Только не сейчас, жалобно скулило внутри, только не так!

Анна попыталась приподняться, но руки предательски дрогнули, и она упала обратно в траву. Каждую мышцу заполнило бессилие, хотелось просто лечь, закрыть глаза и провалиться в темноту, поддаться мучительной слабости во всем теле. Лежать и ждать, пока первый из солдат доберется до вершины Холма, уставит дуло огнестрела Анне в лицо и выстрелит.

 «Нет!!»

Она зарычала — в ярости на саму себя, на страх и слабость. Рывком приподняла торс, кулаки в латных перчатках вдавились в рыхлую землю. Было плохо: кровь стекала по подбородку, черные волосы, растрепанные ударной волной, путались на губах, во рту горчил хорошо знакомый железный привкус. Она с трудом понимала, что происходит: запорошенные землей глаза почти ничего не видели, в ушах гулко стучало сердце и нескончаемо нудел высокий звон. Резкий запах мутил голову, после взрыва пахнет смесью гари и вывороченной земли.

Но даже не до конца придя в себя, Анна точно знала: в ее распоряжении не больше четырех минут, пока солдаты бегом, тяжело дыша, взбираются на вершину Холма. Ведь вслед за ними молчаливо шагает ее смерть.

Так неожиданно… Сильные и опытные, Лисы шагнули прямо в капкан, из которого не выбраться. Но думать об этом сейчас нельзя, любая слабина — и им уже не выжить.

Сплюнув ненужные мысли вместе с кровью, Анна автоматическим, отработанным движением ухватила закрепленный на поясе стальной пузырек, дернула под углом, сунула в рот и со всхлипом, в два глотка высосала все, что были внутри. Огненная жидкость стекла внутрь и вспыхнула живительным пламенем, по всему телу волнами разошелся сначала жар, затем озноб. Девушку изогнуло, она утробно застонала, не в силах сдержать тряску, снова упала в траву — но шум в голове стихал, ломящая боль слабела, руки и ноги налились силой. Вся мокрая от пота, черноволосая рывком села, расстегнула стяжку на запястье, вырвала руку из латной перчатки и отерла глаза. Все еще моргая от земляных крошек, она лихорадочно заозиралась… и поняла, что видит только дымящуюся рваную воронку на самой вершине Холма и торчащий из нее рунный обелиск.

Вокруг воронки валялись друзья. Все были без сознания. Даже стальной воин не двигался, взрывная волна повалила его на спину, и, видимо, отключила.

Время уходило.

Анна глубоко вдохнула, выдохнула, вдохнула — вскочила, озираясь, тут же нырнула обратно в траву, уходя от возможного выстрела. Перебежала три метра левее, снова вскочила, оглядываясь, снизу грохнуло — пуля клацнула о камень где-то впереди, не долетев; Анна, не задумываясь и не останавливаясь, упала, переползла… Снизу раздался окрик, старший из солдат священного Канзора что-то рявкнул. Судя по голосу, они были уже на середине склона! Сердце забилось неровно, в глазах потемнело. Значит, они прятались не у подножия, а гораздо выше.

 «Мы прошли мимо кого-то из них, и они не выстрелили». Ждали, когда Лисы заберутся на вершину и там подорвутся. Трезвый расчет.

Больше канзорцы не стреляли, глупо тратить драгоценные заряды с таким риском промазать. Но времени оставалось не три минуты, а в лучшем случае полторы. Анна снова вскочила, упала, переползла, высунулась, озираясь — и юркнула в траву. Теперь она увидела достаточно. По склону Холма с разных сторон взбегали к вершине семеро человек.

Семеро. Внутри все оборвалось, но Анна не обращала внимания на чувства, будто это были чувства какой-то другой, незнакомой девушки, сердце которой заходится от страха перед лицом гибели.

Думай. Только разум может тебя спасти. И всех, пришедших вместе с тобой.

Семеро взбираются по холму. Значит всего их восемь: где-то в кустах на склоне засел герртруд с длинным стволом. Снайпер. Но пока не выстрелил, значит, угол обзора у него невелик, и там, где Анна выскакивала из травы, прицел был ненадежный. Стрелять в гору тяжело — вершину не видно, даже если залечь поблизости к ней. А на лысой макушке Холма негде спрятаться, иначе черноволосая и другие Лисы и очнуться бы не успели.

Она подскочила первым делом к Ричарду. Тот лежал, раскинув руки, на спине, кронский лук валялся рядом. Лицо запорошено землей, земля набилась в нос и в полураскрытый рот. Но он дышал, пусть и слабо, сипло, ртом. И крови у него не было, оно и понятно, шел позади остальных. Значит, просто привести в себя. Перевернув лучника на бок, Анна пальцами лихорадочно вычистила землю у него изо рта; забыв о брезгливости, высосала комья из носа и сплюнула, вытащила из поясной сумки пузырек и сунула лучнику под нос. Вштырь сразу подействовал, бледное лицо Ричарда исказилось, он оглушительно чихнул, закашлялся землей, судорожно пытаясь привстать.

— Это засада! Вставай и буди остальных!

Черноволосая всунула вштырь ему в руку, и, пригибаясь, бросилась ниже по склону, к Алейне, которую отбросило взрывом сильнее всех.

Девчонка свернулась почти калачиком на боку, будто спала, но изо рта и носа у нее сочилась кровь. Она попала под взрыв сильнее, не успела отскочить, как Анна и Ричард. Но у нее на шее белел перламутровый единорог, а значит, еще осталась надежда. Ощутив ладонью гладкую и всегда чуть теплую гриву, Анна закрыла глаза и взмолилась: «Спаси!..»

Символ Матери стал очень горячим. Яркий свет разгорелся у Анны под рукой, и Алейна со вскриком пришла в себя, раскинув руки, широко распахнув глаза. Исцеляющая энергия разлилась по ее телу, и тут же рявкнул выстрел — снайпер целился на свет, наугад, в практически лежачих, в траву. Опытный. Пуля ударила Анне в плечо, пробила доспех и врезалась в кость. Ее опрокинуло в траву, тупая и тяжелая боль обрушилась на плечо, отдаваясь в голове и зубах. Застонав, черноволосая закрыла собой Алейну и хрипло прошептала:

— Гремлины! Лечи гремлинов!

Жрица непонимающе смотрела на нее, будто память о взрыве ей вышибло начисто.

— Мы умираем, Алейна. Сейчас нас убьют. Гремлины включат Стального!

Проблеск понимания разгорелся в темно-зеленых глазах. Застонав, держась за бок, девчонка рванулась к тускло блестящему латному воину. Анна вскочила во весь рост, чтобы закрыть ее от выстрела снайпера: перезарядить он еще не мог успеть, но вдруг у него с собой два взведенных огнестрела!..

И увидела, что первые трое взбирающихся наверх солдат уже метрах в сорока от нее, вот-вот окажутся на вершине Холма. Они не станут ждать, пока добегут все сразу — за это время Лисы могут привести друг друга в сознание, поэтому канзорцы будут атаковать как можно быстрее. И хотя так было гораздо, гораздо хуже — но в этом крылся единственный шанс остаться в живых.

Анне надо только прикрыть Алейну, пока она не разбудит гремлинов, чтобы те включили Дмитриуса. Если получится… тогда появится маленький, трепетный шанс… Еще секунду… Алейна пропала из вида.

Анна, пригнувшись и петляя, помчалась назад, на вершину Холма, чтобы снайпер не мог ее видеть, здоровой рукой рванула другой пузырек с пояса, пузатый и тяжелый. Снайпер выстрелил ей вслед, но черноволосая была очень быстрой, пуля мимолетно черкнула по ребру, обожгла раскаленным ударом, рванув доспех.

Взбежав наверх, девушка развернулась, упала в гущу травы. Вылила вязник прямо в рану на плече, закусив губы и рвущийся из них крик. Вязкая, темная жидкость, источая древесный дым, впиталась в рану. Анна чувствовала, как плоть деревенеет и смыкается — прямо с пулей, засевшей в кости, как гаснет боль в одеревеневшем мясе снаружи, но черным нарывом беснуется внутри. Утерла мокрое от слез лицо и всунула здоровую руку в латную перчатку, зажим клацнул, перчатка, как влитая, сжалась на кулаке. В узорных перчатках едва заметно мерцал огонь.

Закрыв глаза, черноволосая увидела символ, всегда горящий глубоко в темноте ее разума, вгляделась в него — и привычно почувствовала, как входит в транс. Время замедлилось, сердце застучало ровнее, руки налились уверенностью. Подобравшись, Анна застыла, готовая к прыжку. Пан или пропал. Жизнь или смерть.

Трое появились на вершине одновременно.

Церштурунги, «уничтожители», охотники на магов. Легкие доспехи, быстрые ноги, взмыленные от подъема красные лица и смерть у каждого в руках — у двоих ручные арбалеты, у одного малый огнестрел. На хитрых перевязях по два оружия: клевец и меч, топор и чекан, меч и палица-моргенштерн. И у каждого по одной «огненной смерти» на бедре, пузыри с жидким огнем, который почти невозможно потушить.

Их глаза еще искали, куда стрелять, Анна, как пружина, прыгнула вперед, врезалась в грудь канзорца с огнестрелом, его оружие отлетело в сторону, оба свалились, девушка вскочила на спину солдата, не давая ему встать, упала на него всем весом, он как раз поднял голову, пытаясь скинуть насевшую — она ухватила его лицо и шею перчатками и выпустила испепеляющий огонь.

Лицо его заполнило яростное пламя, солдат страшно закричал, первый арбалетный болт свистнул у Анны над головой; второй пробил доспех и впился в ребра, но совсем не глубоко. Застонав, она удержала захват, запах горелого мяса и волос ударил в ноздри. Оба стрелявших бросили арбалеты и кинулись на нее, выхватывая оружие. Огненную смерть они не метали, потому что еще не понимали, что их товарищ обречен. Бьющийся в конвульсиях, сгорающий заживо солдат скинул девушку, он скреб руками обугленное лицо и шею, но затихал на глазах.

Анна, словно ветер, увернулась от удара клевцом, перехватила руку, рванула бьющего на себя, и с силой швырнула его вниз по склону холма. Солдат не мог ожидать такой силы от женщины, да и не от всякого воина-мужчины — вскрикнув, пролетел два метра по воздуху, еще метра три прокатился по склону, но черноволосая уже не смотрела. Удар коротким, тяжелым моргенштерном пришелся ей в грудь и вмял недостаточно мощные пластины легкого доспеха. Торчащие шипы дотянулись до тела. Переборов инстинкт отшатнуться, девушка наоборот, качнулась вперед, удерживая засевшую в доспехе шипастую палицу, поймала перчаткой лезвие меча, дернула изо всех сил и сломала клинок, тут же вонзив осколок солдату глубоко в руку. Изумление, вспыхнувшее в глазах канзорца, сменилось ненавистью и болью, он выдрал из Анны моргенштерн и сразу обрушил снова. Она инстинктивно прикрылась уже поврежденной левой рукой, шипы пробили наруч и врезались в мясо, боль на мгновение оглушила — ничего не соображая, черноволосая с криком накинулась на врага, молотя здоровой рукой воздух; тот увернулся и ударил ее ногой в живот.

Упав, не стала откатываться в сторону, вопреки его ожиданиям. Терять ей было совершенно нечего, Анна схватила его рукой за ногу, дернула со всей своей силищей и свалила на землю. Хрипя, дважды врезала ему ногой в пах, и хотя там был надежный, железный канзорский гульфик, девушка вмяла его, и с наслаждением услышала, как наконец ее враг тоже орет от боли, сгибаясь пополам.

Не теряя ни секунды, она вскочила во весь рост, подтянув израненную руку к здоровой, насколько смогла — и всем весом рухнула латными перчатками согнувшемуся канзорцу прямо в лицо. Удар, он дернулся, потерял сознание, но и сама черноволосая выла от боли, сжавшись на земле рядом с ним. Пуля в кости нарывала так, что небо в глазах стало черным.

Отброшенный канзорец снова вскарабкался на вершину, и метнулся вперед. Анна поняла, что сейчас умрет с раскроенной топором головой. Она начала подниматься, уходить влево от рушащегося топора, уже зная, что не успевает даже подставить руку; транс позволил ей за долю секунды увидеть, как именно это будет — топор со всего размаха врежется в плечо сверху-вниз, косо пройдет сквозь наплечник, врубится в шею, кромсая артерию и горло, фонтан крови хлынет косо направо, солдат упрется ей ногой в грудь, с чавканьем вырывая топор, к этому моменту она уже перестанет чувствовать, бояться, плакать и быть, искалеченное нечто повалится на землю как мешок, прощайте… Топор косо врезался ей между шеей и плечом.

Но щит света вспыхнул и встретил его, выдержав удар. Алейна стояла на вершине Холма, вскинув руку, волосы ее бились по ветру, в глазах сиял гнев. Ее стремление защитить и спасти оказалось сильнее его желания убить. Канзорца повело, сила удара, отпружинившего от щита, развернула его. Анна зашипела от невероятного облегчения, выпуская всю боль и весь страх, схватила руку врага, дернула в неудобный ему разворот и яростным рывком сломала о свой армированный наколенник. Вытаращенные глаза, болезненный высокий то ли визг, то ли стон, латная перчатка врезалась ему в лицо, вламывая нос, еще раз, еще. Безвольное тело рухнуло наземь. Черноволосая знала, как снять с церштурунга огненную смерть, не приведя к ее взрыву: прижав узел, дернула короткий шнур, узел сохранился, а шнур расплелся. Мягкий, пружинящий пузырь лег ей в руку.

Выстрел герртруда раздался совсем близко, снайпер, не скрываясь, стоял в двадцати метрах от них. Пуля попала Алейне в грудь, но перед ней раскрылся такой же сияющий щит, яркие брызги взметнулись во все стороны. Из-за снопа искр в снайпера ударило обездвиживающее заклятье — Что же ты делаешь, девочка, церштурунги защищены от магии Чистотой! Лучше бы вешала на себя еще один щит! — он упал на колено, но справился со спазмом мышц, и резкими, быстрыми движениями начал перезаряжать огнестрел.

Анна бросилась, не к герртруду, она точно знала, что не успеет, а к Алейне, помня, что еще двое канзорцев взбегают к вершине Холма, и понимая, что жрица, освещенная снопом искр, стала отличной мишенью.

— Ложись! — на бегу хрипло крикнула она.

Но было поздно: справа практически одновременно грохнули два выстрела. Двое взбежали на вершину Холма. Кровавое пятно раскрылось у Алейны на груди, второе на плече, губы ее задрожали, молитва угасла, и девушка рухнула в траву… Первый стрелявший бросил малый огнестрел на траву, тренированным движением снял с пояса огненную смерть и, крутнув, швырнул ее в Анну.

Он не знал, что делает.

Она точно так же крутнула огненную смерть и метнула в ответ — а вместо того, чтобы увернуться от вражеской, встретила ее сдвоенным блоком своих перчаток. Пузырь лопнул, огонь расплескался вокруг — но весь втек, впитался в латные перчатки Анны, а брызги обтекали ее лицо, не причиняя вреда, и впитывались в кожу, волосы, озаряя черноволосую воительницу алыми всполохами — и стекаясь к ее рукам, в перчатки, в узорах которых снова замерцал угасший было огонь.

Второй церштурунг стоял за первым и быстро перезаряжал огнестрел. Он не ожидал огненную смерть со стороны противника, и потому лишь завизжал с искаженным лицом, когда осознал, что обречен — пузырь взорвался о лицо канзорца, и жидкий огонь заглотил его.

Первый уже выхватил меч и шестопер, прикрывая друга, но против воли обернулся, руки его дрогнули, и когда солдат развернулся обратно, встречая Анну во всеоружии, на его лице была написана такая смесь ненависти, что девушка внезапно злобно ощерилась.

— Спасибо, — шепнула одними губами, зная, что поймет.

Объятый огнем солдат кричал, катаясь по склону, у его друга от злобы тряслись губы и по подбородку текла слюна, а выкаченные глаза, казалось, сейчас лопнут. Его меч свистнул чуть ли не в двух ладонях от ее лица — так торопливо он нанес удар, так сильно хотел причинить ей боль. Анна хищно крутнулась на месте, уходя от следующей атаки шестопером, подсекла его ноги, однако он перекатился, увернулся от удара ее окованного сапога, только брызнули в стороны комья земли.

Вскочил, но Анна была быстрее и врезала ногой ему в живот, воин согнулся, резанул мечом Анне по голени, еще одна рана, еще одна боль — внутри нее все скрутило судорогой, руки тряслись, ноги слабели, сколько еще держаться, сколько еще… Она снова ударила его ногой, попала в бедро, он отлетел назад и упал, вскочил… Кровь застилала ей лицо, но девушка увидела, как внезапно за спиной врага воздвиглась монолитная фигура в полном тяжелом доспехе.

Дмитриус! Наконец-то!

Солдат развернулся на одном инстинкте, врезал оба удара в стального воина, но они не оставили даже порядочной вмятины на бронированном теле. Ответный удар молотом-кулаком размозжил его череп, как тыкву с рыхлым нутром. Стальной воин бил медленно, но с нечеловеческой силой.

Объятый огнем прекратил кричать, его тело мятой грудой чернело ниже по склону, но продолжало пылать и дымить черным дымом. Зашипел и грохнул его собственный пузырь, жидкое пламя наконец-то проело закаленный алхимической пропиткой внешний слой и пузырь взорвался — мертвый лежал в погребальном костре из двух жадно пылающих луж.

Упав на траву рядом с Алейной, черноволосая смотрела на страшную рану у нее справа под грудью. Ребра не спасли от пули, пробившей легкое. Девчонке оставалось жить минут десять… надо успеть не просто победить треклятых панцеров, но и каким-то чудом спасти ее.

Дмитриус возвышался над ними, закрывая бронированным телом. Анна встала, опираясь на его руку, уже с трудом держась на ногах и озиралась, не видя больше противников. На той стороне за вершиной шел бой, шестой и седьмой канзорцы бились с кем-то из Лисов. Но девушка была уверена, что трое пробудившихся и очень злых друзей без труда справятся с оставшимися церштурунгами.

Неужели она продержалась?.. Неужели справилась?..

— Вали снайпера! — прохрипела Анна.

Дмитриус зачем-то вскинул руку вверх, к ее лицу.

Снайпер метил черноволосой в голову, пуля врезалась в стальную руку, оставив вмятину, но не пробив полный двойной доспех. Только сила удара качнула латного воина, он слегка пошатнулся и заехал Анне по губам. Она с болью рассмеялась… содрогаясь от слабости и от бьющегося в венах адреналина.

Стальная голова заскрипела, медленным, нечеловеческим образом развернулась полностью назад, немое забрало смотрело на герртруда. Воин с лязгом двинулся на него. Солдат застыл, глядя на магическую тварь, которую не берут пули, затем вскочил и резво помчался вниз. Умный панцер.

Секунду Анне казалось, что все позади.

Но ее первый враг, с моргенштерном, пришел в себя. Только теперь Анна различила по маленькой нашивке на плече, что это старшина. Лицо его было разбито рухнувшим сверху сдвоенным ударом латных перчаток, одна рука ранена осколком меча, он сплюнул зубное крошево с кровью, утерся, выдрал осколок из мышцы, протяжно зашипев, и пошел на девушку, сжимая шипастую палицу здоровой рукой. Черноволосая ждала его, руки тряслись, губы тряслись, все внутри просило бежать, но сзади с трудом дышала Алейна, цепляясь за жизнь.

Удар, уворот, снова удар, шипы вошли в правую руку, не осталось сил даже кричать от боли, Анна врезала ему в колено, палица отлетела в сторону. Оба упали; не вставая, церштурунгер схватил ее за плечо одной рукой, второй потянувшись за ножом. Решил, что лежачую израненную девку он сможет прирезать, как свинью. Она вдохнула, не сопротивляясь схватившей руке. Транс почти сошел на нет. Выждала полсекунды, и когда канзорец нанес короткий удар ножом ей в шею, катнулась к нему. Нож вошел в землю, Анна вдавилась в солдата вплотную, как в любовника, заглянула в его серые глаза, в которых бесновалась ненависть, и плюнула кровью ему в лицо. Он с проклятием начал вставать, махнул рукой, она поймала кулак и вывернула его, залезла на канзорца, повалила его на спину и нанесла один за другим два точных удара латным кулаком ему в лицо. Обычно это было концом боя, но он очень хотел жить. Когда он успел найти в траве окровавленный моргенштерн, девушка не знала; неловкий, но сильный удар пришелся ей в щеку, шипы проткнули ее и воткнулись в язык, челюсть сместилась, несколько боковых зубов сломались и вмялись в десну. Анна плачуще замычала, повалилась на бок и замерла, держась за щеку рукой. Все ее силы кончились.

Канзорец с трудом поднялся, качаясь, черноволосая смотрела на него с земли сквозь кровь и застилающий глаза туман. Как глупо, подумала Анна. У меня же есть огонь в руках. Почему я не выпустила огонь. Он израненный, не обязательно в лицо. Выжечь руку и спину, когда схватила… Сейчас валялся бы на земле и скулил он, а не я… Глупо…

Но я победила. Я остановила их. Лисы будут жить.

Он вскинул руку, чтобы ударить.

Но тень канзорца ожила. Точная копия солдата выросла перед ним из черной вздымающейся мглы, перехватила занесенную руку — и обрушила темный, сотканный из теней, но тяжелый и убийственный моргенштерн ему прямо в лицо.

— Сдохни, — хрипло сказал Винсент, подходя ближе, вырастая над Анной, окруженный маревом кружащегося сумрака. И приказал тени:

— Добить.

Собственная тень канзорца послушно ударила своего родителя — еще раз, и еще.

Винсент длинно, презрительно выдохнул. Мантия из мглы, разодранная взрывом, клубилась и вилась обрывками вокруг мага, все его лицо было один сплошной кровоподтек, при взрыве он упал на живот, ударился лицом о землю и едва не задохнулся, пока был без сознания… Но Анна выиграла достаточно времени, чтобы Ричард привел его в сознание, и маг вступил в бой.

Он провел руками сверху вниз, мантия выровнялась, укрыла с головы до ног защитным маревом мглы. Тень с моргенштерном уже рассеивалась в воздухе: так всегда бывало, когда умирал тот, кому она принадлежала при жизни.

— Держись, Анна, — сказал серый маг, вытирая кровь с ее лица черным шелковым платком. — Сейчас мы вернем Алейну, и она поставит тебя на ноги.

Он двинулся на другую сторону, огибая вершину по склону.

Шея шестого канзорца была неестественно свернута — это мог сделать только Стальной.

Седьмой церштурунг лежал под ногами у Кела, уставившись в синее небо и редко моргал. Он все видел и слышал, но в ближайшие пять минут не мог и пальцем шевельнуть.

— Я парализовал его. С четвертой попытки! После обнуляющей гранаты!! Чертов церштурунг. — выдохнул высокий и красивый светловолосый мужчина с песочными часами на груди, вытирая пот на грязном от земли лице с проступившей сеткой лопнувших сосудов на щеках и вокруг глаз.

— Алейна умирает, Кел! — с нажимом сказал маг. — Если она умрет, то скорее всего умрет и Анна. Ты должен придумать, как их спасти.

— Ох… Свяжи этого, пока он не освободился! Не убивай, свяжи.

Ричард, хромая, влез совсем близко к вершине и встал на торчащем из земли валуне, глядя вниз. Он был дважды ранен ударами церштурунга, отвлекая того на себя, пока Кел пытался сковать его магией. Лучник морщился, но не трогал кровоточащий живот, а, сощурившись, целился вниз, до упора натянув лук. Там бежал снайпер, скатываясь по склону, оставив Стального далеко позади.

Ричард выстрелил. Стрела пролетела почти сотню метров по низкой дуге и ударила бегущему в спину. Его опрокинуло, вторая стрела, пущенная сразу вслед первой, мазнула мимо, но третья попала герртруду в ногу. Тот заполз за куст, но теперь, раненый дважды, никак не мог уйти латного воина. Который, медленно, но верно, шел по его душу.

— Вроде все, — отдышавшись и оглядевшись, сказал Винсент.

— Все. — уверенно подтвердил Ричард, снимая тетиву с лука и позволяя ему разогнуть тисовое плечо.

Оба повернулись к девушкам, распростертым на земле.

Светловолосый застыл над Алейной, схватившись за голову.

— Лечи ее, что стоишь?!

— Я вам не лекарь, — тихо возразил Кел без своей привычной бравады. — Жрец Странника, помните? Походные раны могу, а тут смертельная.

Девушка лежала в луже крови, ее легкое пробил выстрел герртруда. Винсент с трудом подавил желание призвать тень и приказать ей мучительно убить парализованного пленника. Хоть в Алейну стрелял вовсе не он, но какая разница… Воздев все еще дрожащие от слабости руки, маг соткал из мглы змей, и направил их на солдата. Ведь он знал, что канзорский фанатик чистоты, связанный магическими змеями, будет испытывать дополнительную, особо неприятную пытку от погружения в путы Ереси.

— Больше змей, — усмехнулся Винсент, — нужно больше змей.

Он ткал их, творя из тени лежащего, и приказывал оплетать пленника — еще, и еще, и еще.

— Эй. Красавчик. — процедил Ричард, крепко взяв светловолосого за плечо и заглянув ему в глаза тяжелым, темным взглядом. — Ты же из любой грязи чистым выйдешь. У тебя всегда есть игральная кость в рукаве. Придумай, как ее спасти. Извернись. Слышишь?

— Отпрясть назад, — скинув его руку движением плеча, бормотал светловолосый, бисеринки пота выступили у него на лбу, пальцы бездумно и легко касались то щеки Алейны, то ее предплечья, разгладили складку на ее рукаве. Анна снова мучительно застонала, забулькала от боли, кровавая пена пузырилась у нее на губах. — Подожди, милая, немного, подожди…

— Отпрясть назад? — нахмурился Винсент. — Это же только на вещи действует. Саму Алейну ты не вернешь в прошлое, какой она была до выстрела. Чтоб такое сделать, нужно высокое посвящение?

— Конечно, высокое, — буркнул Кел. — А я всего лишь Верный. Послушай.

Он тихо, но лихорадочно размышлял вслух.

— Рану отмотать назад не могу. Но вещь могу. Пуля же вещь.

— Ну так пуля и вернется в свое состояние до выстрела. Будет в траве валяться целая, на том месте, откуда вылетела. Или может даже обратно вернется в ствол. А рана-то останется!

— Не знаю. Это меч вернется. Кровь с клинка исчезнет, выщербины от удара исчезнут. А я получу отдачу: те раны, которые он нанес, а я стер из его судьбы. Ну, помнишь. Но на стрелах-то мы не проверяли. Пуля, она же отрывается от ружья. Она с ружьем больше не связана. Их судьбы разошлись. Она становится часть того, в кого попала. Их судьба стала единой. Изменишь судьбу одного, изменишь и другого…

— А отдача? Рана смертельная.

— Если рану Алейны получу я, она меня вытащит… Кто целительница-то у нас… Ох, Странник, пошли мне мудрости, раз уж не хватает силы!..

Кел весь покрылся испариной, светлые вихры торчали, присыпанные землей. Он был совсем не такой, какой обычно — уверенный в себе прохвост с неотразимой ухмылкой.

— Силы! — воскликнул жрец. Лихорадочно нашарил и вытянул висящий под рубахой амулет, дымчатый хрусталь тускло сверкнул на солнце.

— Отпрясть судьбу и так молитва с отдачей, — с тревогой сказал Винсент, напряженно глядя на амулет ведьмы. — А если ты еще и силы превысишь… будет полноправный откат.

— Пробуй, Светлый! — отрезал лучник, пальцы которого побелели, впившись вихрастому в плечо.

Кел шептал молитву Страннику. Он всегда отходил с этим в сторону, ненавидел обращаться к богу при остальных. Слишком личное. Но тут было некогда и некуда.

— Отец мой, странник по дорогам мира и судьбам людей, позволь ухватить нити судьбы…

Песочные часы на его шее покачивались и мерцали, молитва Страннику лилась, как тихий шепот. И песок в часах потек назад, снизу-вверх.

Келу было еще расти и расти до возможности действительно обращать время вспять — но обратить один эффект он мог попробовать. Зажмурившись, он скользил по линии судьбы Алейны, видя, что она умрет, если у него не получится. Чувствуя, что, если получится — весь откат за ее судьбу получит он.

Нить судьбы пули была четкая, не извилистая, ровная, как ее полет. Она хорошо тянулась назад — и крепко, можно сказать, намертво сплелась с тонкой, светлой нитью Алейны. Светловолосый тянул темную нить пули, снова и снова, всем телом и всей душой обращая ее вспять, вытягивая свершенное назад, делая его несвершившимся.

Пуля вышла из груди девушки, зависла между дрожащими ладонями Кела. Рана съежилась, кровь из рыжего дуплета втянулась обратно в тело. Хотя рваные прорехи в дублете и рубахе остались нетронуты.

Глаза Алейны широко распахнулись, она крикнула, рывком садясь. Растрепанные волосы цвета угасающего в углях огня, нечто среднее между темно-красным и огненно-рыжим, обрамляли юное лицо. Зеленые глазищи заполнили переживания: боль, подлость засады, смерти, страдание. Нет, не страдание. Сострадание.

— Анна! — воскликнула Алейна, глядя на распростертую, искалеченную подругу. Зажав кровоточащее плечо, она вскочила, будто только что не лежала здесь умиравшая, и бросилась к ней.

Кел развел трясущиеся руки, круглая пуля, целая, не смятая, упала на траву. Никакой раны на самом жреце не появилось. Он остолбенело смотрел на свои ладони. Винсент присел к другу, внимательно его разглядывая, словно искал отдачу.

— Ее не может не быть, — тихо сказал потрясенный Кел, чтобы Алейна не услышала. — Ты посмотри, что я сделал. Я ее по сути оживил. Но не срастил тело и не вдохнул жизнь, а более… — пальцы его двигались, словно перебирая невидимую нить, — …тонким способом. Как после такого может не быть отдачи?

— Боюсь, и отдача будет не такая примитивная, — сумрачно ответил Винсент, который в закономерностях и тайнах магии разбирался лучше остальных. — Ты не с ее раной работал, ты работал с ее судьбой. Вот и отдача будет на твою судьбу. Боюсь, как бы не зеркальная.

Дымчатый кристалл стал почти черным, тьма тяжелела внутри него непроглядным сгустком. Кел поцеловал ведьмин амулет и сунул его под рубаху.

— Отец мой! — вытирая пот, прошептал он. — Каждый раз ты открываешь что-то новое, что изумляет и поражает меня. Позволяешь стать чуточку мудрее. Спасибо тебе.

— А столько еще сокрытого в этом мире нас ждет, — без улыбки добавил маг, глядя на расстилающийся впереди мрачный лес с вырастающими то тут, то там вершинами Холмов.

Семидесятый холм окружала тесная чаща; в просветы между стволами едва протиснешься, а некоторые и вовсе уродливо, буйно срослись. Гротескные формы вздувшейся коры, будто и здесь в плену томятся какие-то фантастические монстры, а путник, может лишь гадать по безумию изгибов, какие. Редкие прорехи в этой нерукотворной стене прикрыли заплатки из пышно разросшихся кустов.

Такие рощи густятся темно-зелеными кольцами вокруг большинства Холмов. И, конечно, неспроста. Как-то раз бабка-толоконщица Мирв, заглушив грохочущие жернова и снимая с чана чугунную крышку, с охотой объяснила лисам, почему:

— Не люд эту защить сробил. Эт голмы сами зачищаются, от людев! Шоб глупы да вяселы, гуляны разны, к тварям-низвергам не совалися. А то ведь гуль-гуля шмыг за цепь, внутрь столбов пролезет, ан чудище его цап — и сожрет. Иль того хужей, подомнет буйну голову, замутит взоры, да пойдет бедовый по голмам чудищ высвобождать! Разум какой-есть потеряет… Оттого древы вокруг голмов так и лепятся, так и лепятся… Шоб людев не спускать.

Она погрузила в чан раму с натянутой мелкой сеткой, зачерпнула полную сеть рыхлой желтоватой массы и принялась встряхивать-перетряхивать ее, избавляясь от сока и попутно раскатывая массу равномерным слоем по сети, ловко формуя ее в ровный квадрат.

«Странные земли прячутся в тени великих гор, милорд. Вы просили рассказать о них в моем осеннем отчете — повинуюсь и рассказываю. Хребет мира протянулся с запада на восток через весь континент; по левую сторону раскинулись Княжества, по правую теснится тысяча баронств, клубок из крошечных, вечно воюющих стран, постоянно меняющих свои границы. А в центре между ними, под сенью самых высоких пиков, притаились Ничейные земли: невеликий в размере, но столь богатый в истории и столь важный в стратегии клочок земли.

Это непонятные места. Не заснеженный север и не изнеженный юг; суровая, но цветущая земля. Меж неровными возвышенностями блестят нити множества малых речек и ленты двух заметных рек, одна из них гордо и плавно сходит сверху-вниз, вторая вьется, блеклая и тонкая, сбежав из плена Туманных гор.

Туманные горы издревле отграничивают Ничейные земли справа. Слева ширятся Княжества, сверху шумит малое северное море, глубоко врезавшееся в толщу Фьордов. Правее, но все еще сверху, дымятся топи и продуваются ветрами лиги неприветливых пустошей. А снизу проходит граница священного Канзората, который поглотил уже десятки стран и подошел вплотную к границам Княжеств…

Посередине равнины, в изгибе реки, разросся славный Мэннивей, торговый город-на-холме. Воровской град, столица бандитского края, прибежище людей и нелюдей настолько разного толка, какое только и может существовать в самом сердце Ничейных земель.

Старинные и уважаемые преступные Кланы создали город с полвека назад, и заправляют всем вокруг. За полвека здесь многое изменилось: цепочки торговых караванов потянулись по древним трактам после столетнего перерыва; незаселенные, невозделанные и дикие земли понемногу зацветают и по чуть-чуть застраиваются руками безымянных трудяг, которые изначально родились здесь пропащими, либо пришли сюда, чтобы сгинуть…

Проходящие через Мэннивей огромные богатства отчасти оседают в нем, делая и без того противоречивый город поистине гротескным. Стонущая бедность переплетается с вопиющим богатством, анархия диких племен и беспредел равнинных банд соседствует с жестоким законом и дисциплиной Кланов. Рабы бок о бок трудятся со свободными, бесправные соседствуют с бессовестными, разношерстные толпы местных или почти-уже-местных каждый сезон пополняются пестрыми группами свежих странников и беглецов.

Дни здесь полны обмана и лжи, ночи — веселья и свободы, сумерки разочарований, а рассветы надежд. Братство плаща и кинжала, брачный союз молота с наковальней, родина хитрой выдумки, отечество звонкого кошелька — так и живет этот причудливый гобелен человеческих судеб, полный драных, торчащих нитей, как и канувших в гущу концов, которые уже не сыскать. Так и живет это негосударственное государство, странная не-страна — Мэннивей.

Соседние государства, во сто крат более могущественные, не лезут в дела Ничейных земель. Почему? Потому что рядом с равниной, на многие лунны вперед, неровным мрачно-зеленым ковром темнеет густой, почти не знавший вырубки лес. И повсюду из гущи этого леса вздымаются молчаливые, древние Холмы. Тысячью холмов бугрится земля, а примерно две сотни из них настолько особенные, насколько это возможно. Ведь под каждым из них сидит низверг.

Низвергом может стать каждый, даже вы, милорд. Конечно, если вы сподобитесь быть достаточно велики в мастерстве, которому учитесь. Представим, что с этого дня прошли годы, и вместо того, чтоб быть достойным королем, вы стали жестоким и ненавидимым тираном! Но с вашим даром вы будете не просто тиран, а Владыка Воды. Ваша магия станет так сильна, что вас будет попросту невозможно уничтожить: вода бессмертна, даже испарив ваше тело, враг лишь выпустит вас на свободу. Поймать вас в непроницаемый сосуд так же не поможет, силой льда вы пропитаете материю сосуда, сделав его хрупким и расколов на тысячи кусков. Или попросту шагнете в грань воды и перельетесь куда угодно в мире, чтобы восстановиться в полной силе сию же минуту. Даже исторгнуть из мира поможет далеко не всегда — великие свободно путешествуют по измерениям и граням. В общем, на такого как вы практически не будет управы! Но если вы причинили смертным достаточно вреда, у них остается лишь один выход: низвергнуть вас и, пользуясь периодом вашей слабости, захоронить под Холмом. В сложнейшей ловушке, созданной специально для вас, в гробу, из которого вы не сможете найти выход.

Или, быть может, вы на самом деле не человек, а демон высшего круга, спрятавшийся в человеческой плоти и ждущий часа, когда станет королем? Или душа Короля-некроманта, вселившаяся в ребенка? Чудовище из внешних миров? Лорд Хаоса? Да будь вы хоть кто угодно: если вы могучи настолько, что даже объединенным армиям нескольких королевств и совместной мощи коллег-архимагов не получается вас просто убить, то что останется с вами сделать?.. Создать для вас подходящую темницу. Спи спокойно, низверг, не тревожь смертных. Тшшшш.

А если таких как вы, с годами становится много?

Пять тысяч лет, из столетия в столетие, в Ничейные земли свозили врагов рода человеческого. Везли со всего мира — чтобы запечатать здесь, под защитой древней Охранной сети. Никто уже не знает, кто и зачем создал эту сеть, кто и когда захоронил первого низверга, память об этом давным-давно утрачена. Но кто-то совершил этот подвиг, и сила Сети столь велика, что с тех пор каждого бессмертного, которого не удается уничтожить — везут сюда. Чтобы навеки посадить в тюрьму, запечатать под одним из Холмов.

Увы, низверги не бессильные пленники и не рядовые заключенные самой странной тюрьмы на свете. По сути, вокруг каждого из них выстроена собственная, уникальная, филигранно продуманная тюрьма. Но если вы настолько могучи, что сама смерть отступила перед вашей силой, то даже низвергнутый, запечатанный, скованный кольцом защитных обелисков, вы можете когда-нибудь отыскать способ вырваться на свободу. В конце-концов, у вас достаточно времени — чаще всего, целое бессмертие.

И если случится так, что ценой мучений и потерь вы все же умудритесь выбраться, то не откажетесь от справедливой ярости и покараете жалких смертных, посмевших запечатать вас. Что? Минули столетия, и никого из них давным-давно нет в живых? Так покарайте их потомков. Или просто всех, кто подвернется под руку, для великих все обычные на одно лицо. Земля и небо содрогнутся от вашего гнева. А, впрочем, они содрогаются и сейчас, когда вы мечетесь в своей тюрьме. Когда пробуждаетесь раз в десять или в сто лет — и снова пробуете оковы на прочность. Но великая Охранная сеть держит вас, держит вас всех. Хотя даже она справляется не со всеми и не всегда…

Короли и князья не посягают на независимость Мэннивея, потому что завоевать этот край — раз плюнуть. А вот управлять им, надзирать за пленниками древних Холмов задача не просто болезненно-неприятная, а дьявольски тяжелая. Лучше пусть за нее продолжают отвечать Кланы, которым нечего терять. Пусть их выкормыши и выплевки всех мастей патрулируют древнюю землю, пропадают в дебрях лесов или гибнут, защищая человечество от тварей, лезущих из-под Холмов. Пусть плохо организованные смотрители пытаются по уцелевшим обрывкам разобраться, что за владыка спрятан в той или этой тюрьме, и прикидывают, что сделать, чтобы не дать ему пробудиться.

И пускай работает одно из немногого по-настоящему достойного, что создали Кланы: мобильные наемничьи группы, закаленные десятками трудновыполнимых заданий и сотнями разнообразных боев. Ханты.

Как, например, ханта „Лисы“, историю которой, милорд, я хочу вам рассказать.»

— Тебя еще можно спасти, фройляйн.

Алейна дремала, растянувшись на походном плаще. Не то чтобы ее силы закончились, не так уж и много она лечила сегодня. Но все же контузия от взрыва даром не прошла, пусть исцеление и вернуло силы, прояснило голову — но иногда во всем теле возникал легчайший «светлый шум»… Лежать было как-то приятнее. Солнечные лучи соткали невесомое теплое покрывало, мягкая кровать расстилалась широко-широко, пахла цветами, травами и землей. Всего пара минут отдыха, а ей уже было радостно и тепло, хотелось обнять весь мир, и чтобы война исчезла, растворилась в этой теплоте.

Голос канзорца, негромкий и четкий, вернул холод в груди.

— Еще можно вернуть тебя из бездны мерзости в стан людей. Дать тебе второе дыхание, вторую жизнь. Ты знаешь, что такое десеквенция?

— Знаю, — ответила Алейна, глядя на легкие, безмятежные завитушки облаков. — В прошлом месяце такие же как вы, уничтожители, поймали Аррена из ханты «Грифон». Мало того, что убили Скрипуна, безвинную тварь, который не смог улететь и бросить хозяина… так еще и замучили Аррена своей операцией до смерти. Пытались лишить его магии, но он не выдержал. Я все думала, из-за чего люди способны на такое?..

Ганс Штайнер молчал, синие глаза смотрели ровно, без движения.

— Так это были вы, — Алейна выдохнула, привстала, ее чистый лоб сморщился, в гримасе девчонки не было ненависти или злости, было полное, абсолютное непонимание. Она как будто смотрела на говорящий обломок скалы, и пыталась понять его правду, его логику. Честно пыталась, но не могла.

Дмитриус лязгнул, подавшись вперед. Его металлические руки приподнялись, кулаки сжались.

— Это были мы, — коротко кивнул Ганс. — Грифон есть созданная магами химера, угроза чистоте и должен быть истреблен. А губители мира не подлежат обмену военнопленными, пока сохраняют канал скверны в своем сплетении. После того, как канал вычищен, подлежат. Получают право рассматриваться, как граждане чужих территорий — если их преступления против мира не были слишком тяжелыми.

— Вы разрезали ему солнечное сплетение и убили его.

— Я лично проводил операцию, в которой он не выжил. Знаешь, почему?

— Почему? — одними губами спросила Алейна.

— Не хотел стать чистым и исправить причиненное миру зло. Скверна стала так дорога ему, что он не мог отказаться от нее, и отравленный ею умер. Так и сказал мне: выбираю магию сверх жизни.

Девушка накрыла ладонью лоб, будто оттуда рвались запретные, опасные мысли, и ей нужно было удержать их.

— Ты очень везучий человек, — выдохнула она, не поднимая глаз.

— Почему?

— Потому что Анна сейчас без сознания.

— Я понимаю, — мягко сказал канзорец, — вы видите друг в друге людей. Отчасти вы и являетесь людьми. Заблудшие не понимают, какой вред несут, им требуется лишь объяснить. Другие сознают, что магия разрушает мир, но не хотят отказаться от ее легких богатств, ведь мир рухнет не завтра, а им хватит на безбедную, почетную жизнь. Они осознанно и подло разрушают все, что нам дорого.

— Доказательства, — прогудел стальной воин. — Где доказательства? За полгода мы не увидели ни одного.

— Полгода, — покачал головой Ганс. — Слепым не хватит и жизни, чтобы увидеть то, что им не по душе. А доказательствам шесть с половиной столетий. Фройляйн, ты читала «Безупречную Чистоту»?

— Нет! К чему мне читать книгу, которая поливает мерзостью то, что мне дорого?! Ты не ощущал рук Богини у себя на плечах. Ты не чувствовал щедрость ее любви к каждому живому существу, не отводил смерть ее рукой! Тебя не переполняла радость от возможности сделать мир лучше, которую дает Хальда!

— Если бы на лицах богов были ужасные и отталкивающие маски вместо вызывающих обожание, им бы служили единицы. Конечно, их лики будут прекрасны. А последствия их дел вы увидите лишь когда они снова обернутся катастрофой.

— Шесть столетий, — сказал Дмитриус. — Вы гоните магов, которые «разрушают мир». За шесть столетий он так не разрушился, и даже хуже не стал. Ведь правда?

— Только благодаря Чистоте. И потому что боги были мертвы. Но теперь они вернулись и снова порабощают людей. Угроза гибели страшнее, чем раньше. Под властью богов мир падет, снова случится Нисхождение, и на этот раз оно будет — последним. Боги уцелеют, и создадут себе мир заново, создадут себе новых рабов — а вот мы погибнем в муках и огне, как гибли семьсот тридцать два года назад… и три полных столетия после. Наша жизнь была спасена лишь Чистотой. Но вы не читали Книгу, вы отворачиваетесь от истины.

— Ты тоже не знаешь, о чем говоришь! Ты не видел, как Матерь оказывает милосердие даже себе во вред. Ты не знаешь ее.

— Но и ты не знаешь, девочка. Твоя богиня не говорит с тобой напрямую. И ни с кем из вас. Только туманные откровения. Почему?

— Я… — Алейна запнулась, трепещущий взгляд ее зеленых глаз метался, грудь распирала жажда объяснить. — Хальда и боги Союза… Ты читал «Открытый Союз»?

— Читал, — ответил канзорец. — Читал и «Апологию чудотворцев», и «Схизму Орнатуса». И «Восхождение и падение Мистиков». Я понимаю, что друг для друга вы люди. Но для нас, нультов, вы истоки миазмов, чаши скверны — поскольку мы видим, каждый день вне Канзората видим вашу грязь. Мы ее чувствуем, всем существом, всей кожей. Я чувствую ее постоянно, находясь рядом с каждым из вас. Иногда скверна так сильна, что хочется содрать с себя кожу, лишь бы не чувствовать ее. К счастью, в тебе не настолько.

Алейна тяжело дышала, как после бега в гору. Она не была проповедницей, всего лишь лекарем. А панцер знал, что говорить.

— Поэтому, девочка, тебя еще можно спасти. Моей дочери девять, у нее голубые глаза и светлые локоны, но она все равно похожа на тебя. Ради нее я здесь, на этой войне, в чужой земле среди уродов из рода людей. Сколько тебе, шестнадцать? Еще можешь спастись. Если сдашься, я сам проведу десеквенцию, и потом отпущу на все четыре стороны. И ты не причинишь вреда миру. Тебя не сожгут на синем костре.

— Потому что я умру раньше, у тебя под ножом.

— Это зависит от твоей воли. Если решишься, то выживешь. Я буду беречь тебя, я буду… нежен.

— Заткнись, — гулко раздалось изнутри Дмитриуса, и его поднятая рука нехорошо заскрежетала. — Или я подвергну десеквенции твои яйца, вот этим кулаком.

Герртруд посмотрел на него с вниманием в глубоко посаженых синих глазах.

— Стальной гигант. Интересный способ существовать. Боюсь, для тебя спасения уже нет.

— Мне и так ништяк, — глухо ответил тот.

— Твой голос звучит то гулко и с эхом, то глухо, — заметил герртруд, измученно ерзая в цепях и звеня кандалами. — Отчего так?

— От того, где находится жопа гремлина, — проронил латный воин.

— Не понял. Объясни.

— Когда она снизу, значит, сверху есть место. А когда он лезет наверх, чтобы глянуть сквозь забрало на очередного феерического мудака, с которым нас сводит судьба, вот как сейчас… его сморщенная задница садится прямо на мою полную магической скверны душу, и приглушает ретранслятор… Зачем ты вообще про это спросил?

— Чтобы отвлечь твое внимание и переключить твой невероятно острый слух на мой голос. — ответил герртруд.

В воздухе мелькнули две ленты. Ремень Карла ударил Дмитриуса пряжкой в плечо, яркий синий разряд, гремлины внутри возопили и глухо бухнулись вниз. Ремень Вирги ударил Алейну в плечо, обжег яркой вспышкой, она дернулась от разряда и упала на траву с поблекшими, широко раскрытыми глазами. В воздухе запахло серой и, наоборот, свежестью.

Дмитриусу было, мягко говоря, наплевать на синий удар, хоть плевать было и нечем. Он уже вскидывал руку, чтобы выстрелить в герртруда железным болтом прямо из запястья, но пронзительно-синие глаза заглянули сквозь доспех ему в душу. Ледяной холод чистоты разлился, отключая все чувства, и стальной воин замер словно статуя. В основе ходячего доспеха лежала магия, позволявшая ему чувствовать стальное тело и управлять им, нульт развеял эту магию, хоть и ненадолго.

— Слишком медленный и слишком греховный, — кивнул Ганс. — А вы, быстрее!!

Солдаты трясли руками, и кисти обоих выглядели странно, словно бесформенная мягкая глина. Хотя сейчас уже распрямлялись и твердели. Пока герртруд умело отвлекал наивного противника, они успели освободить руки и снять с пояса ремни, которыми хлестнули лисов. Но сапоги все еще были в кандалах. Как только руки обрели хоть какую-то твердость, каждый из солдат сорвал одну из неприметных пуговиц с боковой пристежки и, наклоняясь, сдавил, вжимая ее в кандалы. Резкий кислый запах, странное шипение, железные кольца и цепи невероятно быстро покрыла бурая ржа. Еще несколько секунд, церштурунги с силой дернулись — и оковы лопнули с сухим треском, наполовину рассыпавшись трухой.

— Карл, меня! — скомандовал снайпер. — Вирга, найди оружие.

Вирга подскочил к броневагону и дернул дверь.

— Заперто!

— На крышу, там люк, — подсказал Карл, пуговицей снайпера растворяя кандалы у того на ногах. Ганс тем временем резко сжал кулаки и сморщился, терпя боль. Перчатки были с обрезанными пальцами, поэтому стало видно, как ногти вдруг резко пожелтели, набухли и запузирились жидкостью, которая обильно потекла по пальцам и ладони к запястью. Кисти рук тут же сделались мягкие, аморфные — и легко вытянулись из стискивающих запястья колец.

Герртруд дернул ногами, высвобождаясь из проржавленных оков, и затряс руками, чтобы побыстрее вернуть им форму. У него совсем не осталось ногтей, их место было выплавлено и покрыто сочащимся желтым соком. Стряхнув ее и отерев остатки о доспех, снайпер огляделся.

— Тут магический запор! В виде книги… Не сдвигается, попасть внутрь не могу!

Все их оружие лисы спрятали в подпол броневагона.

— Карл! Разведай отход, если чисто, не возвращайся, жди на тропе к схрону. Вирга, лезь повыше и сигналь, когда только будут спускаться! Если уже спускаются, сразу назад.

Юноша послушно метнулся выше, к густой кольцевой роще, окружающей семидесятый Холм. Карл с привязанной к груди рукой припустил по дороге, ведущей вглубь древней земли.

Ганс Штайнер подбежал к Алейне, перевернул ее с боку на спину и сел сверху, ощупывая пояс и бедра. Милосердие и наивность, у девчонки не было даже ножа. Нашел в поясной сумке долото, зажим… нашел вытянутый тонкий футляр, выхватил и уставился на цельнолитой ланцет… из тильсы?

— Прекрасная работа, — восхищенно прошептал он, разглядывая тонкие борозды резной поверхности, похожие на извилистый узор пальцев руки. Определенно, этот ланцет стоил целое состояние, так странно было встретить его здесь, в Ничейных землях, владениях бандитских Кланов, отребья и разношерстной толпы искателей приключений… — И совершенная чистота! Не запятнано ни единой скверной. Идеально для операции!

— Ведьма, — слабо прошептала Алейна, постепенно приходя в себя. — Его… сделала ведьма.

Грустная гримаса-улыбка гасла на ее лице.

— Молчи и не двигайся, — рявкнул герртруд. Глубоко посаженые глаза сверкнули. Он свел руки девчонки у нее за головой и быстро, умело скрутил их брошенным ремнем Вирги. Продел вокруг шеи, стянул и застегнул. Теперь она не могла пошевелить руками, только душить саму себя. Насел ей на живот, придавил к земле.

— Не надо, — выговорила девчонка, слезы скатывались по грязной правой щеке и чистой, нежной левой. — Не отнимай ее! — жрица изгибалась, возила ногами по земле.

Ганс точным движением вспорол ее кожаный доспех. Это оказалось настолько просто, ланцет из поющего металла, какое сокровище, какое же сокровище! Распоротые куски мотались, неровно торчащие вбок и вверх.

— Я люблю ее, — плакала девчонка. Она силилась скинуть церштурунга с себя, изгибая тонкий стан, но не могла. — Не отнимай. Пожалуйста! Не смей!

Он разрезал рубаху и распахнул ее, на секунду уставился на юную, светлую грудь. Моргнул, глядя в искаженное страхом, умоляющее лицо, в такие детские уголки побледневших губ. Хотел что-то сказать, но смог не сразу.

Гремлины зашевелились внутри Дмитриуса, с трудом заскрежетали своими голосами, похожими на отрывистое клацанье пригоршни камней. Ганс Штайнер одним движением вытянул свой пояс и хлестнул пряжкой по стальному воину, синий разряд, хрип, тишина.

— Она лжет тебе… понимаешь? Боги используют людей… Поверь мне, я…

— Нет!! Она любит меня! Она позволила спасти тебя, не дать тебе умереть.

Зеленые глаза будто пульсировали, темные зрачки то расширялись, то сужались, в мечущихся глазах девчонки бились любовь, страх и мольба. Сердце герртруда стучало с той же силой, он чувствовал, как исходящие от жрицы сила, запах и жар бередят его с ног до головы, как лицо багровеет, наливаясь кровью, как стучит в ушах, как отвратительный зуд прокатывается по всему телу.

— Мерзость, — рявкнул Ганс. — Ты полна ее, такая юная! — он тряс девчонку за плечи, склонившись к самому лицу, лишь бы не видеть беззащитную грудь, маленькие аккуратные вишенки ее сосков. — Я чувствую, как это исходит из тебя, понимаешь?! Ты живая, красивая — и мерзкая! Мы должны вырезать, выжечь ее из тебя!

Он рванул разрезанную рубашку еще сильнее в стороны, обнажая солнечное сплетение, схватил покрепче ланцет, привычным движением приставляя его острием вниз. И ахнул. Отшатнулся.

В солнечном сплетении Алейны зияла большая вырезанная дыра, размером и формой с ее ладонь. Не веря своим глазам, нульт присмотрелся — и увидел, что место солнечного сплетения занимают два искусно переплетенных иссиня-черных крыла, скрепленных витой серебряной цепочкой, прошившей плоть девушки. От гладких вороньих перьев веяло совсем другой магией, чем от самой жрицы, в них дышала смерть — с невероятной, божественной Силой. Не было ни капли крови, все казалось филигранным и нереальным.

Было видно, как внутри дыры, внизу, стучит под алыми ребрами… ее сердце.

— Что это, — севшим голосом спросил он. — Что?

— Я живая! — воскликнула Алейна, плача. — Но живая взаймы. Моя жизнь принадлежит капризному богу. Смеющемуся богу. Королю Ворон.

— Как? Как это возможно?

— Мы погибли в бою. Левран оживил нас, но теперь Лисы живут взаймы. Наши жизни принадлежат ему, в любой момент он может забрать их, и мы умрем. Но если… если мы разгадаем его загадку, ответим на вопрос жизни и смерти — мы будем в расчете. Если он не изменит своего решения. Капризный бог…

Алейна смотрела на Ганса, печальная и кроткая, как сама любовь. Изумрудные глаза были настолько выразительны, кажется, он никогда не видел столько всего, умещенного в один взгляд! Только однажды, старый рыцарь из Горды вскинул голову, почувствовав опасность, и увидел снайпера, целящегося ему в лицо.

— Тебя невозможно спасти, — глухо сказал Ганс, тяжело дыша. — Невозможно спасти, фройляйн.

Рука его, дрожащая, медленно сжалась в кулак с отточенным лезвием ланцета.

— Не убивай меня, — просила Алейна, видно, уже из последних сил. — Так обидно… ведь я спасла тебя. Только затем, чтобы ты меня убил?..

— Тебя нельзя. Нельзя оставлять.

— Ведь вы сражаетесь за людей, панцер. Вы защищаете людей от богов! Если убьешь меня, моя душа перейдет капризному богу. Сбереги мою жизнь…

Секунду Ганс думал об этом, всерьез. Все внутри него сжималось и разбухало одновременно. Время убегало.

— Твоя душа и так принадлежит богам, — глухо рявкнул он. — Я всей кожей чувствую скверну, идущую от тебя. И если ты перейдешь от владеющей тобой Хальды к безумному Леврану — так тому и быть. По крайней мере, ты выбудешь из мразного воинства княжеских жрецов, — он замахнулся.

— Ганс Штайнер.

Откуда, ошеломленно подумал Ганс, здесь кто-то знает мое полное имя?

Он рывком обернулся и увидел дуло собственного огнестрела, непривычно, завораживающе глядящее ему прямо в лицо. Но не темнеющий колодец смерти привлек взгляд герртруда, а черные глаза, смотрящие из-за прицела, глаза, в которых сверкала черная сталь — в этих глазах она уже выстрелила в него, он уже был мертв, все было решено. Грязные волосы неровно разметались по ее лбу. И Ганс внезапно понял, что ошибался. В этом взгляде уместилось еще больше, чем у того рыцаря.

Раскатисто грохнул выстрел, и его лоб взорвался.

Откинутый наземь, он еще полсекунды, может даже секунду осознавал: как гаснут его чувства, одно за другим. Секунда — это долго, и он успел почувствовать их все. Физически ощущал рваную дыру в своем черепе и свинцовый шар где-то в кровавой каше из лобной кости и мозгов. Торопливо бегущую по лбу, по носу горячую кровь. Рефлекторно дергающиеся руки и ноги. Боль. Ошеломление. Удивление — как же странно все сложилось, снова не так, как было должно. Сожаление. Стыд, сильный, сильный стыд.

Но почему-то он совсем не чувствовал мерзости. Когда отключались одно за другим зрение, слух, обоняние, осязание и боль. Память, осознание себя. Он впервые за долго время, с самого детства не чувствовал мерзости и скверны. Совсем.

Рокот от выстрела пронесся над лесом и Холмами, когда Кел, Винсент и Дик преодолели только первую треть склона вниз. И хоть после пережитого только что на вершине было бы странно пугаться ну вообще чего угодно — у всех троих на лицах разлился один и тот же лихорадочный страх. Потеряли девчонок, не уберегли. Канзорцы вырвались и убили беззащитных. Самые черные предчувствия застыли в потемневших взглядах, и тут же им на смену вспыхнул яростный гнев.

Винсент вырвал из мантии ворона, швырнул его вниз, серый силуэт помчался, на полной скорости скользя по ветру. Маг поднял с земли собственную тень и в два движения изменил ее: вместо величественной фигуры в мантии перед ним стоял сжатый, гибкий и быстрый воин, сплетенный из тьмы. Повинуясь указующей руке мастера, воин рванул вниз.

Ричард ринулся по склону, презрев всякую осторожность, но вместо того, чтобы упасть от силы, влекущей его быстрее и быстрее под откос, он прыгнул и пролетел в прыжке метров двадцать. Плащ его сложился в крылья, а вокруг сапог бились два смерча. Инерция несла его в полете словно выпущенный из пушки снаряд.

Кел, сморщив лоб, шарил по карманам. В руках его оказалась странная вещица: вьющаяся, хитрым образом изогнутая стеклянная трубка, внутри которой без остановки носился блескучий луч пойманного света. Разбив ее о камни под ногами, светловолосый распахнул руки, поймал свет, окутался им, словно растворяясь — и размытой светящейся фигурой скакнул на полкилометра вперед, пролетев практически мгновенно, почти по прямой.

Врезавшись полу-призрачным телом в обелиск, Кел отлетел назад, вскочил уже в нормальном человеческом облике. Кривясь от боли и потирая расшибленное плечо, подбежал к каменному столбу и приставил серебряную бирку. Обелиск дрогнул, снизу раздался рокот и гул, приглушенный метровым слоем земли — и призрачное бесцветное пламя взметнулось вокруг, раскаленные белые искры посыпались от места, где бирка Мэннивея прикоснулась в охранному обелиску Холма.

Кел отшатнулся, и крикнул:

— И тут огонь! Не пропускает!

Серый ворон скользнул у него над головой, казалось, он пролетит сверху и окажется за пределами охранного кольца — но жадный язык пламени взвился, настиг серую птицу и испепелил. Мгла боится огня, объятый пламенем, ворон развеялся практически мгновенно.

Минутой позже, серый воин, не ведавший усталости, домчался до обелиска, упал на землю, превращаясь в обычную, плоскую тень, и оттуда величественно воздвигся Винсент собственной персоной. В отличие от спутников, он совсем не запыхался, так как преспокойно ждал, пока его слуга добежит до нужного места и послужит точкой выхода для хозяина.

Дик резко приземлился, не допрыгав до обелисков один прыжок, смерчи на его сапогах иссякли. Ловко спускаясь по склону, он подбежал к Келу.

— Низверг не выпустит нас. Мы слишком много узнали, и можем остановить его пробуждение. Он не даст нам уйти.

Словно в подтверждение словам рэйнджера, по всем деревьям окружающего лесного кольца пронесся уже знакомый сильный, стонущий ветер, кроны громко шелестели и казалось, сам лес шепчет что-то многоголосое, недоброе, сильное. В ответ на гул ветра и листьев раздался дружный и крайне неприятный вой. Он несся с соседнего холма, не более чем в километре отсюда.

— Железные варги, — без тени сомнения определил рэйнджер.

— Не понимаю, — бледный Винсент лихорадочно соображал. — Как живой взрыв может управлять ветром и призвать себе на помощь каких угодно существ? Это вообще не его стихии!

— Варги в Холмах почти и не водятся, они прибежали с кротских пустошей.

— Несколько часов бега. Даже для них.

— Вызвал заранее. Все просчитал. Если канзорцы знали о нашем приходе, получается, и низверг знал…

— Предатель работает не только с канзорцами, но и с тварью из-под Холмов?!

Лучник выпустил стрелу в сторону леса, она свободно пролетела сквозь охранный пояс и канула в гуще листвы.

— Хотя бы не стена силы, просто пытается сжечь, это мы как-нибудь сможем пройти…

— Пока мы тут колупаемся, девчонки умирают, если еще не умерли, — рявкнул Ричард. — Придумайте уже что-нибудь, чудь!

Чудь среди них был теперь только один, но даже лишившись дарованных Странником сил, Кел сохранил сообразительность.

— Мы входили через другой обелиск, — воскликнул он. — И ничего, вошли! Не верю, что этот огонь прямо все их уже хорошо контролирует. Что ему тогда мешало нас на входе сжечь.

Подбежав к соседнему обелиску, растущему из земли в полусотне шагов, светловолосый приложил серебряную бирку. Обелиск дрогнул, из-под земли донесся рокот и гул — но прозрачное пламя лишь слабо лизало низ столба, не в силах подняться выше и охватить его целиком.

Ричард, не дожидаясь приглашения, перепрыгнул цепь и оказался на той стороне. Кел рванулся за ним, но пламя застонало и яростно взметнулось, преграждая ему дорогу. Винсент, бывший рядом, едва успел отскочить, прожженная мантия дымилась, из прорехи валила мгла.

— Проклятый огнивец, — злобно процедил маг, заращивая серую ткань. — Развейся!!

Развей-заклятье ударило в призрачный огонь, тот пригас на мгновение, и маг перемахнул линию охранной цепи. Не дожидаясь просьбы, он поднял собственную тень, и два одинаковых чудотворца, живой и серый, стали бить по огню развей-заклятьями. Раз-два, раз-два, заклятья сыпались словно от слажено работающей бригады войсковых магов.

Кел перепрыгнул прижатое к земле, воющее пламя, и все вместе они помчались вниз, к броневагону.

Пострепанный броневагон жутко скрипел на ровной дороге и раздолбано лязгал на кочках и камнях. Полу-отодранные куски обшивки скрежетали на ветру, как визгливые старухи, перекрикивая друг друга, жалуясь на злую судьбу. Никто не рискнул ехать внутри: а вдруг пара бревен, явно слишком свободно стучащих туда-сюда, обвалится прямо на голову? Ремонт сходу не сложился: гремлины не любят, когда на них глазеют чужие, боятся открытых пространств, ненавидят солнечный свет — вот же угораздило встретить сразу все вместе взятое! Да и состояние у тварюг было плачевное: череда пережитых за сегодня испытаний оставила шрамы даже на их видавших виды шкурах и даже в их беспечных, диковатых сердцах. Ялвик и Ниялвик тревожно спали внутри Дмитриуса, часто дергаясь от страшного сна, и скрипливо бурчали ругательства, не разлепляя глаз.

Анна с Алейной все же легли на крыше, первой надо было наконец отоспаться, второй присмотреть за этим. Кел с Ричардом шагали на своих двоих, а уставший Винсент облюбовал повозку, с которой брезгливым жестом согнал холмичей. Ему пришлось вылепить толстый матрас из серой материи, чтобы отгородиться от запаха и грязи. Зато теперь он возлежал на колымаге, как маленький гордый серый властелин.

Восемь кряжистых, темных лошадей катили броневагон вперед по равнине, между редких и крохотных рощ, по слабо проезженной дороге вдоль петляющей Повитухи. Речка стала шире, но мельче, потеряла сапфировую синь и взбаламутилась серым илом. Погода слегка испортилась, все небо заполонили драные, клочковатые серые и сизые облака. Солнце давно миновало полдень и теперь приближалось к вечерне.

Аккуратные мостики между ними, дощатые платформы, где играли дети — наверху вылепилась какая-то зажиточная, непогрязшая жизнь. Притом, что снизу воняло испарениями, мутнели темные ямы с болотистой водой, ветвились карликовые деревья и буйно разросшиеся кусты, а вокруг из-под земли торчали верхи как минимум полусотни скособоченных мазанок и землянок. И повсюду копошились чернолицые земляне, кто просеивал землю рыхлями, кто копал и сажал, кто рубил и строгал. А между ними бегали, тявкали, копались в земле или просто лежали без дела, десятка два мохнатых собак непонятного цвета, покрытые грязью с носа до хвоста.

Два мира, большой, шумный и грязный нижний, и тут же над ним аккуратный, чистый, резной — казались такими разными, но были так близко. Анна присмотрелась и заметила, что внизу почти нет детей, зато их немало сверху.

Анна могла по часу молчать, пока говорили остальные, считая, что умные и без нее разберутся — но всегда очень быстро соображала и действовала, как только доходило до заварухи. В ней словно включалось что-то отдельное, затаенная внутренняя пружина срывала боек, и врубившийся механизм брал на себя все движения, которые необходимо совершить. Прыгнуть вверх, чтобы уйти от двух тычков и одного удара сразу? Пожалуйста, тело взвилось в воздух, дубина, нож и топор просвистели там, где девушки уже не было, она перекувыркнулась через стол, оттолкнувшись от него руками в прыжке (левая, еще не до конца исцеленная, мстительно рванула болью), и приземлилась за спинами у рванувших в бой земляков. Не оборачиваясь, наклонилась вперед, выбрасывая ногу назад, и вломила сапогом точнехонько в столец, со всей силы. А сила у Анны была примерно как у Винсента и Дика вместе взятых — маленькая скамейка с треском сломалась надвое, девушку, восседавшую на ней, снесло назад. Она с визгом упала спиной в прихожую, Беррик и бородач как цепные псы метнулись за ней, так что черноволосая спокойно захлопнула за их спинами дверь в горницу и задвинула засов.

В бою внутри Анны вместо одного человека становилось как бы два: первый наблюдает за ситуацией сверху и решает, что в целом происходит и как лучше поступить. А второй сосредоточен лишь на том, как быстро и ловко оказаться в нужной точке, как нанести самый убойный удар. Два решающих центра смекают параллельно, один руководит стратегией выбора цели, другой направляет тактику колена, локтя и кулака.

Увидев, мягко говоря, нетипичное поведение деревенской девушки, Стратегическая Анна поняла, что Лисы опрометчиво ушли от детей. Ареана и не думала отпускать жертву, попавшую в ее паутину, просто не могла ничего сделать, пока Марет застряла между миров. А когда Лисы благородно вывели ее оттуда, белая мистрис поглотила испуганное и ослабленное дитя. Оставшись наедине с мужиками Землеца, демоница пустила в ход свои чары. Сила ее без сомнения была велика, иначе как бы она оказалась в числе бессмертных владык, запечатанных под Холмом. Даже бледной тени ее былых сил, пробившейся через обелиски, хватило, демоница без труда подчинила волю простодушных трудяг.

Стратегическая Анна поняла, что поселенцы действуют как пешки, и главное — не калечить их, а максимально нежно вырубить, чтобы не натворили бед, находясь во власти стервы из-под Холма. И наконец, стратегическая Анна нашла простейший способ вывести девочку из боя хотя бы на время: вытолкнуть с двумя подопечными за дверь и задвинуть засов.

Тактическая Анна все это уже сделала, а теперь нахлобучила ближайшему земляку тяжелой глиняной кружкой. Тот схватился за голову и упал.

Остальные Лисы тоже без дела не сидели. Все они, разумеется, сделали те же выводы, в свете полученных знаний было сложно по-другому оценить происходящее. Ареана не дура и знала, что Лисы сообразят о ее причастности, поймут, что она вселилась в земляцкую девушку, и придут ее выселять — это лишь вопрос времени. Демоница не стала ждать, пока подготовленная ханта во всеоружии подступит к ее инкубине, а устроила импровизацию и нанесла удар первой. Притом, оказалась находчива и притащила похватавших оружие мужиков наверх, чтобы драка прошла без участия Дмитриуса, который сделал бы и так малоперспективную попытку нейтрализовать серебряную ханту с помощью топоров и дубин — вообще нереальной.

Но даже без Дмитриуса, даже когда их застали врасплох и в неглиже, то есть без доспехов, в мирной одежде и с убранным в сумки оружием — Лисы все равно на порядок превосходили навалившихся землекопов.

Впрочем, не все. Винсент, выжатый и обессиленный битвами и испытаниями этого дня, уже не мог сделать ничего радикального, он просто ушел в сумрак, предоставив разбираться тем, кто в силах. Ричард стал невидимым и откатился куда-то то ли в угол, то ли под стол. Могло показаться странным, что на передовой остались две девчонки и потерявший все силы жрец, в то время как неслабая мужская часть ханты поджала хвост. Но ситуация есть ситуация: от лучника мало пользы в тесном помещении, когда его лук разобран и убран в чехол; кромсать ни в чем неповинных поселян палашом было бы смертельной ошибкой, а в рукопашную Ричард не настолько сильнее землекопов, чтобы ввязываться в драку одному против двоих-троих. Так что его главная задача в этом бою, как и у Винсента, была уцелеть, а не проявлять ненужный героизм.

А вот Кел не отступил. На лице его был мрачный сосредоточенный вызов, мол «Вот сейчас и проверим». Он шагнул вперед и принял на себя двоих. Один пырнул светловолосого ножом в живот, а второй врезал коротким мастеровым молотом в грудь.

И вот теперь, в отличие от остервенелого боя с варгами, все, кто смотрел в ту сторону, смогли увидеть, что произошло: молот отскочил от Кела, словно тот был каменный. А нож сломался! Светловолосый всегда не прочь подраться и нередко оказывался в гуще боя с врагом «на кулачках». Но такого за ним никогда не видели! Анна понятия не имела, что произошло, но сейчас было и не до того; краем глаза она увидела, как Кел хватает со стола кувшин с вином и бьет изумленного поножовщика по макушке.

На Алейну навалились сразу пятеро! Видно, демоница опасалась юную жрицу больше остальных. Конечно, ведь та могла вышвырнуть ее из Марет очистительной молитвой изгнания. Рыжая не смутилась, подняла волну гипнотически переливающегося огня, взмахнула ей, словно плащом перед мордой быков, накрыв их лица — и свет парализовал сразу троих. Селяне застыли в нелепых позах, с занесенными в ударе руками и широко раскрытыми глазами, с запечатленной на лицах незамутненной народной свирепостью. Анна подумала, что уже второй раз за день Лисов пытаются убить управляемые низвергом существа. Удары еще двоих селян разбились о щит света, откинув мужиков назад, причем, было явно видно, что щит не особо ослаб и сможет защищать девчонку еще несколько драгоценных секунд. Увидев это, черноволосая врезалась в самую гущу оставшихся на ногах земляков, благо, их осталось немного.

Дав заднему под колено, вывела из равновесия, дернула за рубаху и повалила, после чего смачно припечатала ногой. Даже без армированных поножей и обкладок, сапоги у Анны были тяжелые, получивший в живот согнулся и застонал, временно позабыв о драке.

Черноволосая увернулась от удара дубиной, тут же кто-то заехал ей локтем в лицо, успела отшатнуться, но по носу все же пришлось. Вот ведь! Получи, плотницкая морда, с азартом подумала девушка, ушла от руки с топором, поймала ее, заломила кисть и выдавила топор из побелевших пальцев, врезала коленом в солнечное сплетение, мужик осел.

На третьего обрушился горшок гнева: густой короедный суп потек по его лицу, куски мяса и овощей застревали в бороде, мужик стал медленно отступать на подгибающихся ногах. С ошеломленным видом попробовал языком, чего течет, вроде понял, что это не кровь, а суп, и словно с облегчением завалился на пол, упав на кого-то из уже лежащих.

Один из двоих оставшихся заехал Анне дубиной по плечу, второй мазнул ножом по поддоспешнику, но не прорезал его, нож был слишком тупой, а удар слишком неправильный.

— Съешь еще… этих мягких… землецких булок, — рявкнула Анна, в конце сентенции со всего размаха съездив второму подносом по лицу. А так как сентенция была длинной, аж на три вдоха, то первый к тому моменту уже валялся на коленях с вывихнутой рукой и выл, ухватившись за плечо. Немного не рассчитала.

Повалив его на распростертую кучу-малу из тел, грязных не только от суровой крестьянской жизни, но и от ругани, звенящей в воздухе, Анна уперлась коленями несчастному мужику в грудь и вправила сустав, от чего он хрюкнул и замолк, испуганно на нее глядя. Боль всегда хорошо перебивала чары и доминацию, Анна выучила это довольно быстро, попав в Мэннивей.

— Я в порядке, — Кел поднял слегка окровавленный кулак, но кровь явно была не его, судя по разбитому лицу осевшего рядом мастерового. Молоток светловолосый отобрал от греха подальше.

— Отбились, — кивнула Анна, потирая левую руку, которая нарывала болью все сильнее.

Винсент вышел из сумрака, посмотрел на учиненный раскардаш, опрокинутые лавки и упавший стол, груды битой посуды и осклизлые яства, спорадически усеявшие пол, на стекающий по стенам густой суп, вино и какую-то подливку, а также кружева салата из кислой капусты. На земляков, вповалку матерящихся сквозь грязные бороды… Брезгливо покачал головой.

— Лучше б в тени остался, — пробормотал он.

— Легким ветром несён, зачарованый сон, — негромко и певуче произнесла Алейна, накрыв ладонями свои глаза. — Ты печали забудь, и приляг отдохнуть.

Она всегда использовала старую лёдскую колыбельную для этой молитвы. С родными с детства словами, сонный дым получался гораздо лучше. Под ладонями девчонки родился свет, совсем не такой, как раньше. Легкая лунная дымка поплыла по горнице, зыбким покрывалом стелясь по головам и лицам земляков, те запрокинули удивленные лица, как волки навстречу лунам. Их стоны и ругательства стихли, через несколько секунд тишины послышалось неровное сопение спящих. Освобождая парализованных одного за другим, Алейна отпустила их на пол легким движением руки.

— Славно, славно, — вместе с кряхтением донеслось из-под стола. — Но отчего милосердная госпожа их сразу не усыпила? — поинтересовался староста, выползая оттуда.

— Потому что во время драки люди не внемлют зову сна, — улыбнулась Алейна, рассматривая его. — А когда охолонули от боевитости, и хотят, чтобы боль из ран утихла, сон получается в самый раз.

И повернулась к Анне, исцелять многострадальную руку.

— А вот отчего ты пришел сюда с демонессой, а теперь, вроде как, и не в ее власти? — подозрительно спросил Дик, становясь видимым и спрыгивая со стола.

— Я притворялся, луковый человек, — застенчиво объяснил староста и утер платком запачканный кашей лоб. — Ну куда мне под ее-то власть, в моем-то возрасте?

Дверь слетела с петель, Беррик с четвертой попытки выбил ее сильным плечом. Два мужика вломились в раскуроченную горницу, но, выполнив роль тарана, расступились и пропустили Марет. Девушка вошла по-хозяйски. На лице ее, как ни странно, не было и следа гнева, лишь удовольствие и живой интерес к происходящему.

— Кто это у нас, что за крикливые пташки? — спросила она.

— Мы не пташки, мы Лисы, — хмуро и с вызовом бросила Анна.

— И сейчас мы тебя вышвырнем из девчонки обратно под Холм, — пообещал Кел, указывая Алейне, чтобы молилась об изгнании.

— Да неужели, — расхохоталась юная красавица, — вот прямо вышвырнете?

— Чуждое миру, мерзкое телу, враждебное духу, изыди! — воскликнула Алейна. — Возвращайся в родную грань, покидай наш мир!

Демоница выпятила грудь, подставляясь под изгнание, но гневный и яркий луч света прошел сквозь нее и исчез.

— Ой, что такое? — изумилась девушка. — Не сработала молитва, может, твоя богиня не согласна, лиска? Не хочет меня из девицы гнать? В конце-концов, богиня жизни, а страсть и есть жизнь, цветок алеет, пора окунуться в любовь по самое горло, как же давно я не имела куски этой похотливой человечьей плоти, не утоляла судорогами горящую жажду НУТРАААААА.

Лицо ее деформировалось при этих словах, сквозь нежную кожу проступили резкие, нечеловеческие черты, отпечаток столь явных похоти, злобы и наслаждения собой и своей силой, что Лисы вздрогнули. Им доселе не приходилось встречаться с высшим демоном, а Ареана, даже пронзенная обелиском и заточенная под толщей Холма, даже в теле жертвы, пусть в десять раз слабее — оставалась сильна. Голос ее раздвоился, зазвучал отвратным, бурлящим грудным стоном.

Не говоря ни слова, Лисы бросились на нее. Жмякнуть тварь по нежной девичьей головке, вырубить. Связь одержимой с низвергом не прервется, но хотя бы делать она ничего не сможет, без сознания-то.

— ПАДИ! — хлестнула Марет таким голосом, от которого все фибры души, все связки внутренностей сжались в кромешном ужасе, и Лисы, как один, жестко попадали на пол, закрывая руками головы.

Легкий, издевательский смешок зазвенел, как колокольчик.

— Ах, как давно не было этих простых, милых сердцу утех, — сказала Марет таким невинным голосом, каким обычная девочка радуется сладости, красивому цветку. — Ну-ка, потискай меня, здоровяк.

Краткий всплеск парализующего ужаса быстро прошел. Лисы, чертыхаясь, пытались встать с пола, но если их воля сопротивлялась приказу Ареаны пасть и не подниматься, то вот ноги дрожали, бессильно разъезжались, словно испугались крепко и надолго…

Юница тем временем смаковала глубокий, долгий поцелуй от Беррика, сладко постанывая от удовольствия. Шершавая ладонь земляка мяла нежную девичью спину, вторая накрыла грудь, а преклоненный Бородач благоговейно целовал ее идеальную ступню.

— А ты чего прячешься, мышонок, выползай из норки, — промурлыкала Марет, отыскав взглядом выпучившего глаза золтыса и глядя на него, как на таракана, забавно склонив голову слегка на бок. — Что в тебе сильнее, отеческая забота о юном чаде своего племени, или жажда водрузить ручонки на податливую грудь, раздвинуть слабеющие ножки и втиснуть себя в узкое горлышко наслаждения?.. — она бесстыдно подставляла Беррику все более нежные округлости и все более жаркие изгибы своего, то есть, совершенно не своего тела.

— Оставь девчонку, дрянь, — побагровевший Кел сумел одолеть волю демоницы, нарушил ее приказ и встал, пошатываясь на слабых ногах. Вслед за ним поднялись и остальные Лисы.

Юная красавица глянула на них восхищенно и весело, и показала розовый язычок. От ее беззаботного и дружелюбного лица в голове происходил полный диссонанс, Лисы тяжело дышали, пытаясь преодолеть очарования владычицы, собраться с мыслями и предпринять хоть что-нибудь! Марет отвернулась от них с торжествующей улыбкой, и строго глянула на старосту.

— Чего молчишь? В твоем, с позволения сказать, теле, хоть что-то отозвалось при виде моих красот?

— Без сомненья, госпожа! — затараторил староста. — Твоя краса затмила мне очи, разожгла, ммм, желанье в членах… Твой лебяжий… стан…

— Лжец неверный! — глаза девушки вспыхнули, сузились, она отстранила ласкавших ее холмичей и окинула морщинистое лицо золтыса презрительным взором. — Мой вид не пробудил в тебе желания?! Старость не помеха страстному огню. Изо всех сил стисни чресла, почувствуй огонь в них и вспомни, был ли ты мужчиной хоть в молодости?!

— Не особо! — почти фальцетом выкрикнул совсем испуганный староста и на карачках ломанулся вон из горницы, в светлицу, под защиту спрятавшихся там матрон.

А вот Беррик и Бородач стояли к девушке вплотную, тяжело дыша, буравя ее фигурку тяжелыми взорами, словно готовые сорваться с поводков псы. Да и у Ричарда, внезапно заметила Анна, лицо покраснело, а на висках блестели бисеринки пота. Кел смотрел на все это в смятении, а Винсент с испуганной брезгливостью.

— Марет, моя жемчужинка в глубине земляцкой навозной кучи, — мурлыкала девушка, тонкими пальцами поглаживая свои роскошные светлые волосы. — Мы вдоволь наиграемся с этими пташками, которые мнят себя хитрыми лисами.

Алейна усмирила стучащие зубы и выкрикнула молитву изгнания снова, но и второй яркий луч прошил девушку насквозь.

— А вы настырные. Раскидали моих подданных, — с чувством произнесла красавица. — Что вы вообще себе позволяете?!

— Хмм, может у тебя крыша поехала, за триста пятьдесят лет под Холмом? — хрипло предположил Кел, растягивая секунды, чтоб остальные пришли в себя и сообразили, чего теперь делать. — Бабуся, ты правда считаешь, что тут Лендорф и местные землекопы твои верноподданные? Это Мэннивей, детка.

— Еще и сквернословишь, смерд, — она сладко улыбнулась. — Последний шанс, на колени и смиренно вымаливай, то есть, вылизывай прощение. Иначе умрешь в муках. Хотя, муки-то будут в любом случае, — девушка медленно провела языком по пухлой нижней губе.

— Размечталась, старая грымза, — не моргнув глазом, отпарировал Кел. — Я со старухами не сплю. Надела новое платье, думаешь, оно скроет, какая ты древняя?

— А платьице и правда хорошо, — ответила Марет. — Пора показать его во всей красе.

И медленно потянулась, выгнулась, демонстрируя свое тело, облокотившись о косяк. Легкая ночная сорочка, заранее развязанная и уже примятая усердным Берриком, скользнула с ее плеч на пол, и девушка осталась только в рушнике, обернутом вокруг бедер и едва прикрывавшем самые тайные и желанные ее места. Она стыдливо спрятала нежные грудки, сомкнув перед ними локотки, и смотрела на мужчин круглыми голубыми глазами, будучи настолько беззащитной и невинной, насколько это возможно. Взгляд ее говорил извечное: «Вы же не сделаете мне плохого, сильный господин?»

Марет была как раз в том возрасте, когда стройная фигурка уже налилась женственностью, но еще избавлена от малейших излишеств в точеных чертах, как дитя мрамора, с которого отсекли все лишнее. Когда взгляд, скользящий по ее линиям, разгорается от восхищения. Но когда любой разумный человек сразу понимает: яблоко еще не поспело, грех будет его сорвать.

Девушка словно светилась, замершая в дверном проеме, ее абрис был настолько четкий и ясный, настолько близкий к совершенству, что все уставились, не в силах отвести взгляд. Каждый из мужчин увидел ту самую женщину-мечту, что в юности вспыхнула в его душе и навсегда осталась тлеть там, в сокровенной, закрытой от всех и часто от самого себя, глубине. Возмужав, они успели позабыть ту мечту, но теперь внезапно она стояла напротив, на расстоянии вытянутой руки, практически обнаженная. Чистая прелесть, но и воплощенная желанность, при виде которой жадный взгляд никак не может насмотреться, а руки сами собой тянутся ощутить, ощупать, удостовериться, что она существует — и уже никогда не отпускать.

Кел сглотнул и резко отступил назад, пытаясь сбросить наваждение, но споткнулся о сопящего мастерового и свалился спиной за опрокинутую лавку. Ричард остолбенело присвистнул, Винсент замер с полуоткрытым ртом, Беррик и бородач смотрели на хозяйку с собачьим обожанием и словно прислушивались к голосу в своих головах. Щеки Алейны заалели от гнева, не от стыда, а Анна поймала себя на том, что несмотря на неприкрытую очевидность манипуляции, ей хочется поверить в образ слабой, беззащитной девушки, дрожащей перед сильными господами. В образ чистой и прекрасной девы, которая вместе с тем желанная и жаркая. Все разом позабыли недавний ужас, искаженные черты, мерзкий голос и сказанные слова — все это ушло на задворки сознания, а впереди стояла, сияя, ее желанная красота.

Чары действовали даже на разгоряченные боем головы. А может, на разгоряченные как раз сильнее? Тогда понятно, зачем демоница бросила мужиков в безнадежную атаку — то был всего лишь разогрев зрителей перед грядущим спектаклем.

Винсент поспешно провел рукой сверху-вниз по лицу, серая маска соткалась из мглы и скрыла его; капюшон опустился чуть ли не по самый подбородок. Все чтобы никто не увидел, как густо он покраснел!

— Дик, — взволнованно позвала Марет, то есть, Ареана, делая маленький шажок вперед, грудь ее вздымалась под слабой защитой дрожащих локотков, — как я ждала тебя!

И хотя сила ее обольстительного голоса, взывающего к самому мужскому естеству, была направлена на Ричарда, остальные тоже ощутили, как от этих слов вибрирует в солнечном сплетении и туманится в глазах. Рейджер сильно вздохнул, подался вперед, замер, словно в сомнении или в борьбе с самим собой.

В воздухе плыл неуловимый запах ванили и шафрана, еще чего-то знакомого и незнакомого, он мешал думать. Хотелось поймать его и вдыхать, вдыхать, не вспоминая больше ни о чем.

«Что вообще происходит?» пронеслось в голове у Анны, но слабо и где-то далеко, она по-прежнему не могла оторвать глаза от девушки, завороженная совершенством ее красоты.

Кел попытался встать, но как на зло, поскользнулся в потеках супа и пятнах каши. Да на него никто и внимания не обратил.

— О, Дик, пожалуйста! — вымолвила девушка, вздрогнув от кстати раздавшегося грохота. — Не оставляй меня, защити… — руки ее разошлись, небольшие, упругие груди умоляюще дрогнули. Вся поза была настолько искусно выдержана, что кричала Ричарду: хватай меня прямо сейчас, иначе будет поздно, я твоя, хватай и неси отсюда!

И Анна поняла, что сейчас так и случится, Дик потеряет голову окончательно, схватит девчонку и потащит ее вниз, забыв обо всем. Беррик с бородачом прикроют их отход, а дальше демоница имеет все шансы сбежать в сопровождении отныне преданного ей охотника, оставив Лисов без проводника по Древней Земле. Но все эти мысли пронеслись в голове у Анны замедленно, как-бы отдельно от тела. Тело думало о другом.

Все происходило одновременно: вслух Ареана обращалась к Дику, а в мыслях шептала на уши остальным. Призрачные, сладострастные стоны неведомых женщин и мужчин доносились со всех сторон, ухо едва различало их — но тело с готовностью внимало каждому. Невесомые голоса кружились по горнице, проникая в головы, будоража воображение, Анна слышала слова, которые обычно произносятся в сумраке спальни, и эти слова помимо воли вызывали в ней привычный отклик. Черноволосая внезапно поняла, что внутри нее все дрожит от желания сомкнуться с горячим и сильным мужским телом, здесь и сейчас.

Алейна во все глаза уставилась на Беррика, шагнувшего к ней навстречу, словно впервые его увидела. На его молодое, заботливое лицо, сильные руки; внутри нее шептало «Какой хороший и несчастный, одинокий, как его любят дети, ему можно доверить, он не подведет, спаси его от одиночества, ему так нужна помощь, посмотри в его печальные глаза», девчонка смотрела, и внутри нее колебались отзывчивость и приязнь, ведь старший над юнцами ей сразу понравился, а у Ареаны глаз меткий.

У Беррика с ног до головы стучало в крови: «Она красивее всех, кого ты видел, а как на тебя смотрит, как смотрит! такой шанс выпадает раз в жизни, ты будешь не муж, а пес шелудивый, если упустишь ее, ах, хороша, какие ножки, какое лицо, блаженство, а если зарыться в эти рыжие локоны…»

Демоница играючи заменила в сердце земляка образ одной девушки на другую, светлая головка уступила место рыжей, в конце концов, все женщины похожи, правда? Да и жрица, как парализованная, забыла о своем Дике, соблазненном другой, ведь образ мужчины в ее глазах внезапно заполонил хозяин над юнцами…

Бородач, приземистый и плотный, по мановению мизинца Марет уже оказался рядом с Анной, которая отвлеклась на плывущий в воздухе аромат и против воли прикрыла глаза. Глубоко вдохнула его. «Бери ее, видишь, она готова, бери, сожми покрепче, не убежит, ах, как изгибается, какая шея, какой упрямый рот!» Бородач как во сне погладил черноволосую мозолистой рукой по плечу, словно пытаясь понять, реальна ли она.

— Мой милый, милый, — прошептала Марет с такой благодарностью, с таким чувством, обвивая шею Ричарда. Ведь он уже держал ее в руках. Кончик носа девушки почти касался сурового, нахмуренного лица рейнжера.

Анна открыла глаза, увидела это и хотела, честно, хотела броситься вперед, но встретилась взглядом с замершим перед ней бородачом, который смотрел ей в глаза потрясенно, словно увидел свою единственную любовь и не мог тому поверить. Прямой взгляд глаза в глаза всегда силен, а сегодня до дрожи. Стоны и сладкие вдохи кружились вокруг, а голоса шептали: «Какой трудяга, не скажет лишнего, пусть в него въелась грязь, ты же всегда хотела грязного, незнакомого мужика, на одну только ночь, и потом прочь отсюда, один палец кривой, наверное, смело дрался, вот и зубы выбиты, заячья губа, ты никогда не пробовала, родимое пятно с бородавкой, такое умильное, подбитый глаз так и манит, а его борода, она такая, такая…»

— ЧТО?!! — возопила Анна, как-то разом выходя из ванильного дурмана и, задохнувшись от гнева, выдыхая весь чёртов шафран. Желание и морок схлынули с нее, а осталась только опустошение, брезгливость и желание кому-нибудь хорошенько вломить. Ополоумевший крестьянин еще пытался заграбастать черноволосую своими кривыми граблями, отчаянно выпучив глаза, но Анна вывернулась и дала ему смачный поджопник, от которого бородач встретил макушкой бревенчатую стену и осел, что-то растеряно бормоча.

Алейна тем временем уже потерялась и нашлась в руках Беррика. Их лица склонялись друг к другу, взгляды были неразрывны, а губы раскрывались навстречу губам, как два цветка — грубый и нежный. Но прежде, чем Анна успела кинуться туда и высвободить девчонку из цепких лап наваждения, в горницу ворвалась Ханка.

Увидев Беррика в объятиях у юной жрицы, землячка взвизгнула от злобы и, подскочив к ним, закричала:

— Совесть в Холмах оставили?! Разврат загнули средь дня-бела!

Хоть за окном была уже ночь, дом-на-камне освещали сразу несколько светлин, не поскупились хозяева для благодетелей и господ.

— А ну убери руки от нее, бесстыжий! — вцепившись в Беррика и дернув его на себя, свищурова внучка будто разорвала порочный круг. Алейна и земляк отскочили друг от друга, хлопая глазами. Яркую, проступившую на их лицах страсть сменили ужас и замешательство, затем пылающий стыд. Видать, были основания для стыда, и эти двое потянулись друг к другу не только под действием чар… у демоницы глаз наметанный.

— И куда это ваш охотничек Марет понес?! — надрывалась Ханка, продолжая трясти мужика за плечо. — Ей пятнадцать всего, бессовестные!

Ареаны с Ричардом уже не было в комнате, только скрипел подъемник, уходящий вниз. Не было и Винсента, а когда он успел исчезнуть, никто не заметил.

— Открывай люк, — рявкнул Кел, наконец встав из лужи, весь в какой-то осклизлой каше, но с очень свирепым лицом. Глядя на него, Анна поняла, что всего времени с момента, как Марет скинула с себя рубашку, прошло секунд двадцать! Ну тридцать, не больше.

— Да что вы тут вообще учинили??!! — распахнув глаза шире золотых гершей, ошалело воскликнула Ханка, оглядывая, какой в их горнице беспорядок, и как вповалку на полу валяются сонно бормочущие, побитые и измятые мужики.

— Тихо, жена! — прикрикнул Беррик, схватив ее за плечи. — Под чары мы попали, с госпожой жрицей! Злая демоница в Марет вселилась и свела нас с ума…

Он подскочил к люку, распахнул его, но заколебался, ехать ли вниз. Кел уверенно отстранил холмича и, не раздумывая, соскользнул по канату. Анна тоже бросилась к люку, чтобы съехать следом.

Ханка уставилась на мужа, перевела взгляд на рыжую, сбитая с мысли. Не могла в толк взять, это настолько странная правда, что в голове не укладывается, или настолько наглая отговорка для разврата и кутежа? А вдруг мужики валяются потому, что уже перепились, хотя ее не было-то всего ничего… Тогда почему от мужа не разит пойлом?

— Правда это, — торопливо закивала Алейна. — Низвергша в вашу девушку вселилась и всех одурманила. А ты от заклятья освободила!…

— Если б ты моего мужа целовать вздумала, — процедила Ханка, — я б тебя еще и не так освободила.

Продолжение их разговора Анна не слышала, потому что уже лихо съезжала по канату вниз. Ну как, лихо. Без перчаток шершавое вервие обожгло ладони, впрочем, терпимо. Ей даже хотелось почувствовать хоть что-то простое, приземленное, но реальное, после морока и чар.

Чистые резные домики, освещенные светом из окон, уехали вверх, мшистые каменные бока вздымались и раздались вширь. Анна погрузилась в поддомье, царство мрака и пузырящейся земли.

Грязь под ногами хлюпала аж на треть сапога, а ведь на дворе разгар лета, что же здесь будет осенью. Гигантские камни в центре поселения стояли кругом, и свои нечистоты жители чистеньких верхних домов сливали со внутренних дверок прямо в центр Землеца. И хоть лестницы из домов, канат, да подъемник располагались снаружи, но судя по запаху, слитое вполне просачивалось и сюда. Воняло как если бы Великая Отхожая река впадала в Большое Едогнилье озеро, а Лисам будто пришлось встать на ночевку у самого бережка…

Кел уже вприпрыжку мчался вперед, к спуску с подъемника, каждым прыжком поднимая фонтан вонючих брызг. Он за секунды успел замарать грязью не только штаны, но и свою любимую светлую рубаху навыпуск. И даже, кажется, свои недавно отмытые и начесанные вихры.

У схода с подъемника толпилось множество людей, да еще какое множество, почти сотня человек, возможно, большая часть взрослых Землеца — исключая не вернувшихся из недалекого похода мужиков. В руках столпившихся горели факелы и светлины, один из них даже держал в руках магический фонарь на длинной жерди, с дневным светом.

Наверняка кто приметил, как Марет взяла мужиков под свои чары и отправилась в Свищуров дом. Видя странное, люди побежали звать соседей — живущие вокруг Холмов всегда настороже. Другие шли к ужину и услышали грохот боя наверху. В итоге гомонящая толпа остановилась у подъемника, меньшинству была дорога наверх, остальным по мазанкам да землянкам, вот только расходиться никто не спешил. Ханка помчалась проверять, в чем дело, тут подошли свидетели странного поведения мужиков, покорно шедших за юницей. И вот, обменявшись слухами, холмичи уяснили, что происходит неладное. Поэтому демоницу встретили всей общиной. Тем более, она еще на полпути вниз соскользнула с рук Ричарда, тот послушно и преданно отступил назад, теряясь из вида в ночной темноте.

— Разойдись! — закричал Кел, замахал руками, чтобы земляки поняли опасность и отступили подальше.

Большая, взволнованная толпа была демонице только на руку; чем больше людей, тем проще выставить их живым щитом и не дать Лисам помешать ей уйти. Но было поздно: Ареана, хоть еще только опускалась на платформе вниз, гордо развела руки в сторону и воссияла всей мощью своих чар. Ярко-розовый свет вихрем взметнулся вокруг тонкой и почти обнаженной фигурки, сборище зашумело, хор охов и вздохов пронесся по рядам сгорбленных тяжкой жизнью холмичей. В них слышался ропот, испуг и даже страх.

Свет вокруг Марет запульсировал, привлекая внимание, и внезапно вспыхнул. Все разом ослепли, раздались вскрики и шум, толпа всколыхнулась, но никто не успел побежать, потому что на руки и ноги навалилась слабость и неуверенность, словно пудовые мешки с рыхлой землей. Анна еще неслась, быстро нагоняя Кела, когда яркая вспышка обрушила тьму ей в глаза. Сразу закружилась голова, подкатила тошнота, руки и ноги задрожали от неуверенной слабости. Споткнувшись, она упала в грязь, едва успела выставить руки и теперь стояла ладонями и коленями в грязи и землецкой вони. И если даже она, испытанная в сотнях стычек и боев, получившая или отразившая великое множество боевых заклинаний врага, не преодолела действие этого заклятья, что говорить про не умеющих сопротивляться магии холмичей…

Впрочем, слабость и тошнота владели людьми совсем недолго, через пару ударов сердца Анна уже пыталась вставать, потому что уверенная волна силы прошлась по всему телу и смела дурноту. Теплый, ласковый ветер овеял лица, спереди и сверху шел одобряющий, радостный зов, неразличимое, но жизнеутверждающее: «Подними голову, посмотри! Радость пришла!»

После дрожащей во всех членах предательской слабости, эта волна была такой обнадеживающей, что против воли поднялось внутреннее ликование. Да и глаза стали видеть: мягкий ночной свет возвращался, вместе с ним завораживающее розовое сияние… с мириадами золотых блесток, тающих в воздухе. Анна встала из грязи, вместе с Келом и половиной Землеца глядя на то, как с небес, на украшенной сияющими неземными цветами платформе, освещенной танцующим светом, медленно спускается… королева.

Не может быть столь красива обычная девушка; кожа крестьянки не способна мягко светиться изнутри, волосы простых смертных не мерцают отблеском неведомых звезд. Дивные каменья тихо, торжествующе переливались, уступая сиянием лицу хозяйки, но подчеркивая ее величие своей строгой и вечной красотой. Узоры золота и серебра послушно оплетали тонкую шейку и запястья, блестели на пальцах, сверкали в ушах. Тончайшая диадема серебристо перевивала лоб. Платье цвета взбитой зари, темно-розовое с длинными проблесками небесно-голубого и неотделимым, но так хорошо заметным солнечным блеском, ниспадало волнами и складками королевских шелков.

Земляки стояли, задрав головы, и выглядели настолько живописно, насколько это возможно: выщербленные желтые зубы; словно короедом порченые веки, щеки и носы — лица, траченные мясоедной плесенью; и наоборот, кустистые, невероятно разросшиеся брови, могучий лес ресниц и густой темный пушок над губами у всех женщин, даже молодых. Щедра ты и плодородна, зеленая пыль. Но в то же время облезлые рты с потрескавшимися губами, по месяцу не мытые пакли волос. Зеленовато-грязные, бесформенные в одежде и позах, мокрые в лучшем случае по колено, земляки, казалось, будто и не люди, а снорги, обитатели глубокого леса и чавкающих мокрых нор. И дух почти у всех был соответствующий, да речь не про тот дух, что силен в Анне-воительнице или Алейне-избавительнице. Про другой.

Сгорбленные фигуры, старики и старухи жались друг к другу с узловатыми палками в руках — попробуй поброди без опоры по чавкающей скользкой земле. Пожилые и молодые увешаны ведерками с ситом вместо дна, граблями-землеройками да тройкой потертых пустых сум, малая под мерцы, средняя под коренья, большая под горькую землецкую репу, лихо растущую в грязи. Молодые только разогнулись под весом землекопных и древорубных инструментов, да мешков с малыми камнями для пересадки, стоящих у ног. Стар и млад, мал и велик — все в длинных сапогах выше колен; в старых одежках, шитых-перешитых, криво-косо пригнанных и нелепых. Даже «приличные» земляки, то есть, попросту одетые в более-менее подогнанные по размеру и подходящие друг другу крестьянские манатки из простейших тканей — с ног до головы погрязли в гущине местной жизни.

Поэтому, не видавшие в жизни ничего красивее серебряного лиора да тусклых необработанных мерцев, земляне ошеломленно смотрели на щедрое и драгоценное чудо, явленное им свыше. Смотрели, не в силах отвести взгляд.

— Мои подданные, — ласково сказала Ареана, протягивая руки, опускаясь к ним, подъемник глухо стукнул о землю, а цепь пронзительно звякнула. Звяканье казалось трагическим и звонким, как вскрик, как утвердительный аккорд к обращению высокородной королевы. У Анны внезапно даже слезы на глазах выступили от этого звука…

Да это же просто чёртова железная цепь! Как демоница умудряется использовать каждую деталь окружения, каждый звук вплетать в свою магию и усиливать ее?!..

Завороженная толпа приблизилась на шаг, послушная и единая, словно во сне.

— Да что б тебя! — возмущенный Кел пробивался к подъемнику сквозь аморфную толпу, великолепие новой Марет не произвело на него впечатления. Ну и понятно, иллюзии, фантомы, видения, Анна вспомнила Малую книгу местного смотрителя. Впрочем, какая разница, настоящее платье или только видимость, если крестьяне застыли в восхищении, поразевав рты.

— Отстань от землекопов, разбирайся с нами! — негодовал Кел.

Марет подняла брось, мол, сдурел что ли, а как же веселье? чуть повела средним пальцем, и светловолосый обратился в чудовище. Грубая растрескавшаяся шкура темно-красного цвета, отвратительные мясистые щупальца вместо волос, когтистые лапы размахивают в воздухе, а на загривке огромный бесформенный нарост, в котором то тут, то там вздуваются выпуклые пузыри с зеленым дымом, громко лопаясь один за другим.

Толпа с криком отшатнулась от бывшего жреца, который еще не понял, что происходит. Отовсюду слышались возгласы:

— Хаот!.. Тварь холмовая!.. Потравит всех, отступай!

— Спаси, королева! — призывно воскликнул кто-то из женщин, десятки голосов поддержали ее.

Марет великодушно кивнула и тут же взмахнула рукой, пузыри на Келе разом лопнули, он окутался несуществующим зеленым дымом.

— Ядовитой отравы больше нет, — крикнула демоница, и, разумеется, весь дым тут же растаял. Как же удобно играючи владеть магией видений, поразилась Анна, невероятное разнообразие возможностей в любой ситуации!

Светловолосый подскочил к «королеве», уповая на свою недавно приобретенную неуязвимость, и с размаху пытался ударить ее кулаком по голову под вскрики людей, уже хватавших его за локти и ноги, но тут в грудь ему врезалась оглушающая стрела Дика, и от силы удара Кел опрокинулся в толпу.

— Взять его! — звонко приказала Ареана, и люди, словно окрыленные ее приказом и почуявшие свою силу, набросились на светловолосого и повалили его, утопив в грязи.

Дело принимало дурной оборот. Анна, даже без опыта драки с мастером иллюзий, понимала, что, если в руках у демоницы полностью управляемая толпа и возможность быстро создать любой фантом, чтобы при необходимости обмануть самих Лисов, они вряд ли с ней справятся. Потому что совершенно непонятно, как. Хотя всего-то было, добраться до девушки и вырубить ее одним ударом по голове!

Но попробуй доберись через послушный живой щит. Даже с силой Анны, толпа холмичей утопит ее в грязи, как драную кошку. Но отступать нельзя, Кел задыхался, вжатый лицом в грязь, ему оставалось совсем недолго трепыхаться, так что черноволосая плюнула и, пригнувшись за спинами холмичей, помчалась в обход толпы к могучему боку живого камня. Чтобы бочком протиснуться к чертовой «королеве», а дальше будь, что будет.

— Сиятельная королева Ариана Лендорф приветствует своих подданных! — крикнул Дик. Голос его был грубый и страстный, будто чувства ломали рейнджера изнутри, и он всеми силами старался угодить госпоже.

Марет развела руки, и смотрела на крестьян с сияющей улыбкой, причем сияющей совсем не фигурально. С ночного неба, кружась, падали лепестки роз, толпу накрыло мягкое дыхание изысканных цветочных ароматов, а золотые блестки вспыхивали и таяли вокруг, словно крохотные звездочки.

— Вы жили в грязи, как черви, каждый день трудились в поте лица, и не знали награды. Я же — награжу вас. Отныне вы не будете работать. Никогда. Вы будете только праздновать мое появление и вкушать от моих щедрот.

Восторженные возгласы и радость бедных земляков были столь искренни, сколь же неудивительны. На радостях обнимаясь, кто-то с улыбками, кто-то в счастливых слезах, они поверили во внезапный и полный жизненный разворот для малого земляцкого народа, и наперебой тянули руки к госпоже. Со всех сторон стекались новые и новые сонные или едва плетущиеся жители, выгнанные из постелей иллюминацией и шумом. Они вливались в ликование и быстро становились его частью, глаза загорались восторгом, а руки тянулись к прекрасной и доброй хозяйке. Даже грязно-белые собаки, етахи, сбегались со всех сторон, лаяли, кружились на месте от радости, что вокруг так много веселящихся людей, сновали в толпе и виляли пушистыми хвостами.

— А завтра мы пойдем в другое поселение, и принесем радость туда. Когда нас будет так много, что никто не остановит, отправимся в мой замок и освободим вашу королеву. От злых чар.

Земляки словно в сказку попали, радость и вера в сумасшедших глазах, одухотворенные улыбки щербатых гнилых ртов, ликование грязных рук и поеденных плесенью рож. Каждый надеется, что придет его черед быть счастливым, и жизнь воздаст за все мучения и труды.

Ну конееечно, никто вас не остановит, зло бормотало внутри Анны, пока она быстро протискивалась между холмичами, прячась в тени живого камня. Нарветесь на Сову, и все просто умрут.

Деревянная подпорка вырастала из земли и упиралась в здоровенный отесанный столб, правый из двоих, на которых крепился подъемник. Воительница была в самой тени камня и быстро, оттолкнувшись от чьего-то плеча, взобралась на подпорку, схватилась за столб. Ареана маячила прямо перед ней, в метре ниже и двух впереди. Только вот… прямо в упор Анне в грудь целился Ричард, который ведь, схарровы потроха, прекрасно видел в темноте.

Стрела ударила в черноволосую, но прежде, чем девушка успела осознать, что сейчас умрет, щит света вспыхнул перед ней и принял удар. Алейна присматривала сверху и спасла! Стрела вошла с такой убийственной мощью, — еще бы, из Кронского лука почти в упор, — что пронзила щит, разметав его на гаснущие куски, и все-таки воткнулась в Анну, правда, совсем неглубоко, как на излете. Пошатнувшись, девушка удержалась на столбе, выдрала и отбросила стрелу, резко сконцентрировалась для прыжка — вот он, прямо перед глазами, прямой бросок на платформу, а уж лицом к лицу с Ричардом она разберется.

Тот накладывал новую стрелу, а демоница, скользнув быстрым взглядом по черноволосой, глянула вверх, на Алейну. Словно перспектива оказаться с разъяренной воительницей наедине ее совсем не пугала.

Тут платформа по-настоящему зацвела, густые заросли сковали Ричарда вместе со вздернутым луком, он даже не успел наложить стрелу. Теперь не постреляет, пока не высвободит руки и лук, а это займет какие-то время. Ареану растущие ветви огибали, будто чумную, словно боялись ее. Тем лучше! Ее не сковать надо, а оглушить, и как можно скорее.

— Беррик! — воззвала демоница таким голосом, что все вокруг стихли. Пальчик крестьянской королевы указывал вверх. — Убей ее.

Старший над юнцами, ни мгновения не колеблясь, ударил Алейну обеими руками в грудь, Ханка в ужасе взвизгнула, рыжую выбросило с платформы, и она камнем рухнула вниз, к верной гибели, с шестиметровой высоты.

Анна не знала, как смогла сделать это, но она смогла. Изготовленная к прыжку, черноволосая сорвалась с места именно в тот момент, когда было нужно, снесла летящую Алейну в трех метрах над землей и вместе с ней свалилась прямо в толпу. Удар вышиб из обеих дух, их разбросало, кого-то они придавили, кого-то, кажется, покалечили. Лежащие под ними стенали от боли: кровь, открытый перелом руки, кость торчит сквозь драную одежду, другой держится за ногу и орет, снова кровь, разбитые рты, раскрытые в крике, Алейна без сознания с запрокинутой головой, Анна наконец сумела вдохнуть воздух в сдавленные словно глыбой легкие, и выдохнула короткий крик. С огромным трудом поднялась на трясущихся ногах, сжав кулаки, но тут же упала без сил. Тело было словно все вывихнутое, выжатое, провернутое через мясорубку.

— Ко мне их! — выкрикнула демоница со всей страстью и повелением, на какие была способна. Толпа многорукой гусеницей зашевелилась, изогнулась, Анна с Алейной поплыли по грязным рукам.

Их подтащили к Ареане и бросили в грязь у ее ног. Навалились со всех сторон, держали в двадцать рук. Воительница с ужасом заметила, что Кел неподвижно лежит в трех шагах от них, утопнув в грязи лицом вниз, а на его теле, как на скамье, уселась парочка старух, и кричат что-то злобное их беззубые раззявленные рты. Внутри черноволосой все скрутило от ярости и страха за друга. Она взбрыкнула, как обезумевшая лошадь, вырвала ногу, ударила кого-то в лицо, почти вырвалась, но легкое прикосновение сзади, Марет провела ей пальчиком по шее, и Анна внезапно утратила все чувства, клокотавшие внутри. Словно кто-то вылил их через дыру в позвоночнике. Упав на колени, безвольная, как кукла, вся измазанная в вонючей жидкой грязи, опустошенная, девушка потеряно смотрела на тела своих друзей. Кел захлебнулся в жиже, прощай, сын Странника. Алейна без сознания, бледная, пока еще жива.

— Поднесите ее ко мне, — сладко приказала Ареана. Глаза красавицы лучились довольством, светлые волосы шелково блестели в пурпурных и золотых лентах, улыбка играла ямочками на нежных щеках.

Многорукая толпа, одновременно и чудовище, и жертва, подобострастно придвинулась, подняла жрицу. Рыжие волосы, измазанные в земле, свисали с хрупких плеч, грязь капала наземь.

Но между двумя девушками, белой и рыжей, возникла понурая, истрепанная серая тень. У серого мага не осталось почти никаких сил, слишком многое он сделал сегодня. Но он все же вышел из мрака на свет.

— Надменный вернулся, — узнала демоница, внимательно его разглядывая. — Или как тебя лучше звать, Брезгливый? Гордец?

— Меня зовут Винсент, — глухо ответил тот из-под маски.

— Аморфный, как твои слуги-тени… в тебе слишком много мага и слишком мало мужчины, — с неудовольствием произнесла Марет, на мгновение закусив губу. — В тебе нет чувств ни к кому, это совсем нездорово, знаешь?

Она осуждающе покачала головой. Подумать только, демон разврата наставляет за здравие.

— Чувства есть, — возразил маг. — Правда, не мои.

Дверь в сумрак распахнулась, невысокие тени юнцов хлынули из-под его потускневшей мантии — яркие, быстрые, черные. Юркие, проворные, злые. Углик, Комлик, Вира, Манатка, Камуш, Заноза и Валун, град землецких имен. Два десятка теней набросились на демоницу, погребли ее под мельтешащей черной пеленой.

— ВООООН! — заорала Ареана, согнувшись в три погибели, пытаясь не допустить юнцов к самому сокровенному месту своего тела, к серой нити, ведущей под холм. Но одна за другой, тени хватали нить и тянули ее, а потому через секунду она лопнула. Крик оборвался, и тени рассыпались ворохом черных листьев, тающих в ночи. Наконец они были свободны и вернулись к своим носителям.

Наступила невероятная тишина. Словно комки етаховой шерсти набились в уши.

Винсент дрожащей рукой стянул маску и снял капюшон. Он был весь блеклый, как тогда в сердце содрогающегося броневагона. Блеклый, но счастливый.

Люди замерли в тишине, всех начало отпускать, и только Ричард, выдравшись наконец из ветвей, с палашом наизготовку, озирался с ревностным блеском в глазах. Кажется, он остался всецело во власти хозяйки и был готов отыскать ее где угодно, достать из-под земли.

— Что?.. — звонко воскликнула Марет, полуголая, согнувшись, пряча себя от чужих глаз. — Что?!

— Не бойся, девочка, — прошелестел серый маг. — Твои друзья опять спасли тебя, вернее, их тени… Они снова не дали демону забрать твой разум… — Он неловко потянулся, чтобы снять мантию и накрыть ее испуганные обнаженные плечи.

— Госпожа моя! Вернись!! — закричала Марет истово и пронзительно, протягивая руки к ночному небу и благоговейно держа тонкую серую нить. — Заклинаю тебя тактом двенадцати сфер, памятью женской утробы, похотью прародителя, чревами земли!..

Надо было подскочить к ней и все-таки оглушить. Винсент внезапно понял, что Марет, дочерь Выдера, никогда и не хотела быть спасенной. Что чертовы дружные, верные дети не дали ей уйти во власть госпожи, не дали шагнуть из никчемной деревенской гнили — в жизнь прекрасной властительницы, королевы балов, а позже, когда удастся вернуть свободу хозяйке, ее самой верной фрейлины.

— Владей моим телом, как чистым плащом, носи меня, как пожелаешь! Заклинаю тебя полуночью Огнарёка и светом Живицы, зеленой луны!

Надо было хотя бы ударить ее по губам, кричащим заклинание. Конечно, хитрая и мудрая Ареана научила девочку древним словам. Первым делом научила, ведь знала, что кто-нибудь может оборвать их связь, выкинуть ее из свежего юного тела обратно под Холм. Но знала и то, как ей вернуться.

— Госпожа моя! — орала Марет. — Вернись в меня!

И никто, ни одна живая душа не смог в эти секунды сдвинуться с места: холмичи просто не понимали, что происходит, не пришли в себя, не вспомнили, что они люди, и могут управляться сами, а не ждать, пока хозяйка вдохнет в них свою волю. Анна сейчас была одной из них — полностью без воли и без сил, Кел захлебнулся в грязи, Алейна без сознания, Винсент в шоке от того, как его выстраданная, выдержанная победа обращается нелепым поражением — ведь больше у Лисов нет козырей в рукавах.

Винсент не привык и не умел бить сам. Зачем, когда стоит указать пальцем или отдать мысленный приказ — ударит воин-тень? Однако, сил призвать тень уже не было. А когда он все-таки неловко замахнулся, Ричард прыгнул вперед и рубанул мага палашом наискось по груди. Захлебнувшись от боли и крови, тот рухнул в грязь.

Свет воссиял над юницей, она смеялась, хохотала, раскинув руки, бесстыдно трясла сосками, не страшась больше гнева мамок, бабок, дедов и мужчин. Розовое сияние сплелось с золотым, лица людей, освещенных им, казались застывшими масками обреченных. Личико Марет, искаженное заклинающим экстазом, медленно разгладилось. Взгляд обрел смысл. Королева шагнула в грязь, во всей красе, скрыв иллюзией платья и блеском драгоценностей нищету своей инкубины…

— Мои чудесные игрушки, — проговорила девушка, нежно вглядываясь в дрожащих людей, успевших осознать свое положение, но не успевших вернуть себе волю. — Сколько же удовольствий и чувств вы доставили мне сегодня. Триста пятьдесят, — голос ее дрогнул, — пустых, мертвых лет я висела в каменном мешке. За что? За полноту жизни, которой так боялись мои мучители. Но сегодня, хоть одним глазком, одним поцелуем, хоть пальчиком я дотянулась до жизни. И как же мне это нравится… Я хочу наградить вас немного, заставить почувствовать.

Она вытянула маленький, чудесный пальчик и коснулась Ричарда. Тот взвыл от боли, содрогаясь, осел, закричал.

— Не держи в себе! — утробный голос демоницы взвился, раскатистый, словно отражаясь от невидимых сводов каменного мешка. — Поделись!

Ричард схватил стоящего ближе всех холмича, тот скривился от режущей боли и заорал, ухватился за соседнюю бабку, та вцепилась в двоих дочерей, мгновения спустя вся толпа была охвачена агонией. Люди хватались за соседей в надежде облегчить страдание, но только ширили круговую поруку боли. Кто-то прижался к Анне и судорожно выл, а она лишь подергивалась, почти не чувствуя спазмов, так сильно осушила ее Ареана, выпив почти до дна.

— А вот и мой дар, вижу, вам нравится, — кивнула безупречно уложенная, чистенькая королева минуту спустя. Толпа перед ней рыдала и стонала от счастья, что боль наконец закончилась. — На чем мы остановились?.. Ах да, жрица Милосердной. Давайте ее сюда.

Алейну послушно подняли и снова, второй уже раз, жертвенно протянули хозяйке.

— Пробудись, моя прекрасная сестра! — позвала Марет чистым, юным голоском, и ласково провела по Алейновой щеке. Импульс эмоций и чувств ушел в девчонку, разбередил ее обморок. Долгие секунды спустя она очнулась. Закашлялась, открыла потемневшие от гнева зеленые глаза.

— Привет. Ты тщетно думаешь, что поможет кто-то из друзей, — с сочувствием, медленно произнесла демоница, вглядываясь в напряженное лицо Алейны. — Никто из них не поможет. Больше того, я велю, и любой, кого ты считала другом, убьет тебя. Потому что их сердце принадлежит мне, а ты лишь маленькая и жалкая помеха на моем пути к безраздельной власти над сердцами смертных.

Алейна смотрела на Дика, который с готовностью, торопливо шагнул к хозяйке. Мрачные глаза на сведенном судороге лице, их родной рейнджер словно надел маску преданного и истового служения совершенной твари.

— Ах вот что, — с восторгом поняла Ареана. — Ты любишь его. Кто бы мог подумать. Такая юная, чистая и светлая, такого грубого, темного человека вдвое старше тебя самой.

— Хальда, — прошептала жрица, — пусть падет с ночного неба золотой звездный дождь…

Но новое прикосновение нежного пальчика, новый импульс беснующихся, обуревающих чувств, и Алейна вскрикнула, прервав молитву. Чужие эмоции бушевали внутри нее, и это оказалось ударом не слабее латного кулака Анны прямо под дых. Красивое лицо девчонки дергалось от муки, страха, наслаждения, ярости, всего-всего-всего сразу, в ее глазах пронесся калейдоскоп чувств.

— Ааах! — Алейна повисла на держащих ее руках, тяжело дыша.

Анне было уже все равно, чувства так сильно выгорели в ней, что не возвращались назад. Все было серым, бессмысленным, как пузырящаяся вокруг вонючая грязь, вся ее жизнь была грязью, как и жизнь остальных Лисов, давно пора было отдать ее Смеющемуся Богу и кануть в небытие.

— Мой маленький Ричард, — ласково сказала Марет, погладив лучника по плечу, отчего тот встрепенулся и с обожанием посмотрел на нее. Обожание на его обветренном лице смотрелось удивительно чужеродно. — Ты питаешь к этой девушке какие-то чувства? Скажи нам правду, заклинаю тебя, мой милый слуга.

Лицо Дика исказилось в борьбе. Он никогда не раскрывал своих пристрастий остальным. Если только свои сильные чувства к Келу.

— Да, — тяжело ответил рейнжер. — Питаю.

— Какие же? — широко раскрыв удивленные голубые глаза, вкрадчиво спросила демоница. Народ внимал, потому что это было интересно хозяйке, и даже дышал теперь синхронно, вдыхал и выдыхал. Вдыхал и выдыхал.

— Я… — проговорил рейджер, — оберегаю ее.

Зеленые глаза Алейны смотрели в его нахмуренные мрачно-карие.

— Не любишь? Нет?

— Нет, — ответил Ричард, моргнув, словно удивленный. Словно никогда и не думал о жрице с такой стороны.

Девчонка силилась совладать с собой, но губы ее задрожали. Алейна знала, что любящий одолеет чары демоницы, если та прикажет убить ее. А не любящий — убьет без раздумий. Она получила ответ на вопрос, который никогда бы не задала Ричарду сама.

— Тогда, — улыбнулась Марет, поправив светлый локон, — уничтожь жрицу светлой богини. Лиши ее жизни, для меня.

Алейна с расширенными глазами рванулась, пытаясь высвободить руки, но холмичи слишком крепко держали ее. Она не могла сотворить щит света.

Анна не шевельнулась, чтобы спасти подругу, ей было все равно. Капризный Бог примет их души, Смеющийся Бог с хохотом вырвет их сердца из груди.

Дик ухватил палаш двумя руками и вскинул в ударе. Задумчивость на его лице так быстро сменилась абсолютной уверенностью в своих действиях, как будто только что рядом с ними стоял их Ричард, такой знакомый и настоящий, а теперь включился совсем другой.

Железный прут с лязгом выстрелил из вытянутой руки Дмитриуса и вошел Марет в живот. Стальной возвышался над раболепно склоненными людьми, и ничто не мешало его выстрелу. Королеву отбросило назад, в пузырящуюся грязь. Толпа дрогнула.

Ричард издал странный, воющий полу-шепот, полу-визг, за долю секунды совладав с собой и уведя свой удар в сторону. Он косо резанул по рукам, держащим Алейну, веер кровавых брызг взлетел над распадающимся клубком тел, а за ним следом настигли крики пораненных холмичей. Ричард в ступоре смотрел на свои обагренные кровью руки, людская масса, словно очнувшись, пятилась, отступала, ломалась на отдельные островки, кто-то голосил, кто-то озирался, кто-то резко сорвался с места и побежал прочь, в темноту. Етахи выли, захлебывались лаем. Тиски Ареаны ослабли, будто их уже почти и не было. Но тут же они вернулись.

Марет рывком поднялась из жижи, прекрасное платье, идеальные волосы, ленты, золото и серебро, драгоценные камни и цветы — все это моргнуло и исчезло, и все увидели девушку пятнадцати лет, с искаженным от страха и боли лицом, обеими руками стиснувшую торчащий в окровавленном животе тяжелый железный прут. Но тут же моргнуло снова, и из грязи возвысилась, восстала Ареана, сверкающая королева, царственный фантом.

— Предатели, — ее голос скрутил всем внутренности, словно она перебирала их холодной, безжалостной рукой. — Маленькие комочки плоти.

Люди застыли на местах, хватаясь за животы, будто там и вправду шевелилась когтистая лапа смерти, госпожа гневается, прости нас, хозяйка. Многие опять повалились на колени, упали лбом в грязь.

— Я выпью ваши чувства, одно за другим. Я выдавлю ваши эмоции, весь сок жизни из ваших нелепых тел. Я заставлю вас хрипеть в оргазме, умирать, но отдавать мне всё, что в вас есть. Всё.

Дмитриус заскрежетал и двинулся сквозь толпу. Его стальной корпус плыл через сбившихся людей, как нож сквозь масло, пустая прореха оставалась позади. Он шагал к Алейне. Та застонала и попыталась встать, а Ричард в ужасе отступал назад, осознавая все, что произошло. В глазах его, направленных на Ареану, был страх, он боялся, что в любой момент демоница снова завладеет им. Лучник качал головой, нет, нет, слишком опасно, и пятился назад. А Дмитриус шел вперед.

— Иди ко мне, воитель, — прошептала Марет, теряя силы. Ее платье моргало, ее лицо сменялось плачущим детским и снова царственным девичьим. — ИДИ.

Анна вернулась из забытья, поднялась и тоже двинулась сквозь ряды оцепенелых земляков.

На что надеялась Ареана? Неужели, видя всех и каждого в их сути, способная узнать имя человека с первого взгляда на него, она не разглядела, что на нее наступает пустой, не знающий телесных слабостей доспех? Неужели она, столь опытная, не понимала, что испытанную в боях сталь не соблазнишь, будь ты сколь угодно желанной и прекрасной?

— Помогите… — умоляюще прошептала Марет, сползая вниз, падая на колени, но тут же исчезла. Безупречная красавица закрыла собой умирающую девочку и надменно смотрела на них.

Алейна встала.

— Ты спасешь ей жизнь, сестрица, — усмехнулась Ареана. — Не дашь бедному дитя умереть. Но как только она перестанет умирать, я снова буду править вами. Ваши жалкие тела и недалекие умы опять будут в моих руках… Поэтому выбирай, или моя победа, или ее жизнь.

— Мне не нужно выбирать, — сказала Алейна. — Дмитриус даст тебе по башке, и ты отрубишься. Так и будет.

— Ты настолько доверчива, — идеально красивые глаза смотрели с умилением. — Снова веришь, что твой друг принадлежит тебе, а не мне?.. Думаешь, я владычица плоти и взываю к низменным инстинктам смертных, а он бестелесный разум, заключенный в сталь… и я не смогу овладеть им?

Дмитриус уткнулся в ее вытянутую руку, дрогнул и замер.

— Но я демон видений, — ласково произнесла Ареана, улыбаясь. — Я повергала людей целое столетие. И открою тебе секрет, который поняла давным-давно: не плоть владеет человеческим разумом. Напротив, только разум владеет плотью. Все в плоти происходит от разума. Думаешь, я не смогла проникнуть в мысли Дмитриуса сразу, с самого начала, только потому что его тело железное?

Она погладила исчерканную следами мечей и кинжалов, палиц и копий, и стрел стальную грудь.

— Думаешь, я не построила все таким образом, чтобы он сам ко мне подошел и отдался в мои руки, когда остальные из вас будут уже бесполезны или мертвы?..

— Нет, — ответила Алейна. — Я просто думаю, что Дмитриус любит меня.

Стальной воин коротко ударил рукой вниз сверху-вниз. Очень сдержанно, соизмеряя силы. У него было достаточно времени, чтобы примериться.

Воздух вокруг словно сменили целиком, он снова стал нормальный, чистый, ночной. Кто бы мог подумать, что Анна так обрадуется возвращению землецкой вони?

Девочка скулила в грязи и крови, Анна с трудом подковыляла к ней, она знала, что делать. У Дмитриуса не хватало контроля над стальными руками для таких точных действий; у остальных недоставало силы, чтобы вытянуть прут одним кратким рывком. А железные прутья Дмитриуса были гладкими специально. Чтобы, когда Лисы будут спасать жизнь своим поверженным врагам, не причинить им лишних страданий. Анна сильно прижала прут, плавно рванула вверх и чуть-чуть вбок.

Свет Ареаны погас, словно смытый, и воцарилась чистая, как провал бездны, ночь.

А затем в ночи воссиял свет Хальды.

Алейна молилась за жизнь умиравшей девочки, Ричард, Анна и Дмитриус обступили ее. Жители Землеца задвигались, загомонили, приходя в себя, и взбаламутили суетой чистую, беззвездную, сомкнувшуюся над поселением ночь.

Винсент резко сел и закрыл ладонью лицо. В голове шумело, грудь адски болела, но, как всегда, мантия зарастила рану мглой, не дав хозяину истечь кровью. Серая материя защищала хозяина, льнула к телу, словно уговаривая: не покидай сумрак, мастер, не выходи на свет. Маг замер над телом Кела, и холодный ветер трепал полы мантии, обвод капюшона. Но через непроницаемо-серую маску не было видно выражения его лица.

— Что же делается, земляне! Что делается!

Собаки носились и лаяли. Оставленные в землянках и домах дети плакали от шума и страха, высовывались из-за пологов и дверей, звали родителей. Кто-то поспешил убраться, но большинство земляков не расходились.

— Демон это был, демон! В девку вселился…

— Не только в девку, во весь Землец…

Сбившись в гудящие кучки, холмичи жались друг к другу, бурлили, выплескивая пережитый страх, стыд и гнев, пытаясь прийти к единому ответу: что было, и кто виноват. Общий гомон и гвалт усиливался. Отдельные фигуры перебегали туда-сюда, как брызги из котла в котел, висящие над одним костром. Крестьяне пытались собрать в уме простую и понятную телегу, в которую можно свалить весь итог. Им нужны были простые и однозначные выводы.

— Это все пришлые… Пришлые виноваты… — сначала ворошилось в кучках шепотом, исподлобья, с опаской. — Пришлые… чужаки, — повторяли землекопы, пробуя такой вывод на вкус, и вкус им нравился. Он был куда слаще, чем горькое понимание, что их землецкая девчонка предала человеческий род, отдалась демонице, а сами они вмиг поработились властной красотой и склонились, внимая приказам низверга. Позор навечно, который будет виден даже на их несмываемо-грязных лицах и руках. Если крикнуть «Чужак!» погромче, то голос совести будет не слышен, и сразу уйдет оскомина, перекривившая рот.

— Это все пришлые! Пришлые виноваты! — выкрикнул, заводя стоящих рядом, тощий, рябой мужик. Черной масти, с примесью южной крови, наверняка сын каторжника или раба с юга, которого когда-то между делом купил Вильям Гвент.

Гидра вскинула сотню голов и смотрела на Лисов сотней пар глаз. Надо было видеть, как на этих лицах боролись опаска и неприязнь. Как справа мялась юлящая оправдательная улыбка, слева испуг перед гневом господ, а с задних рядов прятался звериный оскал. Как неуверенность металась косыми взглядами по толпе, туда-сюда, как взгляды находили друг друга, и, чувствуя взаимную поддержку, наливались кровью. Как твердели желваки и сжимались кулаки, а затаенная злоба всплывала из-под сукна, словно пятно крови. Надо было видеть, как, не встречая внешнего сопротивления, желанная злоба и ненависть к чужим разрастались и оттесняли вечный страх маленьких людей.

— Низверга с холмов принесли! — голосила лысая баба, хватаясь пятерней за траченую плесенью макушку. В давке она потеряла платок, и теперь редкие, седые волосы длинно трепетали по ветру, как нитяные ветви змеиной ивы.

— Твари поганые, нарочно! Нарочно погубить хотели!.. — то ли причитала, то ли наскакивала девка с туго увязанными на затылке косами, в другое время молодая и красивая, но не сейчас.

Остервенелые лица надвигались на Лисов со всех сторон, щербатые рты все громче поливали грязью ханту, и без того измазанную с ног до головы. Как из-под земли появился староста.

— Тише!.. Тише, землеводы!.. — махал он руками, семенил вокруг. — А ну разойдись, а то господин Гвент будет недоволен. Его это люди, его!

Имя холмовладельца воздвиглось вокруг Лисов, словно невидимая стена. Страх хозяина оказался гораздо сильнее опаски нарваться на гнев серебряных бирок. В земляках все так же бурлила злоба, они выкрикивали обвинения в адрес пришлых, распаляя себя, сжимали кулаки, топали ногами, негодовали, шумели. Но ни один из них не пересек невидимую черту. Конечно, тому причиной было и то, что Стальной воин никуда не делся, а молча ждал — попробуй, подойди. И то, что Алейна согнулась над распростершейся Марет, и прилагала все силы к тому, чтобы та осталась в живых. Рядом с девицей сидела ее мать, сжимая тонкую белую руку дочери, Алейна молча, сосредоточенно черпала жизнь из матери и вливала ее в обескровленное дитя.

— Они демоницу забороли, проклятую низвергшу в Холм обратно отправили, — выкрикивал золтыс, широко жестикулируя маленькими руками. — От нее все беды, твари подколодной, от нее! Честных людей обидела… Честных!

Беррик, бледный, как полотно, жался в пяти шагах от Алейны, но все не мог к ней подойти, чтобы упасть в ноги и оправдаться. Юнцы, вопреки наказу родителей не высовываться из землянок и домов, повылазили наружу, залезли на деревья, смотрели, как взрослые с чужаками решают дела. Учились, каждый своему.

— Сыну да зятю мому руки заранили! Мужу палец перерубили! Кормильцу! — надрывалась дородная баба в богатом, по местным меркам переде с росшивью и с малой, бедняцкой, но все же кичкой на голове. Мать семейства, небось сверху сошла, не из нор вылезла! Но теперь тоже вся в грязи.

— Маво сына избили наверху… — причитала осунувшаяся, нездоровая женщина, взгляд ее был безумен. — Безвинного! На потеху себе.

— Рвать их, разодрать на части, прикормышей низвергских! — донеслось изнутри толпы сильным, низким голосом, кто-то из глав семей ярился, бил себя в широкую грудь, а стоящие вкруг него мужики поддержали, рычали, как цепные псы.

— Кишки на вилы, тащи со всей силы! — заверещал, выпучив глаза, тощий старичонка, по-паучиному раскинув руки. Грязь пузырилась у него на губах. Словно пес в бешеной пене, он подскакивал все ближе и ближе, сейчас кинется, да и вцепится редкими зубами в горло.

— Заткнитесь, мрази!! — не выдержал Дик. Он не просто дико заорал, а шагнул вперед и замахнулся на старика окровавленным палашом. Тот с безумно вытаращенными глазами пытался ответить, мол, не отступлю, не уступлю! Выпятил впалую грудь, но получил ногой по яйцам и сник, захрипев. Народ заорал, комья грязи полетели в рейнджера, мужики двинулись вперед с набыченными лицами, но Дик молниеносно бросил палаш, который воткнулся в грязь, выхватил свой лук и нацелил стрелу в лицо первому из них.

Толпа резко отдернулась назад. Внезапно каждый ощутил уязвимость живота своего, лук не дубина и не кинжал, от стрелы не отпрыгнешь и не увернешься.

— В вашу суку низверг вселился! А когда мы выгнали, она сама обратно зазвала! Вот кто подстилка низвергская! Из-за вашей девки нашу светлую жрицу чуть не убили! — орал Ричард, подавшись вперед и переводя лук направо, налево, выцеливая то одного в толпе, то другого. Люди шипели и прятались друг за друга, дергались вниз, чтобы уйти с траектории выстрела. — А кто ползал на брюхе перед ней, в грязи?! Вы, черви поганые, ползали! Как вам, землежуям, и положено! — бешенство, слюна, грязь и кровь лучника, все смешалось в одну отвратительную брагу, размазанную по его искаженному в крике лицу. Рейнджеру тоже было нужно заглушить голос совести, переложить свой личный позор на кого-то еще.

— Кто ваших детей от проклятия спас?! Кто?! Мы спасли! А в благодарность что? Святую жрицу сверху скинули, в жертву низвергу ее принести хотели… и утопили! нашего! жреца!! А теперь смеете глумиться?! Да вы, твари… — Ричард захрипел, сорвав голос, засипел, задохнулся от ненависти. Согнулся пополам, глотая воздух, но никто из холмичей не воспользовался этим, чтобы наброситься. Низвергская погань, отдалась вражине рода человеческого, стыд несмываемый, ооох…

Анна уже давно взяла у рейнджера нож, а теперь подняла палаш и просто повела плечами, внимательно оглядывая злобное стадо вокруг. Особой приязни к землякам она не испытывала, теперь — тем более. За убийство Кела, даже под контролем демоницы, им придется ответить, это черным камнем нарывало на сердце. Анна ненавидела карать, она не фанатик чистоты, но в данном случае придется. Придется. Ну давайте, драные петухи, попробуйте.

Умом она понимала, что этого делать нельзя. Нельзя пускать кровь. Нельзя ухудшать и без того тупиковую ситуацию и подводить одного из самых могущественных заказчиков в Мэннивее. Нельзя убивать и без того несчастных людей. Но в данный момент, глядя на лежащего лицом вниз сына Странника, она не могла отпустить клинки ярости и взяться за ум. Слишком многое Лисы перенесли за последние сутки, чтобы их всех не мучало желание хоть кому-то за все это отомстить. И слишком дорого стоило потерять Кела. Самоуверенного красавца, харизматичного сукиного сына, под плащом бравады которого, под манерой раздувать каждый пустяковый конфликт прятался по-настоящему благородный странник, всегда помогавший тем, с кем столкнула Дорога…

Винсент кривился с мрачной злобой, его презрение было так велико, что отразилось даже в маске, она исказилась в уничижительной гримасе, а мрачная мантия ощетинилась шипами и пастями шипящих змей, глаза которых светились красными огоньками ненависти. Вот уж кто не ставит жизнь и довольство простого народа ни в грош, и никогда не ставил. Чернь есть чернь, сорняки под ногами у стоящих людей. Останься у него силы, особо наглые холмичи уже получили бы по самое горло. Становится не до криков, когда тебя душит собственная тень. Но увы, магу нужно как следует отдохнуть.

Дмитриус стоит как всегда спокойно и молча. У Стального разговор короткий. Он скорее всех из Лисов причинит любому встречному что потребуется и глазом не моргнет. Наверное, потому что моргать нечем. Даже Ричард предпочтет разрешить дело миром там, где ходячий доспех может просто взять и… Левая стальная рука была поднята и нацелена в толпу. Анна вернула ему железный прут, задвинула обратно в локтевой сустав, но и без этого, у Дмитриуса по четыре таких в каждой руке. Попробуйте суньтесь, крестьяне.

Впрочем, злые мысли о мести клокотали в головах не у всех. Некоторым было не до того. Мать умирающей, белая, как полотно, завалилась на бок. Алейна вскочила, распрямившись, как тростинка, повернулась к холмичам бледным лицом, на котором горели темно-зеленые глаза.

— Нужна кровь! — громко выкрикнула она. Толпа еще отступила. Никто не хотел давать своей крови подстилке низвергской, проклятой твари-предательнице, пусть имя ее сотрется из памяти, чего ее вообще в живых оставлять, эту чертову Марет!.. Вон, бесстыжая, с голыми сосцами валяется, у всех на виду! Смотрите, люди — а люди смотрели.

— Беррик, — Алейна выхватила взглядом замершего здоровяка. В ярком сиянии светлин, бронзовые волосы жрицы блестели сквозь запятнавшую их грязь, как что-то благородное, драгоценное. Белый единорог на груди приковывал взгляд — единственная абсолютно чистая сущность на мили вокруг…

Старший над юнцами словно очнулся и решительно подошел к ней. Взгляд его вмещал столько чувств, что сжатые, побелевшие губы Алейны слегка дрогнули, не в улыбке, но в намеке на усмешку. Конечно, она простила его. Пускай теперь заслужит.

— Сожми руку. Вот здесь.

Ланцет сверкнул в пальцах целительницы и лег ей в подол, но, безупречно острый, прорезал его и упал в грязь. Алейна явно устала. По тыльной стороне локтя Беррика потекла густая, темная кровь. Девчонка накрыла разрез рукой, другую руку положила Марет под левую грудь. Кровь холмича вливалась в жрицу, проходила сквозь нее, превращаясь в чистую энергию жизни, выходила из другой руки Алейны и впитывалась в плоть умирающей. Получив такой дар, тело само распределит как нужно: если нужна кровь, сделает кровь. Неудивительно, что энергия, солнечно просвечивая сквозь ребра и кожу Марет, стекалась ей в правый бок.

Ланцет блестел в грязи, но капли крови уже бесследно стекли с него, а черная жижа не лепилась на невероятно гладкие, совершенные изгибы. Все же, белый единорог не был единственным чистым в Землеце. Святой символ Матери и кровавое орудие страшнейшей ведьмы, проклятой даже своими сестрами на долгие века — два столь разных средоточия чистоты, в шаге друг от друга, орудия одних и тех же спасительных рук… это многое говорит о мире, о жизни.

Наконец Алейна кивнула. Отстранила Беррика. Тянулись секунды, но стало понятно, что девочка не умрет. Хоть и несладко ей придется, после всего совершенного…

Жрица спрятала ланцет в костяной футляр и убрала пузырьки с отварами, из которых чем-то поила спасенную. С трудом разогнулась, тихонько замычав от усталости. оперлась о вытянутую руку Дмитриуса, мягко и спокойно, будто та не была орудием смерти, нацеленным в холмичей. Улыбнулась в их скривленные лица.

— Марет будет жить. Она не виновна. Ее совратила владычица Ареана, как и всех вас. И некоторых из нас.

В голосе жрицы не было обвинения, констатация факта.

— Вот и славно, — зачастил староста, — расходись уже, честный люд, отдыхать пора, синяки глиной мазать. Завтра будем думать, судить, да рядить, утро вечера светлей. Расходись, расходись, покончено с демоницей, под Холмом она.

Он семенил вокруг Лисов расширяющимися кругами, проваживая земляков по домам. Беррик взял Марет на руки и понес ее в дом Выдера. Бледная мать плелась за ней, ловя спиной проклинающие взгляды соседей.

— Милосердная жрица, — взбулькнула дебелая молодка с вытянутым и вдавленным, как молодой месяц, да еще и бледным как месяц лицом, подступая маленькими шажочками. За спиной у нее жалась все та же семья, мужик с отрубленными пальцами, посеревший, завернувший руку в тряпье, двое других с пораненными ладонями, да дородная баба в расшитом переднике, с кикой на голове. — Соизволите ли… раны исцелить… вашим воином нанесенные… по вине демоницы…

Голос девки заплетался и затихал, по мере того как взгляды Лисов сходились на ней. Испугавшись, она резко попятилась, по привычке подбирая длинное платье с узорами, хоть и бестолку, оно было полностью в грязи.

— Не соизволю, — сказала Алейна, отвечая не молодке, а хозяйке семьи. — Вы меня в жертву демону принесли и отдали. А только что кляли и грязью кидались. Завтра может подумаю, а сегодня пошли прочь.

— Брешут все про твою Матерь, — презрительно бросила баба и сплюнула. — Нет в ней святости! Пошли.

Анна и Ричард одновременно повисли на руке Дмитриуса, которая в ту же секунду сдвинулась и уставилась матроне прямо в голову. Оба Лиса гнули стальную длань вниз, сбивая прицел и шикая:

— Стой!

— Перестань!

Но стрелять и не понадобилось, холмичи припустили, мелькая ногами, злобная баба испуганно мычала на бегу, а дебелая молодка нелепо и высоко вскидывала колени. Каждый из Лисов смотрел им вслед по-разному: Дмитриус с оценкой, если выстрелить в хамку, какая вероятность, что попадешь удачно, и она дотянет до утра? Анна с жалостью и стыдом, Винсент с удовлетворенной улыбкой, Ричард уже спокойно — народ как народ, что с них взять, брехливых.

Жрица закрыла глаза, прижав руку к символу Хальды на груди.

— Ареана так и сидит в девочке? — тихо спросил маг, провожая взглядом расходящуюся толпу.

— Так и сидит, — кивнула Алейна, не открывая глаз, обнимая Дмитриуса за плечо и тихонько пытаясь усмирить дрожь усталости.

— Когда проснется, так и будет развлекаться с людишками?

— Так и будет.

— И когда проснется? — спросила Анна.

— Она у врат смерти побывала, а как вернулась на землю, я ее усыпила так сильно, как только можно было. Ну, чтобы она все-таки проснулась когда-нибудь… Дня три точно будет без сознания. Скорее дней пять, сначала в отрубе, потом в бреду.

— Все это время, используя разум девчонки, Ареана сможет проникать к местным в сны, и играть с ними, — мрачно и пророчески предостерег Винсент, кутаясь в мантию от надвинувшегося холода. — Кто знает, чего эта изощренная тварь сумеет добиться даже таким образом. Может, прямо сейчас они лягут спать, а проснутся уже порабощенные, и точно нас поубивают. Или мы их.

— Надо забрать ее из Землеца и увезти туда, где смогут изгнать демоницу.

— К Хилеону?

Светоносный мог бы вышвырнуть Ареану одним движением руки, в этом никто из Лисов не сомневался. Не после тех чудес, или ужасов, которые он при них сотворил. Не только изгнать, но и запечатать деву так, что большее никто в нее не войдет, до замужества точно.

— В идеале да, к Хилеону.

— Ну, пока-то мы не можем в Мэннивей уехать. И лошадей теперь нет, можно, конечно, отобрать у местных в счет расплаты… Ты же не вернул еще тягачей местных? — Ричард отрицательно покачал головой, мол, не вернул еще. — Но и заказ мы пока не вполне завершили.

— Значит, надо ее просто унести подальше от поселения. Посадить старую бабку ее выхаживать где-нибудь в лесу, и пусть живут как ушельцы.

Алейна вздохнула.

— А давайте, — сказал Винсент довольно резко, — не взваливать на себя очередных пейзан. Все это не наши проблемы.

— Ну как не наши, — в тон ему возразила Анна, — мы бирки носим для чего, чтобы и таких вот защищать. Оставим Ареану в Землеце — хана Землецу, а если с помощью этой толпы она из-под Холма вылезет, то и нашим биркам хана. Готов снова ходить с железом вместо серебра? И это в лучшем случае, трибунала никто не отменял.

Вряд ли их, служащих лично Хилеону, осмелятся бросить под трибунал. Но никто из Лисов в жизни не стал бы проверять.

— Я не о том, что надо все бросить на произвол судьбы, — покачал головой маг. — Я о том, что у этих убогих есть свой владелец. Вот пусть он с их проблемами и разбирается. Пора уже сыграть господину Гвенту песню ветра, и пусть сам прикажет холмичам увести Марет отсюда подальше.

Здесь серый был совершенно прав. Все замолчали и повернулись к телу, распростертому в грязи. Ветряная арфа была поручена Келу, и хотя она лежала в тайнике внутри броневагона и воспользоваться ей мог каждый, но настраивать как следует умел только он… Как ни оттягивай этот момент, все равно он все ближе и ближе, жрица на деревянных ногах приблизилась и склонилась над сыном Странника. Едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться.

Остальные взяли себя в руки и тоже подошли. Ричард перевернул его, и все смотрели в белеющее из-под стекавшей грязи холодное лицо. У всех внутри замер тяжелый, неповоротливый ком. Даже у Дмитриуса.

— Да что б тебя!! — завопила Алейна. — Гребаный Келя, огрый хер тебе в жопу!!

Лисы онемели. За все время их знакомства и все невероятные испытания, перенесенные ими вместе, рыжая ругалась только второй раз.

— Он жив! — воскликнула девчонка, смахивая слезы с лица. — Жив, сволочь!

— Он не дышит, Алейна… Лицо белое и весь холодный, — осторожно сказал Дик, глядя на нее как на поехавшую.

— И чего теперь? — ехидно оскалилась рыжая, глянув на него снизу-вверх. — А час назад об него нож сломался! И утром железные варги ему ни царапины сделать не смогли. Это те самые, которые лапой полбашки сносят.

— Лапой это одно! Ну вышла у него как-то защита, может Странник благословил беднягу-сына. Но как же можно не умереть после того, как захлебнулся?!

— Ой, ну захлебнулся и захлебнулся. Да, внутри везде грязь, нет, не дышит. А потому что не надо ему дышать!

Теперь уже все смотрели на Алейну, как на сумасшедшую.

— Бессмертный он, — совершенно наплевав на взгляды собратьев, отрезала Алейна. — Физически его убить нельзя. Ничего не напоминает?

— Низверг.

Всех пробила дрожь.

— Но как же?..

— Не знаю, как же. Вы говорили, Безликая тварь у него служение забрала? Получается, забрать-то забрала, но в обмен и дала кое-что. Бессмертие.

— Охренеть.

Даже Дмитриус резко скрипнул.

— Зачем ей вообще чего-то давать?

— Ну, на факультете низверговедения нам говорили, что в месяц Багровой луны низверги становятся добрыми, вылазят из-под Холмов и дарят подарки первому встречному! Этот праздник называется День добрых ни…

— Все-все, мы поняли. Ты совершенно уверена, что он не мертв?

— Я совершенно уверена, что он жив, — невозмутимо ответила жрица.

— Ты чувствуешь это? — переспросил Ричард, все никак не в силах поверить в невозможное.

Но с Лисами постоянно случалось что-нибудь невозможное. Жизнь такая, и мы такие, говаривал вот этот самый Кел. И теперь он распростерся перед ними, с полными легкими и полным желудком грязищи, но, по словам Алейны, удивительным образом не погибший. Бессмертный.

— Чувствую, — кивнула она. — Только как его в себя-то привести… Когда дыхание остановилось, он как-то отключился. Не мертвый, но и не в сознании. Он не сможет все это вырвать, ну даже если сможет, то в груди-то…

Стальной скрежетнул и наклонился, навис над Келом и замер в такой позе. Постучал себе в живот.

— Владыки тверди, — гулко сказал Дмитриус, и это, кстати, были первые его слова за весь вечер. — Давайте там. Тяните мать землю-сыру. Из сына дорог.

Гремлинские лапки высунулись из темноты берлоги в холодный ночной мрак, зябко перебирая когтистыми пальчиками.

— Гррр, мррр, — промурчал Нирявик.

— Хррр, — отрезал его собрат.

Скрючив лапсы, братья стали потягивать, подергивать невидимую грязь в теле жреца.

— Переверни его и положи на колено животом. Чтобы голова вниз свисала, — устало приказала Алейна. Ричард сделал это, удивленно качая головой.

Ялвик и Ниялвик зацепили магией тверди послушную им, хоть и жидкую, землю, и потянули наружу, исторгая ее из неподвижного тела. Грязь выплеснулась из бездыханных носа и рта, она лилась и лилась неровными толчками, сначала обильно, потом все меньше, все судорожней и слабей. Под конец гремлины выскребывали остатки из Кела, как муку из сусека, когда ее осталось еще немало, но вся рассыпана по углам и еле зачерпнешь. Стрекоча и вращая руками, они прилагали все больше усилий, чтобы вытягивать землю по капле, и под конец, удовлетворенно хрюкнув, плюхнулись обратно в свое железное дупло. Дмитриус как ни в чем не бывало распрямился и захлопнул дверь.

— Очищение бы, — задумчиво произнес серый маг, который смотрел на этот эксперимент. На его маске из мглы клубилась сумрачная улыбка. — Все равно у него вся слизистая в местных ммм нечистотах.

— Конечно, — улыбнулась Алейна. Свет уже мягко разгорался в ее руках. — Уж на это меня еще хватит сегодня…

Анну всегда завораживало смотреть, как работает очищающий свет. Исконная магия, слабая, но какая чудесная! Попав в котелок с грязной речной водой, он как-то вытравливал из нее всю грязь, за мгновения вода становилась чистой, родниковой, только сверху шел слабый сизый пар, а внизу темнели твердые крупицы, осадки. Окутав плесневелый хлеб, очистительный свет истреблял всю плесень, и хоть краюха не становилась особо вкусной и свежей, но ее вполне можно было есть. Особенно, если слегка опалить над костром. Даже несвежий окорок можно вернуть к свежести, если он сомнительно запах не так давно. Но больше всего Анне нравилось, когда рыжая девчонка, играясь, касалась светящимся пальцем грязного пятна на рубахе, или вела полной ладонью по запыленному дорогами платью, и грязь испарялась темным дымом. Только надо было после стряхнуть невесомую черную пыль.

Алейна пыталась уложить безвольную голову себе на колени и напоить Кела светом из ладоней, дать ему вдохнуть сияние, чтобы омыть все внутри. Но он не пил и не дышал.

Тогда девчонка выпила свет из обеих ладоней, аж вся голова засияла, наклонилась и поцеловала Кела в губы, вдыхая в него выдох за выдохом. Сын Странника дрогнул, руки его поднялись и вновь опали, но потом снова поднялись и легли Алейне на плечи. У всех что-то всколыхнулось в груди, у Анны помутилось в глазах.

Светловолосый отстранился от девчонки и дернул ее за нос.

— Нет уж, — весело сказал он, — хоть у тебя и ого-го буфера, сестренка, но нам не быть вместе. Апчхи!!!

Лисы смотрели на него молча, и это был самый радостный и светлый миг за весь изматывающий, убийственный, ужасающий день и прилипшую к нему адскую ночку.

— Мы уже всех победили и всех спасли? — уверенно осведомился Кел, садясь и безобразно высмаркиваясь. — Сколько можно совершать подвиги, пойдемте наконец отдыхать!

Броневагон размеренно катился по неровной колее, приближая Лисов к стене мрачно-зеленого леса, к границе Древней земли, которую еще вчера они покидали в такой спешке. На правом борту красовалась наглая лисья морда, она полиняла на солнце, отчасти стерлась и будто ехидно подмигивала прохожим. Хотя ни одного прохожего сегодня с утра еще не повстречалось. Чуть левее от ухмыляющейся лисы темнело маленькое и глубокое зарешеченное окошко с занавеской в зеленый горошек и бронированной задвижкой, сейчас откинутой наверх. Из окошка змеилась вплавленная в обшивку цепь с якорем, снятым с одной неудачливой рыбацкой ладьи. Дальше по правому борту теснились трофейные щиты, которые Лисы копили последние месяцы и вешали на бок своей берлоги на колесах в качестве украшения — и устрашения.

Щиты были разные: и пара круглых рондашей, привычные всадникам Княжеств, свободных от излишеств, окованных шершавым железом с редкой россыпью выпуклых заклепок и выступающим умбоном посередине. И грубые деревянные щиты ринданов, круглые и с выемками по бокам, с полустертым рисунком рун и мифических морских существ. И легкие, обитые кожей пелты разорителей, лихими набегами терзающих караваны, идущие через Мэннивей. Тех, что приходят с бесплодных Кротских пустошей или с предгорий туманных гор, в изломах которых так легко уйти от погони и затеряться.

Был щитовой наруч воина тени из клана Найрин, черный овал с двумя темно-синими полосами наискось, а если внимательно посмотреть сбоку, в нем проявлялась бледная, но зловещая тень, навсегда пойманная в этот щит. Он очень задорого достался Анне, но все-таки достался. Рядом красовался старый, но все еще вызывающий восхищение турнирный тарч необычной формы, в виде занавеси, сдавленной с боков, с прорезью-углублением для копья и ярким рисунком: милейшая высокородная дама — и черный козел, выпрыгивающий с желтого щита прямо на нее. И не особо заметным девизом рыцаря: «Во славу баронессы Меренгской, бее, меее».

— Кто вы такие? — озираясь, повторял Кел. Голос был чужой: низкий и нечеловеческий, в него словно вплетался подвывающий ветер, сдавленный в узком бутылочном горлышке. Повадки и движения жреца стали какие-то звериные, хищные, он пригнулся, выставил руки вперед, готовый ударить первого, кто подойдет.

Но увидел свои побелевшие руки, выступающие кости, обтянутые кожей, потрескавшиеся темные ногти. На белом, как мел, лице, явственно отразился страх.

— Что я здесь делаю? Что… случилось?

Груда металла, лежащего на земле, пошевелилась и с лязгом поднялась.

— Мы друзья, — уверенно гулкнул Дмитриус.

Два странноголосых уставились друг на друга: один с широкой и ярко-желтой улыбкой на груди, второй с маской напряженного недоверия на лице.

— Ты заколдован, Кел, — Алейна не пыталась к нему приблизиться. — Низверг отнял твою память.

Судя по тому, как расширились глаза, он еще помнил, что значит «низверг». Все путешествия Лисов, их задания и контракты были так или иначе связаны с Холмами. Если Кел потерял друзей, клочьями выдранных из его изувеченной личности, он мог позабыть и реалии древней земли. Но нет, Холмы в его памяти остались. Видимо павшие низверги и их тысячелетний плен были выше повседневности, больше, чем просто задания, огромная и довлеющая часть мира вокруг.

— Ты сейчас не помнишь, но мы друзья. Путешествуем все вместе, — Алейна указала в сторону броневагона. — И следим, чтобы чудовища из-под Холмов не вылезли наружу. Не причинили зла людям. Мы ханта!

Белый пытался вспомнить и не мог. Жрица внимательно смотрела в выцветшие, зияющие отчаянием глаза, и замечала повадки, несвойственные человеку: он быстрыми, короткими движениями озирался, принюхивался, протяжно дышал. Как дикий зверь, Кел чувствовал, что глубоко ранен, и каждое мгновение ожидал, что его добьют. Лошади косили глазами на мертвенно-бледного человека и старались не издавать звуков, не привлекать внимание хищника.

— Тебя зовут Кел.

— Я знаю, кто я.

— Уже не знаешь, — покачала головой Алейна. — Ты был мне собратом-жрецом, пока низверг не отнял твою память.

— Я… жрец?

— Ты был посвященным Странника. И в глубине души остался его сыном.

— Что это значит?.. Быть жрецом этого Странника?

— Значит приходить туда, где беда и раздор, и помогать людям услышать и понять друг друга. Помогать заблудшим искать свой путь в жизни.

Глаза Кела сверкнули, она даже выпрямился немного, человеческое перегнуло звериное.

— Кто вы такие?

— Алейна, посвященная Матери.

— Ричард, ваш проводник по земле Холмов, — рейнджер склонил голову.

— Я Анна, воин. Твой друг.

— Дмитриус. Друг.

— А я Винсент, — сказал маг из-под надвинутого капюшона, — и там спереди, в лесу, нас ждет засада из шестнадцати головорезов.

— Што? — если бы только Дмитриус мог поперхнуться. Но и стальное горло дрогнуло от удивления.

— Две крытых фуры, с десяток лошадей, — ответил серый из-под маски, сверяясь со своим вороном, зашедшим на новый круг. — Встали лагерем воон за тем холмом, видите, дымок. Но там только двое женщин, скажем так, потрепанной наружности. Готовят в двух котлах. А остальные ушли в лес, и сейчас поджидают нас впереди по дороге. Хотя не уверен, что именно нас, до них с полчаса пути, мы скрыты за холмами, наверное, еще не приметили.

— У повозок отрядные девки, — не задумываясь, сплюнул Ричард. — Какого цвета тенты?

— Грязного. И подранного. Одна со свежей заплаткой из красного… с каким-то гербом!

— В Ничейных землях ни у кого нет красных стягов. Зато алый — цвет Ройенов, — быстро соображал рейнджер. — Там рука скелета внутри венца?

Винсент пригляделся и кивнул.

— Даника Ройен объявил восстание против правящей династии Леборже, хочет отвоевать свое королевство. Ройенов поддерживают Краузе, отколовшиеся своим баронством от ленов короля, а Леборже заручились поддержкой Стайнборнов, эээ, чего вы на меня так смотрите.

— Кто все эти люди? — суммировала Анна.

— Ну ясное дело, не местные, из высоких родов Севера. Речь о крупном государстве Гундагар, вон там, за Туманными горами, — пояснил Ричард, указав на восток.

— Я уж думала, это беглецы с Антарского фронта сюда притопали, — неуверенно кивнула воительница. — Прорвались из окружения бронеголовых.

— Да нет, это не наши и не из Княжеств. Вообще не с той войны. Антарский фронт далеко на западе от Холмов, дезертирам оттуда проще бежать во Фьорды или на западное побережье, в города-жемчужины. Например, в Кэрниваль. А Гундагар к нам гораздо ближе, просто он за горами. Но горы не зря называют Туманными: нырни в дымку, преодолей не особо и сложные перевалы, и если тебе повезет не попасться одной из шаек разорителей, то зацепишь край леса Грутхайм и въедешь по Белому тракту в самые Холмы.

— Я и не знала, что там тоже война…

— Разве ж это война. Обычное дело для Патримонии, там тьма баронств и свободных ленов, все время кто-нибудь грызется. Хотя Гундагар самый крупный лен, почти настоящая страна. Больше Мэннивея.

— Как же эти заезжие через заставы прошли? — удивилась Алейна.

— Какие заставы, рыжая, наши Кланы тю-тю. Большей частью, кстати, в тот же Гундагар и сбежали. Большинство застав сняли, вычистили как метлой. А в оставшихся по десятку человек, им не до контроля границы. Сидят у себя затворившись и ждут, чего случится, а когда случается, бегут в рунный колокол звонить за подмогой… Не до патрулирования им, в общем. Вот любой хожий-перехожий и проскочит, было бы желание.

— В здравом уме ни у кого такого желания и не возникнет. Какой перехожий в Холмы пойдет, только очень сильный.

— Или очень глупый. Как наши орлы. Вернее, шакалы.

— Откуда ты все это знаешь? — раздался непривычный, пугающий голос Кела. Он внимательно слушал весь разговор и теперь впился испытующим взглядом в лицо рейнджера.

— Я следопыт, из местного братства. Навидался всего тут вокруг, а где не был — знаю по рассказам братьев. Это вы здесь пришлые, а я в Ничейных землях смолоду.

— Нет, как ты понял, что они… шакалы?

— Заплатка из стягов, благородное знамя на фуру переводить? Человек чести до такого не опустится. Засада на дороге в лесу? На кого, войны здесь нет, значит, грабить мирное население. Шакалы. Сброд из низов, как сразу заметил учитель — головорезы.

— Видок у них тот еще, — качнул головой Винсент. — Хотя не страшные, это вам не Меченые с Крушеломами.

Кел молча впитывал выстраивающиеся реалии, переводя взгляд с одного на другого и кажется, пока еще не принял четкого решения. Лисы постарались не бросать на искалеченного друга напряженные взгляды, и вести себя так, будто мороз не продирает по коже всякий раз, когда смотришь на этот обтянутый кожей череп с провалами глазниц и сжатой линией черных потрескавшихся губ…

— И кто эти мародеры? Люди Ройены? — спросила Анна.

— Наоборот, на стороне Леборже воевали. Бойцы Даники, даже беглые, не стали бы его алые стяги лепить на вшивую повозку. Это не только отвратно, но и самоубийственно, потому что Даника некромаг высшей ступени. Узнает, нашлет проклятие, не скроешься, выблюешь гнилые внутренности, да не умрешь при этом, еще с год будешь терзать свою плоть в агонии… А тут видать даже не умысел, а непрошибаемая тупость. Как говорят в Холмах: дурак двухвостой змеи не боится. Это наемники, и скорее всего, бежали из огня боевых действий. Вопрос, почему. Какая именно нелегкая занесла в Ничейные земли. Я думаю, в силу глупости совершили военное преступление, из тех, за которые в лучшем случае на рудники. Все бросили и подались в дезертиры.

— Решили бандой переезжей заделаться? — предположила Алейна. — Размер подходящий, скарб для походной жизни есть. Что еще делать на чужой земле, которую почитают за мирную.

— Не знают они, что у нас тут бывает похуже, чем на войне, — кивнул Ричард.

Серый маг тем временем молчал, потому что его ворон залетел в лес и, осторожно перелетая из кроны в крону, осматривал место засады. Винсент смотрел сквозь него, и наконец-то увидел достаточно:

— Шестеро с одной стороны засели, семеро с другой. Есть лучники. Еще трое дерево будут валить. Причем, не сами, смотри-ка, исхитрились.

— Как?

— Друду поймали.

Алейна вздрогнула и словно очнулась от необязательного и непринужденного разговора. Уставилась на Винсента:

— Какую, древесную?

— Да, зеленоволосую. Заставят обрушить дерево — чисто, быстро, и топорами стучать не надо. Не откажешь в находке ребятам, — усмехнулся маг.

— В какой находке, — шикнула жрица, — совсем обезумели, малый народ трогать. Если не мы их примерно накажем, не жить дурачью.

— Ого, — сказал Винсент. — Это не все. В глубине леса развалины, совсем заросли, и там еще четверо этих. Один здоровый, борода такая, в кольцах, и единственный нормальный доспех. Наверное, главный. С ним два мага вроде. Один точно огненный, выжег все заросли вокруг такой штуки каменной. Второй маг молодая девушка… какой стихии, пока не понятно. И еще там, воин с двумя мечами.

Анна посмотрела с интересом, хотя и немного скептически. Два меча?..

— Стоят и… ну точно им хана. Сизую друду в жертву принесли. Эта штука посередине, что-то вроде алтаря, окропили друдской кровью. Слушайте, там взаправду старинный алтарь, вокруг него сила дрожит, теперь, после жертвы. Что это за руины, Дик?

— Ну… не особо я вглубь Холмов залазил… заставы, даже старые, вокруг идут, а мы внутри. К любому из рунных Холмов они через обелиски не пройдут, ну не верю, отребье же…

— Они и не у Холма, а просто в гуще леса. Недалеко. Камень руин темный, не серый как тут везде. По форме вроде как купол над четырьмя… статуями, на головах у них, сейчас все наполовину обрушилось. Алтарь как раз посередине. Вокруг кольцо из малых обелисков, но я его даже сразу не увидел, все давно мертвые и сильно заросли.

— Акрополь Изгнателей Хаоса, — услышав описание, в момент понял Дик.

У всех резко зачесались руки. Между Лисами аж невидимые искры проскакивать стали.

— И чего они туда полезли?! — воскликнула Алейна.

— Там реликвия в алтаре! Изгнатели когда уходили, окружали свои акрополи защитой, привязанной к Охранной сети. Их штук шесть на все Ничейные земли. И в каждом алтарь стихии ордиса.

— Стабилизирует местность вокруг, — кивнул Винсент.

— А в алтаре реликвия, которая его питает.

— Какой-то предмет?

— Понятия не имею. Что-то, связанное со стихией порядка. Это к учителю, он в магии разбирается.

— Придем и посмотрим, — отрезал Винсент.

— Значит, Охранная сеть рухнула, еще и эти шесть акрополей обнажились, — с азартом подбила итоги Анна, почуявшая добычу. — Никто про них и не вспомнил, потому что кому сейчас до того. А тут дезертиры.

— Ну, — кивнул Дик. — Холмов не знают, краев не ведают, и надо же, напоролись на сокровище.

— Их маг почуял эманации, — пожал плечами Винсент. — Если бы я при стоянке посидел в медитации, тоже учуял бы исток силы. Вот они и повадились в лес.

— А там наткнулись на друдов, и решили, что раз их здесь толпа с вострыми ножиками, то они и хозяева.

Анна молча встала, потянулась, разминаясь, и начала облачаться в доспех. Ох, спину-плечи ломит, ноги что деревянные. Как не старалась Алейна исцелять подругу осторожно и равномерно, все равно перебрала живительной силы, многовато виталиса влилось в израненное тело за два дня. Эффект получался противоречивый: руки-ноги жесткие, неразмятые, мышцы распирает от нерастраченной силы, все ноет и зудит, зовет двигаться, но резкие движения причиняют тупую боль в зажатых мышцах; при этом голову кружит эйфория, энергия пульсирует по жилам, внутри недовольно ворочается зверский аппетит, хочется бежать, драться и любить, в животе вьются бабочки, хорошо хоть не буквально. Хотя кто его знает, виталис переливается под кожей, чистая энергия жизни, может и бабочки уже завелись. Утром от неловкости в деревянных руках порезала ладонь, царапина затянулась так быстро, что теперь была не видна, а привкус у крови оказался сладковатый, ну точно, нектар. Ногти отросли как за неделю, наверняка и волосы удлинились будто за месяц. Зато кожа бархатная, безупречная, лоснится как после дня в салоне «Бархатный рубин» Мерцы Сириан. Ох, как же ломит спина.

Винсент, не дожидаясь просьбы, поднял тень Анны и отдал ей в распоряжение. А тень и без подсказок знала, как помочь хозяйке, не в первый раз облачались.

— Массаж! Сначала массаж!

Сероволосая послушно мяла плечи и спину черноволосой мглистыми кулаками. Они чуть просвечивали на солнце, но были твердые, как живые. Сила мага напитала тень, сделав ее осязаемой и материальной, хотя и ненадолго, постепенно она распадётся — от света, ветра, дождя, от собственного движения. С каждым часом будет более рыхлой, бледной и прозрачной, пока не расползется с легким хлопком в облако туманной мглы, и в конце концов тень вернется к хозяйке, быстрым бледным призраком скользнув ей в ноги. Если Винсент на отпустит ее за ненадобностью раньше.

У готовящихся к бою Лисов внезапно раззуделось в головах, всем передалась эйфория воительницы. Если бой неизбежен, то нужно свято прочувствовать, что наше дело правое. Тем более, что так и есть.

— Как пойдем? — спросила Алейна, которая думала о помощи пленным друдам.

Она мало понимала в тактике боя и всегда следовала плану старших товарищей. К горю Лисов, четкого плана действий у них часто не получалось. Иногда им удавалось напасть как стае варгов, слитным и слаженным броском — но чаще царапали и кусали каждый по-своему. И это была реальная беда, из-за которой нередко приходилось цепляться за жизнь, обламывая когти — вместо того, чтобы проходить препятствия с бокалом вина, исполняя умные, предусмотрительные планы без сучка, без задоринки.

Все беды от отсутствия признанного командира, но что поделать, если ни один не подходит на роль главного?.. Впрочем, общее планирование у ханты конечно было, иначе как бы они дожили до серебряных бирок.

— Устроить бы засаду на их засаду, — задумчиво прикидывал рейнджер. — Судя по этому сброду, если я подлечу под покровом тишины и невидимости, и засяду на дереве, они и не заметят. Если будет хороший прицел, а он скорее всего будет, убью главаря. Половина тут же разбежится.

— Нам не надо, чтобы половина разбежалась, — напомнила Анна. — Мы ханта, бирки носим, чтобы ловить беззаконный сброд.

— Да и разбегутся они сработанными группами, как по Патримонии скитались. И будут грабить поселения Мэннивея, — кивнул Винсент. — Мне-то все равно, но Алейна нас заставит по полям и лесам рыскать в их поисках. Поэтому надо их сразу вычищать.

— И как вы будете их «вычищать»? — тут же осведомился Кел. — Убьете?

— Может убьем, и что? — удивленно поднял бровь маг. — С какой стати тебя заботит судьба грабителей и убийц?

— Я их не видел, не знаю, что за люди, — белое лицо с темными провалами глаз скорчилось в неприятной гримасе. — Про грабителей и убийц это домыслы нашего любителя пострелять.

— Я тебе объяснил уже, светлый ты наш, — терпеливо, но с вызовом и издевкой ответил Дик. — Что это за люди. А хочешь, сходи к ним сам, проведай.

— А кстати, не самая плохая идея, — хмыкнула Анна, которая собственными глазами видела, как о друга ломается нож. — С ним же низверг бессмертием поделился. Что они ему сделают? Если поймают, Кел убедится в том, что они отписные негодяи. А если они не самые плохие люди, просто вляпались и теперь в бегах, то опять же, наш языкастый их разговорит.

— Я готов, — тут же сказал Кел. — Даже негодяю нужно дать шанс. Пойду туда один и проверим.

— Они даже пытать его не смогут, — с оценивающей улыбкой кивнул Винсент. — Не больно ему.

— Давайте-ка удостоверимся, — с удовольствием и готовностью предложил Дик.

Ткнув Кела острием ножа, Лисы убедились, что невероятный и непонятно-щедрый дар Безликого никуда не делся. Дмитриус слабенько врезал ему под дых, худую и страшную фигуру отбросило, но особого дискомфорта он не ощутил. Тогда Стальной придержал его и вдарил уже со всей силы, от таких ударов кости ломались и люди становились калеками. А Келу было хоть бы хны, только отлетел кубарем метра на три.

— Ты вообще боли не чувствуешь? — поразился рейнджер. — Даже дыхалку не перебивает, когда он со всей дури в живот бьет?

Судя по ровному дыханию белого, любое рукоприкладство ему было глубоко безразлично.

— Ну, я пошел?

— Нет, — сказала Алейна.

От неожиданности все повернулись к ней.

— Если они не потерянные души, то и на всех нас не нападут. А если головорезы, и легко убьют ради повозки и вещей, какой смысл нам терять одного из ханты? Убить его не убьют, но к дереву привяжут, и вот он уже в бою на нашей стороне не поучаствует.

Винсент и Анна, не раздумывая, синхронно кивнули. Вслед за ними, как всегда с задержкой на осознание, весомо кивнул Стальной.

— Верно говоришь, — согласился Дик. — Разведка Келом дело хорошее, он их в самом деле разболтал бы. Но по мне, у нас и так прекрасная разведка: ворон садится на ветку и все их разговоры слушает, и учитель через него. Пока мы медленно ползем в их сторону, все уже будем о них знать, всю подноготную. И все их построение, где кто заляжет, где кто спрячется. Тогда и решим, как и куда бить. И бить будем всей пятерней, то есть, шестерней. А не кулаком без одного пальца.

Кел вздохнул, но промолчал.

— Значит, так и поедем в броневагоне? — спросила Анна.

— Так и доедем, в броневагоне. Будто мы ни сном, ни духом, — уже не задумчиво, а твердо предложил Ричард, проверяя налуч и перевязь, перебирая стрелы и перекладывая все четыре хлопушки из сундука в колчан. — Лучники нас не достанут, а когда бойцы окружат, мы их вобба! Из бойниц перестреляем. Стальной, сможешь править?

— Ты курил? — спросил Дмитриус, потому что все знали: для чутких и отзывчивых движений его руки не особо пригодны.

— Я сахры наелся, — усмехнулся рейнджер, чем-то весьма довольный. — Ну а чего, поводья тебе нацеплю, держи да сильно не дергай. Большую часть я сам проеду, перед въездом в лес уйду под покров, и на позицию.

— Подкатывает к засаде броневозка, — произнес Дмитриус, словно начал рассказывать уморительную историю. — И кучер в двойном тяжелом доспехе… Вы откуда, ребята, с холодных краев?

— А ты такой весь из себя тпруу, ноо, они тебя фьюить, фьюить, об тебя стрелы кланц, кланц, ты так здрымм повернулся и кррпш-тыыыщ из руки! Одному грудак пробил навылет, дальше можно врукопашную.

Все смотрели на Хмурого Ричарда удивленно.

— Гым-гым. Тоже сахра?

— Пьянит, как вино.

— Вы там под сахровым кустом не целовались часом? — Анна подозрительно вскинулась, сурово стреляя глазами в обоих. Словно старшая сестра, она пеклась об Алейновой невинности, и в ее сестримональные планы уж точно не входило отдавать рыжее сокровище косматому вылежню из темной гущи лесов.

— Часом мы там и не были, — взвешенно возразил Дик и поскреб спутанные нечёсаные лохмы. — Пару ладоней да ноготок, не дольше.

— Смотри, чтоб эти твои ладони не лезли куда не надо, — все же высказала Анна.

— Это мы бронированные да защищенные приедем, а они лошадок беззащитных постреляют! — словно и не слыша подругу, Алейна волновалась судьбой животинок, неповинных в лисьем раздрае.

— Не станут они неоседланных лошадей валить, больные что ль, — оторопел рейнджер. — Если бы всадник был, весь из себя опасный, тогда еще можно лошадь под ним подстрелить, а тягловую? Себе же потом возьмут. Ну, они так думают. Какой дурак выкинет два десятка собственных полновесных лиоров? Это же два месфца можно пить-есть или месяц дневать-ночевать в бедняцкой корчме с полным постоем. Для таких оборванцев вечно голодных, два месяца при жратве — вечность. В общем, самый верный вариант: в повозке прямо вплотную к ним подобраться. А потом как повыскочим, да как жахнем.

— Только их огнемаг шарахнет внутрь броневагона пламенным смерчем, — скривился Винсент. — В тесном пространстве мало не покажется.

— Ну какой смерч, откуда тут сильный маг в отряде? С бандитами скитается? — не согласился Ричард. — Вместо того, чтобы на барона или дюка работать, сокольское вино из серебряной чаши попивать?

— И для этого он должен в амбразуру попасть, — добавила Анна.

— Во-во. Пущай попробует. Я его поведу, а вы остальных на себя берите.

— Ну вообще-то, — возразила Анна, — огненного лучше давайте мне.

И покачала здоровенными броне-перчатками из опаленной стали.

— Ты чтобы его на грудь принять, должна вовремя перегородить и поймать заклинание!

— Ну и поймаю.

— А если не поймаешь? Поджарит всех изнутри.

— А если ты стрелой промахнешься? То же самое.

— Хватит спорить, мочите его оба, — глухо воззвал Дмитриус. Но в обоих смыслах, глухо.

— Мочить будут нас, потому что вторая магичка водная, — Винсент по-прежнему вел разведку. — Она зачем-то дождь над алтарем соткала.

— Хм, тогда я водяную, — задумался Ричард. — А ты огнивца.

— Я так сразу и говорила, что я его, а ты второго мага!

— Сразу ты не так сказала.

— А вы в курсе, «друзья», что вы ужасные спорщики? — приподняв одну выцветшую бровь, подвывающим хриплым голосом спросил Кел.

— Кто бы говорил!! — воскликнули в один голос сразу четверо, и Анна добавила:

— Если б ты остался в своем уме, мы бы еще спорили, стоит ли с ними вообще идти драться или нет.

— Я до сих пор и не понимаю, почему мы вообще должны идти к ним и драться.

— Гым-гым.

И вот так у Лисов регулярно.

— Потому что другой дороги к девятому Холму нет, вокруг дикие холмы и леса. Нам в любом случае придется ехать через их засаду, — усмехнулся Дик.

— Потому что мы защищаем Холмы, а патрулей сейчас нет и не предвидится, — вздохнула Анна. — Это и есть наши обязанности защищать Холмы и жителей окрестных земель. А сейчас некому вычищать мародеров, кроме нас.

— Потому что они взяли в плен друд, — добавила Алейна. — Надо вернуть их малому народцу. А почему это, кстати, «друзья»?! — возмутилась Алейна.

Кел опустил бровь.

— Потому что я еще не решил, доверять вашим словам или нет, — убийственно спокойно отозвался он. — Может, это вы меня заколдовали и прокляли, лишили памяти, а теперь с помощью манипуляции пытаетесь использовать в своих целях.

— Какой еще «манипуляции»? — не понял рейнджер, хоть и удивительно грамотный для лесохода, но с шибко умными словами все-таки не знакомый. — У нас есть маг мглы и жрица-целительница… но такого они не могут.

— Для этой способности волшебные силы не обязательны, — покачал головой маг, укоризненно глядя на Кела.

— Вы можете просто не понимать, что манипуляция возможна лишь с простыми людьми, — рассуждал тот, словно взвешивая эту неслабую гипотезу наедине с самим собой. — А попытка использовать того, кто сам умеет использовать, выйдет вам боком…

— Ээм, ты сейчас намекнул, что сам манипулятор и при случае собираешься нас обхитрить, — удивилась Анна. Хотя, свидетельствуя самоуверенность их Кели уже в течение долгого времени, могла бы и не удивляться. — Но как же ты сможешь это сделать, если ты уже вслух об этом заявил?

— Предпочитаю честное соперничество, — помолчав, буркнул Кел. — Потому что настоящему мастеру и не такие преграды по плечу.

Даже когда он едва не пересек смертельную черту, даже когда от его личности осталось так мало — но уж хвастовство-то осталось!

— Вы, светлые жрецы, все такие, — буркнул Ричард, слегка задетый за живое. — Всегда видите в людях плохое, потому что сами не так уж и чисты. Ты, между прочим, один раз содрал с крестьян в две шкуры, когда мы с учителем, совсем не светлые, им помощь оказали и всякой награды не требовали. А ты сказал, что раз у них есть возможность, то пусть помогают, чтобы мы не разорились и дальше творили добро.

— Даже если ты не врешь, то используешь вырванный из контекста один частный случай, в попытке спроецировать на меня ложную логику своего постулата, — не моргнув, сказал Кел.

— Чего, мать твою?

— Пытаешься вызвать во мне чувство вины и тем самым заставить поступить, как тебе нужно. А это само по себе уже подозрительно.

— Я просто пытаюсь показать, какие глупые у тебя мысли.

— Мои подозрения совершенно рациональны, — убежденно ответил Кел, обходя броневагон и рассматривая висящие на нем экспонаты. — Вот, например, ваши боевые трофеи, воинские щиты. Даже их наличие говорит многое о характере хозяев повозки. Если они отняты у побежденных врагов в качестве расплаты, то в лучшем случае, отъем такой важной и глубоко личной для каждого воина вещи, как его щит, характеризует вас как людей не кристальной доброты, а скорее недобрых и злопамятных. Если же, хуже, щиты сняты с трупов и развешены напоказ, что вы тогда за люди?

Все уставились на него с открытыми ртами. Нет, ну серьезно, что ли?!

— Совершенно рациональны, — повторил белый, словно убеждая сам себя.

— Слышь, рацион хренов, — покачал головой рейнджер, — глянь каждому из нас на правое плечо. Теперь глянь себе. Приметил?

Кел умильно косил глазами на серебряную бирку, взял ее двумя пальцами и подозрительным взглядом сравнивал с бирками остальных. Даже понюхал.

— Что это? Какая-то воинская отметка? Или награда?

— И то, и другое. И третье, знак братства, — ответила Анна, невольно сжав кулаки, ей внезапно и совершенно некстати вспомнилось, как два дня назад она умирала на Холме, чтобы могли жить остальные. — Мы «Лисы», ханта Мэннивея, одна из лучших, ну ладно, из неплохих хант. Это наш отрядный знак, и ты один из нас. Ты пришел в себя не без сознания, не валяясь на земле, а стоя на ногах, поэтому мы не могли навесить ее на тебя, пока ты валялся. Да и так просто ее не навернешь, она закрепляется, чтобы в бою не слетала. Подергай.

— Ты помнишь все из своей жизни, кроме всего, что связано с нами и со Странником, — добавила Алейна. — Потому что эту память и часть жизни отнял у тебя Безликий. Низверг. Сразу же после того, как мы пытались тебя защитить. Но он нас легко раскидал, выдрал из тебя кусок и ушел…

— Что за слово такое, «ханта», глупо звучит, — с раздраженным подвывом бросил Кел, зажатый в угол. Он не нашел в изложенном явных белых ниток и слабых мест, а потому переключил внимание на другое. — Но «Лисы», говорящее название, значит хитрые, пройдохи, в своей стратегии делающие упор на обман. Название так же вас выдает.

Это было уже слишком. Подвывающий меловой белец в поисках правды покусился на святое. Ну, почти святое, истинно святым была не ханта и даже ее название, а тот, в чью честь Лисы назвали себя.

— ЧТО? — возмутилась Анна, вот теперь уже реально заводясь. — За Лиса можно и в морду! Тем более, что ты к ударам нечувствительный, так что я с удовольствием!

— Спор!!! — гулко воскликнул Стальной, который помимо громогласной перепалки слышал, как учащенно стучат их сердца, а возможно, и как зудит уязвленная гордость.

— Мы не спорим, — отрезал Кел. — Мы дискутируем.

Но было видно, что он в замешательстве и понял, что перегнул палку. Если это действительно друзья, и они только что пытались его спасти, то нехорошо получилось. Какой бы незнакомой и странной не казалась эта компания и все происходящее, нужно не испытывать их терпение, а попробовать заново найти свое место. В этой, как ее… ханте.

— Пока мы тут дискутируем, они там лесной народец в жертву приносят, — Алейна закончила разговор самым простым способом из возможных: развернулась и прошла по дороге вперед, к лесу. Проходя мимо коней, щелкнула пальцем, переключив внимание на себя, чуть присвистнула, и тихим зовом повела их за собой. Тягловозы смирно двинулись за девчонкой, пофыркивая и глядя на нее с искренней привязанностью. Хотя и алая ягода сахры в награду за послушание питала симпатии коняг, но к Алейне звери тянулись как правило и без награды.

Ричард был рад уйти от спора, живо сел на козлы и слегка притормозил повозку, чтобы не способный к быстроходности Дмитриус залез и уселся рядом с ним. Анна уже давно была на крыше, но Книгу Холмов отодвинула, чтобы в нужный момент спрыгнуть внутрь. Винсент флегматично оставался на обочине до последнего, потом вошел в свою тень как в дверь, она скользнула по земле и втекла внутрь броневагона, где он спокойно и вышел, улегшись на собственную кровать.

Кел постоял немного, пожал плечами, догнал повозку, благо ехала она весьма небыстро, и спросил:

— А мне куда?

— Вот койка, — Алейна указала на верхний ярус. — Там в изголовье сундук с твоими вещами, поройся, может что-то вспомнишь.

— Кстати, чернобурка, — сказал все еще слегка покрасневший Ричард. Чернобуркой он звал Анну, которая чаще всего носила длинные волосы собранными в тугой черный хвост. — У тебя же трофей от герртруда. Можешь из бойницы кого-нибудь так шарахнуть, что мозгов не соберет.

— Не люблю беспорядок, — огрызнулась Анна, в прошлом прилежная домохозяйка, все еще не утратившая инстинкты того времени, когда фанатично боролась за чистоту с хаосом, извечно проникающим в дом.

— В лесу убираться не обязательно.

— И это говорит рейнджер. Но ты прав. Покажи, как заряжать эту штуку?

Ричард едва не вскинул руки, чтобы взять огнестрел Ганса Штайнера и старым, заученным движением упереть в колено, да зарядить, как в учебке, за четыре секунды. Руки дернулись, удержались в последний момент, лицо дрогнуло. Комок скверны! Стоило выйти из себя, как уже выпадаешь из образа. Вот почему так опасны чувства. Забудь тренировочный лагерь, ты рейнджер братства; забудь распорядок, ты гордый сын Севера; забудь инструкции, ты лучник и презираешь штрайгеров и огнестрел.

— Еще я этот паскудный кусок железа в руки не брал, — сплюнул Дик. — Мы честные стрелки, а не панцеры с шлемом вместо мозгов. Он еще бежать на расстояние выстрела будет, а я уже до него достану. Пока он заряжает, я восемь стрел пущу!

Кудахтая по-лесному, как правильный глухарь из бродяжьего братства, не признающий иных друзей, кроме своего тисового, он украдкой глянул назад, будто проверяя дорогу, и мазнул взглядом по Анне. Девушка неловко возилась с лучшим огнестрелом, что Ричард видел в жизни. Сын поколений мастеров, их проб и ошибок, озарений и разочарований, унижений и трудов, истинный сын Канзора лежал в ее руках, решительных, но слепых. Анна не станет ему матерью, не поймет и не полюбит его, как всем сердцем любил Дик — граненый шлифованный ствол длинной с полтора локтя, гладкий приклад, пропитанный дымным соком; запах огненной соли, резкий звук выстрела, эхом разносящийся над Холмами, жесткую отдачу, которую нужно правильно принять на плечо. Суровый, преданный характер и послушную умелым рукам мощь, которую обуздало лучшее государство на свете.

— Ну а как заряжать-то, — растерянно спросила Анна, не зная, что делать с этим оружием.

— Ладно, — буркнул он. — Дай посмотрю.

Ричард любил и луки. Как не любить плоть от плоти вольных древ, тугие в натяге, с силой разгибающие плечи, гордо вибрирующие после выстрела в сжатой руке. Дети леса и ветра, поющие песню тетивы под вторящий ей посвист стрел. Натянувший лук — един с природой, он слушает ветер и развитым за годы шестым чувством осязает ландшафт. Щурится от солнца, хмурится под дождем, знает, как поведет себя прихотливая стрела. Стреляющий из длинноствольного штрайга, напротив, отключается от мира и сливается в первую очередь с замершим в руках стволом; мощь выстрела преодолевает силы природы и пробивает доспех, от которого бессильно отскакивают стрелы. Хотя расстояние невелико, но за последние годы оно выросло, Дик в юности стрелял из старых штрайгов, а на коленях у Анны новый, лучший на сегодня образец. Как же хочется взвесить его в руках, рассмотреть, прочистить, никуда не торопясь, засыпать огненную соль, заложить круглую свинцовую пулю, упереть гладкий приклад в плечо — и снова ощутить рявкающую мощь настоящего огнестрела. Почувствовать, как мгновенная нить связует тебя с жертвой, и как эта нить завершается ударом прямо в цель.

Возможно, он еще сделает это.

— Снимите меня! — визжала Неженка, дрыгая ногами и звеня цепями колодок. — Что я вам сделала? Нельзя так с детьми! Я еще не замужем!

Ей и правда было лет шестнадцать, хотя по разбитому лицу и не скажешь, даже после того, как Анна аккуратно обтерла его. Но, например, запястья у магички были вот совсем детские. А цинизм как у сорокалетней.

— Не замужем, — подтвердил толстячок, единственный, не висящий в кандалах, а сидящий у ног Неженки. — Но такие серенады выводит, когда Убой ее в шатре дерет, что все убойцы заслушиваются.

Убойцами звался их вшивый отряд, и «вшивый» было не метафорой.

Злюка, услышав последнюю фразу, метнула в огнемага невидимое копье ненависти, которое пронзило бы его брюшко и намертво пригвоздило к земле, но увы, невидимые копья обычно не долетают до цели.

— Я читал, — тут толстячок вдруг смутился и покраснел, — то есть, от мужиков слыхал, что юные девы не горячи к мужеложеству, нет в них страсти, она с годами накапливается, как в ценном сосуде дорогое вино. А Лилла младая, но уже и горячная. Хотя, может, она изображает.

В одной этой фразе было сразу столько всего не так, что Лисы смогли лишь покачать головами. А Злюка, судя по ее остановившемуся, остекленевшему взгляду, методично раскладывала невидимые внутренности огнемага на невидимой разделочной доске.

— Гидра вообще безумица, — тут же доверительно прибавил толстик, кивая на мечницу, — встает внутри шатра и охраняет. Они с голыми задницами, она с обнаженными мечами. Убой не хочет, чтобы кто-нибудь его в спину ударил, пока он на мели. Вот она и постаивает.

На мели? Анна хотела было уточнить, почему он применяет выражения совершенно несуразно их настоящему смыслу? Но не успела.

— Ах ты жирный слизняк! — взъярилась Неженка, лицо ее не по-детски исказилось злобой, на мгновение превращаясь в сморщенную маску, словно прежний юный облик растворился, а из-под него проступил мятый жизнью, чуть ли не старческий. Резкий плевок угодил магу на макушку и зашипел.

— Ааа! Она кислотную каплю вышмыгнула! — закричал огнемаг, тряся головой, безуспешно пытаясь извернуться и стереть мучительно разъедающую слюну. — Дайте ей в губы, а то сейчас кандалы себе проест и начнет снежками кидаться!

Но шипучей магии воды было всего-ничего, она уже испарилась, хотя у бедного толстячка, наоборот, обильно увлажнились глаза.

— Больно, аж слезки сводит… — пожаловался он.

Похоже, у мил-человека было что-то с головой, причем, задолго до того, как Лилла плюнула туда кислотой. Этим объяснялась и его послушность в бою, и бесстрашные россказни при своих. Маг-имбецил, такого Лисы еще не встречали.

— Забыл, как я тебя наказывала, прикормыш! — прошипела магичка, стуча колодкой и пытаясь пнуть его носком сапога, но безуспешно. — Еще раз раздеть догола и подморозить твои муды?

— Нет, — побелел тот, как испуганный ребенок, вскинув вверх просящее лицо, — не надо, Лилла, не надо.

— Заткнитесь оба, — резко и зло сказал Ричард, вставший напротив пленников с наложенной на тетиву стрелой. — А то железом накормлю.

Маг вздрогнул, пряча голову в колени. Неженка прикусила язык. Лицо ее сделалось притворно-покладистым, но в уголках глаз и губ морщилось желание вскинуть свободные руки и выпустить колючую ледяную злость, чтобы наказать тех, кто прицепил ее на стену броневагона — где она висела, задыхаясь от бессилия, как рыба, выброшенная из воды.

Семеро пленников тесным ковром тел повисли на рабской стене, напротив расположившихся полукругом Лисов. Нахохленный огнемаг мятой грудой сжался у ног Неженки. Места и кандалов хватало как раз на восьмерых, но пухлого решили не вешать за примерное поведение, чтоб показать остальным, что идущий на сотрудничество получает поблажки. Хотя руки свели за спиной в неудобную «бабочку», одев антимажью защелку, пальцем не шевельнешь. Трое пленников были еще без сознания, двое мычали от боли, не приходя в себя.

Алейна все же подошла и осмотрела их, остановила кровотечение там, где это требовалось, не нашла серьезных ран и удовлетворенно кивнула. Тратить силы, исцеляя врагов, даже она не любила, ведь потом может не хватить, чтобы спасти друга. Любая магия небезгранична, как и дары Богов; подобно теням Винсента, каждая следующая из которых слабее предыдущей, свет в Алейне так же слабел, чем больше она его тратила. И если он истратится и погаснет весь — остается лишь ждать до рассвета, когда силы вновь восполнятся с первым лучом солнца.

Анна сидела под походным плащом, с голым левым плечом и едва укрытой грудью, а с другой стороны была перевязана чуть ли не до поясницы. К моменту, когда Алейна сняла с нее нагрудник, чтоб исцелить рассеченную спину, оказалось, что рана уже срослась сама. Перезибыток виталиса в теле нашел, куда себя применить. Хорошая порция черевичной мази, промасленная накладка и мятные слезы привели Анну в состояние почти удовлетворенности. И драться больше не хотелось, хотелось неделю жить на берегу шумной горной речки и по полдня купаться и гулять, а вторые полдня валяться в траве.

Снятое с мародеров оружие свалили в кучу, а ценные вещи, которые из всех присутствующих были только у Неженки, лежали на ее же шейном платочке у ног черноволосой. Двенадцать, между прочим, колец, три броши и четыре цепочки с амулетами. Ни одного реально ценного. И набитый серебром с медью кошелек, расшитый бисером.

— Надо решать, что делать с этими и с остальными, — сказал Ричард намеренно громко, чтобы пленники понимали, решается их судьба, и не рыпались лишнего.

— А что ты предлагаешь? — тихо спросила Анна, обращаясь уже так, чтобы слышали только свои.

— Ясно что, поубивать всех, и дело с концом, — в тон ей ответил рейнджер. — Можно отдать друдам, и поминай как звали, и руки чистые. Но мы с Дмитриусом можем и сами их прикончить, у меня нигде не екнет, у него тоже.

Стальной молча, с негромким скрежетом кивнул.

— Даже девчонку? — спросила Алейна, которая еще ничему не возражала, но уже встала рядом с Келом, будто формируя альянс тех, кто против.

— Девчонку может и оставить, хотя наверняка и она вся прогнила. Как девке главаря, ей и выпало много, и позволено было слишком многое. В шестнадцать-то лет.

— Обычная зависимая от мужика дурочка, — возразила Алейна, которой самой-то было меньше восемнадцати. — Себя утешает, думая, что мужиком вертит, а на самом деле, как тень у него под ногами. По мне, так большая часть зла здесь от Убоя, он всех перекорежил. Убери его — и половину из них можно вытащить из болота на нормальную дорогу.

— Кто тащить будет? — тихо и спокойно спросил Винсент. — Кто решать, кого тащить, а кого бросить в болоте? И когда всем этим заниматься? У нас заговор низвергов, а мы время теряем на всякую шваль.

— Да и не будет с этого толку, — дернул щекой рейнджер. — Ты им отдашь силы, душу, а они туда плюнут и посчитают за должное. Они не понимают вообще, что такое справедливость, или благодарность. Не видишь, что ли?

— Не вижу, — честно ответила Алейна.

А вот Анна видела. Лисы были злы на убойцев, но еще больше убойцы исходили ненавистью к Лисам. Казалось бы, кто на кого устроил засаду, кто расстреливал беззащитных путников, засев над дорогой? Кто сунулся и получил? Но вшивым было наплевать на прав-виноват, они были из тех людей, для которых всегда виновны другие. А я всегда в своем праве, ведь это ж я. Униженные и побитые смотрели исподлобья, с затаённым или даже нетаённым обещанием вернуть должок, да еще и со щедрой приплатой. Кто-то изображал страх и смирение, а на самом деле только и ждали момента вцепиться в глотку.

Анна собственными руками расшвыряла вот прямо всех, кто сейчас висел на стене — и ни один из них не воспринял это как повод задуматься, не проникся ни малейшим уважением, не понял своей вшивой головой, что, если даже Убой сбежал от Лисов, значит, Лисов лучше не злить. Нет, каждый сейчас думал: это как-то так, само собой произошло, не повезло нам, в следующий-то раз непременно повезет!

Ничейная земля кишела беглецами, каторжниками, насильниками и прочим злым людом, и Анна уже немало навидалась людей, которые не делали никаких выводов из происходящих с ними событий. У них просто не складывалось одно с другим: мой поступок, и то, что случилось после него. Они мотались по жизни, не осознавая, почему их мотнуло в ту или иную сторону, и повторяли ошибки снова, не считая их ошибками. Они, можно сказать, настойчиво бились головой в стену, из которой то тут, то там торчат шипы, и всякий раз, когда на эти шипы натыкались, считали, что просто не повезло.

Причем, все эти люди не были безумны или невероятно глупы, они кланялись перед теми, кто в почете, не лезли на рожон к тем, кто явно сильнее. Хитрили, думали, планировали, предпринимали. Но при всей их хитрости, у них заклинило ту часть чуйки, которая отвечала за собственную вину. Они не понимали, как признание своей неправоты позволяет изменить жизнь к лучшему, шаг за шагом перейти от грязи ну не в князи, но хотя бы в княжеские витязи. Они кланялись только до тех пор, пока не могли вонзить нож в спину. И этот принцип накладывал отпечаток на все, что они делали. В итоге одни ханты Мэннивея оставались в железе, размениваясь на мелочность в вечной сваре, а другие поднимались в серебро и золото, под лай и выкрики «Повезло им! И нам скоро повезет! Повезет!»

Лисы, объявившись в Мэннивее, начинали в очень странной ситуации и поначалу были удобной мишенью для насмешек и битья, но быстро получили железо, затем так же быстро бронзу, и еще быстрее — серебро. Лисы закалились слишком споро, у этого была и обратная сторона: крутые, но опыт не соответствует крутости. Тем не менее, они поднимались вверх. И во многом это было результатом подхода: каждый из ханты искал такой способ взаимодействия с миром, который будет взаимно выгоден. Не тот путь, что проще, а тот путь, что правильнее. И это работало, более того, постепенно преимущества сложных, но правильных путей, накапливались. У Лисов появились знакомые, друзья, связи и ресурсы. Хорошие вещи. Особенно в этом преуспел Дмитриус, пока не погиб.

Анна давно заметила: когда Лисы, побитые, грязные, полуживые возвращались в Мэннивей, на свой чердак, зализывать раны, они стремились вернуться к хорошей жизни, из которой выпали в результате похода. Стремились снова стать чистыми, нормально одетыми, сытыми, здоровыми — они считали это нормой и жили так, чтоб побыстрее вернуться в эту норму. Никто из Лисов не шел, вернувшись с дела, в трактир, хвастать или сорить деньгами, не ввязывался в драку или дебош, не погрязал в трясине провинностей и долгов. А такие, как убойцы, делали все с точностью до наоборот. Они не стремились одеться в чистое, потратить время на свое здоровье, почистить и украсить свое жилье. Конечно, любой из них готов содрать дорогое платье с подвернувшейся купчихи, оставив ее саму гнить в придорожной канаве. Но сделать что-то более долгое и сложное, чтобы заслужить это платье, заработать или сшить его — этого они не только не умели, но даже и помыслить не могли. Вшивые брали от жизни только то, что плохо лежит, до остального у них были руки коротки. Но при этом считали, что жизнь у них тяжкая, что горбятся, бедняги, суровым трудом — и жизнь у них была действительно тяжелая, но не от труда. Сталкиваясь с такими людьми, Анна всякий раз чувствовала, что они с ними будто из разных миров. В общем-то, так и было.

Девушка понимала, что имеет ввиду Ричард, и почему он настолько уверен в гнилом нутре пленников. В отличие от остальных, рейнджер действительно повидал жизнь и много всякой швали. Алейна только недавно оставила Янтарный Храм, и сразу прибилась к самой порядочной ханте в Мэннивее; а первые Лисы и вовсе были сборищем простодушных идеалистов. Даже Винсент с его презрением к людишкам и Дмитриус с его отношением к убийству не-своих как к щелканью ореховой скорлупы. А уж Анна и Кел тем более. С каждым полученным шрамом идеализм и простодушие уменьшались, но пять месяцев в Мэннивее еще не перевесили всю предыдущую жизнь. Хотя для Стального, пожалуй, уже перевесили.

Девушка вздохнула. Она хотела бы встать рядом с Келом и Алейной, но чувствовала, что правы Винсент, Дмитриус и Дик. Мародеры смотрели на Лисов с презрительной злобой, словно не они были грязные, вшивые и битые, а наоборот, их победители. «Дайте нож, и я покажу, чего вы на самом деле стоите, зазнавшиеся уроды», что-то в этом духе было написано на их лицах, «Только руки освободите».

— Чего смотришь? — резко и громко спросила девушка одного из висящих, чтобы проверить, как он отреагирует.

— На тебя смотрю, тварь нечистая, — ощерился тот. — Хочу тебя поиметь и кожу со спины содрать, кошель мне нужен, вот из твоей шкуры сделаю.

Это был черноволосый северянин лет сорока, риндан со сбритыми висками и заплетенной назад косой, с татуированными узорами на бритой голове. Несмотря на довольно оплывшее тело, далекое от атлетичных пропорций, он казался крайне опасным. На левой руке не хватало безымянного пальца, на шее темнела еще одна татуировка, здоровенной каторжной цепи, и такие же узорные цепи сковали запястья.

Меньше получаса назад Анна вбила риндана мордой в землю прежде чем тот успел вскочить из ложбинки, в которой залег. Лук вылетел у него из рук, а воздух из легких, такой сильный удар он получил в спину окованным сапогом. Пытался перевернуться, но Анна тут же врезала еще раз, уже по голове, этот довод он понял, обмяк и пришел в себя лишь недавно. Получается, он даже не ухватил, что произошло? В воображении риндана, небось, на него свалились сразу четверо, так и повязали. А то, что будь там четверо, его бы попросту проткнули мечом или копьем, убойцу в голову не шло, потому что так нехорошо получалось. Он понимал, когда убивал сам, эт как положено, но убить его?.. Как же это?..

— Почему нечистая? — спросила Анна так же громко.

— Потому что ты хаосом тронутая, тварь с холмов. Нет в бабе такой силы и быть не может!

Значит, все-таки осознал, что произошло в бою.

— Сжечь ее надо, во имя Чистоты, — тихо прошепелявил остроносый, нос которого, впрочем, утратил былую остроту, да и опухшее лицо с раздувшимися губами выглядело очень неважно. — Всех этих детей скверны, губителей мира…

Где-то Лисы уже это слышали.

— Ты в курсе, что двое губителей мира с тобой всю дорогу путешествовали? — уточнила Анна. — Чего ж ты их не сжег?

Судя по его лицу, он даже не понял, о чем она. Рассадники скверны и твари холмовые, это ж чужие маги. Которые против нас. А те, что наши, эт не рассадники. Ганс Штайнер внес бы ясность, но он зря позарился на Алейну, вместо того, чтоб сбежать.

— Хватит время тратить, — сказад Ричард тихо. — Подобьем итоги.

А громко добавил:

— Почти ничего не осталось от суровых Убойцев, грозы крестьян да батраков. Основная группа у нас, вторая в плену у друд. Главарь бросил своих и сбежал в лагерь. Даже верного коня бросил.

Рейнджер кивком указал на дородного жеребца в дорогой сбруе и под роскошным, отороченным мехом седлом. Конь был не самый плохой, но, как видно, особой верности хозяину не испытывал, потому что послушно пошел с Ричардом, который нашел его привязанным к дереву в лесу. Ухожен он был плохо, ноги поранены переходом через горные перевалы, но не критически. Поэтому, пока Дмитриус и тень Анны развешивали бессознательных пленников по стене, как заборные украшения на Огнарёк, Ричард напоил и почистил скакуна, обмыв ему ноги в ручье.

В древних Холмах не обитали лошади, поэтому друды отнеслись к новым для них животным с интересом. Две встрепанных крылатых фигурки поделили седло, одна уселась на ветку дерева у жеребца над головой и что-то негромко свиристела. Сидящие на спине нестройно отвечали, а конь стоял смирно и слушал разговор духов, изредка фыркая.

Белая друда заняла высокую ветку у всех над головами, и молча надзирала за действиями двуногих.

— Еще пятеро, не считая друд, должны быть за теми зелеными холмами, — продолжал считать рейнджер. — Что скажете, учитель?

— Не знаю, что было в лагере, когда Убой туда перенесся, — тихо ответил маг, чтобы пленники не слышали. — Ворон летел туда минут пять, и когда прилетел, фуры уже собрались и тронулись. Даже костер не потушили, бросили.

Он на пару секунд отключился, глаза заволокло мглой, пока смотрел через ворона.

— Катят обратно по дороге, которой сюда приехали. К горам. Едут довольно быстро, на броневагоне нам их не догнать.

— На конях легко догоним. Сейчас решим, и если двинемся, то фора у них будет не больше лунна, догоним часа за два-три, — уверенно сказал Дик. — Только вот зачем они туда поехали? Там же лесорубное поселение, куда они захаживали, спустившись с гор. Если вернутся туда — им не жить.

— А потому что это хитрый маневр, — с презрением ответил маг. — Возвращаются только фуры и с пяток людей. А сам Убой взял того из своих, который тащил мешок с друдами. Тоже здоровяк, сильный. Убой напялил лесной плащ-скрытень и они вдвоем отправился к лесу. А фуры послал по дороге, чтобы мы за ними увязались.

— Я смотрю, в привычку вашего главаря входит жертвовать своими людьми, — сплюнул рейнджер, глядя на висящих в кандалах. — Чтобы отвлечь нас, он послал своих на смерть, потому что если они вернутся к перевалу, то там и полягут. Давайте решать, что сначала: ловим его или догоняем фуры?

Секундная пауза.

— А куда идет Убой с подручным и друдами? — спросила Анна, поежившись и потрогав свежую перевязку.

— Вот уж не скажу, — пожал плечами Винсент. — Я в местности не ориентируюсь. Но вообще, лезет холмами к лесу.

— То есть, идет сбоку от нас в ту же сторону?

— По сути… наверное… да.

— Прямо так в доспехе, по дебрям-буеракам и попер? — переспросил Дик.

— Прямо так, еще и сумка здоровая за плечами, — подтвердил маг, ворон которого пока еще видел с высоты обе группы интересующих Лисов беглецов. — Наверное, там накопленный грабежами скарб.

— Тогда сначала надо остановить фуры, они в сторону от нашего маршрута уходят, а главарь вроде нет.

— А что там за поселение, о чем ты говорил? — спросила Алейна.

— У перевала стоят Буки, лесорубный поселок, — кивнул рейнджер. — Они в лесу чуть выше Белого тракта, как дорога сходит с Кедхеймских гор. Эти вшивые по любому наведывались туда, когда последний туманный склон одолели. Потому что это самый удобный перевалочный пункт на пути к Холмам.

— И в последний месяц их никто не защищает, — хмуро сказала жрица.

— Кланы уходили через Буки, может позабирали ценных мастеров и их семьи с собой.

— А остальных бросили на поживу разным бандам.

— Кучка из пяти бродяг, две из которых шлюхи, для поселка угрозы не представляет. Эй, вшивые, вы были в Буках? — спросил Ричард убойцев.

Те заухмылялись, закивали.

— Скольких убили?

— Да немного, — сказал риндан, — что мы, звери штоль?

— Никого! — громко выпалила Неженка. — Малёхо позабавились воины, не страшно, заживет.

Рейнджер глянул на молчащего Кела и кивнул.

— Еще как заживет, — согласился он. — Мародерскими шкурами перевяжут, ихней кровью раны залечат, после мести всегда заживает быстрей. Лесорубы, скорее всего, теперь на стреме, и заметят фуры гораздо раньше, чем те подъедут. И даже если они попытаются объехать Буки стороной, дровосеки сами на них нападут. Такую возможность они не упустят.

— Зачем тогда за фурами гнаться? — гулко проронил Дмитриус. — Ценностей нет, друд нет.

— Я это и говорю, незачем. Пускай едут, себе на гибель. А мы за главарем.

— Мы к девятому Холму, — тихо поправила Анна. — Презритель заждался, кто бы он ни был. Если Убой идет сбоку параллельным маршрутом, пусть Винсент держит над ним ворона. И когда мы выполним главную задачу, отвлечемся на него.

— Складно, — согласился рейнджер. — И так уже время потратили. Рыжая… на что ты с духами условилась?

— Они отпустят пленников, когда мы вернем двоих собратьев, которых похитили, — ответила жрица. — И приведем друдам человека, который принес в жертву их собрата.

Только Анна заметила, что молчаливая Гидра побледнела при этих словах. Выхватила-таки из разговора, не даром молчала и внимательно слушала. Ну да. К чему Убою пачкать собственные руки, скликая гнев духов на себя? Когда всегда есть кем пожертвовать. Девушка вспомнила «Королей и Низвергов», а вернее, оруженосцев да слуг.

— Что? — произнес вдруг Винсент. — Ооо…

Все уставились на мага, глаза которого заволокло мглой.

— Понятно, — кивнул тот через некоторое время. И, пожевав губами, заметил, — А этот Убой не промах.

— Чего он придумал? — нервно спросила Анна, которая все больше его ненавидела.

— Добрались они до кромки леса. Он приказал здоровяку, тащившему друд, раскрыть мешок.

— Выпустил? — догадалась Алейна.

— Угу. И убил здоровяка, меч в спину воткнул. Я высоко летаю и не слышу, чего он там сказал духам, но и без слов ясно. Дал понять, что их, друд, украл здоровяк. А он, Убой, спас и выпускает.

— Хитрый сукин сын, — скривился Ричард. — Знает, что в лесу друды его достанут. Сделает все, чтобы они не вредили ему. Будет примерным гостем.

— Зачем он вообще полез в лес? — удивилась жрица. — Тут же опасно и тяжело пробираться.

— А куда? Земли для него чужие, обратно по дороге мы, туда по дороге дровосеки. Только в зеленые холмы или в лес. В холмах его можно издали приметить. Выбор очевиден.

— К тому же, он понял, что мы вперед едем, — кивнула Анна. — Будет идти вдали от дороги и выслеживать нас на привалах. Чтобы украсть ее.

Последнее она сказала уже не понижая голоса, поэтому все услышали. Неженка словно и не поняла, ее губы мялись, сдерживаясь, чтобы не сказать лишнего.

— Конечно, — зато поспешил заверить и так слишком долго молчавший толстячок, — как он может не прийти за своею дочкой-то?

Все взгляды устремились на Лиллу шестнадцати лет, магичку воды. Она висела, кусая губы, и ни на кого не глядя.

— Теперь решим повисший между нами вопрос, — тяжело сказал Ричард. — Ты убедился, Келечка, что это за люди?

Молчаливый бело-черный нечеловек, стоявший все время в стороне, приблизился к висящим, заставив тех вздрогнуть. Пожилой лысоватый лучник зажмурился и едва слышно забормотал заговор против Хаоса.

— Ты был прав, — сказал Кел, как ветер провыл в пустой пещере. — Отребье. Потерялись в жизни, и непонятно, можем ли мы вернуть их на человеческий путь.

А отойдя от пленников, встав рядом с Лисами, тихо спросил:

— И что ты предлагаешь с ними делать?

— Зачем спрашиваешь, когда понимаешь? — проронил Дмитриус, тоже понизив голос.

Он говорил без единого движения, не как живой человек. Живые говорят всем телом, как дышат, разговор это движение. А Стальной издавал ровный и мерный звук, и получалось, что из мертвой железной статуи откуда-то из неизвестного далека доносится живая человеческая речь. Как из другого мира, и в том измерении он был совершенно одинок, лишь иногда пробиваясь к своим. Лисы привыкли, но все равно это немного жутко, даже когда ты привык.

— Отпускать их? Чтобы они догнали главаря и снова пошли по нашим селениям? — продолжал Стальной. — Давно ли в Рынку ездили, пить эль с Доном Догерти? Ах да, ты же не помнишь.

Он умудрился все тем же ровным голосом, лишенным живых обертонов, вложить нажим в последние слова.

— Тащить с собой? — прикинул Ричард. — Почувствуют слабину, ударят в спину. Они не умеют по-другому.

— Что говорит по этому поводу закон? — спросил бело-черный.

— Как раз по закону мы вправе их казнить, — ответил Винсент. — Тут даже думать нечего: бандиты, без права нахождения в особой зоне Холмов, мародерствовали, убили союзного духа, украли реликт, напали на ханту при исполнении. В Мэннивее, если потратить кучу времени и сил и притащить их туда на суд, их повесят без разговоров. А на нас посмотрят, как на идиотов, что тащили вместо того, чтобы тут и прикончить… Но вообще-то основной законник у нас в ханте как раз ты.

Кел молчал, что-то взвешивая в уме.

— Раньше сдавали патрулям, — ответил Ричард. — Сейчас патрулей нет. Теперь только в Мэннивей или в центральную ставку Адама Нэя в Холмах. В Мэннивее полагается Фангу Хромому, он и при Кланах был главным судьей над хантами и отребьем. Он точно сделает как сказал учитель, потому что Фанг не разменивается на жалость, а воздает по заслугам. Адаму Нэю тоже такие в армейской ставке не нужны. Хотя женщин он вряд ли повесит.

— Вы не понимаете, — проронил Кел. — Я не про местное бандитское правосудие и воровские понятия, это все мишура. Решаем мы, я говорю о нас, закон из абстрактного становится конкретным. Всегда проще убить, чем разбираться и выяснять. Вот тут восемеро, у друдов еще девять человек. Может большинство из них и конченные. Если по закону вы имеете право их казнить, и у вас поднимется рука исполнить закон — ваше дело. Но кто-то из них не конченый. Кто-то просто попал в водоворот, слушался главаря из страха. Попробуй не послушать его. Может двое или трое человек тут не делали жестокостей. А просто жались и шли вместе с колонной.

— От этого их вина не меньше, — сказал Дмитриус. — Они все сюда пришли, все и виновны.

— Это суждение мальчика-дебила, — ровно высказал Кел. — А на деле, каждый виноват в своей мере. Жизнь и обстоятельства у каждого сложились по-своему. Суд устанавливает меру вины каждому, и сообразно этой мере дает наказание. В этом смысл наказаний и правовой системы вообще. Не казнить всех и дело с концом. А разобраться, и дать такое наказание, которое сведет к минимуму бывшую и предупредит последующую несправедливость.

— Пффф, — после паузы сказал Стальной. — Почему оно никогда так не работает?

— Во-первых, работает. А во-вторых, если отказаться от правосудия, мир будет как раз как у этих, — он показал на пленников, которые с ненавистью смотрели за тем, как расфуфыренные фраеры решают их судьбу. — Ты хочешь жить, как они?

— Повторяю, — сказал Винсент. — Кто будет выяснять личную вину каждого, и когда? Нам надо ехать.

— Пусть друды держат их в плену, — Кел перешел к делу. — Пока мы не вернемся и не сможем разобраться во всем как следует.

— А если Убой обхитрит друд? — тихо спросил Ричард, наклоняясь к нему близко-близко. — Вызволит своих людей и уйдет? Придет в Шефл, и там прикончит старую Ченгу? Ну просто вдарит ей по пьяни, ты же знаешь, она не стерпит и не смолчит. И бабка откинется. Полезет насиловать Вельту, выяснит, что он не девочка, а мальчик, разъярится, отрежет ему хозяйство и бросит истекать кровью?

— Ты уверен, что такое возможно? — спросил Кел с гримасой отторжения на лице. Он не помнил всех этих людей, но даже не помня, понимал, каково будет, если произойдет как говорит Дик.

— Даже если невозможно, зачем рисковать жизнью хороших людей? Мы тут половину поселений обошли, и везде есть друзья.

Кел опустил голову. Он не знал, как быстро отделить зерна от плевел, неизлечимых убийц от просто попавших в заворот судьбы.

— Эй, хитрожопые! — резко выкрикнула Неженка, которая от страха тяжело дышала. — Вы там решаете, убивать нас или нет? А с какого перепуга? Чего мы вам сделали?! Ну, подрались и будет. Побили вы нас, герои! Укажите, куда уйти — мы уйдем. В жисть нас больше не увидите. А?

Остальные пленники поддержали ее разноголосым гулом.

Анна встала, запахнув плащ, подошла к броневагону и уставилась на татуированного риндана. Она хотела сделать выбор, решиться.

— Не трону тебя, — сглотнув от неприязни, пообещал он. — Просто отпусти, и все будет ровно.

— Убивать здесь нельзя, — внезапно подал голос Винсент. Он даже встал, взволнованный пришедшей в голову мыслью. — Мы не знаем эти Холмы, и в нашей Книге по ним ничего нет, эта область старая, кто запечатан вокруг, неизвестно. Но если поблизости есть низверг-нежить, великий некромаг или король призраков, какой угодно владыка тьмы, то теперь, без охранной сети он может дотянуться до тела убитого. Поднять ревенанта, или кого похуже. Как-то использовать поднятую нежить, чтобы освободиться. Да и души, некоторые из низвергов могут души к своему Холму призвать… Понимаете? Надо срочно что-то сделать с убитым в бою.

Все морщились, осмысляя новую неприятную информацию.

— Да сколько ж можно, суки, а? — в бешенстве заверещала Лилла, дергая ногами. — Я ссать хочу! Выпустите, люди добрые!

И так как никто из Лисов не шевельнулся в сторону ее кандалов, Неженка мстительно выгнулась, льняные штаны тут же промокли, и по ее ногам потекла моча, закапав на голову многострадальному толстику.

— Опять пи-пи?! — заскулил огнемаг, боком отползая из зоны поражения в сторону Лисов.

Но никто не обратил внимания на их семейную драму.

— Ну, что смотришь? — спросил теперь уже риндан у Анны, его рот дергался, нервно подрагивали запавшие глаза. Он прилагал все силы, чтобы не выплеснуть на девушку поток брани. Она поразилась, увидев, насколько мародеру трудно держать себя в руках — он хоть и был скован кандалами и страхом, но вообще не привык сдерживаться. И как же от него воняло, не передать, там был и перегар, и гниль древних зубных развалин, и двухнедельная немытость бродяги, и общее «А зачем, я и так хорош», особо перло из волосатых подмышек задранных рук.

— Ничего, — сказала Анна, разворачиваясь, чтобы уйти.

Каким-то образом он высвободил ногу из старого и, видно, проржавевшего железного кольца. Ударил со всей силы, вымещая всю ненависть, в раненую спину девушки, угодив сапогом прямо в рассеченную лопатку. Анна вскрикнула от неожиданности и боли, рванулась вперед, уходя из-под удара, чувствуя, как снова течет по спине кровь. Следующий его удар пришелся уже в воздух.

Ричард тут же вскинул лук, а Дмитриус руку, чтобы выстрелить, им просто нужен был повод. Но Кел ждал чего-то в этом духе и был готов, он подскочил и закрыл пленника собой.

Анна развернулась, все в ней хотело отшвырнуть легкую, худую фигуру друга, подскочить к вонючему риндану и голыми руками превратить его морду в кровавую отбивную. Но остановилась, тяжело дыша, потому что внезапно поняла, насколько Келу сейчас тяжело. От его личности остались лохмотья, он осознает это, чувствует свой распад. Внутри пустота и страх, ведь скоро никакого Кела и вовсе не останется, да был ли он вообще, и кто таков? Кел не знает себя, и хватается за единственное, что еще осталось: за стремление к благородству, к справедливости; цепляется за остатки человечности, честность к своим и чужим. Руки раскинуты в стороны, пальцы сжаты, на лице весь груз сомнений и чувств, весь белый с черным, как «да» и «нет», которые сплавились друг с другом и не могут разойтись каждый в свою сторону — его перекосило от невозможности решить дилемму с пленниками так, чтобы и волки были убиты, и овцы целы. А Анну корежит от самой необходимости эту дилемму как-то решать. Ведь Лисы исследователи, бойцы, странники, беглецы; иногда попадатели впросак, но нередко герои мудрых и нетривиальных решений. Но не судьи и не убийцы.

Кел закрывал своим телом человека, который убил бы его, не раздумывая, если б мог. Который оценивал все споры и терзания Лисов, как метания слабоумных дураков. И сейчас смеялся, захлебываясь ругательствами, потому что в башке у него умещался главным образом текущий момент, без места на рефлексии о прошлом и закутка планов на будущее. Только сейчас, а сейчас весело и смешно, как удачно я пнул эту гниду!

— В твоем случае, светлый, красивый жест теряет в силе, — прерывисто выдохнул Ричард, все еще удерживая натянутый лук. — Тебе-то от выстрела ничего не будет.

— Вот и прекрасно, — отрезал тот, — не хватало помереть от выплеска хаоса в безумной голове.

— Это у меня безумная?! — колоколом загудел Стальной. — Не у сумасшедшего, который все забыл и против своих выступает?! Не у доброй жрицы, которая половину боя провела, спасая врагов, когда друзья ходили по краю и чуть не погибли?! У меня?!

— Хватит! — голос Алейны был непривычно-жестким. — Я поняла, как быть.

— Как? — спросили человек десять сразу.

Вместо ответа Алейна воздела руку к белой друде, и впилась в нее взглядом сверкающих глаз. Крылатая издала трельчатый звук и снялась с ветки, перелетела на крышу броневагона, уселась на ловец радуг. Замерла, глядя круглыми, как зеркальца, глазами на девчонку.

— Ты получила своих пленников. Они вернулись?

Друда медленно качнула головой. Да.

— Главарь сам убил человека, который их унес. Они видели?

Да.

— Мы убили одного из лучников, в бою. Еще один из пойманных в терновник умер от вашего яда. Уже трое людей за одну друду. Достаточно?

Да, помедлив, кивнул белый дух.

— Отпускайте пленных, — сказала Алейна. — Ведите их сюда.

— Что?! — взорвался Дмитриус.

— Ани, пошли свою тень на гребень, пусть притащит труп, — не слушая его, приказала девчонка. — Его нужно захоронить так, чтобы ни тело, ни душу не смогли использовать низверги с ближних рунных Холмов. Я знаю, как.

— Алейна, — сказал Ричард таким тоном, что было ясно, он ждет объяснений, а не приказов.

— Послушай, Дик, — ответила жрица, в руках которой загорелся, засиял целительный свет. — Ты помнишь, сколько раз Хальда оказывалась права?

— Помню, — кивнул рейнджер, — причем тут это?

— Притом, что я знаю, как надо сделать. Поверь мне.

Анна с трудом подавила стон облегчения, когда боль ушла, а кровь выветрилась, обращаясь в энергию виталиса и вливаясь обратно в зарастающую рану.

Наступила пауза. Винсент молчал, внимательно глядя на друзей. Дмитриус хотел что-то сказать, но Ричард внезапно опустил лук и положил руку на стальное плечо.

— Убери все оружие в подпол, — попросил он. Затем глянул на висящих.

— А вы не дергайтесь. Жрица Матери добра. Но дайте нам только повод.

Кел смотрел на Алейну не просто с благодарностью, а даже с каким-то тихим счастьем. Он явно не верил, что удастся отстоять пленников, и защищал их просто потому, что не мог иначе.

А висящие улыбались и щерились, кто-то не сдерживал презрительной радости, кто-то не мог ее спрятать. Мягкотелые местные слушаются девчонку с единорогом на груди. Пляшут под дудку Богини. Тем лучше. Сейчас наших станет много. Мы посмотрим, приценимся. Придем в себя.

— Да славится великая Матерь! — извиваясь в цепях и кланяясь на весу, Лилла подала пример остальным, со всем истовым рвением, на которое была способна. — Будь здрава, жрица добрая, не пожалеешь о своем милосердии! Клянусь, не будь я Лилла Гульф!

Сейчас наших станет много. Мы улучим момент. А может и главарь подтянется, он где-то неподалеку. Местные явно дурачье, развесят уши. Из них веревки вить можно. Мы их отвлечем.

Висящие переглядывались, что-то бормотали вслед за Неженкой в честь великой богини и милостивой жрицы-госпожи. Ухмылки говорили без слов. Винсент скрылся в броневагоне и закрыл дверь на оба железных засова. Ричард отошел дальше, проверил колчан и стрелы, так и замер наготове. Анна уже влезла на крышу и одевала поддоспешник, тень помогала ей. Нагрудник, поножи. Набедренник с «юбкой». Наручи. Натянула перчатки, они клацнули, стягиваясь на руках. Разогнулась. Интересно, подумала она, может, Алейна решила устроить проверку на живца? Кто нападет, того и казним в бою, кто сдержится, тому и жить. Неплохой план, но только… а если Лисы проиграют?

Друды, крича и кружась, выгнали из леса на дорогу восьмерых мародеров. Двуногие плелись без оружия, цепкие ветви разобрали ненавистное железо, повытянули из ножен, повырывали из ослабевших рук и навеки схоронили в зарослях. И сейчас, повинуясь клекоту духов, ветки кустарников вились, смещались, волна растительности двигалась, с шелестом и скрипом медленно ползла вперед, подталкивая едва соображающих, сбитых с толку людей. Друды гнали их к броневагону, разглядывая двуногих спокойно и с интересом, словно крупных, малознакомых зверей. Злобы и мстительности в них не было. А вот люди были опухшие и оплывшие, с потемневшими от яда лицами, листьями и веточками в волосах. Двигались еле-еле, качаясь.

Да уж, передали кислые лица висящих в кандалах, с такими не набросишься. Надо чтоб они в себя пришли сначала. Без оружия можно только толпой завалить.

— Кто ранен, подходите ко мне, — сказала Алейна громко. — Буду лечить.

Дмитриус сжал кулаки так сильно, что железо глухо застонало. На лицах мародеров отобразилось полное недоумение. Можно ли быть такой блаженной? Она еще и подлечит. Давай, красавица, лечи. Жалуясь и кто-то фальшиво, а кто-то искренне восхваляя Богиню, головорезы потянулись к девчонке. Та осмотрела подошедших, покачала головой.

— На каждого у меня сил не хватит. Давайте все сюда. Ани, тоже подойди, долечим твою спину.

Спина после исцеления и так хорошо себя чувствовала, но Анна подошла. Она была не против находиться в толпе шатавшихся, распухших от яда мародеров, провоцируя их на удар. Пусть дернутся, пусть полезут, попытаются повиснуть на ней впятером. Она знала, как действовать в толпе.

— Дмитриус, открой кандалы. Эй, остроносый, поближе подойти, у тебя все лицо разбито. Посмотрим, что можно сделать.

— Слава Богине, — на разные лады бубнили мародеры, потирая руки, отряхивая одежду, ощупывая себя. Подходили к ней, как звери на водопой. Целительный свет дважды вспыхнул, но быстро погас. Остроносый застонал от того, насколько меньше стало болеть распухшее лицо.

Лисы видели, как жадно головорезы смотрят на жрицу, обступив ее, косо поглядывая назад, на защитников. Может, схватить за горло, да потребовать оружие, пригрозив смертью девчонке? Нет, рано. Пока облезлые птичьи твари расселись по веткам и смотрят, и каркают, ясное дело, дергаться нельзя. Никто не хочет шипов или разъяренных ос. Или медведя-выростка вышиной с полдуба. А вот когда друды улетят…

Но жрица, такое богатство им в отряд! После каждой битвы теперь без мучений, ручная девка-целитель на цепи! Да и броневагон шикарный. Неплохо мы-таки засаду устроили, неплохо. Жизнь, она крутит-вертит, но в конце нам выгорит, иначе и быть не может.

Алейна кивала побитым и подраненным, что-то говорила, советовала, что приложить, чем укрыть и перевязать. Легкая чуткая рука скользила по их плечам и спинам, рукам и щекам. Неужели она хочет показать им, каково это, когда тобой не жертвуют, не оставляют на убой, когда о тебе заботятся? Неужто думает, что это их тронет и что-то изменит?.. Семнадцать с половиной лет, подумала Анна, я была такой же доброй и беззащитной в ее возрасте.

Жрица отступила с дороги в густую траву, тонкая серая накидка светлела в тени, стройный стан задумчиво замер, рука взвилась в воздух и держалась там, будто нащупывая поток силы, пронизавшей Землю Холмов.

— Помогите! — подняла она голову, обращаясь к духам.

Белая друда громко крикнула, ее зеленые, сизые и бежевые собратья подлетели поближе, рассевшись по веткам. Девчонка зашептала молитву, тихо, почти про себя, но каждый из Лисов узнал первые слова. Один из даров Хальды позволял выращивать целебные и, главное, съедобные ягоды на любом растении. Они редко бывали вкусны, но всегда сытны, и спасали ханту в голодные времена.

Друды расправили крылья и заклекотали нестройную, но странно гармоничную песнь, покачиваясь ей в такт. На глазах у столпившихся за спиной у жрицы, из-под земли вымахал приземистый, шипастый куст тёрна. Куст нарядился зеленью, но тут же растерял листву, на полуголых ветках наливались жизнью гроздья ягод, темно-синих, почти черных, но в светло-голубом налете, скрывшем черноту. Ягоды быстро круглели.

— Не ешьте больше одной, — предупредила жрица. — Они насыщают, если проглотишь две, будешь как объевшийся…

— Ну и что, мы давно не жрали от пуза, — рассмеялось сразу несколько голосов.

— Они кислые. Это же тёрн.

— Как наша жизнь? Да наша жизнь как корзина тёрна, дурочка. Кислее некуда.

— И сами мы как оскомина, — коротко усмехнулась Гидра.

— Не мы такие, злыдь-баба, жизнь такая.

Оказывается, прозвище Злюка угодило близко. Злыдь-баба конечно лучше, Анна в который раз убедилась: жизнь хитрей самых хитрых выдумок.

— Ани, съешь ягоду. Ты тоже, Кел, — сказала Алейна, срывая одну и для себя. Девчонка выглядела бледной и усталой, поэтому, когда отошла и присела на траву, никто не удивился. Она словно исхудала и не спала два дня, видать, все силы вложила в этот куст. Зато тёрна выросло много, целые гроздья.

— Перерастила, — устало вздохнула жрица. — Их можно собрать впрок, пару дней не пропадут.

Мародеры кривились от кислинки, плевались и возмущались, что яство похуже подошвы от стоптанных по семи королевствам башмаков.

— Лекарство не бывает сладким, — ответила Алейна, и положила голову на колени. Анна встала у нее за спиной. Она ни на секунду не расслабилась, ждала, когда начнется. Но пока не начиналось. Они все еще слишком боялись друд. Вот бы духам сделать вид, что ушли, но остаться, тихими стражами в гуще ветвей.

Постепенно темные лица светлели и разглаживались. Целебное воздействие ягод всегда было слабым, но на обколотых ядовитыми шипами действовало в самый раз.

— Благодарим милосердную Матерь, — сказала Алейна, глядя, как спасенные ей люди все больше жестикулируют, растирают измятые грубыми корнями и ветками члены. — Которая равно заботится о бедных и богатых, о правых и виноватых.

— …дарим…сердную…терь, — повторял вслед за ней нестройный хор. Ну прямо преданная паства. Только преданной в итоге будет жрица.

Кел съел свою ягоду и сел рядом с ней.

— Спасибо тебе, — просто сказал он.

— Хальда дала мне сил, — тихо сказала ему Алейна. — Больше, чем обычно.

— Пить хотца, — риндан потянулся, позыркивая на Ричарда с натянутым луком и Стального с другой стороны. — Добрая жрица, позволишь сходить к ручью?

— Да и поссать бы туда же, — добавил кто-то другой.

— Идите, — кивнула жрица.

Ричард молча отступил, пропуская желающих свернуть с дороги в лес. Губы его были сжаты, он не произнес ни слова. Мародеры насмешливо огибали его, делая вид, что не замечают. Сейчас поссым, заодно и перетрем у ручья, пока идиоты не слышат.

Они стали валиться на землю, один за другим, минут пять спустя, еще все ушли к ручью. У Анны тоже замутилось в голове, но ее не накрыл тяжелый, жаркий, загустевший в жилах сон. А на бессмертного черно-белого просто ничего не действовало.

Услышав, как падают тела, Дмитриус очнулся из комы, заскрежетал, расправил плечи. Ему, с круговым зрением, не было нужды оглядываться, но он растерянно оглядывался.

— Что ты сделала? — воскликнул Кел, вскакивая.

— Суд, — Алейна встала.

Ричард уже был рядом, и до Анны дошло, что он все понял заранее. Ну, не знал, чего именно устроит жрица, но она же сказала: «Поверь мне». Судя по тому, как ворон Винсента неподвижно сидел на ветке, маг тоже понял и ждал. Воительница озиралась и везде видела беспробудно спящих мародеров, они валялись повсюду, как павшие в битве, но без крови и ран.

Алейна двинулась к первому из упавших.

— Суд? — спросил Кел, не отступая от нее ни на шаг. — Ягоды ядовитые?

— Ядовитые. Ягоды погрузили их в сон. Те из них, кто достоин жить, проснутся. Те, кто недостоин, умрут.

Алейна опустилась возле воина со жгутами бугрящихся мышц. Ее тонкая рука легла на бычью шею, замерла, отдернулась. Анна подошла и увидела, как все реже вздымается волосатая татуированная грудь, как темнеет лицо, синеют губы. Он перестал дышать.

— Кто решает, кому жить, а кому умирать? — воскликнул Кел.

— Хальда. Я взмолилась не просто о ягодах. Я просила ягоды-казнь для тех, кто достоин казни. И получила ответ. И друды помогли.

Дмитриус двинул кулаком о кулак. Его эмоции редко выражались в движениях, все-таки он был не человек, но сейчас вырвались.

— Наконец-то, — произнес он с огромным чувством. — Наконец-то.

Кел был потрясен, и его продолжало трясти.

— Богиня милосердия, жизни и мать всех людей?! — ветром, загнанным в узкую расщелину, взвыл он. — Дала тебе силы вырастить ядовитые ягоды для тех, кого она отбраковала? Кого она хладнокровно обрекла на смерть?.. И ты их без тени сомнения вырастила и дала людям? Это — добро? Это — свет?

— С тенью, — рявкнула Алейна, поднимаясь, глядя снизу-вверх, сжав кулаки. — С тенью сомнения.

— Тогда как же…

— Ты не понимаешь, — перебил его Ричард, — ты просто забыл…

— Пусть говорит, — оборвала его Алейна.

— Надо было дать им выбор и дать им шанс! Нельзя судить человека и выносить приговор до того, как он совершит преступление! Жизнь многообразна, и ты не знаешь, что произойдет! Не знаешь, что склонит их на светлую чашу весов правосудия, поэтому надо дать им ШАНС! А когда дали и они его не выдержали, вот тогда судить…

— Это ты не знаешь, что произойдет, — сказала Алейна. — Справедливый суд не знает. Добрый, чудесный судья действует исходя из права человека на исправление. А право дается исходя из надежды. Но если надежды нет? И если есть боги, которые видят человека насквозь и заранее знают, исправится он или нет? Если бы твой суд знал будущее и видел, что преступник, выйдя на свободу, снова убьет? Какой тогда самый гуманный шаг?

— Позаботиться о них. Попытаться.

— Мы позаботимся. О тех, кто проснется.

Кел отступил от нее. В его глазах стояли слезы. Он качал головой, чувствуя, как единственное, что он о себе знал, единственное, что у него осталось, уходит из-под ног. Он вскинул искаженное горем и гневом лицо и спросил:

— Ты понимаешь, Алейна, что не Богиня, а ты убила всех этих людей?

Девчонка даже не моргнула. Она стояла, вытянувшись в струну, и стояла насмерть.

— Я убила их, потому что мы не могли их изменить. И людей от них защитить не могли, нормальных людей, которые не ходят по поселениям, не грабят и не унижают. Я нашла единственный способ их остановить, тихо и спокойно, без крови, большинство из них свалилось, даже не успев осознать. Марек выйдет в поле к отцу, — она уже кричала, — и принесет ему обед. Игнис достирает белье в реке. Сколько человек будет спасено? Друды вернутся и будут танцевать на ветвях деревьев, провожать солнце и прославлять ночь. А тех, кто без колебания приносит их в жертву на алтаре, больше не будет! Богиня видела их жизнь и судьбу и дала второй шанс, но только тем, кто захочет им воспользоваться. А те, кто плюнул бы в протянутую ладонь, вот эти уснули и не проснутся. Их мясо и кости прорастут и станут частью земли Холмов. Не будут тварями на службе низвергских отродий. Их души тихо улетят к Морю Мертвых. Не станут пищей для тварей тьмы. Хальда отведет их туда сама.

— Не пойду! — сказал огнемаг, заполошенно вскакивая. Взгляд его был еще более безумный, чем обычно. — Никуда не пойду…

Алейна приблизилась к нему. Было видно, что она чуть не плачет. Она боялась, что не проснется никто.

— Как тебя зовут?

— Рой, — сказал толстячок, потирая глаза. — А почему остальные спят?

— Вставай, Рой, — сказала Алейна, протягивая ему руку. — Теперь я буду за тобой присматривать.

Зевая, замотал головой тот пожилой лучник, уже почти лысый.

Перевернулся на бок и удивленно встал остроносый. Тут же застонал от боли, все же Анна крепко его приложила.

Застонала и вскрикнула, раскрыв глаза, дородная женщина, больше похожая на доярку, чем на мародера.

Встал на колени неопрятный высокий мужик с косым глазом и клочковатой бородой.

Вскочил молодой парень, еще красивый, как ребенок, но уже с двумя шрамами на шее и лице, он испуганно озирался, не зная, как быть.

И последним из всех поднялся риндан, неуверенно дергая ртом, бегая глазами.

Алейна оглядела семерых вставших и кивнула.

— Идите сюда, — позвал живых Ричард. Когда подошли, объяснил. — Нет больше ваших, Богиня убила их всех. Они получили заслуженно по своим делам. Но вас пощадила. Может, жизни ваши такие же никчемные, но вы меньше чинили зла. А может, кто-то из вас способен выбиться в люди, и Матерь это увидела. В любом случае, вам дается шанс. Последний шанс.

Он дал им время осмыслить сказанное.

— Пойдете с нами. Кто рыпнется, ляжет там же. Мы закончим свои дела, и отвезем вас в ставку войск, к капитану Адаму Нэю. Он и решит, куда определить каждого. Ему нужны руки. До тех пор, мотаетесь с нами. И дай вам Учитель хоть немного ума, чтобы не чинить нам помех на пути.

Алейна отошла от живых и смотрела на мертвых, но в лице ее не было печали. Напротив, она отряхнула руки и кивнула.

— Спасибо, милостивая госпожа, — неловко подойдя, поклонился ей пожилой. — Не думал, что доживу до такого. А так, может и увижу чего хорошего под конец жизни.

Женщина и клочковатый кивали и бормотали что-то в том же духе. Юноша не знал, что делать. Остроносый и риндан молчали, отводя взгляды. Огнемаг хихикал, пиная тех, кто не проснулся и отскакивая в ожидании удара, но никто не ударял в ответ. Он остановился над Лиллой в недоумении.

— Она не проснется? — спросил он с обидой, с непониманием. — И Гидра не проснется?

Анна, стоявшая ближе остальных, отрицательно покачала головой. Она смотрела на Гидру, сжатые губы, некрасивое лицо. Она шла с Лиллой за руку и упала рядом. Их головы покоились одна к одной, три грязных, встрепанных косы и торчащие коротким ежиком каштановые волосы. Красивая и уродина, юная и взрослая, болтливая и молчаливая.

Алейна молча завязала платок с кольцами и брошками, с бисерным кошельком и опустила его рядом с Неженкой. Едва заметно улыбнулась, глядя на них.

— Жаль девку, — сказал лысый лучник. — Вы не слушайте юродивого. Убою она все ж не родная была, а падчерица. Хотя оно, конечно, и так несладко. В его отсутствие она получше себя вела. Немного.

Женщина, заглядывая у него из-за плеча, колебалась, говорить или не говорить. Она как всегда стояла и боялась, не поднимая глаз, но желание почувствовать себя свободной, впервые за долгое время свободной, победило привычку смотреть в пол.

— Уединяться Убой с ней конечно уединялся, — добавила она, кашлянув. — Но больше не для себя. А чтобы Лилла с Гидрой побыть могли. Да остальные про них не узнали. Прости Милосердная, теперь-то уж все равно. Теперь-то сказать можно… — она посмотрела на мертвых виновато.

— Перенесите всех, кто упал на дороге, сюда, в траву, — указала Алейна. Она махнула рукой друдам и пошла вперед, к лошадям. Духи протяжно заклекотали, с шумом снялись с веток, роняя листву, и полетели к поваленному дереву, перегородившему путь.

На мощеной дороге лежало лишь три трупа, и пока Лисы оттащили мертвых в лес, повозка уже тронулась. Друды выпили все соки жизни из поваленного дерева, и оно превратилось в труху, а Дмитриус, орудуя молотом, живо расчистил дорогу. Гремлины с интересом бросились копаться в истлевшем стволе, который только что был живым, и вызвали своим появлением целый взрыв любопытства со стороны друд. Но оно оказалось совершенно односторонним. Вот еще, щелкал Ниялвик, цацкаться с вами, фу, крылатые, пошли вон.

— Ты как? — спросил Винсент, подходя к Келу.

Бело-черный глубоко вздохнул и махнул рукой.

— Никто не понял, что она сотворила? — осведомился Винсент. — Это высокая магия. Высокая, друзья. Раньше она ничего подобного не совершала.

— И вряд ли теперь сделает, — кивнула Анна. — Это Хальда откликнулась на молитву, чтобы спасти тех, кого можно было спасти. Дала силы.

— Чтобы отделить зерна от плевел? — спросил Кел.

— А ты не опошляй, — ответила воительница. — Никто и не говорит, что люди это плевлы, даже такие гниды, как люди Убоя. Просто твой способ «дать им шанс» был в сто раз хуже. Чем бы он кончился? Еще одной дракой не на жизнь, а на смерть. И были бы все те же трупы, только, скорее всего, еще и вот эти семеро. И, может, кто-то из нас. А способ Алейны — да, это добро. Это свет. Просто ситуация была темная.

— Это не меняет дела, — стоял на своем маг. — Ее ждет откат, жестокий откат за дар богини. А у нас уже был один откат…

Он задумался, качая головой. Ни Анна, ни Кел, его не услышали.

Воительница глядела, как ковыляют вперед те, кто проснулись, и удивлялась, как же их все-таки много! Даже этот вонючий козлина, они еще поговорят, как появится время.

— Ты ведь был совершенно прав, Кел, — хмыкнув, сказала она. — Если бы Дмитриус с Диком, ну или друды просто казнили всех этих людей, они бы просто прикончили семерых, кто еще способен жить нормально. Ты был полностью прав, и твою правоту доказала Алейна.

Кел молча опустил голову.

— Тут еще одно, — сказал Ричард, поглядывая вперед, в спины пестрой группы идущих пленников. — Рыжая не только дилемму решила. Которую мы бы не решили никогда. Она еще и сделала так, что никто из нас не оказался вынужден убивать беззащитных людей. Мне приходилось это делать, и я знаю… что они потом не уходят. Хотел бы их отогнать, но каждый сидит внутри и иногда сжимает печенку холодной рукой. А ты, Кел? Ты знаешь, каково это?

— Я в жизни никого не убивал, — буркнул Кел, но тут же обернулся. — Правда ведь, никого, подтвердите?

— Правда, — согласилась Анна. — За все наши странствия никого даже не ранил.

Он кивнул и снова отвернулся.

— Ясное дело, хороший ты человек, — согласился Дик. — Очень хороший. Но дослужился до серебряной бирки, несешь службу в Ничейных землях, в древних Холмах. И вот засада: то, что ты за время службы никого не убил, это не достижение, светлый. Это значит, что кто-то убил их за тебя.

Сказав это, он двинулся за Алейной, за громыхающим броневагоном вслед.

Кел дождался, пока он уйдет, и спросил у оставшихся:

— Вы все доверяете Хальде. Наверное, и я доверял, пока помнил. Но сейчас не помню, и я вот никак не пойму. Если она все знает лучше людей, и всегда мудрее их на голову… пусть так. Но сколько пройдет времени перед тем, как все на свете станут жить по ее указке и делать все, как она говорит? И что это будет за жизнь?