй, снопами повалились на землю. Дверь кепбе, раскачиваемая ветром, так и осталась открытой.

— Мы готовили западню им, а сами в нее угодили! — бесновался Эшши-бай. — Он всех нас перещелкает… Шырдыкули, Хырслан! Подкопайте стену. Ты, Хырслан, выберись наружу с обратной стороны, обойди этого выродка сзади… Только не спугни!

Шырдыкули и Хырслан, откинув кошмы, принялись ножами копать земляной пол. Эшши-бай бросал злобные взгляды на безучастного Халлы, сидевшего, привалившись к стенке.

— Идите сюда! — приказал Эшши-бай своим сообщникам. — Пока подкопаете, пока Хырслан зайдет Кандыму сзади, появится второй змееныш, поднимет аул на ноги, а там и красные аскеры прискачут… Подойдем к двери, Хырслан. Ты ложись, возьми щенка на мушку. Я его сейчас выманю. Как покажется, стреляй! Да не медли, смотри не промахнись, а то не выберемся отсюда во веки веков.

Эшши-бай кошачьей походкой подошел к двери, осторожно толкнул ее рукоятью камчи и, не высовываясь, крикнул:

— Не стреляй, Кандым! Отец хочет с тобой говорить!.. Слушай!

Юноша, чуть раздвинув ветви саксаула, увидел в раскрытую дверь, как в глубине кепбе мелькнула чья-то тень, но не слышал сухого щелчка, не почувствовал ожога раскаленного свинца, впившегося в переносье. Лишь мутная, кроваво-серая пелена застелила глаза… Кандым не видел, как ускакали басмачи, взвалив на коней тела двух убитых своих товарищей, не видел остолбеневшего Черкеза, вскоре появившегося у мазанки и наткнувшегося на его бездыханное тело.

Полуобезумевший Черкез метался от отца и матери к брату, гладил их охладевшие лица и причитал:

— О, мамочка! О, папочка! Кандым — брат мой, брат…

За ним змеей увивался невесть откуда вынырнувший Шырдыкули: стараясь привлечь внимание юноши, сосед делал вид, что не причастен к трагедии.

— Кто их? — в больших красивых глазах Черкеза стояли слезы. — За что?…

— Уже в тетради бытия посол всевышнего их перечеркнул пером! — заученно твердил Шырдыкули и, оглядевшись по сторонам, зашептал: — Красные аскеры, сынок… Кто же еще? Своими глазами видел… Про тебя тоже расспрашивали. Своими ушами слышал…

— А дяди Шаммы не было? — спросил Черкез.

— Кто это — дядя Шаммы? — забеспокоился Шырдыкули. — Кто он такой?…

— Брат отца…

— Разве он приехать должен? Когда? — Шырдыкули засуетился, поглядывая на дорогу, откуда мог появиться Шаммы-ага. — Уезжай, сынок, уходи, пока не поздно… Вернутся красные и тебя прикончат. Уж больно они лютуют — знать, туркмены допекли их чем-то… Как сыну говорю — беги! Мы все мусульмане и должны помогать друг другу. Пришла беда к соседу — пришла и к тебе… Твое горе — мое горе, сынок! А теперь уходи!

— Куда я пойду? — Черкез тоскливо огляделся по сторонам. — Отец ждал Шаммы-ага. Неужели и его?…

— Может быть, все может быть, — подхватил Шырдыкули. — В этом мире, сынок, все наоборот. У кого власть — у того сила… Однако мир не без добрых людей. Слава аллаху, не перевелись еще истинные мусульмане, не склонившие головы перед неверными… Поезжай-ка ты, сынок, на колодец Орта, спроси там Хырслан-бая, моего родича. Будешь ты ему заместо брата, которого вот так же подло… красные аскеры порешили. Поторопись, поторопись, вон они скачут, проклятые!

Шырдыкули чуть ли не силком подвел растерянного Черкеза к оседланному коню, подсадил его и с силой хлестнул плетью по блестящему крупу застоявшейся лошади.

— Аллах с тобой, сынок! — скоморошничал Шырдыкули и крикнул вслед Черкезу: — Не забудь, на колодец Орта!

Вдали, на севере, завиднелись черные точки жучков. На глазах они, казалось, обретали крылья и вырастали в больших птиц. То к урочищу Сувлы на рысях шел чекистский эскадрон во главе с Сергеем Щербаковым.

Резвый конь Черкеза уже несся на восток, в бездонный зев пустыни, где над безмолвием барханов тревожно багровело зарево.

Провал и гибель Аманли Белета были тяжелым ударом для туркменских чекистов. Огромную работу вел в стане врага Аманли. Имея верных людей в лагере басмачей, разведчик добывал важные сведения о передвижении отрядов Джунаид-хана, своевременно информировал чекистов о замыслах басмачей. За провалом Аманли последовало несколько серьезных неудач… Из Каракумов пришла еще одна черная весть: напав на след сотни Хырслана, пустившись за ней в погоню, оказалась в ловушке группа командира эскадрона Тагана… Эскадрон преследовал джунаидовского юзбаша, на подступах к дальнему колодцу Орта завязался бой. Но, видимо, кто-то наводил басмачей на красных конников, они ловко заманили Тагана в западню, в которой он и погиб… Знали басмачи, что Таган со своим эскадроном ищет дочь Джемал, которая была похищена Хырсланом, знали, что Таган очень горевал по Аманли Белету и хотел отыскать его сына Черкеза, оказавшегося в рядах басмачей. Заметив издали в конном ряду басмачей юношу на жеребце, лихо скачущего к колодцу, Таган не мог не кинуться следом за сыном чекиста… Хотелось захватить парня живым… Использовав риск командира эскадрона, зная о намерениях его, басмачи во главе с Хырсланом сумели смертельно ранить Тагана…

Не ведал, конечно, Таган, что в это время дочь его Джемал сидела в юрте, поставленной Хырсланом в глухом урочище Орта, не мог он догадаться повести туда свой эскадрон. Джемал жила в байском доме, как в золотой клетке, ее не радовали ни золотые браслеты, ни рубиновые серьги, ни дорогие наряды, подаренные Хырсланом перед свадьбой. На подарках его виделись ей капли людской крови.

Ашир узнал о гибели отца в Ашхабаде. Он разыскал Ивана Касьянова, который не сразу признал в рослом широкоплечем юноше давнего конгурского забияку в разодранной рубашке, с расцарапанными руками и лицом, с упрямыми глазенками, затаившими немальчишечью обиду. Теперь перед Касьяновым стоял угловатый крепкий парень, он смущенно представился чекисту, переминаясь с ноги на ногу, иногда откидывал пальцами чуть вьющиеся волосы, то и дело ниспадавшие на задумчивые глаза. Широколобый, бровастый, с едва заметной дужкой усов над верхней губой, светлокожий — как говорят туркмены, цвета пшеницы. Ничего броского, но от всей его фигуры веяло здоровьем, молодостью, спокойствием.

«Смотри, какой вымахал, — невольно залюбовался им Касьянов. — Выдержанный… Отцовская жилка. Тот в душе слезой изойдет, а вида не подаст… И сын такой же. Другой на его месте разнюнился бы…»

От проницательного взгляда чекиста не ускользнула глубоко запрятанная печаль в красивых, слегка раскосых глазах Ашира. Его широкие ноздри, выдавая внутреннее волнение, чуть вздрагивали.

Касьянов поднялся навстречу Аширу, крепко обнял, похлопал его по спине, понимая, как лишни в таких случаях слова.

— Через неделю я кончаю учебу, — Ашир заговорил первым, боясь, что не успеет сказать всего. — Отец очень хотел, чтобы я выучился. Он еще наказывал отомстить за сестру Джемал, отыскать ее, живую или мертвую… Ее плен — наш позор. Он сам хотел найти Джемал… Не успел. Я прошу послать меня в пески.

— В городе нам тоже люди нужны. Может, подучишься малость?!

— Стрелять я не разучился, Иван Васильевич. Шашкой владею, с коня не свалюсь… В эскадрон отца хочу… Сначала Джемал потеряли, теперь — отца. Не слишком ли много? За отца и сестру хочу мстить!

Касьянов не возражал. Но все-таки предложил Аширу сперва закончить учебу, крепко подумать об избираемом пути, а потом уже подойти к нему. Ашир вернулся в студию, чтобы вскоре еще раз встретиться с Касьяновым.

Отец Ашира, когда на спаленные джунаидовской бандой пепелища аула пришли красные конники, многое передумал. Уйдя вместе с отрядом Ивана Касьянова из аула, Таган понял, в какую пропасть ведет Джунаид-хан туркмен, и всем сердцем принял большевистскую правду, взял в руки винтовку, чтобы в отряде матроса Касьянова сражаться за советскую власть. Он, безграмотный человек, слепой исполнитель ханской воли, один из бывших его бесстрашных джигитов, умудренный горькой жизнью, познавший цену несправедливости, лжи и чести, решил твердо: сын должен учиться любой ценой. И не будет он, как отец, блукать по бездорожью. Кто без знания, тот без глаз.

Таган отдал Ашира в новую школу, открытую в соседнем селе Дузлы-Кала, а сам снова подался в пески, на бой с недобитыми бандами Джунаид-хана. Окончив школу, Ашир поехал в Ашхабад, поступил в театральную студию — он хотел учиться, хотел исполнить отцовскую волю. Он чувствовал в себе призвание, талант артиста. Еще в Дузлы-Кала он смешил ребят тем, что мог на глазах преобразиться — и голосом, и обличьем — в аульного бая, в его сварливую старшую жену. Ашир мастерски подражал школьному учителю, любому, стоило с кем хоть раз увидеться, поговорить. Привередничать с выбором института не приходилось: в Туркмении вузы и техникумы открылись только в начале тридцатых годов. Хотел было Ашир в Ташкент податься или еще подальше — в Москву, да отец воспротивился: «Я дома гость, и ты уедешь… Кто с матерью и сестрой останется? Ашхабад же рядом, в выходные, на каникулы наведаешься, и то матери подмога…»

Пять лет только прошло, как отгремела боями Гражданская война. Советская власть хотя и отдала беднякам земли ярых контрреволюционеров — ханов, крупных баев, царских и эмирских чиновников, но в аулах еще хозяйничала феодально-байская верхушка, владевшая, как и прежде, землей и водой, державшая в страхе забитую часть дайхан. Все дела вершили родовые вожди и муллы. А они что хотели, то и воротили. Незыблемыми, как кряжи Копетдага, считались кабальный санашык — дореволюционная общинная система землепользования, дающая право на землю и воду только женатому мужчине. А жениться в то время было непросто. За невесту требовали огромный калым — выкуп. Где бедняку или дайханину столько уплатить? Были неприкосновенны пока и мульк — собственность бая или хана, и вакыф — земли, принадлежащие мечети, духовенству. Вчерашние бедняки, батраки, дайхане, еще не вырвавшиеся из байской кабалы, в силу неразвитого классового сознания не понимали, что в их воле, только им подвластно сломать извечные оковы средневековых обычаев и традиций, отнять землю и воду у «своих» ханов и баев.

— А вот в России, на Украине совсем иначе, — рассказывали студийцам на политических занятиях. — Там еще летом восемнадцатого года деревенская беднота под руководством городского пролетариата повела бой против кулачества, отобрала у него земли. Этого про туркменский аул не скажешь. Рабочего-то класса у нас раз-два и обчелся, да и тот неопытный. Как же обессилить бая?

В те годы ехать с «красной арбой» в аул было равносильно подвигу. В летние каникулы, а то и в учебную пору драматическая студия, в которой занимался Ашир Таганов, часто выезжала в села. Студийцы в неизменном сопровождении аульных мальчишек, взбивая пухлую дорожную пыль, шагали в четком строю мимо высоких байских глинобитных заборов, наглухо закрытых дверей. Юноши громко распевали песню, вызывавшую бессильную злобу богачей:

Приезжие артисты остановились на просторном аульном кругу — мейдане, разгрузили арбы, расставили неказистую декорацию. Дети тянут уже за собой стариков, старух, за ними нерешительно, по одному, по двое, подходят взрослые… Хочешь, чтобы туркмен откочевал, проезжай мимо него с кочевкой. Люди идут на спектакль один за другим. И вот представление началось… Те, кто боялся артистов, теперь выглядывают из своих юрт в дверные щели, в прорехи. Тайные зрители выдают себя: их смех прорывается наружу, и собравшиеся на мейдане отвечают им дружным хохотом.

Кочевой аул этот расположен на берегу пресноводного озера Ясхан, разлившегося по древнему руслу Узбоя. В спектакле, приготовленном для кочевников-скотоводов, Аширу поручено играть роль бая. Представление идет своим чередом… По развитию действия баю надо прятаться от дайхан, чтобы уйти от заслуженного возмездия; и тут на сцену вбежал молодой чабан могучего телосложения, схватил Ашира за шиворот и с неподдельным гневом вкатил ему затрещину: «Вот тебе, проклятый бай!..» На помощь артисту кинулись коллеги, они еле вырвали Ашира из рук искренне разъярившегося парня.

— Осточертели эти баи в жизни, кровопийцы проклятые, а тут еще их на сцене показывают! — горячо оправдывался чабан.

Хохотали кочевники-скотоводы, старики и дети, девушки и парни, а также и весь эскадрон, которым командовал Таган, сопровождавший в далекий рейс на озеро группу студийцев. После спектакля отец подошел к сыну. Таган впервые видел спектакль и был поражен, что его Ашир на глазах преображался то в ревкомовца, то в бая или даже в забитую девушку-ковровщицу.

— Смотрел я на тебя и думал: сын ты мой или кто другой? — взволнованно говорил Таган. — Вроде баями мы никогда не были, а ты на сцене как живой бай. Откуда только слова берешь? Строчишь, как из максима… Сам выдумываешь?

— Бывает, что и сам… Не язык мой говорит, душа говорит… А вообще-то пьесы драматурги пишут, есть такие грамотные люди…

— Ты бы, сынок, бабу не играл, — тихо попросил отец. — Ты же у меня джигит… Позорно вроде бы…

— Не я, так другой джигит сыграет, — улыбался Ашир неожиданной наивности отца. — Во всей Туркмении пока нет ни одной артистки. Не отпускают родители девчат учиться, вот женские роли и достаются нам, парням.

— Ну если так, то можно, — неохотно соглашался Таган.

Этот разговор вызвал немало смеху у всех слушавших, в том числе и у комиссара эскадрона Ивана Розенфельда, друга и наставника Тагана.

А на второй день, когда эскадрон вместе с группой студийцев уходил из аула в Ашхабад, вместе с ними ехал молодой чабан Аташ Мередов, который чуть было не побил на сцене Ашира за то, что артист походил на бая. Начал Аташ учиться в городе, вскоре вступил в комсомол, стал активным чоновцем, его взяли в кавалерийский отряд. И во всем эскадроне не было равного Мередову меткого стрелка, не было более бесстрашного пулеметчика, неутомимого следопыта и веселого певца.

Ровно три месяца пробыли студийцы в Каракумах. От кочевья к кочевью, от колодца к колодцу, на конях и верблюдах, на ишаках, а то и пешком, от Ясхана до горных аулов Больших Балхан, по северо-западному Устюрту почти до самого Каспия дошла «красная арба», ведомая молодым коммунистом Аширом Тагановым.

Юноша так привык к своей новой жизни, что не хотел расставаться с отцом, Розенфельдом, с веселыми, неунывающими красноармейцами, к которым успел привязаться. На перроне джебельского вокзала Ашир заскучал. Прощался с отцом — ком подступил к горлу, защемило сердце, словно чуяло, что разлучается навсегда.

Едва Ашир сдал экзамены в театральной студии, стал полноправным артистом, получил диплом — к нему в общежитие приехал нарочный из Центрального комитета Коммунистической партии (большевиков) Туркменистана. Это было почти невероятным для молодого артиста. Его пригласили на беседу и предложили немедленно выехать с особым заданием в родной аул Конгур.

Причины столь спешной поездки Аширу объяснили кратко, но четко. Дело в том, что осенью в село были направлены два молодых коммуниста, муж и жена Бегматовы — Игам и Марина. Молодым людям было дано задание наладить в Конгуре ликбез, сплотить коммунистов, объединить бедноту против баев и их прихвостней. В аул нередко наведывались басмаческие отряды, работать Бегматовым приходилось нелегко. Они то и дело слышали: «Привезли с собой какого-то ликбезу, а сами байские земли будут отрезать». Еще накануне появления посланцев из города басмаческий юзбаш Хырслан от имени Джунаид-хана пригрозил аксакалам: «Не вздумайте послать людей в ликбез… Сперва большевики ликвидируют безграмотность, а потом аульной рвани землю и воду отдадут. Ослушаетесь — весь аул спалим!»

Сколько Игам и Марина ни ходили от мазанки к мазанке, от юрты к юрте, как ни уговаривали людей записываться в школу, дайхане, испуганно кланяясь на ходу, старались поскорее скрыться с глаз, а иные даже не впускали к себе за высокие глинобитные заборы. Сельские коммунисты потребовали от Бегматова немедленно провести в ауле земельную реформу, урезать у баев земли, отобрать воду, а там, глядишь, дайхане осмелеют… Обладая чрезвычайными полномочиями, которыми облек Бегматова сам председатель Совнаркома республики Кайгысыз Атабаев, Игам согласился с коммунистами… Удалось создать комиссию по проведению реформы, но под давлением баев, муллы и других зажиточных лиц в нее оказались выдвинутыми люди ненадежные, байские земли по кумовству они стали записывать сынкам богатеев, близким родственникам, и безземельные дайхане опять остались голышом и без воды. Сын ташкентского железнодорожника Бегматов сразу не сориентировался в сельских многовековых традициях и обычаях. Жена его — дочь полкового комиссара, совсем недавно окончившая московскую фельдшерскую школу, приехавшая в Ашхабад с санитарным поездом, тоже мало знала аульные порядки. Видя, что земельно-водной реформе грозит полный провал, Игам сам предложил коммунистам написать письмо в ЦК партии, в котором для поддержки своих начинаний просил прислать в Конгур отряд красноармейцев. На это в Центральном Комитете партии Туркменистана не пошли. В аул был срочно командирован уроженец этих мест Ашир Таганов.

По дороге в Конгур Ашир дотошно перебирал в памяти знакомых аульчан, аксакалов-старейшин, сверстников, всех, кого помнил. С теплотой подумал о соседе дайханине Агали Ханларе, сметливом, бывалом человеке, пользовавшемся на селе большим авторитетом. Поговаривали, что он тайком от аульных аксакалов ездил в Москву, виделся там с известными людьми. Лишь родичам и друзьям рассказывал Агали Ханлар о поездке в столицу страны, о встрече с самим Лениным, показывал красную картонку — пропуск для входа в Кремль — и короткую записку вождя на получение пары новых сапог. В последнюю минуту, на складе, Агали раздумал получать обувь — записка самого Ильича дороже всяких сапог. О своем необычном путешествии в заснеженный город России дайханин не распространялся, не ровен час — налетят басмачи, несдобровать.

Таганов решил, что непременно поговорит с Агали Ханларом: слово уважаемого человека может всколыхнуть все село.

Конгур встретил Ашира все той же пыльной, ухабистой дорогой, тамдырами — добротными у байских домов, неказистыми у бедняцких глинобитных мазанок, пугливыми тенями женщин в яшмаках — платках молчания.

Весть о приезде уполномоченного ЦК Ашира Таганова облетела весь аул. О нем судачили по-всякому.

— Что это за парень в кожанке?

— Ашир, сын Тагана…

— Говорят, ученым стал…

— Из грязи да в князи!

— Его сам Кайгысыз Атабаев прислал!

— Кайгысыз в Совнаркоме, а Ашира ЦК прислал… Бери выше!

— Не было другого, отказались все от поездки в Конгур. А этот согласился. Хлебом не корми — властью только надели.

— Что желчью-то исходить? Завидки берут, это не твой сын!.. Твой-то, говорят, тоже в Ашхабаде в караван-сарае баям зады лижет, чайку вскипятит, терьячку раздобудет… Тьфу! А еще дайханский сын…

Ашир накоротке повидал мать, сестренку Бостан. Прошел почти год, как не бывал дома. Огульгерек была все такая же колготная, тревожно оглядела сына с ног до головы и, поднявшись перед ним на цыпочки, пригладила пальцами его густые брови, поседевшие от дорожной пыли. Он на лету схватил ее руки, прижал их к глазам, поцеловал — шершавые и нежные, они пахли дымом верблюжьей колючки, свежеиспеченным чуреком и еще чем-то неуловимым, до боли знакомым.

Мать, радостная и озабоченная, не сводила с сына восторженных глаз и, трижды поплевав в его сторону, суеверно произнесла:

— Пусть вытечет глаз у той, кто выпялит на тебя, Ашир-джан, свои зенки. В нашем селе, весь белый свет знает, есть три глазастые ведьмы — старшая жена Атда-бая и жены муллы и поливальщика. Не кажи им глаз, сынок, без нужды великой. Как пить дать сглазят ведьмы. Амулета на шею ты не наденешь, знаю! Дай слово, что будешь помнить о сглазе… Ты зайдешь к Атда-баю, я знаю. Он тут у них главный смутьян. Будешь у него, жена его глаз с тебя не сведет. Не от любви — от ненависти, злобы, зависти… Так ты про себя тверди: «Чтоб глаза твои лопнули!» Тогда ты как заговоренный будешь. Ну что тебе стоит, сынок? Ради матери, не забудь мой наказ. Сердце мое успокой. Ты ведь у нас, сынок, такой красавец — любая заглядится… О, аллах! Убереги мое дитя от дурного глаза, лихой напасти!..

Ашир лишь молча улыбался, не хотелось огорчать мать готовыми сорваться с языка возражениями. Разговаривая без умолку, Огульгерек вскипятила чаю, расстелила дестархан-скатерть с ячменными лепешками, выставила скудные запасы жареного мяса — каурмы, откуда-то раздобыла любимые сыном сушеные дыни. Разрумянившаяся, помолодевшая, она нарочито укоризненно поглядывала на Бостан, сидевшую рядом с Аширом на кошме.

— Не докучай ему, Бостан, — говорила Огульгерек. — У него и так забот полон рот. Умается еще, глотку луженую да сто аскеров надо иметь, чтобы баев наших перелаять. Не побоятся — не уважат…

Бостан, красивая, повзрослевшая, крупная, как и все Тагановы, но по-девичьи обаятельная, чуть касаясь пальцами плеча брата, расспрашивала, каков из себя город, что там за люди, не страшно ли ходить по его улицам — ведь там тьма автомобилей и фаэтонов, чем Ашир занимается, где спит, что ест, не голодает ли?… Ашир отвечал на вопросы Бостан, рассказал о своей поездке на Ясхан, о встрече с отцом и о его гибели.

— Ты не встречал там Нуры, сына Курре? — спросила Бостан. — Может, слышал о нем что?…

У Ашира заострились глаза:

— Ты его помнишь? Почему ты спрашиваешь об этом ублюдке басмаче?…

— Его невеста Айгуль — моя подружка, — Бостан заморгала длинными, чуть загнутыми, как у брата, ресницами. — Она же по соседству живет… Нуры тайком приезжал, уговаривал ее в пески уйти… Она не согласилась, а теперь все глаза проплакала…

— Приезжал, говоришь? — ревниво переспросил Ашир. — Тайком?!.

— Тебе-то какая боль, доченька? — вмешалась Огульгерек, которой показалось, что голос сына как-то осекся.

— Мне подружку жалко… Айгуль говорит, что Атда-бай присылал к ней сватов. Хочет взять ее третьей женой… Он же старый и… хромой.

— Не забивай брату голову, Бостан, — Огульгерек замахала рукой на дочку. — Не видишь, устал он… Скажи лучше, сынок, что слышно про сестренку твою, Джемал? О, горе мое!..

— Почти ничего, мама, — Ашир опустил голову, прикусил до боли нижнюю губу. — Ищут ее. Есть такие люди… Ее видели в доме юзбаша Хырслана. Отец ею только и бредил, клялся вызволить ее из басмаческого плена… Мы еще увидим нашу Джемал. Я верю, мама!

— Пусть аллах услышит твои слова, Ашир-джан! — Огульгерек кончиком платка утерла катившиеся по лицу слезинки. — Убереги, всемогущий, детей моих от огня, воды, дурных напастей и злой смерти. О, аллах!..

Ни мать, ни сестра не заметили, как заволновался Ашир, когда разговор коснулся соседской дочери, Айгуль. Это была его тайная, скрытая от всех глаз тоска; он любил Айгуль безответно с мальчишеских лет, любуясь ею в те мимолетные встречи, которые всегда бывают у соседей. Но Айгуль предпочла ему Нуры, этого врага…

В тот же день Ашир собрал аульных активистов во главе с Бегматовым. Сходил домой к Агали Ханлару, встретился с хромым Атда-баем, с муллой, родовыми аксакалами. Надо было знать верных людей и разведать врага.

Уже через день Таганов сказал активистам, чтобы на старый мейдан собирали весь аул. Пришли все — стар и млад, богатые и бедные. Прикатил даже самый богатый и знатный в селе человек Атда-бай. Иные величали его даже ханом. Зимой живший в Геокдепе или Бахардене, с весны приезжал он в село Конгур, на летние квартиры, поближе к горам, где воздух чист, прозрачен и вода ключевая. Ходили слухи, что в доме Атда-бая частенько гостили незнакомые молчаливые люди. Обычно они появлялись глухой ночью, и никто не знал, когда исчезали. Одни утверждали, что это его дальние родичи, другие молча махали в сторону Ирана — мол, друзья оттуда…

Заметив у мейдана расписной байский фаэтон, Ашир понял, что на сход пожаловал сам Атда-бай. Всегда гребет чужими руками, а тут сам, видите ли, соизволил присутствовать. Неспроста… Или в своих подручных разуверился?

На площади народу собралось тьма-тьмущая. Даже из соседнего аула пришли. Всем было любопытно посмотреть на Ашира: сын Тагана, говорят, у большевиков важным человеком стал. Отец погиб, так сын на его место… Как-то он с Атда-баем поладит? Баю пальца с рот не клади — всю руку отхватит. Вот потеха будет! Чья возьмет?! О чем будут говорить этот чернявый узбек и его голубоглазая жена, пришедшие из неведомых краев?

Первой заговорила с народом Марина. Вскочив на фаэтон бая, она обратилась к толпе по-туркменски, и люди, дивясь ее чистому произношению, придвинулись к ней ближе.

— Вы знаете, я москвичка, родина моя — большой, красивый город, где живут полтора миллиона человек. Там мой отец, воевавший за Туркмению, весь израненный, больная мать и два брата… Живем мы в хорошем доме, бывшем графском особняке, который дала нам советская власть. Скажите, какая мне корысть ехать сюда, за тридевять земель? Партия большевиков — защитница обездоленных — сказала мне: «Надо, Марина, людей учить грамоте, медицинский пункт в ауле открыть, чтобы дайхан лечить…» Вон третьего дня мальчик умер… Кто виновен в его смерти? У него ангина, нарыв в горле. Он задохнулся… Я много раз умоляла родителей мальчика: разрешите, говорила, я спасу вашего ребенка. А они к знахарю понесли…

— Правда, правда, — кивала заплакавшая мать умершего мальчика. — Грех на нашей душе…

Притихшая толпа зашумела, заволновалась. Дайхане сначала робко, потом смелее стали задавать Марине вопросы: может ли она лечить трахому, пендинскую язву, паршу, дифтерию? Исцелят ли ее лекарства скотину от ящура? Судя по всеобщему оживлению, доброжелательным вопросам, люди к ней подобрели… Марина достала из кармашка медицинской сумки карандаш и спросила, чью фамилию записать в ликбез первой. Но собравшиеся сразу замерли.

Из толпы вышла Бостан, она вела за руку смущенную подружку Айгуль.

— Пишите нас, — Бостан, зардевшись, взглянула на Ашира, стоявшего рядом с Игамом и Мариной. — И маму мою… Сюда она не пришла, прихворнула, но сказала, что тоже будет учиться…

Толпа молчала. Больше никто не сходил с места. Сколько ни взывала Марина к собравшимся, они как бы не слышали ее, однако не расходились, ждали, что же будет дальше.

Ашир отыскал глазами в толпе Агали Ханлара, вопросительно взглянул на него. Тот, оглядевшись по сторонам, покряхтел, потоптался на месте, промолвил:

— Это правильно, что знание — половина ума, — Агали вышел на середину мейдана, достал из кармана красный пропуск, ленинскую записку и, волнуясь, продолжил: — Сказать — язык сгорит. Смолчать — хуже, душа сгорит! Да, люди… Три года назад я ездил в Москву, разговаривал с самим Лениным. Тогда еще он живой был… Земля ему пухом… Весь простой люд горевал о его кончине…

Толпа загудела, как встревоженный улей. Аксакалы, приставив ладони к ушам, чутко вслушивались в слова Агали Ханлара:

— Советская власть — это мы с вами: я, ты, он, мы всем аулом… Посудите сами… Разве справедливо, что дети бедняков от голода пухнут, а в байских домах дети от серого пшеничного хлеба отворачиваются? А почему? Да все потому, что у бедняка по земле межа вьется, а по байской вода льется…

Агали Ханлар достал из кармана старый выцветший платок, утер пот с лысой головы, лица и, облизав языком обветренные губы, продолжил:

— Вождь, как восточный мудрец, говорил: знания счастье приносят… А эти люди из города — не беда, что узбек, а его жена русская, — наш Ашир, сын Тагана, — они и есть ученики Ленина! Пиши, дочка, мое имя!..

И дайхане — правда, почти все беднота — последовали примеру Агали Ханлара. Но тут кто-то закричал:

— Ашир, а ты что скажешь? Мы тебя хотим послушать…

— Он сам не умеет, — ехидно вставил Атда-бай, ткнув в сторону Агали Ханлара тутовой клюшкой. — Вон за него голодранец краснобайствовал! Думаете, умом обзавелся?! Он же с языка Ашира говорил. Сам Ашир тоже чужим умом живет…

— Да, вы правы, Атда-бай, — Ашир вышел на середину мейдана. — Агали Ханлар говорил устами всех батраков, безземельных дайхан, а голодранцев, как вы называете, в ауле куда больше, чем богатеев… Мы земли ваши отберем. Сегодня же! У истоков горной реки Алтыяба теперь будет стоять мираб — распределитель воды — из бедняков. Как, люди, вы согласны, чтобы воду распределял Агали Ханлар?

— Согласны, согласны… — негромко прокатилось по толпе. — Сколько можно нашу кровушку пить?!

— Не согласны! — взревел Атда-бай. — Пусть комиссия решает… И наша партячейка против!

— Прежнюю комиссию я распускаю, — рубанул воздух ладонью Ашир. — Да, да, именем народа, волею советской власти, которая наделила меня такими полномочиями. Создадим комиссию, в нее войдут представители всех слоев населения… А какая у баев партячейка?

— Большевистская! — выкрикнул Атда-бай.

Ашир ухмыльнулся, и толпа засмеялась.

— Такой ячейки быть не может!

— Ты, Ашир, грамотен, да нечестен, — не унимался Атда-бай. — Зачем скрывать от аульчан, что в партии может быть всякий туркмен… Разве партия для русских?

— Всякий трудящийся… а не бай и не мулла!

Толпа опять засмеялась. Атда-бай как ужаленный повернулся назад, пытаясь отыскать глазами всех, кто смеется.

— Слышите, Атда-бай, как люди хохочут над вами. В партию принимают не по национальной принадлежности… Игам Бегматов узбек! Я туркмен! У вас, Атда-бай, одних батраков больше полусотни, какой же вы большевик?

— Это в ауле, — вставил Агали Ханлар. — Ты, Ашир, посчитай и тех батраков, что пасут его отары в горах и песках… Со счета собьешься. Я сам десять лет спину на него гнул и даже приличного халата не заработал…

Атда-бай таращил как сыч глаза и наконец не выдержал, ткнул клюшкой стоявшего рядом Мурди Чепе, секретаря «байской партячейки».

— Ты что, камыш проглотил? — прошипел Атда-бай. — Иль у тебя язык отнялся?…

Мурди Чепе открыл было рот, но его перебил Агали.

— И в кого это ты, Мурди, такой холуистый уродился? Отец у тебя середнячок, едва концы с концами сводит, умный человек, — и, повернувшись к Аширу, добавил: — Это без тебя тут произошло… Атда-бай свою партячейку сколачивал, приходит к Чепе, отцу Мурди: «Мы хотим возвысить твоего сына, секретарем партячейки сделать». А тот отвечал: «Спасибо, бай-ага, польщен честью: раньше только в нашем ряду кибиток знали, что мой Мурди без царя в голове, теперь вся округа будет знать про то…»

Дружный хохот заглушил слова Агали. Мурди Чепе, шагнувший вперед, попятился и спрятался за спину Атда-бая.

Вечером вокруг Конгура кружил вновь организованный отряд самоохраны, в который записались многие дайхане. Кое-кто из сельских активистов спрятался в засаде, на пути, откуда обычно появлялся конный отряд Хырслана.

Три месяца прожил Ашир в родном селе, сдружился с Игамом, начитанным, жизнерадостным юношей, успевшим тоже привязаться к своему новому туркменскому другу. Они были неразлучны, помогали аульным активистам проводить в жизнь земельно-водную реформу, открыли ликбез, а Марине наконец построили мазанку под медицинский пункт, куда потянулись дайхане. Но молодая женщина и сама ходила по домам: женщины, девушки робели обращаться к ней за помощью — а вечерами Марина занималась с аульчанами, обучая их писать и читать.

Партийная ячейка выросла до четырнадцати человек. А молодежь аула Конгур создала комсомольскую ячейку, на собраниях горячо спорили о ненавистном калыме — выкупе за невесту, который особенно всех будоражил.

Поздним вечером к Таганову во двор пришла старая, седая женщина. Хотела было что-то сказать, но слезы душили ее. Потирая морщинистые щеки, наконец проговорила:

— С полгода как аллах прибрал моего младшенького сына… Осталась одна как перст. Старик тоже аллаху понадобился… Черной оспой болел, бедняга. Остался старший сын Мовлям, но он в песках… в басмачах… Рот мой хоть и беззуб, и живот с кулачок, а жевать что-то надо. Работать моченьки моей нету… Хорошо — соседи добрые, кормили. Но жить на милостыню при живом сыне позорно… Может, ты, Ашир-джан, поможешь мне, скажешь властям, чтобы отыскали мне Мовляма и вернули домой. Не ведает он о смерти брата, а может, и знает, да боится властей. Нет у меня никого, кроме Мовляма…

Ашир подробно расспросил о Мовляме, успокоил старуху, обещал помочь ее горю. Когда за старой женщиной закрылась дверь, Огульгерек спросила сына:

— Ты знаешь, кто сбил Мовляма с пути? — И сама же ответила: — Нуры, сын Курре. Они же двоюродные братья по отцу. Мовлям сейчас в банде Хырслана.

Хырслан с конниками промышлял то в горах, то в Туркменской степи, уходя за кордон, то в песках, соединяясь с отрядами Джунаид-хана. Ашир теперь догадался, кто снабжает банду продуктами, овцами, оружием, кто переправляет туда молодых парней… Атда-бай!.. Атда-бай!!! В аулах Геокдепе об этом говорили не таясь… Не арестовать ли бая? Ашир поразмыслил: нет, пожалуй, рановато. Но Игаму и Марине дал совет наблюдать за Атда-баем и при необходимости арестовать его.

Вернувшись в Ашхабад, Ашир побывал в ЦК партии, рассказал о событиях в Конгуре и опять поселился в своем общежитии. Ему предложили работать в первом национальном театре туркменской столицы. Но в эти же дни о сыне Тагана вспомнил и Иван Касьянов. «Остаться в артистах, чему он отдал годы учебы, или надеть солдатскую шинель?» «Нам нужны артисты, — подмигнул при встрече Касьянов, — будешь разведчиком». «Мы не отпустим Ашира, — возражали руководители театральной студии, — он прирожденный артист, талантливый…» Несколько дней Ашир колебался, выбирая свой жизненный путь. Верх взяла память об отце, погибшем от пули басмача Хырслана. Пока с бандами Джунаид-хана не покончено, надо брать в руки винтовку или саблю…

Ашира зачислили в отцовский эскадрон, которым командовал теперь Сергей Щербаков. Начались ученья, затем рейды к дальним колодцам. И сын Тагана впервые по-настоящему испытал жажду в песках, ночные осенние ветры, пронизывающие насквозь, вдохнул соленую степную пыль, разъедающую глаза и кожу. В одном походе отряд попал в басмаческую засаду, в перестрелке был ранен командир взвода Алексей Сушко, луганский слесарь, душевный человек, полюбивший Ашира за добрый нрав и мужественное поведение. Басмачам удалось захватить раненого краскома. Отступая, они в глухом урочище мучили его, отрубили уши, нос, вырезали на спине и груди звезды. Вместе с командиром взвода бандиты замучили красноармейцев Курбанова, Ибрагимова, Снежко и Прозанова. Это было первое большое испытание для молодого солдата. Аширу не хотелось верить, что ребята, с которыми он еще вчера пел веселые песни, ел из одного котелка, похоронены в братской могиле.

В ушах Ашира еще звучал винтовочный залп над свежим холмом, когда его вызвал Сергей Щербаков.

— Принимай взвод Сушко. Будешь командиром.

— Вы думаете, я справлюсь?

— Сколько тебе лет?

— Девятнадцатый…

— И это мало?

— Не знаю, товарищ командир эскадрона.

— В Гражданскую мне было почти столько же. Я был комиссаром в партизанском отряде Аллаяра Курбанова. А это в тылу белых, за сотни верст от штаба, вокруг — враг… Не возражай, брат мой… Сложнее было, выдюжили. А тут вокруг все свои, командование под боком. Будет трудно — поможем, не знаешь — научим.

Сергей Щербаков сказал эти слова по-туркменски и улыбнулся. Сын местного поселенца, пограничного фельдшера, выросший в горах Копетдага, среди отважного туркменского племени геркезцев, подаривших миру великого поэта и бесстрашного воина Махтумкули, этот русский парень, прозванный в народе туркменским именем Довлетгельды — «Государство пришло», — блестяще владел туркменским языком.

Щербаков неожиданно спросил:

— Ты сколько служишь, Ашир?

— Шестой месяц…

— Считай, шестой год! У нас месяц равен году. Верю, что сын краскома, моего друга Тагана, сумеет командовать взводом. И комиссар Розенфельд согласен. Идем, красноармейцы ждут тебя, своего командира!

Была поздняя осень 1925 года. Ашир Таганов стал командиром взвода в кавалерийском эскадроне ОГПУ.

Минуло три месяца, как Ашира назначили командиром взвода. Однажды утром Сергей Щербаков дал ему адрес конспиративной квартиры ОГПУ, расположенной в тихом переулке города.

Ашир легко отыскал особняк. В небольшом домике из двух комнат с белыми ситцевыми занавесями, столом, покрытым украинской расшитой скатертью, сидели в штатском Касьянов, Розенфельд и еще один коренастый туркмен, лицо которого Аширу показалось знакомым. «Где же я его видел?»

— Я не опоздал? — спросил Таганов, поздоровавшись с собравшимися.

— Ты сама точность, — Розенфельд улыбнулся знакомой и такой родной улыбкой. В тот миг он чем-то напомнил Аширу отца. — По тебе часы можно сверять…

«Как бы я жил без друзей отца? Касьянова, Щербакова, Розенфельда… Без них жизнь была бы тусклой», — подумал Ашир, и какая-то теплая волна залила его грудь. Но юноша вдруг осознал, что его неспроста вызвали сюда, немногословный комэск наедине подготавливал его к встрече с этими занятыми людьми.

— Садись, Ашир, — Касьянов глазами показал на свободную табуретку, стоявшую с ним рядом. — На здоровье не жалуешься?

— Да разве я старый? — Ашир смеющимися глазами взглянул на Розенфельда.

— Ты что, Ашир, на меня смотришь? — пошутил Розенфельд. — Хочешь сказать, что я старый?!

— Как у тебя дома? — Касьянов притушил улыбку на лице. — Здоровы ли мать, сестренка? Помогаешь им?

Ашир молча пожал плечами, выразительно вскинул брови — дескать, как же иначе?

— Дело к тебе серьезное, — продолжал Касьянов. — Решили мы тут, что с ним лучше тебя никто не справится… Метко стрелять, лихо клинком рубить ты умеешь, но не это главное.

Таганов всем существом своим вдруг почувствовал, что все пережитое: детство, опаленное пожарищем родного кочевья, театральная студия, комсомольские вылазки в Каракумы, боевые операции в рядах чекистского эскадрона — все было подготовкой к какому-то важному делу. Таким ему показалось предстоящее, то, что собирались поручить его наставники, старшие товарищи по партии.

— Ты знаешь Нуры Курреева и Черкеза Аманлиева? — спросил Касьянов.

— С Нуры мы вместе в детстве росли… Про Черкеза только слышал, отец рассказывал… Контра!..

— Контра, говоришь?

— Конечно! Чего они, бедняцкие сыны, у Джунаид-хана забыли?!

Касьянов и Розенфельд переглянулись, а коренастый туркмен, что-то записывавший на листочке, поднял на Ашира глаза, качнул головой — не то укоризненно, не то одобряюще.

«Где же я его встречал?» — снова подумал Таганов. Судя по тому, как обращались к нему Касьянов и Розенфельд, он был тут самым старшим по званию.

— Надо узнать человека, Ашир, а потом судить о нем, — Касьянов встал и, заложив руки за спину, заходил по комнате, переваливаясь, словно по палубе корабля. От прежнего разбитного матроса в нем осталась лишь походка вразвалку да горячность. Профессия чекиста подтянула его, сделала строже. Касьянов продолжал: — Ты правильно ставишь вопрос: «Чего они, бедняцкие сыны, у Джунаид-хана забыли?» Да-да! Как Нуры оказался у басмачей? Почему Черкез сбежал к врагам? Черкез, сын чекиста Аманли Белета, много лет работавшего по нашему заданию среди басмачей! Не знаешь? Скот, которым владел Аманли, принадлежал хозуправлению ОГПУ. Тут и мы маху, дали и Аманли. Жил он в песках. Даже дети его не знали, кто их отец — басмач или советский человек. Когда в дом Аманли приходили на постой наши отряды, он делал вид, что привечает их из-за страха… Незадолго до его гибели мы его рассекретили. Он по нашему заданию предложил Джунаид-хану сложить оружие, перейти на оседлый образ жизни… Джунаид-хан ловко учел нашу ошибку: руками Эшши-бая и Хырслана убил Аманли Белета, его жену и одного сына, а Черкеза заманил к себе… Подстроил так, будто их убили мы, чекисты. Парень попался на крючок, сбежал к Джунаид-хану… Мы задумали отыскать и Нуры и Черкеза, разубедить их. С Нуры будет посложнее, отец у него в фаворитах Джунаид-хана ходит… Есть сведения, что Черкез в отряде сотника Хырслана. Если он не забыл об отце, то поможет нам… А Хырслану надо знать, как Эшши-бай убил его родного брата Дурды-бая, ехавшего сдаваться советской власти…

Ашир помрачнел, опустил голову.

— Небось ты сейчас о сестре Джемал подумал? — Касьянов положил руку на плечо Ашира. — Не забыли о ней… Ищем и ее тоже, ищем… Она, слыхать, стала женой Хырслана… Ты — чекист и запомни одну из главных заповедей, которой учил Дзержинский: не торопись с выводами.

— Было время, когда в ауле на нашего брата волком смотрели, — заговорил коренастый туркмен. — И бедняк и середняк косятся. А бай — тот в глаза юлит, весь эскадрон готов на довольствие взять и за советом бежит… Иногда голова кругом, не поймешь, кто враг, кто друг, а кто просто обманутый… Мы не рубили сплеча, но и не скажу, что гладили врагов по головке. Даже в самые тяжкие минуты, когда сердце ожесточенно и наших сабель больше, мы обращаемся к врагу с миром, ибо не хотим крови…

Коренастый туркмен стукнул карандашом по столу, словно хотел этим подчеркнуть важность сказанного. Он чуть повернулся, и его горбоносый профиль высветил в памяти Ашира далекий, из детства, озаренный в ночи факелами аул в песках, сожженный и ограбленный басмачами. Умирающего Аннамурата, мудрого старейшину рода, расстрелянного по приказу Джунаид-хана. Дикое гиканье юзбаша Хырслана, увезшего Джемал в темноту. Убитую горем мать, полуобгоревшую родную юрту… Отца с обожженной Бостан на руках. Вспомнился отрядный доктор, выходивший сестренку. И еще молодой коренастый туркмен с командирскими нашивками на рукаве, спорящий с отцом. «Да это же Чары, сын Назара Нищего… Тот самый командир авангарда, который дал отцу коня, отбитого у басмачей», — чуть не воскликнул Ашир.

Годы наложили на Чары Назарова не только внешний, но и внутренний отпечаток. Строже стал его взгляд, у губ залегла волевая складка. Бледный, раздумчивый. Суровая жизнь, полная тревог, боевой путь от красноармейца до командира эскадрона не прошли даром.

Лагерь Джунаид-хана, расположенный в урочище Пишке, был полон конными и пешими нукерами, сюда то подходили конные десятки басмачей, то выезжали куда-то по ханскому повелению. Джунаид с сыновьями располагался в огромной, укрытой светлым войлоком юрте из белого камыша, возле которой всегда стояло на страже несколько охранников с винтовками. Нуры сегодня был поставлен к юрте, что находилась вблизи от ханской, в ней хранились ящики с английским оружием. Кутаясь от осеннего ветра в шерстяной верблюжий чекмен, Нуры лениво оглядывал соседние юрты юзбашей, сплетенные из камыша и тамариска загоны для овец, верблюдов, стоянки лошадей. Из забытья его вывел неожиданно подскакавший всадник. Спрыгнув со взмыленной кобылы, он едва не упал под ноги Нуры:

— Где Джунаид-хан?

Исподлобья глянув на коротконогого басмача, Нуры узнал в нем Сапара-Заику.

— Чего хочешь? Растолкуй!

Глаза нукера бегали из стороны в сторону, он был в панике.

— Ну?! — зверовато уставился Нуры.

— В К-кирпили у Хырслана т-твой брат убил родственника хана, Тайли Сердара, он отрезал ему голову и у-увез красным…

Нуры меланхолично ждал, что скажет этот коротышка дальше, не привык личный телохранитель хана церемониться с нукерами.

— Мовлям?

— Да, — кивнул Сапар.

Кровь прилила к лицу Нуры, страх охватывал все его тело, разливался в ногах, мелкая дрожь застучала под лопаткой. Но Нуры подавил в себе волнение, с равнодушным видом допрашивая нукера:

— Где же сам Хырслан?

— О-о… — только и смог ответить косноязыкий басмач.

Однако Нуры не отпустил его и, задав еще несколько вопросов, выведал-таки: на колодце Кирпили бунт, джигиты вместе с красным шпионом Аширом Тагановым ушли сдаваться советским властям, Хырслан с женой Джемал ускакал за кордон. Что же будет с ним, с Нуры? Как посмел Мовлям убить Тайли Сердара? Почему он увез его голову красным аскерам? «Джунаид-хан расстреляет меня за поступок брата, — думал Нуры. — Бежать! Бежать! Но куда?» Унимая волнение, сдерживая себя, чтобы тотчас не кинуться к первой попавшейся лошади, не вскочить на нее и не ускакать отсюда, Нуры все еще спрашивал Сапара о чем-то, тянул время, изображая на лице заботу о Джунаид-хане.

— Хан-ага отдыхает, — меланхолично выговорил Нуры, глядя на загон, где жевал ячмень палевый жеребец, и на вход в ханскую юрту. — Ты иди закуси с дороги… Приведи себя в порядок. Нельзя в таком виде к хану…

Едва Сапар удалился, Нуры быстро обошел юрту, раздвинул изгородь загона и торопливо оседлал жеребца. Злой осенний ветер ударил в лицо седоку, когда конь понес его мимо приземистых юрт, курящихся тамдыров, стожков клевера, вооруженных нукеров хана и случайных женщин, провожавших его испуганными глазами. Ветер хазан, который особенно яростно дует в пустыне в эту пору, перед заморозками, кружил песок, скручивая его в столбы, смерчи, встававшие перед мордой коня. Тугие струи воздуха ударялись в лицо Нуры, пронизывали его грудь. Сбиваясь с иноходи, конь будто стонал, но Нуры безжалостно обжигал его семихвостой камчой, так что на мокром крупе оставались бледные полосы. Одинокие кусты саксаула медленно неслись навстречу, словно боясь ударов копыт, стелились по земле. Набрякшее тяжелое небо застреляло первыми свинцовыми каплями дождя.

Нуры мчался не разбирая дороги. Глаза вприщур шарили по горизонту, сухие, обветренные губы едва шевелились: «Скорее! Скорее! Они догонят меня и пристрелят, как хан пристрелил свою дочь, как он приказывал расправиться с Дурды-баем и с красным разведчиком Аманли…» Однако конь уже начал спотыкаться, и если не дать ему отдыха, то можно загнать, а тогда погибнешь в этих песках. Нуры заметил остатки разгромленного кочевья; подъехав к нему, скатился на землю и, шагнув, чуть не наступил на мертвого чабанского пса. Здесь похозяйничали джунаидовские нукеры. Оскалив розовую пасть, лохматая овчарка застыла у разбитой кибитки. Нуры понял, что ее поймали пули, когда она с лаем прыгнула к вооруженным конникам, на широкой груди запеклась кровь. Сорван и откинут в сторону тяжелый войлочный полог, черной дырой зовет к себе вход в кибитку. Нуры осторожно заглянул внутрь, шагнул туда, под ногами плаксиво задребезжал железный чайник, из перевернутого пустого сундука свисало женское платье, на светлой разодранной кошме застыли бурые пятна… В углу у очага лужица загустевшей крови… Кто здесь жил? Кого не стало? Нуры сел в угол, тело его отяжелело от испытанного страха и долгой езды, он обхватил голову руками. В полумраке, словно в тумане, ему увиделось лицо брата Мовляма: «Зачем мы пошли с Джунаидом? Возвращайся в аул Конгур». «Там меня убьют», — ответил Нуры вслух. «Ты, Нуры, трус! — донесся откуда-то голос Ашира Таганова. — Задираешься первым, а дадут сдачи, бежишь жаловаться…» Этот горький упрек вывел Нуры из забытья, он напряг зрение, чтобы убедиться, что в кибитке не было ни Мовляма, ни Ашира, но уже в следующее мгновение услышал над головой ехидную, язвительную речь Джунаид-хана, который стоял в дверях кибитки: «Удрал? Хочешь унести секреты, которые я тебе доверил?» «Какие секреты?» — Нуры вжался в угол кибитки. «Не виляй, собака, ты знаешь, что мой сын Эшши убил Дурды-бая, ты сообщишь красным аскерам, как мы подстроили западню Аманли…» Нуры закричал во всю глотку и опять проснулся. В кибитке было тихо. «Я схожу с ума, — подумал он. — Надо поспать хотя бы немного, пока лошадь съест ячмень». «Разве англичане с нами, туркменами, одной веры?» — спросил Нуры у отца. Курре ответил жалобно и испуганно: «Ты меня покинул, сынок, удрал, чтобы Джунаид расстрелял меня за неверного сына». «Отвечай, англичане с нами, туркменами, одной веры?» — повторил вопрос Нуры. «В их вере сам шайтан не разберется». — «Зачем же мы воюем вместе с англичанами против своих туркмен?» — «Что ты болтаешь, сынок, мы воюем за порядок, который всегда был в Туркмении». — «Но Джунаид-хан лжец, он всех обманывает, и я, твой сын, уже обманываю тебя. Я оставляю тебя на расправу Джунаид-хану, ты долго жил, а я еще молод… Прости, отец, я поеду…»

«Куда же мне ехать?» — Нуры опять очнулся от забытья. Джунаид-хан хотел женить Нуры на Джемал. «Я бы сам женился на этой девице, да она слишком молода, а сын Эшши не хочет ссориться с Хырсланом… Но я не разрешаю Хырслану жениться на Джемал… Жени, Курре, сынка на Джемал… Калыма платить не надо!» Но с женитьбой на Джемал у Курре ничего не вышло. Боялся ее Нуры, она слишком красива и строптива… Такая задушит ночью. С большим трудом отговорились Курре и Нуры от приказа Джунаид-хана. «Твою Айгуль родители в ауле хотят отдать хромому Атда-баю… И на нее давно заглядывается Ашир Таганов, — говорил Мовлям. — Возвращайся в аул». — «Меня там расстреляют». — «Тогда на ней женится Ашир!»

Ашир? Никогда! Ревность опалила сердце Нуры. Он стремглав выбежал из кибитки, с разбегу вскочил на коня. И плеть заходила ходуном в руке наездника. Нуры не заметил, сколько он ехал по пустыне, но почувствовал, что от невидимого аула потянуло дымком. Наконец впереди на фоне Копетдага выросли ряды приземистых, округлых юрт и квадратных мазанок. Это родной Конгур. Защемило сердце, словно дымок родного очага проник в нутро. Не снижая хода, Нуры ворвался на узкую улочку. С жалобным визгом, поджав хвосты, скрывались в подворотнях собаки. Он мельком заметил испуганные лица, расслышал растерянные вскрики, проклятия. Все это, словно в бешеном калейдоскопе, пронеслось мимо.

Улица мгновенно опустела, опускались тяжелые пологи юрт, хлопали кованные железом двери, холодели сердца. Всадник, перепоясанный патронташем, с карабином поперек седла, с маузером за кушаком — басмач-душегуб. Двух мнений быть не может.

— Я его узнала, — шептала жена мужу в полутемной мазанке. — Это Нуры, сын Курре…

— Бандит…

— Опомнись, он жених нашей Айгуль.

— Был да сплыл. Не хочу отдавать свою дочь за басмача, — старый Алов-ага достал длинный нож и сорвал со стены древнюю берданку.

А всадник, не сходя с коня, осторожно стучал в дверь рукоятью камчи:

— Эй, открой, Алов-ага! Это я, Нуры.

— Ну и что?! Ты же не пророк Мухаммед… Уходи, бесстыжий! Где это видано, чтобы жених врывался в дом невесты? Одичал в песках, что про обычаи наши забыл?

— Мне надо поговорить с вами… Откройте!

— Не о чем толковать! Айгуль тебе не видать, как своих лопаток!

Алов-ага осторожно отворил окно, на подоконнике показался вздрагивающий ствол его берданки:

— Уходи, басмач, не вводи меня в грех! Пальну!

Нуры почудилось, что в глубине дома мелькнула тень Айгуль, послышался приглушенный плач. Но он зло стегнул коня и вмиг исчез в дождевой завесе.

И вновь одинокий всадник мчался по степи. На окраине Конгура его встретили выстрелы бойцов аульного отряда самоохраны. Конь, казалось, мчался быстрее пуль, шмелями жужжавших вдогонку. Одна дзинькнула о железное стремя, другая сбила тельпек, холодные струи дождя секли бритую голову. «Убьют», — промелькнуло в голове Нуры. Жеребец, почуяв опасность, дико заржал и, прибавив ходу, птицей распластался по земле. «Как волк, куда ни сунься, всюду свинцом встречают. Но зачем я удираю? И куда? Снова к Джунаид-хану?»

Нуры осадил коня с такой ярой остервенелостью, что на губах бедного животного пена окрасилась кровью. Увидев впереди что-то черное, неразличимое в предвечерних сумерках, Нуры насторожился; конь вел себя спокойно — значит, никакой опасности не было. Нуры разглядел верблюжий загон, какие нередко встречаются в пустыне на пути кочевий и караванных дорог. Скакун, словно угадав желание седока, вбежал в укрытие и, мелко дрожа телом, встал поближе к плетеному забору. Нуры сошел с коня, навесил ему на голову торбу с остатками ячменя, достал из хорджуна платок, обвязал им свою голову и, привычно присев на корточки, задумался. Порывистый ветер, налетевший из Каракумов, разогнал тучи. Чуть просветлело, но ненадолго — надвигавшаяся ночь взяла свое, окутав степь темным покрывалом. Вслушиваясь в завыванье степного ветра, Нуры забылся. В полудреме лезли в глаза, светились аккуратные круглые дырочки от пуль в войлочных стенах. В них, как в гнездышках, виднелись лица отца, Джунаид-хана, Ашира, Мовляма, даже Непеса Джелата… Они то сливались, то откуда-то всплывали, и каждый порознь говорил свое. Больше всего его смущал глубокий, укоризненный взгляд Ашира: «Бегаешь? А я люблю Айгуль и не отдам ее тебе!»

«Ты убьешь меня? — спрашивал его Нуры. — Из-за ревности?»

«Нет бога, кроме аллаха, и Мухаммед пророк его! — восклицал Джунаид-хан. — Ты забыл, Нуры, эти священные слова? А большевики, завидуя власти аллаха над людьми, сами хотят стать богами, повелевать родом человеческим… Защищать законы аллаха, обычаи предков — святой долг мусульманина… Красные на них посягнули…»

«А отец?…»

«Что отец?! — сожалеюще качал головой Ашир. — Он забыл о чести, не в пример легендарному рабу Аязу, который чудом стал владетельным ханом, отец твой предал забвению свое происхождение. Аяз-хан, чтобы не забыть о своей рабской неволе, в назидание себе и другим повесил на видном месте ханского дворца свои чарыки… Дескать, помни, кем ты был… А твой отец Курре сам ушел к басмачам, отдался их власти, избрал участь изгнанника, покрыл себя неизгладимым позором».

«Не верь ему, сынок! — жалобно вскрикнул отец. — Мир — капкан. Мы все мученики… Мы живем в нем, неся тяжкое бремя мирских сует, ибо все на этом свете — преступление, каждый твой шаг, каждое твое дыхание… Преступление наказуемо, но и слабость преступна. Ты струсил, сбежал от Джунаид-хана, и он прикажет Непесу казнить тебя. Ты должен был безропотно повиноваться хану… Жизнь твоя в его власти… А лучший мир твой за вратами аллаха, сынок…»

Трое суток мотался Нуры вокруг Конгура, ночевал в загоне верблюдов; он мог бы ускакать в какое-нибудь далекое урочище и там затаиться, переждать смутное время, но сметливый ум его, необоримое честолюбие не могли смириться, что его невеста Айгуль может оказаться женой Ашира. А чем лучше его этот Ашир? Только тем, что вовремя ушел к красным, которые сильнее отрядов Джунаид-хана? Стать тихим дайханином, разводить овец и верблюдов? В то время когда Ашир уже ходит в командирах… Если бы звезда удачи осветила сотни Джунаида, то Нуры мог бы стать баем. А теперь ему остается довольствоваться положением жалкого чабана. «Я, кажется, схожу с ума!» — кричал Нуры в темноте ночи. Он был не в силах выдержать воспоминаний и рассуждений, зависть к Аширу подавляла его ум, его волю. Безлюдье, обступившее его со всех сторон, рвало душу на куски. Решительно поднявшись, Нуры кинулся к коню. Жеребец стоял у забора, пытаясь сбросить давно опустевшую торбу. Вокруг черная пелена мрака. И даже звезд не видно. «Если Айгуль, как все замужние женщины, уже забросила косы за спину, если она стала женой Ашира, я убью ее. Пусть погибну, но убью. Прикончу и мужа. Всех вырежу! Вернусь к Джунаид-хану, что-нибудь скажу… Если Айгуль еще носит косы на груди, то ждет… Останусь в Конгуре, выжду…»

Отдохнувший жеребец шел размашистой иноходью, поматывая головой. Нуры снова мчался в Конгур.

Чем больше он думал, мерно раскачиваясь в седле, тем сильнее разгоралось его желание увидеть Айгуль, вернуться в село, жениться, осесть и вести скромную жизнь, обычную для всякого дайханина. Страх, сызмальства точивший душу, разъедавший ее, как ржа, отступил куда-то, спрятался в глубокие складки, в тайники его неисповедимой натуры. Сейчас Нуры не пугали джунаидхановцы: далеко в пустыне остались Непес Джелат, Джунаид-хан, Эшши-бай; Нуры не верил их сказкам о пытках в большевистских застенках, об этапах в страшную Сибирь… Ему хотелось в аул. И он погонял коня.

Скакун вихрем ворвался в село, проскакав по его пустынным улочкам, остановился у дома Алов-ага. В окне вспыхнул свет керосиновой лампы и тут же погас.

— Алов-ага! Открой! Это я, Нуры…

— Уходи, басмач!

— Я пришел не как басмач… Открой, добром прошу!

Пока старик во тьме разыскал берданку, почему-то оказавшуюся не на месте и разряженную, Нуры плечом выбил хлипкую дверь, вырвал из рук старика ружье и разбил его об угол.

— Зажгите свет! Не вздумайте шуметь! — Нуры прошел в угол, где обычно на полу спала Айгуль.

Старуха дрожащей рукой зажгла лампу. Девичья постель, свернутая, лежала в углу. Айгуль, высокая, стройная, с толстыми жгутами кос, лежащими на ее высокой груди, какая-то другая, незнакомая, стояла за спиной матери. Она была в новом платье, в серебряных украшениях, с брошью у шеи, словно принарядилась на свадьбу, ждала его, Нуры…

Захлебнувшись от радости, Нуры вскрикнул:

— Алов-ага! Айгуль! Я ушел от Джунаид-хана. Я больше не бандит! Пусть будет проклят Джунаид-хан!..

Девушка прикрыла лицо тыльной стороной ладони, скрывая не то смущение, не то дерзкую улыбку. Сердце ее не обмануло, она знала, что Нуры вернется, и потому уже две ночи почти не спала, сидела в темноте, не смыкая глаз. Как хорошо, что она успела вовремя снять со стены берданку отца, вытащить из нее патрон.

Алов-ага не узнавал свою молчаливую дочь, не скрывавшую от родителей неуемной радости. Ее большие темные глаза, вспыхнувшие тревожным счастьем, видели в тот миг лишь светозарное лицо Нуры.

В урочище Пишке, в местах глухих, окруженных зыбучими песками, высокими барханами, глубокими, как колодцы, впадинами, Джунаид-хан укрылся, словно в крепости. Вокруг на сотни километров гигантским паласом раскинулось плато Устюрт. С земли к Пишке не подступишься: джунаидовские дозоры углядят всюду.

Даже в такой естественной цитадели Джунаид-хан чувствовал себя, как в клетке. Тут было немало золота. Желтый металл — вожделенная цель сильных мира сего, мутивший разум светлых голов, с некоторых пор стал для Джунаид-хана пустым звуком, потому что окружал хана повсюду: слитки золота таились в кожаных мешках, покоились в больших, крепко сбитых ящиках из-под английских винчестеров, которые стояли и под ногами в юрте, и были зарыты в песчаную утробу соседнего бархана, поросшего саксауловым лесом. А коврам, каракулевым шубам, дорогим хивинским халатам, закопанным во многих уголках пустыни, он и счета не знал. А сколько разного добра — золотых монет, ковров, серебряных украшений — предусмотрительно увозили за кордон джунаидовские сыновья Эшши-бай и Эймир-бай! Что проку? Ячмень да пшеница — золото, оказывается; золото и серебро — камень, оказывается.

Джунаид-хан тоскливо оглядел свою просторную безлюдную юрту, разбитую на новом месте. После побега Нуры, лучшего телохранителя, хан распорядился сменить лагерь, выставлять джигитов снаружи и разрешал им заходить к себе только в исключительных случаях. Много слышат — много знают… Небось Нуры, чтобы выслужиться перед Советами, унес на своем хвосте суму его, джунаидовских, секретов. Где Хырслан? Где сотники-юзбаши? Все, как вараны, расползлись по своим норам и ждут, когда жены накормят их мучными болтушками. Кто знает, как скоро нагрянут сюда красноармейские эскадроны и придется ли тогда поесть горячего? Джунаид приказал Непесу допросить Сапара-Заику, как он проболтался Нуры о смерти Тайли Сердара… Но Непес не тронет Заику: быстро тают ряды хана, чтобы убивать верных людей.

Скучный взгляд Джунаида заскользил по юрте. У дымного очага возилась молодая жена, готовя хану чай. Других жен он загодя отправил по разным колодцам, к верным людям. Аллах ведает, как еще самому приведется выбираться из Пишке. Вон в прошлый раз двое суток гнался за ним по пятам кавалерийский полк. Еле ушли. Здесь, в сердце черных песков, короткий отдых хана скрасила самая младшая жена, самая желанная, видно, его лебединая песня. Женщине скрыться не мудрено. Большевики документов у баб не спрашивают. Баба есть баба… На колодце Акгуйы никто не знает, что в отдельной юрте под видом племянницы старейшины рода вот уже с полгода живет вторая жена Джунаид-хана. Вдоль стены юрты, где обычно высились горы угощений, лежала тощая скатерть не с пышным пшеничным из тамдыра хлебом, а с полусырыми чабанскими лепешками, испеченными в золе. Они у хана в печенках сидят. От них ноет желудок, вскипает у горла изжога.

Перед ханскими юртами не свежевались, как прежде, тучные бараны, не булькали казаны с мясом, не томился плов из рассыпчатого хивинского риса.

Не славился Джунаид-хан гурманством, просто привык к многолюдью, к целому сонму услужливых, подобострастных, ловящих его взгляд, готовых из-за него хоть в огонь и воду… Конечно, он мог приказать зарезать хоть сотню овец, соорудить тамдыры, испечь хлеба… Что ему стоило? Еще не оскудела казна льва Каракумов. И овец, и верблюдов, и лошадей, и угодливых блюдолизов, сбегавшихся при одном его знаке, была тьма-тьмущая. Да недосуг пиршествовать, все в переездах и бегах… Не выдержал Хырслан, удрал со своей голубкой Джемал за границу. Трус! Предатель! Сдал свою сотню Советам, а сам скрылся…

Урочище Пишке — тьфу-тьфу, как бы не накликать беду, — оказалось местом тихим, хотя это спокойствие обходилось Джунаид-хану дорогой ценой. Со всех сторон на дальних подступах к кочевью Эшши-бай выставил бдительные дозоры и летучие разъезды из отчаянных джигитов, принимавших на себя удары красных, уводивших их подальше от басмаческого стана. Даже самых доверенных людей: и бледнолицего англичанина Кейли, и носатого Гуламхайдара, и богомольных ишанов, приезжавших из Ташаузского оазиса для связи с ним, Джунаид-хан принимал подальше от Пишке, на разных колодцах и кочевьях.

Но недостойно льву пустыни поджимать хвост при виде врага. Еще ранней весной у святого камня Кара-ишан известный в Каракумах гадальщик предсказал ему, что нынешний год Зайца будет очень удачным. Судя по всему, таким год не выдался.

Заморские друзья посулили прислать оружие и боеприпасы, они уверяли, что стоит ему выступить своими отрядами против красных, взбудоражить всех кочевников, повести их за собой, одержать хоть маломальскую победу, как из-за кордона рекой потечет оружие и придут войска… На аллаха надейся, но ишачка привязывай потуже, иначе уйдет. Уже надвинулась зима, а от англичан нет помощи, кроме двух караванов с оружием.

Давно прошел срок, назначенный ханом для всеобщего вооруженного выступления под зеленым знаменем пророка, минули три изнурительных летних месяца. В жару большевики в Каракумы не совались. Да и его джигитам, привычным к палящему зною, воевать все-таки несподручно. А теперь жди красных со дня на день.

Хан не терял времени впустую. Из Пишке по ночам во все концы пустыни уходили гонцы, нарочные… Метались как угорелые от колодца к колодцу Эшши-бай, Эймир-бай, юзбаши и ханские телохранители. Они налаживали связи с влиятельными родовыми вождями, кочевыми феодалами, сколачивали отряды из сынков баев, мулл. В оазисы ханские посланцы не заявлялись: дайхане держали сторону большевиков. Невообразимое творилось нынче на земле Туркестанской. В Самарканде сформирована узбекская дивизия, в Мерве — туркменский кавалерийский полк. Но как ни тужились английские эмиссары, поднять там мятеж не удалось. Затея лопнула как мыльный пузырь: красноармейцы арестовали смутьянов. И все же Джунаид-хану худо-бедно удалось поставить под ружье две тысячи отборных всадников, отчаянных головорезов.

Джунаид-хан ходил по юрте, чуть сутулясь. Он по-прежнему отличался высоким ростом, статью и подвижностью тридцатилетнего джигита. Он вышел из юрты. Ночь нависла над пустыней гигантским перевернутым казаном. На небе мерцали какие-то блики, создавалось впечатление, будто на верхушках соседних барханов гонялись друг за другом хвостатые звезды. Он не успел толком разглядеть необычное зрелище, как всем существом почувствовал на своей спине чей-то острый взгляд, словно кто-то хотел пронзить его. Джунаид никогда не праздновал труса, но сейчас у него по коже забегали мурашки. В тот же миг он догадался: так мог смотреть только его палач Непес Джелат — и подосадовал на себя за минутную слабость, разозлился на верного слугу, бродившего в столь поздний час. Тот бесшумной походкой барса подошел к хозяину и застыл изваянием.

Джунаид-хан молчал. Даже в непроглядной темени он не изменял своей привычке. До боли в глазницах пытался разглядеть выражение лица Непеса и, как всегда, хотел угадать, что прячется за его исполнительностью: верность или предательство. Хан знал, что Непес и сейчас щурится на него тревожными, бегающими глазками. Палач был близорук. И не только поэтому хан не поставил его в строй своих всадников: Непес Джелат отличался собачьей преданностью, был сообразителен и умел молчать. Нет, Джунаид не ошибся, назначив его еще и главой своей контрразведки.

В ближней юрте, где жил Курре, не спали. Там горел огонь. Раздавался приглушенный говор.

Джунаид-хан, неясно различая в темноте Непеса, представлял, как тот застыл в неподвижной грациозной стойке охотничьей собаки, как задвигался на его жилистой шее хищный кадык, как заводил он носом, принюхиваясь и всхлипывая, будто задыхался от притока свежего воздуха. Так жадно дышат курильщики опиума, боясь упустить понапрасну струйку дурманного дыма.

— Ты что здесь торчишь? — В голосе Джунаид-хана сквозило легкое раздражение. Говорил внятно, но тихо: вокруг ханской юрты ходила охрана. Нукеры, увидев своего предводителя, скромно отошли подальше, к ближнему бархану.

— Этот не спит, кейфует, — Непес вытянул руку в сторону юрты Курре. — Не нравится он мне в последнее время. Уж не по сынку ли тоскует? А может, у него уши… чешутся. — Непес засмеялся своим воркующим, заигрывающим смехом, намекая Джунаид-хану, не пора ли отправить Курре к праотцам: ведь его сын предатель… У ханского палача была страсть: коллекционировать уши своих жертв.

— Выбрось эти мысли из головы. Пока приманка цела, дичь никуда не денется… Разве Эшши-бай тебе ничего не говорил?

— Говорил, мой господин…

— Следи за ним, — Джунаид кивнул головой на юрту Курре. — Глаз не спускай, но рукам воли не давай… Сынком его Эшши занялся…

Глубокой осенью сыновья Джунаид-хана, дважды наткнувшись на пограничников, отступая за кордон, прячась и пережидая в холодных каменных ущельях гор, проскочили-таки на Туркменскую землю. Большевики все плотнее запирали ворота границы. Проскакав на взмыленных конях по вьюжной пустыне немало мензилей, Эшши и Эймир наконец-то бросились в объятия суровому отцу. Сидя за праздничным дестарханом, расстеленным по случаю возвращения наследников, хан не испытал восторга: сыновья не привезли никакой надежды, что англичане вышлют свои войска к границам Туркмении. Зимний мятеж против большевиков обрекался на провал. Джунаид, подломив под себя ноги, терпеливо выслушивал подробности переговоров Эшши с Кейли в иранской гостинице; хитрый англичанин подначивал: надо, мол, подымать мятеж в городах и аулах, формировать правительство и просить помощи… В разгоряченной голове хана мелькали басмаческие сотни, скачущие на Ташауз, на Мерв, вламывающиеся в аулы… И холодный пот выступал на лбу, когда он представлял, как где-нибудь под Хивой или под Ашхабадом красные конники врубятся в его сотни… Разгром… Нет, нет! Только не это! Дождаться весны… После беседы с сыновьями хан плохо спал, вскакивал от шорохов ветра, кружился по юрте, вытаскивал свиток карты и лихорадочно шарил по ней глазами… Хан приказал юзбашам, ишанам, онбашам и всем нукерам вербовать в сотни молодых дайхан, крепких, смышленых кочевников. Две тысячи всадников — капля в море. Иметь бы армию в сорок тысяч — хан проскакал бы на белом коне по площадям Ашхабада и Хивы…

«Осенью или никогда!» — решил для себя Джунаид. К началу вооруженного мятежа хан надеялся иметь не менее пятнадцати тысяч сабель.

— Расскажите, Таганов, как вы веселились на свадьбе этого басмача… телохранителя самого Джунаид-хана! Вы отдаете отчет своим поступкам?! Помните слова Дзержинского? У чекиста должны быть холодная голова, горячее сердце и чистые руки… Вы же запачкали их, пожимали руку бандиту.

Ашир порывался прервать гневную речь Новокшонова, нового оперативного уполномоченного ОГПУ. Но не тут-то было. Войдя в раж, Новокшонов словно не замечал, что хотел ему возразить Таганов.

С полгода как Ашир сдал свой взвод Мовляму Байрамову и перешел на оперативную работу под начало Касьянова. Но случилось непредвиденное: Ивана Васильевича вскоре отправили на учебу в Москву, на Высшие чекистские курсы, а вместо него назначили Новокшонова, человека скромного, но инициативного, числившегося у командования не на плохом счету.

Когда Таганову предстояло сделать выбор — идти ли на оперативную работу, он заколебался. А Касьянов настаивал. Ашир посоветовался с Розенфельдом, тоже перешедшим на работу в аппарат ОГПУ, тот, не раздумывая, сказал: «Иди. Голова у тебя светлая».

И вот теперь новый уполномоченный, сменивший Касьянова, распекал своего молодого помощника.

— Классовое чутье теряете, товарищ Таганов! С врагом надо обходиться по-вражески… Пожалели разбойника с большой дороги, потому что он ваш аульчанин… Отец у него ходит в басмачах, это же известно! Вам придется ответить за нарушение революционной законности. А пока езжайте в Конгур, доставьте Курреева ко мне!

— Арестовать? Курреева?! Он же амнистирован…

— Не устраивать дискуссий, Таганов. Выполняйте!

— А ордер на арест?

— Ордер будет… Выезжайте завтра утром. Все!

— Арестовать без ордера? Нас так не учили, товарищ Новокшонов…

— Кто это вас «так» не учил? — саркастически улыбнулся Новокшонов, досадуя на себя, что ошибся в этом с виду чуть неуклюжем парне, производившем впечатление покладистого. — А вас учили приказы выполнять?

— Учили, — вытянулся в струнку Таганов. — Чары Назаров предупреждал о нарушении революционной законности…

Новокшонов достал из кармана папиросы и нервно закурил.

Таганов сморщился: он не переносил табачного дыма. Будучи человеком некурящим, Ашир с какой-то предвзятостью относился к курильщикам, считая их закоренелыми неряхами, расхлябанными людьми. Им ничего не стоит задымить в многолюдье, даже не испросив разрешения у женщин, бросить на видном месте окурок, стряхнуть пепел на ковер, а Новокшонов опровергал тагановское предубеждение, являя собой пример аккуратности и подтянутости. Он тут же потушил папиросу, раздавив ее в пепельнице, и снова подосадовал на себя, чувствуя, что между ним и его помощником встала незримая стена отчуждения, даже неприязни. Новокшонов решил изменить тактику, напролом тут не возьмешь. Таганов оказался не простачком, каким он вначале показался.

— Напрасно вы волнуетесь, товарищ Таганов, — Новокшонов клял себя за то, что никак не отучится по-барски взирать на людей, что, забываясь, переоценивает себя и свои возможности. — Санкция на арест есть. Я договорился с прокурором, но он выехал по одному делу. Скоро вернется в Ашхабад, к середине недели. В крайнем случае в конце недели ордер будет у меня на столе… Так что езжайте спокойно. Я беспокоюсь, что Курреев сбежит. По агентурным данным, в Конгур наведывались люди из песков. Зачем, спрашивается? Может, парня оговаривают. Привезешь Курреева, вместе и выясним… Тебе я не угрожаю, но ты сам задумайся, к лицу ли тебе было гулять на свадьбе басмача?

Новокшонов сел на место, достал из стола ножницы, маленькую пилку и стал обтачивать на большом мизинце отращенный ноготь.

Таганов задумался. Не поймешь нового уполномоченного: то труслив, то рассудителен… И впрямь, не следовало ему ходить на свадьбу Нуры. Обычай нарушить — люди уважать перестанут, а гулять у басмача в доме — революцию предавать… Крупное продолговатое лицо Новокшонова с маленьким носом и с раздутыми ноздрями было спокойно. А высокий лоб и большие выразительные глаза придавали ему обаяние.

В дверях Таганов чуть не столкнулся с Чары Назаровым, начальником отдела по борьбе с басмачеством. Ашир уступил дорогу и, поприветствовав Назарова, вышел в коридор.

— Чего это он такой кислый? — спросил Назаров, когда за Аширом закрылась дверь.

— Мне стало известно, что Таганов гулял на свадьбе у басмача Нуры Курреева. — Новокшонов стоял перед Назаровым навытяжку. — Сейчас из Конгура поступили сведения, что Нуры поддерживает связи с басмачами, встречается с ними ночью. Я приказал Таганову арестовать Курреева, а у него сомнения…

— Насколько надежны ваши сведения о связях Нуры с басмачами? — быстро спросил Назаров.

— Абсолютно… Видели аульчане. Отец Нуры все еще болтается где-то в банде Джунаид-хана…

— В чем же сомневается Ашир Таганов?

— Нет, говорит, ордера на арест Курреева.

Назаров задумался, покачал головой — мол, это нехорошо.

— Упускать басмача к хану не хочется, — заискивающе добавил Новокшонов.

— Ладно. Действуйте! — одобрил Чары. — Еще что у вас?

Новокшонов переступил с ноги на ногу, озабоченно добавил:

— ЧП… Карта служебная исчезла… На ней контрабандные и басмаческие тропы.

Брови над глазами Назарова сошлись и разлетелись.

— Вы не шутите?

Пальцы Назарова нервно забарабанили по спинке стула. Новокшонов испуганно и виновато развел руками — мол, истинная правда.

— Кого подозреваете?

— Кого? — Новокшонов прикусил тонкие губы. — Себя, конвоиров, Таганова и двух арестованных… Может, подшутил кто?

— Ну какие же тут шутки?! — воскликнул Назаров. — Не балаган же здесь! Я отдам распоряжение о расследовании.

Новокшонов хотел было рассказать какую-то невероятную байку, чтобы смягчить суровость начальника, но тот оборвал его:

— Ищите карту!

Обескураженный Таганов, выйдя из кабинета Новокшонова, не находил себе места. Не выполнить приказ уполномоченного? Нельзя… А где ордер?! За что арестовывать Нуры? Ведь он прощен… Ни Агали Ханлар, ни Игам Бегматов не замечали, что он связан с басмачами. Неужели Нуры не забыл о своем прошлом?… Обзавелся семьей. Любит Айгуль… И кто мог оговорить Нуры? Почему Новокшонов посылает арестовывать Нуры именно его, Ашира Таганова? Быть может, проведал о его чувствах к Айгуль? Но эти чувства Ашир давно вырвал из сердца… Да, да, вырвал. Он не хочет мстить Нуры за Айгуль… Что ж, кого уж выбрала… С кем бы посоветоваться? Сергей Щербаков в Ташаузе. Разве что пойти прямо к Чары Назарову? Он скажет: «Почему не исполняешь приказ?!» Новокшонов, конечно, доложил ему о своем приказе арестовать Нуры… Если что не так, то начальник отдела отменит распоряжение уполномоченного…

Таганов не заметил, как ноги сами понесли его к дому Розенфельда. Но в ограду он не вступил, вспомнил, что комиссар болен. Побродив по городу, пошел к себе домой, где, наверное, его заждался Мовлям, снимавший с Аширом одну квартиру, что неподалеку от чекистской части.

Мовлям заметил, как сумрачно было лицо друга, но с расспросами не полез: если можно, Ашир сам расскажет. Таганов же мучительно раздумывал: поделиться ли с Мовлямом своими сомнениями? Человек дисциплинированный, он знал, что обсуждать приказ Новокшонова — значит разглашать служебную тайну. Это преступление. Тем более что Нуры доводится Мовляму двоюродным братом.

Поколебавшись, Ашир наконец заговорил о самом Новокшонове. Ему припомнилось, что Новокшонов иногда бравировал своим прошлым. Я, мол, чужд новому строю, по происхождению дворянин. Но по убеждениям честный революционер. Сын богатого человека, который сделал все, чтобы его единственное чадо получило образование в Петербурге, Новокшонов окончил офицерское училище, дослужился до поручика царской армии… Если бы не революция, носить бы ему золотые эполеты и по сей день…

Советская власть доверяла даже царским генералам. Кто в Гражданскую войну крепость Кушку отстоял? Белым ее не сдал? Целый арсенал оружия для Красной армии спас?… Гарнизон во главе с бывшим генерал-лейтенантом Востросаблиным! Его превосходительство! В прошлом, конечно!.. В Гражданскую войну Новокшонов как будто бы не отсиживался в тылу. А мог бы! Образованных людей в Закаспии по пальцам перечтешь. Под Чарджуем в восемнадцатом году с речниками Амударьи он сдерживал белых конников, под Каахка командовал эскадроном… Трижды по белогвардейским штыкам врывался в Каахка и трижды англичане отбрасывали наших. Многих красноармейцев скосили пулеметы. Новокшонов уцелел чудом… В конце девятнадцатого его бросили в низовье Амударьи на разгром белоказаков. С отрядом он освобождал Хиву от банд Джунаид-хана. Был дважды ранен. Скалов, уполномоченный Реввоенсовета Туркестанского фронта, по указанию самого Куйбышева вручил Новокшонову за храбрость серебряное оружие.

Все это Ашир знал… Частью по рассказам самого Новокшонова, частью по документам, которые попали ему в руки. Но чувство настороженности к своему начальнику, дремавшее в Таганове, с получением приказа об аресте мужа Айгуль, с которым он, Ашир, в детстве играл, а бывало, что и дрался, теперь перерастало в глухую вражду к Новокшонову. Мовлям выслушал сбивчивую, резкую речь Ашира, но с ответом медлил. Что он мог сказать Аширу? Ему некогда разбираться в Новокшонове. Сейчас под Ашхабадом появились басмаческие шайки, ему, Мовляму Байрамову, поручено со своим взводом выследить этих бандитов, петляющих вокруг города, и изловить. Никаких подозрительных действий со стороны Новокшонова Мовлям не замечал…

Мовлям сел на кровать, снял сапоги, сказав Аширу, что ему перед выездом следует хорошенько выспаться, так что пусть Ашир не будет на него в обиде. Вскоре Мовлям уже спал. А Ашир вновь и вновь возвращался к своему приказу об аресте Нуры… Басмач… Конечно, басмач… Но бывший… Айгуль бы заметила, что Нуры хитрит. Она из семьи бедного дайханина, никогда не одобряла участия Нуры в джунаидхановском разбое… Аширу вспомнилось, как Новокшонов недавно напился до чертиков в русском селе молокан. Красноармейцев там встретили радушно, крестьяне вынесли им на дорогу каравай хлеба, потом на дворе накрыли стол и выставили причудливые штофы петровских времен, наполненные тутовым первачом. Сами молокане ни к самогону, ни к свинине не прикоснулись, а вот Новокшонов нализался… И Аширу припомнилось пьяное откровение Новокшонова. Сперва он зачем-то вспоминал Аманли Белета… Хитрый, мол, был разведчик, а провалился… Потом заговорил о любви. «Я любил девушку, училась она на Бестужевских курсах… Мы познакомились с Оленькой на одном благотворительном вечере. И я представил ее там штабс-капитану Фортунатову… Будь он трижды проклят! Мне надо было отшить этого нахала, который открыто признавался, что ему Оленька понравилась. А я медлил… Однажды, играя в карты, спьяну в шутку сказал ему: «Если сейчас выиграешь, то я откажусь от Оли в твою пользу…» И он выиграл! Если бы я не сдержал слово, то он бы мне испортил всю карьеру… Штабс-капитана Оля, конечно, прогнала. А мою подлость мне не простила». Утром Ашир слышал уже извинения Новокшонова, тот уверял, что наплел какую-то чепуху, но рассказ этот врезался Аширу в память. И Таганов невзлюбил своего начальника.

«Нет, нет, я не могу арестовать Нуры, — говорил себе Ашир. — Пойду и скажу Новокшонову или Назарову, пусть это сделает кто-нибудь другой».

— Сегодня вечером я уже буду в Конгуре, — прощался улыбающийся Мовлям. — Навещу твоих…

— Я сам завтра буду там, — сказал Ашир.

— Что-нибудь случилось?

Ашир колебался. Наконец он признался Мовляму:

— Я имею приказ на арест Нуры Курреева… Я уверен, что это ошибка… Скажи ему, пусть куда-нибудь скроется на неделю-другую до выяснения обстановки…

В глазах Ашира стояла глубокая тоска.

— Я тебе верю, Ашир, — Мовлям даже растерялся. — Но приказ…

— Предупреди его, — упрямо повторил Ашир. — Прошу тебя…

— Хорошо…

Мовлям впервые с недоумением посмотрел на друга, выскочил на улицу и размашистыми шагами направился в гарнизон.

Мовлям Байрамов выехал в Конгур ночью и только утром оказался в ауле. Дома его встретила мать. Она была встревожена рассказом старой Огульгерек о ночных визитерах. Не мешкая, Мовлям пошел к Тагановым. Огульгерек повела его к яме за стеной дома, показала золотые монеты, вещи, оставленные ночными гостями. Мовлям, живший с ее сыном на одной квартире, не мог не знать о подарках Ашира. Он недоуменно пожимал плечами: Ашир бы не скрыл от него, что отослал домой подарки и золотые монеты.

— Отвези, сынок, эти вещи в Ашхабад, — просила старая Огульгерек. — Нет мне от них покоя… На рукаве халата я заметила пятна… Сдается мне, людская это кровь. Кто же в таком халате скотину режет?

— К Аширу их увезти не могу, — Мовлям разглядывал забуревшие на халате пятна. — Ашир сам обещал здесь быть, а у меня задание… Но о вещах больше никому ни гу-гу…

Мовлям вытащил из мешка богатый халат, тряхнул его, ощупал. Между подкладкой и дорогой материей что-то зашелестело. На глазах изумленной Огульгерек Мовлям с треском распорол подкладку, вытащил оттуда кусок сложенной вчетверо плотной бумаги. Развернул. Это была оперативная карта. Внимательно рассмотрев ее, словно запоминая на ней все обозначения, вложил обратно. Озадаченный Мовлям перевез вещи к себе домой, закопал их в овчарне, а мешок с пшеницей закинул на крышу, замаскировал снопами сухого клевера.

Мимоходом он заехал в аулсовет, где встретил Агали Ханлара, Игама Бегматова. В ауле все тихо. Люди вступают в кооператив, учатся в ликбезе.

— Прошел слух, что кто-то ночью наведывался к Нуры, — осторожно сказал Агали. — Но мы этому не верим. Другие жен пускают в ликбез с боем, он сам с Айгуль ходил на занятия.

Мовлям терпеливо дожидался Нуры у его мазанки. Сначала прибежала Айгуль, то ли смущенно, то ли испуганно кивнула ему головой и, зайдя в дом, загромыхала посудой. Вскоре подошел Нуры, поздоровался сдержанно, окинул брата недобрым взглядом. Мовлям, обескураженный таким приемом, нерешительно топтался у порога. Нуры наконец сквозь зубы пригласил Мовляма в мазанку. Айгуль, тихо притворив дверь, вышла.

— С чем пришел… брат?! — В голосе Нуры сквозили сарказм и ненависть. Сейчас он чем-то напоминал Джунаид-хана.

— Весть у меня не очень добрая. — Сердце Мовляма захолонуло от ледяного тона Нуры. — Для тебя и для меня она худая…

— У нас с тобой все общее… Даже дурные вести! А ты знаешь, в старину рубили головы гонцам с недобрыми вестями?

— Не время сейчас старину вспоминать… Тебя арестовать хотят… Но ты не должен винить в том власти. Потому что власть не тот один человек, отдавший приказ схватить тебя. Озлившись на блох, не спали все одеяло… Тут какая-то ошибка. Пока все прояснится, мы с Аширом решили проводить тебя в Бахарден, к одному человеку… Переждешь у него недельку…

— Ты вернешься обратно в Конгур?

— Да. А что? Ашир завтра приедет сюда, чтобы тебя арестовать. Тебя же тут не окажется… Так надо. Понимаешь?

— Я давно разгадал вашу игру. — В голосе Нуры задрожали нотки угрозы. Он, пятясь задом, вышел вон.

Мовлям, теряясь в догадках, сидел спиной к двери, он дожидался, пока вернется Нуры, который, вероятно, хотел поторопить Айгуль или помочь ей, чтобы та поскорее накрыла дестархан для гостя. Что с Нуры? Какая оса его ужалила? Может, он еще раньше узнал о своем аресте и скопил обиду, чтобы излить ее Мовляму? Откуда он мог узнать? Нет, его кто-то обидел, и он, бедняга, не знает, кому довериться.

Дверь с шумом распахнулась. Нуры не вошел, ворвался, словно его сюда не пускали. Если бы в тот миг Мовлям обернулся, то заметил бы, какой мертвенной бледностью покрылось лицо брата, державшего правую руку за спиной.

— Так ты говорил, что самая сладкая дыня шакалу достается? — злорадно спросил Нуры.

Мовлям невольно вздрогнул. Он даже не успел удивиться словам брата, некстати вспомнившего пословицу, и тем более не успел заметить зловещий блеск топора, занесенного над его головой… Миг — и Мовлям повалился на спину.

Нуры затравленно обернулся на безумный крик Айгуль, заставшей мужа за страшным занятием. Топором он остервенело отделял от туловища голову Мовляма.

— Ты трус! — кричала Айгуль. — Ты без чести и сердца… Зверь!

Нуры сорвал со стены винчестер, щелкнул затвором и навел на Айгуль. Она бесстрашно смотрела в его налитые кровью глаза.

— Стреляй, убийца! Чего дрожишь?… Невинную душу загубил… И убил-то как трус. В своем доме… Такому человеку, как ты, надо было изменить… Дура я, дура!.. Ашир! Ашир, где ты?!

Глаза Айгуль были ясные, чистые, и Нуры в тот миг ужаснулся своей роковой ошибке. Но почему она звала Ашира?! Он отбросил в сторону винтовку, протянул руки, пытаясь обнять жену. Она, словно завороженная, не сводила глаз с его окровавленных ладоней, отпрянула, как от зачумленного, и в припадке, подергивая плечами, головой, медленно повалилась на бок. Он поднял ее, бесчувственную, и, потоптавшись на месте, не зная, что делать, положил на пол.

Сев на кошму, словно раздумывая, что предпринять дальше, Нуры вскочил, засуетился, отыскал спрятанные патроны, хорджун, уложил туда голову Мовляма, прихватил винчестер, нож и, переступив через Айгуль, еще не пришедшую в себя, выбежал вон.

Одинокий всадник, не разбирая дороги, мчался по унылой, опаленной солнцем степи. Быстрый конь нес Нуры Курреева от людей, от человеческого жилья в безлюдье, в черные пески, туда, где из голубого марева вставали призрачные сады и дворцы.

Караван гигантской раненой змеей бесшумно извивался по пустыне. Не было слышно привычного звона колокольцев, истошных окриков погонщиков. Усталые верблюды, измотанные кони, словно чувствуя людской страх, медленно двигались по сыпучим барханам, таща тяжелые поклажи, снося жестокие удары седоков. Измученные боями и долгим переходом всадники вымещали злобу за поражение на бедных животных, торопили, погоняя их без роздыха денно и нощно. Пески, еще недавно желанные и родные, теперь жгли ноги. Прочь из ада, скорее под спасительную сень гор, туда, где можно скрыться от красных аскеров, не слышать звона их клинков, частой дроби пулеметов и проклятого «ура!», наводящего панический ужас даже на самых отчаянных нукеров.

Джунаид-хан ехал на своем светлом иноходце впереди маленького отряда. Он был молчалив, хмур, раздражителен, не похож на того уверенного в себе предводителя, с достоинством разговаривавшего со всеми. Теперь хан чаще обычного выходил из себя. Последние события, развязавшиеся разгромом его отрядов, вовсе выбили Джунаида из равновесия. Он постоянно срывался, в гневе хватался за маузер и, не дожидаясь помощи Непеса Джелата, сам разделывался с ослушниками. Даже сыновья стали его остерегаться. Хану никто не докучал, ему старались не попадаться на глаза.

Умный конь с такими же зеленоватыми и налитыми кровью глазами, как у хозяина, шел ровной, красивой иноходью. Чуть приподымаясь в такт его бега, Джунаид-хан, словно влитый, сидел в кожаном английском седле. Он потерял счет дням, боям. Какой сейчас месяц? Неужели осень уж на исходе? Сколько людей осталось? Жалкая горстка — с самим ханом четыре десятка, не больше.

Один бой, второй, третий… красные аскеры не дали джунаидовским всадникам дойти до Ташауза, вцепились мертвой хваткой, терзая его отряды. Телами его лучших нукеров устилались Каракумы…

Ветер доносил сладковатый смрад трупов, над которыми уже громоздились вороны и грифы. Зловоние преследовало всюду. Навязчивый запах вызывал у Джунаид-хана тошноту, учащал дыхание, и хан мчался на коне за барханы, чтобы никто не видел его жалким и беспомощным, как зачавшую бабу, исходящую рвотой. В ушах стояли звонкие русские команды: «Шашки к бою, галопом марш!», затем: «В атаку марш!»

Перед глазами Джунаид-хана возникала картина недавнего боя с красными кавалеристами. В яростной круговерти, будто в огромном кипящем котле, кишащем людскими телами, бились нукеры и красноармейцы. Но откуда-то справа, словно джинны, выпущенные из бездонного сосуда, ринулись в атаку красные конники, опрокинули, смяли нукеров… Это был кошмар. Джунаид-хан, его сыновья, приближенные еле вырвались из самого пекла боя и пустились наутек.

«Позор, позор!» — в бессильной ярости шептали губы Джунаида. Какой просчет!.. Подлые людишки аулов и кочевий не пополнили сотни хана. Они в панике разбегались перед его конницей, вместо того чтобы садиться на лошадей и скакать, размахивая саблями… «Кто-то меня предал… — хватался за голову хан. — Почему двухтысячному войску не удалось пробиться до Ташауза? Красные отряды обложили меня в песках, не дав даже пробиться к стенам Ташауза… Подлый английский наблюдатель Гуламхайдар почуял неладное уже после стычки с отрядом красноармейцев под Акдепе, кровавая схватка на Ата-Кую перепугала его, ночью перс тайно оставил лагерь… Сбежал, трус! Англия больше и пальцем не пошевельнет для моей поддержки. Для нее очевидна несостоятельность операции…»

В возбужденной голове хана металось: оторваться от погони красных аскеров, перейти границу, а там все обдумать… Англичане не та сила, на которую следовало надеяться… Немцы! Вот с кем ему надо было держать связь против большевиков!..

«Подлецы! Все они хотят загребать жар чужими руками!» — кричал хан, но на самом деле он ехал на коне, плотно сжав губы, держась одной рукой за повод. Перед его глазами расстилалось раскаленное волнистое пространство пустыни с редкими колючими кустами саксаула и кандыма. Джунаид не чувствовал ни жары, ни жажды — казалось, тело его, туго перетянутое поясом, высохло, как ветка саксаула, и почти перестало требовать пищи и влаги. «Басмач — истинный мусульманин, защитник правоверных от неверных», — льстили английские эмиссары. «Поднимайтесь, туркмены, вас поддержат в священной войне все единоверцы — турки, афганцы, арабы, персы…» Чушь! Верующие туркмены не обрадовались джунаидхановскому мятежу! А что говорить о каких-то иранцах или афганцах!.. Неужели он, туркменский хан, не понимает свой народ? О аллах! Ужасные мысли пригибали тело к седлу.

Ночами, ложась головой на снятое с коня седло, хан не смыкал глаз, проводя время в какой-то полудреме. В кромешной тьме пустыни, в завывании ветра, в дуновении полуденного зноя ему мерещилось грозное дыхание смерти. С горсткой соратников он чувствовал себя совершенно беззащитным, ему казалось, что сейчас против него все: и солнце, и ветер, и пустыня… Закрывая глаза, Джунаид бормотал себе под нос: «И это пройдет!» Известное на Востоке философское изречение почему-то вспоминают все неудачники, тщетно тужащиеся идти против течения. Эту фразу часто произносил Джунаид-хан, ухватившись за нее, как за спасительную соломинку. И, о чудо!.. Она умиротворяла. «Ты зауряден, ты, хан, соринка в пене эпохи, не более того, — говорил он себе, — угомонись…» — «Нет, я великий!» — кричал он со сжатыми губами. «Тогда доведи себя до подобающего великим людям великолепного бесстрастия… И все пройдет. О чем тебе горевать? Ты богат, как султан, дети свершат то, что не удалось тебе. Ты правильно поступил, что ввязался в бой с красноармейцами! Что бы ты делал там, за кордоном, с двумя тысячами нукеров? Их надо кормить, одевать… Аллах сам послал спасение, призвав их в свои священные чертоги. Ты исполнил долг!» И Джунаид-хан почувствовал необычную легкость, будто гора свалилась с плеч. Он исполнил долг!

— Отец, пора о ночлеге подумать, — голос Эшши-бая вывел хана из забытья. — Мы оторвались от красных аскеров. Теперь нас не догнать.

— А ты не думал о тех, кто может нас встретить у границы?

— Думал, отец. У нас для выбора тысяча и одна дорога, а у пограничников одна, по которой мы и просочимся туда…

— Не все так просто, сынок, как ты говоришь, — Джунаид-хан остановил коня у самой кромки песчаных барханов. Завернул иноходца, повертелся на месте, будто подсчитывая, сколько осталось людей, верблюдов. Позади в клубах пыли медленно двигались отары, погоняемые нукерами. Впереди, без конца и края, простиралась степь. Синяя предвечерняя дымка скрывала силуэты гор.

На скорую руку поставили три юрты. Все одно на рассвете сниматься, их можно спалить: не оставлять же в подарок большевикам! С громоздким грузом за кордон не прорвешься. Не опасаясь чужих глаз, в юрте можно развести огонь, сготовить еду, укрыться от холодных ноябрьских ночей, сеявших то дождем, то мокрым снегом.

Проворные нукеры собрали охапки саксаула, развели в ханской юрте костер и молча удалились. Вскоре сюда собрались сыновья Джунаид-хана, ишан Ханоу, Непес, Сапар-Заика, Нуры, Курре, Аннамет…

Задумчивый Джунаид, заслонившись ладонью от костра, посмотрел на Сапара. Тот молча достал из-за пазухи помятую бумагу, развернул перед ханом. Это была переснятая от руки карта, как две капли схожая с той, что висела в кабинете Новокшонова. Только по полям виднелись приписки, сделанные на туркменском языке латинскими буквами. Они объясняли систему пограничной охраны на небольшом участке границы Туркменской ССР.

Джунаид-хан, водрузив на нос очки, спросил:

— Чьей рукой тут выписано?

— Хачли…

— Смотри, ни одной ошибочки… Будто на своем родном языке пишет, гяур… Но разве можно так, собственноручно? Если карта попадет в руки чекистов? И понесет тогда Хачли свой поганый крест… Неосторожные люди глупы, как бараны.

— Хачли старается, мой господин, — ответил Сапар. — Ему очень хотелось вам угодить…

— Имей одного такого услужливого друга — и врагов не надо, — перебил Джунаид-хан. — Неосторожный друг опаснее врага… Давайте к делу. Мы разобьемся на три группы. Границу будем переходить врозь. Скопом нас пограничники перещелкают, как куропаток. Маршрут первой группы, — Джунаид-хан, уткнувшись в карту, немного помолчал, — западнее ущелья Душах. Здесь пограничный пост не выставляют, а днем ни души… Передайте этой… Она десятерых джигитов стоит. Как ее?

— Байрамгуль, — подсказал Эшши-бай.

— Эшши и ты, Аннамет, объясни своей красавице, пусть забирает с собой половину всех отар, верблюдов. Когда они не понадобятся, убьет. Тихо, без шума. Лучше в пропасть сбросить…

Чуть набычившись, Джунаид-хан взглянул поверх очков на ишана Ханоу.

— Вторую группу поведет наш уважаемый ишан-ага… Вы, ишан-ага, отберете лучших нукеров и погоните с собой вторую половину отар. Ваш путь совсем безопасен, перевал у Барсовой скалы, восточнее Душаха. Если верить карте Хачли, там пограничники вовсе не ждут…

— Это точно, отец, — подтвердил Эшши-бай. — В прошлый раз я сам уходил по Барсовому перевалу… Я объясню ишан-ага, как это лучше сделать.

— Сам буду с третьей группой. — Джунаид-хан снова взглянул на карту и, поводив по ней пальцем, добавил: — Со мной все, кто сидит здесь. За исключением ишан-ага и Байрамгуль. Пойдем налегке, на одних конях. Прорвемся, если аллаху будет угодно, вблизи Конгура, по берегу Алтыяба, у трех черных валунов, что возле Куланового ущелья.

— Там же погранзастава, отец, — вырвалось у Эшши-бая. — Дорога ведет прямо к пограничникам…

— Что делать? Кому-то надо умирать… Мы воины, отобьемся. Не посылать же на гибель уважаемого ишан-ага!

Эшши-бай осекся, смекнул: скот свяжет обе группы по рукам и ногам. А третья группа вольна как птица, ее ничто не обременит. Не иначе отец что-то замыслил. Не будет же он ради этого ханжи в чалме и паршивых овец жертвовать собою, рисковать жизнью сыновей. На первый случай в хорджунах запасных коней есть кое-какое золотишко… Но это толика того, что хан загодя успел переправить за кордон…

— Мой господин! — взмолился Курре. Сидевшие не сразу узнали его голос — так жалобно он прозвучал. — Позвольте мне пойти с ишан-ага…

За всю долгую, верную службу хану Курре впервые осмелился выразить свое желание, поднял глаза на своего хозяина. Мохнатая лисья шапка, такая же рыжая, как и борода басмаческого предводителя, подчеркивала его широкие скулы.

— Ты что, Курре, трусишь? — Джунаид-хан прекрасно знал, что сейчас юзбаш дрожал не за жизнь, а за своих овец в отаре. — Ишан-ага не хуже твоего приглядит за отарой. Там его овец немало… Он дорожит ими не меньше твоего. Не жадничай, Курре! Выберемся из пекла живыми, даст аллах, я вознагражу тебя! Всех озолочу. Золота у меня и на ваших правнуков хватит.

Мягко стелил Джунаид-хан. От этих людей сейчас зависела его жизнь, его спасение. А Курре был особенно нужен — силен, вынослив, меткий стрелок и, главное, предан как собака.

— Послушай моего доброго совета, Курре, — голос Джунаид-хана задребезжал расстроенной струной дутара. — Или ты к чекистам задумал переметнуться? То-то на колодце Кырк Гулач ты с Таганом и его сыном Аширом миловался… О чем ты тогда шептался? Помилование зарабатывал?!

— Я не шептался с ним, мой господин. — Душа Курре ушла в пятки: «Донесли, змеи! Ведь убьет, не моргнет… Вот Непес зенки вылупил, ждет знака». — Встретились мы случайно. Я все отворачивался от него, держался подальше, а он признал меня, заговорил… Люди наши разговор весь слышали…

— Да, люди слышали!

— Моя совесть перед вами чиста, мой тагсыр, — Курре сник, голос его дрожал. — Я пойду с вами… Готов хоть на край света.

— Так-то оно лучше, Курре, — Джунаид-хан устало прикрыл веки. Голос его звучал вкрадчиво, даже ласково. Нуры, переживавший за отца, облегченно вздохнул.

Джунаид-хан оставался верным себе до конца. Всем своим существом был убежден, что миром правят лишь сила и страх. Только они повелевают поступками людей, меняют судьбы народов… Чувство долга? Перед кем? Джунаид-хан никому не должен, наоборот, воины обязаны ему… Он их повел за собой, дал им власть над толпой, обогатил… Долг? Джунаид-хан признавал лишь чувство долга перед самим собою, своими наследниками. Сохранить свою жизнь, своих детей, выжить любой ценой, пускай даже придется шагать по чужим трупам. На то они чужие. Совесть? Это такой же товар — продается и покупается.

Державший в страхе всех, кто соприкасался с ним, Джунаид в порыве откровенности иногда говорил своим приближенным: «Над туркменом надо стоять с семижильной камчой или с маузером. Чванливого хлестать, а непокорного стрелять. Хочешь видеть его покладистым — держи полуголодным… Насытится — ожиреет. Разжиревший ишак бесится — хозяина лягает. В аду, говорят, над всеми котлами, в которых кипят грешники, стоят шайтаны с вилами, они не дают выбраться наружу никому, спихивают обратно… Над котлом, где варятся туркмены, шайтана не увидишь. Как только один из несчастных уцепится за край казана, чтобы выкарабкаться оттуда, его за ноги свои же братья тащат вниз… Нет, мол, не уйдешь! Нам плохо, пускай и тебе будет плохо! Зная мерзкую натуру туркмен, аллах у котла охраны не выставил. Туркмены — бараны. Да-да, стадо баранов! Им нужен вожак, сильный вожак. Они боятся сильного, признают только силу. Если туркмен не боится, не уважит… Ни один народ не кричит о себе: туркмен! Я — турок! Отчего это? От скудоумия и чванливости… Жаль, что я родился туркменом. Жаль!»

От острого взгляда Джунаид-хана не ускользнула тень беспокойства на лице ишана.

— Не подобает в моем сане за отарой бегать, — ишан от волнения стал поправлять и без того аккуратно уложенную чалму. — Лучше, если я буду с вами, Джунаид-хан…

— Вам, ишан-ага, овцам курдюки крутить не придется. — Джунаид-хан по привычке вглядывался в холеное лицо Ханоу. — У вас под рукой будут десять лучших, как огонь, джигитов. Мало — я пошлю с вами моего Непеса…

Ишан заерзал на месте, словно сидел на горячем тамдыре. Почему Джунаид-хан не берет с собой служителя аллаха? Паук каракурт, чувствуя свою гибель, жалит смертельно… Хан посылает ишана на верную смерть. Какая в том ему выгода? Ведь Кейли еще жив, и если они удачно перейдут границу, то Джунаиду придется держать ответ перед бледнолицым англичанином за гибель духовника… Ишан, хорошо знавший хищную натуру басмаческого главаря, смутно подозревал, что план перехода границы, предлагаемый ханом, для одних означал смерть, а для самого Джунаида должен быть спасением. Джунаид без корысти и пальцем не пошевельнет. Но зачем хан по доброй воле лезет в зубы самому шайтану? Разве жить надоело?

Хитрый Джунаид, назначая ишана главой группы, рассчитывал избавиться от лишней обузы, от обленившегося служителя аллаха, не умевшего даже стрелять… О втором замысле никто, кроме самого хана, пока еще не знал.

— Спасибо, Джунаид-хан, — торопливо проговорил ишан. — Я обойдусь без Непеса. Не хочу лишать тебя незаменимого слуги…

Хан довольно улыбнулся, медленно обвел всех взглядом. Увидев, что с губ Нуры был готов сорваться вопрос, ласково спросил:

— Ты, Нуры, что-то хочешь сказать?

— Простите мою дерзость, мой господин. — Нуры смущенно шмыгнул носом. — Позвольте мне съездить в Конгур. Обстановку разведаю и, если будет на то ваше благословение, жену прихвачу. Связывать вашу группу не буду — если позволите, пройду в другом месте…

— Еще что вздумал?! — возмутился Эшши-бай и вопросительно взглянул на отца. Тот загадочно улыбался. Эшши-бай, вскочивший с места, сел.

— Коза — о своей шкуре, а мясник — о ее сале, — бесстрастным тоном заметил Джунаид-хан, уже решивший, что не стоит отказывать в просьбе Нуры. Не время настраивать против себя отца и сына. Нуры сжег за собой все мосты, и отступать ему некуда… А хану и его сыновьям он еще сослужит верную службу. — Каждому свое. Дело молодое… Пускай возьмет жену, Айгуль нашим коням ноги не свяжет.

Поздней ночью Нуры проснулся от легкого толчка в плечо. Над ним, прижав палец к губам, склонился Эшши-бай. Он кивал головой, показывая на дверь.

Нуры сел, бестолково уставился на Эшши сонными глазами, огляделся вокруг. Место, где лежал Сапар, пустовало. Не было и Непеса. Сбоку посапывал отец. Нуры встал, крадучись по-кошачьи, перешагнул через разметавшегося во сне ишана, бесшумно вышел и следом за Эшши-баем юркнул в ханскую юрту.

Джунаид-хан не спал — окруженный сыновьями, Непесом и Сапаром, он сидел на ковре, задумчиво взирая на догорающие в очаге уголья саксаула. Увидев Нуры, улыбнулся.

— Поедешь к Атда-баю в Конгур. Сейчас же! Не вздумай сломя голову к жене броситься. Успеешь. Оглядись. Попадешь в руки красных — стенки не миновать… Пронюхай, все ли спокойно на границе. Что о нас говорят… Пусть Атда-бай в ауле шепнет: дескать, Джунаид-хан ушел куда-то в пески, там отсиживается. Он знает, как это делается… Чтобы Атда-бай тебе поверил, скажешь… — и Джунаид-хан произнес пароль. — Тебя с Айгуль будем ждать на четвертый день у входа Куланового ущелья… Аллах с тобой, иди!

Нуры мчался к Конгуру как на крыльях, с твердой решимостью выполнить приказ своего хозяина, а после увезти Айгуль за кордон, раз и навсегда отсечь прошлое, уйти от этой проклятой жизни, в которой он пока не обрел ни покоя, ни пристанища.

Курреев не знал, что несколько часов погодя следом за ним к Конгуру ринутся два всадника — Эшши-бай и Сапар-Заика. Они поедут на встречу со связным Хачли утрясти последние детали перехода границы.

— Всех карт не раскрывай, — наставлял Джунаид-хан сына. — Если Хачли будет красными разоблачен, то, боюсь, сломается. Чекисты не таких разговаривают. Укажи точно, где переходят эти… Байрамгуль и ишан Ханоу… У Хачли есть повод выслужиться перед большевиками и грозу от себя отвести… Его похвалят, что басмаческий замысел «разгадан». Но не в том суть. Пусть он бросит туда всю заставу, всех аскеров до единого… А мы в то время спокойненько проскользнем через заставу. Там, где нас не ждут… Понял? Вот этого Хачли знать не должен. Скажи, что я еще в песках с караваном золота, что мы хотим переправить кое-каких нужных людей. Скажи, хан хочет проверить его преданность и узнать, прочны ли запоры на границе… Посули ему что угодно, язык у тебя не отвалится, я, мол, собираюсь щедро вознаградить его и замолвить за него словечко перед Кейли.

В Кумушгала, который не назовешь ни городом, ни аулом, каждый знал друг друга в лицо. А богачей в городишке, имевшем большой красочный базар, многолюдный караван-сарай, банк, торговые, ремесленные ряды и одну-единственную улицу, мощенную булыжником, знали и подавно. Упаси аллах замужней женщине, особенно молодой и красивой, одной появиться на улице: пересудов не оберешься.

Хотя шикарный дом Хырслан-бая с просторным двором, большим фруктовым садом, купленным у одного богатого ювелира, стоял на окраине Кумушгала, вблизи горной реки, Джемал появляться на берегу одна не решалась. На реку она приходила, как на свидание с домом, родными… Там, вдали, за Копетдагом, нависшим своими кряжами над рекой, была ее родина, Конгур, мать, сестра Бостан и брат Ашир. Присаживаясь на корточки, Джемал тоскливо следила за стайками птиц, гулявшими по обледенелому берегу. Они тщетно искали себе корм, их тонкие клювы и слабые лапки не могли пробить плотный, слежавшийся снег… Птицы приподымались на слабых, гнущихся ногах, пытаясь взлететь, но бились лишь крыльями об лед — силы изменяли им. Они взъерошивали перья, чтобы подольше сохранить при себе остатки тепла маленького тельца, и печально взирали на небо, простиравшееся и над теплыми краями, где, наверное, ярко светит солнце и нет треклятого стылого снега, похоронившего под собой их собратьев.

Их участь была подобна участи Джемал, уставшей бороться с жизнью, выбивающейся из сил. Больше всего она жалела лысух, глупеньких и слабых, неподвижно сидевших на снегу. Они выбирали местечко на солнцепеке и замирали от блаженства. Днем под ними чуть подтаивало, а ночью птицы примерзали ко льду и, сколько ни махали, разбивая в кровь крылья, взлететь уже не могли. Так погибали стаи.

Каждое утро Хырслан выходил на берег без ружья, голыми руками ловил беспомощных птиц, надрезал им горло и с глуповатой усмешкой бросал их в большой мешок. Дома он сам готовил из них жаркое, пек в тамдыре; Джемал никогда не прикасалась к этой еде. Хырслан, сделавший Джемал своей женой, когда ей было еще четырнадцать лет, давно привык сам ощипывать птиц, обычно он при этом дурашливо улыбался:

— И Черкез не ест это шахское блюдо… Сговорились, что ли? Не забывай, Джемал, что ты моя жена… Хочу — казню, хочу — милую, — долго хихикал.

Необычный смех никак не вязался с его массивным телосложением, толстой, как у быка, шеей, крупными руками, удар которых мог свалить даже верблюда. Хырслан был человеком до странности неуравновешенным, без царя в голове. То он ласков и рассудителен, а через мгновение — мрачнее тучи, в порыве гнева может кого угодно искалечить или даже убить. Но был он привязан к Джемал непонятной любовью. И хотя знал, что его чувства вызывают у нее брезгливость и отвращение, все же не остывал к жене, веря, что капля камень долбит.

Какая туркменка в ту пору выходила замуж по любви! Любовь жила только в сказаниях, в творениях шахиров да в песнях бахши — певцов. Джемал с омерзением вспоминала первую брачную ночь, липкое, волосатое тело Хырслана, как колеса арбы — руки, чуть не задушившие ее в порыве сладострастия. Он терзал ее до самого рассвета, а она, еще почти ребенок, чувствовала лишь боль и гадливость. Утром она хотела подняться с постели, но не смогла. Опустошенная, она лежала день, другой, третий, без еды и воды, намереваясь умереть с голоду, а Хырслан, как привязанный, не отходил от нее и как-то смешно, неумело ласкал ее, гладил по голове, щекам. От его потных рук Джемал вся содрогалась, тошнота подступала к горлу.

Через несколько месяцев она почувствовала, как внутри ее что-то зашевелилось, заворочалось. Но роды были преждевременными. Она, глупенькая, нагнулась над плодом, со страхом и любопытством поковыряла палочкой красный комочек, пока не разглядела маленького, с детский кулачок, человечка. Он был мертв…

Теперь Джемал шел семнадцатый год, ей казалось, что ее постылые, страшные дни с Хырсланом длятся целую вечность. Как в кошмарном сновидении, она помнила ночной аул, разоренный Джунаид-ханом, смерть старейшины рода Аннамурат-ага, родную юрту, охваченную огнем, убитое горем лицо матери, озабоченного отца, босоногого Ашира, плен, басмаческие станы, скитания по пустыне… Самое страшное — трупы на пожарищах, убитых басмачей, красных аскеров, дайхан, детей…

По ночам, когда к ней приходил Хырслан, тискал потными от чувственности руками, ей казалось, что ладони его влажны от крови замученных жертв. В темноте его тупое лицо, искаженное похотью, озарялось огнем пожарищ… Джемал давно заметила, что Хырслан при виде пожара преображался. Всепожирающее пламя ласкало его взор, тешило мстительное, жестокое сердце басмача. Иной, даже дремучий бандит, услышав предсмертное мычание объятых огнем обреченных животных, дрогнет, бросится, чтобы выпустить их на волю. А Хырслан с сатанинской улыбкой будет взирать на разрушительную работу огня и пальцем не пошевельнет, чтобы спасти горящих в загоне овец. Так мстил людям Хырслан, юзбаш Джунаид-хана, разбогатевший разбойным промыслом на огненных дорогах родины…

Хырслан, награбивший за годы басмачества огромное состояние, окружил Джемал роскошью, богатством, многочисленной прислугой. Дорогие кольца, алмазные браслеты в золотой оправе, звенящие на платье украшения из динаров, кулон с горящим рубином — все эти шахские подарки Хырслан приносил в дом словно безделушки. Но насколько был щедр, настолько необузданно дик, ревнив, безрассуден в гневе.

Однажды, когда Хырслан уехал на той в город Гумбет Хауз, к Джемал забежала соседская девушка Рабия. Они дружили. В их судьбах было что-то общее. Полусирота Рабия после смерти отца ютилась с матерью у сводных братьев, детей второй жены отца, людей жестоких и злых. Она терпеливо сносила их попреки и побои.

— Джемал! — бросила с порога Рабия, моргая длинными красивыми ресницами. — Мои ненаглядные братушки тоже на той укатили… Ни дна им ни покрышки!.. Сходим к караван-сараю… Говорят, купец из Тегерана приехал. У него, сказали, есть мумие. Мама у меня со сломанной рукой лежит. Одна не решусь, а с тобой пойду.

И Джемал вышла из дому. Пока добежали до караван-сарая, Рабия рассказала о беде, стрясшейся с ее родной матерью. После похорон отца прошло сорок дней. В его гибели Рабия подозревала алчных братцев, мечтавших поскорее завладеть богатством своего неродного отца. Незадолго до смерти он ездил в Мешхед к Осман-хану, родному брату второй жены. Вернулся оттуда хворым, обессилевшим. Сыновья, притворно вздыхая, привели знахаря, напоившего больного отваром каких-то трав.

Рабия, ухаживавшая за отцом, вскоре увидела, как у него на животе, на боку появились глубокие раны, сочившиеся гноем и сукровицей. Отец умер в страшных муках, проклиная старшего сына Аббаса, алчного и жестокого, не скрывавшего своей вожделенной цели — завладеть наследством.

В день похорон за городом странствующие каландары — нищие — наткнулись в овраге на обезображенный труп человека. Несчастного пришлось на всякий случай похоронить на кладбище шехитов — погибших за веру, за правое дело. Не отводить же бездомным, безвестным бродягам отдельное кладбище? Лишь братья знали, что этим неизвестным, неопознанным был ишан Ханоу, знахарь, поивший их отца смертельным снадобьем.

На сорок первый день после смерти отца Рабия и ее младший братишка выгнали попасти овец с ягнятами. Откуда ни возьмись разъяренные братья: «Кто позволил? Мы хозяева! Ты и твоя мать теперь в нашем доме никто». На глазах девушки они зарезали нескольких ягнят, сняли с них шкурки, а тощие тушки пнули: «Отдай их своей ведьме. Пускай тебя и своих щенят кормит!»

Возмущенная изуверством братьев мать бросила им в лицо: «В милости не нуждаюсь. Детей своих сама прокормлю!..» Озверевшие братья с кулаками набросились на беззащитную женщину, сломали ей руку.

Джемал и Рабия отлучились ненадолго, посмотрели товары заезжего торговца, кое-что купили. Джемал облюбовала цветастый платок, напоминавший ей о доме, о родине. Нашлось там и мумие.

Вскоре вернулся Хырслан. Увидев на голове жены обнову, взбеленился, дал волю языку, и, обозленный тем, что Джемал отвечает ему лишь молчаливым презрением, Хырслан схватил большие стригали и с силой запустил их в нее. Не появись в тот момент Черкез, не быть бы Джемал в живых. Юноша дернул за рукав Хырслана, и овечьи ножницы воткнулись в стену. Лишь ноготок отделял молодую женщину от смерти.

— Парень, не суйся не в свое дело! — Хырслан кинулся к Черкезу. — Я убью тебя!..

Юноша пристально смотрел на взбесившегося Хырслана, обезоруживая его взглядом ясных глаз.

— Ну за что ты меня убьешь? Что я сделал тебе худого?

Слова Черкеза действовали на ревнивца гипнотически, Хырслан переставал буянить, сменяя гнев на милость.

— Не будь тебя, джигит, лежать бы Джемал мертвой! — хватался за голову Хырслан. — Ты приходишь вовремя. — И он начинал благодарить Черкеза, называя его и другом, и братом.

Черкез, прямой и честный, хотя и принимавший Хырслана в полусерьез, все же в душе был благодарен ему за то, что тот не оставил его в чужом краю на произвол судьбы, доверил ему ведение большого хозяйства — отары, две мельницы, рисорушку… Легковерный Черкез, не знавший правды о трагической гибели своих родных, был даже признателен Хырслану и его друзьям за то, что они будто бы спасли его от верной гибели, от большевиков. И все же сомнения точили душу юноши. Цепкая детская память восстанавливала картины давно минувших дней. Всплывало вечно усталое, озабоченное лицо отца, озарявшееся ясной улыбкой, когда к ним приезжали красные аскеры. Даже мама, молчаливая, сдержанная, становилась веселой, разговорчивой, выставляла на дестархан все свои скудные запасы. Но когда появлялись в доме басмачи, отец мрачнел, делался замкнутым, а мать, отвернувшись к стене, прятала свое лицо в платок и, не повышая голоса, но так, чтобы слышали незваные гости, говорила мужу: «В доме ни крошки… Детям нечего есть. Чай только…» Отцу стоило больших мучений делать вид, что он рад басмачам.

Просыпаясь по ночам, Черкез сквозь сон видел отца в окружении русоволосых парней, смешливого усатого армянина в кожанке, коренастого человека в бушлате, накинутом поверх тельняшки. На дворе стояла непроглядная темень, завывал холодный северный ветер, а в мазанке допоздна горел тусклый жировой светильник… Чуткий слух Черкеза улавливал будоражившие душу слова: «Джунаид-хан», «красные аскеры», «Советы», «Иван», «Мелькумов»… Этого курчавого армянина с копной черных волос, подарившего отцу кортик в золотых ножнах, Черкез запомнил на всю жизнь.

— Это тебе, Аманли, за верную службу, — говорил он. — Оружие золотое! Его я в бою еще в Гражданскую добыл… Бери, бери.

Эшши-бай напевал Черкезу, что его отец — басмаческий агент, верой и правдой служивший Джунаид-хану, убивший Дурды-бая, пытавшегося переметнуться на сторону советской власти.

— А почему же Хырслан приютил меня и не мстит мне за убитого брата? — спрашивал юноша. — Я же кровник его…

— Хырслан — кретин, — отвечал Эшши-бай, — но не настолько безмозглый, чтобы ослушаться Джунаид-хана. Пусть попробует, если ему надоела голова на плечах…

Противоречивые рассказы Эшши-бая, Хырслана о гибели родных сеяли в сердце юноши все больше сомнений. Бегающие глазки Шырдыкули, его сбивчивая речь, чрезмерная услужливость — все всплывало в памяти Черкеза. Отец недолюбливал этого пронырливого невесть откуда взявшегося аульчанина, умолкал при его появлении и как-то сказал матери:

— Не человек, а шакал… Чего он тут вынюхивает? Змея не любит мяты, а она вырастает у ее норы…

Доверчивый Черкез, от природы мягкий и лиричный, как и все бахши-певцы, видя доброе отношение к нему Хырслана, отгонял подозрения, исправно выполняя свои обязанности управляющего хозяйством. Хырслан не скупился тратиться на Черкеза, подарил ему дом по соседству, поговаривал сосватать за него одну из дочерей местных баев. Но юноша все отнекивался: не нравились ему девушки Кумушгала, несмотря на их стать и богатство.

Еще не отдавая себе ясного отчета в возникшей любви и боясь признаться в этом даже самому себе, он искал девушку, чем-то похожую на Джемал. В своих поездках по Туркменской степи по делам хозяйства Черкез видел и нежных туркменок, и жгучих курдянок, и чернооких персиянок, но ни одна из них не могла сравниться с Джемал. Он, когда это удавалось, украдкой любовался молодой хозяйкой, ее легкой походкой, грустными глазами, густыми бровями, сросшимися у переносья. Черкез слушал ее ровный, сочный голос, чтобы потом прийти домой, взять в руки дутар и ему одному поведать о своей первой любви. Если ему не удавалось почему-то повидать Джемал, в тот день Черкез ходил неприкаянным.

Воспитанный в строгих моральных устоях туркменской семьи, Черкез укорял себя в бесстыдстве, бесчестии, терзался сомнениями: как можно ее любить? Она же замужняя. Жена благодетеля! Глаза ее всегда полны слез или ненависти… Но ведь она не любит мужа? А тебе какое до того дело? Она жена Хырслана!

Когда муки становились невыносимыми, Черкез шел на базар, в караван-сарай, чтобы затеряться в многолюдье, послушать бродячих певцов, музыкантов, сказителей. Его губы невольно повторяли вслед за певцом бессмертные слова Омара Хайяма:

Под одобрительный гул толпы бахши продолжал:

Чьи только песни не звучали на импровизированном поэтическом ристалище — газели Фирдоуси и Хафиза, едкие притчи Руми и Рудаки, любовная лирика Махтумкули и Молланепеса.

Черкез возвращался домой и, наверное, в десятый раз под аккомпанемент дутара пел о своей любви бессмертными строками великого Махтумкули, услышанными из уст бродячего певца:

Джемал часто ловила на себе смущенные взгляды Черкеза. Раздумчивый и нежный, похожий на переодетую девушку, он не был таким, как все. Разве сравнишь его с Хырсланом, со злыми братьями Рабии, исполнительным и подобострастным молодым садовником Исмаилом, красивым самовлюбленным Мовдутом, сыном местного ростовщика?… Или с другими мужчинами, приходившими к Хырслану по делам. Черкез, как добрый дух, всегда приходил ей на помощь, умел утихомирить буйного Хырслана, повиновавшегося своему управляющему, как послушник. Ей казалось, что юноша никогда не уходит к себе домой, денно и нощно бдит за дверью, охраняя ее сон, покой.

Неунывающая Рабия, часто прибегавшая к ней, любуясь красивым лицом Джемал, ее новыми нарядами, присланными из Тегерана, Кабула, Герата, восхищенно вздыхала:

— Счастливая ты, Джемал!

— Разве в этом счастье, глупышка?!

— А в чем? — Рабия, шаловливо грозя пальчиком, теребила длинные, шелковистые косы подруги. — Я о том и говорю… Думаешь, слепая? В нашей тюрьме любовь — единственный светильник.

И Рабия, смешливая и непосредственная, рассказывала о матери, гордой курдянке, родившейся в местечке с поэтическим названием Чиль духтар — Сорок девушек. Джемал и раньше слышала об этом ауле легенду, похожую на быль, волновавшую ее воображение.

Говорят, некогда в здешней округе жил старый хан, имевший тридцать девять жен и сорок наложниц. Сороковой женой он пожелал девушку, вспоенную верблюжьим чалом, вскормленную белым пшеничным хлебом, выращенным на землях Туркестана. Нукеры хана пошли в набег за Копетдаг, исполнили волю своего повелителя — дворец тирана вскоре украсила новая звезда — белолицая, как четырнадцатидневная луна, туркменка Айгозель. Но свободолюбивая дочь степей отказалась разделить супружеское ложе со старым ханом. Ему она предпочла молодого чабана, привозившего по весне к ханскому столу овечий сыр. Во дворце поселилась смута. Все ханские жены и наложницы вышли из повиновения. Тиран приказал своим слугам закопать непокорных женщин живьем. Когда стали рыть могилу, земля разверзлась, поглотив палачей, а к обреченным пришел добрый дух и увел их с собой в пещеру, спустился с ними в подземелье… Там женщины построили город свободных людей, без ханов, баев, палачей, злых мужей.

Если верить легенде, то под землей и поныне процветает тот славный город, которым правят свободолюбивые женщины. Только вход туда отыскать очень трудно — века, землетрясения завалили пещеру, и никто не знает дороги в этот вечный город свободы и счастья, населенный прекрасными горожанками.

— Не будь у меня матери и маленьких братьев, — говорила Рабия, — я бы ушла искать город счастья… Хоть на край света… Хоть день, да мой!

— Что ты хочешь сказать, Рабия? — у Джемал от смутной радости захватывало дух.

— То, что ты думаешь… Тебе нравится жизнь… в золотой клетке?! Ты любишь Хырслана?! Нет! Ты же туркменка… Как та, из легенды!

— Я бы на крыльях улетела, да я не знаю дороги…

— У тебя под рукой добрый дух. Прикажи ему — он с тобой пойдет на край света.

— Ты так думаешь?

— А ты не так? Слепой, и тот увидит, как вы сохнете…

Джемал вскрикивала, зажимала рот рукой, приказывая подруге молчать, показывая глазами на стены, окна… Но любовь сильнее рассудка. Опасаясь этих будораживших душу разговоров, Джемал, не то забываясь, не то умышленно, вновь заводила беседу о Черкезе, о своей любви, проснувшейся в ней разом и не дававшей ей покоя.

В свою восемнадцатую весну Джемал почувствовала, как в ее жизнь впервые врывается счастье. Оно переполняло все ее существо, стоило ей заслышать шаги Черкеза — она трепетала, она ждала его, чтобы внимать его мягкому грудному голосу, идущему откуда-то изнутри, из самого сердца…

Хырслан, ставший к тому времени известным богачом округи, дабы не прослыть профаном, подражал меценатствующим феодалам, собирал у себя дома местных поэтов, певцов, острословов. Они приходили с женами, дочерьми, которые усаживались особнячком в гостиной или собирались на женской половине дома, откуда слушали и смотрели все, что происходило у мужчин.

Обычно этими сборищами заправлял Черкез, а Хырслан, обзаведясь еще двумя большими духанами, торговавшими коврами и дубленками из каракуля, ударился в коммерцию, и ему, человеку далекому от поэзии, беседы местных поэтов и музыкантов казались суетой, а отнюдь не мужским занятием. Но под влиянием Джемал у него хватало ума не мешать Черкезу, с жаром отдававшемуся организации этих вечеров. Хырслану не хотелось выглядеть среди персов, боготворивших поэзию, музыку, белой вороной. Ведь это могло повредить его торговым комбинациям, сказаться на доходах.

Когда молодой управляющий приходил к хозяину выяснить какой-то вопрос, связанный с предстоящим вечером, приглашением гостей, Хырслан, отмахиваясь от него, говорил:

— Иди с Джемал советуйся, она ждет не дождется этих сопливцев… Сам шайтан не поймет этих пучеглазых шиитов.

Светлая «Волга» с зашторенными окнами стремительно мчалась по улице Ашхабада. Впереди, рядом с шофером, сидел сержант госбезопасности с пистолетом на поясе. Сзади — двое мужчин в штатском. Один из них был смугл, лет пятидесяти пяти, горбоносый, с массивным подбородком… Другой — высокий, плечистый туркмен с заметной проседью в густых, слегка вьющихся волосах, с волевыми, умными глазами на скуластом, как говорят туркмены — цвета пшеницы лице, был в сером европейском костюме.

Вскоре последние дома остались позади, и машина, вырвавшись на загородное шоссе, увеличила скорость. За окнами мелькали сады в весеннем цвету, холмы, покрытые гигантским паласом изумрудного разнотравья, захлестнутые половодьем пламенеющих маков, проплывали мимо поля с безукоризненными строчками посевов, корпуса каких-то строек, чуть дальше аэродром, на который опускался тяжелый многомоторный самолет…

Горбоносый с отрешенным видом смотрел прямо перед собой, в спину сержанта-конвоира, лишь иногда отвечая на редкие вопросы человека в сером костюме.

Машина остановилась на окраине большого поселка, раскинувшегося у подножия Копетдага. Широкие бесконечные улицы, окаймленные чинарами и тополями, одним концом упирались в покатые холмы, переходящие в ноздреватые горы, другим — в бело-розовые острова садов, из-за которых чуть просвечивали желтые гряды песков, смыкавшиеся с безоблачным небом. Шофер выключил мотор у старого карагача, распростершего свои заскорузлые ветви над горной рекой, берущей начало неподалеку, в буйных кустах ежевики, будто охраняющей своими шипами хрустальные истоки родника. В тишине было слышно, как по серой гальке звенела вода. Шальной ветерок, изредка налетавший с гор, запутавшись в засохших ветках карагача, издавал дрожащие трели старого гопуза — туркменского инструмента, напоминающего губную гармошку.

Сержант вышел из машины первым. Он открыл заднюю дверцу и кивнул горбоносому. Тот нехотя выбрался из машины, оглядываясь по сторонам.

— Ты зачем привез меня сюда, Ашир, сын Тагана? — хрипло спросил он, обращаясь к человеку в сером костюме. В глазах горбоносого мелькнул испуг, тут же сменившийся равнодушием. — Я никогда не был здесь…

— Эти горы тебе незнакомы, Нуры! — Ашир Таганов усмехнулся.

— Горы, горы… — горбоносый сутулился. — Клянусь горой, и книгой, начертанной на свитке развернутом, и домом посещаемым, и кровлей вознесенной, и морем вздутым, поистине наказанье твое, господи, падет в тот день, когда небо заколеблется и горы двинутся…

— А пока горы на месте, — вставил Таганов.

Тоскливый взгляд арестованного заскользил по застывшей громаде гор, уходящих в поднебесье, задержался на шиферных крышах кирпичных домов и замер на моложавом, задумчивом лице Таганова, как бы говоря: «Ну чего ты от меня хочешь?» Они стояли рядом, но невидимая полоса отчуждения разделяла их… Они росли в этом ауле, от которого осталось одно название, ибо все дома в нем новые или перестроены; они шли разными дорогами — один стал сотрудником госбезопасности Советского государства, другой — пойман как шпион… Были в их жизни моменты, когда они встречались, виделись вблизи и издали — через прорезь винтовочного прицела. Сейчас на какое-то время каждый из них, глядя на крыши родного аула и разлапистые, заматеревшие карагачи, отдался своим воспоминаниям. Но скоро Ашир Таганов повернулся к арестованному.

— Я жду от тебя чистосердечного признания, Каракурт, — проговорил он.

Набычившись, Курреев глядел куда-то вдаль — казалось, он не слышал вопроса, заданного ему Тагановым.

— Скажи, Ашир, меня расстреляют? — он как бы нехотя разжал губы. — Скажи правду… Если я заговорю, быть может, укорочу себе жизнь. С коротким языком жизнь длиннее.

— Сев на верблюда, за седло не прячься. — Таганов посмотрел на Курреева сурово, так, что тот опустил голову. — Не могу ничего обещать. Все решит суд, советский суд, который учитывает чистосердечное признание.

— А ты не хочешь мне помочь? — голос Курреева глухо дребезжал. — Твое одно слово, Ашир, — и мне сохранят жизнь. Ты ведь никак генерал или полковник, с тобой посчитаются…

— Я уже сказал, — Таганов тоже любовался горами, со стороны могло показаться, что два приятеля беседуют о прекрасных видах, которые открылись их глазам.

— Хочу видеть мою Айгуль, моего сына, дочь, внуков, — вдруг страстно выдохнул Нуры. — Не откажи мне, Ашир?! Я расскажу, расскажу… Я расскажу о твоей сестре Джемал, о ее муже Черкезе, которых Мадер увез задолго до войны в Германию.

— Поздно спохватился, — рассмеялся Таганов. — Не могу тебе обещать встречу с Айгуль и детьми, надо сперва узнать, захотят ли они тебя видеть. Они не твои дети…

— А чьи? Мовляма? Твои?

— Не дури, Нуры! Они дети Советской республики, ты их бросил, не кормил, не учил, не воспитывал…

— Не запугивай меня, Ашир! Чего ты хочешь?

— Сперва вспомни, как ты после выучки в разведывательной школе нацистов дважды спускался в Каракумах на вражеском парашюте с немецким пистолетом и взрывчаткой…

— Джунаид-хан был подкуплен английской разведкой, — глухо проговорил Нуры. — Разве тебе это не известно? А я служил Джунаиду… Живя в Герате, хан владел многими домами, магазинами, караван-сараями, бесчисленными отарами овец… Его окружали толпы льстецов… Умер он стариком, оставил старшему сыну Эшши сказочное наследство. Джунаид вершил судьбами таких, как я…

— Эк, куда хватил! — поморщился Таганов, отступая на шаг от Курреева, как бы разглядывая его со стороны. — Ты переметнулся к фашистам, был сотрудником берлинского СД, штурмфюрером СС, награжден фашистскими крестами. По поручению отдела Н главного управления безопасности ездил в Испанию, Швейцарию — отвозил в банки документы нацистских бонз, тебя забрасывали в Югославию на выучку эсэсовским карателям, орудовавшим под видом партизанского отряда. Это ты не скроешь?

— Если тебе все известно, Ашир, то нечего спрашивать! — деланно засмеялся Нуры, лицо его просияло доверием. — Я был тем ишаком, которого учили писать и читать. Помнишь притчу об ишаке? Насреддин взялся обучить его грамоте за двадцать лет, не побоявшись ханской угрозы казнить учителя, если ишак не постигнет грамоту, но мудрый Насреддин смекнул, что за двадцать лет кто-нибудь да сдохнет — не ишак, так хан. А я был ишаком, который ничего не понимал в грамоте разведчиков, только делал вид, что учусь…

— Довольно, Нуры! — махнул рукой Таганов. — Вижу, ты не склонен отвечать на мои вопросы, я подожду… Сам усугубляешь свою вину перед родиной. Поехали назад…

Они сели в машину, и «Волга» понесла их по полированному асфальту обратно.

Перевод с туркменского А. Тарковского.