«То, чего не смог добиться знаменитый доктор Танер, удалось Хаиму Хайкину, бедному маленькому человеку из маленькой бедной Касриловки.
Доктор Танер хотел доказать, что человек может поститься сорок дней, но промучился всего дней двадцать восемь, не больше, и чуть не умер. Да и то ему давали ложечками воду, заставляли глотать кусочки льда, щупали пульс… Шум, гам, тарарам!..»
Рассказ «Легкий пост» впервые напечатан в газете «Дер фрайнд», Петербург, в 1903 году.
v 1.0 – создание fb2 – (On84ly)
То, чего не смог добиться знаменитый доктор Танер, удалось Хаиму Хайкину, бедному маленькому человеку из маленькой бедной Касриловки.
Доктор Танер хотел доказать, что человек может поститься сорок дней, но промучился всего дней двадцать восемь, не больше, и чуть не умер. Да и то ему давали ложечками воду, заставляли глотать кусочки льда, щупали пульс… Шум, гам, тарарам!
Хаим Хайкин доказал, что поститься можно гораздо больше сорока дней, не подряд, конечно, не день за днем, но за целый год наберется дней сто, если не больше.
Но – поститься!
Какие там капли воды? При чем тут куски льда? Поститься – значит не есть, не пить сутки, полных двадцать четыре часа.
И никакие врачи рядом не сидят и пульса не щупают. Тихо, спокойно!
В чем дело?
Хаим Хайкин – бедняк, обремененный семьей, его кормят дети.
Большинство его детей – девочки, они на фабрике, делают гильзы и зарабатывают, кто пятиалтынный в день, а кто и половину того. Да и то не каждый день, – надо исключить субботы и праздники… А дни забастовок? Слава тебе господи, везде, даже здесь, в Касриловке, уже знают, что такое забастовка!
И вот из этих заработков надо платить за квартиру – сырой угол в подвале.
Из этих заработков надо всех как-нибудь одевать и обувать! Платья есть у всех, а ботинки – одна пара на двоих.
Из этих заработков надо кормиться, прости господи! Едят хворобу: кусок хлеба, натертый чесноком, иной раз крупеник, а то – кусок тарани, после которого никак не отделаешься от изжоги: всю ночь пить хочется.
Как сядут за стол, надо каждому дать его долю хлеба, делить его, как пряник.
– Ох, эта еда! Ох, уж эта мне еда!
Так говорит Хайка, жена Хаима Хайкина, больная женщина, которая кашляет, бедняга, ночи напролет.
– Не сглазить бы! – говорит отец, Хаим Хайкин, и смотрит, как дети глотают целыми кусками хлеб. Он и сам бы не прочь закусить, но, если он возьмет себе, – обе малышки, Фрейдка и Бейлка, останутся без ужина.
И он разрезает свою долю надвое и отдает малышкам – Фрейдке и Бейлке.
– Фрейдка! Бейлка! Вот вам еще по куску хлеба, будет вам на ужин.
Фрейдка и Бейлка протягивают тощие черные ручонки, заглядывают отцу в глаза, не верят: а вдруг он шутит?.. Дети-лакомки играют с отцовской долей хлеба до тех пор, пока не начнут откусывать по кусочку. Мать это видит и принимается кричать и кашлять:
– Только и делают, что едят!
Отец не может этого слышать, хочет ей ответить, но молчит. Не может он говорить и не имеет права. Кто он здесь? Битый черепок. Он здесь последний из последних, лишний, всем лишний, и им и себе самому.
И в самом деле – делать он ничего не делает, абсолютно ничего. Не потому, что не хочет или не пристало ему, а потому, что делать нечего! Нечего – и все тут! Все местечко жалуется, что людям делать нечего! Согнали, не сглазить бы, столько евреев… Радость, ну и ну!
«Но и то благо! – думает Хаим Хайкин. – Хорошо, что у меня есть дети. У других и того нет. Но рассчитывать на детей…»
Эх, знаете, нехорошо, когда приходится рассчитывать на детей. Не потому, что они не захотят помочь отцу, упаси бог! Но он сам не может, не может!
Он знает, как дети устают за день. Он знает, что из них выжимают пот до последней капли. Он знает!
Каждый кусок хлеба для него – капля их крови. Он пьет кровь своих детей. Вы слышите? Он, Хаим Хайкин, пьет их кровь! Он не может!
– Папа, почему ты не ешь? – спрашивают дети.
– У меня сегодня… пост, – отвечает Хаим Хайкин.
– Опять пост? Сколько же у тебя постов?
– Меньше, чем дней в неделе.
И Хаим Хайкин не лжет. Постится он часто. Конечно, бывают дни, когда он ест. Но день, когда он постится, для него самый лучший.
«Во-первых, это богоугодное дело. Лишняя доля царства небесного, проценты нарастают, увеличивается капитал…
Во-вторых, на меня не тратится ни копейки. Я ни перед кем не должен отчитываться. Правда, никто с меня и не спросит. Но на что это мне, когда я могу обойтись и так.
А чего стоит то, что я чувствую себя чуточку выше животного? Животное ест каждый день, а я могу и через день. Человек должен стоять выше животного.
Ах, если бы человек мог дойти до того, чтобы обходиться без еды!.. Да вот утроба, черт бы ее взял! – говорит Хаим Хайкин самому себе, и от голода начинает размышлять, пускается в философию. – Из-за утробы, из-за страсти чревоугодия возникают на свете все беды и горести. Из-за утробы, из-за страсти чревоугодия я нищий, а дети мои вынуждены трудиться до кровавого пота, рисковать жизнью ради куска хлеба».
«Что было бы, если б человеку не надо было кушать? Ай-яй-яй! Мои дети были бы тогда все дома! Не надо трудиться! Не надо обливаться потом! Ни к чему бастовать! Не надо рисковать! Нет больше фабрик! Нет больше фабрикантов! Нет богачей! Нет нищих! Нет вражды! Нет, нет, нет! Рай! Рай земной!»
Так думает Хаим Хайкин, углубляется в размышления, проникаясь жалостью ко всему миру. Ему обидно, очень обидно, что человек так недалеко ушел от животного…
День, когда Хаим Хайкин постится, говорю я вам, лучший для него день, а день настоящего поста, например, Девятое Ава (ему стыдно признаться) – для него праздник!
Понимаете? И не ел, и не животное, и не питался кровью детей, и богоугодное дело сделал, и хорошенько поплакал по случаю разрушения храма.
Ибо как можно плакать, когда человек сыт? Как может сытый чувствовать горе? Чтобы чувствовать горе, сердце должно замирать.
– Бог их знает! Угождают утробе, боятся поститься, преподносят богу грошовую взятку.
Так говорил Хаим Хайкин и злился на тех, кто откупается от поста, жертвуя медяк на благотворительные дела.
Люди утверждают, что наиболее трудный пост это – Девятое Ава.
Хаим Хайкин не понимает – почему? День велик? Зато ночь короче. Жарко на дворе? А кто вам велит болтаться на солнцепеке? Можно сидеть в синагоге и читать молитвы. Есть, слава богу, что читать.
– А я вам говорю, – толковал Хаим Хайкин, – что Девятое Ава – самый легкий из всех постов, потому что он самый лучший. Самый лучший пост!
Например: пост в Йом-кипур[2]. Сказано «Истязайте плоть свою!» Ради чего? Ради того, чтобы вымолить себе благополучный год.
О Девятом Ава нигде не сказано, что в этот день надо поститься, но вы поститесь сами, потому что не можете есть в день, когда был разрушен храм Соломона, когда мужчин убивали, женщин резали, детей умерщвляли.
Нигде не сказано, что в день Девятого Ава надо плакать, но слезы сами текут, невозможно сдержать их, когда вспоминаешь, что мы в тот день потеряли!
– Жаль, что в году один только день Девятого Ава, – говорит Хаим Хайкин. Жаль, что один Йом-кипур…
– Ну, а семнадцатый день Тамуза?[3] – спрашивает кто-то со стороны.
– Один только «семнадцатый день», – отвечает, вздыхая, Хаим Хайкин.
– А пост Гедальи?[4] А пост Эсфири?[5] – спрашивает все тот же.
– Так ведь только один пост Гедальи! Один только пост Эсфири! – отвечает Хаим Хайкин, продолжая вздыхать.
– Эге, реб Хаим! Да вы прямо-таки жадный до постов!
– Мало, мало постов! – говорит Хаим Хайкин и дает обет отныне и впредь поститься и в канун Девятого Ава два дня подряд.
Хорошо поститься два дня кряду!
Трудно только с жаждой! То есть трудно потому, что пить нельзя! Хаим Хайкин берется с одним стаканом воды в день поститься целую неделю – от субботы до субботы.
Думаете, это только слова? Глупости! Хаим Хайкин – человек, у которого сказано – сделано.
Всю неделю до Девятого Ава он не ел, жил только стаканом воды.
Кто обращал на него внимание? Жена больна, старшие дети на фабрике, а меньшие еще ничего не понимают. Фрейдка и Бейлка знают только, что они голодны, а голодны они всегда, всегда сосет у них под ложечкой и хочется кушать.
– Сегодня вы получите еще по куску хлеба! – говорит отец, разрезая на две части свою порцию, а Фрейдка и Бейлка протягивают ручонки и радуются.
– Папа, ты не ешь? – говорят ему старшие вечером за ужином. – Сегодня ведь никакого поста нет.
– А я и не пощусь! – говорит отец и думает: «И обманул, и не соврал. Ибо что такое глоток воды? Вода это – и не ел, но и не постился».
А в канун Девятого Ава Хаим чувствовал себя хорошо и легко, как никогда. Ему не только не нужно было заговляться, не только не хотелось ничего в рот взять, – наоборот, он чувствовал, что, если возьмет что-нибудь, у него кусок в горле застрянет. Ну, не пойдет!
Конечно, сердце замирает, руки и ноги дрожат, тянет, тянет к земле, силы кончаются, и тошнит, и дурно делается до обморока! Но – нет! Как так? Всю неделю постился, а перед самым постом не выдержал?!
И Хаим Хайкин берет свою порцию хлеба и картошки, подзывает маленьких Фрейдку и Бейлку и говорит тихонько:
– Детки! Нате, ешьте, чтоб мама не видела.
И Фрейдка с Бейлкой забирают папин хлеб и картошку, смотрят на его мертвенно-бледное лицо, на его дрожащие, трясущиеся руки.
А Хаим смотрит, как дети хватают, едят, глотают… Он сам глотает слюну, закрывает глаза, потом поднимается с места и, не дождавшись детей, работающих на фабрике, забирает молитвенник, снимает обувь и уходит в синагогу, еле волоча ноги.
В синагоге он чуть ли не первый. Захватив место возле кантора, на скамье, опрокинутой ногами кверху, он добывает себе огарок, приклеивает его к ножке скамьи, а сам прислоняется к стенке амвона и раскрывает молитвенник: «Плачь, Сион, со всеми своими городами»… Он закрывает глаза и видит Сион в образе женщины, одетой во все черное, с черной вуалью на лице… Она плачет, рыдает, ломает руки, оплакивает детей своих, гибнущих ежедневно в чужих землях, за чужие грехи…
Он открывает глаза и больше не видит прекрасной женщины…
Сквозь грязные стекла запыленного окна проникает острый луч солнца, садящегося по ту сторону местечка. Хаим закрывает глаза, но луч он все-таки видит, и не только луч, но и все солнце, прекрасное яркое солнце, никому не видимое, кроме него одного! Хаим Хайкин смотрит на него, видит его и – ничего! Почему? Видно, потому что он уже вне этого мира и его страстей… Ему хорошо… Легко… Он уже все может перенести… У него будет легкий пост… Знаете, у него сегодня будет легкий, легкий пост!
Хаим прикрывает глаза и видит перед собою какой-то странный мир, которого он никогда раньше не видел. Ангелы витают перед глазами, он смотрит на них и узнает в них своих детей, всех – и взрослых и малых. Он хочет им что-то сказать, но не может… Хочет оправдаться, объяснить, что он не виноват… Виноват не он!.. Чем же он, Хаим, виноват, если столько евреев собралось на одном небольшом месте и они давят, жмут и поедом едят друг друга? Чем он виноват, если людям нужен чужой пот, если людям нужна человеческая кровь? Виноват ли он в том, что люди еще не дошли до того, чтобы человек человека не гонял, как гонят лошадь на работу? Да ведь лошадь тоже жалко – божье создание, живое существо!..
Хаим Хайкин не открывает глаз и видит, видит все, весь мир, все миры, и все так ярко и легко и катится, как дым… Он чувствует, как что-то отделяется от тела, от нутра, от сердца и тянется, тянется кверху и уходит, а ему так легко, так легко… Он испускает глубокий вздох и долгий-долгий стон. И становится еще легче. А потом он не чувствует ничего, совсем ничего…
Когда служка Бере, рыжеволосый человечек с припухшей губой, пришел в синагогу в чулках с дырявыми пятками и увидал, как Хаим Хайкин сидит, прислонившись к стенке, задрав голову, с закрытыми глазами, его взяла досада. Он решил, что тот дремлет, и начал ворчать, сердиться и ругаться:
– Нахальство… Разлегся… Граф Пшангуцкий и тот не должен бы так развалиться… Видно, здорово закусил… А сюда пришел спать… Реб Хаим, будьте добры! Эй, реб Хаим!.. Реб Хаим!..
Последние лучи солнца проникли сквозь окна и упали на спокойное лицо Хаима Хайкина, блестящие черные, курчавые волосы, черные густые брови, полуоткрытые добрые черные голодные глаза и насквозь пронизали светом его мертвое, бледное, всегда голодное лицо.
Да, у Хаима Хайкина был легкий-легкий пост.