В маленькой приемной Ланни Бэдд был единственным посетителем. Он сидел в удобном мягком кресле и, несмотря на окружающий его комфорт, чувствовал себя не уютно, сильно нервничал и находил любой повод, чтобы взглянуть на часы, а также рассматривал без смысла свои ухоженные ногти и снимал пылинки со своих тропических брюк из тонкой шерсти. Молодой человек бросал взгляды на окно, выходившее на одну из фешенебельных улиц города Канны в надежде увидеть что-то новое в давно знакомом пейзаже. У него на коленях лежал модный роман, но сейчас ему были не интересны взаимоотношения между членами светской компании.

Время от времени в комнате появлялись одна за другой одетые в белое медсестры. Ланни задал им так много вопросов, что ему было стыдно задавать новые. Он знал, что в это время все мужья ведут себя бессмысленно. Он видел таких персонажей в одной слегка рискованный, но безобидной пьесе. Эти персонажи суетились, смотрели на часы, вскакивали, бесцельно бродили и беспокоили медсестер пустячными вопросами. Ответы медсестёр во всем мире были стереотипными и отличались только языком. — «Oui, oui, monsieur…. Tout va bien…. Il faut laisser faire…. Il faut du temps… C’est la nature.»[1]

Ланни много раз слышал это последнее утверждение на юге Франции. Оно объясняло много вещей. Он слышал его не раз и в этот день, но оно не смогло его успокоить. Сейчас он не любил ни природы, ни ее законы. В своей жизни он не испытывал много страданий и не желал страданий для других людей. Если бы его спросили, он предложил бы улучшить законы природы. Законы, заставляющие людей стареть и уходить со сцены и производить новых на смену! Он понимал, что люди, которые усердно учились и достигли совершенства, обладали красотой, знаниями и навыками, но всё равно должны были умереть, и, зная об этом, должны готовить для себя смену.

Ланни Бэдд принадлежал к привилегированным классам. Об этом говорил один вид его улыбающегося лишённого морщин лица, загорелой и здоровой кожи, аккуратно подстриженных усов и тщательно уложенных каштановых волос. Об этом свидетельствовал и его сшитый по фигуре и свежевыглаженный костюм, его подобранные в тон рубашка, галстук, обувь и носки, всё из дорогих материалов. Уже ушло в прошлое время, когда он наблюдал кровопролитие или испытывал личный дискомфорт. Его теперешняя жизнь была лишена этих несчастий, и то же самое можно было сказать и о его жене. Но теперь эти чертовы грязные законы природы, эти давно затянувшиеся напряжения и страдания, боже, что это за врачи и ученые, которые не могут придумать что-то, чтобы убрать всё это! Это было похоже на извержение вулкана в благоустроенном и спокойном обществе. Конечно, здесь чуть лучше. Ведь здесь можно было предвидеть события. Заранее найти безупречный роддом, забронировать отдельную палату за определённую плату и нанять персонального акушера, уплатив запрошенный гонорар.

Хирург! Парень с набором блестящих стальных инструментов, готовый помочь природе и извлечь из женщины живого и брыкающегося ребенка! Ланни не поверил, когда первый раз услышал об этом. Это произошло на средиземноморском побережье, когда мальчиком подслушал разговор своих сверстников, рыбачивших вместе с ним, о «правде жизни». В этот момент ему казалось точно так же невероятным то, что происходит в комнате рядом. А жертвой является его красивая молодая подруга, которую он горячо любит. Его слишком живое воображение было занято кровавыми деталями, и он сжимал руки, пока костяшки пальцев не стали белыми. Его протест против природы перешёл в ропот. Он подумал: «Неужели нет ничего более приемлемого, чем это!» Он мысленно обратился к своей праматери, спрашивая, почему она не стала откладывать яйца, что, казалось, так хорошо выходит у птиц, змей, ящериц и рыб? Но эти так называемые «теплокровные», у которых так много крови и которые так легко её проливают!

Ланни знал, что Ирма не разделяет эти чувства. Ирма была «разумной женщиной» и не страдала избытком воображения. Она неоднократно говорила: «Не волнуйся, со мной все будет в порядке. Это не длится всё время…» Все соглашались, что эта молодая Юнона была создана для материнства. Она ездила верхом, плавала, играла в теннис и обладала сильным телом. Она не побледнела, когда она пересекла порог этой больницы, или даже когда она услышала крики другой женщины. С Ирмой Барнс всё всегда бывает в порядке. И она сказала Ланни, чтобы тот забыл о ней и вернулся домой играть на фортепиано. А он сидел здесь и думал о вещах, о которых узнал из энциклопедической статьи, озаглавленной «Акушерство». Он с детства имел привычку пользоваться энциклопедией. Но, черти что, почему эта статья уделила так много внимания прохождению плода ногами вперёд и другим патологиям. Ланни хотел находиться в родильном отделении. Он был бы рад зайти туда, но это считалось бы ещё большей патологией на этой земле жестких традиций.

Так он сидел в маленькой приемной, и время от времени на его лбу выступал пот, хотя в это время на Ривьере стоял прохладный весенний день. Он был рад, что находился один в комнате. Время от времени, когда кто-то проходил через неё, он опускал глаза в книгу и делал вид, что поглощен чтением. Но если это была одна из медсестер, он не мог удержаться украдкой бросить взгляд на неё, надеясь, что настал момент, и медсестра скажет ему об этом. Женщина улыбалась. Правила позволяли ей улыбнуться красивому молодому джентльмену, но запрещали ей вдаваться в акушерские подробности. — «Tout va bien, monsieur. Soyez tranquille.»

В таких местах колесо жизни вращается по расписанию. Те, кто обслуживает механизмы, приобретает профессиональные привычки, их фразы стандартизируются, и появляется массовое производство вежливости, а также и детей.

Ланни Бэдда позвали к телефону. Это был Пьетро Корсатти, американец итальянского происхождения, представлявший нью-йоркскую газету в Риме и отдыхавший в это время на Ривьере. Когда-то Пит оказал Ланни услугу, и теперь ему было обещана ответная услуга. В ответную услугу входило получение информации в момент события, но событие может не случиться, а может и не собиралось случиться. «Я знаю, как ты себя чувствуешь», — сказал корреспондент, сочувственно. — «Я прошел через это».

«Это уже длиться четыре часа!», — воскликнул возмущенный молодой муж.

— Это может длиться более четырех, а может — двадцать четыре. Не принимай это слишком близко к сердцу. Это уже случалось много раз. Известный цинизм журналиста.

Ланни вернулся на свое место, думая об итало-американце с сильным бруклинским акцентом, который достиг важного положения в своей газете, и мог рассказать много забавных историй о regime fascista и его лидерах, которых, как ни странно, он назвал «макаронниками». Один из его лучших рассказов был о том, как он стал гидом, философом и другом нью-йоркской «дивы», которая обручилась с пленительным аристократом в Риме, а затем сделала открытие, что он сожительствует с балериной и не собирается оставлять это занятие. Американская девушка сломалась и плакала в присутствии Пита, спрашивая его, что делать, и он сказал ей: «Садись в самолет и лети прямо к Ланни Бэдду, и попроси его жениться на тебе, несмотря на то, что ты чересчур богата!»

Журналист считает безмерным невезением, когда он не может опубликовать свою лучшую историю. Пита об этом не просили и все же, он этого не сделал, так что теперь Ланни стал его другом на всю жизнь, и в любое время сделает для него всё, что сможет. Они говорили, как друзья, и Ланни рассказал, что знали только немногие из его друзей. Ирма сделала именно то, что подсказал ей Пит. И она и Ланни поженились в тот же день, когда она нашла его в Лондоне. И как говорится на бруклинском диалекте они «сразу приступили к делу». И вот результат. Через девять месяцев Ланни, сидит в приемной роддома, ожидая прибытия «сэра аиста», «благословенного случая», «маленькую посылку с небес». Он знал все эти термины, относящиеся к рождению ребёнка, потому что, когда он и Ирма были в Нью-Йорке, они читали таблоиды и слушали аналогичные радиопрограммы, выстреливающие сплетни на жаргоне со скорострельностью пулемета фирмы Бэдд.

Ланни обещал Питу сенсационная новость. Это было не так уж и сложно, потому что французские газетчики не были особенно активны в слежении за рождением наследника огромного состояния. Эта история могла бы вернуться обратно телеграфом в Париж для англоязычных газет. Ланни так много якшался с корреспондентами и догадывался, что именно Пит мог сообщить в своём телеграфном стиле, и как это может быть подано в газетах на сладкой земле свободы. Несомненно, Пит уже направил сигнал, а читатели утренних газет узнают, что миссис Ланни Бэдц, которой была Ирма Барнс, звезда прошлого сезона, находится в частной больнице в Каннах в ожидании радостного события.

Газеты также сообщат соответствующие детали. Что Ирма является единственной дочерью Дж. Парамаунта Барнса, недавно умершего коммунального магната. Её наследство составляет чистоганом двадцать три миллиона долларов. Что ее мать из семьи нью-йоркских Вандрингамов, а ее дядя Гораций Вандрингам, уолл-стритовский игрок, потерявший всё в недавнем обвале рынка. По слухам, состояние Ирмы сократилось в два раза, но она все еще владеет роскошным поместьем на Лонг-Айленде, куда собирается вернуться. Газеты также добавят, что будущий отец приходится сыном Роберту Бэдду из Оружейной корпорации Бэдд в Ньюкасле, штат Коннектикут. Что его мать — известная международная красавица, вдова Марселя Дэтаза, французского художника, чьи работы произвели сенсацию в Нью-Йорке осенью прошлого года. Такие детали охотно читаются публикой, наблюдающей за жизнью богатых, как древние греки наблюдали за деяниями бессмертных, которые жили на заснеженной вершине горы Олимп.

Ланни предпочел бы, чтобы его ребенок родился вне публичного внимания, но понимал, что это не возможно. Это внимание будет следовать за Ирмой на всём её пути, пока у неё остается половина ее состояния. На самом деле ее состояние не уменьшилась, и все остальные также потеряли половину, так что доля Ирмы Барнс осталась такой же, и у неё сохранился королевский статус. Так же повезло молодому человеку, которого она выбрала в качестве своего принц-консорта. В дни ancien regime[2], когда у королевы Франции рождался ребенок, у знати была привилегия убедиться, что это был настоящий наследник престола, и чтобы не было никакого мошенничества. Они становились реальными очевидцами физического появления младенца дофина, а историям об аисте никто не доверял. В комнате Марии-Антуанетты их толпилось такое множество, что королева кричала, что она задыхается, а король открывал окно своими руками. Наверное, этого не случилось бы сейчас с королевой, если бы всё происходило в поместье Барнсов. Но нынешние читатели газет и радиослушатели хотели иметь почасовые сводки о том, что происходит в этом роддоме.

Но, черт побери, даже сам Ланни не знает, что происходит! И зачем была нужна домашняя заготовка о том, что сказать газетчикам о наследнике или наследнице состояния Барнсов!? Когда всё не ясно. Принц-консорт воображал, что хирург сейчас может столкнуться с родами при поперечном положении плода, или, возможно, режет младенца на части, или делает кесарево сечение, чтобы спасти его жизнь! Ланни вонзил ногти в ладони, встал и начал ходить по комнате. Каждый раз, когда он поворачивался к кнопке звонка в приемной, у него появлялось желание нажать ее. Он платит за услуги, но их не получает. И он набрался решимости потребовать их. Но как раз в этот момент в комнату вошла медсестра и со своей обычной улыбкой сказала: «Soyez tranquille, monsieur. Tout va bien.»

Ланни позвонил матери по телефону. Бьюти Бэдд, по её словам, прошла через это два с половиной раза, и она отвечала как специалист. Там он ничему помочь не может. Так почему бы ему не пойти домой и что-нибудь поесть, вместо того чтобы беспокоиться и беспокоить других людей? Это дело женщины, и никто во всей Вселенной не может быть там таким лишним, как муж. Ланни ответил, что он не голоден и никого не беспокоит.

Он вернулся на свое место в приемной, и начал размышлять о женщинах. Они были, как правило, большими индивидуалистками. Каждая сама по себе, но хорошо осведомлена о недостатках других. Он думал о тех, кто входил в круг знакомств его матери, и поэтому играл большую роль в его собственной жизни. Он вспомнил о лукавых маленьких колкостях, которыми они при нём обменивались друг о друге. Он видел отсутствие солидарности, которое они демонстрировали. Они были вежливы с Ирмой. Но он был уверен, что у нее за спиной, а также и за его собственной, они не могли простить ее за то, что судьба к ней благоволила. Однако, когда её беременность перешла в заключительную стадию, они собрались вокруг неё и стали нежными и внимательными. Они пришли и помогли ухаживать за ней, держали ее за руки во время болезненных схваток, хотя они не были профессионалами в оказании услуг женщинам в её положении.

Ланни думал о своей матери, и ее роли в этой драме, при появлении нового человечка. Бьюти была идеальной свекровью до сих пор. Она приложила максимум усилий, чтобы этот брак состоялся.

У неё не было сомнений о справедливости богатства и что деньги имеют власть. Нарушила ли её суждения эта ужасная паника на Уолл-стрите? Где бы они все были, что стало бы с ними, если бы не было богатства Ирмы? Кто из друзей Ирмы не хотел получить помощь? Идем дальше и делаем вид, что пренебрегаем деньгами. Побалуйте себя либеральными разговорами, как это делал Ланни. Рано или поздно было доказано, что это деньги заставляют лошадь двигаться, кормят её, заботятся о ее блестящей шкуре и обеспечивают ее теплым и удобным стойлом.

Бьюти Бэдд собиралась стать бабушкой. Она сделала вид, что огорчена этой идеей. Она сделала недовольную гримасу, восклицая, что это наложило бы печать обреченности на ее социальную карьеру. Другие неудобства можно избежать одним или другим способом. Вы можете приврать о количестве ваших лет, подтянуть своё лицо, заштукатурить морщины у глаз. Но, когда вы стали бабушкой и признали это публично, вам придётся молчать, для вас это конец, как обаятельной и легкомысленной женщины, профессиональной красавицы.

Но это было все простым введением в заблуждение. В действительности Бьюти была в восторге от идеи, что появится малыш, наследующий состояние Барнсов, и который будет обучен правильно распоряжаться властью и авторитетом, предоставляемых этим богатством. Это означало, что он будет величав и роскошен, им будут восхищаться и искать его расположения. Он или она станут принцем или принцессой нового вида империи, которую создали сильные люди в эти дни. Голова Бьюти была забита романтическими представлениями, полученными из сказок, которые она читала в детстве. Она принесла эти грезы с собой в Париж, где они воплотились в реалии великолепных экипажей, дорогостоящих мехов и драгоценностей, званиях и степенях, а потом в фигуру сказочного принца, сына оружейного фабриканта из её страны. История Бьюти Бэдд была историей Золушки, и сейчас она продолжалась, как это бывает в сказках. Бабушка Золушка!

Ланни больше не мог находиться в подвешенном состоянии, у него было предчувствие надвигающейся катастрофы. И он позвонил, и потребовал старшую медсестру. Да, даже лишний муж имеет некоторые права в условиях такого кризиса! Появилась старшая медсестра, мрачная, непреклонная, чопорная, и излучающая власть и неприступность в своём пенсне. В ответ на требование Ланни, она согласилась отойти от установленной формулы, что все идёт хорошо, и что он должен оставаться спокойным. С профессиональной точностью она объяснила, что в женском организме есть ткани, которые должны быть растянуты, проходы, которые должны быть расширены. Старшая медсестра сделала жест рукой, выражающий, что нет иного способа, чтобы сделать это без усилия женщины при родах, как это предусмотрено природой. Акушер придёт в течение следующего часа или около того, и он, возможно, будет в состоянии успокоить месье.

Ланни расстроился, потому что этот персонаж сейчас своих служебных обязанностей с Ирмой не исполнял. Муж предположил, что, когда он согласился на запрашиваемый большой гонорар, то нанятый человек должен сидеть у постели Ирмы и наблюдать за ней, или, во всяком случае, быть в здании, и быть готовым прийти на помощь в чрезвычайных ситуациях. Но этот тип ушел и занимается чем-то другим, возможно, развлекается. Это англичанин, и, вероятно, он уже сыграл одну или две партии в гольф, потом принял душ, а затем обязательный чай с разговорами. После чего он обыденно прогуляется и посмотрит Ирму. А в это время может произойти ужасная вещь и, возможно, она уже произошла и так, что уже всё непоправимо!

Ланни вернулся на свое удобное кресло и попытался читать модный роман, и пожалел, что не взял с собой что-то более приемлемое. Разговоры этих светских персонажей очень походили на те, что в настоящее время ведутся в казино, кафе и гостиных в этом уголке развлечений Европы. Финансовый крах за рубежом не отрезвил этих людей. Они по-прежнему сплетничали и болтали. И Ланни Бэдд возмущался ими, но не знал, что с этим делать. Конечно, в условиях этого ужасного события, которое происходило в этом роддоме, и зная, что на протяжении веков оно будет их собственной судьбою, женщины должны серьезно заботиться по поводу жизни и делать что-то, чтобы сделать её проще для других! Они должны чувствовать друг к другу жалость, ну, которую Ланни чувствовал по отношению к Ирме!

Дверь на улицу отворилась, и в неё вошёл высокий, энергичный американец на вид тридцати пяти лет или около того с рыжими волосами и веселой улыбкой. Это был бывший наставник Ланни и его надежный друг Джерри Пендлтон из штата Канзас, теперь владелец туристического бюро в Каннах. Бьюти позвонила ему: «Давай иди туда и прекрати его безумства». Джерри был создан для такой работы, потому что он прошел через это сам, и у него были три крепких малыша и веселая маленькая французская жена, как доказательство того, что законы природы сработали, как надо. Джерри точно знал, как успокоить будущего отца. Он сел в соседний стул и приказал: «Не унывай. Это не Мёз-Аргоннская битва!»

Да, бывший лейтенант Джерри Пендлтон, который служил в армии и начинал пулеметчиком, знал предостаточно о крови и страданиях. Обычно он не говорил об этом. Но однажды после долгой поездки, и сидя в лодке, когда рыба не клевала, он открылся и рассказал немного о том, что видел. Хуже всего было то, что люди, которые страдали и умирали, не добились ничего. Что могли видеть оставшиеся в живых. Франция была спасена, но не получила ничего от своей победы, как и любая другая страна. Но, то сражение, которое Ирма вела в другой комнате, имела больше шансов на успех. Ирма что-то получит за свою боль, как и Ланни за своё беспокойство, — сказал бывший солдат, с усмешкой.

Ланни не однажды чувствовал поддержку этого крепкого парня. В то ужасное время, когда Марсель Дэтаз выпрыгнул из загоревшегося неподвижного воздушного шара, Джерри привёз Ланни и его мать в зону боевых действий и помог довести разбившегося человека домой и вернуть его к жизни. Так что теперь, когда он усмехнулся и сказал: «Ты еще ничего не видел», Ланни признал характер старого солдата.

А сейчас у туристического специалиста были свои неприятности. Он заметил, как быстро падает его бизнес, так как многие американцы не приехали на Ривьеру в этом сезоне. По-видимому, трудные времена настанут и в Европе. Что Ланни думает об этом? Лан-ни ответил утвердительно, т. к. обсуждал этот вопрос с отцом. Может быть, деньги, которые пропали на Уолл-стрите, были просто бумагой, как заявляли многие, но на эту бумагу можно было купить все, что вы хотели, в том числе билеты на пароход и аккредитив. Теперь у вас её нет, так что вы ничего купить не можете. Ланни и его жена могли бы назвать несколько десятков человек, которые, невзирая на снег и слякоть Нью-Йорка прошлой зимой, были рады, если бы они могли заплатить только за еду.

Джерри сказал, что он был в трудном положении не один раз, и может выстоять снова. Он должен продолжать свой бизнес, и он, и его жена Сериз будут работать. К счастью, у них было что кушать, потому что они по-прежнему жили в пансионе Флавина, которым владели и управляли мать и тетя жены. «Ты должен взять меня на рыбалку еще раз, мне надо принести домой рыбу», — сказал бывший учитель. Ланни ответил: «Как только я узнаю, что у Ирмы все в порядке, мы назначим время». В тот момент, когда он сказал это, его сердце дрогнуло. Может ли он когда-нибудь узнать, что с Ирмой все в порядке? А может, в этот момент ее сердце даёт сбой, и медсестры отчаянно пытаются восстановить его!

Наконец, прибыл хирург, пожилой англичанин, гладко выбритый, внимательный и педантичный с порозовевшими от тренировок на солнце щеками. Он поговорил с главной медсестрой по телефону, всё шло превосходно. Ланни мог понять, что хирург должен воспринимать свою работу спокойно. Он не может страдать над всеми своими пациентами. Все другие могут страдать, а он должен согласиться с природой и принять её законы. Хирург сказал, что посмотрит миссис Бэдд и представит отчет.

Ланни и его друг возобновили обсуждение экономического спада и его причины. У Ланни голова была полна теориями, вычитанных из красных и розовых газет. Чтение Джерри ограничивалось в основном Saturday Evening Post и Парижским изданием New York Tribune. Поэтому он был озадачен и не мог понять, что же стало со всеми деньгами, которые имели люди в начале октября 1929 года, и куда они делись в конце этого месяца. Ланни объяснил структуру кредита: это один из тех детских воздушных шариков, ярко сверкающих на солнце, весело танцующих на ветру до тех пор, пока в него кто-то не воткнёт булавку. Джерри сказал: «Черт возьми, я должен разобраться в этих вещах!»

Хирург появился вновь, как всегда оскорбительно веселый. Миссис Бэдд — пациент, которым можно гордиться. Она в именно таком состоянии, когда молодая женщина должна держаться. «Боли при потугах», как их называли, могут продолжаться в течение еще некоторого времени. Пока делать было нечего. Ланни был встревожен, но знал, что не было никакого смысла выставлять свои чувства. Он тоже должен держаться профессионально. «Я буду поблизости», — сказал хирург. — «Вы можете не беспокоиться». Ланни поблагодарил его.

После ухода хирурга, Джерри спросил: «Когда пообедаем?» Лан-ни хотел сказать, что он не в состоянии есть, но он знал, что целью Джерри было заставить его изменить свое поведение. В пансионе Флавина был обеденный час, а Джерри знал, что пансион находится не далеко, и там подают ветчину и яйца три раза в день. И он пропел знакомую песенку о звонке к обеду. Это был спортивный способ приглашения в пансион своей тёщи, расположенный в самом модном городе на Ривьере. Ланни знал также, что он не посещал семью Пендлтон в течение некоторого времени, и что, выиграв самую большую ставку в супружеском тотализаторе, он должен показать, что не пренебрегает своими бедными друзьями.

«Все в порядке», — сказал он: «но я буду очень мрачным для компании».

«Постояльцы знают всё об этом», — ответил Джерри.

Действительно они знали! Любой постоялец пансиона знал о семье Бэдд и чувствовал себя её членом. Шестнадцать лет Джерри Пендлтон ходил на рыбалку с Ланни Бэддом, а постояльцы ели выловленную рыбу. Сначала Джерри тоже был постояльцем, как они сами, но после того, как выгнали бошей из Франции, он женился на дочери хозяев пансиона. А потом время пришло, когда еще один из постояльцев женился на матери Ланни. С этого времени все постояльцы считали себя Бэддами, и претендовали на право знать каждую сплетню о семье.

Возвращаясь в больницу, Ланни принял меры предосторожности и остановился, чтобы купить несколько французских, английских и американских журналов. Он подготовит себя к осаде, и если роман не смог удержать его внимание, то он попробует другой жанр. Прибыв в приемную, он обнаружил, что он уже не одинок. В одном из кресел сидел французский джентльмен, полноватый и процветающей, обманывая своим внешним видом и манерами те признаки, которые ожидал увидеть Ланни.

Незнакомый страдалец любил компанию. Он представился адвокатом из ближайшего городка. У его жены были первый роды, и он был в ужасном состоянии и едва сидел на месте. Он пытался беспокоить медсестер вопросами каждый раз, когда кто-то их них входил в комнату. Он казался Ланни нелепо наивным. Он на самом деле ничего не знал о «потужных болях», и что они соответствовали законам природы и что женщины от них умирают не очень часто. Выступая в качестве ветерана с опытом почти десяти часов, Ланни рассказал о растяжении тканей и утешал незнакомца, как мог. Позже, видя, что его консультация осталась без эффекта, Ланни стало скучно, и он уткнулся в последний номер New Statesman.

Ему очень хотелось узнать, были ли какие-либо изменения в положении его жены. Но вопиющая эмоциональность господина Фу-шара напомнила ему, что Бэдды были строгими англосаксами и должны вести себя соответственно. Он решительно сосредоточил свое внимание на статье об окончательном урегулировании репараций мировой войны, прошедшей более одиннадцати лет назад, и возможные последствия этого урегулирования для различных вовлеченных стран. Это было предметом интереса молодого человека, который родился в Швейцарии от американских родителей и прожил часть своей жизни во Франции, Германии, Англии и США. Его многочисленные друзья в этих странах принадлежали к господствующим классам и принимали политические и экономические события, как свои собственные дела.

Хирург долгое время не возвращался, и Ланни снова начал чувствовать себя обманутым клиентом. Он забыл, что есть телефоны, в результате чего акушер мог быть в курсе состояния своего пациента, читая последний медицинский журнал дома или играя в клубе в бильярд. Когда англичанин наконец-то появился, он сообщил встревоженному мужу, что ожидаемое событие приближается, и что миссис Бэдд скоро будет доставлена в родильное отделение. После этого Ланни уже не могла заинтересовать статья в журнале l'Illustration о перспективах весенних салонов. Хотя эта тема была важной для того, кто зарабатывал себе на жизнь комиссией, покупая или продавая произведения искусства.

Не было никакого смысла больше пытаться быть англосаксом. Лучше сдаться и признать гегемонию матери-природы. Ланни опустил журнал и смотрел, как господин Фушар меряет шагами приемную. И когда господин Фушар сел и закурил сигарету, Ланни встал и начал делать то же самое. Между тем они разговорились. Француз рассказал о своей жене, ей было только девятнадцать лет, ее прелести были экстраординарными, и господин Фушар не жалел никаких подробностей в их описании. Он хотел рассказать всю историю их отношений и брака, и был благодарен незнакомцу за внимание.

Ланни так много не рассказывал. И в этом не было необходимости. Месье Фушар слышал, как хирург называл его по имени, и ему было известно, кем должен быть этот элегантный молодой американец. Он читал об Ирме Барнс, и начал говорить так, как если бы он был старым другом семьи и как будто собирался взять на себя ответственность за выздоровление Ирмы и уход за ее младенцем. Ланни, который вырос во Франции, знал, что на это не стоило обижаться. Гораздо лучше проявить человечность. Они создали своего рода временное общество, Лигу мужей во время родов. Другие, возможно, тоже присоединятся к ним, прежде чем закончится эта ночь.

Пришла акушерка мадам Фушар, француженка, ей удалось убедить мужа мадам, что благословенное событие наступит нескоро, так что этот джентльмен эмоционально попрощался со своим коллегой по Лиге. Ланни ответил на звонок своей матери и доложил ей о ситуации. Отмерив некоторое количество шагов по комнате, он уселся и попытался вспомнить своё посещение подвесных монастырей Греции. Он видел их в детстве, но теперь не пожалел бы, если бы все монахи весели бы вместе с монастырями. Он просто не мог поверить, что нормальные роды могут длиться так долго. Он позвонил и имел разговор с ночной старшей медсестрой, из которого узнал, что та выучила наизусть формулу. — «Tout va bien, monsieur. Soyez tranquille.»

Ланни был очень рад, когда открылась дверь, и в неё вошла леди в таком состоянии, в котором дамы входят в такие места. Её сопровождал французский джентльмен с темнорыжей шелковистой бородой. Ланни узнал в нём известного в Каннах учителя по классу фортепиано. Леди была передана на попечение медсестры, а джентльмен сразу стал членом Лиги, которую представлял Ланни. Поскольку Ланни сам был пианистом, а его шурин был скрипачом-виртуозом, для обоих нашлось бы много тем для обсуждения. Но нет, они предпочли рассказать друг другу, как долго они были женаты, и сколько лет их женам, что чувствовали они, и что чувствовали их жены. Это противостояние с природой в естественном, неприкрашенном виде привели их к наименьшему общему знаменателю человечества. Ни искусство, ни наука, ни культура больше не существуют, есть только тела, кровь и дети.

Какое-то время Ланни слушал, а потом он перестал слышать, что говорил бородатый француз. Ланни зашагал по полу приемной, с бусинками пота величиной с овсяное зерно на лбу. О, Боже, это, безусловно, не порядок! Что-то ужасное должно происходить в этом родильном отделении, видимо то, о чём написано в энциклопедии: остановка сердца матери, прорыв «вод», или одно из тех неправильных положений, которое занимает плод в известном процентном соотношении случаев. Естественно, если акушер столкнулся с проблемой, он не прибежит, чтобы рассказать о ней будущему отцу, он будет занят, как и медсестры. Только тогда, когда все будет кончено, кто-нибудь принесёт трагическую весть. Но тогда Ланни никогда не сможет простить себя.

Серьезные упущения в практической деятельности этого родильного дома, нет — дома несчастий! Здесь должна быть некоторая система, телефон в родильном отделении, доска объявлений, набор сигналов! Это проблема, которая требует коллективного решения. Открытие отделения отцовства в роддоме, место для будущих отцов, где они могут получить надлежащий уход! Медсестры должны уделять некоторое время для них. Обслуживающий персонал должен учитывать их чувства и снабжать их информацией, возможно, читать лекции на тему акушерства, специально подготовленные для чувствительных отцов, где отклонения от норм будут или опущены, или преуменьшены. Там будет тихая музыка, возможно, кинофильмы, и прежде всего, будут новости, много новостей оперативных и надежных. Возможно, место, как офис брокера, где «Translux» дает рыночные показатели на экране.

Каждый раз, когда Ланни подходил к стене с кнопкой звонка, он желал ее нажать и затребовать точных сведений о состоянии его любимой жены. Каждый раз, когда французский учитель музыки задавал ему вопрос, было труднее скрыть тот факт, что он его не слушал. Проклятие! Не важно, кто виноват, природа или человеческая некомпетентность, факт остается фактом, что его жена, которую он любит так нежно и с такой жалостью, наверное, находится в агонии, её силы полностью исчерпаны. Надо что-то делать! Близилась полночь, Ланни посмотрел на часы и увидел, что прошло три минуты с тех пор, как он посмотрел на них последний раз. Было только без двадцати двух одиннадцать, Но всё равно было достаточно плохо. Прошло уже тринадцать часов, как начались схватки, и она была оставлена на произвол судьбы. Ужас!

Дверь в комнату открылась, это была медсестра. Ланни взглянул и увидел, что она отличалась от любой медсестры, которую он видел до сих пор. Она улыбалась, да, на самом деле сияя улыбкой. «О, сударь», — воскликнула она. — «Девочка! Красавица! Очаровательная!» Она сделала жест, указывающий на размер женского чуда. У Ланни внезапно закружилась голова, и он потянулся за стулом.

«А мадам?» — воскликнул он.

— Мадам молодец! Она великолепна! Всё хорошо. Снова формула. Ланни засыпал её вопросами и убедился, что Ирма выживет. Она была обессилена, но этого можно было ожидать. Были детали, на которые нужно обратить внимание. Через полчаса или около того будет возможность для месье, чтобы увидеть мать и дочь. «Сейчас! Успокойтесь!»

Преподаватель музыки схватил Ланни Бэдда за руку и энергично тряс её. После того, как американец вернулся на свое место, в течение некоторого времени на него еще лились поздравления. «Мерси, мерси», — говорил Ланни механически, в то же время думал: «Девочка, Бьюти будет разочарована!». Но у него самого не было никаких жалоб. Он был с детства окружён женщинами, редко видел своего отца, находясь на попечении своей матери и женщин-служанок. Вокруг него всегда были женщины, друзья его матери, его сводная сестра и мачеха в Новой Англии, а затем новая сводная сестра в Бьенвеню, и снова череда его возлюбленных, и, наконец, его жена. Он получил кое-что от них всех, и дочь доставит ему много радости. Все было в порядке.

Ланни встал, извинился перед французским джентльменом и пошел к телефону. Он позвонил матери и рассказал ей новости. Да, он сказал, он был рад, или будет, когда отойдёт от головокружения и слабости. Нет, он не забудет дать телеграммы: одну отцу в Коннектикут, одну матери Ирмы на Лонг-Айленд, одну его сводной сестре Бесс в Берлин. Бьюти будет звонить по телефону различным друзьям поблизости, главное, не пропустить кого-нибудь! У Ланни уже были готовы послания своему другу Рику в Англию и своему другу Курту в Германию, осталось только вставить слово «девочка».

Он выполнил свое обещание Пьетро Корсатти. В Нью-Йорке было еще рано. Новость попадёт в ночной выпуск утренних газет, и будет прочитана завсегдатаями модных клубов, куда входила дорогая Ирма Барнс. Получив поздравления Пита, Ланни вернулся к окружающим, в числе которых оказался французский джентльмен. Удивительно, как из жизни счастливого отца вдруг исчезли черные тучи с небосвода, как перестали быть смертоносными законы матери-природы! Можно было поговорить с учителем музыки о технике, которую он использовал, рассказать о собственные опыте игры по методу Лещитского, а затем Брайтхаупта, объяснив вращательное движение предплечья, и проиллюстрировать его на ручке своего кресла. Ланни увидел себя, настукивающим тему симфонической поэмы Листа, «От колыбели до могилы». Но он остановился на первой части.

Улыбающаяся медсестра пришла снова и провела счастливого отца вниз к большим закрытым дверям из зеркального стекла, ведущие в комнату с крошечными белыми металлическими детскими кроватками. Посетителям находиться внутри не разрешалось. Но медсестра в белой маске, закрывавшей ее рот и нос, поднесла к другой стороне стекла свёрток в одеяле. Развернув его, она открыла взору Ланни кирпично-красный объект, который, возможно, был большой раздутой гофрированной гусеницей, только с конечностями, и большим круглым шаром на вершине с лицом, которое было бы человеческим, если бы не было волшебным. Был рот с губами, деловито ничего не сосавшими, и пара больших глаз, которые не двигались. Однако, медсестра, которая находилась вместе с Ланни, заверила его, что глаза были проверены светом, и они видят. Его уверили, что это был его ребенок. Доказывало это крошечное ожерелье с металлической табличкой. Месьё и мадам могут быть уверены, что они не принесут домой ребенка ни адвоката, ни учителя музыки.

Раздутая красная гусеница была снова завёрнута в одеяло, и Ланни сопроводили в комнату Ирмы. Она лежала на белой больничной койке, ее голова утонула в подушке, глаза были закрыты. Какой бледной она казалась, как отличалась от красивой яркой брюнетки, которую он оставил утром! Теперь ее темные волосы были растрёпаны, по-видимому, никто не хотел еще ее беспокоить. Ланни на цыпочках вошёл в комнату, и она медленно как будто с усилием открыла глаза. Когда она узнала его, она слабо улыбнулась.

— Как ты, Ирма?

«Всё будет в порядке со мной», — прошептала она. — «Устала, я очень устала».

Медсестра сказала ему, чтобы он не разговаривал с ней. Он сказал: «У нас прекрасный ребенок».

— Я рада. Не волнуйся. Я отдохну, и мне станет лучше.

Ланни почувствовал удушье в горле. Печально, какую цену, должны платить женщины! Но он знал, что не должен беспокоить ее своими эмоциями. Медсестра принесла немного вина, которое она выпила через трубку. В нем было успокоительное, и она будет спать. Он взял ее за руку, которая лежала безвольно на покрывале, и нежно ее поцеловал. — Спасибо, дорогая. Я люблю тебя. Этого было достаточно.

Снаружи, в проходе стоял хирург, приведший себя в порядок и готовый для внешнего мира. Его профессиональная манера была второй натурой. Все было, как это должно быть. Ничего нет лучше для пациента, чем отличные роды. Несколько часов сна, немного еды, и мистер Бэдд будет удивлен улучшением состояния его женой. Прекрасный крепкий ребенок, более четырёх килограммов весу, что и вызвало задержку. «Жаль, что вы так долго ждали. С этим ничего нельзя сделать. Вы читаете Библию, мистер Бэдд? 'Женщина, когда рождает, терпит скорбь, потому что пришел час ее; но когда родит младенца, уже не помнит скорби от радости, потому что родился человек в мир'.[3] В этом случае это женщина, но мы больше не находимся в древней Иудее, и здесь хозяйничают женщины. В моей стране, и вашей у них есть право голоса, и они владеют более чем половиной собственности, так мне сказали. Это их мир. И что они собираются делать с ним, мы, мужчины, должны подождать и выяснить. Спокойной ночи, мистер Бэдд».

«Спокойной ночи», — сказал Ланни. Он был должен этому человеку тридцать тысяч франков, сумма казалась огромной, но курс франка был низким. Ланни было не жалко. Он подумал: «Я бы предложил сто тысяч час назад!»

Дом в поместье Бьенвеню, в котором жили Ирма и Ланни, называли коттеджем, но по размеру и по стилю он не отличался от виллы. Его покрытые розовой штукатуркой стены с бледно-голубыми ставнями окружали патио, или открытый внутренний двор. Красная черепица покрывала единственный этаж здания. Оно выходило на постоянно меняющийся Залив Жуан, а за ним на горы, за которыми садилось солнце. Дому было всего три года, но банановые деревья в патио уже доросли до карниза, а лозы бугенвиллии доползли до черепицы. Начало апреля было прекраснейшим временем года, а внутренний дворик представлял собой маленький райский уголок с цветами всех расцветок, вызывая восторг в потоках солнечного света. Здесь молодая мать может лежать в шезлонге на солнце или в тени и читать в нью-йоркских газетах о мартовской погоде с ледяными бурями, разрушающими приморские коттеджи и сметающими небольшие лодки на пляжах.

В самой совершенной обшитой шелком колыбели лежал самый драгоценный из младенцев женского пола с вуалью, защищавшей ее от очень любопытных насекомых. Рядом сидела дипломированная медсестра, зрелая и добросовестная прихожанка англиканской церкви. В ее подчинении были два няни, знакомые с последними открытиями в области физиологии и психологии детей. Запрещались баловство, поцелуи, укачивания этого маленького члена королевской семьи. В уходе за царственным ребёнком не допускались никакие гипотезы и промахи. Враждебные микробы не могли проникнуть через баррикады, возведенные вокруг него. А тех, кто подозревался в малейшей простуде, изгоняли из помещения. Гости и даже родственники должны были повиноваться приказам всезнающей мисс Севэрн. Ей была дана власть противостоять даже бабушкам. Что касается Ирмы, она согласилась пойти на высшую жертву. Каждые четыре часа ей приносили драгоценный свёрток для кормления и ухода, и она должна быть всегда готова, независимо от того, какие искушения мира моды могли стать на ее пути. Вернуться к Руссо!

Происходили семейные советы и велись международные переговоры, касающиеся имени наследницы миллионов. Было так много предложений, что если бы все они были приняты, малыш был бы перегружен именами, как члены европейских королевских семей. Явно, что не надо было бы делать, это дать ей имя Бьюти. Его надо было заслужить, а вдруг она не сможет пройти испытание? Настоящее имя Бьюти было Мейбл, но оно ей не нравилось, так что его исключили. Ирма собственных претензий не имела, отказавшись в пользу своей матери, для которой это много значило. Ирма собиралась жить большую часть своей жизни в Европе, потому что этого хотел Ланни. Так почему же они не могут дать тоскующей во дворце Лонг-Айленда вдове утешение, которое она может обрести из своего имени, данного внучке? Право клана Барнсов, предоставлявшего деньги, тоже надо учитывать. «Фрэнсис Барнс Бэдд». Это имя не трудно выговорить. Но никогда, никогда оно не будет произноситься, как «Фанни»! Королева-мать из поместья Шор Эйкрс не могла понять, как ее когда-то прекрасное имя в настоящее время стало простонародным.

Ирма полулежала в патио, наслаждаясь от удовольствия держать на руках голого малыша, получавшего точно измеренные трёхминутные солнечные ванны под небом юга Франции. Вошёл Ланни, говоря: «Дядя Джесс здесь на вилле. Хочешь его увидеть?»

— Ты думаешь, я должна?

— Конечно, не должна, если ты не хочешь.

— А он не обидится?

«Он привык к этому», — Ланни сказал с улыбкой.

Ирма слышала довольно много об этой «красной овце» в семье ее свекрови. Сначала он не возбуждал её интереса, потому что она не принимала политические вопросы близко к сердцу. И, хотя она не сомневалась, что коммунисты были ужасными людьми, но если в коммунизм верил Джесс Блэклесс, он должен был рассказать о нём. Ирма никогда не верила в угрозы социальному порядку, по крайней мере, до биржевой паники. Во время этого общественного потрясения она слышала, как обсуждались многие странные идеи, и стала задумываться о них. Теперь она сказала: «Если ты и твоя мать принимаете его, то я тоже должна его видеть».

«Не позволяй ему развратить себя», — ответил муж, опять улыбаясь. Он получал удовольствие от споров со своим красным дядей, и использовал его, чтобы поддразнивать других людей.

Ланни пошел к вилле, и вернулся с высоким, странно выглядевшим человеком. У него была почти полностью лысая голова, сильно загорелая на солнце, т. к. он ходил большую часть времени без шляпы. Он одевался небрежно, как стал художником, и носил сандалии, белые парусиновые штаны и рубашку с открытым горлом. На его лице было много морщин, которых становилось больше, когда он улыбался в свойственной ему язвительной манере. Его юмор заключался в высказываниях противоположных тому, что вы имели в виду, и который предполагал понимание слушающих. Но последние не всегда им обладали. Джесс Блэклесс был доволен миром, в котором он жил, и находил свое удовольствие в доведении его до абсурда.

«Так, это значит Ирма!», — сказал он, глядя на нее сверху вниз. Ее грудь была скрыта оранжевым пеньюаром из китайского шелка. Ее яркий чёрный цвет волос, быстро вернувшийся после родов, должен был порадовать художника. Но дядя Джесс рисовал только уличных мальчишек, нищих и изможденных рабочих.

«И это ребенок!», — сказал он, вглядываясь в хорошо защищённую от солнца люльку. Он не допустил никакой запрещенной интимности, но вместо этого сказал: «Берегите её — она хорошая добыча для похитителей». Ужасная мысль.

Посетитель уселся в парусиновом кресле и протянул свои длинные ноги. Его взгляд блуждал от молодой жены к молодому мужу и обратно, и он сказал: «Вы сделали удачный выбор, Ирма, множество людей пытались погубить его, но им этого не удалось». Ланни первый раз в своей жизни услышал из уст своего красного дяди комплимент в чьей-то адрес. И оценил его соответствующим образом. Ирма поблагодарила говорящего, добавив, что она считает его заявление правильным.

«Я знаю», — заявил художник: «потому что я сам пытался испортить его».

— Вы бросили эту затею?

— Сейчас в этом нет никакого смысла, так как он женился на вас. Я верю в экономический детерминизм.

Ланни объяснил: «Дядя Джесс считает, что поведение всех и каждого обусловлено состоянием их кошелька. Но он сам является живым опровержением своей теории. Если бы он был фанатом своего кошелька, то рисовал бы портреты праздных богачей здесь на этом побережье. А он, вероятно, встречается с группой революционных заговорщиков где-нибудь в трущобах в Каннах».

«Я чудак», — сказал дядя Джесс. — «Природа рождает таких в меньшинстве, но любая формулировка социальных вопросов должна базироваться на поведении масс».

Так эта пара начала спорить. Ирма слушала, но ее мысли были заняты личностью человека. Кем он является на самом деле? Был ли он нелицеприятным и грубым, каким он казался в своих разговорах, или это была только маска, которой он скрывал свои чувства? Что же травмировало его и лишило его юмора в общении с людьми его круга?

Дискуссия продолжалась ещё довольно долго. Они оба, казалось, наслаждались ею, хотя и награждали друг друга язвительными эпитетами. На французском слово «оскорбление» (abuse) звучит как «injures», которое на английском означает раны, но вряд ли можно было сказать, что эти эпитеты могли ранить кого-либо из участников дискуссии. Очевидно, они уже слышали всё это раньше. Любимое определение Ланни своего дядя было «граммофон». Он проигрывает одну и ту же грампластинку, которая выдавала два старых надежных мотива. На одной стороне под названием «диалектический материализм», а на другой — «диктатура пролетариата». Эти длинные слова для Ирмы ничего не значили. «Он хочет отобрать мои деньги и разделить их между бедными», — думала она.

— «Как далеко это зайдёт и сколько времени это займет?» Она слышала, как отец говорил об этом, и это звучало убедительно.

Они много говорили о том, что происходит в России. Ирма была девятилетним ребенком в момент революции, но она много слышала об этом, а здесь, на Ривьере, она встречала русских, бежавших от ужасных большевиков только в том, в чём они были одеты. Говорят, что статный и изысканный на вид метрдотель в кафе был когда-то русским бароном, а танцовщица из ночного клуба была дочерью бывшего помещика. Но хочет ли дядя Джесс, чтобы во Франции и Соединенных Штатах произошло что-то вроде этого? Ирма пыталась убедить себя, что он на самом деле он так не думает. Но нет, он был решительным человеком, и на его лице часто появлялось беспощадное выражение. Можно было представить, что он готов стрелять в людей, которые стоят на его пути. Ирма знала, что он был уже пару раз «задержан» парижской полицией. Так что он представлял для них опасность. Видимо, он был готов заплатить любую цену за революцию.

Сейчас он рассказал, что принимает меры, чтобы стать гражданином Франции. Он жил без хлопот в стране в течение тридцати пяти лет. Но теперь оказалось, что «партия» хочет, чтобы он баллотировался в палату депутатов. Дядя Джесс создал себе репутацию, как оратор. Ланни отметил: «Они хотят, чтобы он наделал грампластинок для всей Франции».

Ирма, ощущавшая во всём финансовый расчёт, сразу подумала: «Он пришел, чтобы выставить нас на свою предвыборную кампанию». У Ланни нет много денег, так как его отец разорился во время кризиса. Ирма решила: «Я не буду помогать дяде Джессу, я не одобряю его». Она почувствовала власть своих денег во время кризиса на Уолл-стрите и училась наслаждаться ею.

Но есть и другая точка зрения на эти события. Может быть, было бы престижно иметь родственника в палате, даже если он был коммунистом! В этом она не была уверена и хотела знать больше о политике. Время от времени её посещала мысль о различных отраслях знания, и она решала заняться ими, но потом забывала, т. к. что это было сопряжено с большими трудностями. А сейчас говорят, что ей нельзя волноваться, потому что волнение может испортить ее молоко. Досадно превратиться в дойную корову! Но достаточно приятно здесь греться на солнышке, развлекаться новыми идеями.

Ланни, по-видимому, согласился со своим дядей. То, что русские делают, было важно, но для них. Спорный вопрос, случится ли то же самое во Франции, Англии и Америке. Ланни утверждал, что эти страны, являясь «демократиями», могут прийти к изменениям мирно. Он предлагал, что не надо никого обижать, вежливо обсуждать идеи и пусть победят лучшие идеи. Однако, дядя Джесс продолжал настаивать, что Ланни и его социалистические друзья помогают капиталистам обманывать рабочих, заманивая их ложными надеждами, заставляя их смириться с политической системой, купленной и оплаченной капиталистами. Ланни, с другой стороны, утверждал, что это Красные продают рабочих, пугая средние классы угрозами насилия и направляя их в лагерь реакции.

Дискуссия продолжалось, а молодая жена слушала её без эмоций. Брак был странным приключением. Вы вовлекаете себя во множество вещей, которые не могли предвидеть. Эти две самых эксцентричных семьи, Бэдды и Блеклессы! В собственную семью Ирмы входили только люди с Уолл-стрита. Они покупали и продавали ценные бумаги, они делали состояния и теряли их. И это казалось обычным и респектабельным образом жизни. Но теперь она оказалась в доме, полном красных и розовых всех оттенков, спиритических медиумов и религиозных целителей, фабрикантов оружия и еврейских спекулянтов, музыкантов, художников и артдилеров. Утром, открыв глаза, никогда не знаешь каких странных и новых созданий встретишь до наступления ночи. Даже любимый и милый Ланни, с кем Ирма была интимно близка, даже он вдруг стал чужим, когда стал разрабатывать свои схемы переустройства мира, Схемы, которые четко предусматривали его отказ от собственного имущества, отчуждение имущества Ирмы и уничтожение наследственных прав долгожданной и строго охраняемой Фрэнсис Барнс Бэдд!

Дядя Джесс остался на обед, затем пошел по своим делам. После короткого дневного сна, который врач прописал для кормящей матери, Ирма наслаждалась обществом отчима мужа, если есть такое название для этого странного семейного отношения. Мистер Пар-сифаль Дингл, новый муж Бьюти, пришел с виллы посмотреть на ребенка. Ирма хорошо знала его потому, что они были вместе на яхте прошлым летом. Он был религиозным человеком, и, конечно, без экзальтации относился к Красным и Розовым. Он никогда не спорил, и, как правило, не говорил, пока с ним не начинали разговор. Он интересовался только вещами, происходившими в собственной душе, и был бы рад рассказать о них, если его попросят. Он сидел у колыбели и любовался младенцем, а на его круглом ангельском лице было умильное выражение, Можно было бы принять их за двух младенцев, души которых находятся в полной гармонии.

Божий человек закрыл глаза и молчал какое-то время, и Ирма не мешала ему, зная, что он проводит «лечение» маленькой Фрэнсис. Это была своего рода молитва, которой он наполнял свою душу, и он был совершенно уверен, что это влияет на душу малыша. Ирма не была уверена, но знала, что он не может причинить никакого вреда, так как не было ничего, кроме доброго, в душе этого благородного целителя. Он казался немного сверхъестественным, сидя с мадам Зыжински, польским медиумом, находящейся в одном из своих трансов, беседуя очень прозаичным путём с предполагаемым индейским духом. «Тикемсе», как он себя называл, был капризным и своевольным, и говорил что-то или отказывался говорить, в зависимости от того уважительно ли к нему обращались, светило ли или нет солнце в мире духов. Постепенно Ирма привыкла ко всему этому, от духов не было никакого вреда, и, конечно, от мистера Дингла тоже. Наоборот, если бы вы почувствовали себя больным, он бы вас вылечил. Так он вылечил нескольких обитателей Бьенвеню. А это может быть очень удобно в случае чрезвычайной ситуации.

Так думала Ирма во время его визитов. Она задавала ему вопросы, и разрешала ему говорить, и это походило на посещение церкви. Ирма было приятно поговорить о любви к ближнему и думать, что это может принести некоторым людям много добра. Эти люди показали необходимость этих разговоров, т. к. у них наблюдались следы зависти, ненависти, злобы, а то и жадности. Мистер Дингл хотел изменить мир, так же, как любой большевик. Но он начал с себя. А это, казалось Ирме прекрасной идеей. Эта идея не угрожает состоянию Барнсов или будущему его наследницы. Пусть целитель читает свои мистические книги и журналы, которые он назвал «Новой мыслью», а затем бродит по саду, глядя на цветы и птиц, и, возможно, проводя их лечение, ведь в них тоже была жизнь, и они были продуктами любви. В Бьенвеню, похоже, мистер Дингл нашёл все, что ему нужно, и он редко выходил из поместья, только если кто-нибудь не приглашал его.

Странная прихоть судьбы, что недуховная Бьюти Бэдд выбрала этого божьего человека в свои спутники на закате своей жизни! Все ее друзья смеялись над ней, им было скучно до смерти, когда она пыталась говорить с ними на языке «духовности». Конечно, «духовность» не удержала ее от грандиозных усилий по захвату самой крупной «добычи» сезона для своего сына. Она также не мешала ей нагло торжествовать во время ее триумфа. Религиозные разговоры Бьюти, также как социалистические разговоры Ланни, послужили причиной для изменения распределения большей части рентного дохода Ирмы. Они прекратили давать изысканные приемы в Бьен-веню, которые огорчили всех на Мысе Антиб: торговцев, слуг, музыкантов, модельеров, обслуживающих богатых. Это огорчило сливки общества, которые были так напуганы паникой и разговорами о наступающих трудных временах. Конечно, кто-то должен подать пример мужества и предприимчивости. Кто бы это мог лучше сделать, чем не шикарная девица с целым банковским хранилищем, полным акций и облигаций «голубых фишек»? Что станет со сливками общества, если его фавориты станут превращать свои поместья в молочно-товарные фермы и самих себя в крупный рогатый скот?

Пришла телеграмма из Берлина: «Яхта прибывает в Канны, мы выезжаем поездом сегодня, вечером закажите проживание в гостинице Бесс». Конечно, Ланни не выполнит этой последней просьбы. Когда друзья приглашают вас в круиз и оплачивают все ваши расходы в течение нескольких месяцев, вы не позволите им жить в отеле даже в течение нескольких дней. В поместье был третий дом, называемый домиком. Он пустовал всю зиму, а теперь его откроют, вычистят и проветрят. Секретарь Ирмы, мисс Физерстоун, была возведена в ранг женского мажордома и возглавила эти операции. Ожидаемые гости могут наслаждаться трапезой с Ирмой и Ланни, а Физерс[4] будет консультироваться с поваром и следить за сменой блюд. Всё шло гладко, как по накатанной дороге. Ирма будет продолжать лежать на солнце, читать журналы, слушать игру Ланни на пианино и медсестру малютки Фрэнсис, когда одна из нянек её принесёт.

Ланни позвонил своему старому другу Эмили Чэттерсворт, которая была знатоком и организатором всех культурных мероприятий в этой части Ривьеры. Ее гостиная была гораздо больше, чем любая на Бьенвеню, и публика собиралась здесь, когда появлялась знаменитость. Ганси Робин всегда играл для Эмили, и светская публика, интересовавшаяся музыкой, и другие поклонники музыки приглашались в поместье «Семь дубов» для наслаждения. Эмили отправит Ганси чек, а он сделает на нём передаточную надпись и отошлет его для проекта рабочего образования, который был хобби Ланни.

Перед заходом солнца в этот день Ланни и Ирма сидели на лоджии своего дома, который выходил на Залив Жуан, и видели, как белоснежная яхта Бесси Бэдд вошла в гавань Канн. Они знали ее давно, потому что она служила им домом предыдущим летом, и Ланни совершил на ней два других круиза. Через бинокли они могли разглядеть капитана Моллера, у которого была возможность их поженить, но он струсил. Они могли почти представить его громкий прусский говор, командовавший замедлить ход для прохождения мола.

На следующее утро Ланни поехал в город со своей маленькой сводной сестрой Марселиной на своём автомобиле и шофером Ирмы на другом. Подкатил длинный голубой экспресс, в котором приехали пять их самых близких друзей, а также секретарь и няня в униформе и кепи с синими лентами, которая несла младенца в руках. Именно из-за младенца круиз начался так рано в этом году. Две кормящих матери объединят свои молочные фермы на борту корабля, который повезёт их в восхитительные места этого великого внутреннего моря, воспетого в истории.

Незадолго до Первой мировой войны Ланни Бэдд, маленький мальчик, путешествовал на поезде и встретил еврейского продавца электрических приборов. Они понравились друг друга, и незнакомец дал Ланни свою визитную карточку. Этот небольшая картонка пролежала в ящике комода. И если бы позже Ланни случайно не обнаружил её, роясь в этом ящике, как бы по-другому сложилась его жизнь! Он не написал бы Йоханнесу Робину, и Йоханнес не нашёл бы его в Париже и не встретился бы с отцом Ланни, а с деньгами отца Йоханнес стал одним из самых богатых людей в Германии. Сводная сестра Ланни не встретила бы Ганси Робина, и не шокировала бы свою семью, выйдя замуж за еврейского музыканта. Яхту не назвали бы Бесси Бэдд, и Ланни и его семья не совершили бы на ней трех рейсов, и яхта не стала бы средством поспешного брака Ланни и Ирма. Они, возможно, не поженились бы вообще, и не было бы никакого круизного медового месяца в Нью-Йорк, никакой малютки Фрэнсис, никакой плавучей молочной фермы! Короче говоря, если бы визитная карточка «Johannes Robin, Agent, Maatschappij voor Electrische Specialiteiten, Rotterdam»[5] осталась прикрытой галстуками и носовыми платками, то большая часть жизни Ланни была бы потеряна!

Два счастливых представителя зажиточных классов, приветствовали пять своих близких друзей на железнодорожной платформе. Там все знали, кто такие Бэдды. А также знали, что те, с которыми они обнимаются и целуются, смеются и весело болтают, должны быть такими же богатыми и знаменитыми, как они сами. Приятная вещь иметь друзей, которых вы можете любить и ценить, и которые будут любить и ценить вас. Приятно иметь виллы, легковые автомобили и яхты. Но многие люди их не имеют и не имеют таких дорогих друзей. Они осознают себя скучными и никчемными и чувствуют себя одинокими. Они будут стоять и смотреть, с грустной завистью на поведение представителей удачливых классов в тех немногих случаях, когда последние снисходят проявлять свои чувства на публике.

Йоханнес Робин был идеальным символом человека, который познал, как использовать свои возможности в этом мире. Его черное пальто было пошито из лучшей ткани с шелковой подкладкой. Его черная шляпа была типа Хомбург [6]. У него были аккуратно подстриженные маленькие черные усы и бородка — эспаньолка. На его изящных кожаных дорожных сумках было множество этикеток. Его манеры говорили о спокойном самообладании. Его голос, казалось, ласкает вас. Все в нем было идеально правильным. Он добивался совершенства в теле и уме и знал, как представить их остальному миру. Вы никогда не услышали бы от него: «Посмотрите на то, что я, Йоханнес Робин, добился». Нет, он скажет: «Что за замечательная цивилизация, которая позволила ребенку, сидевшему на грязном полу лачуги в гетто и читавшему древние еврейские тексты, почесывая свои блошиные укусы, в течение сорока лет сделать столько денег!» И он мог бы добавить: «Но я не уверен, что делаю это наилучшим образом. А, что вы думаете?» И это вам тонко польстило бы.

Что касается Мамы Робин, её трудно было сделать элегантной. Можно нанять наиболее умелого кутюрье и дать ему ценовой карт-бланш, но Лия, жена Яши Рабиновича, останется традиционной еврейской матерью, теперь бабушкой, немного грузнеющей каждый год, без улучшения акцента голландского, немецкого или английского языков, на которых она говорила. Всё, что она имела, было добротой и преданностью, а если этого вам было не достаточно, то поищете недостающее в другом месте.

Современная практика легких разводов и повторные браки затрудняют работу специалистов по генеалогии. Ланни устал объяснять окружающим о своих двух сводных сестрах и решил называть их сестрами, и пусть другие сами разбираются в этом. Имя Марсе-лина Дэтаз даёт понять, что его носительница была дочерью художника, который был убит в последние месяцы войны. Также можно было догадаться, что Бесси Бэдд Робин приходилась дочерью отцу Ланни в Новой Англии. На этом суровом и скалистом побережье ее предки завоевали право на трудную и честную жизнь. Так Бесс была высокой и имела тонкие четы лица, и в них читалась добросовестность. Ее прямые каштановые волосы были стрижены, и она носила простые одежды, в которых стилисты позволили бы посещать публичные места. Ей было двадцать два года, и она была замужем четыре года, но отложила рождение детей из-за своей решимости аккомпанировать Ганси в той манере, какой он хотел.

Очень трогательно было видеть, как она следила за каждым его шагом и руководила им так же, как ее мать вела домашнее хозяйство. Она носила его скрипичный футляр и не позволяла ему брать в руки чемодан. Его тонкие и мощные пальцы должны перебирать скрипичные струны и водить смычком. Ганси был деталью механизма, производящего звуки. Когда они отправлялись на гастроли, его одевали и выводили на сцену, а затем раздевали и отвозили в отель и укладывали в постель. Лицо молодого еврейского святого, эмоциональные темные глаза и очарование Ганси воплощались в звуки, выводили дам из себя. Они слушали его, сложив руки вместе, кидались на сцену и бросились бы к его ногам, не говоря уже о нём самом. Но это могло случиться только под пристальным и бдительным взглядом внучки пуритан, у которой была готова формула для таких случаев: «Я делаю всё для моего мужа, что он потребует, абсолютно всё».

Другими членами компании были жена Фредди Робина и ее ребенок, мальчик на месяц старше маленькой Фрэнсис. Фредди находился в Берлинском университете в надежде получить степень в области экономики. Рахель, серьезная и добрая девушка, могла петь меццо-сопрано в хоре яхты. Также она была первым голосом в хоре. С двумя фортепиано, скрипкой, кларнетом и губной гармошкой мистера Дингла, они могли плыть в Средиземном море в безопасности в состоянии заглушить голоса любых сирен, которые еще могли сидеть на его скалистых берегах.

Если музыка — пища любви, играйте! Они собрались в студии Ланни на Бьенвеню, которая был построена для Марселя и в которой он написал свои лучшие работы. На стенах весели несколько его работ, и около ста хранились в задней комнате. Большой рояль Ланни купил для Курта Мейснера, и он на нём играл в течение семи лет, прежде чем вернулся в Германию. Студия была уставлена книжными шкафами с библиотекой двоюродного прадедушки Ланни. Здесь были все виды воспоминаний мертвых и надежды живых. В ящиках лежали музыкальные партитуры, в которых были воплощены и сохранились оба вида человеческих сокровищ. Ганси и Бесс играли большой концерт Чайковского, который так много значил для них. Ганси исполнил его во время своего дебюта в Карнеги-холл, где его слушателями были Бесс и ее родители, и который являлся решающим моментом для озабоченных молодых влюбленных.

На следующий вечер они направились в поместье «Семь дубов» встретить утончённую компанию из наиболее фешенебельной публики, которая еще не покинула Лазурный берег. Пошла вся семья, в том числе Ирма и Рахель. От Бьенвеню было только пятнадцать минут езды, так что молодые кормящие мамы могли иметь три с половиной часа музыки и общественной жизни, но они не должны увлекаться. Обе подбодряли друг друга, делая жизнь молочного скота немного более терпимой. Подвиг, который они совершали, считался ярким, но безобидно эксцентричным. О нём сплетничали дамы. Старшие шепнули об этом своим мужьям, но младшие молчали, не желая забивать себе этим голову. Не надо Руссо в нашей семье, спасибо!

Ганси и Бесс играли Испанскую симфонию Лало, композицию, которую приветствовали слушатели и которая должна быть в репертуаре каждого виртуоза. Меланхолическое и медленное анданте, над которым могут вздохнуть дамы, скерцандо, под которое молодые сердца могут танцевать на усыпанных цветами лугах. Это выступление не было праздником для Бесс, которая не была уверена, что она была достаточно хороша для этой привередливой компании. Но она получила свою долю комплиментов. Ланни, кто хорошо понимал музыку, разглядывал аудиторию, желая понять, что она чувствует и что скрывается за хорошо скроенными масками. Что для них означал полёт гения, эти непрекращающиеся призывы к человеческому духу, эти неустанные побуждения к восторгу? Чьи ноги были достаточно быстры для бега по этим лугам? Чья энергия была достаточно высока, чтобы запрыгнуть на эти вершины гор? Кто скорбел над этими умирающими мирами? Кто прошел в этих триумфальных шествиях, празднуя рождение новых эпох?

Тридцатилетний Ланни Бэдд пришел к пониманию своего мира и уже не строил никаких иллюзий, касающиеся дам и господ, собравшихся на музыкальном вечере. Крупные и упитанные матроны, играющие весь день в бридж, проводящие много времени в выборе тканей, украшенных драгоценными камнями тапочек, ожерелий, брошей и тиар, чтобы создать величественный ансамбль, которые сделали бы их ноги сказочными хотя бы в их воображении. Какие слезы они могли пролить над потерянными надеждами человечества? Здесь присутствовала приятельница Бьюти мадам де Сарс вместе с двумя дочерями брачного возраста и обожаемым единственным сыном, который растратил их состояние в игорных домах. Ланни сомневался, что любой из их семейства думал о музыке.

А эти господа в черных пиджаках и снежных манишках, в которые их лакеи помогали им облачиться, какое смятение чувств и восторг тронули их души сегодня? Они все уже хорошо отобедали, и несколько из них выглядели сонливыми. Другие фиксировали свои взгляды на гладких голых спинах дам, сидевших перед ними. Рядом с музыкантами сидел граф Хохенштауфен, немецкий финансист с моноклем, довольно улыбавшийся на протяжении всего волнующего финала. Йоханнес Робин сказал Ланни, что граф только что вернулся из офиса брокера, где получил цены закрытия биржи в Нью-Йорке. В этом апреле 1930 года поведение биржи характеризовалось, как «малый бычий рынок». Снова отметился рост, и спекулянты были полны энтузиазма. Преобразовал ли граф бешеные пассажи Ганси на скрипке в движение акций и облигаций? Тем не менее, может быть, и здесь был кто-то, кто это понял. Какое-то одинокое сердце, которое спрятало свои беды и жило в тайном внутреннем счастье. Кто-то, кто сидел, молча, и был погружён в свои мысли после выступления, стесняясь подойти к музыкантам и поблагодарить их. Кто выходил после выступления со свежей надеждой за мир, в котором такое очарование было воплощено в звуке. В любом случае, Ганси и Бесс отдали свой долг хозяйке, седой гранд даме, которая всегда будет для них замечательной, потому, что это в её поместье недалеко от Парижа они встретились и открылись друг к другу.

Это считалось светским триумфом, но было не достаточно для молодых людей с убеждениями, всех оттенков между розовым и алым. В Старом городе Канны, внизу около гавани, жили представители угнетенных классов, среди которых Ланни появлялся в течение многих лет, обучая своим идеям в странной, нерелигиозной воскресной школе, помогая деньгами, чтобы создать центр, который был назван «рабочее образование». Здесь он со многими подружился, ломая социальные барьеры. В результате, официант в каком-нибудь модном кафе может сказать: «Добрый вечер, товарищ Ланни»! А когда он выйдет из машины, чтобы войти в казино, или в яхт-клуб, или в какое-либо другое изящное место, то будет задержан стаей уличных мальчишек подбежавших, чтобы пожать ему руку или даже его обнять.

Что бы эти люди почувствовали, если бы узнали, что знаменитый скрипач, который был шурином Ланни, приехал в город и дал концерт для богатых, но пренебрег бедными? Немыслимо отправиться в рейс на роскошной прогулочной яхте и даже не поздороваться с рабочими, обладающими классовым сознанием! Социалистический друг Ланни Рауль Пальма, который руководил школой, был предупрежден о предполагаемом визите, снял подходящий зал и распространил отпечатанные листовки через уличных мальчишек. Когда Ганси Робин играл в концертных залах, богатые платили за билет не меньше сотни франков, но рабочие услышали бы его за пятьдесят сантимов, меньше, чем полтора цента на американские деньги. С точки зрения бизнес-менеджера Ганси, это было ужасно. Но Ганси был сыном богатого человека и мог иметь свои странности. Куда бы он ни поехал, слух пойдёт повсюду, а лидеры рабочего движения будут приходить, и просить у него помощи. Он был молод и силен и всегда хотел играть, так почему бы не сделать это на сцене для этой наиболее благодарной аудитории?

Возможно, это происходило потому, что они знали, что он был «товарищ», и читали в его музыке то, чего там не было. Во всяком случае, они сделали из него демонстрацию. Они сердечно его приняли, они летели с ним на крыльях песни к той счастливой земле будущего, где все люди будут братья, а бедность и война останутся только в дурной памяти. Ганси не играл для них никакой сложной композиции, он не демонстрировал никакого технического мастерства. Он играл простую музыку для души: адажио из одной сольных сонат Баха, а затем «Прелюду» Скрябина, мягкую и торжественную, с очень красивой двойной остановкой. Затем он добавил яркие и веселые вещи: аранжировка Перси Грейнджера из «Молли на берегу», а когда его просили на бис, он привел их в восторг «Танцем гоблинов» Баззини. Эти гоблины пищали и визжали, они тараторили и стрекотали. Люди никогда не могли вообразить, что такие странные звуки можно извлечь из скрипки или какого-нибудь другого инструмента, и они вряд ли смогут содержать смех и аплодисменты, пока гоблины исчезают в пещерах или там, где они прячутся, когда кончают танцевать.

Когда стало совсем уже поздно, и настало время заканчивать, Бесс заиграла первые аккорды Интернационала. Это была французская песня, розовая или алая или какого-то оттенка между ними. Все в этом переполненном зале, казалось, знали слова. Как будто заряд электричества прошёл через стулья, на которых они сидели. Они вскочили на ноги и стали петь, и нельзя было услышать скрипку. «Вставай, проклятьем заклейменный!» Рабочие толпились около сцены, и если бы Ганси им позволил, то они понесли бы его к машине на руках, и Ланни и Бесс тоже, а, возможно, уже толкали бы автомобиль всю дорогу к Мысу Антиб.

Белоснежная яхта Бесси Бэдд прошла самым малым ходом за волнорез Канн и через Залив Жуан мимо группы зданий с красными черепичными крышами, которые были домом Ланни Бэдд с момента, как он помнил себя. Теперь в течение нескольких месяцев яхта должна стать его домом. На яхте было пять человек экипажа, небольшая часть семьи Робинов из четырех человек, если считать младенца, и двух частей семьи Бэдд: Ланни, его жена и их ребенок, а также Бьюти, ее муж и дочь. Для двенадцатилетней Марселины это было первое путешествие на яхте, её сопровождала английская гувернантка мисс Аддингтон. Была также и мисс Севэрн, которая заботилась о новорожденной Фрэнсис вместе с одной из нянек. Наконец, была мадам Зыжински и, как надеялись, Тикемсе с его отрядом духов, не требующих места на яхте.

Безветренное утро, море совершенно спокойно, и берег совсем близок. Курс был на восток, Ривьера скользила мимо них как бесконечная панорама. Ланни, которому она был знакома, как его собственный сад, стоял у борта и указывал на достопримечательности своим друзьям. Это был самый приятный способ изучения, как географии, так и истории! Занятно взять бинокль и выбрать те места, где играл в теннис, танцевал или обедал. В настоящее время проплывали Монте-Карло, маленький городок, заполнявший всю скалу. Ланни отметил отель Захарова, оружейного короля, и сказал: «В это время он сидит на солнышке, на этом месте». Они поискали, но не увидели старого джентльмена с белой эспаньолкой! Потом проплыли Ментону, и Ланни сказал: «Вот вилла Бласко Ибаньес». Он умер недавно, изгнанником от тирании в Испании. Да, это уже история, её несколько тысяч лет вдоль этого берега.

Потом Италия. Пограничный город, где молодого социалиста выдворили из страны за то, что он протестовал против убийства Маттеотти. Затем Сан-Ремо, где Ланни принимал участие в первой международной конференции после Версальского мира. Гораздо раньше, когда Ланни было четырнадцать лет, он проехал весь путь до Неаполя в компании с производителем мыла из городка Рюбенс, штат Индиана. Ланни всегда чувствовал, что узнал Средний Запад Соединенных Штатов из историй Эзры Хэккебери, который носил собой маленькие образцы мыла «Синяя птица», когда путешествовал по Европе, отдавая их нищим детям, которые любили их запах, но не их вкус. Каррара своим мрамором напомнила Эзре новое здание почты в его родном городе, а когда он увидел падающую башню в Пизе, то заметил, что он мог бы построить из стали ещё с большим наклоном, но что толку от этого?

Странное совпадение: в то время как Ланни сидел на палубе рассказывал истории семье Робин, мать Ланни и ее муж зашли в каюту мадам Зыжински, чтобы выяснить, сдержал ли свое обещание Ти-кемсе, индейской «контроль»[7], и последовал ли он за ней на яхте. Женщина из Польши вошла в транс, и сразу раздался мощный голос, наверное, ирокеза, но с польским акцентом. Тикемсе сказал, что человек, стоящий рядом с ним, назвался именем Эзры, а его фамилия начиналась на «Х», но голос человека был слабым, и Ти-кемсе не мог ничего разобрать. Это заставило его подумать о мяснике. Но, человек сказал, что он чистил людей, а не животных. Он знал Ланни, и он знал Италию. Спросите Ланни, помнит ли он, что это было? Что-то о запахах в Неаполитанском заливе и о человеке, который разводил червяков для наживки. Мистер Дингл, ведущий спиритический сеанс, спросил, что это значит, но Тикемсе заявил, что дух растаял.

Так это был один из тех случаев, которые заставляют исследователей психики готовить длинные отчёты. Бьюти сразу пришла мысль об Эзре Хэккебери, но она не знала, что Ланни был на палубе и говорил о нем Робинам, она также не знала, что фабрикант мыла «Синяя птица» говорил о запахах набережной Неаполя, как доказательство того, что разговоры о романтике и очаровании Италии были в основном мошенническими. Но Ланни хорошо помнил также о том, что господин из Индианы говорил ему о червяках для наживки, повышающих аэрацию почвы.

Что можно было понять из этого эпизода? Мистер Хэккебери действительно там? Был ли он мертв? Ланни не слышал о нём в течение многих лет. Он сел и написал письмо, собираясь отправить его в Генуе. Не говоря ничего о духах, но сообщил, что находится на пути в Неаполь и планирует повторить маршрут яхты «Синяя птица», и не помнит ли его старый друг их путешествия на автомобиле и запахи залива? И как поживает человек, который разводил червяков для наживки? Ланни добавил: «Дайте мне знать, как вы себя чувствуете, мы с моей матерью часто с теплотой вспоминаем вашу доброту к нам». Он надеялся, что если Эзра Хэккебери умер, то некоторые из членов его семьи смогут ответить.

Они вышли на берег в Генуе, чтобы внимательно осмотреть этот очень древний город. Ланни, который бродил по улицам города в течение нескольких недель Генуэзской конференции, стал чичероне. Пикантность ситуации добавлял запрет ему на въезд в эту страну, если бы его идентифицировали. Но местные офицеры не знали о том старом несчастном случае, или не подвергали перекрёстному допросу светских людей, съезжающих на берег с частных яхт. И вряд ли они могли проверить каждого туриста по картотеке фашистской милиции в Риме.

Вопросов не задавали. Италия была бедной страной, а туристы приносили столь необходимую иностранную валюту. Чем богаче они были, тем приветливей их встречали, это правило было справедливо в большинстве стран мира. Они наняли три машины и поехали по городу, который располагался между горами и морем. А поскольку город не мог плавать по морю, то вынужден был лезть на гору. Древние высокие здания прижались близко друг к другу. Церкви имели фасады с полосами белого и черного мрамора, а внутри них были однообразные картины печальных итальянских женщин с грудными младенцами на руках. Перед святынями находились восковые изображения частей тела, которые были исцелены чудесным образом, их, как правило, нельзя было увидеть за пределами больницы. Мистер Дингл, возможно, и заинтересовался бы, но у него были глубокие предубеждения в отношении католической религии, которую он называл идолопоклонничеством. Мистер Хэккебери разделял его убеждения.

Ланни показал им старый Дворец Святого Георгия, где проводилась конференция, грязное и унылое место, что соответствовало результатам конференции. Ллойд Джордж дал самые вдохновляющие обещания мира и процветания представителям двадцати девяти стран, после чего, за кулисами, лидеры провели шесть недель споров по поводу того, какие нефтяные концессии должны были предоставить русские, и каким странам. Здесь был и отец Ланни, пытаясь получить свою долю. Это было его первое фиаско, и начало цепочки из них для всех заинтересованных сторон. Вместо мира народы получили больше вооружений и больше долгов. Вместо процветания пришел финансовый крах на Уолл-стрите, и все дрожали, чтобы он не распространился на остальной мир.

Все это было не самой веселой темой разговора на обзорной экскурсии. И Ланни рассказал о некоторых журналистах и писателях, которых он встречал на этой конференции, но воздержался обратиться к трагическому эпизоду, которые прервал его отдых в Генуе. Но позже, когда Ирма и Рахель вернулись на яхту, он отправился на прогулку с Ганси и Бесс, и они говорили об итальянской синдикалистке, которая заставила их задуматься на тему социальной справедливости. Молодые Робины видели в Барбаре Пульезе героиню и мученика рабочего класса, лелея ее память, также как итальянцы боготворят Богородицу, чей портрет они никогда не устанут рисовать. Но фашистский террор уничтожил все следы организации Барбары, а тех, кто выражал ей сочувствие, подвергли в Италии изгнанию и пыткам на тех бесплодных островах Средиземного моря, которые Муссолини использовал в качестве концентрационных лагерей.

Когда вы говорили об этом, то теряли интерес к старинным зданиям и бесконечному множеству мадонн. Вам не лезла в глотку любая пища этого города, и отсутствовало желание оплачивать её иностранной валютой. Вы хотели поскорее отрясти загрязненный прах этого города с ваших ног. Но здесь были пожилые люди, желавшие развлечь себя осмотром достопримечательностей, погулять, подняться по узким улочкам в горы, где весной были густые цветы и ветерок дул с моря. Эти дары природы были здесь до пришествия жалкого фашистского хвастуна, и будут долго оставаться после того, как от него останется только зловоние в ноздрях истории. Не надо ненавидеть его напыщенных чернорубашечников в блестящих сапогах, с пистолетами и кинжалами на поясах, думайте о них как о заблуждающихся детях, которым суждено когда-нибудь заплатить своей кровью за своё чванство и бахвальство. «Отче, прости им, ибо не знают, что они творят!»

И когда вы спуститесь с гор и снова окажитесь на борту яхты, высказывайте свои мысли только своей небольшой группе, и ничего не говорите своим старшим, которые выросли в другом мире. Вы не сможете изменить их. Вы сможете только обеспокоить их и испортить им отпуск. Играйте свою музыку, читайте свои книги, думайте свои собственные мысли, и никогда не позволяйте себя втянуть в спор! Не совсем удовлетворительный образ жизни, но он только один из возможных в то время, когда мир меняется настолько быстро, что родители и дети могут оказаться в тысячу лет друг от друга в своих идеях и идеалах.

Белоснежная яхта Бесси Бэдд находилась среди Греческих островов, где любила и пела страстная Сафо, и где Ланни в возрасте четырнадцати лет ловил рыбу, плавал, лазал по холмам, любовался руинами древних храмов. Яхта проскользнула через Коринфский залив и быстро пришвартовалась у пирса в гавани Пирей, который с той поры несколько изменился в лучшую сторону. Путешественники доехали на автомобилях до города Афины, а там на маленьких осликах, которые оставались неизменными с незапамятных времён, поднялись на холм Акрополя. Здесь они осмотрели самые известные в мире руины, а Ланни рассказывал им об Айседоре Дункан, которая танцевала на этом месте, объясняя потрясенной полиции, что это был ее способ молиться.

Бесси Бэдд бросила якорь в канале Аталанти, и опытный Ланни забросил лески и выудил несколько странных созданий, которые не изменились за последние шестнадцать лет, и, возможно, за шестнадцать миллионов. Путешественники высаживались на берег в нескольких городах, пили слишком сладкий кофе из медных турок с длинными ручками и наблюдали странное зрелище, представляющее собою высоких мужчин, одетых в плиссированные и накрахмаленные белые юбки, как у балерин. На холмах, увенчанных древними храмами, они пытались жестами разговаривать с пастухами, живущими в шалашах, сделанных из веток.

В этих водах во время, прошедшее между посещениями Ланни, вершилась история. Здесь укрывались немецкие подводные лодки, а английские и французские суда охотились за ними, и самой потерпевшей стороной этого поединка была Греция. Союзники высадили армию в Салониках, а Бесси Бэдд шла по следам их транспортов. Путешественников доставили в пыльный старый город с узкими кривыми улочками и большим количеством мечетей с высокими минаретами. Наиболее активные путешественники бродили по холмам, по которым маршировали войска Александра завоевывать Персию, и через которые в седьмом веке пришли славяне, а затем болгары, сарацины, галлы, венецианцы и турки.

Есть люди, которые имеют чувство прошлого. Люди, которых возбуждают мысли о прошлом, и присутствие его реликвий. Есть и другие, у которых это чувство не развито, и которые предпочитают играть в бридж, чем взбираться на холмы, чтобы увидеть место сражения или алтарь поклонения богине. Ланни обнаружил, что его жена была среди этих последних. Она умеренно интересовалась историями, которые он рассказывал в компании, а в то время, когда он и Ганси изучали фрагменты упавшей колонны, Ирма будет наблюдать ягнят, резвящихся среди весенних цветов. «О, как мило!» Наблюдая, как один из них нюхает свою мать, она будет глядеть на часы и говорить: «Не забывайте, что мы должны вернуться на борт через час». И Ланни должен вернуться в сегодняшний мир к привлекательным исследованиям детского развития, которое он давно начал с Марселиной.

Когда день и ночь живёшь на яхте, в тесном контакте с другими пассажирами, не существует ничего, что можно скрыть друг от друга. Это был четвертый круиз Ланни с еврейским финансистом, но он по-прежнему не уставал изучать эту тонкую и сложную личность. Йоханнес Робин был не просто человеком. Он был расой и культурой, религией и историей значительной части человеческого общества на протяжении нескольких тысяч лет. Чтобы понять его полностью, нельзя было ограничиться только психологией, тут надо было привлечь бизнес и финансы, литературу и язык, этнографию, археологию, и это был не полный список предметов, который интересовал Ланни.

Этот человек, ведущий много дел, мог быть отзывчивым, как ребенок, и с другой стороны мог категорически заявить, что он не занимается бизнесом только из-за любопытства. Он мог быть откровенным с точки зрения сомнительного вкуса, или мог стать хитрым, как любой из дипломатов, которых Ланни видел на десятках международных конференциях. Он мог торговаться до упора, а затем развернуться и истратить огромные деньги на гостеприимство того же человека. Он был смелым, но его преследовали страхи. Он страстно желал одобрения своих коллег. Однако тщательно их изучив, примет решение, показывающее, что их мнение для него ничего не значит. Наконец, с его острым умом, он замечал эти противоречия в себе, и мог рассказать о них с приводящей в замешательство простотой Ланни, которому он доверял.

Они сидели на палубе, когда остальные улеглись спать. Была ночь, яхта почти беззвучно скользила по воде. Вдруг хозяин заметил: «Вы знаете, сколько стоит каждый час этого шоу?»

«Я никогда не пытался оценить», — ответил гость, опешив.

— Вы не пытались, потому что у вас всегда были деньги. Я понял это вчера вечером — около ста долларов каждый час и дня, и ночи. Это стоило для меня несколько часов сна, чтобы понять это.

Наступила пауза. Ланни не знал, что сказать.

— Это слабость. Полагаю, что это зависит от национальности, я не могу преодолеть страх тратить так много!

— Тогда почему вы это делаете?

— Я заставляю себя быть рациональным. Что хорошего от денег, если их копить? Мои дети их не хотят, а их дети не будут знать, что с ними делать. И, во всяком случае, это не может продолжаться вечно. Я предполагаю, что доставляю своим друзьям какое-то удовольствие, и смею надеяться, что не нанесу им никакого вреда.

«Конечно, я не должен говорить об этом», — добавил хозяин: «но вы хотели понять людей».

«Мы все были бы счастливее, если бы мы всегда так делали», — ответил Ланни. — «Я тоже отдаю себе отчет в своих слабостях. Если бы я оказался на вашем месте, я бы пытался разобраться, есть ли у меня право владеть яхтой».

Ланни пошёл спать, думая об этой «национальной» особенности. Когда он впервые встретился с Йоханнесом Робином, продавец ездил по всей Европе с двумя тяжелыми чемоданами, полными электрических щипцов для завивки волос и тостеров, и разглагольствовал о развитии международной торговли и распространении цивилизации. Во время войны он сделал деньги, покупая магнето и подобные вещи, и продавая их в Германию. Затем он вошел в долю с Робби Бэддом и купил излишки запасов американской армии. Он продавал немецкие марки и покупал акции германской промышленности, и теперь его иногда называют «королём» того или этого. Несомненно, все короли, носящие короны и царские одежды, были сомневающимися и озабоченными смертными, которые жаждали любви и мучились страхами яда и кинжала, демонов и богов, или, в наши времена, финансовых обвалов и революций.

Яша Рабинович изменил свое имя, но остался евреем, это означало, что он был национально озабоченным. Это было вызвано презрением и преследованиями. Временами он хвастался, временами ёжился, но пытался спрятать эти оба настроения. Он просто хотел быть человеком, как другие, и чтобы его судили по заслугам. Но ему пришлось бежать из России от погромов, и в Германии он жил, зная, что большинство людей презирали и ненавидели его. Он знал, что даже в Америке, которую он считал наиболее просвещенной страной, люди в трущобах назвали бы его «жидом» и убийцей Христа, в то время как «лучшие» люди исключили бы его из своих загородных клубов.

Он говорил обо всем этом с Ланни, который яростно боролся за права своей сестры выйти замуж за Ганси. Люди обвиняли евреев в их аномальной любви к деньгам. «Мы торговцы», — сказал Йохан-нес. — «Мы были торговцами пару тысяч лет, потому что были изгнаны из наших земель. Мы должны были прятаться в любых дырах, которые могли найти в одном из этих портов Средиземного моря, и существовать, покупая что-то по низкой цене и продавая это по более высокой. Наказание за неуспех была смерть. Это заточило наши мозги. В порту часто бывает, что мы покупали у человека, которого мы никогда больше не увидим, и продавали такому же. Они не беспокоились о нашем благополучии, а мы о них. Это может объяснить границы нашей морали, но это легко понять».

Ланни признался, что он понимает, а его хозяин продолжал: «Мои предки были прирождёнными торговцами на всём пути от Смирны до Гибралтара, тогда как ваши были варварами в темных северных лесах, убивая зубров дубинками и копьями. Естественно наш взгляд на жизнь отличается от вашего. Но когда занимаешься коммерцией, различия быстро исчезают. Я слышал, что в вашем родном штате Коннектикут янки не очень обижаются, когда их называют «хитрецами». Вы слышали, наверное, о Дэвиде Харуме, который торговал лошадьми».

«Я также слышал о Поташе и Перлмуттере», — сказал Ланни с улыбкой.

— Здесь то же самое, всё вокруг берегов этого древнего моря когда-то было цивилизованным миром. Греки считались умелыми торговцами. Взять Захарова, например. Турка не так легко обмануть. И говорят, что армяне являются лучшими торговцами из всех национальностей в мире. Конечно, я имею в виду профессиональных торговцев, тех, кто живет торговлей или умирает за неё. Крестьянин другое дело, первичный производитель предопределено является жертвой. Занимается ли он в Коннектикуте покупкой деревянных мускатных орехов или в Анатолии получает монеты, изготовленные из недрагоценных металлов, которые он, не будучи достаточно умен, не смог сбагрить дальше.

Ланни сидел с мадам Зыжински, но полученные им результаты не впечатляли. Тикемсе, благородный индеец, был подозрительным и своенравным. Он обиделся, когда кто-то не поверил его словам, а Ланни сделал ошибку, будучи слишком честным. Чтобы получить результат, нужно быть Парсифалем Динглом. Последний довольно любезно приветствовал духов, как своих друзей, и дружески общался с ними и «контролем». Видимо, с духами было, как при исцелении: если не обратитесь и не будете как дети![8]

Что сделал Тикемсе? Он направлял сообщения для Ланни через Парсифаля. Он сказал: «Передайте этому расторопному молодому человеку, что здесь был Марсель. И что он рисует в мире духов, и у него выходит гораздо лучше, чем у него когда-либо получалось на земле, но его теперешние картины никогда не будут выставлены на аукционах». Ланни захотел узнать, возражал ли Марсель против того, чтобы его работы были проданы. Но в течение длительного времени художник игнорировал его вопрос. Затем в один прекрасный день Тикемсе неохотно сказал, что это действительно не имеет значения для Марселя. Всё продаётся в мире Ланни, и бесполезно держать красивые вещи в кладовой. Это звучало, как если бы мир духов приобрел «розоватый» оттенок.

Мадам давала несколько сеансов каждый день. Она делала это, когда зарабатывала себе на жизнь на Шестой авеню, и настаивала на том, что это ей не причиняет боль. Она обслужит всех, кому было интересно. В настоящее время она вникала в прошлое семьи Рабинович, рассказывая о тех членах, которые «ушли». Это немного беспокоило, т. к. членов этой семьи было много, а Яша забыл их. Он сказал, что никогда не слышал о них, за исключением, тех, кто просил деньги для достойных целей, и все их цели были достойны. Он сказал, что есть способ проверить на идентичность любого члена его семьи в мире духов, если тот попросит деньги для сына или дочери, племянника или племянницы, еще живущих на земле!

Но действительно был дядя Наум, который торговал вразнос в российско-польских деревнях, и был избит до смерти черносотенцами. Реалистичные детали этого события звучали убедительно для Мамы Робин, которая была свидетелем этого инцидента в детстве, и ей до сих пор снятся кошмары. Затем был собственный отец Яши. Тот рассказал ему, что его борода побелела быстрее на одной стороне, чем на другой, и как он спрятал свои деньги в очаге под шатающимся кирпичом. Ланни увидел, как его вежливый хозяин был сильно удивлён. Йоханнес потом сказал, что он думал, что все это — мошенничество, но теперь он не знает, что и думать. Это было действительно немыслимо.

Так продолжалось к удовольствию всего судна. Седобородый и здравомыслящий капитан Моллер снизошел до эксперимента, и оказался в диалоге со своим старшим сыном, который был младшим офицером на подводной лодке, а тот рассказал ему, как они чувствовали себя, задыхаясь на дне море. Няня маленькой Фрэнсис, девушка с акцентом кокни, которая получила начатки образования в начальной школе, научилась разговаривать со своим отцом во время длинных сеансов. Тот был простым солдатом, убитым на Сомме, и который рассказал ей всё о своей прошлой жизни: название паба, где он делал ставки на скачках, и где его имя по-прежнему написано мелом на доске, вместе с именами других погибших солдат, родом из окрестной местности.

Как мадам Зыжински могла знать такие вещи? Можно было подумать, что она тайком на яхте ловила обрывки разговоров, и, возможно, шарила в каютах. Но она этого не делала. Она была довольно тупой старухой, которая была сначала служанкой, а затем женой дворецкого варшавского купца. Она страдала от варикозного расширения вен и отеков в их ранних стадиях. Она с трудом понимала иностранные языки и ленилась слушать большую часть времени, предпочитая сидеть в своей каюте, раскладывая бесконечные пасьянсы. Она почти ничего не читала, рассматривая фото в дешевых журналах, и те странные вещи, которые она совершала во время своих трансов, ее действительно не интересовали. Она отвечала на вопросы, как могла, но никогда не задавала их. Она снова и снова заявляла, что занималась этими вещами, потому что была бедна, и это был способ зарабатывать себе на жизнь. Более того, она настаивала на том, что никогда не слышала голос Тикемсе, и знала о нем только то, что рассказывали ей ее клиенты.

Но, что за странное существо был этот индейский вождь! По его словам, он не был настоящим историческим Тикемсе, но был ирокезом с тем же именем. Его племя всё было уничтожено оспой. Теперь он управлял племенем духов и забавлялся за счет своих бывших врагов, белых. Он был бдительным, упрямым, остроумным, рассудительным — и если он чего-то не знал, то говорил, что возможно завтра он сможет ответить. Но с ним должны быть вежливыми и относиться к нему как социально равному, и лучше всего ладить мог скромный проситель. «Пожалуйста, Тикемсе, можете ли вы оказать мне эту великую милость!»

Что всё это значило? Был ли это действительно дух американского аборигена, умершего более двухсот лет назад? Ланни так не думал. Прочитав некоторые книги, и в течение нескольких месяцев поразмышляв над ними, он решил, что Тикемсе был гением. Что-то в роде того, который был в Уильяме Шекспире, создавшего множество образов, которые для всех стали более реальными, чем живые люди. В случае поэта, гений был связан с его подсознанием, так что поэт знал, что он делал, и мог бы ввести образы в пьесы и даже продать их импресарио. Но гений мадам Зыжински не был связан с чем-либо. Он остался скрыт в её подсознании и работал сам по себе. Дикий гений, так сказать, подземный. Так, старый крот! Как ты проворно роешь! Отличный землекоп![9]

Эта сила играет роль индейского существа. Сила также собирает факты из памяти различных лиц и составляет из них истории. Она погрузилась в подсознание Ланни Бэдда, собрала его воспоминания, и создала из них дух Марселя Дэтаза, рисовавшего картины на Мысе Антиб или глядевшего на руины Древней Греции. Она погрузилась в сознание Яши Рабиновича и создала духов его родственников. Как дети, которые нашли старые костюмы в сундуке, надели их на себя и сочинили истории о людях, о которых они слышали или читали в книгах, о людях живых или мертвых! Каждый ребенок знает, что нужно делать вид, что это правда. В противном случае это не весело, не работает воображение. Если надеть медвежью шкуру, надо встать на руки и на колени и рычать. Если надеть головной убор индейского вождя, надо величаво ступать по комнате и командовать другими детьми глубоким и строгим голосом, даже если он имеет польский акцент!

Все это, казалось, показывает, что существует какой-то универсальный общий котёл сознания, океан, где мысли Ланни, мадам Зыжински и других людей объединились и существуют вместе. Представьте пузырёк, плавающий на поверхности океана. На него светит солнце, и у него очень симпатичный цвет. Другие пузырьки всплывают рядом, и плывут вместе и образуют кластер пузырьков — например, пассажиров яхты Бесси Бэдд. Один за другим пузырьки лопаются, и их вещество возвращается в океан, и в определенное время становится веществом новых пузырьков.

Эта теория заставляет поверить, что медиум имел возможность погружаться в общий котёл сознания и получать факты, к которым обычно медиум не имел доступа. Было ли легче поверить в это, чем поверить, что духи умерших отправляли сообщения для живых? Ланни в это поверил. Ибо он прожил достаточно долго, глядя, как человеческий разум развивается вместе с телом и распадается вместе с ним. Странным образом разум и тело, казалось, связаны друг с другом и их ожидает одинаковая участь. Но не обманывайте себя, думая, что вы знаете природу этого союза. Как мысль заставляет мышцы двигаться, или как химические изменения в организме могут создавать веселые или грустные мысли. Пусть этими вопросами займутся более мудрые люди, чем Ланни Бэдд. А он продолжал желать, чтобы люди перестали грабить и убивать друг друга и, остепенившись, занялись выяснением, кем они являются на самом деле.

Круиз, стоимостью сто долларов в час, был продолжен на восток. В настоящее время яхта приближалась к полуострову Галлиполи, где множество англичан заплатили своими жизнями за неумелость своих начальников. Большие корабли утонули, а пляжи были завалены искалеченными телами. Среди многих раненых был отец подруги Ланни Розмэри Кулливер, графини Сэндхэйвен. Он «ушёл» не так давно, и Ланни поинтересовался, навещал ли его дух это место? Он спросил об этом Тикемсе, и это было незадолго до того, как «проявился» полковник Кулливер. но, к сожалению Ланни не знал его очень хорошо, и должен был написать Розмэри в Аргентину, чтобы убедиться в правильности полученной информации.

Они прошли через Дарданеллы в ветреный и дождливый день, и их берега очень напоминали любые другие берега, спрятанные в тумане. Ланни и Бесс прогуливались некоторое время по палубе, а затем отправились в салон и играли Сонату для фортепиано Шуберта в четыре руки. Когда Ланни вышел на палубу снова, где-то впереди был остров Принкипо (ныне Бююкада), который одиннадцать лет назад занимал его мысли на мирной конференции. Остров был выбран в качестве места для встречи с большевиками в попытке президента Вильсона заключить перемирие с ними. Пожилым государственным деятелям было трудно поверить, что существовало место с таким музыкально-комедийным названием.

Это, возможно, было также музыкально-комедийным представлением, к такому выводу пришёл Ланни после горьких размышлений. Государственные деятели на Принкипо не поехали, а когда встретились с русскими в Генуе, то ничего не решили. Они вернулись домой готовиться к новой войне. Ланни был одним из тех пессимистов, которые были уверены, что к этому всё и идёт. Он говорил об этом людям, но они пожимали плечами. Что они могли сделать? Что кто-то мог сделать? C'est la nature!

Возможно, это был дождь, который вызвал эти невеселые мысли. Возможно, духи тех десятков тысяч погибших англичан и турок, или, возможно, собак из Константинополя, которые во время войны были отловлены и отпущены на этот музыкально-комедийный остров голодать и пожирать друг друга. Религией этой страны не разрешалось их убивать, так что пусть они едят друг друга! Пророк родился среди кочевых народов и любил собак. Он ценил их как сторожей жилища и пытался защитить их, но был не в состоянии предвидеть большие города, голодных псов и появление каннибализма.

Южные холмы этого Мраморного моря были ареной событий, о которых Ланни слышал из разговоров своего отца с Захаровым. Оружейный король финансировал вторжение своих коллег-греков в Турцию, истратив на это половину своего состояния, так что нельзя было принимать все, что он говорил, за чистую монету. Во всяком случае, греки были разбиты, и хозяева загнали их в море, после чего турецкая армия победительницей предстала перед британскими укреплениями и пушками флота. Эта критическая ситуация привела к падению правительства Ллойд Джорджа и, таким образом, нарушила планы Робби Бэдда получить концессии на добычу нефти. Робби был одним из тех людей, которые используют правительства, свои и чужие, угрожая войнами, а иногда и ведя их. А Ланни был дружелюбным плейбоем, совершающим круизы, стоимостью сто долларов в час, играющим прекрасную музыку, читающим книги по истории и парапсихологии, но его беспокоила совесть, вопрошая, куда катится мир. Он очень серьезно просил своих друзей о том, что должно быть сделано. Некоторые думали, что они знали. Но беда была в том, что их мнения сильно расходились.

Компания сошла на берег в переполненный город, который когда-то был столицей мусульманского мира, и теперь был известен, как Стамбул. Они, как обычно, взяли автомобили и покатили смотреть достопримечательности. Они посетили большой собор Святой Софии, а во дворце последнего султана они осмотрели гарем, в котором обычно неверных жён душили шнуром, вязали в мешок, и бросали в воду в Босфор. Они гуляли по базарам, где продавцы различных национальностей усердно старались продать им сувениры, от ковров из Бергама до сомнительных открыток. По людной улице проехала, громко лязгая, пожарная машина. Современный, окрашенный в ярко-красный цвет автомобиль, но Ланни вообразил на нем молодого Захарова, разрабатывающего схемы получения денег за свои услуги. Называют ли до сих пор таких, как он, тулум-бадши? И платят ли им по-прежнему за тушение, или по выбору заказчика за возгорание?

Неутомимая Бесси Бэдд украдкой проскользнула на север вдоль побережья чрезвычайно глубокого Черного моря, которое древние греки называли «дружественным к незнакомым людям». Советский Союз был в середине пятилетки, и можно было с уверенностью ожидать чудес. Целью путешественников была Одесса, город с большой открытой лестницей, которую они видели в кино. В их паспортах были визы, и всё было улажено заранее. Им надо было только заявить о себе Интуристу, и им предоставят автомобили, гидов и гостиницы в пределах заявленной ими валюты.

— Я видел будущее, и оно работает. Так Линкольн Стефенс говорил Ланни Бэдду. Глаза Стефа глядели верой, и так было с глазами Ганси, Бесс и Рахель. Когда они видели сильно обветшалые здания и людей, одетых в тапочки на тонкой резиновой подошве и заштопанных свитерах, они говорили: «Подождите, пока будут построены новые заводы». Они рассказали девушке — гиду, что были «товарищами», и их тут же повели смотреть последние веяния в детских садах и коммунальных кухнях. Их отвезли в сельскую местность посетить кооперативную ферму. А когда у Ганси спросили, чем он занимается, и он признался, что был скрипачом, то люди бросились искать ему инструмент. Все работы на месте остановились, пока он стоял на крыльце и играл «Родители дома», «Кэтлин Мавур-нин» и «Еврейскую мелодию» Ахрона. Это было трогательно, но поможет это получить тракторы и жатки к урожаю?

Ирма участвовала в некоторых из этих экспедиций, и вежливо внимала энтузиазму своих друзей, но мама Робин призналась, что она нашла «будущее» наводящим тоску. Мама пожала плечами и сказала: «Что вы ожидали? Это — Россия». Она знала её, когда была ребенком, и не верила, что она могла измениться. При царском режиме народ был так несчастен, что напивался и отползал куда-то в яму, чтобы отоспаться. Большевики пытались остановить изготовление крепких спиртных напитков, но крестьяне гнали самогон и незаконно ввозили его в города, «так же, как и в Америке», — сказала мама. Она предпочла не оживлять свои болезненные старые воспоминания.

Одесса несколько раз переходила из рук в руки во время революции и гражданской войны. Она была под обстрелом французского флота, и многие из её домов были разрушены. Одной из достопримечательностей города была Площадь жертв, где тысячи убитых революционеров были похоронены в общей могиле, под большой пирамидой из камней. Молодые люди пошли к ней как к святыне, в то время как их старшие без успеха искали развлечений. Молодые настаивали на посещении санаториев, которые были построены возле водоемов, образованных в устьях рек. Они тоже были святынями, потому что там жили рабочие инвалиды. Там было, как должно быть в будущем. Те, кто создал богатство, будет пользоваться им! «Не будут строить, чтобы жил другой, не будут насаждать, чтобы другой ел»[10]. Так говорил древнееврейский пророк, и это звучало так по-коммунистически, что в Канаде большое жюри обвинило священника за цитирование пророка. В жилах Ганси и Рахель текла кровь этих древних пророков, и Бесс учили, что высказывания пророка были Словом Божием, так что эта новая религия была легко воспринята ими. Она обещала спасти рабочих, и Ланни надеялся, что она будет иметь больше шансов на успех, чем Мохаммед имел в своих усилиях по оказанию помощи сторожевым собакам.

Ланни был в своем обычном положении между двумя группами экстремистов. Во время визита в Россию он служил своего рода офицером связи в семье Робин. Йоханнес не смел обсуждать коммунизм со своей молодёжью, потому что считал, что этим повредит своей репутации. Он разговаривал с Ланни, надеясь, что это может их смягчить. По мнению финансиста, этот эксперимент большевиков выживает на том малом, что накопил за время старого режима. Люди могут жить в домах, пока они не рухнут, и они могут носить старую одежду в течение многих десятилетий, если у них нет стыда. Посмотрите на себя! Но изготовление новых вещей это совсем другое дело. Конечно, они могли бы нанять иностранных специалистов, построить заводы и назвать всё это пятилетним планом, но кто будет делать реальную работу, если её нельзя переложить на кого-то другого? И как политики могут руководить каким-либо бизнес предприятием? «Вы их не знаете», сказал Йоханнес, мрачно. «В Германии я их узнал».

«Это эксперимент», — признался, Ланни. — «Жаль, что он проводится в такой отсталой стране».

«Все, что я могу сказать», — ответил деловой человек: «Я надеюсь, что он не будет проводиться в любой стране, где я живу!»

С тех пор, как Барбара Пульезе и Джесс Блэклесс в доме Ланни объяснили молодым Робинам идеалы пролетарской революции, эта ситуация развивалась в семье Робин в течение многих лет. Интеллектуальная вакцинация проявилась неожиданной вирулентностью. Ланни наблюдал с любопытством и беспокойством за развитием последних событий. Он знал, как папа и мама Робин обожали своих двух мальчиков, сосредоточив на них все свои надежды. Папа делал деньги для освобождения Ганси и Фредди от унижений и бедности. Папа и мама заботливо следили за своими любимцами, предвосхищая их любые прихоти и желания. Ганси хотел играть на скрипке, пожалуйста, он станет великим музыкантом с лучшими учителями, и со всем, что обеспечит достижение цели. Фредди хотел стать ученым, образованным человеком. Очень хорошо, папа будет платить за все, и даже откажется от своего естественного желания иметь одного из своих сыновей в своём собственном бизнесе.

Казалось, не удивительно, что молодые люди должны были питать надежды на справедливость для бедных и на конец угнетения и войн. Каждый еврей в мире знает, что их древние пророки провозгласили приход такого-то Мессии в таком-то тысячелетии. Если Ганси и Фредди и были чрезмерными в своей страсти, ну, что же можно было ожидать в их возрасте. Становясь старше, они должны были бы стать благоразумнее и узнать, что возможно в эти дни. Хорошая мать и перегруженный работой отец ждали этого, но ждали напрасно. Ганси было двадцать пять лет, а его брат был только на два года моложе, но вместо успокоения они, казалось, приобретали зрелую решимость с набором теорий или догм, как бы они не назывались, но служили своего рода опорой их мечты.

Для еврейской пары из гетто брак Ганси с дочерью Робби Бэдда явился большим триумфом. Но с течением времени они обнаружили, что у медали есть оборотная сторона. Бесс подхватила Красную заразу от Ганси и принесла в древний еврейский идеализм практичность янки, как признал Йоханнес, и аскетизм, полученный от ее предков пуритан. Бесс была самой красной из всех и самой бескомпромиссной. Выражение ее лица было полны жалости и нежности, но оно было только для тех, кого она выбрала в качестве жертвы социальной несправедливости. Она ненавидела тех, кто их угнетал и присваивал плоды их труда. Когда она говорила о капитализме и его преступлениях, лицо ее становилось твёрдым, и она походила на дочь одного из «железнобоких» Кромвеля.

Ланни понял, что в глубине души Йоханнес робел перед своей снохой. Он пробовал умиротворить ее мягкими словами. Он пытался подкупить ее правильным автомобилем, пианино с самым изысканным звуком, парусными круизами в самые романтические места семи морей, и не один человек на борту не смел возражать её идеям. Для неё существовали только члены ее собственных двух семей и сопровождающие их лиц. «Смотри!» — казалось, говорил бедный человек, владеющий миллионами. «Вот Рахель с грудным младенцем, и вот прекрасный ребенок вашего обожаемого брата. А вот этот корабль мечты, который существует только для счастья всех вас. Он пойдёт туда, куда захотите, и обслуживание будет идеальным. Вы сможете даже нарушить правила дисциплины на море, вы и Ганси может пройти на полубак и играть там для экипажа, или приглашать их в салон раз в неделю и играть для них, несмотря на ужас старого солдафона, получившего подготовку на торговом флоте Германии. Всё, всё на свете, если вы помилуете и простите меня за то, что я миллионер, и не презирайте меня за то, что я выжал себе состояние из изнурительного труда и пота наёмных рабочих!»

Эта программа умиротворения работала в течение четырех лет, т. к. Бесс захватила страсть стать пианисткой. Она сосредоточила весь свой пуританской фанатизм на приобретении мышечной силы и координации, в сочетании силы с деликатностью, так чтобы звуки её аккомпанемента не могли бы испортить прекрасные нюансы, изысканные вариации звука, которых добивался её более квалифицированный муж. Но Йоханнес в своей душе догадывался, что эта задача навсегда ее не удержит. Когда-нибудь она и Ганси почувствуют себя музыкантами. А они хотели быть Красными музыкантами, чтобы играть для красной аудитории и зарабатывать деньги для Красного дела. Они создадут для себя такую же репутацию, какую получила Айседора Дункан, размахивая красными шарфами для своей аудитории и танцуя Марсельезу. Они погрузятся в ад классовой борьбы, которая, как все могли видеть, становится день ото дня жарче по всей Европе.

Кроме мамы, единственным человеком, которому Йоханнес Робин открыл свои заботы, был Ланни Бэдд, который всегда был мудр не по годам, доверенное лицо в возрасте четырнадцати лет, советник и консультант в возрасте девятнадцати лет. Ланни свёл Йоханнеса со своим отцом, и наслушался их схем, знал все входы и выходы в их коммерции. Он знал, что Йоханнес продавал пулеметы фирмы Бэдд нацистским агентам, которые использовали их на улицах Берлина в открытой войне с коммунистами. Йоханнес просил Ланни никогда не говорить об этом ребятам, и Ланни обещал. Что они будут делать, если бы они узнали об этом? Они могли бы отказаться жить дольше в берлинском дворце, или от поездки на яхте, стоимостью в сто долларов в час. Бесс, возможно, даже не позволила дать яхте своё имя. Так Яша Рабинович стоял перед своей персональной Стеной Плача. Ой, ой!

Он был в положении, слишком знакомым для представителей своей национальности, проживших две тысячи лет в диаспоре в окружении врагов, заставляя их играть друг против друга, хитро их умиротворяя. Йоханнеса подняла к власти его проницательность, как спекулянта. Он знал, кому платить за внутреннюю информацию, и как отделить истину ото лжи. Сделав огромные деньги на крахе немецкой марки, он скупил компании, которые были на грани банкротства. Чтобы владеть ими и заставить их работать в эти дни государственного вмешательства в бизнес, нужен был своего рода союз с политиками, а это означало платить им деньги, что было близко к коррупции, и становилось со временем всё ближе. Это означало не просто знать людей, которые были у власти, но и прогнозировать, кто будет у власти на следующей неделе, и делать с ними дела.

Так случилось, что Йоханнес помогал поддерживать коалиционное правительство республики и в то же время поддерживал несколько амбициозных нацистов. Кто мог бы сказать, что может произойти под тяжестью нависшего национального банкротства? Зная, что его дети сотрудничали с красными и постоянно клянчили деньги — кто был их получателем, не трудно было догадаться. Йо-ханнес давал им щедрые суммы, зная, что они будут передавать их для их «дела». Еще один вид страхования! Но не позволяйте любой из этих групп знать, что вы даете другим, потому что они находятся в смертельной войне, каждый против двух других.

Все это означало тревожные дни и бессонные ночи. И мама, от кого ничто не спрячешь, спрашивала: «Зачем всё это? Почему нам нужно так много денег?» Ей было трудно понять, что нужно получить больше, чтобы защитить то, что имеешь. Она и дети прилагали усилия, чтобы оторвать папу от всего этого. Последние три лета они заманивали его в яхтенные круизы. В этом году из-за двух молодых мам они начали раньше и надеялись держать его подальше все лето.

Но оказалось, что в Берлине накапливались проблемы: бизнес проблемы, политические проблемы. В различных портах Йоханнес получал пачки писем, запирался со своей секретаршей и диктовал длинные телеграммы. К Советскому Союзу у него были претензии: письма могут быть вскрыты, а телеграммы не доставлены. За них было заплачено, но не было уверенности, что они дойдут до места назначения. Все было в руках чиновников. Кругом были бюрократизм, волокита и канцелярщина. Боже, помоги бедным людям, которые должны были жить в таком мире. Йоханнес, человек быстрых решений, пахарь поля своего, строитель своей дороги, не мог оставаться в Одессе и попросил всех отказаться от посещения красивого Сочи. «Недалеко от Стамбула так же есть грандиозные дворцы, но там хоть работает международный телефон!»

Бесси Бэдд взяла обратный курс, и в Стамбуле её владелец получил много телеграмм, которые его обеспокоили. Яхте пришлось ждать, пока он не послал ответы и не получил ещё больше ответов на ответы, и в конце концов владелец заявил, что не может продолжать круиз. Были серьезные неприятности у одного из банков, которые он контролировал. Он сам должен принять решение на месте и не мог доверить это подчиненным. Он сделал ошибку, уехав в такое беспокойное время! Крах на Уолл-стрите потряс всю Европу, и его последствия проявлялись мало-помалу. Йоханнес извинился перед своими гостями и вылетел в Вену, а оттуда в Берлин.

Сейчас самолеты летали каждый день между всеми большими столицами Европы. Вы просто садились в самолёт, и не почувствовав полёта, через несколько часов выходили из него и шли по своим делам. Ни малейшей опасности. Но маму мучили мысли о громах и молниях, поражающих Яшу, и о многих других вещах, могущих привести к аварии. Они ждали в Стамбуле, пока не пришла телеграмма, сообщившая, что путешественник прибыл в безопасности в свой собственный дворец, и что Фредди здоров и счастлив и шлёт всем приветы.

Теперь было слишком поздно для посещения побережья Африки, наступил сезон дождей, было жарко и вылетели комары. Им было хорошо на яхте, и они не стали сходить на берег. Молочная ферма процветала. В просторных холодильниках было достаточно свежих продуктов для двух молодых мам, а они, в свою очередь, обеспечивали ими своих детей. Бабушки порхали над местом действия в таком трепетном волнении, что заставляли подумать о крыльях колибри. Действительно, казалось, что до этого там никогда не было двух младенцев в мире и никогда не будет снова. Бабушки, мамы, дети и обслуживающий персонал сформировали закрытую корпорацию, тайное общество, женскую организацию, созданную женщинами и для женщин.

Это была машина, которая работала, как часовой механизм, и маятником в нём была авторитетная мисс Севэрн. Её взяли только для ухода за маленькой Фрэнсис, но она была так образована, так прекрасно оснащена, что внушила благоговейный страх семейству Робинов. Она была голосом современной науки, оставляя за собой последнее слово в области ухода за младенцами. Не менее важным были её английские манеры, она была Британией, которая правила морями и большинством их берегов. Она была власть, и никто не смел ей перечить. Что было запрещено для одной бабушки, нельзя было делать и другой. Что приказывалось делать няньке маленькой Фрэнсис, было приказано сделать няне маленького Йоханнеса. Так, в конце концов, Иерусалим попал под британский флаг. Рахель предоставила навсегда все полномочия мисс Севэрн, и последняя руководила всем предприятием.

Каждое утро Марселина делала уроки в каюте мисс Аддингтон. Мистер Дингл в своей каюте размышлял и творил свои старые молитвы. Мадам Зыжински в своей — раскладывала пасьянсы или, возможно, давала «сеансы». А Ганси, Бесс и Ланни оставались в салоне. Первые два отрабатывали свою интерпретацию какого-то великого скрипичного классика, а Ланни критически слушал, пока они играли один и тот же пассаж много раз, пытаясь добиться того или иного эффекта. Что имел в виду Бетховен при повторении этого ритмического рисунка? Здесь он написал сфорцандо, но он часто так писал, когда он имел в виду тенуто, выразительный акцент, чтобы расширить звук, но будьте осторожны, это трюк, который может стать плохой привычкой, показухой. Они спорили до хрипоты, но всегда, в конце концов, склонялись перед мнением Ганси. Тот обладал даром, был гением, который жил музыкой в душе. Иногда их души сливались в одну, и это был их звездный час.

Этим молодым людям никогда не было скучно даже во время самого продолжительного яхтенного круиза. Они взяли свое искусство с собой, сокровищницу очарования, комплекс изобретательности, вместилище наслаждений, которые нельзя опустошить. Ланни играл на пианино всю свою жизнь, но теперь обнаружил, что только скользил по поверхности глубокого океана. Теперь он проанализировал научно то, чем прежде наслаждался эмоционально. Ганси Робин получил тщательное немецкое обучение и прочитал ученые книги по гармонии, акустике, истории музыки. Он изучал личности композиторов и пытался представить их своей аудитории. Он не хотел превратить Моцарта в Бетховена, или Глюка в Листа. Он разучивал самые трудные вещи Паганини или Венявского, но не будет играть их на публике, пока он не сможет найти в них душу. Гимнастика для пальцев была уделом для других.

Каждый день после полудня, если погода была в порядке, судно бросало якорь, и все пассажиры, кроме мамы Робин, выходили на палубу в купальных костюмах. За борт опускали трап, и пассажиры строем спускались вниз окунуться в воду. На чрезвычайный случай стоял матрос со спасательным поясом, привязанным веревкой. Все матросы были хорошими пловцами, но знающий своё дело капитан Моллер не давал им никаких шансов и всегда сам был на страже. Когда пассажиры уставали, они поднимались на борт, и яхта возобновляла плаванье. Рояль на небольших резиновых колесиках выкатывали из салона, и Ганси и Бесс давали концерт под открытым небом. Рахель пела, а иногда вела всех в хоре. Наступали сумерки, «сумерки веков и песни»[11]

У Ланни была только одна беда в этом круизе — игра в бридж. Бьюти и Ирме приходилось играть не за деньги, а на очки, для того, чтобы что-нибудь делать. Эти дамы умели читать, в том смысле, что они умели складывать буквы в слова, но не знали, как погрузиться в книгу или как понять её содержание. Их клонило в сон, когда они пытались делать это. Они просили других людей рассказать им, что было в книгах. Ирма, по крайней мере, всегда была в состоянии оплатить эти услуги. Теперь она вышла замуж за бедняка и поняла, что это означает его обязанность составлять ей компанию. В детстве Ирма Барнс слышала стишок о том, что у каждой Джилл должен быть свой Джек.

Ланни на самом деле был не прочь сыграть в бридж. Только было много других более интересных вещей. Он хотел продолжить исследование детского развития, имея два объекта изучения на борту. Он хотел узнать историю мест, которые посетил, где творил великий ум или умер мученик. Но Бьюти и Ирма были готовы взять пять взяток без козырей в то время, как яхта проходила место битвы при Саламине. Они обе считали Ланни невнимательным к другим, если он отказывался играть на четвертой руке, потому что хотел записать свои замечания после последнего сеанса с мадам Зыжински. Ланни думал, что нужно делать соответствующие записи и их индексировать, чтобы сравнивать заявления Тикемсе на разных сеансах. У него были книги Ости и Гелея, ученых, которые пытались создать теории этих явлений. Он считал их более важными, чем труды Кульберстона по правилам игры в бридж.

Ирма убедила Рахель подготовить себя к жизни бомонда, и Лан-ни помогал ей в этом. Он уделял время и Марселине, ей скоро должно было исполниться тринадцать. А она уже была самой совершенной маленькой светской леди, какую можно было себе представить. Даже на борту яхты она проводила много времени перед зеркалом, изучая свои прелести и стараясь их приумножить. Конечно, она должна быть готова к защите себя от этих гарпий, которые вскоре будут пытаться лишить ее карманных денег. После прохождения курса наук Марселиной, Ланни мог считать, что больше был ей не нужен, и вернулся к разучиванию с Бесс в четыре руки фортепианных сочинений Листа: Патетического концерта, удивительного феномена, превратившего два пианино в оркестр, Фантазию Дон Жуан, самое восхитительное из его сочинений. Ганси вошёл в то время, как они играли, и сказал, что они действительно должны выступать на концертной сцене. Памятный день для двух скромных любителей.

Бесси Бэдд остановилась в гавани Канн, и компания вернулась в Бьенвеню на несколько дней. Бьюти пожелала обновить свой гардероб. Она устала носить одни и те же вещи. Ланни пожелал возобновить запас грампластинок, ведь слушатели устали слушать одни и те же композиции. Кроме того, были кипы поступивших журналов и писем с новостями от друзей. Ланни открыл одно от отца, и воскликнул: «Робби едет в Париж. Он сейчас там!»

«О, Боже!» — воскликнула жена. Она знала, что будет дальше.

— Я действительно должен увидеть его, Ирма. Прошло восемь месяцев.

— Именно так давно я не видела свою мать.

— Конечно, если бы твоя мать была в Париже, я бы предложил поехать вместе.

— Но мне будет так ужасно одиноко на яхте, Ланни!

— Я возьму самолет и присоединюсь к вам в Лиссабоне через три или четыре дня. Ты знаешь, Робби был в кризисе, и я должен выяснить, как он всё уладил.

Ирма сдалась, но не без внутреннего бунта. Она переживала такое тяжелое испытание, и люди должны были делать все возможное, чтобы облегчить его для нее. Насильственное превращение из баловня Бродвея, объекта всех корреспондентов, любимицы обозревателей и цели прожекторов в изгнанницу, почти в арестантку на все эти месяцы! Кто-нибудь когда-нибудь оценит это? Оценит ли ее дочь? По наблюдениям Ирмы за детьми она предположила, что дочь, вероятно, не оценит.

Она подумала нанять пару автомобилей для перевозки половины молочной фермы в Париж. Но нет, это нарушит все договоренности с замечательной мисс Севэрн. Ребенок может поймать микроб на улицах в переполненном городе. Гораздо безопаснее в море, где воздух был полон озоном. И была Рахель, с которой Ирма решила быть вместе, зная, что ей будет трудно, она хотела ограничить себя.

«Другое дело», — сказал Ланни: «Золтан Кертежи должно быть в Париже и, возможно, поможет мне продать картину или две».

«О, Боже!» — воскликнула жена. — «Ты все еще хочешь забавляться этим бизнесом?»

— Немного денег пригодилось бы для Бьюти и меня.

— Я не думаю, что это нужно тебе, Ланни. Нет смысла в твоем беспокойстве заработать деньги, когда они есть у меня. Если у тебя есть что продать, пожалуйста, дай мне это купить!

Они говорили об этом много раз. Робби не мог позволить себе посылать Бьюти обычную тысячу долларов в месяц, Ирма настаивала, чтобы заменить его. Она хотела, чтобы жизнь Бьенвеню шла так же, как раньше. Деньги ничего для неё не значили, она любила, чтобы люди вокруг нее были счастливы. Она пошлет деньги на счет Ланни в Каннах, чтобы потом не думать, не говорить, не вспоминать об этом. Для неё было трудно понять, что ее мужу может на самом деле нравиться зарабатывать несколько тысяч долларов, продавая картины Марселя, или старых мастеров. И еще труднее было для Ланни объяснить, что он иногда хотел бы делать другие вещи, чем только развлекать обожаемую молодую жену!

Из окон отеля «Крийон» Ланни Бэдд мог разглядеть довольно большой пласт истории: в начале Первой мировой войны солдаты стояли лагерем на площади де ля Конкорд. В течение войны там над головой летали вражеские самолеты, и по ним велась зенитная стрельба. После перемирия там размещался большой парк трофейных немецких пушек, а первого мая кирасиры саблями разгоняли толпу. В отеле жили и работали несколько сотен американских миротворцев, все они были добры к очень молодому секретарю переводчику и старались просветить его. Беда была только в том, что они так сильно отличались друг от друга, что у Ланни ум за разум заходил и до сих пор не отошёл.

Теперь отель вернулся к своему обычному состоянию частного предприятия, в которое Робби Бэдд горячо верил и которое был готов поддерживать независимо от расходов. В связи с его стесненными обстоятельствами он мог бы вполне найти менее дорогое место, но это означало признать своё поражение и деклассировать себя. Нет, он по-прежнему европейский представитель фирмы Бэдд, так же, как и прежде, ищет крупных сделок и уверен, что в скором времени Европе опять понадобится американское оружие. Выше голову! Сделайте объектом шуток потерю пяти или шести миллионов долларов. Всем известно, что это не с каждым случается, и что вы ещё что-то из себя представляете.

Здесь он уютно устроился в многокомнатном номере, с отдельным помещением для Ланни. Рано утром на столе уже стояли виски с содовой и льдом, а маленькая портативная пишущая машинка и разбросанные бумаги были на другом столе. Ему было за пятьдесят, но выглядел он моложе, чем в Нью-Йорке во время паники. У него были опять румяные щеки и хорошо упитанный внешний вид, слегка дородный, но он все еще бодр и готов завоевывать мир. Он был уже весь в делах, в городе была румынская закупочная комиссия и пара советских агентов. Робби шутил, что подружился с «товарищами». Благодаря помощи Ланни он знал, как «говорить на их языке». Он имел в виду, не то, что он мог говорить по-русски, но что он мог вести переговоры на красном жаргоне.

Ланни рассказал новости о Динглах и Робинах, а Робби, в свою очередь сообщил о семье в Ньюкасле. Глава рода Бэддов в возрасте восьмидесяти трех лет вёл дела удивительным образом, требуя каждую деталь о деятельности компании, он руководил бизнесом по телефону, сидя в своем кабинете. Эстер, мачеха Ланни, чувствовала себя хорошо. «Я действительно думаю, что она стала счастливее после краха», — сказал муж. Он не добавил: «Я сдержал свое обещание и ушёл с рынка». Ланни знал, что он не нарушал обещаний.

Они поговорили об Уолл-стрите, о том, что «маленький бычий рынок» всё-таки возбудил смесь надежды и страха, но в настоящее время считался «нервным возбуждением». Когда яхта Бесси Бэдд начинала свой круиз, рынок был на подъеме, и Робби в письме повторил свою старую формулу: «Не надо недооценивать Америку». Теперь акции снова пошли вниз, бизнес совсем дошел до ручки, выросла безработица, но Робби должен сохранить в себе мужество, вся Америка должна была вытащить себя за волосы. Самой популярной песней на тот момент была: «Счастливые дни снова наста-ли»¹5.

Они обсудили Йоханнеса Робина и его дела, в которых Робби был глубоко заинтересован. Он собирался посетить Берлин в этой поездке в Европу: тонкое изменение в отношениях двух компаньонов, ибо раньше Йоханнес приезжал в Париж, чтобы увидеть Робби. Еврейский спекулянт был на вершине успеха, не потеряв ни капли из своего состояния. Он никогда не повторит ошибку Робби Бэдда, который слишком оптимистично смотрел на этот мир, а Йо-ханнес сделал большую часть своих денег, ожидая неприятностей. Теперь он передал через Ланни, что готов помочь Робби, но руководствуясь одним и тем же разумным пессимизмом.

«Он славный малый», — заявил Робби на английский манер. Он, конечно, понимал, что его старый компаньон не сможет повредить ему, хотя бы, потому что Ганси и Бесс сделали их родственниками. Кроме того, Йоханнес был одним из тех евреев, которые желают общаться с гоями и готовы щедро платить за это.

Ведя длинные разговоры с финансистом на борту яхты, Ланни мог рассказать, что было у того в голове. Тот считал, что Германия приближается к своему концу. Она не в состоянии больше платить репарации, даже если бы хотела. Налоги достигли своих пределов, иностранный кредит иссяк, и Йоханнес считал, что у Германии нет шансов избежать нового витка инфляции. Правительство некомпетентно, и с ним очень дорого иметь дело, это, конечно, был вежливый намек на коррупцию, но финансист предпочитал придерживаться своей терминологии. Выборы были назначены на конец лета, и это будет жестокой кампанией. Рано или поздно различные фракции дойдут до боя, и это не улучшит финансовую ситуацию. Йоханнес свёртывал паруса и готовился к непогоде. Он выводил некоторые свои активы из страны. Те, что он держал в Германии, были в основном в отраслях, которые производили продукцию на экспорт.

Ланни рассказал отцу о молодых Робинах и нынешнем состоянии их политических болезней. Судьба сыграла странную шутку с бизнес ассоциацией, известной как «Робин и Робби». Выигрыш участника Робина был хуже, чем у участника Робби: в составе Робинов были два красных и два розовых, в то время как у Робби был только один красный и один розовый, но он видел их не очень часто. Тактичный Робин никогда не упоминал, что инфекция пришла со стороны Робби. Йоханнес знал, как его коллега ненавидел и презирал Джесса Блэклесса, человека, который посеял революцию в умы Ланни, а затем Ганси и Фредди, соблазнив их чувствительные, идеалистические чувства, уведя их от идеалов своих отцов.

Робби хотел узнать об Ирме, и, как она и Ланни поладили. Для него это было очень важно. Отец узнал в октябре прошлого года, что удобно иметь за спиной состояние Барнсов. Он надеялся, что Ланни не собирается лишаться этих преимуществ. Ланни сообщил, что он и Ирма ладили лучше, чем такие же молодые пары, которых он знал. Ирма хотела многого, и большинство из того, что интересовало его, для неё ничего не значило, но они были влюблены друг в друга, и они нашли в ребенке источник удовлетворения. Робби заметил, что трудно получить все, что хотел от брака, но можно примириться со многим, когда с браком приходит большое состояние. Ланни подумал, что это не самый благородный взгляд на святые узы супружества, но все, что он сказал, было: «Не волнуйся, мы разберемся».

Одна из целей Робби было увидеть Захарова. Новая Англоаравийская нефтяная компания сумела пережить панику, но Робби и его соратникам дома нужны были деньги, и им было необходимо найти покупателя на свои акции. Несомненно, старый паук знал все об их тяжелом положении, но Робби делал хорошую мину при плохой игре. Как обычно, он спросил, хотел ли его сын пойти вместе с ним, и, как обычно, сын «ни за что не пропустил бы этот визит». Он никогда не откажется от возможности помочь отцу в его отношениях с ушедшим в отставку оружейным королем Европы.

Робби позвонил старику домой и узнал, что тот был в своем поместье, Шато де Балэнкур в департаменте Сена и Уаза, недалеко от Парижа. Робби направил телеграмму, и получил приглашение на следующий день. Он заказал автомобиль через отель. Они доехали до усадьбы, которая когда-то принадлежала королю Бельгии Леопольду. Теперь в Европе появился новый вид королей, и одним из них был бывший пожарный из Константинополя. Привратник открыл для них ворота, и они покатили по усаженной деревьями аллее, и около дверей были приняты слугой из Восточной Индии в национальном костюме. Все слуги были индусами. Престарелый король хотел тишины и тайны. И один из способов обеспечить это, было иметь в качестве слуг муравьев, которые понимали только несколько простых команд. Одна из замужних дочерей Захарова жила вместе с ним, и больше никто не посещал короля за исключением тех, кого король приглашал.

Посетители были сопровождены в гостиную, обставленную в расточительном французском стиле. На стенах были картины, в своё время Ланни приглашали посмотреть их, так что теперь он воспользовался случаем. Через непродолжительное время появился хозяин. Его согнутые плечи, казалось, согнулись ещё больше, чем когда Ланни наблюдал его в нательной рубахе, когда тот жег свои частные бумаги в гостиной своего парижского дома и устроил пожар в трубе. Теперь он носил вышитую темно-бордовую домашнюю куртку, и его седые усы и бородка были аккуратно подстрижены. Он стал почти полностью лысым.

«Ну, итак, мой мальчик?» — спросил он Ланни.

Тридцатилетний Ланни чувствовал себя вполне взрослым, но понял, что не сможет произвести впечатление взрослого на того, кто был на девятом десятке. «Я посмотрел ваши картины», — сказал он. — «У вас прекрасный Энгр».

— Да, но я смотрю на него много лет.

— Картины должны быть, как старые друзья, сэр Бэзиль.

— Большинство моих старых друзей ушли, и младшие заняты своими делами. Они-то мне и рассказали, как вы устроили свою судьбу.

Это был намек на Ирму, и не совсем деликатный. Но Ланни знал, что этот старик был помешан на деньгах. Герцогиня, его подруга, пыталась тактично вылечить его от этого дефекта, но без успеха. Ланни не удивился, когда Захаров добавил: «Ведь Вы больше не будете иметь дело с картинами, Ну?»

Ланни улыбнулся и ответил: «Я получаю много удовольствия от этого».

На выходе Робби отметил это замечание старика, сказав, что если Захаров знал, что за спиной Ланни состояние Барнсов, то можно ожидать более высоких цен за акции Новой Англо-аравийской нефтяной компании!

Они уселись, был подан чай, Робби принесли виски с содовой. В ходе встречи собеседники обсудили состояние дел в Европе и Америке, и Ланни внимательно их слушал, как он всегда делал. Тот, кто находил удовольствие в покупке и продаже картин старых мастеров, мог бы поучиться приёмам, которые здесь применялись. Командор английского ордена Бани и кавалер французского ордена Почетного легиона был вежлив и учтив, с легким порицанием, как если бы он говорил: «Я очень старый человек, и было бы не справедливо, если вы этим воспользуетесь». Его мягкий голос ласкал вас, его улыбка искала вашего расположения, но в то же время его голубые глаза смотрели с опаской.

Его называли «Загадкой Европы», и, несомненно, во всех его делах в области политики и финансов было много загадок. Но Ланни больше не видел каких-либо тайн в нём, как личности. Старый плутократ выбился наверх методами, которые сейчас не хотел вспоминать. Он интриговал и угрожал, подкупал и обманывал, давал обещания и нарушал их. Тайными интригами и нахальными методами он захватил в собственность те великие учреждения, в которых нуждались различные страны Европы, чтобы вести свои войны. Но в то же время он оставался в душе греческим крестьянином, жившим среди жестоких угнетателей турок. Он боялся тысячи вещей: своих собственных воспоминаний, людей, которым помешал и разорил, ябедников, шантажистов, убийц, красных и прежде всего, тех, кому он помог создать Европу. Человек, который хотел продавать вооружения, который хотел, чтобы все народы мира тратили свои доходы на вооружения. Но который не хотел, чтобы вооружения были пущены в ход, по крайней мере, там, где он мог бы их услышать! Необъяснимо стрельба продолжалась, Европа, казалось, катилась от плохого к худшему, и разговор Захарова показал, что он не доверял никому во власти и не имел никаких надежд.

Озлобленный, грустный старик, он чувствовал, что его силы уходят, и прятался от опасностей. Он скоро уйдет. Беспокоило ли его, куда он уйдёт? Или что станет с его имуществом? Он оплакивал свою любимую испанскую герцогиню, носившую много имен. Видел ли он возможность воссоединения с ней? У Ланни было, что сказать ему по этому вопросу, но он должен был ждать, пока два коммерсанта завершат поединок умов.

Это был Робби Бэдд, кто искал этой встречи, и кто мог бы сказать, зачем она ему была нужна. Захаров, ожидалось, будет серьезно заинтересован в рассказе Робби о состоянии Уолл-стрита и великого американского финансового мира. Посетитель был оптимистичен и уверен, что тучи скоро рассеются. Ланни знал, что его отец искренне верил в это. Но поверит ли Захаров в искреннюю веру отца? Нет, грек думал, что продавец Робби играл в оптимиста. Потенциальный покупатель Захаров был пессимистом.

Наконец, Робби счел нужным взяться за дело. Он объяснил, что его отец был очень стар, и заботы о предприятии Бэддов вскоре лягут на плечи Робби. Предприятие Бэддов в значительной степени прекратило производство вооружений. Сейчас оно делало все, от иголок до грузовых лифтов. Робби уже не будет иметь времени путешествовать. Короче, он и его друзья искали, кому продать акции Новой Англо-аравийской компании по разумной цене.

Такие вот дела. Пессимизм Захарова излучал все оттенки последнего круга ада Данте. Мир был в самом ужасном состоянии. Арабы были на грани объявления джихада и были готовы уничтожить каждого европейца на их огромном, пустынном и жарком полуострове. Сам Захаров был слабым стариком, его врачи сделали ему последнее предупреждение, он должен избегать всякого рода ответственности и напряжения. Короче говоря, он ничего не мог купить, и любом случае у него не было денег в наличии.

Полный отказ. Но Ланни уже был знаком со словами левантийского коммерсанта, и знал, что до последней минуты Захаров не раскроет свою истинную цель и желание, даже до тех пор, пока его два гостя не возьмут в руки свои шляпы, может быть, даже когда они будут уже за дверью. Между тем гости не должны показывать, что они всё знают, не должны выдавать своё разочарование. Они должны продолжать беседу, как будто если бы беседа на самом деле для них ничего не значила, как будто если бы Робби Бэдд пересек океан только из за голубых глаз Захарова, или, возможно, для того, чтобы только взглянуть на прекрасную картину Энгра.

Настало время для Ланни поговорить о картинах, посмотреть на которые он был когда-то приглашен. Он спросил, может ли он прогуляться по комнате, и командор и кавалер поднялся со своего места и пошел с ним, указывая на различные детали. Ланни спросил: «Я хотел бы узнать стоимость картин, это мой бизнес». Вопрос не вызвал отказа, совсем наоборот. Старик назвал цены, которые знал, как свои пять пальцев: сто тысяч франков за этого Фрагонара, сто пятьдесят тысяч за Давида. «Довоенных франков», — добавил он.

Они вошли в большую библиотеку, великолепную комнату с балконом с тяжелыми бронзовыми перилами вокруг неё. Затем они осмотрели столовую, в которой был поразительный Гойя. Портрет аномально высокого и худого испанского дворянина в одежде из блестящего шелка с большим количеством кружев и драгоценностей. «Предок моей жены», — заметил старик. — «Она не проявляла интерес к предкам, она относилась к ним скептически».

Настал случай, которого ждал Ланни. — Кстати, сэр Бэзиль, вот что может вас заинтересовать. Вы когда-нибудь пробовали какие-либо эксперименты с медиумами?

— Вы имеете в виду спиритуалистов? Почему вы спрашиваете?

— Потому что что-то странное происходит в нашей семье. Мой отчим заинтересовал мою мать этим вопросом, и в Нью-Йорке они нашли женщину из Польши, с которой проводили сеансы, и она дала им такие убедительные результаты, что мы привезли ее на Ривьеру, и она стала своего рода членом нашей семьи.

— Вы думаете, что она приносит вам сообщения от… Тут старик остановился, как будто не решаясь сказать мертвых.

— Мы получаем бесчисленные сообщения от тех, кто утверждают, что они духи, и они говорят нам удивительные вещи, мы не можем понять, откуда эта старая и плохо образованная женщина из Польши могла получить такие сведения.

— «Мне говорили, что существует обширная система мошенничества в этом области», — сказал осторожный грек.

— Я знаю, сэр Бэзиль, и если бы эта была хитрая женщина, я, возможно, мог бы подумать об этом, но она тупая и совершенно непредприимчивая. Как она могла узнать, что герцогиня любила тюльпаны, и какие сорта она показывала мне?

«Что?» — воскликнул хозяин.

— Она упомянула сорта «Библоэм» и «Биззар», и говорила о «Туркестане», хотя она и не связывала это слово с сортом тюльпана. Она даже дала мне очень хорошее описание сада вашего городского дома, и номер пятьдесят три. Она пыталась назвать Авеню Гош, но могла назвать только начальную букву».

Ланни никогда раньше не видел таких эмоций, которые проявил этот осторожный старик. Очевидно, была задета секретная пружина. «Садитесь», — сказал он, и они взяли три стула из столовой. — «Это действительно так, Ланни?»

— Действительно это так. У меня есть записи ста или более сеансов.

— Меня это глубоко касается, потому что в последние годы у меня были очень странные чувства, как если бы моя жена находилась в комнате и пыталась общаться со мной. Я сказал себе, что это может быть только следствием моего собственного горя и одиночества. Мне не нужно рассказывать вам, как я к ней отношусь.

— Нет, сэр Бэзиль, я всегда понимал, несмотря на то, что я мало ее видел, мне было достаточно убедиться, что она была прекрасным человеком.

— Шесть лет прошло, а моя печаль никак не уменьшается. Скажите, где эта полька? Когда Ланни рассказал о яхте, он хотел узнать: «Как вы думаете, можно организовать сеанс с ней для меня?»

— Без сомнения. Это может быть организовано в удобное время. Мы глубоко заинтересованы в результатах.

Полчаса или даже больше богатый, но несчастный старик сидел, задавая вопросы о мадам Зыжински и о порядке работы с ней. Ланни объяснил любопытное условие делать вид, что веришь в индейского вождя ирокезов, который говорит с польским акцентом. Для думающего человека поверить в это было нелегко. Но Ланни рассказал о женщине, которая была его подругой в течение многих лет до своей смерти. Она посылала ему сообщения, в том числе с мелкими деталями, какие помнят только двое влюбленных, но которые ничего не значат для других: пиджак в красно-белую полоску на слуге, который обслуживал их в гостинице, где они провели свою первую ночь, грушевые и абрикосовые деревья напротив стены сада подруги. Такие вещи могли быть подсказаны подсознанием Ланни, но даже в этом случае, это было интересно. Значит, есть кто-то, кто может выкапывать их из подсознания.

«Я бы очень хотел попытаться провести эксперимент», — сказал Захаров. — «Когда вы думаете, это можно будет организовать?»

— Мне придется проконсультироваться с моей матерью и отчимом. Яхта находится на пути из Канн в Бремен, и есть планы направиться оттуда в Америку и вернуться осенью. Если вы приедете в Монте-Карло следующей зимой, мы могли бы привести мадам к вам.

— Очень долго ждать. Разве нельзя привести ее сюда? Возможно, яхта может остановиться в Ла-Манше?

— Мы планируем остановиться на английском побережье, возможно, в Портсмуте или в Дувре.

— Если это так, я с удовольствием послал бы кого-нибудь за ней в Англию. Я, конечно, заплачу ей, вы понимаете.

— В этом нет надобности. Мы заботимся о ней, и ей хорошо, лучше не поднимать этот вопрос.

— Это для меня много значит, Ланни. Если бы я мог поговорить с моей женой, или у меня был бы шанс снова ее увидеть, то это принесло бы мне больше счастья, чем я мог бы мечтать. Настала пауза, как будто отставному оружейному королю нужен был отдых после выражения своих чувств. — «Я не встретил ни одного человека равного ей. Вы слышали, пожалуй, что я ждал тридцать четыре года, чтобы жениться на ней, а потом у нас было едва восемнадцать месяцев».

Ланни знал, что Захаров и герцогиня жили вместе в течение всех этих тридцати четырех лет; но об этом говорить было нельзя. Молодой фриланс мог упомянуть случайно, что у него была подруга, но самый богатый человек в Европе мог углядеть в этом шантаж и желание учинить скандал, особенно, когда душевнобольной муж дамы приходился двоюродным братом королю Испании!

«Если вы хотите сделать убедительный тест», — продолжал Лан-ни: «было бы лучше, если бы мадам Зыжински не знала, с кем она встречается. Она редко задает вопросы, либо до, либо после сеанса. Она спросит: «Вам удалось получить хорошие результаты?» и если вы ответите утвердительно, она будет удовлетворена, я посоветовал бы встретиться с ней в каком-нибудь гостиничном номере, чтобы не дать ей никаких намёков».

«Слушай, мой мальчик», — сказал старик, с таким пылом, какого Ланни никогда не видел за шестнадцать лет их знакомства: «Если вы дадите мне возможность увидеть эту женщину в ближайшие несколько дней, я приеду в любое место на французском побережье, какое вы мне укажете».

— В таком случае, я думаю, что смогу обещать, вам это устроить. Я полечу и встречу яхту в Лиссабоне, и как только я буду в состоянии определить дату, я вам телеграфирую. В то же время, никому ни слова, мой отец и я будут посвящены в это дело, матери я скажу, что у меня есть друг, который хочет провести личное испытание. А мадам я не буду говорить даже этого.

Этот долгий разговор Робби Бэдд слушал, молча. Он не верил в потусторонний мир, но верил в возможность дать старому пауку, старому серому волку, старому черту любую вещь, которая сделает его обязанным по отношению к семье Бэдд. Когда они поднялись, чтобы уйти, Захаров обратился к нему и сказал: «Да, те акции, которые вы хотели мне показать, могут ли некоторые из моих старых компаньонов поинтересоваться ими?»

— Конечно, сэр Бэзиль.

— Пришлите мне необходимые данные, касающиеся компании.

— У меня все данные со мной. Робби указал на свой портфель. — В моем распоряжении находятся тридцать пять тысяч акций.

— Готовы ли вы назначить цену на них?

— Мы просим сто двадцать долларов за акцию. Это представляет ровно сумму инвестиций.

— Но вы имели щедрые прибыли, не так ли?

— Не чрезмерные, с учетом времени и затраченной работы.

— В эти дни люди рады получить обратно половину своих инвестиций, мистер Бэдд.

— Конечно, но не в нефть, сэр Бэзиль.

— Ну, оставьте мне документы, я посмотрю, что смогу сделать, и дам вам знать в ближайшие несколько дней.

Они уехали. В автомобиле, возвращаясь в Париж, Робби сказал: «Сын, ведь это было чудо. Что ты думаешь об этом!?»

— Ну, что случилось, то случилось, и я думаю, что он хотел бы знать.

— А дело о тюльпанах произошло на самом деле?

— Конечно.

— Оно и сыграло свою роль. Если эта женщина сможет убедить его, что герцогиня посылает ему сообщения, нет ничего, что он не сделает. Мы можем получить нашу цену.

Ланни хорошо знал, что его отец не был очень чувствителен, когда дело касалось коммерческой сделки, касалась ли она паука, волка или дьявола. «Я надеюсь, что ты всё сделаешь», — сказал отец.

«Он хочет купить акции для себя», — продолжал Робби. — «Будет много переговоров. Не позволяй ему слишком часто видеться с этой женщиной, пока он не заплатит».

«Чем больше он увидит, тем больше ему захочется», — возразил сын.

— Да, но предположим, что он полностью выкупит ее от вас?

— Я полагаю, что мы должны предвидеть и этот случай.

— Я думаю, что он не поверит, что всё честно. Если даже он получит результаты, он будет уверен, что ты заранее предупредил женщину.

«Ну», — сказал молодой идеалист: «он будет наказан за свои грехи. Гете говорил, что вся вина наказывается на земле».

Но Робби больше не интересовался ни спиритуалистами, ни духовностью.

— Если я смогу прокачать это дело, я буду в состоянии погасить долги тебе, Бьюти и Марселине.

— Ты не должен беспокоиться об этих долгах, Робби. Мы не голодаем.

— Все же, неприятно знать, что я взял деньги, которые ты получил от продажи картин Марселя.

«Если бы не ты», — сказал молодой философ: «Меня бы здесь не было, Бьюти вышла бы замуж за третьесортного художника на Монмартре, а Марселина не путешествовала бы на частной яхте. Я им всё это рассказал».

«И всё же», — сказал Робби: «Я приехал сюда, чтобы продать эти акции. Давай получим от старого мошенника как можно больше денег, сколько сможем».

Ланни отпускал шутки о фирме «Р и Р». В те дни, когда его мать и Бесс пытались найти ему жену, была фирма «Б и Б». Сейчас сказал он: «Теперь мы будем иметь 'З и З’".

Вернувшись в Париж, Ланни мог бы поприсутствовать на конференции и узнать о планах перевооружения румынского правительства, но он условился с Золтаном Кертежи посетить Салон и обсудить состояние рынка изобразительного искусства. Белокурый венгр был одним из тех счастливых людей, которые никогда не выглядят даже на день старше. Он всегда только что обнаруживал что-то новое и интересное в мире искусства, он всегда рассказывал вам об этом быстрым потоком слов, и всегда его мятежные волосы и ухоженные усы, казалось, сопровождали его жесты. В Салоне не было ничего первоклассного, сообщил он. Но был молодой русский гений, Александр Яковлефф, которого выставили в одной из галерей, он действительно большой рисовальщик, и Ланни должен пойти и посмотреть его прямо сейчас. Кроме того, Золтан случайно совершил открытие, набор акварельных рисунков Блейка, которые были найдены в старом ящике в господском доме в графстве Суррей. Они были подлинными, и цвета на них до сих пор свежи. Никто на земле не мог бы сделать таких ангелов и чертей. Несомненно, они были раскрашены женой Блейка, но это характерно для многих работ Блейка. Они должны принести, по крайней мере, тысячу фунтов за штуку.

Ланни сразу начал перебирать в уме имена лиц, которые могут заинтересоваться таким кладом. И не только потому, что Золтан будет платить ему половину комиссии, а потому, что это была игра, в которую он научился играть. Нет смысла возражать Ирме, никогда деньги, которые она положила бы на его счет, могли бы принести ему те же острые ощущения, как он получит от результатов сделки.

«Мы не сможем получить то, к чему мы привыкли», — сказал друг: «Вы удивитесь, как упали цены».

Не важно, картины были по-прежнему красивы, и если у вас были простые вкусы, вы могли бы жить и наслаждаться ими. Но у дилеров были проблемы с высокой арендной платой, а бедняк, нарисовавший картину, будет бродить со своими полотнами под мышкой, и устанавливать их в окнах табачных киосков и других местах, возвращаясь два или три раза в день, и, глядя на них с тоской, надеясь, что это может вызвать интерес прохожих.

Париж весной был прекрасен, как всегда, и двое друзей прогуливаясь, любовались на цветки каштанов и ощущали запахи клумб. Золтану было около пятидесяти, но он вёл себя и разговаривал также, как его молодой друг. Он был полон планов поехать туда и сюда, увидеть то и это. Он всегда был готов встречаться с новыми людьми, открывать новые сокровища искусства. Действительно счастлив тот человек, которому бизнес приносит удовольствие! Тысяча старых мастеров облегчила ему жизнь, создав шедевры, которыми он мог восторгаться и чувствовать гордость, когда приобретал один из них для своего клиента.

Всегда были богатые люди, охотившиеся за знаменитыми произведениями искусства. И Золтан хотел предостеречь своего друга с розовыми убеждениями не относиться к таким лицам слишком презрительно. Многие из них были невежественны и претенциозны, но были и другие подлинные любители искусства, которым нужно было помочь и оказать поддержку. И это был не только хороший бизнес, это было общественное дело, в конце концов, многие из этих коллекций попадут в музеи. Золтан не имел представления об экономике и не морочил себе голову революционными идеями Ланни. Он сказал, что бы ни случилось, но картины выживут, и люди будут хотеть видеть их. И найдётся занятие для человека, у которого есть вкус и который может отличить редкое и ценное от дешевого и обычного.

Ланни арендовал автомобиль и повёз Золтана пообедать к Эмили Чэттерсворт в её поместье «Буковый лес», где она проводила большую часть года, место, о котором у Ланни были воспоминания с детства. На этой лужайке под большими буковыми деревьями он слушал Анатоля Франса, рассказывающего о скандалах французских королей и королев старого времени. В этой гостиной он играл на пианино для Айседоры Дункан, и здесь ему было предложено бежать вместе с ней. Здесь он также аккомпанировал Ганси в день, когда Ганси и Бесс встретились и безумно полюбили друг друга.

Седовласая хозяйка хотела услышать новости обо всех семействах. Ей были интересны истории Захарова и герцогини, которых она знала. Эмили провела сеанс с мадам Зыжински, но не получила каких-либо значительных результатов. Вероятно, потому что она была враждебна к самой идее и напугала духов! Она спросила мнение Золтана о Салоне, который она посетила. У неё была пара картин, которые больше не соответствовали ее вкусу. Она показала их эксперту, и услышала его оценку того, что она может за них получить. Она сказала ему, чтобы тот не торопился. Она потеряла много денег, как и все остальные, но, видимо, это было только бумажные потери, по акциям по-прежнему платят дивиденды. Ланни посоветовал ей не рассчитывать на это.

Молодой приверженец розовых взглядов не смог бы приехать в Париж без захода в редакцию газеты Лё Попюлер и обмена идеями с Жаном Лонге и Леоном Блюмом. Ланни знал, о чём они думали, потому что читал их газету, но они хотели услышать, как рабочее образование развивается на юге Франции, и что сын американского промышленника видел в Советском Союзе. После завтрака с Лонге Ланни прошёлся по выставкам картин, а затем поднялся на холм Монмартр в простенькую квартиру, где Джесс Блэклесс был в разгаре сочинения манифеста, который будет опубликован в Юманите и осуждавший Лонге и его газету, как агентов и орудия капиталистической реакции. Когда Джесс узнал, что его племянник был в Одессе, то начал приставать к нему с вопросами, стремясь узнать мельчайшие подробности в ходе выполнения пятилетки.

Джесс жил здесь со своей спутницей, сотрудницей коммунистической газеты. У них была трудная жизнь с минимумом удовольствий. У Джесса не было времени для рисования, он сказал: реакционеры готовятся уволить организованных рабочих и исключить их из дела. Следующие выборы во Франции могут стать последними, которые будут проходить при республиканском режиме. Красный дядя Ланни жил под сенью надвигающейся классовой войны, его жизнь была посвящена ненависти к капиталистической системе и обучению других этому чувству.

Он готовил эту кампанию борьбы против капиталистов и социалистов. Ланни думал, что это было трагедией, что трудовые коллективы не могут действовать вместе, чтобы противостоять врагам, которые были намного сильнее, чем они сами. К согласию не могли придти сторонники изменений парламентским путём и сторонниками применения силы. Причём Джесс Блэклесс будет настаивать, что именно капиталисты будут использовать силу, а поведение рабочих будет чисто оборонительным. Они будут атакованы, их организации будут разогнаны. Пример был подан в Италии.

Ланни мог бы ответить: «Это просто придирка. Коммунисты заняли позицию, которая заставит неизбежно применить силу. Если вы начнёте наставлять пистолет на человека, он поймёт, что его жизнь зависит от того, кто выстрелит первым».

Может ли капитализм быть изменен постепенно? Можно ли добиться изменений отрешением некоторых политиков от должности и назначения на должность других путем голосования? Ланни привёл цитаты Карла Маркса, признавшего, что постепенное изменение может произойти в англо-саксонских странах, где в течение длительного времени были парламентские институты. Большинство красных не знают, что сказал их хозяин, и не поверят, когда им скажут об этом. Казалось, что это может смести большевиков со сцены. Но Джесс сказал, что ссылаться на Маркса всё равно, что ссылаться на Библию: и там, и там можно найти всё, что угодно.

Они продолжали спорить, уменьшив прежнюю риторику. К тому времени пришла Франсуаза, и они прекратили спор, потому что Франсуаза не разделяла легкомысленного американского чувства юмора и могла разгневаться на Ланни. А тот рассказал ей много хорошего о Советском Союзе. Вскоре пришла Сюзетт, ее младшая сестра, замужем за одним из лихих таксистов Парижа. Дядя Джесс сказал, что этот парень принял правильное решение социальной проблемы: давить всех буржуа, но с помощью Сюзетт увеличивая красное население. Они имели второго ребенка.

Женщины принялись за работу готовить ужин, а Ланни извинился и вернулся в «Крийон», чтобы встретиться с отцом. Когда Робби спросил: «Что ты делал?» он ответил: «Смотрел картины». Это была правда и ничего, кроме правды, но не вся правда!

Еще одна обязанность: визит в Шато де Брюин. Ланни обещал Мари на смертном одре, что он никогда не забудет её двух сыновей. Для них он мог сделать не так много, но они были дружелюбными ребятами и рады были рассказать ему о своих делах. Он позвонил их отцу, который приехал и привёз его. Дени де Брюин, было за семьдесят, но он был энергичен, его белые волосы, темные, печальные глаза и бледные изысканные черты выделяли его из толпы. Он был рад видеть Ланни из-за общих воспоминаний.

По дороге они говорили о политике, и было интересно отметить, как мир может восприниматься по-разному двумя разными людьми. Дени де Брюин, капиталист умеренных масштабов, владелец парка такси и работодатель мужа Сюзетт, хотя он не знал об этом, согласился с Джессом Блэклессом, что коммунисты были сильны в Париже и в других промышленных центрах, и что они готовы использовать силу, если они смогут иметь её в наличии. Концепция Дени управления государством была стрелять первым. Он был националистом, и собирался вкладывать деньги, чтобы не допустить Джесса и ему подобных во власть. Ланни был весь внимание, и это было приятно для предпринимателя, который был полностью уверен в своей правоте.

Дени де Брюин был обеспокоен состоянием своей страны. Финансовое положение страны было плачевным. Расчеты на германские репарации не оправдались. Французский националист обвинял британских бизнесменов и государственных деятелей. Великобритания не является верным союзником Франции, а соперником. Великобритания использует Германию против усиления Франции. Почему американские бизнесмены помогают Германии встать на ноги, что представляет опасность для Франции? Иностранные инвесторы одолжили в Германии около пяти миллиардов долларов после войны: зачем им такие риски?

Ланни ответил: «Ну, если бы не было кредитов, то как Германия вообще заплатила бы Франции репарации?»

«Она заплатила бы, если бы…», — ответил Дени, не зная, как закончить фразу, указав источник платежей. Ланни знал, как поймать его на слове. Люди, которые правили Францией, не учли уроков вторжения в Рур и его провала. Они по-прежнему думали, что можно производить товары силой и получать деньги с помощью штыков. Было бесполезно спорить с ними. Их преследовал страх перед Германией. И, возможно, они были правы, у Ланни уверенности не было. Конечно, в Германии также было много людей, которые верили в силу и были готовы её использовать. Ланни встречал таких.

Дени хотел бы знать, как отразится крах на Уолл-стрите на французских делах. Сезон начинается, а народа здесь нет. Появятся ли туристы этим летом? Актуальный вопрос для владельца парка такси! Ланни сказал, что боится, что Парижу придется сделать тоже, что и Нью-Йорку — затянуть потуже пояс. Когда Дени спросил, что Робби думает о перспективах, Ланни сообщил об оптимизме отца. Дени остался доволен, т. к. доверял суждению Робби больше, чем суждению Ланни.

Шато де Брюин не было большой достопримечательностью, как Балэнкур или «Буковый лес». Это был просто загородный дом из красного камня. Его название было данью его возрасту и уважением сельской местности к старинной семье. Он был время от времени одним из пристанищ Ланни в течение шести лет. Его знали слуги, старый пес знал его, он чувствовал, что даже фруктовые деревья узнали его. Дени-сын нашёл себе жену из правильной семьи, и она была здесь, изучая обязанности хозяйки поместья. У них был мальчик, так что два молодых отца могли шутить о возможном будущем союзе семей. Шарло, младший брат, учился на инженера, а это означало, что он может путешествовать по всему земному шару. Кстати, он интересовался политикой и принадлежал к одной из групп агрессивных французских патриотов. Ланни не стал говорить о своих собственных идеях. Ибо у него было право быть любовником жены Дени, но не было прав развращать его сыновей. Все, на что он мог надеяться, это умерить их горячность, говоря о терпимости и открытости.

Двое молодых людей, одному было двадцать четыре года, а другой на год моложе, смотрели на Ланни, как на необычно мудрого и гениального человека. Они знали о его браке, и думали, что это коронация. К этому мнению присоединилась бы их мать, потому что у неё было бескомпромиссное уважение француженки к собственности. Французы, наряду с большинством других европейцев, любили говорить, что американцы поклоняются доллару. Замечание, которое Золтан Кертежи прокомментировал содержательной фразой: «Американцы поклоняются доллару, а французы поклоняются су»[12].

Дружба восхитительное чувство, если вы приняли правильное решение при выборе верных друзей. Эрик Вивиан Помрой-Нилсон доказал, что в течение многих лет был наиболее преданным другом Ланни. Без сомнения, без поддержки Рика молодой человек не сумел бы придерживаться неортодоксальных идей. Сын баронета наблюдал за всем, что происходило в мире, анализировал различные тенденции и излагал свое представление о них в газетных статьях, вырезки из которых Ланни отправлял лицам, с которыми дискутировал. Он, конечно, никого не переубедил, но статьи поддерживали его убеждения.

Рик был всего года на полтора старше, но у Ланни вошло в привычку считаться с его мнением, что радовало жену Рика и совсем не вызывало недовольства Рика. Всякий раз, когда англичанин заканчивал очередную пьесу, Ланни был уверен, что она должна стать долгожданным «хитом». Когда этого не происходило, всегда находилась причина — упорство Рика в решении социальных проблем, которые были непопулярными с точки зрения с тех, кто купил лучшие места в театрах. Молодому драматургу повезло с родителями, которые верили в него и предоставили ему и его семье кров. На время, когда он писал правду, какой она виделась ему.

Почти тринадцать лет прошло с тех пор, когда очень молодой английский летчик разбился в бою и был найден с раной во лбу и переломом колена, осложнённым сильным заражением. С течением времени он научился жить со своей хромотой. Он мог входить в воду для купания со специального устройства, которое сделал Лан-ни для него в Бьенвеню. А теперь плотник яхты Бесси Бэдд прикрепил болтами две ручки у входа на трап яхты, так что человек с хорошими крепкими руками мог поднять себя из воды без чьей-либо помощи. Рик отстегивал с ноги стальную шину, соскальзывал в воду и наслаждался так, как будто у человечества никогда не было проклятия мировой войны.

Нина была, как всегда, любезной и привлекательной, а маленький Альфи, получивший своё имя в честь деда баронета, больше на него не походил, т. к. безмерно вырос длинноногим для своих тринадцати лет. У него были темные волосы и глаза, как у отца, и он был, как можно было бы ожидать, не по годам развитым. Он знал немного обо всех политических движениях, а также о художественных направлениях, и использовал их жаргон так, что было трудно удержаться от улыбки. У него были тонкие и нежные черты и серьезное выражение лица, что делало его предопределено жертвой Марселины Дэтаз, маленькой кокетки и дерзкой девчонки. Марсе-лина не имела представления о политике, но она владела некоторыми видами искусств, в том числе кокетством. Наполовину француженка и наполовину американка, она также была воспитана среди пожилых людей, но другого сорта. От бывшей баронессы де ля Туретт, наследницы скобяного короля из Цинциннати, она узнала трюк говорить ужасные вещи с торжественной миной на лице, а затем врываться смехом, приводя в замешательство рассудительного на вид юношу. Видимо, Альфи никогда не узнает об этом.

Семьи запланировали встречу для этих двух по телеграфу, как только появилась возможность. Родители в свободной и непринужденной современной манере отпускали шутки о них, и дети последовали их примеру. «Я никогда не выйду за тебя замуж, если ты не научишься лучше танцевать», — то заявит Марселина. В ответ раздраженный Альфи: «Вы не должны выходить за меня замуж, если вы этого не хотите». Он никогда не будет иметь ни малейшего представления, что произойдёт дальше. Один раз его чувства больно заденут, а в следующий раз ему покажется, что к нему благосклонны. Но всегда его будут дразнить, и Альфи будет похож на человека, преследуемого обманчивой надеждой.

В доме Марселины всегда были танцы, по крайней мере, с тех пор, как она выучилась ходить. Так называемые «светские» танцы, танцы Далькроза, танцы Айседоры Дункан, провансальские крестьянские танцы, английские и американские кантри танцы, любые танцы, которые может воспринять ребенок. Какая-то музыка звучала большую часть времени, а фонограф или радио можно было включить по желанию. На яхте, как только ее уроки были закончены, она прибегала туда, где занимались Ганси и Бесс. И как только улавливала ритм, её ноги начинали сами двигаться, и она танцевала по всему салону. Она протягивала руки к Ланни, и они начинали импровизировать. Они научились читать сигналы друг друга, и еще раз, как в старые времена Далькроза, можно было наблюдать, как музыка становится видимой.

Неудивительно, что Марселина не могла танцевать с парнем, который знал только сомнамбулическую ходьбу в такт джазовому ритму, которая была нормой в светском обществе. Альфи будет пытаться изо всех сил, но будет выглядеть и чувствовать себя, как молодой жираф, которого поймали во время землетрясения. «Расслабься, ослабить!», — будет кричать она, а он будет поднимать пятки и носки ног в не самой английской манере. Девушка будет его поощрять, чтобы он не расстраивался, но только в той степени, чтобы он не сомневался, кто собирается заказывать музыку в своей семье.

Ланни видел, как они сидят отдельно от других, когда вечером играет музыка. Иногда они держались за руки, и он догадается, что они решали свои проблемы по-своему. Он вспомнил дни, когда он совершил свой первый визит в поместье «Плёс», и сидел на берегу реки Темзы, слушая, как Курт Мейснер играет медленное движение Концерта Моцарта D-минор. Какой чудесной казалась жизнь, когда он, дрожа от восторга, держал руку Розмэри Кулливер и мечтал о чудесном будущем. Ничто не сбывается, как планировалось. Он размышлял о жизни, и как редко нам дается то, что мы ожидаем. Приходят молодые люди и требуют свою долю. У них так мало представления о боли, которая их ждет. Их нельзя ни о чём предупредить. Они должны пройти свой собственный путь и оплатить свои ошибки.

Яхта Бесси Бэдд крейсировала в водах, посещаемых судами любого размера, от океанских лайнеров до маленьких парусников. Одним больше для этих вод уже не имело значения, тем более, если соблюдались все правила мореплавания. Яхта вошла в Ирландское море. Была чудесная погода, голубое небо ни разу не покрывалось облаками, а воздух был наполнен музыкой и топотом ног на палубе. Ганси и Бесс усердно музицировали, Бьюти и Ирма играли в бридж с Ниной и Рахель, а Ланни и Рик сидели в сторонке и обсуждали все, что случилось с ними в течение прошлого года.

Ланни посетил огромное производственное предприятие своих предков и был принят в качестве принца-консорта в загородном клубе Ньюкасла и на Лонг-Айленде в поместье Ирмы, которое пыталось имитировать французское шато. Рик, тем временем, написал пьесу о молодой супружеской паре, у которой были разные взгляды по вопросу насилия в классовой борьбе. Рик написал несколько пьес о молодых людях, которых мучили некоторые аспекты этой борьбы. В настоящем опусе слова его молодого идеалиста звучали почти как у Ланни Бэдда, в то время как его ультракрасная жена, возможно, имела собственную яхту, названную в ее честь. Рик извинился за это, говоря, что драматург должен использовать материал, который попал в его руки. Ланни ответил, что, несомненно, существует много пустых и сбитых с толку молодых людей, как он сам, но вряд ли среди паразитических классов найдётся такой неистовый борец, как Бесс.

Рик имел беседы с редакторами и журналистами в Лондоне, государственными деятелями, писателями и другими деятелями в доме своего отца. Он знал о подъеме нацистского движения в угнетённом Фатерланде. Не так давно он получил письмо от Курта, который, как всегда, надеялся объяснить свою страну внешнему миру. Он посылал вырезки из газет и брошюры. Немцы, безумные, с их манией преследования, были неустанными пропагандистами, и будут проповедовать всем тем, кого можно было убедить их выслушать. Но от них нельзя было услышать изложение мнений обеих сторон или признание малейших ошибок своей страны.

Путешественники высадились на берег в маленькой ирландской гавани, и мужчины совершили поездку на экскурсионном автомобиле, в то время как дамы торговались со сметливыми крестьянками за белье с ручной вышивкой. Потом они были высажены на берег в Уэльсе, где горы не смогли произвести впечатления на тех, кто жил так близко к Альпам. Они посетили остров Мэн, и Ланни вспомнил длинный роман, который потряс его в детстве, но который до сих пор не повлёк никаких потрясений. Они вышли в Ливерпуле, где получили почту, в которой среди прочего была телеграмма от Робби, который был еще в Париже. «Продал за восемьдесят три, лучше, чем ожидал, благодаря тебе, уплываю завтра, удачи с призраками».

По просьбе отца Ланни отложил назначать обещанную встречу с Захаровым. Теперь он отправил письмо, сообщив, что яхта прибудет к французскому побережью в течение нескольких дней, и он протелеграфирует дату встречи. Яхта Бесси Бэдд опять повернула на юг и высадила Помрой-Нилсонов в Коузе, откуда Ланни телеграфировал в Шато-де-Балэнкур, проинформировав, что он привезёт своего друга в отель в Дьепп завтра после полудня. Он объяснил Маме Робин, что хотел бы встретиться с другом в Дьеппе, и она с радостью согласилась с ним. Своей матери и отчиму объяснил, что хотел бы провести тест с мадам, не называя никаких имен, пока все не будет кончено. Что касается польки, то она всегда и везде была инструментом для демонстрации ее странного дара.

Дьепп был старым городом с тысячелетней историей, церковью, замком и другими достопримечательностями для туристов. А также и с иными курортными местами такими, как казино. Ланни не нужно было терзаться, что он стеснит своих друзей. Яхта пришвартовалась рядом с пирсом, и Ланни в условленное время вызвал такси и поехал в отель. Там для него была неподписанная телеграмма, сообщавшая, что «господин Жан» будет его ждать. Его сопроводили в номер, в котором в ожидании сидел один Захаров.

Для медиума был приготовлен комфортный шезлонг и кресла для каждого из мужчин. Так как старик был тщательно проинструктирован, никаких разговоров не потребовалось. Ланни представил его под вымышленным именем, тот кратко поздоровался, а Ланни предложил мадам сесть. Больше было не произнесено ни одного слова. Отставной оружейный король был скромно одет, те, кто не был знаком с его фотографией, возможно, прияли бы его за отставного коммерсанта, профессора колледжа или врача.

Женщина стала вздрагивать и стонать. Затем она затихла и вошла в транс. Настало долгое ожидание. Ланни, кто верил, что эти явления были «телепатией», сосредоточил свои мысли на личности Марии дель Пилар Антонии Анхелы Патросино Симона де Мигуро и Беруте, герцогини де Маркени и Виллафранка де лос Кабальерос. Внешность этой личности, наверное, не соответствовала этих великолепно звучащих имен. Это была маленькая смуглая леди с очень спокойным, сдержанным, но добрым характером. Она обеспечивала потребности чрезвычайно требовательного бизнесмена, охраняла его, заботилась о нем, любила его, и, если верить сплетням, родила ему двух дочерей. Во всяком случае, он обожал ее, и гордился ею в сдержанной манере, навязанной ему обстоятельствами. Вот уже более тридцати пяти лет они были неразлучны, и миллион воспоминаний о ней должны быть похоронены в подсознании старика. Будет ли медиум иметь возможность использовать их? Если это так, то можно оказаться в неудобном положении, и, возможно, Ланни было бы тактичнее, предложить уйти. Но Захаров поставил кресло, возможно, с мыслью, что помощь молодого человека может понадобиться для проведения эксперимента.

Вдруг раздался громкий голос вождя ирокезов, как всегда говорившего по-английски: «Привет, Ланни. Так, вы пытаетесь выбить меня из строя!» Это, конечно, была не фраза ирокеза, и звучала она не по-польски.

Ланни очень торжественно произнёс: «Тикемсе, я привёл к вам джентльмена, который глубоко искренен в своем отношении к вам».

— Но он не верит в меня!

— Он полностью готов поверить в вас, если вы дадите ему повод, и он будет рад поверить.

«Он боится верить!» — объявил голос, с большим упором. Была пауза. И потом: «Вы не француз».

«Я пытался им быть», — сказал Захаров. Ланни говорил ему, что надо отвечать на каждый вопрос быстро и правдиво, но не говорить больше, чем нужно.

— Но вы родились не во Франции. Я вижу смуглых людей вокруг вас, и они говорят на странном языке, которого я не понимаю. Для меня будет трудно сделать что-нибудь для вас. Пришло много духов. Вы знали много людей, и они не любят вас, это легко увидеть это по их лицам, я не знаю, в чем дело. Многие из них говорят сразу, и я не могу разобрать слова.

Откуда, где сидел Ланни, он мог наблюдать за лицом мадам, и увидел, что её лицо было встревожено. Так бывало всегда, когда Тикемсе прилагал особые усилия, чтобы услышать или понять. При повороте глаз наблюдатель мог наблюдать лицо старого оружейного короля, которое выражало напряженное внимание. На ручке кресла Ланни лежала записная книжка, где он фиксировал всё, что было сказано.

Вдруг контроль воскликнул: «Пришёл человек, он пытается говорить с вами, а не со мной. Это очень тощий старик с белой бородой. Он говорит на очень плохом английском. Он не всегда был таким. У него была черная борода, когда он вас знал. Его зовут Хи-фен, вроде, у него второе имя Тиди. Нет, это одно имя, очень длинное, Хифен-тидес. Он говорит, что это греческое имя, Хифентидес? Знаете ли вы это имя?»

«Нет», — сказал Захаров.

— Он говорит, что вы лжете. Зачем вы пришли сюда, если вы решили лгать?

— Я не помню его.

— Он говорит, что вы ограбили его. Что это, о чём он говорит? Он продолжает говорить, что это галл, а может, чернильный орешек? У вас был чернильный орешек. Много мешков чернильного орешка. Это шутка?

«Должно быть», — Захаров говорил со спокойной решительностью. Из всех лиц, которых знал Ланни, он был самым хладнокровным.

— Он говорит, что это не шутка. Галл это товар, что продается. Сто шестьдесят девять мешков с галлом. Также камедь, много ящиков с камедью. Вы были агентом. Тикемсе начал говорить от имени духа. — Ты взял мои товары и заложил от своего имени. Ты отрицаешь это?

— Конечно.

— Ты не отрицал это в лондонском суде. Ты признал себя виновным. Ты был в тюрьме, что это? — Олд Ба? Это было раньше, чем пятьдесят лет тому назад, и я не помню.

«Олд Бейли?»[13] — встрял Ланни.

— Да, Олд Бейли. Я был в Константинополе, и я доверял тебе. Ты сказал, что не знаешь. Это неправда. Но это были мои товары, а ты получил деньги.

Голос затих. Он стал ворчливым, как будто старик жаловался на что-то давно забытое. Если это не было правдой, то было, конечно, хорошо придумано.

Ланни покосился на живого старца и увидел капельки пота на его лбу. Из рассказов Робби он знал, что у командора ордена Бани и кавалера ордена Почетного легиона было много воспоминаний, которые он не хотел бы, чтобы их вытащили на свет.

Тикемсе вымолвил после паузы: «Я постоянно слышу слово Мугла. Что такое Мугла?»

— Это деревня, где я родился.

— Это в Греции?

— Это в Турции.

— Но вы же не турок.

— Мои родители были греки.

— Кто-то продолжает называть вас Зак. Потом я слышу Риас. Вас зовут Риас?

— Захариас является одним из моих имен.

— Тут человек, который говорит, что он ваш дядя Энтони. Нет, не то, я что-то не понимаю эти греческие имена.

— У меня был дядя Антониадес.

— Он спрашивает: Ты хочешь поговорить со мной?

— Мне не очень хочется этого.

— Он говорит: «Ха-ха!» Он тоже не любит вас. У вас был общий бизнес с ним. И с ним было не всё в порядке. Вы сочинили удивительные истории о нем. Вы пишете рассказы или что-нибудь подобное?

— Я не писатель.

— Но вы рассказываете истории. Все духи смеются, когда говорит дядя Антониадес. Вы стали богатым и могущественным и стали рассказывать истории о прошлом. А они рассказывают о вас. Вы хотите их послушать?

— Не за этим я пришел.

— Здесь большой и сильный человек с белой бородой. Она выглядит как ваша, но больше по размеру. Он называет себя Максом и хорошо говорит по-английски, нет, он говорит, что это не английский, а американский. Знаете ли вы американца Макса?

— Я не узнаю его.

— Он говорит, что он Максим. У вас тоже был общий бизнес.

— Я знал Максима.

— Вы купили его. Он сделал миллионы, но вы сделали десятки миллионов. Вас было уже не остановить. Максим говорит, что он не верит в будущую жизнь, но предупреждает вас, это ошибка. Вы будете счастливы, если вы измените весь этот материализм. Вы понимаете, что он имеет в виду?

— Это не похоже на него.

— Я отделал старика. Я был крепкий парень. Я мог одолеть любого в лесу штата Мэн. Я мог одолеть любого в Канаде, и я это делал. Я отделал тебя один раз, ты, старый греховодник. Теперь похоже на меня?

— Да.

— Я когда-то писал имя императора пулями на мишени. Ты, безусловно, этого не забыл!

— Я помню.

— Ладно, тогда, проснись, и пойми, как вести себя в лучшем мире. Ты не сможешь решить свои проблемы, как привык, заткнув уши.

Наступила пауза. «Он ушел, смеясь», — сказал Тикемсе. — «Он дикий парень. Когда он ел суп, то измазал бороду, то же самое было и с мороженым. Вам ведь не нравятся такие манеры. Вы спокойный человек, Захария. Но теперь я слышу громкие звуки вокруг вас. Это очень странно! Что с вами?»

Старый грек ничего не ответил, а голос контроля понизился до шёпота, как если бы он спрашивал духов об этой тайне. Долгое время Ланни не мог разобрать ни слова, и он воспользовался случаем, чтобы поправить свои заметки. Раз или два он взглянул на оружейного короля, но тот не отреагировал и сидел, как каменный, уставившись перед собой.

«Что это за шум, который я продолжаю слышать?» — вдруг вскрикнул индеец. — «И почему эти духи так шумят? Дребезжание и стук, люди кричат, как если бы они были напуганы. Что это такое, что вы делаете, Захариас?»

Сэр Бэзиль не отвечал.

— Почему вы мне не отвечаете?

— А, что духи не могут вам объяснить?

— Легче, когда вы отвечаете на мои вопросы. Вам не нравится то, что эти люди говорят? Это не моя вина, если они ненавидят вас. Вы обманули их? Или вы их обидели?

— Некоторые считали, что я так и сделал.

— Я продолжаю слышать пушки. Вот и все! Вы были солдатом? Вы участвовали в боях?

— Я делал оружие.

— Ах, вот оно что. Так много людей погибло. Вот почему они кричат на вас, я никогда не видел их так много. Никогда даже в те дни, когда я командовал племенем «Шесть наций», и бледнолицые воевали против нас. У них было лучшее оружие и их было больше, и мои люди умерли, они умерли, пронзительно крича и проклиная захватчиков нашей земли. Так погибли люди, пронзительно крича и проклиная грека Захариаса. Можете ли вы убежать и спрятаться от них? Они пришли и толпятся около вас, как будто впервые они смогли добраться до вас. Они протягивают руки, пытаясь достать до вас. Вы чувствуете, как они касаются вас?

«Нет», — сказал Захаров. Впервые Ланни почувствовал дрожание в его голосе. Еще один быстрый взгляд показал отчётливые капли пота на его лбу.

— Это как будто идёт битва. И это со всем дымом и шумом вызывает у меня головную боль. Я вижу, как снаряды взрываются вдали, и люди падают с неба. Нет, нет, назад, он не слышит вас, и нет никакого смысла кричать на меня. Пусть говорит кто-нибудь один за всех вас. Любой из вас. Вы, человек с рваным флагом. Что вы хотите сказать? Нет, не ты! Я не хочу говорить с человеком без верхней части головы. Какой смысл может быть только в половине головы? Прочь кровавые руки от меня, меня не волнует, кто вы есть. Что это? О, я вижу. Ладно, скажу ему… Я Неизвестный солдат. Я человек, которого похоронили возле Триумфальной арки. Возле меня горит вечной огонь, и приходят люди и возлагают венки на мою могилу. Ты приходил один раз, и возложил венок, не так ли? Ответь мне!

— «Да». Голос оружейного короля был едва слышен.

— Я видел тебя. Я вижу всех, кто приходит к могиле. Я хочу сказать им, уйдите и остановите следующую войну. Я хочу сказать им что-то еще, что не обрадует их. Вы знаете мое имя?

— Никто не знает, как тебя зовут.

— Меня зовут Мордехай Исак. Я еврей. Их Неизвестный Солдат еврей, и это очень обеспокоит их. Вы еврей?

— Меня так называли, но это не так.

— Я понимаю, брат. Многие из нас были в таком же положении.

Был пауза, а затем Тикемсе сказал: «Они все смеялись. Они говорят, чтобы я не возражал, если вы говорите неправду. Вы очень важный человек, они говорят. Они вытолкнули вперед старушку, я не могу разобрать ее имя, оно звучит как Хэдж — … Это имя женщины? Она говорит, что она мать вашего сына. Разве это возможно?»

— Это может быть.

— Она говорит, что ваше имя Захар. Вы изменили его в России. Место называлось Вилкомир, давно, давно. Она говорит, что твой сын жив. Он очень беден. Она говорит, что у вас есть внуки, но Вы не хотите знать об этом. Говорит ли это вам что-нибудь?

— Возможно.

— Раненые оттолкнули ее подальше. Они не дают ей говорить. И снова кричат: На твоих деньгах кровь. У тебя много денег, и на них лежит проклятие. Ты убил человека, когда был молод, но это ничего, ты убил всех нас. Мы ждем тебя в мире духов. Мы мстители, мы люди без лиц, без внутренностей! Когда-нибудь ты придешь к нам.

Голос Тикемсе стал пронзительным. И вдруг старый грек вскочил на ноги. Сделав два шага, он подошёл к Ланни и потребовал: «Дайте мне книгу». Молодой человек опешил и отдал свою записную книжку. Захаров схватил её, поспешил почти бегом к двери и вышел, хлопнув за собой дверью.

Это было концом сеанса. Больше не было произнесено ни слова, но медиум начала жалобно стонать. Ланни был готов к неприятностям. На медиуме всегда плохо сказывались любые резкие действия. Захаров об этом был предупреждён. Теперь у неё начались судороги, и слюна стала капать с ее губ. Ланни подбежал и полотенцем и вытер их. На какое-то время он испугался, но постепенно стоны затихли, и через некоторое время женщина открыла глаза.

«Ой, что случилось?» — спросила она, а затем, увидев пустое кресло, спросила: «Где старый джентльмен?»

— Он ушел.

— Он не должен был этого делать. Что-то пошло не так. Я чувствую себя очень плохо.

— Я извиняюсь, мадам. Он испугался.

— Он услышал что-то плохое?

— Действительно, очень плохое.

— Кто-то умер?

Ланни подумал, что легче ответить: «Да». — «Он не был готов к этому и не хотел демонстрировать свои чувства».

— Это ужасно плохо для меня. Тикемсе будет сердиться.

— Я думаю, он поймет, мадам.

— Это вызвало у меня страшную слабость и головную боль.

— Я извиняюсь. Я закажу немного вина, если не возражаете.

— Пожалуйста.

Ланни заказал вино и печенье. Она не стала есть, но прихлебнула вина, и через некоторое время Ланни свёл её по лестнице и усадил в такси. Ему было интересно отметить, что даже в этих, сенсационных, обстоятельствах женщина не стала приставать к нему с вопросами. Она была обеспокоена только своими собственными чувствами. Люди не должны были так относиться к ней. Они должны быть более внимательными.

Ланни помог ей взойти на борт яхты, а няня маленького Йохан-неса, которая стала ее подругой, помогла ей улечься в постель. Бью-ти и остальные были на осмотре достопримечательностей Дьеппа, и Ланни пошел к себе каюту, чтобы записать свои замечания во второй раз, прежде чем исчезнут его воспоминания.

Действительно, поразительный опыт! Он не мог судить обо всех деталях, например, сто шестьдесят девять мешков галла, но поведение Захарова было доказательством общей точности откровений. Молодой наблюдатель согласно своей теории считал, что эти детали вышли из подсознания Захариаса Базилиоса Захарова, ранее Захара, у которого было несколько имен, несколько мест и дат рождения, удобных ему в данный момент. Но какое подсознание может вынести человек! Ведь он думал об этом, когда просыпался в предрассветные часы утром и не мог заснуть снова? Сколько денег потребуется, чтобы компенсировать человеку такие воспоминания и такие чувства?

Ланни не мог забыть, что его собственный отец был производителем и продавцом оружия, и в целях обеспечения своих сделок подкупал, обманывал и крал документы. Было ли у Робби подсознание, как у Захарова? Он практически не демонстрировал признаки этого. У него были розовые щеки, спал он хорошо, по его словам, и, казалось, интерес к жизни у него не пропал. Но может быть всё это блеф? Может он хорошо держит себя в руках? Ланни вспомнил, как быстро и напористо Робби вступался за военную промышленность, когда слышал критику в её адрес. Это не было признаком совершенно беззаботного подсознания.

Ланни в раннем детстве узнал доктрину отца. Оружейная компания Бэдд является одним из оплотов американской национальной безопасности, и вся её деятельность посвящена службе Отечеству. Слова, что они работают на прибыль, — отвратительная демагогия, потому что они вкладывают прибыль обратно в бизнес, который представляет собой семейную традицию на протяжении почти ста лет. Винить их за продажу оружия в другие страны в мирное время просто нонсенс потому, что нельзя производить оружие без квалифицированной рабочей силы, и нельзя иметь такую рабочую силу без предоставления ей работы, которая обеспечит ей заработную плату, чтобы жить. Правительство не будет заказывать большое количество оружия в мирное время, но в случае необходимости рассчитывает получить полностью оборудованные заводы, готовые произвести оружие в нужном количестве. Поэтому надо следовать примеру всех других торговцев и продавать свои товары всегда и везде, где можно найти клиентов.

В этом было основное различие между Захариасом Базилиосом Захаровым и Робби Бэддом. Робби действительно считал себя патриотом и, без сомнений, это великолепно воздействовало на подсознание. С другой стороны, Ланни слышал слова старого грека, что он является гражданином каждой страны, где владеет имуществом. Хотел ли он дать возможность каждой из его стран воевать против других его стран? Нет, в начале 1914 года Ланни услышал от него, что боится войны, чем он удивил и озадачил очень молодого идеалиста. Робби пошутил о его страхе, заявив, что старый паук, старый волк, старый черт хотел продать оружие, но не хотел, чтобы его использовали.

Но его использовали, и Захаров был вынужден жить и видеть, как оно используется, и, видимо, это плохо воздействовало на его подсознание! Захаров принял участие в церемонии в День перемирия и возложил венок к могиле Неизвестного солдата. Думал ли он о том солдате, а теперь Ланни знал, что он думал! Догадывался ли он, что национальный герой Франции может быть евреем? Или национальный герой действительно был евреем? Был ли сам Захаров евреем, или частично евреем? Ланни не знал, и ему это было не особенно интересно. В Европе было мало народу, который не имел бы еврейской крови. Даже тех, кто презирал евреев, не миновала эта участь. На протяжении двух тысяч лет евреи были распылены по всему старому континенту, как пух по ветру. И наиболее тщательно ухоженные семейные деревья не могли быть уверены, что еврейская пыльца не попала на них.

Ланни размышлял: Как старик собирается выйти из положения? Вряд ли он подумал, что я всё подстроил. Что я знал о его дяде Ан-тониадесе! Нет, он знает, что всё было без подделки, и, когда он остынет, он поймет, что поступил не совсем, как джентльмен. Может быть, он захочет просить прощения у Тикемсе и сделать еще одну попытку с герцогиней.

Ланни решил, что это будет интересно, поэтому сел и написал записку, чтобы отправить её почтой из Дьеппа:

Кроме того, он написал записку Рику, а именно:

Было не так просто молчать о событиях, которые произошли во второй половине дня. Любопытство у Бьюти зашкаливало, и у Ирмы тоже. К счастью, Ланни успел справиться со своим волнением, и у мадам тоже поправилось самочувствие. Он рассказал своему семейству, что он пытался провести эксперимент с заинтересованным человеком, но эксперимент прошёл не убедительно, возникли определенные вопросы, которые должны были быть изучены, а потом может состояться второй эксперимент. Об этом он расскажет им позже. Это далеко не всех удовлетворило, но он стоял на своём. Но довольно скоро начались и другие сеансы, и возникали другие вопросы. Иногда Бьюти и Ирма спрашивали: «Кстати, что случилось дальше с этой историей в Дьеппе?» Ланни отвечал: «Она ещё далека до завершения».

От Захарова он не получил никакого ответа.

Белоснежная яхта Бесси Бэдд остановилась и спустила паруса или, если быть точным, её приводил в движение дизельный двигатель. Её ждали в Бремерхафене владелец и его младший сын. Оба были горды и счастливы, особенно последний, потому что он был отцом, и его отцовство было для него новым и радостным. Как Фредди обожал свою нежную и милую жену, и как он дрожал от восторга, любуясь на крошечное существо, которое они создали! Почти три месяца прошло с тех пор, как он видел их обоих, и новорожденный сильно изменился за это время. Другие Робины, в том числе Бесс и няня, радовались счастью Фредди и наблюдали, как он поднялся на борт и устроил шоу, которое не отвечало англосаксонским нормам.

Все они имели право радоваться, потому что этот прекрасный младенец был выставочным образцом их так тщательно оберегаемой молочной фермы. И отец, и дед должны были заявить об отсутствии у них болезней, прежде чем их пустили на борт, а там не разрешались никакие заразные поцелуи, не деморализующие ласки, тисканья или щекотания. Надо вымыть руки перед тем, как разрешить младенцу хвататься за палец, потому что можно заметить, что первое, что он сделает, это потянет собранные на пальце бактерии в рот.

Фредди усердно работал круглый год, и заработал желанную степень доктора. Он был красивым парнем, не таким высоким, как его брат, но с такими же большими темными глазами и серьезным выражением лица. Ему не хватало стремления к достижению цели, как у Ганси. Он никогда не собирался стать известным человеком, только серьезным студентом и учителем, преданным мужем и отцом. Его убеждения не были такими Красными, как у Ганси и Бесс, он был ближе к убеждениям Ланни. Он еще питал надежды на немецких социал-демократов, несмотря на их робость и отсутствие компетенции, которые они демонстрировали. Фредди говорил, что он изучает буржуазные экономические науки, чтобы быть в состоянии объяснить рабочим их ошибочность. Он и несколько его молодых друзей уже создали вечернюю школу по образу проекта Ланни на юге Франции. Беспартийный проект, его принялись критиковать как социалисты, так и коммунисты, к сильному разочарованию Фредди. Рабочие были выстроены для классовой войны, и там не было места для оставшихся между траншеями.

У Йоханнеса были для них плохие новости. Условия для ведения бизнеса в Германии были таковы, что у него не было никакой возможности пересечь Атлантику. Он хотел, чтобы обошлись без него, и остальные члены семьи Робин были согласны сделать это из-за обещания, которые они дали другим участникам круиза. Но Бэдды знали, что цель, ради которой существовала яхта, была отлучить папу от забот бизнеса, и они также знали, что Робинам будет трудно путешествовать без него. Бьюти поговорила об этом с Ланни и его женой, и они согласились не принимать такую жертву. Ирме было жаль упустить свидание с матерью, но, в конце концов, было легче транспортировать через океан одну дородную королеву-мать, чем тащить всю компанию на Лонг-Айленд. Ирма объяснила, что на самом деле она не получит удовольствия от какой-либо социальной жизни, когда она должна держать себя в пределах четырехчасовой готовности и выдерживать укоризненные взгляды мисс Севэрн, когда она придет потной и уставшей от каких-либо физических упражнений. Нахальные молодые друзья Ирмы будут смеяться над ней и шутить о коровах. Так лучше остаться на яхте, где не надо никаких объяснений или извинений и где Рахель поддержит её своим хорошим примером. «В еврейских женщинах, кажется, гораздо больше материнства», — сказала Ирма. — «Или это потому, что она немка?»

Было решено, что яхта Бесси Бэдд будет крейсировать в Северном море и в прилегающих к нему водах так, чтобы быстро вернуться и взять на борт ее владельца, когда он освободится. Там в течение лета будут регаты, а в близлежащих городах и населенных пунктах можно посетить концерты, театры и художественные галереи, да, можно было бы придумать и худшие способы проведения двух или трёх месяцев, чем на роскошной яхте, базирующейся в Бремерхафене. В корабельной библиотеке была книга стихов Гейне «Северное море», а также музыкальные обработки некоторых из этих стихов. Рахель будет петь, Фредди — дудеть, Ганси — пиликать и скрипеть, Ланни и его сестра — греметь и стучать, Марселина — скакать и прыгать, а Ирма, Бьюти и Йоханнес — охотиться за четвертой рукой в бридже.

Яхта Бесси Бэдд пришла в Копенгаген, где компания посетила королевский дворец, присутствовала на выступлении в Королевском театре. Выступление по времени соответствовало временным ограничениям молодых мам. Ланни изучал скульптуры в музее Торвальдсена. Многие интересные живописные работы художника изображали низкие, плоские острова и заливы, когда-то служившими пристанищем рыбаков и пиратов. Загрузивши себя культурой, они вернули Йоханнеса в Бремерхафен, а затем отправились к Фризским островам, чтобы посетить остров Нордернай, где сто лет назад печальный еврейский поэт написал бессмертные стихи. Sei mir gegrusst, du eiviges Meer[14]!.

Вернувшись в порт, они взяли на борт владельца яхты, снова присоединившегося к ним вместе с большой пачкой писем. Там было письмо от Рика для Ланни, а именно:

По твоему запросу об Олд Бейли архивы не доступны. Мне пришлось провести поиск в уголовных отчетах, опубликованных в газете Таймс. В газете от 13 января 1873 года была публикация за номером 61: «Захарофф, Захариас Василиус, агент по продаже заложенных товаров». В газете Таймс от 17 января рубрика «Уголовный суд» начинается следующим образом: «Захариас Василиус Захарофф, 22 лет от роду, был обвинен в том, что он, будучи агентом, получившим доверенность некоего Мануэля Хифендиса, купца из Константинополя, продать, среди прочих товаров, 25 ящиков с камедью и 169 мешков с галлом общей стоимостью в тысячу фунтов стерлингов, незаконно и без каких-либо полномочий от своего доверителя внес депозит в размере указанных товаров, а также путем залога для собственного использования».

Письмо Рика содержало краткую информацию обо всей публикации, в том числе заключение: «Впоследствии, по совету своего адвоката, заключенный снял заявление о своей невиновности и выступил с заявлением «виновен». Рик добавил: «Это любопытно, и мне интересно, как вы намерены использовать это. Позвольте мне добавить: Почему твои духи не предоставляют тебе подобной информации? Если они начнут делать это, я бы начал принимать их всерьез!»

Осенью на Северном море шторма начинаются рано, и, судя по его стихам, поэт Гейне был их свидетелем. Ярится буря И хлещут волны, И волны, в пене и гневной тревоге, Громоздятся высоко, Словно зыбкие белые горы, И кораблик на них Взбирается с тяжким трудом — И вдруг свергается В чёрный, широко разинутый зев Водной пучины.

Но при управлении плавающей молочной фермой, нельзя допустить у её обитателей морской болезни. До начала сезона штормов их нужно высадить на сушу, узнав о штормах из всех доступных источников. У Ганси и Бесс был концертный тур, Фредди собирался применить свои экономические знания, которые он приобрел, а Ланни хотел изучить некоторые картины, прежде чем они попадут на рынок. Ланни, его жена, его мать и ее муж были призваны придать исключительность и очарование слишком большому по размеру берлинскому дворцу. «А что еще я мог купить?» — аргументировал владелец.

Молодая жена, когда они остались одни, спросила Ланни: «Как ты думаешь, хорошо ли все время общаться с евреями?»

Муж улыбнулся: «Ты можешь встретить кого угодно в этом доме. Уверяю тебя, тут будет нашествие».

— Может быть и так, но не подумают ли они, что с нами что-то неладно?

— Уверяю тебя, моя дорогая, все они точно знают, сколько ты стоишь.

— Ланни, у тебя ужасный взгляд на людей!

— Ты можешь избежать многих неприятностей, если примешь мои взгляды о Европе. Я жил здесь большую часть своей жизни. Ланни мог бы добавить: «Помни об Этторе!» Но он редко позволял себе упоминать о лихом итальянском аристократе, в которого она когда-то воображала, что была влюблена.

— Но, Ланни, мы живём за счет Робинов в течение почти пяти месяцев! Я не истратила ни цента из моих собственных денег?

— Если тебя беспокоит совесть, дай Фредди чек на круглую сумму для его новой школы. Это здорово порадует Йоханнеса.

— Но если ему это нравится, то почему он не сделает это сам?

— Я думаю, что он боится наделать себе слишком много врагов, но если это сделаешь ты, то у него будет алиби.

— Неужели он такой трус, Ланни?

Молодой муж усмехнулся: «Я снова говорю тебе, поверь мне на слово о Европе!»

Немецко-еврейский финансовый воротила поручил открыть, вычистить, проветрить и украсить живыми цветами несколько из своих гостевых апартаментов. Если бы у него было время, он организовал бы их косметический ремонт. В апартаменты, предназначенные для Ирмы и Ланни, входили гостиная с роялем, спальня, гардеробная комната и ванна для каждого. В каждой гардеробной комнате было отдельное помещение, где были представлены все образцы парижского платья, которые кутюрье Берлина попробуют убедить Ирму приобрести. Но там не было золотой сантехники для Ирмы и серебряной — для Ланни, за таким стилем обстановки надо было ехать в Америку. Но на их стенах были произведения Буше и Фрагонара, Ватто и Ланкре. Ланни знал, что они были подлинными, потому что он и Золтан купили их и разделили десять процентов комиссионных. Ирма нашла это вызывающей неловкостью, но Ланни ответил: «Это позволило мне одеваться подобающим образом, пока я ухаживал за тобой».

Рядом с их апартаментами были помещения для ребенка и надежной мисс Севэрн. Физерс была вызвана телеграфом и была под рукой, чтобы взять ответственность за дела Ирмы: писать ее письма, оплачивать ее счета и следить за её условленными встречами. Йоханнес нанял англоговорящую горничную, которая была предоставлена в распоряжение Ирмы с момента ее прибытия. В самом деле, он приказал бы купить жирафа из зоопарка Хагенбека, если бы это доставило удовольствие Ирме.

Физерс было достаточно только позвонить по телефону в офис дворецкого, и через минуту или две у двери стоял автомобиль. На всякий вкус, хороший или плохой, вокруг были театры, оперы, концерты и кабаре. Дворец находился в модном районе, удобном для всех видов деятельности, так что у двух молодых матерей не было никаких проблем в соблюдении их графика. Откинувшись на подушках лимузина, они успевали оправиться от любого волнения и, таким образом, избежать недовольства старшей медсестры. Их дети, находясь под неусыпной заботой, редко плакали по ночам, и, так или иначе, это было делом ночной медсестры. В ранние утренние часы эта медсестра воровато прокрадывалась в спальню Ирмы, принося маленькую Фрэнсис для первого приема пищи, и Ирма в полусне покормит её. Ах, да, современная наука может сделать жизнь приятной для тех счастливчиков, у которых есть деньги! Излишне оптимистичные мечтатели говорят, что сделают это доступным для всех, но дочь коммунального магната могла бы повторить древний вопрос: «Кто будет делать грязную работу?» Кто будет, она так и не узнала, но она знала точно, кто не будет.

У каждого гостя этого дворца была его или ее собственные идеи счастья. Мисс Севэрн нашла англиканскую церковь в Берлине, и там встретила лиц, достаточно близких ее социальному статусу, и была счастлива в своей компании. Мистер Дингл обнаружил группу «Новая мысль» с проповедником из Америки, и, таким образом, он решил проблему с журналами, которых ему недоставало. Очень удачно дело обстояло с публикациями «Христианской науки» и «Новой мысли», о вечных истинах, которые никогда не устаревают. Беда только в том, что, публикуя то же самое, они склонны стать однообразными. Невзирая на это, мистер Дингл начал сопровождать мадам в спиритическую церковь. Они знали только несколько слов по-немецки, но духи были интернациональны, а среди живых людей всегда находились готовые помочь двум иностранцам.

Величественный город Берлин, столица разрушенной прусской мечты. С одной стороны, триумфальные арки, огромные мраморные статуи Гогенцоллернов, дворцы старого времени князей и — нового времени денежных воротил, роскошные отели, банки, храмы поклонения Мамоне, универмаги, заполненные предметами роскоши. С другой — бродяги на улицах, прячущиеся в каменных пещерах и подвалах, или кемпингующие в палатках на пустырях, бесчисленные орды голодных, плохо одетых, обуянных страхом и ненавистью человеческих существ. Из населения в четыре миллиона вряд ли набралось бы полмиллиона, которых можно было считать довольными жизнью. Не было ни одной улицы, где можно было избежать вида измученных и измождённых лиц. Несмотря на закон, было полно нищих. Ни один хорошо одетый мужчина не мог избежать домогательства женщин и подростков, мужского или женского пола, стремящихся продать своё тело за еду.

Закрыть глаза и не обращать внимания на эти ужасы. Город был самодоволен и величав, освещен в ночное время, как Великий Белый Путь[18] в Нью-Йорке. Витрины магазинов были демонстрацией элегантности, и там были толпы зевак и несколько покупателей. Можно сказать, что рассказы о бедственном положении были преувеличены, что плоть мальчиков и девочек покупали ещё в Ниневии и Багдаде, а в настоящее время покупают в Лондоне и Нью-Йорке, хотя, возможно, с англо-саксонским лицемерием. Проституция была проклятием больших городов с момента их возникновения. Толпы людей селятся там, в надежде наживы. Или изгнанные с возделываемой земли экономическими силами, которыми люди так и не научились управлять.

Это было темой Фредди Робина, теперь дипломированного доктора экономических наук. Он сообщил, что большой университет до сих пор остается загадкой для студентов. Собственно академический процесс состоял из накопления множества фактов, объясняя их только исторически. Из этого процесса можно было узнать, что трехступенчатая модель примитивного экономического прогресса Фридриха Листа был отвергнута после критики антропологов, и что теория Рошера по национальной экономике, как историческая категория, была заменена новой исторической школой Шмоллера. Можно было узнать, что в Древнем Риме латифундии жили за счёт рабского труда, а независимые фермеры вытеснялись в города, где ютились в ветхих многоэтажных строениях, которые часто горели. Но если в аудитории кто-то указывал, что аналогичные тенденции прослеживались и в Берлине, то он получал неодобрение профессора, чье будущее зависело от уклонения от политических споров.

Можно было быть уверенным, что в Германии царила академическая свобода, в одном лекционном зале читал лекцию католический профессор, в другом можно слушать лекцию о социализме. Но когда дело доходило до поддержки, то вряд ли можно ожидать, чтобы власти отдали предпочтение лицам, чьи учения поощряли пролетарское недовольство, которое угрожает разорвать страну на части. Во всяком случае, так описывал Фредди Робин ситуацию в большом Берлинском университете.

Бэдды прибыли за неделю до общенациональных выборов в сентябре 1930 года. Город был в волнении, везде с афишами и плакатами, с сотнями митингов каждую ночь, с парадами с оркестрами и знамёнами, с толпами кричащих и часто дерущихся. Напряжение было выше того, что когда-нибудь видел Ланни. При крахе экономики ситуация в Германии катилась к кризису, и все в настоящее время были вынуждены выбирать сторону.

Молодые люди захотели увидеть этот спектакль. Ганси и Бесс должны были посетить большое коммунистическое сборище в самую ночь своего прибытия, а другие пошли туда из любопытства. Большой зал в районе Моабита был украшен красными транспарантами и знаменами с черным серпом и молотом. В петлицах людей были красные гвоздики или розетки. Толпа была почти полностью пролетарская: несчастные и измученные лица женщин, изнуренные и мрачные лица мужчин. Выцветшая одежда, как правило, чистая, но вся в заплатах, что трудно было определить оригинальную ткань, многие люди не имели возможность купить новый костюм со времен войны.

Ораторы бесновались, кричали и приводили толпу в неистовство. Пение заставляло думать об армии, идущей в бой. Квартет исполнял песни с чётким ритмом и повторением простых слов, какие вдалбливают детям на уроках в школе. Ланни перевел их жене: «Будьте готовы захватить власть. Будьте готовы захватить власть».

Ирма узнала много об этом предмете за время пребывания в этих двух странных семьях. Она слышала дядю Джесса, Ганси и Бесс, спорящих с Ланни, и время от времени с отцом Ганси. Они не хотели никого убивать, пока никто не сопротивлялся. Все, что они хотели, это воспроизвести в Германии то, что было сделано в России. Конфисковать имущество богатых и низвести их до своего нищенского уровня жизни. Йоханнес улыбнулся и сказал, что они сделают музей из его дворца, но с ним все будет в порядке, он купит еще один в Лондоне, а затем один в Нью-Йорке, а затем один на Таити. К этому времени Россия восстановит капитализм, и он вернется в тот регион и снова сделает состояние.

Финансист пошутил, но это Versammlung^[19] не шутило. Ни одной улыбки за весь вечер. А насмешливые язвительные замечания вряд ли можно было отличить от криков ярости. Это было те, которых они называют «пролетариатом», жителями трущоб, угрожающими их покинуть, преодолеть полицию и совершить набеги на дома тех, кого они называют «эксплуататорами». Ораторы хотели пройти на выборах в рейхстаг, где они изливали бы такие же тирады. Ирма беспокойно огляделась, и была рада, что у неё хватила смысла не носить свои драгоценности в этом месте. Это было не безопасно, так или иначе, национал-социалисты часто нападали на людей, выходящих с красных митингов, и там были драки, а иногда и стрельба.

Социал-демократы также проводили большие митинги. Они были безусловно крупнейшей партией в республике, но никогда не имели явного большинства ни в голосах, ни в представительстве. Поэтому они были не в состоянии определить свои цели. Если бы они были в состоянии, знали бы они, что делать? Попытались ли они построить социализм в фатерланде? Ганси и Бесс заявили, что социал-демократы были парализованы своими представлениями о законности. Это была партия чиновников, бюрократов, держащихся за свои кресла и думающих, как сохранить свои рабочие места и заработную плату. Они продолжали называть себя социалистами и повторять партийные лозунги, но это была просто приманка для избирателей. Как построить социализм, они не имели ни малейшего представления и не считали необходимым это выяснять.

Ланни, приверженец мирных методов демократии, считал своим долгом помочь этой партии. У него были рекомендательные письма от Лонге, и теперь он возобновил старые знакомства и, чтобы доказать свою искренность, сделал свой вклад в фонд партии. Он взял свою семью на один из массовых митингов, и конечно, ни усталости, ни вялости не было видно на этом общественном событии. Зал был заполнен до отказа, знамёна и лозунги были повсюду, и когда появлялись любимые партийные ораторы, гром аплодисментов был готов обрушить крышу. Эти люди не орали и не угрожали, как это делали коммунисты, они обсуждали практические проблемы, стоящие перед немецкими рабочими, и осуждали обе группы экстремистов, вводящих народ в заблуждение ложными обещаниями. Это была достойная встреча, и Ирма чувствовала себя более комфортно. С ней, похоже, здесь не собирались бороться.

На пути домой молодые люди обсуждали то, что они слышали. Бесс завела ту же самую грампластинку, что и дядя Джесс, и сказала, что партия устарела, это партия дедов, но у неё есть средства вывести толпы на улицу. «Но», — добавила она: «эти муниципальные советники, повторяющие свои лозунги, похожи на толстых, сытых попугаев, одетых в сюртуки».

«Конечно, у коммунистов лозунгов нет!» — возразил Ланни, не без злобы. Эти двое любили друг друга, но не могли обсуждать политику без драки.

Бесс имела в виду чиновников, которые сообщали о своих усилиях по увеличению поставок молока городу и снижению его цены. Ланни знал, что социалисты обсуждали ту же тему в Нью-Йорке. Это было важно для бедных женщин. «Конечно, это скучно и прозаично», — признал он: «Не так интересно, как призыв к революции на следующей неделе».

«Я знаю», — взорвалась сестра: «Но пока вы обсуждаете цены на молоко, нацисты достают оружие из тайников и планируют контрреволюцию на следующей неделе».

«И реакционные князья в сговоре с ними, и крупные капиталисты вкладывают деньги для покупки оружия!» — Таким образом, Ганси затронул опасную тему, так как его отец был одним из этих капиталистов. Как долго этот секрет сохранится в семье Робинов?

Ланни хотел услышать все стороны. Он хотел знать, что нацисты делают и что говорят. Хотя бы для того, чтобы отправить Рику отчёт об этом. Среди его знакомых в Берлине был Генрих Юнг, голубоглазый «арийский» энтузиаст из Верхней Силезии. Генрих проучился три года для того, чтобы стать преемником своего отца на посту главного лесничего во владении графа Штубендорфа. Но теперь все было в прошлом, и Генрих стал должностным лицом Национал-социалистической немецкой рабочей партии, одним из боссов того, что они называли Гитлерюгенд. В течение семи или восьми лет он отсылал пропаганду в Бьенвеню для Ланни Бэдда, не теряя надежды, что чистокровный «ариец» почувствует тягу к расовым узам.

Ланни позвонил ему по телефону, Генрих был в восторге и просил его приехать в штаб-квартиру партии. Посетитель не счёл нужным упомянуть тот факт, что живёт в доме одного из самых печально известных еврейских Schieber[20]. Это действительно не имело никакого значения. Чудачества американцев нельзя сравнивать с чудачествами немцев. Немецкий путешественник описал Америку, как «землю неограниченных возможностей», и богатые и успешные люди из этой сказочной страны ходили по обычной земле Европы, как полубоги. Даже сам фюрер был в восторге от них, заслушав доклад, что они не смогли убежать от могучей германской армии. Это будет яркий успех, которым может гордиться молодой партийный функционер, если он сможет получить такого видного адепта новой религии крови и почвы.

Голубоглазый и светловолосый молодой пруссак заматерел за последние три или четыре года, пока Ланни его не видел. У него был свой личный кабинет в величественном нацистском здании, и он был окружен принадлежностями власти: файлами и диаграммами, телефонами на столе, и зуммером, чтобы вызвать свих подчиненных. Он носил униформу Sturmabteilung[21], тех партийных солдат, которые маршируют под удары барабанов и стали уже знакомыми достопримечательностями в немецких городах: коричневую рубашку и брюки с черным кантом, блестящие черные сапоги, красную повязку с чёрной свастикой. Красивый, умный, энергичный, и Прочь с его дороги. Die Strafie frei Den braunen Bataillonen![22]

Генрих достаточно долго расспрашивал Ланни о жене и ребенке, о которых он слышал от Курта. Выполнив формальности, он начал разливаться соловьем о чудесах, которые были достигнуты в НСДАП, сокращение от немецкого названия партии. Вспомнив старые времена, когда студентом лесного хозяйства изучал, как крошечные ростки пробиваются через мёрзлую почву, Генрих промолвил английскую пословицу, как будто отвечая на уроке английский английского языка в школе: «Tall oaks from little acorns grow!»[23]

Иерархическая шкала была представлена, и Ланни был поднят до самых верхних ветвей этого безудержно ветвящегося дуба. Гит-лерюгенд составлял ветви, где в изобилии появлялись новые ростки. Именно для этих ветвей и существовало всё дерево. Будущая Германия должна научиться маршировать и сражаться, петь песни славы и гимны новому фатерланду, который она собиралась построить. Её должны хорошо кормить и тренировать, держать в отличном физическом состоянии. Она должна знать символ нацистский веры, и присягнуть тому, что называется Fuhrerprinzip[24], вере в то, что личность существует для государства, и что государством руководит один священный лидер. Независимо от того, откуда пришли молодые люди, нацисты сделают их всех одинаковыми: идеальными членами партии, послушными, потому, что повиноваться это радость, потому, что будущее принадлежит тем, кто силен, уверен в себе и объединен.

Ланни видел, как этот принцип работает в душе этого крепкого молодого «арийца», и теперь понял, что тот является машиной, превращающей тысячи других заготовок в себе подобных. Машина для производства машин! На стене висел карта, показывающая, где были расположены филиалы этой молодежной машины, и они были не только в Германии, но в каждом городе на Земле, где жили немцы. Были схемы и диаграммы, так как в этой стране все делалось с научной точки зрения, в том числе гитлеровская пропаганда. «Deutscbland Erwache!»[25], - гласил плакат на стене Генриха. Фюрер был великим изобретателем лозунгов. Он удалится в тайное место, и там обдумает и взвесит все сотни лозунгов, которые придут ему в голову, и когда он выберет один, тот окажется на плакатах, и его будут кричать на митингах в каждом селении страны. «Германия, очнись!»

Ланни умилила гордость, с которой молодой чиновник показал и объяснил сложную организацию, в строительстве которой он участвовал. В ней были различные отделы и подразделения, каждое из которых возглавляло должностное лицо, имевшее одно из этих сложных названий, которые так нежно любили немцы. Главой этой величественной машины был, конечно, несравненный Адольф, Partei- und oberster SA. Fuhrer, Vorsitzender der N.S.DA.P.[26] При нем были адъютанты, Секретариат и начальник штаба, Reichsjugendfuhrer[27] (который был начальником Генриха), директор персонала, а также директора меньшего калибра полдюжины различных штабов, бизнес-менеджер, секретарь, президиум, директорат райха.

Присутствовала и политическая организация, или, вернее, даже две, P.O. 1 и P.O. 2. В обе входили подобные подразделения, повторявшие указанные выше — все, кроме фюрера. От услышанного кружилась голова, неспособная воспринять все эти обязательства и обязанности: Иностранный Отдел, Отдел экономической политики, Отдел расы и культуры, Отдел внутренней политики, Правовой отдел, Инженерно-технический отдел, Отдел трудовой повинности. Руководители пропаганды в райхе номер 1 и номер 2, руководители инспекции в райхе 1 и 2. Комитет расследований и исправлений, что по-немецки звучало потрясающе: Untersuchungs und Schlichtungsausschuss или USCHLA! Не надо улыбаться над этим, Генрих Юнг объяснил, что партия готовится взять на себя судьбы Фатерланда, не говоря уже о судьбах многих деградирующих стран Европы и мира, и весь этот механизм нужно будет увеличить. Комитет по гимнастике и спорту, Бюро руководителя по печати, Zentralparteiverlag, Personalamt³¹ и многое другое. Генрих заведовал одним из отделов гитлеровской молодежи, отвечавшим за двадцать один географический участок по всей Германии. Там была школа для будущих нацистских лидеров, отдел публиковал журналы: три ежемесячных и один двухнедельный. В него входили подразделения прессы, культуры, пропаганды, оборонно-спортивной работы. Они учили не только бороться с молодыми коммунистами, но и превращать эту борьбу в спорт! Также были юниорские организации, Deutsches Jungvolk[28] и Bund Deutscher Madel[29] и Studentenbund[30] и Женская Лига и так далее, по-видимому, без конца. Вежливый Ланни Бэдд был рад, что разговор проходил во время выборов, и что многие подчиненные ждали получить приказы от этого чересчур рьяного пропагандиста.

Молодой партийный чиновник просто должен был оказать старому другу услугу: взять его на чрезвычайное Versammlung во Дворце спорта, которое должно стать заключительным аккордом нацистскою кампании. Там выступит сам фюрер с окончательным обращением к немецким избирателям. Это будет то, что мир до этого никогда не видел. В течение нескольких месяцев этот чудесный человек стремительно перемещался по всей стране на самолете или в своём быстром Мерседесе с речами, выступая сотни раз. Он носил рыжевато-коричневый плащ, в котором Ланни видел его в старые времена. Возможно, на нём был не тот же плащ, но сам остался таким же простым, преданным, вдохновленным и вдохновляющим лидером, чья миссия состоит в том, чтобы возродить Германию, а затем и весь мир. Heute gehort uns Deutschland und morgen die ganze Welt![31]

Генрих объяснил, что места получить будет трудно. В дверях Дворца спорта с раннего утра стояла очередь жаждущих туда попасть. Конечно, для важных персон места будут зарезервированы, и Ланни получил четыре билета. Он знал, что ни один из Робинов не пойдет на нацистское собрание. Это действительно было бы небезопасно, кто-то может плюнуть им в лицо, или побить их, если они не будут выступать с нацистским приветствием и кричать «Хайль Гитлер». Бесс ненавидела движение и его мировоззрение, и ее любопытство было полностью удовлетворено наблюдением штурмовиков на марше и чтением о них время от времени в своих газетах.

Задолго до двадцати часов Ланни и его жена, Бьюти и ее муж были на своих местах. Играли оркестры, продавцы литературы усердно работали, и вооруженные отряды несли вахту на всей огромной арене. Коммунистов не пускать! На транспарантах и плакатах были всем знакомые лозунги: «Долой Версаль!» «Свобода и хлеб!» «Германия, очнись!» «Конец репарациям!» «Общее благо выше частных интересов!» «Разорвать узы процентного рабства!» Этот последний «радикальный» лозунг был лозунгом давно минувших дней. Робби отметил, что этот лозунг был практически таким же в Соединенных Штатах во времена популистов и гринбекеров. Он был обращен к должникам, мелким фермерам, мелким предпринимателям, чувствовавших, что их вытесняют крупные тресты. Движение Гитлера было бунтом низов среднего класса, чьи сбережения были уничтожены инфляцией и кто считал себя отброшенным к статусу пролетариев.

Присутствующие показались Ирме гораздо приятнее на вид, чем те, которых она видела на двух предыдущих митингах. Чёрносеребристые мундиры Schutzstaffel[32], которые выступали в качестве билетёров и охранников, были новыми и довольно элегантными. Эти молодые люди демонстрировали расторопность и эффективность. Пение с пафосом двадцати или тридцати тысяч человек было впечатляющим. Ирма не понимала, что эти песни были полны ненависти к французам и полякам. Она знала, что нацисты ненавидели евреев, и она выражала сожаление по этому поводу. Ей очень нравилась одна еврейская семья, но она боялась, что с другими евреями должно быть что-то не так, потому, что об этом говорило много народу. В любом случае, немцы должны сами решать в своей собственной стране.

Пение и речи продолжалось в течение часа или около того. Потом раздался грохот барабанов и пение труб у главного входа, и все мужчины и женщины на огромном пространстве вскочили на ноги. Der Fuhrer kommt![33]. Полк штурмовиков торжественным маршем пронёс флаги с навершием на кончиках древков. Оркестры играли триумфальные мотивы, под которые боги шли через мост радуги в Валгаллу в заключительных сценах Das Rheingold[34]. Затем партийные лидеры, военные и великий вождь, прошли колонной в виде полого квадрата, стороны которого защищали их одного и единственного лидера. Кто-то с артистическим вкусом планировал все это. Этот кто-то научился от Вагнера, как совместить музыку, декорации, и действия таким образом, чтобы символизировать основные устремления человеческой души, чтобы дать прочувствовать обычному человеку его собственные сокровенные стремления.

Кто был этот гений? Все в зале, за исключением нескольких Бэддов, считали, что это был маленький человек, который шел в центре этого почетного караула. Простой человек в старом рыжевато-коричневом плаще, тот, кого почести не смогут испортить, тот, кто посвятил себя служению Фатерланду. Тот, кто рожден от простых людей, сын малоизвестного австрийского таможенного чиновника, капрал мировой войны раненый и отравленный газом. Простой рабочий человек, мечтатель величественной мечты об освобождении Германии и возвращении ее места среди стран, или, возможно, и над ними.

Он не носил шляпу, и его темные волосы, длинные и зачёсанные на одну сторону, падали то и дело на его бледный лоб и также убирались. Он не фасонил, был скромным человеком, простой как все, ему можно было пожать руку, он дружески улыбается тем, кто приветствуют его. Разразилась буря аплодисментов, Heils[35] слились как капли дождя, превращающегося в ливень. Нельзя было услышать отдельные приветствия, звуки соединились в союз, как Национал-социалистическая немецкая рабочая партия.

Ланни никогда не присутствовал на старомодном американском молельном бдении, но его друг Джерри Пендлтон из Канзаса рассказывал ему об этом, а здесь происходило совсем другое. Там кто-то из американского Юга или Среднего Запада приезжал и обучал искусству возбуждения душ неискушенных людей, чтобы позволить им принять участие в том, что делается для них. Или здесь что-то, что возникает из неискушенных душ в любой части мира? Выступавшие на этой сцене задавали вопросы, и двадцать тысяч глоток выкрикивали на них ответы. Только они не кричали: «Славься, славься, Аллилуйя!» и «Благослови, душа моя, Господа!»[36] их мирские крики были: «Долой Версаль!», «Смерть жидам!» и «Германия, очнись!»

Семь лет назад Ланни наблюдал, как Чарли Чаплин выступал в большой пивной в Мюнхене. И вот он снова здесь с теми же глупыми маленькими темными усиками, с такой же застенчивой, скромной и оправдывающейся манерой. Но теперь он потолстел, лучше питается. Теперь, кроме того, два десятка прожекторов направлены на него, рассказывая всем, что внешность обманчива, и что он — номер один. Баннеры и символы, лозунги и ритуалы, надежды и решимость, все вышли из его души. Он Мессия, единственный ниспосланный и отправленный спасать фатерланд в час его величайшего испытания.

Он начинает говорить, а Ланни знает каждую интонация. Спокойная в начале, и огромный зал замер, как вселенная прежде, чем Бог создал её. Но вскоре прорицатель начинает разогревать публику, доходя до своей темы. Лозунги, которым он учил всю Германию, воздействуют и на него, как и на других. Они господствуют над всем его существом. Они — искры из жгучего пламени, которое день и ночь горит в нем. Пламя ненависти «Ади» к его несчастной и погубленной жизни! Ненависти к своему отцу, тупому мелкому бюрократу, который хотел сделать сына, таким же, как он сам, и не позволил ему стать художником. Ненависти к критикам и дилерам, которые не признают его жалкие попытки в живописи. Ненависти к бомжам и бродягам в ночлежках, которые не хотели слушать его вдохновенный бред. Ненависти к русским, французам, англичанам и американцам, которые не позволили малоизвестному капралу выиграть войну. Ненависти к марксистам, которые предали Германию, нанеся ей удар в спину. Ненависти к евреям, которые сделали деньги из её несчастья. Ненависти ко всем, кто сейчас стоит на ее пути, кто выступает против партии Ади, который должен спасти ее от унижения. Все эти ненависти вспыхнули из взорванной души и подожгли пороховую бочку, в которую превратилась Германия. И вот она пылает, пылает!

Фюрер не обладал чувством юмора, у него не было никаких следов шарма. Он был человек необразованный и говорил с австрийским акцентом, не всегда грамматически правильно. Его голос был хриплым от тысячи речей, и он безжалостно его напрягал. Он говорил слишком возбужденно и пронзительно кричал. Он махал руками, грозил кулаком в лицо врагов Германии. Пот заливал его рыхлое и достаточно мешковатое лицо. Его тяжелые волосы падали ему на глаза и их приходилось убирать.

Ланни знал каждый жест, каждое слово. Ади ничему не научился, не изменился ни на йоту за семь лет. Он просто повторял то же самое миллионы раз. Его книга в двух частях, которую Ланни прочитал со смешанной тревогой и смехом, стала библией новой религии. Были проданы миллионы экземпляров, нельзя даже предположить, сколько было издано брошюр, листовок и газет, печатавших выдержки из книги и её повторения. Конечно, счёт шел на миллиарды. Тиражи некоторых нацистских газет достигали сотен тысяч в день, и в течение ряда лет росли. Генрих рассказал Ланни, что в ходе нынешней кампании они провели почти тридцать пять тысяч митингов в Германии, и какое количество литературы было продано на каждом из них. Ланни, слушая и наблюдая за бешеной толпой, вспомнил строки из своей антологии поэзии. Строчки, которые звучали мелодично и волнующе, но он их не понял, когда читал их в детстве:

Предыдущие выборы в рейхстаг состоялись менее, чем два с половиной года назад, и на тех выборах социал-демократы получили более девяти миллионов голосов, коммунисты — более трех миллионов, а нацисты менее одного миллиона. Две последних партии вели активную работу с тех пор, и условия способствовали экстремистам. Экономический крах в Америке сделал там сельскохозяйственную продукцию убыточной, и это вызвало немедленную реакцию в Германии. Крестьяне должны были продать урожай прошлого года с большими убытками. Что касается рабочих, то их было четыре миллиона безработных, и все остальные ожидали такой же участи. Эти группы были уверены, что надо голосовать за изменения, но какие?

Невозможно провести неделю в возбужденной стране и не придти в возбуждение. Это стало своего рода спортивным тотализатором. Надо выбрать фаворита и сделать ставки. Согласно человеческой природе веришь в то, на что надеешься. Ланни убедил себя в том, что осторожный и флегматичный немецкий народ предпочел бы тщательно продуманную программу социалистов и отдаст им большинство голосов, чтобы те смогли воплотить свою программу в жизнь. Но Йоханнес Робин, который был настроен на пессимизм, ожидал худшего, имея в виду, что коммунисты выйдут на первое место. Красный Берлин станет алым или темно-красным, а то, и наиболее ярким из оттенков.

Результаты поразили их всех, за исключением, возможно, Генриха Юнга и его товарищей по партии. Социал-демократы потеряли более полумиллиона голосов. Коммунисты получили более миллиона с четвертью. В то время за нацистов количество голосов увеличилось с восьмисот тысяч до почти шести с половиной миллионов: прирост на семьсот процентов за двадцать восемь месяцев! Если считать в миллионах то, грубо говоря, социал-демократы получили восемь с половиной, нацисты — шесть с половиной, а коммунисты — четыре с половиной.

Новости взорвали остальной мир, как фугас. Государственных деятелей союзных стран по мировой войне, уверенных, что Германия опутана цепями. Международных банкиров, ссудивших ей пять миллиардов долларов. Переговорщиков, которые в начале этого 1930 года добились ее подписи под планом Юнга, по условиям которого она обязалась платить репарации в течение пятидесяти восьми лет. Теперь все они вдруг обнаружили, что шесть с половиной миллионов жертв войны были напрасны! Военные доходы должны были быть конфискованы, тресты национализированы, универмаги переведены в коммунальную собственность, спекуляция землей запрещена, а ростовщики и спекулянты подвергнуты смертной казни! Такова была нацистская внутренняя программа для Германии. В то время как внешняя программа нацистов включала денонсацию Версальского договора, отмену плана Юнга, и в случае необходимости, войну за освобождение Германии от «еврейских плутократий» Франции, Великобритании и Америки!

Хозяин дома, где гостил Ланни, был неприятно удивлен этими результатами выборов, но, подумав, решил не слишком беспокоиться. Он сказал, что всё не так плохо, как нам кажется. Он добавил, что экстремистские высказывания нацистов были нужны только для того, чтобы получить голоса. У него были свои личные источники информации, и он знал, что ответственные руководители были смущены неосторожностью своих молодых последователей. Если тщательно изучать нацистскую программу, то можно увидеть, что она полна всевозможных двусмысленных фраз и пунктов, предусматривающих отказ от взятых обязательств. Во время Кампании в Берлине ораторы обещали черни «конфискацию без компенсаций» больших поместий юнкеров. А между тем, в Восточной Пруссии, нацисты получили поддержку со стороны юнкеров, указывая на пункты программы: земли, подлежащего конфискации, должны быть «общественно-необходимыми». А ведь легко решить, что земля ваших друзей и сторонников не входят в эту категорию!

Но все же Йоханнес решил перевести часть активов в Амстердам и Лондон и проконсультироваться у Робби Бэдда об увеличении инвестиций в Америке. Сотни других немецких капиталистов приняли аналогичные меры. И, конечно, нацисты обнаружили это, а пресса начала кричать, что эти «предатели плутократы» должны быть наказаны смертной казнью.

Богатые не отказались от своих удовольствий ни из-за выборов, ни из-за их результатов. Модные портнихи, модистки, ювелиры мечтали встретиться с известной фрау Ланни Бэдд, geborene⁴² Ирмой Барнс. Они демонстрировали свои отборные товары, а искусные мастера, усаженные на всю ночь, трудились, не покладая рук, чтобы удовлетворить ее прихоти. Когда она почувствовала, что должным образом экипирована, то начала выезжать. А содержимое ее дорожных кофров, которые Физерс привезла из Жуана, было передано в распоряжение старшей фрау Бэдд, которая погрузилась в них с криками восторга, ибо вещи были или почти неношеными, или совершено новыми и стоили больше, чем все, что она когда-либо была в состоянии позволить себе в жизни. Потребовалось несколько изменений, чтобы кое-что расширить из-за чересчур обильного режима питания на яхте, и белокурая и цветущая Бьюти была готова предстать перед королями стали, угля, химии, поташа, картофеля, или Renten-marks[38].

Она не чувствовала себя униженной, играя вторую скрипку в семье, потому была бабушкой. Кроме того, она не забыла урока краха на Уолл-стрите. Пусть Ирма оплачивает семейные счета и нянчит ребенка семьи, а ее свекровь будет делать все, что во власти социальной интриганки высшей квалификации, чтобы рекламировать ее состояние, представлять ее в выгодном свете, способствовать встречам с нужными людьми и созданию правильных впечатлений. Бьюти даже написала матери Ирмы, чтобы убедить ее приехать в Берлин и помочь в решении этой задачи. Между ними не должно быть никакого соперничества или ревности. Напротив, они должны стать партнерами, чтобы Ирма получила все, на что ей дает право ее элегантность, обаяние и социальное положение, Бьюти воздержалась от слова богатство.

Ланни, конечно, должен был активно в этом участвовать. Он сам напросился на эту роль, и теперь не мог отступить. Он должен был позволить портным приходить и примерять свои новые одежды, и терпеливо стоять во время подгонки. Независимо от того, как скучно это было, независимо от того, что он предпочел бы проиграть некоторые новые композиции Хиндемита! Его мать ворчала на него и научила его жену тоже ворчать, такова печальная судьба всех добрых людей. Когда он и Ирма были приглашены на обед к принцу Ильзабургу цу Шварцзальдеру или на бал во дворце барона фон Фридриксбруна, было бы немыслимо Ирму лишить таких почестей, и разразился бы скандал, если бы кто-то другой сопровождал ее.

Но не было никакого скандала, если Йоханнес Робин сопровождал старшую фрау Бэдд, так как всем было известно, что его жена была плохо приспособлена к светской жизни. Бьюти, с другой стороны, позаботилась о своей привлекательности, что никто не мог догадаться, сколько ей лет. Она была пышной уже полностью распустившейся розой. Светское общество ошибалось в своих предположениях относительно хозяина и его гостьи, каждый участник этой странной пары был счастлив со своим супругом, а оба супруга предпочитали оставаться дома. Мама Робин, чтобы следить за двумя младенцами, которых она одинаково обожала. А Парсифаль Дингл, чтобы читать публикации Новой мысли и произносить те молитвы, которые, как он был твердо уверен, влияли на души всех людей, которых он знал, охраняя их от зависти, ненависти, злобы и от полного отсутствия щедрости. У самого Парсифаля было так мало перечисленных мирских пороков, что он даже не считал за унижение, что его жену называют старшей фрау Бэдд.

Еврей, который родился в лачуге с земляным полом при царском режиме, был горд сопровождать обеих дам Бэдд в die grosse Welt⁴⁴ Берлина. Он так и откровенно сказал им с юмором и без подобострастья. А ещё он заявил, что когда он с ними, то его кровь считается чистой, а его состояние незапятнанным. И добавил, что многие вновь прибывшие Schieber платили миллионы марок за вступление в высшее общество, а он, хитрый, получил всё практически бесплатно. Он мог говорить такие вещи, не просто потому, что Бесс и Ганси породнили их семьи, а потому, что он знал, что нужен Робби Бэдду для бизнеса, как ему самому были нужны дамы Робби в социальной сфере. Честная сделка, и все заинтересованные стороны понимали это.

Так бывший Яша Рабинович из Лодзи дал торжественный прием и бал в честь двух дам Бэдд. Праздничное убранство было тщательно продумано, список гостей усердно изучен, а повара трудились в течение недели, готовя фантастические блюда. Приемные комнаты Мраморного дворца, который был похож на железнодорожный вокзал, напоминали мечту режиссера фильма о Бали или Бразилии. Во всяком случае, это было колоссальное событие, и Йо-ханнес сказал, что магнаты, которые придут, не будут исключительно его собственными деловыми партнерами, государственные деятели, не будут исключительно теми, кто получал от него средства на свои кампании, а члены аристократических семей не будут исключительно теми, кто был должен ему деньги. «Кроме того», — добавил проницательный наблюдатель: «они приведут с собой своих жен и дочерей».

Ланни Бэдд в своем лучшем праздничном костюме, бродил в этом ослепительном обществе, выражал присутствующим уважение, помогая им чувствовать себя как дома, танцевал с любой прусской девочкой-подростком, страдающей от отсутствия внимания, направлял официантов к любой пожилой даме, страдающей желудком. Пожилые дамы с величественными манерами и с большими розовыми бюстами, но без бретелек, и с невероятно голыми спинами. Слуги в розово-зеленых ливреях с золотыми пуговицами, в белых шелковых перчатках, чулках и в лёгких бальных туфлях с розетками. Ланни покорно изучил список важных персонажей и знал, кого приветствовать, не совершая бестактности. Он помог обучить свою жену, так чтобы она могла соответствовать величию своего состояния. Никогда не мечтал о карьере светского бездельника!

«Вы знаете, графа Штубендорфа?» — спросила одна из величественных пожилых валькирий.

«Я никогда не имел чести», — ответил американец: «Но я посещал дом Его превосходительства много раз».

«Действительно?» — вопрошает Его превосходительство. Он высокий и прямой, как шомпол, с острыми, глубокими морщинами, седыми волосами не более, чем на полсантиметра в длину. Его очень яркая новая форма украшена орденами и медалями, которые он заработал в течение четырех лет никогда не забываемой войны.

Ланни объяснил: «Я был большую часть своей жизни другом Курта Мейснера».

«Действительно?» — ответил граф. — «Мы считаем его великим музыкантом, и гордимся им в Штубендорфе.»

«Я провел несколько рождественских каникул в доме Мейснера», — продолжал молодой американец: «Я имел удовольствие слушать ваши обращения к вашим людям каждый год, и я слышал вашего почтенного отца до войны».

«Действительно?» — повторяет снова Его превосходительство: «Я не могу жить там больше, но я возвращаюсь туда два или три раза в год, из-за лояльности к своим людям». Седой воин донес до своего бывшего врага: «Я не могу жить в моем родовом доме, потому что он стал частью Польши и управляется лицами, которых я считаю почти недочеловеками. Вы и ваши армии сделали это, незаконно вмешавшись в дела Германии и выхватив трудные победы у нее из рук. Затем вы ушли, оставив нас на разграбление хищным французам и мелочным торгашам англичанам».

Это был не вопрос для обсуждения. Поэтому Ланни промямлил несколько вежливых слов без особого значения и отошёл к другой группе, размышляя: «Если Йоханнес думает, что он сможет расположить к себе этого джентльмена, то он, безусловно, обманывает самого себя».

Но Ланни сделал ошибку, которую он обнаружил позже, вечером. Чопорный аристократ подошел к нему и заговорил снова более теплым тоном. — «Мистер Бэдд, я осознал, что помню вас в Штубендорфе. Кроме того, Мейснер рассказывал о вас».

«Герр Мейснер относился ко мне, как к одному из своих сыновей», — скромно ответил Ланни.

«Ein braver Mensch[39]», — подтвердил Его превосходительство. — «Его сыновья служили верой и правдой». Он продолжил говорить о семье своего управляющего, от способностей и честности которого он зависел, как до него зависел и его отец. Слушая эти формальные речи, Ланни догадался, что произошло. Пожилая валькирия напомнила графу, что этот счастливчик, молодой Taugenichts,[40] женился на сказочно богатой наследнице. А Его превосходительство предполагал что, это какое-то молодое ничтожество, корчащее из себя важную шишку и заявляющее о своей близости с одним из его сотрудников!

И вот великий аристократ проявляет снисхождение, noblesse oblige[41]. Он все знал про мистера Бэдда, о, конечно! — «Курт Мейс-нер сочинил значительную часть своей музыки в вашем доме, я слышал». Он не добавил: «Я слышал, Курт Мейснер был любовником вашей матери в течение многих лет». Он говорил о композициях Курта и показал, что он действительно знал о них. Echt deutsche Musik[42], которую можно безоговорочно хвалить. Молодого франко-американца, который построил студию для работы немецкого музыкального гения, можно сравнить с юнкером, который предоставил меблированный коттедж для гения и его семьи.

А теперь выяснилось, что Ланни служил секретарем-переводчиком в штате американской Комиссии, которая вела переговоры о мире. «Я хотел бы поговорить с вами о тех парижских днях», — отметил генерал. — «Вы могли бы объяснить некоторые моменты, касающиеся американской позиции, которая всегда была для меня загадкой».

«Я буду рад сделать все возможное», — вежливо сказал Ланни. — «Вы должны понимать, что ваш великолепный Schloss⁴⁹ произвел большое впечатление на маленького мальчика, и ваш отец, и вы сами казались мне очень важными личностями».

Его превосходительство приветливо улыбнулся. У него не было ни малейшего сомнения, что его отец был великой личностью, и что сейчас он таким же является. «Планируете ли вы приехать в Штубендорф на это Рождество?» — спросил он.

«Курт приглашал нас», — был ответ. — «Но я не уверен, что мы сможем».

«Я был бы счастлив, если бы вы и ваша жена посетили Schloss, как мои гости», — сказал граф.

«Большое спасибо», — ответил молодой человек: «Я должен буду попросить Мейснеров не ждать нас».

«Я думаю, что они сделают это», — сухо предположил собеседник.

— «Я дам вам знать немного позже. Я должен посоветоваться с женой». Еще одна особенность американцев: они советуются со своими женами, а не говорят им! Но, конечно, когда жена так богата, как эта — Как её зовут?

Они наблюдали за этой драгоценной женой, танцующей с красивым молодым атташе американского посольства. Она более, чем когда-либо, напоминала молодую Юнону. Умелец кутюрье, должно быть, имел этот образ в виду, потому что сделал ее платье из белого шелковистого шифона с намеком на Древнюю Грецию. Из ювелирных украшений она носила только двойную нитку жемчуга. Ее состояние не нуждалось в большом количестве украшений для рекламы, для этого были газеты. Она танцевала с величественной грацией, нежно улыбаясь и никогда не болтая. Да, молодая богиня, и украшение бального зала любого Schieber.

Когда вечеринка закончилась, Ланни сопроводил ее наверх. Она обещала, что не выпьет более двух стаканов шампанского, и сдержала свое слово, но была немного взволнована присутствием столь многочисленных знаменитых персон, чьи костюмы, поведение и манера говорить были рассчитаны произвести впечатление на дочь когда-то рассыльного с Уолл-стрита. Она и ее муж говорили о присутствовавших, в то время как горничная помогала снять с нее платье. После необходимых пятнадцати минут отдыха, принесли ребенка для кормления. Почти восьмимесячного, такой большой свёрток, полный брыканием, ёрзанием и бульканьем. Девочка никогда не нуждалась в приглашении, быстро устроилась. Во время кормления, Ланни рассказал матери о приглашении в Штубен-дорф. Он много рассказывал о «Замке с рождественской открытки» с его заснеженными крышами, сверкающими в лучах утреннего солнца, и сделал это, кажется, так романтично, что Ирма почувствовала, как это было с ним семнадцать лет назад.

«Мы поедем?» — спросила она.

— Если тебе захочется.

— Я думаю, что это будет чудесно! Затем, после некоторого размышления: «В обществе мы будем глядеться хорошей командой, не так ли, Ланни!»

Результаты выборов поставили Генриха Юнга в центре власти. Он позвонил Ланни по телефону и выразил свой восторг. Нет партии, кроме НСДАП, а Генрих пророк её! Не будет ли Ланни любезен, приехать к нему домой как-нибудь вечером и встретиться с женой и с одним из его друзей? Ланни сказал, что будет рад сделать это. Он только что получил письмо от Рика, которое говорило, что немецкие выборы произвели большое впечатление в Англии, и если бы Ланни отправил подборку книг по данному предмету и свои замечания о душевном состоянии страны, то Рик мог бы написать статью для одного из еженедельников. Ланни хотел помочь своему другу и дать понять англичанам, что означает новое движение. Это, конечно, совпадало с интересами Генриха, и он вызвался собрать всю литературу и для того, чтобы статья была написана и чтобы избавить Рика от хлопот!

Ланни оставил свою жену за комфортной семейной игрой в бридж, а сам поехал в пригород в сторону Потсдама, где молодой чиновник жил в скромном коттедже. Генрих выбрал себе правильную deutsches Madel[43] с синими глазами, такими же, как свои собственные, и в соответствии с нацистскими нордическими принципами, которые ставили задачу увеличить правящую расу. Они с гордостью показали двух белокурых милашек, спящих в своих кроватках, и одного взгляда на Ильзу Юнг было достаточно, чтобы понять, что семейство ждёт пополнение. Это было особенностью нацистской доктрины, которые наблюдал Ланни уже у итальянских фашистов. С одной стороны утверждалось, что территория страны должна была расширяться, чтобы дать место растущему населению, а с другой стороны, говорилось, что их население должно быть увеличено с тем, чтобы территория могла быть расширена. В стране Муссолини эта потребность была известна как sacro egoismo[44], и Ланни безуспешно пытался разгадать, почему качество, которое считается пороком у человека, становится святым у группы. Он надеялся, что придёт день, когда народы станут порядочными.

Генрих пригласил к себе спортивного руководителя одной из молодежных групп в Берлине по имени Хьюго Бэр. Он был еще одним образцом нордического идеала, которому, как ни странно, очень многие из лидеров партии не отвечали. Между интеллектуалов Берлина ходила шутка о том, что идеальный «ариец» должен был быть белокурым, как Гитлер, высоким, как Геббельс, и стройным, как Геринг, и так далее, насколько хватит вашей вредоносной эрудиции. Но у Хьюго были гладкие румяные щеки и волнистые золотые волосы, и, несомненно, в тренажерном зале можно было разглядеть его фигуру, как у молодого Гермеса. Он до недавнего времени был ярым социал-демократом, работал в молодежном движении в этой партии. Он не только мог рассказать обо всех скандалах этой партии, но он знал, как представить национал-социализм как единственно верный и реальный социализм, с которым немецкие рабочие должны были завоевать свободу для себя, а потом для трудящихся всего мира.

Человеческий разум странная вещь. Эта пара читала Майн Кампф, как свою священную книгу, и выбирала из неё то, что они хотели. Они знали, что Ланни тоже читал книгу, и предполагали, что он выбрал то же самое. Но Ланни отметил другие места, в которых фюрер дал понять, что он не имел ни малейшего интереса давать свободу рабочим других наций или рас, но, напротив, был полон решимости заставить их работать на благо расы господ. «Ариец» был просто мысленный образ для немцев и для других лиц, определенного образования и социального положения, которые были готовы присоединиться к нацистам и помочь им захватить власть.

Тем не менее, Ланни пришёл туда не для того, чтобы обращать на путь истины двух нацистских чиновников. Он позволил Хьюго Бэру разговаривать с собой по-дружески, а сам записывал, что может представить интерес для читающей публики Англии. Хьюго был новичком в движении и более наивным, чем Генрих. Он заглотал первоначальную нацистскую программу, как крючок, леску и грузило. Что до убеждений, то любая цитата оттуда решала любой спорный вопрос. Ланни Бэдд, циничный обыватель, продукт нескольких декадентских культур, хотел бы спросить: «Как Гитлер может получать средства от фон Папена и других юнкеров, если он на самом деле хочет разбить на более мелкие части крупные землевладения Пруссии? Как он может получать средства от Фрица Тис-сена и других королей стали, если он хочет национализировать крупную промышленность?» Но что хорошего от этих вопросов? Хьюго, несомненно, думал, что все партийные средства получались из пфеннигов рабочих, что знамёна и нарукавные повязки, коричневые рубашки и блестящие сапоги, автоматические пистолеты и пулеметы фирмы Бэдд были приобретены за счет прибыли от продаж литературы! Генрих, возможно, знал лучше, но не признавал этого, и Ланни не мог назвать свои источники информации. Лучше просто слушать и делать осторожные заметки, и пусть Рик напишет статью под названием: «Англия, очнись».

Сразу после выборов прошел суд в Берлине над тремя офицерами, обвиняемых в нацистской пропаганде в армии. Это привлекло большое внимание общественности, и Адольф Гитлер был вызван в качестве свидетеля и произнес одну из своих характерных тирад, заявив, что когда его партия придёт к власти, то «ноябрьские преступники», то есть люди, создавшие республику, предстанут перед Народным трибуналом. «Головы полетят с плеч», — сказал он. Такие высказывания шокировали цивилизованных немцев, и Йохан-нес Робин взял их в качестве доказательства того, что он говорил Ланни прежде: все, что нужно было сделать, это дать этому парню веревку, а повесится он сам. Во многих кругах требовали, чтобы Гитлера судили за измену. Но, вероятно, правительство было такого же мнения, что и Йоханнес. Зачем вешать человека, который сам был готов повеситься? Три офицера были уволены из армии, а Ади продолжал свою пропаганду в армии, как и везде.

Ланни пригласил гауптмана Эмиля Мейснера на обед, и они говорили об этих проблемах. У старшего брата Курта, ветерана Первой мировой войны, были, как у младшего брата, бледно-голубые глаза и коротко стриженые соломенного цвета волосы, но не его пылкий темперамент. Он согласился с Ланни, что Курт был введён в заблуждение, и что фюрер был опасным фанатиком. Эмиль был лоялен к существующему правительству. Он сказал, что всегда таким же будет отношение армии, и обязанностью каждого офицера, независимо от одобрения политики лиц, находящихся у власти.

«Вы будете повиноваться нацистам, если они возьмут власть?» — спросил американец.

Эмиль закрыл глаза на мгновение, как будто, чтобы скрыть болезненную реакцию, которую вызвал в нем этот вопрос. «Я не думаю, что это надо обсуждать», — ответил он.

Ланни заметил: «Настоящие выборы заставили меня сделать это». Но не стал настаивать.

Эмиль верил в немецкий символ лояльности, фельдмаршала, а теперь и президента Пауля Людвига Ганса Антона фон Бенекен-дорфа унд фон Гинденбурга. Старый военачальник выиграл битву при Танненберге, которая была единственной полной победой немцев. В результате народ боготворил его все время до конца войны. В каждом городе были возведены его огромные деревянные статуи, и было высшим актом патриотизма купить гвозди и принести их к этой статуе, часть денег шла Немецкому Красному Кресту. Линия Гинденбурга была другим названием для национальной безопасности, и теперь президентство Гинденбурга было таким же.

Но суровому старому титану было уже восемьдесят три года, и его ум слабел. Ему было трудно сосредоточиться на сложных вопросах. Политиканы толкали его туда и сюда, и это было болезненно для него и трагически для тех, кто видел это.

Эмиль Мейснера входил в штаб старого фельдмаршала в течение части войны, и знал о его теперешнем тяжелом положении. Но Эмиль был сдержан в присутствии иностранца, особенно того, кто общался с евреями и у которого были сестра и зять, не любившие Адольфа Гитлера. Он сообщил, что президент отказался признать этого австрийского выскочку и упорно называл его «богемским капралом», используя плебейское имя его отца, унизительно звучавшее, как Шикльгрубер. Der Alte Herr⁵² неуклонно отказывался принять капрала Шикльгрубера, потому что тот слишком много говорил, а в армии унтер-офицерам не принято было говорить пока не получат разрешения своего начальника.

Эмиль высказал свои мысли по поводу беспорядков, которые происходили в городах республики, доходя до гражданской войны между двумя группами экстремистов. Без сомнения, их начали Красные, и коричневорубашечники ответили. Но Эмиль назвал неприемлемым создание частных армий, как это сделал Гитлер. Вряд ли прошла хоть одна ночь, чтобы соперничающие группы не сталкивались на улицах, и Эмиль мечтал о мужественном канцлере, который бы приказал рейхсверу разоружить обе стороны. Нацистский фюрер сделал вид, что сожалеет, что делали его последователи. Но, конечно, всё это было неправдой. В каждом его выступлении было подстрекательство к еще большему насилию — как то безумное высказывание о катящихся с плеч головах.

До сих пор два культурных и современных мужчины могли договориться за чашкой кофе. Но Эмиль решил показать, что он был немец, как другие. Он сказал, что принципиально теперешняя ситуация была вызвана союзниками и их чудовищным Версальским договором. Германия была лишена всего требованиями возмещения ущерба, лишена кораблей, колоний и рынков. И голод никогда не будет удовольствием. Ланни в прошлом внёс свою долю в знак протеста против Версаля, и призывал помочь Германии снова встать на ноги. Но почему-то, когда он слушал немцев, он обнаружил, ему хочется перейти на другую сторону и напомнить им, что они проиграли войну. В конце концов, это не было игрой в пинг-понг, и кто-то должен за это платить. Кроме того, у Германии была программа, что она собиралась делать при выигрыше войны. Она это продемонстрировала в терминах договора, который она навязала России в Брест-Литовске. Кроме того, была франко-прусская война, и Германия захватила Эльзас-Лотарингию. Был Фридрих Великий и раздел Польши. Была целая вереница прусских завоеваний. Но об этом лучше не упоминать, если вы хотели иметь друзей в Vaterland!

Три вечера в неделю Фредди и Рахель посещали школу, которую они поддерживали. Фредди вёл класс истории экономических теорий, а Рахель учила пению, оба предмета были важны для немецких рабочих. Ланни ходил туда несколько раз, и, когда студенты, как молодые, так и старые, узнали, что он жил во Франции и там оказывал содействие школе, захотели услышать об условиях жизни в этой стране и, что там думают и делают рабочие. Возникли дискуссии, и Ланни обнаружил, что дисциплинированные и организованные трудящиеся Германии не так уж отличаются от свободной и откровенной компании с юга Франции. Их волновали те же проблемы, и те же фракции превращали каждое обсуждение в миниатюрные войны.

Могут ли рабочие «захватить власть» мирным способом? Отвечать надо было теми же словами, какими был поставлен вопрос. Если в вопросе прозвучали «парламентскими действиями», то его поставил социалист; если в вопросе были слова «избрав политиков», то его задал коммунист. Первый имел за собой авторитет самой сильной отечественной партии и цитировал Маркса, Бебеля и Каутского. Его оппонент в споре принимал за эталон Советский Союз и цитировал Маркса, Ленина и Сталина. Между этими двумя крайностями были те, кто следовал за Троцким, находившимся последнее время в изгнании, или за мучениками Карлом Либкнехтом и «Красный Розой» Люксембург. Были различные «отколовшиеся группы», о которых Ланни до сих пор не слышал. Действительно, оказалось, что чем больше непокорные рабочие подвергались опасности, тем больше они боролись между собой. Ланни сравнил их с людьми на тонущем корабле, пытавшихся выбросить друг друга за борт.

В школе «Sozis» были в большинстве, и Ланни хотел объяснить им свою любимую идею, что все группы должны объединиться против угрозы национал-социализма. Так как он был чужестранцем и зятем Фредди, то ему терпеливо объясняли, что никто не может сотрудничать с коммунистами, потому что они этого не позволят. Больше всех о сотрудничестве говорили коммунисты. Но под сотрудничеством они имели в виду подрыв сотрудничающей организации и отравление умов её членов, процесс, известный как «подрыв изнутри». Любой социалист был готов проиллюстрировать это многочисленными примерами, а также с цитатами из Ленина, чтобы доказать, что это не было случайностью, а политикой.

Члены социал-демократической партии пошли даже еще дальше. Они заявили, что коммунисты сотрудничали с нацистами против коалиционного правительства, в котором участвовали социал-демократы. Это тоже была политика. Большевики верили в хаос, потому что они надеялись извлечь из него выгоду. Хаос дал им шанс, чтобы захватить власть в России, и то, что но не был получен в Италии, не заставит их пересматривать теорию. Им было легко сотрудничать с нацистами, потому что оба верили в силу и в диктатуру. Ещё одна большая опасность для сторонников мирной смены власти была сделка, более или менее открытая, между второй и третьей крупнейшими партиями Германии. Для Ланни стало своего рода кошмаром не то, что это может произойти, а тот факт, что социалисты пришли к такому состоянию ненависти другой партии рабочего класса, что они были готовы поверить, что такая сделка может быть произойти. Еще раз ему пришлось погрузиться обратно в роль слушателя и держать свои мысли при себе, а не рассказывать Ганси и Бесс, чему друзья Фредди и Рахель учат в школе.

Раз в неделю учреждение устраивало прием. Левые интеллектуалы приходили, пили кофе и съедали огромное количество бутербродов c Leberwurst и Schweizerkase⁵³, обсуждая политику школы и события того времени. Там тогда, действительно, выпускались силы Хаоса и тьмы кромешной[45]. Ланни решил, что каждый берлинский интеллектуал был новой политической партией, а каждые два берлинских интеллектуала представляли политический конфликт. Некоторые из них носили длинные волосы, потому что это выглядело живописнее, и другие, потому что у них не было ножниц. Некоторые приходили, потому что хотели получить аудиторию, и другие, потому что хотели есть. Но, независимо от причин, их нельзя было заставить вести себя тихо, и ничто не могло заставить их согласиться с оппонентом. Ланни всегда думал, что громкие голоса и яростные жесты являются характерной чертой латинских рас, но теперь он решил, что это не было расовой характерной чертой, а чертой экономического детерминизма. Чем ближе страна подходила к кризису, чем больше шума её интеллектуалы производили в салонах!

Ланни совершил ошибку, взяв жену на одно из этих собраний, и оно ей не понравилось. В первую очередь, большинство из спорящих говорили по-немецки, а это не очень приятно звучащий язык, если он не был написан Гейне. Для постороннего это звучало, как кашель, плевки, и урчание в задней части горла. Конечно, были многие, кто был в состоянии говорить на плохом английском, и они были готовы продемонстрировать это жене Ланни. Но они хотели говорить о персоналиях, событиях и доктринах, которые были по большей части ей не интересны. Больше всего в общественной жизни Ирма ценила спокойствие, а ему здесь не было места.

Она всё это высказала своему мужу, который ответил: «Ты должна понимать, что у большинства из этих людей сейчас трудное время, чтобы выжить. Многие из них не получают достаточно, чтобы поесть, и это нарушает их душевное спокойствие».

Он продолжал объяснять, что такое «интеллектуальный пролетариат»: это — масса людей, которые приобрели образование за счёт тяжёлого напряжения ума и тела, но кто сейчас не нашел спроса на то, что они могут предложить миру. Они зарабатывают довольно жалкое пропитание в качестве литературного подёнщика, или преподаванием, или случайными заработками, которые могли получить. Естественно, они были недовольны и сочувствовали обездоленным рабочим.

— Но почему они не могли пойти и получить постоянную работу, Ланни?

— Какую работу, дорогая? Рытье котлованов, клерк или рассыльный в магазине?

— Любую, я думаю, чтобы честно зарабатывать на жизнь.

— Многие из них так и делают, но это не так просто, как кажется.

— Прямо сейчас в Германии четыре миллиона безработных, и работу обычно дают тому, кто имеет подготовку для такого рода работы.

Так Ланни терпеливо объяснял ей все вопросы, как будто ребенку. Беда в том, что он должен был объяснять это много раз, а Ирма неохотно в это верила. Он пытался убедить ее, что теперешняя ситуация пришла в расстройство, в то время как она была воспитана верить, что все было к лучшему в этом лучшем из миров. Если люди не получают работу и или не могут удержать её, то, наверное, что-то неладно с этими людьми. Они действительно не хотят работать. Они хотят критиковать и насмехаться над теми, кто был успешным и много работал, как отец Ирмы. Он оставил ее обеспеченной. Кто мог бы винить ее за эту точку зрения и за обиду на людей, которые бесцеремонно обращаются к ней и расстраивали её своими аргументами?

Она не была жестокой, совсем нет. Если бы нищий подошёл к ней на улице, то слезы брызнули из её глаз, и она отдала бы ему всё содержимое своего кошелька. Но это была милостыня, а она узнала, что друзья Ланни совсем отвергают её. Они хотели «справедливости». Они требовали от неё согласия, что вся социальная система была в корне неправильной, и что большинство из того, чему родители и преподаватели Ирмы и друзья научили ее, было ложным. Они требовали, чтобы мир пошёл вверх дном, и чтобы они, бунтовщики, были поставлены во главе этого. Ирма решила, что она не доверяет ни их возможностям, ни их мотивам. Глядя на них, она объявила о своем решении ее слишком доверчивому мужу: «Они завистливы и хотят того, что мы имеем, и если бы мы отдали им всё, они даже не скажут спасибо!»

«Может быть и так», — ответил муж, который сам не страдал иллюзиями. — «Не следует ожидать, что люди лучше, чем они на самом деле. Некоторые из них истинные идеалисты, как Ганси и Фредди.»

— «Да, но они работают, добьются успеха в любом мире, но те политики, и интеллектуалы, которые хотят стать политиками, но не знают, как». Тут Ланни рассмеялся. Он увидел, что она начала использовать свою собственную голову. «То, что тебе нужно сделать», — предостерег он: «это рассматривать принципы, а не отдельных лиц. Мы хотим систему, которая даст каждому шанс на честный и конструктивный труд, а затем смотреть, чтобы никто не жил без работы».

Дочь Дж. Парамаунта Барнса была вынуждена признать, что что-то было не так, потому что ее дивиденды начали падать. Весной она слышала о небольшом бычьем рынке, и это звучало оптимистично. Но в течение лета и осени прошел ряд спадов, один за другим, не менее четырех. Никто не понимал этих событий, никто не мог их предвидеть. Говорили: «Сейчас дно уже достигнуто, рынок обязан развернуться». И они ставили все деньги, рассчитывая на это суждение, и затем, на следующий день или на следующей неделе, акции летели вниз, и все были в ужасе.

Пришло письмо от дяди Ирмы Джозефа, одного из доверенных лиц, который управлял ее состоянием. Он предупредил ее о том, что происходит, объяснив ситуацию, как смог. В течение прошлого года ее акции голубых фишек потеряли еще тридцать пунктов, ниже самой низкой отметки во время великой паники, когда она была в Нью-Йорке. Там был порочный круг: спад вызвал страх, а страх вызвал следующий спад. Выборы в Германии произвели плохое впечатление на Уолл-стрит. Все решили, что больше не будет репарационных платежей. Мистер Джозеф Барнс добавил, что их действительно не было в течение длительного времени, и, возможно, никогда не было бы, с тех пор, когда немцы получили кредит на Уолл-стрите. Ирма всё это не поняла и отдала письмо Ланни, который объяснил ей содержание этого письма, конечно, с его розовой точки зрения.

Одну вещь, дядя Джозеф дал ясно понять: Ирма должна осторожно тратить деньги! Ее ответ был очевиден: она жила на деньги Робинов в течение полугода, а когда она вернулась в Бьенвеню, они продолжили вести смехотворно простую жизнь. Нельзя тратить деньги, когда живешь на небольшой вилле, где некуда положить вещи, и нет больших развлечений. Ланни и его мать жили на тысячу триста долларов в месяц, в то время как Ирма привыкли тратить в пятьдесят раз больше. Таким образом, у неё не было никаких проблем уверить своего добросовестного дядю, что она воспользуется его советами. Ее мать решила не приезжать в Европу этой зимой. Она была занята снижением расходов по содержанию недвижимости на Лонг-Айленде. Ланни прочитал письмо и испытал нормальные чувства человека, который узнает, что его тёща не приедет к нему в гости.

Генрих Юнг вызвал Ланни по телефону. «Вы хотели бы встретиться с фюрером?» — спросил он.

«О, черт возьми!» — воскликнул Ланни, опешив. — «Да, я ему не интересен».

— Он говорит, что интересен.

— Что вы ему рассказали про меня?

— Я сказал, что вы были старым другом и покровителем Курта Мейснера.

Ланни на мгновение задумался. — «Вы сказали ему, что я не согласен с его идеями?»

— Конечно. Вы думаете, что он заинтересован только во встречах с людьми, которые с ним согласны?

Ланни предполагал что-то в этом роде, но он был слишком вежлив, чтобы ответить прямо. Вместо этого он спросил: «Вы сказали, что меня можно переубедить?»

Я сказал, что это стоит попробовать.

— Но на самом деле, Генрих, это не так. Вы могли бы рискнуть, если он хочет.

Ланни рассмеялся. — «Конечно, он интересный человек, и мне было бы любопытно с ним встретиться».

— Ну, тогда вперед.

— Вы уверены, что это не повредит вашему положению?

— Мое положение? Я три раза навещал его, когда он был узником в крепости Ландсберг, а он человек, который никогда не забывает друзей.

— Ладно, тогда, когда мы пойдем?

— Чем раньше, тем лучше. Он сейчас находится в Берлине, но он скачет по стране.

— Вы можете установить время.

— Вы свободны сегодня днем?

— Я могу легко освободиться.

Генрих позвонил снова, говоря, что назначено на четыре часа, и он будет ждать Ланни перед штаб-квартирой в три тридцать. Когда они был в машине и назвали адрес, Ланни начал с некоторыми признаками колебания: «Вы знаете, американские манеры не совсем такие же, как немецкие».

— Фюрер, конечно, понимает, что вы американец.

— Я надеюсь, что он не ожидает от меня возгласа Хайль Гитлер!

— О, нет, конечно, нет. Вы пожмете ему руку.

— Должен ли я обращаться к нему в третьем лице? Ланни читал недавнее заявление о введении этого обычая, ранее зарезервированного для королевской семьи. Это означало, обращение в третьем лице.

— От иностранца этого не ожидается. Но лучше, если никто не противоречит ему. Вы знаете, что он находится под сильным давлением в эти дни.

— Я понимаю. Из многих источников Ланни слышал, что Ади был очень возбудим. Некоторые даже называли его психопатом.

«Я не имею в виду, что вы должны во всём соглашаться с ним», — поспешил добавить Генрих. — «Будет все в порядке, если его просто слушать. Он очень любезен при объяснении своих идей людям».

— «Конечно». Ланни держал совершенно честный взгляд. — «Я прочел Майн Кампф, и это будет своего рода постскриптум. Прошло пять лет, а многое произошло».

«Разве это не чудесно, сколько сбылась!» — воскликнул правоверный молодой «ариец».

Partei- und oberster SA. Fuhrer, Vorsitzender der N.S.DA.P. жил в одном из элегантных жилых домов с ливрейным швейцаром. Фюрер был вегетарианцем и не употреблял ни алкоголя, ни табака, но не был аскетом в отношении внутреннего убранства. Напротив, он числил себя художником и получал удовольствие в переделке своего интерьера. На деньги Фрица Тиссена и других магнатов он купил дворец в Мюнхене и превратил его в показательный нацистский Коричневый Дом. Для квартиры в Берлине он получил модернистскую мебель предельной элегантности. С ним жила супружеская пара, чтобы заботиться о нем. Южные немцы из друзей его прошлого. У них было два ребенка, и Ади играл с ними в какую-то комнатную игру, когда пришли посетители. Он задержал малышей, разговаривая с ними и о них какую-то часть времени. Его любовь к детям была его лучшей стороной, и Ланни был доволен, что не увидел другие увлечения.

Фюрер был одет в простой деловой костюм, и выглядел, как простой и скромный человек. Он пожал руку своему франкоамериканскому гостю, похлопал Генриха на спине, и попросил принести фруктового сока и печенья для них. Он спросил Ланни о его детстве на Ривьере, а дети слушали с открытыми глазами его рассказы о вытягивании невода с каракатицами и малыми акулами. Он рассказал о находке древних римских монет в своем саду и о «мальчике с севера», который танцевал и доставлял удовольствие на арене Антиба пару тысяч лет назад. Собственное детство Ади Шикльгрубера было унылым, и он не говорил о нём.

Некоторое время спустя он спросил, где Ланни встретился Курта Мейснера, и посетитель рассказал о школе Далькроза в Хеллерау. Хозяин воспринял это, как проявление немецкой культуры, а Лан-ни воздержался упомянуть, что Жак-Далькроз был швейцарцем французского происхождения. Правда, школа была построена и содержалась на деньги немецкого патрона. Гитлер воскликнул: «Такого рода вещи будут славой нашей националсоциалистической администрации, там будет такой всплеск художественной и музыкальной гениальности, что будет поражать весь мир». Ланни отметил, что во всем разговоре он считал само собой разумеющимся, что НСДАП скоро будет контролировать всю Германию. Он никогда не говорил «если», он говорил: «когда» — А это был один из предметов разговора, где посетитель, конечно, не собирался ему противоречить.

Они говорили о Курте и его музыке, которая была чистой «арийской», как заявил фюрер. Ничего показного, никакого иностранного влияния. Жизнь во Франции на протяжении многих лет, по-видимому, не повлияла ни в малейшей степени на композитора. Ланни объяснил, что Курт избегал выходить, и выходил редко, только если его вынуждали. Он рассказал о своей жизни в Бьенве-ню и фюрер согласился, что это было идеальной жизнью для художника. «Такую жизнь, я бы выбрал, но, увы, я родился под другими звездами». Ланни слышал, что он верил в астрологию, и надеялся, что он не будет касаться этой темы.

Фюрер всех нацистов хотел, чтобы этот элегантный и чрезвычайно состоятельный молодой иностранец вышел в мир, как новый сторонник идей национал-социализма. С этой целью он делал всё возможное, чтобы быть обаятельным, для чего он не имел никаких способностей. Поэтому он спрашивал точку зрения Ланни по всем затрагиваемым вопросам. Ланни был социалистом, и Гитлер тоже был социалистом, только, практического характера. Из хаоса конкурентного капитализма должен возникнуть новый порядок. Новый порядок будет существовать, потому что он будет основан на реальном взаимопонимании и будет управляться учеными. Не пагубный, вырождающийся социализм марксистов, который отвергли все понимающие люди. Не социализм, отравленный заблуждениями интернационализма, а социализм, основанный на признании великих расовых качеств, которые сами по себе делают такую задачу выполнимой.

Терпеливо и внимательно фюрер объяснил, что его идеи расы не были немецкими в узком смысле. Ланни тоже был «арийцем», как и культурные классы в Америке. У них тоже была действительно «арийская» цивилизация, и такая же была и у англичан. «Я больше ничего не хочу в мире, как взаимопонимания и мира между моей страной и Великобританией, и я думаю, что в наше время не было большей трагедии, чем война между ними. Почему мы не можем понять друг друга и вместе в дружбе добиться нашей общей задачи? Мир достаточно велик, и он полон беспородных племен, которым мы не смеем позволить получить власть, потому что они не способны её разумно использовать».

Гитлер говорил какое-то время об этих ублюдках. Он чувствовал себя вполне безопасно, рассказывая молодому франко-американцу, что он думает о японцах, своего рода голых желтых обезьянах. Потом он перешёл к русским, которые были по своей природе ленивы, некомпетентны и кровожадны и попали в руки крыс из сточной канавы и дегенератов. Он говорил и о французах, но был достаточно осторожен, сказав, что не хочет вражды между Францией и Германией. Они могут заключить договор о мире, который будет длиться в течение тысячи лет, если только французы откажутся от своей слабоумной идеи окружения Германии и удержания её в кольце врагов. «Это союз с Польшей и Малая Антанта поддерживают вражду между нашими народами. Ибо мы не намерены допустить, чтобы эти люди правили немцами, и у нас есть твёрдая решимость исправить ошибки, которые были зафиксированы в Версале. Вы должны знать, кое-что об этом, мистер Бэдд, потому что вы были в Штубендорфе, и, несомненно, видели своими глазами, что означает для немцев правление поляков».

Ланни ответил: «Я был одним из многих американцев на мирной конференции, которые возражали против этой ошибки».

Так фюрер добился признания от своего посетителя. «Пустые люди называют мою позицию империализмом, но это злоупотребление языком. Это не империализм, а признание очевидных свидетельств истории, что некоторые народы имеют потенциал, чтобы создать культуру, а у других его нет совсем. Если говорить, что энергичные и душевные люди, как немцы, не должны быть окружены и заперты завистливыми и жадными конкурентами, разве это империализм? Если говорить, что эти дети не должны страдать всю свою жизнь от лишений, которые они так долго несут, разве это империализм?»

Говорящий провёл рукой по коротко остриженной светлой голове маленького мальчика.

— Этот Bubchen[46] родился в год великого стыда, злого Версальского диктата. Вы можете видеть, какой он худой и низкорослый из-за голода блокады. Но я сказал ему, что его дети будут такими же сильными, как его отец, потому что я защищу фатерланд от блокад. Меня не волнует, что мои враги называют меня империалистом. Я написал, что каждый человек становится империалистом, когда он производит на свет ребенка, потому что он берет на себя обязательства предоставить ему средства существования и смысл жизни.

Ланни, социалист, отягощенный интернационализмом, мог придумать, что ответить. Но он не имел ни малейшего желания портить этот любезный разговор. Пока тигр был готов мурлыкать, Ланни был рад изучать тигров. Он, возможно, был бы под влиянием многих вежливых слов, которые были ему сказаны, если бы не читал Майн Кампф. Как мог автор этой книги заявить, что у него нет никакой вражды против Франции? Или он передумал через пять лет? Очевидно, нет, потому что он создал издательства, которые продают его библию для всех лояльных последователей национал-социалистической немецкой рабочей партии по цене двенадцати марок за экземпляр. Кто-то делает состояние.

Ланни подумал: «Я отнимаю много времени у занятого человека». Но он знал, что, когда наносится визит члену королевской семьи, нельзя уходить без его разрешения. И, возможно, здесь было то же самое. Детей отпустили, было время их ужина. Но фюрер все ещё продолжал говорить. Генрих Юнг наклонился вперед с видом напряженного внимания, и Ланни ничего не оставалось делать, как следовать его примеру.

Фюрер пересказал все обиды, которые были нанесены его стране. И по мере продолжения он все более и более возбуждался, голос его нарастал, и он становился оратором. Ланни вспомнил, что читал где-то, как жаловалась королева Виктория на свои аудиенции с Гладстоном: «Он считает меня аудиторией на общественном собрании». Ланни нашел, что несколько неловко находиться на расстоянии двух метров от кричащего человека. Он подумал: «Господи, с такой энергией человек может выступать перед всей Германией!» Но, видимо, Адольф Гитлер имел достаточно энергии не только для всей Германии, но также и для иностранного гостя. Это ему было решать, сколько потратить энергии, а посетителям следовало сидеть и смотреть на него, как зачарованный кролик на шипящую змею.

Ланни видел, как то же самое происходило на нескольких митингах. Фюрер загорался от своих собственных слов. Он переходил к действию от собственного красноречия. Сейчас, сейчас наступил момент, чтобы свергнуть этих врагов Фатерланда, чтобы наказать их за совершенные ими преступления. Головы покатятся с плеч! Оратор перестал оставаться добрым и разумным перед представителем двух этих вражеских государств. Возможно, он думал, что Ланни, услышав всю историю Версаля, о репарациях и голодной блокаде, вторжении в Рур, союзе с Польшей и обо всем остальном, теперь должен полностью стать его сторонником. Долой притворство, что фюрер нацистов не ненавидит французов за их жадность, англичан за их высокомерие, американцев за их новоявленные притязания, большевиков за то, что они кровожадные монстры, евреев за то, что они порождения ада. Короче говоря, он стал, тем неистовым человеком, которого Ланни и Рик впервые услышали в пивной Бюргербройкеллер в Мюнхене семь лет назад. Ланни тогда сказал: «Надо признать, что он искренен», а Рик ответил: «Как и большинство лунатиков».

Никто не мог сказать, как долго это бы продолжалось. Но экономка открыла дверь и произнесла: «Verzeihung, mein Fuhrer. Herr Strasser.[47]» За ней незамедлительно вошел крупный мужчина в форме СА. У него были крупные и грубые черты лица, несколько выпуклый нос, опущенный рот с глубокими линиями по бокам. В соответствии с установленным порядком, с которым Ланни был знаком, он должен был остановиться в дверях, щелкнуть каблуками, отдать нацистский салют и крикнуть: «Хайль Гитлер». Вместо этого он подошел, беззаботно промурлыкав: «Grufi Gott, Adolf[48]». Это означало, что он был старым другом и выходцем из Баварии.

Посетители были просто поражены ответом фюрера, сравнимым с силой удара: «Ты не ведёшь себя как друг, и поэтому с тобой не будут обходиться, как с другом!» Оратор поднялся на ноги и, указывая обвиняющим перстом на вновь прибывшего, продолжал: «Запомни, раз и навсегда, с меня достаточно твоего неповиновения. Продолжай на свой страх и риск!» Это неприятно поразило крупного человека, и он разинул свой большой рот.

Стал бы фюрер нацистов так грубо и резко нападать на подчиненного, если бы он не имел на то оснований? Нельзя сказать. Но изумление и растерянность герра Штрассера были очевидны. Он открыл рот, как бы спрашивая, что случилось, но потом он снова закрыл его, потому что он не получил ни единого шанса. Гитлер продолжил свою тираду, он бросился на человека, но не для того, чтобы ударить, а чтобы потрясти обвиняющим перстом в нескольких сантиметрах от его большого носа, с криком:

«Твои интриги известны! Твоя наглость возмутительна! Твои публичные высказывания являются призывом к измене, и если ты не изменишь своего поведения, будешь изгнан. Иди и присоединяйся к Schwarze Front[49] твоего брата и другим замаскированным коммунистам и негодяям! Я — Я, Адольф Гитлер, я фюрер НСДАП, и это я определяю политику. Я не потерплю оппозицию, мне не нужны дискуссии, мне нужно послушание. Мы находимся в разгаре войны, и я требую преданности, я требую дисциплины. «Zucht! Zucht! Zucht!»[50] Это было одно из тех многих немецких слов, которые требуют очистки горла, и бедный Штрассер вздрогнул, как будто от дождя мелких брызг.

— Адольф, кто наговорил тебе на меня? Он вставил фразу в то время, как у фюрера перехватило дыхание.

— Это мое дело знать, что происходит в моем движении. Неужели ты думаешь, что ты можешь выражать неуважение к моей политике, и твои слова не дойдут до меня?

— Кто-то лжёт, Адольф. Я сказал только то, что говорил тебе: что сейчас время для действий, и что наши враги ничего больше не желают, как задержки, что они могут ослабить нас своими интригами.

— Они ослабляют нас из-за высокомерия и своеволия моих собственных партийных чиновников, потому что эти самонадеянные осмеливаются возомнить себя авторитетными мыслителями. Я и только я думаю за национал-социалистов. Я и только я приказал вам держать язык за зубами — Maul halten[51] — и повиноваться моим приказам, следуйте моим установкам, а не своим собственным глупым понятиям. Твой брат сам превратился в преступника и поставил себя вне закона из-за такого же высокомерия.

— Оставь Отто, Адольф. Ты знаешь, что я порвал с ним. Я не вижу его и не имею с ним никаких дел.

«Ich geb» n Dreck d'rum!»[52] — воскликнул Адольф; он говорил уже на таком немецком. Перейдя на баварский диалект, он добавил: «Das ist mir Sau-wurscht!»⁶².

Он горячился дальше: «Вы остаетесь в партии и продолжаете агитацию Отто в пользу отвергнутой политики. Я капитан этого корабля, и не нужно экипажу говорить мне, что делать, а нужно делать то, что им говорю я. Еще раз, я требую единства перед лицом наших врагов. Поймите меня, я приказываю! Я говорю, как ваш фюрер!»

Ланни думал, что он никогда не видел человека, который так был вне себя от волнения. Лицо Адольфа Гитлера стал багровым, он качался из стороны в сторону, как и говорил, и каждое слово было подчеркнуто движением его пальца, как ударом молотка. Ланни думал, что эти двое, несомненно, будут спорить. Но нет, он увидел, что другой собирается подчиниться. Возможно, он видел, как то же самое происходило и раньше, и научился бороться с этим. Он перестал спорить, не пытался протестовать. Он просто стоял, пока его фюрер бушует, пусть буря утихнет, если она когда-либо сможет стихнуть. Будет океан когда-нибудь прежним после такого урагана?

Ланни много узнал о внутренних делах нацистской партии из бесед с Куртом и Генрихом. Кроме того, в течение лета он читал немецкие газеты, а они были полны сведениями о бешеном партийном конфликте по вопросу о старой программе, которую Гитлер постоянно урезал, пока от нее ничего осталось. Здесь, в Северной Германии, многие нацисты серьезно отнеслись к «социалистической» части своего названия. Они настаивали на переводе в коммунальную собственность универмагов, конфискации помещичьих земель, окончании процентного рабства, преимуществе общего блага перед частными интересами и так далее. Это вызвало очередную гражданскую войну в партии в начале года. Два брата Штрассера, Грегор и Отто, боролись за старую программу и потерпели поражение.

Грегор покорился, а Отто вышел из партии и организовал свою революционную группу, которую гитлеровцы называли «Черным фронтом» и с которой боролись дубинками и револьверами, как они боролись и с коммунистами. Позже, непосредственно перед выборами, была еще одна попытка внутреннего переворота. Бунтари захватил офис партийной газеты в Берлине, Der Angriff, держали его силой оружия и издавали газету в течение трех дней. Ужасный скандал, которым враги движения не преминули воспользоваться.

Так здесь был Грегор Штрассер, лидер номер один организации Рейха. Лейтенант мировой войны, он стал аптекарем, но отказался от своего бизнеса, чтобы выступить против красных, а затем, чтобы помочь Ади подготовиться к пивному путчу. Он, пожалуй, был самым компетентным организатором в партии. Он прибыл в Берлин и создал Sturmabteilung[53]. Гитлер, не доверяя ему, как слишком левому, сформировал новую личную гвардию, Schutz-staffel, или СС. Так появились две конкурирующие армии внутри нацистской партии всей Германии. Какая возобладает?

Ланни размышлял, Гитлер действительно потерял самообладание или это просто линия поведения? Был ли это немецкий способ обучения повиновению — техника сержанта-инструктора по строевой подготовке? Видимо, этот способ сработал, громоподобный голос крупного мужчины сник. Он стоял покорно и принимал взбучку, как школьник, которому приказали снять штаны. Ланни также задал себе вопрос: почему фюрер позволяет иностранцу стать свидетелями такой демонстрации? Неужели он думает, что это произведёт впечатление на американца? Любил ли он власть так сильно, что ему было приятно демонстрировать её в присутствии посторонних? Или фюрер чувствовал себя настолько уверенно, что его не волновало, что подумает кто-то о нем? Эта последняя мысль соответствовала изложению всей его дерзкой и неоднозначной программы в книге, которая продавалась любому в мире, кто имел двенадцать марок.

Ланни снова выслушал всё содержание Майн Кампф. Он узнал, что Адольф Гитлер имел в виду, чтобы перехитрить мир, но по-своему и в свое время. Он имел в виду сдержать свою земельную программу, чтобы порадовать юнкеров, и свою индустриальную программу, чтобы угодить королям стали. И так получить от них деньги и использовать их, чтобы купить оружие для своих СА и СС. Он имел в виду обещать всем и все, и так получить свои голоса. Всем, кроме abscheulichen Bolschewisten и verfluchten Juden[54]. Он хотел получить власть и прийти к власти, и никто не собирался препятствовать ему в достижении его цели. Если какой-либо Dummkopf[55] попробовал, то он раздавил бы его, как вошь, и рассказал ему об этом.

Когда Штрассер решился указать на то, что д-р Йозеф Геббельс, любимый пропагандист фюрера, сказал, что он разрабатывает «комплекс законности», фюрер ответил, что он поговорит с «Юпп-хеном», когда сочтёт нужным. А сейчас он имеет дело с Грегором Штрассером, и говорит ему, что ему не следует высказывать ни слова критики в адрес политики своего фюрера, а следует посвятить свою энергию, чтобы разгромить красных и навести дисциплину в своей организации, которой ей так позорно не достает. Адольф Гитлер торговался с политиками, натравливая их друг на друга, прокладывая свой путь всё ближе и ближе к посту канцлера, который был его целью. Со временем он покажет им всем, и его собственные друзья будут стыдиться своей слепоты и самоуверенности за то, что усомнились в своём вдохновенном руководителе.

Так Ланни получил демонстрацию того, что означает быть хозяином человеческих судеб. Возможно, это было то, что планировал фюрер. После того, как он добился покорности руководителя номер 1 своей организации Рейх и позволил ему уйти, он снова обратился к своему гостю. «Ну, мистер Бэдд», — сказал он, «Вы видите, как надо заставить людей работать на дело. Вы не хотели бы приехать и помочь мне?»

Ланни промолвил: «Я боюсь, что у меня я нет данных для такой задачи». Если и были следы сухости в его голосе, то фюрер их пропустил, потому что он дружелюбно улыбнулся, и, казалось, что он считает, что проделал сейчас очень хорошую работу.

Долгое время спустя Ланни узнал от Курта Мейснера, что фюрер думал об этой встрече. Он сказал, что молодой мистер Бэдд был типичным представителем американских привилегированных классов: красивый, спокойный и совершенно бесполезный. Для партии будет очень простой задачей расколоть эту нацию на части, а национал-социалистическому движению взять за неё ответственность.

В декабре Ирма и Рахель завершили свой потрясающий подвиг, сохранив соглашение друг с другом и со своими семьями. Теперь они были физически и морально свободны. Состояние двух крепких младенцев было отличным, указывая, что Руссо и Ланни были правы. Мало-помалу ненасытных малышей научили пить молоко реальных коров, а не его имитацию. Они почувствовали вкус фруктовых соков и мякоти чернослива, кожура с которого была тщательно удалена. Наконец, молодые мамы могли сыграть партию в бридж без перерыва в середине игры.

Марселина с гувернанткой вернулись в Жуан в конце яхтенного круиза, а ее мать обещала присоединиться к ней на Рождество. Попрощавшись с семьей Робинов, Бьюти и ее муж отправились по железной дороге с ребенком, в сопровождении мисс Севэрн, няни и мадам. Приглашение Ланни и Ирме от графа Штубендорфа было возобновлено, а Курт написал, что они должны обязательно его принять. Проживание в замке будет не только более приятным для Ирмы, но это будет преимуществом для Мейснеров иметь старого друга в качестве гостя Его превосходительства. Ланни отметил это с интересом и объяснил своей жене: что было бы снобизмом в Америке, в Силезии называлось верностью. Армии Наполеона никогда не дошли до этих земель, здесь по-прежнему преобладала феодальная система, и титул был реальностью.

Штубендорф в это время был в Польше, поезд остановили, багаж и паспорта проверили. Сама деревня была немецкой, и только беднейшая её крестьянская часть была польской. Это делало ситуацию напряженной, но ни один немец не считал это положение постоянным, а только временным явлением. Что думали поляки, Ланни не знал, потому что он не мог разговаривать с ними. В Берлине он показал своей жену карикатуру в юмористической газете, изображавшей Польшу в виде огромного борова, на котором скакал французский офицер, крутивший хвост существа, заставляя его скакать. Размахивая саблей, он показывал, почему он спешил. Не совсем рождественское настроение!

Ирма Барнс Бэдд изучила феодальную систему и обнаружила, что она не так уж отличается от систем южного побережья Лонг-Айленда. Её встретили у поезда на лимузине, у себя дома было бы тоже самое. Пятиэтажное замок не привёл ее в трепет, потому что её жилище было выше и в два раза шире. Леди, радушно принимавшая ее, была, конечно, не выше или шире, чем миссис Фанни Барнс, и не могла более гордиться чистотой своей крови. Но принципиальные отличия, конечно, были, во-первых, сыновья и дочери этой прусской семьи работали больше, чем любые молодые люди, которых Ирма когда-либо знала; и, во-вторых, были церемонии и форменная одежда, указывавшие титул и статус. Ирма уделила им пристальное внимание, и ее муж подумал, что она собирается ввести их у себя в Новом Свете.

Посетив отчий дом в Коннектикуте, Ланни обнаружил, что, будучи женатым на богатой наследнице, он поднял свой социальный статус, и теперь он наблюдал то же явление здесь. Лица, которые на протяжении многих лет не обращали на него особого внимания, вдруг обнаружили, что он был человеком блестящих достоинств. Даже семью Мейснеров, которых он знал и любил, с тех пор, как он был маленьким мальчиком, по-видимому, охватило благоговение. Если раньше у него стояла кровать в маленькой комнате Курта, то теперь ему были предоставлены роскошные хоромы в замке. Слуги и арендаторы все снимали шапки перед ним, и он больше не слышал графские идеи в изложении герра Мейснера, а получал их из уст первоисточника.

Было жаль, что эти идеи больше не производили на него впечатления, как они это делали в предыдущие годы. Граф был типичным Юнкером, активистом партии националистов. Его линия поведения была ограничена интересами своего класса. На него не повлиял факт, что его имущество было теперь в Польше, это было временное явление, и скоро будет исправлено. Он поддержал тарифы на продукты питания, так что немецкий народ заплатит больше землевладельцам. Он хотел, чтобы на его землях добывали уголь, но не хотел платить шахтерам столько, чтобы они могли покупать у него продукты питания. Он хотел стали, химикатов и других продуктов промышленности, что требовало большого количества работников, но он осуждал их за попытку высказать свое мнение относительно условий их жизни, да и вообще, стоит ли им жить.

К счастью, не нужно было тратить много времени, обсуждая политику. Можно было его провести в компании с музыкой, танцами и за пиршеством. Если страна не может продать продукты с прибылью, их надо съесть дома, что каждый старался сделать, и было удивительно, как хорошо им это удавалось. Современные представления о диетологии, как Наполеон, не проникли в феодализм Верхней Силезии. Это был тот же режим, который испугал Ланни, когда он первый раз приехал в Штубендорф. Предварительный завтрак с Dresdener Christstollen⁶⁶, своего рода булочкой, обсыпанной сахаром, с изюмом внутри; в половине одиннадцатого «завтрак с вилкой», когда нужно съесть несколько видов мяса, не помешав аппетиту за обедом. В послеобеденный чай подавали только кофе, а затем был огромный ужин из восьми или десяти смен блюд, который обслуживали с максимальной формальностью лакеи в атласных ливреях. Наконец, после карт, или музыки с танцами, было немыслимо ложиться спать на пустой желудок. Это означало шесть приемов пищи в день, что делало молодых людей энергичными и крепкими, но когда они входили в средний возраст, их шеи становились, как у быка, щеки, как у пеликана, а глаза почти закрывались жирными веками.

Ланни сделал очень быстро одно открытие: это была жизнь, для которой была создана его жена. Никто не кричал на нее, никто не путал ее разум странными идеями. Все относились к ней как к уважаемой персоне, и находили её очаровательной и даже замечательной. Мир, в котором существует спокойствие и уравновешенность; мир, который не нуждается в изменениях! Графиня стала ей второй мамой, и её пригласили посетить так много знатных фамилий, что ей, возможно, надо было бы провести здесь всю зиму, не тратя свои деньги. Одной из особенностей феодальной системы была скука большинства ее членов в своих имениях, и они всегда были готовы принять гостей, естественно, определенного статуса. Они все имели ломящиеся кладовые, с множеством слуг, умеющих поставить еду на стол. Приходите и наслаждайтесь!

Ланни действительно хотел провести время со своим близким другом детства. Курт жил теперь со своей семьей в каменном доме на окраине села Штубендорф, где все здания принадлежали Его превосходительству. Ланни впервые встретился с кроткой и преданной молодой женой Курта и тремя маленькими белокурыми «арийцами», произведенными в соответствии с рецептом Шикльг-рубера. Ирма присутствовала при первом посещении в порядке любезности, а также из любопытства, потому что она слышала, что этот замечательный Komponist⁶⁷ был любовником Бьюти Бэдд в течение восьми лет. Кроме того, она много слышала о приключениях Курта в Париже во время мирной конференции, и воспринимала его романтической фигурой.

Курт не сильно изменился за четыре года с тех пор, когда Ланни его видел в последний раз. Война его преждевременно состарила, но с тех пор он, казалось, не менялся: серьёзный и довольно тихий человек, который решил говорить с миром через свое искусство. Он поклонялся классическим немецким композиторам, особенно «трём Б». Каждый из них написал несколько композиций для фортепиано в четыре руки, и в ходе многих лет другие их произведения были аранжированы в эту форму, так что теперь их было больше сотни. Ланни заказал полную коллекцию у одного из дилеров в Берлине. Не часто можно сделать рождественский подарок, который доставит столько удовольствия другу! Эти двое хотели побыть вместе, не вставая даже для приема пищи. Ирма не могла себе представить, как могут человеческие пальцы выдержать такую нагрузку при ударах по клавишам, и как человеческие уши могут воспринимать так много звуков. Она должна была напоминать им о встрече в замке. После чего Курт сразу вскочил, Его превосходительство не должен ждать, даже Баха, Бетховена и Брамса.

В обмен на своё содержание и жилище Курта был обязан играть для своего покровителя, а также собрать, репетировать, и дирижировать небольшим оркестром для особых случаев, таких, как этот рождественский визит. Он делал это со скрупулезной точностью, как это делал молодой Гайдн для князя Эстергази в Вене. Это была не обременительная работа, последние годы Его превосходительство приезжал лишь в редких случаях. Для своих людей, живущих под поляками, он сделал официальное заявление. Это было Рождественское приветствие, но с тихой несгибаемой верой, что Бог вернет их на родину. Deutsche Treue und Ehre[56] приобретают особое значение для тех, кто живет в изгнании.

Это было то, что национал-социалистическое движение означало для Курта Мейснера. Он и его молодая жена слушали с жадным интересом, как Ланни рассказывал о своей встрече с Адольфом Гитлером. Затем герр Мейснер попросил, чтобы эту историю рассказали его семье, а затем владыка замка захотел, чтобы это услышали его друзья. Они забросали Ланни вопросами, какой теперь была программа Ади. Ланни, конечно, знал, что у них на уме. Действительно фюрер нацистов отбросил бредовую социалистическую болтовню, с которой он сделал карьеру? Можно ли его считать оплотом против ужаса большевизма, который кажется настолько реальным людям, живущим на восточной границе Германии? Оставит ли он помещиков в покое и посвятит себя перевооружению страны? Заставит ли он союзников вернуть Штубендорф и другие потерянные земли, коридор, и колонии? Если немцы в изгнании могут быть уверены в этом, то они могли бы поддержать его, или, во всяком случае, активно не выступать против него.

Курт сочинил симфонию, которую он назвал Das Vaterland[57]. Он и его обожаемая жена переписали партии для оркестра из двадцати инструментов, и Курт нанял музыкантов из близлежащих городов, конечно, за счет графа. Они были тщательно вымуштрованы и теперь играли новую работу перед высокопоставленной компанией в ночь на Рождество. Это было высшей точкой визита Ланни и всего его пребывания в Германии. В детстве он взял Курта Мейснера за образец всего благородного и вдохновленного. Ланни предсказал для него светлое будущее, и почувствовал, что его предсказания оправдались, увидев, как собрались все hochgeboren Herrschaften[58] из собственного района Курта, чтобы оказать ему честь.

Во время пребывания композитора в Бьенвеню его работа была полна горечи и возмущения, но, приехав домой, ему, по-видимому, удалось найти мужество и надежду. Он не писал программной му-зыки[59], а Ланни не спросил, что новая работа должна была означать. В самом деле, ему бы не ответили. Большая часть музыки звучала, как военная, и можно было предположить, что она предназначалась для нацистов. Музыка выражала пришествие избавителя, она рисовала немецкий народ, поднимающийся и марширующий к своему мировому предназначению. В ее кульминации, она больше не могла держать темпа марша и переходила в танец. Огромные толпы шли, ликуя, в будущее, бесконечные компании молодых людей и девушек, таких же героических и патриотических, каких тренировали Генрих Юнг и Хьюго Бэр.

На самом деле музыка ничего не говорила, каждый слушатель был свободен представить свою собственную историю. Ланни решил включить юношей и девушек из всех земель в эту могучую танцевальную процессию. Он вспомнил, как они чувствовали себя в Хеллерау в те счастливые дни прежде, чем война отравила умы народов. Тогда интернационализм не был Schimpfwort[60], и было возможно, слушать симфонию Шуберта Си-мажор и представлять, как в триумфальном шествии участвуют евреи и русские, молодые мужчины и девушки из Азии и даже из Африки.

На Ирму произвёл большое впечатление восторженный прием, который получила эта музыка. Она решила, что Курт великий человек, и что Бьюти должна гордиться тем, что у неё был такой любовник, и тем, что избавила его от расстрела во Франции. Она решила, что было бы изысканно иметь личный оркестр, и спросила мужа, как создать оркестр в Бьенвеню. Они могли бы поддержать какого-нибудь молодого гения.

Ланни знал, что его жена постоянно думает о своего рода карьере, как истратить ее деньги, чтобы получить его одобрение. А также, что это было трудно сделать, поскольку лучше не иметь салона вообще, чем иметь второсортный. Видные деятели, которые часто посещают такие мероприятия, могут ожидать, что хозяйка не просто читала их книги но, и понимала их. Не достаточно слишком любоваться ими. На самом деле они, пожалуй, смотрят на вас сверху вниз, пока вы не сможете найти ошибок в их работах.

Теперь Ланни должен был заметить, что музыкальные гении склонны быть непредсказуемыми, и безопаснее узнавать о них через их работы. Их нельзя найти по объявлению, как дворецкого или шеф-повара. А гении могут напиться, или связаться с горничной? Ланни добавил, что такого вдохновенного художника, как Курт Мейснер, будет найти трудно. Ирма заметила: «Я думаю, что они водятся не только в Германии, где все так много работают!»

Среди гостей, с которыми они познакомились в замке, был дядя хозяина, граф Ольденбург из Вены. Мейснеры сказали им, что этот лысый старый Силен был в трудном финансовом положении, и всегда останется в нём, вследствие задумки государственных мужей в Париже, раздробивших Австро-Венгерскую империю на мелкие кусочки и оставивших город с почти двухмиллионным населением без поддержки прилегающих территорий. Граф был джентльменом старой школы, который научился танцевать вальсы старшего Штрауса, и еще слушает их в своем воображении. Он пригласил Ирму и Ланни к себе в гости, тактично заметив, что у него есть ряд прекрасных картин. Так как это было по пути домой, Ланни предложил: «Давай остановимся и посмотрим».

Их приняли в величественном мраморном дворце на Рингштрассе, и прием американских туристов прошел на должном уровне, несмотря на сокращение обслуживающего персонала, прошедшего из-за возмутительного закона, только что принятого администрацией города. Закон увязывал размер налога с количеством слуг, причем для мужчин он был два раза выше, чем для женщин! Ведь социалистическое правительство должно было найти какой-то способ, чтобы продолжить существовать. У города были большие производственные мощности, но некуда было экспортировать свои товары. Все маленькие государства, окружавшие его, повысили тарифные барьеры, а все усилия по таможенному союзу ни к чему не привели. Соглашение о торговле с Германией, казалось, было бы самым очевидным, но все знали, что Франция воспримет это, как акт войны.

Идеальная ситуация с точки зрения молодого специалиста по искусству с американскими долларами в банке! Пожилой аристократ, их хозяин, окруженный кредиторами, быстро дал ответ на предложение Ланни назвать цену на небольшую картину Яна ван Эйка, представляющую Царицу Небесную в пышных одеждах, которые она, возможно, теперь носит, но, можно сказать с уверенностью, что она никогда не видела их во время своего пребывания на земле.

Среди знакомых Ирмы на Лонг-Айленде была наследница пищевой промышленности. Так как люди всегда будут есть, даже если им будет нечего делать, Бренда Спратт все еще получала дивиденды. Она была очарована знаниями Ланни старых мастеров в Европе и его сделками по их приобретению. Поэтому теперь он послал ей телеграмму, информируя её, что она может получить уникальное художественное сокровище в обмен на 480 000 банок спагетти в томатном соусе по оптовой цене в три доллара за ящик в сорок восемь банок. Конечно, в телеграмме Ланни не указал все это. Он просто хотел подразнить Ирму по поводу плутократии Лонг-Айленда. На следующий день он получил ответ, сообщивший ему название банка, где он мог получить деньги. Подлинный триумф человеческой души над телом, бессмертного над смертным, и который, кстати, обеспечивал Ланни Бэдда карманными деньгами на всю зиму. Он предложил своей жене ответить, зарабатывал ли ее отец когда-либо столько денег в день в возрасте тридцати одного года.

Обременённые налогами важные персоны Вены прибежали встретиться с американской наследницей и рассказать ее блестящему молодому мужу, какие старые мастера были у них в наличии. Ирма, возможно, танцевала бы до рассвета каждую ночь, и Ланни мог бы сделать достойное состояние, передавая культуру в землю своих отцов. Но он предпочел встречу с социалистическими писателями и партийными лидерами и их рассказы о страданиях и борьбе в этом городе, который был похож на голову без тела. Рабочие были в подавляющем большинстве социалистами, но крестьяне сельских районов были католиками и реакционерами. Чтобы добавить беспорядков, гитлеровцы усердно рассказывали сельской деревенщине и городским хулиганам, что все их беды происходят из-за еврейских спекулянтов.

Муниципальное правительство, несмотря на ближайшее банкротство, смело выполняло программы переселения и других общественных услуг. Это было то, о чем мечтал Ланни, о мирном и организованном обобществлении промышленности. С большим энтузиазмом он захотел провести всё свое время пребывания в Вене в посещении домов рабочих и беседах с людьми, проживавших там. Дружелюбные и хорошо воспитанные люди рано ложились спать, чтобы сэкономить свет и топливо, и успешно старались добиться демократии. Их доходы были ничтожно малы, и, когда Ланни услышал рассказы о детской смертности, недоедании среди детей и ценах на молоко, завышенных спекулянтами, это всё портило удовольствие от величественных банкетов в особняках с историческими названиями. Ирма заявила: «Ты не позволяешь себе веселиться, поэтому мы могли бы с таким же успехом поехать домой».

Молодая жена вскоре узнала, что в Бьенвеню было не лучше. Мир стал прочно связан невидимыми, но не менее мощными узами, так что, когда цены на кукурузу и свиней упали в Небраске, рухнули цены на цветы на Мысе Антиб. Ланни объяснил это явление: люди, которые продавали кукурузу и свиней в Чикаго, больше не давали своим женам деньги на покупку импортных духов, поэтому ведущая отрасль Мыса разорилась. Лиз, которая вела дом в Бьенвеню, осадили племянницы, племянники и двоюродные братья, просившие их принять в обслуживающий персонал семьи Бэдд. Но персонала было уже в два раза больше, чем для тех же целей на Лонг-Айленде. Но на юге Франции знали, как разделять работу, и там ещё никто не умер от перенапряжения. Теперь, чтобы взять новых работников, стало деликатной проблемой, потому что это были деньги Ирмы, и она имела право на решение. А она заявила, что слугам не следовало бы беспокоить своих работодателей о неудачах своих родственников. Это означало, что Ирме еще предстояло много узнать о жизни во Франции!

Туристы не приехали, и «сезон» шёл вяло, настолько вяло, что он начал заканчиваться прежде, чем начаться. Владельцы отелей испугались, торговцы товаров класса люкс оказались под угрозой разорения, и, конечно, бедные заплатят за всё. Ланни знал об этом. Он помогал социалистической воскресной школе, где слышал рассказы, которые портили ему аппетит, мешали ему наслаждаться музыкой и тревожили его жену, потому что она знала, что было в его мыслях. Ей не следовало тратить деньги на одежду и приемы в то время, когда многие дети голодали.

Но что можно было бы сделать по этому поводу? Платить слугам, или, во всяком случае, их кормить, но если им нечего делать, то безделье их бы развратило. Кроме того, как можно высоко держать цены на продукты питания, почти ничего не покупая? Отец и дяди Ирмы крепко вбили в неё постулат, чтобы процветать, надо тратить. Но у Ланни, казалось, была другая идея: надо купить дешевые продукты и отдать их бедным. Разве это не развратит бедных и не сделает из них паразитов? Ирма видела, что происходит с кучей «товарищей» на Ривьере, которые практически жили за счёт Бэддов, и редко говорили «спасибо». И, кроме того, что должно было стать с теми, кто производил более дорогие продукты? Они должны были их съесть?

Жизнь компромисс. В воскресенье вечером Ланни спускался в Старый город Канн, чтобы объяснить издержки конкурентной системы группе из тридцати или сорока пролетариев: французов, провансальцев, лигурийцев, корсиканцев, каталонцев и даже одного алжирца. А в понедельник вечером он сопровождал жену и мать в поместье «Семь дубов» и аккомпанировал певцу из Парижской оперы на одном из вечеров Эмили. Во вторник он провёл целый день в подготовке к обеду с танцами на Бьенвеню с цветным джаз-бандом, венецианскими фонарями и электрическим освещением всех газонов. Самые светские и титулованные люди посетили это мероприятие, чтобы высказать почтение дочери Дж. Парамаунта Барнса. Да, были еще некоторые, кто имел деньги и был успешен в своих экономических начинаниях! Люди, которые предвидели бури и вложили своё состояние в ценные бумаги. Люди, владевшие стратегическими отраслями промышленностями, такими, как производство консервов со спагетти для миллионов людей, которые жили в городах в крошечных квартирах и не знали, как сделать томатный соус!

В эту зиму Робби Бэдд приехал с визитом. Он проводил какую-то странную сделку и встречался с бывшим командиром немецкой подводной лодки, который поступил на службу китайского мандарина. Этот последний был свергнут и теперь хотел пулеметы фирмы Бэдд, чтобы вернуться. Он получил поддержку нескольких банкиров во Французском Индокитае, но те не хотели покупать французское оружие, опасаясь огласки этого со всех сторон сомнительного дела. Но Робби объяснил с улыбкой, что в эти дни надо брать деньги, где можно. Нет никаких шансов сейчас продать любой из мирных товаров в Европе!

Он рассказывал те же самые истории в трудные времена, которые его сын слышал в Берлине и Вене. Во всех американских городах были очереди безработных за бесплатным питанием, и на углах улиц можно было увидеть мужчин, а иногда и женщин, которые топали ногами и протягивали замерзшими руками яблоки. Цены на яблоки до того упали, что это был способ, чтобы от них избавиться. Никель за штуку. Мистер, не поможете бедному парню на чашечку кофе? Не было никакого учёта безработных, но все соглашались, что их число быстро растет, и ситуация была ужасной. Робби поблагодарил Бога за великого инженера, которому он помог быть избранным в президенты. Этот озабоченный человек твердо стоит как скала, настаивая на том, что Конгресс должен сбалансировать бюджет. Если это будет сделано, бизнес поднимется. Так было всегда, и должно быть.

Робби погасил половину долговых расписок, которые он дал Ланни, Бьюти и Марселине в обеспечение денег, которые он получил от них во время паники на Уолл-стрите. Он вложил сто пятьдесят тысяч долларов на имена всех трёх в государственные ценные бумаги США, и теперь пытался убедить их перевести эти ценные бумаги в акции. Они обсуждали этот вопрос в течение часа или около того, сидя перед пылающим огнем кипарисового дерева в гостиной дома. Бьюти колебалась, но Ланни сказал: «Нет», и повторил это снова и снова.

«Посмотри, где сталь теперь!» — воскликнул отец.

«Но», — утверждал молодой человек: «ты говорил то же самое, когда был здесь в прошлый раз. Ты был уверен, что сталь не покатится вниз».

Он взял своего отца в турне по цивилизованному миру. Где государство, у которого есть деньги, чтобы купить американскую сталь? Великобритания, Франция, Германия, все могут произвести больше, чем продать, а малые страны продолжают существовать только из-за опасений своих кредиторов потерять деньги. Здесь был Робби, сам человек, занимающийся сталью, который скатился до торговли с китайскими мандаринами и южноамериканскими революционерами! Россия отчаянно хотела сталь, но ей пришлось научиться самой делать сталь, потому что она не имела иностранной валюты, и никто не доверял ей. «И ты говоришь, что сталь будет расти!», — воскликнул сын.

Робби не мог ответить и ничего изменить. Он знал, что Ланни получал свои идеи из розовых и красных газет, который хранил у себя в кабинете, чтобы не травмировать своих родственников и друзей. Все эти газеты по определению были заинтересованы в катастрофе, и поэтому они не могут быть правы. Но если это так, что станет с миром Робби? Он предупредил: «Делайте, что хотите, но заметьте, что я вам говорю, если только Гувер сможет удержать инфляционные тенденции, то мы увидим такой бум, которого никогда не было в мире прежде».

Ланни вернулся к очарованию исследования детского развития. Поистине изумительная вещь наблюдать, как распускается крошечный организм в определённом порядке и в соответствии с графиком. У них была книга, в которой говорилось, что и когда ожидать. И стало событием, когда малышка Фрэнсис сказала своё первое слово за две полных недели раньше срока, все испытали еще большее возбуждение, когда она сделала свои первые усилия, чтобы встать на ноги. Все, и друзья, и слуги, согласились, что они никогда не видели краше этой маленькой девочки. Ланни, с его творческим темпераментом, принялся размышлять о том, что из неё может получиться. Она будет расти и станет красивой молодой женщиной, как и ее мать. Можно ли научить ее большему, чем знала ее мать? Наверное, нет; она будет иметь слишком много денег. Или же она? Был ли какой-то шанс заставить ее делать какую-нибудь полезную работу?

Он думал то же самое и о своей сводной сестре, которая созревала раньше времени под теплыми лучами солнца юга Франции и в удовольствиях его светского общества. Марселина собиралась стать Бьюти, как ее мать. Как она не могла не знать этого? С раннего детства она познакомилась с созданием красоты и атрибутами отображения красоты: с лосьонами, косметическими кремами, косметические пудрами и макияжем, все находилось в таких красивых коробочках, бутылочках и других вместилищах, что от них нельзя было оторваться. Одежда создавалась для демонстрации красоты, а зеркала — для её изучения. Разговоры велись о её воздействии на мужчин, для которых она и была создана. Самосознание, секс-сознание было самим дыханием существования этого молодого создания, которое замерло с волнением, инстинктивно зная, что приближается критический период ее жизни. Чопорная мисс Аддингтон была обеспокоена о своей подопечной, но Бьюти, которая сама была такой же, принимала всё более легко. Ланни, тоже был не по годам развит в этом возрасте, и поэтому мог понять ее. Он будет пытаться научить ее мудрости, чтобы смягчить ее мирские желания. Он будет говорить о её отце, стараясь повлиять его примером на её жизнь. Его картины делали живым его присутствие, но, к сожалению, Марселина не знала его, как бедного художника на Мысе Антиб, работавшим в испачканных краской вельветовых штанах и старой голубой кепке. Она знала его, как человека renomme[61], как источник дохода и предмет спекуляций. Его пример подтверждал её убеждение, что красота и известность были одним и тем же. Её наслаждением было привлекать внимание других лиц. Важных лиц, если это возможно, но даже кто-то был лучше, чем никто!

Среди этой странной неоднородной семьи Парсифаль Дингл продолжал жить своей тишайшей жизнью. Он твердо верил, что нельзя спорить с людьми. Единственно, что было можно, это подать пример, и быть уверенным, что в свое время он будет иметь эффект. Он не принимал участия в каких-либо спорах, и никогда не высказывал своего мнения, если его не просили. Он ничего не просил для себя, потому что, по его словам, все было в нем. Он ходил вокруг здесь и там и был другом цветов, птиц и собак. Он много читал, часто закрывая глаза. Трудно было понять, молится он или спит. Он был добр ко всем и лечил богатых и бедных без различия. Слуги почитали его, как какого-то святого. Его слава распространилась, его просили прийти и исцелить того или иного человека. Врачи негодовали на это, то же делало и местное духовенство. Это не было санкционировано и было грубым нарушением приличий.

По крайней мере, час каждый день мистер Дингл проводил с мадам Зыжински, и часто Бьюти была с ним. Духи завладели умами этой пары, и влияние другого мира распространилось через это на небольшое сообщество. Бьюти начала спрашивать у духов советы, и следовать им во всевозможных вопросах. Они сказали ей, что наступили опасные времена, и нужно быть осторожным с деньгами. Дух Марселя сказал ей это, а так же дух преподобного Блэклесса, так он называл себя. Бьюти никогда не принимала его советы, пока он был жив, но предполагалось, что он стал сверхмудрым в потустороннем мире. Экономность была тем, что от неё хотел Ланни, и он чувствовал себя в долгу перед духами. Будучи разговорчивым человеком, Бьюти рассказала своим друзьям о своих «советчиках», и Бьенвеню получило более странную репутацию, чем когда-либо, даже когда оно было излюбленным местом художников, покупателей оружия и внебрачных пар.

Ланни время от времени пытал счастья на сеансах. Характер его общения с духами претерпел изменения. Мари отошла на задний план, и ее место заняли Марсель и пра-пра-дядя Эли Бэдд. Эти два друга его детства рассказали ему многое о себе, и много общались между собой в том месте, где они обитали. Просто их так представлял себе Ланни после их смерти. И он подтвердил свою идею, что получал во время сеансов искусную реконструкцию содержания своей собственной памяти. Время от времени появлялся какой-то факт, который он раньше не знал. Но он обосновывал это тем, что, возможно, он уже слышал это, но забыл. Он много разговаривал с обоими своими бывшими родственниками, и, конечно, не мог помнить каждую деталь.

Его теория была подтверждена тем фактом, что он получил сердечное письмо от мистера Эзры Хэккебери, которому удалось удержаться от банкротства в городке Рюбенс, штат Индиана. Он сообщал об ужасных временах, но надеялся, что люди по-прежнему будут иметь мыло на кухне. Эта надежда подкреплялась в виде ежемесячных отчетов о продажах, а тем временем мистер Хэккебе-ри играл в метание подков за сараем, как и в старые добрые времена, и спрашивал, поддерживает ли Ланни свою квалификацию в данной области. Когда Ланни написал о том, что ему рассказали духи, Эзра ответил, что с ним было, как было с Марком Твеном: отчет о его смерти был преувеличен. За время общения с Тикемсе Ланни зафиксировал несколько случаев ошибок вождя в различии живых от мертвых, и Ланни сделал из этого факта вывод, который его удовлетворил, в то же время он не обращал внимания на ряд других фактов, которые его не удовлетворяли. В этом поведении у него имелись примеры многих ведущих деятелей науки.

Так прошёл приятный период в уютном лимузине, в котором Ланни Бэдд катил по жизни. Он грустил о страданиях мира, но грусть не мешала ему вкушать отличные блюда, которые готовили слуги, как виллы, так и коттеджа. Она не мешала ему читать рукописи, которые слал ему Рик, и первый набросок Силезской сюиты, с которым его познакомил Курт. Он вёл свой розовый класс и спорил с молодыми красными, которые приходили подразнить его, но в то же время занимали у него деньги, когда попадали в беду. Он тратил свои собственные средства, но и залазил в карман Ирмы, играя в покровителя социального недовольства на юге Франции. Но Ирма особенно не возражала, потому что у нее были деньги, и было инстинктивное чувство, что чем больше семья зависит от нее, тем лучше она к ней относится. Кто ест мой хлеб, тот поет мои песни!

Удивительное происшествие. Однажды Ланни находился в студии, играя на рояли, который он купил для Курта. На нём начинало сказываться десятилетнее влияние морского воздуха. Стоял весенний солнечный день, и Ланни открыл все двери и окна, заполняя окружающую атмосферу звуками вальса Каприз Рубинштейна. Зазвонил телефон, потому что теперь во всех зданиях поместья были телефоны. Ирме казалось смешным отправлять слугу каждый раз, когда она хотела пригласить Бьюти в коттедж на обед, или когда она хотела позвать Ланни пойти плавать. Теперь слуга позвонил из виллы, сообщая, что пришёл пожилой джентльмен, представившись «Месье Жаном». Ланни обычно не задумывался, но на этот раз он попросил повторить имя. Вдруг он вспомнил город Дьепп.

От командора английского ордена Бани и кавалера французского ордена Почетного легиона не было ни слуха, ни духа в течение большей части года, пока Ланни уже отчаялся услышать от него что-нибудь. Казалось невероятным, что Захаров зная, что он получил что-то реальное на том сеансе, мог вытерпеть, чтобы не получить больше? В конце концов, он решился продолжить, и, что характерно, он не ограничился полумерами, а пришёл лично. В первый раз он удостоил, таким образом, семью Бэдд. Так он оказывал честь очень немногим людям.

«Месье Жан» был один. Он уселся на краешек стула, как будто он не был уверен, что будет радушно принят. Он держал трость, опираясь на нее обеими руками, сложенными над ней. Холодные голубые глаза встретились с глазами Ланни. Ошибался ли Ланни, думая, что это был тревожный взгляд на лице старого паука, старого волка, старого черта? Во всяком случае, молодой человек встретил своего гостя с радушием, а тот поспешно сказал: «В течение долгого времени я знал, что обязан извиниться перед вами».

«Не беспокоитесь об этом, месье Жан», — сказал молодой человек. Он использовал это имя, потому что слуги могли подслушать. — «Я понял, что вы были расстроены. Несколько раз во время этих сеансов я слышал вещи, которые не походили на правду, и они могли смутить других присутствующих». Ничто не могло быть более тактичным.

«Я должен был написать вам», — продолжал другой. — «Но я отложил это, думая, что вы могли бы навестить меня».

— У меня не было никакой возможности узнать, какие будут ваши пожелания. Для себя Ланни добавил: «Вы пробовали других медиумов, надеясь получить то, что вы хотели!»

— Я решил, что будет правильным, если я принесу мои извинения лично. Я извинюсь и перед медиумом, если она все еще с вами.

— Да. Ланни стал ждать, пока старик не спросит, что он хотел.

— Как вы думаете, могу ли я увидеть ее снова?

— Вы имеете в виду, попробовать другой сеанс?

— Я бы почитал бы это большим одолжением.

— Я не могу отвечать за нее, месье Жан. Как я уже объяснял раньше, у неё вызывает глубокое беспокойство, если что-то идёт не так. Она была очень расстроена.

— Я понимаю это. Я основательно подготовился сейчас, и могу дать вам мое слово, что ничего подобного не повторится. Что бы ни случилось, я всё выдержу, как говорите вы, американцы.

«Может быть», — предложил Ланни: «Вы хотели бы предпочесть, чтобы сидеть с ней наедине?»

— Если она будет доверять мне, это было бы лучше. Вы можете сказать ей, что я щедро заплачу ей.

— Я просил бы вас не упоминать об этом. У нас есть финансовые договоренности с ней, и ее время принадлежит нам.

— Конечно, это было бы правильно для меня оплатить хотя бы часть стоимости?

— Нет необходимости поднимать этот вопрос. Сумма настолько мала, тем более, что вы можете не получить результаты, которые хотите.

— Если я смогу получить их, и если я мог бы время от времени видеть ее, вы, безусловно, позволите мне сделать некоторые финансовые предложения?

— Мы поговорим об этом потом. Сначала я посмотрю, смогу ли я убедить ее, дать вам другой сеанс.

— Вы не рассказали ей обо мне?

— Я не рассказал никому. Помните, я вам писал о своём намерении.

— Вы были очень добры, Ланни, и я никогда не забуду этого.

Было нелегко убедить мадам Зыжински. Она все еще злилась на «этого грубого старого джентльмена». То, что он сделал с ней, было непростительно. Но Ланни убеждал её, что грубый старый джентльмен был очень несчастлив, и высказывания Тикемсе сломили его. Ему потребовалось почти год, чтобы придти в себя. Но теперь он раскаялся и дал слово, и Ланни был уверен, что он будет держать его. Мадам привыкла доверять Ланни, она была одинокой старухой, и в своём воображении принимала его за своего сына. Теперь она сказала, что даст месье Жану еще один шанс, но сначала Ланни должен объяснить ему, какое потрясение, он нанёс ей, что она в течение нескольких дней была больна и находилась в депрессии, и так далее. Тикемсе, несомненно, будет очень зол и будет ругать клиента, не обращая внимания на его достоинства.

Ланни послушно вернулся и представил эти сообщения, и оружейный король Европы торжественно согласился смирить свою гордость перед вождем ирокезов. Ланни сказал: «Я не знаю, что он такое, но он действует как человек, и вы должны относиться к нему таким же образом, вы нанесли ему обиду, и вы должны сделать вид, что просите прощения». Ланни сказал это с улыбкой, но командор английского ордена Бани и кавалер французского ордена Почетного легиона был серьезен, говоря, что если получит сообщение от желаемого источника, то готов подвергнуться пыткам реальных индейцев.

Так Ланни повёл его вниз к себе в студию и показал ему несколько картин Марселя на стенах, хотя у него, вероятно, именно тогда не было склонности к искусству. Пришла медиум и сказала: «Бонжур, месьё» Захаров ответил: «Бонжур, мадам», и они уселись на двух стульях, которые для них принёс Ланни. Он подождал, пока не увидел, что женщина успешно впала в транс. Затем он вышел, закрыв за собой двери студии.

Бьюти и Ирма ездили в Канны за покупками. Они вернулись, и, конечно, уже нельзя было держать визит Захарова втайне от них. Да и в этом не было необходимости, так или иначе, дело, несомненно, решится на этот раз. Или герцогиня появится, или Захаров откажется от дальнейших попыток. Ланни пригласил их в комнату своей матери и рассказал им, кто принимал участие в сеансе мадам в Дьеппе. Дамы были в восторге, Захаров был таких же королевских достоинств, как и Ирма, а государи не часто встречают себе социально равных. «О, как ты думаешь, он останется на ужин?» — спросила Бьюти.

Во всяком случае, дамы должны были переодеться, но не слишком, ведь месьё Жан был одет не для приёма. Ланни объяснил причину изменения имени. Затем он стал прогуливаться вверх и вниз по лоджии в передней части виллы, наблюдая за закатом солнца за темными горами на побережье Залива Жуан. Он так много раз его видел, насколько помнил себя. Он видел начало войны и сожженные и потонувшие в этой синеве воды корабли. Он видел, как запутанные судьбы людей сплетались на этой земле. Любовь и ненависть, зависть и жадность, страдания и страх. Он видел, как люди танцевали, смеялись и непринуждённо болтали, и не раз плакали. Марсель сидел здесь с обезображенным огнём лицом, встречая своих друзей в защитной темноте. Здесь тоже, Курт играл свою музыку, Рик рассказывал о своих пьесах, а Робби вел переговоры о крупных оружейных сделках. Теперь Ланни шел, ожидая услышать, поговорил ли дух благородной испанки со своим греческим мужем в личности американского краснокожего, умершего пару веков назад, используя голосовые связки польской крестьянки, которая была служанкой в доме в варшавского купца. Что можно сказать о жизни, она разнообразна!

Старик вышел из студии только один, его голова, как всегда, была выдвинута вперед, как будто он вынюхивал свой путь. Ланни пошёл ему навстречу. Старик воскликнул с непривычной силой: «Мой мальчик, это действительно волнующая вещь».

— Вы получили результаты?

— Я получил то, что, безусловно, кажется результатом. Скажите, вы убеждены в честности этой женщины?

— Мы все убеждены в этом.

— Как давно вы знакомы с ней?

— Около восемнадцати месяцев.

— Вы думаете, что она действительно в трансе, или притворяется?

— Она должна бы быть опытной актрисой, если это не было бы правдой, мы наблюдали за ней и не думаем, что она достаточно умна, чтобы ввести нас в заблуждение.

— Вы уверены, что она не знает, кто я?

— Я не могу себе представить, как она могла бы это узнать. Никто, кроме моего отца, не знал об этом, а вы знаете, что мой отец не пустомеля. Когда вы в письме пригласили меня на встречу, я принял все меры предосторожности, разорвал ваше письмо и бросил его в море.

— Ланни, это было так, как будто моя жена сидела в соседней комнате, посылая мне сообщения. Вы можете понять, насколько это важно для меня.

— Это важно и для нас, потому что мы все получаем такие же сообщения.

— Она напомнила мне о вещах из моего детства, и из ее тоже. То, что знали только мы оба, и никто больше, по крайней мере, другое мне не приходит в голову.

Они вошли внутрь, потому что на Ривьере становилось холодно после захода солнца. Старик хотел знать все, что Ланни думал об этих явлениях, самых загадочных, с которыми сталкивается современный мыслитель. Когда Ланни рассказал ему о книгах Гелея и Ости, Захаров вынул записную книжку и записал имена. Он пообещал изучить также два больших тома Пьера Жане. Его образование было запущенно, но теперь он постарается, чтобы узнать о подсознании и его возможностях, так сильно отличающихся от возможностей оружейного короля! Он пропустил очень много, и только начал осознавать это, когда жизнь стала угасать.

Вошли дамы: две самых элегантных дамы. Об Ирме отзывались только хорошо. Он был чрезвычайно вежлив, надеясь получить от них поддержку, и спросил, как скромный проситель: не будут ли они так любезны, разрешить мадам Зыжински приехать к нему в гости в Монте-Карло, если он пришлет за ней свой автомобиль, и отправит ее обратно? Бьюти сказала: «Ну, конечно. То есть, если, конечно, мадам захочет, но я уверена, что она захочет».

«Мы получили много всего на этот раз», — сказал Захаров. И Ланни, искушенный в наблюдении, понял, что старый паук, также искушен, и ищет намека на то, что Бьюти знала о прежнем фиаско. Так как Бьюти не знала, что случилось в тот раз, ей было легко казаться невиновной. Во всяком случае, это было не трудно!

Ланни спустился вниз в студию с целью проведать мадам и нашел ее довольной новым скромным поведением старого джентльмена. Она сказала, что не возражает посетить отель джентльмена, и Ланни вернулся и назначил время. Захаров извинился, что не может остаться на обед, объяснив, что ест очень мало и что его ум был полон вещей, которые он услышал.

Он вышел к своей машине и уехал. Бьюти сказала Ирме: «Бедный старик, у него так много денег, а он не может получить одну вещь в мире, которую хочет!» Сказав это, свекровь подумала, а не звучит это чуть-чуть бестактно!

Ирма обещала своей матери посетить Лонг-Айленд тем летом и показать новую наследницу кланов Барнсов и Вандрингамов. Йо-ханнес Робин как-то говорил, что они еще раз совершат морское путешествие на яхте, но теперь он невесело написал, что не может покинуть Берлин. Финансовое состояние стало угрожающим, и он должен находиться на месте каждый день и, возможно, каждый час. Княжеским жестом он предложил семье Бэдд яхту с оплатой всех расходов, но, возможно, он догадывался, что они не примут такую любезность.

Ирма предложила: «Мы могли бы у него ее арендовать». В течение некоторого времени они обсуждали эту идею, но догадывались, что молодые Робины не поедут, они будут чувствовать своим долгом остаться с матерью и отцом. Фредди предпочел продолжать вести школу, для рабочих нет каникул, как только они прекращают работу, большинству из них прекращают платить. Ганси и Бесс выступали на недорогих концертах в больших залах для народа, считая, что этим помогают ему. Скрипач так не поддерживал свою репутацию, но полагал это делом своей совести.

Наверное, было множество людей, которые с радостью приняли бы предложение бесплатно отправиться в поездку на яхте, но Ирма признала, что скучно быть в течение долгого времени в маленькой компании. Лучше свободно менять друзей, а также места. Эффективное международное бюро путешествий, штат которого в настоящее время состоял только из мистера и миссис Джерри Пендлтон, было счастливо предоставить им информацию о пароходах из Марселя в Нью-Йорк. Были роскошные круизы по Средиземному морю, где можно было забронировать места для обратного путешествия. Были пароходы, которые совершали, так называемые класса люкс, круизы по всему миру, посещающие на пути в Нью-Йорк Суэцкий канал и Гибралтар. Класс люкс привлёк Ирму Барнс, и ей было приятно узнать, что лучшие люксы этих плавающих отелей были вакантными в эти трудные времена. Ирма выбрала наилучший для себя и Ланни, а рядом ещё один для мисс Севэрн, няни и малышки, также проезд во втором классе для своей горничной и для пониженной в статусе Физерс, обязанностью которой теперь было выполнять все поручения и терпеть все унижения.

В начале мая компания вступила на борт, и Ланни обнаружил, что вернулся обратно к завсегдатаям модных клубов, от которых бежал полтора года назад. Десять-двенадцать миллионов долларов были израсходованы, чтобы построить и оснастить морскую реплику Великого Белого Пути, а умело придуманная реклама заманила на борт публику определенного сорта. В этом плавучем отеле можно было найти большой бассейн, достаточно глубокий для дайвинга, игровой зал, тренажерный зал с инструкторами, корт для сквоша, игровую площадку для детей, галерею с салонами красоты и роскошными магазинами, несколько баров и парикмахерских, используемых, главным образом, дамами, джаз-банд и небольшой оркестр, кинотеатр и гриль рум, где можно заказать все, что хочешь, если проголодаешься в период между регулярными детально разработанными приёмами пищи. Здесь были люди, однажды встречавшиеся на премьерах на Бродвее, в шикарных ночных клубах и пентхаусах Парк-авеню. Здесь было немного парней из мест к западу от Седьмой авеню, а также были люди, сделавшие деньги на свиньях или меди и вложившие их в облигации. Теперь они пожелали уплыть от проблем в их мире. Они рассчитывали, что депрессия закончится к тому времени, как они вернутся, но просчитались.

Перед заходом в Марсель судно облетела весть, что Ирма Барнс и ее муж поднимутся на борт. Так что у перил выстроилась толпа поглазеть на них. Совсем недавно глазеть было неприлично, но теперь эти времена канули в лету. Несколько старых друзей бросились навстречу Ирме и были представлены счастливому молодому принц-консорту. Так пара сразу была погружена в самую гущу событий: ужины, партии в бридж, танцы, различные виды спорта. Нужно было услышать и передать много сплетен, а так же встретить много новых людей! Каюты у всех были заполнены сувенирами. Всем хотелось рассказать о местах, которые они посетили. Но в целом это было довольно скучно. Они были рады вернуться домой, где можно играть в гольф, кататься верхом и на автомобиле и избавиться от людей, которые надоели.

Прожив некоторое время в местах с феодальными нравами, Ирма прочувствовала, что значит быть исключительной. Но вот она снова оказалась в спокойном мире, где было намного меньше неприятностей и гораздо больше удовольствий. Люди разного сорта хотели познакомиться с ней, и как ей можно было понять, кто они были и что они хотели? Это мог быть искусный вор, пытавшийся узнать, какие драгоценные камни она носила, и где она их хранила. Это мог быть шантажист, выясняющий способы вымогательства. Здесь был хороший шанс встретить шулера, на океанских лайнерах их стаи охотятся на пассажиров. Ирма и её знакомая из Нью-Йорка играли против пары дам с манерами и костюмами вне критики. Вполне возможно у пары были некоторые средства сигнализации, за исключением предлагаемой ставки, о которой все спорили открыто. Они предложили доллар за очко, и Ирма не возражала. Она особенно не возражала, когда она обнаружила, что в конце второй половине дня их сторона проиграла пару тысяч долларов. Ее партнер не выдержала и заплакала, говоря, что у неё нет денег, поэтому Ирма заплатила за обоих. Ей очень не понравилось, когда Ланни настойчиво утверждал, что все три женщины были, вероятно, в сговоре.

Также возник вопрос спиртного. Молодые люди пили все время, и как им удавалось выносить это, было проблемой. Ланни сказал: «Почему бы не выбрать несколько друзей, которые умеют о чём-то говорить?» Но это были пожилые люди, и Ирма могла только слушать. Но вскоре придет её компания и уведет ее прочь в ярко оформленный бар. Или они будут заказывать напитки во время игры на палубе в шаффлборд[62]. Ланни уже не имел оснований сказать: «Ты должна думать о здоровье нашего ребенка». Он был в неприятном положении трезвого человека на пиру. Он был занудой, придирой и брюзгой. Ирма не говорила эти вещи, но другие говорили за их спиной и следили за ними. Нужно было либо играть или восстановить против себя людей. Ланни решил, что будет рад, когда его жена окажется под крылом Фанни Барнс, которая имела право бранить свою дочь и принимать меры.

Среди удобств на борту этого подвижного города была брокерская контора, где можно было получить котировки и вести азартную игру с любимыми акциями. Была также ежедневная газета, которая сообщала, что происходит на Уолл-стрите и в остальном мире. Незадолго до прибытия судна в Нью-Йорк стало известно, что неприятности в Вене достигли кульминации. Наступил крах Кредитанштальт, крупнейшего банка в городе. На следующий день паника распространилась в Германию. Ланни слышал, как люди говорили: «Все в порядке. Пора и им столкнуться с неприятностями». Но другие понимали, что, если Германия не сможет выплачивать репарации, то Великобритания и Франция в ближайшее время не смогут выплатить свои долги в США. Эти финансовые трудности путешествовали как звуковые волны. Они встречали препятствия и откатывались эхом назад. Мир стал огромным резонатором, наполненный сталкивающимися звуками, мечущимися взад и вперёд. Невозможно угадать, что будет дальше!

Статуя Свободы стояла прямо и величаво, невозмутимо держа свой факел. При ярком солнечном свете она казалась совсем трезвой. Ланни задал себе вопрос: дала ли она зарок не пить, или она, как и многие из его знакомых завсегдатаев модных клубов, никогда не напивается до ночи? Еще было время сухого закона, и нельзя было купить что-либо на корабле после того, как он вошёл в трёхмильную зону. Но все знали, что как только сойдёшь на берег, можно получить все, что захочешь.

Фанни Барнс, в сопровождении своего брата Горация, ждали на пристани первый раз взглянуть на самого ценного из всех младенцев. Когда сходни были опущены, и семья спустилась, она взяла мягкий теплый сверток на руки, и Ланни увидел первые слезы в тех мирских глазах, которые он всегда считал жёсткими. Она отказалась оставить сверток, а унесла его в ожидавшую её машину, уселась там, ломая все правила, которые установила мисс Севэрн для гигиенической и психологической защиты детей. Ланни увидел, с каким неодобрением смотрела англичанка. Он боялся, что ожидается первоклассный скандал, ибо старшая медсестра много раз объясняла, что она является профессионалом и считает, что ее услуги излишни, если ее советы остаются без внимания.

Они оставили Физерс утрясти таможенные формальности и привезти горничную Ирмы, няню и багаж в другой машине. Семья уехала, усадив мисс Севэрн впереди с шофером, так чтобы она не наблюдала, как бабушка нянчится и обнимается с четырнадцатимесячной малышкой, тыкая в нее пальцем и говоря глупости. Так продолжалось весь путь через Четырнадцатую улицу, через трущобы нью-йоркского Ист-Сайда, через большой мост и по новому спидвею. Ланни осознал, какое важный поступок он совершил, сохранив драгоценное существо в Европе, и какой бой, ему предстоит выдержать, чтобы вернуть ее обратно!

Надо было обсудить много новостей: семейные дела, бизнес, друзей, которые или женились, или умерли, или родились. В настоящее время дядя Гораций Вандрингам рассказывал Ланни о ценных бумагах. Они снова упали. Очень плохие новости из Германии, и ходят слухи, что беда может распространиться на Великобританию. Бывший рыночный манипулятор преподносил эти новости, как своё мнение, что цены вот-вот достигнут дна. Те же самые слова, которые говорил Робби Бэдд: «Посмотри, где сталь теперь!» Дядя Гораций писал Ирме, умоляя ее вложить немного денег, чтобы он мог вернуться в игру. Он будет играть пятьдесят на пятьдесят с ней. Было бы преступлением не использовать экспертные знания, на получение которых он потратил всю свою жизнь. Ирма сказала, нет, и сказала мужу, что она будет продолжать говорить то же самое и не позволит себя беспокоить домогательствами.

Жизнь поместья Шор Эйкрс снова началась там, где она была прервана. Вопрос о малышке Фрэнсис был решен быстро, старшая медсестра пришла к Ирме, которая была ее нанимателем. Она не говорила, что Ирма плохо воспитывает детей или, что бабушки были старомодными, но говорила лишь, что современная наука сделала новые открытия, и у неё есть знания применить их на практике. Ирма даже в страшном сне не могла себе представить, что потеряет самую добросовестную сотрудницу. Она безапелляционно заявила об этом своей матери, которая согласилась с удивительной кротостью. Точно так же, дядя Гораций сделал только самую слабую попытку в направлении Уолл-стрита. Ланни осознал, что прошли семейные консультации, и надменная Фанни будет идеальной тещей, а ее брат станет любой ценой приятным во всех отношениях. И все в доме сделают то же самое в надежде, что принц-консорта можно убедить поселиться в своем дворце и наслаждаться тем статусом, которым он сумел угодить Богу.

Все, что Ланни и его королевская супруга должны были сделать, это быть счастливыми, и у них будут самые дорогие игрушки в мире. Поместье было создано для этой цели, над этим потрудились тысячи квалифицированных рабочих и сотни техников. Если молодая пара хотела ехать верхом, были лошади, если они хотели двигаться на автомобиле, были автомобили, если они хотели выйти в море, были парусники и катера. Были два плавательных бассейна, один крытый в помещении, а другой на берегу Атлантического океана. Были слуги, чтобы им прислуживать и убирать за ними. Были пенсионеры и придворные, чтобы им льстить и развлекать их. Мир был так придуман, что было чрезвычайно трудно для пары сделать какой-нибудь полезную вещь.

Друзья по развлечениям приходили толпами: мальчики и девочки из компании Ирмы, у которых «денег куры не клевали» — это была их собственная фраза. Ирма резвилась и танцевала с ними с детства, и теперь всем им было за двадцать, но жили, чувствовали и думали они, как если бы были еще в подростковом возрасте. Депрессия ударил по многим из них, и меньшинство из них выбыло, но большинство все еще держало темп. Они гоняли на быстрых автомобилях, и, не задумываясь, обедали в одном месте, а танцевали в другом за пятьдесят миль от первого. Они приезжали домой на рассвете, устраивая гонки и состязания в скорости. Некоторые из них назначались водителями и считали делом чести, чтобы не напиться. Мальчики учились в колледжах, а девочки оканчивали школу, где они приобрели светские манеры, но не идеи, которые волновали их. Их разговор был, как в тайном обществе: у них был свой жаргон и свои шутки, так что посторонний должен был спросить, о чём они говорили.

Было очевидно для всех, что Ирма отловила человека со странностями, но они были готовы принять его. Все, что он должен был сделать, это принять их, как они есть, делать то, что они делали, и не пытаться испытывать на них какие-то идеи. Ланни нашел место на какое-то время интересным, весной страна выглядела лучше, имения на Лонг-Айленде были ухоженными, а некоторые из них элегантными, а любой, кто был молод и здоров, получал удовольствие от тенниса, плавания и вкусной пищи. Но Ланни хотелось взять газету и прочитать о проблемах во всем мире. Ему надо было выйти в кишащий город, где у миллионов не было никаких шансов играть и даже не было, что поесть. Он желал посмотреть на продавцов яблок и на очереди безработных за бесплатным питанием, изможденных и пронизанных чувством страха людей, одежда которых сохраняла следы былой благопристойности. Миллионы блуждали по земле и напрасно искали работу, с ферм сгоняли целые семьи, потому что они не смогли заплатить налоги. Ланни не устраивало, что писали благопристойные газеты, ему пришлось искать розовые и красные, а затем рассказать своим богатым друзьям, что там было написано. Не многие поверили ему, но никто и понятия не имел, что с этим делать.

Никто, казалось, не имел понятия. Правящие классы различных наций наблюдали распад своих экономик, как зрители в районе вулкана, видя, как огненная лава выливается из жерла и вместе с плотными облаками пепла катиться вниз по склону, охватывая виноградники, поля и хижины. Так было тысяча девятьсот лет назад, когда Плиний Младший стоял рядом горой Везувий, и написал для историка Тацита о своем опыте:

«Падает пепел, еще редкий. Я оглядываюсь назад: густой черный туман, потоком расстилающийся по земле, настигал нас. Мы не успели оглянуться — вокруг наступила ночь, не похожая на безлунную или облачную: так темно бывает только в запертом помещении при потушенных огнях. Слышны были женские вопли, детский писк и крик мужчин; одни окликали родителей, другие детей или жен и старались узнать их по голосам. Одни оплакивали свою гибель, другие гибель близких; некоторые в страхе перед смертью молили о смерти; многие воздевали руки к богам; большинство объясняло, что нигде и никаких богов нет, и для мира это последняя вечная ночь[63]».

Ланни отвёз жену в дом своего отца на автомобильном пароме из Лонг-Айленда в Нью-Лондон, штат Коннектикут, и там они провели неделю с семьей. Город Ньюкасл сильно пострадал от депрессии: оружейный завод был закрыт полностью. Заводы по производству металлических изделий, лифтов, и другие работали всего три дня в неделю. Рабочие жили на свои сбережения, если они у них были. Они закладывали свои дома и теряли свои автомобили и радиоприемники, потому что просрочили взнос за платежи в рассрочку. Пара тысяч семей были полностью разорены, и большинство из них были рабочие компании Бэдд, так что это было пятном на совести и нагрузка на кошельки всех членов правящей семьи. Эстер работала даже тяжелее, чем во время мировой войны. Она была председателем комитета по финансам благотворительных столовых города и помощи детям. Она ходила и в женские клубы, и в церковь, рассказывая душераздирающие истории, заставляя женщин плакать, и благодаря этому частная благотворительность не могла полностью прекратиться.

Это было важным вопросом, так ей сказал ее муж. Если Америка будет вынуждена принять британскую систему пособий по безработице, то настанет конец индивидуальной инициативы и частному предпринимательству. Робби казался своему сыну замыкающим в команде по перетягиванию каната, его каблуки были врыты в землю, зубы сжаты, вены вздуты и выделялись алым цветом на лбу. Он принимал все усилия, чтобы удержать свою страну от движения по неправильному пути. Робби поехал в Вашингтон, чтобы увидеть президента Гувера, своего героя и капитана своей команды. Великий инженер был буквально в осаде. Все силы беспорядка и разрушения — какими он и Робби их считали — пытались сбить его с его позиции, что бюджет должен быть сбалансированным, стоимость доллара — сохраниться, а у бизнеса — быть шанс «вернуться» в полном порядке на правильный курс.

Города и округа, у которых кончались свои ресурсы, требовали федеральную помощь. Вернувшиеся с войны солдаты организовались и требовали бонусов и льгот за службу за границей, в то время как бизнесмены сидели дома и набивали свои кошельки. Так агитаторы не унимались и с пеной у рта требовали провести их законопроект через Конгресс, минуя вето президента. Бедный Герберт продолжал произносить речи об американской системе «твердого индивидуализма». Его подбодрил надёжный деловой человек, который занимался нефтью, как и он сам, сказав ему, что тот спасает цивилизацию.

Эстер, конечно, должна была верить мужу. Она заявила всем клубным дамам и церковным дамам, что те спасают цивилизацию, и они вносили свои десять центов или долларов, а собравшись вместе, вязали свитера или готовили и подавали горячий суп. Но каждый спад на Уолл-стрите оставлял больше людей без работы в Ньюкасле, и дамы не знали, что делать. Когда Ирма выписал чек на пять тысяч долларов для детей, слезы благодарности текли по щекам мачехи Ланни. Он доставил ей много огорчений в прошлые годы, но теперь его кредитный рейтинг был «ААА»[64]. Даже его либерализм стал более респектабельным по сравнению с красными убеждениями Бесс, о которой мать справлялась с глубокой тревогой.

Загородный клуб Ньюкасла устраивал благотворительный костюмированный танцевальный вечер. Билет стоил двадцать пять долларов, отсутствие на вечере вызывало недовольство общества. Ирме и Ланни пришлось ехать в ближайший город, так как все, кто умел шить в Ньюкасле, уже работали над костюмами. Но в том городе все было в порядке, потому что там тоже не дымили заводские трубы. Несколько женщин работали день и ночь, и в результате пара появилась в виде Беатрисы и Бенедикта в прекрасных краснофиолетовых бархатных костюмах с золотыми накладками. Восхитительный повод, когда все было кончено, Ирма и Ланни подарили костюмы драматическому комитету загородного клуба. А Ирма заметила, что костюмы в сложенном виде и при транспортировке в автомобиле сомнутся, и их нельзя будет надеть снова.

В такие времена не очень весело посещать фабричный город. Но это был город Бэддов, и в благополучные дни все радушно относились к молодой паре и к их друзьям, даже евреям. Так что теперь надо было остаться, проявить сочувствие, оказать небольшую помощь, посетить приемы в их честь, пожимать руки и общаться с бесчисленными Бэддами. Даже Ланни не мог вспомнить их всех, и ему пришлось «зубрить» имена, как для экзаменов в колледже. Кроме того, они играли в гольф и теннис в загородном клубе, плавали и выходили в море при восхитительной июньской погоде. Дикие розы бросались в глаза в сельской местности, а вся природа велела им не принимать всё близко к сердцу, и жизнь продолжалась.

Кроме того, они должны были посетить президента оружейной компании Бэдд. Старик в своё время сказал Ланни, что тот, вероятно, никогда его больше не увидит. Но он был ещё здесь и по-прежнему держался, по-прежнему руководил компанией по телефону. Его руки дрожали так, что было больно смотреть. Щеки отвисли брылами, казалось, что у него стало два раза больше желтой кожи, чтобы покрыть его уменьшившийся череп. Но он остался таким же мрачным пуританином, задавая вопросы Ланни, чтобы убедиться, что тот не забыл текста Библии. Он слышал о новорожденной Фрэнсис и, конечно, заявил, что выполнит своё обещание отметить ее в своем завещании. Хотя он не был уверен, что владел каким-либо имуществом, или, что цена акций компании Бэдд уже не превышала стоимости бумаги. Он смутил пару, спросив их, не сделают ли они ещё одну попытку для сына. Ирма ответила ему, что они оставили это на волю Господа. Но это было не так, но Лан-ни не смел противоречить ей. А потом она сказала, что ей было стыдно волновать старика, так близкого к могиле.

Все знали, что он не продержится долго. И шла подпольная война за контроль над компанией. Мучительная борьба между Робби и его старшим братом Лофордом, этим безмолвным, угрюмым человеком, который отвечал за производство. Ланни и Ирма видели его только тогда, когда посетили первую конгрегационалист-скую церковь. Старый дед не сказал, кого он хотел бы иметь своим преемником, и, конечно, никому не хотелось его спрашивать. В течение некоторого времени Лофорд искал сторонников из директоров и других, представлявших его сторону, говоря им о грубых ошибках, которые совершал Робби, или о том, что Лофорд считал ошибками. Естественно, это вызывало для Робби необходимость защитить себя, и ситуация гляделась некрасиво. Робби думал, что пока имеет преимущество. Его отец продлил его контракт еще на пять лет как европейского торгового представителя, так, что если Лофорд получит председательство, то они должны были бы заплатить довольно приличную цену, чтобы выкупить контракт у Робби.

Дела в Германии шли все хуже и хуже. Робби получил письмо от Йоханнеса, в котором говорилось, что экономика была хуже некуда. Не было больше иностранных кредитов, а Германия не могла без них существовать. Йоханнес выводил из страны всё больше денег, и просил помощи у Робби инвестировать их. Робби сказал своему сыну по секрету, даже Ирма не должна была знать — президент Гувер подготовил заявление о введении моратория на международные долги. Он все еще сомневался в этом непростом шаге. Приведет ли он к положительному результату или вызовет еще тревогу? Французы, с которыми консультации не проводились, вероятно, будут в ярости.

Заявление было принято вскоре после того, как молодая пара вернулась в поместье Шор Эйкрс, французы были в ярости, но немцам оно сильно не помогло. В середине июля крупнейший Данат банк потерпел неудачу в Берлине, и там был ужас, похожий на тот, который наблюдал Ланни в Нью-Йорке. Канцлер Брюнинг отправился в Париж, чтобы просить о помощи, но премьер-министр Лаваль ему отказал. Франция теперь была сильнейшей финансовой державой в Европе, и сидела на куче золота, одалживая его только для вооружения Польши и других ее восточных союзников, которые шантажировали ее без благодарности. Великобритания сделала ошибку, пытаясь подкрепить немецкие финансы, но в результате теперь ее собственные стали ненадёжными. «Мы не дураки», — писал молодой Дени де Брюин Ланни, который ответил: «Если вы позволите Германской республике пасть, то получите Гитлера, это поможет вам?» Молодой Дени ничего не ответил.

Таковы были проблемы, с которыми столкнулись государственные мужи, а два любимца фортуны веселились по всем северовосточных штатам. Приходили приглашения, приказ слугам собрать вещи, в машину, затем несколько часов или, возможно, весь день в дороге, и прибытие в имение в Бар-Харборе или Ньюпорте, Беркшире или Рамапо Хиллс, Адирондаксе или в Тысяче островов. Где бы имение ни было, там был дворец, даже если он назывался «коттеджем» или «лагерем». А в «лагере» можно носить спортивную одежду и не переодеваться к обеду. Но еда будет изысканной, ибо никто не приезжал, не выслав вперед штат прислуги и не обеспечив все современные удобства, в том числе надежного бутлегера. Радио и патефоны обеспечивали музыку для танцев, и если не хватало партнеров для игры, вызывались знакомые по междугороднему телефону, и они мчались сотни миль или больше, а когда приезжали, то хвастались своей скоростью. Еще раз Ланни вспомнил английского поэта Артура Клафа, и его песню о дьяволе в одном из его многочисленных воплощений: «Как приятно иметь деньги, Хей хо! Как приятно иметь деньги!»

У этих молодых людей ещё были деньги, несмотря на то, что их поток иссякал. Худшее из затруднений в депрессии, как оно представлялось дочери Дж. Парамаунта Барнса, было то, что многие из ее друзей, попав в беду, говорили ей об этом. Действительно мучительная ситуация: в самый разгар игры в бридж в Тукседо Парке хозяйка получила телефонный звонок от своего брокера в Нью-Йорке, и пришла с белым лицом, сказав, что, если она не сможет собрать пятьдесят тысяч долларов наличными на следующее утро, она разорена. Не у всех было так много денег в банке, и тем более в то время, когда ходили слухи о том или другом банке. Ирма видела глаза хозяйки, устремлённые на нее, и что было самым неудобным, она не могла сама излечить всю депрессию и должна была установить границу дозволенного.

Да, это совсем не все весело иметь так много денег. Нельзя закрыться в себе и стать бессердечным и равнодушным к страданиям других людей. Но есть вокруг люди, которые хотели, того, что не всегда заслуживают, которые так и не научились делать что-нибудь полезное и оказались беспомощными, как дети в условиях кризиса. Конечно, они должны идти работать, но что они могли делать? Оказалось, что на работу берут людей, которые умеют эту работу делать. Прямо сейчас, как говорилось, шесть или восемь, или десять миллионов человек ищут работу и не находят. Кроме того, Ланни и Ирма, оказалось, точно не являются лицами, которые дают такого рода советы!

Настало первое июля, день выплаты дивидендов, и многие из крупнейших и наиболее важных корпораций выплату «пропустили». Это вызвало шок на Уолл-стрите и на тех, кто жил на дивиденды. Доходы Ирмы еще больше уменьшились, и их сокращение казалось, вероятно, продолжится. Новости из-за рубежа были хуже, не придумаешь. Рик, который знал, что происходит за кулисами, написал об этом своему другу. Канцлер Германии был в Лондоне, умоляя о займах, но больше никто не осмеливался ему помочь. Франция ожесточилась, потому что немцы совершили преступление в попытке создать таможенный союз с Австрией. Но как эти страны смогут выжить, если не смогут торговать?

Вся жизнь Ланни заключалась в привычке сидеть и слушать старших, говорящих о состоянии мира. Теперь он знал об этом больше, чем большинство людей, которых он встречал, даже старших. В то время, как Ирма играла в бридж или в настольный теннис с молодыми друзьями, которые приобрели удивительный навык в этой быстрой игре, Ланни рассказал президенту одного из крупных банков на Уолл-стрите, почему тот грубо ошибался, рекомендуя своим клиентам покупать облигации фашистской Италии, или пытаясь убедить одну из самых богатых старых леди Америки, что она на самом деле не помогает в борьбе с большевизмом, когда дает деньги на поддержку деятельности нацистов в Соединенных Штатах. Так один очаровательный, утончённый молодой немец был представлен ей, и объяснил, что это святой крестовый поход, чтобы сохранить западную цивилизацию от угрозы азиатского варварства!

Это был весьма сложный мир для набожной прихожанки епископальной церкви и члена общества «Дочери американской революции» чтобы в нём двигаться ощупью. Большое банковское состояние дало ей огромную власть, и она искренне хотела использовать его с умом. Ланни рассказал ей о различных радикальных пунктах нацистской программы, и старая леди испугалась. Затем рассказал ей, как Гитлер отказывался от этих пунктов один за другим, и она снова воспрянула духом. Но он заверил ее, что Гитлер не хотел больше отказываться от этих пунктов. То, что он хотел, это получить власть, а затем он будет делать все, что необходимо, чтобы сохранить её и приумножить. Ланни выяснил, что невозможно объяснить это добрым, хорошо воспитанным и, добросовестным американским женщинам. Для них это было слишком ужасным. Если настойчиво говорить об этом, то удастся только убедить их в том, что не всё в порядке с говорившим, он слишком циничен.

Ланни просто не мог все время жить среди этих разжиревших классов. Он стал скучать по своим красным и розовым и вышел в раскаленный и многолюдный город и еще раз посетил школу социальных наук Рэнд. Он рассказал им, что делал для обучения рабочих на Ривьере, и сделал свой взнос в их расходы. Быстро разнеслась весть, что здесь побывал обладатель кошелька Фортуната,[65]. и все, кто имел основания, — а их, по-видимому, были сотни — стали писать ему письма или слать напечатанные на ротаторе или в типографии обращения на получение средств. Мир был полон бед, и было мало тех, кто о них заботился!

Кроме того, он подписался на еженедельник New Leader, и получал недельную дозу ужасов капиталистической системы, которая разработала такие чудесные силы производства, но не смогла их использовать. Она заставила миллионы голодать, в то время, как несколько паразитов жирели в роскоши. Эта статья лежала на столе в его комнате, и Ирма увидела бросающиеся в глаза заголовки и спросила: «О, дорогой, ты все еще читаешь эту чепуху?» У неё вызвало раздражение, что ее назвали паразитом. И Ланни должен был ответить: «Но мы и есть паразиты» и принялся доказывать это.

У нескольких групп трудящихся и профсоюзов были летние лагеря, где их участники могли провести отпуск. Ланни поехал взглянуть на один из них, желая знать рабочих из первых рук. Но он совершил ошибку, взяв с собой жену, которая испортила всё дело. Ирма делала, что могла, но она не знала, как стать приветливой. Место было переполнено, и в основном там были евреи. Они были одеты неформально и вели себя общительно. Они хорошо проводили время по-своему, не обращая внимания, что это ей не нравится. Они не оказывали достаточно почтительного отношения к её королевскому достоинству и не любили, когда на них смотрят, как в зоопарке. Короче говоря, попытка преодоления социальной пропасти потерпела провал.

На том же южном берегу Лонг-Айленда, где находилось поместье Барнсов, было увеселительное место, известное, как Кони-Айленд. Ланни слышал о нём, но никогда его не видел, а у Ирмы остались лишь смутные воспоминания от времени в детстве, когда они были там вместе с отцом. В жаркий воскресный день порочная идея пришла в голову одному из их элегантной компании: «Давайте поедем посмотреть Кони!» Они утверждали, что это действительно было зрелищем. Мировой первоклассный тур по посещению трущоб, туры такого класса в мире встречались только в люкс круизах с посещением Шанхая или Бомбея.

На двух полностью загруженных автомобилях они приехали на место, которое представляло длинную отмель. Трудно было найти свободное пространство для парковки, и они должны были пройти километра три пешком. Но они были молоды, и это было им в удовольствие. Там, наверное, был миллион человек, и большинство из них заполняло широкий участок пляжа. Едва можно было передвигаться между людьми, лежащими или сидевшими на песке, изнемогающими от зноя под палящим солнцем. Если хотелось узнать элементарные данные о человеческом существе, здесь было место, где можно было увидеть, какими жирными они были, или какими тощими, какими волосатыми, какими кривоногими, какими сутулыми, и как они отличались от норм, установленных Праксителем. [66] Здесь можно было обнаружить, также, какое зловоние и хриплый шум они издавали, какие дурно пахнущие продукты они ели, и какими совершенно непривлекательными и лишними они были.

Для привередливого Ланни Бэдда хуже всего было их безмозглость. Они пришли на праздник и хотели, чтобы их развлекали, и здесь был, казалось бы, бесконечный ряд устройств, созданных для этой цели. По ценам от десяти центов можно было подняться на огромных вращающихся колесах, или покрутиться, сидя на ярко окрашенных жирафах и зебрах. Можно было поездить в крошечных машинах, которые врезались друг в друга, можно было походить в темных туннелях, где было вечное землетрясение, или в светлых, где внезапный ветер вздымал женские юбки и заставлял их кричать. Можно было пугаться призраков и монстров, короче, можно было сделать тысячу фантастических вещей, все они были предназначены для животных, а не для существ с разумом. Там могли унизить или сделать смешным, но редко на Кони-Айленде могли ободрить, вдохновить или научить какой-либо полезной вещи. Ланни воспринял это кошмарное место, как воплощение деградации капитализма, причиняемой миллионам своих жертв. Все, чтобы держать их подальше от мыслей.

Таким образом, молодой либерал сам попал в жаркий спор с молодыми спутниками, которые сделали свои выводы из этого погружения в чувственность. Ирме, которая монополизировала до километра берега океана, противно стало, что кто-то довольствовался квадратным метром, сидя на корточках на берегу. Ее приятель детства, Бабс Лоример, отец которого когда-то был монополистом в спекуляции пшеницей, сделал политические выводы из спектакля, и спрашивал, может ли кто-нибудь представить, как эти массы могут войти в правительство и управлять. «Балда» Винтроп — его звали Ньютон, чьи овдовевшая мать собирала небольшую долю цента с каждого, кто ехал на Кони-Айленд по городской железной дороге, посмотрел на проблему биологически, и сказал, что не может себе представить, как такие орды уродов выжили, или почему они хотят жить. Ещё посмотрите на их детей!

Ланни обнаружил, что на удивление можно было ладить с ближайшими родственниками Ирмы. У властной Фанни Барнс были твёрдые убеждения, но по большей части они были связаны с манерами, вкусом и положением семьи. Она не задумывалась о политике и экономике. Гордость была ее ведущим мотивом. Она жила с верой, что ее протестантский епископальный Бог даровал её семье кровь со специальными драгоценными наследственными чертами. У неё было твердое убеждение, что люди, у которых в жилах течёт эта кровь, не могут делать ничего неправильного, и она нашла способы убедить себя, что они и этого не делали. Она решилась сделать всё, что можно, для зятя, назначенного ей судьбою, и теперь она находила оправдания для него. Кто-то назвал его социалистом? Ну, он был воспитан в Европе, где эти идеи не означают, того, они означают в Америке. Разве какой-то именитый англичанин — Фанни не могла его вспомнить, не заявлял: «Мы теперь все социалисты»?

Про Ланни, как принц-консорта, действительно можно было сказать много. Его манеры были безупречны, а его речь тем более. Он не напивался, и его нужно было заставлять тратить деньги жены. Неопределенность в отношении брака его матери не нашла отражения в газетах, а он был принят старинным родом отца. Так внушительная и величественная королева-мать поместья Шор Эйкрс намеривалась умаслить его лестью и получить от него две вещи, которые она страстно желала. Во-первых, он должен помочь Ирме произвести внука, который будет носить имя Вандрингамов. Во-вторых, что они должны оставить малютку Фрэнсис в поместье Шор Эйкрс на воспитание в традициях Вандрингамов.

Дядя Гораций, этот похожий на бегемота, двигавшийся с такой поразительной энергией, оказался столь же покладистым. Он обладал чувством юмора с озорством. Его позабавило, как Ланни высмеивает американскую плутократию, и особенно тех её представителей, которые приходили к Барнсам. Тот факт, что он сам был выбит и выкинут из системы, уменьшил его восхищение ею и увеличил его удовольствие видеть, как другие «получали своё». Он усмехался над розоватыми шутками Ланни, и взял на себя роль пожилого придворного у вновь коронованного короля. Надеялся ли он, что Ланни сможет когда-нибудь уговорить Ирму дать ему шанс на еще одну попытку на рынке? Или он просто убедился, что она назначит ему достаточную пенсию? Во всяком случае, он был хорошей компанией.

Отголоски бедствия докатились из Германии в Англию. Торговля падала, заводы закрывались, безработица росла. Возникли сомнения в прочности фунта стерлингов, в течение столетия служившего масштабом стоимости для всего мира. Инвесторы находили убежище в долларе, голландском флорине, швейцарском франке. Рик рассказал о ситуации в своей стране. Он говорил: необходима смелость, налог на капитал, шаги к национализации кредита. Но, ни у одной политической партии не было ни смелости, ни дальновидности. Тори требовали сбалансировать бюджет любой ценой, сократить пособие по безработице, зарплату школьных учителей, даже финансирование военно-морского флота. Та же история, как у Гувера с его «твердым индивидуализмом». Все, чтобы сохранить золотой стандарт и власть класса кредиторов.

В начале сентября лейбористское правительство пало. Прошла удивительная серия событий, премьер-министр лейбористов Рамсей Мак-Дональд и некоторые из его коллег в старом кабинете перешли к тори и сформировали так называемое «национальное правительство» для проведения программы по борьбе с лейбористами. Такое и прежде случалось в социалистической истории, но никогда столь резко и так открыто. Рик писал об этом в одной из левых газет: тем, кто предал надежды трудящихся масс, как правило, удается завуалировать своё предательство благопристойными фразами, но они выходят в общественную жизнь, не снимая с себя свои старые рабочие одежды и надевая ливрею своих хозяев.

Рик был философом, и попытался понять действия людей. Он писал, что правящим классам не хватало собственных способностей, и они были вынуждены постоянно заимствовать их у других классов. У социалистического движения появилась новая функция обучать и готовить молниеносно меняющих свои взгляды политиков, которые понимали рабочих, и знали, как их обмануть блестящими обещаниями, а затем подняться к власти на их плечах. В Италии это был Муссолини, который научился своему ремеслу, редактируя главную социалистическую газету страны. Во Франции четыре премьера начинали свою карьеру пламенными революционерами. Последним из них был Пьер Лаваль, сын трактирщика, кто управлял одноконным омнибусом за своего отца, и во время пути читал социалистическую литературу и узнал, как добиться избрания мэром своего города.

За что эти люди продают свою партию и свое дело? За наличные? Это, конечно, играло свою роль. Премьер-министр получал значительно больше, чем социалистический редактор, и жил на более широкую ногу. Но еще более важным была власть: расширение своих возможностей, влияние на мир, появление в газетах, вожжи для управления национальным омнибусом. Тысяча льстецов собирается вокруг государственного деятеля, убеждая его, что он незаменим для благосостояния страны и что только он может уберечь от грядущих опасностей своими способностями укрощать вихри и управлять бурями.

Рик послал своему другу кучу вырезок, рассказывающих, как человек, который однажды потерял свое место в палате общин за свои убеждения, теперь стать героем и любимцем тех, кто лишил его парламентского мандата. Вся капиталистическая пресса сплотились за ним, хваля его действия, как величайшую заслугу перед государством. «Он поймёт, что он у них в плену», — писал Рик. — «Он ничего не сможет сделать, кроме того, что они позволят, ему ничего не остается, как служить им».

Это письмо Рика шло почтой, но до прибытия парохода в Нью-Йорк, телеграф принес весть, что пленник тори проиграл. Британия была лишена золотого стандарта, и фунт стерлингов потерял около двадцати процентов от своей стоимости! Это случилось двадцать первого сентября, в памятный день в истории Уолл-стрита, ибо он отметил два года от пика большого бычьего рынка. В течение этих двух лет американские ценные бумаги потеряли шестьдесят процентов своей стоимости. И теперь пришло это ошеломляющее известие, вызывая еще одну каплю! «Посмотри, где теперь сталь!» — сказал Ланни Бэдд отцу по телефону.

В разгар мирового хаоса Пьер Лаваль, сын трактирщика, нанес визит в Германию, чтобы увидеть, что можно сделать для этого безумного правительства. Мальчик извозчик вырос в невысокого, коренастого мужчину с всегда непричесанными черными волосами, с мрачным скорее пиратским выражением лица и густыми черными усами. Он заработал много денег и сделал блестящую политическую карьеру. Из своего социалистического прошлого он сохранил один сувенир: он всегда носил галстук, который завязывается свободным узлом, который был в моде в его молодости, и был дешев потому, что его можно было стирать самим. Во Франции для государственного деятеля было хорошо сохранить некоторую пролетарскую эксцентричность. То, что он продал свои убеждения, для людей имело меньшее значение. Люди стали такими циничными, что считали общественных деятелей мошенниками, надеясь, найти среди них хотя бы менее бесчестного.

С Лавалем отправился Аристид Бриан, его министр иностранных дел, сын другого трактирщика и тоже социалист, который сменил убеждения. Он был членом двадцати одного кабинета, что потребовало немалой гибкости. Но он трудился с искренним убеждением добиться мира между Францией и Германией. Теперь он был сгорбленным и седым стариком. Когда-то знаменитый его голос ослаб, а некогда сильное сердце вскоре сдастся. Он все еще жаждал мира, но он был пленником Лаваля. Так или иначе, всё было слишком поздно. Древняя ненависть и страхи преобладали, и теперь Германия была в отчаянном положении, а Франция в ещё более худшем, но не осознавала этого.

Любопытно каприз истории: встреча Бриана с Гинденбургом! Сын прачки и восточно-прусский аристократ. Старые враги, теперь оба у края могилы, каждый думает о безопасности своей страны и беспомощны добиться этого. Der alte Herr[67] говорил об угрозе революции в Германии. Не о той, приличной, которая поставила бы сыновей кайзера на престол, а об опасной революции отбросов общества, люмпен-пролетариата, во главе с художником открыток, «богемского капрала» по имени Шикльгрубер. Бриан требовал отмену австро-германского проекта таможенного союза, в то время, как Гинденбург выступал за возможность для своей страны продавать товар.

Бриан осуждал Стальной шлем и новые карманные линкоры, в то время, как Гинденбург жаловался, что Франция не сдержала свое обещание разоружиться. Гинденбург просил кредитов, в то время, как Бриан объяснял, что держит свой золотой запас в качестве последней защиты финансовой безопасности в Европе. Нет, не было никаких шансов им найти общий язык. Единственно, кто мог надеяться получить выгоду от визита, был указанный выше «богемский капрал», чьи газеты неистово ругали, как французских визитёров, так и немецких политиков, которые лизали их сапоги неизвестно зачем.

Адольф Гитлер Шикльгрубер не нападал на Гинденбурга, Гин-денбург был монумент, традиция, живая легенда. Нацистская пресса сконцентрировала свой яд на канцлере, католике и лидере партии Центр, виновном в совершении преступления, заключавшегося в подписания плана Юнга, целью которого было держать Германию в рабстве до 1988 года. Теперь Гувер даровал мораторий, но не было моратория для Брюнинга, не говоря уже о смягчении бешеной нацистской кампании.

Ланни Бэдд знал об этом, потому что Генрих Юнг получил его адрес, предположительно, от Курта, и по-прежнему поставлял ему литературу. В поместье Шор Эйкрс её никто не мог прочитать, кроме самого Ланни. Однако, не надо было знать немецкий язык, надо было только глянуть на заголовки, чтобы понять, что там была сенсация, и на карикатуры, чтобы понять, что это пропаганда жестокой и кровавой ненависти. Карикатуры на евреев в виде монстров с опухшими носами и животами, на Джона Булла в виде толстого банкира, сосущего кровь немецких детей, на Марианну в виде прожорливой гарпии, на русского медведя с ножом в зубах и бомбой в каждой лапе, на Дядю Сэма в виде тощего и презрительного Шей-лока. Лучше бросить такую литературу в мусорный ящик, не разворачивая бандероль.

Но это не сдержит поток зла из поглотившей его Германии, это не удержит миллионы молодых людей от впитывания взглядов психопата на мир. Ланни Бэдд, приближаясь к своему тридцать второму дню рождения, задавал себе вопрос, не пришло ли время кончить развлекаться и найти какую-нибудь работу. Но он все откладывал, потому что рабочих мест не хватало, а если занять одно, то лишишь его того, кто в ней больше нуждается!

Октябрь и начало ноября являются лучшим временем года в прибрежных североатлантических штатах. Много солнца, чистый воздух вселяет бодрое настроение. Растущий малыш может ковылять по газонам и возиться с собаками под тщательным наблюдением надежной старшей медсестры. А молодые мать и отец в это время развлекаются, катаясь на автомобиле, играя в гольф или посещая художественные выставки и театральные премьеры. Ирму водили по музеям ребенком, но она слабо помнила о них. Теперь она будет ходить с экспертом, которым она гордилась, и попытается узнать все, чтобы не сидеть, молча, пока он и его интеллектуальные друзья высказывают свои идеи.

Это приятное время года Пьер Лаваль выбрал для визита в Вашингтон, но не по причине погодных условий. Премьер-министр Франции прибыл, потому что в то время в мире существовало только две полностью платёжеспособные великие нации, и эти две нации должны понимать и поддерживать друг друга. Германия получила несколько миллиардов долларов от Америки, но должна была получить ещё больше, а Франция не хотела, чтобы она их получила, пока не согласится сделать то, что требует Франция. Сын трактирщика был принят с радушием. Для него приготовили отличные обеды, и никто не вспомнил его ранние социалистические взгляды. Робби Бэдд сообщил, что президенту ничего не стоит удовлетворить просьбы Лаваля. На что легкомысленный сын Робби ответил: «Это должно удовлетворить Герберта Гувера во всех отношениях».

Через несколько дней прошли всеобщие выборы в Великобритании. Рамсей Макдональд обратился к стране за поддержкой, и все крупные газеты уверили избирателей, что нация едва избежала краха, новое национальное правительство Рамсея при опросе получило чуть меньше половины голосов но, в соответствии с особенностями избирательной системы, выиграло на выборах чуть более чем в восьми девятых избирательных округах. Рик написал, что Рамсей отбросил лейбористскую партию на двадцать один год назад.

Робби Бэдд об этом конечно не беспокоился. Он был уверен, что рифы пройдены и что перед государственным кораблем лежит длинный участок чистой воды. Об этом ему сказал его друг Герберт, а кто бы лучше об этом знал, чем не великий инженер? Конечно, не редакторы розовых и красных еженедельных газет! Но Ланни упрямо продолжал читать эти газеты, и в настоящее время заявил отцу, что девальвация британского фунта давала им преимущество в двадцать процентов над американскими производителями на каждом из рынков в мире. Как ни странно это может показаться, но Робби этого не видел. Но он нашел это в телеграмме, в Буэнос-Айресе был отменен большой контракт с заводом Бэдд по поставкам оборудования. Один из разведчиков Робби сообщил, что контракт ушел в Бирмингем. И для Робби это сообщение не было радостным!

Мистер и миссис Ланни Бэдд сели на немецкий пароход, идущий в Марсель. Самый элегантный пароход, новый с иголочки, как должны были быть все немецкие суда, так как все старые были конфискованы Версальским договором. Одно из непредвиденных последствий договора вынудило немцев начать жизнь заново! Великобритании и Франции не нравилось, что их бывший враг и постоянный соперник имеет два роскошных океанских лайнера, обладателей голубой ленты за трансатлантические переходы, а также два самых современных военных корабля. Они были названы карманными линкорами, потому что немцам не разрешали строить военные корабли водоизмещением больше, чем десять тысяч тонн, но немцы доказали, что они могут вместить почти все в эти пределы.

Эта успешная нация снова добивалась успехов, обгоняя всех остальных. Немцы кричали о преследованиях и унижениях, но в тоже время вырвались вперед, занимая деньги и вкладывая их в новые промышленные предприятия, самые современные, наиболее эффективные. Так что их продукция была дешевле всех конкурентов. Можно не любить немцев, но, чтобы пересечь океан, предпочтете новый и блестящий корабль с офицерами и стюардами в новой форме, с чистой и вкусной кухней. Они были вежливы, и в то же время решительны. Ланни хотел поговорить с ними. Он хотел понять, что сделало отдельных лиц из них такими замечательными, а их нацию такой опасной.

Сейчас, конечно, они были в беде, как и все остальные. Все они имели промышленные предприятия, но не могли найти клиентов, у них были пароходы, но было трудно получить пассажиров! Другие народы обвиняли судьбу или провидение, экономические законы, капиталистическую систему, золотой стандарт, войну, красных, но немцы везде обвиняли только одну вещь, Версальский Диктат и введенные им репарации. Каждый немец был твердо убежден, что союзники намеренно противодействовали Фатерланду встать на ноги, и что все их беды были прямым следствием этого. Ланни хотел отметить, что в настоящее время существует мораторий на все их долги, не только на репарации, но и на послевоенные займы, им дана возможность восстановиться в ближайшее время. Но не разобрался, что этот аргумент не будет иметь ни малейшего эффекта. У них в подсознании был комплекс национального преследования.

На борту было мало пассажиров, и у Ланни была целая неделя для изучения корабля и команды. Хорошее знание Германии дало ему ключ к их сердцам. Он мог сказать офицерам, что был гостем графа Штубендорфа. Он мог сказать стюардам, что говорил с Адольфом Гитлером. Он мог сказать экипажу, что был зятем Ганси Робина. Судно представляло собой миниатюрную нацию, с представительством всех различных групп примерно в правильных пропорциях. Некоторые из офицеров ранее служили в немецком военно-морском флоте, а некоторые механики бунтовали против них и делали социалистическую революцию. Между ними был средний класс: стюарды, парикмахеры, клерки, радисты, старшины все, кто подобострастно обслуживал за чаевые, но будет обслуживать по любви, если услышит шепот: «Хайль Гитлер!» — Хотя бы в шутку.

Ирма не могла понять, почему Ланни было интересно так долго говорить с этими людьми. Он пояснил, что это был социологический опрос. Если бы Рик был здесь, он бы написал статью: «Плавающий фатерданд». Это было вопрос всего будущего Германии. Насколько глубоко пропаганда доктора Йозефа Геббельса проникла в души людей? Что думали нефтепромышленники? Что говорят мойщики посуды, прежде чем упасть в койку? Были, конечно, упёртые красные, кто следовал московской линии, их было не свернуть. Но других убедили, что Гитлер был подлинным другом народа, и будет способствовать получению более короткого рабочего дня и повышению прожиточного минимума. Споры шли днем и ночью, непрекращающаяся война слов по всему кораблю. Куда качнется маятник?

Важно также было то, что сказал капитан Рундгассе. Как врач имеет врачебный такт, так и у капитана пассажирского лайнера есть то, что можно было бы назвать тактом хозяина корабля. Он разговаривал с двумя богатыми и светскими молодыми американцами, заявив, что не может понять, почему они были обеспокоены политическими взглядами в его стране. На самом деле нет причин для беспокойства. Принципиально все немцы были немцами, так же, как все англичане были англичанами, и когда встает вопрос о благе и безопасности Отечества все сплотятся. Это относится и к безумным социалистам, и даже коммунистам, за исключением нескольких криминальных руководителей. Особенно это применимо к национал-социалистам. Если Адольф Гитлер завтра станет канцлером, он покажет себя хорошим немцем, так же, как и любой другой, и все хорошие немцы поддержат его и подчинятся законам своей страны.

Бьенвеню казалось маленьким и даже безвкусным приезжим с Шор Эйкрса. Но это был дом, а там были любящие сердца. Бьюти провела тихое лето, но по её словам была довольна им. Из всех неправдоподобных браков этот оказался одним из лучших. Она не могла достаточно рассказать о доброте и любезности Парсифаля Дингла — то есть, не достаточно, чтобы удовлетворить себя, хотя она легко могла удовлетворить своих друзей. Она старалась изо всех сил, чтобы стать духовно настроенным человеком, а также победить дьявола дородности. Её утешала мысль, что полнота уменьшает морщины. Это была, конечно, цветущая Бьюти.

Мадам Зыжински два или три раза посещала Захарова в Монте-Карло. Затем он уехал на север, в Шато де Балэнкур, и обратился в письме с просьбой к Бьюти, чтобы та сделала ему большое одолжение, позволив мадам приехать к нему на некоторое время. Та провела там август месяц, к ней хорошо относились, и она осталась под впечатлением от великолепия этого места, но малолюдного со странными слугами индусами, с которыми она не могла разговаривать. Когда она уезжала, старый джентльмен подарил ей кольцо с бриллиантом стоимостью двадцать или тридцать тысяч франков. Она гордилась им, но боялась носить его, опасаясь, что оно может быть украдено, поэтому она попросила Бьюти спрятать его в своем сейфе.

Ланни снова принялся за исследования детского развития. Он хотел узнать, может ли малышка Фрэнсис открыть для себя искусство танца. Но это было невозможно, потому что Марселина была там и танцевала повсюду, и ничто не могло удержать ее, чтобы не взять малышку на руки и научить её скакать и прыгать. Девочка росла каждый день, и, прежде чем закончилась зима, там была пара танцоров. Если под рукой не было патефона или фортепиано, Марселина пела простенькие мелодии, а иногда и сочиняла слова про себя и малышку.

Софи и ее муж заезжали на бридж с Бьюти и Ирмой. Так Ланни оказывался свободным, чтобы почитать или сбежать в Канны к своему образовательному проекту. Рабочие не имели никакого отпуска и были там, где он их оставил. Интеллектуально они подросли. Теперь почти все могли выступать с речами, и, как правило, выступали о борьбе социализма против коммунизма. Хотя все они ненавидели фашизм, но не достаточно, чтобы объединиться и противостоять ему. Они были рады услышать рассказы Ланни о стране чудес в Нью-Йорке. Многие из них путали его с Утопией, и были удивлены, узнав, что он обошёлся без свержения капитализма. Очереди безработных за бесплатным питанием и продажа яблок на улицах этого города плутократов — sapristi[68]!!

Ещё один сезон на Ривьере: с точки зрения хозяев гостиниц был наихудшим со времен войны, но для людей, которые имели деньги и любили тишину, был приятнее, чем когда-либо. Малочисленные счастливцы имели в своём единоличном распоряжении набережную и пляжи. А солнце было таким же ярким, море таким же синим и цветы на мысе Антиб такими же изысканными. Еда была обильной и по низкой цене, облуживание было изобильным и усердным. В общем, Провидение предоставило вам все.

Когда Ирма и Бьюти Бэдд вышли от модисток и мастериц, одетые как на приём, они гляделись очень модными экспонатами. Ланни был горд сопровождать их и вниманием, которое они вызывали. Он был одет в соответствии с их стандартами, оказывал почтение, как его учили, и какое-то время был счастлив, как современный молодой человек. Его жена была под глубоким впечатлением от Эмили Чэттерсворт, той спокойной и милостивой хозяйки, и взяла ее в качестве модели. Ирма как-то заметила: «Если бы у нас был бы большой дом, мы могли бы принимать гостей, как это делает Эмили». Она попытается экспериментировать, приглашая того выдающегося человека или этого, а когда они придут, она скажет мужу: «Я полагаю, ты и я могли бы держать салон, если подойдём к этому серьезно».

Ланни пришлось признать, что она рассматривает это как карьеру. Эмили слабела, и не может продолжать вечно. Должен быть кто-то, кто бы занял ее место, чтобы свести вместе светских французов и светских американцев, и предоставить им возможность встречаться с интеллектуалами, писателями, музыкантами и государственными деятелями, которые сделали себе имена правильным и достойным образом. Как правило, такие лица не имеют денег или времени, чтобы развлекаться, и их жены тоже. Но «Кто-то», кто оказывает им такую бесплатную услугу, то делает это в силу личных качеств.

Ланни ответил, придя в замешательство, что она не достаточно квалифицирована для такой деятельности. И с тех пор Ирма была настороже. Она встретила ряд знаменитостей, изучала каждого из них, думая: «Смогу ли я справиться с вами, что же вы хотите». Они, казалось, любили хорошую пищу и вино, как и другие люди. Они ценили приятный дом. Любили приезжать туда и заставлять восхищаться собою. Конечно, им нравились красивые женщины! В коттедже у Ирмы была довольно небольшая гардеробная, но в нем стояло трюмо, в котором она могла рассмотреть, что у неё было все в порядке. Она знала, что ее сдержанная манера производит на людей впечатление. Сдержанность создавала ей определенную атмосферу таинственности и заставляла их вообразить в ней то, чем она не обладала. Проблема состояла в том, чтобы удержать их от выяснения!

Каждый из великих людей имел свои «особенности», то, что он делал лучше, чем кто-либо другой. Ланни предполагал, что хозяин должен был прочитать его книгу, прослушать его выступления, или что там было. Но Ирма, пораскинув мозгами, решила, что это было бы наивно. Мужчина может быть и должен был бы, но женщина делать этого не должна. Женщина отметила, что мужчина хотел говорить о себе, а женщина, которая умеет хорошо слушать, будет достаточно хороша для всего. Она должна выражать восхищение, но не слишком экстравагантно. Слишком экспансивную женщину посчитают дурой. Но спокойная, серьёзная женщина, женщина типа Моны Лизы, скажет с чувством собственного достоинства: «Я очень хотела знать об этом, расскажите, пожалуйста, мне больше», — она заставит сердце знаменитости растаять.

Ирма решила, что проблема состояла не в том, чтобы заставить их говорить, а наоборот, заставить их остановиться! Функция salonniere[69] состояла в соразмерном распределении времени. Нужно наблюдать за аудиторией и понять, когда она захочет перемен, и добиться изменений так тактично, чтобы никто этого не заметил. Ирма наблюдала технические приёмы хозяйки дома, и начала задавать вопросы. И это не вызвало неудовольствия Эмили, потому что ей понравилась идея взять дублера. Она показала Ирма свою адресную книгу, полную тайных знаков, которые были поняты только ее личному секретарю. Некоторые знаки означали хорошие вещи, а некоторые плохие.

Ланни понял, что этот растущий интерес к салону возник на базе изучения его собственных наклонностей. Он всегда любил Эмили и получал удовольствие от её деятельности, т. к. был допущен к ней уже в детстве потому, что обладал хорошими манерами. Ирма не заметила, что Ланни изменился: вещи, доставлявшие ему удовольствие мальчиком, не обязательно будут его также радовать, когда ему уже исполнилось тридцать два, и когда капиталистическая система прошла свой апогей. Он пришел домой с одного из вечеров Эмили и открыл пачку почты, которая походила на хор Софокла, оплакивавшего гибель дома Эдипа. Первая полоса газеты перечисляла недавно обрушившиеся бедствия, а редакционная страница развенчивала опасения наступления других в будущем.

В течение многих лет традиционные мыслители Франции гордились своей страной за её стойкость к экономическим спадам. Благодаря французской революции, сельское хозяйство страны было в руках крестьян собственников. Промышленность была также диверсифицирована, а не сконцентрирована и специализирована как в Германии, Великобритании и Америке. Франция провела одномоментную девальвацию своей валюты. Она обладала большим золотым запасом и избежала урагана, который отнял у Англии золотой стандарт, а затем и у десятка других стран.

Но теперь оказалось, что есть нужда в традиционных мыслителях. Тяжелые времена больно задели Францию. Безработица росла, богатые отсылали свои деньги за рубеж, бедные прятали то, что нашли, в своих матрасах или под старыми оливковыми деревьями в саду. Страдание и страх был повсюду, так что мог ли быть счастлив молодой идеалист с нежным сердцем? Особенно, если его убеждения не давали ему права на деньги, которые он тратил! Если водить компанию с революционерами и недовольными, то они всегда были готовы поддержать такие убеждения. Из которых можно сделать очевидный вывод, что деньги, на которые нет прав, должны принадлежать им! Как правило, они просили дать деньги на «дело», и многие из них были искренними и действительно тратили их на издание литературы или на аренду площадей для собраний. Это оправдывало их в своих собственных глазах и в глазах Ланни, но вряд ли в глазах консервативно настроенных дам и джентльменов, которых его жена собиралась приглашать в салон!

Около пяти лет прошло с тех пор, как Ланни начал оказывать помощь образованию рабочих на юге Франции, и этого было достаточно, чтобы поколение студентов прошли через его руки и дали ему некоторое представление о том, что он совершил за это время. Оказывал ли он помощь в обучении настоящих лидеров рабочего класса? Или он подготовил несколько карьеристов, которые продадут движение за пост премьер-министра? Временами Ланни был окрылен, а иногда и огорчён. Это судьба каждого учителя, но вокруг Ланни не было ни одного опытного человека, чтобы рассказать ему об этом.

Блестящие парни и девушки проявили себя в различных классах, и стали объектами его любви и надежд. Он обнаружил, что, будучи детьми юга Франции, все они хотели стать ораторами. Многие приобрели приемы красноречия прежде, чем получили какую-либо прочную основу. И, когда он пытался удержать их, и ему это не удалось, то решил, что испортил хороший механизм. Многих увлекли за собой коммунисты. Среди них по каким-то причинам были самые энергичные, самые стойкие из пролетарских агитаторов. Также у них была система мышления, имеющая форму и использующая язык науки, и, таким образом, впечатляя молодые умы. Ланни Бэдд, говоря о законе и порядке, мирном убеждении, постепенной эволюции, оказался отодвинутым в сторону, как vieux jeu, или что называется «человеком, отставшим от жизни». «Естественно», — говорили молодые красные: «вы так говорите, потому что у вас есть деньги. Вы можете ждать. А что имеем мы?»

Эта правда постоянно тревожила сознание Ланни. Он наблюдал за своим собственным влиянием на своих пролетарских друзей и задавал себе вопрос, сделал ли он на самом деле для них что-нибудь хорошее? Или были правы проповедники классовой борьбы, и социальная пропасть была слишком широка для любого строителя социальных мостов? Какое сходство чувств и вкуса может быть у франта, который живёт в Бьенвеню, и у сына подсобного рабочего, живущего в подвале многоквартирного дома в Старом городе Канн? Разве это не возможно, что приходя в школу хорошо одетым, и говоря на хорошем французском, Ланни, учреждал идеалы и нормы, которые больше развращали, чем стимулировали?

Его друзья по школе видели его за рулем его модного автомобиля, видели его с гордой молодой женой. Хотя она приходила редко, но они знали ее в лицо и еще более по слухам. И что это даст молодежи в возрасте восприимчивости? Научит ли их это быть верными какой-нибудь рабочей девушке, скромному, плохо одетому товарищу в их движении? Или это заполнит их мечтами о лестнице в небо, где водятся элегантные богатые дамы? Ланни, анализируя свои ухаживания за своей будущей супругой, знал, что во всем мире нет более сильной приманки для души и разума мужчины. Он попался на эту наживку более чем один раз в своей жизни. Кроме того, он кое-что знал о четырех социалистах, которые стали премьерами Франции, и знал, что в каждом случае там была рука элегантной сирены, которые увлекли их с пути верности на путь предательства.

В поместье Бьенвеню стояло пустое комфортное жилое здание, под названием Приют, которое было построено Ланни для Нины и Рика. Он просил их приехать и разместиться там в этом сезоне. Ланни хотел бы обсудить важные идеи. Но Рик сказал, экономический кризис сильно задел отца, наверное, как всех землевладельцев во всем мире. Ланни ответил чеком, покрывающим стоимость авиабилетов. Деньги были получены от продажи одной из картин Марселя, а в кладовой их оставалось больше сотни. Кроме того, Ланни объяснил, что огород на Бьенвеню был увеличен с тем, чтобы дать родственникам Лиз шанс заработать себе на пропитание. Приезжайте и помогите съесть урожай!

Прибыли мать и отец вместе с тремя детьми. После того как они устроились, Ланни рассказал, что он имел в виду: получив деньги из картинного бизнеса (возможно, Ирма могла бы добавить), основать еженедельную газету, с Риком в качестве редактора. Они будут пытаться разбудить интеллигенцию и продвигать идею объединённой системы в Европе, пока не стало слишком поздно. Ланни объяснил, что у него нет квалификации, чтобы самому осуществлять руководство изданием газеты, но будет тем, что в Америке называется «Ангелом»[70].

Рик сказал, что это большой бизнес, и понимает ли его друг, во что он ввязывается? Рынок коммерческих журналов довольно тесен, а пропагандистские газеты никогда не возмещают расходы, но стоят, как линкор. Ланни сказал: «Ну, я мог бы попробовать».

«Нельзя издавать газету в таком месте, как Канны», — заявил Рик: «Где ещё, ты думаешь?»

— Я подумал, что нельзя ли в Лондоне, и в то же время в Париже на французском языке?

— Ты имеешь в виду с тем же содержанием?

— Ну, практически с тем же самым.

— Я должен сказать, что это может быть сделано, если газета будет носить общий и абстрактный характер. Если иметь дело с текущими событиями, то интересы и вкусы двух народов слишком далеки друг от друга.

— Цель в том, чтобы свести их вместе, Рик. Если они будут читать одни и те же вещи, они могут научиться понимать друг друга.

— Да, если попытаться заставить их читать то, что они не хотят. Газета будет чужой для обеих сторон. Твои враги назовут её так и заставят казаться её ещё хуже.

«Я не говорю, что будет легко», — ответил молодой идеалист: «То, что делает это трудным, делает это важным».

«Я не оспариваю необходимость», — сказал Рик. — «Но это будет стоить кучу денег: газета должна выходить регулярно, и если будет дефицит, он будет увеличиваться день за днем».

«Тебе интересно было бы в ней работать?» — настаивал другой собеседник.

— Я должен подумать. Я приехал сюда, думая о пьесе.

Как оказалось, это была настоящая беда. Нельзя было вообразить, что можно редактировать газету с неполной занятостью. Это требовало полный рабочий день для нескольких человек, а Рику придется отказаться от цели своей жизни стать драматургом. Он только добился достаточного успеха, который позволял ему продолжить. Это тоже было важной задачей: ввести современные социальные проблемы в театр. Сломать табу, которые ставят метку пропаганды на изображение классовой борьбы, которая является основным фактом современного мира. Рик пытался восемь или десять раз, и сказал, что если бы он направил равное количество энергии и способности на изображение сексуальных переплетений праздных богачей, то он мог бы войти в группу, которой все завидовали. Но он всегда думал о какой-то новой чудесной идее, перед которой не устоит никакая аудитория. И сейчас у него была она, так что франко-британскому еженедельнику придется обождать, пока потенциальный редактор не оставит мысли о драматургии.

Ланни заявил: «Если это хорошая пьеса, может быть, Ирма и я ее профинансируем». Он всегда включал свою жену, из вежливости, а так же что бы заставить ее присоединиться.

«Это тоже стоит денег», — был ответ Рика. — «Но, по крайней мере, если пьеса провалится, то её не надо будет ставить снова на следующей неделе и так далее».

Захаров вернулся в свой отель в Монте-Карло и направил автомобиль за мадам Зыжински. В присланной записке он выразил благодарность семье, заявив, что готов оказать ответную услугу. Видимо, он имел в виду, когда Робби Бэдд вступит во владение пакетом акций Новой Англо-Аравийской компании и навестит старика, то тот купит акции по цене, которую назначит Робби. Это была небольшая сумма, но Ланни отметил, что это признак того, что герцогиня действительно «появилась».

Бьюти сгорала от любопытства об этих сеансах и одолевала мадам вопросами каждый раз, когда та возвращалась. Но медиум твердила одно, что не имеет ни малейшего представления о том, что происходило, когда она бывает в трансе. Очевидно, Тикемсе вел себя хорошо, т. к. когда она выходила из транса, то с ней были вежливы и внимательны. Она всегда пила чай с горничной замужней дочери сэра Бэзиля, а иногда и сам великий человек задавал ей вопросы о её жизни и мыслях. Очевидно, он читал о спиритизме, но он никогда не сказал ни слова о себе и не упоминал имени герцогини.

Бьюти подумала, что арендатор плохо воспитан, когда держит хозяина в неведении. Возможно, та же мысль пришла в голову сэра Бэзиля, ибо он позвонил Ланни по телефону и спросил, не найдется ли у него времени, чтобы заехать и повидать его. Ланни предложил подвезти мадам в следующий раз, и Захаров согласился. Ланни может присутствовать на сеансе, если это будет его интересовать. Это было, конечно, прогрессом и могло означать только одно, что Захаров сумел подружиться с вождем ирокезов и его бандой духов.

«Всякая плоть — трава, и вся красота ее — как цвет полевой»[71]. Так суровый дед Ланни процитировал библию, когда Ланни стал причиной скандала в Ньюкасле, крутя любовь с молодой актрисой. Плейбой подумал об этом сейчас, сидя и глядя на этого человека, который может быть ровесником его деда Самуэля. Его учтивые манеры были маской, а душа полна страхов. Он так упорно боролся за богатство и власть, а теперь сидел, наблюдая свою немощь и все, что ускользает из его рук. «И оглянулся я на все дела мои, которые сделали руки мои, и на труд, которым трудился я, делая их: и вот, все — суета и томление духа, и нет от них пользы под солнцем!»[72]

Скрытность была естественным состоянием оружейного короля. Почти год он распоряжался Тикемсе и его духами, и если бы он сказал кому-нибудь, что происходит, то это не дошло бы до ушей Ланни. Но он больше не мог держаться, потому что его душа была переполнена неопределенностью. Была ли это на самом деле герцогиня, кто посылал ему сообщения? Или это просто воображение, жестокий обман кого-то или чего-то неизвестного? Ланни присутствовал на многих сеансах, и постоянно изучая предмет. Старик должен был знать об этом.

Сам сеанс был довольно обычным явлением. Очевидно, оружейный король и дух его умершей жены установили контакт на твердой бытовой основе. Она пришла сразу, как если бы он позвал её из соседней комнаты. Она говорила немного. Она заверила его, что любит его, в чём он никогда не сомневался. Она заверила его, что была счастлива. Она говорила это много раз, и это была хорошая новость, если это была именно она.

Что касается условий ее существования, то её ответы были расплывчатыми, как всегда отвечают духи. Они объясняют, что для смертных трудно понять их образ бытия. И это возможно было правдой, но также это могло быть отговоркой. Герцогиня подтвердила своё существование, но теперь она, казалось, хотела, чтобы он в этом твёрдо уверился. Что сделало бы ее счастливее и, конечно, он стремился сделать ее счастливой.

Но после этого он мучился сомнениями. А если он мучил ее вместе с собой?

Она поздоровалась с Ланни и говорила с ним. Она сначала пришла к нему с сообщениями для своего мужа, а теперь поблагодарила его за их доставку. Это было точно так, как если бы они были вместе в саду особняка в Париже. Она напомнила ему об этом, и о белоснежных пуделях, подстриженных подо львов. Она проводила его в библиотеку, и он, как вежливый юноша, понял, что у нее не было для него больше времени. Тогда вызвался почитать журнал. Помнит ли он, какой? Она сказала: La Vie Parisienne, и он вспомнил. Он бросил взгляд на Захарова, и увидел, как трясётся его старая белая бородка клинышком. «Скажите ему, что это правильно», — настояла испанская герцогиня с польским акцентом: «Он так беспокоится, pauvre cheri[73]».

Дух говорила о необычайно влажной погоде и о депрессии. Она сказала, что это скоро закончится. Такие затруднения на неё не влияют, но они влияют на тех, кого она любила. Она знала все, что происходило с ними. Она, видимо, знала, что хотела знать. Ланни вежливо попросил ее, не могла ли она привести им некоторые сведения о делах своего древнего рода, о которых ее муж никогда не знал, но он может их проверить, проведя исследования старых документов или вещей, спрятанных в секретном хранилище в замке. Предпочтительно те сведения, о которых она не знала во время своей собственной жизни, так чтобы они не могли быть в подсознании любого из них?

«О, это подсознание!» — засмеялась испанка. — «Это название, употребляя которое, вы делаете себя несчастными. Что такое ум, когда он не в сознании? Вам известно такое?»

«Нет», — ответил Ланни: «потому что тогда он был бы в сознании. Но то, что это такое, что действует как подсознание?»

«Может быть, это Бог», — был ответ. А Ланни спросил себя: не привез ли он с собой некоторый фрагмент подсознания Парсифаля Дингла, и не ввёл ли его в подсознание, которое называло себя Марией дель Пилар Антонии Анхелы Патросино Симона де Мигуро и Беруте, герцогиней де Маркени и Виллафранка де лос Кабальерос?

Когда сеанс закончился, горничная пригласила мадам в другую комнату выпить чаю. Сэр Бэзиль тоже пил чай и долго беседовал с Ланни. Он хотел знать, какие знания приобрёл молодой человек, и во что он в настоящее время верил. Ланни, наблюдая за стареющим и озабоченным лицом, точно знал, что от него хотят. Захаров не был страстным ученым, любящим правду ради истины. Он был человеком, стоящим на краю могилы и желающим поверить, что когда он покинет эту землю, то воссоединится с женщиной, которая так для него много значила. И кто был Ланни, ученый или друг?

Честно говоря, тот не знал, что сказать. Он колебался иногда в одну сторону, иногда в другую. В таком случае он мог продолжить колебаться в правильном направлении. Конечно, казалось, это был разговор герцогини. Не голос, но мышление, личность, то, что нельзя потрогать и увидеть. Но что может почувствовать собеседник при различных видах общения. Например, герцогиня говорила по телефону, а линия была в довольно плохом состоянии!

Захаров был доволен. Он сказал, что он читал книги и спросил: «Телепатия?» и добавил: «Мне кажется, что это просто слово, которое изобрели, чтобы не думать. Что такое телепатия? Как она работает? Это не колебания материи, потому что для неё расстояние не имеет значения. Вы должны допустить, что по своему желанию один разум может погрузиться в другой разум и получить все, что захочет. И тогда легче поверить в бессмертие личности?»

Ланни отвечал: «Было бы разумно думать, что там может быть сокровенная часть сознания, которое выживает в течение некоторого времени, как скелет переживает тело». Но он увидел, что старому джентльмену это объяснение не понравилось, и поспешил добавить: «Может быть, время не является фундаментальной реальностью, может быть, все, что когда-либо существовало, до сих пор существует в какой-либо форме вне нашего понимания и досягаемости. Мы не знаем, какая реальность на самом деле, это только наше восприятие её. Может быть, мы достигаем бессмертия для себя, желая его. Бернард Шоу говорит, что птицы вырастили крылья, потому что они хотели летать, и им нужно было летать».

Командор английского ордена Бани и кавалер французского ордена Почетного легиона никогда не слышал о книге Бернарда Шоу «Назад к Мафусаилу», и Ланни рассказал ему о метабиологической панораме. Они говорили о мудреных предметах, пока не стали похожи на падших ангелов Мильтона, блуждающих в потерянных лабиринтах. Так продолжалось, пока Ланни не вспомнил, что должен был сопровождать свою жену на званый обед. Он оставил старого джентльмена в гораздо более счастливом расположении духа, но чувствовал себя виноватым, думая: «Я надеюсь, что у Робби нет больше акций ему для продажи».

Ланни нашел свою жену одевающейся, и, пока он делал то же самое, она рассказала ему кое-какие новости. — «Дядя Джесс был здесь».

«В самом деле?» — ответил Ланни. — «Кто видел его?»

— Бьюти была в городе. Я немного с ним поговорила.

— Что он делает?

— Он поглощен своей избирательной кампанией.

— Как же он смог выкроить время, чтобы приехать сюда?

— Он пришел по делу. Он хочет, чтобы ты продал часть его картин.

— О, мой Бог, Ирма! Я не могу продавать такие вещи, и он это знает.

— Разве они не достаточно хороши?

— Они в порядке в некотором смысле, но они непримечательны. Тысячи художников в Париже делают тоже самое.

— Разве они не могут продать свои работы?

— Иногда они продают, но я не могу рекомендовать картины, если я не знаю, что они обладают особым достоинством.

— Они мне показалось, довольно симпатичными, и я думаю, они могли бы понравиться многим другим.

— Ты имеешь в виду, что он принес картины с собой?

— Целое такси. У нас было весь день шоу, и Коминтерн, и что-то, что это — диаграмматизм?

— Диалектический материализм?

— Он говорит, что он мог сделать из меня коммуниста, если не было моих денег. Но, тем не менее, он пытался получить их от меня.

— Он просил у тебя денег?

— Он может быть плохой художник, дорогой, но он очень хороший коммерсант.

— Ты купила у него картины?

— Две.

— Ради Бога! Сколько ты ему заплатила?

— Десять тысяч франков за штуку.

— Но, Ирма, это абсурд! Он за всю свою жизнь никогда не заработал и половины на своей живописи.

— Ну, это сделало его счастливым. Он брат твоей матери, и я хотела сохранить мир в семье.

— Действительно, дорогая, ты не должна была делать такие вещи. Бьюти это совсем не понравится.

«Мне гораздо проще сказать, да, чем нет», — ответила Ирма, глядя в зеркало своего туалетного столика, пока горничная заканчивала ее прическу. — «Дядя Джесс вроде совсем неплох, ты знаешь».

«Где картины?» — спросил муж.

— Я временно положила их в гардеробную. Не задерживайся сейчас, или мы опоздаем.

— Позволь мне один только взгляд.

«Я не покупала их, как предмет искусства», — настаивала она — «Но они мне нравятся, и, возможно, я повешу их в этой комнате, если они не покоробят твои чувства».

Ланни достал полотна и установил их на двух стульях. Это был стандартный продукт, который Джесс Блеклесс выпускал регулярно каждые две недели по одной штуке по выбору. На одной был маленький беспризорник, а на другой — старый разносчик угля. Обе картины были сентиментальными, потому что дядя Джесс действительно любил этих бедных людей и изображал их так, чтобы они вписывались в его теории. У Ирмы не было таких чувств, но Ланни учил ее разбираться в живописи, и, несомненно, она пыталась. «Они так плохи?» — спросила она.

«Они не стоят этих денег», — ответил он.

— Это всего лишь восемьсот долларов, а он говорит, что у него ничего не осталось на счету, он все вложил в кампанию. Знаешь, Ланни, не может быть не так уж плохо иметь твоего дядю депутатом Палаты.

— Но каким депутатом, Ирма! Он устроит международный скандал. Я, должно быть, говорил, что он пошёл в рабочие районы и работает там против социалистов.

«Хорошо», — дружелюбно сказала молодая жена: «если хочешь, я помогу социалистам тоже».

«Ты будешь запрягать две лошади в карету, одну спереди, другую сзади, и гнать их в противоположных направлениях».

Ирма никогда не была слишком остроумной, но теперь она вспомнила о «Шор Эйкрс» и сказала: «Ты знаешь, я всегда платила людям за тренировку своих лошадей».

Альфред Помрой-Нилсон младший учился в школе в Англии. Он приехал в Бьенвеню на пасхальные каникулы. И он, и Марсели-на продолжили общение с точки, на которой они закончили полтора года назад на борту яхты Бесси Бэдд. Они оба готовились к этому общению, и в то же время, делая много важных открытий о себе.

Дочь Марселя Дэтаза и Бьюти Бэдд ещё не достигла четырнадцати лет и находилась в том возрасте, «когда ручей и река встречаются, а женственность и детство быстро проходят[74]». Как чемпион по прыжкам в воду на краю трамплина с напряженными мышцами, с утончённой грацией, готовой ринуться вперед, так она преподносила себя у бассейна моды, развлечений и многочисленных видов успеха. Она смотрела в него, как зачарованный зритель, и теперь была готова стремительно в него нырнуть. Гораздо раньше, чем кто-либо из членов ее семьи это осознавал или хотел. Это был ее секрет. Это был смысл её трепещущегося сердца, пылающих щек, манеры волнения. Она не могла ждать, чтобы начать жить!

Марселина любила свою мать и обожала своего статного и модного сводного брата. Она смотрела с благоговением на цветущую Юнону, которая недавно вошла в ее жизнь в окружении золотой ауры. О ней говорили все, её фото печатались в газетах. Одним словом, королева плутократии, того светского общества, которое Мар-селину учили считать beau, grand, haut, chic, snob, elegant, et d'elite⁸?. Она собиралась выставить себя напоказ в нем, и не пыталась изменить свое мнение. Мужчины начали поглядывать на нее, и она не могла этого не заметить или не знать, что это значит. Ведь об этом шли разговоры среди всех изящных дам, окружавших её с момента, когда она начала понимать смысл слов? Эти дамы старились и были на выходе. А Марселина собиралась войти, настал ее черед!

И вот теперь этот английский парень, почти ровесник, как она сама, и назначенный на семейном совете стать ее партнером жизни. Может быть и так, но сначала надо решить несколько проблем. Сначала необходимо было определить, кто будет босс в этой семье. Альфи был серьезен, как и его отец; очень добросовестным, более сдержанным, чем это казалось естественным для столь молодого человека, и измученный тайной гордостью. Марселина, с другой стороны, была импульсивной, темпераментной, разговорчивой и так же гордой по-своему. Каждый из этих характеров тайно боялся другого. Естественная эксцентричность отношения юноши к девушке и девушки к юноше подчёркивали их различия и нарушали их самооценку. Презирал ли он ее, когда молчал? Дразнила ли она его, когда смеялась? Раздражение вызывалось высокомерием с обеих сторон.

По английскому обычаю два мальчика тузят друг друга на ринге, пока один не выбьет другого с ринга. Теперь оказывается тоже самое в войне полов. Рик сказал: «Лучше решить это сейчас, чем позже». Он давал советы только тогда, когда его спрашивали, и бедный Альфи согласился даже с отцом. Мужчина должен уметь справляться со своими женщинами!

Зато Марселина бежала, плача, к маме. Бьюти попыталась объяснить ей своеобразный английский темперамент, который старается показаться холодным, но на самом деле это не так. Краткосрочные каникулы подходили к концу, и Бьюти посоветовала дочери быстро помириться. Но Марселина воскликнула: «Я думаю, что они ужасные люди, и если он не исправит свои манеры, я не хочу больше иметь ничего общего с ним». Французы и англичане воюют с 1066 года.

Как ни странно, человек из Айовы стал международным посредником. Парсифаль Дингл никогда не вмешивался в ничьи дела, но говорил о любви к Богу. И, возможно, это было совпадением, что его красноречие усиливалось, когда он знал, что два человека были в ссоре. Бог был все, и Бог это любовь. Бог был жив, и Бог был здесь. Бог знал, что мы делаем, говорим и думаем. И когда мы сделали что-то не правильно, мы сознательно отрезаем себя от Него и разрушаем свое собственное счастье. Это было духовный закон. Бог не будет наказывать нас, мы наказали себя сами. И если мы смирились перед Ним, мы достойны друг друга. Эта серия мистических утверждений, казалось, пришла, как сообщение из лучшего мира.

Все это было учением, знакомым предкам каждого из этих молодых людей. Возможно, эти идеи должны были быть забыты, чтобы снова стать актуальными. Так или иначе, для Марселины и Альфи этот странный господин стал инициатором или первооткрывателем впечатляющих учений. Румяный и розовощекий джентльмен с седыми волосами и акцентом из прерий. Однажды, когда он хотел помыть руки на борту яхты, он использовал то, что он назвал «блюдо вавш». Альфи подумал, что смешнее сочетания слов он никогда не слышал. Но, видимо, Бог не возражал против акцента штата Айова, ибо Бог пришел к нему и сказал ему, что делать. Когда думаешь о Боге, не где-то в небе на престоле, а о живущем в вашем сердце, части себя, существующей непостижимым образом. То потом вдруг оказывается, что глупо ссориться с кем-то, кто был другом семьи, даже если не вашим будущим супругом! Лучше забыть об этом, по крайней мере, во время игры в теннис.

Бьюти думала, как очень удобно иметь духовного целителя в семье! К ней пришла мысль: «Я недостойная женщина, и я должна стараться быть похожей на него, любить всех и ценить их за их лучшие качества. Я действительно должна пойти в школу Ланни, встретиться с некоторыми из этих бедных людей и попытаться найти в них то, что он в них находит». Она размышляла об этом во время примерки дорогостоящего вечернего платья, которое ей отдала Ирма после двух или трех выходов в нём. Её проводят на приём в доме бывшей баронессы де ля Туретт, где она будет слушать сплетни о цирковом наезднике, женившемся на пожилой миллионерше и резвившемся на этом побережье удовольствия. Дамы рвали ее репутацию в клочья, а Бьюти наслаждалась их жестоким мастерством, забывая о том, что Бог слышит каждое слово. Сложный мир, как трудно быть хорошим в нём!

Предательство английского рабочего движения поразило Эрика Вивиан Помрой-Нилсона, как раскаленный добела нож, вонзённый в его тело. Он размышлял над этим и анализировал причины. Зрительные образы предательства наполнили его душу. И в результате вышла драма под названием The Dress-Suit Bribe[76] Название не литературное, достойное и беспристрастное, а боевое название, пропагандистское название.

Центральным персонажем был сын шахтера, который сбежал из шахты, став секретарем своего профсоюза. Его жена, школьный учитель, была несколько выше его по социальному статусу. Детей у них не было, потому что рабочее движение стало их ребенком. В начале спектакля его только что избрали членом парламента. Другие персонажи и эпизоды воскрешали его первые дни рвения и идеализма. Но затем зрители видели, как он погружается в не совсем этические детали партийной политики, в интриги в борьбе за власть, в оплату прошлых обязательств в надежде получить больше.

Образ женщины из праздного класса в пьесе, без сомнения, был списан с Розмэри, графини Сэндхэйвен, старой любви Ланни. Она была одной из тех женщин, причастных к феминистскому движению, которые не позволяли себе глубокой любви, потому что она мешала их независимости и наслаждению своей значимостью и аплодисментами. Она была властной женщиной. По пьесе она собирается соблазнить рабочего лидера не в интересах своей партии тори, а только из-за удовольствия поиграть с человеком, подчиняя его своей воле. Она пыталась учить его тому, что она назвала здравым смыслом, говоря не просто о любви, а о политике и всех делах этого мира, в котором они жили. Она не обращала внимания на разбитое сердце жены, которую считала никчемным и лишним человеком. Ну а если в процессе она разрушила профсоюз, то это было случайным достижением.

Это было «выгодная» роль для актрисы. И Рик по предложению Ланни наделил персонаж американской матерью, достаточно распространенное явление в лондонском обществе. Это сделало роль возможной для Филлис Грэсин. Старая подружка Ланни играла главные роли в двух пьесах, которые «провалились» на Бродвее не по ее вине, а самостоятельно. Так что она находилась в удручённом состоянии. И когда Ланни написал ей о спектакле Рика, она сразу телеграфировала, умоляя прислать ей сценарий. Роль была написана для неё, хотя бы из-за следов американского акцента.

Ланни с энтузиазмом принял пьесу, оговаривая каждую сцену со своим другом, как до, так и после её изложения на бумаге. Ирма и Бьюти прочитали её, к ним присоединились Эмили и Софи, ну и, конечно, жена Рика. Эти дамы советовались, вносили полезные предложения о том, как ведут себя и чувствуют представители высшего света. Так пьеса стала своего рода семейным предприятием, и это дало гарантию полного соответствия текста с атмосферой высшего света и местным колоритом. После того, как Эмили прочитала весь сценарий, она предложила внести в постановку пять тысяч долларов на тех же условиях, как и все остальные, и Софи, экс-баронесса, от неё не отстала.

Постановка пьесы будет дорогостоящей из-за атмосферы денег, передаваемой ею. Образы рабочих или профсоюзных лидеров стоят недорого, но если нужно играть канцлера казначейства, то придется глубоко залезть карман. Рик, у которого в то время был значительный опыт, оценил общую сумму в тридцать тысяч долларов. Эта цифра звучала очень знакомо для Ланни, потому что столько же стоила первая постановка, где играла Грэсин. Сумма, за которую она бросила его. Теперь его очередь стать «Ангелом». Ангелом высшего, небесного порядка, которому ничего не нужно, кроме игры на сцене.

Пьеса была закончена в начале апреля, и семья отправилась на север с Альфи, возвращающимся в школу. Ланни и Ирма довезли мать и отца до Парижа на несколько дней раньше. Золтан Кертежи был уже там, и они хотели увидеть весенний салон глазами эксперта. Хотелось также посмотреть спектакли, представляющие интерес для специалистов, таких, какими они собирались стать. В это время Франция была в разгаре яростной избирательной кампании, и, когда ваш дядя собирается в палату депутатов, вам интересно увидеть шоу. Ганси и Бесс согласились приехать и дать концерт в пользу его предвыборной кампании, так что это было своего рода воссоединение семьи.

Венгерский эксперт по искусству был, как обычно, спокоен и любезен. Он только что вернулся из поездки на Средний Запад, где, как ни странно это может показаться, есть еще миллионеры, получающие доходы и желающие купить то, что они называют «Художественной живописью». Ланни показал Золтану фотографии Детазов, которые были еще в кладовой, кроме трёх проданных по ценам, которые помогли постановке The Dress-Suit Bribe. Ирма настаивала на внесении своей доли денег не потому, что она понимала в пьесах, а потому, что она любила Ланни и хотела выполнять его желания.

У неё появилось терпимое отношение политическим митингам. Если Ланни хотел идти, она будет сопровождать его и пытаться понять французский язык, кричавший в дико восторженных тонах. Джесс Блэклесс баллотировался в качестве кандидата в одном из промышленных пригородов, которые окружали Париж широкой красной полосой. По французскому законодательству кандидат не должен быть жителем своего региона, но должен был обладать там недвижимостью, так красный кандидат купил самый дешевый пустырь, какой мог найти. Он тщательно обрабатывал свой избирательный округ, выступая перед группами рабочих каждую ночь в течение нескольких месяцев подряд, участвуя в заседаниях комитетов и даже посещая избирателей в их домах, он делал все для вытеснения социалистических кандидатов, отклонившихся от «линии Москвы». Ирма не понимала этих технических деталей, но она не могла не придти восторг, видя вновь приобретенного дядю в центре внимания на сцене, произносящего речь, которая приводила толпу в безумный восторг. Её также не могли не волновать выступления Ганси Робина, игравшего для рабочих чужой страны, которые принимали его, как товарища и брата. Если бы только эти люди не были такими страшными на вид!

Все это поставило Ланни в своеобразное положение. Он присутствовал на встрече дяди, но не хотел, чтобы он выиграл, и говорил ему об этом. После они направились с группой своих друзей в кафе, где ужинали, спорили и пререкались до утра. Шумное и переполненное место в табачном дыму. Ирму водили в такие притоны в Берлине, Лондоне и Нью-Йорке для того, чтобы она знала, как живёт интеллигенция. Этот притон был «богемным», и, конечно, там было всё по-другому. Ей было грех жаловаться, что ее брак был не в состоянии обеспечить ее приключениями.

Рядом с миллионершей сидел светловолосый молодой русский, говоря с ней на английском, что делало легче их общение. Он только что приехал из Советского Союза, того места, о котором она слышала столько ужасных историй. Он рассказал ей о пятилетке, которая близится к завершению. Уже каждая часть её программы была перевыполнена. Колхозы посеяли этой весной больше зерна, чем когда-либо прежде в истории России. Это означало совершенно новую эру в анналах человечества. Молодой незнакомец был настолько уверен, что Ирма испугалась, предвидя гибель мира, в котором она была воспитана. По разговорам с другими она поняла, что он был важным человеком, агентом Коминтерна, возможно, посланным, чтобы увидеть, как идёт кампания за правильную линию партии. Возможно, он был перевозчиком «московского золота», о котором шло так много разговоров!

Через стол сидели Ганси и Бесс. Они подробно рассказывали человеку из Коминтерна о положении в Германии. Там только что прошли выборы в рейхстаг различных земель, две экстремальные партии добились огромных успехов. Средние партии провалились, а вместе с ними и их точка зрения. Ганси рассказал о битвах против коммунистов на улицах немецких городов, которые велись на протяжении последних двух-трех лет. У их противников были деньги и оружие. Ганси стал свидетелем битвы средь бела дня в Берлине. Отряд штурмовиков маршировал со своими знаменами со свастикой под флейту и барабан и, дойдя до кооперативного магазина, забросал камнями его витрины. Люди из магазина выбежали наружу, и завязалась драка с применением ножей и дубинок. Еврейский скрипач не остался, чтобы увидеть результат. «Я не думаю, что я должен использовать свои руки, чтобы избивать людей», — сказал он извиняющимся тоном.

«Бедный Ганси!» — подумала Ирма. Он и Фредди были подавленны, узнав, что их отец имел дело со всеми сторонами гражданской войны в Германии. Нацисты использовали пулеметы фирмы Бэдд для убийства рабочих. Как фирма «Р и Р» не могла не знать об этом? Мальчики не ссорились с отцом. Но их спокойствие исчезло, и задавали себе вопрос, могут ли они продолжать жить в этом доме.

Также Ирма подумала: «Бедный Ланни!» Она видела, как ее муж метался между воюющими сторонами. Красные были вежливы с ним в этой толпе, потому что он был племянником Джесса, а также потому, что он платил за ужин, эту обязанность он взял на себя без колебаний. Он, казалось, чувствовал, что он должен оправдывать себя за то, что был человеком, который не умеет драться, и даже не может ненавидеть всем сердцем.

Тем не менее, он не смог сдержать аргументов. Когда кандидат коммунистов в палату депутатов включил свой граммофон, говоря, что социал-демократы были большим препятствием на пути прогресса, чем фашисты, Ланни ответил: «Если вы так говорите, дядя Джесс, то может быть вы будете сотрудничать с фашистами?»

Граммофон ответил: «Да или нет, но они помогут разбить капиталистическую систему».

«Иди и скажи это Муссолини!» — издевался Ланни: "Десять лет вы имели дело с ним, и что вы получили?»

— Он знает, что приближается к концу.

— Но мы говорим о капитализме! Вы изучили доклады о размерах дивидендов Фиата и Ансальдо?

Словесная перепалка продолжалась. А Ирма подумала: «О, дорогой, как я не люблю интеллигенцию!»

Но результаты выборов не могли не впечатлить её, и Жесс Блок-лесс, так называли его избиратели, оказался впереди при подсчёте голосов в его округе. В следующее воскресенье пройдет второй тур выборов, в котором две первые кандидатуры, среди которых оказались красные и розовые, будут бороться между собой. Дядя Джесс пришел к Ирме и тайно просил о выделении средств, и она дала ему две тысячи франков, которые стоили ей семьдесят девять долларов. Так уж произошло, что кандидат от Социалистической Партии был другом Жан Лонге и пришел к Ланни и получил в два раза больше. Но, несмотря на это, Жесс Блок-лесс получил на несколько сотен голосов больше, а Ланни — награду в виде дяди, члена Палаты депутатов Французской Республики. Многие молодые люди сделали бы состояние на такой связи, но все, что Ланни мог бы ожидать от этого, были многочисленные счета из ресторанов, где выигравшие потребляли еду и вино в больших количествах.

Помрой-Нилсоны вернулись в Лондон, где Рик стал постановщиком, режиссером и бизнес-менеджером. Бэдды и Робины отправились с визитом в поместье «Буковый лес», куда только что вернулась Эмили Чэттерсворт. Ганси и Бесс играли для нее. А позже, в то время как Бесс и Ланни разыгрывали фортепианные дуэты, Ирма разыскала хозяйку, чтобы попросить у нее совета о проблемах своего розового мужа и его красного дяди.

Миссис Чэттерсворт была всегда широких взглядов в вопросах политики. Она позволяла своим друзьям и гостям верить в то, что они выбрали, и говорить об этом, и как salonniere довольствовалась тем, чтобы только удержать спорящих от ссор. Теперь, по ее словам, мир меняется, и со времен войны становится все труднее для мужчин, а также для женщин удерживать политические дискуссии в пределах вежливости. Всё началось с российской революции, которая была очень грубым делом. «И надо было принимать ту или иную сторону», — отметила Эмили. — «И какую сторону не выберешь, то не сможешь терпеть любого на другой стороне».

Ирма заявила: «Проблема Ланни в том, что он готов терпеть любого, и поэтому его тащат в разные стороны».

«Я наблюдал за ним маленьким мальчиком», — ответила ее подруга. — «Он казался очень добрым, желающим познать людей и понять их. Но, как и любая добродетель, она может быть доведена до крайности».

Уши Ланни сгорели бы, если бы он мог слышать, как эти две женщины разбирали его по косточкам, потом пытались сложить их вместе в соответствии со своими предпочтениями. Мудрая и добрая Эмили, которая способствовала его женитьбе, хотела не только создать этот брак, но и сохранить его в целости. И она пригласила молодых людей остаться у неё на некоторое время, чтобы она могла вникнуть в эту проблему. Необходимы внимание и такт, указала она молодой жене, мужчины упрямые существа и не любят, когда ими манипулируют и лавируют. Терпимость Ланни к красным и розовым коренится в его сочувствии к страданиям, и Ирма любила бы его меньше, если бы у него отсутствовали эти качества.

«Я не против того, что он раздает деньги», — говорила Ирма. — «Если бы только он не встречался с этими ужасными людьми, ведь их так много!»

— Он интересуется идеями, а они, видимо, в наше время приходят из низших слоев. Тебе и мне они могут не нравиться, но это факт, что они есть и лезут из всех щелей. Возможно, разумнее, признать их несколько за раз…

Ирма была готова к любым неприятностям, чтобы только понять мужа и держать его в довольстве. Она пыталась разобраться в идеях, но хотела, чтобы идеи были безопасны и были связаны с музыкой, искусством, книгами, пьесами, но не с политикой и свержением капиталистической системы. «То, что он называет капиталистической системой», — так она выразилась, но это было бы тактической ошибкой признать, что такая вещь существует. «Я убедилась, что ему никогда не будут интересны мои друзья в Нью-Йорке», — пояснила она. — «Но он, кажется, находится под впечатлением от людей, которых он встречает в вашем доме, и если вы покажете мне, что делать, я сделаю, что смогу, чтобы завести знакомства с ними, пока не стало слишком поздно. Я имею в виду, если он будет и дальше общаться со своими социалистами и коммунистами, то нормальные люди не захотят иметь ничего общего с ним». «Я сомневаюсь, что это произойдет», — сказала Эмили, улыбаясь. — «Они будут его терпеть из-за вас. Кроме того, они делают скидку на американцев, ведь мы считаемся эксцентричными людьми, а французы находят нас забавными, также как Ланни находит своих красных и розовых».

Мужу ничего не рассказали об этом разговоре, ни о других такого рода, которые последовали. Но он почувствовал уже не в первый раз в своей жизни женские руки, указывающие ему одно направление и закрывающее другое. Нет, это были не женские локти, ткнувшие его под ребра, а мягкие обнимающие руки. Чувство тепла, и, возможно, контакт губ или шепотом сказанные слова: дорогой и милый и интимные имена домашних животных, которые будут выглядеть глупо в печатном виде и звучать также для любого, кроме выбранного человека. Никогда не: «Давай не пойдём туда, дорогой», но вместо этого: «Давай пойдём сюда, дорогой». И всегда «сюда» было связано с музыкой или картинами, книгами или пьесами, но не со свержением так называемой, якобы, или гипотетической капиталистической системы.

Под руководством Эмили Ирма решила, что совершала ошибку, препятствуя деятельности Ланни, как эксперта в области искусства. Казалось глупым, пытаться заработать больше денег, когда у неё было их так много, но предрассудки мужчин следует уважать. Они просто не хотят брать деньги у женщин, это вопрос их престижа заработать, по крайней мере, на карманные расходы. Ирма решила, что Золтан Кертежи оказывал отличное влияние на ее мужа. Раньше она смотрела на него как на своего рода обслуживающий персонал высшего ранга, но теперь решила обходиться с ним, как с другом.

«Давай останемся в Париже на некоторое время, дорогой», — предложила она. — «Я очень хочу иметь представление о картинах, и было бы здорово получить разъяснения от Золтана».

Ланни, конечно, был тронут этим актом покорности. Они пошли на выставки, которым, казалось, в Париже не будет конца.

Кроме того, в частных домах тоже были коллекции, а Золтан обладал магическими ключами, открывавшие двери этих домов для него и его гостей. Довольно скоро Ирма обнаружила, что она может получать удовольствие, глядя на красивые произведения искусства. Она обращала внимание и пыталась понять вопросы, которые объяснял Золтан: формы гор или очертания деревьев, которые делали сбалансированной композицию ландшафта. Контрастные цвета интерьера. Способ размещения фигур и расположение линий, приводивших глаза зрителей к центральному элементу картины. Да, это было интересно, и если это нравилось Ланни, то его жене будет нравиться тоже. Брак был лотереей, как она слышала, и нужно наиболее эффективно использовать то, что вытащили.

«В доме Захарова на авеню Гош есть несколько радостных и ярких картин Бушера», — отметил Ланни. — «Вряд ли он там, но слуги знают меня, так что нет сомнений, что нас пустят».

И вот трое стоят перед белокаменным особняком с застекленными цветочными ящиками у окон. Трясущийся старый дворецкий все еще был на службе, и великолепные портреты все еще висели в гостиной, где сэр Бэзиль жег личные документы и поджёг дымоход. Дворецкий сообщил, что его хозяин был в замке и теперь редко приезжал в город. Но никто не знал, когда он может приехать, и по старому обычаю, который царил здесь до сих пор, каждый вечер готовился полный ужин из многочисленных блюд для хозяина и нескольких гостей. Если после определенного часа он не приезжал, слуги ели то, что хотели, отдавая остальное бедным. Любимые цветы герцогини «Библоэм» и «Биззар» по-прежнему цвели в саду уже пятнадцать лет после того, как она показала их Ланни. «У них есть свой собственный вид бессмертия», — говорила она. Эти слова повторила ему старая полячка в нескладном платье, жившая в многоквартирном доме на Шестой авеню в Нью-Йорке рядом с подвесной железной дорогой и ревущими поездами, проходящими мимо окон.

В Балэнкуре были старые мастера, которые стоило посмотреть. Ланни позвонил и договорился о встрече и приёме себя, жены и друга. Они приехали в радостный солнечный день, и командор английского ордена Бани и кавалер французского ордена Почетного легиона сердечно принял компанию. Он нашёл жену Ланни любезной, а любой одинокий старик ценит внимание красивой молодой женщины. Он показал им своих Давида, Фрагонара, Гойю, Энгра и Коро. Они тоже обладали своего рода бессмертием, магической силой, пробуждающей жизнь в душах тех, кто смотрел на них. Захаров говорил Ланни, что устал от них, но теперь оказалось, что огонь высокой оценки молодежи заставил вспыхнуть потухшую золу его собственной оценки.

Венгерский эксперт никогда не пропускал случая сказать что-нибудь стоящее о живописи, а Захаров не преминул признать, что то, что он сказал, было верно. Они поговорили о ценах, которые представляли интерес для них обоих и были важными для Золтана, никогда не знаешь, что может выйти из такого контакта. Ланни сказал: «Это человек, который научил меня почти всему, что я знаю об искусстве». Золтан, вспыхнув от удовольствия, ответил: «Я слышу это от пасынка Марселя Детаза!»

Они поговорили об этом художнике, о котором Захаров слышал. Он задавал вопросы, и в его сознании вспыхнула идея. Возможно, это был способ получить больше времени мадам Зыжински! Купить Детаза!

Чай был подан на террасе перед замком. Прекрасный вид на сады и дальний лес, и когда Ланни прокомментировал это, Захаров сказал: «Моя жена выбрала это место, и я купил его у короля Бельгии Леопольда».

Дальше он не рассказывал, но Ланни знал историю, и по дороге в Париж развлекал своих пассажиров щекотливыми деталями. Король бельгийцев высокий, великолепный персонаж, носивший большую стриженную квадратом белую бороду, имел обыкновение бродить по улицам и переулкам Парижа в поисках подходящих частей женского тела. Шестидесятипятилетний монарх случайно наткнулся шестнадцатилетнюю обитательницу одного из известных домов полусвета города и послал сводницу купить ее. На некоторое время он взял ее пожить в Венгрии, где безумно влюбился в нее, и привез ее обратно в Париж. Купил для неё этот великолепный замок. Ему не понравился интерьер, и он перестроил его большую часть. Убрал потолок спальни своей дамы и сделал её двухсветной, как в церкви. Портьеры на четырех окнах рядом с кроватью стоили двадцать тысяч франков. Покрывало из английских кружев ручной работы стоило сто десять тысяч довоенных франков! Ее ванная комната была из массивного порфира, а ванна из серебра. В подвале был бассейн с золотой мозаикой. Ланни никогда не принимал ванну здесь, и ему было интересно, сохранила ли добродетельная герцогиня Маркени это византийское великолепие.

Еще один из домов, который посетило трио, был городским домом герцога де Белломона, представителя старой французской знати. Он женился на дочери короля крупного рогатого скота из Аргентины, и поэтому был в состоянии жить, как жили его предки. Дворец стоял на углу возле парка Монсо и имел внушительный белый мраморный фасад и около тридцати комнат, многие из них большого размера. Он был отделан с таким великолепием, которое французы культивировали на протяжении веков. Каждый предмет мебели, каждый гобелен, статуи и вазы были достойны отдельного исследования. Хрустальный крест, установленный на ковчег шестнадцатого века, отделанный золотом и эмалью, инкрустированный письменный кабинет в стиле Луи шестнадцатого, набор прозрачных лазурных кувшинов из Древнего Китая, такие вещи привели Золтана Кертежи в восторг. Дом был похож на музей, но во Франции это не производит никакого впечатления, и, как известно, тоже происходит и на Лонг-Айленде.

Семья была в отъезде, и мебель стояла под чехлами от пыли, но Золтан знал сторожа, который, будучи уверен в щедрых чаевых, показал все, что вызывало интерес. И тут в голову Ирмы пришла идея, что кризис мог повлиять на рынок аргентинского мяса, и она спросила, можно ли арендовать это место. Ответ был, что мадам следует обратиться к агенту господина герцога. Ирма так и сделала и узнала, что семья, имеющая вид на жительство во Франции, могла арендовать резиденцию за сумму в миллион франков в год.

«Ланни, это почти что даром!» воскликнула Ирма. «Меньше сорока тысяч долларов».

«Но, что ты с этим будешь делать?»

«А ты не хотел бы жить в Париже и иметь возможность принимать своих друзей?»

«Но у тебя уже есть один белый слон[77]!»

«Будь благоразумным, дорогой, и смотри в лицо фактам. Тебе не нравится Шор Эйкрс, или люди, которые его посещают. Ты хочешь жить во Франции».

«Но я никогда не просил дворец!»

«Ты хочешь общаться с друзьями, и ты хочешь сделать что-то для них. Всю свою жизнь ты провел в уверенности, что тебе все должны, а ты будешь пользоваться этим преимуществом. Тебе было приятно приехать в поместье «Семь дубов» и встретить там интеллектуальных и образованных людей, слушать знаменитых музыкантов, поэтов, читающих свои стихи. А ты, видимо, считаешь, что эти удовольствия растут на деревьях, и тебе даже не придется собирать плоды, их принесут уже порезанными на дольки и подадут на льду! Разве тебе не приходило в голову, что здоровье Эмили ухудшается? И когда-нибудь ты лишишься своей матери, или Софи, или Маржи и будешь зависеть от того, что узнала твоя жена».

Он видел, что она все это обдумала, и догадался, что она провела консультации с другими дамами. Естественно, они будут утверждать, что обеспечит им хорошее развлечение. «Ты берешь тяжелый груз на свои плечи», — слабо возразил он.

— Это будет нелегко в чужой стране, но я получу помощь, и я буду учиться. Это будет моя работа, так же, как это было у Эмили.

— Что ты будешь делать с Шор Эйкрс?

— Давай попробуем это место в течение года. Если нам это понравится, возможно, мы сможем его купить и продать Шор Эйкрс. Или если мать захочет жить там, она может сократить обслугу. Если эта депрессия продолжится, они будут рады работать за содержание, и это будет справедливо.

— Но предположим, что твой доход продолжит падать, Ирма!

— Если мир катится к концу, кто может сказать, что он будет делать! Во всяком случае, нет никакого вреда, иметь много друзей.

Она предложила компромисс. Она будет жить во Франции, как хотел он, но она будет жить в соответствии со своими стандартами. Чтобы остановить ее, он должен бы сказать твёрдое нет, но он не имел права так говорить. Это были ее деньги, и весь мир знал это.

Ничего нового для Ланни Бэдда не было в идее жизни в Париже. Он провел зиму здесь во время мирной конференции, и еще одну зиму в период своей жизни втроём с Мари де Брюин. Париж предлагал любой вид искусства и развлечений, и всё это было в центре города. Дороги и автомобили стали настолько хороши, что можно достичь Лондона, Женевы или Амстердама в течение нескольких часов. Можно сесть в машину утром и быть в Бьенвеню к вечеру. «Действительно, это будет примерно тоже самое, как ездить на работу», — сказала Ирма.

Что удивило его, это был пыл, с которым она взялась за работу, и скорость, с которой она выполняла работу. Она была дочерью Дж. Парамаунта Барнса, и за всю свою жизнь она привыкла слышать, как принимаются решения и отдаются приказы. Как только Ланни дал свое согласие, она уселась за телефон и вызвала Джерри Пендлтона в Каннах. «Как бизнес?» — спросила она, и, когда знакомый веселый голос сообщил ей, что бизнес умер и погребен, она спросила, не хотел бы он получить работу. Он ответил, что он будет прыгать за работу, и она сказала: «Так прыгай на ночной экспресс, и не забудь свою хватку».

«Но дорогая!» — возразил Ланни. — «Он ничего не знает об управлении дворцом!»

— Он честный, он жил во Франции в течение пятнадцати лет, на него работали люди. Чтобы войти в курс дела, у него не займет много времени.

Когда приехал рыжий экс-лейтенант из Канзаса, она сделала ему предложение. Он станет управляющим, или, возможно, Controleur-General, как герр Мейснер в Штубендорфе. «Не бойтесь», — посоветовала она: «принимать решения на свой страх и риск». Он наймёт первоклассных мажордома и дворецкого, которые будут знать, что делать. Ему будут платить столько, чтобы он мог иметь свой собственный автомобиль и ездить время от времени повидаться с семьёй.

Джерри Пендлтон когда-то без всякой подготовки взялся обучать Ланни Бэдда, и теперь ему дается еще один такой шанс. Нет времени даже не прочитать об обязанностях Controleur-General! Вперёд за работу. «Сезон» скоро начнётся, а Ирма хотела, что хотела, и когда хотела. Опись содержимого дворца была детально разработана и проверена. Каждая страница описи и договор аренды были подписаны, деньги заплачены, и ключи были вручены. У дворецкого Эмили был брат, той же профессии. Он знал все, что нужно знать о парижском обществе. Кроме того, он знал, где нанять слуг, хотя бы на экстренный случай. Слуги пришли и сняли чехлы от пыли и подготовили дом к заселению с американской скоростью.

Ирма, ее принц-консорт и ее Controleur-General переехали в свой новый дом всего за несколько часов до публикации в газетах этой новости, в дверь постоянно звонили и вспышки магния у фотографов не прекращались. Ланни увидел, что его жена еще раз получала признание стоимости ее денег. Они вернулись в светское общество с наведенным на них прожектором. В Париже появится новая хозяйка дома, известная всем. По мраморным ступеням дворца носились ноги шоферов и лакеев, оставляя визитные карточки с известными именами на них, а с черного входа ломились bijoutiers, couturiers и marchands de modes[78].

Ирма попросила: «Твоя мать должна приехать и помочь нам». Ланни сразу написал, и старый боевой конь сказала: «Ха-ха!», издалека почувствовав запах битвы. Но было бы смертным оскорблением пригласить одну свекровь и не пригласить тещу. Ирма направила телеграмму в Шор Эйкрс, и старший и более опытный боевой конь отбросила все свои планы и отбыла первым пароходом. Даже Эмили приехала в город на несколько дней, привезя списки знакомых с секретными знаками. Физерс сидела рядом с ней и стенографировала, подхватывая жемчужины информации, которые падали из уст самой почитаемой из франко-американских хозяек.

Короче говоря, Ланни Бэдд оказался в центре социального вихря. И было бы нехорошо с его стороны, если бы он сопротивлялся. Еще раз дамы взяли на себя течение его жизни. Он делал, что ему говорили. Он слушал их разговоры, встречал людей, которых ему указывали. Если он хотел играть на пианино, то мог это делать урывками между своими социальными обязательствами. А посидеть в прекрасной библиотеке и погрузиться в книгу, ну, это было просто слишком эгоистичным, слишком невнимательным для всех тех лиц, которые хотели уделить своё внимание арендатору этого великолепия.

Результаты выборов нанесли огромный удар по консервативным элементам во Франции. Партия Джесса Блэклесса получила только два места, партия Леона Блюма получила семнадцать, а «радикалы» получили сорок восемь. Но слово «радикалы» во Франции не означало, что имелось в виду в Соединенных Штатах. Это была партия крестьян и малого бизнеса, но ожидалось, что она должна объединиться с социалистами, и Франция будет иметь правительство левых, очень сильно зараженных пацифизмом, и которое, скорее всего, будет делать опасные уступки немцам. Группы, которые управляли Францией раньше, представители крупной промышленности и финансового капитала, известные в народе как mur d'argent, или «стены из денег», были в состоянии большой тревоги.

Одна из обязанностей Ланни в Париже была поддерживать контакты с его прошлой семьёй де Брюинов. Имея теперь свой подходящий дом, он пригласил их на ужин, и они пришли, отец, два сына и молодая жена Дени младшего. Ирма не встречала их раньше, но много слышала о них, и почувствовала себя обворожительной француженкой, когда приветствовала семью бывшей любовницы своего мужа. Они, в свою очередь, приняли это как нечто само собой разумеющееся, что сделало всё это еще более французским. Это были люди высокой культуры и приятных манер, так что Ирма была рада помочь исполнению обещания, данным Ланни на смертном одре женщине, которая подготовила его стать хорошим и приятным мужем.

Они говорили о политике и состоянии мира. Это было то, для чего этот великолепный дом был создан. Ланни не придется встречаться со своими друзьями в переполненных кафе, где их бы толкали и мешали услышать голоса друг друга. Здесь можно сидеть в комфорте и выражать себя свободно и с достоинством. У Ирмы была надежда, что на слова, произнесенные здесь, окажет влияние окружающая обстановка. И её надежды оправдались в отношении де Брюинов, которые все четыре были националистами и сильно беспокоились о состоянии своей страны и ее положении в мире.

Хозяин огромной армии такси выступил с некоторым колебанием, обращаясь к заокеанской хозяйке: «Я боюсь, что люди в вашей стране не имеют четкого представления о положении, в которое они поставили мою страну».

«Пожалуйста, говорите свободно, месьё», — ответила Ирма на своём наиболее правильном французском языке.

— Существует естественный барьер, который только и может сохранить эту землю от нашествия варваров, и это Рейн. Наше намерение было удерживать и укреплять его, но ваш президент «Виил-сонн» — Так они называли его, заканчивая резким носовым «Н» — Ваш президент Виилсонн отбросил нас от этого рубежа на землю, которая почти беззащитна, как бы мы ни старались с нашей линией Мажино. Мы сделали эту уступку из-за обещания вашего президента об оборонительном соглашении против Германии, но ваш Конгресс проигнорировал это соглашение. И поэтому сегодня мы почти беззащитны. Теперь ваш президент Увэ объявил мораторий на репарации, так что им пришел конец, и мы не получили почти ничего.

Ланни хотел сказать: «Вы получили двадцать пять миллиардов франков в соответствии с планом Дауэса, и продукты перенасытили мировые рынки». Но в доме Дени он понял, что с ним спорить бесполезно, то же самое будет и во дворце герцога де Белломона, одного из финансовых партнеров Дени.

«Вы не чувствуете, что можно доверять Германской республике?» — спросила Ирма, стараясь усовершенствовать свое политическое образование.

— Когда кто-то сегодня говорит о Германии, мадам, он имеет в виду Пруссию. И для них слово добросовестность звучит, как издевательство. Для таких людей, как Тиссен и Гугенберг, и для еврейских ростовщиков название «Республика» является формой камуфляжа. Я говорю откровенно, как это было, потому что это все между нами.

«Истинно», — сказала хозяйка.

— Каждый уступка, какую мы делаем, сопровождается новыми требованиями. Мы ушли с Рейна, и у нас больше нет никакой власти над ними, поэтому они прячут свои улыбки и продолжают перевооружаться. Они ждали, как вы видели, результатов наших выборов, чтобы не тревожить нас, а затем, видя победу слева, они убрали своего католическую канцлера, и мы видим кабинет баронов, как это теперь называется. Если есть менее надежный человек во всей Европе, то это Франц фон Папен.

Ирма поняла, что французских националистов не сделает счастливыми ни прием в самых великолепных домах, ни самый изысканный ужин. Выполняя свою новую роль salonniere, она привлекла к беседе молодых людей. Но это не привело к лучшему, потому что оказалось, что Шарло, молодой инженер, присоединился к «Les Croix de Feu»[79]-, одной из патриотических организаций, которые не хотят сдать la patrie[80] ни красным, ни пруссакам. Les Croix de Feu использовал технику знамён, форменной одежды, маршей и песен, как это делали фашисты в Италии и нацисты в Германии. Но Ланни сказал: «Боюсь, Шарло, вы ничего не получите, потому что вы ничего не обещаете рабочим».

«Они говорят людям ложь», — сказал надменно молодой француз: «А мы люди чести».

«Ах, да», — вздохнул его старый друг: «Но как это работает в политике?»

— В этой коррумпированной республике никак, но мы собираемся сделать Францию домом для людей, которые делают, что говорят.

Ланни больше ничего не говорил. Ему было грустно видеть двух своих приемных сыновей. Они двигались по пути к фашизму. И он ничего не мог поделать. Он знал, что их мать разделяла эти убеждения. Они были французские патриоты, и он не мог сделать из них интернационалистов, или по его терминологии «хороших европейцев».

Получив такую порцию реакции, он должен был её уравновесить. Он спросил Ирму: «Я должен встретиться с Леоном Блюмом, и, возможно, пригласить его куда-нибудь на обед, пойдешь со мной?»

«Но Ланни», — ответила она: «а зачем этот дом?»

— Я думал, что ты не захочешь его принять здесь.

— Но дорогой, какой же это будет дом, если ты не сможешь приглашать сюда своих друзей?

Он видел, что она решила быть честной. Он догадался, что она обсудила вопрос с мудрой Эмили, и следует программе последней. Если у мужа есть пороки, пусть он их культивирует у себя дома, где их можно ослабить и удерживать в пределах. В конце концов, Леон Блюм был лидером второй по величине политической партии во Франции. Он был ученым и поэтом и когда-то имел целое состояние. В старые времена, как молодой эстет, он был завсегдатаем салона Эмили. Теперь он обменял Марселя Пруста на Карла Маркса, но он оставался джентльменом и блестящим мыслителем. Конечно, можно было бы пригласить его на обед и даже на ужин, если тщательно подобрать компанию. Эмили сама придет. Из этого заявления Ланни узнал, что вопрос обсуждался.

Он удовольствовался тем, что ему разрешили. Социалистический лидер сидел в том же кресле, в котором недавно находился Дени де Брюин, и, возможно, ощущал какую-то злую вибрацию, потому что говорил очень печально. В разгар бесконечной коррупции он пытался верить в честность. В разгар массовой жестокости, он пытался верить в доброту. Система прибыли, слепая конкурентная борьба за сырье и рынки разрушала цивилизацию. Ни одно государство само по себе не сможет изменить это. Все должны участвовать, но кто-то должен начать, и голос правды должен быть услышан во всем мире. Леон Блюм говорил об этом без устали в палате, он писал ежедневно редакционные статьи в газету Le Populaire[81], он ездил повсюду, умоляя и объясняя. Он продолжал это делать за дружеским столом, а затем остановился и извинился и, улыбаясь, сказал, что политика разрушила его манеры и также его характер.

Он был высоким, стройным человеком с длинными тонкими руками художника. У него было тонкое, чувствительное лицо и большие пышные усы, которые радовали карикатуристов французской прессы. Его кампании подвергались злобным нападкам. Французским правым насыпали соль на рану, когда их противники назначили еврея своим представителем. Это сделало все рабочее движение частью международного еврейского заговора и дало повод для фашистских атак на Францию. «Может быть, в конце концов, это ошибка, что я пытаюсь служить делу», — сказал государственный деятель.

Он вряд ли был доволен результатами своей партии на выборах. Семнадцати мандатов было явно недостаточно, чтобы спасти положение. Он сказал, что необходимы немедленные и смелые меры, чтобы избавить Европу от ужасов новой войны. Он говорил, что Германская республика не сможет выжить без щедрой помощи со стороны Франции. Он сказал, что «Кабинет баронов» был естественным ответом на кабинет фанатика, Пуанкаре, и на кабинет мошенника, Лаваля. Блюм стоял за реальное разоружение всех народов, включая Францию, и он был готов разделить свою партию, но не отказаться от этого вопроса. Ирма заявила после обеда: «Мы никогда не будем приглашать его и де Брюинов в одно и то же время!»

Со времени принятия решения арендовать дворец, мысли Ирмы были заняты организацией приема, на котором будет присутствовать tout Paris.[82] Что-то вроде новоселья. Ланни заметил, что здание такого размера из белого мрамора потребует много сердечности, чтобы повлиять на его температуру. Его жена хотела придумать что-нибудь оригинальное. Приёмы были так похожи друг на друга. Люди ели и пили вино часто слишком много. Они танцевали или слушали певца, которого слышали много раз в опере, и им было скучно. Ланни процитировал старую считалку: «Габбл, гоббл, гит».

Ирма настойчиво утверждала, что tout Paris будет ожидать нечто изящное и блестящее из Америки. Не могли же они ожидать что-нибудь другое? Муж сделал несколько предложений: дрессированный слон из цирка, труппа арабских акробатов, которых видел в кабаре, их черные волосы были длинной около метра и, когда они сделали несколько сальто, то одним прыжком разрушили дом. «Не глупи, дорогой», — ответила женой.

Он придумал идею, чтобы покончить со всеми идеями.

— Предложи приз в сто тысяч франков за самое оригинальное предложение для приёма. Это заставит всех говорить, как никогда раньше. Он думал, что его предложение воспримут, как фарс, карикатуру, бурлеск. Но, к его изумлению, Ирма заинтересовалась. Она говорила об этом, что допускает к рассмотрению все предложения, которые она получала. Она не успокоилась, пока она не поговорила с Эмили, и та ответила, что это может быть хорошей идеей для Чикаго, но не для Парижа. Только после этого разговора Ирма отбросила его, но ей это предложение очень нравилось. И она заявила: «Я считаю, что мой отец сделал бы это. Он не давал людям запугиванием заставить себя отказаться от своих планов».

Это должно было принять форму традиционного званого вечера. Молодые Робины должны были приехать и сыграть. Безупречный способ представить гостям талант от своей семьи, и он будет лучшим из всех возможных. К счастью, парижские газеты не сообщают о коммунистических делах, а не то случился бы бунт или что-то вроде этого, т. к. только несколько человек знали, что Ганси оказывал помощь в избрании Жесса Блок-лесса в Палату депутатов. (Эту персону уже встретили, но новый член Палаты отказался путаться в великолепных окрестностях. Старый патефон проиграл запись на этот раз через громкоговоритель. Так что его угрозы в адрес mur d'argent были слышны далеко, например, в Тунисе и на Таити, во Французском Индокитае и Гвиане.)

Ланни был очарован, наблюдая свою молодую жену в роли, которую она сама себе выбрала. Ей еще не исполнилось двадцать четыре года, но она уже стала королевой и научилась вести себя, как королева. Без беспокойства, без напряжения, без чувства неуверенности. Будучи американкой, она могла, не теряя достоинства, попросить шеф-повара или дворецкого показать, как вещи делаются во Франции. Потом она скажет, как их надо будет делать в ее доме. Она говорила с тихой решимостью, и слуги быстро научились уважать ее. Даже новый Controleur-General был впечатлен и сказал Ланни: «Черт возьми, она — авторитет».

Когда великий день настал, она не волновалась, как многие хозяйки, не выбилась из сил, что не могла насладиться своим собственным триумфом. Никаких бесчисленных сигарет, никакого кофе или глотов коньяка, чтобы поддержать себя в тонусе. Она также не передала свои обязанности своей матери или свекрови. Это был бы плохой прецедент. Она сказала: «Это мой дом, и я хочу научиться управлять им». Она всё продумала, по её поручению были подготовлены списки. Она вызвала к себе слуг, проверила, всё ли было сделано, и дала им последние наставления. За две или три недели она разобралась с каждым их них. Джерри был «молодчина», и все, что он намечал сделать, было так же хорошо, как это было сделано. Амбруаз, дворецкий, был добросовестным, но его надо было подбадривать. Симона, экономка, была суетлива, и ей не хватало авторитета. Физерс как всегда была дурой и нервничала в любой чрезвычайной ситуации. Проверив все, Ирма вздремнула во второй половине дня.

Примерно в девять вечера блестящие лимузины стали съезжаться к дворцу, и поток безукоризненно одетых гостей наводнил белые мраморные лестницы, покрытые широкой полосой ковра из красного бархата. Это были сливки того международного общества, которые выбрали своим постоянным местопребыванием мировой центр моды. Многие из них встречались с Ирмой в Нью-Йорке или на Ривьере, в Берлине, Лондоне, Вене или Риме. Другие были незнакомцами, которых пригласили из-за их положения. Они пришли полюбопытствовать на нашумевшую наследницу. Они пришли посмотреть, какое шоу она им покажет, и были готовы поднять бровь и пошептаться за веером по поводу малейшего прокола.

Но проколов было не так много, чтобы ссориться с молодой Юноной. Она была хороша, лучшие мастера своего дела поработали над ней. Господствующие моды шли ей. Моды вернулись к естественным линиям с высокой талией, платье с декольте для спины стало ниже. На самом деле, Ирме нечего было скрывать задней частью платья; но хватит. Ее темно-каштановые волосы вились, она выглядела молодой и здоровой. Ее платье из бледно-голубого шелкового шифона казалось простым, но стоило дорого, и тоже самое можно сказать и о ее длинной нитке с жемчугом.

Дочь короля коммунальных предприятий была естественно любезной; она любила людей, и заставляла их чувствовать это. Она оказывала уважение без видимого подобострастия. Она взяла на себя труд узнать, кем были её гости, встречалась ли она с ними прежде. Она вспоминала, где и что доброжелательно сказать. Если гости были незнакомы, она полагала, что они отнеслись доброжелательно к её появлению в Париже, благодарила их за любезность. Рядом с нею стоял симпатичный молодой человек, bon gargon[83], сын своего отца — Оружейные заводы Бэдд, довольно известная компания в Америке. Сзади стоял строй пожилых женщин: двух матерей, больших и роскошных, и миссис Чэттерсворт, которую кто не знает. Короче говоря, tout comme il faut[84], глазами tout le monde[85].

Выступил скромный с виду молодой еврейской скрипач и под аккомпанемент своей жены сыграл скрипичную сонату Цезаря Франка. Французская музыка, написанная в Париже скромным органистом и педагогом, жившим в неизвестности среди них, пока омнибус не убил его. Теперь они удостоили его вниманием и аплодировали его исполнителям. На бис Ганси сыграл огненную и страстную Хейре Кэти Енё Хубаи. На следующие аплодисменты он улыбнулся и поклонился, но играть больше не стал. Его невестка, Рахель Робин, о которой никто никогда не слышал, подошла к фортепиано и под аккомпанемент Ланни Бэдда на фортепиано и своего мужа на кларнете облигато спела пару прованских крестьянских песен, которые она сама аранжировала. У неё был приятный голос, и выступление гляделось своего рода уютным семейным делом. Можно было задать вопрос, они красовались или экономили деньги.

Конечно, они не экономили на пище и питье, что немаловажно на любом приёме. В балльном зале энергичный негритянский оркестр играл джаз, а молодая жена и молодой муж передвигались из комнаты в комнату, беседуя с гостями. Мадам Хеллштайн из международного банковского дома с дочерью Оливье[86], в настоящее время мадам де Бруссай. Ланни сказал жене: «Я мог бы жениться на ней, если бы Розмэри не написала мне записку в критический момент!» Поэтому, естественно, Ирма было интересно тщательно изучить её. Прекрасная дочь Иерусалима, но она растолстела! «С этими еврейскими женщинами всегда так», — подумала, Ирма.

Затем одна из замужних дочерей Захарова, которая также глядела на сына Бэддов, как на parti[87]. И старый месьё Фор, богатый импортер вин и оливкового масла, для которого Золтан покупал картины обнаженных женщин. Путешествующий махараджа, который покупал дам, но через другого дилера! Русский великий князь в изгнании. Наследный принц одной из скандинавских стран. Несколько литературных львов, чтобы не глядеться снобами. Ланни был прелесть и не пригласил ни красных или розовых. «Они не оценят честь», — сказал он.

Ирма не была умной. Но это качество для «чужих», а она была среди «своих». Она была невозмутимой и обходительной, и, так она передвигалась по этой элегантной компании с лёгким трепетом счастья, и она думала: «Всё удалось, это действительно distinguS[88]» — это было одним из первых французских слов, которых она узнала. Ланни, изнывавший от скуки, думал: «Как усердно все они стараются держаться бодро и быть тем, кем они притворяются». Он подумал: «Весь мир — подмостки, наша жизнь — спектакль, А мы — обыкновенные актеры[89]» — это были одни из первых слов Шекспира, которые он узнал.

Он знал намного больше об этих актерах, чем его жена. Он слышал рассказы от своего отца и его друзей по бизнесу, от своей матери и ее светских друзей, от своего красного дяди, от Блюма и Лонге и других социалистов. Этот адвокат из Комите де Форж[90], у которого в голове были все секреты la haute finance[91]. Этот финансист, казначей крупных банков, у которого в платежной ведомости была половина членов Радикальной партии. Этот издатель, который увёз золото царя перед войной, и теперь является директором Шкоды и Шнайдер-Крезо! Кто позавидует этим людям, что у них есть эти сценические роли? Всё это шоу было терпимо для актёров только из-за того, что они не знали пьес, в которых играли. Ланни Бэдд, вступая на подмостки, удовлетворительно играл свою роль принц-консорта только одной половиной своей сущности, в то время как другая половина вопрошала: сколько из его гостей могло бы танцевать, если бы они знали, что будет с ними через десять лет?

В Лондоне шли репетиции пьесы Рика The Dress-Suit Bribe. Если бы Ланни мог распоряжаться собой, то он был бы там, чтобы не пропустить ни единого мгновения. Но у Ирмы на руках был ее новый белый слон, и из него надо было извлекать какую-то пользу. Пройдёт несколько недель, прежде чем она почувствует, что можно уехать, оставив штат своей прислуги бездельничать. А сейчас она была готова приглашать к себе людей в любое время с полудня до полуночи. Можно было предположить, что она делает это, потому что хотела их видеть, но реальная причина была в том, что она хотела, чтобы видели ее. И, предлагая им гостеприимство, она будет обязана принять их собственное. Она вечно станет занятой, посещая социальные мероприятия или готовясь к новым.

Ей всегда хотелось компанию. И Ланни всегда соглашался потому, что всегда предпочитал делать то, что не хотел делать, а не видеть разочарование и досаду своих любимых. Для его жены сейчас исполнялись ее заветные желания, она стояла на самой вершине социальной пирамиды. И что могло бы её заставить слезать с неё и ехать в Лондон, чтобы посмотреть десяток актеров и актрис, репетирующих целый день на пустой сцене, женщин в блузках и мужчин без пиджаков в жаркий день? Не умножал ее интерес и тот факт, что одной из этих женщин была Филлис Грэсин, а Ланни не должен был позволить этому интересу развиться!

Он убедил молодых Робинов остаться на некоторое время. Он предпочитал свою компанию той светской публике. Они будут играть вместе каждое утро, и время от времени, когда позволят светские обязанности. Нельзя было вмешиваться в скрипичные упражнения Ганси. Ему нужно было освоить множество концертных пьес. А это означало, что он должен был держать в голове сотни тысяч нот вместе и найти точный способ воспроизведения каждой из них. Никто, кто жил рядом с ним, не мог не восхищаться его необыкновенной добросовестностью. Ланни было жаль, что он не имел такой цели в своей жизни, а рос бездельником и транжирой. Сейчас, конечно, слишком поздно. Он был безнадежно испорчен!

Сидя в прекрасной библиотеке герцога де Белломона, где хранились шедевры культуры Франции, Ланни вёл задушевный разговор со своей сводной сестрой, с которой они в последние годы всё больше отдалялись друг от друга. Она ожидала от него многого и была разочарована. Ему не надо соглашаться с ней, — так считала она. Ему нужно только изменить свою точку зрения. Ланни подумал, что мог бы придти к одной мысли: коммунистическая программа применительно к странам, где есть парламентские институты, была тактическим промахом. Но было бы пустой тратой времени, чтобы объяснить это Бесс.

Ей хотелось ещё поговорить о несчастье, которое, как рак, разъедало души членов семьи Робинов. Они разделились на три лагеря. Каждая пара жила в согласии между собой, но не с другими членами семьи. Каждый пара избегала говорить о какой-либо политической или экономической проблеме в присутствии других. В связи с теперешней обстановкой в Германии, это означало, что они не о чём не разговаривали, кроме музыки, искусства и старинных книг. Йоханнес читал Borsenzeitung[92], Ганси и Бесс читали Rote Fahne[93], в то время как Фредди и Рахель читали Vorwarts[94]. Каждая пара ненавидела даже внешний вид других газет и не верила ни одному слову, которое печаталось в них. Бедная Мама, которая газет не читала и имела только смутное представление о предметах спора, служила связной между своими близкими.

В этом не было ничего необычного. Ланни не соглашался со своим собственным отцом большую часть своей жизни. Но у них обоих было чувство юмора, и все оканчивалось «подтруниванием» друг над другом. Джесс Блэклесс ушел из дома, потому что не мог согласиться с отцом. Теперь он никогда не обсуждал политику со своей сестрой, а со своим племянником его разговоры всегда кончались перебранкой. Большинство радикалов могли бы рассказать такую же историю. Это свидетельствовало о переменах в мире. Молодые переросли своих родителей, а может быть левые родители нашли себе консервативно настроенных детей. «Это будет моей судьбой», — подумал плейбой.

В семье Робинов проблема была более сложной, потому что все молодые люди воспринимали жизнь очень серьезно. Они не могли подтрунивать над вещами, которые обсуждали. Для всех четырех из них казалось очевидным, что у их отца было достаточно денег и даже слишком, так почему же во имя Карла Маркса он не мог бросить всё и выйти из грязного бизнеса и политики, в которой он погряз? Точно так же человек, который никогда не играл, не может понять, почему игрок не может остановиться, а будет добиваться любой ценой вернуть проигранное этой ночью. Трезвенник не может понять упрямство, которое заставляет любителя выпивки требовать еще один глоток. Йоханнес Робин считал день, проведенным впустую, если он не сделал в нем деньги. Увидеть шанс получить прибыль и воспользоваться им стало его автоматическим рефлексом. Кроме того, когда есть деньги, то всегда есть кто-то, кто пытается их отнять, и тогда денег требуется ещё больше, чтобы по-настоящему обеспечить безопасность. Также всегда есть союзники и соратники. Есть обязательства перед ними, и, когда наступает кризис, нельзя их бросить без выполнения своих обязательств. Здесь также нельзя просто уйти, как нельзя подать в отставку в разгар предвыборной кампании.

Трагедия заключается в том, что нельзя отделить привлекательные качества от спорных, которыми обладают все люди. К тому же, если ты рос с ними и привязался к ним. У тебя остался долг благодарности, который невозможно погасить. Если бы молодые Робины выдвинули ультиматум: «Либо ты выйдешь из Grofikapital[95] в Германии, или мы уйдём из твоего дворца и никогда не взойдем на борт твоей яхты», то они, возможно, получили бы удовлетворение. Но что бы они оставили Йоханнесу Робину? Ланни в своё время оказал такое давление на своего отца, заставив его прекратить играть на фондовом рынке, но на этом закончил. Но в случае Йохан-неса от него требовали гораздо большее. Он должен был бы отказаться от всего, что делает, от всех связей, от всех соратников и интересов, кроме своих детей и их дел. Ланни предложил Бесс подумать: «Предположим, он невзлюбил бы музыку, думая, что скрипка аморальна, что бы ты и Ганси стали делать?»

— Но никто не может так думать, Ланни!

— Много наших пуританских предков так думали, я имею подозрение, что так прямо сейчас думает дед. И, конечно, он думает, что было бы безнравственно не разрешать деловым людям зарабатывать деньги, или забрать у них то, что они заработали.

Так соглашатель Ланни пытался успокоить молодых людей и убедить их в том, что они без сомнений могут продолжать питаться в берлинском дворце. Здесь было пять человек, считая Ланни, приговоренных к обитанию в мраморных залах. А за их пределами было пять миллионов, нет, пятьсот миллионов, глядевших на них с завистью, как на наиболее благополучных из всех смертных! Пять обитателей мраморных залов просили выгнать их из них, но по какой-то странной причине им не удавалось убедить завистливые миллионы действовать! Более века назад поэт, сам дитя привилегированного положения, призвал: Восстаньте ото сна, как львы, Вас столько ж, как стеблей травы, Развейте чары темных снов, Стряхните гнет своих оков, Вас много — скуден счет врагов![96]

Вдовствующая королева Вандрингамов-Барнсов снизошла до Жуана, чтобы быть с наследницей. Ужасная вещь, произошедшая в Америке, заставила дрожать от ужаса каждую бабушку, мать и дочь из избранных семей в цивилизованном мире. В тихой сельской местности штата Нью-Джерси преступники принесли лестницу и влезли в дом летчика Линдберга и его жены, миллионерши, и выкрали девятнадцатимесячного младенца этой радостной молодой пары. Требование выкупа было получено, а предложение заплатить было сделано, но, видимо, похитители испугались, и тело убитого младенца было найдено в близлежащем лесу. Эта ужасная находка совпала на той же неделе с убийством президента Французской республики. Убийца называл себя «русским фашистом». Газеты были полны деталей и фотографий обоих этих трагедий. Мир продолжал жить в жестокости и ужасе, а богатые и могущественные содрогнулись и потеряли свой сон.

Все поколения нелегитимной семьи Робби Бэдда всегда жили в просторном поместье Бьенвеню, и идея опасности редко приходила к ним на ум, даже в военное время. Но теперь они не могли думать ни о чем другом, особенно дамы. Фанни Барнс воображала похитителей, прячущихся за каждым кустом, и всякий раз, когда ветер заставлял ставни скрипеть, что часто происходило на Лазурном берегу, она вскакивала и бежала к постели младенца, который был перенесен в её комнату. Немыслимое дело жить в одноэтажном здании с открытыми окнами, защищенными только сеткой от насекомых, которую можно было разрезать перочинным ножиком. Фанни хотела взять свою крошечную тезку в Шор Эйкрс и держать ее на пятом этаже здания вне досягаемости любых лестниц. Но Бьюти спросила: «А как насчет огня?» И две бабушки были близки к своей первой ссоре.

Ланни телеграфировал отцу, спрашивая о Бобе Смите, самом надежном из телохранителей и доверенных лиц. Он работал для компании в Ньюкасле, но мог быть откомандирован, и Робби прислал его первым пароходом. Теперь каждую ночь территория Бьен-веню будет патрулироваться экс-ковбоем из Техаса, который мог попасть из автоматического пистолета фирмы Бэдд в подброшенный в воздух серебряный доллар. Боб изъездил всю Францию, выполняя секретные поручения главного представителя фирмы Бэдд, и говорил по-французски. Он нанял несколько отставных солдат в качестве дневных охранников, и с этого времени драгоценная крошка, которая должна унаследовать состояние Барнсов, была всегда под наблюдением вооруженного человека. Ланни не был уверен, что это было хорошей идеей, конечно, весь Мыс Антиб знал, что это за люди, и это служило скорее рекламой для ребенка, чем его защитой. Но не надо говорить об этом дамам!

Боб заглянул в Париж, чтобы проконсультироваться с Ланни и Ирмой. Он всегда был приятелем сына Робби, и теперь у них состоялся доверительный разговор, в ходе которого Боб проинформировал, что он стал социалистом. Большой сюрприз для молодого человека, работа Боба в течение многих лет была лишена всякой сентиментальности, и вид Боба с его сломанным носом и холодными стальными глазами не был проявлением идеализма. Но он действительно читал газеты и книги, и знал, что говорил, что, конечно, было приятно молодому работодателю. Приехав на Мыс Антиб, он начал посещать социалистическую воскресную школу в свободное от работы время и стал приятелем активиста молодого испанца Рауля Пальмы.

Это продолжалось в течение года или больше, прежде чем Лан-ни обнаружил, как это было на самом деле. Яркая идея пришла в голову Робби Бэдда, для которого анархисты, коммунисты и похитители были все одного поля ягоды. Робби посоветовал Бобу, что это будет самый быстрый и простой способ войти в контакт с преступным миром юга Франции. Поэтому, прежде чем ступить на пароход, Боб получил в нагрузку красную литературу, и все время в пути провел в зубрёжке, как будто для вступительных экзаменов в колледж. Он «прошел» вступительные экзамены с Ланни, а затем с Раулем и другими товарищами, у которых, естественно, не было никаких подозрений на приходящих из Бьенвеню. Это было несколько неловко, потому что Боб также поддерживал отношения и с французской полицией. Но Ланни не знал, что делать с этим. Это было еще одним следствием попыток жить в лагерях двух соперничающих армий, готовящихся к бою.

Дело Линдбергов подействовало на материнские инстинкты Ирмы. Она решила, что не сможет больше путешествовать, не взглянув хотя бы раз на малышку. Она предложила прыгнуть в машину и мчаться в Бьенвеню. Тем более погоды там стояли жаркие, и можно было заодно и искупаться. Молодые Робины не видели ребенка более года. Так приезжайте! Бесс привезла Ганси в Париж на своей машине. Теперь пары на двух машинах к вечеру были в Бьенвеню. Ирма бросилась к кроватке своей спящей любимой, издавая мурлыкающе звуки восторга, которые чуть не разбудили ребенка.

Следующие два дня был разгул материнских эмоций. Она не хотела никого подпускать к ребенку. Она мыла, одевала, кормила ее, играла, гуляла и разговаривала с ней, восхищалась каждым словом малышки, который ей удалось произнести. Это, должно быть, вызвало недоумение двадцатисемимесячного ребенка, такое внезапное вторжение в ее хорошо упорядоченную жизнь. Но она приняла его спокойно, и мисс Севэрн разрешила на короткий период приостановить действие некоторых правил.

Ланни имел еще один разговор с Бобом Смитом, хранителем королевского сокровища и внезапно вставшим на путь социальной справедливости. Боб сообщил о своем опыте в школе, и выразил свою признательность за работу, проделанную там. По его мнению, там была группа подлинных идеалистов, и это давало надежду на будущее. По мнению Ланни источником надежды являлось то, что экс-ковбой и компания охранников увидели свет и признали свою солидарность с рабочими.

Также Боб рассказал об условиях в Ньюкасле, где социальные изменения казалось нельзя отложить. Кроме чрезмерных расходов на оплату налогов и коммунальных услуг, там свирепствовал голод среди рабочих. Люди заложили свои дома и свои вещи, продали свои машины. Семьи съезжались вместе, чтобы сэкономить на арендной плате. Пять или шесть человек жили на доходы одного занятого. Многие жители Новой Англии были горды и не будут просить милостыню. Они просто забились в угол и голодали. Невозможно быть не затронутым таким бедственным положением или понять, что должно быть сделано, чтобы этот огромный завод заработал снова.

Боб Смит всегда был близок к Робби Бэдду, и такое изменение в его сознании казалось важным. Он не делал из этого секрета и рассказал о своих чувствах мистеру Роберту, и мистер Роберт ответил, что это не будет иметь никаких последствий. Ланни подумал, что тоже очень важно. В течение пятнадцати лет или около того он надеялся, что его отец увидит свет, а теперь, видимо, этот свет забрезжил. В письме к Робби он выразил удовлетворение, и Робби, должно быть, посмеялся!

Молодые люди получили возможность поплавать и понырять со скал в теплое и синее Средиземное море. После этого они сидели на берегу, и Боб притащил несколько тяжелых коробок из машины. В одной были автоматические пистолеты фирмы Бэдд и другое оружие, а в другой несколько сотен патронов. Боб привёз небольшой арсенал из Ньюкасла, достаточный, чтобы выдержать осаду всех бандитов во Франции. Он сказал, что семья должна постоянно тренироваться, так как никто не знал, когда будет восстание фашистов или нацистов, а «мы товарищи» будем их первыми жертвами. Он был потрясен, узнав, что ни Ганси, ни Фредди никогда в своей жизни не держали в руках оружия и не думали, что это необходимо. Экс-ковбой спросил, предположим, что их революция пошла бы не так, и другая сторона взяла бы вверх?

Он показал им, что предложил бы делать в этом случае. Он бросил закупоренную бутылку далеко в воду, а затем отстрелил горлышко одним выстрелом из армейского стандартного револьвера. Затем бросил деревянный брусок и сделал подряд восемь выстрелов из автоматического пистолета фирмы Бэдд калибра 0,32, все выстрелы слились в одном звуке, и не один из выстрелов не ударил по воде. Боб признался, что это требует много практики, потому что брусок прыгает с каждым выстрелом, и надо знать, куда он прыгнет через малую долю секунды. Он повторил всё снова, чтобы показать им, что это не было случайностью. Он не смог сделать это в третий раз, потому что в бруске оказалось так много свинца, что тот затонул.

Ланни не смог так выполнить все трюки, но он был достаточно хорош, чтобы поразить любого нациста, как сказал Боб. Все мишени были либо нацистами, либо фашистами, т. к. экс-ковбой решил, что грядут беспорядки и нечего обманывать себя. Он хотел научить Ганси стрелять. Но Ганси сказал, что такие нервосокрушительные упражнения не для его играющих рук. Бесс защитит его. Она научилась стрелять в детстве и доказала, что не забыла. Тогда настала очередь Фредди, и он попробовал, но трудно было себя заставить открыть глаза, когда жмёшь на курок. Последствия этого издевательства над автоматическим пистолетом фирмы Бэдд были действительно очень тревожными, и нежной душе идеалиста не помогла возможность представить себе члена Национал-социалистической немецкой рабочей партии на линии огня.

Ланни, который всю свою жизнь имел дело с оружием, не мог себе представить последствий этих упражнений для двух робких мальчиков-пастухов из древней Иудеи. Ганси заявил, что он в течение недели после этого не услышит правильно музыку. В то время как у младшего брата эксперимент заставил его душу содрогнуться. Конечно, он видел, как в Берлине и в других местах носят оружие солдаты, полицейские, СС и СА. Но он его никогда прежде не держал в руках и никогда сам не ощущал эффекта выстрела пистолета. Название целей частями человеческого тела был шуткой экс-ковбоя, но воображение Фредди нарисовало искореженные тела, и он продолжал говорить об этом некоторое время после этого.

— Ланни, вы действительно считаете, что мы увидим еще одну войну? Как вы думаете, вы сможете её пережить?

Фредди даже разговаривал с Фанни Барнс о возможности организации общества, которое учило бы детей идеалам доброты, в противовес страшной жестокости, которой учат сейчас в Германии. Величественная королева-мать была тронута моральным страстным увлечением молодого еврея, но она боялась, что ее многочисленные обязанности по дому не оставят ей времени, чтобы организовать детскую группу мира в Нью-Йорке. И, кроме того, ведь это нужно делать в Германии?

Фанни постоянно жаловалась на жару, царившую в Бьенвеню. Она обессилела, ей пришлось лечь под вентилятор и пить напитки со льдом. Но Бьюти Бэдд, бывалая жительница Ривьеры, улыбалась ее embonpoint[97], отлично понимая, что это было еще одной попыткой увезти малышку Фрэнсис прочь. Бьюти с удовольствием указывала на толпы коричневых и здоровых детей на пляжах и улицах Жуана. Она приводила в пример Ланни и Марселину, как доказательство того, что дети из других классов могли здесь успешно расти. У самой малышки не было ни сыпи, ни «летних жалоб», напротив, она резвилась на солнце и плескалась в воде, долго спала, ела все, что ей давали, и все, что ей могло грозить, была встреча с крабом.

Так разочарованная королева-мать разрешила упаковать свои сумки, уложить их в багажник автомобиля Ланни, а себя и свою горничную усадить на заднем сиденье, а вежливому зятю увезти её как можно быстрее. Вечером следующего дня ее благополучно доставили в Лондон. Там ей предоставили кресло в третьем ряду на премьере The Dress-Suit Bribe, пьесы, которою она полностью не одобрила и не побоялась сказать об этом. На следующий день, когда большинство лондонских критиков согласились с нею, она заметила тридцатичетырехлетнему автору, что он должен оставить свои юношеские увлечения и начать понимать свои обязанности перед своим классом, который построил могущественную Британскую империю. Дочь Вандрингамов и жена Барнсов была хуже непримиримых консерваторов в Палате лордов, и когда она столкнулась с пропагандистом подрыва устоев, она хотела сказать словами другой известной королевы: «Отрубите ей голову!»[98], заменив слово «ей» на «ему».

Но не все зрители согласились с ее точкой зрения. Зал разделился. С кресел партера веяло ледяным молчанием, а галёрка разразилась бурей аплодисментов. Критики разделились таким же образом. Те с розоватым оттенком превозносили пьесу, как подлинную картину той части политической жизни, где светское общество играло свою роль. И как обвинительное заключение свойственной Великобритании коррупции, где льготы предоставляются по наследственному праву или социальному престижу, в отличие от Франции, где их отдают за деньги или Америки, где их получают вместе с должностью. В любом случае, это была власть и добавка к власти, «Сила помогает по-прежнему власть имущим».[99]

Эта была пьеса, на которую автоматически навесили ярлык пропаганды и, следовательно, она не могла быть искусством. Но она была написана с внутренним знанием вещей, происходящих в британской общественной жизни, и она рассказывала людям то, что они должны были знать. С самой премьеры театр стал полем битвы, дорогостоящие места были заполнены только наполовину, но дешевые были все раскуплены. Рик заметил: «Вот вопрос, сможем ли мы платить арендную плату в течение двух или трех недель, пока спектакль не получит зрителя».

Ланни ответил: «Мы заплатим, даже если я должен буду продать на аукционе несколько картин». Нелегко собрать деньги в трудные времена во всем мире. Но он позвонил всем светским людям, которых знал, прося их посмотреть пьесу. Он уговорил Марджи вдовствующую леди Эвершем-Уотсон провести музыкальный вечер и оплатить семье Робинов пару сотен фунтов за выступление: деньги пойдут на спектакль. «Скинулась» и Ирма, хотя в глубине души ей пьеса не понравилась. Что касается Ганси, то он написал отцу. Тот выслал пятьсот фунтов на счёт сына в лондонском банке. Простой способ купить мир в семье, и еще раз продемонстрировать, как это приятно иметь деньги, Хей хо!

В той или иной форме они поддержали спектакль на сцене. Грэ-син, которой он дал такую «выгодную» роль, предложил отложить получение жалованья на две недели. Ланни написал статьи для лейбористских газет, указывая, что постановка означает для рабочих, и поэтому они продолжали посещать и аплодировать. Дело переросло в скандал, который вынудил привилегированные классы говорить об этом, а потом они захотели узнать, о чём они говорили. В конце концов, оказалось, что Эрик Вивиан Помрой-Нильсон стал автором «хита». Что и было его целью более десяти лет. Он настоял вернуть деньги всем своим друзьям, и после этого он выкупил некоторые закладные отца, который поддерживал его материально в течение длительного времени. Главное, что Рику удалось что-то сказать британскому народу, и он выиграл имя, чтобы сказать ему больше.

Робины упрашивали Бэддов приехать ненадолго в Германию. Они располагали временем для прогулок на яхте и убедили папу снова ввести Бесси Бэдд в эксплуатацию. Они так хотели отвлечь его от деловых забот, а кто может сделать это лучше, как не замечательный Ланни Бэдд и не его в равной степени замечательная жена? Ланни, возможно, даже удастся убедить его уйти в отставку навсегда или, возможно, отправиться в длительный круиз по всему миру, где он мог быть вне досягаемости от друзей или врагов.

Германия была в разгаре жаркой избирательной кампании. Выбирали в новый Рейхстаг. «Кабинет баронов», иначе известный как «Кабинет моноклей», жаждал народной поддержки. Выборы были всегда интересны для Ланни, и молодые люди приглашали его приехать и понаблюдать. Но Ирму опять охватил очередной приступ материнской нежности. Она предложила: «Давай поедем снова в Жуан, а в конце кампании вернемся для круиза». Ланни ответил: «Как хочешь».

Так распалась компания. Фанни села на пароход в Нью-Йорк, Робины сели на паром до Флашинга, а Бэдды — на паром до Кале. Они послали телеграмму во дворец в Париже, и к их приезду был готов ужин. Ирма заметила: «Хорошо, когда есть свой дом, гораздо приятнее, чем в отеле». Ланни понял, что она хотела оправдать себя за потраченные деньги, поэтому он живо согласился, что «приятнее». Джерри уже был там и с большим количеством счетов, подготовленных к подписи Ирмы. Он хотел, чтобы она их проверила, но она была в нем уверена и подписала, не глядя. Втроем отправились в кабаре-шоу, там было очень весело, с музыкой, танцами и шокирующими костюмами, некоторые из них заставили Ирму краснеть, но она пыталась стать космополиткой.

На следующий вечер они снова были в Бьенвеню. Малышка выросла и сияла от счастья. Она знала больше слов. Она помнила то, чему ее научили. Она умнела! «О, Ланни, посмотри на это, посмотри на то!» Ланни был бы рад заняться исследованиями детского развития, плаванием, стрельбой в цель с Бобом и беседами с рабочими в школе. Но они назначили свидание с Робинами, а тут пришло письмо от Пьетро Корсатти, который был в Лозанне, освещая конференцию для своей газеты. Он сообщил: «Большое шоу! Зачем пропускать?»

В это время на берегах одного и того же швейцарского озера проходили два международных фестиваля Европы по говорильне. На протяжении многих лет такие встречи были излюбленной формой развлечения для Ланни: он посетил таких с дюжину, и там встречалось много интересных людей, государственные деятели и писатели, реформаторы и оригиналы. Ирма никогда не была ни на одном, но слышала, как он рассказывал о них и всегда в восторженных тонах. Теперь он предложил: «Давай остановимся на пути в Берлин». «Годится!» — согласилась Ирма.

Они ехали по берегу реки Роны, каждый поворот которой напоминал о Мари де Брюин: отели, где она и Ланни останавливались, пейзажи, которыми они восхищались, история, которую они вспоминали. Но Ланни рассуждал, что лучше для Ирмы будут ее собственные воспоминания без запаха от духов другой женщины. Они поднялись к соснам, куда попали через скалистые ущелья, где воздух был тихим и чистым. Затем пошли многочисленные мосты и большая плотина, и это было озеро Леман, с городом Женевой, домом Лиги Наций, учреждение, которое в течение нескольких лет было надеждой человечества, но теперь, казалось, стало жертвой таинственной болезни. С начала года шла продолжительная конференция по ограничению вооружений с шестьюстами делегатами из тринадцати стран, и она должна была продолжаться более года. Каждая страна предлагала ограничить то оружие, которого у неё не было или было не нужно, а затем другие страны доказывали, почему это было неправильно.

Дальше по берегу озера была Лозанна, где собрались премьеры и министры иностранных дел, чтобы обсудить древний вопрос о репарациях. Ланни Бэдд встретил своего друга Пита и других журналистов, с которыми иногда встречался с момента большой мирной конференции тринадцать лет назад. Они помнили его и снова были рады его видеть. Они знали о его золотой жене и о ее дворце в Париже. Они знали о Рике и о его пьесе. Вот еще одно шоу, и светская молодая пара была взята прямо за кулисы.

Лозанна построена на склоне горы, с каждой улицей на своём уровне. Французский отель расположился на вершине, британский внизу на берегу, а другие страны располагались между ними. Дипломаты поднимались или спускались, чтобы вести споры в чужих апартаментах, а газетчики изнуряли себя в погоне за дебатами, поднимаясь в гору и спускаясь вниз. Так это выглядело, во всяком случае, в описании Корсатти. Государственные деятели пытались сохранить свои дела в секрете, и Пит заявил, что, когда один увидел тебя, то нырнул в свою нору, как сурок. Единственный шанс поймать одного из них было плавание.

Это было чистое удовольствие для наблюдателя, любящего слушать сплетни и выведывать тайны, или для бесшабашного журналиста, расходующего средства своей газеты без отчёта. Еда была вкусной, климат восхитительный, пейзаж такой же, с видом на Монблан прямо из задней двери, во всяком случае, так казалось в чистом альпийском воздухе. Оставались недовольными только те, кто думал о человечестве, с судьбой которого в настоящее время играли политики. Игровым столом был бочонок с порохом размером с Альпы, а игроки думали только том, чтобы сохранить свою страну на первом месте, свой собственный класс на вершине в своей стране, и самих себя на вершине своего класса.

Государственным деятелям пришлось отказаться от плана Юнга, по которому Германия должна была заплатить двадцать пять миллиардов долларов репараций. Но Франция не могла отказаться от надежды получить хоть что-то. Так что теперь с непрекращающи-мися пререканиями они принимают план, по которому в конце трех лет Германия должна была принять долговые обязательства на три миллиарда марок. Но большинство наблюдателей согласились, что это была чистая фикция. Германия занимала, а не платила. Германия заявила банкирам США: «У нас есть пять миллиардов ваших денег, и если вы не спасёте нас, вы потеряете все!» Немцы обещали: «Если вы не накормите нас, мы будем голосовать за Гитлера, или что еще хуже за большевика Тельмана». Государственные деятели Германии говорили: «Мы в ужасе от того, что произойдет». А кто может сказать, им на самом деле было страшно или они только притворяются? Кто бы мог доверять кому-нибудь во власти в любом месте во всем мире?

Робби Бэдд рассказал сыну историю, которую по его словам, знали все деловые люди. Торговец кожей пришел к своему банкиру с просьбой отложить оплату по его векселю, а банкир отказался выполнить эту просьбу. Торговец кожей рассказал о своих проблемах и умолял отложить оплату. В конце концов, он спросил: «Вы были когда-нибудь в кожаном бизнесе?» Когда банкир ответил: «Нет», то его собеседник произнёс: «Ну, а теперь ты в нём». По мнению Пьетро Корсатти, в таком же положении находились инвестиционные круги Соединенных Штатов. Они очутились в кожаном бизнесе Германии, в стальных и угольных, электрических и химических предприятиях, не говоря уже о дорожно-строительном бизнесе и бизнесе плавательных бассейнов. И было уже не достаточно, чтобы отложить платежи. Надо было поставить оборотный капитал, чтобы не дать этим предприятиям превратиться в руины и их рабочим в красных!

Ирма поняла, что это был «большой мир», где может состояться ее карьера. Она слушала сплетни и узнала все, что могла, о выдающихся актерах этой дипломатической драмы. Ланни встретился с несколькими заместителями министров, и они поняли, что эта богатая молодая пара имеет право быть представлена «высшим кругам». Ирме сказали, что следующей зимой, вероятно, в Париже будет больше переговоров, и у нее появилось намерение, чтобы эти важные персонажи нашли её дом местом для своего отдыха и, возможно, для частных конференций. Эмили сама не могла бы сделать это лучше.

Ланни наблюдал, как его жена «запала на» британский правящий класс. Многие американцы делали это. Это четко диагностируемое заболевание известно как «англомания». Англичане из правящего класса были высокими и привлекательными, спокойными и любезными, сердечными со своими друзьями и сдержанными с другими. Ирма полагала, что была правильная манера поведения, которой следует придерживаться. Там был лорд Уикторп, которого Ланни однажды встретил на скачках в Аскоте. Тогда они оба были юношами, но теперь Уикторп стал серьезным дипломатом с портфелем, набитым ответственностью, или он так смотрелся, или так его представляла Ирма, хотя Ланни, который был знаком с закулисной английской жизнью, заверил ее, что сыновья из знатных семей, как правило, не утруждают себя тяжелой работой. Уикторп был божественно красив с небольшими светло-коричневыми усами, и Ирма спросила: «Как ты думаешь, как такой человек может оставаться холостяком?»

«Я не знаю», — ответил муж. — «Марджи, вероятно, может знать. Может быть, он не смог добиться девушки, которую хотел».

— Я думаю, любая девушка не смогла бы ему отказать.

«Такое случается», — ответил Ланни. — «Может быть, они поссорились, или что-то пошло не так. Даже богатые не всегда могут получить то, что они хотят». Старая «розовая» идея Ланни!

Собранные вместе государственные деятели подписали новый Лозаннский договор, в котором они согласились по нескольким пунктам, но по которым теперь сделать что-нибудь было уже поздно. После скрепления договора подписями и печатью, они все разъехались, Ирма и Ланни выехали из Швейцарии через Базель и до обеда были уже в Штутгарте. Проходящая в жестокой борьбе избирательная кампания покрыла рекламные щиты лозунгами и призывами противоборствующих партий. Ланни, который хватался за газеты, как только появлялся в любом месте, прочитал объявление о гигантском Versammlung нацистов, которое состоится в тот же вечер. Главным оратором на этом собрании должен быть лидер организации Рейх номер один, который получил взбучку от своего фюрера в присутствии Ланни двадцать месяцев назад. Ланни заметил: «Я хотел бы услышать, что он говорит теперь».

«О, Боже!» — воскликнула Ирма. — «Такая скука!» Но она не хотела оставаться в одиночестве в гостиничном номере, и предложила: «Давай не будем оставаться там слишком долго».

За эти двадцать месяцев франко-американский плейбой путешествовал по миру с легкостью, предоставляемой железными дорогами и легковыми автомобилями, самолетами, пароходами и даже частными яхтами. Он был в большей части Западной Европы, Англии и Новой Англии. Он прочитал книги по многим предметам, сыграл тысячи музыкальных композиций, посмотрел на столько же картин, побывал во многих театрах, танцевал во многих бальных залах, и плавал по многим морям. Он беседовал со своими друзьями и играл со своим ребенком, ел отборные продукты, пил лучшие вина, и наслаждался любовью с красивой и элегантной женой. Короче говоря, он вёл самый восхитительный образ жизни, который средний человек может себе представить.

Но тем временем народ Германии жил совершенно другой жизнью, делая тяжёлую и монотонную работу в течение долгих часов за низкую заработную плату, при росте стоимости предметов первой необходимости и увеличивающейся ненадежности. Никто не мог быть уверен в том, будет ли он и его семья иметь хлеб на следующий день. Причины такого положения дел были сложными и безнадежно неясными для среднего человека, но там была группа, которая обязалась сделать их простыми и ясными даже для самых тупых. За вышеупомянутые двадцать месяцев сын таможенного чиновника из Австрии Ади Шикльгрубер объездил гораздо больше, чем Ланни Бэдд, пользуясь теми же средствами: поездами, автомобилями и самолетами. Но он не искал удовольствий. Он жил жизнью отшельника, вегетарианца и трезвенника, посвятив свою фанатичную энергию задаче убедить немецкие массы, что их проблемы были вызваны Версальским диктатом, завистливыми иностранцами, которые душили Фатерланд, грязными и деградированными евреями и их союзниками международными банкирами и международными красными.

Говорить очень простые и самые очевидные истины, повторять их так часто, как это возможно, и делать это с кричащей страстностью, которую может выдержать человеческий голос, всё это было техническим приёмом Адольфа Гитлера. Он применял его в течение тринадцати лет, с тех пор, как был подписан этот проклятый договор, и теперь был на вершине своего успеха. Он и его помощники проводили сотни митингов каждую ночь по всей Германии, и все они были похожи друг на друга. То же выступление, статья в газете или карикатура или рекламный щит или запись фонографа. Независимо от того, было ли это правдой или нет. Ади считал, чем больше ложь, тем легче в неё поверить. По общему мнению, люди подумают, что никто не посмеет сочинить такую вещь. Придумайте что-нибудь плохое о своих врагах, затем поклянитесь, что вы узнали об этом, вы видели это, что это была Божья истина, и что вы готовы положить свою жизнь, что это правда. А потом кричите об этом, снова и снова, день за днем. Если один человек заявляет об этом, то это ерунда, но если десять тысяч, то это становится обвинительным заключением, а когда в этом участвуют десять миллионов, то это становится историей. Евреи убивали христианских младенцев, используя их кровь в своем религиозном ритуале! Вы отказываюсь в это верить? Но это хорошо известный факт. Это называется «ритуальным убийством». Евреи в заговоре с целью уничтожить христианскую цивилизацию и править всем миром. Это все отражено в Протоколах сионских мудрецов. Партия напечатала это, фюрер гарантировал их подлинность, великий американский миллионер Генри Форд распространил протоколы по всей Америке. Там все знают, что обвинения верны, весь мир знает. Кроме поклонников евреев, политиканов, заигрывающих с евреями, и грязных еврейских наймитов. Долой евреев!

Вот еще один огромный митинг, через толпы народа трудно пройти. Двум богатым американцам достались только дальние места на галерее. Но все было в порядке, потому что были громкоговорители, замечательное устройство, с помощью которого еле различимая фигура на сцене может говорить голосом гиганта, в то время как диссидент становился карликом, издавая мышиный писк. Радио стало еще более изумительным изобретением. Слабый маленький «детекторный приемник» с наушниками, который Робби Бэдд привез в Бьенвеню десять лет назад, превратился в господствующее психологическое оружие, с помощью которого один человек мог внушать свои идеи сотням миллионов. Подготовленные специалисты по психологическому воздействию разработали методы пробуждения любопытства, чтобы заставить миллионы людей слушать. И не важно, насколько кто-то не согласен, он не мог ответить. Мечта любого диктатора получить эксклюзивный контроль над этим колоссальным инструментом, никогда за всю историю не было возможности не дать аудитории ответить. Теперь то, что вы сказали, стало правдой и только правой, неважно, насколько фальшиво это было раньше! Тот, кто мог получить и владеть радио, стал Богом.

Еще раз Ланни наблюдал за искусством управления массовым сознанием. Адольф Гитлер учил, что массы не думают своими мозгами, а думают своей кровью. То есть, они не рассуждают, а ими двигают инстинкты. Главный основной инстинкт заключался в желании выжить и в страхе не выжить. Поэтому Адольф Гитлер сказал им, что их враги желают уничтожить их, и что он один может и должен спасти их. Он сказал им, что они были Herrenvolk, расой господ, предназначенный природой, чтобы выжить и править всеми другими расами на земле. Второй основной инстинкт был голод, и они страдали от него, и он пообещал им, что под его руководством Германия ворвётся в мировые хранилища. Фатерланд должен иметь Lebensraum[100], территория которого будет расширяться и расти. Третьим основным инстинктом был секс, и он сказал им, что они были предназначены населить землю, и что каждой чистокровной арийской Madchen[101] предопределено стать матерью белокурых героев. Для этого она была создана, и чтобы начать никакого разрешения не требуется. Мудрый фатерланд позаботится о ней и воздаст все почести ей и ее потомству.

Все эти инстинкты суммировались в гордости и победе над врагами Германии. «Зиг хайль!» — кричали они. И партия изобрела сложный ритуал, чтобы воплотить эти понятия и заставить трепетать самую тупую душу. Во время провалившегося Пивного путча, свидетелем которого был Ланни в Мюнхене, носили знамёна, и эти знамёна были изрешечены пулями и окрашены кровью мучеников, что сделало их святыми. И Адольф Гитлер возил их по всей Германии и на сценах перед публикой проводил церемонию прикосновения новых знамён к старым. Что делало все фашистские знамена святыми и достойными тех, что были запятнаны кровью мучеников. Теперь сердца всех забились сильнее от радости, все достойные члены партии жаждали получить свой шанс стать мучениками и героями новой Horst Wessel Lied[102], которую будут петь все. Пронзительные звуки труб провозгласили вынос знамён, били барабаны, пронзительно звучали флейты и эскорт вошёл в зал с торжественными и мрачными лицами.

На сцену поднялся большой и тяжелый Грегор Штрассер. Не смирный и забитый, каким его видел Ланни последний раз, но распираемый уверенностью власти. Он был одним из первых лидеров партии, и поддержал Адольфа в первые дни. Он раньше верил в старую первоначальную программу со всеми ее обещаниями свержения богатых и отмены наследства. Верил ли он в них до сих пор, уже зная, что фюрер уже их отверг? Об этом нельзя было догадаться, слушая его речи, потому что он следовал одному правилу: узнать всё, что хотят десять тысяч вюрттембергцев и пообещать им, что они получат это, когда придут голосовать за кандидатов НСДАП.

Ланни заметил: «Это, безусловно, способ добиться активного участия в голосовании!» Ирма, которая не понимала, что обещал оратор, и могла судить только по жестам и тону, заметила: «Это удивительно, как похоже на дядю Джесса звучит его речь».

«Не вздумай сказать это им!» — усмехнулся муж.

Это была политическая кампания бешеной ненависти, почти гражданская война. Отряды вооруженных людей проходили маршем, глядя на другие отряды, проходивших мимо, и были готовы вцепиться в горло друг друга. В рабочих районах было то же самое, и прохожие прятались, опасаясь за свою жизнь. У консерваторов, которые называли себя демократами и националистами, были вооруженные отряды под названиями Stahlhelm[103] и Kampfring[104], у нацистов были СА и СС, у социалистов — Reichsbanner[105], а у коммунистов — Rotfront[106], хотя коммунистам было запрещено носить униформу. Плакаты и карикатуры, флаги и знамёна, на всем были символы и лозунги, выражающие ненависть к другим людям, будь то немцы из чужого класса, русские, французы, чехи, поляки или евреи. Трудно было понять, откуда ненависть и в чём её причина. Ирма сказала: «Это ужасно, Ланни, давай больше не будем с этим иметь дело».

Она встречала обаятельных людей в Берлине. А в настоящее время Йоханнес дал прием в её честь. И все они пришли. Когда они обнаружили, что она не любит политику, то не осудили ее, а стали говорить о музыкальных фестивалях, художественных выставках и о ближайших регатах. Еврейский денежный мешок пытался сохранить дружественные отношения со всеми, и он знал, что многие, кто обычно не обходил его дверь, были готовы прийти, когда узнали, что его гостьей была знаменитая американская наследница. По своему обыкновению, он и не пытался скрывать этого, и даже акцентировал на это внимание и благодарил её. Она знала, что эта еврейская семья поднялась с помощью Бэддов. И до тех пор, пока они высказывали благодарность и не страдали «самомнением», все было в порядке, и им можно было продолжать помогать.

На приеме были люди из немецкого крупного бизнеса вместе с женами, тоже крупными. Немецкие аристократы были высокими, прямыми, как жерди, и носили монокль, а их дамы своей статью были готовы исполнять роли оперных див Вагнера. У всех были длинные имена, и никто не хотел исключать из них vons и zus. У Ирмы была проблема в обращении толи герр фон имярек, толи герр барон, герр граф, толи ваше сиятельство, толи ваша светлость.

Прибыл граф Штубендорф и рассказал о делах в доме, а также радушно возобновил приглашение на следующее Рождество, или раньше на охотничий сезон. Прибыл новый канцлер. Высокий с худым лицом, самый остроумный из дипломатов и самый элегантный из католических аристократов, запутавшийся в сетях своих интриг. Сын российского гетто может быть был бы потрясен от чести такого присутствия, но Йоханнес принял его в качестве уплаты долга. Господа из светского Херрен клуба не смогли собрать достаточно денег, чтобы сохранить свою партию, поэтому канцлер вынужден был пойти к евреям за помощью.

Ирма нашла его очаровательным, и сказала об этом мужу, который заметил: «Во всей Европе нет большего негодяя. Франц фон Папен был выслан из США, прежде чем мы вступили в войну, потому что он финансировал взрывы на военных заводах».

«О, дорогой!» воскликнула она: «Ты говоришь такие ужасные вещи! Ты не можешь знать об этом!»

А молодой социалист ответил: «У него не хватило ума сжечь корешки своей чековой книжки, а англичане захватили его корабль на пути домой и опубликовали все данные».

Круиз на Бесси Бэдд начался. Не долгий круиз, не более, чем на неделю, в это беспокойное время. Они останавливались половить рыбу и искупаться, и звуки их романтической и красивой музыки смешивались с северным морским бризом. Моряки и рыбаки, которые проходили мимо ночью, удивлялись, и, возможно, какой-нибудь молодой Гейне среди них давал волю своему воображению. Далеко на шотландском скалистом берегу, где возвышались башни серого замка над бушующим морем, там, в высоком арочном окне стоит красивая и хрупкая женщина, нежная, прозрачная и бледная, как мрамор. Она играет на арфе и поет, и ветер, лаская ее длинные косы, разносит ее грустную песню над широким бушующим морем.

Отдыхая от таких полетов фантазии, заботливый Ланни Бэдд тихо вёл переговоры с хозяином, надеясь путем осторожного и тактичного вмешательства ослабить этот известный ему семейный конфликт. Йоханнес объяснил ему теми же словами, что использовал Робби Бэдд для Ланни, когда тот был маленьким мальчиком. Деловой человек не думает просто о деньгах, которые он делал или мог бы сделать. У него были обязанности перед тысячами инвесторами, и не все среди них были жадными лентяями, были пожилые люди, вдовы и сироты, не имеющие никаких средств, кроме их акций. Были также и рабочие, чьи семьи голодали, если они не приносили еженедельную зарплату. Было бы клеветой на деловых людей, если утверждать, что у них не было обязанностей перед другими людьми, хотя большинство из этих людей были им чужими.

«Более того», — сказал Йоханнес: «когда человек провел всю свою жизнь в освоении определенного вида деятельности, его трудно убедить бросить всё в расцвете сил. Трудности, да. Но он ожидал их и принимал их, как вызов. Он может справиться с ними. Бросить все и убежать от них это акт трусости, который может подорвать его моральные устои. Он потеряет к себе уважение после этого, и всё время будет корить себя, как адмирал, который отвернул и покинул свой флот».

«Мои дети имеют свой собственный моральный кодекс», — продолжил финансист: «они хотят убедить меня, что он применим и к моему делу. Они хотят построить новый, лучший мир, и я был бы рад, если бы они могли добиться успеха. И если бы я увидел какую-то надежду на успех, я бы присоединился к ним. Я просил рассказать о своих планах, а они в ответ предлагают мне только смутные мечты, в которых, как человек дела, я не вижу осуществимости. Это похоже на финал Das Rheingold[107]: есть Валгалла, чудесное место, но туда можно попасть только по радужному мосту, но по нему могут ходить только боги, а мои инвесторы и рабочие по радуге ходить не могут. Мои дети уверяют меня, что будет построен более прочный мост. Но когда я спрашиваю об именах инженеров, они называют мне партийных лидеров, пропагандистов и составителей речей, которые не могут даже договориться между собой. И если не будет того, что они называют капиталистической полицией, то когда они начнут борьбу между собой, у нас будет гражданская война вместо утопии. Как мои два мальчика могут ожидать, что я соглашусь с ними, когда им не удается договориться между собой?»

Ланни было грустно не получить ответа на этот вопрос. Он уже задавал его своей сестре, но та могла только ответить, что она и ее муж были правы, а Фредди и Рахель нет. Не было никакого смысла задавать тот же вопрос другой паре, их ответ будет таким же. Никакая пара не собиралась уступать. И Ланни сам не собирался изменить свое мнение в том, что программа коммунистов вызвала развитие фашизма и нацизма, во всяком случае, сделала возможным его распространение в Италии и Германии. Только в скандинавских и англо-саксонских странах, где твердо укоренились демократические институты, красные, анти-красные не смогли занять ключевые позиции.

Не было никаких шансов убедить Йоханнеса Робина удалиться в монастырь или даже прямо сейчас на свою яхту. Он не претендует на знание того, что должно случиться в Германии, но он знал, что сейчас бурные времена, и что он, адмирал, и будет управлять своим флотом. Он будет защищать свою собственность и поддерживать работу своих предприятий; и если для получения контрактов и концессий необходимо было сделать подарок влиятельному политику, Йоханнес будет долго торговаться и заплатит не больше, чем следует. Так был устроен мир с тех пор, как впервые были изобретены правительства, а еврейскому торговцу, изгнаннику, которого едва терпели в чужой земле, приходилось быть настороже. Его сыновья чувствовали себя в Германии, как дома, и мечтали изменить её. Но для дитя гетто было достаточно того, что он подчинялся закону. «Не очень знатный», — признавался он, к сожалению, — «Но когда знатные приходят ко мне за помощью, они получают её».

Мир катился в бездну. Банки лопались по всей территории Соединенных Штатов, а безработица неуклонно росла. Президентские выборы должны состояться в ноябре. Политические партии провели свои съезды и выдвинули своих кандидатов. Республиканцы одобрили великого инженера и все, что он сделал, в то время как демократы выдвинули губернатора Нью-Йорка, по имени Франклин Рузвельт. Йоханнес спросил Ланни, что тот знает об этом человеке. Ланни ничего не ответил. Но когда на яхту доставили почту, там было еженедельное письмо Робби, нечто среднее между отчетом бизнесмена и плачем Иеремии[108]. Робби писал, что кандидатом от Демократической партии был человек совсем без опыта в бизнесе, и, кроме того инвалид с парализованными ногами. Несомненно, теперешние времена требуют человека хотя бы физически здорового. Президентство является убийственной работой, а этот Рузвельт, в случае избрания, не сможет выжить даже год. Но его и не собираются избирать, Робби и его друзья снимут штаны, не говоря уже о своих кошельках.

«Я полагаю, что Робби будет просить у вас содействие!» — усмехнулся непочтительный сын, а собеседник ответил: «У меня много интересов в Америке». Ланни вспомнил замечания Захарова: «Я гражданин каждой страны, где у меня есть собственность».

Они обсудили условия в Германии, жившей в кредит и скатывавшейся все глубже и глубже в яму. У существующего правительства не было народной поддержки, им руководил Херрен клуб, организация крупных промышленников, аристократов и «паркетных генералов», имеющая около двадцати филиалов по всей Германии. В клубе были два самых активных политика, канцлер фон Папен и генерал фон Шлейхер. По идее они должны были быть коллегами, но ни один из них не мог доверять другому вне поля своего зрения. Теперь Папен был в кабинете, а Шлейхер тайно торговался с нацистами за их поддержку выгнать фон Папена. Никто не мог доверять никому, кроме как восьмидесятипятилетнему памятнику юнкерству, генералу фон Гинденбургу. Бедный alte Herr, когда на него пало бремя государственных забот, он мог только сказать: «Ich will meine Ruhe haben!» — Я должен отдохнуть.

Йоханнес был уверен, что нацисты получат хорошие результаты на предстоящих выборах, но не стал беспокоиться об этом. Некоторых из них он финансировал, но больше всего он рассчитывал на поездку Гитлера в Дюссельдорф и на его долгие переговоры с Тис-сеном и другими магнатами Рура. Те хотели убрать красные профсоюзы, и Гитлер обещал сделать эту работу. Можно обмануть одного или двух этих несговорчивых деятелей стальной промышленности, но не больше. Те знали политиков и имели дело со многими.

Это была часть игры руководства промышленностью в мире, полном парламентов и партий. Это было неудобно, но промышленники научились оценивать людей и следить, чтобы во власть не попали те, которым они не могли доверять. То же самое относилось к крупным землевладельцам Пруссии. Они хотели в первую очередь защиту против большевизма, и были готовы заплатить высокую цену за эту услугу. Эти две силы, промышленники на западе и поместное дворянство на востоке, управляли Германией со времен Бисмарка и будет продолжать делать это.

«А вы не боитесь антисемитизма Гитлера?» — спросил Ланни.

«Herrgott!¹²²» — воскликнул владелец Бесси Бэдд. — «Я рос в разгар погромов, и что я мог тогда сделать? Говорят, что там когда-то жил еврей, по имени Иисус, и другие евреи казнили его с помощью римлян. Такие вещи без сомнения происходили десять тысяч раз. Но из-за этого один раз мои бедные соотечественники должны будут поплатиться и попасть под дубинки и ножи. Что может сделать любой из нас, только молиться, чтобы это не случилось на улице, где мы живем?»

— Но они угрожают всем, Йоханнес!

— Это средство получения власти в мире, где нужно отвлечь людей и нужно найти виновного. Я могу только надеяться, что если когда-нибудь нацисты придут к власти, у них возникнут реальные проблемы, и им не будет дела до моих несчастных соотечественников.

Ирма решила держаться подальше от немецких политических дел, но не смогла добиться этого полностью. Была школа рабочих, в которой был глубоко заинтересован Фредди, и которая была организована по образцу собственного проекта Ланни. Когда они вернулись в Берлин, жена Ланни села играть в бридж, а сам Ланни отправился с Фредди и Рахель на прием, на котором он встретил учителей и друзей из школы, услышал, какие школьные проблемы там обсуждались, и рассказал им, как обстоят дела на юге Франции.

По своим взглядам Ланни был ближе к этим молодым социалистам, чем к любой другой группе. Но среди них было такое разнообразие мнений, что трудно собрать их вместе для каких-либо действий! За несколько дней до выборов правительство фон Папена осуществило государственный переворот в земле Пруссия, которая включала в себя Берлин. Премьер-министра и основных должностных лиц, все социал-демократы, изгнали из офиса, и им угрожали арестом в случае сопротивления. Они сопротивлялись так слабо, что их сопротивление сочли за капитуляцию. В результате, социалисты гудели, как рой пчел, чей улей был разорён. Но, увы, они оказались пчелами, потерявшими свои жала! Коммунисты предложили общую стачку рабочих и призвали социалистов сотрудничать с ними. Но как можно сотрудничать с коммунистами? Они воспользуются результатами восстания и захватят себе бразды правления. А потом они набросятся на своих союзников, как они сделали с Керенским в России. Социалисты боялись коммунистов больше, чем реакционеров. Они боялись вести себя как коммунисты, выглядеть, как коммунисты, и называться коммунистами.

Так Кабинет баронов захватил контроль над берлинской полицией и всеми другими органами местного самоуправления. Чем отличался этот переворот от «Капповского путча», бывшего двенадцать лет назад! Тогда рабочие не ждали своих лидеров, они сразу знали, что делать. Они побросали свои инструменты, вышли на улицы и показали свою власть. Но теперь, по-видимому, они потеряли интерес к республике. Что хорошего она им сделала за эти двенадцать лет? Она не смогла предотвратить тяжелые времена и безработицу, она даже не могла ничего обещать! Она была так прикована к своим собственным представлениям о законности, что не могла удержать других от незаконных действий.

Ланни слушал рассуждения этих берлинских интеллектуалов. Они пришли из всех классов, приняли участие в обсуждении всех идей. Они понимали острую опасность для дела свободы и социальной справедливости. Они все хотели сделать что-то. Но сначала они должны были решить, что конкретно делать. Но, видимо, они не смогли договориться. Они говорили и спорили, пока не обессилили. Ланни размышлял, что это заболевание, которое поражает всех интеллектуалов? Это паралич, который сопровождает мышление? Если это так, то мыслители будут всегда подчинены людям грубой силы, и мечта Платона о государстве, управляемом философами, навсегда останется мечтой.

Ланни подумал: «Кто-то должен повести их!» Он хотел сказать: «Боже мой, это может решиться этой ночью. Ваша республика умрет. Давайте сейчас зовите рабочих на улицы!» Но потом он подумал: «Как я могу взять на себя ответственность за немецкую революцию, я, американец?!» Он откинулся и слушал другие рассуждения и думал: «Я, как и все остальные. Я интеллектуал, так случилось, что у меня есть оружие и я знаю, как его использовать. Но я не буду».

В рабочей школе учителем искусства была Труди Шульц, молодая студентка художественной школы. Два или три вечера в неделю она приходила поделиться своими знаниями и умениями с рабочими, большинство из которых были старше её. Она была замужем за молодым художником по рекламе, который работал за небольшую зарплату для рекламной компании и ненавидел её. Труди и Люди Шульц относились к идеальному арийскому типу, который превозносил Адольф Гитлер, но явно к нему не принадлежал. У девушки были волнистые светлые волосы, ясные голубые глаза и нежные черты лица, которые производили впечатление откровенности и искренности. Ланни посмотрел, как она делает зарисовки на доске для своего класса, и ему показалось, что она обладала необыкновенным даром линии. Она нарисовала что-то, потом случайно стерла, а он, видя это, сильно сожалел.

Она обрадовалась его интересом и пригласила его придти и посмотреть ее работу. Следующим вечером Ирма играла в бридж, а Ланни с Фредди и Рахель поехали в рабочий квартал города, где молодая пара жила в маленькой квартире. Ланни осмотрел массу карандашных рисунков и несколько акварелей, и заинтересовался тем, что считал настоящим талантом. Эта девушка рисовала то, что она видела в Берлине. Но её рисунки были окрашены её личностью. Как и Джесс Блэклесс, она любила рабочих и относилась к богатым с нравственным неодобрением. Это делало ее работу «пропагандой», и её было трудно продать. Но Ланни подумал, что её работы нужно продемонстрировать социалистической прессе и предложил взять несколько работ и показать их Леону Блюму и Жану Лонге. Конечно, Шульцы согласились, они слышали о том, Ланни отбирал старых мастеров для дворца Йоханнеса Робина, и видели в богатом молодом американце власть в мире искусства.

Ланни, в свою очередь, был рад встретить энергичных личностей в рабочем движении. Все больше и больше он приходил к мысли, что искусство является оружием в социальной борьбе, и здесь были молодые люди, которые разделяли его точку зрения и понимали мгновенно, что он говорил.

Он побывал во многих разных местах, в то время как они знали только Берлин, его окрестности и сельскую местность, где иногда совершали пешеходные экскурсии. Но им удалось получить то же самое ощущение жизни. Все больше и больше современный мир становился однообразным. Массовое производство стандартизировало материальные вещи, а классовая борьба формировала умы и души рабочих и хозяев. Ланни наблюдал распространение фашизма из Италии в Германию, поменявшего свое название и цвет рубашек, но оставив всё остальное без изменений. Он услышал точно такие же мысли об этом здесь в Берлине, такие же, как в Париже, на юге Франции и в школе социальных наук Рэнд в Нью-Йорке.

Эти пять молодых людей были так похожи в своих оценках и желаниях и сердечно общались так, как Ланни не имел возможности общаться в течение некоторого времени. Всех их мучили страхи, что произойдет в Европе, и стремились понять своё место в мире во время роста реакции. Каковы были причины страшного паралича, который, казалось, охватил мировое рабочее движение?

Труди Шульц, художник-идеалист, думала, что это было вызвано отсутствием душевных сил. Она была воспитана в марксистской семье, но испытывала недовольство от некоторых догм, которые она ранее принимала, как абсолютную истину. Она заметила, что диалектический материализм не удерживает людей от ссор, ревности, мести и узости мышления. Социалисты говорили о товариществе, но слишком часто не применяли его на практике, и Труди решила, что необходимо нечто большее, чем классовое сознание, чтобы привести людей в социальное согласие.

Фредди Робин, который имел ученую степень по этим вопросам, высказал мнение, что отождествление социал-демократии с философским материализмом было чисто случайным, из-за того, что они оба возникли в девятнадцатом веке в Германии. Не было никакой принципиальной связи между ними. Теперь, когда современная наука отошла от старого догматического понятия, что атом является строительным материалом всего сущего, социалисты не нашли себе философию, определяющую творческие усилия и моральную цель.

Жаждущая знаний студентка была рада услышать это с объяснениями длинных философских терминов, которые сделались понятными немцам. Она сказала, что наблюдала эту ошибку в повседневной жизни. Люди, которые проповедовали, что материя и энергия были жизненной базой и единственной реальностью, пытались применить эту догму в своей жизни. А когда получали немного власти, то думали, как сохранить ее, забывая о своей солидарности со скромными тружениками. Люди должны были верить в душевные силы, они должны были принимать во внимание любовь в мире, они должны были быть готовы жертвовать своим собственным комфортом, своими рабочими местами и заработком и даже своей жизнью, если это будет необходимо. Отсутствие такого живого духа братства и солидарности позволили Отто Брауну, социал-демократическому премьеру прусского государства, и Карлу Северингу, министру внутренних дел, склониться перед угрозами знати с моноклями и улизнуть в свои виллы, не сделав ни малейшего усилия, чтобы поднять народ на защиту своей республики и свободы, которую она им гарантировала.

Ланни подумал: «Вот, наконец, есть немец, который понимает, что значит свобода!»

В воскресенье, в последний день июля, более тридцати семи миллионов граждан Германской республики, как мужчины, так и женщины, пришли на избирательные участки и зарегистрировали свой выбор депутатов, которые будут их представлять в рейхстаге. По сравнению с выборами, которые прошли два года назад, социалисты потеряли около шестисот тысяч голосов, а коммунисты получили столько же, в то время как нацисты получили прирост голосов с шести с половиной миллионов до четырнадцати миллионов. Они получили двести тридцать мест из общего числа в шестьсот восемь. Они превзошли социалистов и коммунистов, вместе взятых, хотя те никогда не будут вместе. Теперь стало невозможно управлять Германией без согласия Адольфа Гитлера.

Начался длинный ряд интриг и закулисных махинаций. Йохан-нес сообщил о событиях Ланни, а также его отцу, прибывшему на встречу со своим компаньоном. Они даже совершили небольшой круиз на Бесси Бэдд. Правые политики, которые получили менее пяти процентов голосов избирателей, но тем не менее, остались у власти, пытались убедить Гитлера войти в их кабинет. Они хотели польстить ему, затем устранить, как это было сделано с Макдональдом в Англии. Они предложили ему этот пост и пытались оторвать от него его последователей. Но Ади вызвал колеблющихся и истерично накричал на них. Когда он не мог добиться своего, то угрожал самоубийством, а его последователи так и не понимали, верить ему или нет.

Большим событием в берлинской жизни стало согласие надменного старого фельдмаршала принять «Богемского капрала». Гитлера провезли по Вильгельмштрассе с ликующими толпами на его пути. Он отобедал с фон Папеном, канцлером, чью должность он хотел получить, и когда его провели к Гинденбургу, он так нервничал, что споткнулся на ковре. Он начал одну из своих речей, как Гладстон перед королевой Викторией, но его старый командующий прервал его. Гинденбург сказал ему, что он не может доверить пост канцлера человеку, чьи последователи практиковали терроризм и систематические нарушения закона. Он думает, что для такого человека будет достаточен пост вице-канцлера. Но Гитлер отказался, требуя полную власть. Старый юнкер взорвался, но экс-капрал был привычен, и все, что он ответил было: «Оппозиция до последней капли крови». На это Гинденбург ответил: «Ich will meine Ruhe haben!»

Началась новая волна терроризма. Нацистские штурмовики в форме или без нападали на красных всех оттенков. Ирма слышала об этом и стала просить Ланни прекратить свои визиты к этим людям. Она пыталась заручиться помощью Робби, и когда это не удалось, она захотела уехать из Берлина. Какие силы толкали ее мужа в компанию лиц, которые, по меньшей мере, хотели получить от него деньги, и часто бывали в сговоре с целью вовлечь его в опасные интриги? Что они когда-либо сделали для него? Чем он мог быть им обязан?

Ланни настаивал, что он должен выслушать все стороны. Он пригласил Эмиля Мейснера на обед, но не в доме Робина, туда Эмиль не придет. Старший брат Курта был теперь полковником, и Ланни хотел знать, что думает этот прусский офицер о политическом тупике. Эмиль сказал, что ситуация достойна сожаления, и согласился с Ланни, что нацисты были совершенно непригодны для управления Германией. Он сказал, что если бы фон Папен был действительно сильным человеком, то никогда бы не допустил этих выборов. Если бы фельдмаршал был как прежде, то взял бы бразды правления в свои руки и управлял страной до тех пор, пока не миновал экономический кризис, а сознание людей не вернулось в нормальное состояние.

«Но не будет ли это означать конец республики?» — спросил Ланни.

«Республики приходят и уходят, но народы остаются», — ответил Oberst[109] Мейснер.

Позвонил Генрих Юнг, которого распирало от гордости за торжество своей партии. Он предложил рассказать Ланни всю подноготную выборов. Ланни предупредил: «Но я общаюсь с вашими врагами». Собеседник рассмеялся и ответил: «Тогда вы сможете рассказать мне их подноготную». Ему казалось, что Ланни, американец, находится над схваткой. Ждал ли молодой нацист восхищения иностранца? Хотел ли он свободной дискуссии, выражения непредвзятого мнения, которое не мог получить из своей партийной прессы? Или Ланни был настолько богат, что смотрелся героем из голливудского фильма?

В семье Юнгов опять было прибавление. «Еще один юнкер», сказал Ланни, ему казалось, что он скаламбурил.[110] Жалованье Генриха увеличилось, и он переехал в дом большего размера. Он пригласил Хьюго Бэра, и все трое пару часов сидели, потягивая легкое пиво и решая судьбу Германии и ее соседей. Ланни было интересно наблюдать разногласия между нацистскими интеллектуалами. Два названия партии Гитлера отражали две самые различные и противоречивые точки зрения. Генрих отражал слово Национальная, а Хьюго — Социалистическая, хотя они оба приняли классовое сознание рабочих и программу социализации. Но у Генриха, сына одного из обслуживающих графа Штубендорфа, был менталитет прусского государственного служащего, для которого Ordnung und Zucht[111] были основой бытия.

Ланни подумал, что в этом заключалась драма, и что он может финансировать приезд английского драматурга в Берлин и изучение того, что происходит. В свое время он предлагал эту идею Рику. Но тот не считал нацистское движение заслуживающим внимания. Но, возможно, результаты недавнего голосования заставят его передумать! Во всяком случае, Ланни было интересно слушать двух молодых фанатиков, планирующих переделать мир по образцу, созданному их вдохновенным лидером. Ему хотелось найти противоречия в их взглядах и расширить их как можно шире и глубже. Насколько глубоко ему это удастся, прежде чем они узнают об этом сами?

Ланни не мог рассказать им то, что знал. Он не мог сказать Хьюго: «Ваш фюрер ведет переговоры с Тиссеном, Круппом фон Боленом, Карлом фон Сименсом и другими самыми жадными промышленниками вашей страны. Он дает обещания поддержать консерватизм и законность. Он будет делать все, чтобы получить власть, и все, чтобы удержать её. Вы и ваши друзья просто пешки, которые он двигает туда-сюда и принесет в жертву, когда его игра потребует этого». На их потенциальный вопрос: «Откуда вы это знаете?» И он мог бы ответить: «Фриц Тиссен вчера сказал об этом моему отцу». Но он не стал этого делать. Они могли бы предположить, что он получил сведения от Йоханнеса Робина, еврея. Для них это будет означать две вещи: во-первых, что всё было ложью, а во-вторых, что нацистские патриоты должны посетить дворец Робина ночью, перебить все окна и написать на входе Juda verrecke![112]

Нет, среди католиков никто не поставит под сомнение чистоту Пресвятой Богородицы, и среди нацистов никто не поставит под сомнение честь фюрера. Когда он сказал в своей книге, что для него нет чести, то имел в виду своих врагов. Но для своих Parteigenossen[113] он был любящим пастырем, за которым надо следовать по обычаю овец. Все, что Ланни мог сделать, это задать несколько безличных вопросов. «Как фюрер мог получить коммерческие кредиты, если Германия не платит по своим облигациям? Я не имею в виду репарации, а облигации частных инвесторов». Хьюго Бэр, наивный молодой социалист, даже не знал, что такое облигации. Ланни сказал: «У меня есть несколько таких в сейфе в Ньюкасле, штат Коннектикут. Я купил их, потому что хотел помочь вашей Социалистической Республике».

«Это буржуазный обман!» — ответил экс-марксист. Ответ уладил все претензии Ланни.

Курт прислал письмо, в котором просил Ирму и Ланни приехать в гости. Ланни бывал в Штубендорфе только на Рождество, и подумал, что было бы приятно увидеть это место в середине лета. Они мчались со скоростью ветра по великолепным дорогам Пруссии мимо полей, где польские женщины иммигранты окучивали картошку. Дороги были обсажены фруктовыми деревьями, и Ирма заметила: «В Америке так не сделать, люди украли бы все фрукты». Она никогда не видела таких огромных ухоженных полей, где использовалась каждая пядь земли, где не видно было ни одного сорняка, и леса стояли с деревьями, посаженными в ряд, как сады. Она вновь восхищалась немецким народом.

Они остановились в замке, хотя графа не было дома. Курт стал новым «Юнкером», как семья его брата и семья его сестры. Герр Мейснер был слаб, но был в состоянии говорить о политике. Он опять жаловался на коррупцию и некомпетентность правительства Польши, где он был вынужден жить. Ко всему добавились споры по поводу религиозных вопросов. Старая проблема отношения церкви и государства существовала уже шесть столетий, а может и более. Там жили польские лютеране и немецкие лютеране, но они никогда не возносили молитву Господу вместе. Поляки католики пытались ополячить немецких католиков. Существовала Волынская Русская Церковь и Церковь униатская, которая представляла собой смесь церквей Русской православной и Римской католической, они принимали Папу, но их священники были женаты и имели большие семьи. Правительство создало новую польскую церковную систему, на которую легли все эти проблемы. Герр Мейснер, собиравшийся вскоре отойти в мир иной, считал оформление своего ухода самой сложной проблемой, с какой ему приходилось сталкиваться.

Ланни с нетерпением ждал откровенного разговора со своим старым приятелем. Он хотел рассказать Курту, что узнал о нацистской политической машине, и сделать последнюю попытку вытащить его из нее. Но скоро понял, что это было бы пустой тратой времени. Курт был в состоянии восторга от результатов выборов, на которые он надеялся в течение десяти лет и работал в течение пяти. Он считал, что Германия в настоящее время восстанавливается, и сочинил победный марш, чтобы закончить все марши. Ланни пришёл к печальному выводу, что лучше играть на фортепиано в четыре руки и рассматривать политику только, как рецензию вдохновенных музыкантов.

Он и Ирма намеревались вернуться в Берлин, чтобы принять участие в следующем круизе. Но пришла телеграмма от мисс Се-вэрн, которой был дан строгий приказ сообщить о малейших признаках недомогания со стороны ее подопечной. Она сообщила о расстройстве пищеварения и температуре 38,3. Для ребенка это практически ничего не значит, и медсестра была уверена, что не было ничего серьезного. Но Ирма сразу впала в панику, она была пренебрежительной и эгоистичной матерью, сбежавшей от своих обязанностей развлекаться по всей Европе. Она хотела лететь самолетом. Но Ланни возразил: «Пока мы доедем до аэропорта и найдем самолет, пройдет столько времени, что мы сможем быть почти дома, ты будешь подменять меня, и мы доберемся быстрее».

Они так и сделали и достигли Жуана почти за два дня, что не так плохо, учитывая горы в Австрии и Италии. Дважды на пути они остановились, чтобы позвонить, и когда они приехали, то обнаружили, что всё было в порядке. Магия Парсифаля Дингла свершила чудо, или просто естественное свойство очень маленьких детей выздоравливать также быстро, как и заболевать? Узнать было невозможно. Отчим Ланни сделал все возможное, как и мисс Севэрн, а малышка Фрэнсис чувствовала себя хорошо и была готова в полной мере воспользоваться присутствием исправившейся и кающейся матери! Ирма была так счастлива болтать, танцевать и играть с ней, что не могла понять, зачем она когда-то хотела быть светской дамой.

Они угомонились и погрузились в семейную жизнь. Вечером Софи и ее муж приходили играть в бридж с Ирмой и Бьюти. Марсе-лина начала посещать частную школу, где светских барышень не утруждали науками, но держали под наблюдением и не давали озорничать. Это давало Ланни возможность свободно читать журналы, которые накопились за его отсутствие, и играть музыкальные произведения, которые поразили его воображение. Он также мог посещать школу для рабочих, рассказывать им, что он узнал в Англии и Германии, и советовать им, как избежать несчастья, которые выпали на долю их товарищей в этих странах.

Беда была только в том, что сведения оказались настолько сложными и выводы очень неопределенными. Появился «МакДо-нальдизм», указывающий тщетность «постепенности» и законности. Как только упомянешь об этом, так вскочит какой-нибудь молодой Красный и будет кричать: «Вот, что происходит, когда рабочие доверяют парламентам!» Когда упомянешь Гитлера, сразу начинается перепалка относительно того, что вызвало его. Был ли он агентом немецкой тяжелой промышленности и доказательством того, что нельзя мирно ограничить капитализм? Или же нацизм явился следствием страхов, которые возбудил большевизм в Kleinburgertum[114] — малом бизнесе, у мелких чиновников, белых воротничков, которые не входили в профсоюзы и не могли защитить свой статус?

Можно принять любую строну этой дискуссии, привести массу фактов, чтобы доказать свою правоту, и выйти с чувством уверенности, что победил. Но были неудобные люди, как Ланни, которые хотели всю правду, и которым удалось увидеть, что там было с обеих сторон. Если читать нацистские газеты, то нельзя было не увидеть, что они максимально эксплуатируют страх перед Красной Россией. С другой стороны, нельзя не увидеть дорогостоящего оборудования в Коричневом доме Гитлера или не увидеть блестящей новой форменной одежды и вооружения марширующих штурмовиков и не понять, что это движение финансируется большими деньгами. Groftkapital[115] боится России, так же, как и белые воротнички. Но Groftkapital эксплуатирует всех, а рабочие и белые воротнички не смогли договориться по вопросам внутренней политики. Рано или поздно фашисты должны решить, какому хозяину они будут служить.

В этом заключалась драма современных событий в Германии, и Ланни стремился объяснить это французским рабочим и также их лидерам, которых ему удалось встретить. Гитлер сидел в своем кабинете в Берлине, или в Мюнхене, или в пристанище, которое он купил для себя в горах. Вожди нацистов приезжали к нему, спорили и предлагали разные стратегии. Он оценивал каждую и выбирал ту, что, по его мнению, открывала путь к власти. Он был скользкий, как угорь, и так быстро двигался, что никто не мог сказать, что он собирается делать, пока он не сделал это. Одно можно было бы сказать наверняка, что национал-социализм был властью без совести. Его можно было называть кульминацией капитализма или вырожденной формой большевизма, название не имеет значения, пока не станет понятно, что это контрреволюция.

Проблема заключалась в том, следует ли ожидать тот же самый процесс в каждой стране. Уничтожит ли депрессия средний класс и отдаст его в руки демагогов? Восстанут ли рабочие, и не приведёт ли это к свержению парламентов? Были ли коммунисты правы в своей, казалось бы, безумной идее, что фашизм является необходимым этапом в распаде капитализма?

Видимо ответы на все эти вопросы следовало искать на земле, которую Ланни и Ирма считали своей родиной. Ветераны, которые отправились за океан сражаться за свою страну, вернулись и нашли, что их рабочие места и деньги находятся в чужих руках. Теперь они, ставшими безработными и голодая, собрались в Вашингтоне с требованием материальной помощи. Некоторые привели с собой свои нуждающиеся семьи и устроились на ступенях Капитолия или стали лагерем на пустырях возле Потомака. Великий инженер впал в панику и не смог придумать ничего кроме, как направить против них армию, убить четверых, сжечь палатки и жалкие пожитки несчастных. Ветераны были разогнаны, никому не было дела, куда они делись. Пока они не беспокоили политиков, те были заняты своим переизбранием.

Для Ланни события в его стране выглядели так же, как захват власти Кабинетом баронов в Пруссии и его правлением в Германии большинством в несколько голосов в рейхстаге. Так же Пуанкаре захватил Рур в пользу Комите де Форж. А Захаров отправил армию в Турцию, чтобы получить нефтяные концессии. Это был тот же самый тип людей по всему миру. Они пытались захватить друг у друга уголь, сталь, нефть, золото. Но когда в любом месте им угрожали их наемные рабы, они собирались вместе, чтобы бороться против общей опасности. Это можно было сделать с помощью армии, или гангстеров, или собственных лидеров рабочих, купив их или соблазнив титулами, почестями и аплодисментами!

Ланни мог это четко видеть и обнаружить единство во всём разнообразии. Но тогда к нему пришла мысль: «Мой отец является одним из этих людей, как и его отец, его братья, тесть моей сестры, отец моей жены, и все мужчины её семьи». Это испортило настроение Ланни.

Прошло две или три недели, и в душе Ирмы Барнс Бэдд опять зашевелились амбиции. У неё был великолепный дворец в Париже, за который она платила более восьмидесяти тысяч франков арендной платы в месяц, и почти столько же за его содержание, независимо от того используется ли он или нет. Наступила осень, один из восхитительных сезонов в городе света. Бомонд вернулся с гор и моря, в городе открылись осенние Салоны и начались оперы, концерты и все то, что любил Ланни. Были и балы, автосалон и другие проявления роскоши. Молодая пара уселась в автомобиль, Софи и ее муж в другой, Бьюти и ее муж в третий. Мистер Дингл не возражал, куда бы она его возила, потому что, как ни странно это может показаться, Бог был в Париже, и там были люди, которые знали его, даже в самый разгар развлечений.

Марджи, вдовствующая леди Эвершем-Уотсон, приехала из Лондона и привезла с собой Нину и Рика на короткие каникулы. Рик стал знаменитостью, и хозяйки салонов бегали за ним. Было отправлено приглашение графу Штубендорфу в обмен за его гостеприимство, и к удивлению Ланни, он его принял. Приехали и другие светские берлинцы, тут было рукой подать через Рейн, но Лан-ни больше не был наивным, и не мог убедить себя, что эта близость способствовала сохранению мира между великими европейскими державами. Конференция по ограничению вооружений шла со спорами до сих пор в Женеве, и перед ней маячил полный крах. Государственные деятели, фешенебельная публика и даже военные угощали друг друга дорогими винами и изысканными блюдами и стали лучшими друзьями. Но они будут продолжать накапливать оружие и интриговать каждый против всех других, пока в один прекрасный день не прозвучит alerte[116], и все ринутся назад к собственной стороне реки, или горы, или туда, где проходит граница.

У Ирмы не заняло много времени, чтобы стать опытной хозяйкой салона. С Эмили Чэттерсворт и другими дамами, консультировавшими ее, она играла свою роль с достоинством и успехом. Все любили ее, и самые привередливые обитатели Сен-Жермен, le gratin[117], не могли найти в ней никаких недостатков. Она не предполагала, что потребуется время на признание салона. Между тем она предоставляла изысканные развлечения, не скупясь. В то время, когда все, за редким исключением, вынуждены идти на наименее простительные нарушения.

В течение трех лет бизнес пророки твердили миру, что спад был лишь временным явлением, что процветание было за углом. Но, видимо, это был круглый дом. Очевидно, сам дьявол прокрался в экономическую структуру и разрушает её. На Уолл-стрите в разгар бешеной политической кампании прошла новая волна банковских банкротств. Дивиденды, казалось, перестали выплачиваться, как и проценты по облигациям. Доход Ирмы за третий квартал этого года упал почти на сто тысяч долларов. Она заявила мужу: «Мы будем пускать пыль в глаза до окончания данного договора аренды, а затем вернёмся и заползем в наше штормовое убежище».

Он ответил: «Все в порядке», и согласился с ней. Он знал, что он не может изменить представление Ирмы, что она помогает сохранить общественный порядок, распределяя деньги среди домашней прислуги, торговцев вином, флористов, портных, и всей той очереди, которая толпится у боковой двери этого дворца, как это было в дни Марии-Антуанетты, сто пятьдесят лет назад. Этим не удалось спасти феодализм, и Ланни сомневался, что это сможет спасти капитализм, но не было никакого смысла огорчать кого-либо раньше времени!

Ланни горевал, что его жизнь была слишком легка. Он горевал об этом в течение многих лет, но, как он мог сделать её трудной? Даже суровый Джесс Блэклесс, депутат Французской республики, не мог забыть тот факт, что был обязан своим избранием взносам Ирмы, и что рано или поздно ему придется опять идти на выборы. Даже Жан Лонге, литератор, а также социалистический редактор, не мог себе позволить поставить под сомнение оценку богатого молодого американца, который принес ему несколько рисунков немецкой студентки художницы. Он сказал, что будет рад использовать их, и Труди Шульц порадовалась скромным гонорарам от Le Populaire. Она не имела ни малейшего представления, что деньги пришли из вклада, который сделал Ланни в фонд на ведение избирательной кампании этого партийного органа.

Программа Гитлера «оппозиция насмерть» привела к роспуску рейхстага, и началась новая избирательная кампания. Для Адольфа настали трудные времена, потому что он не смог достать деньги для избирательной кампании, и когда в начале ноября состоялись выборы, стало ясно, что он потерял почти два миллиона голосов за три месяца. Йоханнес Робин испытал большое облегчение и написал, что произошло заметное изменение к лучшему. Его вера в немецкий народ была оправдана, т. к. он отказал в доверии личности с психическими расстройствами. Йоханнес рассказал, что поведение фюрера после неудачи показало, что он не может себя контролировать и место ему в учреждении особого сорта.

Через два дня после немецких выборов прошли выборы в Соединенных Штатах. У Робби Бэдда была вера в американский народ, и она продолжалась до семи вечера во вторник после первого понедельника ноября 1932 года. Но после этого времени она была полностью и безнадежно разрушена. Великий инженер, друг и кумир Робби, потерпел позорное поражение, а «тот человек Рузвельт» выиграл выборы во всех штатах, за исключением шести. Один из них был родной штат Робби, и неуступчивый республиканец благодарил Бога за то, что он оставил ему этот маленький атом самоуважения! Ади Гитлер хоть и был душевнобольным, но по сравнению с Рузвельтом, по мнению Робби, обладал мудростью Юпитера. А этот кандидат совершал по стране увеселительные поездки, обещая всем все, в том числе полностью несовместимые вещи, такие как сбалансированный бюджет и программы государственной экспансии, которые должны были довести государственный долг до цифр, которые используют только астрономы.

Оба Робби и Йоханнес ввели в обычай отправлять Ланни копии своих писем друг другу, содержащих комментарии к событиям в своих странах. Впервые с момента мировой войны еврейский трейдер стал оптимистом. Он повторил свою любимую кулинарную формулу, что суп не едят таким горячим, каким его варят. Чтобы доказать свою веру в землю пилигримов, он предложил Робби купить для него больше акций Бэдд. Но Робби ответил в строжайшем секрете, сам печатая письмо на машинке, что заводы Бэдд вскоре могут быть полностью закрыты. Только мудрая и милосердная Корпорация финансирования реконструкции Гувера удерживала их от объявления дефолта по своим облигациям.

По американским законам между выборами Рузвельта и его вступлением в должность должно пройти четыре месяца. Робби думал, что будет передышка, но наступил паралич. Ничто не делалось, и каждая сторона винила другую. Герберт был уверен, что Франклин хотел, чтобы страна скатилась в пропасть для того, чтобы он мог получить славу её спасителя. Во всяком случае, банковские банкротства шли волна за волной, люди прятали деньги в матрасах, деловые люди покупали золото из-за ожидаемой инфляции, а люди в Европе, которые инвестировали свои деньги в Америку, сейчас отзывают их обратно. Семнадцать миллионов безработных, мировой рекорд!

Между тем безвыходное положение в Германии продолжалось. Коммунисты отняли у социалистов еще одну большую порцию голосов, и они ненавидели друг друга больше, чем когда-либо. Гитлер получил ещё одну аудиенцию с Гинденбургом, и потребовал пост канцлера, но ему было отказано.

Нацистские экстремисты были приведены в бешенство «комплексом законности» Гитлера и требовали, чтобы он захватил власть. Произошла ещё одна бурная ссора между фюрером и руководителем его организации Рейх номер один Грегором Штрассе-ром. Первый снова грозил самоубийством, а второй угрожал выйти из партии и создать новую собственную партию.

Штрассер начал заигрывать с господами из Херрен клуба, которые были готовы сотрудничать с любым, кто мог бы принести им голоса. Генерал фон Шлейхер хотел вытеснить фон Папена, который считался его другом и союзником. Шлейхеру пришла в голову светлая идея о кабинете, куда вошли бы экстремисты Юнкеры и крайние нацисты. Они могли бы запугать Гитлера, потому что его партия стала банкротом, а его денежные мешки закрыли свои кошельки, и сам он был в состоянии безумия. Тандем Шлейхера и Штрассера будет угрожать другим роспуском рейхстага и очередными выборами, на которых нацисты без денег с уверенностью потеряют половину голосов. Таков был рентгеновский снимок немецкой политики в изложении Йоханнеса Робина, направленного его верным друзьям. Он не говорил, что заговорщики приходили к нему за деньгами, но сказал, что из вторых рук он не получал вышеуказанную информацию.

По-видимому, эта сделка состоялась. Когда члены семьи Бэдд приехали в Бьенвеню на Рождество, «паркетный генерал» стал канцлером Германской республики, а Грегор Штрассер порвал с Гитлером и в настоящее время вёл переговоры о должности в кабинете. Гитлер был запуган и согласился на закрытие Рейхстага до января.

Из Коннектикута и из Лонг-Айленда пришли рождественские письма, в которых было видно, что авторы очень старались придумать что-нибудь веселое. Ирма, читая их, сказала мужу: «Может быть, нам лучше закрыть дворец и сэкономить деньги, чтобы позаботиться о моей матери и твоем отце».

«Благослови тебя Господь!» — ответил принц-консорт. — «Ты наняла белого слона до апреля, так можешь ездить на нем всё это время».

— Но предположим, что они действительно попали, Ланни!

— Робби на бирже не играет, и я думаю, что твоя мать тоже, поэтому они не могут полностью разориться.

Ирма подумала немного, потом сказала: «Ты знаешь, Ланни, у тебя действительно есть хватка. Ты оказался прав насчет экономики. Все важные люди ошиблись, а ты попал в самую точку».

Молодой социалист ответил: «Стоит пережить депрессию, чтобы услышать такое от своей жены!»

Вернувшись в Париж, Ланни в течение января месяца получал каждое утро номер берлинской социалистической газеты Vorwarts с опозданием на двадцать четыре часа. На первых страницах там можно было найти детали политической обстановки под паническими заголовками, сопровождавшиеся редакционными призывами. Все подавалось с социалистической точки зрения. Но Ланни мог проверить эту точку зрения, прогулявшись до холма Монмартр и услышав комментарии своего дяди депутата, основанные на чтении Юманите, газеты, основанной Жоресом, но которая теперь находилась в руках коммунистов. Эта газета тоже публиковала свои новости из Берлина, уравновешивая панические заголовки и редакционные призывы. Так как Юманите получала свои новости по телеграфу, Ланни иногда заглатывал противоядие раньше яда.

«Ты видишь!» — воскликнул красный дядя: «у социал-демократов нет ни одного конструктивного предложения. Они только осуждают то, что мы предлагаем!»

— Но вы тоже их осуждаете, дядя Джесс.

— Рабочие знают нашу программу, и каждый раз, когда проходят выборы, социалистические чиновники теряют полмиллиона или миллион голосов, а мы их получаем.

— Но предположим, что больше не будет никаких выборов, дядя Джесс. Предположим, Гитлер возьмёт власть!

— Он не сможет причинить никакого вреда нашей монолитной партии. У нас подготовленные и дисциплинированные члены партии, и они будут стоять твердо.

— Но предположим, что он запретит вашу организацию!

— Нельзя уничтожить партию, которая имеет несколько сотен тысяч членов, и которая собирает четыре или пять миллионов голосов.

— Не делай ошибку, недооценивая своего врага.

— Ну, если надо, мы уйдём в подполье. Это уже случалось раньше, и ты можешь быть уверен, у нас есть планы во Франции, а также в Германии.

— Я надеюсь, что ты не ошибся, дядя Джесс. Ланни сказал, что думал. Он спорил с коммунистами, но испытывал противоречивые чувства, потому что, в конце концов, они были рабочей партией, и никто не может быть уверен, что они не понадобятся. Первый пятилетний план Советского Союза был завершен с успехом, и все красные ликовали по этому поводу. Социалисты тоже не остались в стороне, и многие дрогнули, спрашивая, а что если русский путь единственно возможный. Во всяком случае, они имели право быть выслушанными. Ланни сделал все, что мог, чтобы убедить обе стороны прекратить ссориться, и дал им возможность ссориться с ним.

Каждый раз, когда ему хотелось узнать о том, что на самом деле происходит в Германии, ему было достаточно лишь написать Йо-ханнесу Робину. Ответ еврейского финансиста был порывом ветра, срывавший туман и обнажавший пейзаж. Он показывал немецкую нацию, идущей по опасной дороге, окруженной со всех сторон зияющей пропастью и вулканами, извергающими облака огненного пепла, с падающими камнями, вызванными землетрясениями. Несомненно, ни один из Плиниев, ни дядя, ни племянник, не наблюдал более ужасных природных явлений, которым противостояла Веймарская республика в начале этого 1933 года.

Беспредельно агрессивные нацисты вели днём и ночью бои с коммунистами по всей стране. А между тем две правящие группы, промышленники на западе и помещики на востоке, взвинчивали тарифы для защиты своих интересов. Ста процентов им было мало в эти дни при слабеющих рынках. Рабочие, которые хотели понижения цен на товары и продукты питания, раз за разом отказывались голосовать за кандидатов этих групп. Но даже с менее чем пятью процентами голосов реакционные политики по-прежнему цеплялись за власть, натравливая одну фракцию против другой, используя лесть, смешанную с угрозами.

Канцлер фон Шлейхер начал обхаживать профсоюзы, называя себя «социальным генералом», указывая «умеренным» социалистам и католикам, насколько все будет хуже, если к власти придут любые экстремистские группы из этих партий. За эти разговоры он потерял благосклонность денежных мешков Рура, которые хотели уничтожить профсоюзы и слушали песню сирены Гитлера, обещавшего исполнить их желание. Также была проблемой Osthilfe¹³², помещики аристократы Восточной Пруссии были поставлены в неловкое положение. Чтобы спасти фермеров от разорения, были выделены огромные государственные средства, но крупным землевладельцам, влиятельным аристократам, удалось получить большую часть этих денег, и они использовали их не для благоустройства земель, а совсем для других целей. Теперь чуть ли не каждый день социалистическая и коммунистическая пресса печатала обвинения и требовала расследования.

Папен и Шлейхер еще делали вид, что дружат, но были готовы вцепиться друг другу в глотку. Шлейхер сверг Папена по сговору с нацистами, но двое продолжали играть в эту игру. Папен, «джентльмен-мошенник», был самым неутомимым махинатором. Бледный блондин, аристократ с тонким, морщинистым лицом вечно улыбался. Он посещал одно за другим секретные совещания, рассказывая всем разные истории, тщательно рассчитанные так, чтобы ранить своего соперника.

«Папен провел встречу с Гитлером в доме друга Тиссена, барона фон Шредера», — написал Йоханнес, и Ланни не нужно спрашивать, что это значит. «Мне рассказали, что Папен и Гугенберг провели встречу», — что, тоже не было неясным. Гугенберг, «серебряный лис», посетил один из вечеров Робина. Большой человек с усами моржа, жестокий, но умный. Лидер Пангерманской группы и владелец самой мощной пропагандистской машины в мире. Практически все крупные капиталистические газеты Германии, а также УФА, монополия по производству фильмов, принадлежали ему. «Папен привлекает средства для Гитлера среди промышленников», — писал Йоханнес: «Я слышал, что фюрер имеет долговые расписки на более, чем два миллиона марок, которые он не может оплатить. Вопрос, сойдет ли он с ума, прежде чем станет канцлером!»

Нацисты провели огромный митинг во Дворце спорта, там Гитлер произнес одну из своих внушающих доверие тирад, обещая мир, порядок и восстановление самоуважения к немецкому народу. Консервативные газеты в Париже опубликовали его обещания и наполовину поверили им. Они больше боялись красных, чем нацистов, и Ланни обнаружил, что Дени де Брюин был склонен рассматривать Гитлера в качестве модели для французских политиков. Даже Ланни сам стал сомневаться. Ему так хотелось убедиться, что он был прав. Гитлер призывал Всемогущего Бога дать ему мужество и силы спасти немецкий народ и исправить ошибки Версаля. Лан-ни, который энергично протестовал против этих ошибок, теперь задавался вопросом, сможет ли Гитлер запугать Францию и Великобританию, чтобы те пошли на уступки, а затем успокоиться и управлять страной в интересах тех миллионов угнетенных «маленьких людей», к которым он так красноречиво обращался.

Сын Робби Бэдда и муж Ирмы Барнс может сомневаться, но немецкие рабочие нет. Сто тысяч рабочих собрались в Люстгартене в Берлине, требуя защиты Республики против предателей. «Что-то происходит со стариком», — писал Йоханнес на американский манер. «Der alte Herr» боится обсуждения дела Osthilfe в рейхстаге. Шлейхер рассматривает с профсоюзами идею своего отказа уйти в отставку и продолжения своей деятельности на посту при их поддержке. Мне сказали, что католики согласились, но социалисты боятся, что это будет не законным. Что вы думаете?» Ланни понимал, что его старый друг его поддразнивает, и не сделал никаких предложений по немецкому конституционному праву.

Йоханнес не рассказал ничего о том, что делал он сам в этом кризисе, но Ланни догадался, что он следовал своей программе сохранения дружественных отношений со всеми сторонами. Конечно, он обладал чрезвычайными знаниями о закулисных интригах. Временами Ланни пользовался международным телефоном, этой игрушкой очень богатых, и Йоханнес пытался отвечать иносказательно. Он говорил: «Мой друг Францхен хочет быть хозяином положения, как и его друг издатель, но их планы, вероятно, провалятся, потому что они не могут договориться». Ланни понял, что речь шла о Папене и Гугенберге. и когда Йоханнес добавил: «Они могут запрячь дикаря и вместе править им», — Ланни сразу догадался, о чем идет речь. А потом Йоханнес сказал: «Они сказали старику, что генерал замышляет государственный переворот против него». Это было всё равно, как читать леденящий кровь детектив с продолжением и ждать следующего выпуска. Только прибудет ли кавалерия вовремя?

Тридцатого января средства массовой информации сообщили испуганному миру, что президент фон Гинденбург назначил Адольфа Гитлера канцлером Германской республики. Даже нацисты были застигнуты врасплох. Они не были искушены в интригах и не могли себе представить, какое волшебство могло заставить врагов их фюрера вдруг поставить его во главе кабинета. Франц фон Папен стал вице-канцлером и Гугенберг вошёл в кабинет. Всего в кабинете было девять реакционеров против трех нацистов, и что бы это могло означать? Газеты за пределами Германии были уверены, что это означало капитуляцию Гитлера. Им будут управлять, он станет еще одним Рамсеем Макдональдом. Они решили не услышать декларацию фюрера, в которой он сообщил своим последователям, что борьба только начинается. А вот штурмовики услышали и прошли ликующим маршем с факелами по Унтер-ден-Линден мимо канцелярии. Гинденбург приветствовал семьсот тысяч человек из одного окна, а Гитлер из другого. Призыв коммунистической партии к всеобщей забастовке проигнорировали.

Вот так произошло событие, которого Ланни опасался последние три или четыре года. Нацисты получили Германию! Большинство его друзей не верили в это. Но теперь, когда это случилось, они предпочитали надеяться, что это было галлюцинацией. Они говорили, что у Гитлера не было реальной власти, всё это продлится неделю или две. У немецкого народа хватит ума, правящие классы были компетентны и хорошо обучены. Они смягчат фанатика, и суп съедят холодным.

Но Адольф Гитлер выиграл, и Адольф Гитлер будет держаться. А власть, которой он располагал, и которая была для него самой важной, называлась пропагандой. Он был главным должностным лицом германского правительства, и все, что он скажет, тут же попадет на первые полосы всех газет. Герман Геринг стал министром внутренних дел Пруссии и мог заявить миру по радио: «Хлеб и работу для наших соотечественников, свободу и честь для нации». Карлик Юпп Геббельс, президент комитета партии по пропаганде, стал министром пропаганды и народного просвещения Германской республики. Нацистское движение произошло из пропаганды, и теперь накроет Германию как взрыв.

Гитлер отказался делать какие-либо уступки другим партиям, и, таким образом, вынудил Гинденбурга распустить рейхстаг и назначить новые выборы. Это означало, что в течение месяца страна погрузится в суматоху предвыборной кампании. Но это будет другая кампания! Никаких трудностей с отсутствием средств, потому что Гитлер имел в распоряжении все средства нации, а его выступления стали государственными документами. Геббельс мог говорить все, что захотел, о своих врагах и пресекать их ответы. Геринг, имевший контроль над берлинской полицией, мог бросить своих политических оппонентов в тюрьму, и никто не мог даже узнать, куда их отправили. Это была ситуация, о которой Ади Шикльгрубер мечтал всё время с конца мировой войны. И где еще, кроме как в арабских сказках «Тысяча и одна ночь», такое может случиться, что человек проснулся и обнаружил, что его мечты сбылись?

На посторонний взгляд Ланни Бэдд вёл жизнь светского молодого человека. Он помогал своей жене в её разнообразных светских обязанностях, и когда она принимала гостей, то выполнял с достоинством роль хозяина. Находясь в браке почти четыре года, он имел право на легкий флирт с разными очаровательными дамами общества. Они ожидали этого, а его внешность и умение вести беседу давали ему основание надеяться на успех. Но вместо этого, он отыскивал какого-то дипломата или делового человека и исчезал с ними в библиотеке, чтобы обсудить проблемы Европы. Эти господа оставались под впечатлением широты знаний молодого человека, но они полагали, что он излишне тревожился по поводу нового движения нацизма. Они были сведущи о французской революции и революции в России, но им было трудно признать революцией события, которые происходили мелкими порциями и под искусным камуфляжем. Во Франции не было ни одного состоятельного человека, пользующегося влиянием, который не считал бы нацизм ответом бизнеса большевизму. Когда они читали в газетах, что коммунистов открыто расстреливали по всей Германии, они пожимали своими французскими плечами и спрашивали: «А что, красные жаловались о нарушении законности?»

Огромный счет Ланни по телефонным разговорам с его друзьями в Берлине постоянно рос. Эти разговоры были для него особой формой расслабления. В них тоже принимала участие Ирма. Она брала трубку, когда он заканчивал, и спрашивала Рахель о ребенке или Маму о чем-нибудь. Мамин идиш-английский был восхитителен и похож на номер в водевиле. Ланни беспокоился о безопасности своих друзей, но Йоханнес сказал: «Ну, ну, нечего беспокоить вашу голову, у меня есть гарантии, но, об этом я не могу говорить. Я ношу шапку невидимку».

Он рассказал о последних изящных трюках тех нацистов, чьим мастерством и умением он не мог не восхищаться. «Нет, они сейчас не объявят коммунистическую партию вне закона, потому что, если они так сделают, голоса уйдут к социалистам, и в рейхстаге опять возникнет старый тупик. Но если они позволят коммунистам быть избранными, а затем исключат их со своих мест, то нацисты будут иметь большинство в том, что осталось! Что вы можете сказать о снятии шкуры с кота? Есть девять способов сделать это?[118]»

И как долго разрешат еврею, даже самому богатому, рассказывать сокровенные тайны фюрера по телефону в Париж? Ланни размышлял об этом, и он подумал о волшебной шапке, которую носил Йоханнес, по его словам. Может, он и не обманывает себя, как и многие другие лица, всецело полагающихся на политических авантюристов? Но кто из всесильных нацистов уважал хотя бы в малой степени еврея, или сохранит свои обязательство хоть на мгновение после того, как еврей выполнит свои? Одно дело придти к богатому Schieber просить деньги на борьбу для отверженной партии, но платить долги, когда партия у власти, это две большие разницы, как говорят евреи в Нью-Йорке.

Ланни беспокоился особенно о Ганси, который принадлежал не только к ненавидимой нации, но и к ненавидимой партии, и объявлял об этом публично со сцены. Нацистская пресса заметила его. Они назвали его третьесортным уличным скрипачом, умеющим только фальшивить при игре. Разрешат ли ему фальшивить на красных митингах? Штурмовиков спустили с цепи мстить красным, и как долго это будет продолжаться, пока некоторым ярым молодым патриотам не придет в голову остановить эту еврейскую свинью, оскверняющую немецкую музыку?

Ланни просил Ганси приехать в Париж. Он написал Бесс, которая призналась ему, что боится. Но она была внучкой пуритан, которые никогда не бегали от индейцев. Она заявила, что она и ее муж всегда помогали коммунистам в Берлине, и дезертировать сейчас во времена испытаний будет малодушием, не правда ли? Ланни в ответ утверждал, что великий артист отличается от воина, и не может следовать военному уставу. Ланни написал Маме, сказав ей, что она должна взять на себя ответственность за семью в такое время. Но было не так легко управлять красными детьми, как это было в дни Моисея и Десяти Заповедей.

Тем не менее, еще существовало Провидение, которое вмешалось в человеческие дела. В этот момент популярная в Париже итальянский дива попала под такси. Доброе Провидение не позволило ей серьезно пострадать, было сломано только пара ребер. Но этого оказалось достаточно, чтобы на некоторое время дива прекратила выступать. Новости появились в газетах в то время, когда Ланни и Ирма были в Бьенвеню. Они приехали туда повидать ребенка и принять участие в одном из социальных мероприятий Эмили. Ланни вспомнил, что дива была должна выступать с одним из симфонических оркестров Парижа. Её нужно было заменить, и Ланни попросил по междугороднему телефону Эмили заняться этим. Она знала дирижёра этого оркестра, и предложила Ганси Робина в качестве замены травмированной певицы. Миссис Чэттер-сворт была хорошо известной меценаткой, и было естественно, что она предложила внести свой вклад в фонды симфонического общества в сумме, равной гонорару, который Ганси Робин ожидал получить.

Сделка была заключена. А Ланни должен оплачивать двадцать франков за минуту, чтобы убедить Ганси, что необходимо продвигать немецкую музыку во Францию. Что каждое такое выступление является служением мировой культуре, а также и еврейской нации, в настоящее время так нуждающейся в международной симпатии. После выступления в Париже, Эмили организует вечер в «Семи дубах» и другие выступления, что сделает поездку экономически выгодной.

«Ладно», — ответил скрипач, желая прервать расход франков. — «Я планирую дать концерт в Кельне, а это на полпути».

Ланни попросил: «Ради Бога, не ходите по улицам ночью, и не выходи в одиночку!»

Ланни пропустил свежие новости из Германии, потому что правительство запретило публикацию Vorwarts на три дня, в качестве наказания за опубликование призывов социал-демократической партии во время избирательной кампании. Коммунистические митинги были запрещены по всей стране, и многие коммунистические и социалистические газеты были навсегда закрыты. «Через десять лет в Германии не будет марксизма», — провозгласил фюрер. По всей Пруссии Геринг заменил нацистами начальников полиции, а штурмовики теперь стали посещать политические собрания большими группами, останавливая тех, кто критиковал правительство. Далее, все митинги центристов, католической партии были запрещены. Католическая газета, Germania, где Папен был главным акционером, была закрыта, а затем и Rote Fahne, коммунистическая газета Берлина. Об этих событиях под большими заголовками писала l'Humanit6, а дядя Джесс яростно осудил их в Палате депутатов. Но это, кажется, никак не подействовало на Гитлера.

Главное, что хотели нацисты, было выиграть эти выборы пятого марта. Если они смогут получить большинство в рейхстаге, то они станут хозяевами страны. Националисты и аристократы будет исключены из кабинета, и революция будет завершена. Папен, Гуген-берг и их покровители хорошо понимали это и находились в затруднительном положении, согласно сообщениям Йоханнеса. Любопытная ситуация, когда господа из Херрен клуба защищают красных, потому что знают, что Гитлер использовал красную угрозу, чтобы запугать людей и побудить их голосовать за себя! Геббельс требовал голову начальника полиции Берлина, потому что тот не представил доказательств предательских действий со стороны коммунистов. «История Германии становится мелодрамой», — написал еврейский финансист. — «В грядущие времена люди откажутся верить в это».

Теперь он стал беспокоиться о возможности нападения на его мальчиков. Эти нежные, идеалистические ребята, которые играли с огнем, не понимая, что можно обжечься. В возрасте двадцати восьми и двадцати шести лет, соответственно, у них должен был бы быть здравый смысл. Йоханнес не сказал, что сестра Ланни стала причиной всех несчастий, но Ланни знал, что думал отец, и имел на это все основания. Во всяком случае, он завёл доверенного телохранителя во дворце. Настоящего арийского телохранителя. Школа Фредди была закрыта. Вот такая простая операция: группа штурмовиков явилась однажды вечером и приказала людям убираться вон. Никто ничего не смог сделать, потому что у них было оружие и, казалось, что они готовы пустить его в ход. Все вышли, им даже не разрешили взять свои шляпы и пальто, это в феврале. Здание было закрыто, а все документы увезли на грузовике.

Нацисты не смогли найти измену в этих документах. Там были только счета для оплаты и экзаменационные работы по марксистской теории. Но, может быть, это сейчас считалось предательством. Или, может быть, нацисты сфабрикуют другие документы и поместят их в изъятые. Приказы студентам взорвать штаб-квартиру нацистской партии, или, возможно, Канцелярию? Такие подделки делались не раз, и не только в Германии. Разве в Великобритании не были выиграны выборы на основе якобы «письма Зиновьева»?

Штаб-квартира Коммунистической партии Германии размещалась в доме Карла Либкнехта, и это было место, где нужно было искать измену. Полиция захватила документы, а через два дня пресс-служба герра Геббельса предоставила информацию о «катакомбах» и «подземных хранилищах» тайной и незаконной организации, функционирующей в подвале здания, и так далее. Йоханнес сообщил об ожесточённом конфликте в Кабинете по поводу этих слишком очевидных подделок. Они считали их ниже достоинства немецкого правительства, но, возможно, теперь немецкое правительство не будет иметь достоинства! Еврейская финансист не мог скрыть своего изумления конфузом «джентльмена мошенника», «серебряного лиса» и остальных членов команды Юнкеров. Они сами создали это ложе из роз и слишком поздно обнаружили, насколько там было много шипов.

Ланни беспокоился, что фашисты могли создать письма, подтверждающие, что Ганси Робин проносил динамит в футляре своей скрипки, или Фредди в футляре кларнета. Ведь в школе должны были быть шпионы, и всем было известно, что там мальчики делали и говорили. Ланни спросил: «Йоханнес, почему бы вам всей семьёй не приехать к нам на некоторое время?»

«Может быть, нам всем отправиться в яхтенный круиз», — ответил финансист с усмешкой. — «Когда погода станет немного лучше».

«Погода будет хуже», — настояли на парижском конце линии.

Ланни обсудил эту проблему со своей женой. Она не могла отказать в гостеприимстве Йоханнесу, который её неоднократно радушно принимал. Но ей не нравилась обстановка, которую молодые Робины создавали вокруг себя, и она думала, что они оказывают плохое влияние на мужа. Она утверждала, что опасность не могла быть такой серьезной, как её представлял Ланни. — «Если нацисты хотят получить голоса, они не будут ничего делать с важными людьми, особенно с теми, которых знают за рубежом».

Ланни ответил: «Эта партия полна преступников и дегенератов, и они опьянены властью».

Он не переставал беспокоиться об этом, и когда за несколько дней до приезда Ганси, он спросил Ирму: «Ты не хочешь съездить за ними в Кельн?»

— А зачем, что мы можем сделать, Ланни?

— Во-первых, количество обеспечивает безопасность, а затем, американцы пользуются престижем в Германии.

Конец февраля был не особо приятным временем для автомобилистов, но в их автомобиле было отопление, а с шубами они будут в порядке, если не разразится сильная буря. Ирме нравились приключения. Это было одной из причин почему, она и Ланни так хорошо ладили. Всякий раз, когда один из них предлагал прыгнуть в машину, другой всегда соглашался. У них не было особых дел до этой поездки, и они позволили себе дополнительный день на случай плохой погоды.

Старый Борей был добр, и они покатились вниз по долине Мааса, по которой немцы вторглись во Францию восемнадцать с половиной лет назад. Ланни рассказал своей жене историю Софи Тиммонс, баронессы де ля Туретт, которая попала в центр наступающих армий и бежала от них в телеге крестьянина, запряженной больной старой лошадью.

Они приехали в Кельн поздно вечером и провели следующий день, осматривая величественный собор и картины в ближайшем готическом музее. Ганси и Бесс прибыли на поезде во второй половине дня, а затем решили остаться в гостиничном номере, ничего не делая, чтобы не привлекать внимание к представителю проклятого рода. Среди любителей музыки у Ганси все будет в порядке, для них они были «хорошими европейцами», которые в течение нескольких столетий устанавливали традиции интернационализма. Большинство музыкантов Европы, любимцев публики, состояло из евреев. В концертных программах образовались бы пробелы, если их лишить работы.

Хотела ли аудитория подтвердить сказанное выше бурей аплодисментов, с которыми она приветствовала исполнение Скрипичного концерта Мендельсона молодым еврейским виртуозом? А Ган-си думал ли он об этом, когда он играл Кол нидрей Бруха на бис? Когда аудитория вскочила на ноги и кричала: «Браво!», она на самом деле хотела сказать: «Мы не нацисты. Мы никогда не будем нацистами!» Ланни хотел в это верить, и был тронут. Он был уверен, что у тех восторженных жителей Рейнской области, ожидавших у служебного входа и сопровождавших четырех молодых людей к их машине, была благородная цель. Но на темной улице, под холодным дождём его охватили сомнения, и он подумал, было ли у любезных жителей Рейнской области оружие для их защиты.

Однако, нацистские автомобили их не преследовали, и штурмовики не ждали в отеле Монополь. На следующее утро они подъехали к границе, и никто не искал динамита в двух футлярах скрипок Ганси. Они прошли через рутинную процедуру декларирования денег, вывозимых из страны, а затем были переданы бельгийским таможенным властям. Ланни вспомнил тот день, когда он был выслан из Италии, и с каким облегчением он увидел французские мундиры и услышал французскую речь. Восемь лет прошло, и Бенито, «Блаженный маленький дутыш», по-прежнему высокомерно заявлял, что его преемник еще не родился. Теперь его ловкий трюк копировался в другой и гораздо более могущественной стране, и по слухам, он давал советы. Во скольких еще странах Ланни Бэдд будет наблюдать ту же картину? Сколько еще произойдёт преобразований? Будут ли японские завоеватели Маньчжурии носить новые цвета рубашек или кимоно? Или это будут «Огненные кресты» во Франции? Или группа Мосли в Англии? И если да, то в какую часть мира двинутся сторонники свободы?

Высокая стройная фигура Ганси Робина стояла перед зрителями в симфоническом зале. Перед аудиторией требовательных парижан, чьи аплодисменты следовало сначала заслужить. В первом ряду сидели Ланни, Ирма и Бесс в сильном волнении. Ганси выглядел серьезным, и его поклоны свидетельствовали о чувстве собственного достоинства. Он понимал, что это выступление будет важным, но не слишком нервничал, осознавая свои силы и умения. Дирижер был француз, отдавший всю жизнь служению искусству, которое любил. Его волосы поседели, и те, что остались, обрамляли его блестящую лысину. Он постучал по краю своего пюпитра и поднял палочку. Литавры ударили четыре раза, а затем зазвучали несколько нот робкой походной песни. Затем еще четыре удара, и опять звуки песни. Это был концерт для скрипки Бетховена.

Ганси стоял и ждал со своим инструментом на сгибе руки и смычком с боку. Вступление было изысканным, но он не хотел отвлечь чье-либо внимание от звуков даже движением своих глаз. Ланни Бэдд, сидящий в первом ряду вместе с женой и Бесс, знал каждую ноту этой композиции, он играл на фортепиано транскрипции оркестровой части для Ганси в поместье «Буковый лес». В тот роковой день семь лет назад, когда Бесс впервые встретила пастушонка из древней Иудеи и попала под его чары. Это было одной из причин, почему Ганси сделал этот концерт хитом своей программы. Любовь вдохновляла его исполнение, а любовь есть способ действий с тем, что она затрагивает.

Марш приобрел твердую поступь Бетховена. Оркестр гремел, и Ланни хотел воскликнуть: «Осторожно, Маэстро. У него не так много инструментов!» Но выразительные руки дирижера подали сигнал оркестру смягчить звук, как только смычок Ганси коснулся струн. Песня поплыла вперед, радостная пока еще нежная, добрая, но уже сильная, всеми этими качествами обладала душа Бетховена, и которым душа Ганси оказывала честь. Скрипка пела, и оркестр сопровождал её. Различные инструменты подхватывали мелодию, в то время как Ганси украшал её, кружась вокруг неё, над и под ней, прыгая, перескакивая, совершая искусный полет веселой акробатики. Концерт является способом демонстрации возможностей музыкального инструмента. Но иногда он может также иллюстрировать возможности человеческого духа, его радости и печали, тяжелый труд и триумф, славу и величие. Мужчины и женщины бредут через повседневную рутину, они устают и становятся равнодушными, теряют веру или даже ещё хуже. Но приходит великий художник и раскрывает настежь ворота своего бытия, и они понимают, сколько они потеряли в своей жизни.

Более двадцати лет этот чувствительный молодой еврей посвятил себя одному специфическому искусству. Он сделался рабом нескольких кусков дерева, полос из кишечника свиньи и волос из лошадиного хвоста. И с помощью таких непривлекательных средств Бетховен и Ганси умудрились выразить богатство, элегантность и разнообразие жизни. Они привели слушателей в мастерскую вселенной, где её чудеса задумывались и творились. Истинный процесс массового производства, создающий мириады листьев деревьев и лепестков цветов, крылья насекомых и птиц, образцы кристаллов снега и солнечных систем. Бетховен и Ганси показали работу этого механизма, из которого цвет и изысканность, мощность и блеск лились непрерывным потоком.

Ланни так много шутил над фамилией своего зятя, что он перестал признавать свои шутки каламбуром[119]. Физически Ганси никак не походил на дрозда, но когда слышали его музыку, то на ум приходило, что крылья дрозда проявляют чудеса легкости и изящества, и что каждое перо отдельный триумф. У дрозда сильное сердце, и он летит без остановки над морями к земле. Он летит высоко в верхних регистрах среди гармонических нот, где ощущения острее, чем на земле. В быстрых руладах скрипки Ганси были парение и стремительность всех птиц. В длинных трелях были дрожание крыльев колибри, отливающих фиолетовым, зеленым и золотым цветом в лучах солнца, парящих, словно без движения. Каждый момент это может умчаться, но он по-прежнему остается очарование.

Ганси играл сложную каденцию. В зале ни одного постороннего звука. Оркестранты затаили дыханье, и аудитория тоже. Гаммы бросали вверх и вниз летающие звуки. Вверх, как ветер через сосны на склоне горы, вниз, как водопад, сверкая радугой в лучах солнца. Бетховен проявил искусство, соединив две темы в контрапункте, а Ганси показал мастерство, играя трели двумя пальцами и мелодию двумя другими. Только музыкант мог осознать, сколько лет требуется тренировать нервы и мышцы, чтобы так прижать две струны одновременно, но все могли понять, насколько это было красиво и в то же время безудержно.

Вторая часть была молитвой, где горе смешивается с тоской. Так Ганси мог рассказать о том, что обременяет его душу. Он мог рассказать, что мир был суров и жесток, и что его бедный народ страдал. «Рожденный скорбеть — рожденный скорбеть», — простонали деревянные духовые и звуки скрипки Ганси реяли над ними, вымаливая сострадание. Но нельзя долго плакать с Бетховеном. Он превращает боль в красоту, и во всех его работах нельзя найти хотя бы одну, где бы он оставил слушателя в отчаянии. Там приходит пик мужества и решимости, и тема горя превращается в танец. Автор этого концерта был унижен и разъярен, когда солдаты Наполеона захватили его любимую Вену, он ушел в лес в одиночку и напомнил себе, что завоеватели мира приходят и уходят, а любовь и радость остается жить в сердцах людей.

«Ой, да ладно, радуйся, о, приходи и веселись, приходи одна, приходите все, и танцуйте со мной!» Ланни забавлялся, подыскивая слова для музыкальных тем. Этот танец шел по лугам, усыпанным цветами. Ветры катилась впереди него, а вся живность собралась в веселую процессию, птицы порхали в воздухе, кролики и другие восхитительные создания резво носились по земле. Рука об руку шли молодые люди в ниспадающих одеждах. «О, юноши и девы, О, юноши и девы, приходите смеяться, петь и танцевать со мной!» Это был бунт Айседоры, который навсегда останется в памяти Ланни. Когда буря оркестра заглушила скрипку Ганси, наш слушатель прыгал с вершины горы на другую.

Видимо другие слушатели пережили такие же приключения, и когда прозвучала последняя нота, они вскочили на ноги и попытались рассказать артисту об этом. Ланни увидел, что его зять заслужил триумф. Такой приятный, добрый человек, каким он был, покраснел от усилий, но даже меньше, чем обычно, показывая напряжение, при котором он жил. Люди, казалось, поняли, что здесь был тот, кого не испортит восхищение. Он не собирался любоваться собой и своей славой, он никогда не утратит вкус к жизни. Он будет любить свое искусство и служить ему. Все в этом зале знали, что он был евреем, и что это было время страданий его народа. Антисемитизма, царившего в Париже, не было среди любителей искусства, и крики «Браво!» молодому виртуозу свидетельствовали, что кричавшие были приверженцами дела свободы и человеческой порядочности.

Ланни думал о великом композиторе, друге человечества и защитнике угнетенных. Этот концерт редко исполняли при его жизни, чтобы он почувствовал, если бы услышал исполнение этих солиста и дирижера. Но затем в голову Ланни пришла мысль: «Что бы Бетховен подумал, если бы мог видеть, что происходит на его родине?» Там мечты искусства бежали, и тягостная реальность заняла их место. Ланни подумал: «Немецкая душа была захвачена Гитлером! Что он ей может дать, только своё собственноё безумие? Что он может сделать из неё, только свой искаженный образ?»

Ганси всегда направлялся прямо домой после выступления. Он был обессилен и не хотел рассиживаться без дела в кафе. Он вошел во дворец и уже собирался идти в свою комнату, когда зазвонил телефон. Вызывал Берлин, и Ганси сказал: «Это должно быть папа, он хочет узнать, как прошел концерт».

Он был прав, и сказал отцу, что все прошло хорошо. Йоханнес не стал спрашивать о частностях, вместо этого ошеломил вестью. — «Горит Рейхстаг».

«Herrgottl» — воскликнул сын, повернулся и повторил слова отца для других.

— Нацисты говорят, что подожгли коммунисты.

— Но, папа, это безумие!

— Я не могу обсуждать это. Найдешь новости в газетах, и строй свои собственные догадки. Здание горело в течение нескольких часов, и они говорят, что там были замечены люди, бежавшие с факелами.

«Это заговор!» — воскликнул Ганси.

— Я ничего не могу сказать, но я рад, что вас здесь нет, нужно оставаться там, где вы сейчас находитесь. Это ужасно…

Так Ганси долго не ложился спать. Они сидели и разговаривали, и Ланни, у которого были друзья в газете Le Populaire, позвонил в редакцию, чтобы получить дополнительные сведения. Считалось, что большое здание существенно выгорело, и правительство заявило, что оно было намеренно подожжено эмиссарами Красного Интернационала.

Все четверо молодых людей были знакомы с этим продуманным образцом архитектурного стиля Бисмарка и могли себе представить место происшествия и там, и в других местах в городе. «Это провокация», — заявила Бесс: «Коммунисты не террористы». Ланни согласился с ней, а Ирма держала при себе то, что она думала. Это было естественно, что каждый коммунист называл это заговором, а каждый нацист будет уверен в обратном.

«На самом деле, это слишком очевидно!» — утверждал, Ганси. — «Выборы прошли шесть дней назад, и эти негодяи примут все меры для дискредитации нас!»

«Рабочие не дадут обмануть себя!» — настаивала Бесс. — «Наша партия едина».

Ланни подумал: «старая запись фонографа!» Но он сказал: «Это ужас, как говорит папа. Они сегодня ночью захватят все коммунистические штаб-квартиры по всей Германии. Радуйтесь, что у вас есть хорошее алиби».

Но ни один из музыкантов не улыбнулся этой идее. В своих душах они чувствовали удары, которые получали их товарищи по партии.

То, что произошло в здании Рейхстага в ту ночь 27 февраля, станет предметом споров внутри и за пределами Германии на долгие годы. Но не может быть никаких сомнений в том, что происходило в другом месте. В то время как, четверо молодых людей беседовали в Париже, лидер берлинских штурмовиков, граф Хельдорф, отдавал приказы на арест видных коммунистов и социалистов.

Список жертв был подготовлен заранее с ордерами на арест, каждый с фотографией жертвы. Граф знал, что марксисты были преступники. А Геринг заявил, что сумасшедший голландец, который был схвачен в здании со спичками и другими средствами поджигания, имел при себе коммунистический партбилет. Заявление оказалось неправдой, но оно сработало в нужный момент.

На следующий день Гитлер убедил Гинденбурга подписать указ «об охране государства от коммунистической угрозы», и после чего нацистам путь был открыт. Тюрьмы были переполнены подозреваемыми. В спешке началось создание концентрационных лагерей. Прусское правительство, которое возглавлял Геринг, выступил с заявлением о документах, найденных при обыске в доме Карла Либкнехта за три дня до пожара. Коммунисты были в заговоре с целью сжечь общественные здания по всей Германии, начать гражданскую войну и революцию по российской модели. Планировалось начать грабежи и террористические акты сразу после пожара. Они должны быть направлены против лиц и имущества. Было обещана публикация этих документов, но никто никогда их не увидел, и эта история была забыта, как только она достигла своей цели, оправдания упразднения гражданских свобод во всем, что было Германской республикой.

Когда свидетельства стали просачиваться в газеты Англии и Франции, молодые красные и розовые много часов ломали головы над одним из грандиозных «подлогов» истории. Кто задумал это? И кто это выполнил? Для ответа на первый вопрос лучше всего подходил немецкий летчик мировой войны, который бежал в Швецию, где стал наркоманом и был помещен в психопатическое учреждение. Герман Геринг был человек глыба, нелепо тщеславный, с любовью к ярким образцам форменной одежды, которые делали его мишенью берлинских остряков. Он был также человеком огромной энергии, жестокий и беспринципный, совершенный тип пиратов, которые грабили границы Германской империи в средние века. Он надавал себе титулов и установил свои огромные белые мраморные статуи на Siegesallee, известной берлинским острякам, как «кладбище искусства».

Герман Геринг занимал должности: министра без портфеля, Федерального уполномоченного по воздушному транспорту, министра внутренних дел Пруссии. Эти должности давали ему власть, как и в старые пиратские времена, но, к сожалению, они были выборными. И в следующее воскресенье пролетариат может пойти на выборы и лишить Германа его величия, и это может очень не понравиться человеку аристократических вкусов, другу бывшего наследного принца и Тиссена. Так и случилось, человек действия должен был действовать, для этого его официальная резиденция была связана с Рейхстагом длинным подземным переходом. Также под его командой была хорошо обученная армия, которая могла выполнить его любую команду. Что значит здание по сравнению с будущим нацистской партии?

Человек, которого нацисты, наконец, осудили за это преступление, был слабоумным голландцем, исключенным из Коммунистической партии этой страны. Он бродяжничал по всей Европе. Полиция утверждает, что на допросе он подробно рассказал, что поджёг занавески в ресторане спичками и бутылкой керосина. Но ресторан не был единственным помещением, которое горело. Были взрывы в зале заседаний, и оттуда вырвались пламя и взрывные газы. Глава пожарного управления Берлина заметил дорожки бензина на этажах здания. Сразу после пожара он объявил, что полиция увезла грузовик, груженный несгоревшими горючими материалами с места пожара. Сразу же после его заявления он был уволен со своего поста.

Таковы были сведения, которые молодые радикалы за рубежом собрали вместе и опубликовали в своих газетах. Но газеты, которые могли бы опубликовать такую новость в Германии, были все закрыты, а их редакторы находились в тюрьме, и многие из них были подвергнуты жестоким пыткам. Больно было знать, что ваши товарищи, идеалисты, кому вы верили и за кем следовали, были избиты резиновыми палками, на них танцевали шиповаными сапогами, отбив им почки и раздавив их яички. Еще страшнее знать, что гражданские права были убиты в одной из мировых наиболее развитых стран, и что родина Гете и Баха была в руках людей, которые были способны планировать и совершать такие зверства.

Пожар произвел ожидаемый эффект, он погрузил в атмосферу страха всю Германию. Не только нацисты, но и Папен, и Гугенберг осуждали Красных заговорщиков по радио. Все новые методы пропаганды были поставлены на службу, чтобы убедить избирателей, что Фатерланд был в смертельной опасности коммунистического переворота. Пятница была провозглашена «Днём Пробуждения народа». Нацисты маршировали с факелами, а на горных вершинах и на высоких башнях в городах горели большие костры, нацисты называли их кострами освобождения. «Господи, освободи нас!» — молился Гитлер по радио, а громкоговорители разносили его слова по главным площадям в каждом городе.

В воскресенье люди проголосовали, и нацисты получили больше голосов, их число увеличилось с почти двенадцати миллионов до семнадцати миллионов даже чуть больше. Но коммунисты потеряли только около миллиона голосов, а социалисты практически ничего. Католики фактически оказались в выигрыше, несмотря на все препоны. Оказалось всё же, что немецкий народ не так просто обратить в паническое бегство. Нацисты так и не получили большинства в рейхстаге, поэтому они не могли сформировать правительство без поддержки и одобрения аристократов. Что же из этого выйдет?

Ответ был один, Ади Гитлер пойдет своим путём. Он собирался день за днем пробиваться к своей цели, и никто не мыслил его останавливать. В Кабинете будет повышено количество протестов, и он будет делать то, что он делал на партийных конференциях, спорить, бушевать, ходатайствовать, умолять, обвинять и угрожать. Он не даст больше услышать никого неугодного. Он создаст такой беспорядок, которому нельзя противостоять. Он докажет, что может пережить любую оппозицию и, что его безумие было неуправляемым, а воля неудержимой. Но за этим кажущимся безумием стоят бдительное око и проницательный расчетливый мозг. Ади точно знает, что он делает и как далеко может пойти. Если оппозиция будет слишком сильной, он уступит, даст обещания, а потом на следующий день окажется, что его последователи сделают то, что он хотел сделать, а он будет рассказывать, что не мог их контролировать. Но, если случится что-нибудь серьезное, как пожар Рейхстага, то он об этом ничего не будет знать, он будет полностью ошеломлен, изумлен, шокирован. Но всё будет слишком поздно. Здание сожжено, жертва мертва, а жребий брошен.

Этим приёмам и средствам в достижении намеченной цели он учил своих последователей более чем десять лет. Они должны были стать группой головорезов, которая не остановится ни перед чем, чтобы добиться своего. Ничто на земле или на небе для них не было священным, кроме их дела национал-социализма. Ничто не могло быть неправильным, если оно служило их делу, и ничто не могло быть правильным, если задерживало его хоть на один час. Индивидуально и коллективно они должны стать самыми энергичными и способными преступниками, а также наиболее бесстыдными и стойкими лжецами. Они должны уметь говорить с наиболее мягким и невинным выражением, а если были пойманы, то не должны ничего признавать, но обращать обвинение на другого парня. Тот был лжецом, тот был мошенником, только тот был способен на любые проступки. Адольф Гитлер никогда не признался никому и ни в чём. Он никогда не лгал в своей жизни, он никогда не совершал неправомерных действий. Он был освящённым воплощением, которое жило и было готово умереть за торжество национал-социализма и освобождение немецкого народа.

За десять лет он организовал две частных армии из молодых людей, несколько сотен тысяч фанатиков, проникнутых тем же духом: Штурм абтайлюнг, СА или штурмовые отряды, и Шютц Шта-фель, СС или охранные отряды. Это были люди, которые должны были выполнить его волю. Они станут действовать, пока он ел, отдыхал, спал, даже когда рассказывал всему миру, что он не хотел, чтобы они делали то, что они сделали. Даже если он будет говорить им остановиться, они будут шагать прямо вперед, чтобы раздавить последнего врага национал-социализма внутри Фатерланда, и очистить улицы для коричневых батальонов — обещание, данного Horst Wessel Lied, которую Гитлер научил их петь.

В мире наблюдались внушающие ужас события. И даже физическая безопасность от них не успокаивала чувствительных людей. Ганси и Бесс не могли ни есть, ни спать, Они не могли думать ни о чем, кроме дома и о том, что происходит с их друзьями и коллегами. Штурмовики приходили, когда им вздумается, и делали то, что им заблагорассудится. Полиции было приказано сотрудничать с ними. Они приходили к людям ночью и забирали их, а потом о них ничего не было слышно. Но постепенно, через секретные каналы, слово за словом стала просачиваться информация об ужасных событиях в подвалах штаб-квартиры нацистской партии на Хеде-маннштрассе, в Колумбус-Хаузе и в здании старой военной тюрьмы на генерал-Папен-штрассе.

Папа присылал коротенькие записки, тщательно редактируемые, в них говорилось: «О нас не беспокойтесь, у нас есть друзья». Но Ганси и Бесс знали сотни людей, о которых стоило беспокоиться. Они читали все газеты, какие могли получить, и пытались анализировать разные публикации по каждому событию и догадываться о судьбе своей «единой партии». Они писали тревожные письма, а потом волновались, потому что ответов не было. Что случилось с тем или иным лидером? Конечно, кто-то должен убежать. Чтобы добраться из Берлина в Париж, требовалось немного времени.

Очень трудно заниматься музыкой в таких условиях. Им пришлось вспомнить историческую фразу: когда безумцы выходят на свободу у себя на родине, гибнет великая цивилизация. Но молодая пара дала обязательства и должна была их выполнять. Они должны были позволить Ланни и Ирме довести себя до Жуана. Там переодеться должным образом, ехать на виллу к Эмили и исполнить не слишком скорбную программу. На бис Ганси сыграл одну из своих любимых вещей, еврейскую молитву Ахрона. Композитор вложил в эту вещь две тысячи лет плача и стенаний. Исполнение было замечательным, и светская аудитория была глубоко тронута. Слезы текли по щекам Ганси, и он хотел сказать: «Это мой народ плачет сейчас в Германии».

Но нет, он не мог ничего сказать, правила хорошего тона не позволяли этого. Искусство должно оставаться внутри своей башне из слоновой кости, и не спускаться в мрачную равнину, где в темноте сражаются невежественные армии. Элегантно одетые дамы с чувствительной душой наслаждались скорбными звуками скрипки, но не будут плакать над евреями, которых избивали руками и ногами в подземных казематах старинных замков и тюрем с другой стороны восточной границы.

Ганси и Бесс не вернулись в Германию. Папа и мама запретили им приезжать, а Ланни запретил им уехать. Робби Бэдд прислал телеграмму, запрещающую Бесс вернуться в Германию. Но самым главным был запрет Адольфа Гитлера для них обоих. Он объявил его заключением в тюрьму всех видных коммунистов и объявлением, что они больше не смогут оказывать никакого влияния и достигнуть какой-либо цели в Германии. Политика Schrecklichkeit¹³⁵, ставшая известной во время мировой войны, не работала для внешнего мира, но, безусловно, была применима внутри Фатерлан-да.

В Бьенвеню был третий дом, называемый домиком, и молодая пара поселилась в нем. Бьюти чувствовала себя точно так же, как и Ирма, она не хотела красных в своем окружении и красной атмосферы в своем доме. Но она тоже была гостем на Бесси Бэдд и в берлинском доме, и не могла не вернуть гостеприимство. Она не могла отказать дочери Робби. Компромисс был выработан без единого сказанного слова. Ганси и Бесс не будут приглашать своих красных друзей в поместье, но могут встречаться с ними в Жуане или Каннах. Это помогло немного, но не полностью. Для молодой пары все их проблемы остались с ними в их мыслях и взглядах.

Это было то же самое, чему Ланни стал свидетелем десять лет назад, когда Муссолини захватил власть. Толпы беженцев бежали от террора, и, естественно, прошло не так много времени до того как, они обнаружили, где жили Ганси и Бесс. Молодая пара считалась богатой, и, по сравнению с состоянием большинства коммунистов, они были богатыми. Они никому не могли сказать нет. И что означает слово «товарищ», если не открыть свое сердце и свой кошелек во времена страданий? Папа выслал бы деньги, но они не просили, так как можно было предположить, что все письма оттуда и туда перлюстрируются. Но папа мог догадаться, а для него никакая цена не была слишком высокой, чтобы удержать своих любимцев от возвращения в опасность.

Но он и не мог отправить столько, сколько требуется. Ни кошелек Фортуната, ни прикосновение Мидаса не покроют нужды всех пострадавших от Гитлера. Либо нужно иметь шкуру носорога, либо душевную боль. А судьба позаботится о новых способах страданий каждый день, каждый час, если ей позволить это. Наиболее достойные сожаления жертвы, самые трагические истории. Люди, которых мучили, пока они не были физически и психически сломлены. Люди, чьих мужей или жен, возлюбленных, детей, родителей и т. п., пытали, или могут пытать завтра. Люди, которые бежали, оставив все, и не имели денег на еду. Люди, выпрашивающие деньги на железнодорожный билет, чтобы вызволить человека из лап злодеев.

У Ганси и Бесс была еда, её готовила одна из родственниц Лиз, работавшая на них. И вот эта девушка стала сообщать, что у них нечего есть. Они отдали свой последний франк какому-то голодному товарищу, и даже выносили из дома еду, которую получили в кредит. Бьюти приглашала их к столу, и они приходили, потому что, в конце концов, нельзя играть, если не есть. И не падать же Ганси в обморок в середине концертов, которые они давали в пользу беженцев. Бьюти не выдержала и заплакала, заплакала и Бесс, у них был большой эмоциональный срыв. Но у них не было слов, которое они могли сказать друг другу, не вызвав противоположных доводов.

Бьюти хотела сказать: «Боже мой, девочка, что ты знаешь о Европе, я прожила здесь больше лет, чем мне хотелось бы сказать, но я не могу вспомнить время, когда бы ни было людей, спасавшихся от бед из разных мест. Еще до войны здесь были революционеры из России, евреи, люди с Балкан, из Испании, из Армении, я забыла большинство мест. Как ты думаешь, сможете ли вы решить все проблемы в мире?»

Бесс хотела ответить: «Это ваши буржуазные взгляды». Но это нельзя сказать хозяйке, чьим гостеприимством пользуешься, так что ограничимся утверждением: «Это мои товарищи, и это мое дело».

Ланни и Ирма вернулись в Париж, и там всё было то же самое. У беженцев был адрес Ланни, первые получили его от дяди Джесса, а остальные друг от друга. Это был чрезвычайно респектабельный адрес. И любому товарищу, оказавшемуся в беде, было непонятно, как человек, который жил, хотя бы временно, во дворце герцога де Белломона, может не купаться в золоте, и не быть в состоянии помочь ему и всем его товарищам, его сестрам, двоюродным братьям, его тетям, оставшимся на родине, и взять их всех в Париж и поселить их в одном из гостевых апартаментов во дворце, или, по крайней мере, платить за аренду места на чердаке. Это была мучительная ситуация для моральных качеств многих несчастных людей. Не все из них были святыми, и голод толкал их к всевозможным уловкам. Были красные, которые преувеличивали свои страдания. Были просто нищие и жулики, выдающие себя за красных или за кого-нибудь ещё, чтобы получить подачку. Шло время, и ситуация ухудшалась, потому что число паразитов увеличивалось и множилось, и они, как и все другие существа, автоматически приспосабливались и совершенствовали способы, чтобы выжить.

Ланни прошёл через это и получил много дорогостоящих и болезненных уроков от беженцев от фашизма. Но теперь всё было хуже, потому что Гитлер выучил уроки Муссолини и применял их с немецкой основательностью. Кроме того, собственная позиция Ланни была еще хуже, потому что у него была богатая жена, и ни один беженец не мог понять, как он, живя с ней, не мог от нее получить деньги. Судя по машине, на которой он ездил, по костюмам, которые он носил, по местам, которые он посещал, он должен получать деньги от жены! Был ли он подлинным сочувствующим, или просто плейбоем, ищущим острых ощущений? Если последнее, то, безусловно, это было справедливо для тех, не получил от него денег. Портные, рестораторы и все другие отстаньте от него и не смущайтесь его ложной скромностью.

У Ирмы, как и у Бьюти, были «буржуазные взгляды», и она хотела сказать, что говорят буржуазные дамы. Но она к этому времени узнала, что обижает её мужа и что, если настаивать, вызывает его гнев. Они так много раз были счастливы вместе, что ей хотелось избежать ссор, как делали многие другие молодые пары. Она убрала свои мысли на тему классовой борьбы, и попыталась с помощью различных способов удержать своего слабовольного партнера от искушения. Слугам сказали, что сомнительным на вид незнакомцам отвечать, что месьё Бэдда нет дома, и что они не знают, когда он вернется. Ирма изобретала и более тонкие способы, чтобы держать его занятым и отвлекать его от компании красных депутатов и розовый редакторов.

Но Ланни не мог не понимать тонкостей. Он был воспитан в среде буржуазных дам, знал их взгляды и понимал, когда им они манипулировали и почему. Он пытался играть честно и не давать слишком много денег Ирмы беженцам, и не слишком своих собственных, чтобы не остаться без средств. Это означало, что он тоже должен был хитрить и оправдываться перед несчастными. А тогда он стыдился себя, и у него было тяжело на душе, потому что мир был не такой, как он хотел, и он не был таким благородным и со щедрой душой, каким он хотел видеть себя.

Как ни крепился, Ланни не смог удержаться от споров с людьми, с которыми он встречался. Политические и экономические вопросы сами навалились на него. Люди, которые приходили в дом, хотели поговорить о том, что происходит в Германии, и узнать, что он думал, или, возможно, они уже знали это, и хотели вызвать его на спор. Никто не был лучше обучен салонным манерам, чем сын Бьюти Бэдд, но в эти времена даже французская вежливость не помогала. Люди не могли слушать идеи, которые они считали возмутительными, не высказывая своего неодобрения. Прошли старые дни, когда лакомым кусочком сплетни считалось, что Мистер Ирма Барнс придерживается социалистических взглядов и что его жена была расстроена этим. Но сегодня это превратилось в серьезное дело и сделалось совсем невыносимым.

«Я полагала, вы говорили, что вы не коммунист», — заметила мадам де Клуассон, жена банкира, кислым тоном.

— Я не коммунист, мадам. Я только защищаю фундаментальные свободы, которые были и являются славой Французской Республики.

— Свободы, которые отрицают коммунисты, я слышала!

— Даже при этих условиях, мадам, мы не хотим быть похожими на них или отказаться от того, что нам дорого.

— Это звучит очень хорошо, но это означает, что вы делаете именно то, что они хотят.

Вот и все, но этого было достаточно. Мадам де Клуассон была важной особой, и ее влияние может означать успех или неудачу для американки с социальными амбициями. Ирма не слышала этой словесной стычки, но какая-то добрая подруга приложила все усилия, чтобы донести ей об этом. И она поняла, что это может отменить все достижения, которых она добилась в прошлом году. Но все-таки она промолчала. Она хотела быть справедливой, и она знала, что Ланни был честен. Он рассказал ей о своих чудачествах, прежде чем попросил её руки. И она приняла его предложение на его условиях. Ей не повезло, что она не поняла, что означает иметь мужа с социалистическими взглядами, которые буржуазная мораль не может отличить от коммунистических.

Новый Рейхстаг был созван в кратчайшие сроки. Его провели в Потсдаме, месте старой прусской славы, и Гитлер привлёк свой гений на изобретение церемоний, чтобы выразить свои патриотические намерения и пробудить надежды немецкого народа. Вся территория была расцвечена новыми флагами с Hakenkreuz[121], которые декретом Кабинета должны были заменить флаги умирающей Республики. Еще раз костры вспыхнули на вершинах холмов и прошли факельные шествия всех нацистских, студенческих и детских организаций. Гитлер возложил венок на могилу своих погибших товарищей. Гинденбург открыл Рейхстаг, и церемония транслировалась по всем школам. «Богемский капрал» выступил с вдохновенной речью, в которой он рассказал своему бывшему фельдмаршалу, что, сделав его канцлером он «совершил брак между символами древней славы и молодых сил».

Гитлер хотел двух вещей: получить власть над Германией и, чтобы внешний мир оставил его в покое, пока он делал это. Когда Рейхстаг начал проводить регулярные сессии в здании Кролль-оперы в Берлине, он выступил с тщательно подготовленной речью, в которой заявил, что коммунисты подожгли здание Рейхстага, и что их измена должна быть «смыта с варварской жестокостью». Богатым было сказано, что «капитал служит бизнесу, а бизнес народу», и что должна быть «сильная поддержка частной инициативы и признание собственности». Богатые были удовлетворены полностью. Немецким крестьянам он обещал «спасение», а армии безработных было обещано «восстановление производственного процесса».

Чтобы воплотить в жизнь эту программу, он испросил полномочий в хитро изложенном документе, который он назвал «законом удовлетворения потребностей народа и империи». Целью закона было разрешить нынешнему кабинету, и только нынешнему кабинету устанавливать законы и тратить деньги, не советуясь с рейхстагом. Прямо об этом сказано не было. Он просто отменил номера статей в Конституции, в которых были прописаны эти важные полномочия рейхстага. Новые полномочия истекали к концу четырех лет, или раньше, если любой другой кабинет придет к власти. Никто, кроме Адольфа не будет никогда фюрером Германии!

Этот закон сочетался с «комплексом законности» нового канцлера. Он хотел получить инструменты власти в свои руки так, чтобы большая часть населения принимала их, как надлежащую правовую процедуру. Его речь в поддержку закона была тщательно разработана, чтобы удовлетворить возражения всех других сторон, за исключением коммунистов, которые были изгнаны со своих мест, и социалистов, которые вскоре разделят их участь. Толпа вооруженных нацистов стояла снаружи здания, выкрикивая свои требования принять этот закон, и он был принят большинством голосов, 441 за и 94 против, противники быть социалистами. Тогда Геринг, президент рейхстага, заявил, что сессия откладывается. Так великий народ потерял свои свободы, хотя радовался, что приобрел их.

В течение этого периода волнения сотрясали Соединенные Штаты, как и Германию. Кризисы и неудачи стали эпидемией. То в одном штате, то в другом распоряжением губернаторов закрывались все банки. Робби Бэдд писал, что это происходит потому, что люди в стране не могут согласиться, чтобы их делами управлял демократ. После инаугурации, а она произошла за день до выборов Гитлера, его первым действием стал приказ закрыть все банки в Соединенных Штатах. Для Робби это означало примерно то же самое, что конец мира. Его письмо по данному вопросу было настолько пессимистично, что его сын был вынужден послать ему телеграмму: «Не унывай, у тебя по-прежнему есть еда».

Действительно всё было не так плохо, как ожидалось. Люди восприняли это как шутку. Самый богатый человек в стране мог оказаться только с несколькими центами в кармане, и это было все, что он имел. Его друзья считали, что это было забавно, и он тоже вынужден был смеяться. Но все доверяли ему и брали его чеки, так что он имел все, что хотел, как и прежде. Робби хватало на еду, как и любому другому Бэдду. При этом они слушали внушительный голос по радио, сообщавший им со спокойной уверенностью, что новое правительство будет действовать, и действовать быстро, и что все проблемы страны будут решены. Новый курс двинулся вперед.

Первым шагом стало присоединение к Великобритании и другим странам, ушедшим от золотого стандарта. Для Робби это означало инфляцию, и что его страна увидит, что случилось с Германией. Следующим — разборка с банками, и решение, каким надёжным банкам оказывать правительственную поддержку. Результатом этого шага было смещение Уолл-стрита в Вашингтон. Правительство стало центром власти, а банкиры поспешили прибежать со своими адвокатами и их портфелями. Тут было много бессмыслицы и всевозможных промахов. Америка собиралась стать землей нелепостей в течение многих лет, а Робби Бэдды получили бесконечные поводы для насмешек и осуждений. Но бизнес стал подниматься, а людям было снова, что есть, а не только Бэддам.

У Ланни не было никаких проблем, ибо французские банки не были закрыты, и у него были деньги, чтобы разделить их с его беженцами. Если доход Ирмы был заморожен, они могли вернуться в Бьенвеню, в своё убежище, как она его называла. Ей никогда в ее жизни не приходилось самой зарабатывать деньги, так что ей было легко принять жизнерадостное отношение своего мужа к событиям. Если она потеряет состояние, то и все потеряют тоже, и у неё не будет никакого чувства неполноценности. Действительно, это было довольно интересно, и молодое поколение восприняло это, как азартную игру. Ирма колебалась между этой позицией азартной игры и своей мечтой о величественном и утончённом салоне. Когда Ланни указал ей несовместимость этих двух крайностей, она рассмеялась.

К ним на несколько дней заехал Рик. Его финансовое положение изменилось настолько, что ему не пришлось беспокоиться о поездке в Париж, его занятия предполагали встречи с разными людьми и наблюдение за обстановкой на местах. Хромой экс-пилот, будущий баронет, драматург, чья пьеса сделалась хитом, смотрелся романтической фигурой, хотя в его высказывания отличались экстремизмом. Дамы были в восторге от него, и Ирма обнаружила, что обладает тем, что можно назвать знаменитостью, созданной собственными руками. Она могла рассказать фешенебельной публике, что Ланни был близким другом детства Рика и возил его на конференции по всей Европе, помогал планировать и даже перерабатывать его пьесы. А она, Ирма, помогла финансировать его пьесу, ставшую хитом, и не только вернула свои деньги обратно, но и получила значительная прибыль. Это была её первая собственная инвестиция, которой она гордилась и могла похвастаться об этом своей матери и нескольким дядям.

Ирма всё больше и больше приходила к мысли, что ей нравится английское отношение к жизни. Англичане были эмоциональны, как это можно было скоро заметить, но были сдержаны и выражали свое мнение спокойно, даже иногда недоговаривая. Они не повышали голоса, как это делали многие американцы, или не жестикулировали, как французы, или не бахвалились, как немцы. Они имели длительный опыт управления, и считали его дарованным свыше. Но в то же время они были готовы рассмотреть другую точку зрения и выработать компромисс. Особенно это касалось континентальных дел, где они стремились стать посредниками между французами и немцами. Дени де Брюин говорил: «Vraiment[122], они всегда щедры за счёт французских интересов!»

Конференция по ограничению вооружений по-прежнему заседала в Женеве, по-прежнему шли пререкания, демонстрируя нежелание каждой страны доверять любой другой, или уступить, если это может стать выгодным конкурирующей нации. Рик, социалист, охарактеризовал их так: «Дело не в том, что им не хватает рынков, они не могут договориться, как разделить их». Джесс Блэклесс, коммунист, заметил: «Они, как потерпевшие кораблекрушение на плоту, у которых кончилась еда, все знают, что кто-то должен быть съеден, но кто согласится стать первым?»

Так как между англичанами и французами часто проводились приватные встречи, то Париж постоянно посещали британские чиновники. Рик привел некоторых из них во дворец на чай и на танцы, и именно для этого Ирма хотела использовать дворец. Она прочувствовала, что получала что-то от своих денег, конечно, она не могла использовать такую грубую фразу. Среди тех, кто пришел, был лорд Уикторп, которого она встречала в прошлом году в Женеве. Он занимал какой-то ответственный пост, и разговаривал с Риком и Бэддами, как с посвященными. Ирма внимательно слушала, потому что ей, как хозяйке, следовало что-то говорить, и она не хотела попасть впросак. После она просила Ланни объяснить то, что она не поняла. Кстати, она заметила: «Я хочу, чтобы ты мог принимать вещи также взвешенно, как это делает Уикторп».

«Дорогая», — ответил он: «Уикторп британский аристократ и находится здесь, чтобы бороться за интересы империи. Он получил всё, что хотел, поэтому, естественно, он может принимать вещи легко».

— Разве ты не получил то, что хотел, Ланни?

— Совсем нет! Я хочу лучшей жизни для всех людей, которые не живут в Британской империи, и для многих, живущих в империи, которых Уикторп не брал в расчёт.

— Но, Ланни, ты слышал, как он говорил: «Мы теперь все социалисты».

— Знаю, дорогая, это формула. Но у них своё определение этого слова, и оно означает, что Уикторп будет управлять и решать, что должны получать рабочие. Что будут платить обитатели трущоб в Ист-Энде владельцам земли, и как эксплуатировать крестьян в Индии и негров в Южной Африке, чтобы обеспечить роскошь для держателей британских облигаций.

«О, Боже!» — воскликнула потенциальная salonniere». — «Кто захочет приходить к нам, если ты будешь так говорить?»

Ланни интересовали мнения этих официальных лиц. Они уселись в роскошной библиотеке дома, арендованного его женой. И Ланни слушал, как Рик обсуждал нацистское движение с Уиктор-пом и его секретарем, Реджи Кэтледжем, который также был его двоюродным братом. Их взгляды не стали новостью для Ланни, его отец, разъяснил их, когда он был совсем маленьким мальчиком. Руководящие классы Великобритании проводили постоянную политику, никогда не разрешать одной стране стать достаточно сильной, чтобы доминировать на континенте. Независимо какой может оказаться эта страна, они бы поставили перед собой задачу взрастить ей конкурента в качестве противовеса.

Уикторп не любил ни нацистов, ни то, что они делали, но и не ругал их. Он просто сказал, что они были шайкой хамов. Он считал само собой разумеющимся, что их фантастические обещания были сделаны только для получения власти. «Это всего лишь политика», — сказал он, и не беспокоился, считая, что хамы могут говорить то, о чем никогда не думали. Англичане слушали с интересом, как Ланни встречался с Гитлером, И даже задали ему несколько вопросов, но, в конце концов, остались при своем мнении.

«В нашей общественной жизни всегда было много сумасбродов», — сказала его светлость. — «Ты и я слишком молоды, чтобы помнить, как старый Джон Бернс бывало неистовствовал в своих выступлениях на Трафальгарской площади, но мои родители ходили послушать. Спустя много лет после этого можно было встретить старину в Нью-Реформ-клубе и услышать, как он рассказывал об этом, вряд ли он мог говорить о чем-нибудь еще».

«Он был трезвенником, но лицо его было красным, как у индюка», — добавил Кэтледж.

«Гитлер не пьет тоже», — сказал Ланни. но его собеседники, казалось, не придали этому никакого значения.

Они продолжили и рассказали Рику, что высокомерные французские империалисты, и их дипломаты доставили много неприятностей в Сирии, Ираке и других местах. Французские банкиры имеют большие запасы золота и используют их, чтобы доставить неудобства своим конкурентам. Уикторп не сказал, что Гитлеру положено занять французов, но его высказывания выявили простую идею, что нельзя доверять любой слишком могущественной группе иностранцев. Можно было легко догадаться, что он был не слишком расстроен тем, что произошло на Уолл-стрите за последние четыре года. Потому что большая часть процветания Великобритании зависело от того, что она являлась центром денежных потоков, и было бы совсем плохо, если бы доллар оказался более устойчивым, чем фунт.

Уикторп и его двоюродный брат прояснили, какую роль отводят Гитлеру в мировых делах. Если предположить, что он останется у власти, ему надо воевать с Россией. Его географическое положение логически предполагало сделать это. Для Великобритании этот фактор это сделать мешал. Ланни хотел спросить: «Почему кто-нибудь должен воевать с Россией?», — но боялся, что это будет некорректный вопрос.

Вот сидел этот высокий молодой лорд, с гладкой кожей, розовощекий, со светлыми волосами и маленькими усиками. Тщательно ухоженный, совершенно непринужденный. Нельзя сказать, что прекрасно образованный, ибо он не знал много важных вещей, например, науку и реальную экономику, в отличие от классической теории. Он знал древнегреческую и римскую цивилизацию, Ветхий Завет, в изложении англиканской церкви. Он располагал информацией о последних мировых событиях. Он обладал совершенным самообладанием, прекрасными манерами и мастерством держать при себе мысли, которые не мог довести до лиц, не имевших право на это. Он был уверен, что был джентльменом и христианином, но он воспринимал как должное, что его обязанностью было кропотливо разрабатывать и планировать одну из самых жестоких и кровавых войн.

«Вы знаете, что вы могли бы успешно торговать с Советским Союзом», — мягко предложил Ланни: «Они имеют сырье и у вас есть машины».

— Да, Бэдд, но нельзя думать только о бизнесе, есть моральные факторы.

— Но, возможно, красные смягчатся и приобретут чувство ответственности, так же, как и нацисты?

— Мы не можем доверять паршивцам.

— Мне говорили, что они регулярно оплачивают свои счета. Чейз Национальный банк хорошо зарабатывает на них.

— Я не имею в виду в финансовом отношении, я имею в виду политически. Они начинают ломиться на Балканы, в Индию, в Китай. Их агенты все время пытаются устроить революцию.

Ланни упорствовал: «Вы не думали о возможности того, что, если вы не будете торговать с ними, то торговать будут нацисты? Их экономики дополняют друг друга».

— Но их идеологии на противоположных полюсах.

— Пожалуй. Но вы же сами говорите, как меняются идеологии, когда люди получают власть. Мне кажется, что Сталин и Гитлер самостоятельно выбились в люди, и могли бы понять друг друга. Предположим, однажды Сталин скажет Гитлеру, или Гитлер Сталину: «Глянь, дружище, англичане хотят, чтобы мы уничтожили друг друга. Почему бы нам не сделать тоже самое с ними?»

«Я признаю, что было бы очень плохо», — ответил молодой лорд Уикторп. Он сказал это с улыбкой, не принимая всё всерьез. Когда Рик указал ему на это, он привёл еще один аргумент, почему нельзя рассматривать масштабную сделку с Советским Союзом. Это оказало бы влияние на внутреннюю политику у себя дома. «Это подняло бы красных, и вернуло бы лейбористов к власти».

Рик сказал Ланни, когда они остались одни: «Класс сильнее страны!»

Нацистская программа репрессий евреев выполнялась постепенно шаг за шагом, что стало обычаем для нацистов. Были изгнаны государственные служащие еврейской национальности, и на их места были поставлены настоящие арийцы правильной партийной принадлежности. Еврейским юристам запретили практиковать в судах. «Еврейские знаки» были наклеены или нарисованы на местах расположения предприятий, принадлежащих презираемой расе. Избиения и терроризм тайно поощрялись, с целью вытеснения евреев и лишения их рабочих мест и собственности. Когда такие инциденты отмечались в прессе, то обвинения предъявлялись «неизвестным лицам, маскирующимся под штурмовиков».

Но беженцы, прибывшие во внешний мир, сообщали правду, и евреи во всех странах пришли в негодование. Они и их сторонники провели митинги протеста, и было начато движение за бойкот торговли с Германией. Реакция в Фатерланде была незамедлительной, и Йоханнес писал об этом. Примечательно, что он писал только Ланни и никогда своему сыну, отправляя письма без подписи и без марок, чтобы не идентифицировать их. Передача информации иностранцам объявлялась преступлением, караемым тюремным заключением, Йоханнес в своих письмах называл Ланни немцем, и предупредил его никому не рассказывать об этом в Париже!

Бойкот вызвал беспокойство в деловых кругах страны, и в то же время гнев партийных лидеров, стало вопросом, чья точка зрения будет преобладать. Юпп Геббельс призвал к бойкоту еврейских предприятий в Германии, и результатом была паника на бирже, т. к. некоторые из главных предприятий Фатерланда принадлежали евреям, в том числе большие универмаги Берлина. Они входили в список предприятий, которые первоначальная программа партии обещала «обобществить», и теперь ярая молодежь из СА и СС ждала, чтобы пойти и выполнить обещание.

По словам Йоханнеса, кабинет по этому вопросу разразился привычной перебранкой. Бизнес-магнаты, которые финансировали приход Гитлера к власти, обрушились на него с упрёками. Как они могут платить налоги, как будет финансироваться правительство, если хулиганов спустили с цепи, чтобы разрушить бизнес, как дома, так и за рубежом? Результатом этого перетягивания каната стал любопытный и довольно комичный компромисс. Бойкот, который объявили партийные фанатики, должен был начаться первого апреля, но он будет продолжаться в течение только одного рабочего дня в течение восьми часов. Затем Германия будет ждать три дня, чтобы увидеть, есть ли адекватная реакция со стороны иностранных агентов и еврейских вампиров, которые так бесстыдно лгали о Фатерланде. Если они покажут раскаяние и откажутся от своих наглых угроз, то Германия, в свою очередь позволят еврейским предприятиям мирно продолжить свою деятельность. В противном случае они будут сурово наказаны, возможно, уничтожены, и вина будет возложена на еврейских вампиров за рубежом.

Этот бойкот был идеей доктора Геббельса. Сам фюрер быть занят реорганизацией различных земельных правительств. Вечером перед событием калека карлик с огромным широким ртом выступил перед товарищами по партии на заседании в зале на западной окраине. Штурмовики слушали его по радио по всей Германии. Оратор призвал к демонстрации «железной дисциплины». Не должно быть никакого насилия, но все еврейские учреждения будут пикетироваться, и ни один немец или немка не войдет такое место.

День бойкота совпал с нацистским праздником. Евреи остались дома, а коричневорубашечники прошли маршем через все города и поселки Фатерланда, распевая свою песню о том, что ножи должны пролить еврейскую кровь. Они разместили «еврейские знаки» везде, где торговцы не смогли доказать, что у них были четыре арийские бабушки и дедушки. Они сделали то же самое для врачей и больниц, используя плакат, на котором размещалась круглая желтая капля на черном фоне, признанный по всей Европе знак карантина. Таким образом, они сказали миру, что врач-еврей это также плохо, как оспа или скарлатина, тиф или проказа, которые тот пытался вылечить.

После этих приказов бойкот прошёл хорошо в фешенебельных районах, но в бедных районах и небольших городах ярые штурмовики наклеивали знаки на лбы покупателей в еврейских магазинах, они раздели и избили женщину, которая настаивала на входе в магазин. В тот же вечер состоялся гигантский митинг на аэродроме Темпельхоф, и Геббельс торжественно объявил о демонстрации, которая была дана миру. Наглые иностранцы впали в благоговейный страх и поставлены на колени. Так как большинство газет теперь были конфискованы, люди могли либо поверить этому, либо не верить ничему. Иностранцы, конечно, смеялись. Они знали, что они не впали в благоговейный страх, а массовые митинги и распространение листовок о бойкоте продолжались. Но нацистские лидеры решили объявить об обратном, и на следующий день мыли окна по всей Германии, и «бизнес как обычно» стал девизом, как для арийцев, так и не-арийцев.

Возникло любопытное явление на этом антисемитском безумии. Была образована «Ассоциация евреев Германии», издавшая манифест о том, что к евреям относятся справедливо, и что не было ни слова правды в рассказах о зверствах. Некоторые известные евреи подписали его, и среди них было имя Йоханнеса Робина. Возможно, он действительно верил в это, кто бы мог сказать? Он должен был читать только немецкие газеты, как и все остальные. Те иностранные газеты, которые сообщили о зверствах, были запрещены. Возможно, он считал, что внешние бойкоты могут принести больше вреда, чем пользы, и что шестьсот тысяч евреев Фатерланда были не в состоянии оказать сопротивление немцам, которых было сто раз больше. Евреи выживали веками, сгибаясь, как ивы, вместо того, чтобы стоять, как дуб. Йоханнес не обсуждал этот предмет в своих письмах, либо с маркой или без неё. Было ли ему немного стыдно за то, что он сделал?

Американец считал, что человек вряд ли может быть счастлив в таких условиях. Ланни написал тщательно отредактированное письмо о том, что Ганси давал важные концерты, а Ирма проводила различные социальные мероприятия. Они были бы рады видеть всю семью в сборе. Йоханнес ответил, что некоторые деловые вопросы удерживают его от поездки прямо сейчас. Он объяснил им, что не надо беспокоиться о новых указах, запрещающих любого покинуть Германию без специальных паспортов, ибо он может получить их для себя и всей семьи, когда захочет. Он добавил, что Германия является их домом, и все они любят немецкий народ. Это было правильное письмо для еврея, и, возможно, что там все утверждения были верны, только с несколькими оговорками.

Нацисты извлекли урок из бойкота, хотя они никогда не признавали его. Бравурный этап преследований закончился, и они приступили к спокойной работе, чтобы достичь своей цели. Удаление евреев и тех, кто был в браке с евреями, быстро продолжилось. Ни один еврей не мог преподавать в школе или университете в Германии. Еврейский адвокат не мог практиковать. Ни один еврей не мог занимать какую-либо официальную должность, вплоть до мелкого клерка. Это означало, что освобождались десятки тысяч постов для рядовых нацистов. Это был способ сдержать обещания, данное им, которые выполнить было гораздо проще, чем обобществление промышленности или разделение латифундий.

Безработные интеллектуалы нашли работу по проведению генеалогических исследований для миллионов людей, которые желали установить своё происхождение. Чрезвычайные находки: были лица, имевшие арийских матерей и еврейских отцов, или арийских бабушек и еврейских дедушек, которые заказывали исследования о морали своих женских предков. Показав себя бастардами, они получили право считать себя арийцами! Вскоре нацисты обнаружили, что некоторые евреи были полезны, так была официально создана каста «почетных арийцев». Поистине казалось, что великий народ сошел с ума. Но этот факт был хорошо известен психиатрам, нельзя убедить безумца, что он безумец, и эти попытки делают его ещё более безумным.

Так или иначе, до известных евреев довели, что им лучше отказаться от директорских кресел в корпорациях и от других руководящих постов, на которые положили глаз племянники или кузены некоторых нацистских чиновников. Часто использовались такие методы, как самоубийство евреев. И, хотя в прессе эти события не освещались, молва о них распространялась по подпольным каналам. Так было и с террором. Люди исчезали, и появлялись слухи, а иногда слухи были страшнее, чем действительность. Старые тюрьмы, государственные учреждения, старые армейские казармы, которые стояли пустыми после Версальского договора, были превращены в концентрационные лагеря и быстро заполнялись мужчинами и женщинами. Грузовики привозили новых заключённых каждый день. Их общее количество достигло ста тысяч.

Ланни снова написал, что его друзья совершают ошибку, не приезжая и не становясь свидетелями триумфов Ганси в музыке и Ирмы в социальной сфере. На этот раз Йоханнес ответил, что его заботы о бизнесе ему надоели, и что его врачи советуют морскую прогулку. Он поручил готовить Бесси Бэдд к выходу в море. Он хотел, чтобы Ганси и Бесс встретили его в одном из северных портов Франции, и он надеялся, что Бэдды тоже примут его предложение, и прибудут на борт всей семьёй, Ланни и Ирма, мистер и миссис Дингл, Марселина и крошка Фрэнсис, со всеми гувернантками и медсестрами, как им заблагорассудится. Как и прежде, круиз будет в той части мира, какую предпочтёт семья Бэдд. Йоханнес предложил снова пересечь Атлантику и посетить Ньюкасл и Лонг-Айленд. Затем, осенью, они могут пойти на юг в Вест-Индию, и, возможно, через Панамский канал в Калифорнию, а если они захотят, то в Гонолулу и Японию, Бали, Яву, Индию, Персию, во все романтические, живописные и исторические места, какие они могут придумать. Университет с дизельным мотором!

Это предложение заставило Ирму принять решение, которое она откладывала до последнего момента. Будет ли она арендовать дворец еще один год? Она привыкла к нему, и у неё был компетентный хорошо обученный персонал. Она также утвердилась, как хозяйка светского салона, и казалось позором потерять все это разом. Но, с другой стороны, денег становилось все меньше и меньше. Ужасная депрессия, Ланни показал ей расчеты экономиста, утверждавшего, что депрессия стоила Соединенным Штатам в шесть раз больше стоимости мировой войны. Благодаря Корпорации финансирования реконструкции, шли процентные платежи по промышленным облигациям, но по акциям «голубых фишек» Ирмы не было никаких дивидендов, и она говорила своим друзьям, что она жила на шоколаде, печенье, и кока-коле, что означало не ее диету, а ее дивиденды.

У неё на руках было поместье Шор Эйкрс с его огромными накладными расходами. Ей пришлось урезать помощь своей матери, а мать, в свою очередь уведомила весь персонал, что они могут остаться и работать только за содержание, но зарплаты больше не будет. Тем не менее, счета за еду были огромны, а налоги немыслимыми, а когда они были мыслимыми? Письма миссис Барнс внушили её дочери чувство приближающейся нищеты.

— Тебе действительно нет дела до этого дворца, правда, Ланни? Так спросила потенциальная нищая, лежа на розовой атласной роскошной кровати, на которой г-жа де Ментенон развлекала, как говорили, короля-солнце.

— Ты знаешь, дорогая, я не берусь советовать, как тебе тратить твои деньги.

— Но я прошу тебя.

— Ты знаешь, не спрашивая. Если тратить больше денег, чем имеешь, то это бедность, независимо от суммы.

— Как ты думаешь, если мы вернемся в Париж после депрессии, буду ли я в состоянии начать снова как хозяйка салона?

— Это полностью зависит от того, сколько у тебя останется денег.

«О, Ланни, ты ужасен!» — воскликнула хозяйка.

«Ты же просила об этом», — усмехнулся он.

Прошел почти год с тех пор, как королева-мать видела свою внучку, и это должно быть принято во внимание. Ее радость будет безгранична. Кроме того, было бы приятно встретить всех своих нью-йоркских друзей и услышать сплетни. Ланни мог бы выдержать это, если это не будет слишком долго. Это будет также облегчением для дяди Джозефа Барнса, попечителя и управляющего поместьем Барнсов, который больше не будет выписывать чеки в течение года!

— Ланни, ты думаешь, что Йоханнес действительно может позволить себе обеспечивать нас все это время?

«Он мог идти в одиночку, если бы хотел», — ответил сын Бэддов.

— «В самом деле, я подозреваю, что шельмец имеет сейчас больше денег, чем когда-либо прежде в своей жизни. Он делает их постоянно. В хорошее или плохое время. Идет ли рынок вверх или вниз».

— Как ему удается это, Ланни?

— Он постоянно начеку, и держит свои деньги там, где он может быстро получить прибыль. Он бык в хорошие времена и медведь в плохие.

«Это действительно очень здорово», — сказала Ирма. «Как ты думаешь, мы могли бы научиться делать это, как он?»

— Ничто не доставит ему больше удовольствия, чем учить нас. Но беда в том, что тебе нужно сосредоточить все мысли на этом и постоянно держать их там.

«Я предполагаю, что это будет скучным занятием», — призналась Ирма, вытянув свои прекрасные руки и зевая на розовом атласном диване официальной любовницы Великого монарха.

Молодая пара помчалась в Жуан, Ирма и Бьюти устроили своего рода конференцию матерей по проблемам их будущего. Бьюти нравились путешествия на яхте. Она считала их изысканным способом поездок. Во время таких поездок она изучала географию и историю, и Ирма может делать то же самое. Но главным преимуществом таких поездок была безопасность. Бьюти не волновали коммунистические или социалистические разговоры ее молодёжи, при условии, что посторонние коммунисты и социалисты не смогут добраться до них, чтобы одолжить деньги и получить их для открытия школ, или газет, или чего-нибудь ещё. Они не смогут их привлечь бороться с фашистами и полицией. Вывести их в море, и держать их там, а может быть найти прекрасный тропический остров, где они могли бы поселиться и жить в мире и согласии, пока не завершится цикл революций и контрреволюций! А яхта пусть служит судном снабжения для поставки последних музыкальных композиций и всего остального, что им захочется прочитать. Но там не будет ни коммунистических или социалистических агитаторов, ни фашистов или нацистов, марширующих, выкрикивая и размахивая револьверами и кинжалами! «Как ты думаешь, у них есть комары в южных морях?» — спросила Бьюти Бэдд.

Она убедила Ирму, что это будет способ обеспечить ее темпераментному мужу счастье и безопасность. Сейчас Париж был очень опасным местом. Посмотри, как ведет себя Джесс, мечется с одного митинга на другой, произносит истерические речи, называя нацистов всеми плохими словами на французском языке! Свежий номер I’HumanitS приходил каждый день в Бьенвеню, и Бьюти иногда в него заглядывала, думая, что это был ее долг отслеживать дела своего брата. Это заставляло ее дрожать от страха, потому что она знала, что собой представляют гитлеровцы, она также знала, что многие богатые и важные особы во Франции сочувствовали им. Croix de Feu, Jeunesse Frangaise и другие группы готовились встретить силу силой. Большие банки, экономический и политический истеблишмент, безусловно, не позволят отобрать у них власть без боя, и это будет гораздо ужаснее и с большей кровью, чем то, что произошло в Германии. «Давайте уедем отсюда», — умоляла Бьюти: «Побудем где-нибудь, пока не утихнет шторм, и мы сможем судить, можно ли безопасно вернуться».

Ирму убедили, и они сели и составили письмо Нине, так, чтобы его умудрился прочитать Рик, не почувствовав обиды. В Англии не было какой-либо опасности, по крайней мере, никто не сможет назвать Рика беглецом, словом, которое он презирал. Рику круиз был представлен в качестве идеальной возможности сосредоточиться на написании новой пьесы. Со стороны Нины он стал бы актом дружбы, и кроме того, можно было получить четвертую руку при игре в бридж. Для Альфи это будут уроки географии и истории, а также шанс довести спор до конца по своим различиям в темпераменте с Марселиной. Если родители не захотят так рано взять мальчика из школы, он может пересечь Атлантику на пароходе и провести лето с компанией.

Они зачитали это письмо Ланни, который сказал, что все было в порядке, но он мог бы написать его лучше, по крайней мере, в отношении своего друга. Ланни в голове была готова чудесная схема. Он пытался угадать психологию еврейского финансиста, который только что стал свидетелем захвата своей страны кучкой бандитов. Это должно оставить зарубку в его мозгу, и заставить его понять, что он и другие капиталисты живут и действуют внутри кратера вулкана. Ланни планировал взять в тонкую и хорошо замаскированную осаду одного из богатейших евреев, чтобы убедить его в неизбежности социальных изменений, и получить от него помощь, чтобы провести эти изменения упорядоченно. Ланни уже обсуждали с Риком создание еженедельной свободной газеты, не выражающей идей какой-либо партии или доктрины, но в целом обеспечивающей демократическое движение к кооперативной промышленности.

«Мы сможем быть вместе с ним в течение нескольких месяцев, а может быть, и в течение года, и если мы можем убедить его поддержать нас, мы сможем сделать работу в большем масштабе и реально преуспеть. Не хочешь приехать и помочь? Ты сможешь ответить на его вопросы гораздо лучше, чем я, и я верю, что ты сможешь добиться успеха».

Такому соблазну утопический мечтатель не смог сопротивляться. Рик сказал: «Ладно», и Ланни телеграфировал решение Йохан-несу. У него было искушение повторить цитату из Улисса Теннисо-на, которую он использовал несколько лет назад по аналогичному случаю:

Мой умысел — к закату парус править, За грань его, и, прежде чем умру, Быть там, где тонут западные звезды.[123]

Но он напомнил себе, что Фатерланд теперь Гитлерланд, а чувство юмора никогда не было выдающимся немецким качеством. И что подумает цензор нацистской партии, прочитав восемь или десять строк английского белого стиха, отправленного телеграфом из Французской Ривьеры!

В наши дни появился новый завоеватель мира. Александр, Цезарь, Аттила, Чингисхан, Наполеон отличались от тех, как эти, появившиеся в век электричества, ротационных печатных машин и радио, когда девять человек из десяти сказали бы, что это невозможно. Завоеватель мира должен иметь совсем немного идей, но неизменных, и своеобразное сочетание надлежащих качеств, как хороших, так и плохих, железной решимости, неотразимой энергии и полного отсутствия угрызений совести. Он должен знать, что он хочет, и преодолевать любые препятствия, стоящие на его пути. Он должен понимать мысли других людей, как врагов, так и друзей, и как жадность, страх, ненависть, зависть побуждает их к действию. Он должен понять массовое сознание, и как идеалы или заблуждения влияют на него. Он должен быть немного фанатиком, чтобы говорить на их языке, хотя и не совсем, чтобы не стать бесконтрольным. Он должен верить только в своё предназначение, в свой прославленный образ на экране истории. И в целые расы человечества, созданные по своему образу и по своей воле. Для достижения этой цели он должен стать лжецом, вором, убийцей в мировом масштабе. Он должен быть готов без колебаний дать команду совершить любое преступление над людьми или государствами. Он должен вымостить дорогу для своих легионов костями своих врагов, он должен пустить плавать свои линкоры в океанах человеческой крови, он должен сочинять песни славы из стонов и проклятий человечества.

Адольф Гитлер пользовался единственным преимуществом, его собственный народ верил в то, что он говорил, но другие народы верить не могли и не будут. Отношение внешнего мира к нему было, как у фермера, который увидел жирафа в цирке и воскликнул: «Таких зверей не бывает». Чем больше Адольф рассказывал миру, кем он был и что собирается сделать, тем более недоверчиво улыбался мир. В каждом сумасшедшем доме встречались такие люди. Тип был настолько привычным, что любой психиатр мог поставить диагноз по одной фразе речи или по одной странице книги. Разумные люди говорили: «Псих!» и шли по своим делам, оставив Адольфа завоевать мир. Тут и там появлялся человек социальной проницательности, который кричал, предупреждая о том, что происходит. Но они тоже были хорошо известны психиатрам, у которых были диагнозы и для них.

Адольф Гитлер получил власть в национал-социалистической партии за комбинацию своих качеств. Он был самым фанатичным, самым решительным, самым неутомимым, и в то же время проницательным, наиболее беспринципным и самым беспощадным. С самого начала люди восставали против его власти, и когда он был слаб, он прельщал и уговаривал их, но когда он стал сильнее, он раздавил их. В его движении шли раскол за расколом, он уничтожал лидеров фракций без сожаления. Даже прежде, чем он получил правительственные полномочия в свои руки, его фанатичные штурмовики избивали, а иногда и убивали противников этой новой темной религии Blut und Boden, крови и почвы. Работайте с Адольфом Гитлером, и будете властвовать над миром. Но если будете против него, то ваши мозги будут забрызганы на тротуаре, или вас застрелят в спину и оставят без погребения в темном лесу.

Герман Геринг, летчик и офицер, богатый человек с изысканным вкусом и ненасытным тщеславием, ненавидел и презирал Йозефа Геббельса, болтливого журналиста, карлика с изуродованной ступней, и с языком, источающим яд. Эти чувства были взаимны. Юпп плеснул бы купорос в лицо Германа, Герман расстрелял бы Юппа на месте, если ли бы оба осмелились. Но фюреру Герман был необходим в качестве главного исполнителя, а Юпп, как мастер пропагандист, и он запряг их обоих и заставил работать в одной упряжке. То же самое было и с сотнями людей в этой партии безумия и ненависти: жертвами мировой войны, жертвами депрессии, психопатами, наркоманами, извращенцами, преступниками, им всем был необходим Адольф немного больше, чем они были необходимы Адольфу, он делал из них что-то более мощное, чем они были поодиночке. Многие были уверены, что они были более значительными, чем Адольф, и лучше приспособлены, чтобы возглавить партию. В старину многие из них покровительствовали ему, и в своих сердцах они все еще продолжали делать тоже самое. Но он победил их из-за сочетания своих качеств. Он убедил массы доверять ему, и он был тот, кто может повести НСДАП и всех ее членов и должностных лиц по дороге побед.

Адольф Гитлер изучал Ленина, а теперь внимательно следил за Сталиным и Муссолини, и от них он узнал всё. В июне 1924 г., когда Ланни Бэдд был в Риме, Бенито Муссолини был премьером Италии в течение более двадцати месяцев, но социалисты по-прежнему еще издавали газеты, у которых читателей было в несколько раз больше, чем у газет Муссолини, и еще была свобода слова в итальянском парламенте и в других местах. Была еще оппозиционная партия, были профсоюзы, кооперативы и другие средства противодействия воле фашистов. Через год или более произошло убийство Маттеоти, сокрушение оппозиции, и Муссолини сделал себя хозяином Италии.

Но расписание Адольфа отличалось от графика Муссолини. Адольф имел задачи во внешнем мире, ему нельзя было канителиться в течение трех лет, чтобы приступить к ним. Он умел ждать, но никогда не будет ждать ни часу дольше, чем это необходимо, и будет сам принимать решения о сроках. Он поразит мир и даже своих собственных сторонников внезапностью и скоростью своих действий.

Во-первых, всегда сначала нужна психологическая подготовка. Собирался ли он уничтожить права немецких трудящихся, уничтожить движение, которое рабочие терпеливо создавали в течение почти столетия? Очевидно, да, но первым шагом нужно прийти к рабочему классу с протянутой рукой, чтобы крепко обнять его по-братски, и в тоже время, ударив его ножом в спину. Потом установить его на пьедестале, где его можно будет безопасно и уверенно расстреливать из пулеметов.

День труда в Европе отмечался первого мая, и везде на континенте рабочие проводили шествия, грандиозные митинги, пикники и игры, пели песни и слушали выступления своих лидеров, они хотели возместить себе триста шестьдесят четыре тяжелых дня. И вот теперь, за несколько недель было объявлено, что правительство Гитлера собирается объявить Первое мая «Днем национального труда». Это было правительство «истинного социализма». Оно было другом рабочих, было правительством труда, и больше не может быть классовой борьбы или любого конфликта интересов. При завершении революции рабочие могут праздновать её завоевания и новое прекрасное будущее, лежащее перед ними. Все эти золотые и пылкие слова пресса и радио донесли до каждого уголка Фатерланда. Кроме того, конечно, силы полиции и частных нацистских отрядов могли запугать и подавить любого, кто захочет попытаться озвучить любую другую идею.

Ланни ответил, благодаря за письмо и выражая свои сожаления. Ничего не стоит поддерживать контакт с этим горячим молодым чиновником, а присланная им литература может когда-нибудь быть полезной Рику. Ланни был совершенно уверен, что не захочет посетить Германию, пока Адольф Гитлер остается её канцлером.

Празднование прошло со всем великолепием, которое обещал Генрих. Все было самым большим и детально разработанным, чем когда-либо, и даже крутые иностранные корреспонденты были поражены. Они сообщили, что нечто новое рождается в мире. К полудню на огромный аэродром собрались триста тысяч человек и в ожидании начала церемонии сидели на земле до восьми вечера. К этому времени туда набралась толпа в миллион или полтора миллиона человек, как полагают, это было наибольшее количество народу, когда-либо собранных в одном месте. Гитлер и Гинденбург в первый раз проехали вместе. Они проехали вдоль улицы Фридрих-штрассе, запруженной народом, выкрикивающим приветствия, и с транспарантами, говорящими: «За немецкий социализм», и «Честь рабочим». На трибуне стоял новый канцлер, глядя на огромное море лиц. Он стоял в центре внимания, снова и снова отдавая нацистское приветствие, и, когда, наконец, он заговорил, усилители донесли его голос до любой части аэродрома, а радио и провода разнесли его по всему миру.

Новый канцлер сообщил, что «немецкий народ должен снова научиться узнавать друг друга». Расхождения во мнениях в пределах Германии было обусловлено «человеческим безумием», а теперь должно быть исправлено «человеческой мудростью». Гитлер распорядился, чтобы отныне Первое мая должно стать днем всеобщей славы труду, и что его девиз должен быть: «Слава труду и Честь рабочему». Он сказал немцам то, что они хотели больше всего услышать: «Вы теперь не второсортный народ, а сильный, если вы хотите быть сильными». Он стал набожным и молился: «Господи, помоги нашей борьбе за свободу!»

Ничто не могло быть более красноречивым и благороднее. Ну, может быть Ади и подмигнул бы своему журналисту и сказал бы: «Ну, Юппхен, мы с этим справились», или что-нибудь вроде этого? В любом случае, на следующее утро профсоюзы Германии, представляющие четыре миллиона рабочих и имеющие годовой доход почти двести миллионов марок, были уничтожены одним ударом. Агенты по работе, так назывались нацистские группы, ведущие пропаганду в профсоюзах, и вооруженные банды появились в штаб-квартирах всех профсоюзов, арестовали всех сотрудников и бросили их в концентрационные лагеря. Средства профсоюзов были конфискованы, их газеты закрыты, их редакторы брошены в тюрьмы, их банки закрыты. И не было никакого сопротивления. Социалисты настаивали на ожидании, пока нацисты не сделают что-либо «незаконное». Вот и дождались.

«Что мы можем сделать?» — писал Фредди Ланни в неподписанных письмах, напечатанных на машинке. Такое письмо вполне могло бы стоить ему жизни. — «Наши друзья собираются малыми группами в своих домах, но у них нет никакого оружия, и рядовые деморализованы трусостью своих лидеров. Прошёл слух, что кооперативы также будут конфискованы. Создается новая организация под названием «Немецкий Трудовой фронт», где руководителем будет Роберт Лей, пьяный хвастун, который организовал эти налёты. Я полагаю, газеты в Париже опубликуют его манифест, в котором он говорит: «Нет, рабочие, ваши учреждения священны и неприкосновенны для нас, национал-социалистов. Может кто-нибудь представить себе такое лицемерие? Разве слова потеряли всякий смысл? Не отвечай на это письмо и не пиши ничего, кроме безобидных вещей, наша почта, я почти уверен, просматривается. Мы вынуждены просить наших родственников за границей не присутствовать сейчас на любых политических собраниях. Причина этого ясна».

Мучительная вещь для Ганси и Бесс сидеть, сложа руки в то время, как происходит этот ужас. Но нацисты ясно дали понять, что они собираются возродить древнюю варварскую традицию наказания невиновных членов семьи для того, чтобы запугать виновных. Человек не может стать хорошим антинацистским борцом, если знает, что может стать причиной, что его жену и детей, родителей, братьев и сестер бросят в концентрационные лагеря и подвергнут пыткам. У Ганси не было выбора, кроме как отменить обязательства играть на концертах в пользу беженцев.

«Подождите, по крайней мере, до тех пор, пока семья не выедет из Германии», — умоляла Бьюти. А молодые красные спросили у своей совести: «Что же тогда?» Имеют ли они право уйти на прогулочной яхте, когда друзья и товарищи страдают? С другой стороны, ведь папа нуждается в отдыхе? Чувство семейной солидарности сильно у евреев. «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе».[124] Господь в своей мудрости счел нужным забрать землю, но заповедь все же оставил. Ганси думал о своем отце, который дал ему все самое лучшее в мире, и теперь, несомненно, не получит никакого покоя, если его старший сын объявит войну нацистам. Кроме того, была мать, которая жила только для своей семьи, и у неё не было другого счастья. Можно ли держать её в ужасе всё это время?

«Что вы думаете, Ланни?» — спросил сын древней Иудеи, который хотел быть артистом и реформатором в одно и то же время. И Ланни был вынужден, раскрыть ему схему, которую он подготовил для захвата Йоханнеса и освоения его денег. Ганси остался очень доволен. Это успокоило его совесть, и он смог продолжать свои занятия скрипкой. Но Бесс, самая трезвая из всех, заметила: «Это будет еще один либеральный журнал».

«Ты можешь иметь красный раздел и давать свои комментарии», — ответил Ланни с усмешкой.

«Это раскололо бы семью», — заявила внучка пуритан

Йоханнес написал, что получил паспорта для всей своей команды и установил дату прибытия яхты в Кале. Оттуда они проследуют к Рамсгит и несколько дней пробудут в Лондоне и, возможно, посетят Помрой-Нилсонов. Это будет увеселительная поездка, и можно будет делать всё, что доступно воображению. «Мы все заслужили отпуск», — говорилось в письме. Ланни подумал, что это заслужил Йоханнес Робин. Но заслужил ли его мистер Ирма Барнс?

Он написал в ответ: «Эмили Чэттерсворт сейчас в поместье «Буковый лес», и Ганси должен дать там концерт с очень приятной программой. Почему вам всей семьей не приехать и не провести несколько дней в Париже? Нам очень не терпится увидеть вас снова. Весенний Салон сейчас это самое интересное, что я видел за последние годы. Золтан здесь и продаст вам несколько прекрасных картин. Захаров находится в Балэнкуре и Мадам на выезде с ним. Я привезу вас, и вы сможете иметь Сеанс, и, возможно, встретиться еще раз с духами ваших умерших родственников. Я мог бы предложить вам и другие развлечения, есть и другие причины, почему нам не терпится увидеть вас».

Йоханнес ответил с улыбкой между строк: «Спасибо за ваше приглашение, но, пожалуйста, объясните духам моих родственников, что у меня до сих пор остаются важные вопросы, которые я должен прояснить. Я оказываю услуги нескольким влиятельным лицам, и это будет выгодно каждому из нас». Очень загадочно, но Ланни мог догадаться, что Йоханнес что-то продавал, возможно, расставался с контролем большого предприятия, и не мог выпустить из рук несколько миллионов марок. Духи его родственников должны были бы понять это.

«Не верьте всему, что иностранная пресса публикует о Германии», — написал мастер осторожности. — «Здесь происходят важные социальные изменения, и дух народа, кроме нескольких небольших групп, очень высок». Изучая эту фразу, можно увидеть, что её слова были тщательно подобраны, и можно было иметь несколько их толкований. Ланни знал мысли своего старого друга и немало лиц из его окружения. Обанкротившихся помещиков, которым он одолжил деньги, алчных королей стали и угля, с которыми он вступил в союз, и которые по-прежнему продолжали борьбу за овладение Германии. Они работали внутри нацистской партии, и фракционная борьба была частично инспирирована ими. Ланни принял к сведению тот факт, что налёты на профсоюзы были сделаны Робертом Леем и его бандами. А может «пьяный хвастун» «забежал вперёд» своих товарищей по партии? Если это так, то, возможно, это была рука Тиссена за кулисами. Кто мог бы сосчитать, сколько миллиардов марок принесет председателю Рурскго треста избавление от ненавистных профсоюзов и угрозы забастовок?

Робби Бэдд описал эту важную для него ситуацию так: «Идёт ожесточенная борьба за контроль над промышленностью в Германии. Есть две группы, обе имеют мощную политическую поддержку. Это Тиссен и Крупп против группы Отто Вольфа. Последний полукровка еврей, что при нынешнем раскладе для него не так хорошо. Йоханнес считает, что у него есть друзья в обоих лагерях, и я надеюсь, что он не обманывает себя. Он плывет на небольшом судёнышке в бурном море».

Робби также сообщил и другие новости: «Отец теряет силы, и я боюсь, что вы сможете не застать его здесь, когда приедете. Это не определенная болезнь, просто медленное угасание от старости, очень грустно наблюдать. Это налагает на меня тяжелые обязанности. Я предпочитаю не писать обо всём этом, но расскажу тебе при встрече. Напиши старому джентльмену и заверь его в твоей признательности за его доброту к тебе. Он пытается сохранить свой контроль над всей семьей, а также над бизнесом. Он забывает, что я сказал ему вчера, но хорошо помнит, что произошло много лет назад. Для меня это нелегко, потому что я причинил ему много горя в те дни, хотя в последнее время он научился воспринимать меня тем, кем я являюсь на самом деле. Я особенно не убиваюсь о нем, потому что он взял от жизни больше, чем большинство людей, а судьба ни позволяет нам жить вечно и завершить наш путь полностью, пока мы здесь».

Адольф Гитлер был человеком, который добивался своего, как никто другой, живший в наше время. Он продолжал добиваться власти над всем в Германии, над правительством, над учреждениями и даже над культурной и общественной жизнью. Любую организацию, стоявшую на его пути, он сметал одну за другой с такой скоростью и беспощадностью, что ставил оппозицию в тупик. Националистическая партия, которая наивно полагала, что сможет его контролировать, оказалась беспомощной. Влияние Папена, вицеканцлера, было снижено до номинального. Геринг занял свое место в управлении прусским государством. У Гугенберга закрыли несколько его газет, и когда он пригрозил уйти в отставку из кабинета, оказалось, что это никого не волнует. Один за другим члены Националистической партии были вытеснены и заменены нацистами. Их подчиненные были арестованы, обвинены в растрате или в чём-то ещё. У министра информации были возможности обвинить любого во всём, а перечить ему было опасно.

Десятого мая церемонии по всей Германии приковали внимание всего цивилизованного мира. Из главной библиотеки Берлинского университета было отобрано огромное количество достойных книг, которые были написаны в течение последних ста лет. Всё, что даже отдаленно касалось политических, социальных или сексуальных проблем. Около сорока тысяч томов были брошены в кучу на площади между университетом и Оперным театром и залито бензином. Студенты в ярких студенческих шапочках бодро маршировали и пели патриотические и нацистские песни. Они торжественно зажгли погребальный костёр, и толпа стояла в моросящий дождь и смотрела, как он горит. Так была символически уничтожена современная мысль в фатерланде, и народ, когда-то стоявший на переднем крае интеллектуальной жизни, научится сочетать свое мышление со своей «кровью».

В тот же день десятого мая в школах Германии было приказано начать изучать нацистскую доктрину «расы». В этот же день правительство конфисковало все средства, принадлежащие Социалистической партии, и передало их под управление новых нацистских профсоюзов. В тот же день канцлер Гитлер выступил перед Конгрессом труда, заявив, что его скромное происхождение и воспитание позволяет ему понять потребности рабочих и со вниманием относиться к ним. В этот же день корреспонденту Нью-Йорк Таймс запретили передать телеграфом новость о самоубийстве дочери Шейдемана, лидера социалистов, теннисистки, чемпионки, которая принесла честь Германии, но возражавшей против процесса «Координации» немецкого спорта с нацистской пропагандой. Наконец, в тот же день состоялся парад ста тысячи человек по Бродвею в Нью-Йорке, протестовавших против обращения с немецкими евреями.

Семейство Бэддов, как в Бьенвеню, так и в Париже, готовилось к отъезду из дома на целый год и сортировало вещи, что взять с собой, а что оставить. Все, что пойдет на борт яхты, метилось «в каюту» или «в багаж». Вещи, которых нужно было отправить из Парижа в Бьенвеню, оставались на попечении Джерри Пендлтона. Он организует их упаковку и распаковку. Экс-наставник и экс-лейтенант, сэкономивший большую часть своей годовой заработной платы, возвращался в пансион и будет ждать прибытия туристов. Мадам Зыжински была отдана в аренду оружейному королю на год. Что касается духов, то духи Бэддов и Динглов, казалось, высказались до конца, в то время как дух герцогини де Маркени функционировал с максимумом усердия. Боб Смит должен был сопроводить бесценную крошку Фрэнсис до яхты и доставить ее в безопасности на борт. Затем сесть пароход и вернуться к своей работе в Ньюкасле, до тех пор, пока ребенок не прибудет на землю гангстеров и прибежище похитителей детей.

Экспедиция из Бьенвеню прибыла в Париж на поезде в полном составе: Ганси и Бесс, Бьюти и ее муж, Марселина и ее воспитательница. Марселине было почти шестнадцать лет, она стала элегантной молодой леди, но ей придется сидеть за уроками каждый день на яхте, а если мисс Эддингтон не будет знать что-нибудь, то всегда есть энциклопедия или всезнающий Ланни. Фрэнсис было уже три года, и ее окружение составляли мисс Севэрн, медсестра и экс-ковбой из Техаса. Эти десять человек прибыли утром, и было много суеты и крика, и казалось, никогда раньше в вестибюле дворца не было столько чемоданов и коробок.

Вечером экспедиция тронулась в Кале. К ней добавились ещё четыре человека: Ирма и ее муж, ее служанка и её Физерс. Про неё Ирма постоянно говорила, что она дура, но хорошая, выполняет все поручения, делает покупки, ведет телефонные переговоры. При ведении счетов безнадежно путается в них. Получает нагоняй и со слезами обещает исправиться. Воспитанная, как леди, она думает больше о ее собственном эго, чем о своей работе.

Теперь чемоданов и коробок стало в два раза больше, и в два раза больше стало суеты, но криков не было, потому что Ирма была требовательна к сохранению достоинства семьи. Это была очень заметная семья, и на станции были журналисты, спрашивающие об их предполагаемой поездке. Миллионы людей будут читать об их делах и получать от них острые ощущения. Миллионы будут восхищаться ими, миллионы будут завидовать, но только небольшая горстка будет любить их, так уж устроен мир.

На следующее утро экспедиция высадилась на платформе железнодорожной станции древнего портового и курортного города. Они подождали, пока Ланни звонил по телефону и убедился, что яхта ещё не прибыла. Потом загрузились в такси и поехали в Отель дю Коммерс э Экзельсиор, где гору багажа сложили в комнату, и оставили Физерс наблюдать за ним. Был славный весенний день, и семья отправилась на поиски места, с которого можно было бы наблюдать подход белоснежной яхты Бесси Бэдд. У Ирмы и Ланни навсегда осталось в памяти это зрелище: день в Рамсгит, когда они пытались в спешке пожениться, а яхта и ее весёлый энергичный владелец предоставили им способ спасения от когтей архиепископа Кентерберийского.

Теперь яхта собиралась отвезти их в Утопию или на какой-то тропической остров с башней из слоновой кости. Или в какое-либо место в мире, где не было бы нацистов, кричащих, марширующих и поющих песни о еврейской крови, капающей с ножа. Дизельные суда не оставляют следов дыма на горизонте, поэтому они должны были искать тусклое пятнышко, которое постепенно росло. С востока таких появлялось много, но когда они становились больше, оказывалось, что это было не то. Затем компания отправилась на обед, четырнадцать человек за одним длинным столом. И это было непросто усадить их, принять их заказы и правильно обслужить. Принадлежность к важным классам обязывало их и обслуживающих их лиц не привлекать к себе внимание в общественных местах, и это произвело впечатление на члена семьи в возрасте трех лет. Тише, тише, детка!

Они сидели на эспланаде и наблюдали за морем до вечера. Некоторые из них пошли поплавать, некоторые смотреть на достопримечательности города. Четырехсотлетний бастион, цитадель, церковь Нотр-Дам с картинами Рубенса. Они купили открытки и отправили их друзьям. Они снова и снова осматривали гавань, но там все еще не было белоснежной яхты Бесси Бэдд. Они опять велели сдвинуть столы воедино в ресторане, и все четырнадцать поужинали. До темноты они всматривались вдаль, но по-прежнему яхты не было.

Они стали беспокоиться. Йоханнес установил определенный час для выхода из Бремерхафена. Он был точным человеком, у которого всё было расписано по минутам, его сотрудникам полагалось делать то же самое. Если бы случилось что-нибудь непредвиденное, то он, конечно, телеграфировал бы или сообщил по телефону. В своем последнем письме он указал отель, в котором они должны были остановиться, чтобы он знал, где их искать. Они плавали с ним так часто, что знали, сколько требуется часов, чтобы добраться до Кале. И по плану яхта должна была прибыть одновременно с поездом из Парижа. Теперь она опаздывала на двенадцать часов.

Что-то случилось, и они долго обсуждали все возможности. Частные яхты, которые должным образом обслуживаются, не могут иметь проблемы в безветренную погоду, и они не могут врезаться во Фризские острова на пути из Германии во Францию. Они безопасно ходят, как ночью, так и днем. Но, конечно, рыбачья лодка или другое препятствие предположительно могли попасться на пути. «Лопнула шина!» — предположил Ланни, автомобилист.

Когда настало время сна, а никакой информации не было, Лан-ни подошел к телефону и вызвал яхту Бесси Бэдд в Бремерхафене. Это был простейший способ, узнать вышла ли яхта в море. Ганси и Бесс сидели рядом с ним, и после обычных задержек он услышал гортанный голос, говорящий на немецком: «Dieselmotorjacht Bessie Budd.»

— Wer spricht? — спросил Ланни.

— Pressmann.

— Wer ist Pressmann?

— Reichsbetriebszellenabteilung Gruppenfuhrerllvertreter. Немцы носят такие титулы с гордостью и произносят их быстро.

— Что вы делаете на борту яхты?

«Auskmift untersagt,» — ответил голос. Информация запрещена!

— Но яхта должна была отплыть вчера!

— Auskunft untersagt.

— Aber, bitte — «Leider, nicbt erlaubt» — вот и все. «К сожалению, не разрешено!» Трубка пискнула и замолчала, и Ланни в ужасе слушал мертвую трубку.

«Мой Бог!» — воскликнул он. — «Могут ли нацисты захватить Бесси Бэдд?» Ганси побелел, а Бесс впилась ногтями в ладони руки. «Зачем они это делают!» — воскликнула она.

«Я не знаю», — ответил Ланни, — «может кто-нибудь из них захотел яхту».

«Они арестовали папу!» — прошептал Ганси. Он выглядел так, будто собирался упасть, и Бесс схватила его за плечи. — «О, Ганси! Бедный Ганси!» Характерно, что она так о нем думала. Он был тот, кто будет страдать больше всего!

Это было, как будто молния ударила с неба и разрушила все их планы, превратила удовольствия в кошмар страданий. Полная катастрофа, конец света, такими казались последние события. Никто больше ни о чем не мог думать и не мог ничего сказать, чтобы успокоить других. Более тридцати шести часов прошло с момента запланированного выхода в море, и мог ли Йоханнес за это время не связаться с друзьями? Если бы какой-либо член семьи был на свободе, неужели он не смог сделать тоже самое?

Просто была еще одна возможность: может быть, их «предупредили», и они совершили побег. Может быть, они стараются выбраться из Германии. Или они могут скрываться где-то, не смея телеграфировать. В последнем случае они смогут прибегнуть к старому способу, послать письмо без марки. Такое письмо можно было ожидать в первой половине дня.

«Я позвоню в Берлин», — сказал Ланни. Надо избавиться от этого ужасного бездействия! Он вызвал дворец Робинов, и когда получил соединение, то услышал незнакомый голос. Ланни спросила Йо-ханнеса Робина, а незнакомец попытался выяснить, кто звонит. Когда Ланни назвал свое имя, его стали спрашивать о причинах его вызова. Когда Ланни настойчиво стал спрашивать, с кем он разговаривает, говоривший резко повесил трубку. И это снова могло означать только одно: нацисты захватили дворец!

«Я должен ехать и помочь папе!» — воскликнул Ганси, и вскочил, как будто хотел сразу бежать к станции, или, возможно, на аэродром, если такой там был. Ланни и Бесс поймали его в тот же момент. «Садись», — скомандовал зять: «и быть разумным. Ты ничего не сможешь сделать в Германии, но можешь быть убит».

— Но, я должен попробовать, Ланни.

— Ты безусловно не должен! Вот тебя им хочется заполучить больше всего.

— Я поеду под чужим именем.

— С фальшивыми паспортами? Ты, кто играл на многих концертных площадках? У наших врагов есть мозги, Ганси, и мы должны им показать, что они у нас тоже есть.

«Он прав», — вставила слово в разговор Бесс. — «Всё что нужно, сделаю я».

Ланни повернулся к ней. «Они знают тебя так же хорошо, как Ганси, и они будут искать вас обоих».

— Они не посмеют сделать что-нибудь с американкой.

— Они сделают это довольно свободно. И, кроме того, ты не американка, ты жена гражданина Германии, и что делает тебя такой же. Все четверо Робинов приняли гражданство Веймарской республики, потому что они верили в неё и планировали прожить там всю свою жизнь. «Всё», — заявил Ланни. — «Вы оба должны дать мне честное слово, что в Германию ни ногой, и вас не будет в любом месте недалеко от границы, где они могли бы вас похитить. Тогда Ирма и я поедем и посмотрим, что мы сможем узнать».

«О, ты сделаешь это, Ланни?» — Ганси посмотрел на зятя с собачьей преданностью.

— Я обещаю за себя, но предполагаю, что Ирма поедет вместе со мной, но мне, конечно, придется спросить ее.

Ирма отдыхала в своем номере, и Ланни вошел к ней один. Он не мог быть уверен, как она воспримет эту ужасную новость. Но он хотел дать ей шанс принять решение, прежде чем об этом узнает кто-нибудь еще. Ирма не была ни реформатором, ни святой. Она была молодой женщиной, которая всегда делала всё по-своему, и принимала это как должное, и что мир существовал, чтобы дать ей всё. Теперь судьба нанесла ей неприятный удар.

Она сидела, глядя с ужасом на мужа. Она действительно не могла заставить себя понять, как такое могло случиться в этом комфортабельном цивилизованном мире, созданном для нее и ее рода.

— Ланни, они не могут этого сделать!

— Они делают то, что они считают нужным, дорогая.

— Но это разрушит наш круиз! И оставит нас на мели!

— Они, вероятно, держат наших друзей в тюрьме, и могут избивать их и жестоко обращаться с ними.

— Ланни, это просто чудовищно!

— Да, это так, но им от этого не легче. Мы должны выяснить, как мы можем спасти их.

— Что мы можем сделать?

— Я пока не знаю. Я должен поехать в Берлин и увидеть, что произошло.

— Ланни, ты не можешь поехать в эту ужасную страну!

— Я не могу отказаться, дорогая. Не забывай, мы были гостями Йоханнеса. Мы собирались быть его гостями еще целый год. Как мы можем бросить его?

Она не знала, что сказать. Она могла только сидеть, глядя на него. Она никогда не думала, что жизнь может сыграть с ней и ее суженым такую шутку. Это было возмутительно, безумно! Ланни увидел, как дрожали ее губы. Он никогда не видел ее такой раньше, и, возможно, она и никогда не была такой раньше.

Ему самому это не нравилось. Но это было, как будто судьба схватила его за шиворот, и он знал, что он не сможет вырваться. «Возьми себя в руки, дорогая», — сказал он. — «Помни, Йоханнес отец Ганси, а Ганси муж моей сестры. Я не могу позволить им увидеть, что я трус».

— Но Ланни, что ты сможешь сделать? Эти нацисты контролируют все в Германии.

— Мы знаем там несколько влиятельных людей, и я попрошу их советов. Первое, конечно, что надо выяснить, что произошло и почему.

— Ланни, ты будешь в страшной опасности!

— Не слишком большой, я думаю. Начальство не любят скандалы с участием иностранцев.

— Что ты хочешь от меня? Ехать с тобой?

— Ну, это не каникулы. Ты можешь вернуться в Бьенвеню с дочерью. Ты можешь вызвать свою мать. Или ты можешь взять ребенка и посетить ее.

— У меня не будет ни минуты покоя, думая, что ты можешь быть в беде. Я не имею ни малейшего понятия, что я могу сделать, но я думаю, что я должна быть с тобой.

— Я не сомневаюсь, что это может помочь. Твои деньги впечатляют немцев, в том числе и нацистов.

— О, Ланни, это ужасная неприятность и разочарование! Я думала, что у нас будет веселое путешествие!

— Да, дорогая, но не надо Ганси или Бесс слышать это. Помни, что это означает для них.

— Они должны были подумать об этом раньше. Но они не позволяли никому говорить об этом. Теперь они видят результаты своего поведения, а мы должны платить за это!

— Дорогая, нет никаких оснований полагать, что они стали причиной неприятностей.

— Там должна быть какая-то причина, почему арестовали Йо-ханнеса, а не других богатых евреев. Потому что, один из его сыновей коммунист, другой социалист, конечно, это не могло не прибавить ему врагов.

Ланни не мог отрицать, что это было так; но он сказал: «Пожалуйста, не говори об этом сейчас, пока Ганси и Бесс наполовину вне себя от горя. Давай поедем и выручим их семью, а потом мы будем в состоянии говорить с ними прямо».

«Да, но ты не будешь!» — мрачно сказала Ирма. Она пойдёт с ним в логово льва, но она не будет делать вид, что ей это нравится! И когда все будет кончено, она поговорит сама.

Всем взрослым членам семьи было не до сна той ночью. Шестеро обсуждали снова и снова те скудные данные, которые имели, пытаясь предвидеть будущее и планировать свои действия. Печально, что их планы счастливого путешествия в течение целого года были расстроены. Находиться здесь в Кале «на мели» тоже не доставляло удовольствия. Но они были хорошо воспитаны и скрывали свою досаду. Бьюти не могла позволить своему сыну отправиться в опасное путешествие, и какое-то время настаивала, чтобы привлечь к этому делу светское общество. Но Ланни возражал. За себя он не волновался, но через несколько дней яхта может быть освобождена и им придется менять планы. Пусть семья останется на несколько дней здесь и служит в качестве координационного центра для общения со своими друзьями во внешнем мире. Если худшее подтвердится, и то их ожидают долгие тягостные времена, Марселина и Фрэнсис могут вернуться в Жуан, Динглы, Ганси и Бесс могут поехать в Париж или, возможно, Эмили приютит их в поместье «Буковый лес».

Ланни в середине ночи позвонил Джерри Пендлтону по телефону. Джерри был все еще в Париже, оплачивая счета и занимаясь урегулированием других вопросов. По плану он должен был вернуться домой на своей машине, а шофер отогнать Мерседес, автомобиль Ирмы и Ланни. Но теперь Ланни приказал Джерри остаться в Париже, а шоферу гнать Мерседес в Кале и прибыть туда до полудня, чтобы Ланни и Ирма могли бы взять машину и отправиться в Берлин. Они собирались ехать в одиночку, так как ни шофер, ни Боб Смит, ни Физерс ничем не могли помочь в Германии, не зная языка. «Если бы вы были достойны вашего содержания, то давно бы его выучили», — сказала Ирма секретарю, выместив свое раздражение на этой неудачливой душе.

Ланни отправил телеграммы отцу и Рику, рассказав им, что случилось. Он предположил, что в такие времена, иностранный журналист может оказаться более влиятельным человеком, чем промышленник или наследница. Ланни увидел себя во главе кампании, чтобы побудить цивилизованный мир выступить на стороне еврейского Schieber и его семьи. В его голове бурлили письма и телеграммы, манифесты и обращения. Робби активизирует бизнесменов, дядя Джесс — коммунистов, Лонге и Блюм — социалистов, Ганси и Бесс — музыкальный мир, Золтан — любителей искусства, Парсифаль — религиозные круги, Бьюти и Эмили, Софи и Марджи — светское общество, Рик — английскую прессу, Корсатти — американскую, какой поднимется шум, когда они начнут действовать вместе!

Взяв лист из тетради отца, Ланни установил код для конфиденциального общения со своей матерью. Его письма и телеграммы будут на имя миссис Дингл, это неприметное имя. Папа Робин будет «деньги», а мама «корсеты», она их носила. Фредди будет «кларнет», а Рахель «меццо». Ланни сказал, что можно предположить, что все письма и телеграммы на его имя могут быть прочитаны нацистами, а все телефонные звонки прослушаны. Позже он может быть придумает другой секретный способ общения, но ничего подобного не может прийти в отель Адлон. Если ему понадобится передать конфиденциальную информацию, то он отпечатает её на портативной пишущей машинке и отправит письмо без подписи из какого-либо отдаленного района Берлина. Бьюти будет открывать всю почту, пришедшую на имя Ланни, но не будет пересылать ничего, что содержит компромат. Все подписанные письма, как входящие, так и исходящие, будут содержать фразы, выражающие восхищение достижениями национал-социализма.

«Не удивляйтесь, если вы услышите, что они меня обратили в свою веру», — сказал плейбой, став серьезным.

«Не заходи слишком далеко», — предупредила его мать. — «Тебе никогда не обмануть Курта, а он обязательно услышит об этом».

— Я могу позволить ему обращать меня, мало-помалу.

Бьюти покачала своей милой белокурой головой. Она в свое время никого не обманывала, и она не верила в способности Ланни по этой линии. «Курт будет точно знать, зачем вы там», — заявила она. — «Ваш лучший шанс рассказать ему всё откровенно. Ты спас ему жизнь в Париже, и у тебя есть право попросить его помощь сейчас».

«Курт нацист», — сказал Ланни. — «Он не будет помогать никому, кроме своей партии».

Ирма слушала этот разговор и думала: «Это похоже на мелодраму». Она испугалась, но в то же время начала испытывать странные острые ощущения. Она спросила: «Могу ли я делать вид, что стану нацистом? Смогу ли я их обмануть? В голове у неё крутились даже более смелые мысли. — «Могу ли я стать роковой женщиной, как те, которых я видела на экране? Гожусь ли я для этого? И что я должна узнать?"

Они получили утренние газеты. Трудно себе представить, что захват яхты и дворца миллионера остался без внимания прессы. Но в Нацилэнде эти правила не действовали. Они просмотрели французские газеты и нашли там много новостей из Германии. Шла речь о Конференции по ограничению вооружений в Женеве и угрозе Германии выйти из неё. Гитлер неожиданно созвал Рейхстаг, и корреспонденты предполагали, что он использует его для обращения к миру. Вся Франция сгорала от любопытства узнать, что он собирается сказать, и, видимо, в газетах не осталось места для неприятностей еврейского Schieber.

Потом смотрели почту. Письмо из Бремерхафена или Берлина, отправленное по почте позавчера могло прибыть вчера во второй половине дня, или обязательно сегодня утром. Ганси ждал писем внизу в офисе отеля. Он не мог думать ни о чем другом, даже о планах Ланни. Он ворвался в комнату, запыхавшись от бега и от тревоги. «На письме почерк мамы!» Он передал его Ланни, кому оно было адресовано. Его собственное чувство приличия не позволило ему открыть его.

Письмо было нацарапано в спешке на клочке бумаги и отправлено в простом дешевом конверте. Ланни разорвал конверт, и с первого взгляда понял его содержание. Он не хотел читать такие слова вслух. Но здесь в напряжённом ожидании было пять человек. Письмо было на немецком языке, и он перевел его:

«О, Ланни, нацисты захватили яхту. Они арестовали папу. Они не говорят нам ни слова, что они собираются делать. Они арестуют нас, если мы будем рядом с ними, но они не будут арестовывать вас. Мы собираемся в Берлин. Мы попытаемся остаться там и ждать вас. Приезжайте в Адлон, и сообщите об этом в газетах, мы будем ждать сообщения там. Мы так испугались. Дорогой Ланни, не оставьте бедного папу. Что они сделают с ним? Я одна. Я заставила детей уйти. Они не должны найти нас всех вместе. Бог поможет нам всем. Мама».

Вот так! Эти бедняги передвигались отдельно, и все дни и ночи были в ужасе за себя и горевали, что может случиться с отцом семьи! Ганси сломался и плакал, как ребенок, и Бьюти делала то же самое. Бесс сидела, заламывая руки. Остальные молчали.

Кто-то должен был взять командование на себя в этой ситуации, и Ланни подумал, что это надо сделать ему. «По крайней мере, мы знаем худшее», — сказал он, — «и мы должны начать действовать. Как только прибудет автомобиль, Ирма и я едем в Берлин, не останавливаясь ни на минуту».

«Не думаешь, что вам нужно лететь?» — вступила в разговор Бесс.

— Разница только в несколько часов, но нам там понадобится автомобиль. А он правильной марки и произведет впечатление на нацистов. Я боюсь, что это дело не на несколько часов.

— Но подумай, что они могут сделать с ним, Ланни!

— Я много думал об этом, и я сомневаюсь, что они нанесут ему серьезный вред. Там замешаны деньги, и дело заключается в торге.

— Он еврей, Ланни.

— Я знаю, но у него есть много друзей у себя дома и за рубежом, и нацисты знают об этом, и я считаю, что им не нужны скандалы. Что до нас с Ирмой, мы выступим в качестве посредников, как друзья для обеих сторон. Мы встретим нужных людей и выясним, сколько это будет стоить.

«Ты приедешь без сил», — возразила Бьюти, борясь со слезами. Она хотела, чтобы он взял шофера.

«Нет», — сказал Ланни. — «Мы по очереди будем спать на заднем сиденье, и когда мы приедем, нам нужна будет только ванна, бритье для меня и небольшой макияж для Ирмы. Если мы сами будем за рулём, мы сможем говорить свободно, не опасаясь шпионов, и я не буду доверять ни одному из слуг, будь он немцем или французом. Это касается всех, пока мы находимся в Нацилэнде».

Раздался телефонный звонок для Ланни: звонил Джерри Пендлтон из Парижа, он сообщил, что пришло письмо из Германии. Без имени отправителя, но Джерри догадался, что оно может иметь некоторое отношение к ситуации. Ланни попросил открыть его и прочитать. Это оказалась письмо без подписи от Фредди, который добрался до Берлина. Он писал на английском языке, рассказывая те же новости, но добавил, что он и его жена скрываются и не могут дать свой адрес, и так как не были уверены, что смогут долго там оставаться. Если Ланни приедет в Адлон, они узнают об этом и договорятся о встрече с ним.

Ланни сказал Джерри: «Моя семья немедленно выезжает в Париж. Делай всё, что сможешь, чтобы помочь им, я скажу им, доверять тебе полностью. А тебе скажу, не доверять никому, кроме них».

— Понял.

— Ты по-прежнему Controleur-General, и твоя зарплата идет. Независимо какие расходы ты понесешь, они будут возмещены. Шофер выехал?

— Он выехал в четыре утра. Он думает, что будет на месте в десять.

— Ладно, спасибо.

Ланни сообщили все это семье, и его мать сказала: «Ты должен немного поспать, прежде чем сесть за руль».

«У меня в голове слишком много мыслей», — ответил он. — «Ирма, ты идешь спать, и поведешь на первом участке пути».

Ирма нравился этот новый муж, который, казалось, точно знает, что делать, и говорил таким решительным тоном. Он был похож на её отца когда-то. Кстати, она очень устала и была рада удалиться от демонстративной еврейской скорби. Ланни сказал: «Спи», и она была здоровым молодым животным, которому сон пришел легко. Она была наполовину загипнотизирована, смотря на Парсифаля Дингла, который сидел в течение длительного времени в кресле с закрытыми глазами. Если хорошо не знать его, то можно подумать, что он спал, но он медитировал. Просил ли он Бога спасти Йохан-неса Робина? Просил ли он Бога смягчить сердца нацистов? Бог мог, без сомнения, сделать это. Но было трудно разгадать, почему Бог создал нацистов в начале? Если утверждать, что их создал дьявол, то почему Бог создал дьявола?

Больше не было никаких причин оставаться в Кале, и Физерс пошла покупать билеты в Париж и договариваться о перевозке горы багажа. Между тем, Ганси, Бесс и Ланни обсудили, как лучше сделать известным внешнему миру несчастье, происшедшее с папой. Это было важным средством помощи, возможно, наиболее важным из всех. Первым побуждением Ланни было обратиться в редакцию газеты Le Populaire. Но он сдержался, понимая, что если он собирается превратиться в сочувствующего нацистам, то ему не следовало снабжать взрывоопасными новостями социалистическую газету. Кроме того, что это не была социалистическая или коммунистическая новость. Она касалась ведущего финансиста и принадлежала буржуазной прессе. Она должна прийти от сына жертвы, выдающегося человека в своей области. Ганси и его жена должны пойти в отель Крийон, вызвать французских и иностранных газетчиков и рассказать им о случившемся, обращаясь за мировой поддержкой. Ланни встречался с несколькими американскими корреспондентами в Париже, и сейчас дал их имена Ганси.

«Нацисты свободно лгут», — сказал начинающий интриган, — «и они заставляют вас делать то же самое. Не упоминайте остальную вашу семью, и если журналисты спросят, отвечайте, что вы ничего слышали от них и понятия не имеете, где они находятся. Скажите, что вы получили вашу информацию по телефону с яхты и из дворца. Возложите бремя ответственности на Reichsbetriebszellen-abteilung Gruppenfuhrerllvertreter Прессманна, и пусть его Haupt-gruppenfuhrer затащит его в подвал и расстреляет за это. Даже намеком не дайте понять, что вы получаете информацию от вашей семьи, или от Ирмы, или от меня. Объясните это также Джерри. Мы должны научиться смотреть за каждым нашим шагом с этого момента, потому что нацисты хотят одно, а мы хотим другое, и если они выиграют, то мы проиграем!»

Мистер и Миссис Ланнинг Прескотт Бэдд из Жуан-ле-Пен, Франция, зарегистрировались в отеле Адлон на Унтер-ден-Линден. Там, где останавливаются богатые американцы. А эта самая богатая из молодых пар была размещена в многокомнатном номере, соответствующем их статусу. Вся роскошь была в их распоряжении. Их машина была оперативно и добросовестно обслужена. Горничной и камердинер распаковали их вещи и унесли их одежду, чтобы её выгладить. Коридорный принес замороженные напитки и номера различных утренних газет. Ланни сел и сразу убедился, что в них не упоминается конфискация дворца и яхты. Там во внешнем мире может быть много шума, но немецкий народ будет знать только то, что их новые хозяева сочтут правильным для него. Было семнадцатое мая, и заголовки были посвящены речи, которую фюрер должен был произнести в рейхстаге в три часа дня о Женевской конференции по ограничению вооружений и отношению германского правительства к её предложениям.

Зазвонил телефон: репортер имел честь обратиться с просьбой об интервью с мистером и миссис Бэдд. Ланни было интересно, как идут дела в этом новом мире. Делают ли еще деньги их обладателя важной персоной? По-видимому, делают. Туристический трафик, так жизненно важный для экономики Германии, превратился в тонкую струйку в результате травли евреев и оскорблений иностранцев, которые не смогли отдать нацистское приветствие в соответствующих случаях. Газеты должны выжать всё возможное из малочисленных приехавших к ним туристов.

Каждая крупная газета имеет «морг», так в Германии называют архив, в котором можно установить без промедления, что было опубликовано в отношении любого человека. Репортер, который получает важное задание, консультируется с архивом, прежде чем он устанавливает контакт. И вот этот умный молодой представитель недавно «унифицированной» газеты Zeitung am Mittag, полностью информированный о том, что собой представляют вновь прибывшие, начал с обычных вопросов: «Что вы думаете о нашей стране?»

Ланни сказал, что они доехали до Берлина за двадцать четыре часа, так что их впечатления были мимолетными. Они были поражены порядком и опрятностью, которые они видели по пути. Они были аполитичными людьми, и у них не сложилось мнения относительно национал-социализма, но они восприимчивы ко всему новому и будут рады увидеть, что им покажут. Произнеся это, Лан-ни поморщился, представляя, что подумают его социалистические друзья, прочтя всё это. Когда репортер спросил, поверил ли внешний мир рассказам о зверствах и преследованиях в Германии, Лан-ни ответил, что некоторые поверили, а некоторые нет, в зависимости от их пристрастий — ihre Gesinnung, сказал он. Он и его жена приехали, чтобы возобновить старую дружбу, а также сделать покупки старых мастеров для американских коллекционеров.

Все это должно было представить его подходящим нацистскому миру, и не возбуждать к нему подозрений. О еврейском зяте или отце зятя, который был Schieber, ничего сказано не было. Ни в этом интервью, ни в последующих. Любимцы фортуны сердечно принимали репортёров, угощали их сигарами и напитками. Потрясающие люди эти американцы, немцы восхищаются ими, ходят смотреть их фильмы, принимают их сленг, их игры, их напитки, их технику и моды.

В обязанности Ланни входило немедленно явиться в Polizeiwache[125]. Он представил там паспорта свой и жены, заявил, себя как искусствоведа и свою расу назвал арийской. Затем он вернулся в отель, где нашел телеграмму из Парижа от своей матери: «Робби сообщает дедушка умер прошлой ночью он не может приехать сейчас и телеграфировал посольство уведомить тебя советует быть там немедленно».

Так ушёл старый пуританин и оружейник! Ланни всё время думал о нем, поэтому новость его не травмировала. Он должен был сосредоточиться на своих берлинских делах и без промедления послал сообщения его светлости графу Штубендорфу, полковнику Эмилю Мейснеру и Генриху Юнгу. Ирма, по его предложению, написала нескольким известным дамам, которых встречала ранее. Нет, не еврейкам и не Schieberfrauen, только социально безупречным!

Во второй половине дня, когда вышли газеты, извещавшие о прибытии Ланни, он мог рассчитывать на телефонный звонок. Телефон зазвонил, звонивший произнёс: «Я понимаю, что вы интересуетесь картинами Александра Яковлева». Ланни без колебаний согласился, и звонивший сообщил ему: «В галерее Дюбассе есть несколько его работ, которые вы можете посмотреть».

«Очень хорошо», — сказал Ланни. — «Если я приеду сразу?»

— Как угодно.

Они давно с Ирмой решили, что в их номере в отеле могли быть уши. Поэтому он только сказал ей: «Пошли». Она посмотрела на него, и он кивнул. Не говоря ни слова, она встала и быстро надела свежевыглаженный весенний костюм. Ланни приказал подать автомобиль, и через несколько минут они были в безопасности от любопытных ушей. «Да, это Фредди», — объявил он.

Галерея была на Фридрихштрассе всего в нескольких минутах пути от Адлона. Ланни медленно проехал мимо и увидел высокого, темноволосого молодого еврея. Мерседес притормозил, и ожидавший вскочил в него. Они проехали по улице, заворачивая за углы, пока не убедились, что за ними не была хвоста.

«О, я так рад вас видеть!» — Голос Фредди дрогнул, и он уткнулся лицом в руки и начал плакать. — «О, благодарю вас, Ланни! Спасибо, Ирма!» Он понимал, что так вести себя нельзя, но, очевидно, он был под стрессом.

«Не стоит и говорить об этом, малыш», — сказал «ариец». Он должен был вести машину и следить за обстановкой в зеркале автомобиля. — «Что слышно от папы?»

— Ни слова.

— Что-нибудь публиковалось?

— Ничего.

— Вы знаете, куда его взяли?

— Не знаю. Мы не можем обращаться к властям, вы знаете.

— А мама, Рахель и ребенок в порядке?

— Были в порядке, когда я их оставил.

— Вы не вместе?

— Мы боимся привлечь внимание. Мама находится с одним из наших старых слуг. Рахель и ребенок у семьи её отца.

— А ты?

— Я спал в последнюю ночь в Тиргартене.

— О, Фредди! Это был крик отчаяния Ирмы.

— Все было в порядке, не холодно.

— И ты никого не знаешь, кто мог бы приютить вас?

— Я знаю много людей, но не хочу, чтобы они попали в такую же беду, как я. Если еврей появляется на новом месте, то можно предположить, что за ним охотятся. А вы не можете себе представить, что повсюду есть шпионы: слуги, привратники, все, кто хочет выслужиться перед нацистами. Я не мог позволить, чтобы меня поймали прежде, чем я увидел вас.

«И не позже», — заявил Ланни. — «Мы собираемся вывезти всех вас из страны. Тебе и остальным это лучше сделать немедленно, потому что это очевидно, что вы ничего не можете сделать, чтобы помочь папе».

«Мы не можем выехать, даже если бы хотели», — ответил несчастный молодой человек. «У папы были наши разрешения на выезд, а теперь они у нацистов».

Он вкратце рассказал, что произошло. Семья с несколькими слугами отправилась в Бремерхафен ночным поездом и на такси к яхте. Как только они добрались до причала, группа коричневорубашечников остановила их, сказали папе, что он арестован. Папа очень вежливо спросил, не мог ли он узнать по какой причине, но командир отряда плюнул ему прямо в лицо и назвал его еврейской свиньёй. Они затолкали его в машину и увезли, оставив других стоять в ужасе. Они не смели взойти на борт яхты и бродили по причалам с чемоданами. Они обсудили всё и решили, что не смогут сделать ничего хорошего для папы, если позволят себя арестовать. Фредди и Рахель подлежали отправке в концентрационные лагеря за свою социалистическую деятельность. Так они решили пробираться отдельно в Берлин, прячась, пока они не свяжутся со своими друзьями.

Фредди сказал: «У меня с собой было мало денег, когда я собирался на яхту, и я должен был оплатить свой проезд сюда».

Ланни достал бумажник и хотел дать ему большую сумму, но тот отказался, говоря, что деньги могут украсть, или, если его арестуют, они достанутся нацистам. Лучше немного. Он начал говорить, что папа всё вернёт, но Ланни сказал ему, чтобы тот не глупил. Он получит всё, что ему понадобится.

«Где ты собираешься остановиться?» — спросила Ирма, и он ответил, что хочет затеряться в толпе в die Palme, в убежище для бездомных. Там было довольно плохо, но это не будет его травмировать, т. к. там никто не будет обращать на него внимания, никто не назовет его еврейской свиньёй. Он выразил надежду, что ждать ему придётся не слишком долго.

Ланни должен был ему сказать, что это может продлиться длительное время. Он будет действовать в высших кругах, а там всё происходит не так быстро. Там нужно применять искусство социального общения. Фредди промолвил: «Я надеюсь, что бедный папа сможет выдержать это время».

«Он будет уверен, что мы делаем все возможное», — ответил Ланни. — «Так, по крайней мере, он будет иметь надежду».

Американец не стал вдаваться в подробности, касающиеся своих планов, потому что боялся, что у Фредди может возникнуть соблазн рассказать о них своей жене или матери. Существовала также возможность, что нацисты могут их выбить из него с помощью пыток, а он, конечно, не сможет сказать то, что не знает. Ланни предложил: «Ты всегда можешь написать или позвонить мне в отель и назначить встречу, чтобы показать мне картины».

Они придумали личный код. Картины Бугро будут означать, что все было в порядке, а Гойя будет означать опасность. Ланни сказал: «Подумай, как передать, что ты хочешь сказать, в разговоре о живописи». Он не спросил адреса других членов семьи, зная, что в случае необходимости они тоже могут ему написать или позвонить под предлогом информации о картинах. Фредди сообщил, что они должны встречаться как можно реже, потому что дорогой автомобиль, управляемый иностранцами, является подозрительным объектом, а за лицами, входящими в него или выходящими из него, может быть установлена слежка.

Они остановились ненадолго в тихом жилом квартале и поговорили. Ум Фредди был поглощен темой концентрационных лагерей. Он слышал так много страшных историй, которые не мог повторить их в присутствии Ирмы. Он сказал: «О, если представить, что они делают такие вещи с папой!» Позже он спросил: «Вы думали, что вы будете делать, если столкнётесь с такими вещами?»

Ланни должен был ответить, что нет, он почти не думал об этом. «Я полагаю, что можно выдержать столько, сколько сможешь».

Фредди упорствовал: «Я не могу не думать об этом все время. Ни один еврей не сможет выдержать это. Сейчас они это знают, и стараются сломить наш дух и разрушить всю остальную часть нашей жизни, и мы должны укрепить наш дух против них. Нельзя оказаться сломленным».

«Наверно, это так», — согласился Ланни, но довольно слабо. Он не хотел думать об этом, по крайней мере, в присутствии Ирмы. Ирма уже и так была достаточно испугана. Но у еврейского парня был двухтысячелетний опыт в крови.

— Верите ли вы в душу, Ланни? Я имею в виду, что-то в нас, что больше, чем мы сами? Я много думал об этом. Когда они бросают вас в подвал в полное одиночество, и никого нет, кто мог бы помочь вам. Нет ни партии, ни товарищей, есть только то, что вы имеете в себе. Я решил, что должен научиться молиться.

— Это то, что Парсифаль пытался сказать нам.

— Да, и я думаю, что он прав. Он из тех, кого они не смогут победить. Жаль, что я не говорил об этом с ним, когда у меня был шанс.

«У тебя будет много шансов», — решительно заявил Ланни.

Расставание серьезное дело с мыслями, как эти. Фредди сказал: «Я не хочу вас задерживать. Высадите меня возле входа метро, и я поеду в die Palme».

Они проехали дальше. Ланни попрощался на английский манер, сказав: «Cheerio — всего хорошего!», и молодой еврей ответил: «Миллион благодарностей», — выражением, которое он считал американским. Машина замедлила ход, он выскочил, и большая дыра в берлинском тротуаре поглотила его. У Ирмы стоял в глазах туман, но она, смахнув его, сказала: «Я бы немного поспала». Она тоже научилась восхищаться на английский манер.

Сессия рейхстага открылась в здании Кролль-оперы во второй половине дня, на ней выступил Адольф Гитлер с речью, посвященной иностранным делам. Речь продолжалась три четверти часа, и сразу же после этого Геринг поставил вопрос на голосование, предложения Гитлера были приняты единогласно, а заседание отложено. Вскоре мальчишки газетчики криками известили об экстренных выпусках, полный текст шёл под заголовками на всю ширину газетной полосы. Конечно, gleichgeschaltete[126] газеты назвали речь самым необыкновенным примером государственной мудрости.

Ланни быстро просмотрел текст, и увидел, что это выступление резко отличалось от всех, произнесённых фюрером за всю его карьеру. Он первый раз читал подготовленную для него речь. Это случилось так, Вильгельмштрассе, Министерство иностранных дел Германии, оказало на него давление и убедило его, что существует реальная угроза явного вмешательства Франции. А у фатерланда не было никаких средств сопротивления, и, конечно, молодой нацистский режим хотел меньше всего этого вмешательства.

Итак, появился новый Гитлер. Очень удобно становиться новым, когда захочешь, без оглядки на прошлое! Фюрер говорил о вреде, нанесённом его стране, скорее печально, чем гневно, и он заявил рейхстагу, что полностью предан делу мира и справедливости между народами. Он просил остальную часть мира следовать примеру Германии и разоружиться. В отношениях между народами нельзя больше применять «силу». Он назвал это «бесконечным извержением безумия», и сказал, что это приведет к тому, что «Европа погрузится в коммунистический хаос».

Озабоченные Франция и Великобритания вздохнули с облегчением. Фюрер в действительности был не так плох, как о нём рассказывали. Он не собирался совать свой нос в чужие кастрюли. Он успокоился и разрешил другим писать для себя речи и разумно управлять страной. Для дипломатов и государственных деятелей зарубежных стран было очевидно, что скромный капрал и художник открыток с картинками не может управлять большим современным государством. Этим должны заниматься подготовленные люди, и их было много в Германии. В случае чрезвычайной ситуации они могут взять управление на себя.

В этом Ланни не был уверен. Но он видел, что сегодняшнее выступление было наилучшим предзнаменованием для семьи Робинов. Ади проявлял сдержанность в выражении своих взглядов. Он не хотел никаких семейных драк, никаких скандалов, могущих получить известность во внешнем мире. Он очутился в таком положении, когда его можно тихо и вежливо шантажировать, и у Ланни была идея, как это сделать.

Зазвонил телефон. Его записка быстро дошла до Генриха Юнга. Генрих принимал участие в заседании Рейхстага, и теперь использовал первую возможность позвонить своему другу. — «О, Ланни, это было так изумительно! Вы читали речь?»

— Конечно, и я считаю её величайшим примером государственной мудрости.

«Wundervoll!»[127] — воскликнул Генрих.

«Kolossal!»[128] — вторил Ланни. На немецком это слово нужно петь с ударением на последнем слоге, удлиняя его, как тенор.

— Ganz grosse Staatskunst![129]

«Absolut!» — Еще одно слово, где ударение ставится на последнем слоге, и оно звучит как выстрел.

«Wirkliches Genie!»[130] — заявил нацистский чиновник.

Так они распевали в бельканто, как любовный дуэт в итальянской опере. Они пели хвалу Адольфу, его речи, его партии, его учению, его фатерланду. Восхищенный Генрих воскликнул: «Ну, теперь Вы действительно убедились».

«Я не думал, что он мог сделать это», — признался добродушный гость.

«Но он делает это! Он будет делать это!» — Генрих оставался в лирическом настроении. Он даже попытался стать американцем. «Как это вы говорите, — er geht damit hinweg?»

«Сходит с рук», — усмехнулся Ланни.

«Когда я смогу вас увидеть?» — спросил молодой чиновник.

— Вы заняты сегодня вечером?

— Я могу всё отложить.

— Ну, давайте сейчас. Мы как раз собирались заказать что-нибудь поесть. Мы будем ждать вас.

Ланни повесил трубку, а Ирма спросила: «Ты немного не переусердствовал?»

Ланни приложил палец к губам. «Давай одеваться и пообедаем внизу», — предложил он. — «Надень всё лучшее. Надо произвести впечатление, оно того стоит».

Все трое сидели в роскошном ресторане самого модного отеля в Берлине. Американская наследница в эффектном платье, Ланни в «смокинге» и Генрих в элегантном мундире, который он надел, чтобы присутствовать на сессии рейхстага. Die grosse Welt[131] их пристально разглядывал, и сердце Генриха Юнга, сына лесника, таяло от гордости не за себя, конечно, но за фюрера и за созданное им замечательное движение. Уважение к рангу и статусу были впитаны с молоком матери в усадьбе Штубендорф. И он сейчас находился на вершине социальной пирамиды. Эта светская американская пара два раза была гостями в замке. И может такое случиться, что сам граф мог бы войти в эту комнату и быть представлен сыну своего Oberforster[132]! Ланни не преминул отметить, что написал его светлости в его берлинский дворец.

Оркестр тихо играл, и официанты раболепно кланялись. Ланни, как обходительный хозяин, явил свое гастрономическое искусство. Что предпочитает Генрих? Нет, Генрих оставляет всё на усмотрение хозяина. А хозяин сказал, что они должны заказать что-нибудь echt berlinerisch.[133] Как насчёт немного Krebse[134], указанных в меню, как ecrevisses[135]? Генрих согласился, сохранив в тайне, что он никогда раньше их не ел. Они действительно оказались маленькими раками, поданными горячими с паром на большом серебряном блюде с украшенной тиснением серебряной крышкой. Официант выложил это великолепие на отдельные блюда. Генриху показали, как извлечь горячее розовое мясо из тонкого панциря, затем окунуть его в блюдо с горячим маслом. Да, они были хороши!

И что Генрих будет пить? Генрих оставил это тоже на усмотрение хозяина, так что ему пришлось пить рейнвейн, цвета желтого бриллианта, а позже игристое шампанское. Кроме того, он ел землянику с Schlagsahne[136], и крошечные пирожные с разноцветной глазурью. «Не хотите ли выпить кофе в нашем номере?» — спросила наследница. И они пошли наверх, и по дороге были замечены многими. Форма Генриха с его особым знаками отличия, указывающими его партийный ранг, не оставила сомнений, что мистер и миссис Ирма Барнс были в полном порядке. Информация об этом распространится по отелю, журналисты услышат её, и социальная деятельность молодой пары будет отражена в контролируемой прессе. Нацисты, конечно, не полюбят их. Нацисты не сентиментальны. Но они были всегда готовы видеть людей, переходящих на их сторону, и позволить им находиться там, пока это удовлетворяет фюрера.

Наверху в номере они пили кофе, а также коньяк из больших, но очень тонких бокалов. В своей жизни Генрих никогда не чувствовал себя так хорошо. В течение нескольких часов он говорил о НСДАП и о сотворенных ею чудесах и о том, что ещё она собирается достичь. Ланни внимательно слушал и откровенно объяснил свою позицию. Двенадцать лет назад, когда сын лесничего впервые узнал о движении Ади Шикльгрубера, Ланни не имел ни малейшего представления, что оно может добиться успеха или даже стать влиятельной силой. Но он видел, как оно шаг за шагом росло и, конечно, это не могло не произвести впечатление. Теперь он пришел к выводу, что немецкий народ получил, что хотел, на что имел полное право. Ланни не мог сказать, что он стал новообращенным, но он был изучающим движение. Он стремится общаться с лидерами и спрашивать их, с тем, чтобы дать внешнему миру честный и правдивый отчет об изменениях, происходящих в фатерланде. «Я знаю множество журналистов», — заявил он, — «и я могу оказать небольшое влияние».

«Несомненно, вы сможете», — радушно согласился Генрих.

Ланни сделал глубокий вдох и произнёс небольшую просьбу. — «Есть только одна беда, Генрих. Вы знаете, конечно, что моя сестра вышла замуж за еврея».

«Да. Это очень плохо!» — серьезно ответил молодой чиновник.

— Дело в том, что он прекрасный скрипач. Насколько я знаю, лучший. Вы когда-нибудь слышали его?

— Никогда.

— Он играл концерт Бетховена в Париже несколько недель назад. И его выступление сочли экстраординарным.

«Я не думаю, что пошёл бы слушать еврея, играющего Бетховена», — ответил Генрих. Его энтузиазм внезапно ослаб.

«Вот моя позиция», — продолжал Ланни. — «Отец Ганси был деловым партнером моего отца в течение длительного времени».

— Мне сказали, что он был Schieber.

— Может быть. В Германии много хороших Schieber. Самым крупным из всех был Стиннес. Существует открытый рынок, люди покупают и продают, и никто не знает, у кого он покупает, кому продает. Дело в том, что я связан с семьей Робинов, что создает для меня неудобства.

— Они должны покинуть страну, Ланни. Пусть едут в Америку, если вы их любите, то можете уехать вместе с ними.

— Точно! Это то, что я просил их сделать, и они хотели это сделать. Но, к сожалению, Йоханнес исчез.

— Исчез? Что вы имеете в виду?

— Он собирался взойти на борт своей яхты в Бремерхафене, когда коричневорубашечники схватили его и увезли его, и никто не имеет ни малейшего представления, где он теперь.

— Но это абсурд, Ланни.

— Я уверен, что это не кажется абсурдом моему старому другу.

— Что он сделал? Он должно быть нарушил закон.

— Я понятия не имею, но очень сомневаюсь, что он что-нибудь нарушил.

— Как вы узнали об этом, Ланни?

— Я позвонил на яхту, и мне ответил незнакомый голос. Человек сказал, что он является Reichsbetriebszellenabteilung Gruppenfuhrer-stellvertreter.

— Это подразделение нового трудового фронта доктора Лея. Что ему делать с еврейским Schieber?

— Вы можете сделать мне большое одолжение, если выясните это для меня, Генрих.

— Ну, вы знаете, что происходит в революциях. Люди берут все в свои руки, и случаются прискорбные инциденты. Фюрер не может знать все, что происходит.

«Я совершенно уверен в этом», — согласился Ланни. — «Как только я услышал об этом, я сказал: «Я точно знаю, куда идти. Генрих Юнг человек, который поймет и поможет мне. И вот я здесь!»

Молодой нацистский чиновник дураком не был, его не обманули ни рейнвейн, ни шампанское, ни коньяк. Он понял сразу, почему его так сердечно приняли. Но он также знал Ланни Бэдда более двенадцати лет, бывал в ресторанах за его счет и раньше не получал от него никаких просьб. При его тщеславии нельзя подозревать старых друзей, а у Генриха был, естественно, доверчивый характер. Поэтому он спросил: «Что вы от меня хотите?»

— Во-первых, я хочу, чтобы вы поняли мою позицию по этому печальному вопросу. У меня много друзей в Германии, и я никого не хочу обидеть. Но, в то же время я не могу позволить, чтобы член моей семьи гнил в концлагере, даже не пытаясь выяснить, в чём его обвиняют. Могу ли я оставаться в неведении, Генрих?

«Нет, я полагаю, нет», — неохотно признался собеседник.

— До сих пор в печати ничего не было, насколько я видел, но, конечно, что-то может вырваться за границу. У Йоханнеса есть друзья и деловые партнеры, и когда у них не будет сведений от него, они примутся ему звонить. Если это произойдет, то будет скандал, и я думаю, что сделаю одолжение вам, Курту, его светлости и даже фюреру, если приду, и расскажу о положении вещей. Первый знакомый, кого я встречу в Берлине, вероятно, спросит у меня: «Где Йоханнес?» И что я могу сказать? Так как он свёкор моей сестры и деловой партнер моего отца, я должен был бы посетить его, или, по крайней мере, сообщить ему по телефону о моем приезде.

«Да, это, конечно, неудобно», — признал Генрих.

— Другое дело, когда его светлость получит мое письмо утром, он может позвонить. Он друг Йоханнеса. В самом деле, я впервые встретил его во дворце Йоханнеса. Кроме того, Ирма надеется встретиться с княгиней Бисмарк возможно завтра. Вы знаете, она, очень милая шведская дама. Что она может сказать по этому поводу?

Генрих признал, что это было verteufelt[137]. А Ланни продолжил: «Если я расскажу этим людям, что случилось, я попаду в положение, что приехал сюда, чтобы напасть на Regierung[138]. А это последнее, что я хочу сделать. Но эта история не может оставаться без внимания неопределенный срок. Она начнёт дурно пахнуть. Поэтому я сказал Ирме: «Давай расскажем все Генриху, и остановим скандал, прежде чем он разразится. Йоханнес абсолютно неполитическая фигура, и у него нет никакого интереса в распространении скандалов. Я уверен, что он с удовольствием согласится молчать и забыть, что произошло».

— Но человек должен что-то совершить, Ланни! В Германии просто так не захватывают людей и ни за что не сажают их в тюрьму.

— Даже евреев, Генрих?

— Даже евреев. Вы видели, как аккуратно прошёл бойкот. Или иностранная пресса налгала вам об этом?

— Я слышал страшные истории, но я отказывался им верить, и я не хочу им верить. Я хочу иметь возможность выйти и сказать своим друзьям, что, как только я сообщил это дело нацистским властям, несправедливость была исправлена. Я предлагаю вам шанс отличиться, Генрих, потому что ваше начальство будет вам благодарно за помощь избежать скандала во внешнем мире.

Этот разговор шёл на немецком, потому что английский Генриха был недостаточно хорош. Немецкий Ирмы был еще беднее, но она имела преимущество, так как знала план кампании, о которой ей рассказал Ланни. Она могла следить за ходом кампании по лицу молодого чиновника. Точеное нордическое лицо с двумя искренними голубыми глазами и венцом из волос соломенного цвета, выстриженных так, чтобы на них можно было надеть Pickelhaube[139], хотя Генрих никогда не носил такого украшения. В начале вечера лицо было розовым от удовольствия, затем покраснело от хорошей еды, вина и дружбы. Но теперь бледнело от волнения и непосильного бремени размышлений.

— Но что же я могу сделать, Ланни?

— У меня была идея, что вы поможете мне представить дело непосредственно фюреру.

— О, Ланни, я не могу сделать это!

— Но у вас есть доступ к нему, не так ли?

— Не так часто, как раньше. Ситуация изменилась. В старину он был просто лидером партии, но теперь он глава правительства. Вы не имеете никакого представления о давлении на него, и толпы народа пытаются прорваться к нему.

— Я могу понять это. Но это чрезвычайная ситуация, и, конечно, он поблагодарит вас за ваш доклад ему.

— Я просто не посмел бы, Ланни. Вы должны понять, я только служащий. Мне дают определенную работу, и я делаю её эффективно, а в настоящее время мне дают еще более важную работу. Но я никогда не имел ничего общего с политикой.

— Разве это политика, Генрих?

— Вы скоро узнаете, что это политика. Если доктор Лей арестовал богатого еврея, он имел на это основания. И он влиятельный политик, и у него есть друзья при дворе, я имею в виду, рядом с фюрером. Если я приду и вмешаюсь в чужие дела, то это будет всё равно, как ходить по ничейной земле в то время стрельбы. Если я и имел авторитет у фюрера, то только потому, что я являюсь давним его поклонником, и никогда ничего не просил у него в течение всей моей жизни. Теперь, если я приду к нему, и он сочтёт, что я вмешиваюсь в государственные дела, он может придти в ярость и крикнуть Raus mit dir¹⁵⁵! и никогда больше меня не увидеть.

— С другой стороны, Генрих, если до него когда-нибудь дойдёт, что вы заранее знали об этом деле и не предупредили его, то он вряд ли подумает, что это было знаком высокой дружбы. Не так ли?

Молодой нацист не ответил, но морщины на его лбу давали понять, что у него нравственный кризис. — «Я действительно не знаю, что сказать, Ланни. Мне говорят, что он ужасно раздражителен сейчас, и это очень легко выведет его из себя».

— Я думаю, что он должен чувствовать себя счастливым после этой своей замечательной речи, которая обязательно заслужит похвалу внешнего мира. Я думаю, что ему не захочется испортить эффект такой тщательно спланированной акции.

«Du lieber Gott[140]!» — воскликнул собеседник. — «Я должен посоветоваться с кем-нибудь, кто знает его настроение».

Ланни подумал: «бюрократ встретился с чрезвычайной ситуацией, и не имеет приказов!» Вслух он сказал: «Будьте осторожны с теми, кому доверяете».

— Конечно. Это худшая из трудностей. В политических делах, нельзя доверять никому. Я слышал это от самого фюрера. Генрих немного сморщил брови, и, наконец, сказал: Мне кажется, что это вопрос о влиянии на внешний мир, и он находится в компетенции нашего рейхсминистра народного просвещения и пропаганды.

— Вы знаете его?

— Я очень хорошо знаю его жену. Она обычно работает в Берлине в штаб-квартире партии. Вы позволите мне проводить вас к ней?

— Конечно, если вы уверены, что это разумный шаг. Так как это вопрос политики, вы должны принять во внимание отношения между доктором Геббельсом и доктором Леем. Если они друзья, Геббельс может попытаться замять дело, и, возможно, не дать нам видеть фюрера.

«Gott im Himmel[141]!» — воскликнул Генрих. — «Никто в мире не сможет отследить все ссоры, зависть и интриги. Это ужасно».

«Я знаю», — ответил Ланни. — «Я слышал об этом от вас и Курта в старые времена».

— Сейчас стало в тысячу раз хуже, потому что появилось много новых рабочих мест. Я полагаю, что то же самое везде в политике. Именно поэтому я держался от нее подальше.

«Теперь ты в ней», — подумал Ланни про себя. Вслух он сказал: «Мы где-то должны начать, так что давайте посмотрим, что посоветует нам фрау Геббельс».

Генрих Юнг подошел к телефону и позвонил домой рейхсминистру доктору Йозефу Геббельсу. Когда трубку взяла фрау рейхсминистр, он назвал ее «Магдой» и спросил, слышала ли она что-нибудь о Ланни Бэдде и Ирме Барнс. Очевидно, она не слышала, потому что он начал перечислять ей существенные факты, сколько денег было у Ирмы, сколько оружия произвёл отец Ланни. Он также добавил, что они посещали замок Штубендорф и что Ланни однажды пил чай с фюрером. Теперь у них было дело, имеющее значение для партии, по которому они хотели получить совет Магды. «Мы находимся в Адлоне», — сказал Генрих. — «Ja, so schnell wie moglich. Auf wiedersehen[142]».

Ланни вызвал свой автомобиль, и пока они ехали к Рейхстаг-платц, Генрих рассказал им о красивой, очаровательной, сердечной даме, с которой они должны были вскоре встретиться. Был факт, который должен был говорить в её пользу, она была приемным ребенком в еврейской семье. Она была замужем за герром Квандтом, одним из самых богатых людей в Германии, намного старше, чем она сама. Она развелась с ним и теперь имела достойные алименты, в то время как человек, плативший их, пребывал в концентрационном лагере[143]!

Она стала адептом национал-социализма и стала работать в партии. Некоторое время назад она стала женой доктора Геббельса, на свадьбе которого Гитлер был шафером. Большое событие в нацистском мире. Теперь она была «Фрау Рейхсминистр», и держала своего рода салон, потому что люди не могут обойтись без женского влияния, даже если они проповедуют массам доктрину Kuche, Kinder, Kirche.

«Люди обвиняют Магду в честолюбии», — объяснил молодой чиновник. — «Но у нее есть мозги и способности, и, естественно, ей нравится использовать их для пользы дела».

«У неё будет шанс сделать это сегодня вечером», — заметил Ланни.

Их сопроводили к фешенебельной квартире, где красивая фрау Квандт некогда жила с пожилым промышленником. «Фрау Рейхсминистр» появилась в вишневом вечернем платье и с двойной ниткой жемчуга, похожего на такой же, как у Ирмы. Обе нитки были неподдельными, но каждая дама хотела укусить чужую, чтобы убедиться в этом. У Магды были волнистые светлые волосы, милое, почти детское лицо, и печальные глаза с начинающимися темнеть кольцами вокруг них. Ланни знал, что она была замужем за одним из самых уродливых людей в Германии. Он мог поверить, что ей необходим стимул амбиций, и интересовался, получала ли она удовлетворение, которого жаждала.

Было уже поздно, и посетители сразу перешли к делу. Зная, что министр народного просвещения и пропаганды был ярым антисемитом, Ланни сказал: «Какие бы не были идеи у кого-нибудь, нельзя игнорировать тот факт, что Ганси Робин является музыкантом первого ранга. Концерт, который он дал с парижским симфоническим оркестром этой весной принес ему огромный успех. Он дал аналогичные концерты в Лондоне и во всех больших городах Соединенных Штатов, а это означает, что тысячи людей будут готовы прийти на его защиту. И то же самое можно сказать и о деловых людях, которые знают его отца. С чисто практической точки зрения, фрау Рейхсминистр, что это плохо для вашего Regierung. Я не могу видеть, какую пользу вы можете получить от заключения под стражу Йоханнеса Робина, которую можно сравнить с потерей престижа, которую вы понесёте за рубежом».

«Я согласна с вами», — быстро ответила женщина. — «Это одна из тех иррациональных вещей, которые случаются. Вы должны признать, что мистер Бэдд, что наша революция произошла с меньшим насилием, чем любая другая в предыдущей истории. Но случались ненужные неприятности, о которых узнавал мой муж, и использовал свое влияние, чтобы их исправить. Он, конечно, очень занятый человек особенно сейчас, и мой долг, как жены скорее оградить его от забот, чем нагружать его новыми. Но это особый случай, как вы говорите, и я доведу это до его внимания. Как вы сказали, имя партийной организации, которая несет ответственность?»

— Die Reichsbetriebszellenabteilung.

— Я считаю, что она входит в Arbeitsfront доктора Лея. Вы знаете, Роберта Лея?

— Я не имел чести.

— Он один из тех, кто вступил в нашу партию из воздушного флота. Многие из наших самых способных руководителей являются бывшими летчиками: Грегор Штрассер.

«Я встречался с ним», — сказал Ланни.

— Герман Геринг, Рудольф Гесс — очень длинный список. Авиаторы научились действовать, а не переживать. Доктор Лей, как и мой муж, уроженцы Рейнской области, и я не знаю, понимаете ли вы, что это страна стали.

— Мой отец сталепромышленник, фрау Рейхсминистр.

— Ах, так! Тогда вы можете понять, что такое профсоюзы в Руре. Красные превратили его в свою территорию. Это уже не часть Германии, а часть России. Роберт Лей получил свою подготовку в набегах на их митинги и скидывании их ораторов с трибун. Много раз на нем рвали рубахи, но он произносил речь. После десяти лет такого рода боевых действий, он не всегда бывает вежливым.

— Я слышал рассказы о нем.

«Теперь он является главой нашего Arbeitsfront, разрушил марксистские профсоюзы и заключил в тюрьмы их лидеров, которые эксплуатировали наших немецких рабочих и рвали фатерланд на куски в классовой войне. Это большой личный триумф доктора Лея, и, возможно, он слишком ликует по этому поводу. У него то, что вы, американцы, называете «самомнением», — улыбнулась фрау Рейхсминистр, и Ланни улыбнулся в ответ.

— Я полагаю, что он увидел, как богатый еврей выезжает из страны на частной яхте, приобретенной с помощью методов, которые привели к ненависти евреев в нашей стране. И, возможно, ему пришло в голову сделать из яхты госпиталь для рабочих Национал-социалистической партии, которые были избиты и расстреляны коммунистическими бандитами.

«И что, фрау Рейхсминистр!» — сказал Ланни, смеясь. — «Генрих заверил меня, что если я приду к вам, то я узнаю правду о ситуации. Пусть Arbeitsfront возьмёт яхту и отдаст мне отца моего зятя, и мы назовём это договором. Wir werden es als ein gutes Geschaft betrachten[144]».

Раздался звук закрывающейся двери, и Магда Геббельс сказала: «Я думаю, что это Рейхсминистр». Она поднялась, и Генрих поднялся, а Ирма и Ланни последовали их примеру. В Берлине нужно следовать примеру берлинцев, особенно, когда ждёшь милостей от члена совета министров, у которого сейчас власти больше, чем у члена королевской семьи.

«Юппхен» Геббельс появился в дверях гостиной. Он был маленького роста, но не такой маленький, каким казался Ланни, когда стоял на трибуне во время одного из этих колоссальных митингов. Он был косолап и прихрамывал, что не мог скрыть. У него было тонкое лицо с привлекающим внимание острым носом. Его широкий, плотно сжатый рот становился похожим на греческую театральную маску, когда он открывал его для выступления. У него были выпуклые глаза, зачесанные назад черные волосы, покатый лоб и довольно широкие уши, слегка висящие в верхней части.

Кроме того, у него был мозг и язык. Мозг был поверхностным, но обладал всем, что было необходимо, чтобы радовать сто тысяч немецких бюргеров, собранных на украшенном свастиками стадионе. Язык был острым, как у змеи, и в отличие от змеи он источал яд. В мозг Геббельса вмещались компрометирующие факты, касающиеся каждого человека, группы и нации, которые осмелились противостоять национал-социализму, а его богатое воображение могло воспроизвести столько новых фактов, сколько не мог создать любой поэт или писатель, живший когда-либо на свете. Разницы между вымыслом и фактом больше не существовало для доктора Юппхена. В пределах Германии этот нелепый человек имел полную и неоспоримую власть над газетами, фильмами и радио, театрами, литературой и искусством, всеми выставками и торжествами, парадами и митингами, лекциями по любой теме, школьными учебниками, рекламой и любыми культурными отношениями между Германией и внешним миром, включая те организации и публикации, ведущие нацистской пропаганду в нескольких десятках стран. Этот безобразный, злой и жалкий уродец имел бюджет в сто миллионов долларов в год, чтобы петь дифирамбы красивому, белокурому и совершенному арийцу.

В частной жизни он был общительным, остроумным, находчивым и быстрым в споре, но полностью циничным в своей работе.

Можно было подтрунивать над тем, что он делает, и он даже подшучивал над собой. Весь мир сцена, а все мужчины и женщины на ней лишь актёры. И как вам понравилось моё представление сегодня вечером? Как и все по-настоящему великие актеры, герр рейхсминистр доктор Геббельс упорно трудился с железной решимостью добраться до вершины своей профессии и остаться там, несмотря на всех своих соперников. В начале своей карьеры он был ярым противником НСДАП, но партия предложила ему более высокую зарплату, и он сразу стал адептом. Теперь, помимо поста министра народного просвещения и пропаганды, он занимал посты партийного гауляйтера Берлина и директора «Дер Ангриф», влиятельной городской нацистской газеты.

Ему нравилось принимать в своём доме двух богатых и влиятельных американцев. Одной из его обязанностей было принимать таких лиц и объяснять им национал-социализм! Он быстро разбирался с их особенностями и в соответствии с этим говорил с ними, учитывая их позиции и предубеждения. Уже в третий раз за этот вечер Ланни изложил свою историю, которую рейхсминистр доктор внимательно выслушал. Когда он выслушал её до конца, он повернулся к жене. «Ну, Магда, вот что у нас есть!» — сказал он. — «Этот пивной скандалист, этот герой погромов в залах, Лей! Этакий грубиян представляет нас внешнему миру и запутывает нас в свой бандитизм!»

«Осторожно, Йокль!» — предупредила Магда.

Но своевольный нацист не внял предупреждениям своей жены. Геббельс настаивал: «пьяный дебошир, желающий контролировать все германские трудовые отношения, но не может контролировать себя. Видели ли вы, нашего великого организатора, мистер Бэдд!?»

— Насколько я помню, нет, господин рейхсминистр.

— Пузатый буйный хвастун, кто не может прожить ни часа без своей фляжки. Он любит рассказывать анекдоты, взрывается смехом и обдает брызгами своей слюны всю окружающую его компанию. Вы знаете, что он создает новый трудовой фронт, и не может это сделать без мелодрамы. Он должен сам участвовать в набеге на штаб-квартиру профсоюза здесь в Берлине. Ему не хватает револьверов и ручных гранат, он должен поставить пулеметы перед дверями, это, чтобы задержать трусливых жирных профсоюзных паразитов, которые не могут без помощи оторвать свой зад от кресел! И это происходит в нашей стране Zucht und Ordnung¹⁶¹ — мы собираемся превратить Берлин в новое Чикаго, где бандиты и похитители будут свободно действовать на наших улицах! Я надеюсь, я не обидел вас сравнением, мистер Бэдд.

«Вовсе нет», — засмеялся Ланни. — «Дом моих предков находится в тысячу миль от Чикаго, и мы тоже, иногда наблюдаем проявления несовершенства человеческой природы в нашей прекрасной политической системе».

«Ну!» — сказал рейхсминистр доктор. Затем, став серьезным, добавил: «Я оставляю осуществление правосудия соответствующим органам, но там, где идет речь о человеке с международной репутацией, я, конечно, имею право на разъяснения и обещаю вам, что рассмотрю это дело первым делом утром и сообщу вам, что выясню».

«Большое спасибо», — сказал Ланни. «Это все, о чем я мог вас просить».

Маленький великий человек, казалось, заметил выражение беспокойства на лице жены. И он добавил: «Вы понимаете, я не знаю, в каком преступлении ваш еврейский друг может быть обвинен, и не знаю, что имеет ли что-нибудь общее с этим делом слишком усердный д-р Лей. Воздержимся от суждений, пока мы точно не узнаем, что произошло».

«То, что вы сказали, дальше не пойдет, я вас уверяю», — быстро заявил Ланни. — «Я не здесь не для того, чтобы распространять сплетни, а для того, чтобы остановить их».

Рейхсминистр народного просвещения и пропаганды расслабился в кресле и потягивал вино, которое ему и гостям налила его жена. «Ну!» — воскликнул он. Скажите, что вы думаете о выступлении нашего фюрера».

Ланни начал повторять то, что он сказал сыну лесничего, и дуэт бельканто запел снова. Юппхен оказался еще более романтичным тенором, чем Генрих. Не хватало никаких слов, чтобы воспеть Гитлера. Ланни понял ситуацию. Депутат мог свободно критиковать своих коллег депутатов, Леев, Штрассеров, Гессов и Рёмов, но Великий был совершенством, и на него густо лилось масло лести.

Генрих сообщил Ланни, что дом Геббельса был любимым местом Ади, когда тот бывал в Берлине. Здесь Магда готовила ему вегетарианские блюда, которые он любил, а потом он расслаблялся, слушая музыку и играя с её двумя детьми. Ланни не сообщили, что коварный интриган использовал эту возможность, чтобы внушить шефу своё собственное мнение о разных личностях, которые их окружали. Так влияют на государей и вершат судьбы государств.

Рейхсминистру народного просвещения и пропаганды нравился каждый аспект его работы, и он работал день и ночь. Здесь у него были два богатых и хорошо одетых американцев, и, по крайней мере, один из них казался смышленым. Он подумал о том, о чём Генрих думал в течение последних двенадцати лет. Как отправить Ланни Бэдда миссионером распространять веру в землях, где он был у себя дома. Геббельс заявил: «Все, что мы, национал-социалисты хотим это, чтобы нас оставили в покое, позволили нам реорганизовать промышленность нашей страны, решить проблему безработицы путём общественных работах и показать миру, какая должна быть модель государства. Мы абсолютно ничего не получим, навязывая силой наши идеи другим народам».

Ланни в ответ: «Десять лет назад Муссолини сказал мне, что Fascismo не для экспорта, но с тех пор я наблюдаю, как он экспортирует его в Германию».

Рейхсминистр доктор понял, что это был действительно умный молодой человек, несмотря на его элегантную одежду и богатую жену. «Мы учимся, где можем», — признался он.

— Даже у Ленина, — улыбнулся собеседник.

— Если бы я ответил на этот вопрос, мистер Бэдд, то ответ должен быть, как вы, американцы, говорите, не для протокола.

— Естественно, господин Рейхсминистр. Я должен объяснить вам, что я имел счастье быть секретарём и переводчиком у одного из экспертов американской делегации на мирной конференции. Я узнал, как ведется международный бизнес, и, как держать при себе свои взгляды.

— Вы старше ваших лет, мистер Бэдд, или вы выглядите старше?

— В то время мне было только девятнадцать лет, но я уже успел пожить во всех уголках Европы, а языки знал всяко лучше, чем географ из захолустного колледжа на Среднем Западе.

— За-кхо-луш-но-го? — озадаченно переспросил министр просвещения, а когда Ланни нашелся со словом «заштатного», то Геббельс заметил: — Единственное в американцах, чему я завидую, это их восхитительный лексикон.

«Другие люди смеются над нами», — ответил Ланни. «Они не понимают, что мы смеёмся над собой».

— Я вижу, что вы философ, мистер Бэдд. У меня тоже были устремления в этом направлении, но реальный мир призвал меня. Скажите честно, без уклонения, какое впечатление произведёт речь фюрера на Европу и Америку?

— Они будут рады, конечно, но будут удивлены его вежливым тоном. Скептики скажут, что он не хочет никаких проблем, пока Германия не успеет перевооружиться.

— Пусть выучат одно из его положений: «Германия не хочет ничего, кроме как сохранить свою независимость и охранять свои границы».

— Да, господин Рейхсминистр, но иногда возникает неопределенность относительно того, где проходят границы или где они должны быть.

Собеседник не мог не улыбнуться. Но он настаивал: «Вы увидите, что все наше перевооружение оборонительное. Мы полностью сосредоточились на задачах нашей экономики, мы хотим построить социализм нашего имени и показать внешнему миру, а также нашему народу, что проблема безработицы может быть решена. Через пять лет, нет, я осмелюсь сказать, через три года не будет ни одного человека, желающего работать в Германии и не нашедшего работы».

— Действительно будет на что посмотреть, герр Рейхсминистр. Великий человек начал объяснять, как это будет сделано. И из его аномально широкого рта полился поток слов. Ланни замечал то же самое у Гитлера и Муссолини и многих менее известных пропагандистов. Они забывали разницу между аудиторией из четырех человек и аудиторией из четырех миллионов, и были готовы тратить столько же энергии на первую, как и на последнюю. Многое переживший Юппхен продолжал без перерыва и, возможно, говорил бы всю ночь. Но его жена тактично выбрала миг, когда у него перехватило дыхание, и сказала: «Господин Рейхсминистр Доктор после тяжелого рабочего дня, а завтра у него будет не менее тяжёлый, и ему нужно поспать».

Остальные тут же вскочили на ноги. И поэтому пропустили рассказ об автобанах, которые новое правительство собирается построить по всей Германии. Они поблагодарили хозяина и хозяйку, и быстро ушли. После того, как они завезли Генриха к нему домой и благополучно остались в одиночестве в своей машине, Ирма спросила: «Ну, ты думаешь, что ты чего-нибудь добился?»

— Мы не можем сказать ничего определенного в этом мире интриг. Геббельс обдумает это дело и решит, есть ли там его интерес.

Ирма мало поняла из бесед здесь и там.

Она заметила: «По крайней мере, ты услышал гадости про доктора Лея!»

«Да», — ответил ее муж; «И если у нас будет счастье встретиться с доктором Леем, мы услышим гадости про доктора Геббельса!»

Ланни пренебрег советом отца и в американское посольство не пошёл. Там больше не было атташе, который был старым другом Робби. Посол, назначенный Гувером, бывший сенатор-республиканец от штата Кентукки, был человеком типа Робби Бэд-да. Сейчас он болел и уехал в Виши во Францию, откуда дал интервью в защиту нацистского режима. Что касается самого Ланни, то он не ожидал каких-либо серьезных неприятностей. Но если они будут, то пусть посольство его из них и вытаскивает. Он согласился с Ирмой о том, что при выходе в город в одиночку, он должен устанавливать время своего возвращения. Если произойдет задержка, то он позвонит, а если он не будет в состоянии это сделать, она должна объявить его пропавшим без вести.

Утром они всё воспринимали легко. Завтракали в постели и читали газеты, в том числе интервью с самими собой, полный отчёты о заседаниях рейхстага и о других нацистских делах. Они воздерживались от комментариев, так как опасались прослушивания. Кроме тех случаев, когда они были одни в машине, в их разговорах всё в Германии было замечательно и использовались только кодовые имена. Генрих был «Арийцем», Геббельс был «мистером Рот», а фрау министр «миссис Рот». Неуважительно, но они были так молоды и хотели быть остроумными.

Позвонил Фредди. Имя своё он не назвал, но Ланни узнал его по голосу и быстро сказал: «Мы видели несколько прекрасных картин Бугро прошлой ночью и ждём звонка о цене. Позвоните позже». Затем он успокоился и написал письмо миссис Дингл в Париж, приложив различные газетные вырезки. В письме сообщил: «Рынок картин представляется перспективным, мы надеемся сделать покупки в ближайшее время. Кларнет и другие инструменты в хорошем состоянии».

Пока он писал, одна из друзей Ирмы, княгиня Доннерштайн, позвонила и пригласила молодую пару на обед. Ланни предложил Ирме отправиться туда одной. Для нее сидеть и слушать длинные разговоры с должностными лицами на немецком языке было пустой тратой времени. Ей лучше бывать в свете и распространить новость о Йоханнесе, выяснив реакцию «общества» на исчезновение еврейского финансиста. Сам Ланни будет ждать сообщений в их номере.

Они одевались, когда зазвонил телефон. «Личный секретарь» господина рейхсминистра доктора Геббельса объявил: «Господин Рейхсминистр желает довести до вашего сведения, что он взял всю ответственность за дело, которое вы представили его вниманию, и он сообщит вам, как только он завершит расследование».

Ланни поблагодарил и заметил своей жене: «Дело движется».

Ирма ответила: «Он действительно очень приятный человек, Ланни.» Он посмотрел на нее, ожидая, что она подмигнёт. Но, видимо, она сделала это только в мыслях. Он хотел бы сказать: «Жаль, что его публичные выступления не так приятны, как его частные беседы». Но это можно сказать только в автомобиле.

Он добавил постскриптум в письмо своей матери: «Я только что получил основания надеяться, что наша сделка может скоро увенчаться успехом». Он только собрался предложить Ирме сопроводить её на обед, как пришел посыльный и представил визитную карточку, которая гласила: «Herr Guenther Ludwig Furtwaengler. Amtsleiter Vierte Kammer: Untersuchungs-und Schlichtungsausschuss N.S.DA.P.» Ланни, не переставая складывать головоломку из этой струи букв, сказал: «Пригласите герра». Изучив карточку, он мог сказать кое-что о посетителе, ибо у немцев не принято ставить слово «господин» на своих карточках, и это было признаком невежества.

В приемную вошел офицер, щелкнул каблуками, поклонился в талии и произнёс: «Хайль Гитлер. Гутен Морген, герр Бэдд» Это был опрятный моложавый мужчина в черно-серебряной форме СС с белым черепом и костями. Он сказал: «Господин Бэдд, я имею честь сообщить вам, что я вчера был назначен в штаб рейхсминистра и министра-президента Пруссии гауптмана Геринга. Моё звание обер-лейтенант, но я не успел заказать новые карточки. Его превосходительство желает пригласить Вас и фрау Бэдд на церемонию его инаугурации, которая состоится послезавтра».

«Для нас большая честь, господин обер-лейтенант», — сказал Ланни, скрывая свое удивление.

— Вот пригласительный билет. Вы понимаете, его надо будет иметь при себе.

«Несомненно», — сказал Ланни и бережно положил сокровище во внутренний карман пиджака.

Офицер продолжил: «Его превосходительство министр президент желает довести до вашего сведения, что дело Йоханнеса Робина находится под его личным контролем».

«Ну, спасибо, господин обер-лейтенант», — сказал американец. На этот раз он не скрывал своего удивления. Он объяснил: «Только несколько минут назад мне позвонили из офиса другого рейхсминистра, и сказали, что он держит это дело под своим контролем».

Офицер доложил: «Мне поручено сообщить вам, что если вы сопроводите меня в резиденцию Его превосходительства министра Президента, он лично проинформирует вас по этому вопросу».

«Для меня это большая честь», — ответил Ланни, — «и, конечно, огромное удовольствие прибыть. Простите, я сообщу об этом своей жене».

Ирма побледнела, когда услышала эту новость, у неё были сведения о Геринге, как о самом жестоком члене нацистского правительства. — «Может ли это быть арестом, Ланни?»

«Не надо им подавать такую идею», — улыбнулся он. — «Я позвоню тебе непременно в дом княгини Доннерштайн до двух часов. Дождись там моего звонка. Если я не позвоню, тогда дело будет серьезным. Но не порть себе обед, волнуясь». Он быстро поцеловал её и вышел к большому служебному автомобилю. Мерседес был громадным, как танк, с шестью колесами, с шофером и охранником, оба в нацистских мундирах. Ланни подумал: «Вот черт, Йоханнес должен быть богаче, чем я думал!»

Минуты езды по Унтер-ден-Линден и через Бранденбургские ворота до официальной резиденции министра-президента, всего через дорогу от здания Рейхстага с его сгоревшим куполом. Ланни слышал бесконечные разговоры о тоннеле длиною в сотню метров, который проходил под улицей. Говорили, что по нему штурмовики ночью пронесли горючие материалы, которые подожгли факелами. Весь мир, кроме нацистов, считал, что Герман Вильгельм Геринг командовал этими людьми. Безусловно, никто не сомневался, что он приказал и возглавлял захваты и убийства, аресты и пытки десятки тысяч коммунистов и социалистов, демократов и пацифистов в течение последних трех с половиной месяцев. В качестве министра без портфеля немецкого рейха он издал официальный указ, предписывающий полиции сотрудничать с отрядами нацистов, и в своей речи в Дортмунде он мотивировал свой указ:

«В будущем в Пруссии будет только один человек, обладающий властью и несущий ответственность, и этим человеком буду я. Пуля из ствола полицейского пистолета это моя пуля. Если говорить, что это убийство, то я убийца. Я знаю только два сорта закона, потому что я знаю только два сорта людей: те, кто с нами, и те, кто против нас».

С таким гостеприимным хозяином было всё возможно. И Ланни было бесполезно пытаться угадать, что произойдет. Что мог узнать в течение нескольких часов командующий прусской полицией и основатель «гестапо», тайной государственной полиции, о франкоамериканском социалисте? Ланни был так неосторожен, что упомянул Геббельсу, что встречался с Муссолини.

Звонили они в Рим и узнали, что потомок Бэддов был выслан из этого города за то, что он распространял информацию о гибели Джакомо Маттеотти? Звонили они в Канны и узнали о школе для рабочих? В Париж и узнали о красном дяде и пожертвовании Ирмы Барнс в предвыборную кампанию, которое сделало его французским депутатом? Ланни может выглядеть как сочувствующий нацистам в глазах Генриха Юнга, но вряд ли в глазах главного киллера фюрера!

Это были догадки, доведенные до крайности. Ланни задумался: «Передал ли Геббельс это дело Герингу, или Геринг вырвал его от Геббельса?» Все знали, что эта пара всегда была злейшими соперниками. Но когда они вошли в Кабинет министров, их подразделения были обязаны сотрудничать по всем вопросам. Не стало ли это дело причиной ведомственных споров? Будут ли они драться за обладание богатым евреем и выкуп, который можно от него получить? Геринг руководил берлинской полицией, а Геббельс, как гау-ляйтер Берлина, командовал партийным аппаратом, и, предположительно, коричневорубашечниками. Станет заключенный Йохан-нес Робин причиной гражданской войны?

А потом, еще более любопытные предположения: как же Герингу удалось узнать о деле Йоханнеса Робина? У него есть шпион в доме Геббельса? Или в офисе Геббельса? Или же Геббельс сделал ошибку, обратившись за информацией в один из многих отделов Геринга? Ланни представил себе, как раскручивается паутина интриг по делу Робина. Это не занимает много времени, когда паутина состоит из телефонных проводов.

Лакеи пропустили пару с поклоном, а секретарь провел Ланни по широкой лестнице в роскошную комнату с высоким потолком. Великий человек сидел, развалясь, в мягком кресле. На маленьком столике рядом с ним была стопка бумаг, с другой стороны был столик с напитками. Ланни видел так много его фотографий, что узнал его сразу: человек-гора с широким угрюмым лицом, с тяжелыми челюстями, с тесно сжатыми губами и мешками под глазами. Ему было только сорок, но его грудь и живот уже занимали большое пространство на его теле. Всё это было покрыто блистательной синей формой с белыми отворотами. Вокруг шеи на двух белых лентах весела золотая звезда с четырьмя двойными точками.

Любовь экс-авиатора к власти была такова, что он коллекционировал один за другим руководящие посты: министр без портфеля рейха, министр-президент Пруссии, министр авиации, главнокомандующий ВВС Германии, главный лесничий рейха, комиссар полиции рейха. Для каждого поста у него была новая форма, голубая, кремовая, розовая. Некоторые берлинские острословы придумали историю, как Гитлер посетил спектакль Лоэнгрина и там заснул. Между актами, желая засвидетельствовать свое почтение к фюреру, приходит тенор в своем великолепном костюме ладьи, запряженной лебедем. Гитлер, пробудился от своего сна, протирает глаза и восклицает: «Ах, нет, Герман. Это уж слишком!»

По сравнению со своим начальником, Геринг был вторым по популярности нацистом. Он был летчиком асом, отличавшимся бесшабашным мужеством. У него было своеобразное немецкое качество сочетать свирепость с Gemutlichkeit¹⁶². Для своих дружков он был гениальным, полным шуток, буйным человеком с пивной кружкой, способным выпить неограниченное количество пива. Короче говоря, он был одним героев тевтонской легенды старого времени, тех воинов, которые могли целый день убивать своих врагов, а потом всю ночь бражничать с не отмытыми от крови руками. А если они будут убиты, то валькирии на своих несущихся галопом конях отвезут их в Валгаллу на нескончаемый пир.

Первая мысль, пришедшая в голову Ланни, была: «Ну, и омерзительная фигура!» Его вторая мысль пришла уже в пятки: «Я смотрю с восхищением на всех нацистов!» Он вежливо поклонился и сказал: «Гутен Морген, Exzellenz.»

«Гутен Морген, мистер Бадди» сказал Гауптман голосом ревущего быка. «Setzen Sie sich».

Он указал на стул рядом с ним, и Ланни повиновался. Встречавший многих из великих людей на земле за свои тридцать три года, Ланни научился относиться к ним с уважением, но без подобострастия.

Это был американский образ действий, и до сих пор он был приемлем. Он понимал, что хозяину принадлежит право объяснить, почему он вызвал его, и поэтому пребывал в молчании.

«Мистер Бэдд», — наконец, сказал великий человек. — «Вы видели сегодняшние утренние парижские и лондонские газеты?»

«Я не располагаю воздушным флотом, Exzellenz.» — Ланни слышал, что Геринг обладал чувством юмора.

«Иногда я узнаю о них по телефону ночью», — с улыбкой объяснил собеседник. — «Они публикуют историю о том, что еврейский ростовщик Йоханнес Робин пропал в Германии. Мы не хотим, чтобы у внешнего мира сложилось впечатление, что мы перенимаем американские обычаи. Поэтому, я поручил немедленно расследовать это дело, и только что сообщил прессе, что этот Schieber был законно арестован за попытку вывезти крупную сумму денег из страны на борту своей яхты. Это, как вы, возможно, знаете, запрещено нашими законами».

— Мне очень жаль услышать эти новости, Exzellenz.

— Заключенный подлежит наказанию в виде десяти лет каторжных работ, и я могу вас заверить, что это будут на самом деле очень тяжёлые работы.

— Естественно, Exzellenz, я ничего не могу об этом деле, пока я не услышу другую сторону в этой истории, Йоханнеса. Он всегда был законопослушным гражданином, и я уверен, что если он нарушил закон, то только по недосмотру. Он собирался в яхтенный круиз, и никто не может плыть в чужие края, не имея наличных на борту для покупки еды и топлива.

— Абсолютно необходимо иметь разрешение от Органа контроля обмена валюты, а наши данные показывают, что такой документ выдан не был. Закон был принят более года назад, и был хорошо освещен в печати. Мы не можем позволить себе, чтобы богатства утекали из нашей страны, и наша валюта обесценивалась на мировых рынках. В настоящее время, в связи с подлостью марксистских евреев, которые правили в Германии, наш золотой запас снизился до восьми с половиной процентов, и сама жизнь нашего государства находится под угрозой в результате деятельности этих Schieber-schweine. Я считаю себя вправе обвинить Йоханнеса Робина в государственной измене, и приму решение, когда сделать это.

— Естественно, Exzellenz, я огорчен, слышать все это. Вы не намерены предоставить мне право на свидание с заключенным?

— Существует еще более важная вещь, чем защита валюты Рейха. Это защита его доброго имени. Мы возмущены клеветой, распространяемой врагами нашего Regierung, и намерены предпринять все возможные меры против этих клеветников.

— Что касается Йоханнеса, Exzellenz, я могу заверить вас, что у него не было таких мотивов. Он полностью аполитичный человек и впадает в крайности только, чтобы поддерживать дружеские отношения. Он всегда полагал, что у него были друзья в НСДАП.

«Я выясню, кто они», — ответил глава прусского государства. — «А когда выясню, то их расстреляю».

Это была, в некотором смысле, угроза расстрелять Ланни. Американец увидел, как из этой бочки жира на него уставились холодные голубые глаза, и он понял, что этот боевой орел был смертельно опасным хищником.

— Давайте приступим к делу, мистер Бэдд. Я готов вести переговоры с вами, но я требую честное слово джентльмена, что вся предоставленная мною информация и все сделанные мною предложения останутся строго между нами и сейчас, и на будущее. Это означает именно то, что я сказал. Причина, почему я разговариваю с вами, заключается в том, что мне сказали, что вы человек, который держит слово.

— Я не знаю, кто так лестно отозвался обо мне, Exzellenz, но я уверяю вас, что я не имею никакого интереса в этом деле, кроме как помочь старому другу и свойственнику по браку выбраться из неприятностей. Если вы позволите мне сделать это, то можете быть уверены, что ни Йоханнес, ни я не обмолвимся словом об этом несчастном деле.

— Так случилось, что это дело было начато другими лицами, но теперь я взял на себя ответственность за него. Если вы слышали что-нибудь другое, не придавайте этому значения. Йоханнес Робин мой пленник, и я готов отпустить его на определенных условиях. На нацистских условиях, вам они могут не понравиться, и, конечно, они не понравятся ему. Вы можете предложить их ему и посоветовать ему, принять их или нет. Я не оказываю на вас никакого давления и ставлю только одно условие, которое вам указал: дело будет секретным. Вы соглашаетесь, никогда не раскрывать факты никому, и Йоханнес должен взять такие же обязательства.

— Предположим, что Йоханнес не примет ваши условия, Exzellenz?

— Вы будете связаны вашим обязательством вне зависимости, примет ли он или отвергнет наши условия. Он будет также связан обязательством, если он примет. А если отвергнет, то это не будет иметь никакого значения, потому что он никогда никому не скажет ни слова.

— Всё достаточно ясно, насколько это относится к нему. Но я не понимаю, почему вы вмешали в это дело меня.

— Вы находитесь в Берлине, и вы знаете об этом деле. Я предлагаю вам возможность спасти своего друга от худшей судьбы, которую ни вы и ни он не можете себе представить. Частью цены является ваше молчание и его также. Если вы отвернете это предложение, вы будете свободны, выехать из страны и говорить, что угодно, но вы приговорите вашего еврея к смерти, которые я постараюсь сделать мучительней насколько это возможно.

— Всё достаточно ясно, Exzellenz. Очевидно, что я, а также Йо-ханнес у вас в руках. Я ничего не могу сделать, кроме как принять ваше предложение.

Ланни знал, что этот человек с взглядами Blut und Eisen[145] крутил правительством Германии, как хотел. Он выгонял чиновников всех сортов, начальников полиции, мэров и даже профессоров и преподавателей, заменяя их фанатичными нацистами. В этот самый день газеты сообщили, что нижняя законодательная палата прусского государства проводит свою сессию, чтобы подать коллективные отставку, теперь Геринг мог заменить их своими партийными приверженцами. Но при всем этом у него нашлось время, чтобы объяснить молодому американцу, что его, главу прусского государства, не надо причислять к анти-еврейским фанатикам. Его разногласия с ними носят чисто практический характер. Они кишели на беспомощном теле послевоенной Германии и пили из неё соки. Они спекулировали немецкими марками, воспользовавшись самым ужасным национальным бедствием современности. — «Посмотрите на наших школьников, и вы без труда определите тех, кто родился в период с 1919 по 1923 год, по их маленькому росту».

Ланни бы хотелось заметить, что он знал много немцев, кто торговал марками. Но использовать этот факт в качестве аргумента было бы грубой ошибкой. Он вежливо слушал, как глава прусского правительства произносил занятные казарменные обороты, некоторые из которых американский эстет никогда раньше не слышал.

Вдруг тяжелый жирный кулак бога грома Тора обрушился с треском на стол. — «Jawohl! К делу! Еврей, раскормленный на нашей крови, всё изрыгнёт обратно. Его яхта станет местом отдыха заслуженных членов партии. Его дворец должен стать публичным музеем. Я понимаю, что там хорошо подобранная коллекция старых мастеров».

— Спасибо за комплимент, Exzellenz. Или вы знаете, что я имел удовольствие создавать эту коллекцию?

— Ах, так! Должен ли я назвать этот музей именем Ланнинга Бэдда? Жесткие голубые глаза сверкнули под тяжелыми жирными веками.

— Музей должен быть назван по имени человека, который его организует, Exzellenz. Йоханнес мне часто говорил, что планирует оставить его для публики. Но теперь это делаете вы.

«Я намерен вести это дело, соблюдая все правила формальности», — сказал Геринг, все еще с огоньком. — «Наш фюрер сторонник законности. Бумаги будут подготовлены нашим прокурором, и Schieber подпишет их у нотариуса. Стоимость его яхты определена в сумму одной марки, столько же стоит дворец, и по одной марке за акции в наших ведущих промышленных предприятиях и банках. В оплату за мои услуги в вышеуказанных вопросах, он выдаст мне чеки на сумму всех его банковских депозитов. И будьте уверенны, что я их обналичу, прежде чем он уберётся из страны».

— Вы намерены оставить его ни с чем, Exzellenz?

— Каждая бизнес-операция будет на сумму одной марки, и эти марки будут его неотчуждаемым личным имуществом. Как вошел он нагим в Германию, таким нагим он и выйдет[146].

— Извините меня, если я вас поправлю, сэр. Я знаю, что Йохан-нес был богатым человеком, когда приехал в Германию. Он и мой отец были деловыми партнерами в течение нескольких лет, так что я очень хорошо знаю, что у него было.

— Мне сообщили, что он сделал свои деньги, торгуя с правительством Германии.

— Частично, да. Он продавал вещи, в которых правительство остро нуждалось в военное время. Магнето, которые, несомненно, использовались в самолетах, на которых вы совершили такие поразительные героические подвиги.

— Вы сообразительный молодой человек, мистер Бэдд, и когда это дело закончится, вы и я, возможно, станем хорошими друзьями, и, вероятно, создадим прибыльный бизнес. Но на данный момент вы адвокат дьявола, и вам предопределено проиграть ваше дело. Я никогда не мог понять, почему наши магнето так часто выходили из строя в критический момент, но теперь я знаю, что они были проданы нам грязной еврейской свиньёй, которая, вероятно, сознательно портила их так, чтобы мы должны были покупать их больше. Великий человек сказал это с широкой улыбкой. Он был большим и сильным котом, играющим с живой, но полностью беспомощной мышью. На коврике перед креслом лежал львёнок, который зевнул, а затем облизнулся, и посмотрел, как его хозяин готовится к убийству. Ланни подумал: «Я попал к древним ассирийцам!»

У посетителя появилось ощущение, что он должен бороться за собственность своего друга, но он не мог понять, как за это взяться. За всю свою жизнь он никогда не встречал такого человека, как этот. И боялся не за себя, а за Йоханнеса. Жизнь или кошелёк!

«Exzellenz», — решился он, — «Не слишком ли вы суровы к этой несчастной личности. Ведь есть много нееврейских Schieber. Есть и другие богатые евреи в Германии, которым до сих пор удалось избежать вашего неудовольствия».

— «Эти Schweine были осторожны и не нарушали наши законы. Но этот нарушил одиннадцатую заповедь — он был пойман. Man muss sich nicht kriegen lassen![147] И более того, мы знаем, как использовать его деньги».

Ланни подумал: «Всё не так плохо, как могло бы быть. У Йохан-неса много денег находится границей». Он решил не рисковать и сказал: «Я передам ваше сообщение».

Глава прусского правительства продолжал: «Я заметил, что вы не упомянули деньги, которые этот Schieber уже вывез и спрятал в других странах. Если вы знаете историю Европы, то помните, что когда какой-то монарх нуждался в средствах, то заключал одного из самых богатых евреев в темницу, где его пытали, пока он не раскрывал свои тайники с золотом и драгоценными камнями».

— Я читал историю, Exzellenz.

— К счастью, ничего подобного сейчас не будет нужно. У нас есть все банковские выписки этого негодяя, реестр платёжных документов и кое-что ещё. У нас есть фотокопии документов, которые он считал спрятанными от всех глаз. Мы представим ему чеки на подпись, чтобы передать эти средства мне. А когда мои агенты соберут последний доллар, фунт и франк, то ваш родственник еврей станет для меня куском гнилой свинины, запах которой я не люблю. Я буду рад, если вы уберете его прочь.

— А его семью, Exzellenz?

— Они тоже воняют. Мы вывезем их к границе и дадим каждому из них пинка под зад, чтобы убедиться, что они пересекут её без задержки.

Ланни хотел сказать: «Это доставит им удовольствие». Но побоялся, что это может прозвучать как ирония, так что он просто продолжал улыбаться. Великий человек сделал то же самое, потому что он упивался своей властью. Всю свою жизнь он боролся за эту власть, и наконец, ему удалось все, о чём он мог осмелиться мечтать. Его львёнок зевнул и вытянул ноги. Наступало время охоты.

«И, наконец», — сказал Геринг, — «позвольте мне внести ясность, что будет с этим Dreck-Jude, если он решится сопротивляться моей воле. Вы знаете, что немецкая наука завоевала высокое место в мире. У нас есть эксперты в каждом разделе знаний. И в течение многих лет мы использовали их для разработки средств сломить волю тех, кто стоит на нашем пути. Мы знаем все о человеческом теле, человеческом разуме, и о том, что вы называете человеческой душой. Мы знаем, как обращаться и с телом, и с разумом, и с душой. Мы поместим тушу этой свиньи в специально придуманную клетку, такого размера и формы, что в ней нельзя будет ни стоять, ни сидеть, ни лежать, не испытывая острого дискомфорта. Яркий свет будет слепить его глаза день и ночь, а охранник не даст ему заснуть. В клетке будет поддерживаться нужная температура, так что он не умрет, а станет умственно куском пластилина в наших руках. Ему не дадут совершить самоубийство. Если он не сломается достаточно быстро, мы введём камфару в его Harnrohre¹⁶⁶, вы понимаете наши медицинские термины?»

— Я могу догадаться, Exzellenz.

— Он будет корчиться и кричать от боли весь день и ночь. Он захочет миллион раз умереть, но он не сможет нанести себе даже царапину. У нас есть много других методов, которые я вам не открою, потому что это наши секреты, накопленные в течение последних тринадцати лет, пока мы были беспомощными, а грязные вонючие еврейско-большевистские вампиры сосали из наших вен кровь. Немецкий народ получает свободу, мистер Бэдд, а деньги этих паразитов помогут нам. Есть ли у вас другие вопросы, которые вы хотите мне задать?

— Я просто хочу убедиться, что я правильно вас понял. Если Йо-ханнес примет ваши условия и подпишет документы, которые вы положите перед ним, вы позволите мне взять его и его семью и вывезти их из Германии без дальнейшего промедления?

— Это сделка. Вы, со своей стороны согласитесь, что ни вы, ни еврей, ни любой член его семьи ничего никому не расскажет ни об этом разговоре, ни об условиях его отъезда.

— Я понимаю, Exzellenz. Я скажу Йоханнесу, что, на мой взгляд, он не имеет никакой альтернативы, кроме как выполнить ваши требования.

— Передайте ему мое последнее слово: если вы, или он, или любой из членов его семьи нарушит соглашение, то я составлю список из ста его еврейских родственников и друзей, захвачу их и заставлю их заплатить цену за него. Это понятно?

— Совершенно верно.

— Мои враги в Германии считают, что я знаток своего дела, и что сокрушу каждого, кто встанет на моем пути. Когда это дело будет сделано и у меня появится больше свободного времени, приходите навестить меня снова, и я покажу вам, как вы сможете сделать состояние и проводить время в удовольствиях.

— Благодарю вас, сэр. Когда это произойдет, то, все мои желания ограничатся игрой произведений Бетховена на фортепиано.

«Приходите и играйте их для фюрера», — сказал второй в команде с громким смехом, который несколько поразил его посетителя. Ланни удивился: С чего этот орел взял покровительственный тон по отношению любви его фюрера к музыке? Случайно, не ждёт ли он момента, когда он сможет взять власть из рук сентиментального человека и Schwarmer¹⁶⁷, оратора с даром демагога, но не способного управлять? Или гестапо доложила министру президенту, что Ланни однажды пил чай с фюрером? Или то, что он провел часть предыдущего вечера в любимом месте фюрера?

Когда Ланни встал, чтобы уйти, львёнок потянулся и зарычал. Великий человек заметил: «Он становится слишком большой, и все, кроме меня, боятся его».

Четыре дня и ночи Йоханнеса Робина держали в заключении. Ланни задумался, как он его вынес. Дали ему почувствовать вкус тех научных пыток, которые они изобрели? Или по отношению к нему они ограничились простыми зверствами СА и СС, о каких Ланни читал в Манчестер Гардиан и социалистических еженедельниках? Он решил не спрашивать об этом генерала и не спрашивал молодого обер-лейтенанта СС, который сидел рядом с ним на их пути к заключенному.

Фуртвэнглер рассказывал о замечательном праздновании национал-социалистического первого мая. Его воспоминания не потускнели за прошедшие восемнадцать дней, и, как он говорил, не потускнеют через много лет. Он говорил с тем же наивным энтузиазмом, как Генрих Юнг, и Ланни понял, что это не зависело от темперамента, а было достижением науки. Этот молодой человек был продуктом нацистской воспитательной техники, применяемой в течение десяти лет. Ланни поспрашивал его и узнал, что он был сыном рабочего, убитого в ходе боев на Сомме, возможно, пулей из винтовки Марселя Дэтаза. Мальчик-сирота был взят в гитлеровскую молодежную группу в возрасте пятнадцати лет и получил военную подготовку в лагерях, а боевой опыт в уличных схватках в Моабите, Нойкёлне, Шонеберге и других пролетарских районах Берлина. Он рвался стать настоящим офицером, таким как в рейхсвере. СС стремились заменить армию, считая такую замену частью пролетарской революции. Обер-лейтенант Фуртвэнглер хотел щелкать каблуками и отдавать приветствия лучше, чем любой обычный военнослужащий. Но в то же время он не мог не задать себе вопроса, производит ли он правильное впечатление на элегантного иностранца, который, очевидно должен быть важной персоной, или почему же министр-президент Пруссии уделил ему полчаса в такое напряжённое утро?

Теперь они ехали в обычной Испано-Сюизе, а не в шестиколесном подобии танка. Но по-прежнему их сопровождали шофер и охранник, оба в форме. Перед официальной резиденцией министр-президента и другими общественными зданиями в этом районе были припаркованы сотни таких машин, всех марок, в том числе и паккарды и линкольны. Таковы были привилегии власти и причины её захвата и удержания. Лейтенант Фуртвэнглер собирался надеть новую форму, а также заказать новые визитные карточки. Для него это утро стало великим днём, и его распирало от гордости. Ему надо было её излить даже на американца, который должен быть сочувствующим, как можно было им не быть? Ланни сделал все возможное, чтобы быть приятным, потому что он хотел иметь друзей при дворе.

Йоханнес был перемещён из нацистских казарм, так называемых Фризен-казерн, в штаб-квартиру полиции, полицай-празидиум. Но по-прежнему находился под присмотром специальной группы СС. Это было похоже на швейцарскую гвардию французских королей, или янычар турецких султанов, посторонних в месте пребывания, но имевших особые полномочия и особое доверие. Йоханнес представлял собой сокровище, стоимостью несколько десятков миллионов марок, Ланни не знал, сколько именно. Если он соберётся покончить жизнь самоубийством, то министр президент Геринг потеряет все шансы на получение той части сокровища, которая хранилась за рубежом, он не сможет получить часть, хранящуюся в Германии, не нарушая «комплекса законности» своего фюрера.

Машина остановилась перед большим зданием из красного кирпича на Александерплац, и Ланни провели внутрь. Стальные двери с лязгом захлопнулись за ним. Этот звук он слышал в здании Surete Generale в Париже, и он был ему неприятен. Его вели вниз по пустому коридору с каменным полом, с многочисленными дверями, открывающимися с лязгом, пока он не оказался в небольшой комнате с одним зарешеченным окном, столом, и тремя стульями. «Bitte, setzen Sie sich», — сказал обер-лейтенант. Стул, на который сел Ланни, стоял лицом к двери, и он размышлял, что сейчас увидит: «Обрили ему уже голову? Одели его в тюремную одежду? Будут ли на нем шрамы?»

Шрамов на нем не было. Если не считать моральных. Он был одет в коричневый деловой костюм, в котором он отправился на свою яхту. Но он был не мыт и не брит, а в комнату вошел, как будто его вели на расстрел. Когда он увидел сводного брата своей снохи сидящим спокойно на стуле, он задрожал, но потом взял себя в руки, сжав плотно губы, как будто не хотел, чтобы Ланни увидел их дрожь. Короче говоря, он выглядел очень запуганным евреем. Его вид напоминал животное, с которым жестоко обращались. Не боевого зверя, а прирученного домашнего.

«Setzen Sie sich, Herr Robin», — приказал обер-лейтенант. Обращаясь к Ланни, он будет вежлив. Йоханнес занял третий стул. «Bitte, Sprechen Sie Deutsch», — добавил офицер.

Два эсэсовца привели заключенного в комнату. Они закрыли за собой дверь и заняли пост перед дверью. Со своего места Ланни не мог не видеть их, даже в то время разговора. Эти два парня в сияющих черных сапогах и черно-серебристой форме со знаками череп и кости стояли, как две монумента прусского милитаризма. Спина прямая, грудь колесом, живот втянут. Ланни узнал эту стойку со слов своего друга экс-сержанта Джерри Пендлтона. Их руки не висят по бокам, но ладони открыты, пальцы сжаты, руки плотно прижаты к бедрам, как будто приклеены. Не малейшего выражения на лицах, а не малейшего движения глаз. Как будто, они выбрали точку на стене и уставились на неё непрерывно в течение четверти часа. Они ведут себя так, потому что находятся в присутствии офицера, или для того, чтобы произвести впечатление на иностранца, либо только потому, что они были так обучены?

"Йоханнес», — сказал Ланни, говоря на немецком, как его просили, — «Ирма и я приехали, как только услышали о вашей беде. Все члены вашей семьи находятся в добром здравии».

«Gott set Dank!» — пробормотал пленник. Он держался за стул, на котором сидел, и когда произнес эти слова, снова сжал губы. Впервые в своей жизни Йоханнес Робин выглядел стариком. Ему было шестьдесят, но никогда ему не давали так много.

— Ситуация серьезная, Йоханнес, но её можно решить за деньги, и вам и вашей семье будет разрешено выехать во Францию с нами.

«Я ничего не имею против денег», — быстро сказал еврей. Он впился глазами в лицо Ланни и не убирал своего взгляда. Он, казалось, молил: «Могу ли я поверить в то, что вы говорите». Ланни кивал, как бы говоря: «Да, это реально, это не сон».

— Против вас выдвинуто обвинение, что вы пытались вывезти деньги из страны на яхте.

"Aber, Ланни!» — воскликнул пленник, подавшись вперед на своем стуле. — «У меня было разрешение на каждую марку, которая была у меня с собой!»

— Куда вы положили разрешение?

— Оно было в моем кармане, когда меня арестовали.

— Вы уверены?

— Совершенно уверен. Я был бы сумасшедшим, если бы попытался вывести деньги из Германии без него.

Ланни был этим не слишком удивлен.

— Мы должны предположить, что некий злоумышленник уничтожил бумаги, Йоханнес.

— Да, но должна быть запись о разрешении в офисе Органа контроля обмена валюты.

— Мне стало известно из самого достоверного источника, что такой записи не существует. Я боюсь, что мы должны будем предположить, что была сделана какая-то ошибка, и что у вас действительно не было разрешения.

Глаза Йоханнеса метнулись на долю секунды в сторону офицера СС. Затем он сказал, так смиренно, как любой кредитор в средневековом подземелье: «Да, Ланни, конечно, это должно быть так».

— Это является очень серьезным преступлением, за что последует наказание, которое, я боюсь, будет больше, чем сможет выдержать ваше здоровье. Единственной альтернативой для вас расстаться с вашими деньгами. Все.

Ланни был подготовлен к выражению тоски, как в сцене с Шей-локом. «Закон! Мои дукаты! Дочка! Правосудье!» Но Йоханнес откинулся на спинку стула и продолжил унылым тоном. — «Я ожидал это, Ланни. Все в порядке».

Выражение лица и тон человека сказали даже больше, чем его слова. Ланни знал, как он любил деньги, как тяжело их зарабатывал, какие он строил планы для их использования. И вот он прощался с ними, так небрежно, как если бы он был любимцем фортуны, чьими интересами были только танцы, игра на фортепиано и дискуссии с социалистами об экспроприации экспроприаторов!

Что произошло с ним, чтобы произвести такие изменения? Его обработали резиновым шлангом, который не оставляет шрамов?

Или он видел, как избивали его соплеменников? Или он лежал без сна всю ночь, слушая крики мужчин с камфарой, введенной в их мочевой канал? Что-то в этом роде должно было произойти.

Посетитель должен был разъяснить своему другу всё, без утайки. Он должен был быть безжалостным, как сам министр-президент Геринг. Он сказал: «Это означает, что вы лишитесь всего, что у вас есть, Йоханнес, и здесь, и за рубежом».

— Я понимаю.

— У них был свой человек в вашем офисе, и у них есть все записи.

— Я узнал об этом.

— Я внимательно изучил ситуацию, и я боюсь, вам придется сдаться.

— Если они действительно отпустят меня и мою семью, они могут взять все.

— У меня есть слово министр-президента Геринга, и я считаю, что он знает, что говорит. Он ясно объяснил, что не имеет никакого интереса ни в вас, ни в вашей семье и будет рад избавиться от вас.

— Я уверен, что министр-президент Геринг является человеком чести, и я верю его обещанию.

— Он хочет использовать ваши деньги для построения национал-социализма. С его точки зрения, что, конечно, достойная цель.

— Для меня в этом месте деньги будут бесполезны.

— Точно, Йоханнес. Мы сможем уехать за границу, и вы и Робби сможете снова начать бизнес, Ирма поддержит вас.

— Спасибо, Ланни. Я выдержу, я уверен.

— Я вынужден был согласиться, и вы должны согласиться, чтобы не говорить ни слова об этом никому. Просто выйти и забыть.

— Бог знает, что я не хочу об этом говорить, Ланни. Что это мне даст?

— Ладно, тогда. Вам принесут бумаги на подпись.

— Я подпишу их.

— Некоторые документы должны пойти в Нью-Йорк, вы знаете. Это должно занять неделю или две. Ирма и я будем ждать здесь, чтобы взять и вас, и других с собой.

— Я никогда не смогу выразить свою благодарность, Ланни.

— Не стоит. Все, что мы хотим, это быть с вами и вашей семьей на Ривьере. Мы сможем там хорошо провести время без особых трат. С вами хорошо обращаются?

— Я не имею никаких жалоб.

— Есть ли у вас какие пожелания, чтобы я мог вам это послать, предполагая, что смогу получить разрешение?

— У меня есть все, что нужно, всё, за исключением, возможно, красных чернил.

Йоханнес сказал это, не моргнув глазом. А Ланни ответил, не меняя тона или выражения лица: «Я погляжу, можно ли их достать».

Rote Tinte! «Вот умный шельмец!» — Подумал Ланни. — «Его ум работает как молния». Йоханнес в присутствии офицера СС и двух рядовых, ощущая страх и горе после судьбоносного решения в своей жизни, смог придумать способ, чтобы сказать Ланни то, что хотел, да так, чтобы враги не догадались, что он сказал!

Пятнадцать лет Ланни и его старый друг наблюдали за экспериментом в Советском Союзе и спорили об этом. Йоханнес, имея отрицательное отношение к эксперименту, развлекался, собирая иронические рассказы. Чтобы их повторить доверчивому Ланни, и через него довести до двух своих заблудших сыновей. Одна такая история была связана с двумя немецкими деловыми людьми. Один из которых собирался совершить путешествие в пролетарской рай, и пообещал своему другу написать полный отчет о том, что он там увидел. «Но», — возразил друг: «вы не посмеете писать правду, если она будет неблагожелательной». Другой ответил: «Мы организуем это так, я буду писать вам, что все в порядке, и если я напишу это черными чернилами, это правда, а если красными, то наоборот». Так они условились о связи. В должное время его друг получил письмо, написанное черными чернилами, с описанием чудес пролетарского рая. «Все довольны, все бесплатно, на рынках полно продовольствия, в магазинах изобилие товаров, есть только одна вещь, которую я не смог найти, и это красные чернила».

Когда Ланни и обер-лейтенант ехали в отель, последний спросил: «А зачем ему красные чернила?»

Ланни, который не отличался тупоумием, объяснил: «Он ведет дневник и записывает его красными чернилами, чтобы не смешивать его с другими бумагами».

Офицер ответил: «Никто не может вести дневник в тюрьме. Они, безусловно, у него его отнимут».

Обер-лейтенант был обязан доложить своему начальнику о результатах поездки, это означало, что Ланни должен был ждать. Его привезли в отель всего за несколько минут до двух часов. Оттуда он позвонил жене и сказал ей: «Я видел нашего друга, он в порядке, я думаю, что все вопросы могут быть решены. Не спеши». Он послал телеграммы своей матери, отцу и Рику. «Видел нашего друга. Поверьте, проблемы решены». Он решил не использовать кодовые имена. Если гестапо заинтересуется, пусть знают, что он говорит, и кому. Он позвонил Генриху и сообщил: «Я думаю, что все вопросы улажены, и я благодарен за помощь вам и вашим друзьям. Меня просили держать этот вопрос в тайне, так что я не могу сказать больше». Это удовлетворило идеального молодого бюрократа.

Во второй половине дня вышли газеты, содержавшие историю ареста Йоханнеса Робина, обнародованную прусским правительством. Восемьдесят миллионов немцев, за исключением детей и нескольких недовольных, узнали, что еврейский Schieber был пойман при попытке вывезти деньги из страны на своей яхте. Восемьдесят миллионов немцев, за исключением детей и нескольких недовольных, каждый день будет продолжать верить заявлениям, сделанным официальными властями, хотя эти заявления будут тщательно продуманной фикцией. Это был новый тип мира для живущих в нем, и пока у Ланни было только одно желание, быстрее этот мир покинуть.

Ирма вернулась домой в середине дня, и он пригласил ее на автомобильную прогулку. Он не чувствовал себя связанным обещаниями, данными бандиту, так что он рассказал ей всё, добавив: «Если ты хоть намекнешь об этом кому-нибудь, то здесь это может стоить Йоханнесу и его семье жизни». Ирма слушала с широко раскрытыми от ужаса глазами. Это было похоже на то, что она читала про Борджиа. Он ответил, что ничего в истории нельзя сравнить с тем, что происходит сейчас. Потому что никогда раньше у варваров не было достижений современной науки.

«Как ты думаешь, Геринг возьмёт эти деньги себе?» — спросила она.

«Все едино», — ответил он ей. — «Геринг это Германия, и Германия это Геринг, желает ли он этого или нет. Нацисты истратят всё, что имеют немцы».

— Но деньги за рубежом! Что он будет с ними делать?

— У них есть сеть агентов в других странах, и, несомненно, агентов будет больше. Кроме того, если что-то пойдет не так, то Геринг улетит, и ему будет приятно иметь деньги, отложенные на чёрный день, и быть в состоянии провести безбедную старость в Париже или Буэнос-Айресе.

— Для Йоханнеса будет мукой, потерять все деньги! Мой отец умер бы прежде!

— Твой отец никогда не оказался бы в таком положении. Йоханнес был слишком доверчив. Он думал, что сможет всё уладить дипломатически. Но эти ребята уже опрокинули стол переговоров. Они имеют то преимущество, что никто не может поверить, что они такие плохие, какими они являются на самом деле. Если ты и я завтра окажемся в Париже или Лондоне и расскажем эту историю, то нацисты назовут нас лжецами, и девять человек из десяти поверят им.

Они вернулись в отель, ожидая звонка Фредди. Но он не позвонил, а вечером пришел на ужин полковник Эмиль Мейснер. Он прочитал в газетах о деле Робина, и ему не пришло в голову сомневаться в словах правительства. Он сказал, что при республике было много взяточничества и фаворитизма, но теперь, по-видимому, законы будут применяться и к богатым, а не только к бедным. Этот высокий, суровый на вид прусский офицер выразил вежливое сожаление, что такое несчастье свалилось на родственника Ланни. Гостеприимный хозяин сухо ответил, что у него есть основания надеяться, что все вопросы будут вскоре улажены, и что ему было предложено держать всё в тайне. Эмиль принял это, как и Генрих. Все хорошие немцы должны действовать также.

Эмиль свободно говорил о новом Regierung. Он презирал Республику, но подчинялся её приказам, потому что это было обязанностью офицера. Теперь Адольф Гитлер стал его главнокомандующим, и надо было подчиняться ему, как бы ни нравились его манеры. Но Эмиль был уверен, что рассказы о злоупотреблении властью были сильно преувеличены и в злонамеренных целях. Там могли бы быть эксцессы, как при любом правительственном перевороте. Но важно было то, что Германия была спасена из когтей красных, и каждый цивилизованный человек обязан за это благодарить нового канцлера. Ланни не стал возражать, а напротив, сказал, что он и его жена были очень впечатлены тем, что они нашли в этой стране.

Они ждали до позднего вечера звонка от Фредди, но никто не звонил, и они пошли спать, размышляя об этом. Несомненно, он не хотел рисковать, и, возможно, также боялся их беспокоить. Но плохо было то, что они не могли сообщить ему новости, которые его сильно бы порадовали. Ланни был готов заявить, что он наткнулся на прекрасного Бугро!

Наступило утро, и в газетах появились редакционные статьи о деле еврейского Schieber. В Гитлерлэнде все новостные статьи были редакционными, и были полны ненависти и злобных угроз. Наконец, подлые предатели почувствуют суровую руку закона. Наконец, мерзкие семитские паразиты будут сметены с прекрасного тела Германии! Der Angriff особенно торжествовала. Здесь было доказано всему миру, что национал-социализм делает, что говорит, и что тайная еврейская плутократия больше не правит фатерландом! Ланни перевел слова, которые действительно казались абсурдными в силу их злобности. «Мистер Рот в печатном виде не вызывает симпатию», — заметил он.

Завтрак, и до сих пор нет звонка от Фредди. Они не хотели выходить из номера, не дождавшись от него звонка. Ирма занялась укладкой волос и маникюром. Ланни почитал немного, написал несколько писем, бродил и волновался. Их пригласили на обед в берлинском доме графа Штубендорфа, и им пришлось уйти. Ирма сказала: «Кларнет может позвонить еще раз, или он может написать нам».

Пока ехали во дворец, они могли обсудить различные варианты молчания Фредди. Геринг мог его арестовать. Или коричневорубашечники могли его захватить, не поставив в известность Геринга об этом. Фредди был еврей и социалист, и одного этого было достаточно. Ирма предположила: «А может, Геринг хочет держать всю семью в своих руках, пока он не будет готов их выпустить?»

«Все возможно», — ответил Ланни, — «Кроме того, что я не могу себе представить причин, почему Фредди не звонит нам, если он на свободе».

Это, конечно, испортило их обед. Честно говоря, обед был не особенно хорош, и компания была не особенно хороша. Если только не было предметом гордости быть гостем высокопоставленного Юнкера. Отношение графа не отличалась от позиции Эмиля. Он был винтиком в машине рейхсвера и повиновался приказам. Его особой заботой было вырвать район своего поместья из рук поляков. Он знал, что Ланни благожелательно относился этой цели, но даже при этом, он мог только с осторожностью говорить об этом. Канцлер дал понять в своей миролюбивой речи, что обязанностью хороших немцев было оставить в покое разговоры о границах, а сосредоточиться на праве фатерланда на равенство вооружений. Выразив сожаление по поводу затруднительного положения еврейского родственника Ланни, граф Штубендорф рассказывал о своих других друзьях, о состоянии своего урожая и возможностях его сбыта. А что отец Ланни думает о перспективах восстановлении мировой экономики?

Ланни мог участвовать в разговоре только половиной своего разума, в то время как вторая половина была занята мыслью: «А не звонит ли Фредди в настоящее время».

Но Фредди не звонил.

Когда мистер и миссис Ирма Барнс год назад посещали Берлин, они были любимцами гламурного общества, и все важные люди были рады развлекать их. Но теперь социальная погода изменилась. Бушевала гроза, и никто не знал, куда ударит молния. Весь город знал историю Йоханнеса Робина. И кто ведал, какие признательные показания он, возможно, сделал, или что было найдено в его бумагах? Многие люди имели дело с ростовщиками, но не хотели, чтобы эти дела стали известны. Эти дела бывают различного рода, в которые лучше не заглядывать Государственной тайной полиции, и люди тщательно избегают любого, кто мог бы очутиться под наблюдением этого ужасного учреждения.

Кроме того, Ирма и Ланни были взволнованы, а взволнованные не очень хорошая компания. Прошло еще несколько дней, и к ним пришла уверенность, что случилось что-то страшное с Фредди. Конечно, он мог быть сбит грузовиком, или избит и ограблен одним из обитателей Asyl fur Obdachlose[148], который подозревал, что у Фредди могут быть деньги. Но гораздо более вероятно, что еврей и социалист попал под каток коричневого террора. Перед ними стояло много вопросов. Знал ли Геринг об этом. И если да, то было ли это вероломством, или просто предосторожностью против вероломства с их стороны? Хотел ли Геринг держать его в заложниках до завершения сделки? Или Фредди должен остаться в заключении в течение длительного времени?

Чем больше Ланни думал об этом, тем больше запутанностей он обнаруживал. Может ли, там идти борьба между двумя могущественными нацистскими вождями? Может, Геббельс пришёл в ярость, потому что Геринг захватил пленника? Может, он схватил Фредди для того, чтобы помешать Герингу и предотвратить его сделку? Если это так, то, что Ланни должен делать? Что может простой человек в битве гигантов, кроме, как разбить голову о летящий камень или о вырванное дерево? Ланни не мог пойти и спросить Геббельса, потому что это будет нарушением своего обещания Герингу.

Нет, если и идти к кому-нибудь, то только к Герингу. Но имел ли он право, чтобы сделать это? Было ли это частью сделки, когда министр-президент Пруссии и обладатель шести или восьми других важных постов должен был отложить свои многообразные обязанности и следить за несчастиями в семье еврейского Schieber? Всё, что Геринг был обязан сделать, это оставить их в покое, и ему было легко сказать: «Мистер Бэдд, я ничего не знаю об этом деле и не имею никакого желания знать». И что мог Ланни ответить: «Я не верю вам, Exzellenz!?»

Было ясно, что единственное, чего мог добиться Ланни, это привлечь внимание гестапо к семье Робинов. Если им будет приказано искать Фредди, то они должны опросить его друзей. Они могли бы попросить Ланни предоставить список этих друзей. И что должен сказать Ланни? «Я вам не верю, meine Herren von der Geheimen Staats Polizei[149]»? С другой стороны, если дать им имена, то всех этих друзей могут бросить в концентрационные лагеря. Жена Йо-ханнеса пряталась у одного из своих бывших служащих. Если гестапо получит их список и выловит их, из которых большинство евреи и, несомненно, обладающие секретами Йоханнеса и его компаньонов. Кто может догадаться, что они могут раскрыть, или, что кто-нибудь из них может выдумать при новых научных формах пыток?

Ланни и его жена приняли участие в грандиозной церемонии инаугурации министра-президента Пруссии. Их встретил обер-лейтенант Фуртвэнглер и представил министриальдиректору доктору X и генералу и кавалеру фон Y. Они были окружены гитлеровцами в великолепных мундирах, украшенных орденами и медалями, которые вели себя с достоинством и даже с шармом. Очень трудно себе представить, что они были самыми опасными злодеями в мире! Ирма в своей душе не могла в это поверить, и, когда она и Ланни ехали после торжеств, то они немного поспорили, как это бывает у супружеских пар.

Ирма была дочерью цивилизации. Когда она подозревала преступление, то обращалась в полицию. Но теперь сама полиция оказалось преступной! Ирма слышала, как красные и розовые друзья Ланни ругали полицию всех стран, и это её раздражало. Следы этого раздражения остались в ее душе, и Ланни должен был воскликнуть: «Боже мой, Геринг сказал мне сам, что хотел бы найти сотню родственников и друзей Йоханнеса и пытать их?»

«Да, дорогой», — ответила жена в той мягкой манере, которая может только раздражать. — «А может быть, он пытался тебя напугать?»

«Иисус!» — взорвался он. — «В течение многих лет я пытался объяснить миру, что такое нацисты, и теперь оказывается, что не смог убедить даже собственную жену!» Он видел, что обидел ее, и ему сразу стало её жаль.

Он прошел через все это со своей матерью ещё десять лет назад. Бьюти никогда не могла поверить, что Муссолини был так плох, как его изображал её сын. Она всегда представляла итальянского беженца, как неумеху и бездельника. Собственные друзья Бьюти, приехавшие из Италии, рассказывали, что всё стало лучше, улицы чистые, поезда приходят во время. Наконец, она поехала и увидела всё сама. Видела ли она, как кого-то били, или какие-либо признаки террора? Конечно, нет!

А теперь, то же самое было в Германии. Куда бы вы ни поехали, вы видели идеальный порядок. Люди выглядели чистыми и хорошо накормленными. Они были вежливы и дружелюбны, короче, это была очаровательная страна, которую было приятно посетить. И как можно было поверить в эти сказки об ужасах? У Ирмы боролись два чувства, ей хотелось верить в справедливость и ей навязывалось то, что не хотел воспринимать её разум. Думая о том, что можно сделать для бедного Фредди, ей пришла блестящая идея.

— А может мне пойти и поговорить с Герингом?

— Ты хочешь воззвать к его лучшим чувствам?

— Ну, я думаю, что я могла бы рассказать ему о Робинах.

— Если ты придешь к Герингу, он захочет от тебя только одно, и это не будет рассказом о каких-либо евреях.

Что могла Ирма сказать на это? Она знала, что если она откажется верить в это, то она рассердит мужа. Но она упорствовала: «Попытка причинит какой-либо вред?»

«Это может нанести огромный вред», — ответил антифашист. — «Если ты ему откажешь, он будет в ярости и отомстит за оскорбление, наказывая Робинов».

— Ты, правда, знаешь, что он такой человек, Ланни?

«Я устал рассказывать тебе об этих людях», — ответил он. — «Спроси княгиню Доннерштайн, она тебе и не то расскажет!»

Сейчас пребывание в Берлине не доставляло им никакого удовольствия. Они сидели в своих комнатах и ждали телефонного звонка, они ждали письма. Они не могли ни о чем думать, кроме как о том, что может ухудшить положение. А ничего не делать казалось им отвратительным. Они думали: «Даже если он в концентрационном лагере, то должен найти способ передать весточку. Ведь можно найти охранника, который польстится на взятку!»

Ланни беспокоил вопрос: не поступает ли он недобросовестно по отношению к Йоханнесу, не сообщая ему об этой новой ситуации? Ведь он заверил Йоханнеса, что с его семьей всё было в порядке. Должен ли он снова увидеть пленника и сообщить: «Фредди исчез»? Но это будет равносильно доносу в гестапо. И тогда возникнет снова тот же круг проблем. Даже если он проинформирует Йоханнеса, что сможет Йоханнес сделать? Скажет ли он: «Нет, Exzellenz, я не буду подписывать документы, пока я не узнаю, где мой младший сын. Давайте пытайте меня, если вам угодно». На это, вероятно, Геринг должен ответить: «Я понятия не имею, где ваш сын, я пытался найти его, но это так и не удалось. Давай подписывай или готовься к пыткам!»

Мучительная вещь, за что бы ни хотел взяться Ланни, он мог навлечь беду на семью и друзей Робинов. Друзья или родственники, были ли они все уже в списках гестапо или могли попасть в них! Следят ли за ним? Пока он не видел никаких признаков этого, но это не доказывает, что слежки нет, или, что она не может начаться с его следующего шага на улице. Люди, которых он мог бы увидеть, кем бы они ни были, будут знать об опасности, и их первая мысль будет: «Um Gottes Willen¹⁷⁰, идите куда-нибудь еще».

Родители Рахели, например. Он знал их имена, и они были в телефонной книге. Но Фредди сказал: «Никогда не звоните им. Это подвергнет их опасности». Семья не была социалистами. Отец был мелким адвокатом, и вместе со всеми другими еврейскими адвокатами, ему было запрещено заниматься своей профессией. Таким образом, он был лишен средств к существованию. Что случится, если телефонный звонок прослушают? Или, если богатый американец посетит третьеразрядный многоквартирный дом, где евреи были презренными жильцами и за ними шпионили. Где нацисты хвастались, что у них в каждом доме есть приверженцы, которые отслеживают арендаторов и докладывают обо всех подозрительных или даже необычных событиях? Коричневый террор!

Был ли Ланни вправе игнорировать просьбу Фредди, даже при попытке спасти жизнь самого Фредди? Захочет ли Фредди, чтобы спасали его жизнь, рискуя жизнью его жены и ребенка? Хотел ли он, чтобы его жена узнала о его исчезновении? Что она могла сделать, если бы она это узнала. Только испытывать сильные нравственные мучения и страдать, и, возможно, отказаться уехать с Ланни и Ирмой из страны? Нет, Фредди, безусловно, хотел, чтобы она уехала из страны, и он не поблагодарит Ланни за невыполнение его пожелания. Возможно, он не сказал своей жене, где остановились Ланни и Ирма, но она должна узнать это из газет или от родителей.

И, конечно, если она знала, где находится Фредди, и если ему нужна помощь, она будет рисковать всем, чтобы сообщить об этом Ланни. Или она тоже боялась общаться с Ланни, потому что Фредди запретил ей это делать?

Ланни вспомнил о Шульцах, молодой паре художников. Устроив публикацию в Париже нескольких работ Труди, он получил законный повод для встречи с ней. Они обитали в одном из промышленных районов, желая жить в рабочей среде. И это, конечно, их выделяло. Он колебался в течение некоторого времени, но, в конце концов, поехал к ним. Это был большой район шестиэтажных многоквартирных домов. Здесь они гляделись аккуратнее, чем такие же здания в любой другой стране. У всех были цветочные ящики на окнах. Немецкий народ нелегко воспринимал уклад городской жизни, и каждый хотел немного природы.

Несколько месяцев назад на этих улицах шла гражданская война. В коричневорубашечников, пришедших сюда маршем, бросали бутылки и кирпичи с крыш. Но митинги были разогнаны, а активистов хватали и избивали. Но теперь все было кончено. Сбылось пожелание Horst Wessel Lied, и улицы были свободны для коричневых батальонов. Весь внешний вид города изменился. Люди больше не появлялись на улицах, даже при такой прекрасной весенней погоде. Дети не покидали своих комнат, а женщины с рыночными корзинами доходили только до обычных мест, сопровождаемые укромными взглядами, куда они пошли.

Ланни припарковал свой автомобиль за углом и пошел к дому.

Он поискал имя Шульц и не нашёл. Он начал стучаться в двери и спрашивать. Но не мог найти ни одного человека, который бы признался, что слыхал что-нибудь о Люди и Труди Шульц. Но из их поведения он понял, что это было не так. Они боялись его. Был ли он социалистом или шпионом, всё равно он был опасен, и «Weiss nichts¹⁷¹» все, что он мог услышать. Несомненно, «товарищи» были в здании, но они «ушли в подполье», и чтобы найти их, нужно было знать, где и как копать. Это была работа не для нашего «идеалиста», и никто не хотел ему помочь.

Ланни вернулся в отель, где и продолжил свое бдение. Рано или поздно должно будет придти письмо, или раздастся телефонный звонок, и закончится эта мука гадать и воображать. Он спустился вниз в парикмахерскую, а, когда вернулся, то обнаружил, что его жена сильно взволнована. «Мама позвонила!» — прошептала она. — «Она должна купить перчатки у Вертхайма, и я должна с ней встретиться там через полчаса».

Ирма уже вызвала автомобиль, они сразу вышли, и пока ехали, планировали своё поведение. Ирма должна пойти в одиночку, потому что встреча двух женщин будет менее заметной. «Лучше не говорить с ней», — предложил Ланни. — «Пусть она увидит тебя и последует за тобой. Я объеду квартал и заберу вас».

Жену Йоханнеса Робина не нужно было предупреждать об опасности. Она вернулась обратно в старую Россию, где страх был впитан с молоком матери. Ирма прошла по проходу между прилавками и витринами большого универмага и увидела, как Мама спрашивала цены, естественное занятие для пожилой еврейской дамы. Та последовала за Ирмой на расстоянии, и когда они вышли на улицу, подъехал Ланни, и обе влезли в машину. «Где Фредди?» — прошептала Мама, не переводя дыхания.

«От него ничего не слышно», — ответил Ланни, а она заплакала: «Ach, Gott der Gerechte!» и спрятав лицо в ладони, начала рыдать.

Ланни поспешил сказать: «У нас есть сведения о Папе, с ним все в порядке, и, ему разрешат покинуть Германию, с вами и другими». Это успокоило ее, но только на минуту. Она была как человек, у кого было сто овец, и одна из них заблудилась, то не оставит ли он девяносто девять в горах и не пойдет ли искать заблудившуюся[150]. «О, мой бедный ягненок, что они сделали с ним?»

Мать не получила от сына ни слова с тех пор, как он позвонил Ланни, а затем написал ей утешительную записку. Она делала только то, что делал Ланни, ждала, коченела от страха, представляя бедствия. Фредди запретил ей звонить Бэддам или появляться рядом с ними, и она повиновалась так долго, сколько выдержала. «О, мой дорогой, мой бедный ребенок!»

Они провели болезненный час. Добрая душа, как правило, очень чувствительна, привыкшая заботиться о тех, кого она любила, теперь была в состоянии, близком к помрачению рассудка. Её разум был словно в кошмаре, одержимый всеми страшными рассказами, которые передаются шёпотом среди евреев в дырах, где они прятались, как бы вдали от остальной Германии. Рассказы о телах, которые находили каждый день в лесу или вытаскивали из озер и каналов Берлина. Рассказы о людях, убитых или покончивших самоубийством, о чьих судьбах никогда не узнают, чьи имена не будут упомянуты в прессе. Рассказы о заброшенной фабрике на Фрид-рихштрассе, которую захватили нацисты, и куда они теперь привозят свои жертвы для избиений и пыток. Стены внутри этого здания пропитаны человеческой кровью. Можно было идти по этой улице и слышать крики, но лучше было идти быстро! Рассказы о концентрационных лагерях, где евреев, коммунистов и социалистов заставляли рыть себе могилы, готовя их к мнимым казням. Где их превращали в полуживотных, заставляя их делать то, что скоты и выродки были способны выдумать: валяться в грязи, опускать лица в собственные экскременты, избивать друг друга до бесчувствия, тем самым экономя труд охранников. «Ой, ой!» — причитала бедная мать и просила Herrgott, чтобы он позволил ее сыну умереть.

Только одна вещь удерживала ее, и это было уважение к ее добрым друзьям. «Я не имею права вести себя так!» — говорила она. — «Хорошо, что вы приехали и пытаетесь помочь нам несчастным. И, конечно, Фредди хотел бы, чтобы мы уехали, и жили хорошо без него. Вы действительно уверены, что нацисты отпустят Папу?»

Ланни не стал вводить её в курс дела. Он просто сказал: «Это будет стоить много денег». Он подумал, что эти слова помогут ей догадаться о реальном положении вещей. Она не могла ожидать доброты от этих преследователей, но она поймет, что они хотели денег.

— О, Ланни, это была ошибкой, иметь так много денег! Я всегда думала, что это не сможет долго продолжаться. Пусть возьмут всё — только бы мы смогли уехать из этой ужасной страны.

— Я хочу, чтобы вы уехали, а потом я посмотрю, что можно будет сделать для Фредди. Я не осмелился даже пытаться, чтобы не создавать проблем для Папы. Если я смогу ввезти вас четверых в безопасное место, то это будет, что хотел Фредди.

«Конечно, он этого хотел», — всхлипнула Мама. — «Он думал обо всех в мире, только не о себе. Ой, мой дорогой, мой маленький, моё сокровище! Вы знаете, Ланни, я бы отдала свою жизнь, чтобы спасти его. О, мы должны спасти его!»

— Я знаю, мама, но вы должны думать о других. Папа должен будет начать жизнь сначала, и ему понадобится ваш совет, как бывало в старину. Кроме того, не забывайте, что у вас есть сын Фредди.

— Я не могу поверить, когда-нибудь нам снова будет хорошо! Я не могу поверить, что любой из нас когда-нибудь выедет из Германии живым. Я не могу поверить, что Бог по-прежнему жив.

Позвонил обер-лейтенант Фуртвэнглер, сообщив, что заключенный подписал необходимые документы, и что все договоренности находятся в процессе завершения. Он спросил, что Ланни собирается делать с пленником, и Ланни ответил, что хотел бы вывезти семью в Бельгию, как только ему позволят сделать это. Практичный молодой офицер записал имена всех, и сказал, что получит разрешения их на выезд и визы вовремя.

Для Ланни было бы естественно заявить: «Отсутствует Фредди Робин. Пожалуйста, найдите его и дайте мне возможность увидеть его». Но после многодневных раздумий он решил, что, если Фредди еще жив, то сможет, вероятно, выжить ещё неделю другую, пока остальные члены его семьи не выедут из страны.

У Ланни не было никакой возможности заставить Геринга выполнить свои обещания, если тот решит их нарушить. А так уж лучше синица в руках, чем журавль в небе, так и четыре пятых еврейской семье будет лучше, чем никто из них, если только не принять нацистскую точку зрения на еврейские семьи!

Однако, чтобы быть благоразумным и подготовиться к будущему, Ланни пригласил обер-лейтенанта на обед. Офицер был рад принять приглашение, и привёл свою жену, высокую крепкую деревенскую девицу. Оба были очень взволнованы быть гостями светской пары, которые свободно говорили о Париже, Лондоне и Нью-Йорке и знали всех важных персон. Нацисты всегда были националистами, но великие мировые столицы по-прежнему имели авторитет. Стремясь прикрыть свое злое прошлое, Ланни рассказал о своем увлечении либеральными идеями и сказал, что с возрастом такие увлечения проходят. На самом деле его интересует, как может быть решена проблема безработицы и как распространяются результаты технического прогресса. Он собирается вернуться в Германию и посмотреть, как фюрер выполнит свои обещания.

Молодой фанат не мог спросить больше ни о чем другом, и обер-лейтенанту очень понравились его гостеприимный хозяин и хозяйка. После Ирма сказала: «Они действительно верят всем сердцем в своё учение!» Ланни увидел, что ей гораздо легче поверить в хорошие особенности гитлеровской системы, чем в злые. Она приняла за чистую монету идею, господствующую среди своих друзей из привилегированного класса, что Муссолини спас Италию от большевизма и что Гитлер теперь делает то же самое в Германии. «Что хорошего, чтобы разрушить все», — она хотела бы знать, — «и получить взамен людей, которые такие же плохие, как нацисты, а может даже хуже?»

Ланни сделал офицеру маленький намек: «Я держусь подальше от семьи Робинов и всех их друзей, потому что не хочу быть замешанным в политических делах. Я надеюсь, что с Робинами не произойдет никаких несчастий, пока мы ждем. А если что-нибудь в этом роде произойдет, то я рассчитываю, что его превосходительство всё исправит».

«Ja, Gewiss!» — ответил офицер. — «Его превосходительство не позволит нанести им никакого вреда, в самом деле, я вас уверяю, что любым лицам еврейской национальности никакой вред не грозит, если только они сами не причинят себе неприятности».

Вторая половина этого заявления, отменяла первую половину. И это было частью нацистской пропаганды. Это делало невозможным иметь дело с ними. Необходимо было анализировать каждую фразу и выяснять, какая фраза имеет смысл, а какая служит приманкой для лохов. Обер-лейтенант был любезным, и, казалось, ему сильно нравились Ланни и его жена. Но заставит ли это его отказаться ото лжи, если, например, его начальник держал Фредди Робина в качестве заложника и пожелал скрыть этот факт? Удержит ли это его от любого другого акта предательства, которое может оказаться необходимым для дела национал-социализма? Ланни должен был постоянно напоминать себе, что эти молодые люди были выращены на Mein Kampf. Он должен был напоминать это своей жене, которая никогда не читала эту книгу, но вместо этого слышала, как лорд Уикторп приводил отрывки из Ленина, провозгласившего доктрину политического цинизма, который звучали ошеломляюще, как и Гитлер.

Генрих Юнг также удостоился гостеприимства, он и его преданная маленькая голубоглазая Hausfrau были приглашены на обед, который стал выдающимся событием в ее жизни. Она подарила фатерланду трех маленьких арийцев, и поэтому, как она призналась, очень часто не выходила в мир. Она восхищалась с наивным восторгом чудесами Отеля Адлон, и ей потребовались заверения Ирмы, что ее самодельное платье будет уместно для такого торжественного случая. Генрих говорил о политике НСДАП, и, кстати, полюбопытствовал, что произошло в деле Йоханнеса Робина, о котором, как сообщил он, не прекращались разговоры в партийных кругах. Ланни мог только сказать, что он получил приказ молчать. Чуть позже он спросил: «Вы видели фрау Рейхсминистр Геббельс после нашей встречи?»

Да, Генрих был приглашен на чай в её доме. Так Ланни не нужно было спрашивать, в каких партийных кругах велись разговоры. Сейчас Генрих заявил, что Магда хотела бы знать, может ли она пригласить на один из своих приемов мистера и миссис Бэдд. Ирма поспешила заверить, что она будет очень рада, и Генрих обязался это передать. Вот одно из преимуществ die grosse Welt. Если иметь деньги, плюс правильную одежду и манеры, можно переходить из гостиной в гостиную, заполняя свой желудок отборной едой и напитками, а уши сплетнями.

Хьюго Бэр, Gausportfuhrer, выразил желание снова встретиться с Ланни. Генрих, сообщая об этом, заметил: «Я думаю, что должен предупредить вас, Ланни, Хьюго и я до сих пор друзья, но между нами растут разногласия». Ланни задал несколько вопросов и узнал, что некоторые из нацистов были раздражены, почему фюрер не выполнил радикальных экономических пунктов программы, на которых он основал партию. Он, казалось, становился всё более консервативным, вступая в союз с друзьями Геринга, крупными промышленниками, и, забыв обещания, которые он давал обычному человеку. Генрих объяснил, что это были придирки, а хорошие члены партии, обязаны понять, какое тяжёлое бремя легло на плечи фюрера, доверять ему и дать ему время. Он должен был реорганизовать правительство, а новые люди, поставленные им у власти, должны были ознакомиться со своими обязанностями, прежде чем они могли бы начать принципиальные изменения. Тем не менее, есть нетерпеливые люди, которые, возможно, ревнуют, не желая выразить фюреру доверие, которое он заслужил. Если они продолжат свою деятельность, партия будет уничтожена фракционной борьбой, прежде чем она возьмётся за дело.

Генрих говорил долго и с большой серьезностью, и как всегда, его преданная женушка слушала, как если бы это говорил сам фюрер. Из речи Ланни понял, что разногласия действительно серьезны. Правое крыло выиграло по всем позициям, а слева были в замешательстве. Грегор Штрассер, который получил головомойку от Гитлера в присутствии Ланни, ушел со своих высоких партийных постов и с отвращением удалился в сельские районы. Эрнст Рём, начальник штаба СА, и один из старейших друзей Гитлера, принимал активное участие в акции протеста и находится, как говорят, в связи с Шлейхером, «трудовым генералом», которого Гитлер свергнул с поста канцлера. Это опасная ситуация, и Хьюго делает трагическую ошибку, позволив себе втянуть в неё.

«Но вы знаете, как это бывает», — объяснил Генрих. — «Хьюго был социал-демократом, и когда марксистский яд уже попал в ваши вены, его трудно убрать оттуда».

Ланни согласился, он мог понять. Он сам был в этом лагере. Но было бы бесполезно ожидать, чтобы все изменится в течение нескольких месяцев.

— У вас есть два элемента в вашей партии, национализм и социализм, и я полагаю, что не всегда легко сохранить баланс между ними.

— Это будет нетрудно, если только доверять фюреру. Он знает, что наш социализм должен быть немецким и подходить для понимания немецкого народа. Он даст его народу, как только тот сможет принять его.

После того, как их гости ушли, Ланни сказал своей жене: «Если мы хотим собрать компромат, то Хьюго тот парень, который его нам даст».

Мама согласилась с Ланни и Ирмой, что нет смысла рассказывать семье в Париже об исчезновении Фредди. Они не смогут удержаться, чтобы не говорить об этом, и поставят под угрозу судьбу Йоханнеса. Может быть даже, что Ганси или Бесс будут настаивать на своём приезде в Германию. Малейшего намека на это хватало, чтобы заставить бедную Маму паниковать. Ланни писал пространные письма своей матери: «Всё устраивается. Чем меньше говорить об этом, тем лучше. Передай нашим друзьям мой совет, переехать в Жуан и оставаться там. Жизнь там дешевле, а я уверен, что будут трудности в финансовом отношении». Вот такие маленькие намёки!

Бьюти сама в Жуан не поехала. Ее следующее письмо было написано на бланке Шато-де-Балэнкур. — «Ты помнишь, леди Кайар? Она вдова сэра Винсента Кайара, который был одним из ближайших соратников сэра Бэзиля в компании Виккерс. Она ярый спирит и опубликовала брошюру сообщений, полученных от мужа из мира духов. Она безмерно впечатлена мадам и хочет пользоваться ее услугами столько, сколько пожелает сэр Бэзиль. Он пригласил меня сюда, и у нас было несколько сеансов. Произошла одна вещь, которая меня беспокоит. Тикемсе сказал: «Пришёл человек, говорящий на немецком. Кто-нибудь знает немецкий? Сэр Бэзиль сказал: «Я немного знаю», а контроль произнёс: 'Clarinet ist verstimmt.' Вот и все. Мадам начала стонать, а когда она вышла из транса, она была в сильной депрессии и не могла ничего делать в тот день. Я до сих пор не могу понять, в чём дело. Теперь мне интересно, может быть это связано с твоим кларнетом? Я ничего не скажу никому, пока что-нибудь от тебя не услышу».

И вот снова. Один из тех таинственных намеков из мира подсознания. Слово verstimmt может означать либо «не в унисон» или «не в духе». Бьюти знала, что «кларнет» означает Фредди, и можно легко себе представить, что Тикемсе выудил это из ее подсознания. Но у Бьюти и мысли не могло быть, что Фредди был в беде. Можно предположить, что, когда Бьюти была на сеансе, ее подсознание слилось с подсознанием ее сына, и его заботы перешли ей? Или легче поверить в то, что некий социалист был избит или расстрелян нацистами, а теперь из мира духов пытается оказать помощь своему товарищу?

Ланни направил телеграмму своей матери: «Музыка кларнета интересна шли больше информации, если это возможно». Он решил, как мог бы провести время, ожидая решений министр-Президента Геринга. Как в Париже или Лондоне, в Берлине тоже было полно медиумов и гадалок всех сортов. Говорили, что сам фюрер консультируется у астролога, как ни странно, еврея. Ланни был вынужден находиться здесь неопределенный срок, не испытывая желания к общественной жизни, к музыке или книгам. Почему бы не рискнуть, и не посмотреть, можно ли получить какие-либо дополнительные подсказки от этого потустороннего мира, который удивлял его так много раз?

Ирма тоже заинтересовалась, и они согласились пойти отдельно к разным медиумам, таким образом, удвоив свои шансы. Может быть, не все духи были приверженцами нацистской идеологии, и молодая пара может опередить Геринга в этом темном царстве!

Так Ланни попал в фешенебельные апартаменты одной из самых известных ясновидящих Берлина, мадам Diseuse. (Если бы она практиковала в Париже, её звали бы фрау Wahrsagerin[151]). В эти апартаменты можно было попасть только по рекомендации друзей в заранее назначенное время. Но это было экстренный сеанс, организованный фрау Риттер фон Фибевитц, и стоил сто марок. Там не было ни арабских костюмов, ни зодиакальных диаграмм, ни других фокус-покусов. В приемной с самой современной мебелью из трубчатого легкого металла его встретила элегантная французская дама с седыми волосами и акцентом Сен-Жерменского предместья. Она иногда демонстрировала физические явления и говорила различными голосами на языках, на которых, как она утверждала, не знала ни слова. Сеанс проходил в крошечной комнате в полной темноте, когда мягкий флуоресцентный свет был выключен.

Там Ланни просидел в тишине минут двадцать и пришёл к выводу, что его сто марок были потрачены впустую. Вдруг он услышал воркующий голос, похожий на голос ребенка, говорящий по-английски: «Что вы хотите, сэр». Он ответил: «Я хочу сведений о молодом друге, который может или не может находиться в мире духов». После очередного ожидания он услышал: «Пришёл старый джентльмен. Он говорит, что вы не хотите его».

Ланни знал, что надо всегда быть вежливым с любым духом. Он заявил: «Я всегда рад встретить старого друга. Кто он?»

И тут произошло событие, которое молодой философ сохранит в качестве предмета размышлений на всю оставшуюся жизнь. Глубокий мужской голос, который, казалось, разорвёт крошечную комнатку, произнёс: «Люди забыли Слово Божье». Ланни не нужно было спрашивать: «Кто вы?» Для него всё оказалось так, как если бы он сидел в рабочем кабинете в довольно мрачном особняке Новой Англии со столетней мебелью, слушая своего деда Самуэля, излагающего Священное Писание. Это был не тот слабый старик с дребезжащим голосом, который сказал, что его не будет на свете, когда Ланни снова приедет, а мрачный оружейник времён мировой войны, который говорил о грехе, зная, что Ланни был ребенком греха. Но все мы были такими же в глазах Господа Бога Саваофа.

«Все беды в мире происходят, потому что люди перестали слушать Слово Божие», — объявил этот удивительный голос в темноте.

— Они будут продолжать страдать, пока они не станут слушать и повиноваться. Так будет, мир без конца, аминь.

«Да, дедушка», — произнёс Ланни, так он говорил много раз в его фамильный кабинете. Желая быть особенно вежливым, он спросил: «Это действительно вы, дедушка?»

— Всякая плоть — трава, и мой голос напрасен, если я не говорю слова, которые Бог дал людям, я был молод и состарился, но ещё я не видел праведника брошенным, а потомков его просящими хлеба.

Или это был последний президент фирмы Бэдд, либо высококвалифицированный актер! Ланни почтительно выждал некоторое время, а затем спросил: «Что вам угодно от меня, дедушка?»

«Вы не вняли Слову!» — взорвался голос.

Ланни мог вспомнить много Слов, к которым применимо это заявление. Так что он ждал, и после очередной паузы голос продолжал: «Итак, поклянись мне Господом, что ты не искоренишь потомства моего после меня».

Ланни слишком хорошо знал, что это означало. Старик усиленно протестовал против практики, известной как контроль рождаемости. Он хотел много внуков, потому что это было повеление Господа. Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю. Это было одним из навязчивых идей Сэмюэля Бэдда. И в первый же раз, когда увидел Ирму, он процитировал слова старого царя Саула к Давиду. Но Ирма проигнорировала предписание. Она не хотела много детей, она хотела хорошо проводить время, пока была молода. Цена, которую природа взыскивает за младенцев, оказалась слишком высокой для фешенебельных дам. Поэтому теперь старик вернулся из могилы!

Или это было просто подсознание Ланни? А может его виноватое сознание — и такое же Ирмы, так как она не просто игнорирует пожелание деда Ланни в мире духов, но и пожелание своей собственной матери в этом мире! Достаточно странное явление в любом случае.

«Я буду иметь в виду ваши слова, дедушка», — промолвил Ланни, с тактичностью, которой стала обладать его душа. — «Как я узнаю, что это действительно вы?»

«Я уже принял меры, чтобы ты убедился в этом», — ответил голос. — «Но не пытайтесь отделаться от меня вежливыми фразами».

Это было убедительным, и Ланни почувствовал благоговение. Но все-таки, он не собирался забывать о Фредди. — «Дедушка, вы помните мужа Бесс и его младшего брата? Можете ли вы найти что-нибудь о нем?»

Но дедушка таким же упрямым, как внук. «Помните Слово Господне», — повелел голос. А затем молчание. Ланни повторил два или три раза, но не получил никакого ответа. Наконец, он услышал вздох в темноте, и был включен мягкий свет флуоресцентной лампы. Он увидел мадам Diseuse, которая спросила скучным и усталым голосом: «Вы получите то, что хотели?»

Ланни прибыл в отель за несколько минут до Ирмы, которая побывала у двух других медиумов, выбранных из рекламных объявлений в газетах, потому что у них были английские имена. «Ну, ты получил что-нибудь?» — спросила она, и Ланни ответил: «Ничего о Кларнете. А ты»?

Я ничего не получила вообще. Это была чистая трата времени. Один из медиумов была индуской, и она сказала, что я получу письмо от красивого темного любовника. Другая была жирным старым существом со вставными зубами, которые не помещались у неё во рту, и всё, что она сказала, было, что старик пытается поговорить со мной. Она не сказала мне его имя, и все, что он хотел от меня, чтобы заучила несколько слов.

— Ты выучила их?

— Я ничего не могла поделать, и он заставил меня повторить их три раза, и он все время говорил: Вы будете знать, что они означают. Они звучали, как из Библии.

«Скажи их!» — воскликнул Ланни.

— И не уничтожишь имени моего в доме отца моего.

— О, мой Бог, Ирма! Это взаимное соответствие!

— Что это?

— Разве ты не помнишь, первый раз, когда вы встретились с дедом, он процитировал стих из Библии, говорю вам, имейте детей, и не мешайте воле Господа?

— Да, но я не помню слов.

— Это часть того, что он говорил. Он приходил ко мне только сейчас и дал мне начало фразы. Итак, поклянись мне Господом, что ты не искоренишь потомства моего после меня и не уничтожишь имени моего в доме отца моего[152].

«Ланни, это просто удивительно!» — воскликнула молодая жена.

— Он сказал, что он уже принял меры, чтобы убедить меня, что это был действительно он. Тогда он, наверное, уже переговорил с тобой.

Ирма жила с духами теперь уже почти четыре года и более или менее привыкла к ним. Но такой инцидент произошёл с ней первый раз. Ланни объяснил ей, что литература о паранормальных явлениях полна «перекрестных соответствий». Иногда одна часть предложения проявляется в Англии, а другая — в Австралии. Иногда были ссылки на страницы и строки в книге, А другой медиум давал ссылку на какую-либо другую книгу, и, тогда слова складывались, и появлялся смысл. Казалось, что это доказывало, что работе рассудка не мешает ни время, ни пространство. Главная беда была, что в это было так трудно поверить. Люди просто не могли и не хотели сталкиваться с этим.

«Ну», — сказал Ланни, «Ты хочешь иметь еще одного ребенка?»

— Как ты думаешь, что дед будет делать, если мы не захотим?

«Вот пойди и спроси его», — усмехнулся Ланни.

Ирма не пошла. Но спустя день или два пришло письмо от Робби, сообщившее, что сделает старый джентльмен, если они выполнят его волю. Он установил в своем завещании целевой фонд для Фрэнсис Барнс Бэдд на сумму пятьдесят тысяч долларов, и предоставил ту же сумму для любого другого ребенка или детей Ирмы Барнс Бэдд, родившихся в течение двух лет после его смерти. Старый реалист не признавал никаких случайностей и добавил: «Чтобы Ланни Бэдд был отцом».

Золотисто-рыжий и голубоглазый молодой спортивный директор Хьюго Бэр пришёл повидать своего американского друга, и ему предложили прокатиться на автомобиле. Хьюго не надо было просить высказаться о существующих тенденциях в его национал-социалистической партии. Он сказал, что вступил в эту партию, потому что считал её социалистической, также считали и миллионы. Они хотели, чтобы она оставалась социалистической, и они имеют право, сохранить её социалистической. Они хотят провести в жизнь ту часть её программы, которая завоевала веру немецких масс. Раздробление больших поместий, национализация основных отраслей промышленности и универмагов, отмена процентного рабства таковы были обещания, которые были сделаны больше миллиона раз. Но теперь партия была заодно с Рурскими магнатами, а старая программа была забыта. Фюрер попал в сети людей, которые заботятся только о власти, и, если они возьмут вверх, вся энергия в стране будет направлена на военные приготовления, и ничего на социальное обеспечение.

«Да», — сказал Хьюго, — «многие из руководителей думают, как я, и некоторые из них старые партийные товарищи Гитлера. Это не угроза его руководству, а лояльные усилия помочь ему осознать опасность и вернуться на истинный путь». Молодой чиновник предложил Ланни познакомиться с активистами в этого движения. Но его собеседник объяснил своё особое положение, в котором он находится, в связи с еврейской родственником, имеющим трудности с законом, и необходимостью быть сдержанным в связи с этим.

Это объяснение привело к теме евреев. Молодой розовощекий ариец осудил этот ущербный народ, дурно влияющий на немецкую культуру. Но добавил, что не одобряет преследование отдельных евреев, которые не нарушали закона. И он считает недавний день бойкота глупым. Он представлял собой попытку со стороны реакционных элементов в партии заставить людей забыть радикальные перемены, которые им были обещаны. — «Намного дешевле и проще избить несколько бедных евреев, чем выселить несколько крупных землевладельцев-юнкеров».

Ланни нашёл этот разговор многообещающим, и решился тактично дать своему молодому другу некоторое представление о бедственном положении, в котором он оказался. Брат его зятя пропал более чем неделю назад, но он боялся инициировать какие-либо расследования, опасаясь возбудить те элементы, о которых говорил Хьюго, фанатиков, которые были готовы найти любое оправдание для преследования безвредных идеалистических евреев. Ланни нарисовал пастушонка из древней Иудеи, наблюдавшим за своим стадом, играя на свирели, и мечтая о Господе и его ангелах. Фредди Робин был социалистом в высоком смысле этого слова. Он желал справедливости и доброты среди людей и был готов показать пример, как жить сейчас бескорыстной жизнью. Он был прекрасным музыкантом, преданным мужем и отцом, а его жена и мать страдали от страха за него.

«Увы!» — воскликнул спортивный директор и добавил формулу, которую Ланни уже знал наизусть, что несчастные случаи всегда случались в ходе любого крупного социального переворота.

«Вот по этой причине», — предложил Ланни, — «каждый из нас должен делать то, что может, в ставших ему известными случаях. Мне сейчас нужно несколько человек в партии, которым я могу доверять, и кто окажет мне услугу найти Фредди и объяснить, в чём его обвиняют».

«Это нелегко», — ответил собеседник. — «Такая информация не выдается свободно. Я имею в виду, если он находится в руках властей».

— Я думал, что вы, имея так много контактов среди лучших элементов партии, могли бы сделать запросы, не привлекая слишком много внимания. Если бы вы оказали мне эту любезность, то я бы был бы счастлив, оплатить вам ваше время.

— Но, мне не надо никакой платы, герр Бэдд!

— Вы, конечно, должны её получить. Работа может потребовать много времени, а мне нечем другим возместить его вам. Ни моя жена, ни я не можем жить спокойно, потому что волнуемся об этом бедняге. Уверяю вас, она будет рассматривать тысячу марок, как небольшую цену за психологический комфорт, если она узнает, что Фредди все еще жив. Если бы я только мог узнать, где он находится и в чём обвиняется, я мог бы пойти в соответствующие органы власти и урегулировать дело без неприятного скандала.

«Если бы я мог быть уверен, что мое имя не будут указано в этом деле», — начал нерешительно молодой чиновник.

«Я готов вам дать честное слово», — сказал Ланни. — «Ничто не заставит ни мою жену, ни меня назвать ваше имя. Вы даже не будете его называть, когда будете звонить мне по телефону. Просто скажите мне, что хотите показать мне, скажем, живопись Арнольда Бёклина, и укажите мне место встречи с вами, и я приду. Будьте так добры, принять двести марок для начала. На случай, если вам, возможно, придется где-нибудь платить».

Министр-Президент Герман Вильгельм Геринг неожиданно вылетел в Рим. Он прежде уже один раз был там, где не поладил со своим наставником, блаженным маленьким голубком-дутышом. Они жестоко ссорились по вопросу, кто будет контролировать Австрию. Но как-то это дело они уладили, и газеты всего мира обнародовали знаменательное событие: четыре великие европейские державы подписали мирный договор, соглашаясь, что в течение десяти лет они будут воздерживаться от агрессивных действий в отношении друг друга и будет урегулировать все проблемы путем переговоров. Муссолини подписал за Италию, за Германию — Геринг, а британский и французский послы в Вене подписали от имени своих правительств. Такое облегчение для уставших от войны народов континента! Геринг прибыл домой с триумфом. А Ирма сказала: «Вот видишь, все не так плохо, как ты думал».

Пара отправилась на прием в дом фрау рейхсминистр Геббельс, где они встретили многих из нацистской элиты. Ланни, знавший историю, вспомнил вестготов, с поразительной легкостью завоевавших древний Рим, и бродивших по прекрасному городу, ошеломленных тем, что получили в свое распоряжение. Он вспомнил Клайва, который так же был ошеломлен сокровищами Бенгалии, и его слова, о том что, он был поражен своей собственной умеренностью, учитывая те возможности, которые у него были.

Теперь то же самое происходило с членами НСДАП. Их характеризовала не умеренность, а возможности. Люди, которым несколько лет назад было нечем заплатить за еду или место, где приклонить голову, внезапно получили в своё распоряжение всю Германию. Они носили самую изящную форму, которую могли выдумать портные Берлина, а их женщины демонстрировали свои прелести в последних моделях из Парижа. Ордена и медали, орхидеи и сверкающие драгоценности. Получили ли они всё это из партийной казны, или от Германского Рейха или Прусского государства? Или же каждый получил это сам? Они не должны были грабить или даже угрожать. Они могли просто держать руки открытыми, а обладатели богатства и привилегий сами прибегут к ним и положат туда всё.

Здесь были друзья и почитатели Юппхена Геббельса, неудавше-гося журналиста из Рейнской области, сейчас хозяина интеллектуальной жизни своей страны. Его слово может вознести или уронить всякого в любой профессии. Приглашение в его дом был одновременно командой и большими возможностями. Мужчины кланялись и лебезили, женщины улыбались и льстили. В то же время все смотрели настороженно, поскольку это был опасный мир, где можно уцелеть только при постоянной бдительности. Кошки из джунглей, все в одной клетке, кружат с опаской вокруг друг друга, сохраняя безопасное расстояние. Леопард и ягуар вцепились бы друг в друга, если бы не боялись тигра.

Но это были цивилизованные кошки, которые научились манерам и прикладной психологии, они умели делать вид, быть добрыми и безобидными, даже любезными. Самые беспощадные убийцы носили самые сердечные улыбки. Самые хитрые казались самыми достойными и самыми возвышенными. У них в руках было великое дело, они вершили историческую судьбу, исполняли патриотический долг, их вёл вдохновенный лидер. Они говорили: «Мы строим новую Германию», и в то же время думали: «Как я могу вырезать кишки этому парню». Они приветствовали: «Добрый вечер, партай-геноссе», а думали: «грязный подонок, я знаю, какую ложь ты сейчас нашептал!» Они сказали: «Гутен Абенд, герр Бэдд», а подумали: «Кто этот Emporkommling¹⁷⁵, и что он здесь делает?» Кто-то мог шепнуть: «Главный полагает, что он может быть ему полезен», но другой будет думать: "Главный должен выжать из него всё, что сможет!»

«Seien Sie willkommen, Herr Budd[153]», — сказала хозяйка, с самой любезной улыбкой. — «Вы преуспели, как никто на свете, с тех пор, когда мы виделись в последний раз».

«Не говорите так, фрау Рейхсминистр!» — возразил Ланни. — «Я умоляю вас поверить, что я не предвидел и не искал того, что произошло со мною». Поверит ли она в это? Конечно, нет, если ей не удалось получить внутренней информации.

«Вы не собираетесь, мне об этом рассказать?» — злонамеренный вопрос, замаскированный озорной улыбкой. Так говорят правду, когда не хотят, чтобы в неё поверили.

Ланни, кто изучил интриги, когда был крошечным мальчиком, слушая своих родителей, обсуждавших контракты поставки оружия — Ланни Бэдд, внук Оружейных заводов Бэдд, знавший, что в условиях кризиса лучше быть честным. ««Liebe Frau Reichsminister», — сказал он. — «Я прошу вас, будьте добры к иностранцу в чужой земле. Я нахожусь в неприятном положении. Я получаю приказы от тех, кто у власти, и я не смею ничего делать, только подчиняться».

— Если я отдам вам приказ, вы будете повиноваться, герр Бэдд? Жена члена Кабинета министров, по-видимому, знала другие способы, как обращаться с лицами, попавшими в неприятное положение. — «То, что вы называете властью, может внезапно меняться в такие времена. Лучше дайте мне возможность советовать вам».

— «Конечно, фрау Рейхсминистр, я хотел бы воспользоваться вашей добротой». Он хотел бы сказать: «Как только мне дадут возможность так сделать», — но он решил подумать над этим.

Ирму развлекал «Путци» Ханфштенгль, сын богатого арт-издателя, который играл клоуна Гитлера и его окружения. Наполовину американец и выпускник Гарварда, он был высок и огромен и махал руками, как ветряная мельница. Некоторое время он был серьёзен, а потом вдруг начинал танцевать, прыгать, шутить, смеяться так громко, что все вокруг потешались над ним. Молодые люди проявляли любопытство к знаменитой наследнице, и она получала удовольствие, как всегда, когда бывала в компании. Элегантные мужчины в форме с поклоном прислуживали ей и восхищались ею, принося еду и очень крепкие напитки. Многие из них приняли их слишком много, но в фешенебельном обществе не было ничего нового, и Ирма знала, как обращаться с такими мужчинами.

По дороге домой в предрассветные часы утра она была немного выпившей и сонливой. На следующее утро, или, скорее, гораздо позже в то же утро, когда они сидели в постели, потягивая кофе, Ирма сказала, что она думала о деле. Она встретила приятных людей и не могла поверить, что они были так плохи, как о них рассказывали. Ланни должен был ждать, пока они не очутились в машине, чтобы ответить: «Я чувствовал, как будто я на сборище пиратов».

Ирма спросила: «Слушай, дорогой, ты когда-нибудь встречал политиков в Соединенных Штатах?»

Он должен был признать, что у него не было возможности сравнивать, а его жена продолжала:

«Они приходили в дом отца довольно часто, и он имел обыкновение о них рассказывать. Он называл их прирожденными бандитами. Он рассказывал, что ни один из них никогда ничего не произвёл. Всё, что они делали, заключалось в ограблении деловых людей. Он сказал, что они не остановятся, пока не заграбастают всё».

«Его пророчество сбылось в Германии!» сказал Ланни.

Пришло длинное письмо от Робби Бэдда, рассказывающее о ситуации, сложившейся в результате смерти его отца. Старый джентльмен оставался у руля до последнего момента, но не смог решить вопрос о том, кто станет его преемником. Давным-давно он пытался урегулировать спор между его старшим и младшим сыновьями. Затем он отказался и оставил их бороться самостоятельно, что они и делали сейчас. Каждый хотел стать главой фирмы Бэдд, и каждый был уверен, что другой был непригоден для этой задачи. «Я полагаю», — писал с горечью Робби: «отец считал нас обоих непригодными».

Во всяком случае, вопрос будет решен акционерами. Выборы директоров были назначены, и в течение следующих шестидесяти дней Робби и Лофорд будут лоббировать, пускать в ход свои связи, пытаясь получить голоса. В течение многих лет они делали это подпольно, но теперь борьба будет в открытую. Между тем первый вице-президент был временно исполняющим обязанности, т. е. «держал все нити в руках», как выражался Робби. Он был братом Эстер Бэдд и сыном президента Первого Национального Банка в Ньюкасле. «Вещь, которую старый джентльмен всегда боялся», — писал Робби. — «Банки захватывают нас!» Ланни знал, что это сказано шутливо, Робби и «Чэсси» Ремсен ладили достаточно хорошо, а две пары играли в бридж один вечер в неделю.

На самом деле Робби беспокоили ребята с Уолл-Стрита, которые могли бесцеремонно влезть в дело. Фирма Бэдд была вынуждена взять взаймы у одной крупной страховой компании. У фирмы была только одна альтернатива страховой компании, и это была Корпорация финансирования реконструкции, что означало отдать себя на милость политиков. Робби был в смятении от того, что делала новая администрация. У Рузвельта были три месяца, чтобы раскрыть свои карты, и, видимо, единственное, что он умел, это занимать деньги и разбрасывать их, как пьяный матрос. Конечно, это была просто отсрочка трудностей, заталкивание страну в долги, которые в будущем придется платить. Кстати это означало, научить всех обращаться в Вашингтон, «как свиней в корыто», — говорил продавец оружия, которые выбирал самые уничижительные метафоры, когда он говорил о государственных делах своей страны. Все, что давала власть политикам, означало долги, налоги и проблемы.

Но Робби не стал вдаваться в эту тему сейчас. У него были свои насущные проблемы. «Если бы я только мог найти свободные деньги, чтобы купить определённый пакет акций Бэдд, я мог бы решить вопрос контроля. Скажи нашему другу, чтобы он выбрал время переговорить со мной. Я могу сделать ему предложение, которое покажется ему заманчивым». Это было написано ещё до получения письма без марки, в котором Ланни известил, что «наш друг» остался без единого доллара, которые он имел раньше. Бедные Йоханнес и бедный Робби!

Всегда сдержанный отец не нуждался в предупреждении быть осторожным в письмах в Германию. Его письмо было образцом неопределенности. Он писал: «В этом году в Европе открываются новые возможности для бизнеса, и я должен быть там и получить контракты. Как только решатся наши проблемы дома, я возьмусь за дело». Ланни понял, что это означало, начинается перевооружение Германии, и то, что нацисты не могли еще изготовить у себя, они будут покупать через посредников в Голландии, Швейцарии, Швеции. Заводские трубы Ньюкасла опять задымятся. И это не будет означать для Робби Бэдда, что он вкладывает власть в руки Гитлера, Геринга, Геббельса. Первой аксиомой продавца является, что все европейские страны одинаково плохи, и кто выйдет на первое место, или ягуар, или леопард, или тигр не касается никого за пределами джунглей.

Ланни прочитал это письмо своей жене, которая сказала: «Не кажется ли тебе, что для меня было бы неплохо помочь твоему отцу».

«Ты знаешь, дорогая», — ответил он, — «я никогда не стремился использовать свой брак».

— Да, но будь благоразумным. У меня есть много акций и облигаций, и почему я не могу обменять некоторые из них на акции Бэддов?

— Твой отец выбрал эти инвестиции очень дальновидно, Ирма. Некоторые из них по-прежнему платят большие дивиденды, а Бэд-ды не платят ничего.

— Да, но цены, кажется, вышли на свой уровень, в соответствии с прибылями. Ирма стала размышлять над своими финансовыми делами с тех пор, как она перенесла страшный удар во время паники. — Если бы мы могли получить акции Бэддов по их нынешней цене, то не рискованно их держать?

— А не вызывает беспокойство, что ты будешь финансировать производство оружия?

— Ну и что? Всё равно кто-то будет это делать.

Вот так всё и было: все были «благоразумными», кроме Ланни. Если нацисты хотели автоматическое оружие и пулеметы, то на рынке было много предложения, и почему бы и Бэддам не получить бизнес, как и Викерсу, или Бофорсу, или Шкоде, или Шнай-дер-Крезо? Ирма приняла решение. — «Когда мы закончим здесь дела, едем в Нью-Йорк и попробуем свести вместе Робби и дядю Джозефа и посмотрим, что из этого выйдет».

Ланни промолвил: «Это очень любезно с твоей стороны». Он знал, что было бы нехорошо, если бы он сказал что-нибудь другое.

Пришло письмо от Курта, просившего их приехать в Штубен-дорф в это прекрасное время года. У Курта не было машины, и он не мог себе позволить роскошь приехать сам. Но Его светлость сказал ему, что если Ирма и Ланни приедут в любое время, замок будет в их распоряжении. Ланни не рассказал Курту о Фредди. Теперь он обсуждал, делать ли это или нет, и что говорить, когда зазвонил телефон. Голос обер-лейтенанта Фуртвэнглера сообщил: «Герр Бэдд, я рад сообщить вам, что правительство готово выпустить Йо-ханнеса Робина».

Сердце Ланни дрогнуло. — «Это, безусловно, хорошая новость для меня, герр обер-лейтенант».

— Вы по-прежнему планируете вывезти его и его семью в Бельгию?

— В любое время, как только смогу это сделать.

— Другие члены семьи с вами?

— Я знаю, где они, по крайней мере, кроме одного из них. Я с сожалением сообщаю, что в течение длительного времени я не имею сведений от его сына, Фредди.

— Вы понятия не имеете, где он находится?

— Ни малейшего.

— Почему вы не дали мне знать об этом?

— Я надеялся его услышать и не хотел беспокоить вас или министр-Президента. Я был уверен, что если он стал узником правительства, то будет выпущен вместе с отцом.

— Я ничего не могу сказать об этом, потому что я не знаю обстоятельств. Нужно провести расследование. Что вы будете делать с другими?

— Я хочу взять их, как только мне будет позволено сделать это. Я могу вернуться за Фредди, когда вы его найдете.

— Вам нет никакой необходимости приезжать, если вы не хотите. Мы, безусловно, отправим его, если найдем.

— Очень хорошо. Должен ли я заехать в управление полиции за Йоханнесом?

— Это будет неплохо.

— Вы понимаете, что мы хотим избежать присутствия репортёров, особенно иностранных корреспондентов. По этой причине было бы разумно, чтобы выехать как можно скорее.

— Мы рады сотрудничать с вами в этом направлении. У нас готовы паспорта и разрешения на выезд.

— Значит ли это, что готовы визы для въезда в Бельгию?

— Все предусмотрено. У нас в Германии всё делается обстоятельно.

«Я знаю», — резюмировал Ланни. — «Это одна из ваших великих добродетелей».

— Я прощаюсь с вами, герр Бэдд, и надеюсь иметь удовольствие увидеть вас, когда вы снова посетите Берлин.

— Я тоже надеюсь, господин обер-лейтенант. Я благодарен вам за ваше учтивое участие в этом трудном деле.

— Ну, что вы, герр Бэдд. Позвольте мне сказать, что ваше участие в решении этого вопроса было просто образцовым, и Его превосходительство поручил мне заверить Вас в своей искренней признательности.

Таким образом, они умасливали друг друга, щёлкали каблуками, кланялись и шаркали по телефону. Когда Ланни повесил трубку, он повернулся к жене и сказал: «Бросай свои вещи в сумку, мы уезжаем».

Он поспешил позвонить домой родителям Рахели, и ответила она сама. «Хорошие новости», — сказал он. — «Папа сейчас должен быть освобожден, и я собираюсь забрать его из тюрьмы. Мама далеко от вас?»

— Десять минут езды.

— Вызовите такси, возьмите ребенка и ваши сумки, заберите маму, и приезжайте в отель Адлон так быстро, как сможете. Ирма будет ждать вас. Мы уезжаем сразу. Все понятно?

— Да, но. Он быстро повесил трубку, ибо он знал, что она собиралась спросить о Фредди, и ему не хотелось говорить об этом. Пусть мама исполнит этот мучительный долг!

Ланни подъехал к большому зданию из красного кирпича на Александерплац. Многие, кто входил туда, не выходил оттуда так быстро, как они надеялись. Но он со своим волшебным американским паспортом мог бы рискнуть. Он увидел, как действует знаменитый немецкий Ordnung. Офицер за стойкой получил подробные инструкции. «Einen Moment, Herr Budd», — вежливо сказал он. — «Bitte, setzen Sie sich».

Он отдал приказ, и через несколько минут ввели Йоханнеса. Очевидно, его предупредили о том, что должно было случиться. Он выбрит, и, казалось, опять интересовался жизнью. Остатки имущества, которое он имел при себе, были ему возвращены. Он подписал расписку, вежливо попрощался со своими тюремщиками и быстро пошел к машине.

На Ланни лежала тягостная обязанность разрушить только что охватившее его счастье. — «Плохие новости, мой друг. Фредди пропал без вести две недели назад, и мы не имеем ни малейшего понятия, что с ним сталось». Бедный отец сидел в машине и слезы текли по его щекам, а Ланни рассказал ему о последней встрече с Фредди, и о договорённостях с ним, а потом наступила мертвая тишина. Ланни не смел смотреть на него. У него имелся хороший повод, он вёл машину через оживленное движение.

Он объяснил свои планы, и убитый горем отец ответил: «Вы сделали всё хорошо, я никогда не смогу рассказать, как я вам благодарен».

«Это только предположение», — продолжал Ланни: «Но я думаю, что есть вероятность, что Геринг держит Фредди в заложниках, и намерен держать его до тех пор, пока скандал утихнет. Наш единственный шанс, строго соблюдать условия соглашения. Мне кажется, что необходимо не говорить больше об этом, даже семье. Чем меньше они знают, тем меньше у них будет проблем с хранением секретов».

«Вы правы», — согласился тот с другом.

— Я думаю, что мы должны сказать, что уверены, что Фредди является заложником, и так как он когда-нибудь будет выпущен, то не будет подвергаться жестокому обращению. Это будет легче для них всех, чтобы отойти от шока.

«Я скажу им, что мне сделали намек на этот счет», — сказал Йо-ханнес. — «Нужно, чтобы Рахиль успокоилась. В противном случае она может захотеть остаться. Мы должны уберечь ее от всех опасностей, потому что она здесь ничего не сможет сделать».

Когда они добрались до отеля, то они обнаружили, что Мама уже передала эту новость, Ирма подтвердила это, а молодая жена уже прорыдалась. Всё было не так плохо, потому что она уже несколько дней думала, что должно было произойти худшее. «Намек», сделанный её свёкру, немного помог. Также как обещания Ланни продолжить поиски. Решимость других вывезти ее и ее ребенка из Нацилэнда не встретила сопротивления.

Это были не совсем фешенебельные пассажиры автомобиля, который отъехал от знаменитого Адлона. Великолепному ливрейному персонажу, который открывал дверцы автомобиля и привыкший видеть независимых молодых американцев за рулём, редко приходилось видеть трех темноглазых евреев и ребенка на заднем сиденье лимузина Мерседес, собиравшегося отправиться в зарубежные страны. Ланни и Ирма твердо решили быстро закончить это дело и не выпускать своих друзей из виду, пока они не будут в безопасности. В нагрудном кармане льняного костюма Ланни лежали не только свой паспорт и паспорт жены, но и пакет документов, который был доставлен курьером из штаб-квартиры министр-Президента Геринга. Там были четыре паспорта и четыре разрешения на выезд, каждый с фотографиями владельца паспорта. Ланни понял, что у правительства были все документы, находившиеся на яхте Робинов и во дворце. Он вспомнил обещание Геринга о «Пинке под зад», но надеялся, что это был просто казарменный юмор Гауптмана германских ВВС.

Семья неплохо устроилась на заднем сиденье. Трое взрослых утратили свой вес в течение последних недель. А багаж ограничился чемоданом, который им удалось вынести после ареста Йоханнеса. Это было всё, что принадлежало им в этом мире. Что до маленького Йоханнеса, то всем было в радость держать его на руках все время, пока они не очутятся в том месте, где никогда не слышали крик «Смерть евреям».

Ирма и Ланни решили ехать без остановок, также как они въезжали в Германию. Ланни купил продукты, уже готовые к употреблению, и они будут их есть, не вылезая из автомобиля во время движения. Тогда им не придётся посещать рестораны и встречать там коричневорубашечников, торгующих вразнос нацистской литературой. А те могли бы подойти к их столику и предложить номер Der Sturmer с грязной карикатурой, показывающей еврея в виде борова с носом картошкой. В случае отказа покупать, скорее всего, те плюнули бы им в пищу и ушли глумясь. Такие вещи случались в Берлине, бывало гораздо хуже. Несколько дней назад эти торговцы литературой, вооруженные автоматическими револьверами и резиновыми дубинками, вошли в кафе, где еврейские торговцы обычно принимали пищу. Толпа штурмовиков напала на них и пропустила их сквозь строй, нанося удары ногами и дубинками, и избила их до бесчувствия.

Они ехали осторожно, но быстро, останавливаясь только тогда, когда было необходимо! Дороги были хорошими, маршрут знакомым, и к тому же они были в безопасности от любопытных ушей и имели возможность говорить обо всём. Робинов проинформировали, что у них есть деньги, которые нацисты не смогли отследить. Они состояли из тех сумм, которые потратил Йоханнес, развлекая Ирму Барнс. Они будут предоставлены частичными платёжами, как только понадобятся семье. Эти деньги не должны рассматриваться, как кредит или подарок, только, как давно просроченный платёж за проживание и пассажирские перевозки. Ирма сказала это с решительностью, которую она приобретала. Она узнала, что ее деньги дают ей право решать судьбы других людей, и ей было приятно осуществлять эту власть. Конечно, всегда для их собственного блага.

В усадьбе Бьенвеню жили только Ганси и Бесс и малышка Фрэнсис со своим обслуживающим персоналом. Мама, Рахиль и ее маленький поселятся в коттедже, и научатся радоваться, вместо того, чтобы огорчаться. Йоханнес, вероятно, захочет поехать в Нью-Йорк вместе с Ирмой и Ланни. Они будут решать деловые вопросы с Робби, и Йоханнес может быть им в помощь. Ланни дал ему прочитать письмо Робби, и натура этого прирождённого торговца стала показывать слабые признаки жизни. Да, у него могут появиться идеи по поводу продажи продуктов фирмы Бэдд, если Робби получит управление компанией. Йоханнес мог бы предложить, взять на себя его работу в качестве европейского представителя компании. Но, если Робби предпочтёт, он посмотрит, что можно сделать с южноамериканской торговлей, он продавал там всякие виды товаров, в том числе и военные, и у него было много информации о революциях в прошлом, настоящем и будущем.

«Терпеть — удел народа моего». Так говорил Шейлок, и теперь эти трое, кто разделял эту участь, молча, воспринимали своё будущее. Долгое ощущение страха обессилило их, и им по-прежнему было трудно поверить, что они свободны, и что документы, которые вез Ланни, на самом деле обладали властью, пропустить их через границу. Они думали о своей кровиночке, оставшейся в гитлеровском аду, и слезы тихо текли по их щекам. Они вытирали их украдкой, не имея право беспокоить друзей, которые так много для них сделали. Они ели продукты и пили напитки из бутылок, которые дал им Ланни. Прекрасный черноглазый маленький мальчуган с вьющимися черными волосами лежал на руках у матери или бабушки и никогда не хныкал. Ему было всего три года и столько же месяцев, но он уже узнал, что жил в мире, полном загадочных ужасных сил, которые по какой-то причине, не зависящей от его понимания, могли причинить ему вред. Терпеть — его удел.

Они ехали по дороге Ганновер — Кёльн. Дорога была прекрасна, и пять или шесть сотен километров для Ланни трудностей не представляли. Они достигли Аахена до наступления темноты, а потом доехали до границы, а критический момент, которого они ожидали, оказался для них непредвиденным. Досмотр багажа и персональный досмотр в поисках спрятанных денег, как правило, для евреев происходил в самой неприятной форме. Но, возможно, были какие-то особые отметки на их разрешениях на выезд, или, вероятно, потому, что они ехали на дорогой машине в сопровождении богатых американцев, как бы то ни было, опрос был не слишком серьезным, и закончился гораздо раньше, чем кто-либо ожидал. Озабоченным беженцам был дан сигнал пересечь границу. Осмотр паспортов на бельгийской стороне занял только две минуты. И когда последняя формальность была завершена, и автомобиль выкатился в тихую сельскую местность, который не была нацистской, Мама не выдержала и разрыдалась на руках своего супруга. Она просто не могла поверить, что это случилось.

Они провели ночь в городе Льеж, где Ланни первым делом отправил телеграммы матери и отцу, Ганси, Золтану, Эмили и Рику. Утром они въехали в Париж. И оттуда он позвонил своему другу обер-лейтенанту Фуртвэнглеру в Берлин. Он спросил про Фредди Робина. Офицер ответил, что в руках немецких властей молодого человека не было. Если случайно он не назвал ложное имя, когда его арестовали, такое часто пытаются сделать, но редко удается. Ланни объяснил, что он совершенно уверен, что у Фредди не было мотива делать это. Обер-лейтенант пообещал продолжить поиск, и если что-нибудь из этого выйдет, то он пошлет телеграмму Ланни на его постоянный адрес, Жуан-ле-Пен, Мыс Антиб, Франция.

Ланни повесил трубку и сообщил всем, что слышал. Это, конечно, означало немного. Ланни давно знал, что дипломаты лгут, когда это отвечает интересам их страны, а полиция и другие официальные лица делают то же самое. Среди нацистов, ложь в интересах партии и Regierung считалась героическим поступком. Заявление помощника Геринга просто означало, что если Геринг захватил Фредди, то решил его не выпускать. А если и когда он выпустил бы его, то, несомненно, сказал бы, что произошла досадная ошибка.

Бьюти уехала в Лондон с мужем, в качестве гостей леди Кайар. Теперь она телеграфировала Ланни предложение приехать и посмотреть, может ли он получить какие-либо намеки через мадам. Так как добраться до Нью-Йорка было одинаково просто из Англии или из Франции, они решили принять это предложение. Но сначала они должны заехать в Жуан, потому что Ирма не могла пересечь океан, не повидав своей маленькой дочурки. Для Йоханнеса также будет «приятно» увидеть Ганси и Бесс. В общем, для людей всегда было «приятно» мчаться в различных направлениях, как колибри, потягивая мед восторга с любого цветка, который попался на глаза. Так что в следующее утро четыре Робина были снова загружены на заднее сиденье. А вечером они вкатились в ворота Бьенвеню под хор восхищенных криков на английском, немецком и идише. Криков в основном в скрипичном ключе, но с приглушенным тоном, из-за одной овцы, которая отбилась от стада и, возможно, уже была съедена волками.

Снова у молодой пары был взрыв родительских эмоций. Ирма против всех правил крепко обнимала маленькую Фрэнсис, говорила детским лепетом, который мешал той овладеть нормальной речью, давала ей неполезную пищу, разрешала поздно ложиться, короче нарушила все нормы и деморализовала всё окружение. Она даже говорила об отправке всего окружения в Лонг-Айленд — на радость бабушке. Ланни выступил против этого. Ребенок имел все, что нужно трёхлетней малышке, а теперь наслаждался общением с маленьким Робином. Ланни и Ирма планировали недолго побыть в Бьенвеню, да и зачем нести дополнительные затраты, в то время, когда все было так неопределенно? Ланни всегда пытался экономить состояние Барнсов, забывая тот факт, что удовольствие обладать состоянием, заключается в том, чтобы не экономить. Только сейчас ему пришло в голову, что им, возможно, придется выкупать Фредди из Германии. И кто может угадать цену?

Ладно, Ирма останется еще на один день, но зато потом свободно уедет. Она наложила множество запретов на Боба Смита, надежного телохранителя, и получила обещания от мисс Севэрн телеграфировать ей при мельчайших симптомах недуга. «Вы понимаете, сколько миллионов представляет это крошечное существо?» — Ирма не произнесла эти грубые слова, но это ясно подразумевалось в каждом её приказе и пожелании, и обстоятельствах, окружавших Фрэнсис Барнс Бэдд. Газеты дали ей имя «Ребенок стоимостью двадцать три миллиона долларов». Ребенок стоимостью двадцать три миллиона долларов отправился в яхтенный круиз, и ребенок стоимостью двадцать три миллиона долларов неожиданно вернулся в Бьенвеню. Все расходы на содержание ребенка стоимостью двадцать три миллиона долларов, возможно, были бы покрыты входной платой от туристов, которые бы стекались, чтобы увидеть ее, если бы были проведены соответствующие организационные мероприятия.

Мужчины семьи собрались в студии Ланни. Йоханнес не был готов рассказать дамам, что случилось с ним в Германии, но он рассказал это Ганси и Ланни. Как он был доставлен в казармы СА в Бремерхафене и как подвергся длинной серии унижений, очевидно, предназначенными сломить его дух. Они дали ему сильное слабительное и забавлялись тем, что он обрызгивал испражнениями других заключенных, находившихся в таком же положении, которые, в свою очередь, обрызгивали его. В то время, когда они делали это, они должны были кричать: «Heil lieber Reichskanzler!» В заключение, их заставляли рыть длинную траншею, выстраивали их к расстрелу и потом сбрасывали их туда. Это было только инсценировка казни, но они умирали психологически, и Йоханнес был тогда настолько охвачен ужасом и болью, что предпочёл бы умереть. Теперь он говорит, что он никогда не станет тем же человеком. Он продолжает жить из-за своей семьи и друзей, но у него никогда не появится жажда делать деньги. Он произнёс это, но потом, будучи проницательным человеком, он добавил: «Это привычка, и я предполагаю, что я буду действовать по старому, но я не могу себе представить, что это доставит мне удовольствие».

Они заговорили о пропавшем без вести и том, что должно было быть сделано. Ланни обещал не называть Хьюго Бэра, и он его не назвал, но сказал, что на него работает тайный агент, у которого есть адрес Жуана. Ганси должен будет открывать всю почту из Германии, и если в ней будет содержаться что-нибудь существенное, то немедленно сообщит об этом по телеграфу. Йоханнес предложил Ганси и Бесс отказаться от удовольствия музицировать на Красных митингах, или делать что-либо, выражающее их антинацистские взгляды. Они по-прежнему пленники Геринга. И этого, без сомнения, добивался Геринг.

Ганси был «на мели», потому что он и Бесс истратили все свои деньги на беженцев. Здесь тоже надо было остановиться. Чтобы не сидеть и не сетовать, Ганси решил телеграфировать своему агенту в Нью-Йорке с просьбой организовать осенью концертный тур в США. Между тем, Ирма открыла ему счет в своем банке в Каннах. «Но помните», — предупредила она, — «Никаких красных и никаких красных общений!» Ирма не допускала возражений!

Все проблемы, таким образом, были решены. И в одно прекрасное утро Ирма и Ланни, с папой на заднем сиденье, отбыли под крики на английском, немецком и идише в этот раз не такими счастливыми. Они прибыли в Париж и отобедали с Золтаном Керте-жи, а утром поехали в поместье «Буковый лес», и рассказали Эмили Чэттерсворт всё, что было можно. Во второй половине дня они отправились в Кале, место, навсегда оставившее горькие воспоминания. Они сели на ночной паром, а потом проехали через Англию в прекраснейший из всех месяцев. И в самое радостное время года прибыли в отель Дорчестер в Лондоне.

Сэр Винсент Кайар, чья фамилия, несмотря на написание Caillard, произносилась на французский манер. Он был одним из соратников Захарова с первых дней, когда они купили по пакету акций Викерса. С течением времени он стал одним из самых богатых людей Англии. Кроме того, как ни странно, он был поэтом и переложил на музыку Песни невиновности Блейка. Он завещал эти интересы своей жене вместе с огромным пакетом акций Викерса. Так случилось, что пожилая, седая леди, небольшого роста, бледная и, выглядевшая неказисто, стала обладать властью в Лондоне и сконцентрировала вокруг себя рой эксцентричных лиц, некоторые из которых были подлинными идеалистами, но большинство из них были настоящими жуликами.

Она приобрела большую каменную церковь на Вест Холкин-стрит и переделала её в одно из самых странных зданий, когда-либо придуманных женщиной. Галерея церкви была продолжена вокруг неё и разделена на спальни и ванные комнаты. Орган был сохранен, и когда он играл, все стены комнат, казалось, пульсировали. На первом этаже находилась большая гостиная с сокровищами искусства, годными для музея. Среди них была великолепная коллекция настенных и напольных часов. Один большой образец отбивал четверть часа, передняя часть часов при этом открывалась, и оттуда появлялась птица из золота и слоновой кости и громко пела. Леди Кайар также коллекционировала ножницы. Любой, кто приходил в этот дом, получал сборник стихов покойного мужа, а также экземпляр брошюры ее светлости под названием: Сэр Винсент Кайар говорит из мира духов. Если похвалить любое из этих изданий, то можно было получить талоны на обед на всю остальную жизнь или, во всяком случае, на остальную жизнь леди Кайар.

Мистер и миссис Дингл вместе с мадам Зыжински уютно устроились в этом бывшем доме Бога, а Бьюти успела собрать все вкусные сплетни о делах этого дома. Своему сыну она раскрыла все имеющиеся здесь тайны, сделав небольшую паузу, чтобы только отдать дань скорби Фредди. Леди Кайар стала поклонницей спиритизма и теперь жила в окружении ангелов и служителей добродетели таких, как Уильям Блейк в его мистическом проявлении. Она содержала отряд медиумов, и один из духов управлял созданием машины под названием «Коммуниграф», с помощью которой сэр Винсент, под именем «Винни», общался с женой, под именем «Птичка». Машина была установлена в «Колокольне», так было названо это здание, которое было освящено архидиаконом Уилбер-форсом. Соответственно комната для сеансов, названная «Верхней комнатой», была предназначена только для одной цели, и в определённый час каждую среду вечером сэр Винсент передавал своей жене сообщение, которое подписывал ВПП, что означало «Винни, птичка и поцелуй». Эти сообщения теперь были собраны в книге под названием Новая концепция любви.

Но, увы, любовь не царит безраздельно в этих дважды освященных помещениях. Появился новый фаворит среди медиумов, женщина, которую ненавидели все другие. Голос Бьюти перешёл на шепот, когда она рассказывала, какие огромные суммы денег получила эта женщина, и как она убедила ее светлость завещать своё огромное состояние делу спиритизма. С духами для управления им. Двум детям леди Кайар не хватило веры в мир иной, и они захотели денег своего отца для себя. Они поссорились со своей матерью и были отлучены от ее дома. Они наняли юристов и даже вызывали Скотланд-Ярд, который помочь им не смог. Переполох продолжался!

В этот кипящий котел из зависти и ненависти попала Мейбл Блэклесс, она же Бьюти Бэдд, она же мадам Дэтаз, она же миссис Дингл, сама подозреваемая во многих видах проступков. Также и ее муж, проповедующий и практикующий любовь ко всему человечеству, в том числе к авантюристкам и обманутым детям. Также полька медиум с труднопроизносимым именем. На Бьюти здесь, конечно, смотрели, как на человека, вмешивающегося в чужие дела, и интриганку, любовь Парсифаля Дингла считалась лицемерием, а медиумизм мадам была попыткой вытеснить других обладателей этого таинственного дара. Бьюти радовалась всему этому, как ребенок в кино при просмотре мелодрамы. У неё заплетался язык, когда она излагала захватывающие детали. — «На самом деле, мои дорогие, я не удивлюсь, если кто-то попытается нас отравить!» Ее поведение производило впечатление, что она упивается этим восхитительным приключением.

Одним из гостей в этой странной экс-церкви был командор английского ордена Бани и кавалер французского ордена Почетного легиона. Он, казалось, слабел. Его кожа стала желтоватокоричневый, с текстурой пергамента. Руки его дрожали так, что он держал их, прижимая к какой-либо части своего тела, и никогда не пытался писать в присутствии постороннего. Он похудел, и его нос стал ещё больше походить на клюв орла. Как обычно, Захаров избегал всех видов неприятностей, и не принял ничью сторону в этой семейной ссоре. Его интерес был только в получении сообщений от герцогини. Он не покидал сеанса, пока медиум не выбивался из сил. Но он до сих пор не уверился полностью. Он показал это Лан-ни, но не путем прямого заявления, а теми вопросами, которые он обрушил на молодого человека.

Ланни сообщил, не нарушая договоренностей, что он не получает известий от своего молодого друга из Германии, После чего этот рой медиумов принялся за работу, выделяя для него воск и мед. Большинство из этих выделений оказались синтетическими. Ланни уверился, что умные жулики догадались, что пропавший без вести был родственником Йоханнеса Робина, Его самого газеты недавно называли пропавшим, а теперь он вдруг появился в компании с Бэддами. Так как Ганси давал недавно интервью в Париже по этому вопросу, его можно было не брать в расчёт. Так как Фредди бывал в Лондоне и был известен всем друзьям Бэддов, то не надо быть изощрённым детективом, чтобы получить его имя. Каждый выпуск Манчестер Гардиан был полон рассказов о концентрационных лагерях и жестоком обращении с евреями. Поэтому духи стали изливать кучу подробностей. Беда только в том, что в них не было что-нибудь важного.

Был только один медиум, кого Ланни знал и кому доверял, и это была Мадам. Но ее контроль, Тикемсе, был еще не в ладах с Ланни и не будет напрягаться для него. В Нью-Йорке контроль был готов повторять французские предложения по слогам, но теперь он отказался делать то же самое для немецкого языка. Он сказал, что это был слишком безобразный язык, со звуками, которые ни один цивилизованный человек не может произнести. И это говорил вождь ирокезов! Тикемсе сказал, что Фредди не было в мире духов, и что духи, которые пытались говорить о Фредди, похоже, не знают, что-либо определенное. Тикемсе мог сказать клиенту: «Вы опять собираетесь спросить меня о том еврейском парне?» Это грозило разрушить медиумизм Мадам и ее карьеру.

Марселина была приглашена провести лето у Помрой-Нилсонов вместо яхт круиза, который был грубо аннулирован. Марселине и Альфи было по шестнадцати лет, они быстро вытянулись и, стали тем, что англичане называют «длинноногими». Это возраст самосознания и беспокойства. Многие вещи внезапно изменились и смущали их молодые умы. С друзьями того же возраста они играли с тонкими намеками на любовь. Они чувствовали влечение, потом сторонились, обижались и мирились, много говорили о себе и друг с другом, и различными способами готовились для серьезного дела, супружества. Марселина дразнила Альфи, показывая свою заинтересованность в других мальчиках. Она имеет право на это, не так ли? С чего это ей влюбляться в того, в кого укажет ее семья? Что за старомодные идеи? Будущий баронет был горд, обижался, злился, потом возбуждался. Himmelhoch jauchzend, zum Tode betrubt![154]

Ирма и Ланни приехали на выходные, чтобы посмотреть, как идут дела. Прекрасное старое место на Темзе, где так тихо после бурь и напряжений большого мира. Особенно после Берлина, с его огромными и по большей части безвкусными общественными зданиями, его грубыми и суровыми статуями, воспевающими военную славу. Здесь, в поместье «Плёс», все было мирно. Старая река казалась укрощенной и чистой, безопасной для прогулок, как раз для влюбленных и поэтов.

Поместье находилось здесь долгое время. И будет оставаться, пока поколение за поколением будут рождаться баронеты, взрослеть и учиться в надлежащих школах, носить надлежащую удобную одежду, создавать «маленькие театры» и писать статьи для газет и еженедельников, утверждающих, что в стране всё идет прахом.

Здесь был сэр Альфред, высокий, несколько эксцентричный, но добродушный и полный юмора. Его волосы поседели, но усы оставались черными. Чрезмерное налоги, как он утверждал, его полностью разорили, но он был поглощен сбором текстов британской драмы ХХ века для музея, который финансировал его богатый друг. Здесь же была его добрая и мягкая жена, самая внимательная и гостеприимная хозяйка. А Нина помогала вести этот беспорядочно построенный старый кирпичный дом, строившийся долгое время чредой поколений. У дома было так много каминов и дымоходов, что в зимнее время горничная большую часть своего времени проводила, забрасывая уголь в многочисленные топки. Здесь было трое очень милых активных и счастливых детей, но которых научили вести себя тише, чем те, которых можно найти в Америке. Наконец, здесь был хромой экс-авиатор, которого Ланни считал самым мудрым человеком и единственным, с кем он мог бы обмениваться идеями с полным пониманием. Рик был тот, кто имел право знать все о немецких приключениях Ланни, и они пошли на реку, где никто не мог услышать их, если говорить вполголоса. И там Ланни рассказал всё от начала до конца. Нине не нужно было слышать это, потому что у женщин всегда есть сильное искушение поговорить с другой, и таким образом вещи передаются дальше. И они могут достигнуть ушей журналистов. Ведь, Йоханнес был довольно важным человеком, и его ограбление могло бы сделать сенсацию, если правильно подать.

Рик был совершенно потрясен, когда узнал, как Ланни позволил берлинским газетам сообщить, что он был сочувствующим исследователем национал-социализма. Рик заявил, что подобная публикация может разойтись по миру и очернить навсегда Ланни. И не будет никакой возможности, чтобы люди забыли её, или, снова стали доверять ему. Ланни сказал, что ему всё равно, лишь бы он мог спасти Фредди. Но Рик настаивал, что человек не имеет права приносить такую жертву. Это был не просто вопрос спасения одного человека, а общего дела, которое имело право на защиту. Социализм должен бороться против чудовища, которое украло его имя и пытается узурпировать его место в истории. Ланни думал об этом, но, по-видимому, не достаточно. Он думал о нем довольно плохо. «Слушай, Рик», — начал он. — «В каждой войне участвуют шпионы, не правда ли?»

— Полагаю, что так.

— А что, если я поеду в Германию и подружусь с тамошней верхушкой, вытащу из них секретные сведения и отправлю их тебе?

— Они скоро узнают об этом, Ланни.

— Неужели нельзя стать таким же умным, как они?

— Я думаю, это чертовски неприятная работа.

— Я знаю, но Курт делал это в Париже, и это сошло ему с рук.

— Ты очень отличаешься от Курта. С одной стороны, тебе придется обмануть его. И ты думаешь, что сможешь?

— Бьюти настаивает на том, что я не смогу, но я считаю, что если у меня будет достаточно времени, и я целиком сосредоточусь на этом, то я смог бы, по крайней мере, заставить его сомневаться. Я должен позволить ему спорить со мной и убедить меня. Ты знаешь, у меня есть редкий и удачный повод для въезда туда. Я искусствовед, а в Германии найдётся много, что продать. Это облегчит мне встречи с самыми разными людьми. Я мог бы собрать доказательства о нацистских бесчинствах, а ты мог бы сделать из этого книгу.

— Это уже сделано, ты будешь рад об этом услышать. Рик рассказал, что группа либеральных англичан собрала данные, и их работа называется Коричневая книга о гитлеровском терроре. Она сейчас находится в печати и в ближайшее время выйдет в свет. Там приводятся детали двух-трех сотен убийств видных интеллектуалов и политических противников нацистского Regierung.

Ланни сказал: «У меня будут другие факты, которые надо обнародовать. Если я вернусь в Германию из-за Фредди, то я получу эти факты, а ты решишь, как их использовать».

Ланни не упоминал имя своего немецкого агента Хьюго Бэра, но ему ничто не мешало рассказать о левом движении в нацистской партии. Он думал, что это имело большое значение. Это было классовая борьба в новой и странной форме. Война между имущими и неимущими, которой, видимо, не может не быть в любой части современного общества. Лидер может продать народное движение, но может ли он вместе с ним продать своих последователей? Многие люди в Германии считали, что Гитлер мог повести свою партию по любому направлению, которое он выбрал. Но Ланни видел всё по-другому. Он считал, что Гитлер был необычайно чувствителен к давлению своих последователей, и стремился сохранить лидерство, куда бы те не повернули. — «Он получил деньги от крупнейших промышленников, и Йоханнес настаивает на том, что он их человек. Но я верю, что он может обмануть их, и свернуть туда, о чём они не имеют ни малейшего представления».

«А не существует ли третья сила», — отважился Рик. — «Армия? Может кто-нибудь в Германии сделать что-либо без согласия Рейхсвера?»

Ланни рассказал о своем разговоре с Эмилем и с Штубендор-фом, оба заявили, что они будут лояльны и подчинятся правительству. Рик сказал: «Эмиль, да, он подчинённый. Но был ли Штубен-дорф откровенен и поведал свои реальные мысли? Я думаю, что он и его толпа Юнкеров будет служить Гитлеру так долго, сколько Гитлер будет служить им. То есть, добьётся перевооружения, получит Коридор и вернёт потерянные провинции обратно в фатер-ланд».

«Естественно», — признался Ланни, — «Штубендорф думает прежде всего о своей собственности. То, что он будет делать после, я не знаю».

«Все немцы ставили свою армию во главу угла», — настаивал Рик.

— Социал-демократы пришли в революцию с помощью простых солдат, но сразу стали узниками офицерской касты и не добились никаких реальных изменений в контроле над армией. Республиканский министр финансов всегда был человеком, удовлетворяющим рейхсвер, и независимо от того, сколько бы политики ни говорили о социальных реформах, они никогда не сделали каких-либо сокращений военного бюджета.

Рик слушал все, что говорил его друг, задавал много вопросов, но отказался верить, что Гитлера можно было свернуть влево. «Ни один революционер, который стал консерватором, не вернётся обратно», — сказал он и добавил с усмешкой: «Он научился очень хорошо понимать левых, и получил слишком много врагов среди них».

Ланни спросил: "А не захочет ли он вернуться, если увидит очередную волну восстания?»

— Он ничего не увидит, потому что её не будет. Одна волна достаточно для одного поколения. Штрассер, Рём и твой друг Хьюго могут кричать до хрипоты, но когда Адольф скажет им заткнуться, они замолчат. И это мое убеждение, что та «национализация», которую Адольф проводит в Германии, сделает нацистскую партию сильнее, и даст ему возможность быстрее и надежнее сокрушить Версаль.

Конференция по ограничению вооружений практически умерла после более чем года бесплодных усилий. Но страны не могли отказаться от попыток остановить общий кризис, и теперь шестьдесят шесть из них собрались на всемирную экономическую конференцию. Это была встреча в Южном Кенсингтоне с обычной помпезной задачей решить все проблемы. Рик, всегда относившийся подозрительно к тому, что он назвал капиталистической государственной мудростью, сказал, что это было усилие Банка Англии вернуться к золотому стандарту при поддержке Соединенных Штатов, Франции, Швейцарии, Голландии, и нескольких стран, где еще правили кредиторы. Пока Ланни наблюдал за этим шоу и возобновлял старые знакомства среди журналистов, президент Рузвельт издал манифест, отказываясь быть связанным этой золотой программой. Его действия назвали «торпедированием» Конференции, которая сразу отправилась за всеми остальными на свалку истории.

Лорд Уикторп вернулся домой и пожелал ответить на гостеприимство, которым пользовался в Париже. Тем более, когда он узнал, что его американские друзья только что вернулись из Германии, где встречались с нацистской верхушкой. Молодая пара была приглашена провести несколько дней в замке Уикторп, который был одной из достопримечательностей Англии. Замок был построен из коричневого песчаника, центральная часть с двумя большими зубчатыми башнями была возведена в эпоху Тюдоров. Два крыла и задняя пристройка были добавлены во времена королевы Анны, но единство стиля было сохранено. Древние дубы были памятниками английского постоянства и прочности. Лужайки оставались постоянно зелеными из-за дождей и туманов, приходящих с нескольких морей, а в газоны их превращали стада курчавых овец, съедавшие избытки травы. Ирма была очарована местом и доставила удовольствие его хозяину наивностью своих похвал. Когда она услышала, что имение было разбито на участки, которые были проданы, чтобы уплатить налоги, то посчитала это одним из главных бедствий последней войны.

Вдовствующая леди Уикторп вела дом своего неженатого сына. Ланни встречал у Рика младшего брата Уикторпа, который был женат на американке, которую Ирма видела среди завсегдатаев модных клубов. Так что это выглядело, как семейный праздник, непринуждённый и неформальный, но достойный и впечатляющий. В Англии было гораздо проще управлять поместьем и вести хозяйство. Здесь все походило на часы деда, которые заведешь, и они пошли. Но будут идти не восемь дней, а в течение восьми лет или даже восьми десятилетий. Здесь не возникала проблема слуг. Обслуживающий персонал просто рождался. Старший сын пастуха учился пасти овец, а старший сын дворецкого учился выполнять его обязанности. Все хозяева были доброжелательными, а все слуги преданными и почтительными. По крайней мере, всё было, как оно должно было быть, а все отклонения от совершенства были тщательно спрятаны. Для Ирмы всё выглядело чудесно, пока она не решила искупаться. И тут она обнаружила, что ей придется делать это в ванной из крашеной жести, которую ей принесла одна горничная, а затем две других принесли большие кувшины с горячей и холодной водой.

После завершения этой церемонии, она спросила: «Ланни, что ты думаешь, сколько будет стоить поставить современную сантехнику в таком месте, как это?»

Он ответил с усмешкой: «В стиле Шор Эйкрс?» — Имея в виду свою собственную ванную комнату с оборудованием из сплошного серебра и ванную комнату Ирмы с оборудованием из чистого золота.

— Я имею в виду просто обычный стиль Парк Авеню.

— Ты думаешь купить этот замок?

Ирма ответила вопросом на вопрос. «Как ты думаешь, тебе было бы хорошо в Англии?»

«Я боюсь, что тебе не удастся получить его, дорогая», — в свою очередь уклонился он. — «Он является майоратом, находящимся под юрисдикцией акта, закрепляющего порядок наследования земли без права отчуждения». Он заверил ее с серьезным лицом, что все отсюда должно было быть передано наследникам нетронутым, и не только башни, дубы и газоны, но и слуги, овцы и банные принадлежности.

Время от времени в замок наезжали соседи, и Ланни мог слышать англичан из высшего общества, обсуждавших проблемы их мира и его тоже. Их нельзя было убедить серьезно воспринимать Адольфа Гитлера и его партию. Несмотря на его триумф, он оставался еще клоуном, обсыпанным пудрой истеричным говоруном, которого можно услышать каждое воскресенье в Гайд-парке. «Нахальный маляр», — так назвал его один из сельских землевладельцев. Они не возражали против эффективного противодействия Франции на континенте, ибо их раздражала эта дрянная республика политиканов, имеющая золотой стандарт, а Великобритания была позорно его лишена. Они заинтересовались оценкой Ланни Адольфа, но их еще больше заинтересовал Геринг, который был человеком, которого они могли понять. В качестве рейхсминистра он приезжал в Женеву и безапелляционно заявил претензии Германии на равенство вооружений. Уикторп был впечатлен его сильным характером, и теперь был удивлен, услышав о львенке из берлинского зоопарка и новых расшитых золотом бархатных шторах в приемной официальной резиденции министр-Президента.

Ланни сказал: «Главное для вас, господа, помнить, что Геринг является авиационным командиром, и что перевооружение для него будет означать создание воздушных армий, оснащенных новыми и усовершенствованными моделями самолётов».

Эрик Вивиан Помрой-Нилсон, экс-авиатор, получил огромный стресс, но Ланни не удалось заинтересовать представителя британского МИДа. Для дипломатов самолеты были, как Адольф Гитлер. То есть, что-то «нахальное, неизвестно откуда взявшееся», что-то дешевое, самонадеянное, и вообще плохой формы. Британия правит морями, и делает это с помощью величавых и прочных «линейных кораблей» весом тридцать пять тысяч тонн каждый и стоимостью десять или двадцать миллионов фунтов. Американский адмирал написал о влиянии военно-морской мощи на историю, а британское Адмиралтейство прочитало его труд, который удостоился одним из немногих комплиментов в сторону их нахальных заморских кузенов. Теперь их мировая стратегия была основана на военно-морской мощи, и когда кто-нибудь пробовал спорить с ними, то происходило то, что было описано в поэме шотландского поэта Томаса Кэмпбелла «Вам моряки Англии»: «Британии не нужны укрепления и башни на берегу, её сила в море!»

Ирма выслушала все дискуссии, а потом, когда они ехали обратно в Лондон, они обсуждали их, и Ланни обнаружил, что она находилась на стороне гостеприимного хозяина, а не на стороне своего мужа. На неё произвело неизгладимое впечатление достоинство, стабильность и уверенность в себе этого островного государства. А также лорд Уикторп, как идеальный тип английского джентльмена и государственного деятеля. Ланни не возражал, потому что он привык к тому, люди бывали не согласны с ним, особенно в его собственной семье. Но когда он случайно упомянул о случившемся своей матери, она восприняла это серьезно и сказала: «Разве тебе не приходило в голову, что ты принимаешь очень многое как должное?»

— Как ты имеешь в виду, старушка?

— Прими мой совет и всерьез задумайся об Ирме. Ты доставляешь ей больше горя, чем ты думаешь.

— Ты имеешь в виду компании, в которых я бываю?

— И это тоже, и идеи, которые ты высказываешь своей компании и своей жене.

— Ну, дорогая, она, безусловно, не может ожидать, что я откажусь от своих политических убеждений в обмен на ее счастье.

— Я не знаю, почему она не может ожидать этого, учитывая, что мы все более или менее зависим от ее щедрот.

«Господь с тобой!» — сказал Ланни. — «Я всегда могу снова продавать картины».

— О, Ланни, ты говоришь ужасные вещи!

Чтобы не продолжать разговор в таком ключе он сказал: «Не унывай, старушка, я немедленно увезу свою жену в Нью-Йорк».

— Много на это не рассчитывай. Никогда не забывай, что у тебя есть сокровище, которое тоже требует много внимания и даже охраны.

Ирма и Ланни догадались, что больно обидели Фанни Барнс, потому что не привезли ей её тезку. Чтобы как-то загладить вину, они телеграфировали, что прибудут сначала в поместье Шор Эйкрс. Королева-мать прибыла на встречу к пароходу на большом автомобиле. Она хотела узнать о своей любимой внучке, а уже потом, какого чёрта они делали все это время в Германии? У каждого было полно вопросов о Гитлерлэнде. Пара обнаружила, что на расстоянии трех тысяч миль это звучало как Голливуд, и мало кто мог заставить себя поверить, что это было реальностью. Газеты были полны решимости выяснить, что случилось с ведущим немецко-еврейским финансистом. Они встретили его у причала. И когда он не стал говорить, они пытались выяснить что-нибудь у окружающих, кто его знал, но тщетно.

В Шор Эйкрс, дела шли как обычно. Обслуживающий персонал поместья делал ту же работу но без заработной платы. А семнадцать миллионов безработных в стране были благодарны, что остались живы. Что касается друзей Ирмы, то они строили обычные планы посещений берега моря и гор. Те, кто до сих пор ещё получал дивиденды, принимали у себя тех, кто уже не получал, и все как-то выживали. Был общее согласие, что бизнес, наконец, стал подниматься, и Рузвельт получил кредит доверия. Только такие зубры, как Робби Бэдд, говорили о взятых долгах, и когда и как наступит расплата. Большинство людей не хотели платить никаких долгов. Они говорили, что это ввергло страну в беду. Способ выйти из трудностей был занимать и тратить как можно быстрее. И одной из возможных трат было пиво. Рузвельт позволил людям покупать его вместо того, чтобы делать его у себя в ванной.

Робби приехал в город к назначенной встрече в офисе поместья Барнсов. Он, Ирма и Ланни устроили встречу с дядей Джозефом Барнсом и двумя другими попечителями. У Робби был портфель с цифрами, показывающими состояние Оружейных заводов Бэдд, список директоров обещавших ему поддержку, голосующие акции, контролируемые им, и те, которые он может приобрести, с их ценами. Попечители представили список своих плохо оплачиваемых акций и их долю в общем балансе. По завещанию опекуны имели право сказать нет. Но они поняли, что это было семейное дело, и что нужно сделать свекра Ирмы президентом крупного производственного концерна. Кроме того, Ирма превратилась в молодую леди, которая знала, что хотела.

«Там нет смысла вмешиваться в это дело, если нет уверенности победить», — предупредил дядя Джозеф.

«Конечно, нет», — быстро ответила Ирма. — «Мы победим». L'etat, c’est moi![155]

— Если заплатить больше рыночной цены акций Бэдд, то это будет означать уменьшение основного капитала вашего состояния. Поэтому мы должны будем их зарегистрировать по рыночной стоимости.

«Регистрируйте их, как хотите», — сказала Ирма. — «Я хочу, чтобы избрали Робби».

«Конечно», — робко сказал мистер Барнс, — «Вы могли бы восстановить основной капитал, снизив расходы на некоторое время».

«Ладно», — согласилась Ее Величество: «Времени будет достаточно, когда вы увеличите мой доход».

Йоханнес отправился в Ньюкасл посетить семью Робби Бэдда. В фирме «Р и Р» накопилось много проблем для обсуждения. И когда приехали Ирма и Ланни, партнёры с головой были погружены в бизнес. Робби считал Йоханнеса лучшим специалистом по продажам, которого он когда-либо знал, без исключений, и был полон решимости найти для него место на фирме Бэддов. Если Робби победит, то Йоханнес станет представителем в Европе. Если проиграет, то Йоханнес может сотрудничать с Робби на долевой основе. У Робби уже три года был контракт с компанией, которая платила ему комиссию со всех продаж, сделанных на его территории. Всё это Робби изложил своему другу без утайки. Он сделал это в силу медико-психологических причин, хотя также и финансовых. Он хотел вывести Йоханнеса из депрессии, а лучший способ сделать это предложить ему работу.

Робби добавил: «Конечно, при условии, если от бизнеса что-нибудь останется». Америка билась в ужасных судорогах, известных как «Новый курс». Робби описал администрацию Рузвельта, как «правительство профессоров колледжа и их аспирантов». Они перевернули страну с ног на голову, превратив её в схему под названием «НРА». Нужно было выставить в окне «Синий Орел» и работать под командой армейского генерала, который ругался, как сапожник, и пил, как лошадь[156]. Новые рынки для товаров создавались путём заимствования денег у тех, кто имел, и передачи их тем, у кого их не было. Одна группа безработных привлекалась к осушению болот для посева зерновых, в то время как другая много создавала новые болота для диких уток. И так далее, до тех пор, пока Робби Бэдд мог найти слушателей.

Все в Ньюкасле были рады снова видеть молодую пару. За исключением, возможно, дяди Лофорда, который видеть их не собирался. Единственное место, где они могли бы встретиться, была церковь. Но по утрам в воскресенье Ирма и Ланни собирались играть в гольф или теннис, невзирая на строгие предписания деда. А мог ли он на них повлиять? Видимо, он мог бы это сделать, если бы они обратились к медиуму! Ланни заметил: «Я бы хотел попытаться провести эксперимент и проспать одну ночь в его постели и посмотреть, получу ли я от него выговор». Ирма сказала: «Ах, какая ужасная мысль!» Она наполовину поверила в духов. Тонкости о подсознании не произвели на нее никакого впечатления, потому что она не была уверена, что у неё оно было.

Наступило время автомобильных прогулок. Они проехали в штат Мэн, а затем в Адирондак. Очень много людей хотели их видеть. Весёлых и ярких молодых старых друзей Ирмы. Они привыкли к эксцентричности её мужа, и если он хочет бренчать на пианино, пока они играли в бридж, все в порядке, они закрывали двери между ними. Он больше не озвучивал либеральных мыслей, как раньше, и они решили, что он стал разумным. Они играли в разные игры, катались на автомобилях, на яхтах и плавали, немного флиртовали, а некоторые пары перессорились, некоторые меняли партнеров, как в старинных сельских танцах. Но все они соглашались, что тревожиться и обременять себя делами — удел старшего поколения. «Мне наплевать», — означало, что я не буду или «Пусть Джордж это сделает», — вот такие были выражения. Обладание большими деньгами было обязательной добродетелью, а необходимость работать — немыслимым бедствием. «О, Ланни», — заявила Ирма, после визита, где ультра модный драматург развлекал её блестящими разговорами, — «О, Ланни, ты не думаешь, что мог бы здесь уделять, по крайней мере, часть своего времени?»

Она хотела добавить: «Теперь, когда ты стал более разумным». Она на самом деле не думала, что он изменил свои политические убеждения, но ей было так много приятнее, когда он воздерживался выражать их вслух, и если он будет продолжать так достаточно долго, то это может стать привычкой. Когда они были в Нью-Йорке, он не посещал школу социальных наук, или эти летние лагеря, где роились шумные и в основном еврейские рабочие. Он боялся, что эти «товарищи», возможно, узнали, что было опубликовано о нем в нацистских газетах. А также, что нацистские агенты в Нью-Йорке могут сообщить о нём Герингу. Он оставался с женой, а она делала все, что может сделать женщина для мужчины.

Так продолжалось почти в течение месяца, пока однажды утром в Шор Эйкрс, когда они готовились к поездке на Тысячу островов, Ланни не позвали к телефону. Ему передали телеграмму из Канн, подписанную Ганси, текст гласил: «Получено письмо без подписи с почтовом штемпелем Берлина текст Фредди ист ин Дахау».

Их вещи были упакованы и уложены в машину, и у особняка их ждал автомобиль. Ирма пудрила нос, а Ланни стоял перед ней с хмурым выражением лица и мыслями: «Дорогая, я не вижу, как я смогу вынести эту поездку».

Она хорошо его знала после четырех лет замужества и старалась не показать своей досады. — Что же ты хочешь сделать?

— Я хочу придумать, как помочь Фредди.

— Ты думаешь, что это письмо от Хьюго?

— У меня была ясная договорённость с ним, что он должен упомянуть имя Бёклина. Я думаю, что письмо должно быть от одного из товарищей Фредди, которые знали, что мы помогли Йоханнесу. Или, возможно, то того, кто вышел из Дахау.

— Ты не думаешь, что это может быть мистификацией?

— Кто бы стал разоряться на почтовую марку, чтобы нас мистифицировать?

Она не могла придумать ответ. — Ты все еще убежден, что Фредди является пленником Геринга?

— Конечно, если он в концлагере, Геринг знает, что он там. И он знал об этом, когда Фуртвэнглер говорил мне, что не мог найти его. Его специально поместили подальше от Берлина, чтобы нам труднее было его отыскать.

— И как ты думаешь получить его от Геринга, если тот не захочет его отпустить?

— Я думаю, что придется обдумать тысячу вещей, прежде чем мы сможем выбрать лучший курс действий.

— Это ужасно опасная задача, Ланни.

— Знаю, дорогая, но, что еще мы можем сделать? Мы не можем услаждать себя, развлекаться и отказаться думать о нашем друге. Дахау ужасное место. Я сомневаюсь, есть ли ещё такое ужасное место в мире сегодня, если это не какой-нибудь другой из нацистских лагерей. Это старые полуразрушенные бараки, совершенно непригодные для жилья, и в них собрано две или три тысячи человек. И их там держат не просто пленниками. Мне лично Геринг рассказывал, что там уничтожают их тело, ум и душу, применяя современную науку. Они самые лучшие умы и самые светлые личности Германии, их собираются сломать, чтобы они никогда не смогли сделать что-нибудь против нацистского режима.

— Ты действительно веришь в это, Ланни?

— Я уверен в этом. Я изучал Гитлера и его движение в течение двенадцати лет, и я действительно знаю кое-что о нем.

— Там так много лжи, Ланни. Люди идут в политику, и они ненавидят своих врагов и преувеличивают и выдумывают о них всякое.

— Не я выдумал Mein Kampf, коричневорубашечников, убийства, которые они совершают каждую ночь. Они врываются в дома людей, бьют их или стреляют в постелях на глазах их жен и детей, или забирают их в свои казармы и избивают там до бесчувствия.

— Я слушала эти рассказы, пока не устала. Но там было много жестоких людей и с другой стороны, и на протяжении многих лет там были провокации. Красные делали то же самое в России, и они пытались сделать это в Германии.

— Дорогая, там пытают не только коммунистов, а пацифистов, либералов, даже церковных деятелей и тихих идеалистов, как Фредди. И ты, безусловно, знаешь, что Фредди не обидит ни одно живое существо на свете.

Ирма перестала пудриться, но все еще сидела перед туалетным столиком. В течение долгого времени у нее накопилось масса вещей, чтобы высказать их вслух. И теперь, по-видимому, этот момент настал. Она начала: «Не мог бы ты уделить время, чтобы выслушать меня, Ланни. Если ты собираешься встрять в такие дела, то должен знать, что твоя жена думает о них».

«Конечно, дорогая», — мягко ответил он. Он мог уже догадаться, что сейчас произойдет.

— «Садись». И когда он повиновался, она повернулась к нему лицом. — «Фредди идеалист, и ты тоже. Вы любите это слово, очень хорошее слово, и вы оба прекрасные ребята, и вы никого не обидите и ничего не разрушите на земле. Вы верите в то, во что вам хочется верить, в мир, в котором живут другие люди, как вы, хорошие и добрые, если коротко, бескорыстные идеалисты. Но они не такие. Они полны ревности, ненависти, жадности и стремления к мести. Они хотят ниспровергнуть людей, которые владеют собственностью, и наказать их за преступление, за слишком легкую жизнь. Это то, что в их сердцах. И они ищут способы осуществить свои схемы. И, когда они видят вас, идеалистов, они говорят: «Вот наше мясо!" Они крутиться вокруг вас, и держат вас за лохов, они берут ваши деньги, чтобы построить то, что они называют своим «движением». Вы служите им, помогая подорвать и разрушить то, что вы называете капитализмом. Они называют вас товарищами до тех пор, пока вы им нужны, но как только вы решитесь встать на их пути или помешать их планам, они разорвут вас, как волки. Разве ты не знаешь, что это так, Ланни?»

— Я не сомневаюсь, что ты во многом права.

— Всё будет верно до последнего слова, когда дойдёт до дела. Ты их ширма, их заслонная лошадь[157]. Ты рассказывал мне, что ты слышал лично от Геринга, а я расскажу тебе, что я слышала лично от дяди Джесса. И не один, а сто раз! Он говорил это вроде бы в шутку, но он принимает это всерьез, это его программа. Социалисты совершат переворот мирным путём, а затем коммунисты восстанут и отберут у них власть. Это сделать будет легко, потому что социалисты так мягки и так добры, они идеалисты! Ты видел, что произошло в России, а затем в Венгрии. Ведь я слышала, как Ка-ройи рассказывал тебе об этом?

— Да, милая.

— Он сам рассказал тебе! Но для тебя это ничего не значило, потому что ты не хотел верить в это. Каройи джентльмен, благородная душа. Я не шучу. Я долго разговаривала с ним, и я уверена, что он один из самых благородных людей, которые когда-либо жили на земле. Он аристократ и ему принадлежали поместья. Но когда он увидел разорение и страдания после войны, он отдал их правительству. Никто не смог бы сделать больше. Он стал социалистическим премьером Венгрии и пытался внести изменения мирным путём, но коммунисты восстали против своего правительства. И что он сделал? Он мне сказал вот эти самые слова: «Я не мог стрелять в рабочих». Таким образом, он позволил толпе, руководимой коммунистами, захватить власть, и наступил ужасный кровавый режим этого еврея-то, как его имя?

— Бела Кун. Жаль, что он был евреем!

— Да, я признаю, что это очень плохо. Ты только что сказал мне, что не ты выдумал Mein Kampf, и не ты выдумал коричневорубашечников. Ну, и не я не выдумала Бела Куна, и не я изобрела Либкнехта и Красную еврейскую Розу, которые пытались сделать то же самое в Германии. Ни Эйснера, кто сделал это в Баварии, ни Троцкого, который помог сделать это в России. Я полагаю, что евреи пережили очень жестокое времена, и это делает их революционными. Но у них нет своей страны, и они не могут быть патриотами. Я не виню их, я просто привожу факты, как ты все время призываешь меня делать это.

— Я давно заметил, что тебе не нравятся евреи, Ирма.

— Мне сильно не нравятся некоторые из них, и мне не нравится кое-что в них всех. Но я люблю Фредди, и я люблю всех Робинов, хотя я отвергаю идеи Ганси. Я встречалась с другими евреями, которые мне нравятся…

«Короче говоря», — прервал разговор Ланни, — «ты принимаешь тех, кого Гитлер называет «почетными арийцами». Он был удивлен своей собственной раздражительностью.

— Это начинает походить на словесную перепалку, Ланни, и я думаю, что мы должны говорить доброжелательно об этой проблеме. Это не простая проблема.

«Я очень хочу этого», — ответил он. — «Но есть факт, который мы должны принять во внимание. То, что ты только что мне говорила, все есть в Mein Kampf, а аргументы, которые ты использовала, являются краеугольными камнями, на которых строится нацистское движение. Гитлер также любит некоторых евреев, но он не любит большинство из них, потому что, как он говорит, они являются революционерами и не патриотами. Гитлер также вынужден убирать идеалистов и либералов, потому что они служат «ширмой» для красных. Но ты видишь, дорогая, капиталистическая система разваливается, она больше не в состоянии производить товары или кормить людей. И нужно найти другие способы, как всё это сделать. Мы хотим сделать это мирно, если это возможно. Но, безусловно, не все, кто хочет сделать это мирно, согласятся заткнуться и молчать, из-за страха дать преимущество людям насилия!»

Они спорили ещё какое-то время, но из этого не вышло ничего хорошего. Они говорили об этом раньше много раз, но ничего не менялось. В течение четырех лет Ирма слушала внимательно, пока ее муж спорил со многими людьми, и если те не были коммунистами, то она почти всегда была на стороне этих людей. Это было, как будто призрак Дж. Парамоунта Барнса стоял рядом с ней и говорил ей, что думать. Его слова были: «Я тяжело трудился, и не зря. Я оставил тебе хорошее положение, и, конечно, его нельзя бросить!» В словах призрака никогда не было таких слов: «Кем бы ты была без твоих денег?» Вместо них были: «Дела не так уж и плохи, как утверждают паникёры, так или иначе, есть лучшие средства». Когда Ланни это раздражало, он спрашивал: «Какие средства?» Призрак короля коммунальных предприятий умолкал, а Ирма отвечала расплывчато, говоря о таких вещах, как время, образование и духовное просвещение.

«Не всё так просто с этим, дорогая», — сказал муж. — «Вопрос в том, что мы собираемся делать с Фредди?»

— Только ты можешь сказать мне, что определенного мы можем сделать!

— Но это не возможно, дорогая. Я должен поехать туда и попробовать всё, поискать новые факты и сделать новые выводы. Единственное, что я не могу сделать, это предоставить Фредди его судьбе. Ведь он не только мой друг, но и ученик, я учил его тому, во что он верит. Я посылал ему литературу, я показал ему, что делать, и он делал это, Так что у меня двойное обязательство.

— У тебя есть также обязательства перед своей женой и дочерью.

— Конечно, и когда они окажутся в беде, то эти обязательства станут первоочередными. Но с моей дочерью все в порядке, и, как и с моей женой. Я надеюсь, что она оценивает ситуацию так же, как и я.

— Ты хочешь, чтобы я снова поехала с тобой?

— Конечно, я хочу, но я пытаюсь быть честным, а не давить на тебя, я хочу, чтобы ты делала то, что считаешь правильным.

Ирма и так делала, что считала нужным, но не могла полностью примириться с готовностью Ланни предоставить ей это право. Каким-то образом эта готовность граничила с безразличием. «Женщина хочет быть желанной», — подумала она.

«Не глупи, дорогая», — попросил он. — «Конечно, я хочу твоей помощи. И, возможно, она сильно потребуется в некоторых случаях. Но я не могу тащить тебя против твоей воли, и с ощущением, что тебя заставляют?»

— Но меня ужасно донимает, быть в стране, где я не понимаю языка.

— Ну, почему бы тебе его не выучить? Если мы будем говорить друг с другом только на немецком, то ты будешь болтать на нем через неделю или две.

— Это то, что я делаю на английском языке, Ланни? Он поспешил обнять ее и сгладить ее взъерошенные чувства. Это был способ, каким они всегда урегулировали свои разногласия. Они по-прежнему горячо любили друг друга, и когда он не мог заставить себя думать так же, как она, то мог покрыть ее поцелуями и сказать ей, что она была для него самой дорогой в мире женщиной.

Результатом обсуждения было то, что она снова поедет с ним, но она имела право знать, что он собирается делать, прежде чем начнет это делать. «Конечно, дорогая», — ответил он. — «А как же еще я могу получить от тебя помощь?»

— Я имею в виду, что если я не одобрю, то имею право сказать тебе об этом и отказаться.

И он снова сказал: «Разве ты не всегда имела это право в нашем браке?»

Йоханнес устроился в Нью-Йорке, где он выполнял поручения для Робби, и, кстати, пытался «немного заработать», что он всегда делал. Ланни позвонил своему отцу, который приехал, и все четверо собрались в гостиничном номере Йоханнеса и долго беседовали. Они обсудили каждую сторону проблемы и согласовали коды для общения друг с другом. Они согласились с Ланни, что если Фредди был пленником правительства, то министр-Президент Пруссии знал об этом. А значит ожидать от него какой-либо помощи нельзя, разве если он не захочет получить ещё денег. Йоханнес промолвил: «Ему, несомненно, сообщили о том, сколько денег у Ирмы».

Возможно, он ожидал услышать от Ирмы: «Я бы с удовольствием заплачу за всё». Но она промолчала.

Вместо этого, Робби заметил своему сыну: «Если кто-нибудь близкий к правительству узнает, что вы там находитесь из-за Фредди, то они почти наверняка организуют за вами слежку и попытаются помешать вам и доставить неприятности тем, кто помогает вам».

«У меня есть бизнес», — ответил Ланни. — «Я серьезно подготовлю его и буду использовать его в качестве прикрытия. Я телеграфирую Золтану и выясню, захочет ли он организовать выставку Дэтаза в Берлине осенью этого года. Это даст возможность широко объявить о моем приезде и познакомиться с разными людьми, а также предупредить друзей Фредди, как и где можно встретиться со мной. Все это займет время, но это единственный способ, который я смог придумать, чтобы работать в гитлеровской Германии».

Это была многообещающая идея, и она понравилась Ирме, потому что это было респектабельно. У неё сохранились отличные воспоминания о лондонской выставке картин Марселя. Это было связано и с романтическими событиями. Поспешный брак, оставшийся секретом от друзей. Она тогда чувствовала себя восхитительно озорной, потому что никто не был уверен, поженились ли они на самом деле или нет. Нью-Йоркская выставка тоже была забавной, несмотря на панику на Уолл-стрите.

Ланни предупредил, что перед отплытием они должны найти заказчиков, что займёт некоторое время. Если он будет расплачиваться американскими долларами за немецкие художественные сокровища, то даже наиболее фанатичные нацисты не смогут ему препятствовать. Ирма до сих пор рассматривала торговлю картинами, как торговлю арахисом с ручной тележки. Но теперь эта торговля стала частью мелодрамы, как будто бы она превращалась в жену торговца арахисом! Но на самом деле она не жертвовала своим социальным престижем. Никто из богатых и даже самых требовательных лиц не сможет себе представить, что дочь Дж. Парама-унта Барнса торгует вразнос картинами за деньги. Это было из любви к les beaux arts, тонкой и достойной страсти.

Когда Ланни телеграфировал клиентам, что он и его жена собираются в Германию, и хотели бы, обсудить вкусы клиента и его пожелания, то их приглашали на чай, и часто все заканчивалось в каком-то публичном месте в Бар-Харборе, Ньюпорте, в Беркшире и так до Гудзона.

Так что, когда молодая пара села на пароход до Саутгемптона, у них был отличный предлог для пребывания в Нацилэнде. Они плыли на немецком лайнере, потому что Ирма учила язык и хотела иметь языковую практику. Они высадились в Англии, потому что их автомобиль находился там, и потому, что Ланни хотел переговорить с Риком, прежде чем сделать решительный шаг. Золтан был в Лондоне, и ответил на телеграмму Ланни согласием. Он был проницательным человеком и знал о Фредди Робине. Ему не нужно было гадать, что они задумали. Но он был сдержан и не сказал ни слова.

Бьюти вернулась в Жуан, и, конечно, молодая пара хотела увидеть малышку Фрэнсис, а также обсудить всё с Робинами и познакомить их с кодом. По дороге они остановились, чтобы увидеть Эмили и получить ее мудрые советы. В яркую лунную ночь они прибыли в Бьенвеню среди мощного аромата апельсиновых и лимонных цветов. Kennst du das Land, wo die Zitronen bluht?[158] Ирме казалось, что она не больше ничего хочет, только остаться в этом райском саду.

В течение трех дней она была в восторге от их любимой дочери, обращая внимание Ланни на каждое новое слово, которое она узнала. Ланни реагировал должным образом, и задавал себе вопрос, что их малышка думает об этих двух загадочных и божественных существах, называемых мамой и папой, которые влетали в ее жизнь через долгие промежутки времени, а затем исчезали в рёве моторов и облаках пыли. Он отметил, что ребенок был гораздо более заинтересован в новом приятеле, с которым судьба позволила ей общаться без перерыва. Маленький Фредди расцвёл, как темнобархатная роза под палящим солнцем юга Франции, куда он был предназначен много веков назад. Страхи были забыты, вместе с его отцом. У Ирмы появилась мысль: «Я должна разлучить этих двоих, прежде чем они войдут в возраст, подверженный любви!»

Все приготовления к военной кампании были сделаны, и в начале сентября молодая пара отправилась в Берлин через Милан и Вену. В Вене находилось множество картин, о которых Ланни знал, и остановка там для их покупки будет выглядеть убедительной. Он написал письма нескольким друзьям в Германии, рассказав о своем намерении провести осень в их стране. Они одобрили его бизнес цели, ибо они будут способствовать ввозу иностранной валюты в Фатерланд, а иностранная валюта позволит немцам получить кофе, шоколад и апельсины, не говоря уже о голливудских фильмах и пулеметах Бэдд. Он написал фрау рейхсминистр Геббельс, напомнив ей о ее любезном предложении консультировать его. Он рассказал о предлагаемой выставке Дэтаза и приложил несколько фотографий и газетных вырезок на случай, если работы этого художника ей были не известны. С ними в автомобиле были тщательно упакованные и уложенные несколько самых известных работ Марселя. Не «Французский солдат», не сатирические карикатуры на германский милитаризм. А «Боль» и «Сестра милосердия», такая нежная и по-прежнему трогательная, адаптированная к нации, которая только что подписала договор об отказе от войны. Также романтические ландшафты побережья Ривьеры, где побывали многие немцы и полюбили эти места. Kennst du das Land!

По дороге через Италию, в безопасности от возможного подслушивания, они обсудили различные возможности этой кампании. Стоит ли пытаться апеллировать к чувству чести, которое, возможно, есть у Командующего ВВС Германии? Стоит ли пытаться подружиться с ним, с целью извлечь из него выгоду, особенно, хорошенько загрузив его хорошей выпивкой? А может сразу предложить ему наличные? Или попытаться подойти к фюреру, и убедить его, что они стали жертвами вероломства? Или разыграть фракцию Геббельса, или найти кого-нибудь во власти, кто нуждался бы в деньгах и мог бы нажать на скрытые пружины? Или попробовать тайный контакт с молодыми социалистами, и, возможно, спланировать побег из тюрьмы? Они обсудили эти и многие другие планы, и будут держать их в уме, нащупывая свой путь в нацистской джунглях. В чём они были уверены, что какой бы план они не выбрали, они должны утвердиться в Берлине, как высокопоставленные фигуры в социальном плане и безупречные в художественном. Как наследники и интерпретаторы великого французского художника, покровители и друзья немецкого композитора. И так далее с помощью различных видов ухищрений они должны создать для себя красивую обертку.

В Вене всё оказалось совсем не сложно. Ланни снова вошёл в роль искусствоведа. В одном из этих полумертвых дворцов на Рингштрассе он наткнулся на голову мужчины кисти Хоббема. Он телеграфировал коллекционеру из Таксидо Парка. Сделка была завершена в течение двух дней, и, таким образом он заработал на свое длительное пребывания в Берлине, прежде чем приехал туда. Ирма была впечатлена, и сказала: «Возможно, Геринг, поручит тебе продать для себя картины из дворца Робина. Йоханнес получит сына в обмен на свои картины».

Они отклонились от маршрута для того, чтобы провести пару дней в Штубендорфе. Для них Курт Мейснер представлял собой крепость, которую необходимо было взять, чтобы армия могла двигаться дальше. Не было сомнений в том, Генрих уже написал, что Ланни становится сочувствующим национал-социализму, и это заставило Курта ответить: «Следите за ним, он на самом деле так не думает». Если Ланни хотел добиться успеха в качестве шпиона, вот здесь ему следовало начать, а первый шаг самый трудный.

Странно, как обновить старую дружбу и в то же время превратить её в нечто другое! Слушать новый фортепианный концерт Курта в пол уха, и в то же время думать: «Как ему сказать, что всё в порядке, и, как мне перевести разговор на Робинов?»

Было ли это из-за того, что музыка Курта, казалось, потеряла свою жизненность? В старину энтузиазм Ланни был безудержен. Все его существо захватывали те стремительные мелодии, его ноги шагали под те грохочущие аккорды, он был абсолютно уверен, что эта была лучшая музыка тех дней. Но теперь он подумал: «Курт посвятил себя этим политическим фанатикам, и все его мысли засорены их формулами. Он очень старается произвести глубокое впечатление, но на самом деле он повторяется».

Но Ланни не должен даже намекнуть на свою оценку. Он стал интриганом и двурушником, и с помощью искусства и художественной критики должен замаскировать свои идеи и свои мысли. Он должен был сказать: «Курт, это необычайно, твой финал представляет самую высокую точку, какую ты когда-либо достиг. Адажио оплакивало всё горе мира». Эти фразы музыкального восторга звучали глупо. Говоря их, он делал посмешище из дружбы, отобрал всю прелесть из гостеприимства, даже испортил вкус пищи, которую приготовила для гостей gute verstandige Mutter фрау Мейснер.

Но это сработало. Сердце Курта потеплело к своему старому другу, и он решил, что политические разногласия не должны заслонять всё хорошее, что было у оппонента. Позже, Ланни пошёл на прогулку в лес, оставив Ирму вести задушевные беседы с Куртом и провести работу, которая оказалась трудной для Ланни. Ибо, как ни странно, Ирма играла лишь отчасти, а наполовину была искренней. Она рассказала этому немецкому музыканту то, что она не говорила еще никому, и не думала, что когда-нибудь расскажет. Таким образом, она убедила его, и, конечно, он был тронут. Она объяснила, что Ланни был честен, и честно рассказал ей о своих политических убеждениях, прежде чем они подружились. Но она мало что знала о мире и не понимала, что означает быть социалистом или сочувствовать их идеям. А это означало встречи с самыми ужасными людьми, которые вмешивались в ваши дела, и вовлекали вас в свои. Среди них были не только искренние приверженцы, но и много обманщиков и искателей приключений, которые умели только, как попугаи, повторять лозунги! Ланни не мог отличить их друг от друга, да и кто бы смог? Это было похоже на выход в мир со снятой кожей, и любое насекомое могло вас укусить.

«И не только социалисты», — сказала молодая жена, — «но коммунисты, всевозможные смутьяны. Вы знаете, дядю Джесса, какой он невыносимый, и какие страшные речи он произносит».

«Таких как он, были миллионы в Германии», — ответил Курт. — «Слава Богу, что опасность миновала».

— Я умоляла и спорила с Ланни более четырех лет. В свое время я была готова сдаться в отчаянии. Но сейчас я действительно начинаю верить, что делаю некоторый прогресс. Вы знаете, какой Лан-ни. Он верит тому, что ему говорят люди. Но в последнее время он, кажется, начал понимать истинную природу некоторых людей, которым он помогал. Вот почему я хотела бы попросить вас, чтобы вы поговорили с ним. Он глубоко привязан к вам, и вы можете объяснить, что происходит в Германии, и помочь ему увидеть вещи в их истинном свете.

«Я много раз пытался», — сказал Курт, — «Но, казалось, я никогда ничего не достиг».

— Попробуйте еще раз. Ланни очень впечатлителен, и увидев, как работает ваше движение, он получит толчок к своим идеям. Он больше всего хочет увидеть решение проблемы безработицы. Как вы думаете, фюрер действительно будет в состоянии сделать это?

— Я говорил с ним, и я знаю, что у него есть реальные планы, которые сейчас начали осуществляться.

— Объясните это Ланни. Пока он здесь с картинами Марселя, он сможет посмотреть и осознать. Может показаться странным, что я позволяю ему продавать картины, когда у меня есть столько денег. Но я решила, что он должен что-то делать, а не испытывать унижение, живя на деньги жены.

«Вы совершенно правы», — заявил музыкант, впечатленный разумным решением этой молодой женщины, которую он представлял себе пустой светской красавицей. — «Ланни повезло иметь такую жену, которая так хорошо понимает его слабости. Уговорите его придерживаться какой-либо одной вещи, Ирма, и удерживайте его от погони за каждым блуждающим огоньком, встречающимся на его пути».

Так встретились эти два друга детства и восстановили доверие. Жизнь сыграла с ними странные трюки, которые никто не мог предвидеть. Если вернуться в тихую саксонскую деревушку Гелле-рау, где они встретились двадцать лет назад, танцуя Орфея Глюка, мог ли тогда кто-нибудь предположить, что меньше, чем на год начнется мировая война, а пять лет спустя Курт в Париже, в качестве немецкого секретного агента, передаст десять тысяч франков дяде Джессу для возмущения французских рабочих! Или, предположим, если бы им рассказали о жалком художнике неудачнике, зарабатывавшим на хлеб, рисуя изображения на открытках, спавшим по ночам среди бомжей и изгоев Вены, что ему суждено двадцать лет спустя стать хозяином всей Германии! Что бы они сказали на это?

Но здесь был Адольф Гитлер, несравненный фюрер Фатерланда, единственный автор решения социальной проблемы и в то же время обладатель силы, способной воплотить это в жизнь. Курт объяснил, что делал Ади и что намеревался сделать, и Ланни слушал с глубоким вниманием. «Это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой», — был комментарий молодого человека.

Композитор ответил: «Когда увидишь это, и тогда и поверишь». А про себя он сказал: «Бедный Ланни! Он хороший парень, но слабак. Как и все остальные в мире, он впечатлен успехами». Пробыв любовником Бьюти в течение восьми лет, Курт знал американский сленг, и подумал: «Он готовится вскочить на подножку»[159].

Молодая пара отбыла в Берлин, добившись в Штубендорфе всего, что хотела. Курт снова их друг, готовый поверить всем хорошим новостям о них. Они могли просить у него, при необходимости, рекомендаций для представления нужным лицам. Они могли пригласить его в Берлин на выставку Дэтаза, и использовать его музыкальную репутацию для своих собственных целей. Совесть Ланни не мучила. Это было не для себя, а для Фредди Робина. Фредди тоже был музыкантом, дитя Баха, Бетховена и Брамса так же, как и Курт. Многие композиции эти два немца играли вместе, и кларнетист дал композитору много практических советов для этого инструмента.

Когда Ланни упомянул Курту, что Фредди с мая месяца пропал без вести, Курт сказал: «О, бедный парень!»

И это было все. Он не сказал: «Мы должны заняться этим, Лан-ни. Часто бывают ошибки. И безвредный, добрый идеалист не должен расплачиваться за правонарушения других людей». Да, Курт должен был сказать так, но не захотел, потому что он стал законченным нацистом, презирающим и марксистов, и евреев, и не желающим пошевелить пальцем, чтобы помочь даже лучшему из них. Но Ланни собирался помочь Фредди и заставить Курта принять участие в этом предприятии.

В тот день, когда Ирма и Ланни прибыли в отель Адлон, другой постоялец, пожилой американец, был жестоко избит группой коричневорубашечников, потому что тот не заметил марширующего отряда и не отдал нацистский салют. Когда он пошел в полицейский участок жаловаться на это, полиция предложила ему показать, как отдавать нацистский салют. Случаи, такие как этот, часто повторялись и становились плотиной на пути измельчающегося ручейка туристов. И это было на руку для искусствоведа и его жены, потому что делало их важными и заставляло уделять внимание Дэтазу и его работам. Все хотели показать, что у любителей искусства Берлина были не провинциальные вкусы, и что они открыты для всех ветров, что дули по всему миру.

Ланни рассказал о своем бывшем отчиме, у которого было сожжено лицо на войне, и который писал свои наиболее известные картины в белой шелковой маске. Его работы были в Люксембурге, в Национальной галерее в Лондоне и в музее «Метрополитен» в Нью-Йорке. Теперь Ланни, проводя его персональную выставку в Берлине, пригласил известного авторитета Золтана Кертежи руководить ею. Перед тем, как предоставить фотографии или другие материалы прессе, он хотел бы посоветоваться с Рейхсминистром доктором Йозефом Геббельсом и быть уверенным, что его планы будут одобрены правительством. Это было правильное заявление для контролируемой прессы. Такт приехавшего оценили, и его интервью уделили больше пространства, чем если бы он пытался получить его другим путём.

Ланни уже направил телеграмму Магде Геббельс, и ее секретарь позвонил и назначил встречу на следующий день. В то время, как Ирма оставалась в номере и практиковалась в немецком с горничными, маникюршами и парикмахерами, Ланни поехал на квартиру на Рейхстагплатц, поклонился и поцеловал руку первой леди Фа-терланда. Её положение, по-видимому, было таким, так как Гитлер был холостяком, а Геринг вдовцом. Ланни сопровождали два ливрейных лакея из отеля, которые осторожно внесли картины. Как это было в дни Марии-Антуанетты и её матери, императрицы Марии-Терезии Австрийской. «Сестра милосердия» была установлена при правильном освещении. И ей отдали должное. Когда фрау Рейхсминистр спросила, кто это был, Ланни не скрыл тот факт, что его мать, а также что она была хорошо известна в берлинском обществе.

Он объяснил Магде свое отношение к выставке. Ему посчастливилось узнать и получить разъяснения по этим великим произведениям от самого художника, который был ему отчимом. Так он стал любителем искусства с самого детства. Он помог собрать несколько больших коллекций в США, которые когда-нибудь станут государственной собственностью. Приятно было заработать деньги, но еще приятнее было иметь возможность удовлетворить свой вкус к красивым вещам. Ланни был уверен, что фрау Рейхсминистр могла понять это, и она согласилась. Он добавил, что целью выставки не являются продажи работ Дэтаза, так как он не хочет вывозить деньги из страны. Комиссии за приобретение немецкого искусства для американцев, которые он собирается получить, будут значительно превышать то, что он был готов продать. Он рассказал, как он только что купил работу Хоббема в Вене. И вопреки своему обыкновению, он назвал обе стороны сделки, и это впечатлило.

Кончилось тем, что Магда Геббельс объявила предлагаемую выставку достойным культурным мероприятием. Она сказала, что у фюрера очень определённые взгляды на искусство, он презирает эксцентричный современный материал, который является отражением плуто демократического еврейского упадка. Ланни объяснил, что он понял это. И это стало одной из причин его приезда в Берлин. Работы Дэтаза просты, как и всё великое искусство. Они чисты и полны благородным духом. Он был бы рад представить образцы, чтобы их заранее показать фюреру. И фрау Рейхсминистр сказала, что, возможно, это может быть организовано. Ланни предложил оставить картины и фотографии для герра Рейхсминистра, и его предложение было принято. При отъезде он испытал чувство надежды, что Марсель Дэтаз может стать популярным художником среди немцев. Он размышлял, слышал ли Марсель о нацистах в мире духов, и что бы он с ними сделал? Ланни захотелось сразу проконсультироваться с мадам Diseuse, но кто знает, что его непочтительный экс-отчим может ляпнуть в комнате для сеансов!

Второй задачей Ланни был контакт с обер-лейтенантом Фурт-вэнглером и приглашение его и его жены на ужин. Он пояснил, что желал бы показать картины Его превосходительству герру министр-Президенту генералу Герингу. Из газет только что сделало известно, что фельдмаршал РейхсПрезидент фон Гинденбург произвёл министр-Президента в генералы рейхсвера. Обер-лейтенант подтвердил эту новость и выразил радость по этому поводу. Ему было несколько неловко, что его начальник просто Гауптман, хотя под его командой было несколько генералов прусской полиции.

Ланни сказал, что он уверен, что Его превосходительство должен быть любителем искусства. Он предположил, что новая мебель в официальной резиденции, большой черный стол и шитые золотом бархатные шторы должны выражать вкус Его превосходительства. Штабной офицер признался, что это так, и пообещал упомянуть о Дэтазе великому человеку. Ланни рассказал, что в течение последних трех месяцев он был в Лондоне, Париже, Нью-Йорке, Каннах и в Вене. Молодой нацист, который никогда не был за пределами Германии, был впечатлен и хотел бы знать, что говорят в мире о фюрере и его достижениях. Ланни заявил, что боится, что в мире не получают ясную картину того, что происходит. По-видимому, представители национал-социалистов за рубежом не слишком эффективно выполняют свои обязанности. Он рассказал о вещах, которые он слышал от разных лиц, имеющих важные титулы и должности. А также об усилиях, предпринятых им для объяснений и доказательств — и о том, что слышал от лорда Уикторпа. Ланни добавил, что у него есть несколько предложений, которые он будет рад сделать Его превосходительству, если этот занятый человек сможет выкроить время, чтобы их услышать. Молодой штабной офицер ответил, что он был уверен, что это так и будет.

Ланни ни разу не упомянул имя Робина. Он хотел посмотреть, произнесет ли его обер-лейтенант сам. Это даст ему представление, пользуется ли он доверием у Геринга. Ближе к концу вечера, в то время как Ирма испытывала свой немецкий на высокой и весьма неуклюжей деревенской леди, которая была фрау обер-лейтенант, офицер спросил: «Кстати, герр Бэдд, что слышно от вашего молодого еврейского друга?»

— Ни слова, господин обер-лейтенант.

— Это, конечно, странно.

— Я надеялся на результаты запросов, которые вы любезно предложили сделать.

— Я сделал все, что мог, герр Бэдд, но без результатов.

— Я думаю, что в суматохе прошлой весны, различные группы действовали более или менее независимо, и учёт может быть несовершенным.

— Уверяю вас, герр Бэдд, в Германии таких вещей не случается. В офисе Geheime Staats-Polizei есть полная картотека, охватывающая каждый случай любого человека, который находится под арестом за любое преступление, или под каким-либо обвинением даже малейшего политического характера. Я не думаю, что ваш друг мог быть арестован за, скажем, вождение в нетрезвом виде.

— Он не пьет, и он не водит, герр обер-лейтенант. Он изысканно и виртуозно играет на кларнете, и является преданным учеником ваших классиков. Если сказать ему начало какой-либо цитаты из Гете, он завершит ее и скажет, что это за работа и где найти эту цитату.

— Это действительно слишком плохо, герр Бэдд. Что вы можете предложить мне.

— Мне кажется, что молодой человек может быть в каком-либо месте заключения за пределами Пруссии, и поэтому его имени нет в вашей полицейской картотеке. Предположим, например, что он был в Дахау?

Ланни пристально наблюдал за своим компаньоном по ужину. Но если офицер и почувствовал неладное, то он был искусным актером. «Ваш друг не может быть в Дахау», — заявил он, — «если он не баварец. Будучи берлинцем, он должен быть в Ораниенбурге или другом месте поблизости. Однако, если вы хотите, я сделаю запрос через Reichsregierung, и посмотрю, что из этого выйдет».

«Это очень любезно с вашей стороны», — заявил Ланни. — «Это больше, чем я мог осмелиться просить вас в то время, когда вы и ваши соратники так сильно заняты. Позвольте мне отметить, что, несмотря на то, что имя молодого человека на самом деле Фредди, некоторые чиновники могут записать его Фридрихом, или даже Фрицем. Кроме того, возможно, что кто-то может установить имя, которое носил его отец в городе Лодзь, как Рабинович».

Штабной офицер вынул записную книжку и должным образом записал все эти пункты. «Я обещаю сделать все возможное, герр Бэдд», — заявил он.

«Возможно, будет лучше, если вы не будете беспокоить Его превосходительство по этому вопросу», — добавил приезжий. — «Я знаю, что он самый занятой в мире человек, и я не хочу, чтобы он думал, что я приехал в Берлин, чтобы раздражать его своими личными проблемами».

Офицер штаба произнёс: «Он является одним из тех великих людей, которые знают, как делегировать полномочия и не перегружать себя деталями. Он имеет время для общественной жизни, и я уверен, что ему будет интересно услышать, что вы можете сообщить о внешнем мире».

Дипломат под прикрытием сообщил: «Я получил реакцию министерства иностранных дел Великобритании на речь Его превосходительства в Женеве. Лорд Уикторп был действительно очень потрясен ею. Вы знаете, как это. Британцы привыкли в последние годы вести себя, как заблагорассудится. Возможно, им было слишком легко, герр лейтенант. Я сомневаюсь, что им будет так же легко в будущем!»

Ланни надеялся, что, как только о его прибытии объявят в газетах, на него выйдет тот, кто взял на себя труд написать, что Фредди находится в Дахау. Он был осторожен в своих газетных интервью, и заявил о себе, как о человеке далёком от политики, надеясь, что его бывшие знакомые социал-демократы поймут намек. Но проходили дни, а письма или телефонного звонка не было. Ланни получил от Рахель список бывших товарищей Фредди. Большинство из них, вероятно, было под арестом, или в подполье, «спали на открытом воздухе», так называлось, когда нельзя было проводить две ночи в одном и том же месте. Прежде чем пытаться встретиться с ними, Ланни казалось разумнее попробовать свои нацистские контакты. Было бы трудно совместить эти два вида знакомств.

Он пригласил Генриха Юнга, который не мог сдержать своё обычное возбуждение, когда рассказывал о своей деятельности. Он недавно вернулся с Parteitag[160] в Нюрнберге. Это был самый чудесный из всех съездов. Он проходил пять дней вместо одного. И каждый из ста двадцати часов был новой кульминацией, свежим откровением das Wunder, die Schonheit, der Sieg,[161] скрытых в душе национал-социализма. — «Честно говоря, Ланни, даже самые циничные люди были тронуты до слез тем, что они увидели там!» У Ланни слезы не появились, зато появилась улыбка на губах и, возможно, румянец на щеках.

«Вы знаете, Нюрнберг?» — спросил Генрих. Ланни посещал этот старый город со рвом вокруг него и домами с бесчисленными острыми фронтонами, заполнявшими узкие и кривые улицы. Бесперспективное место для съезда большой политической партии. Но нацисты выбрали его из-за исторических ассоциаций и воспоминаний о старой Германии. Они хотели вернуть к жизни старую Германию. Организационные трудности были лишь поводом показать миру, как принять миллион посетителей в город, население которого составляет меньше половины этого количества. Городок из палаток был возведен на окраине, и штурмовики и Гитлерюгенд спали на соломе, шестьсот человек в каждой большой палатке, два одеяла для каждого человека. Там стояли ряды полевых кухонь, которые выдавали бесконечные потоки гуляша или кофе. Генрих заявил, что шестьдесят тысяч членов Гитлерюгенда кормили за полчаса, в течение пяти дней, три половиной часа в день!

Это была специально отобранная молодежь, которая усердно трудилась весь год, чтобы заработать эту награду. Их привезли специальными поездами и грузовыми автомобилями. А уже потом они прошли маршем со своими оркестрами, сотрясая воздух песнями и большое поле для аэростатов грохотом сапог. В течение пяти дней, и большей части из пяти ночей они кричали до хрипоты, что заменило пыл всех остальных сорока четырех политических партий, которые они уничтожили в Германии. Теперь была только одна партия в настоящее время, один закон и одна вера! Был построен временный зал, вмещавший только небольшую часть официальных сто шестьдесят тысяч делегатов. Остальные слушали громкоговорители, установленные по всему полю. И этого было достаточно, потому что там не было никакого голосования. Все было решено фюрером, и миллиону остальных оставалось слушать выступления и кричать одобрение.

Генрих, теперь высокопоставленный чиновник в Гитлерюгенде, был среди тех, кого допустили на церемонию открытия. Ему не хватало слов для описания чудес. Он махал руками и повышал свой голос. Восторженное приветствие фюрера, вошедшего под звуки Марша Бадонвиллера[162]. Ланни, вы его знаете? Да, Ланни знал, а Генрих продолжал восторженно рассказывать. После того, как Гитлер достиг трибуны, прошло освящение знамён, флаги касались Флага, омытого кровью борцов погибших в Мюнхене. Генрих, рассказывая об этом, вёл себя, как добрый католик, присутствующий при таинстве причащения. Он рассказал, как Эрнст Рём назвал имена этих восемнадцати мучеников и всех двух-трех сотен других, которые умерли во время долгой борьбы партии за власть. Барабаны били приглушенно, и в конце начальник штаба С.А. промолвил: «Sie marschieren mit uns im Geist, in unseren Reihen.[163]»

Пять дней разглагольствований и аплодисментов, маршей и песен миллиона наиболее активных и способных людей в Германии, главным образом молодых. Генрих сказал: «Если бы вы видели это, Ланни, вы бы знали, что наше движение победило, и Фатерланд станет тем, каким мы его сделаем».

«Я имел продолжительную беседу с Куртом», — сказал Ланни. — «Он убедил меня, что вы и он были правы». Молодой чиновник был настолько рад, что он схватил руку друга и долго тряс ее. Очередная победа Гитлера. Зиг Хайль!

Большинство светских знакомых Ирмы еще не вернулись в город. И у неё осталось время для совершенствования немецкого языка. Она завязала знакомство с маникюршей отеля, натуральной блондинкой, волосы которой были улучшены искусством, необходимой в ее профессии, но чересчур наивной, как и все немцы, как казалось Ирме. Идея богатой наследницы по получению информации состояла в том, чтобы нанять кого-нибудь и, не вызывая подозрительности, поставить задачу. И кто мог стать лучшим кандидатом, чем молодая женщина, холящая руки разных миллионеров и знаменитостей со всех уголков мира, болтая с ними и вызывая их на ответную болтовню? Фрейлейн Эльза Борг была рада продать своё свободноё время фрау Бэдд, geborene Барнс, и научить ее идиомам и другим выражениям берлинского диалекта. Ирма усердно практиковала произносить те кашляющие и чихающие звуки, которые Тикемсе нашёл слишком варварскими. Своему мужу она сказала: «На самом деле это сумасшедший способ составлять вместе слова! Я синюю сумку с белым отделкой в гостиничный номер немедленно принести прошу[164]. Я чувствую, как будто в слова играют детишки».

Но никто не мог оспаривать право немцев составлять предложения, как дети. И Ирме оставалось говорить правильно, если вообще говорить. Но она никогда бы не позволила себе говорить с тем акцентом, с которым мама Робин говорила с ней. Так она и маникюрша говорили в течение многих часов о событиях дня, и когда Ирма упомянула Parteitag, Эльза сказала да, ее любимый Schatz был там. Это «сокровище» было лидером блока своего города и ярым партийным работником. За это он получил значок, транспорт и освобождение от работы, а также солому, два одеяла, гуляш и кофе, всё бесплатно. Ирма задала множество вопросов и установила, что входит в обязанности лидера блока. У него были подчиненные в каждом многоквартирном доме, он получал немедленные доклады о любом новом человеке, который там появлялся, и о любом, чьи действия были подозрительными, или о тех, кто не внес свой вклад в различные партийные фонды, в стрелковый, например, и так далее. Все это представляло интерес для Ланни, который мог бы использовать лидера блока. Возможно, получить от него информацию, чтобы перехитрить другого лидера блока в случае чрезвычайной ситуации.

«Сокровище» Эльзы даст возможность проверить претензии Генриха и испытать эффективность нацистской машины. Один из ста служащих крупной страховой конторы, Карл Эльзы работал за жалкую зарплату, и если бы не было его «маленького сокровища» ему пришлось бы жить в ночлежке. Тем не менее, он маршировал из-за своей гордости партией и ее достижениями. Он работал по ночам и воскресеньям, выполняя различные добровольные поручения, и никогда не получал ни копейки компенсации, если только не считать различных партийных фестивалей, и того факта, что партия имела власть, чтобы заставить его работодателей предоставить ему отпуск на неделю, чтобы присутствовать на Parteitag. И он, и Эльза светились от гордости за эту власть. А слова одобрения от своего партийного руководителя сделает Карла счастливым на несколько месяцев. Его мысли о фюрере были похожи на мысли о Боге, и он гордился тем, что был в метре от него, даже если он его не видел. «Сокровище» был одним из многих тысяч коричневорубашечников, которые были выстроены на улице в Нюрнберге, через которую фюрер совершил свое триумфальное появление. Обязанностью Карла было сдерживать толпу, и он стоял лицом к толпе, наблюдая, чтобы какой-нибудь фанатик не попытаться навредить святому.

Эльза рассказала, как Карл видел проезжавшего в открытой машине министр-Президента генерала Геринга с великолепным зеленым шарфом через плечо его коричневой партийной формы. Он слышал торжественные слова Рудольфа Гесса, заместителя фюрера: «Я открываю Конгресс Победы». Он слышал собственное гордое объявление Гитлера: «Мы встретимся здесь через год, мы должны встретиться здесь через десять лет, и через сто, и даже тысячу!» И порицание Рейхсминистра Геббельса иностранных евреев, назойливых клеветников Фатерланда. «Ни один волос на любой еврейской голове не был тронут без причины», — заявил муж фрау Магды. Когда Ирма рассказала Ланни об этом, он подумал о бедных волосах Фредди и надеялся, что это может быть правдой. Он размышлял, а что если вся эта вакханалия партийного жара была оплачена из средств, которые были конфискованы у Йоханнеса Робина. Несомненно, что это было достаточной «причиной» для касания волос на голове Йоханнеса!

Ланни предложил Хьюго Бэру прокатиться на автомобиле. Это был единственный способ, чтобы они могли говорить свободно. Ланни не спросил: «Это вы написали мне это письмо?» Нет, он учился шпионскому ремеслу, и дал собеседнику выговориться.

Спортивный директор сразу же открылся. — Мне ужасно стыдно, что не смог быть вам полезен, Ланни.

— Вы так и не смогли узнать что-нибудь?

— Я бы написал, если бы смог. Я заплатил больше, чем половину денег человеку, который согласился сделать запросы в тюрьмы в Берлине, а также в Ораниенбурге, Зонненбурге и Шпандау. И ему сообщили, что там не было такого заключенного. Я не уверен, что они сделали то, что обещали, но я считаю, что они сделали. Я хочу вернуть остальные деньги.

«Ерунда», — ответил собеседник. — «Вы тратили свое время и делали, что я просил. Как вы думаете, есть ли шанс, что Фредди может быть в каком-нибудь лагере за пределами Пруссии?»

— Для этого должны быть особые причины.

— Ну, кто-то, возможно, ожидал, что я буду вести это расследование. Предположим, что они упрятали его в Дахау. У вас есть какой-либо способ узнать?

— У меня есть друзья в Мюнхене, но мне нужно туда поехать и поговорить с ними. Я не могу писать.

— Конечно, нет. Как вы думаете, вы могли бы получить отпуск, чтобы поехать туда?

— Я мог бы придумать какое-нибудь партийное дело.

— Я был бы рад оплатить расходы, вот еще тысяча марок за ваши труды. Все, что я рассказал вам об этом случае, становится всё более актуальным сейчас. Чем больше Фредди отсутствует, тем более несчастным становится его отец, и всё это заставляет меня что-то делать. Если выставка Дэтаза будет иметь успех в Берлине, я могу показать её в Мюнхене. Тем временем, если вы могли бы получить информацию, то я мог бы строить планы.

— У вас есть особые основания думать о Дахау?

— Я скажу вам откровенно. Это может показаться глупым, но во время мировой войны мой английский друг был лётчиком во Франции, а я в то время был в доме моего отца в Коннектикуте, и вот на рассвете меня разбудило странное чувство и я увидел своего друга, стоявшего у кровати с раной на лбу. Оказалось, что это произошло сразу после того, как этот человек разбился и лежал раненый в поле.

«Ходят такие истории», — прокомментировал другой — «но никто не знает, нужно ли им верить».

— Естественно, я поверил, но со мной подобного больше не случалось до другой ночи. Я проснулся, я не знаю почему, и, лежа в темноте, отчетливо услышал голос, говорящий: «Фредди в Дахау». Я ждал долгое время, думая, что всё может повториться, или я могу услышать больше, но ничего не произошло. У меня не было никаких оснований думать о Дахау. Мне оно кажется очень маловероятным местом. Но естественно я заинтересован, чтобы расследовать этот случай и выяснить, не являюсь ли я, что называют «ясновидящим».

Хьюго согласился, что ему тоже будет интересно. Его интерес увеличился, когда Ланни всунул несколько сотенных банкнот ему в карман, сказав со смехом: «Моя мать и отчим заплатили намного больше, чем этим спиритическим медиумам, чтобы увидеть, могут они получить какие-либо новости о нашем друге».

Хьюго также был на Parteitag. Для него это была не просто демонстрация лояльности, но знак каждому партайгеноссе, что его лояльность вознаграждена. Этот миллион преданных сотрудников работал на партию без оплаты, так как им было обещано большое коллективное вознаграждение, улучшение доли простого человека в Германии. Но до сих пор они не получили ничего. Не проведена ни одна из обещанных экономических реформ. И в самом деле, многие из принятых мер производили обратный эффект, что делало реформы более отдаленными и трудными для воплощения в жизнь. Крупные работодатели получили командный голос в новых профсоюзных комитетах, что означало просто заморозку заработной платы и лишение рабочих всех средств воздействия на них. То же самое было верно и в отношении крестьян, потому что цены стали фиксированными. «Если так будет продолжаться», — сказал Хьюго, — «то это будет означать только рабский труд».

Ланни показалось, что молодой спортивный директор говорил в точности как социал-демократ. Он сменил только вывеску. Он настаивал на том, что рядовые члены партии придерживались его точки зрения, и то, что он называл «второй революцией», настанет через несколько недель. Он возлагал надежды на Эрнста Рёма, начальника штаба и руководителя СА, который был одним из десяти человек, осуждённых за измену и заключённых в тюрьму после Пивного путча. Солдат и неизменный борец, он стал героем для тех, кто не хотел изменений в НСДАП и добивался исполнений обещаний. Фюрера должны переубедить, а при необходимости заставить. Так поступают в политике, это было дело не гостиных, а война слов и идей, и, если это необходимо, будут уличные демонстрации, марши и угрозы. Никто не знал это лучше, чем сам Гитлер.

Ланни подумал: «Хьюго сам себя дурачит этим начальником штаба, как раньше обманывался фюрером». Эрнст Рём был гомосексуалистом, который публично признал свои привычки. Невежественный грубый человек, который даже редко делал вид, что добивается социальной справедливости. Когда он осуждал реакционеров, которые были еще в Кабинете министров, он просто хотел больше власти для своих коричневорубашечников и их командования. Но Ланни не собирался даже обмолвиться об этом. Его делом было выяснить, кто были недовольные, и особенно те, кто были у власти в Дахау. Таким людям нужны деньги для удовольствий, а если они ведут борьбу за власть, то им нужны деньги на это. Это хороший шанс найти того, кому можно заплатить, чтобы заключенный проскользнул между прутьев решетки.

Их разговор продолжался долго, и автомобильная прогулка привела их в загородную местность. Красивая равнина, где каждый квадратный метр напоминал чью-то гостиную. Там не было сорняков, как и в целом Фатерланде, а лес был посажен рядами, как сады и, походил на них. Был субботний день, и бесчисленные озера вокруг Берлина пестрели крошечными парусниками, а берега были застроены коттеджами и раздевалками на пляжах. Тенистые дороги были полны Wandervogel, молодыми людьми, путешествующими пешком. Но сейчас все они были одеты в форму СА, и их песни выражали пренебрежение окружающим. Везде строевой плац, полный громких криков команд и пыли от топота ног. Германия готовится к чему-то. Если бы спросить к чему, то ответом было «к обороне», но не ясно, кто желает напасть на них. Сразу после подписания священного пакта против применения силы в Европе.

Еще одной чертой, которой Хьюго походил на социал-демократа, а не на нациста, он ненавидел милитаризм. Он сказал: «Есть два способа, которыми фюрер может решить проблему безработицы. Один, занять всех ненужной работой, в том числе и себя, другой призвать их в армию, вымуштровать и послать захватить землю и ресурсы других народов. Это вопрос, который сейчас решается в кругах, приближённых к власти».

«Жаль, что вы не можете быть там!» — заметил Ланни. А его молодой друг показал то, что было в глубине его сознания. — «Может быть, я буду там когда-нибудь».

Его превосходительство министр-Президент генерал Геринг был рад пригласить мистера и миссис Ланни Бэдд на обед в его официальной резиденции. Он не попросил их принести свои картины, и Ланни об этом не сожалел. Он как-то не мог представить Сестру милосердия в компании с львенком. Он сильно сомневался, что Его превосходительство сильно обманывается о настоящей причине визита Ланни в Берлин. Так или иначе, командующий ВВС Германии обладал своим собственным направлением в искусстве, созданным по его приказу: статуя ню его покойной жены, выполненная по фотографиям и отлитая из чистого золота!

По крайней мере, так сказала Ирме княгиня Доннерштайн. Эти модницы болтали без умолку. Княгиня вылила весь «компромат», а Ирма собрала его и принесла домой. Симпатичный белокурый летчик по имени Геринг, после ранения во время пивного путча бежал за границу и там женился на шведской баронессе. Дама была эпилептиком, а ее супруг морфинистом. Об этом не может быть никаких сомнений, так как все факты были доказаны в суде, когда баронессе было отказано в опеке над ее сыном от первого брака. Позже, леди умерла от туберкулеза, и Геринг, вернувшись в Германию, выбрал Тиссена и бывшего наследного принца в качестве своих дружков, а сестру стального короля в качестве своего «секретаря». Кавычки были указаны тоном княгини, произносившей последнее слово. Предполагалось, что он женится на этой Аните Тиссен, но этого не случилось. Возможно, потому что он стал слишком великим, или слишком жирным! В настоящее время Анита была «в отсутствии», а «в присутствии» была Эмми Зоннеманн, белокурая Северная Валькирия, которая играла в Государственном театре и могла получить любую роль, какую захотела. «Но это не исключает и других «Damen», — добавил змеиный язык княгини Доннерштайн.

— «Vorsicht[165], Frau Budd!»

Так Ирма узнала новое немецкое слово.

Дочь коммунального короля прожила большую часть своей жизни в мраморных залах, и не испытала благоговения от ливрей лакеев Геринга или мундиров его сотрудников и его самого. Львенок был не для дам, его показали, и она его заметила. Большой стол черного дерева и золотые шторы за ним на самом деле производили эффект. Они заставили Ирму вспомнить ширмы Дика Окснарда, и она не могла понять, почему Ланни надсмехался над ними. Розовые ливреи, белые шелковые мужские бальные туфли и чулки лакеев — да, но вряд ли в дневное время. А медали генерала, казалось, больше подходят для государственного приёма, чем для частного обеда.

Тем не менее, экс-авиатор был очень хорошей компанией. Он хорошо говорил по-английски, и, возможно, хотел доказать это. Он взял на себя большую часть разговора, и весело смеялся своим собственным шуткам. Там помимо гостей присутствовали Фуртвэнглер и другой офицер штаба, которые, разумеется, смеялись над шутками, но сами шутить не смели. Видимо это было чисто социальное мероприятие. Ни слова о выкупе или заложниках, евреях или концентрационных лагерях. Ланни не надо было говорить: «Я надеюсь, что вы заметили, Exzellenz, что я выполнил свою часть соглашения». То, что его пригласили и угостили охлаждёнными яйцами ржанки и жирными голубями, было достаточным доказательством того, что он выполнил свою часть соглашения, и что хозяин принял к сведению этот факт.

Предполагалось, что обладателю восьми или десяти самых ответственных должностей в «Третьем рейхе» было нечего делать, как потягивать коньяк и беседовать с двумя праздными богатыми американцами. Это был сигнал Ланни сыграть свою роль, и рассказать, как совершенно случайно он и его жена посетили Лозанну в первые дни конференции по ограничению вооружений получили массу закулисных сведений о выдающихся личностях, бывших там, в том числе и из Германии. Пришлось упомянуть, что Ланни был в американской делегации в Париже и знаком со многими людьми, что помог немецкому агенту сбежать в Испанию. Он знал руководителей нескольких французских партий, в том числе Даладье, премьера, и он посещал дома нескольких ведущих сотрудников Министерства иностранных дел Великобритании. Не может быть сомнений, что он был молодым человеком исключительных возможностей, и может быть очень полезным для рейхсминистра без портфеля, если случиться оказаться под рукой! Не было произнесено ни слова, но мысль витала в воздухе: «Почему бы не использовать шанс, Exzellenz, и не освободить моего еврейского Schieber-sohn?»

Герр Рейхсминистр Йозеф Геббельс был великодушен, выразив свое мнение, что работы Марселя Дэтаза годны для показа в Германии. Они вполне безвредны, хотя и не особенно изысканны. Ланни понял, что он не может рассчитывать на большее для художника из нации, которую фюрер назвал «негроидной». Но этого было достаточно, чтобы телеграфировать Золтану приехать в Берлин.

Что делать, чтобы получить внимание gleichgeschaltete Presse? Ланни это выяснил еще до приезда своего друга. Появился моложавый, очень деловой джентльмен. Один из тех берлинцев, которые носят в жаркий день котелок и жилет. Его визитная карточка представила его как: Herr Privatdozent Doktor der Philosophie Aloysius Winckler zu Sturmschatten. В вежливой философской манере он сообщил Ланни, что может создать репутацию Дэтазу, либо наоборот. Приват-доцент говорил как человек, имеющий власть и решимость. Он не уклонялся и не опускал глаза, но сказал: «Sie sind ein Weltmann¹⁹⁰, Herr Budd. Вы знаете, что можно выручить много денег от продажи этих картин, если правильно их представить. Так уж случилось, что я Parteigenosse с первых дней оказался близким другом лиц, имеющим большое влияние. В прошлые времена я оказывал им услуги, и они делали то же самое для меня. Вы понимаете, как делаются такие дела».

Ланни ответил, что понимает, но это не совсем коммерческое предприятие. Он хочет представить публике работы человека, которого он любил при жизни, и восхищается им сейчас.

«Да, да, конечно», — сказал незнакомец, его голос звучал так мягко и урча, как двигатель у дорогостоящих автомобилей. — «Я понимаю, что вы хотите, и я могу исполнить ваши желания. За сумму в двадцать тысяч марок я могу сделать Марселя Дэтаза знаменитым художником, а за сумму в пятьдесят тысяч марок я могу сделать его основоположником новой эры в изобразительном искусстве».

«Ну, это было бы прекрасно», — сказал Ланни. — «Но как я могу узнать, что вы в состоянии сделать это?»

«За сумму в две тысячи марок я устрою публикацию отличной критической статьи о Дэтазе с репродукциями пары его работ в любой ежедневной газете Берлина по вашему выбору. Как вы понимаете, это будет тест, и вы не будете платить до тех пор, пока не появится статья. Но вы должны понять, что, если я публикую такую статью, вы соглашаетесь с одним из тех крупных проектов, предложенных мною. Мои услуги не дёшевы, и я не заинтересован в том, что вы американцы называете kleine Kartoffeln[166]. Вы можете написать статью самостоятельно, но разумнее было бы для вас предоставить мне материал и позволить мне подготовить его для публикации. Зная берлинскую публику, я могу сделать это гораздо лучше для ваших целей».

Так получилось, что утром, когда Золтан Кертежи прибыл в отель, Ланни дал ему свежую газету, содержащую статью о Дэтазе одновременно грамотную и по-журналистски живую. Золтан пробежал глазами по ней и воскликнул: «Как это вам удалось?»

«Я нашел грамотного пресс-агента», — ответил собеседник. Он знал, что Золтан был в сомнениях, в то время как партнер Золтана оставил все свои сомнения в австрийском городе, откуда он переехал в Нацилэнд.

Позднее в то же утро герр приват-доцент позвонил и пригласил Ланни прокатиться. Пасынок Дэтаза сказал, что он хотел бы, чтобы его отчима сделали основоположником новой эры в изобразительном искусстве и предложил платить десять тысяч марок в неделю, за неделю, предшествующую выставке, и двух недель во время неё, на условиях, что публикаций должно быть много, а их качество должно соответствовать предложенному образцу. Герр приват-доцент условия принял, и они вернулись в отель, где Золтан, не будучи простаком, каким казался, сел с ними, чтобы наметить план кампании.

Были арендованы подходящие залы, и Джерри Пендлтон, на которого всегда можно положиться, следил за упаковкой картин в Бьенвеню. Он нанял фургон и вёл его по очереди с водителем, они спали внутри и доставили этот драгоценный груз до места. Бьюти и ее муж приехали на поезде, её никак нельзя было не привлечь к выставке. Так или иначе, расходы на её путешествие возмещались вспомогательным экспонатом. Ей было за пятьдесят, она не могла скрыть свой возраст, находясь рядом с Ланни. Но она по-прежнему была красивой женщиной, а если задаться вопросом, какой была она когда-то, то были две прекрасных картины, дающих ответ на это. Ничто не интриговало публику больше, чем сравнения оригинала, стоящего рядом с картинами. Там всегда присутствовали вдова этого основоположника новой эры и ее сын, но не сын художника. Нет, эти негроидные расы были сексуально распущенными, а что касается американцев, то для них разводы шутка, у них есть специальный городок на диком Западе, где светские дамы с разбитыми сердцами пребывают в течение нескольких недель, ожидая развода, получая утешения от ковбоев и индейцев.

Для «профессиональной красавицы» выставка стала своего рода званым приёмом в течение двух недель, и она не пропустила ни минуты. Это восхитительно иметь возможность пригласить друзей на выставку, где одновременно являешься: хозяйкой, биографом, историком, советником, гидом, а в случае необходимости ассистентом продавца! Она всегда была общительной и любезной, наперсницей великих, но не оставляя вниманием скромных любителей die schonen Kunste¹⁹². Золтан сделал ей памятный комплимент, сказав: «Моя дорогая Бьюти Бэдд, я бы попросил вас выйти за меня замуж и путешествовать со мной по миру, продвигая искусство». Бьюти со своей лучшей улыбкой с ямочками ответила: «А почему бы нет?» (Мистер Дингл отсутствовал, посещая одного из своих медиумов, пытаясь узнать что-то о Фредди, но вместо этого получал длинные сообщения от своего отца, который был так счастлив в мире духов и морально значительно окреп, о чём и заверил своего сына.)

В Германии остались еще богатые люди. Владельцы сталелитейных предприятий Рура, электростанций, заводов, которые могли производить военную продукцию, все они находились на вершине Фатерланда. После уничтожения профсоюзов они могли платить низкую заработную плату, не опасаясь забастовок, и, таким образом, рассчитывать на постоянно растущую прибыль. Они искали места для надёжных инвестиций, десять лет назад они узнали, что одним вложением капитала, спасающим от инфляции, являются алмазы, а другим — картины старых мастеров. Как правило, финансовые воротилы не обладали культурным багажом, но они умели читать. И когда они увидели во многих газетах, что выдвигается на передний план новая школа изобразительного искусства, они решили, что надо иметь, по крайней мере, один образец этого стиля в своих коллекциях. Пожилые и удалившиеся от дел люди приходили на выставку сами. Люди средних лет и занятые присылали своих жен или дочерей. Двадцать или тридцать тысяч марок за ландшафт их не шокировали, напротив, давали возможность похвастаться Дэтазом. Это давало доход Ланни, его матери и сестре за вычетом десяти процентов комиссии Золтану. Комиссия Золтану в двадцать раз превышала то, что они заплатили эффективному герру приват-доценту. И Золтан предложил заплатить ещё такому способному промоутеру и продолжить пускать пыль в глаза еще неделю. Даже Ирма была впечатлена и стала смотреть на знакомые картины новыми глазами. Она задумалась, а может быть лучше оставить их себе во дворец с современной сантехникой, который она собиралась когда-нибудь заиметь в Англии или во Франции. А мужу она заметила: «Ты видишь, как все хорошо идет, когда ты остепенился и перестал говорить, как красный!»

Выставка Дэтаза совпала по времени с одним из самых странных спектаклей, когда-либо поставленных на сцене и открытых для публики. Нацисты возложили вину на коммунистов за попытку сжечь рейхстаг, в то время как враги нацизма заявляли, что пожар был устроен гитлеровцами, чтобы позволить им захватить власть. Спор был усилен публикацией в Лондоне Коричневой книги о гитлеровском терроре, в которой утверждалось, что нацистский начальник полиции города Бреслау, один из самых отъявленных нацистских террористов, привел группу коричневорубашечников через туннель от резиденции Геринга в здание Рейхстага. Там они разложили горючие материалы по всему зданию, в то время как другая группа втащила в здание через окно полоумного голландского бродягу и заставила его поджигать домашней газовой горелкой. В это мог поверить весь мир, и нацисты не смогли спустить дело на тормозах. Шесть или семь месяцев они готовили доказательства, а в сентябре они начали большой открытый судебный процесс. Они обвиняли голландца в преступлении и трёх болгарских коммунистов и одного немца в пособничестве. Так началась трёхмесячная пропагандистская битва не только в Германии, но и везде, где читали новости и обсуждали злободневные вопросы. Были взяты десять тысяч страниц показаний, и сделаны семь тысяч записей из показаний для радиовещания.

Судебным органом стал Четвертый Уголовный Сенат Верховного суда Германии в Лейпциге. Как ни странно, это был тот же самый суд, перед которым три года назад Адольф Гитлер провозгласил, что «полетят головы». Теперь он собирался выполнить свою угрозу. К своему сожалению, он забыл «скоординировать» всех пятерых членов суда. А может быть, не отважился из-за мировой общественности. Здесь были в какой-то мере соблюдены процессуальные нормы, и в результате фиаско. Нацисты извлекли урок, и больше никогда не будет у подозреваемых в политических преступлениях шанса появиться на открытых судебных процессах и подвергать перекрёстному допросу обвинителей.

В октябре и ноябре суд был перенесён в Берлин, и стал бесплатным шоу для лиц, имевших свободное время. Особенно для тех, кто в тайниках своего сердца был рад видеть нацистов униженными. Пять обвиняемых держали в цепях в течение семи месяцев, и они носили цепи в зале суда во время всего процесса. Несчастным выглядел голландец ван дер Люббе, полуслепой, а также слабоумный. Изо рта и носа у него текла слюна и слизь, он хихикал и гримасничал, давал расплывчатые ответы, сидел в ступоре, когда его оставляли в покое. Болгарин Димитров превратил суд в спектакль с острой интригой, где «переиграл всех актёров». Ученый, а также человек, умеющий вести себя при различных обстоятельствах, остроумный, внимательный и с мужеством льва, он превратил суд в анти-нацистскую пропаганду. Не обращая внимания на своих преследователей, надсмехаясь над ними, он приводил их в безумную ярость.

Три раза они удаляли его из зала, но были вынуждены возвращать его назад, и снова был сарказм, сопротивление и выражение революционных взглядов.

Вскоре стало ясно, что ни Димитров, ни другие обвиняемые никогда не знали ван дер Люббе и ничего не имели общего с поджогом рейхстага. Ошибка возникла, потому что парламентский архивариус, работавший в здании Рейхстага, оказался похожим на полоумного голландца. И это его видели разговаривающим с коммунистом Торглером. Разбирательство постепенно превратилось в суд Коричневой книги с невидимым британским комитетом в качестве прокуроров и нацистами в качестве обвиняемых.

Геббельс появился в суде и осудил коричневую книгу, и Димитров насмехался над ним и превратил его в посмешище. Потом появился тучный руководитель прусского государства. Для него это было серьезное дело, потому что поджигатели действовали из его резиденции, и было непросто представить себе, что он не знал, что происходит. Под жалящими обвинениями болгарина Геринг полностью потерял самообладание, и его спас только председательствующий в суде, который приказал удалить Димитрова, а Геринг кричал ему вслед: «Я не боюсь тебя, негодяй, я здесь не для допроса… Ты мошенник, тебя надо повесить! Ты пожалеешь еще, если я тебя поймаю, когда ты выйдешь из тюрьмы!» Не очень достойное поведение для министр-Президента Пруссии и рейхсминистра всей Германии!

Во время этих развлекательных мероприятий Ланни Бэдд получил два сообщения. Первое было действительно болезненным. В телеграмме от отца говорилось, что на встрече вновь избранных директоров Оружейных заводов Бэдд надежды обоих Робби и его брата не сбылись. Видя младшего брата на грани победы, Лофорд перешел на сторону группы с Уолл-стрита, которая внезапно появилась на сцене, опираясь на страховую компании, которая владела облигациями Бэдд. Угроза, которую боялся дед Сэмюель, и о которой предостерегал всю свою жизнь, превратилась в реальность — заводы Бэдд ушли из рук семьи!

«О, Ланни, как страшно!» — воскликнул Ирма. — «Мы должны были там присутствовать и чем-то помочь».

«Я сомневаюсь, что мы могли бы сделать что-нибудь», — ответил он. — «Если бы Робби так думал, он бы, конечно, телеграфировал нам».

— То, что дядя Лофорд сделал, это предательство семьи!

— Он такой человек. Он из тех, кто совершают преступления. Меня часто посещала мысль, что он может убить Робби, но не позволить ему взять приз, за который они оба боролись всю свою жизнь.

— Как он выйдет из настоящего положения?

— Получит удовлетворение, не дав Робби победить, и, конечно, банда с Уолл-стрита заплатила ему. Так или иначе, у Робби есть контракт, так что они не могут его уволить.

«Я купила все эти акции зря!» — воскликнула молодая жена.

— Не только зря, но и по высокой цене, я боюсь. Лучшее телеграфируй дяде Джозефу, чтобы он разобрался в этом вопросе полностью и посоветовал тебе, продать ли эти акции или оставить. Робби, без сомнения, опишет нам детали.

Другое сообщение резко отличалось от первого. Письмо на имя Ланни, написанное его собственным почерком, заставило его сердце часто забиться, едва увидев его. Ланни дал этот конверт Хьюго Бэру. На нем стоял почтовый штемпель из Мюнхена. Ланни быстро разорвал конверт, и увидел, что Хьюго вырезал шесть букв из газеты и наклеил их на листе бумаги. Этот метод избежать идентификации хорошо известен похитителям и другим заговорщикам. «Jawohl[167]» можно было прочитать, как одно слово или два. Хьюго оставил пространство после первых двух букв. Ланни понял из письма, что Фредди Робин был в Дахау, и что с ним было всё в порядке.

Американский плейбой забыл о потерянных надеждах отца и своем собственном утраченном наследстве. Тяжелый груз упал с его плеч, и он послал два телеграммы, одну миссис Дингл в Жуан, по договоренности Робины должны вскрывать такие сообщения, а другую Робби в Ньюкасл: «Кларнет звучит отлично», что было кодом. В последнюю телеграмму послушный сын добавил: «Искренняя симпатия не принимай это слишком к сердцу, мы по-прежнему любим тебя». Робби должен воспринять это с улыбкой.

Ирма и Ланни разорвали сообщение Хьюго на мелкие кусочки и бросили их в емкую канализацию Берлина. У них по-прежнему были надежды на руководителя прусского правительства. В любой момент может возникнуть лейтенант Фуртвэнглер и объявить: «Мы обнаружили вашего еврейского друга». Но до этих пор Ланни оставалось только ждать. Если иметь знакомых в die grosse Welt, то им нельзя говорить: «Я убедился, что вы мне лжёте, и теперь будем говорить на этой основе». Нет, Ланни не мог даже сказать: «У меня есть сомнения». На это обер-лейтенант сразу удивится и спросит: «У вас есть основания?» Ланни не мог даже сказать: «Я призываю вас постараться». Предполагается, что важные персоны и так делают всё возможное.

Сумма более четырехсот тысяч марок, которой были оплачены картины Дэтаза, была депонирована в берлинские банки. Ланни и Золтан потратят эти марки на приобретение произведений искусства для своих американских клиентов, которые их оплатят в Нью-Йорке. Таким образом, паре не придется просить никакой поддержки у нацистов. У Ланни был список своих клиентов в Америке, а Золтан накапливал в течение многих лет свою клиентуру. Так что они не будут испытывать никаких трудностей в ведении своего бизнеса. Они договорились делить пополам все доходы.

Ланни предложил устроить недельную выставку в Мюнхене, и это предложение его друг одобрил. Там было много любителей искусства, и продажи были обеспечены. Кроме того, Бьюти получала удовольствие от выставки, а Ланни знал картины, которые мог там купить. Джерри Пендлтон, собиравшийся везти непроданные картины Дэтаза из Берлина обратно во Францию, следил за их упаковкой и транспортировкой в Мюнхен. Герр приват-доцент заверил их, что пользуется еще большим влиянием в этом баварском городе, колыбели национал-социализма. Ему будет выплачено еще пятнадцать тысяч марок за его услуги, плюс на расходы в течение двух недель. Он планировал жить широко.

Хьюго Бэр вернулся в Берлин, сообщив, что установил контакт со старым знакомым по партии, который был теперь одним из охранников СА в лагере Дахау. Этому человеку Хьюго объяснил, что его друг, молодой еврей, был должен ему деньги, и спросил, был ли должник еще жив, и есть ли какая-либо перспектива его выхода.

Ему ответили, что Фредди Робин был в лагере в течение четырех или пяти месяцев. До перевода в Дахау с ним грубо обращались. Сейчас его содержат в одиночке, по какой причине человек С.А. не знал. То, что он имел в виду, сообщая, что Фредди, «здоров», означала, что он был жив и не подвергался жестокому обращению, по мнению информатора. Никто не был счастлив в Дахау, и меньше всего любой еврей.

Хьюго добавил: «Мы могли бы доверять этому парню, потому что я имел продолжительную беседу с ним. Он оценивает события так же, как и я. Ему надоела его работа, которая оказалась не той, какую он ожидал. Он рассказал, что есть много других, которые чувствуют то же самое, хотя они не всегда говорят. Вы знаете, Лан-ни, немцы, естественно, не жестокий народ, и им не нравится, что самых жестоких и дебоширящих парней ставят руководить ими».

«Он так и сказал?» — спросил Ланни.

— Он сказал даже больше. Он сказал, что хотел бы видеть, чтобы всех евреев выслали из Германии, но он не видит смысла держать их под замком их и пинать их ногами, только за то, что они родились евреями. Я рассказал ему о своей идее, что партия введена в заблуждение, и что это дело рядовых, чтобы вывести её на прямую дорогу. Он заинтересовался, и, возможно, мы будем иметь организованную группу в Дахау.

«Это прекрасно», — прокомментировал американец. — «Я и так много обязан вам. Я довольно скоро еду в Мюнхен и, возможно, вы сможете приехать туда снова, и у меня будет другое сообщение для вашего друга». В то же время он вынул из своего кармана небольшой рулон стомарковых банкнот и сунул их в карман своего знакомого. Дело нескольких сантиметров, так как они сидели в машине бок о бок.

А жене Ланни сказал: «Есть возможность вызволить Фредди без вечного ожидания милостей жирного генерала».

«Только будь осторожен!» — воскликнула Ирма. — «Это большой риск!»

— Это только на крайний случай. Но я действительно думаю, что у Геринга было достаточно времени, чтобы заглянуть во все концентрационные лагеря в Рейхе.

Он решил позвонить обер-лейтенанту Фуртвэнглеру и узнать об обещанном расследовании. Но он отложил своё решение его следующего утра. И, прежде чем он вернулся к нему, молодой офицер штаба объявился сам, сопровождаемый швейцаром. «Господин Бэдд», — спросил он, — «Вы свободны в течение следующих двух или трех дней?»

— Я могу освободиться.

— Его превосходительство заработал отпуск после переутомления в суде. Серьезный молодой офицер сказал это без малейшего следа улыбки, и Ланни согласился с низким поклоном. — Его превосходительство выезжает на охоту в имение принца фон Шварце-робера в Шорфхайде и был бы рад, если вы его сопроводите.

«Это действительно очень любезно», — ответил американец, с тщательно отмеренной сердечностью. — «Я ценю честь и удовольствие лучше узнать генерала».

«К сожалению», — добавил собеседник, — «это то, что вы американцы называете «мальчишник»[168].

«Оленье дело в двух смыслах этого слова», — улыбнулся Ланни, который знал об охоте в немецких лесах. — «Моя жена не будет возражать остаться здесь, у неё есть друзья, которые ее развлекут».

«Тогда очень хорошо», — ответил обер-лейтенант. — «Автомобиль будет ждать вас завтра в пятнадцать часов».

Позже, молодая пара поехала прокатиться и обсудить ситуацию. «Он хочет что-то», — заявил муж. — «Я предполагаю, что я об этом узнаю».

«Дай ему разговориться», — предупредила Ирма, — «Ты видел, что он этого хочет». Она была на девять лет моложе своего мужа и встречалась с генералом только один раз. Но она знала все о его Prunksucht[169], о его восторге в самовыражении, как физическом, так и интеллектуальном. — «Он должен доказать, что он самый великий человек в компании, а также в правительстве, возможно, самый великий в мире. Он сделает для тебя всё, если ты убедишь его, что ты в это веришь».

На протяжении всей его жизни мать Ланни давала ему такого рода инструкции. Он подумал: Ирма научилась этому у Бьюти или у Великой Праматери?

Ланни в детстве наблюдал феодальную систему в Штубендорфе и нашёл её патриархальной и приятной. Поэтому он мог понять, как то же самое открытие сделали нацисты. Компания направлялась в охотничья угодья одного из тех крупных помещиков, которые были друзьями гауптмана Геринга в те дни, когда он был летчиком асом, преемником фон Рихтгофена в командовании этой знаменитой эскадрильей. Эти богатые Юнкера пошли на союз с партией Гитлера под гарантию Геринга, что о них будут должным образом заботиться, и Геринг наблюдал, чтобы его гарантии соблюдались. В Пруссии не будет никакой «второй революции», если глава правительства может предотвратить её, и он думал, что сможет.

Компания путешествовала в шестиколесном Мерседесе, который Ланни когда-то назвал «танком». Шофер и охранник, который ехал рядом с ним, были одеты в черные мундиры СС и хорошо вооружены. Очень широкий генерал развалился на заднем сиденье с Ланни на почетном месте рядом с ним. На двух выдвижных сидениях ехали оберст Симанс, офицер рейхсвера, приятель генерала с мировой войны, и гауптман Айнштосс, штурмовик который сопровождал Геринга в его полете в Швейцарию после пивного путча. Сзади следовала вторая машина с Фуртвэнглером и другим штабным офицером, секретарём, телефонным оператором и камердинером.

Компания в «танке» говорила о суде. Ланни может быть и хотелось бы услышать, что они говорили, если бы он не был бы в курсе дела, но он был. Они говорили, что пять заключенных были порождением сатаны, и что генерал полностью уничтожил Димитрова. Когда они спросили у Ланни, каково будет мнение внешнего мира, он ответил, что все люди были склонны верить в то, что было в их интересах верить, а внешний мир боится нацистов, потому что подозревал, что они собираются перевооружить Германию. Таким образом, если быть осторожным, можно избежать лжи и в то же время никого не обидеть.

Они ехали на высокой скорости с мощной сиреной, уведомлявшей всех в мире расчистить путь. В сумерках они покинули шоссе и въехали в девственный лес. Им пришлось проехать много километров на частной дороге, пока они не прибыли в охотничий домик, освещенной для их приема. Просторный зал с медвежьими шкурами на полу и охотничьими трофеями на стенах. Застеклённая стойка с ружьями на одном конце зала, банкетный стол на другом, а в центре большой камин с пылающими бревнами. Хозяина там не было. Место хозяина уступили генералу. Слуги в зеленой униформе лесников принесли напитки, а когда Его превосходительство пригласил всех на ужин, появилась процессия, каждый нёс серебряное блюдо: на первом лежала голова огромного жареного кабана, исходившая горячим паром, на втором — бедро оленины, на третьем — несколько глухарей, вид тетерева больше, чем курица, и на четвертом — фрикасе из зайчатины. Ланни, имевший опыт ужина при феодальной системе, мог только смеяться и молить о пощаде. Его хозяин, гордившийся своей доблестью хорошего едока, не испытывал неудовольствия, если другие демонстрировали свою неполноценность.

То же самое было с выпивкой. Горячий пунш и холодное Мозельское, крепкое спиртное, коктейли, пиво. Всё подавалось без какой-либо последовательности. Доблестный ас пил все, что он видел, и заказывал ещё. Ланни спас себя музыкой. Когда все начали петь, он взял стакан пунша и сел к роялю и стал играть и петь: «Покажите мне путь, чтобы вернуться домой, ребята» и другие «студенческие песни», которые он узнал от отца, будучи мальчиком. Генералу понравилось, а Ланни развлекал его различными видами американского юмора: «Янки Дудль», и «Утонул Мак Джинти» и «Сегодня вечером будет горячая пора в Старом городе». Знание языка не имело значения, довольно скоро они уже не понимали, что знали. Когда он играл «Мой Старый Дом в Кентукки», они плакали. А когда играл «Странствующий Артист из Арканзаса» и «Неудача в соломе», они пытались танцевать. Ланни прекратил свои выкрутасы на клавиатуре и получил горячее одобрение главы прусского государства в такой степени, что последний не позволил своему собственному камердинеру помогать ему взобраться наверх, а настоял на том, чтобы молодой американец сопровождал его с одной стороны, и голубоглазая вендская девица с другой.

Был и еще один аспект феодальной системы, о котором Ланни слышал, и который теперь увидел в действии. Слуги мужчины, которые носили тяжелые блюда, исчезли. Десерты, кофе и различные напитки подавали молодые женщины в крестьянских костюмах с льняными волосами, заплетенными в тяжелые косы за спиной. Это были не проститутки, а дочери слуг. Они делали реверансы этим знатным господам, танцевали с ними, когда их приглашали, и были готовы быть удостоены дальнейшим вниманием. Никакого флирта или обольщения. Они подчинялись командам. К счастью для Ланни, их не хватало на всех, и его отречение было оценено.

Компания проснулась в конце следующего дня. Не было никакой спешки, для этого вида охоты учитывалось удобство стрелков, а не дичи. После обильного завтрака, они разместились на помостах в лесах, а загонщики погнали оленей, буйволов и кабанов из зарослей в открытые места. Ланни удостоился быть вместе с генералом. Он уважительно ждал, пока великий человек не выстрелит, и когда ему сказали, что его очередь, он поддержал репутацию Оружейных заводов Бэдд. Он всё сделал правильно. Ибо он догадался, что ждать придется недолго, когда Робби понадобятся эти ценные знакомства.

Получив бальзам на душу и зарядку от нажатий на курок винтовки, Его превосходительство вернулся в охотничий домик и взял в свои руки бразды правления. Очевидно, у него была личная линия связи в доме, и в течение нескольких часов он слушал доклады и отдавал приказы. Большую часть времени в его голосе звучал гнев, а может это был его стиль правления? Стоял такой рёв, как будто он пытался общаться с Берлином напрямую, а не по линии связи. Не желая слышать его рёв, Ланни пошел в бильярдную и наблюдал, как два младших офицера проигрывали друг другу небольшие суммы. Временами, когда рёв становился особенно громким, они улыбались Ланни, а он улыбался в ответ, как подчиненный.

Гость хотел бы погулять в этом прекрасном густом лесу, но его не оставляла мысль, что он может понадобиться хозяину. И, действительно, после того, как Государство Пруссия получило приказы, как ему жить завтра, Ланни был вызван в присутствие, и выяснил, зачем его взяли на охоту. Развалившись в небесно-голубом шелковом халате с отделкой горностая, дородный руководитель немецких ВВС повёл разговор на международные темы, начав объяснять трудности получения объективной информации об отношении правящих кругов в других европейских столицах. У него было множество агентов, он щедро платил им и позволил им раздувать счета своих расходов. Но у наиболее лояльных было наименьшее количество знакомств, в то время как те, у которых действительно были связи, предпочитали работать на другую сторону.

«Поймите меня, Бэдд» — Он перешёл на такую стадию интимности — «Я не настолько глуп, чтобы вообразить, что я мог бы нанять вас. Я знаю, у вас есть хорошо оплачиваемая профессия, не говоря уже о богатой жене. У меня тоже была такая же, и я обнаружил, что такие супруги ожидают внимания и не оставляют свободы другому. Но бывает, что вам удаётся собрать факты. И, несомненно, вы можете определить, какие из них важны».

«Я полагаю, что временами такое случается», — сказал Ланни, демонстрируя понимание, но не слишком рьяно.

— Я хотел бы иметь не агента, а друга. Джентльмена, чувству чести которого я мог бы доверять. Того, кто не будет равнодушным к важности нашей задачи в подавлении Красной угрозы в Германии, и возможно, позже в уничтожении гнезда, где выводятся эти гадюки. Конечно, не надо быть немцем, чтобы иметь такую цель.

— Я согласен с вами, Exzellenz. «Зови меня Геринг», — скомандовал великий человек. — «Может быть, вы можете понять, как устаешь иметь дело с лакеями и льстецами. Вы человек, который говорит то, что думает, и когда я разговариваю с вами, я чувствую некоторую конкуренцию».

— Спасибо, Exz — Геринг.

— Я уверен, что вы понимаете, что мы нацисты играем по крупному. Вы один из немногих, кто обладает достаточным воображением, чтобы понять, что если вы станете моим другом, то будете иметь все, о чём попросите. Я собираюсь стать одним из самых богатых людей в мире, не потому что я жадный на деньги, а потому, что у меня есть задачи, а это один из инструментов их выполнения. Мы собираемся создать грандиозную промышленность, которая станет достоянием в будущем, и, безусловно, мы не собираемся оставить её в руках евреев или других большевистских органов. Рано или поздно мы должны захватить промышленность России и привести её в соответствие с современными требованиями. На все это нам нужны мозги и способности. Мне лично нужны люди, с которыми я мог встречаться с глазу на глаз, и я готов платить по королевским ставкам. Нет предела тому, что я готов сделать для человека, который стал бы настоящим союзником и партнером.

— Я ценю комплимент, мой дорогой Геринг, но я сомневаюсь, что моя квалификация подходит для такой роли. Конечно, у вас есть среди немцев люди с особой подготовкой…

Ни один немец не может делать то, что я предлагаю вам американцу, который, как предполагается, будет над схваткой. Вы можете поехать во Францию или Англию и встретиться с кем хотите и выполнить поручения деликатного свойства, не тратя много времени и не жертвуя удобствами вашей жены и своим собственными. Будьте уверены, что я никогда не попрошу вас сделать что-нибудь бесчестное или злоупотребить чьим-либо доверием. Если, например, вам бы пришлось встретиться с определенными лицами в этих странах и поговорить с ними о политике, а затем сообщить об их истинном отношении. Чтобы я мог понять, кто из них действительно хочет убрать красных, а кто предпочел бы видеть укрепление этих чертей, чем видеть Германию, поднявшуюся на ноги. Это была бы бесценная информация для меня, и поверьте мне, что вам не пришлось бы ничего делать, а только намекнуть о ваших желаниях. Если временами вы будете приезжать в Берлин для покупок картин и навещать меня в каком-нибудь тихом месте, как это, то информация будет использоваться без указания источника, и я даю слово не называть вас никогда и никому.

Ланни понял, что получает действительно превосходное предложение, и на мгновение пожалел, что ему не нравятся нацисты. У него было чувство, что Ирма захочет, чтобы он сказал да. И ей понравится помогать ему в таких международных поручениях. Несомненно, генерал пригласил ее на обед для того, чтобы оценить ее с этой точки зрения.

«Мой дорогой Геринг», — сказал муж Ирмы, — «вы сделали мне комплимент, и я хотел бы верить, что я его заслуживаю. Конечно, я иногда встречаю важных персон и слышу их разговоры без лишних свидетелей. Я полагаю, что мог бы иметь больше таких возможностей, если бы их искал. Я также считаю Берлин приятным городом для посещений. И если бы я увлёкся временами наблюдать за вашей интересной работой, то было бы естественно для вас задавать мне вопросы, а для меня рассказывать вам, что я слышал, Но когда вы предлагаете мне платить за это, то дело принимает другой оборот. Тогда я должен чувствовать себя обязанным. А я всегда был Taugenichts.[170] Даже прежде, чем я приобрёл богатую жену, я любил порхать с одного места на другое, смотреть на картины, слушать хорошую музыку или её играть, может не так хорошо, общаться с друзьями, и развлекаться, наблюдая человеческие спектакли. Бывало, что я зарабатывал немного денег, но я никогда не чувствовал, что мне нужно зарабатывать. И я не хотел бы никогда это чувствовать».

Это был своего рода ответ, когда хотят поднять цену. И что делать потенциальному работодателю? «Мой дорогой Бэдд», — сказал генерал в том же осторожном стиле, — «менее всего я хотел бы сделать вас любом смысле обязанным или вмешиваться в ваш образ жизни. Но ваш образ жизни делает вас очень удобным помощником».

— Это действительно приятно, Exzellenz, обнаружить, что мои слабости стали моими достоинствам».

Великий человек улыбнулся, но продолжил свои попытки получить то, что он хотел. — «Предположим, что вы окажете мне такие услуги, которые развлекут вас и которые не потребует больших жертв с вашей стороны, чем приезжать в Берлин два или три раза в год. И предположим, что когда-нибудь, чисто по дружбе, я подарю вам охотничье угодье, как это, площадью в одну или две сотни квадратных километров. Конечно, это не должно быть воспринято, как унижение или оскорбление».

«Gott behute![171]» — воскликнул плейбой. — «Если бы я владел такой собственностью, я должен был бы платить налоги и оплачивать содержание, и сразу попал бы под моральное давление, чтобы получить от неё какую-то пользу».

— Неужели вы не можете ничего придумать, что я мог бы сделать для вас?

Ланни понял, что его обрабатывают виртуозной дипломатией. Генерал не говорил: «Вы знаете, у меня есть власть над вами, и это путь, который, возможно, заставит меня ослабить её!» Он не заставлял Ланни отвечать: «Вы знаете, что вы ни за что не хотите мне уступить и не держите свое обещание». Он облегчал положение для них обоих. И Ланни, конечно, не собирался пропустить свой шанс! «Да, Геринг», — быстро сказал он, — «Есть одна вещь. Для этого ваша замечательная правительственная машина должна сделать специальные усилия и найти этого молодого сына Йоханнеса Робина».

— Вы все еще беспокоитесь об этом еврее?

— А что я могу сделать? Он вроде мой родственник. Моя сестра вышла замуж за его брата, и, естественно, вся семья сокрушается. Когда я поехал в Берлин, чтобы показать свои картины Дэтаза, я вынужден был обещать сделать всё в моей власти, чтобы найти его. Я колебался беспокоить вас еще раз, зная, какие огромную нагрузку вы несёте.

— Но я уже говорил вам, мой дорогой Бэдд, что я пытался найти этого человека без успеха.

— Да, но я знаю, какая была большая путаница последние несколько месяцев, я знаю случаи, когда отдельные лица и группы брали на себя полномочия, на которые они не имели законного права. Если вы хотите сделать мне одолжение, которого я никогда не забуду, то поручите одному из ваших сотрудников сделать тщательное расследование, не только в Берлине, но и во всём рейхе. И позвольте мне снять этого совершенно безвредного молодого человека с моей совести.

«Ладно», — сказал министр-Президент. — «Если это ваше сокровенное желание, я постараюсь его исполнить. Но помните, не всё может быть в моей власти. Я не могу оживлять мертвых».

Вернувшись в Берлин, Ланни взял свою жену покататься, и они обсудили новые события. «Либо он мне не доверяет», — сказал Ланни, — «либо я услышу его в ближайшее время».

«Он должен делать вид, что провёл расследование», — вставила в разговор Ирма.

— Чтобы обнаружить ошибку, не надо много времени. Он может сказать: «Я смущен, обнаружив, что моя, казалось бы, эффективная организация допустила оплошность. Ваш друг был в Дахау все это время, и я приказал его перевести в Берлин». Если он не сделает этого, значит, что он не доволен моими обещаниями.

— Может быть, он слишком много знает о тебе, Ланни.

— Это не исключено, но он даже не намекнул на это.

— А зачем это ему нужно? Фредди — его единственная зацепка за тебя, и он это знает. Возможно, он думает, что ты уедешь из Германии и расскажешь обо всём Йоханнесу.

— Всё — это старая история в настоящее время. Йоханнес разорён, и я сомневаюсь, что кто-нибудь проявит к нему интерес. Коричневая книга опубликована, и его там нет.

«Слушай», — сказала жена. — «Этот вопрос всё время беспокоит меня. Может быть, Фредди сделал что-то серьезное, и Геринг знает об этом и предполагает, что ты тоже знаешь?»

— Это зависит от того, что ты считаешь серьёзным. Фредди помогал финансировать и содержать социалистическую школу. Он пытался преподавать рабочим набор демократических и либеральных теорий. Это является преступлением для этого правительства, и виновным в этом лучше умереть.

— Я не имею в виду это, Ланни. Я имею в виду какой-то заговор, попытку свержения правительства.

— Ты знаешь, что Фредди не верил в такие дела. Я слышал, как он говорил тысячу раз, что он верит в правительство народного согласия, например, как у нас в Америке, и, например, какой пыталась стать Веймарская республика или так или иначе, какой она могла бы быть.

— Но разве не возможно, что Фредди, возможно, изменился после пожара Рейхстага, и, после того, как увидел, что сделали с его товарищами? Это не была бы Веймарская республика, которую он попытался бы свергнуть, а Гитлер. Разве это не вероятно, что он и многие его друзья передумали?

— Многие, без сомнения, передумали, но вряд ли Фредди. Что он мог? Он закрывал глаза, когда держал пистолет!

— Есть много других, которые могут стрелять. Что было у Фредди, это деньги, куча денег, которые он мог бы получить от своего отца. Были месяцы март и апрель. А, ты знаешь, что он делал, или что его товарищи планировали и во что они его втянули?

— Я думаю, что он сказал бы нам об этом, Ирма. Он чувствовал себя связанным словом чести.

— Он мог бы быть связанным словом чести и с другими, он не мог говорить о своих товарищах. Может быть, что он даже не знал, что происходит. Но другие использовали его. Некоторых из этих ребят я встречала в Школе. Это были люди, которые будут бороться до конца, я знаю. Люди Шульц, например, ты себе можешь представить, что он лег и позволил нацистской машине проехать над ним? Мог он попытаться побудить рабочих к тому, что они называют массовой акцией? И его жена могла помогать ему? Опять же, предположим, среди них был нацистский агент и пытался заманить их в ловушку, чтобы поймать их в каком-то акте насилия, чтобы был повод их арестовать?

— Нацистам не нужны никакие поводы, Ирма, они арестовывают людей оптом.

— Я говорю о возможности, что может быть какое-то реальное обвинение Фредди. Какая-то причина, почему Геринг считает его опасным и не отпускает его.

— Против людей в концентрационных лагерях нет уголовных обвинений. Уголовники содержатся в тюрьмах, где их пытают, чтобы те выдали сообщников. Потом им стреляют в затылок и кремируют. Люди, которые находятся в Дахау, являются социалистическими политиками и редакторами и профсоюзными лидерами. Интеллектуалы всех групп, которые стоят за свободу, справедливость и мир.

— Ты считаешь, что они там без каких-либо обвинений против них?

— Точно так. Над ними не было никакого суда, и они не знают, за что они там и как долго они там останутся. Две или три тысячи лучших людей в Баварии, и я думаю, что Фредди не сделал ничего более, чем любой из них.

Ирма больше не сказала ни слова, и ее муж знал причину этого. Она не могла поверить в то, что он сказал. Это было слишком ужасно, чтобы быть правдой. Во всем мире люди не верили, и будут продолжать не верить, к великому раздражению Ланни.

Шли дни, и наступало время для открытия выставки в Мюнхене, но до сих пор никто не признал ошибку непогрешимой государственной машины. Ланни постоянно размышлял над этой проблемой. Разве что жирный генерал ожидал от него поставок товаров в кредит без выставления счёта? Ланни подумал: «А не пойти ли ему к чёрту. И пусть катится туда немедленно!»

В раздражении подпольный социалист стал думать о тех товарищах, которых он встречал на школьных приемах. Рахель дала ему адреса, а в свободное время он проехался по ним, всегда принимая меры предосторожности, припарковывая свою машину на некотором расстоянии и убеждаясь в отсутствии слежки. Ни в одном из случаев ему не удалось найти лиц, кто бы знал об их местонахождении. В большинстве случаев люди даже не признавались, что слышали о них. Они исчезли с лица фатерланда. Мог он предположить, что все они были в тюрьмах или концентрационных лагерях? Или некоторые из них «ушли в подполье»? Он еще раз обдумал, как ему попасть в эту преисподнюю, но всегда быть в состоянии вернуться в отель Адлон во время, чтобы получить сообщение от второго человека в нацистском правительстве!

Ирма пошла на вечерний чай с танцами в американском посольстве, а Ланни отправился посмотреть на картины во дворце рядом. Но там он не нашел ничего, что мог бы рекомендовать своим клиентам, и цены показались высокими. Танцев ему не хотелось, и он был уверен, что его жена найдёт других партнеров. Его мысли обратились к серьезному молодому «коммерческому художнику», который носил большие роговые очки и ненавидел свою работу, изготовление рисунков аномально тонких арийских женщин, носящих женское белье, чулочно-носочные изделия и эксцентричные шляпы. Также Ланни подумал о жене молодого человека, большой души и студентки живописи с подлинным талантом. Людвиг и Гертруда Шульц. В этих именах не было ничего особенного, но Люди и Труди звучали как водевильный дуэт.

Ланни позвонил в рекламное агентство, и там сообщили, что молодой человек уже там не работает. Он позвонил в художественную школу и узнал, что эта студентка уже не учится. Ни в одном месте он не услышал доброжелательного тона или дополнительной информации. Он предположил, что если бы молодые люди бежали за границу, то они бы, конечно, сообщили об этом в Бьенвеню. Если они должны «спать на открытом воздухе» в Германии, то что им делать? Могут ли они выходить только ночью, или они должны иметь какой-то камуфляж? Он был почти уверен, что они будут жить среди рабочих. У них никогда не было много денег, и без работы, вероятно, им не обойтись без помощи товарищей рабочих.

Как добраться до подполья! Ланни мог припарковать свой автомобиль, но он не мог припарковать свой акцент, манеры и модные маленькие рыжеватые усы. И прежде всего, его одежду! Старой он не имел. А если купить поношенную, то как бы он выглядел, входя в отель де люкс? Для него стать обитателем трущоб будет почти так же сложно, как и для обитателя трущоб стать плейбоем миллионером.

Он проехал мимо здания, где раньше находилась школа для рабочих. Сейчас на флагштоке над дверью весел большой флаг со свастикой. Нацисты устроили здесь районный штаб. Тут информации не получишь! Ланни поехал в район, где жили Шульцы. Шестиэтажные многоквартирные дома, обычный «трущобный» рабочий квартал, какие он видел в Европе. Народ старался оставаться в помещении как можно дольше. Наступили холода, и приоконные ящики с цветами были убраны внутрь.

Он проехал мимо дома, в котором он бывал у Шульцев. Ничто не отличало его от любого другого дома, кроме номера. Он проехал вокруг квартала и снова вернулся, и по внезапному побуждению остановил свою машину, вышел из неё и позвонил дворнику. Он уже делал одну попытку получить здесь информацию, но, возможно, он делал это не достаточно энергично.

На этот раз он попросил разрешения пройти и поговорить с женой дворника, и его неохотно приняли. Сидя на деревянном стуле на очень чистой кухне, но с сильным запахом свинины и капусты, он старался подружиться с подозрительной женщиной из народа. Он пояснил, что является американским торговцем произведениями искусства. Что познакомился с талантливой художницей, у которой взял несколько работ. Эти работы удалось продать, и теперь он должен ей деньги и находится в затруднении, потому что не может ее найти. Он знал, что Труди Шульц была активным социалистом, и, возможно, по этой причине она не хочет афишировать себя. Но он является человеком далёким от политики, и Труди, и ее друзьям нечего его бояться. Он старался применить все свои знания по психологии в попытке завоевать доверие женщины, но всё было напрасно. Она не знала, куда уехали Шульцы и не знает никого, кто мог бы это знать. Квартира в настоящее время занята рабочим с семьей из нескольких детей. «Nein», а затем снова «Nein, mein Herr».

Ланни сдался, и услышал, как дверь в дворницкую захлопнулась позади него. Затем он увидел, спускающуюся по лестнице многоквартирного дома девчушку лет восьми или десяти, в заплатанном платье и с черным шерстяным платком вокруг головы и плеч. Внезапно по наитию он быстро сказал: «Bitte, wo wohnt Frau Trudi Schultz?»

Ребенок остановился и посмотрел. У неё были большие темные глаза и бледное от недоедания лицо. Он подумал, что она была еврейкой, и, возможно, на эту мысль его навёл ее испуганный взгляд. А, возможно, это было потому, что она никогда не видела таких людей около своего дома. «Я старый друг фрау Шульц», — продолжил он свою атаку.

«Я не знаю, где она живет», — пробормотал ребенок.

«А может, ты знаешь, кого-нибудь, кто знает? Я должен ей деньги, и она их ждёт». Он добавил на выдохе: «Я товарищ».

«Я знаю, где она бывает», — ответила малышка. «Это портновская мастерская Аронсона, вниз по дороге, в следующем квартале».

«Danke schon», — сказал Ланни и положил монетку в хрупкую ручку голодной на вид малышки.

Он оставил свою машину, где остановился, и нашел портновскую мастерскую, на которой весела вывеска на идиш и немецком. Он прошел мимо по другой стороне улицы, и снова пожалел о своём костюме, который бросался в глаза в этом районе. «Аронсон», вероятно, социалист. А, возможно, нет, и Ланни, войдя вовнутрь и задав вопрос о Труди, мог создать такие условия, последствия, которых он не мог себе представить. С другой стороны, он не мог ходить взад и вперёд перед дверями мастерской, не будучи замеченным. А у тех, внутри магазина, несомненно, были причины наблюдать, что творится снаружи.

Ему ничего не оставалось, как спуститься к углу и купить кулёк конфет, а потом вернуться и сесть на ступеньку через дорогу от магазина, но так, чтобы его частично укрыли перила. Сидя, он выглядел не таким высоким, а кулёк конфет делал его менее респектабельным. Кулёк также заинтересовал трех детей из многоквартирного дома. Когда он поделился своим сокровищем, которое они назвали Бом-Бом, они обрадовались его присутствию. Он спросил их имена, куда они ходят в школу, в какие игры играют, а они робко отвечали. Между тем он не сводил глаз с двери мастерской Аронсона.

Вскоре он осмелился спросить своих трёх пролетарских друзей, знают ли, Труди Шульц. Они никогда не слышали о ней, а он подумал, не сумасбродная ли это затея. Возможно, было бы более разумным, чтобы уйти, оставив записку. Не называя своего имени, только намек: «Друг, который продал ваши рисунки в Париже». Он хотел бы добавить: «Прогуляйтесь перед огромной белого мрамора статуей Карла III Толстого на Аллее Победы в двадцать два часа в воскресенье». Треть своего внимания он уделил обдумыванию этой программы, другую раздаче лакомства растущей толпе, и оставшуюся треть наблюдению за дверью с надписью «Аронсон: пошивочная мастерская, ремонт, восстановление».

Дверь внезапно открылась, и из неё вышла молодая женщина, несущая большой бумажный пакет. Сердце Ланни застучало, и он передал почти пустой кулёк одному из своих маленьких друзей, и пошёл в том же направлении, что и женщина. Она была стройной, не так высокой, как Ланни, и одета выцветшее коричневое пальто, с шалью на голове и плечах. Он не мог видеть ее волосы. Будучи несколько позади нее, он не мог разглядеть ее лицо, но он думал, что узнал её походку. Он шёл за ней квартал или около этого, потом перешёл на ее сторону и подошел к ней сзади. Ее лицо стало бледнее и тоньше, чем, когда он видел ее в последний раз. Она выглядела пожилой женщиной. Но он не мог ошибиться в точёных чертах лица, которые так впечатлили его, выявив интеллект и характер. «Wie geht's, Trudi?» — спросил он.

Она вздрогнула, потом взглянул на него. Один взгляд, и она повернулась и спокойно пошла дальше. — «Извините, мой господин. Вы ошиблись».

«Но, Труди!» — воскликнул он. — «Я Ланни Бэдд». — «Мое имя не Труди, и я не знаю вас, сэр». Если у Ланни и были какие-то сомнения в ее лице, но он был уверен в ее голосе. В нём звучали достаточно глубокие тона, дающие ощущения сильных чувств, которые спокойные черты, казалось, пытались подавить. Конечно, это была Труди Шульц. Но она не хочет его узнавать, или быть узнанной.

Первый раз Ланни встретил социалиста со времени начала его попыток спасти семью Робинов. Он нарочно держался подальше от них. Рик предупреждал его, что может произойти с его собственной репутацией, а теперь вот он увидел это! Он шел рядом с этим преданным товарищем, и быстро говорил, потому что она может прийти к месту назначения и захлопнуть дверь перед его носом, или отвернуться и запретить ему следовать за ней. — «Труди, пожалуйста, выслушайте, что я должен сказать. Я приехал в Германию, чтобы попытаться спасти Робинов. Сначала я вызволил из тюрьмы Йо-ханнеса, я вывез его, его жену с Рахель и ребенком во Францию. Теперь я вернулся, чтобы попытаться найти Фредди и освободить его».

«Вы ошибаетесь, сэр», — повторила молодая женщина. — «Я не тот человек, о каком вы думаете».

— Вы должны понять, что я должен был иметь дело с людьми, пользующихся здесь властью, и я не мог сделать это, если бы не выражал взгляды, приемлемые для них. Я не имею права говорить об этом, но я знаю, что могу доверять вам, и вы должны доверять мне, потому что мне, возможно, потребуется ваша помощь. А я ничего не добился с бедным Фредди. Я старался изо всех сил, чтобы найти кого-нибудь из его старых друзей, но я не смог. Вы должны понять, что я не стал бы бросать свои дела и не приехал бы сюда, если я не был предан ему и его делу. Я должен доверять кому-то, и я полагаюсь на вашу честь, не говорить никому о том, что я вам сказал. Я только что узнал, что Фредди в Дахау — Она остановилась как вкопанная и ахнула: «В Дахау».

— Он там находится в течение нескольких месяцев.

— Откуда вы знаете?

— Я не вправе говорить об этом. Но я абсолютно уверен.

Она зашагала дальше, но он подумал, что она едва держится на ногах. «Это так много значит для меня», — сказала она, — «потому что Люди и Фредди были арестованы вместе».

— Я не знал, что Люди арестован. Что с ним случилось?

— Я ничего не слышала от него или о нём после того, когда нацисты пришли и вытащили их обоих от нашего дома.

— А что там делал Фредди?

— Он пришел, потому что заболел, и ему нужно было место отлежаться. Я знала, что это опасно для него, но я не могла прогнать его.

— Нацисты искали Люди?

— Мы ушли в подполье и занимались нелегальной работой. Я была вдали от дома в то время, и сосед предупредил меня. Нацисты разорвали все на месте на куски, как если бы они были маньяки. Почему вы думаете, они взяли Фредди в Дахау?

— Это долгая история. Фредди представляет особый случай, будучи евреем и сыном богатого человека.

Ланни показалось, что молодая женщина ослабела, возможно, от этого шока, возможно, от беспокойства и страха, может быть от недоедания. Он не мог предложить ей присесть на какую-либо ступеньку, потому что это привлечёт к ним внимание. Он предложил: «Позвольте мне понести этот пакет».

«Нет, нет», — ответила она. — «Все в порядке».

Но он знал, что это не было так, и на земле его предков мужчины не позволяют женщинам носить тяжести. Он сказал: «Я настаиваю», и считал, что он был вежлив, когда он взял пакет из ее рук.

Тогда он тут же понял, почему она не хотела, чтобы он сделал это. Груз выглядел, как пакет с одеждой, и был мягким, как такой пакет, но его вес был больше любой одежды, когда-либо сделанной. Он пытался угадать: что в пакете, оружие, или это было то, что товарищи называют «литературой»? Последнее было более в соответствии с природой Труди, но Ирма указала, что нельзя на это рассчитывать. Небольшое количество оружия может весить столько же, как большое количество печатной продукции. И всё будет в равной степени опасно в эти времена. И вот Ланни идёт с оружием, или с литературой, или с тем и другим вместе!

Они должны были продолжать идти и говорить. Он спросил: «Как далеко вам идти?»

— Далеко.

— У меня есть машина, и я мог бы взять её и отвезти вас.

— Там нельзя останавливаться автомобилю, и я не могу допустить вас на место.

— Но мы должны поговорить. Вы позволите, Ирме и мне где-то встретиться с вами и взять вас в автомобиль? Там мы можем поговорить спокойно.

Она шла, молча, ничего не говоря. Потом сказала: «Ваша жена не сочувствует нашим идеям, геноссе Бэдд».

«Она не согласна с нами вообще», — признал он: «Но она лояльна ко мне и к Робинам».

— «Никто не надёжен в такое время, как это, за исключением тех, кто верит в классовую борьбу». Они снова шли, молча. Затем молодая художница продолжила: «Мне трудно сказать, но на карту поставлена не только моя жизнь, но и других, с кем я связана клятвой. Я должна рассказать им о сложившейся ситуации, но я знаю, что они не согласятся, чтобы я встречалась с вашей женой, или позволить ей знать о наших делах''. Он был немного шокирован, узнав, что думают товарищи о его браке. Но он не мог отрицать право Труди принимать решение по этому делу.

«Ладно», — сказал он. — «Я не буду упоминать вас, а вы не говорите про меня. Я полагаю, что среди вашей группы может быть шпион».

— Это мало вероятно, потому что наши враги долго не ждут, когда получают информацию. Они очень эффективны, и не оставляют никаких шансов. Вам опасно ходить со мной.

— Я сомневаюсь, что для американца могут быть серьезные неприятности, но если станет известно, что я был в контакте с социалистами, это может стоить мне возможности спасти Фредди.

— Конечно, встречаться нам неразумно.

— Это зависит от того, что может случиться. Как мы можем найти друг друга в случае необходимости?

— Туда, где я нахожусь, вам приходить нельзя. Если мне будет нужно увидеть вас, я пришлю вам неподписанное письмо. Я читала в газетах, что вы проживаете в отеле Адлон.

— Да, но я уезжаю завтра или на следующий день в Мюнхен, где буду в отеле Фир Яресцайтен. Однако письма будут пересылаться».

«Скажите, геноссе Ланни», — воскликнула она напряженным голосом: «Как вы думаете, у вас есть возможность выяснить, находится ли Люди в Дахау?»

— Я не могу сказать сейчас ничего определенного, но может оказаться, что я смогу что-то сделать для вас.

— Вы видите этот угол впереди нас, запомните его, и если у вас будут какие-либо новости для меня, пройдите здесь в воскресенье ровно в полдень, я буду ждать вас, и я пройду за вами к вашему автомобилю, но не приходите, если у вас нет ничего срочного.

— Вы имеете в виду, что будете приходить к этому углу каждое воскресенье?

— Пока остаётся шанс получить от вас информацию. Когда вы покинете Германию, я могу написать вам Жуан-ле-Пен.

«Ладно», — сказал он. И вдруг, внезапная мысль пришла к нему в голову: «Вам нужны деньги?»

— «У меня всё в порядке».

Но он знал, что пропагандистам всегда нужны деньги. Он не вынимал свой бумажник, что было бы подозрительно. Он сунул руку под пальто и свернул несколько банкнот в рулон. А потом сунул их в карман поношенного коричневого пальто. Он становился специалистом по распространению незаконных средств. То, что он дал ей, для социал-демократов, нелегальных или легальных, составит целое состояние. Он оставил ей объяснять, как она получила его.

Когда он вернулся в отель, Ирма сказала: «Ну, ты, должно быть, нашел несколько интересных картин!»

Он ответил: «Пару Менцелей, я думаю, стоит показать Золтану. Но произведения братьев Марисов меня разочаровали».

Период выставки Дэтаза в Берлине совпал с избирательной кампанией во всем Германском рейхе. Несомненно, это была самая странная избирательная кампания с момента, когда впервые находчивость родилась в человеческом мозгу. Гитлер уничтожил все другие политические партии и все законодательные органы двадцати двух германских земель. Убийствами и лишением свободы он уничтожил демократию, представительное правление, религиозную терпимость и все гражданские права. Но, будучи по-прежнему жертвой «комплекса законности», он настоял на том, чтобы немецкий народ поддержал то, что он сделал. Голосовать за то, что голосование не имеет смысла! А Рейхстагу заявить, что у Рейхстага нет власти! Полностью демократическое отречение от демократии!

Ланни подумал: «Существовал ли когда-нибудь с начала мира такой сумасшедший? Случалось ли когда-либо, что вся нация сошла с ума?»

Живя в центре этого огромного института невменяемости, Лан-ни Бэдд старался сохранять равновесие и не стоять постоянно на голове. Если было что-нибудь, что он не мог понять, его нацистские друзья были готовы объяснить, но там не было ни одного немца, от которого он мог услышать здравое слово. Даже Хьюго Бэр и его друзья, которые планировали «вторую революцию», все были верными гитлеровцами, объединяясь в том, что они считали возвышенной демонстрацией патриотизма. Даже члены светского общества не осмеливались проявить здравый смысл, кроме легкой улыбки, или взмаха ресницами, но так слабо, что нельзя быть уверенным, что это было на самом деле. Опасность была реальной даже для важных лиц. Только несколько дней спустя все увидели, как Герцог Филипп Альберт Вюртемберг угодил тюрьму за то, что забыл отдать свой голос в этом потрясающем национальном референдуме.

Гитлер поднял этот вопрос в середине октября, когда англичане в Женеве осмелились предложить «испытательный срок» в четыре года до разрешения Германии перевооружиться. Ответом фюрера на это был отзыв немецких делегатов из Лиги Наций и с Конференции по ограничению вооружений. При этом он обратился к немецкому народу с одним из своих красноречивых манифестов, которые он с удовольствием составлял. Он рассказал, как он любил мир и как он был готов разоружиться, если другие страны будут делать то же самое. Он говорил с ними о «чести». Он, автор Mein Kampf. А они ему верили, тем самым доказав, что они были именно тем, чем они, по его словам, были. Он провозгласил, что немецкий народ хотел иметь «равные права». И, только что лишив их всех прав, он задал им от имени правительства этот торжественный вопрос:

«Принимает ли немецкий народ политику своего национального Кабинета, как это закреплено здесь, и готов ли он заявить об этом, чтобы его заявление стало выражением его собственной точки зрения, его собственной воли и его святой поддержки?»

Таков был «референдум», прошедший месяцем позже. Кроме того, должны были состояться новые выборы в Рейхстаг, только с одним списком кандидатов, общим числом в 686 избранников фюрера, и во главе с ведущими нацистами Гитлером, Герингом, Геббельсом, Гессом, Рёмом и так далее. Одна партия, один список, а один кружок, куда можно поставить крестик, говорящий «да». Там не было места для «нет», а пустые бюллетени были признаны недействительными.

Для такого рода «выборов» фатерланд держали в беспорядочной суете в течение четырех недель. А денег было потрачено больше, чем когда-либо было потрачено всеми сорока пятью партиями на любых предыдущих выборах в Рейхстаг. Представления и спектакли, марши и пение, вынос «знамен крови», церемонии в честь нацистских мучеников. Плакаты и прокламации, факельные шествия, почетные караулы и нацистские приветствия, радио трансляции перед людьми, собранными на открытых площадях. А нескольких отказавшихся слушать отправили в концентрационные лагеря. До сих пор время молчания соблюдалось, как отдание чести погибшим в годы войны. Но теперь по всей Германии остановилась работа, и люди стояли в молчании с обнаженными головами. Все заводы перестали работать, тридцать миллионов рабочих стояли, слушая голос Адольфа Гитлера, выступавшего в огромном зале завода Си-менс-Шуккертверке в Берлине. После этого они остались на рабочих местах и проработали час сверхурочно, так что только они, а не их работодатели, имеют право на честь и славу, принося жертву фатерланду!

В яркий и приятный воскресный день в середине ноября массы немецкого народа выстроились перед избирательными участками по всей стране и даже на чужбине, а также на судах в открытом море. Они проголосовали в тюрьмах и даже в концентрационных лагерях. В конце дня штурмовики арестовали ленивых и беспечных. Более сорока трёх миллионов бюллетеней были опущены, и более чем девяносто пять процентов проголосовали за Гитлеровский рейхстаг и за торжественный референдум в поддержку мира и свободы. Ирма читала об этом и на следующий день, и в последующие дни после этого. Она была чрезвычайно впечатлена этим и сказала: «Ты видишь, Ланни, немцы действительно верят в Гитлера. Он то, что они хотят». Когда она прочитала, что интернированные в Дахау проголосовали двадцать против одного за человека, который их там запер, она сказала: «Это, кажется, говорит о том, что не все так плохо».

Муж ответил: «Мне кажется, что это говорит, что всё намного хуже».

Но он знал, что не было никакого смысла пытаться что-то объяснить. Это приведёт только к спорам. Он учился держать свои несчастья в глубине своей души. Его жена хорошо проводила время в Берлине, встречаясь с блестящими и уважаемыми личностями. А Ланни оставалось мучить себя размышлениями о деятельности и вероятных судьбах небольшой группы конспираторов в берлинских трущобах!

Он догадывался, что они делают. Он представил себе небольшой ручной пресс в задней части ателье, где печатались листовки, возможно, информация о Коричневой книге и ее откровениях о поджоге рейхстага, пожалуй, отклики внешнего мира. Всё для того, чтобы подержать мужество товарищей во времена страшных страданий. Возможно, Труди носила такую «литературу» тем, кто будет её распространять. Все они работали в постоянной опасности для жизни. И Ланни подумал: «Я должен помогать им. Я тот, кто может действительно что-то сделать, потому что я могу достать деньги, доставлять им информацию извне и передавать сообщения их товарищам во Франции и Англии».

Но потом он подумал: «Если я это сделаю, я разрушу счастье моей матери, моей жены и большинства моих друзей. В конце концов, я, вероятно, разрушу мой брак».

Приятно в начале зимы оставить плоскую равнину ветреной Пруссии и ехать по лесам и долинам уютной Южной Германии. Приятно приехать в красивый и сравнительно современный город и найти теплый прием в учреждении, носящем имя «Четыре времени года». Имя, которое говорило, что там были всегда готовы. Мюнхен был городом «Четырех сезонов». Его жизнь состояла из серии фестивалей, а питьё пива из Mafikrugen[173] было гражданским долгом.

Преданный Золтан приехал заранее и сделал все приготовления для выставки. Герр приват-доцент доктор философии Алоизий Винклер цу Штурмшаттен проявил свое искусство, и интеллектуалы Мюнхена были проинформированы о достоинствах новой школы изобразительного живописи. А также о социальной значимости молодой пары, которая дарует им своё внимание.

Утром пришли журналисты, как им было назначено. Они уже были проинформированы о том, что писала берлинская пресса о Дэтазе, о состоянии Барнсов и о важности Оружейных заводов Бэдд. Им также были известны факты, что Ланни был на охоте с генералом Герингом и однажды пил чай с фюрером. Молодая пара проявила приветливость, которую ожидали из страны ковбоев и кино. Ланни отвечал да, он очень хорошо знает Мюнхен. Он здесь купил несколько работ старых мастеров. Он назвал их и рассказал, в каких коллекциях нового мира они находятся. Он оказался в городе в самый исторический день десять лет назад и был свидетелем сцены, которая сделала Мюнхен навсегда известным. Защелкали лампы фотоаппаратов в то время, когда он говорил, напомнив ему о тех сценах на площади Мариенплац, когда были убиты нацистские мученики.

Интервью появились в свое время, и когда на следующий день открылась выставка, пришли толпы. Повторялась старая история с новыми людьми, и те, кто любит величие и славу, никогда не устают встречаться с герцогом и герцогиней XYZ и принцем и принцессой ZYX. Большое дело для искусства, когда дамы высшего социального положения появлялись в художественной галерее, чтобы воздать должное гению, хотя бы и мертвому. В то время как Пар-сифаль Дингл спрашивал дух мертвого художника, доволен ли он выставкой, и в то время как Ланни осматривал работы старых мастеров и старался сбить на них цену, Бьюти Бэдд и ее несравненная невестка были представлены важным персонам, принимали приглашения на обеды и ужины и собирали анекдоты, чтобы рассказать их супругам, а потом своим родственникам и друзьям.

Только одна вещь нарушала идиллию этой пары. То, что Марсель Дэтаз умер, когда Ирма была ещё ребенком, и он не имел возможности нарисовать её портрет. Таким образом, Бьюти получала большую долю славы, чем ей полагалось, и не было никакого способа, чтобы перераспределить её. Свекровь старалась быть скромной и не говорить о себе и своих портретах, когда Ирма была рядом. Но другие продолжали настаивать на этом, и ситуация становилась опасной. Бьюти спросила сына: «Кто сейчас является лучшим действующим портретистом?»

«А тебе зачем?» спросил он с удивлением.

«Потому что, ты должен немедленно заказать ему портрет Ирмы. Во-первых, это станет сенсацией, а во-вторых, поможет сохранить ее интерес к искусству».

«Жаль, что Сарджент[174] умер!» — усмехнулся Ланни.

«Не шути об этом», — настаивала мать. «Непростительно, когда толпы приходят и посмотреть на портреты увядшей старой женщины, которая ничего не значит, а рядом находится женщина в расцвете своей красоты».

«Искусство вечно, а цвет лица мимолетен», — ответил неисправимый сын.

В Мюнхене произошло событие гораздо большего значения, чем выставка Дэтаза, в результате чего город был расцвечен флагами. Рейхсканцлер, фюрер НСДАП, проехал и пролетел всю страну с предвыборными речами. После подавляющего триумфа он искал место тихого уединения, чтобы подумать и поразмышлять о новой политике. И теперь, обновленный и вдохновлённый, он приехал в свой любимый город, где было создано его движение, и где был заслужен его мученический венец. Здесь он был бедным Schlawiner, так здесь называли человека, у которого не было средств к существованию. Landstreicher, который произносил дикие, полубредовые речи, и люди слушали его, потому что для них это было Gaudi, или то, что называют «потехой». Мюнхен видел его бродящим по городу подавленным, неотесанным в его рыжем поношенном плаще с тяжелой палкой от собак из-за страха врагов, которые, однако, не обращали на него внимания.

Но теперь он одержал победу над всеми. Теперь он стал хозяином Германии, и Мюнхен праздновал его приезд флагами. Здесь, в Коричневом доме у него был главный штаб партии. Великолепное здание, которое сам Адольф отремонтировал и украсил по своему вкусу. Он, несостоявшийся архитектор, создал нечто настолько изящное, что его последователи восторгались, когда посещали это место, и давали новые обеты верности своему лидеру и его всепобеждающей мечте.

Мейбл Блэклесс, она же Бьюти Бэдд, она же мадам Дэтаз, в свое время покоряла вершины, и у неё еще осталось воображение. «Лан-ни!» — воскликнула она. — «Как ты думаешь, ты смог бы устроить, чтобы он пришел на выставку? Это будет стоить миллион долларов для нас!»

«Конечно, стоит подумать об этом», — уступил сын.

— Не откладывай! Звони Генриху Юнгу и проси его приехать. Заплатишь ему все, что он захочет, и мы все внесём нашу долю.

— Он много не захочет. Он не жадный человек.

Молодой нацистский чиновник был потрясен этим предложением. Он боялся, что это было далеко за пределами его полномочий. Но Ланни призвал его принять участие в большом событии. Он много работал в избирательной кампании и, безусловно, имеет право на отдых в течение нескольких дней. Как можно лучше провести их, чем выразить своё восхищение фюреру и показать ему картины того жанра, который он одобрял?

«Вы можете принести их к нему, если он так предпочтёт», — предложил Ланни. — «Мы закроем выставку на один день, отберём самое лучшее и доставим картины, куда он захочет». Он говорил с рвением, имея в рукаве другую схему. Он не думал просто о повышении цены своего семейного имущества. — «Если вы можете уехать сразу, берите самолет. Нельзя терять время».

«Herrgott!» — воскликнул бывший лесник. Он был на небесах.

Потом Ланни заказал междугородний вызов Курта Мейснера в Штубендорфе. Курт отказался от приглашения в Берлин, потому что он не мог позволить себе такую роскошь и не хотел быть обязанным. Но теперь Ланни мог сказать: «Это бизнес. Ты окажешь нам услугу, а также фюреру. Ты сможешь сыграть ему свои новые композиции, и это, безусловно, скажется на твоей карьере. Генрих тоже приедет, и мы покрасим город в коричневый цвет». Он предположил, что была правильная национал-социалистическая формула!

Ирма взяла трубку и добавила: «Приезжайте, Курт. Для Ланни это будет очень хорошо. Я хочу, чтобы он понял ваше движение и научился вести себя». Для апостола и пропагандиста невозможно было устоять перед таким приглашением. Ирма добавила: «Возьмите самолет из Бреслау, если так быстрее. Мы зарезервируем для Вас номер».

Это стало приключением для Бьюти Бэдд. Шесть лет прошло с тех пор, как Курт покинул Бьенвеню и не вернулся. Он нашел себе жену, а она мужа, и теперь они встретятся, как старые друзья, будут рады видеть друг друга, но их радушие будет тщательно отмерено. А их воспоминания будут походить на картины Марселя, висящие на стенах, но не для публичного показа.

Парсифаль Дингл был здесь, и он много слышал о чудесном немецком композиторе, который так долго жил у Бэддов. Ему не сказали, что Курт был любовником Бьюти в течение восьми лет, но он не мог не догадаться. Он никогда не задавал вопросы, что противоречило его философии. Мудрый и сдержанный джентльмен с седыми волосами, он нашел себе исключительно удобное гнездо и осторожно устраивался в нем, не занимая места больше, чем ему было положено. Он совершенствовал свою душу, наслаждался этим процессом и ничего не желал больше. Если немецкий музыкант, который читал Гегеля, Фихте и других философов своей страны, пожелает задать вопросы о внутренней жизни, Парсифаль будет рад ответить на них. В противном случае он будет слушать игру Курта на пианино в их номере и самостоятельно оценивать музыку.

Дружба для Ланни Бэдда всегда была одним из ценнейших подарков судьбы. Теперь он снова был счастлив быть с Куртом и Генрихом. Однако он был разорван пополам, потому что был на самом деле не с ними, а лгал им. Как странно использовать привязанность как камуфляж. Чувствовать симпатию и единство, но на самом деле не чувствуя их, а все время действовать против них! Дружба у Лан-ни была с Фредди, а Фредди и эти двое были врагами. С каким-то странным раздвоением личности, Ланни любил всех троих. Его дружба с Куртом и Генрихом еще жила, и в своих чувствах он вернулся в старые времена в Штубендорф двенадцать лет назад, когда он там впервые встретил сына главного лесничего. По правде говоря, Генрих уже тогда был нацистом, но тогда Ланни ещё не понял, что представлял собой нацизм, ну и Генрих тогда не представлял, что это такое. Это было видение прогресса Германии, её духовности, созидания, а не разрушения, выигрыш для немецкого народа без проигрыша для евреев, социалистов, демократов или пацифистов, всех тех, кого нацисты теперь держали в своих застенках.

Трое говорили о старых временах и были заодно. Они говорили о музыке Курта и по-прежнему были заодно. Но тогда Генрих стал говорить о своей работе и о последних событиях в партии и государственных делах, Ланни сразу пришлось начать лгать. Для него уже было недостаточно, чтобы молчать, как он делал раньше. Нет, когда молодой партийный чиновник пришёл в восторг от этой чудесной победы на выборах, Ланни должен был повторять: «Herrlich!» Когда Курт заявил, что позиция фюрера за мир и равенство среди народов была великим актом государственной мудрости, Ланни должен был сказать: «Es hat was heroisches». И все время в душе думал: «Кто из нас сошёл с ума?»

Нелегко придерживаться убеждения, что ваша точка зрения является правильной, и что все люди вокруг неправы. Это касается не только пионеров мысли, героев, святых, мучеников, но и сумасшедших и «винтиков», которых насчитывается в мире миллионы. Когда один из этих «винтиков» сумел убедить большую часть великого народа, что он прав, пять процентов должны остановиться и спросить себя: «Почему?» Особенно это было верно для одного такого, как Ланни Бэдд, который не был ни пионером, ни героем, ни святым, и, конечно, не хотел становиться мучеником. Все, что он хотел, это чтобы его друзья не ссорились и не заставляли его выбирать между ними. Курт и Рик были в ссоре с июля 1914 года, и Лан-ни пытался их помирить. Никогда он не казался менее успешным, чем сейчас, когда пытается действовать в качестве секретного агента Рика, Фредди и генерала Геринга, всех в одно и то же время!

Они обсуждали проблему, как подойти к канцлеру Германии, и договорились, что Курт был лучшей кандидатурой, чтобы сделать это. Он был старше всех и единственным претендовавшим на величие. Курт позвонил секретарю фюрера в Коричневом доме и сказал, что хотел бы не просто сыграть на пианино для своего любимого вождя, но и привести с собой старого друга фюрера, Генриха Юнга, и молодого американца, Ланни Бэдда, который посещал фюрера в Берлине несколько лет назад. Ланни должен был принести образец картин Марселя Дэтаза, у которого была тогда персональная выставка, и который был высоко оценен в прессе. Секретарь пообещал доложить этот вопрос канцлеру лично, а композитор добавил, где его можно застать. Излишне говорить, что он ещё добавил и к своей важности, потому что он жил в одном из самых модных отелей Мюнхена, с причудливым названием «Четыре времени года».

Ирма пригласила Курта в свой будуар для приватного разговора. Она была в сговоре с ним против своего мужа — конечно, только для собственного блага мужа. И Курт, в интригах имевший профессиональную подготовку, был в восторге от этой ситуации. Разумная молодая жена может стать спасением для Ланни, если убедить его следовать ее советам. Ирма объяснила, что Ланни в этой поездке вел себя рационально. И его картинный бизнес, который, казалось, интересовал его больше, чем что-либо еще, шёл хорошо. Но по-прежнему Фредди был у него на уме. Он был убежден, что Фредди был невиновен ни в каком преступлении. «Я не могу заставить его говорить об этом», — пожаловалась Ирма — «но я думаю, что кто-то сказал ему, что Фредди находится в концентрационном лагере. Это стало своего рода его навязчивой идеей».

«Он предан своим друзьям», — сказал композитор, — «и это прекрасное качество. Он никогда, конечно, не понимал того, что евреи сделали в Германии. Их тлетворного влияния на нашу национальную жизнь».

«Вот, что я боюсь», — объяснила Ирма — «у него может появиться соблазн поднять этот вопрос у фюрера. Как вы думаете, это будет плохо?»

— Это может закончиться очень плачевно для меня. Если фюрер подумает, что я привёл Ланни для этой цели, он сделает невозможным для меня, когда-либо увидеть его снова.

— Вот этого я и боюсь. И, возможно, было бы разумно, если бы вы поговорили с Ланни об этом и предупредили его не делать этого. Конечно, не говоря ему о нашем разговоре на эту тему.

— Естественно, нет. Вы можете всегда рассчитывать на мою осторожность. Мне будет легко поднять этот вопрос, потому что Лан-ни говорил со мной о Фредди в Штубендорфе.

Так получилось, что Курт побеседовал с Ланни сам, не осознав главной причины своего приглашения в Мюнхен. Ланни заверил своего старого друга, что у него не было и мысли просить фюрера об этом деле. Он понимал, что это было бы серьезным нарушением приличий. Но Ланни не мог не беспокоиться о своем еврейском друге, и Курт тоже должен быть обеспокоенным, сыграв с ним столько дуэтов, и, зная, какой он прекрасный и тонкий музыкант. Ланни сказал: «Я встретил одного из старых соратников Фредди и знаю, что он находится под арестом. Я перестану себя уважать, если я не попытаюсь сделать что-то, чтобы помочь ему».

Так двое возобновили свою старую близость. Курт, на один год постарше, по-прежнему выступал в качестве наставника, и Ланни, скромный и неуверенный в себе, взял на себя роль ученика. Курт объяснил развращённый и антиобщественный характер еврейства, и пусть Ланни в этом убедится сам. Курт объяснил основные заблуждения социал-демократии, одно из еврейских извращений мысли, и как она позволила использовать себя в качестве прикрытия для большевизма, даже когда, как в случае Фредди, её преданные сторонники не знали, какой основной цели они служили. Лан-ни внимательно слушал, и становился все более и более уступчивым, а у Курта соответственно повышалось его настроение. В конце беседы Курт пообещал, что, если они будут иметь счастье быть принятыми фюрером, то он изучит настроение великого человека. И если это может быть сделано без обиды, то он поднимет вопрос о родственнике Ланни и попросит фюрера, чтобы тот оказал честь, дав указание о его освобождении, под обещание Ланни вывести его из Германии и смотреть за ним, чтобы тот ничего не писал и не говорил против фатерланда.

«Но ты не поднимай вопрос», — предупредил Курт. Ланни обещал торжественно, что и думать не будет о таком нарушении приличия.

Они ждали в отеле, пока не пришло сообщение. Фюрер был рад их видеть на следующее утро в Коричневом доме. И будьте уверены, они будут вовремя!

И настал один из тех первых зимних дней, когда солнце ярко и воздух пьянит, и они хотели пойти пешком. Но им надо было нести картину Сестра милосердия, и Ланни пришлось вести их на машине. Генрих, который привык с юности работать руками, предложил сам отнести картину в Коричневый дом. Но Бьюти настояла, что всё надо делать, как подобает, и картину понесёт служитель отеля в униформе. Она сама позвонила в управление отеля, чтобы организовать дело. Но они всё взяли на себя. Никаких денег, фрау Бэдд, и отдельный автомобиль, если вы хотите. Какой отель в Германии откажется от чести доставить картину фюреру? Эта весть распространилась, как лесной пожар через весь отель, и трое молодых людей стали центром внимания всех глаз. Фюрер, как они узнали, был знакомой фигурой в этом фешенебельном отеле. В течение многих лет здесь его развлекали два преданных ему богатых сторонника, один из них был производителем пианино, а другой прусским графом, чья жена получила известность из-за своего чрезвычайного дружелюбия со многими коридорными. Ирма узнала все об этом, потому что оттачивала свой немецкий на одной сотруднице учреждения. В большом отеле Европы всегда найдется место для сплетен!

Коричневый дом размещался на Бриннерштрассе, одной из самых красивых улиц в Германии. Район был зарезервирован для миллионеров, принцев и высших сановников государства и церкви. На самом деле, непосредственно через дорогу был дворец папского нунция, и поэтому представители двух конкурирующих конфессий Мюнхена могли следить друг за другом из своих окон. Дипломатический представитель скромного еврейского плотника мог разглядывать квадратный фасад трехэтажного здания, расположенного вдали от улицы и окруженного высокими заборами. Поверх него большой флаг со свастикой развивался на ветру, который дул со снежных Альп. У его солидных дверей день и ночь стояли два вооруженных штурмовика. Если бы католическому прелату случилось понаблюдать за домом в то утро, то он увидел бы, как перед нацистским зданием остановился роскошный Мерседес. Из него вышли молодой голубоглазый блондин в форме нацистского чиновника, высокий прусский отставной артиллерийский капитан с длинным и несколько строгим лицом и модно одетый молодой американец с каштановыми волосами и тщательно подстриженными усами. А также служитель отеля в серой форме с медными пуговицами, несший картину в большой раме, завернутую в ткань.

Все четверо зашагали по дорожке, и все, кроме служителя, отдали нацистский салют. Форма Генриха представляла власть, и они прошли в фойе со свастиками, большими и малыми, на потолке, окнах, дверных ручках, в бра и ограждающей решётке. Они пришли немного раньше времени, и Генрих повел их по внушительный лестнице и показал им Сенаторский зал, с мемориальными досками нацистских мучеников у внешних дверей. Внутри были сорок знамён с бронзовыми орлами и красивые красные кожаные кресла для «сенаторов», кто бы они ни были. Очень часто здесь они встречаться не могли, все распоряжения отдавал фюрер. «Prachtvoll!» — комментировали Генрих и Курт. Ланни предательски подумал: «Это результат сделки с Тиссеном и другими королями стали».

Офисы Гитлера и его сотрудников были на том же этаже, и ровно в назначенный час их провели в строгий рабочий кабинет главы нацизма. Они отдали салют, и он встал и радушно их приветствовал. Он вспомнил Ланни и пожал ему руку. — «Willkommen, Herr Budd. Сколько времени прошло с тех пор, когда мы виделись, более трех лет? Как летит время! У меня не было возможности его заметить, не говоря уже о том, чтобы приятно его провести».

Ещё раз Ланни почувствовал эту мягкую влажную рука, еще раз заглянул в эти серо-голубые глаза, сидящие на бледном пастообразном лице, располневшем к настоящему времени. Ади набирает вес, несмотря на или, возможно, из-за его проблем желчного пузыря. Глядя на него, Ланни подумал еще раз, что здесь он сталкивается с величайшей тайной мира. Можно было обойти всю Европу и не найти более ничем не примечательного человека. Этот фюрер фа-терланда имел всё, чтобы выглядеть, как посредственность. Он был меньше ростом, чем любой из его трех гостей. В своём простом деловом костюме в белой рубашке с черным галстуком, он, возможно, походил на продавца в бакалее или коммивояжера, путешествующего с тоником для волос. Он не делал физических усилий, и его тело было дряблым, плечи узкие, а бедра широкие, как у женщины. По показателям арийской чистоты его можно было бы причислить к дворнягам, да и то с натяжкой. У него были прямые густые темные волосы. И он носил одну длинную прядь волос, как Ланни в детстве. Видимо единственное, за чем он тщательно ухаживал, были абсурдно маленькие чаплинские усы.

Раньше наблюдая за ним в его берлинской квартире, Ланни думал: «Это сон, и немецкий народ проснется». Но теперь они были более глубоко потрясены, чем когда-либо, и Ланни, пытаясь отгадать загадку, решил, что здесь было воплощение Kleinburgertum[175]. Средний немец, маленький человек, «человек с улицы». Потерпев поражение и подавленные, миллионы таких людей нашли свой образ в Ади Шикльгрубере, поняли его и верили его обещаниям. Черты, которыми он отличался от них — не ест мясо, а не напивается, когда может — это сделало его романтической фигурой, вдохновляющим лидером и великой душой.

Служитель отеля стоял в дверном проеме с картиной, остающейся на полу. Он придерживал ее левой рукой, протягивая правую руку вперед и вверх в постоянном приветствии. Фюрер заметил его и спросил: «Что это вы принесли мне?»

Ланни объяснил ему, и они поставили картину на стул. Служитель стоял у стула, крепко держа картину, но не попадая в поле зрения. Гитлер отошёл на должное расстояние, и Ланни торжественно снял покров. Все стояли неподвижно и молча, пока великий человек смотрел.

«Прекрасная вещь!» — воскликнул он. — «Таким, я считаю, должно быть произведение искусства. Француз, вы говорите? Вы можете быть уверены, что у него были немецкие предки. А кто это женщина?»

«Это моя мать», — ответил Ланни. Он делал это заявление сотни раз в своей жизни. Мюнхен был пятым большим городом, где он присутствовал на выставке.

— Красивая женщина. Вы должны гордиться ей.

«Я горжусь», — сказал Ланни, и добавил: — «Картина называется Сестра милосердия, художник был тяжело ранен на войне, а потом его убили. Вы можете видеть, что он чувствовал, когда писал».

«О да!» — воскликнул Ади. — «Я тоже был ранен и знаю, какие чувства испытывает солдат к женщине, которая его выхаживает. Кажется, что великое искусство приходит только через страдание».

— Так нам говорил ваш Гете, герр рейхсканцлер.

Тишина, пока Гитлер повторно изучал живопись. «Чисто арийский тип», — прокомментировал он. — «Духовный тип, который поддается идеализации». Он посмотрел еще немного, и сказал: «Сострадание является одной из арийских добродетелей. Я сомневаюсь, что низшие расы способны чувствовать это так глубоко».

Это продолжалось довольно долго. Фюрер смотрел, а затем делал замечание, и никто не осмеливался говорить, если он не задавал вопрос. — «Этот вид искусства говорит нам, что жизнь полна страданий. Великой задачей человечества должно стать уменьшение его, насколько это возможно. Вы согласны с этим, герр Бэдд?»

— Конечно, и я знаю, что это было главной идеей жизни Марселя.

— Это задача высшей расы. Только она сможет это выполнять, потому что у неё есть и ум, и добрая воля. Ланни боялся, что он повторит вопрос: «Вы согласны с этим» и пытался придумать, как ответить, не вступая в пререкания. Но вместо этого, фюрер продолжал информировать его: «Это должно стать нашим руководящим принципом в жизни. Здесь в этой комнате представлены три великих национальности мира: немцы, французы, американцы. Какую пользу получит мир, если эти народы объединятся, чтобы защитить свою арийскую чистоту и гарантировать господство права во всем мире! Как вы думаете, добьёмся мы этого в наше время?»

— К этой цели надо стремиться герр рейхсканцлер. Каждый должен делать то, что он может.

— Можете не сомневаться, что я буду, герр Бэдд. Скажите это всем, кого вы знаете.

Хозяин Германии вернулся на своё место за столом. — «Я благодарю вас за то, что вы показали мне этот портрет. Я понимаю, что у вас проходит выставка?»

— Да, господин рейхсканцлер, Вы окажете нам честь, если придёте. Если вы предпочитаете, я принесу другие образцы работы.

«Я хотел бы суметь сделать это. Кроме того», — поворачиваясь к Курту — «Я надеюсь, что вы придете в мою квартиру, где у меня есть рояль. Но я боюсь, что я должен уехать в Берлин. Я был счастливее, когда у меня на руководстве была только политическая партия, а теперь, увы, у меня есть ещё и правительство. И, следовательно, любитель музыки и искусства вынужден отдать все свое время и внимание ревности и соперничеству маленьких людей».

Просмотр картины закончился, и служитель её унёс, пятясь и кланяясь на каждом шагу. Фюрер обратился к Курту и спросил о его музыке. Он поднял композитора до небес, сказав, что Курт оказал реальную услугу его делу. — «Мы должны показать миру, что мы, национал-социалисты, можем порождать талант и даже гений, равный лучшим образцам прошлого. Наука должна вдохновить высшую расу подняться на новые высоты, и, если это возможно, повести за собой низшие племена».

Он повернулся к Генриху. Он хотел услышать все, что молодой чиновник мог рассказать ему о Гитлерюгенде и его достижениях. Умелый глава огромной организации получал данные о личностях и операциях, которыми он руководил. Он задавал наводящие вопросы, наблюдая за ответчиком полузакрытыми глазами. Он мог быть уверен, что этот чиновник рассказывал ему правду, но она будет приукрашена энтузиазмом молодого человека. Генрих был едва ли одним, кто мог сообщить о закулисных интригах и предательстве. «Я бы хотел иметь больше молодых людей, таких как вы», — задумчиво заметил рейхсканцлер.

«У вас есть тысячи таких, мой фюрер», — ответил с восхищением экс-лесник. — «Люди, которых вы никогда не имели возможность увидеть».

«Мои сотрудники пытаются уберечь меня, как будто я восточная деспот», — сказал Ади. — «Они говорят мне о физической опасности, но я знаю, что это моя судьба, чтобы жить и делать свою работу».

Беседа продолжалась довольно долго, Ланни был как на иголках, опасаясь, что великий человек может подняться и сказать: «Мне очень жаль, но мое время ограничено». Никто не мог себе представить, у кого хорошее настроение. Ланни смотрел на Курта, и даже подмигнул ему, но только Курт не отрывал глаз от своего хозяина и руководителя. Ланни пытался применить телепатию, думая, так напряжённо, как мог: «Теперь! Теперь!»

«Майн фюрер», — промолвил Курт, — «прежде чем мы покинем вас, есть нечто, что, по мнению моего друга Бэдда, я должен вам сказать».

— Что это?

— Большое несчастье, но не по его вине. Так случилось, что его сводная сестра вышла замуж за еврея.

«DormerwetterГ — воскликнул Адольф. «Ужасная новость!»

Я должен добавить, что её муж прекрасный концертирующий скрипач.

У нас есть много арийских артистов, и нет необходимости искать кого-нибудь из этой осквернённой расы. Как зовут этого человека?

Ганси Робин.

«Робин? Робин?» — повторил Гитлер. — «Разве он не сын того самого пресловутого спекулянта, Йоханнеса?»

— Да, мой фюрер.

— Она должна развестись с ним. Великий человек повернулся к Ланни. — «Мой юный друг, вы не должны допустить продолжение такого безобразия. Вы должны использовать всё своё влияние, вы, ваш отец и другие мужчины в семье».

— Так случилось, что пара любит друг друга, герр рейхсканцлер, а также, она его аккомпаниатор, и в настоящее время играет с ним в турне по США.

— Но, герр Бэдд, это омерзительно и стыдно в таком вопросе признавать соображения житейских удобств. Ваша сестра нордическая блондинка, как вы?

— Даже более того.

— Тем не менее, она выступает со сцены перед публикой и рекламирует свой позор! И думаю, что она в будущем совершит преступление против своих детей!

— У них нет детей, герр рейхсканцлер. Они посвятили свою жизнь искусству.

— Это является не меньшим актом осквернения расы. Есть у нее дети или нет, она оскверняет свое тело. Вы не в курсе, что мужская семенная жидкость поглощается женщиной, и, таким образом, ее кровь становится отравленной подлой еврейской эманацией? Это ужасная вещь, и если бы это была моя сестра, я предпочел бы видеть ее мертвой. В самом деле, я бы ее убил, если бы узнал, что она собирается совершить акт измены своей расе.

— Я извиняюсь, герр рейхсканцлер, но в Америке мы разрешаем молодым женщинам самим выбирать своих мужей.

— И что в результате? Вы получаете ублюдочную расу, где каждый мерзкий и ухудшающий фактор может действовать свободно, и каждый вид деградации, физической, интеллектуальной, нравственной процветает беспрепятственно. Это прямая дорога в ад, если вам угодно. Но будьте уверены, что мы, немцы, будем сохранять чистоту нашей крови, и нас не соблазнить хитрыми словами о свободе, терпимости, гуманизме, братской любви и покое. Ни один еврей-монстр не станет моим братом, и если я найду хоть одного из них, кто попытается сожительствовать с арийской женщиной, я разобью ему череп, как поётся в песне наших штурмовиков: Бей черепа еврейской своры! Простите меня, если я говорю прямо, но это правило моей жизни, это обязанность, с которой я был послан в этот мир. Вы читали Mein Kampf?

— Да, герр рейхсканцлер.

— Вы знаете, чему я там учил: Еврей искусный подстрекатель уничтожения Германии. Они, как я назвал их, истинные черти, с мозгом чудовища, а не человека. Они настоящие Untermenschen. Существует учебник Германа Гауха под, названием Neue Grundlage der Rassenforschung²⁰¹, который в настоящее время принят в наших школах и университетах, и который рассказывает с научным авторитетом истины об этой одиозной расе. Наш выдающийся ученый разделяет млекопитающих на две группы, в первую попадают арийцы, а во вторую не-арийцы и всё остальное животное царство.

Вы случайно не видели эту книгу?

— Я слышал её обсуждение, герр рейхсканцлер.

— Вы не признаете её компетенцию?

— Я не ученый, и мои признание или отказ не будет иметь никакого значения. Я слышал довод, объясняющий, что евреи должны быть людьми, потому что они могут спариваться с арийцами и представителями нордической расы, и не могут с животными.

— Доктор Гаух утверждает, что нет доказательств, что евреи не могут спариваться с обезьянами и другими обезьяноподобными. Я предлагаю, что немецкая наука может внести важный вклад, спарив мужские и женские особи евреев с обезьянами, и так продемонстрировать миру факты, которые мы, национал-социалисты, утверждали в течение многих лет.

Хозяин всей Германии сел на одну из двух своих любимых тем, второй была большевизм. Опять Ланни наблюдал феномен, когда не было разницы между аудиториями из трех человек или из трёх миллионов. Сонный взгляд говорящего устремился на несчастного грешника, стремясь воздействовать на него гипнотически. Тихий голос стал пронзительным фальцетом. Что-то новое появилось в человеке, демоническое и по-настоящему страшное. Обвинения, как удары молотка, били по разуму Ланни. Молодого американского плейбоя необходимо было заставить понять чудовищный характер измены, которую он совершил, попустительствуя осквернению священной арийской крови своей сестры. Так или иначе, зло должно быть немедленно предотвращено. Человек, который был назначен судьбой, чтобы спасти мир, должен доказать свою власть здесь и сейчас, и вернуть эту заблудшую овцу обратно в нордический загон. «Отрава!» — кричал фюрер нацистов. — «Яд! Яд!».

В Новой Англии двоюродный прадед Ланни Эли Бэдд рассказал ему историю охоты на ведьм в Массачусетсе в давние времена. «Фанатизм разрушитель разума», — сказал он. Здесь он был в другой форме — страхи, фантазии, рожденные в душевных муках, видение сверхъестественных злых сил в заговоре разрушить все, что было хорошего и справедливого в жизни человека. Ади действительно любил немцев: их добродушие, их преданность и уважение, их прекрасные песни и благородные симфонии, их науку и искусство, их культуру в ее тысячах формах. Но здесь присутствовала сатанинская сила, заговор, интриги день и ночь, чтобы разрушить все это. Die Juden sind schuld!

Да, в буквальном смысле, евреи были виновны во всем. Гитлер назвал список их многочисленных преступлений. Они привели в Германию революцию, они подорвали ее патриотизм и дисциплину, и в час ее величайшей опасности они ударили ее в спину. Евреи помогли сковать её жестоким диктатом Версаля, а затем заковали ее руки и ноги в цепи бедности. Они создали инфляцию, они придумали план Дауэса, план Юнга и рабство системы процентных ставок и репараций. Еврейские банкиры были в союзе с еврейскими большевиками! Они совратили всю немецкую культуру — театр, литературу, музыку, журналистику. Они прокрались в профессии, науку, школы, университеты. И, как всегда, они осквернили и привели в упадок всё, чего коснулись. Евреи наше бедствие!

Это продолжалось в течение, по крайней мере, полчаса. И никто не смел вставить слово. Тирады оратора выскакивали так быстро, что его предложения спотыкались друг о друга. Он забывал заканчивать их, он забывал грамматику, он забывал правила приличия и использовал слова обитателей дна Вены, где он и набрался своих идей. Пот выступил на его лбу, а его чистый белый воротник начал слабеть. Короче говоря, он дал тот же спектакль, свидетелем которого был Ланни в Burgerbraukeller Мюнхена более десяти лет назад. Но то была огромная пивная с двумя или тремя тысячами людей, а то, что было здесь, можно сравнить с оркестром из ста инструментов, включая восемь тромбонов и четыре басовых тубы, играющих увертюру к Летучему голландцу в небольшую комнате.

Вдруг оратор остановился. Он не спросил: «Разве я не убедил вас?» Это было бы выражением сомнения, что посланный небесами евангелист никогда не признает. Он сказал: «Теперь, герр Бэдд, идите и исполните свой долг. Соблюдайте одно простое правило, которого я придерживался с тех пор, как основал это движение. Не говорить с евреем, даже по телефону». Потом резко: «У меня есть другие обязательства, и вы должны меня извинить».

Трое быстро попрощались. И когда они были снаружи, Ланни, в своей роли секретного агента, заметил: «Никто не может сомневаться в том, что он возбуждает свою аудиторию».

Когда он вернулся в отель вместе с женой и матерью, он воскликнул: «Ну, теперь я знаю, почему Геринг держит Фредди.»

«Почему?» — с большим волнением спросили они.

Ланни ответил в холодной ярости: «Он собирается скрещивать его с самкой обезьяны!»

Ланни должен был закончить свою игру в соответствии с правилами. Он не должен позволить любому из этих друзей обнаружить, что их пригласили сюда исключительно в надежде убедить Гитлера освободить еврейского пленника. Их пригласили для дружбы, для общения, для музыки и искусства. Ланни и Курт, как в старые времена, должны играть на фортепиано дуэты. Золтан должен показать им две Пинакотеки[176] и продемонстрировать им пользу своих художественных знаний. Бьюти и Ирма должны надеть свои лучшие одежды и сопроводить их в Национальный театр на Мейстерзингеров и в Театр принца-регента на Эгмонта Гете. Потом должен быть ужин, на который на встречу с ведущим композитором будут приглашены выдающиеся личности музыкального мира. После симфонического концерта в концертном зале ТонХалле, Ланни выслушал сугубо технические комментарии Курта по поводу дирижёра и изданных там звуков. Звуки были тяжёлы, холодны и сверкали. Им не хватало «тела», Курт имел в виду, что там отсутствовала пропорция между низкими, средними и высокими регистрами. Он обвинил слишком пылкого капельмейстера в преувеличении своих нюансов, излишнем расширении и сжатии уровня громкости, суетливости перед своим оркестром, как старая курица перед слишком большим выводком цыплят. Конечно, недостойная техника, и которая ни в коем случае не подходит к исполнению Героической симфонии Бетховена.

Но для Ланни казалось более важным попытаться понять, что композитор этой благородной симфонии хотел сказать ему, чем беспокоиться о деталях чьего-то исполнения. Последний раз Ланни слушал эту симфонию вместе с семьей Робинов в Берлине, и он вспомнил, тихие восторги Фредди. Фредди не был одним из тех музыкантов, которые прослушали так много музыки, что устали от неё, и могли думать только о технике, личностях и других посторонних вопросах. Фредди любил Бетховена, как если бы он был сыном композитора. Но теперь отец и сын были разлучены. Фредди не мог играть Бетховена по указу Генриха, потому что он был евреем. И, конечно, у него не было никаких шансов услышать Бетховена в Дахау. Ланни не мог думать ни о чем другом, и симфония стала мольбой великому мастеру о его приговоре тем, кто узурпировал его влияние и его имя.

В работах Бетховена сильная тема попирает и гремит, а нежная тема веселит и умоляет. Можно интерпретировать симфонию, как мольбу о пощаде и любви против жестокости и угнетения в мире. Можно считать, что мрачная, доминирующая тема представляет эти жестокости, или, возможно, она означает то, что поднимается в душе, чтобы противостоять им. Так или иначе, для Ланни увертюра Героической стала «темой Фредди», и Бетховен защищал его от ненавистных нацистов. Великий демократ из старой Вены пришёл в ТонХалле в Мюнхене и положил руку на горячий лоб Ланни и сказал ему, что тот был прав, и что он и его еврейский друг были свободны идти с Бетховеном на поля сражений души и танцевать с ним на счастливых лугах.

Возможно ли, что Бетховен не стал бы презирать нацистов и противостоять им? Он посвятил свою симфонию Наполеону, потому что считал, что Наполеон представлял освободительные силы французской революции, но он разорвал титульный лист с посвящением ему, узнав, что Наполеон короновал себя императором Франции. Он положил на музыку Шиллеровскую Оду к радости, пославшую поцелуй всему миру и провозгласившую, что все люди стали братьями. Конечно, он не мог исключить евреев из человеческого рода и отверг бы тех, кто построил своё движение на ненависти.

Это была нужная ему музыка. Она давала напористость и силу. Душа Бетховена защищала себя, защищала всё немецкое от тех, кто оскверняет это. «Тема Фредди» умоляла, буйствовала и бушевала в могучих усилиях, как гремели литавры. Молодой идеалист говорил своим друзьям, что не был уверен, что у него есть моральные силы противостоять своим врагам. Но здесь, в этой симфонии он нашёл их. Здесь он одержит победу и будет торжествовать. Но затем нахлынут орды, собьют и растопчут его. Когда увертюра подошла к кульминации, руки Ланни были плотно сжаты, и пот выступил на лбу.

Резкий, величественный марш Бетховена прошёл через нацистские концентрационные лагеря, как Ланни проходил их так много раз в своём воображении. Это были горе и страдания сотни тысяч лучших умов Германии. Бетховен скорбел вместе с ними, рассказывая им, что черная трагедия может обернуться красотой безграничных сил души. Финал симфонии была победа. Но она была далеко, и Ланни не мог себе представить, как её достичь. Он мог только цепляться за руку великого мастера, как маленький ребенок за руку своего отца. Выслушав этот концерт, Ланни пришлось столкнуться с тем, что его любви к Курту и Генриху пришел конец. Он нашел, что становится трудно быть вежливым с его старыми друзьями. И он решил, что, быть шпионом или тайным агентом, или тем, чем можно это назвать, было, прежде всего, противным и скучным занятием. Величайшей из всех привилегий в этой жизни было говорить то, что думаешь. А вашими друзьями должны быть люди, которые могут, по крайней мере, отдать должное вашим идеям. Лан-ни был рад, когда он проводил Курта и Генриха до их разных поездов домой. Он поблагодарил их за то, что они сделали, заверил их, что это стоило их времени. Он подумал: «Я вытащу Фредди из этого ада, а затем уберусь сам, и не вернусь».

Целую неделю Ланни жил в непосредственной близости от этого скопления человеческих страданий, известного как Дахау. Он притворялся, что равнодушен к Дахау, и говорил о нём только тогда, когда он и Ирма были одни в машине. Дахау был небольшим городком-ярмаркой в девяти милях к северо-западу от города. К нему было проложено хорошо вымощенное шоссе. Неизбежно их мысли вернулись к нему, и при первой же возможности они сели в автомобиль. Они не осматривали замок на вершине холма, как большинство туристов. Они рассматривали концентрационный лагерь, который было не трудно найти. Он занимал территорию меньше гектара. Это были казармы и тренировочный лагерь мировой войны, заброшенные с наступившим миром. Вокруг него шла бетонная стена высотой в два метра, имевшая поверху колючую проволоку, по которой, несомненно, был пропущен электрический ток. Ланни представил себе того, кто попытается подняться на эту стену. Оказалось, что это невозможно. Он убедился в этом, когда пришёл ночью, и увидел яркий свет белых прожекторов, установленных на башнях, движущийся постоянно вдоль стен.

В газетах опубликовали официальное сообщение, что фюрер видел Сестру милосердия, которое побудило тысячи баварцев увидеть её, и, соответственно, было принято решение продолжить выставку еще неделю. Но Ланни устал рассказывать об этом людям и устал от того, что говорили они. На самом деле, он устал от нацистской Германии. Если бы немцы сказали, что они хотели этого, то он ненавидел бы их. Если бы они сказали, что они их заставили, ему было бы их жаль. Но ему не мог понравиться любой из этих случаев.

Решив взять быка за рога, он выбрал солнечное утро, когда заключенные Дахау могли находиться вне помещений, те, которым это было разрешено. Он положил в карман вырезки из газет о том, что фюрер осмотрел и одобрил картину Дэтаза, и о нескольких интервью с самим собой и Ирмой, содержащих его портрет, и упоминание о его знакомстве с Герингом. Они должны быть эквивалентны пропуску в любое место в Нацилэнде. Оставив Ирму заниматься шопингом, он съехал с дороги, ведущей в Дахау, и вместо того, чтобы скромно припарковать машину, подъехал к главным воротам и объявил о своем желании видеть коменданта.

Они оглядели его машину, они оглядели его одежду и его арийской лицо, его гравированную визитную карточку, которую он дал им. «М-р. Ланнинг Прескотт Бэдд» может быть это кто-то такой важный, что не потрудился проставить свои титулы и звания на карточке, как это было в немецкой традиции. Они пропустили его через стальные ворота, и два штурмовика встали на страже, пока третий понёс карточку в офис. Перед ним был учебный плац, с одной стороны раздавался стук молотков. Строились новые здания, несомненно, трудом заключенных. Штурмовики были везде, все с резиновыми дубинками и автоматическим оружием. К настоящему времени существовало около полумиллиона таких бойцов, для которых были предоставлены рабочие места.

Комендант дал согласие увидеть герра Бэдда. И того сопроводили в служебный кабинет грубого молодого уроженца Южной Германии со шрамом на лице и круглой коротко остриженной головой. Имея опыт общения с Герингом, Ланни не стал церемониться. Он сел и сразу перешёл к делу:

«Господин комендант, я сочувствующий американец, бывающий в Мюнхене, потому что я интересуюсь художественными выставками. Вы можете прочитать об этом, и, возможно, и обо мне. Я имел честь провести утро с фюрером в Коричневом доме несколько дней назад. Я друг министр-Президента генерала Геринга и имел удовольствие сопровождать его на охоту в прошлом месяце. Я живу во Франции и часто посещаю Англию и Америку, где я слышу много пропаганды против вашего Regierung. Вы, несомненно, знаете, что широко публикуются обвинения в жестокости и пытках. Я думаю, что будет неплохо, если я мог бы сказать: «Я посетил один из больших концентрационных лагерей и видел условия своими собственными глазами». Я понимаю, что незнакомцу вряд ли предоставят такую возможность, но у меня есть вырезки из мюнхенских газет, которые покажут вам, кто я есть, и, кстати, в них есть мои фотографии, так что вы можете видеть, что я тот за кого себя выдаю».

Улыбающийся посетитель вручил вырезки. Грубый нацист изучал их, и его настороженность испарилась, как иней рано утром под солнцем. Этот элегантный богатый иностранец фактически пользовался высочайшими привилегиями, которые мог себе вообразить любой настоящий штурмовик. Быть вхожим в личный кабинет фюрера и обсуждать с ним искусство! — «Конечно, герр Бэдд, мы всегда рады показать наш лагерь должным образом аккредитованным лицам. Мы принимали несколько иностранных журналистов в прошлом месяце». Комендант встал готовый выполнить эту почетную миссию сам. Возможно, он хотел найти секрет, как подружиться с самим фюрером!

Ланни вышел и увидел, что находилось внутри этих бетонных стен с колючей проволокой под сильным напряжением. Офицер объяснил определённый режим лагеря и провёл своего посетителя к углу, где были расположены казармы, отгороженные от остальной территории проволочными заграждениями. Это были мрачные, некрашеные и наполовину сгнившие здания, которые были возведены из непрочных материалов в военное время, и забытые с тех пор. В стенах были многочисленные трещины, в некоторых окнах отсутствовали стекла. Стояло тринадцать одноэтажных зданий, каждое с пятью смежными комнатами, а в каждой комнате было пятьдесят или более спальных мест, расположенных в три яруса, как полки. Полы были из бетона, а соломенные мешки использовались, как матрасы. В каждой комнате был один умывальник.

Многие из заключенных работали на дорогах под усиленной охраной за пределами лагеря. Другие были в мастерских, на строительстве новых казарм или в офисах. Старые и больные пользовались преимуществом солнечного света, только этот дар природы был по-прежнему доступен для них. Они сидели, прислонившись к стенам зданий, или медленно прогуливались. Очевидно, им было запрещено говорить. Во всяком случае, они этого не делали. Они тупо смотрели на Ланни, и ему было стыдно встретить их взгляд. К счастью, он не имел знакомых среди красных и розовых Баварии, так что он не получил душевные раны.

Заключенные представляли серое и угнетающее зрелище. У них были стриженые головы. Они носили одежду, в которой были арестованы. Для некоторых это случилось месяц назад, для многих почти год, и, несомненно, они спали в своей одежде в эти почти зимние ночи. Интеллектуалы Баварии, очевидно, не любили спорт на открытом воздухе. Некоторые были тощими и сутулыми, другие с брюшком и дряблыми. У многих были седые волосы, и, возможно, они приходились дедами своим охранникам, но это не принималось к рассмотрению. Плохое здоровье и депрессия были написаны на лицах всех. Они не знали, за что они находились здесь, и как долго здесь останутся. Это те, кто был когда-то свободными людьми, свободными мыслителями, лучшими интеллектуалами своей земли. Они мечтали о счастливом и более упорядоченном мире, и это было наказание, установленное за их преступление. «У нас не оздоровительный курорт», — заметил комендант.

Ланни продолжал идти, пока было на что смотреть: шестьдесят пять спальных комнат, несколько столовых, десяток мастерских, а также различные надворные постройки. Везде он смотрел на лица, высматривая брата своего зятя или мужа Труди Шульц. Он не увидел никого. И после того, как он прошёл всю территорию, которую ему показали, он решился на вопрос: «У вас есть евреи?»

«О, да», — ответил хозяин, — «около сорока, но мы держим их отдельно из уважения к остальным».

— Я полагаю, они работают?

— Вы можете быть уверены, что они работают хорошо и тяжело.

— Мог ли я их увидеть?

— Это, осмелюсь доложить, противоречит правилам.

Человек больше не предлагал свои услуги. И Ланни, задав столько вопросов, на сколько осмелился, разрешил довести себя обратно к своей машине. «Я благодарю вас, герр комендант», — сказал он. — «Теперь я могу рассказать журналистам, что я не видел ни избитых или окровавленных заключенных, ни проволочных кнутов или резиновых шлангов для избиения».

«Вы могли смотреть и дальше и не видеть», — заметил грубый нацист. Замечание имело более чем одно толкование, и Ланни подумал: «Может быть, он, как я, и предпочитает не лгать, если он может помочь!»

Сыщик любитель поехал обратно в город, думая, как Фредди сможет выстоять это. А Фредди сам думал, хватит ли ему необходимой смелости и духовных ресурсов?

Ланни, имея богатое воображение, задавал себе те же вопросы. Он жил в этих грязных и убогих сараях и чувствовал на спине удары тех кнутов, которых он не видел.

А затем его деятельный ум стал разрабатывать план. Он навестит грубого нацистского коменданта и пригласит его посмотреть выставку, а после этого повезёт его в своём автомобиле. А когда они будут загородом, Ланни обратится к нему следующим образом:

«Господин комендант, один из евреев, которым вы даёте много тяжелой работы, случился стать почти моим родственником. Он безвредный молодой человек, и если я возьму его к себе в дом во Франции, он будет рад играть на кларнете весь остаток своей жизни, никогда не делая никакого вреда вашему славному движению. Случилось, что я только что продал несколько картин и имею наличные деньги в банке Мюнхена. Предположим, я заплачу вам, скажем, двадцать пять тысяч марок, в любой форме и любым способом, какой вы укажете. А вы, в свою очередь, найдете способ, чтобы я забрал его в свою машину и вывез в горы через австрийскую границу. Будет ли мое предложение хорошим заработком за одну ночь?»

Ланни придумал несколько результатов этого плана. Он знал, что нацистская машина была пронизана коррупцией. Йоханнес Робин рассказал много историй о чисто арийских деловых людях, которые получали то, что хотели, с помощью таких старых методов. С другой стороны, именно этот парень может быть искренним фанатиком. Их было невозможно выявить. Ланни был уверен, что, если бы Хьюго Бэр был комендантом лагеря, он взял бы деньги. С другой стороны, Генрих Юнг, вероятно, сообщил о нём мрачному гестапо.

А что будет потом? Вряд ли они осмелятся сделать хуже, чем сопроводить его к границе, как люди генералиссимуса Бальбо сделали с ним в Риме около десяти лет назад. Но здесь было то, что привело Ланни в замешательство. Если комендант был действительно настоящим нацистом, он может вернуться в свой лагерь и сделать невозможным для Ланни подкупить любого слабака среди его людей. Для этого есть простой способ. Избить Фредди Робина до смерти и кремировать его тело.

«Я должен придумать что-нибудь получше», — сказал повзрослевший плейбой.

Наступало Рождество. А Ирма не видела своей любимицы уже более трех месяцев. Оставаться дольше было немыслимо. Что достиг Ланни? Что он надеется достичь? Геринг просто играл с ним. Он пытался получить что-то от них, а взамен не дать ничего. Он держал их в бездействии, заклеив им губы. Ирма не возражала, чтобы её муж помолчал. Лишь бы он только не беспокоился, и ужасы не приходили ему в голову, особенно во сне!

Выставка Дэтаза закончилась, и наступила счастливая развязка. Один из больших музеев в Дрездене попросил на некоторое время у них картины. Им окажут изысканный приём, поместив их в отдельном зале. Любители искусства этого роскошного города придут любоваться ими, их будут изучать. Всё это хорошо, как с точки зрения искусства, так и денег. Золтан будет бывать там наездами, а пытливые покупатели смогут обращаться к нему. Так картинам будет намного лучше, чем просто лежать в кладовой в частном доме!

Бьюти и Парсифаль собирались в Лондон из-за странного развития событий, которое можно было себе представить. Леди Кайар послала своего дорогого друга до самого Мюнхена, чтобы тот убедил американскую пару приехать к ней снова, в качестве ее гостей, в связи охватившем её предчувствием. Она собиралась очень скоро соединиться с любимым «Винни» в мире духов, и она хотела, чтобы дорогой и любимый человек Бьюти был в ее доме в это время. Чтобы тот закрыл ей глаза и организовал ее похороны, которые должны стать не такими, как в наше время, и выражать радость, а не траур. Гости будут одеты в белое, и там будет весёлая музыка и пиршество, все под знаком «ВПП» — Винни, Птичка, и Поцелуй. «Может быть, она расскажет нам о Фредди», — сказала Бьюти. И не высказав ужасную мысль: «Может быть, она оставит нам и свои деньги».

Музей в Дрездене позаботился о картинах, а Джерри Пендлтон освободился от своих обязанностей. Ирма и Ланни взяли его с собой через проход в этих заснеженных горах, которые скрывают Мюнхен, как театральный занавес. Они пересекли узкую полоску земли, которую Версальский Диктат оставил Австрии, через перевал Бреннер, который был отдан Италии, в качестве её доли победных завоеваний. Там чернорубашечники Муссолини деловито занимались превращением арийцев в жителей Средиземноморья с помощью резиновых дубинок и хлыстов. Это привело к воскрешению давнишней вражды между фашизмом и его новорожденным потомством на севере. Хорошо проплаченные агитаторы доктора Геббельса работали везде по всей Австрии, и многие из них попадали в итальянские застенки. Оптимистичные молодые социалисты предвкушали, как фашисты и нацисты пожрут друг друга, как смертельные враги.

Дом, милый дом никогда не казался настолько скромным после дворцов, где пришлось пожить, и которые довелось посетить. Но розы цвели у самых ворот, и к ним бросилось бесценное сокровище, крошечное существо в голубом платьице, с темно-каштановым потоком волос и сверкающими темно-карими глазами. Два дня назад ей сказали, что мать и отец были в пути домой, и с тех пор о них только было разговоров и вопросов. Ей шёл четвёртый год, и просто поразительно, как быстро растут дети. Возвращаетесь после трех или четырех месяцев разлуки, а вас встречает новое существо. Вы не можете сдержать свои крики восторга, но бдительный эксперт должен проверить ваши восторги, чтобы не нанести никакого ущерба. Ирма Барнс, которая была воспитана в мире забав, с трудом понимала, что ребенок больше, чем игрушка для двух восхищенных родителей. Ирме Барнс, которая всегда поступала по-своему, пришлось научиться подчиняться дисциплине во имя той самой догматической новой науки «изучения детского развития».

Да, в самом деле. Даже ребенку стоимостью двадцать три миллиона долларов нужно научиться делать что-то своими руками. А как она научится, если кто-то делает все за нее, и никогда не позволяет ей делать никаких усилий? Как она научится дисциплине, если она всегда поступает по-своему. И если ей внушили, что она является центром внимания, более важным, чем любой из тех, с кем она имеет дело? Строгая мисс Севэрн настаивала, что ее профессиональный авторитет должен всегда уважаться. А также добросовестная мисс Эддингтон, которая уже больше была не нужна, как гувернантка Марселины, но оставалась на положении полу-пенсионера, полу-друга семьи до тех пор, пока она не возьмёт на себя ответственность за Фрэнсис. Эти две прихожанки англиканской церкви были в сговоре и призвали на помощь Ланни против заботливой матери, двух соперничающих бабушек, провансальской поварихи и мажордома, не говоря уже о Санта-Клаусе.

Весёлого Рождества. Но не слишком весело, когда над домом висит тень печали. Никто не может забыть этих двух скорбящих еврейских женщин и горя в их сердцах. Рахель и Мама делают все возможное, чтобы не переносить свои страдания на друзей. Но все понимают, о чём они думают. Действительно, было бы не так грустно, если бы Фредди умер и был похоронен, тогда, по крайней мере, они были бы уверены, что он не страдает. Конечно, это худший из возможных вариантов, и он не даёт им покоя. Они остаются одни в коттедже, а их мысли всё время остаются с тем, кто томится в застенках. Они трогательно благодарны за все, что было сделано для них, но есть одна вещь, о чём больше всего они хотят спросить.

У них в глазах вопрос, хотя их губы молчат. О, Ланни, о, Ирма, придумайте, что можно сделать для бедного Фредди?

Ганси и Бесс были на Среднем Западе, давая концерты несколько раз в неделю. Они перевели деньги телеграфом после первого концерта, и Маме и Рахель больше не придется тратить деньги Ирмы на еду. Они предложили снять для себя небольшое помещение, но Бьюти сказала: Нет, это будет нехорошо. Ирма сказала то же самое. Но не могла отделаться от мысли, что было бы лучше, если бы они так и сделали. Она чувствовала, что грозовая туча висит над местом, и ей хотелось вытащить Ланни из-под неё. Она беспокоилась о том, что происходит в его голове, и не понимала, почему она должна отказаться от светской жизни из-за трагедии, которую они бессильны предотвратить. Ирма хотела устраивать приёмы, настоящие приёмы, вроде тех, которые оставляют в обществе впечатление. Она готова вкладывать деньги, а Бьюти и Физерс всё устроят. Обе будут рады это делать, потому что они придают большое значение приёмам, так как приёмы выделяет вас из общей массы, которая не может их устраивать, по крайней мере, не с такой элегантностью и шиком.

Остаётся ещё вопрос о двух малышах. Они вместе почти все время, и этому нельзя препятствовать. Они рвутся друг к другу, принимают это как должное, и наука исследований детского развития на их стороне. Невозможно правильно воспитать ребенка в одиночестве, потому что ребенок стадное создание. Так говорят все учебники. Если маленький Йоханнес был занят, то нужно было выйти и найти маленького провансальского или лигурийского рыбачка. Не было ни малейшего изъяна, который Ирма могла найти в крошечном Робине. Он мечта и черноволосое очарование, он добрый и милый, как и его отец, но он еврей. И Ирма не могла примириться с мыслью, что он может быть более интересен её дорогой Фрэнсис, чем в любой другой человек, не исключая её саму. Конечно, они ещё такие крошечные, и кажется абсурдным беспокоиться. Но книги и эксперты сходятся во мнении, что в этом возрасте создаются неизгладимые впечатления, и разумно ли позволить арийской девочке вообразить, что семитский тип самый романтичный, самый захватывающий в мире? Ирма представила себе, какие слепые и трагические последствия в дальнейшей жизни могут возникнуть из этого.

Кроме того, это означает, что дух Фредди Робина царит над всей Бьенвеню. Хрупкий паренек похож на своего отца, ведёт себя, как он, и каждый в мыслях представляет его. Даже посетители и гости. Все слышали слухи, что Йоханнес Робин был лишен состояния нацистами, и что здесь его внук, беженец и пенсионер. Все интересуются им, задают вопросы и начинает говорить об отце. Где он, и что вы думаете, что вы будете делать с этим? Судьба Фредди Робина затмевает даже состояние Барнсов, даже ребенка стоимостью в двадцать три миллиона долларов! Бьенвеню становится как бы домом с привидениями, мрачным и серьезным местом, где люди вынуждены говорить о политике, и где легкомысленные не чувствуют себя как дома. Ирма Барнс, конечно, не хотела такой атмосферы!

В деле леди Кайар до сих пор ничего определенного не произошло, насколько мог определить любой врач. Но леди так настроилась на то, что собирается присоединиться к ее «Винни» в мире духов, что в январе она «отошла». Состоялись похороны, а затем была зачитана ее воля. Она оставила своему другу миссис Парси-фаль Дингл свои большие часы с поющей птицей из золота и слоновой кости. Приятный сувенир от «Птички», и к тому же, не вызвавший никаких претензий со стороны. Медиум, кому были обещаны акции Викерс, не получил ничего, кроме головной боли. Директора огромного концерна обеспокоились защитой интересов сына и дочери сэра Винсента и разработали какой-то фокус-покус с ценными бумагами. Они провели «досрочное погашение ценных бумаг эмитентом», а так как в имуществе не нашлось наличных для оплаты разницы, компания завладела ценными бумагами, и в конечном итоге их получили законные наследники. Было много шумихи об этом в газетах, и Ланни был рад, что его мать и отчим не были в этом замешаны.

С доходов от их драматического успеха Нина и Рик приобрели небольшую машину. Рик не мог водить из-за своего колена, но его жена водила, и теперь они привезли Динглов на Ривьеру, и остались там на некоторое время в качестве гостей. Рик пользовался старой студией Курта, работая над антигитлеровской пьесой, на основе Коричневой книги, рассказов Ланни и литературы, которую Курт и Генрих отправляли на протяжении многих лет. Это можно было бы назвать мелодрамой, сказал Рик, потому средний англичанин отказывается верить, что могут быть такие люди, как нацисты, или, что такие вещи могут происходить в Европе в начале этого 1934 года. Кроме того, сказал Рик, что, когда пьеса будет поставлена, Ланни больше не будет иметь возможность играть роль попутчика гитлеровцев. Они, конечно, узнают, где была написана пьеса.

Ланни был рад, что рядом был этот старый друг, человек, с которым он мог говорить откровенно. Размышляя над проблемой Фредди Робина днём и ночью, Ланни было решился ехать в Берлин. Просить новой встречи с генералом Герингом и выложить свои карты на стол, сказав: «Exzellenz, я узнал, что брат моего зятя находится в Дахау, и я бы очень хотел вывезти его из Германии. У меня есть около двухсот тысяч марок в берлинском банке, которые я получил от продажи картин моего отчима, и равная сумма в банке Нью-Йорка, которую я заработал в качестве комиссии по работам старых мастеров, приобретенных в вашей стране. Я был бы рад вручить эти суммы вам для использования в пропаганде, в обмен на свободу моего друга».

Рик сказал: «Но ты не можешь сделать такую вещь, Ланни, это было бы чудовищно!»

— Ты думаешь, что он не возьмёт деньги?

— Я не сомневаюсь, что он возьмёт их. Но ты бы стал пособником нацизма.

— Я не думаю, что он захочет использовать деньги на это. Я просто говорю так, чтобы это звучало солидно. Он упрячет Нью-Йоркские деньги заграницей и истратит немецкие на свою последнюю подругу.

— Ты так говоришь, чтобы это звучало респектабельно для себя, — возразил Рик. — Ты не знаешь, на что он потратит деньги, и не можешь игнорировать факт, что укрепляешь нацистскую пропаганду. Это также нелепо, как твоя идея предоставления информации Герингу об английских и французских общественных деятелей.

— Я бы не дал ему никакой реальной информации, Рик. Я бы только рассказал ему то, что известно нашему брату.

— Геринг не дурак, и ты его дураком не сделаешь. Либо ты дашь ему то, что он хочет, или ты не получишь то, что хочешь ты. Он совершенно ясно дал вам понять это, и вот почему Фредди все еще находится в Дахау, если он там.

— Ты думаешь, что я должен оставить его там?

— Да, если не сможешь разработать какой-то план побега из тюрьмы.

— Но я буду должен заплатить кому-то, Рик, даже если это будет только тюремщик.

— Не будет никакого вреда в оплате тюремщика, потому что сумма будет небольшой, но ты бы подорвал нацистскую дисциплину. Любой убежавший заключенный помогает это сделать.

— Ты думаешь, что я сделал что-то не так, когда помог вызволить Йоханнеса?

— Я не думаю, что в этом есть большая разница, потому что Йо-ханнес всё равно бы сдался. Он такой человек, который думает о себе, а не о деле.

— Ты бы на его месте сделал бы всё те так?

— Трудно сказать, потому что я никогда не подвергался пыткам, и я не могу быть уверен, чтобы, я их выдержал. Но достаточно ясно то, что я должен был сделать: повеситься в камере или вскрыть себе вены, но не дать Герингу иностранной валюты для работы его шпионов и головорезов.

Рик говорил в том же ключе с Мамой и Рахель. Он был единственным, кто имел мужество, чтобы сделать это. Он говорил мягко, жалея их слезы, но он сказал им, что знает только один способ помочь Фредди, это написать антигитлеровской пьесу. Он предложил им спросить себя, что Фредди хотел бы, чтобы они сделали. Его ответ не вызывал никаких сомнений. Фредди, убеждённый социалист, скорее умрет, чем окажет помощь врагам своего дела. Рахель понимала это, и так и сказала. Мама также понимала это, но не могла заставить себя сказать это.

«Считайте, что это так», — упорствовал Рик. — «Предположим, что Геринг захочет, чтобы Фредди предал своих товарищей. Вполне возможно, что так может случиться. А он заплатит такую цену за свою свободу?»

«Конечно, нет», — согласилась молодая жена.

— Ну, а деньги, это то же самое. Нацистам нужна иностранная валюта, чтобы купить оружие и средства производства вооружения. Чтобы платить своим агентам и вести свою пропаганду в зарубежных странах. Всё это добавляет больше власти нацизму, и еще больше страданиям для евреев и социалистов. Эти гитлеровцы не вечны. Они не смогут долго существовать, потому что у них хищническая система. Она процветает на насилии, и без насилия она погибнет. Она должна иметь все больше и больше жертв. И если она получила деньги от вас, то использует эти деньги, чтобы получить больше денег от следующей партии. Поэтому, все ресурсы, какие у нас есть или могут появиться, должны идти на борьбу против них, чтобы заставить других людей понять, что такое Нацизм, и что он представляет угрозу для всего, на чём вы, я и Фредди стоим и что поддерживаем.

Рик говорил с большим красноречием, чем он обычно позволял себе. Причина в том, что это была сцена из его пьесы. Он писал о людях, сталкивающихся с таким вот жестоким решением. Он не говорил: «Давайте все наши деньги и наши труды направим на постановку антинацистской пьесы, а вырученные средства используем для запуска газеты, чтобы противостоять нацистам». Но это было то, что он имел в виду. И Рахель знала, что если бы ее муж мог говорить с ней, то сказал бы: «Рик прав».

Но бедный Мама! Она не была социалисткой, и не могла поставить себе задачу спасти всех евреев в Германии. Она молчала, потому что видела, что Рик убедил Рахель и Ланни. Но то, что давало ей надежду, было письмо от Йоханнеса, который собирался отплыть в Рио-де-Жанейро, чтобы попытаться создать там бизнес для Оружейных заводов Бэдд. — «Я собираюсь заработать кое-какие деньги снова, и тогда я найду способ, чтобы вызволить Фредди». Вот это был настоящий разговор для здравомыслящей еврейской матери!

Ривьера была полна беженцами из Германии. Вся Франция была такой же. Многие из этих несчастных пытались обратиться к Ланни Бэдду, но он боялся даже отвечать на их письма. Он все еще цеплялся за мысль, что Геринг может освободить Фредди. Если нет, то Ланни придется предпринять что-то. Поэтому он должен быть осмотрительным. Попытка играть в шпиона настраивает сознание на шпионский лад. Он не мог быть уверен, что любой беженец, который обратился к нему за помощью, возможно, не является шпионом Геринга, желающим узнать, как он ведет себя и был ли он тем человеком, с которым можно иметь дело.

Все это подходило Ирме полностью. Её не волновало, что стало причиной. Главное ее муж держится подальше от красных и других смутьянов. Она, Бьюти, Эмили и Софи провели консультации и сговорились, как держать его занятым и довольным. Предоставить ему возможность заниматься музыкой, танцами и спортом, встречаться и разговаривать с интересными людьми, ходить на рыбалку с Джерри Пендлтоном и верным Бобом Смитом. Лучше всего для этой цели подходила малышка Фрэнсис. Ирма получила книгу о детской психологии и прочитала её всю до последнего слова. Теперь она могла делать разумные замечания и старалась дать Ланни всё, что его дом и его семья могли ему предложить. Она усердно занималась с ним любовью. И он, конечно, понимал, что она делает, и был тронут этим. Но Дахау был с ним везде. На одном из музыкальных вечеров Эмили грустная мелодия вызвала у него слезы на глазах, а затем пронацистское замечание одной из дам высшего света вызвало прилив крови к голове и нарушило его аппетит.

В начале февраля Робби Бэдд прибыл в Париж в командировку. Ирма подумала, что смена обстановки поможет. Она знала, что отец разделяет её точку зрения. И вот они поставили свои чемоданы в машину и приехали в отель Крийон вечером еще перед прибытием Робби. Всегда приятно видеть крепкого и солидного человека дела, может быть немного располневшего и румяного. Он правильно воспринял свой проигрыш в борьбе за пост президента компании. Просто это была одна из тех вещей, которую нельзя исправить, но следует терпеть, и Робби поладил с новым главой фирмы. Человеком, самостоятельно выбившимся в люди, хорошо осведомленным о финансовых делах. Он завоевал уважение каждого. Он не пытался учить Робби, как продавать товары в Европе, и поверил слову Робби о возможностях Йоханнеса Робина. Дела шли так же, как в старые времена.

Робби хотел детально ознакомиться с тем, что произошло в Германии. Это было важно для него, чтобы понять нацистов, которые пытались получить кредит от Бэддов и от банковской группы, которая в настоящее время взяла Бэддов под свое крыло. Мораль его абсолютно не интересовала. Его интересовал один вопрос, сможет ли Третий Рейх выполнять свои обязательства вовремя.

Робби и двое молодых людей обсудили проблему Фредди с любой точки зрения, и Робби одобрил всё, что было сделано. Он больше ничего не сказал в присутствии сына. Но когда остался наедине с Ирмой, он подтвердил свою идею, что красные и розовые в Германии сами создали проблемы для себя. Гитлер его не волновал. Он сказал, что и Англия, и Франция должны стоять вместе твердо и разрешить нацистам использовать все свои силы, чтобы убрать красную угрозу со всей Восточной и Центральной Европы.

Конечно, было жаль, что одной из жертв этого конфликта стал молодой еврейский идеалист. Они должны попытаться помочь бедняге, исключительно для мира в семье. Робби, который обычно считал деньги первоосновой, сделал предположение, что причиной заключения Фредди в Дахау было состояние Ирмы. Обычно слухи преувеличивают размер состояния богатого человека раза в три или четыре, но иногда и в десять или даже двадцать раз. Жирный генерал, несомненно, ожидал получить миллионы в качестве выкупа. Робби сказал, что он сам бы предложил поехать и посмотреть, что можно сделать. Но он не хотел, чтобы Ирму ограбили, так что лучше всего было подождать. И пусть Геринг откроет свои карты. Ирма оценила эту позицию, и размышляла, почему Ланни не может быть таким разумным.

Робби сказал, что он не в состоянии понять одну вещь, почему они за восемь месяцев не получили от Фредди ни строчки. Конечно, любому заключенному разрешено общаться с родственниками в определённое время! Ланни рассказал, что он узнал от коменданта Дахау, что заключенным было разрешено написать ближайшим родственникам несколько строк один раз в неделю. Но в некоторых случаях эта привилегия может быть отменена. Робби сказал: «Даже так, но есть контрабандные способы передачи писем. И, конечно, должны быть заключенные, которых временами освобождают. Можно думать, что один из них имел ваш адрес, и послал записку, чтобы сообщить о ситуации. Но это наводит на мысль, что Фредди может быть мертв. Но я не говорю об этом Робинам».

Тяжелые времена проходили во Франции так же, как и в Германии. Теперь политический котёл переполнился и выплеснулся наружу, сея беспорядки. Возникло «дело Ставиского», мошенника российско-еврейского происхождения. «Жаль, что он оказался евреем!» — сказала Ирма, но Ланни не был уверен, было это сказано с симпатией или сарказмом. «Красивый Алекс», так его называли, постоянно был замешан в финансовых махинациях, кульминацией которых стал ловкий ход, выглядевший как комическая опера. Он организовал огромный выпуск облигаций для ломбардов в городе Байон! В общей сложности он ограбил французскую публику на миллиард франков или больше. Потом выяснилось, что ему было предъявлено официальное обвинение за мошенничество восемь или девять лет назад, но ему удалось откладывать судебное рассмотрение не менее девятнадцати раз. Очевидно, что это означало сговор с полицией и политиками. Либо он платил им деньги, либо шантажировал их. Когда Робби прочитал подробности, то сказал, что это выглядит так же, как в Чикаго или Филадельфии.

Ставиский прятался вместе с любовницей, и когда за ним приехала полиция, он застрелился. По крайней мере, так сообщила полиция, но были доказательства, что полиция покрывала его. Парижские газеты, наиболее коррумпированные в мире, печатали все, что могли разузнать, и в двадцать раз больше. Две группы были заинтересованы в использовании скандалов: партии крайне правых, роялисты и фашисты, которые хотели свергнуть республику и установить свой вид диктатуры. И коммунисты, которые хотели совершенно другого. Две крайности встретились, и в то время, как поклявшись в смертельной ненависти друг к другу, они использовали одну и ту же парламентскую систему для ведения своей борьбы.

Ланни не мог себе позволить посетить своего красного дядю, но он пригласил Дени де Брюина на обед, и три Бэдда слушали рассказ из уст французского националиста. Ситуация в семье де Брюи-нов имела отдалённое сходство с тем, что происходило между Робби и его сыном. Дени принадлежал к респектабельной партии закона и порядка, и был огорчен, потому что его младший сын присоединился к Croix de Feu, наиболее активной из французских фашистских групп. Теперь Шарло был где-то со своими товарищами, замышляя осилить полицию и захватить контроль над делами страны. В любой момент он и его организация могут выйти на улицы, а там будут стрелять. Несчастный отец не мог наслаждаться обедом, а хотел, чтобы Ланни нашёл сумасшедшего мальчика и попытался привести его в чувство. Вот такие обязанности получаешь, когда выбираешь прекрасную французскую леди в качестве своей amie!

Но Ланни сказал нет. Он пытался влиять на обоих мальчиков, но ему это не удалось, и теперь он был вне политики. Он дал обещание своей жене. Он слушал сокровенные тайны la republique frangaise, полученные из первоисточника. Он узнал о Даладье, сыне пекаря, который только что стал премьером, четвертым в течение года. Кто субсидирует его карьеру, и какая благородная леди стала его любовницей. Он узнал о Шьяппе, начальнике парижской полиции, корсиканце, известным, как «маленький Наполеон». Он был метр шестьдесят роста, и только что был «уволен» за слишком интимные отношения со Стависким. Он знал всех крупных жуликов, шантажистов и еврейских meteques[177] Франции, и передавал свои секреты своему зятю, издателю одной из крупных желтых газет Парижа.

Ланни отметил, что люди, пробуждавшие гнев и отвращение Дени де Брюина были карьеристами. С теми, кто борется за богатство и власть, с которой у них не было действительных разногласий. Он редко находил какой-либо серьезный недостаток у mur d'argent, представителей «двухсот семей», которые в течение длительного времени обладали властью и богатством. В эти трудные дни они должны были платить больше, и основой жалобой Дени была не коррупция, а увеличение расходов. Политики требовали больше средств на свои кампании, и в то же время повышали налоги. Их экономическая идея заключалась в сокращении зарплаты гражданских служащих, которая, как обнаружил Дени, плохо отозвалась на таксомоторном бизнесе. А что было еще хуже, водители такси бастовали! Робби сочувственно слушал и, когда его друг стал бранить Даладье, Робби свою очередь набросился на Рузвельта.

На следующий день Ланни сопровождал жену на летний показ мод. Это было чисто коммерческим мероприятием. Выставка новых мод, которые производители собирались скоро запустить в продажу. Ирма была приглашена в качестве специального гостя художником модной одежды, которому она вручила заботы о своём гардеробе. Ланни пошёл вместе с ней, потому что, если она старалась проявлять интерес к его интересам, то было бы справедливо, что он должен делать то же самое и для нее. Они сидели в зале с пальмами в кадках, глядя на длинный подиум с темно-синими шторами за ним. На подиуме красивые и шикарные молодые женщины демонстрировали летние костюмы с сильным японским вкусом, или акцентом, или атмосферой, журналисты искали подходящее слово в качестве метафоры. Тут были бамбуковые пуговицы и широкие конические шляпы, как у кули. У дамских платьев были шлейфы веером, как хвосты у японских золотых рыбок. У дневных костюмов были укороченные рукава, как у кимоно. А на вечерних шалях были рисунки, напоминающие японские цветочные ткани.

Среди специальных гостей на этом показе присутствовал старый друг Ланни. Оливия Хеллштайн, теперь мадам де Бруссай, привлекательная дочь Иерусалима, которую Эмили выбрала когда-то в качестве достойной пары для Ланни. Это было около восьми лет назад, и теперь у Оливии было три или четыре ребенка, и она, что называется «заматерела», более доброе определение, чем слово «располнела». Слова, которые часто несут неприятный подтекст, заменяют в лучшем обществе, где люди очень стараются не ранить чувства друг друга.

Оливия был женщиной типа Ирмы, глубокая брюнетка, спокойная по темпераменту и степенная по манерам. Они развлекали друг друга, обменивались визитами и удовлетворили свое любопытство. Теперь они говорили о том, как носить летнюю одежду с сильным японским вкусом, или акцентом, или атмосферой. Они, конечно, должны будут носить её. Им никогда не удастся восстать против того, что создатели моды решили сделать модным.

Ланни, желая быть вежливым, заметил: «Мы вчера говорили о вашей семье. Мой отец сегодня встречается с вашим отцом».

«Деловые вопросы?» — спросила Оливия.

«Мой отец пытается убедить вашего, что он сможет поставить железнодорожное оборудование в Брест по более низкой цене, чем оно может быть изготовлено во Франции».

«Было бы неплохо, если бы они сговорились», — ответила молодая матрона. — «Мой отец восхищается американскими производственными методами, и хочет их импортировать во Францию». Пьер Хеллштайн был директором Северных железных дорог и контролировал один из крупнейших банков в Париже. Робби спрашивал о нем Дени, и они обсуждали эту богатую еврейскую семью, широко распространившуюся в Европе. А также ситуацию на железных дорогах. Считалось, что их акции катились вниз и они были перегружены облигациями. Хеллштайнам не приходилось беспокоиться, потому что государство покрывало дефицит. Была критика в Палате депутатов. Французская Республика должна была разориться, чтобы защитить держателей железнодорожных облигаций. Дени де Брюин, который владел такими облигациями, возмущался, называя эти критические замечания безответственными и демагогическими. Что касается Оливии, красивой, спокойной, величественной в длинной соболиной шубе, она была идеальным доказательством мудрости, гарантирующей большие доходы немногим избранным лицам, чтобы они могли посещать показы мод и демонстрировать сами образцы элегантности и изящества.

«Да, кстати», — неожиданно сказала дочь Иерусалима. — «Я понимаю, что вы не так давно были в Германии».

«Как раз перед Рождеством», — ответил Ланни.

— Я хочу, чтобы вы рассказали мне об этом. Там должно быть страшно.

— В некотором смысле, и для некоторых людей. Другие даже ничего не заметят.

«О, мсьё Бэдд», — сказала Оливия, понизив голос, — «Могу ли я сообщить вам кое-что, чтобы всё осталось между нами? Я действительно не должна об этом говорить, но мы все так обеспокоены».

— Вы можете быть уверены, что моя жена и я будем уважать ваше доверие, мадам.

— Мы только что узнали, что нацисты арестовали моего дядю Соломона. Вы, возможно, его знаете?

— Я имел удовольствие познакомиться с ним в доме Йоханнеса Робина. Кроме того, я являюсь одним из его вкладчиков в Берлине.

— Они сфабриковали против него обвинение об отправке денег из Германии. Вы понимаете, конечно, что банкир не может не делать этого, особенно в семье, как наша, которая ведёт бизнес в Австрии, Чехословакии и Румынии, и многих других странах.

— Конечно, мадам.

— Мы, евреи, слышали самые ужасные рассказы. И это заставляет нас страдать.

— Мне очень жаль, но многие из них являются правдой. Они объясняют это тем, что такие вещи происходят во время насильственных социальных переворотов. Но я сомневаюсь, что нацисты нанесут физический вред такому человеку, как ваш дядя. Он будет, скорее всего, подвергнут очень крупному штрафу.

— Это ставит нас в тупик, мсьё Бэдд. Действительно, мой отец не уверен, что для него будет безопасно поехать в Германию и разобраться в этом.

— Я сделаю предложение, мадам, если вы не возражаете.

— Это то, на что я надеялась.

— Я прошу вас держать это в тайне, как вы просили меня. Расскажите об этом вашему отцу и матери, но больше никому.

— Конечно, мсьё Бэдд.

— Я предлагаю их отправить кого-нибудь на встречу с генералом Герингом. Он имеет большое влияние и, кажется, понимает эти вопросы.

«О, спасибо!» — воскликнула Оливия Хеллштайн. — «Я так рада, что додумалась спросить вас об этом».

А Ирма добавила: «Отправьте кого-то, кто достойно и внушительно выглядит, и скажите ему, чтобы оделся, как следует, и не забыл ни одного из титулов министр-Президента и генерала».

В память Мари де Брюин Ланни попытался увидеть ее младшего сына. Но не нашел его. Шарло был на встрече где-то с лидерами своего общества, а там запросы незнакомых не приветствовались.

Этот вторник, шестого февраля, должен был стать великой ночью протеста всех правых сил против правительства. Распоряжения о шествиях были опубликованы во всех оппозиционных газетах, под лозунгом: «A bas les voleurs! Долой воров!» В сумерках Шарло выйдет из своего укрытия с трёхцветной нарукавной с буквами FCF, что означало сын огненного креста. Он будет петь Марсельезу. Странное явление, боевая песня одной революции станет антипесней следующей! В перерывах между пением, Шарло и его отряд патриотической молодежи будут кричать слово «Demission!» — что означало удаление из правительства Даладье. Менее вежливо они закричат: «Daladier аи poteau!» Это означает, что они хотели сварить его заживо.

Ланни повёз жену в Палату депутатов окольным путем, потому что Мост Согласия был заблокирован жандармами. Целый час пара сидела на галерее для публики и слушала шум, который напомнил Ланни, что он слышал на Нью-Йоркской фондовой бирже на пике паники. Даладье не мог выступить с речью. Его политические противники кричали в его адрес оскорбления, используя обширную французскую лексику, в то же время, как коммунисты пели Интернационал.

Когда это стало надоедать, американцы вышли поглядеть на улицы. Они не могли увидеть много из автомобиля. Из-за страха попасть в свалку, они решили, что лучшим местом, из которого можно наблюдать парижскую демонстрацию, будут окна их гостиничного номера. Робби, разумный человек, был в своей комнате и вёл переговоры с главой французского строительного концерна, который иногда закупал лифты. Двое молодых людей стояли на балконе своей гостиной, которая выходила на большую Площадь Согласия, которая была блестяще освещена с обелиском в центре и прожекторами на нем. Прямо напротив Площади был мост через Сену, ведущий к Пале-Бурбон, где заседали депутаты. Здание в римском стиле с освещенными высокими колоннами.

На Площади собралась сотня тысяч человек, и народ всё пребывал из соседних улиц. Они пытались перейти через мост, но полиция и войска блокировали его полицейскими машинами. Толпа стала бросать камни и вскоре началась ожесточённая схватка, которая шла большую часть ночи. Фашисты бросали все, что попадало им в руки. Они вырывали камни из мостовой и срывали леса с американского посольства, которое было на ремонте. Ограда садов Тю-ильри пошла на метательные железные снаряды в форме бумеранга. Их было невозможно увидеть в темноте. Когда вооруженная республиканская гвардия попыталась изгнать их с моста ударами плашмя сабель, толпа стала резать животы лошадей лезвиями бритв, укрепленных на концах тростей. В одной из таких атак было покалечено много полицейских и гвардейцев, и толпа прошла через мост и подошла к Палате.

Наконец, началась стрельба. Уличные фонари были разбиты, а прожекторы на обелиске погасли, было почти ничего не видно. Возле моста перевернули и подожгли омнибус, но он дал больше дыма, чем света, и вскоре сгорел. Последнее, что видел Ланни, были войска спаги, африканские кавалеристы в белых одеждах пустыни выглядевшие, как кук-клус-клановцы, скачущие по Елисей-ским полям и топча толпу. Раздались крики непосредственно под местом, где стояли Ирма и Ланни. Горничная отеля была застрелена на балконе. Таким образом, гости быстро убежали внутрь, решив, что они достаточно нагляделись на классовую борьбу во Франции.

«Как ты думаешь, они будут громить отель?» — спросила Ирма. Но Ланни заверил ее, что эта толпа была респектабельного вида, и если будут, то только после политиков. И они пошли спать.

«Кровавый вторник», так его назвали, и в изложении фашистских газет он выглядел французским «пивным путчем». С этого времени для Даладье они употребляли только одно имя: «Убийца!» Они потребовали его отставки, и до конца следующего дня они её получили. Ходили слухи, что Даладье больше не мог положиться на полицию и гвардию. Более двухсот из них были в больницах, и всё походило на революцию. По всему Парижу валялись обломки, а морское министерство частично сгорело. Шарло получил порез на лбу, и всю остальную жизнь будет носить этот шрам с гордостью. «La Concorde», — заявит он, имея в виду мост. Это станет лозунгом а, возможно, когда-нибудь паролем к власти.

В ночь на среду дела пошли хуже, так как полиция была деморализована, а хулиганы и бандиты вышли на тропу войны. Они разбили окна магазинов на Рю де Риволи и на других модных улицах и разграбили все, что попадало в их поле зрения. Для посетителей в Париже приятное время закончилось. Робби отбыл в Амстердам по делам, а Ирма и Ланни запрыгнули в машину и помчались домой.

Но нельзя было спрятаться от классовой войны во Франции. Различные реакционные группы были организованы по всему Югу Франции, и они тоже получили свои приказы на выступления. Различные иностранные колонии им симпатизировали, лишь бы они подавили красных. Рик, выслушав историю от Ланни, сказал, что la patrie ожидает только одного, лидера, который сможет выиграть «маленького человека». Пока все фашистские группы были откровенно реакционными, а им надо бы взять левацкую программу, чтобы выиграть. Ланни возразил, что французский обыватель был намного хитрее, чем немецкий. Его не так легко обмануть.

Жизнь возродилась в Бьенвеню. Рик работал над своей пьесой, а Ланни, прочитав рукопись, ободрил его и добавил местного колорита. Оставшись одни в комнате, Ирма сказала: «На самом деле, ты соавтор и должен быть назван». Она размышляла, почему Ланни не напишет пьесу сам. Она решила, что у него не хватало стимула самоутверждения, сильного эго, в котором содержится убеждение, что в нём есть всё необходимое для благосостояния человечества. У дяди Джесса оно было, у Курта было, у Рика было. Бьюти безуспешно пытались разбудить его в сыне, и теперь без успеха попыталась Ирма. «Рик может сделать это намного лучше», — это было все, что она смогла получить.

Ирма немного разозлилась на этого хромого англичанина. Ей очень хорошо удалось вылечить Ланни от его розовости, но теперь Рик продолжал разжигать пожар. В Австрии произошли ужасные события, по-видимому, фашизм собирался распространяться от страны к стране, пока не покроет всю Европу. Австрия получила католического канцлера по имени Дольфус и католическую армию под названием Хаймвер, состоящую в основном из крестьянских парней во главе с низложенным молодым принцем. Это правительство сажало в тюрьмы или депортировало гитлеровцев, но с помощью Муссолини получило свой собственный бренд фашизма и теперь намеревалось уничтожить социалистическое движение в городе Вене. Эти красивые дома рабочих, огромные жилые кварталы, которые с такой радостью осматривал Ланни, были превращены в руины самоходной артиллерией Хаймвера. Погибли около тысячи мужчин, женщин и детей. Что было еще хуже, они убили рабочее движение, которое создавалось двумя поколениями.

Страшное время, чтобы жить в нём. Ланни и Рик не могли ни есть, ни спать. Они могли только скорбеть и размышлять о трагедии времени, в котором родились. Поистине казалось бесполезным делать что-нибудь хорошее. Мечтать о мире и порядке, справедливости или даже о милосердии. Это резня трудящихся было совершена в имя кроткого и смиренного Иисуса, сына плотника, социального мятежника, который был казнен, потому что он возбудил народ! Набожный католик Премьер приказал совершить преступление, а набожные католики офицеры посещали мессу до и после преступления! И это было не в первый раз и не в последний в несчастной Европе. Рик напомнил своему другу кардинала Франции, который устроил Варфоломеевскую резню, говоря: «Убейте их всех. Бог отберёт из них Своих христиан».

На Ривьере наступила жаркая погода, и люди, которых Ирма считала важными, её покинули. Те, кто были бедны, как Динглы и Робины, должны были держаться и научиться сиесте. Но Нина и Рик вернулись в Англию, а Эмили Чэттерсворт перевела своих слуг в Буковый лес и пригласила Ирму и Ланни навестить ее, посетить весенний салон и посмотреть новые пьесы. Это была идея Ирмы, держать мысли мужа подальше от мировых бед. Они приняли приглашение, и после нескольких недель Ирма получила письмо от своей матери, которая просила их приехать на Шор-Эйкрс и привезти малышку Фрэнсис на лето. Это было настоящим преступлением, владеть таким великолепным местом и никогда не использовать его. Также было крайне несправедливо, что одна бабушка все время могла наслаждаться своей желанной, а другая нет. «Я не верю, что Бьюти ухаживает за ребенком лучше, чем смогу я», — написала королева-мать. Ирма пропустила её осуждение, когда читала письмо вслух.

Пара обсудила эту проблему. Ирма не хотела перевозить свою малышку на борту парохода. Она ещё не отошла от похищения ребёнка Линдбергов и считала, что океанский лайнер был идеальным местом для изучения ребенка стоимостью в двадцать три миллиона долларов, ее привычек и её окружения группой преступников. Нет, было бы лучше провести лето в зеленой и приятной Англии, где не знали похитителей. Пусть мама одна выдержит океанские волны! В прошлом году Ирма не потратила столько денег, чтобы о них можно было бы говорить, а сейчас проценты по облигациям были выплачены, и можно было надеяться на дивиденды. Она сказала: «Давай проедем Англию, как в наш медовый месяц, и приглядим подходящее место для аренды».

Это так увлекательно, повторить медовый месяц. Если удалось сохранить чувства медового месяца после пяти лет. «Там так много хороших людей», — утверждала молодая жена. Ланни согласился, хотя, возможно, они имели в виду разных людей.

Он знал, что Рик почти закончил пьесу, и хотел сделать предложения по последнему акту. Тогда её нужно будет представить импресарио, и Ланни хотел бы услышать новости. Возможно, будет необходимо собирать деньги. Что будет не так легко, ибо это была мрачная и жестокая пьеса, горькая, как желчь, и она будет шокировать светских дам. Ланни хотел вложить все свои деньги, которые он заработал в Германии. Все, при необходимости, но он не хотел расстраивать Ирму по этому поводу. Они следовали своему плану по поддержанию мира, делая уступки, каждый другому и в равных пропорциях.

Они пересекли канал и высадились в Дорчестере. Когда об их прибытии было объявлено в газетах, как всегда одним из первых, кто позвонил, был Уикторп, предложив: «Не хотите ли приехать и провести конец недели?»

Ланни ответил: «С удовольствием, мы ищем небольшое помещение на аренду этим летом. Может быть, вы сможете нам что-нибудь порекомендовать». Он сказал, «небольшое», потому что знал, что это хорошая форма. Но, конечно, помещение не должно быть действительно маленьким.

«У меня есть место рядом», — ответил его светлость. «Я покажу его вам, если вы не возражаете».

«Ладно!» — сказал Ланни, кто знал, как говорить по-английски англичанам.

Когда он рассказал об этом Ирме, она ответила по-американски: «Да, черт возьми! Как ты думаешь, там опять будут жестяные ванны?»

Но их там не было. Это был современный дом с тремя ваннами, полон света и воздуха. А рядом находился один из тех английских газонов, гладких, как бильярдный стол, используемых для игр. Вокруг места шла высокая живая изгородь, и все было прекрасно. Местом владела тетка Уикторпа, которая уезжала в летний круиз с друзьями. Там был персонал хорошо обученных слуг, которые могли остаться, если потребуется. «Ну, я думаю, что всё будет отлично!»

— воскликнула наследница. В тот же день она заплатила агенту его светлости, и тетя согласилась выехать и предоставить все в полном порядке в конце следующей недели. Ирма телеграфировала своей матери и написала Бобу Смиту и Физерс, чтобы те всё приготовили и привезли ребёнка, мисс Севэрн и горничную в определенное время. Джерри Пендлтон должен обеспечить билеты, Боб будет отвечать за путешествие, а Физерс всё рано нельзя ничего поручить.

Так появилось новое пристанище, со всеми удобствами, и без каких-либо проблем, только подписать несколько чеков и отдать несколько распоряжений. Восхитительный климат и множество очаровательных людей. Теннисный корт с партнерами, всегда готовыми играть. Хороший рояль, и люди, которые любят музыку. Всего в нескольких минутах езды от старого замка, где Ланни и его жена были приняты, как члены семьи, всегда приглашаемые и представляемые тем и этим. Опять Ланни слушал государственных мужей, обсуждающих мировые проблемы. А они снова слушали его рассказы о странном и вселяющем ужас новом движении в Германии, и его распространении по всем соседним странам. Англичане высокого ранга и обладающие властью свободно говорили о делах своей империи, рассказывая, что они будут делать в тех или иных непредвиденных обстоятельствах. Временами Ланни ловил себя на мысли: «Что бы заплатил бы Геринг за это!»

Золтан из Парижа прибыл в Лондон. Здесь наступил «сезон», и начались выставки, и появились шансы подзаработать. Художественный эксперт, как и любой другой профессионал, должен собрать сведения о своей публике. Появлялись новые люди, а старые уходили, и цены колебались в точности, как на фондовом рынке. У Ланни и у его партнера все еще были деньги в Нацилэнде и списки картин, доступных в этой стране, с помощью которых они рассчитывали вывезти свои деньги. Кроме того, были лондонские театры и Рик, который мог сводить их на постановки, заслуживающие внимания, и рассказать новости этого мира. Были светские приёмы, бесконечные танцы и вечеринки. Портные и другие поставщики стремились обеспечить Ирму предметами туалета, подходящими ее статусу. Они были готовы доставить их ей в любой час дня или ночи.

Старая добрая Марджи Петрис, вдовствующая леди Эвер-шем-Уотсон, открыла свой городской дом и умоляла молодых сделать его своей штаб-квартирой, когда они будут в городе. Она телеграфировала Бьюти и Софи, чтобы те взяли своих мужей, приехали и устроили старое доброе веселье. Когда приехала миссис Барнс, её тоже «приняли». Это было принято в Кентукки, и Марджи всё еще называла себя девушкой из страны с синей травой, даже в возрасте пятидесяти пяти лет.

Всё было так, как в Бьенвеню в разгаре зимы. Вокруг происходило так много событий, что на самом деле было трудно выбрать что-то, и приходилось метаться от одного мероприятия к другому, не переводя дыхания. Для Ланни было чрезвычайно трудно найти время, чтобы размышлять о судьбах мира. И это было то, что его жена планировала. Она увидела, что она добилась успеха, и была счастлива и гордилась своей сообразительностью. Пока в один прекрасный полдень субботы, прибыв на свою виллу на уикенд, Ланни не нашел телеграмму из Бьенвеню, подписанную «Рахель» и гласившую:

«Письмо кларнета из места, где вы побывали, самые печальные обстоятельства он умоляет о помощи высылаю письмо авиапочтой».

Споры начались, как только Ирма прочитала телеграмму и поняла её смысл. Она точно знала мысли мужа. Она думала об этом больше года, наблюдая за ним, ожидая этого момента, переживала эту сцену. И она знала, что он делал то же самое. Они говорили об этом много. Но она не произнесла все свои мысли вслух, как и он своих. Они испытывали ужас перед суровым испытанием, избегая того, что должно быть сказано. Она знала правду о себе и догадывалась, что касалось его. Она знала, что он догадался о ее мыслях. Так бывает, когда две человеческие души, связанные вместе страстной любовью, узнают о главных и фундаментальных расхождениях своих характеров и пытаются скрыть это друг от друга и даже от самих себя.

Ирма сказала: «Ланни, ты не можешь сделать этого. Ты не можешь, ты не можешь!» А он ответил: «Дорогая, я должен. Если я не сделаю этого, я не смогу жить!»

Уже и так много было сказано, и ничего нельзя было добиться, повторяя всё снова. Но такова характерная черта ссоры всех влюбленных. Каждый думает, что если он скажет это ещё раз, то его идея будет воспринята. И создается впечатление, что так оно и будет, хотя непонятно, почему это не удалось сделать в предыдущих случаях.

Ирма протестовала: «Твои жена и ребенок ничего не значат для тебя?»

Ланни ответил: «Ты знаешь, что это не так, дорогая, я честно старался быть хорошим мужем и отцом. Я отказался от многих вещей, которые я считал правильными для себя, когда я обнаружил, что они могут быть неприятны тебе, но я не могу оставить Фредди нацистам».

— Человек свободен занять такую позицию, но тогда он отказывается от своих семейных обязанностей?

— Человек занимает такую позицию, когда на это есть причина. Что-то более ценное для него, чем его собственная жизнь.

— Ты собираешься принести Фрэнсис и меня в жертву для Фредди!

— Ты преувеличиваешь, дорогая. Ты и Фрэнсис остаетесь здесь во вполне комфортных условиях, а я поеду и сделаю то, что смогу.

— Ты не хочешь, чтобы я поехала с тобой?

— Это работа для тех, кто верит в неё, и, конечно, не для тех, кто чувствует, как ты. Я не имею права просить тебя об этом, и поэтому этого не делаю.

— Как ты думаешь, каково будет мое состояние, пока ты там рискуешь жизнью с этими ужасными людьми?

— Ты преувеличиваешь опасность. Я не думаю, что они могут нанести серьезный вред американцу.

— Ты знаешь, что они и американцам наносили серьёзный ущерб. Ты сам об этом часто рассказывал.

— Это были случайности, происшедшие из-за путаницы в общественных местах и скоплениях людей. У тебя и у меня есть связи в Германии, и я не думаю, что власти намеренно причинят мне какой-либо вред.

— Даже если тебя поймают за нарушение их законов?

— Я думаю, что они меня хорошенько попугают, а потом вышлют.

— Ты сам в это не веришь, Ланни! Ты только пытаешься успокоить меня. Ты будешь постоянно находиться в опасности, а я буду мучиться.

Она не выдержала и заплакала. Это был первый раз, когда он видел её такой, а он был человеком с мягким сердцем. Но он думал об этом целый год, и решил, что это станет испытанием его души. — «Если я струшу сейчас, то останусь расточителем, паразитом, как меня всегда называли».

Не было никакого способа, чтобы закончить спор. Он не мог заставить ее понять важность этого вопроса для него. К чему его обязывала то, что он назвал «причиной». Он сделал Фредди Робина социалистом. Научил его идеалам человеческого братства и равенства и тому, что он называл «социальной справедливостью». Но Ирма ненавидела все эти громкие слова. Она слышала, как их произносили очень неприятные люди, пытавшиеся получить деньги. Эти слова стали ядом для неё. Она не верила в эту «причину». Она считала, что братство было довольно омерзительно, что равенство другое название для зависти, а социальная справедливость оправданием для возмутительных налогов на доходы и наследство. Её слезы быстро высохли, и она рассердилась на себя за это и на того, кто заставил её сделать это.

Она сказала: «Ланни, я предупреждаю, ты губишь нашу любовь. Ты делаешь то, за что я никогда не смогу тебя простить».

Все, что он мог ответить, было: «Я извиняюсь, дорогая, но если бы ты заставила меня бросить то, что я считаю своим долгом, я никогда не смог бы простить ни тебя, ни себя».

Письмо их Жуана прибыло авиапочтой. Сообщение Фредди было написано карандашом на небольшом клочке тонкой измятой бумаги, как будто кто-то прятал его в рот или другие отверстия тела. Буквы выцвели, но Рахель разгладила этот клочок и наклеила его на лист белой бумаги так, чтобы текст мог быть прочитан. Сообщение было на английском языке и адресовано Ланни. «Я в плохом состоянии. Я писал вам, но не получил никакого ответа. Они пытаются заставить меня рассказать о других людях, но я не буду. Я больше не могу выстоять. Выполните мою просьбу, попытайтесь передать мне яд. Не верьте ничему, что обо мне говорят. Расскажите нашим друзьям, что я остался верен».

Там не было подписи. Фредди понимал, что Ланни узнал бы его почерк, дрожащий и неясный, каким он и был в этом сообщении. Конверт был простой, и был отправлен из Мюнхена. Почерк на конверте не был известен Ланни, и Рахель в своем письме писала, что не знает, кто это.

Вот так это было. Ирма снова не выдержала. Сейчас стало хуже, чем раньше, и она теперь знала, что не сможет удержать Ланни от поездки. Она перестала спорить с ним по политическим вопросам и только пыталась убедить его в бесполезности его усилий. Германия принадлежит нацистам, и было бы безумием предположить, что он может разрушить их планы в их собственной стране. Она предложила использовать деньги, любую сумму денег, даже если ей придется отказаться от светской жизни. «Иди к Герингу», — умоляла она. — «Предложи ему прямо деньги».

Но Рик, как она вдруг его возненавидела! Рик убедил Ланни, что так делать нельзя. Ланни даже близко не должен подходить к Герингу, ни к любому другому нацисту, даже ни к Курту и ни к Генриху. Они не помогут, а только доложат о нём и попросят установить за ним слежку. Геринг или Геббельс уж точно примут такие меры. Ланни заявил категорически: «Я еду, чтобы помочь Фредди выйти из Дахау».

«Перелететь через стены?» — с горечью спросила Ирма.

— Есть много различных способов выхода из тюрьмы. Во Франции прямо сейчас находятся люди, которые сумели сделать это. Иногда они делают подкоп под стенами. Иногда прячутся в транспортных средствах, а некоторых выносили в гробах. За деньги я найду кого-нибудь, кто мне поможет.

— Ты просто подойдешь к кому-нибудь на улице и спросишь: «Сколько будет стоить ваша помощь вызволить моего друга из Да-хау?»

— Не нужно ссориться, дорогая. Я обязан придумать всё, что я должен буду сделать. Я не хочу задерживаться, потому что, если я задержусь, Фредди может умереть, а я буду винить себя за это до самой моей смерти.

Так Ирме пришлось сдаться. Она высказала ему всё, что было у неё на сердце, и, хотя она опять не выдержала и плакала, ничего не изменилось. Наоборот, это имело негативные последствия против него, потому что он заставил ее вести себя неподобающим образом. В глубине души она знала, что ненавидела семью Робинов, всех без исключения. Они были чужды ей. Если бы она делала, что хотела, она никогда бы не подружилась с ними. У неё была бы своя яхта и ее собственный дворец и правильный круг друзей в нем. Но этот социализм сделал Ланни неразборчивым в знакомствах, готовым встречаться с любым, стать легкой жертвой любого рода лицемера, любого пройдохи, притворного «идеалиста». Как она ненавидела это слово! Она была вынуждена притворяться и быть вежливой. А теперь это ложная «причина» собирается лишить ее мужа и счастья, и она знала, что она от всей души презирала её.

Это была не просто любовь к себе. Это была любовь и к Ланни тоже. Она хотела помочь ему, она хотела заботиться о нем. Но эта «классовая борьба» встала между ними и сделала всё невозможным. Она оторвала его от нее и послала его навстречу опасности, увечьям и смерти. То, от чего Ирма и ее класс должны были быть защищены! Это было то, для чего предназначены деньги. Они обеспечивают спокойствие, привилегии и безопасность. Но Ланни хочет бросить все это. У него была сумасшедшая идея, что у вас нет права на деньги. И что, получив их, вы должны их презирать, отказаться от них и сломать те самые цели, для которых они существовали, и результаты, к которым ваши предки пришли с таким трудом! Если бы это было не безумие, кто мог бы найти правильное слово для этого?

Пока этот поединок продолжался, все светские приглашения были отменены. Ирма сослалась на сильную головную боль. Но так как эта болезнь её раньше не беспокоила, поползли слухи, что у Барнсов была ссора. Все старались угадать причину, но никому это не удалось. Только три человека были посвящены в тайну. Рик и матери двух ссорящихся. Рик сказал: «Я хотел бы помочь тебе, старина, но ты знаешь, что я известный человек в Германии, я писал статьи». Ланни сказал: «Конечно».

Что касается Фанни Барнс, она считала своим долгом прочитать Ланни лекцию о недопустимости оставления своей семьи из-за какого-то еврея или даже из-за всех сразу. Ланни, в свою очередь, считал своим долгом вежливо выслушать все, что его тёща хотела сказать. Он знал, что говорить с ней о «причинах» было бесполезно. Он просто сказал: «Мне очень жаль, мама, но я чувствую, что у меня есть непогашенные обязательства, и я должен отплатить их. Сделайте, что сможете, чтобы Ирма не унывала, пока я не вернусь». Это был довольно мрачное событие. Он мог и не вернуться. И он почувствовал, что для его тёщи это не будет совсем недопустимым решением проблемы.

Что до Бьюти, для неё не было ничего хорошего в этом кризисе. Полный ужас этого, казалось, парализовал ее волю. Она знала чувства своего сына по отношению к мальчикам Робинов, и что их нельзя подавить. Она также знала, что он подозревал, что ее обеспокоенность о счастье Ирмы было не таким уж бескорыстным. Мать не смела сказать, что было в глубинах её сердца. Её пугало, что Ланни может потерять свою ультра-драгоценную жену, если будет пренебрегать ею и так опрометчиво противоречить ей. И оставит ее из всех возможных мест на пороге лорда Уикторпа! У Бью-ти был нервный криз с реальной головной болью, но это не уменьшило сплетен и спекуляций.

Между тем, Ланни приступил к подготовке. Он написал Рахель, сделать фотографию Фредди такого размера, который используется в паспортах, и сразу выслать ему авиапочтой. У него на это были причины, о которых она могла догадаться. Он написал Джерри Пендлтону, быть в готовности приехать на грузовике в Германию и вернуть картины Дэтаза домой. Это было нетрудно, потому что туристический сезон был закончен, и Сериз могла управиться одна.

Ланни выдал своему другу Золтану чек на большую часть денег, которые он имел в банках Хеллштайна в Берлине и Мюнхене. Золтан переведёт эти деньги на свой счет, и, таким образом нацисты не смогли бы их конфисковать. Если Ланни понадобятся деньги, он мог телеграфировать, и Золтан мог выслать чек авиапочтой. Всегда сдержанный друг не задавал никаких вопросов, и, таким образом имел возможность сказать, что он ничего не знает об этом деле. Ланни рассказал ему о картинном бизнесе, который, по его мнению, он мог иметь в Мюнхене, и Золтан дал ему совет по этому вопросу. Размышляя над всеми этими вопросами в течение более чем года, Ланни был тщательно подготовлен.

Когда дело дошло до расставания, молодая жена Ланни и мать Ланни, претендующая быть молодой, не выдержали. И предложили поехать с ним. Но он сказал: «Нет». Никто из них не одобрил его миссию, и ничье сердце не лежало к этой неприятной задаче. И он не сказал чистую правду. Он устал от споров и волнений. А один из болезненных факторов брачных споров, это усталость от звука голоса другого, и осознание, что величайшим благом жизни является возможность тихо и свободно делать то, что считаешь нужным. Ланни считал, что сможет сделать эту работу сам, ему будет лучше думаться, если он не будет иметь оппозиции. Он сказал: «Нет, любимая» и «Нет, дорогая, я буду очень осторожен, и это не займет много времени».

Ярким и ранним утром, слуги Маржи Петрис уложили его вещи в его машину. И не без некоторого количества влаги на глазах и внезапной слабости, он отправился на паром до Кале, чье имя, как сказала королева Мария I Тюдор, было записано в её сердце, и которое, безусловно, оставило своего рода шрам на сердце Ланни. Он проехал от Меца до Страсбурга, чтобы меньше возиться с визами и таможенными декларациями. Какой славной казалась страна в последние дни июня. И какой одновременно несчастной, когда у Mi0geburt²°4 природы развились лобные доли его мозга, что он мог создать новые и более страшные способы уничтожения миллионов других членов своего вида! «Мятежный сын природы» сбросил кольчугу, отбросил копья и боевые топоры, только за тем, чтобы взяться за бомбардировщики и нацистскую пропаганду.

Кровь миллионов французов и немцев оплодотворила эту почву и сделала её такой зеленой и приятной для глаз Ланни. Он знал, что во всех этих рощах и долинах были скрыты ужасные тайны линии Мажино, системы сложных и чрезвычайно дорогих укреплений, которой Франция рассчитывала предотвратить новое немецкое вторжение. Находясь в безопасности за этой баррикадой, французы могли использовать свой досуг, чтобы калечить и увечить других французов железными прутьями, вырванными из ограды красивого парка. Ланни пересек Рейн в месте, куда прибыла ребёнком Мария Антуанетта с эскортом из двух-трех сотен карет после долгого путешествия из Вены, чтобы выйти замуж за дофина Франции. Здесь вокруг были все виды истории, но путешественник не имел времени, чтобы подумать об этом. Его ум был занят историей, которую он собирался вершить.

Объезжая горный хребет Альп, оставляя в поле зрения его снежные пики, он въехал в город Мюнхен по долине небольшой речки Изар. Он остановился в отеле второго класса, не желая вызвать интерес газетных репортеров. Он также хотел иметь возможность надеть поношенный костюм, который привез с собой, и быть в состоянии пройти по городу, и, возможно, по городу Дахау, не привлекая к себе особого внимания. В полицейском участке он заявил о себе, как об искусствоведе, прибывшем с целью приобретения произведений искусства. Его следующим действием после этого был звонок некоему барону Цинсоллерну, которого он встретил на выставке Дэтаза и который имел много картин в своём доме. Этот джентльмен был общепризнанным нацистским сочувствующим, и Ланни планировал его использовать в качестве своей, так сказать, «копчёной сельди»[178]. В случае провала это может посеять сомнения и смятение в нацистских умах, которые были далеки от совершенства.

Ланни пришёл в дом этого любителя искусств и просмотрел его коллекции, и тактично завёл разговор, что из его работ можно было купить. Он дал понять, что предложенные цены были очень высоки, но обещал дать телеграммы за границу и посмотреть, что можно сделать. Он действительно послал телеграммы Золтану и паре клиентов в Америке, и эти сообщения будут частью его защиты в случае неприятностей. Все время своего пребывания в Мюнхене он будет стимулировать надежды обедневшего немецкого аристократа и уменьшать цены его хороших картин.

Приехав в Германию, конспиратор позвонил Хьюго Бэру в Берлин, приглашая молодого нациста приехать в Мюнхен ночным поездом. Ланни сказал своему другу, что он здесь по поводу картин и хотел бы показать ему некоторые прекрасные образцы. Хьюго понял, и это не надо было добавлять, что «расходы будут оплачены». Молодые спортивный директор, без сомнения, нашёл применение для денег, которые заплатил ему Ланни, и был бы рад оказать ему дополнительные услуги.

Он прибыл на следующее утро, поселившись в другом отеле по рекомендации Ланни. Он позвонил, а Ланни подъехал и посадил его в машину на улице. Статный молодой уроженец Померании, ловкий в движениях и с упругим шагом, розовощекий, с волнистыми золотистыми волосами, Хьюго был живой рекламой чистого нордического идеала. В своей элегантной форме штурмовика со знаками отличия, указывающими его важную функцию, он получал приветствия от всех других нацистов и от множества гражданских лиц, желающих держаться безопасной стороны. Находясь с таким человеком в Германии, чувствуешь себя надёжно застрахованным, хотя «Хайль Гитлеры» через некоторое время здорово надоели.

Ланни повёз гостя на природу, где они могли тихо и свободно поговорить. Он убедил гостя предположить, что это приглашение было сделано чисто по дружбе. Богатые люди могут предаваться своим прихотям, как это. Что они и делают. Ланни хотел узнать, каких успехов добилось движение Хьюго по реформированию нацистской партии, а так, как реформатор не хотел говорить ни о чем другом, они долго ехали через долины в предгорьях Альп. Деревья стояли в полном великолепии, еще нетронутом признаками увядания. Красивая земля, и голова Ланни была полна поэзии об этом. Die Fenster auf, die Herzen auf! Geschwinde, geschwinde![179]

Но в мыслях Хьюго не было никаких следов поэтической жизнерадостности. Его фигура молодой Гермеса обвисла в авто кресле, а его тон стал горьким, когда он сказал: «Нашей нацистской революции капут. Мы ничего не добились. Фюрер полностью оказался в руках реакционеров. Они говорят ему, что делать. Никто больше не уверен, что он сможет выполнить свою собственную программу, даже если бы и захотел. Он больше не видит своих старых друзей, он не доверяет им. Люди рейхсвера в заговоре с целью полностью избавиться от штурмовиков».

«Неужели это так, Хьюго!» — Ланни был огорчен.

— Разве вы не слышали о наших каникулах?

— Я только вчера прибыл в Германию.

— Всем С.А. было приказано взять отпуск на весь июль. Говорят, мы были перегружены и заслужили отдых. Это звучит прекрасно, Но нам не разрешается носить нашу форму и иметь на руках оружие. И что они собираются делать, пока мы без оружия? Что мы увидим, когда вернемся?

— Я признаю, это выглядит серьезно.

— Мне кажется, смысл ясен. Мы, рядовые, сделали нашу работу, а они воспользовались ею. Мы все надеялись, что нас возьмут в рейхсвер. Но нет, мы не достаточно хороши. Те офицеры — Юнкера, они реальные господа, в то время как мы просто мусор. Нас слишком много, нас два миллиона, и они не могут себе позволить ни накормить нас, ни обучить нас. Так что мы должны быть выброшены, и, возможно, заняться попрошайничеством на улицах.

— Вы знаете, Хьюго, Германия может иметь только сто тысяч в регулярной армии. Может, фюрер не чувствует себя достаточно сильным, чтобы бросить вызов Франции и Великобритании по этому вопросу?

— Для чего нужна была наша революция, как не освободить нас от их контроля? И как мы можем когда-нибудь стать сильными, если мы откажемся от услуг тех самых людей, которые создали национал-социализм? Мы привели этих лидеров к власти, а теперь они имеют дорогие виллы и шикарные автомобили и боятся разрешить нам, рядовым, даже носить наши мундиры! Они говорят о нашем роспуске, потому что Рейх не может себе позволить наши великолепные зарплаты из сорока двух пфеннигов день.

— Это то, что вы получаете?

— Это то, что получают рядовые. Сколько это на ваши деньги?

— Около десяти центов.

— Это глядится очень экстравагантно?

— Люди в нашей американской армии получают в десять раз больше. И, конечно, питание и жилье бесплатно.

— У С.А. довольно плохое питание. Кроме того, обложение налогами и сборами отбирает половину заработка. Нашим ребятам много обещали, а теперь говорят, что Рейх настолько беден. И изменилась направление пропаганды. Герр доктор Геббельс путешествует по стране, осуждая Kritikaster, Miessmacher, Norgler и Besserwisser[180]. Хьюго представил длинный список порочных групп, которые осмелились предположить, что нацистское Regie-rung было далеко от идеального. — «В старые времена нам говорили, что всего будет много, потому что мы собирались взять всё у Schieber и отдать на благо простых людей. Но теперь крестьяне превращены в крепостных, а рабочие, которые просят повышения зарплаты или пытаются сменить свою работу, рассматриваются, как преступники. Цены растут, а зарплаты падают, что людям делать?»

«Кто-то должен рассказать об этих вещах фюреру», — предложил Ланни.

— Никто не может приблизиться к фюреру. Геринг полностью завладел его мыслями. Геринг, аристократ, друг принцев, помещи-ков-юнкеров и господ из стального картеля. Они накапливают большие состояния, чем когда-либо. Я слышал, что Геринг делает то же самое и отправляет деньги за границу, где они будут в безопасности.

«Я слышал об этом в Париже и Лондоне», — признался Ланни. — «И из очень осведомлённых источников. Финансисты хорошо знают, что происходит».

Они были высоко в предгорьях, недалеко от австрийской границы. Auf die Berge will ich steigen, wo die dunkeln Tannen ragen[181]! Воздух был кристально чистым и восхитительно прохладным, но Ланни приехал сюда не из-за воздуха и не из-за Путешествия по Гарцу Гейне. Они сидели на открытой террасе маленькой гостиницы, глядя на горную долину, где была Австрия. Ланни увидел, что склоны там были не слишком крутые, и поток, струившийся по долине, был не слишком глубоким. Он отметил своему спутнику: «Этими горными тропами, наверное, идёт много незаконного трафика».

«Не так много, как вы думаете», — был ответ. — «Вы не видите часовых, но они наблюдают и сначала стреляют, а потом задают вопросы».

— Но что они увидят в бурную ночь.

— Они знают, где проходят эти тропы, и довольно тщательно их охраняют. Но я не сомневаюсь, что некоторые горцы берут взятки и делятся с ними. Евреи вывозят деньги из Германии любыми способами, которые они могут придумать. Они хотят обескровить страну до смерти.

Это прозвучало не так уж многообещающе. Но Ланни должен был как-то рискнуть. Когда они вернулись в машину подальше от любопытных ушей, он сказал: «Вы знаете, Хьюго, вы так сердиты на евреев, и все же, когда я слышу, когда вы говорите об идеалах национал-социализма, это звучит так же, как слова моего друга Фредди Робина, о котором я вам рассказывал».

— Я не отрицаю, что есть хорошие евреи. Их много, без сомнения, и, конечно, у них есть мозги.

— Фредди является одним из лучших людей, которых я когда-либо знал. Он чуткий, деликатный, внимательный, и я уверен, что он никогда не совершал ничего предосудительного. Он посвящал все свое время и мысли делу социальной справедливости, именно такой, в какую вы верите, и как объяснили это сегодня.

— Он все еще в Дахау?

— Я хочу поговорить с вами о нем, Хьюго. Это так важно для меня. Я не могу оставаться спокойным, пока он там, и также обстоит со всеми, кто знает Фредди. Я хотел бы доверить вам мою тайну. И хотел бы получить от вас слово, что вы не будете упоминать о ней никому, кроме тех, на кого я дам своё согласие.

— Я не думаю, что это возможно. Я не хочу вмешиваться в дела любого еврея, Ланни. Я даже не хочу ничего знать о нем, если я не получу ваше слово, что вы не расскажете никому, что вы мне сказали.

— Моё слово, Хьюго. Я никогда не говорил ваше имя никому, кроме своей жены, а на этот раз я даже не сказал ей, что я планирую встретиться с вами. Я сказал всем, что собираюсь купить несколько картин у барона Цинсоллерна.

На такой основе молодой арийской спортсмен согласился рискнуть запятнать свои мысли. И Ланни рассказал ему, что у него есть достоверная информацию, что Фредди пытают в Дахау. Ланни дал понять, что эта новость пришла к нему из высоких нацистских источников. Хьюго поверил в это, хорошо зная, что богатый американец имеет такие контакты. Ланни нарисовал ужасающую картину, используя информацию, которую ему дал Геринг. Хьюго, принципиально порядочный человек, сказал, что это позор, и спросил, что они хотят получить от такого обращения? Ланни ответил, что кое-кто из крупных нацистов узнал, что у жены Ланни есть большие деньги, и надеялись получить часть из них, чтобы они могли спрятать их в Нью-Йорке, и иметь их на случай, если им когда-либо пришлось бы бежать из Германии. Ирма хотела было заплатить. Но английский друг Ланни, Рик, сказал Нет. Эти люди предали мировое социалистическое движение, и никто не должен предоставлять им средства. Ланни с этим согласился и предпочел бы заплатить деньги честным людям в движении, тем, кто принимает всерьез вторую половину названия партии, и действительно старается продвигать интересы простого человека.

Короче говоря, если бы Хьюго Бэр мог провести свой отпуск, помогая вызволить Фредди из Дахау, то Ланни заплатит ему пять тысяч марок сначала, и если ему удастся, то заплатит ему еще пять тысяч, в любой форме и любым способом, какой он пожелает. Хьюго может использовать эти деньги для движения, которое он строил, и, таким образом, его совесть будет чиста. Ланни будет рад заплатить любые дополнительные суммы, какие Хьюго найдет нужным, чтобы заинтересовать пролетарских штурмовиков в Дахау помочь побегу товарища, который имел несчастье родиться евреем. Они тоже могли бы использовать эти деньги, чтобы спасти национал-социализм.

«О, Ланни!» — воскликнул молодой спортивный директор. — «Такая попытка — ужасно серьезная вещь!»

— Я это хорошо знаю. Я колебался и размышлял над этим в течение года. Но эта новость о пытках заставила меня решиться, и я готов рискнуть. Это нужно остановить, Хьюго, и каждый порядочный нацист должен помочь мне, за доброе имя партии. Тот охранник, о котором вы мне рассказывали, все еще там?

— Я должен выяснить.

— Я не прошу вас рассказывать мне все, что вы делаете, или думаете делать. Я полностью полагаюсь на ваше решение. Вы сами будете решать, кого сделать друзьями в лагере, и кому можно доверять. Не говорите им обо мне, и я не скажу о вас никому, ни сейчас, ни позже. Мы унесём эту тайну в могилу.

— Но как переправить вашего человека через границу?

— Вы не должны беспокоиться об этом. Все, что я прошу от вас, доставить мне Фредди темной ночью в обусловленное место, без слежки и без препятствий с чьей-то стороны. Я не хочу, торопить вас в этом. Не торопитесь, подумайте над этим, задайте мне все вопросы, которые вы хотите. Давайте достигнем полного понимания, чтобы вы точно знали, что получите, а каждый из нас будет точно знать, что нам обещано.

Хьюго принял решение прямо в машине. Он сказал, что условия его устраивают. Но когда Ланни спросил его, когда и в каком виде он хотел бы получить свой первый платеж, он испугался взять деньги. Он сказал, что не осмелится иметь такую сумму при себе, и у нет места, чтобы спрятать деньги. Он бедный человек и не имеет права иметь такие деньги, но Ланни, богатый человек, это право имеет, так что сохраните эти деньги, пока работа не будет сделана, и все будут вне опасности. Ланни сказал: «Я тронут вашим доверием».

Они разработали условия работы в деталях. Они никогда не будут посещать отели друг друга. Когда Хьюго захочет увидеть Ланни, он позвонит и будет использовать кодовое имя «Бёклин». Они выбрали определенное место на людной улице, и всякий раз, когда они должны встретиться, Ланни будет останавливаться в этом месте, а Хьюго садиться в машину. Они будут вести все свои разговоры в машине, чтобы избежать подслушивания. Когда все условия были согласованы, Ланни повёз своего товарища конспиратора в Дахау и оставил его рядом с концентрационным лагерем, чтобы тот смог установить контакт со своим другом.

Искусствовед позвонил американскому консулу в Мюнхене. Из-за предосторожности он встречался с этим джентльменом в свой предыдущий визит и приглашал его на выставку Дэтаза. Теперь он пригласил его на ужин, и за бутылкой хорошего вина, они болтали о делах в Германии и мировых проблемах. Ланни рассказал о беспорядках в Париже, и консул заметил, что такого рода события доказывают необходимость сильного правительства, такого, как Гитлер теперь создал для немецкого народа. Чиновник был уверен, что эксцессы Regierung не имеют большого значения. Национал-социализм скоро успокоится и вольется в жизнь остальной Европы. Ланни нашел эту точку зрения разумной, и в его словах не прослеживалось ни малейшего следа розовости.

Кстати, Ланни отметил, что приехал в Мюнхен, чтобы организовать сделку с покупкой картин у барона фон Цинсоллерна. Он задал вопрос, что консул знает об этом джентльмене и его репутации в обществе. Ответ был, что у барона прекрасная репутация, но, конечно, консул не мог ничего сказать о его финансовом положении. Ланни улыбнулся и сказал: «Он продает, а не покупает». Он рассчитывал, что консул примет приглашение на ужин, как повод для получения деловой информации. А это был пристойный повод, обязанность консулов помогать своим землякам информацией. Они расстались друзьями, и чиновник был удовлетворен тем, что Ланни Бэдд был в Мюнхене на законных основаниях. И если в дальнейшем Ланни попадёт в какие-либо неприятности, у представителя его страны есть все основания, чтобы помочь ему и поручиться за него.

Ланни остался в своей комнате на весь остальной вечер и прочитал Munchener Neueste Nachrichten от корки до корки. Он узнал немного того, что происходит в Германии, но гораздо больше, что нацисты хотят, чтобы немцы верили в то, что должно происходить. Рейхсфюрер был в Рейнской области, посещая свадьбу одного из своих гауляйтеров. Он останавливался в гостинице Рейн в Эссене, посетил заводы Круппа и встречался с несколькими из стальных магнатов. Это было в соответствии с тем, что рассказал Хьюго. Фактом было и то, что его сопровождал министр-Президент генерал Геринг. А полеты в задней части салона в самолете очень способствуют нашептыванию в ухо сопровождаемому того, что необходимо сопровождающему. А говорил ли Геринг Ади о заговорах против него, и то, что нужно срочно распустить С.А. и предотвратить «вторую революцию»? Ланни заставил своё воображение работать. Для него это стало частью его задачи, чтобы подать нужный материал Хьюго для дальнейшей передачи недовольным членам С.А. в Дахау. Из ведущей редакционной статьи в газете Ланни узнал о проводимой в настоящее время кампании против дурных людей, которые были описаны немецкими эквивалентами слов брюзга, придира, критикан, Красивый Алекс, разгребатели грязи и зануда.

Поздно ночью Ланни вызвали к телефону. В его комнате телефона не было, и он пошел вниз, и там был голос «Бёклина», который спрашивал: «Могу ли я вас увидеть?» Ланни ответил: «Ja, gewiss», что означало «Конечно!»

Он пошел к своей машине и подхватил своего друга на назначенном месте. «Ну», — сказал Хьюго, — «я считаю, что всё может быть устроено».

«Великолепно!» — воскликнул другой.

— Я обещал не называть никаких имен, я полагаю, что и вам нет никакой необходимости знать детали.

— Ни в коей мере. Я просто хочу знать, что я могу приехать в определенное место и забрать своего друга.

— Но есть только одна беда: я боюсь, что это будет стоить много денег. Вы видите, это не может быть сделано с помощью простой охраны. Кто-то выше должен согласиться.

— Сколько, вы думаете, это будет стоить?

— Около двадцати тысяч марок, я не могу быть уверен, сколько попросят, это может быть двадцать пять или тридцать тысяч, прежде чем мы договоримся.

— Хорошо, Хьюго, я могу себе это позволить, я получу наличные и вручу их вам, когда вы скажете.

— Всё должно быть сделано, как только мы договоримся. Чем дольше мы ждем, тем больше шансов, что кто-то разболтает.

— Абсолютно. Я должен кое-что организовать, и мне трудно точно знать, сколько времени это займет, но я уверен, что я могу быть готов в пятницу вечером. Это вас устроит?

— Да, насколько я могу догадываться.

— Если что-то пойдет не так с моими планами, то придется отложить до субботы. Как только определитесь с деньгами, дайте мне знать до закрытия банков.

На этом и порешили. Высадив своего друга на тихой улице, Ланни подъехал к одному из крупных отелей, где смог найти телефонную будку, и сделать международный вызов Джерри Пендлтона, Пансион Флавина, Канны. В Европе это требует времени, но он терпеливо ждал, и, наконец, услышал сонный голос своего старого приятеля.

Ланни сказал: «Дэтазы готовы, и я жду вас в Мюнхене. Я куплю ещё несколько картин и хочу закрыть сделку и увезти их в пятницу. Как ты думаешь, ты сможешь быть здесь к этому времени?»

«Вот черт!» — сказал Джерри. Была среда полночь, и его голос вдруг проснулся. — «Я не смогу получить визы до утра».

— Свяжись с консулом немедленно и заплати ему дополнительно.

— Я должен пойти и сначала убедиться, что Сиприен готов. Это было племянник Лиз, он водил грузовик для Бьенвеню.

— Ладно, бери его или кого-то еще. Запиши мой адрес, и позвони мне завтра в полдень и снова поздно вечером, сообщая мне, где находитесь. Поезжайте через Верону и Бреннер, и не опаздывайте. Если у вас будет поломка, пусть Сиприен приезжает с грузовиком, и ты на поезде или на самолете должен быть здесь в пятницу.

«Хорошо», — сказал экс-наставник и экс-солдат. Он как бы пропел это с ударением на первом слоге, и это было, как подпись по телефону.

Барон фон Цинсоллерн обладал большой и роскошной работой Антона Мауве, изображающей пастуха, ведущего домой свою отару в жемчужно-сером и зеленом полумраке. Ланни считал эту работу прекрасным примером поэтического и глубокомысленного ощущения художника. Он добился снижения цены до тридцати тысяч марок и телеграфировал Золтану, что собирается купить её и рискнуть, войдёт ли его друг в долю? Его друг ответил утвердительно. Утром Ланни пошел и купил картину, заплатив на две тысячи марок меньше, обещав заплатить разницу в течение недели. Процедура включала в себя подписание бумаг, которые Ланни имел при себе. Влиятельный нацистский сочувствующий был также заинтересован в свидетельстве, что он является на самом деле экспертом в области искусства. Кстати эта процедура дала Ланни повод обратиться в мюнхенский филиал банка Хеллштайна, который выплатил ему тридцать тысяч марок в нацистских купюрах.

В полдень позвонил верный Джерри. Он, Сиприен и грузовик проехали Геную. Они едят и спят на борту, и двигаются дальше.

Ланни напомнил ему по телефону о десяти вечера, где бы они не находились. Джерри пропел: «Годится».

Чуть позже пришел вызов от «Бёклина», и Ланни взял его в машину. Тот сообщил: «Все устроено. Заплатите двадцать три тысячи марок, и ваш человек будет доставлен в любую точку в Дахау в двадцать два часа завтра вечером. Вы будете готовы?»

«Да. Вот ваши деньги». — Ланни достал бумажник и протянул его своему другу. — «Отсчитайте».

Это было невероятно, что Хьюго Бэр, сын экспедитора, прежде никогда не имел столько денег в руках. Руки его слегка дрожали, когда он достал пачку новых хрустящих банкнот, каждая в тысячу марок. Он отсчитал двадцать три из них, в то время как Ланни продолжал вести машину и, похоже, не выглядел особо заинтересованным. Хьюго пересчитывал их второй раз, оба раза вслух.

«Вам лучше также взять и свои собственные», — барственно предложил он. — «Вы знаете, у меня могут возникнуть неприятности».

— Если они возникнут, мне бы лучше сказать, что вы мне ничего не платили. Я делаю это чисто ради дружбы, а потому, что вы друг Генриха и Курта.

«Упирайте всё, что сможете, на них!» — усмехнулся Ланни. — «Вспомните, что Генрих говорил вам, как брал Курта и меня посетить прошлой зимой фюрера. А также, что я рассказывал вам об охоте с Герингом. Таким образом, вы были уверены, что я должен быть в полном порядке».

Хьюго получил какие-то новости о Фредди, которые собеседник выслушал с удовольствием. Видимо Ланни был прав в том, что он рассказывал о еврейском пленнике. Тот завоевал уважение даже тех, кто пытался раздавить его. К сожалению, он был в руках гестапо, которые держали его в стороне от обычных заключенных. Тюрьма в тюрьме! Ходили слухи, что они пытались заставить Фредди, чтобы тот раскрыл имена социал-демократов, которые издавали незаконных прессу в Берлине. Но он настаивал, что ничего об этом не знает.

«Он и не мог знать», — сказал Ланни. Про себя добавил: «Труди Шульц!»

Он хотел, как бы случайно попросить своего друга: «О, кстати, не могли бы вы выяснить, есть ли человек в Дахау по имени Людвиг Шульц». Но теперь он понял, что это было бы не так просто, как он думал. Сказать Хьюго, что он пытается помочь другому страшному «марксисту», может омрачить всю сделку. А если Хьюго спросит своих друзей в концлагере, это может иметь тот же эффект. Ланни не сможет ничего сделать для бедной Труди. По крайней мере, в этой поездке.

Они приехали в Дахау и прокатились по его улицам, чтобы выбрать темное и тихое место. Они заучили точное описание этого места, чтобы Хьюго мог его описать людям, которые собирались привезти Фредди. Хьюго сказал, что должен встретиться с человеком и отдать ему деньги в Мюнхене в двадцать часов, или в 8:00 p.m., как говорят американцы. Хьюго боялся остаться на улице один с такой немыслимой суммой в кармане. И Ланни повёз его в горы, где они любовались красивыми пейзажами. Американец процитировал: «Где природа хороша и богата, бедна людей душа[182]». Он не стал переводить это своему немецкому другу.

Хьюго разговаривал с товарищами по партии в Мюнхене, где родилось их движение, и собрал новости, которые не нашли отражение в gleichgeschaltete Presse. Партия находилась в ужасном состоянии напряженности. Все, казалось, ссорились со всем остальным. Геринг и Геббельс были на ножах по вопросу контроля над политикой, который, как понял Ланни, означал контроль над мыслями Гитлера. Геббельс объявил о программе принуждения промышленности делиться прибылью с рабочими, и это, конечно, звучало преступно для Геринга и его друзей промышленников. Совсем недавно фон Папен, тогда еще рейхсминистр, произнёс речь, требуя свободы прессы при обсуждении всех государственных вопросов, но Геринг вмешался и запретил публикацию этой речи. День или два назад человек, который, как говорили, написал эту речь для «джентльмена-мошенника», был арестован в Мюнхене, и город гудел слухами о ссоре. Ходили слухи, что сто пятьдесят личных охранников Геббельса взбунтовались и отправлены в концентрационный лагерь. Все виды диких сказок, как эти, и кто знает, во что верить?

Они приехали к Тегернзее, прекрасному горному озеру, и там было дорожный знак, указывающий: «Бад Визее, 7 км». Хьюго сказал: «Газеты сообщают, что там Рём проводит свой отпуск. Я слышал, что он встречался несколько раз с фюрером на прошлой неделе, и они ужасно ссорились».

«Что случилось между ними?» — спросил приезжий, голодный на сплетни.

— Та же старая история. Рём и его друзья хотят осуществления первоначальной программы партии. Сейчас, конечно, он озверел от идеи расформирования штурмовиков.

Ланни мог понять последний мотив, но не первый. Он слышал выступление рыжего начальника штаба на одном из нацистских Versammlungen, и получил от него впечатление чрезвычайно жесткого военного авантюриста, далекого от социальных идеалов. Возможно, это было отчасти из-за его боевых шрамов, верхняя часть носа была отстрелена напрочь! Рём хотел увеличить полномочия своих коричневорубашечников, и, естественно, будет отчаянно бороться против их роспуска.

Семь километров ничего не значили, и Ланни повернул машину в направлении, указанном знаком. Прекрасный маленький поселок с тенистыми улицами и коттеджами на берегу озера. Перед одним из крупнейших, он же пансион Хайнцбауэр, стояло много дорогих машин. Хьюго сказал: «У них здесь конференция, только наши лидеры могут позволить себе такие автомобили». Прозвучавшая нота горечи означала, что он не доверяет своему новому фюреру гораздо больше, чем старому.

«Вы знаете его?» — спросил Ланни.

— Я знаю одного из его сотрудников в Берлине, и он сказал начальнику, что я на его стороне.

— Не хотели бы вы войти и встретиться с ним?

«Вы знаете его?» — спросил пораженный Хьюго.

— Нет, но я думал, что ему может быть интересно встретиться с американским искусствоведом.

«Абер, Ланни!» — воскликнул молодой спортивный директор, у которого юмор не был его сильной стороной. — «Я не думаю, что у него есть время думать об искусстве сейчас!»

— Он мог бы увлечься великолепным молодым атлетом, как вы, Хьюго.

"Gott behute», — был ответ.

Было почти кощунством говорить на эту тему недалеко от Рёма и его окружения. Но когда американец поставил вопрос ребром, Хьюго признался, что он слышал о привычках начальника штаба штурмовиков. Все в Германии знали о них. Гауптман Рём, действуя в качестве военного инструктора в Боливии, написал ряд писем домой, где признал свой аномальный вкус, и эти письма были опубликованы в немецкой прессе. Теперь, сказал Хьюго, его враги указывают это в качестве причины непринятия его и его сотрудников в регулярную армию. «Как будто офицеры рейхсвера белоснежные святые!» — воскликнул штурмовик.

Вернувшись в город, Ланни долго гулял в Английском саду, пересматривая все свои планы, стараясь выискать все возможные ошибки заранее. Затем он вернулся и читал скоординированные газеты, выискивая намеки происходящей борьбы. Их можно было бы найти, если быть инсайдером. Это выглядело, как если бы НСДАП собиралась разделиться на куски. Ланни искушала идея, что если прождать несколько дней, Фредди Робин может выйти из Дахау с духовым оркестром впереди!

В назначенный час позвонил Джерри Пендлтон. Он ехал, и все было хорошо. Они немного замедлились на горных дорогах, но он думал, что сможет прибыть в полдень на следующий день. «Какой последний срок?» — спросил он, и Ланни ответил: «Два часа». Джерри пропел: «Годится». Ланни лег и попытался заснуть, но это было трудно, потому что он продолжал воображать себя в руках гестапо, у которых была тюрьма внутри тюрьмы. Что бы он сказал? И что было более важным, что бы они сделали?

На следующее утро конспиратор получил телефонный звонок от «герра Бёклина» и поехал встретить своего друга и получить плохие новости. Один из вовлеченных потребовал больше денег, потому что считал это занятие очень опасным. Ланни спросил, сколько, и ответ был, еще пять тысяч марок. Ланни согласился, что все в порядке, и хотел заплатить сразу. Но Хьюго хотел изменить договоренность. Он не выплатил деньги, и хотел отказаться платить больше, чем половину, прежде чем заключенный будет фактически передан. Его идея была ехать в Дахау с Ланни к назначенному времени, и наблюдать происходящее. Если Фредди доставят, и все будет в порядке, он выйдет и заплатит оставшуюся часть денег.

Ланни сказал: «Это очень опасно для вас, Хьюго.» «Это не так», — был ответ. — «Я уверен, что это не ловушка, но если бы это было так, то они могли бы схватить меня раньше. Что я хочу сделать, это не платить деньги, если вы не получите вашего человека».

Ланни вернулся к себе в гостиницу и ждал, как на иголках. Наконец, раздался телефонный звонок. Джерри Пендлтон был в отеле в Мюнхене, в котором Ланни сказал ему поселиться.

— Все отлично, ни одной царапины.

Ланни сказал: «Будь на улицу, я заеду за тобой».

«Дай мне десять минут, чтобы побриться и заменить рубашку», — возразил экс-лейтенант из Канзаса.

Это было чудесно, увидеть кого-нибудь из дома. Кому можно доверять, и кто не говорил «Хайль Гитлер!» Экс-лейтенанту было за сорок, его рыжие волосы теряли блеск, и он набирал в весе. Но для Ланни он был Америкой, быстрым, эффективным и полным тем, что называют «бодростью духа», «живостью» и «задором». А прожившего всю жизнь среди женщин, Ланни привлекал мужской тип, с волосами на груди. Хотя он бы умер прежде, чем признал это. Он был одинок и напуган в Нацилэнде.

Влившись в трафик на Людвигштрассе, он не мог смотреть на своего экс-наставника, но он сказал: «Вот здорово, Джерри, рад тебя видеть».

— Я то же, малыш!

— Ты не будешь рад моей компании, когда услышишь, зачем я нахожусь в этом городе.

— А, что случилось? Я думал, ты покупаешь картины.

— Я покупаю Фредди Робина из концентрационного лагеря Да-хау.

«Иисус Христос!» — воскликнул Джерри.

— Его мне доставят в десять часов сегодня вечером, а ты мне нужен, чтобы помочь переправить его из этой проклятой нацистской страны!

Джерри знал, что Фредди Робин попал в тюрьму в Германии, но не знал, куда, зачем и как. Теперь, в машине, не опасаясь прослуш-ки, Ланни рассказал ему всё и разъяснил свой план. Он предлагал удалить свою фотографию с паспорта и наклеить фотографию Фредди Робина, которую привез с собой. Затем он забрал бы Фредди в Дахау, доехал бы до какой-нибудь другой части города и взял Джерри. И пусть Джерри вывезет Фредди из Германии под именем Ланнинг Прескотт Бэдд. Таков был гениальный план.

«Сначала», — объяснил Ланни: «мне пришла в голову идея использовать для Фредди твой паспорт, а я бы вывез его. Но потом я понял, что водитель практически ничем не рискует, раз паспорта будут в порядке, и в Дахау все будет чисто, но парень, который останется без паспорта может иметь неприятности, вот почему я предлагаю тебе роль водителя».

«Но, Боже мой!» — растерянно воскликнул канзасец. — «А как ты собираешься выехать?»

— Я пойду к американскому консулу и скажу ему, что у меня украли паспорт. Я подружился с ним, и он, вероятно, выдаст мне какой-то дубликат. А если нет, найду способ перейти через горные перевалы.

— Но, Ланни, ты в своем уме! Как только они обнаружат побег Фредди, и они блокируют все проходы на австрийской границе.

— Добраться до границы из Дахау займет всего час или два, а там вы будете свободны. Ты поведешь мой автомобиль, понимаешь, не грузовик.

— Но на границе останется запись паспорта Ланни Бэдда и моего.

— Ну и что же? Они сделают вывод, что ты человек, который украл мой паспорт. Но это преступление не требует выдачи.

— Они поймут, что это жульничество! Ты зять брата Фредди, и ты пытался добиться его освобождения. Будет очевидно, что ты отдал мне свои документы.

— У них не будет никаких доказательств.

— Они выжмут их из тебя, Ланни. Я говорю тебе, это никуда не годится! Я никогда не смог бы посмотреть в глаза твоей матушке, или твоему отцу, или твоей жене, если я позволю тебе попасть в такую ловушку. Как бывший учитель, Джерри говорил за семью.

«Но я должен вызволить Фредди из Германии!» — настаивал бывший ученик. — «Я целый год обдумывал это».

— Ладно, малыш, но вернёмся к вашей первоначальной идее. Ты украдёшь мой паспорт и вывезешь Фредди.

— И оставлю тебя на съедение?

— Ну, всё не так плохо, потому что я не связан с заключенным, и я его не знал. Я парень, которого ты нанял вывезти картины, но ты подложил мне свинью и оставил меня всё расхлёбывать. Я могу поднять такой вой об этом, придерживаясь моего рассказа.

— Они выжмут тебя вместо меня, Джерри.

Так двое спорили, утверждая каждый своё, как в модном американском комиксе «Альфонс и Гастон», но смертельно серьезно. Между тем драгоценное время уходило, когда можно было получить разрешения на выезд и приобрести визы. Казалось, они зашли в тупик, но внезапно на бывшего учителя снизошло вдохновение.

— Давайте оба уедем с Фредди, и оставим Сиприена отвечать за всё. Я без шуток украду его паспорт.

— Гнилое дело, Джерри.

— Не так плохо, как кажется. Сиприен французский крестьянин, у него, очевидно, не хватит мозгов, чтобы что-нибудь выдумать. Он будет в ярости на нас, и разыграет отличный спектакль. Я загружу его добрым мюнхенским пивом, и он будет им пахнуть, когда полиция доберется до него. Когда мы доберемся до Франции, ты сможешь телеграфом перевести деньги французскому консулу с просьбой приглядеть за Сиприеном. Когда Сиприен вернётся домой со своим грузовиком, ты дашь ему несколько тысяч франков, и он будет считать это самым большим приключением в своей жизни.

Ланни этот план не нравился, пока его друг не привёл аргумент, о котором Ланни не подумал. — «Поверь мне, к Фредди Робину гораздо больше подходит имя Сиприен Сантоз, чем имя Ланнинг Прескотт Бэдд!» Затем, увидев, как противодействие Ланни ослабело, добавил: «Ну что, начали. Время пошло!»

Джерри взял водителя грузовика для получения разрешения на выезд и виз в свои паспорта на въезд в Швейцарию. Он подумал, что лучше не заезжать в страну Муссолини. Ланни пошёл отдельно и сделал то же самое. А в это время Джерри угощал Сиприена обильной едой и добрым мюнхенским пивом. Француз, который рос, не как святой, несмотря на имя, которое дала ему его мать, выпил все, что было поставлено перед ним, а затем хотел выйти и осмотреть девочек от тринадцати лет и выше, которые предлагали себя в больших количествах на улицах Мюнхена. Его сопровождающий сказал: «Такие девушки иногда шарят по карманам, так что лучше для сохранности дайте мне ваши документы». Француз принял это как разумную предосторожность.

Ланни повёз своего друга в Дахау, чтобы изучить местность. Он отметил место, куда должен быть доставлен заключенный, и убедился, что Джерри запомнил названия улиц и достопримечательностей. У канзасца было намерение, как он сказал, «разведать всё вокруг». Он найдет точку, откуда сможет наблюдать за местом и увидеть, что все прошло в соответствии с графиком. Хьюго будут делать то же самое, и Ланни не мог рассказать о Джерри Хьюго или Хьюго о Джерри. Но было достаточно, чтобы предупредить своего друга, что нацистский офицер будет вести наблюдение. А Джерри сказал: «Я присмотрю за ним тоже».

Была одна серьезная трудность, когда речь шла о бывшем учителе, он знал только несколько слов на немецком. Он спросил: «Как по-немецки: 'Руки вверх!’?»

Ланни ответил: «Что ты думаешь, идиот. У тебя есть пистолет?»

«Кто? Я? Кто когда-либо слышал, что у меня при себе пистолет?» Это от того, кто прошёл весь Мёз-Аргонн осенью 1918 года!

«Ты не должен действовать грубо, Джерри. Помни, убийство преступление, могущее быть основанием для экстрадиции преступника».

«Конечно, я знаю», — ответил он. «Они экстрадировали пару миллионов из нас. Вы помните, AEF[183], американские экстрадирующие силы!» Это был жаргон старого пехотинца.

Ланни знал, что у Джерри есть автоматический пистолет Бэдда, и, вероятно, он привез его с собою в машине. Но он не хотел больше говорить об этом. Он просто хотел научить говорить: «Хэнде хох!»

Они изучили карту. Они проехали к северу от Дахау, а затем сделали круг, повернули на юг, объехали город Мюнхен и проехали до границы. Когда они заучили карту, они проехали по улицам Дахау, отметив ориентиры так, чтобы не сделать ошибок в темноте. Когда все было сделано, они поехали обратно в Мюнхен и в тихом трактире поужинали, а затем Джерри отправился в гостиницу. Там были несколько вещей, которые он не хотел оставлять, он хотел уничтожить одно или два письма. «Я не думал, что начинаю уголовную карьеру», — сказал он с усмешкой.

В условленный час он встретил своего приятеля на улице, с ним проехал в Дахау и был высажен там. Уже было темно, был чудесный летний вечер, и люди этого рабочего района сидели перед своими домами. Ланни сказал: «Ты должны двигаться так, не привлекая внимание. Увидимся позже, старый разведчик!» Он говорил с уверенностью, но не чувствую её внутри!

Вернувшись в Мюнхен, плейбой проехал мимо того места, где они обычно встречались с Хьюго, перед табачной лавкой на людной улице. Уже потемнело, но улица была освещена. Ланни не увидел своего друга, и, зная, что он приехал раньше времени, медленно поехал вокруг квартала. Когда он снова повернул за угол, то увидел своего друга, шедшего к назначенному месту впереди не далеко от него.

В том же направлении около десяти или пятнадцати метров позади Хьюго медленно следовало такси без огней. Ланни хотел его обогнать, но водитель такси, казалось, разглядывал номера домов. Ланни проехал вперед и остановился на обочине, где Хьюго увидел его и начал к нему приближаться. Ланни наклонился, чтобы открыть дверь с правой стороны автомобиля. И в тот же момент такси остановилось рядом с автомобилем Ланни. Из него выскочили трое мужчин, в черных рубашках, брюках и стальных шлемах СС. Один из них стоял, уставившись на Ланни, в то время как два других метнулись за автомобиль Ланни и схватили молодого спортивного директора, прижав его руки на дверце автомобиля.

«Вы Хьюго Бэр?» — спросил один из мужчин.

«Я», — был ответ.

Ланни повернулась, чтобы посмотреть на спрашивающего. Но следующее действие человека было быстрее, чем за ним мог уследить глаз. У него, наверное, был пистолет в руке за спиной. Он выхватил его и выстрелил прямо в лицо, находящееся перед ним на расстоянии не более полуметра. Полетели куски голубого глаза Хьюго Бэра, и брызнула тонкая струя его арийской крови, попав на лицо Ланни. Тело Хьюго Бэра съёжилось и рухнуло на тротуар. После чего человек повернул пистолет в застывшее в ужасе лицо водителя.

«Хэнде Хох!» — повелел он. И теперь ствол был направлен на Ланни.

«Кто вы?» — потребовал эсэсовец.

Настало время для возможно быстрых ответов, и Ланни повезло придумать наилучший. — «Я американский искусствовед и друг фюрера».

— О! Так вы друг фюрера!

— Я посетил его несколько раз. Я провел с ним утро в Коричневом доме несколько месяцев назад.

— Откуда вы знаете Хьюго Бэра?

— Я познакомился с ним в доме Генриха Юнга, высокопоставленного чиновника в Гитлерюгенде в Берлине. Генрих является одним из старейших друзей фюрера и посещал его много раз, когда тот находился в крепости Ландсберг. Это был Генрих, кто познакомил меня с фюрером. Ланни отбарабанил это, как будто бы школьное упражнение. И это действительно было нечто подобное, потому что он представлял допросы и выучил свою роль на лучшем немецком языке. Так как эсэсовец не сказал ему остановиться, он продолжал, так же быстро, как никогда: «Кроме того, во время визита к рейхсфюреру в Коричневом доме со мной был Курт Мейснер из замка Штубендорф, который является композитором и автором нескольких партийных песен, которые вы поете на ваших собраниях. Он знает меня, поскольку мы были мальчишками в Геллерау, и он может рассказать вам, что я друг национал-социалистического движения».

Это был конец речи, как её планировал Ланни. Но когда он произнёс последние слова, ужас сомнения поразил его: возможно, это была антинацистская революция, и тогда он подписал свой смертный приговор! Он видел, как ствол пистолета пошёл вниз, и уже смотрел в его пупок, а не в лицо. Но это не могло его обрадовать. Он вгляделся в эсэсовца, у которого черные брови сошлись над носом. Казалось, Ланни никогда не встречал более жёсткого лица.

«Что вы делали с этим человеком?» — кивнул вниз к тому, что лежал на асфальте.

— Я в Мюнхене купил картину у барона фон Цинсоллерна и увидел Хьюго Бэра, который шел по улице, и я остановился, чтобы сказать ему Gruss Gott. Ланни прямо сейчас говорил экспромтом.

«Выйдите из автомобиля», — скомандовал эсэсовец.

Сердце Ланни выскочило под горло. Колени дрожали так сильно, что он не был уверен, что они удержат его. Казалось, что ему приказали выйти, чтобы его кровь и мозги не испортили дорогую машину. — «Я скажу вам, вы будете сожалеть об этом, если вы застрелите меня. Я близкий друг министр-Президента генерала Геринга. Я был на охоте с ним прошлой осенью. Вы можете спросить об этом обер-лейтенанта Фуртвэнглера из штаба Его превосходительства. Вы можете спросить Рейхсминистра Геббельса обо мне или его жену, фрау Магду Геббельс. Я посещал их дом. Вы можете прочитать статьи обо мне в мюнхенских газетах в ноябре прошлого года, когда я проводил выставку картин здесь и взял одну из них, чтобы показать её фюреру. Моя картина была во всех газетах».

«Я не собираюсь стрелять в тебя», — объявил эсэсовец. Его тон выражал ужасное презрение к тем, кто возражал против расстрела.

— Что вы собираетесь делать?

— Отвезём вас в Штаделхайм, пока проверят ваш рассказ. Выйдите из автомобиля.

Штаделхайм страшное название. Одна из тех ужасных тюрем, о которых рассказывали беженцы. Но это лучше, чем быть застреленным на тротуаре. Ланни удалось сдержать свои нервы, и он повиновался. Другой эсэсовец охлопал его, чтобы выявить, был ли он вооружен. После главарь приказал тому обыскать тело Хьюго, и тот вытащил вещи, включая пачку купюр, Ланни знал, что там было пятнадцать тысяч марок.

Очевидно, они собирались оставить труп тут же, и Ланни удивился, неужели у них есть служба уборки трупов, или они оставят труп окрестным жителям?

Тем не менее, у него не было много времени для размышлений. «Садитесь на заднее сиденье», — скомандовал главарь и сел рядом с ним, все еще наводя пистолет на него. Другой эсэсовец скользнул на сиденье водителя, и автомобиль ожил и помчался по улице.

Ланни видел Штаделхайм только снаружи. Группа больших зданий, стоящих на широком проспекте, переходящем в дорогу к Тегернзее, по которой он возил Хьюго Бэра. Теперь стены в темноте выглядели огромными и угрожающими. Ланни было приказано выйти из машины, и двое его похитителей сопроводили его через дверной проем мимо приемной вниз через каменный коридор в небольшую комнату. Он ожидал, что его зарегистрируют и возьмут отпечатки пальцев. Но, видимо, без этого можно было обойтись. Они приказали ему снять пиджак, брюки, обувь, и приступили к обыску. «В этом кошельке значительная сумма денег», — сказал он, а главарь мрачно ответил: «Мы позаботимся о нем». Они отобрали его часы, ключи, авторучку, галстук, все, кроме носового платка. Они исследовали подкладку его одежды, и внимательно осмотрели обувь, чтобы убедиться, что каблуки были несъемными.

Наконец, они сказали ему, чтобы он оделся снова. Ланни спросил: «Вы не возражаете, сообщить мне, в чём я подозреваюсь?» Ответ лидера был: «Заткни глотку!» Очевидно, они не верили его чудо сказкам о том, что он близкий друг трех ведущих нацистов. Не желая получить по голове рукояткой револьвера, Ланни держал рот, как было приказано, и был сопровождён из комнаты вниз по коридору к охраняемой стальной двери.

Появился эсэсовец, заведующий этим местом. Он только сказал: «Хайль Гитлер», махнув рукой в нацистском салюте, и все двери распахнулась перед ним. Он провел пленника по узкому пролету каменной лестницы в полутемный проход со стальными дверями вдоль него.

В старых тюрьмах есть такие темные и тихие места, где вершатся дела, не требующие огласки. Надзиратель, который сопровождал трио, открыл одну из этих дверей, и Ланни впихнули туда без слов. Дверь лязгнула за ним. И, как его научили говорить на земле отцов своих, что было, то стало.

В темноте он мог изучить место только ощупью. Камера была узкой, железная койка была встроена в каменную стену. На кровати были два мешка соломы и одеяло. В дальнем углу стояло вонючее ведро без крышки. И это было все. Запах был мерзкий и вековой, окна не было. Вентиляция обеспечивалась двумя отверстиями в двери, одно вверху, другое внизу. Они закрывались снаружи раздвижными крышками. Что, возможно, будет сделано, если Ланни будет вести себя плохо. Ланни вёл себя хорошо.

Ему было разрешено сидеть на соломенных мешках и думать. Он сделал все возможное, чтобы успокоить волнение своего сердца и использовать свои способности к рассуждению. Что случилось? Казалось очевидным, что его заговор был обнаружен. Поймали ли заговорщиков, или они, взяв деньги, потом сообщили своим начальникам о заговоре? И если да, то расстреляли ли Фредди? Сейчас об этом нет смысла думать. Ланни не сможет ничего сделать для Фредди, пока он сам не выйдет. Так что ему придется подумать о своём собственном положении и подготовиться к допросу, который рано или поздно должен произойти.

Участие Хьюго в организации побега из тюрьмы, очевидно, было раскрыто. Но Хьюго, по его словам, никогда не называл Ланни. Конечно, это может или не может быть правдой. Они нашли пачку тысячных банкнот у Хьюго. И такие же банкноты нашли у Ланни. Вдруг пленник понял, какую глупость он совершил, и всё внутри его оборвалось. Улика, которую всегда оставляет преступник! Он пошел в банк и получил тридцать новеньких тысячных купюр, несомненно, имеющие последовательные номера. Некоторые из них он дал Хьюго, а остальные оставил в своем бумажнике!

Таким образом, они должны быть уверены, что он пытался выкупить пленника из Дахау. Какое наказание полагается за это преступление? При старом режиме оно было одно, а при нацистах могло быть совершенно другое. Как бы в ответ на его вопрос раздались страшные звуки, слегка приглушенные, но безошибочные. Сначала дробь барабанов, а затем стрельба где-то в глубине этой тюрьмы, либо вне её стен. Не один выстрел, не серия выстрелов, а целые очереди идущих один за другим выстрелов. Они казнили кого-то, или, возможно, нескольких. Ланни, который вскочил на ноги, пришлось снова сесть, потому что ноги его не держали.

Кто бы это мог быть? Штурмовик из Дахау, с которым Хьюго имел дело? Вышестоящий, который требовал больше денег? Заговор должен быть обнаружен раньше, Это не могло случиться намного позже десяти часов, и них не было времени для попытки побега и этапирования виновных из Дахау в эту тюрьму. Конечно, это могла быть казнь, которая не имела ничего общего с Дахау. Стрельба была частым явлением в нацистских тюрьмах, все беженцы говорили об этом. Возможно, они расстреливали людей каждую ночь в двадцать два часа по немецкому времени!

После самых тщательных размышлений, Ланни пришёл к выводу, что нацисты его вычислили. Выкрутиться шансов не было. Он приехал в Германию, чтобы вызволить Фредди Робина, а покупка картин была только прикрытием. Он заказал грузовик из Франции, они будут уверены, что он хотел вывезти Фредди на грузовике! И был Джерри с двумя тысячными банкнотами, которые передал ему Ланни! Также с паспортом на имя Сиприена Сантоза, с замещенной фотографией Фредди Робина! Смогут ли они это выявить?

Удалось ли Джерри уйти? Он должен был там прогуливаться, наблюдая за условленным местом, ожидая появления Ланни и пленника. Наблюдали ли нацисты за всеми проходящими и арестовали всех, кто проходил? Это был очень важный вопрос. Если Джерри удалось уйти, он, безусловно, выйдет на американского консула и заявит Ланни пропавшим без вести. Скажет ли он консулу всю правду? Он может сказать, а может нет. Но так или иначе консул будет делать запросы как о сыне владельца Оружейных заводов Бэдд.

Опять дробь барабанов, и опять стрельба! Неужели в немецких тюрьмах убивают людей всю ночь? Видимо так. Так Ланни провел всю ночь, слушая залпы, длинные и короткие, громкие и слабые. Ему трудно было определить, раздавались они внутри или снаружи. Есть ли у них специальная камера для казней, или они просто могут застрелить в любом месте? И что они делают с потоками крови? Ланни вообразил, что чувствует запах крови и пороха. Но, возможно, он ошибался, зловоние ржавого старого помойного ведра могла перебить все запахи в маленькой камере. Искусствовед видел много картин древних и современных казней. Их он мог себе вообразить. Иногда жертвам завязывали глаза, иногда их ставили лицом к стене, иногда к основанию черепа просто приставляли пистолет. Говорили, что это была милосердная смерть, и, конечно, она была быстрой. Нацисты о милосердии не заботились, но скорость предпочитали.

То и дело лязгала дверь, и Ланни полагал: «Кого-то забирают на казнь». Временами, когда он слышал шаги, он задавал себе вопрос: «Они приходят или уходят?» Он подумал о телах. Есть ли у них носилки? Или они их просто тащат? Он вообразил себе, что слышит звуки перетаскивания. Несколько раз там были крики. А раз человек, проходивший около его двери, спорил и громко протестовал. Что с ними случилось? Что будет с ним? Он такой же, как все в нацистской Германии. Они совершили ошибку. Это было eine gottverdammte Schande — и так далее. Это дало Ланни новый повод для размышлений, и он сидел неподвижно в течение длительного времени на своем соломенном тюфяке с закипающими мозгами.

Может быть, все это вовсе не было связано с Фредди и попыткой побега! Может быть, вообще ничего не было обнаружено! А началась «вторая революция», о которой предупреждал Хьюго! Хьюго застрелили, не потому, что он пытался подкупить охранника Дахау, а потому, что он был в списке тех, кто активно работал на стороне Эрнста Рёма и других недовольных в С.А.! В этом случае расстрелы могут быть частью подавления этого движения. Что было важно, похитителями Ланни были люди из Schutzstaffel, «элитной гвардии» Гитлера. Они удаляли своих соперников из бизнеса, «ликвидируя» тех, кто требовал больше власти для начальника штаба С.А.!

Но тогда, может существовать еще более поразительная вероятность. Казни могли означать успех повстанцев. То, что Хьюго Бэр был убит, не означает, что СС везде победили. Возможно, С.А. защищались успешно! Возможно, Штаделхайм был захвачен, как была захвачена Бастилия во время французской революции. И кого сейчас расстреляли, были те, кто доставил Ланни сюда! В любой момент двери его камеры могут распахнуться, и его примут в дружеские объятия!

Безумное воображение. Но тогда все, что было вокруг, было бредом. Лежать в темноте без возможности знать время и ничего не делать, рассуждая о мире, полном маниакальных убийц. Но только в одном он был уверен, что кто-то кого-то постоянно убивает, и это идёт без каких-либо признаков окончания. Ланни вспомнил французскую революцию и тех несчастных аристократов, которые лежали в своих камерах в ожидании своей очереди быть загруженным в телегу и увезённым на гильотину. Говорили, что такое делало волосы людей седыми в течение одной ночи. Ланни думал, а вдруг это произойдет с ним. Каждый раз, когда он слышал шаги, он надеялся, что кто-то придет и выпустит его. А потом он боялся, что его отведут в камеру для казней!

Он пытался успокоить себя. Он не принимал участия в заговоре СА и, конечно, они не будут его расстреливать только за то, что он встретил друга на улице. Но потом он подумал: «Те банкноты!» Сейчас они приобретают еще более зловещий смысл. Они спросят: «За что вы платили Хьюго Бэру?» И что он должен ответить? Он ответит, что не знал, что Хьюго от него хочет. Они поймут, что было ложью. Они заявят: «Вы помогали продвигать революцию против НСДАП». И это преступление, конечно, карается смертью, даже если вы приехали из доброй земли свободы!

Ланни придумал лучший способ решить эту очень плохую ситуацию.

Когда его будут допрашивать, он будет говорить о своей дружбе с великими и могучими, и будет ждать любого намека допрашивающего о банкнотах или о Фредди Робине. Если это будет сказано, Ланни рассмеётся, или по крайней мере будет пытаться рассмеяться, и скажет: «Да, конечно, я солгал тем эсэсовцам на улице, я думал, что они сошли с ума и собирались стрелять в меня. Правда в том, что Хьюго Бэр пришел ко мне и попросил денег. Он предложил использовать свое влияние в СА в Дахау, чтобы освободить моего друга. Там не было речи, ни о какой взятке, он сказал, что положит деньги в партийную кассу, и они пойдут на зимнюю помощь». Ланни мог быть уверен, что всё сказанное о Хьюго не сможет уже повредить молодому спортивному директору.

Шаги в коридоре. Отверстие в нижней части двери Ланни расширилось, и туда что-то поставили. Он быстро спросил: «Скажите, пожалуйста, как долго я должен находиться здесь?» Когда не было никакого ответа, он сказал: «Я американский гражданин и требую своего права на общение с моим консулом». Отверстие прикрылось, и шаги пошли дальше.

Ланни потрогал руками и нашел металлический кувшин воды, чашку теплой жидкости, предположительно кофе, и кусок черствого хлеба. Он не был голоден, но выпил воды. Предположительно это было завтрак, и было утро. Он лежал и слушал опять выстрелы. А после, казалось, прошло очень много времени, отверстие опять открылось и там появилось больше пищи. Из любопытства он её исследовал. И нашел тарелку с холодным картофельном пюре с каким-то жиром. Жир прогорк, а запах отвратителен. При мысли о еде этого у Ланни начались позывы к рвоте. Он был близок к рвоте несколько раз при мысли о расстрелянных людях в этом подземелье ужасов.

Миску супа из капусты и больше хлеба принесли в то время, которое он принял за вечер. И на этот раз надзиратель не молчал. Он сказал: «Передайте своё помойное ведро». Ланни передал, и его опорожнили и отдали обратно без помывки. Этот знак человечности заставил его произнести небольшую речь о своих бедах. Он сказал, что он ничего не сделал, что он не имеет понятия, в чём его обвиняют, что бесчеловечно держать человека в темной дыре, что он всегда был другом Германии и сочувствующим в её борьбе против Версальского диктата. Наконец, он был американским гражданином, и имеет право уведомить консула о своем аресте.

На этот раз ему удалось получить одну фразу в ответ: «Sprechen verboten, mein Herr.» Это было сказано добрым голосом, и Ланни вспомнил, что он слышал, что многие из постоянных сотрудников этих тюрем были люди бывшего режима, дисциплинированные и гуманные. Он рискнул и решился сказать вполголоса: «Я богатый человек, и если вы позвоните по телефону американскому консулу для меня, я хорошо заплачу вам, когда я выйду».

«Sprechen verboten, mein Herr», — ответил голос. а затем, значительно ниже: «Sprechen Sie leise.» Говорить запрещено, сэр. Говорите тише! Заключенный прошептал: «Меня зовут Ланни Бэдд». Он повторил это несколько раз: «Ланни Бэдд, Ланни Бэдд». Это стало песенкой. У неё появятся крылья, и полетит она в американское консульство!

В течение трех дней и четырех ночей Ланни Бэдд находился в этой узкой камере. Он мог оценить количество кубических метров воздуха внутри, но он не знал, какой процент кислорода был в этом воздухе, или сколько ему нужно кислорода в час, чтобы сохранить свою жизнь. У него было мизерное научное образование, но из мудрой предосторожности он положил свои соломенные мешки на пол и лежал на них, держа свой рот возле отверстия, чтобы дышать.

Суббота, воскресенье, понедельник, он мог их сосчитать по количеству приносов пищи. И в течение общей сложности около восьмидесяти двух часов там не было и десятка без звуков стрельбы. Он не смог избавиться от тревоги. Всемогущий Бог, что они делали все это время? А если это происходит с начала национал-социалистической революции, один год и пять месяцев? Они свели всех политических подозреваемых Баварии в это одно место? Или это какой-то особый повод, канун нацистской Варфоломеевской ночи? «Убей их всех, Бог сможет выбрать из них Своих христиан!»

Ланни ничего другого не оставалось делать, как размышлять. И у него было много разнообразных идей. Одна из них была: «Ну, все они нацисты, и если они истребят друг друга, то это спасет мир от многих неприятностей». Но тогда: «А вдруг они откроют по ошибке дверь моей камеры?» Неприятная мысль в самом деле! Что бы им он сказал? Как он убедит их? Шло время, и он решил: «Они забыли меня. Эти ребята не зарегистрировали меня, и, может быть, они просто ушли, не сказав никому ни слова». А потом, может быть еще одна более неловкая возможность: «Предположим, что их застрелили где-то, и никто не помнит меня!» Он когда-то прочитал о забытом заключенном в Бастилии. И когда его обнаружили, никто не знал, почему он был там. У него была длинная седая борода. Ланни почувствовал начинающую расти бороду и хотел знать, не седой ли она была.

Он провёл серьезное исследование своих тюремщиков и их вероятной психологии. Казалось трудно поверить, что у людей, которые занимаются таким делом в течение многих лет, может остаться хоть капелька человеческой доброты. Но ничто не мешает, чтобы убедиться в этом. Так при каждом приеме пищи он лежал на полу рядом с отверстием и тихо, дружелюбно произносил тщательно спланированную речь, объясняя, кто он, и как сильно он любит немецкий народ, почему он приехал в Мюнхен, и по злой случайности он попал под подозрение. Все, что он хотел, это иметь возможность что-то объяснить кому-то. Он полагал, что, если он не тронет сердца тюремщиков, то сможет, по крайней мере, заставить их сплетничать, а сплетни могут и распространяться.

Он не знал, как долго человек может обходиться без пищи. Так было, пока на второй день он не начал страдать от голода. Он откусил кусок непропечённого темного хлеба, желая узнать, что было в нем. Он не смог заставить себя съесть дурно пахнущие пюре или теплую вареную капусту с плавающим наверху жиром. Что касается горького на вкус напитка, который проходил на кофе, ему сказали, что туда добавляют соду для того, чтобы уменьшить сексуальную тягу заключенных. Он не чувствовал никакого влечения, кроме как выйти из этой черной дыры. Он прошептал своим тюремщикам: «У меня было около шести тысяч марок, когда меня доставили сюда, и я был бы рад заплатить за приличную пищу». Второй раз он услышал добрый голос, который, как он представил, должен был исходить от пожилого человека с морщинистым лицом и седыми усами. «Alles geht d'runter und d'ruber, mein Herr.»…«Все идёт шиворот-навыворот, сэр, и вам будет безопаснее, если вы будете молчать».

Это был совет. Ланни подумал и решил его принять. Продолжалась гражданская война. Побеждает ли «вторая революция», или её душат? В любом случае, американскому любителю искусства, оказавшемуся между воюющими сторонами, повезло, что он нашёл воронку, в которой мог отсидеться! Если бы надзиратель был кокни, он бы сказал: «Если ты знаешь лучшую воронку, беги туда!»

Так Ланни лежал неподвижно и занялся психологией, предметом которым он до сих пор пренебрегал. Весь мир раньше был к его услугам. Он тратил свои усилия, чтобы получать и тратить. Но теперь мир уменьшился до нескольких кубических метров, и все, что он имел, было на нём, и кое-какие идеи он хранил в своей голове. Он стал вспоминать Парсифаля Дингла и понимать его точку зрения. Парсифаль не возражал бы быть здесь. Он получил бы редкую возможность для медитации. Ланни подумал: «О чём бы Парси-фаль стал медитировать?» Конечно, не о расстрелах, или о судьбе гипотетической революции! Нет, он бы сказал, что Бог был в этой камере. Что Бог был внутри, снаружи, таким же вчера, сегодня и всегда.

Тогда Ланни подумал о Фредди Робине. Фредди был в таких местах, как это, и имел ту же еду не в течение трех дней, а в течение более года. Что он говорил себе все это время? Что он нашел внутри себя? Что он делал и думал, чтобы скоротать время, чтобы выдержать то, что произошло, и ожидать того, что может произойти? Казалось, наступило время для Ланни исследовать свой запас моральных сил.

Во вторник утром два тюремщика подошли к его камере и открыли дверь. «На выход, на выход», — крикнули они, и он подчинился быстро, как сумел. Он был слаб из-за отсутствия пищи и физических упражнений. Он не решался дышать воздухом в этой камере. Кроме того, его сердце колотилось, потому что все его упражнения в психологии не сумели удалить его нежелание быть расстрелянным, или идею, что это может быть его последний марш на смерть. Выйдя из камеры, у него закружилась голова, и ему пришлось прислониться к стене. Один из тюремщиков помог ему подняться на пролёт каменной лестницы.

Они привели его к входной двери. Они собирались его освободить! В то мгновение он так и подумал. Но потом он увидел тюремный фургон, то, что в Америке называется «Черная Мария», а в Германии «Зелёная хозяйка». Солнечный свет ударил по глазам Ланни, и он был вынужден их плотно закрыть. Тюремщики, очевидно, были знакомы с этим явлением. Они провели его, как будто он был слепым и помогли ему, как если бы он был калекой. Они посадили его в машину, и он споткнулся о ноги нескольких других мужчин.

Двери закрылись, и свет стал милостиво тусклым. Ланни открыл глаза. Теперь они стали как у совы, он смог увидеть полноватого, мрачного джентльмена, который мог быть бизнесменом, сидящего прямо напротив прохода. На стороне Ланни сидел маленький еврей в очках, который мог быть неудачливым журналистом. Ланни, никогда не отказывавшийся от любезности, произнёс: «Guten Morgen». Но человек, сидевший напротив, приложил палец к губам и кивнул в сторону охранника, который вошел в фургон и занял свое место у двери. Очевидно, «Sprechen verboten» и здесь было правилом.

Но некоторые люди имеют смётку, которая не оставляет их даже, когда они попадают в тюрьму. Маленький еврей положил руку на руку Ланни, которая лежала на сиденье между ними. Он резко нажал пальцем, и в то же время, повернув голову в сторону Ланни и от охранника, он тихо прошептал: «А» как будто он начинал урок пения, или показывал горло врачу по поводу ангины. Затем он быстро нажал два раза, и прошептал: «Бэ», вторую букву немецкого алфавита. Тогда три нажима: «Цэ!» — Третья буква; и так далее, до тех пор, пока другой кивал головой. Ланни слышал перестуки в своей тюрьме, но не был уверен, был ли это шум водяных труб или какой-то код, которого он не знал.

Это был простейший из кодов и еврей нажал восемнадцать раз, а затем ждал, пока Ланни не подсчитал, что это была буква R. Таким образом, медленно и осторожно, он прописал слово «R-O-E-H-M». Ланни предположил, что маленький человек давал свое имя, и был готов нажать «Бэдд» и был рад, что оно было коротким. Но нет, его новый друг продолжал. Ланни рассчитывал букву за буквой: «E-R-S-C-H-O-S". К этому времени маленький еврей должен был почувствовать движение руки Ланни под его нежными нажимами, и понял, что Ланни осознал смысл послания. Но он закончил слово, чтобы убедиться. Это заняло в два раза больше времени, чем это заняло бы на английском языке: «Рём убит».

Эта короткая фраза имела огромное значение для Ланни. Она позволила перебрать все многообразные фантазии, которые родились у него в мозгу за последние три дня и четыре ночи. Если Эрнст Рём, начальник штаба С.А, был убит, это должно означать, что «вторая революция», о которой так много говорили, не удалась. Ещё большее значение фраза получила, когда нажатия продолжились и Ланни вычислил буква за буквой, слова «в Штаделхайме». Это была как вспышка молнии в тёмную ночь. Эти слова дали понять Ланни, что за стрельба там была. Начальник штаба и его многочисленные помощники собрались на совещание! Их там схватили, вывезли из Висзее и расстреляли где-то в мрачной старой тюрьме! Быстрый палец настучал имя Хейнес, а затем снова страшное слово «erschos-sen.» Ланни знал, что это был начальник полиции Бреслау, который возглавлял банду, которая сожгла рейхстаг. Он был одним из самых печально известных нацистских убийц, и Хьюго назвал его как одного из коллег-извращенцев Рёма, и гостя на вилле в Висзее.

И когда появилось имя Штрассера! Ланни перехватил руку маленького еврея и настучал имя «Отто». Но другой убрал руку прочь и настучал «Gr", и Ланни понял, что это был Грегор Штрассер, который при нём получил выволочку от фюрера, и чьё выступление он и Ирма слышали на Versammlung в Штутгарте. Отто Штрассер был основателем ненавистного «Черного фронта» и был в изгнании со смертным приговором. Но его старший брат Грегор ушел из политики и стал директором химических заводов. Ланни был удивлен, когда Хьюго упомянул о его встречах с Рёмом.

Маленький еврейский интеллектуал провёл восхитительное время, нарушая правила и рассказывая сплетни своему спутнику, объяснявшие ему смысл потрясающих событий последних трех дней. Даже в тюрьме новости проникают и распространяются. В наше время никогда не было новостей, таких как эти! Энергичный палец настучал имя Шлейхера. Одно время канцлер, прозванный «социальным генералом», который очень старался не пустить Гитлера во власть, который убрал фон Папена, а затем был убран в свою очередь. В последнее время он заигрывал с недовольными и жаждал попробовать сладости власти снова. «Шлейхер убит!» Высший офицер рейхсвера, ведущий Юнкер, один из священной правящей касты! Ланни посмотрел на лицо полноватого господина через проход, и понял, почему его глаза были широко открыты и испуганы. Мог ли он видеть мизинец еврея, опиравшийся на руки Ланни, и он, возможно, считал нажимы? Или он был просто в ужасе от того, что жил в таком мире?

Ланни услышал достаточно имен, и в свою очередь начал энергично постукивать. «Wohin gehen Wir?» Ответ был: «Тюрьма мюнхенской полиции». Когда он спросил: «Зачем?» маленький еврей не пытался ответить нажатием пальца. Он просто пожал плечами и распростёр две руки, еврейский способ сказать на всех языках: «Кто знает?»

В тюрьме города Мюнхена с Ланни обходились как с обычным заключённым. Что для него это стало большим облегчением. Его должным образом «зарегистрировали»: имя, возраст, национальность, место жительства, род занятий, последнее он обозначил как Kunstsachverstandiger[184], чем озадачил человека за столом, но от этого как будто он не получил ничего. С четырёхдневной рыжей бородой Ланни больше походил на бандита, или чувствовал себя таковым. Оказалось, что он был под «защитным арестом». Ему грозила серьезная опасность, кто-то может его обидеть, и поэтому любезное гестапо охраняло его от этой опасности. Под этим предлогом фюрер с его «комплексом законности» держал сто тысяч мужчин и женщин в заключении без суда или обвинения. Американец потребовал уведомить своего консула, на это ему сказали, что он может обратиться к «инспектору». Но не сказали, когда и как он мог увидеть этого персонажа. Вместо этого с него сняли отпечатки пальцев, а затем сфотографировали.

Все вещи относительны. После «черной камеры» в Штаделхайме, эта городская тюрьма на Эттштрассе казалась домашней и дружелюбной, echt suddeutsch-gemutlich. Во-первых, он был помещен в камеру вместе с двумя другими мужчинами, и никогда ещё Ланни Бэдду так не хотелось человеческого общения. Во-вторых, камера имела окно. Несмотря на то, что оно было покрыто пылью, его временами было разрешено открывать, а в течение нескольких часов солнце светило сквозь прутья. Кроме того, деньги Ланни были зачислены на его счет, и он мог заказать еду. За шестьдесят пфеннигов, это около пятнадцати центов, он мог получить тарелку холодного мяса и сыра. За сорок пфеннигов он мог побриться у тюремного парикмахера. В течение получаса утром, когда убирали в его камере, ему было разрешено ходить по коридору, а в течение часа в полдень его выводили во двор и позволяли ходить по нему кругом, в то время как из окон четырехэтажного здания другие заключенные свысока смотрели на него. Поистине gemutlich[185] место заключения!

Один из его сокамерников, крупный делец, был его попутчиком по поездке в чёрном вороне. Оказалось, что он был директором производственного концерна, которого обвиняли в нарушении правил, касающихся оплаты его работников. Реальной причиной, как он заявил, было увольнение некомпетентного и нечестного нациста, а теперь они собираются заставить его уйти и назначить на его место нациста. Он будет оставаться в тюрьме, пока он не решится подписать определенные документы, которые ему предоставили. Другой жертвой был венгерский граф, своего рода нацист, но не правильного сорта, и он тоже, поимел личного врага, в этом случае свою любовницу. Ланни был поражен, насколько большой процент заключенных в этом месте были или думали, что они были, верными последователями фюрера. Видимо, всем для того, чтобы попасть в тюрьму, было достаточно затеять ссору с кем-то, кто имел больше влияния. Можно быть обвиненным в любом преступлении, и оставаться в тюрьме, потому что в Нацилэнде быть обвиненным или даже подозреваемым было хуже, чем быть осужденным.

Ланни обнаружил, что пробыв в «черной камере» в Штаделхай-ме в течение трех дней и четырех ночей, он сделался знаменитой персоной, своего рода Эдмоном Дантесом, графом Монте-Кристо. Его сокамерники напали на него и забросали его вопросами о том, что он видел и слышал в тех страшных подземных темницах. Очевидно, они знали все об убийствах. Они могли даже рассказать ему о дворе со стеной, у которой проходили расстрелы, и о гидранте для смывания крови. Ланни не мог добавить ничего, кроме истории о том, как он лежал и слушал. Сколько барабанных дробей и залпов он слышал. И о человеке, который спорил и протестовал, и о собственных страшных ощущениях. Ланни нашел, что эти его рассказы принесли ему облегчение. В этих тесных помещениях его англосаксонская скрытность сломалась. Здесь человеческое общение было всем, что у них было. И он должен представить свою долю развлечений, если он ожидал от других того же самого.

Во время этого кризиса в тюрьме газеты были запрещены. Но за хорошую цену можно было получить все, и венгру удалось достать Munchner Zeitung за понедельник. Он позволил Ланни взглянуть на него, стоя у стены рядом с дверью вне поля зрения надзирателя, который может посмотреть через квадратное отверстие в двери. Если бы он начал открывать дверь, Ланни услышал бы его и спрятал газету под матрасом или в своих штанах. В этих романтических условиях он прочитал пламенные заголовки радиомонолога, в котором его друг Йозеф Геббельс рассказал немецкому народу историю этой страшной кровавой субботы. Юппхен находился вместе с фюрером в поездке по Рейнской области для проверки трудовых лагерей. И теперь он вошел в подробности в том духе мелодрамы в сочетании с тем религиозным обожанием, которое нужно было привить немцам. Ведь это была его работа. Карлик Юппхен вещал:

«Я все еще вижу, как на картине, нашего фюрера стоящего в полночь в пятницу вечером на террасе отеля Рейн в Годесберге и играющий на открытой площади оркестр Службы трудовой повинности Западной Германии. Фюрер вглядывался задумчиво в темное небо после освежающий грозы. Поднятой рукой он отвечал на восторженные приветствия народа Рейнской области. В этот час мы больше, чем когда-либо, восхищались им. Ничто на его лице не показывало того, что происходило в нем. Тем не менее, мы, несколько человек, бывших рядом с ним в эти трудные часы, знали, как глубоко он скорбит, а также полон решимости беспощадно искоренить реакционных повстанцев, которые пытаются ввергнуть страну в хаос и нарушить присягу на верность ему под лозунгом проведения «второй революции».

Пришли донесения из Берлина и Мюнхена, которые убедили фюрера, что надо немедленно действовать. Он отдаёт по телефону приказ о подавлении восставших, и далее: «Полчаса спустя тяжелый трёхмоторный Юнкерс покидает аэродром близ Бонна и исчезает в туманной ночи. Часы только пробили два. Фюрер сидит, молча, на переднем сиденье кабины и смотрит пристально в простор тьмы».

Прибыв в Мюнхен в четыре утра, они обнаружили, что руководители предателей уже задержаны. «Двумя резкими фразами герр Гитлер бросает своё негодование и презрение в их испуганные и растерянные лица. Он подходит к одному из них и срывает знаки отличия с его мундира. Очень горькая, но заслуженная судьба ждет их во второй половине дня».

Центр заговора, как известно, находился в горах. Был собран отряд преданных эсэсовцев и, повествует доктор Юппхен, «с ужасающей скоростью рейд в Висзее начался». Он дает захватывающее описание бурного ночного рейда, в результате которого «в шесть утра без какого-либо сопротивления, мы зашли в дом и застали заговорщиков спящими, и мы немедленно их разбудили. Сам фюрер произвёл арест с мужеством, которое не имело себе равных… Я не буду описывать отвратительную сцену, которая стояла перед нами. Простой эсэсовец с негодованием выразил наши мысли, говоря: Я хочу только, чтобы стены сейчас упали, чтобы весь немецкий народ стал свидетелем этого акта».

Радио оратор продолжал вещать о том, что происходило в Берлине. «Наш партийный товарищ генерал Геринг не колебался. Он твердой рукой вычистил гнездо реакционеров и их неисправимых сторонников. Он принял жёсткие, но необходимые меры, чтобы спасти страну от неизмеримой катастрофы».

Дальше следовали две газетные колонки, в которых рейхсминистр народного просвещения и пропаганды, используя много прилагательных, хвалил благородство и героизм своего фюрера, «который вновь показал в этой критической ситуации, что он настоящий мужчина». Совершенно другой набор прилагательных был использован для облечения «мелкой клики профессиональных вредителей, нарывов, средоточия коррупции и симптомов заболевания и морального разложения в общественной жизни», и того, что в настоящее время было «выжжено калёным железом».

«Рейх жив», — заключил Юппхен: «и во главе его наш фюрер».

Такова была история, рассказанная немецкому народу. Ланни заметил любопытный факт, что ни разу карлик не упомянул имени ни одного из погибших в результате чистки. Он даже прямо не сказал, что кто-нибудь был убит! Его излияния можно принять в качестве образца одного из жанров развлекательного чтива, но как репортаж они не выдерживали критики. Ланни мог выявить одну ложь, ибо он знал, что Хьюго Бэр был застрелен в несколько минут после девяти часов вечера в пятницу, то есть, по крайней мере, за три часа до приказа фюрера в соответствии с отчётом Геббельса. Тюрьма гудела историями других людей, которые были убиты или арестованы до полуночи. На самом деле некоторые из них были заключены в эту самую тюрьму. Очевидно, кто-то отдал роковой приказ, пока фюрер еще проверял трудовые лагеря.

Хорошо было известно, что Геринг летал в Рейнскую область со своим хозяином, и он затем вернулся в Берлин. Герман был убийцей, человеком действия, который «принял жёсткие, но необходимые меры» в то время, как Ади все еще колебался и спорил, кричал на своих последователей, угрожая совершить самоубийство, если они не подчинятся ему, падая на пол и кусая ковер в истерике недоумения или гнева. Ланни ясно представил в уме, какой была настоящая история «Кровавой чистки». Геринг нашептал на ухо Гитлеру в самолете и привёл его в ужас рассказами о том, что обнаружило гестапо. Затем из Берлина он отдал приказ, а когда стало слишком поздно обратить всё вспять, он позвонил фюреру, и последний полетел в Мюнхен, чтобы продемонстрировать «мужество, которое не имеет себе равных,» чтобы показать себя доверчивому немецкому народу «настоящим мужчиной».

По официальному заявлению не более пятидесяти человек были убиты в течение трех дней и ночей террора. Но сплетни на Эттштрассе указывали на несколько сотен жертв только в Мюнхене, и выяснилось, что общее количество их в Германии достигло двенадцати сотен. Эти и другие официальные ложные утверждения свободно обсуждались, и тюрьма гудела, как улей. Человеческое любопытство сломало барьеры между тюремщиками и заключенными. Они передавали новости шёпотом друг другу, и новость, пущенная в оборот, разносилась языками по всему заведению. В коридорах разрешалось ходить в одиночку и не разговаривать. Но каждый раз, проходя мимо других заключенных, можно было услышать что-то, и если это была пикантная подробность, ею можно было поделиться с тюремщиком. Внизу в месте для прогулок заключенные должны были ходить в тишине, но человек позади одними губами передавал новости вперед, и скоро вся колонна была в курсе.

А в камере постоянно раздавался стук. Стучали по дереву, по камню, по металлу. Стучали днем и большую часть ночи. Быстро стучали специалисты, а медленный стук был рассчитан для вновь прибывших. В камере непосредственно под Ланни сидел некто герр доктор Обермайер, бывший Министриальдиректор баварского государства, хорошо известный герру Клауссену. Он пользовался одними и теми же водопроводными трубами, как те, что были над ним, и был неутомимым телеграфным ключом. Ланни знал код и услышал историю герра доктора Вилли Шмитта, музыкального критика в Neueste Nachrichten и председателя Общества Бетховена. По заявлению герра Клауссена, он был очень приятным человеком, душой и телом преданным музыке. Ланни читал его рецензию об исполнении Героической симфонии и другие его статьи. Эсэсовцы пришли за ним, и когда он узнал, что они думали, что он был груп-пенфюрером Вилли Шмиттом, совсем другим человеком, он удивился и сказал, чтобы его жена и дети не беспокоились. Он пошел с нацистами, но не вернулся. И когда его безумная жена надоела своими шумными протестами и возмущением, она получила из штаб-квартиры полиции свидетельство о его смерти, подписанном бургомистром города Дахау. Была совершена «очень досадная ошибка», и они уверили её, что такое больше не повторится.

История за историей, самые сенсационные, самые ужасные! Воистину, в этом было что-то сказочное, византийское! Экс-канцлер Франц фон Папен, по-прежнему член Кабинета министров, подвергся нападению в своем кабинете и ему выбили зубы. Теперь он находился под «домашним арестом», его жизнь была под угрозой, и старик фон Гинденбург, больной и близкий к смерти, пытался спасти своего «дорогого товарища». Эдгар Юнг, друг фон Папена, который написал для него проблемную речь, требующую свободы прессы, был расстрелян здесь, в Мюнхене. Грегор Штрассер был похищен из своего дома и избит до смерти эсэсовцами в Грюневальде. Генерала фон Шлейхера и его жену изрешетили пулями на ступеньках их виллы. Карл Эрнст, руководитель Берлинской СА, был избит и без сознания был доставлен в город. Его начальник штаба решил, что Геринг сошел с ума, и прилетел в Мюнхен, чтобы обратиться с этим к Гитлеру. Он был отправлен обратно в Берлин и расстрелян с семью своими адъютантами. В Лихтерфельде, во дворе старой военной кадетской школы, проходили суды под руководством Геринга, которые рассматривали дела подсудимых в среднем семь минут каждое. Жертв ставили к стенке и расстреливали с криками: «Хайль Гитлер».

Около половины надзирателей в этой тюрьме были людьми старого режима, а другая половина штурмовиками, и между ними существовала ревность. Последняя группа не знала, когда их ударит молния, и впервые испытывала чувство товарищества к своим пленникам. Если к одному из пленников приходил посетитель и приносил свежую информацию, все хотели её узнать, и надзиратель находил предлог, чтобы войти в камеру и выслушать новости. Действительно, старая полицейская тюрьма Мюнхена стала восхитительно компанейским и захватывающим местом! Ланни решил, что ни за что не хотел бы её поменять. Его собственные страхи уменьшились. Он решил, что, когда утихнет шторм, кто-нибудь у власти найдет время, чтобы услышать его заявление и понять, что была сделана ошибка. Возможно, его три похитителя просто присвоили деньги Хьюго, а если это так, то нет никаких улик против самого Ланни. Ему надо только присесть в его «лучшей воронке». А тем временем узнать о человеческой и особенно нацистской природе.

Население тюрьмы было отчасти обычными преступниками: ворами, грабителями и сексуальными преступниками, в то время, как другая часть состояла из политических подозреваемых, или тех, кто встал на пути у влиятельного чиновника. Любопытная ситуация, в которой один заключенный мог быть шантажистом, а другой жертвой шантажа, и оба могли сидеть в одной и той же тюрьме и, предположительно, по одному и тому же обвинению! Один человек был виновен в убийстве, другой виноват в отказе убить, или в знак протеста против убийства! Ланни мог собрать целое досье таких антиномий. Но он не осмеливался делать заметки и был осторожен, чтобы не сказать что-нибудь, что могло нанести вред кому-нибудь. Это место должно было быть полно шпионов, но его сокамерники казались теми, за кого себя выдавали. Один из них или оба, возможно, были выбраны потому, что они оказались таковыми.

Венгерский граф был весёлым компаньонам и развлекал окружающих рассказами о своих похождениях. Он был страстный игрок в настольную логическую игру Халма, и Ланни выучил её правила, чтобы сделать ему одолжение. Делец герр Клауссен рассказывал истории, иллюстрирующие невозможность ведения любого честного бизнеса в нынешних условиях. Затем он спросил: «У вас, в Америке, происходит то же самое?» Ланни вынужден был ответить: «Мой отец жалуется на политиков». Он рассказал несколько историй Робби, считая, что они не нанесут никому никакого вреда в Германии.

Между прочим герр Клауссен выразил убеждение, что разговоры о заговоре против Гитлера были просто Quatsch[186]. Там ничего не было, кроме протестов и дискуссий. Кроме того, разговоры о том, что фюрер получил шок от того, что он обнаружил в вилле в Висзее, были не более, чем Dummheit[187], потому что все в Германии знали о Рёме и его мальчиках, и фюрер смеялся над этим. Этот достойный мюнхенский бюргер всем сердцем не любил тех, кого он называл пруссаками, рассматривая их как оккупантов и источник всей коррупции. Это, конечно, были ужасно опасные высказывания, и он был либо храбрым человеком, или глупым. Ланни сказал: «У меня нет никаких оснований, чтобы сформировать свое мнение, и с учетом моей позиции я бы не пытался попробовать». Он вернулся к игре с венгром, собирая анекдоты и местный колорит, который Эрик Вивиан Помрой-Нильсон мог бы когда-нибудь использовать в пьесе.

Ланни провел три дня в качестве гостя земли Баварии, и в настоящее время проводил десятый в качестве гостя города Мюнхена. Но в конце дня пришел дружелюбный надзиратель и сказал: «Пожалуйста, пройдёмте, герр Бэдд».

Зачем задавать вопросы, когда на них нет ответа. Уходя из камеры, надо попрощаться, потому что не знаешь, вернёшься ли обратно. Некоторые вышли на свободу, другие были избиты до бесчувствия, третьи были отправлены в Дахау или какой-либо другой лагерь. Ланни привели вниз в офис, где он увидел двух молодых щеголеватых и корректных эсэсовцев, ожидающих его. Он с удовлетворением отметил, что они не те, кто арестовал его. Они подошли, и почти прежде, чем он понял, что происходит, один взял его за руку и защелкнул наручники на ней. Другой браслет был на запястье молодого нациста, и Ланни знал, что возражения бесполезны. Они провели его во двор, где он увидел свою машину и другого эсэсовца за рулём. Задняя дверца была открыта. «Bitte einsteigen.»

«Могу ли я спросить, куда меня везут?» — решился он.

«Это не разрешено говорить», — был ответ. Он вошел, и автомобиль выкатился по обсаженному деревьями проспекту в город Мюнхен. Они поехали прямо через него и вниз по долине реки Изар на северо-восток.

Темной ночью пейзаж становится загадкой. Автомобильные фары освещают вдаль бегущую дорогу, но можно себе представить, что находится справа и слева. Если не иметь опыта вождения, нельзя определить идёт ли автомобиль в гору или вниз. Но звезды были в своих местах, и Ланни мог понять, что они направляются на север. Зная этот маршрут, он узнавал указатели. И когда они проехали Регенсбург, не снижая скорости, он предположил, что его везут в Берлин.

«Вот там, мне устроят допрос», — подумал он. У него была еще одна ночь для размышлений, а затем он будет противостоять этой колоссальной силе, известный как Geheime Staats-Polizei, более темной, чем любая ночь, более страшной, чем любое, что случается ночью.

Заключенный в тюрьме имел много свободного времени и использовал его для выбора своего Ausrede, его «алиби». Но чем больше он старался, тем сильнее становилось его замешательство. Они непременно выяснили, что он взял тридцать тысяч марок из банка Хеллштайна в Мюнхене. Они непременно узнали, что он заплатил большую часть из них Хьюго. Они непременно обнаружили, что он предпринимал шаги вызволить Фредди из Дахау. Все это может быть поставлено в вину Ланни. И только оставалась надежда, чтобы казаться откровенным и наивным. Смеяться и говорить: «Ну, генерал Геринг получил от Йоханнеса Робина все его состояние за его освобождение, и использовал меня в качестве своего агента, поэтому, естественно, я подумал, что так и следует делать. И когда Хьюго предложил сделать это за всего двадцать восемь тысяч марок, я подумал, что это хорошая сделка».

На заре, когда никого нет на улицах, кроме молочников и пулеметных отрядов берлинской полиции, автомобиль Ланни проехал по городу и въехал в рабочий район, который он принял за Моабит, и остановился перед большим кирпичным зданием. Он не мог видеть дорожные знаки, и никто не взял на себя труд сообщить ему, где он находится. Были ли это страшные нацистские бараки на Хе-деманнштрассе, о которых беженцы говорили с дрожью? Был ли это пресловутый Колумбус-Хаус? Или возможно, штаб-квартира военной полиции, самая страшная из всех?

«Bitte aussteigen», — сказал лидер. Они были совершенно корректны, и не произносили ни одного ненужного слова, ни ему, ни друг другу. Они были машины. И если где-то внутри у них была душа, то им было бы очень стыдно за это. Они пытались попасть в рейхсвер, и это был путь к желаемому.

Они вошли в здание. По-прежнему без остановки, чтобы «зарегистрировать» заключенного, провели его военным маршем вдоль коридора, а затем вниз в пролет каменной лестницы в подвал. На этот раз Ланни не мог ошибиться, там был запах крови и крики где-то на расстоянии. Он еще раз отважился на вопрос, за что его здесь держат и что с ним сделают? На этот раз молодой лидер снизошел до ответа: «Вы под защитным арестом».

Они сказали ему, что он был одним из тех ста тысяч человек, немцев и иностранцев, которые были задержаны для их же собственного блага, чтобы защитить их от неприятностей. «Но», — настаивал Ланни с присущими ему светскими манерами: «Я не просил защиты, я вполне готов испытать свою судьбу на улице». Если у кого-нибудь из них было чувство юмора, то ему здесь было не место. Впереди был ряд стальных дверей, и одна была открыта. Впервые с момента, когда эти люди столкнулись с Ланни в тюрьме Мюнхена, наручники были сняты с его запястья, и его втолкнули в «черную камеру», и он услышал лязг двери за собой.

Та же история, что и в Штаделхайме. Только сейчас серьезнее, потому что тогда была случайность, а теперь после двух недель расследований преднамеренность. Нет сомнений в том, что его положение стало очень серьезным. Страх полностью охватил его и превратил его кости в желе. Приложив ухо к отверстию в двери, он уже не сомневался, что слышит крики и плач. Приложив свой нос к отверстию, он убедился, что чувствует запах, который он раньше связывал только со скотобойнями. Он находился в одном из тех ужасных местах, о которых читал и слышал, где нацисты систематически ломали тела и души мужчин и женщин. В Коричневой книге он видел фотографию обнаженной спины пожилой дородной женщины, члена городского совета Социал-демократической партии. Со следами научного избиения, слившимися в одну кровоточащую рану от плеч до колен.

Они не хотели утруждать себя допросом, или дать ему шанс рассказать свою историю. Они принимали как должное, что он будет лгать, и поэтому его следует сначала наказать, а затем он будет более склонен говорить правду. Или они просто хотят напугать его? Посадить его туда, где он мог слышать звуки и нюхать запахи. И посмотреть, как это «сломает его»? И это произвело должный эффект. Он решил, что бесполезно пытаться скрыть что-нибудь, говорить одну ложь. Он видел, что все его прошлое лежит, как открытая книга, перед неким Kriminalkommissar, и все его прошлое действительно было очень плохим с нацистской точки зрения. Таким плохим, как у Фредди Робина, что стоило ему четырнадцати месяцев пыток.

Как бы то ни было, но это происходило прямо сейчас. Шаги в коридоре, и они остановились перед его дверью. Дверь открылась, и там стояли два эсэсовца. Новые: их у них был неограниченный запас, и все с тем же выражением лиц, все с тем же кодексом Blut und Eisen. Черные рубашки, черные брюки, блестящие черные ботинки, и на их поясах автоматические пистолеты и жёсткие резиновые дубинки. Их, оказывается, тоже был неограниченный запас.

Они взяли его под руки и повели вниз по коридору. Вся их манера, вся атмосфера сказали ему, что его время пришло. Нет смысла сопротивляться. По крайней мере, физически. Они просто потащат его, и сделают его наказание сильнее. Внезапно он ощущал прилив гнева. Он ненавидел эти бесчеловечные существа, и еще больше он ненавидел адскую систему, которая произвела их. Он пойдёт прямо, несмотря на свои дрожащие колени. Он будет держаться бодро и не даст им удовлетворения видеть себя ослабевшим. Он впился ногтями в ладони своих рук, стиснул зубы и пошел к тому, что было за этой дверью в конце коридора.

Звуки затихли, и когда открылась дверь, Ланни услышал только негромкие стоны. Двое мужчин вели избитого человека через дверной проем в дальний конец комнаты. В полумраке он видел только смутные очертания. Видимо там было много людей, жертв мучений. Стоны и крики раздавались как их кругов ада Данте. Звуки придавали вид basso continuo всем адским событиям, которым Ланни стал свидетелем в этой камере ужасов.

Комната площадью не более пятнадцати квадратных метров с бетонным полом и стенами из камня. Без окон, свет дают полдюжины свечей. Из мебели в середине комнаты стояла только одна тяжелая деревянная скамья около двух с половиной метра в длину и чуть больше полуметра в ширину. Вся скамья измазана кровью, которая продолжает капать, и по всему полу тоже была кровь, и тошнотворный запах засохшей крови. Также был едкий запах человеческого пота. Четыре нациста, раздетые до пояса, стояли возле скамейки. Очевидно, они упорно и тяжело трудились, даже при слабом свете их гладкие тела блестели от пота и жира. В стороне стояло несколько других нацистов и один человек в штатском, в очках.

Обо всём этом Ланни читал. Каждый антифашист за прошлые полтора года выучил это наизусть. Он понял всё с первого взгляда, даже гибкие тонкие стальные прутья с ручками, предназначенные для причинения максимальной боли при минимальных непоправимых повреждениях. Слишком много повреждений уменьшают возможность причинять больше боли, и при этом можно потерять важную информацию. Ланни читал об этом, слышал об этом и размышлял над этим. И теперь думал, как он это выдержит. Сейчас он был здесь, чтобы выяснить.

Волна ярости захлестнула его. Гнев на этих научно подготовленных дьяволов вообще заглушил все другие эмоции. Он ненавидел их так, что перестал думать о себе, забыл все страхи и возможность боли. Они хотели сломать его. Хорошо, он покажет им, что сильнее их. Он не доставит им удовольствия видеть себя ослабевшим и слышать свои крики. Он читал, что американские индейцы считали предметом гордости не стонать под пытками. Все правильно, что мог сделать индеец, может сделать любой американец. Это было что-то в климате, в почве. Отец Ланни вбил в него гордость в детстве, а Боб Смит и Джерри способствовали. Ланни решил, что нацисты могут убить его, но они не добьются от него ни одного слова, ни одного звука. Ни сейчас, ни позже. Идите к черту, и оставайтесь там!

В этой подземной дыре было жарко, и, возможно, именно поэтому на лбу у Ланни выступил пот и попал ему в глаза. Но он не вытер его. Это может быть воспринято, как жест испуга или волнения. Он стоял неподвижно, как солдат. Он видел, как это делают нацисты. Он понял, что они при этом думают. Ладно, он узнал их метод. Он станет фанатиком, как и они. Мышцы не должны двигаться. Лицо превратиться в камень с открытым вызовом. Это может быть сделано. Он говорил себе всю свою жизнь, что был мягким. Он был сто раз недоволен собой. Здесь было место, где он будет исправлять себя.

Он ожидал, что ему скажут раздеваться, и он был готов это сделать. Его мышцы заныли в предвкушении боли. Но нет, по-видимому, они это знали. Их наука обнаружила эту самую реакцию и предложила искусную форму пыток. Они будут держать его в ожидании какое-то время, пока не исчезнет его настроение гнева. Пока его воображение не воздействует на его нервы. Пока не иссякнет энергия его души, или что там есть. Двое мужчин, которые вели его под руки, поставили его к стене на другой стороне комнаты. И они стояли, по обе его стороны, как две статуи, и он третий.

Дверь снова открылась, и вошло еще одно трио. Два эсэсовца, ведущие пожилого гражданского, дородного, с седыми усами и седой аккуратно подстриженной бородкой. Еврей по виду, деловой человек по одежде. И вдруг Ланни вздрогнул, несмотря на все его решения. Он разговаривал с этим человеком, и даже подшучивал над ним за довольно смешное сходство его волосатых украшений с именитым часто изображаемым гражданином Франции императором Наполеоном Третьим. Перед глазами Ланни замаячила блистательная гостиная берлинского дворца Йоханесса Робина. Бьюти и Ирма любезно встречают этого добродушного старого джентльмена в его белом галстуке и фраке с алмазными запонками, больше не в моде в Америке, и крошечной красной ленточкой в петлице какого-то ордена, который Ланни не знал. Но он был уверен, что этот человек Соломон Хеллштайн, банкир.

Этот человек страшно изменился. Сейчас на его глазах слезы, на лице ужас. Он плачет, умоляет, обмякший, не в состоянии идти, его на половину вытащили. «Я не делал этого, я вам говорю! Я ничего не знаю об этом! Боже Мой, Боже мой, я бы сказал вам, если бы я мог! Жалости! Пожалейте!»

Они подтащили его к скамейке. Они вытряхнули его из одежды, так как он был не в состоянии сделать это сам. Он по-прежнему умолял, протестовал, кричал, умоляя о пощаде. Ему приказали лечь на скамейку. Его неспособность подчиниться раздражала их. Они бросили его на живот, оголив его спину, ягодицы и бедра, а его дряблые белые руки свисали к полу. Четыре полуголых нациста заняли свои места, по два с каждой стороны, и офицер поднял руку, командуя начать.

Тонкие стальные прутья свистели, рассекая воздух. Они сделали четыре удара по обнаженному телу, за которыми последовали четыре потока крови. Старик разразился ужасным криком боли. Они схватили его и бросили его вниз, и офицер закричал: «Лежать, Juden-Schwein! За это ты получишь еще десять ударов».

Бедная жертва лежала, дрожа и стеная, а Ланни, с болью и ужасом ждал следующих ударов. Он представил себе душевные страдания жертвы, потому что они наступают не сразу. Офицер ждал, и, наконец, спросил: «Ну, нравится?»

«Nein, nein! Um Himmel’s Willen!»[188]

«Тогда скажи, кто вывез это золото!»

«Я уже говорил тысячу раз, если я знал, я бы вам сказал. Что еще я могу сказать? Помилуйте меня! Я беспомощный старик!»

Лидер снова поднял руку, и четыре прута свистнули и ударили, как один. Человек вздрогнул. Боль скрутила его. Он кричал, как сумасшедший. Он ничего не знал об этом. Он сказал бы, если бы знал. Это было сделано кем-то, кто ничего об этом ему не сказал. Его голос стал пронизывающим. Затем постепенно начал утихать, Слова стали напоминать лепет человека в бреду. Его слова спотыкались друг о друга, его рыдания душили его крики.

Из четырех палачей тот, кто работал по плечам жертвы, по-видимому, был главным, он вёл счёт ударам. Каждый раз, после удара он назвал цифру вслух, и когда он сказал «десять» все остановились. Было приказано сорок ударов, и лидер подал знак человеку в штатском и в очках, которые оказался врачом. Высокая научная функция этого ученика Гиппократа было убедиться, сколько ударов жертва может выстоять. Он приложил стетоскоп к сырому мясу спины старого еврея и послушал. Затем он кивнул и сказал: «Можно ещё».

Лидер хотел было двинуть пальцем, чтобы дать сигнал, но процедуру пришлось прервать. Раздался голос, говорящий громко и ясно: «Вы грязные собаки!» Он продолжал: «Ihr dreckigen Schwei-nehunde, Ihr seid eine Schandfleck der Menschheit!»

Всех, кто был в этот момент в комнате, казалось, парализовало. Это было совершенно беспрецедентным, непредусмотренным любыми военными правилами. Но, не надолго. Офицер крикнул: "Rrraus mit ihm!» и две статуи возле Ланни внезапно ожили и вывели его. Но он смог громко и четко повторить: «Я говорю, что вы позорите человеческий род!»

Вернувшись в камеру, Ланни подумал: «Я напросился на неприятности! Для меня они изобретают что-то особенное». Он обнаружил, что его безумие, его вдохновение, всё то, что это было, быстро прошло. В темноте и тишине он понял, что он сделал что-то очень глупое, что-то, что не принесёт ничего хорошего бедному старому банкиру, а себе может нанести огромный вред. Но не нельзя всё отменить, нельзя причитать, нельзя дать своим костям снова обратиться в желе. Он должен был вернуть себе настроение гнева и решимости и научиться удерживать его, независимо от того, что может произойти. Это были очень трудные психологические упражнения. Иногда он думал, что добился успеха, но затем в его мозгу раздавался свист тех страшных стальных прутьев, и он чувствует, что его охватывает позорная дрожь.

Хуже всего было ждать. На самом деле он думал, что почувствует облегчение, когда откроется дверь его камеры. Но когда он услышал идущие шаги, то обнаружил, что опять испугался, и опять пришлось брать себя в руки. Он не должен им позволить думать, что они могут запугать американца. Он плотно сжал руки, стиснул зубы и выглянул в коридор. Там в тусклом свете стоял эсэсовец, к которому он был пристёгнут наручниками в течение целой ночи. А за ним, глядя через его плечо, глубоко обеспокоенное лицо обер-лейтенанта Фуртвэнглера!

«Так, так, герр Бэдд!» — сказал молодой штабной офицер. — «Что они делали с вами?»

Ланни должен был изменить с молниеносной скоростью свое настроение. Он очень ненавидел всех нацистов. Но не испытывал ненависти к этому наивному и преклоняющемуся молодому карьеристу. «Герр обер-лейтенант!» — воскликнул он с облегчением, как молитву.

«Выходите», — сказал другой, и осмотрел своего друга в поисках признаков повреждений. — «Что они с вами сделали?»

«Они доставили мне довольно много неудобств», — ответил пленник, возвращаясь к англо-саксонской манере поведения.

«Очень жаль!» — воскликнул офицер. — «Его превосходительство будет огорчен».

«Я был ещё больше», — признался пленник.

— Почему вы не сообщили нам?

— Я сделал все возможное, чтобы кто-то об этом узнал, но я не преуспел.

«Это позорное происшествие!» — воскликнул собеседник, обращаясь к эсэсовцу. — «Кто-то будет серьезно наказан».

«Zu Befehl, Herr Oberleutnant!» — ответил эсэсовец. Это звучало, как: «Скажите мне застрелиться, и я готов».

— На самом деле, герр Бэдд, я не знаю, как извиниться.

— Ваше присутствие достаточное извинение, герр обер-лейтенант. Вы, как говорят у нас в Америке, a sight for sore eyes[189]

«Я чувствую себя виновным за ваши больные глаза», — серьезно заявил штаба офицер.

Это было похоже на внезапное пробуждение от кошмара, и ощущение, что все эти ужасные вещи никогда не случались. Ланни последовал за своим другом по узкой каменной лестнице и обнаружил, что не нужно больше никаких формальностей для его освобождения, как их не было необходимо для его ареста. Несомненно, форма этого офицера давала ему власть. Он сказал: «Я беру на себя ответственность за этого господина», и эсэсовец повторил: «Слушаюсь, герр обер-лейтенант».

Они вышли к служебной машине, которая их ждала. Шёл дождь, но никогда день не казался более прекрасным. От света Ланни пришлось закрыть глаза, но ему удалось попасть внутрь без посторонней помощи. Опускаясь в мягкое кресло, ему нужно было сделать усилие, чтобы осознать, что было реальностью: это кресло или то подземелье! Конечно, эти обе реальности не могут существовать в одном и том же городе, в одном и том же мире!

Ланни жил в калейдоскопе. В такой трубке, где видно одну картинку, а повернув на небольшой угол, совершенно другую. Он был готов на всё, буквально на всё. Но когда он услышал, как его друг отдал приказ: «В резиденцию Его Превосходительства», он вздрогнул и стал тем, кем он был всю свою жизнь, представителем бомонда, для которого правила приличия были инстинктивными и обязательными. «Конечно», — запротестовал он: «вы не повезёте меня к Его Превосходительству в таком состоянии! Посмотрите на мою одежду! На мою бороду!» Ланни провел рукой по ней, интересуясь еще раз, не поседела ли она.

— «Где ваша одежда, герр Бэдд?»

— «В отеле в Мюнхене».

— «Абсурд! Я позвоню им утром».

«А мои деньги?» — добавил другой. — «Их у меня отобрали в Штаделхайме. Но если вы отвезёте меня в Адлон, я уверен, что там обналичат мой чек».

Приказ был изменен, и молодой штабной офицер с изумлением наблюдал, как магия современного гостиничного сервиса превращает его друга в респектабельного джентльмена. В то время как гость отмывал себя в ванне, камердинер приводил его одежду в порядок с помощью губки и утюга, а коридорный помчался к ближайшему галантерейщику за рубашкой, галстуком, платком и пр. Пришел парикмахер и побрил его, но седых волос обнаружено не было. Через полчаса обер-лейтенант снова увидел светского молодого человека, готового встретить весь мир и свою жену.

Это было действительно смешным, когда они приехали в официальную резиденцию министра-Президента Пруссии, и их провели в его частные апартаменты. Этот могущественный персонаж был облачён в форменную одежду по своей должности: синие брюки с широкой белой полосой, голубой мундир с белым поясом и широкой белой лентой через плечо, многочисленные золотые шнуры и звезды, погоны и знаки различия. Но был пылающий жаркий день середины июля, и все это благолепие стало нетерпимым толстяку. Он стал раздеваться и сам повесил всё на ближайший стул, и остался за своим столом в трусах и большим количеством мягкой белой кожи, которой наделила его природа. Бусинки пота показались на коже прежде, чем на ум Ланни пришёл образ еврейского банкира. Невозможно было удержаться от представления этой еще большей массы тела и жира, положенной на пропитанную кровью скользкую скамейку, задницей вверх!

У генерала было намерение представить несчастный случай с Ланни Бэддом в самый разгар очень тяжелой истории, как дивертисмент в комической опере. А для Ланни была возможность принять игру и сделать то же самое. «Ja aber, mein lieber Herr Budd!» — воскликнул Его Превосходительство и поймал руку Ланни в тиски, которые показали, что он не весь состоял из жира. «Was ist Ihnen denn passiert?»²¹⁷ — настаивал он, услышав всё о злоключениях плейбоя. «Вы боялись?» — он хотел это знать. Ланни ответил: «Подождите, пока дойдет ваша очередь, Exzellenz, и посмотрите, будете ли вы бояться».

Это было не так смешно. Великий человек ответил: «Вам не повезло попасть в трафик в часы пик. У нас в партии есть дикие парни, и им необходимо было преподать урок, я думаю, что они его полностью усвоили».

Ланни немного поразмышлял, пока был в ванной в отеле. Он никогда больше не будет доверять нацистам. Казалось маловероятным, что глава прусского государства ничего не знал, что происходило с тем, кто был, по его утверждению, его другом. Почти невероятно, что в течение последних двух недель его эффективной тайной полиции не удалось отправить ему никакого отчета. Тысячу раз более вероятно, что в том, что случилось с американским гостем, была определенная цель. Как и в этом внезапном изменении поведения, этом взрыве дружелюбия и фамильярности. Спасение в последнюю минуту бывает в мелодрамах, где оно не является случайностью, а тщательно планируется. Ланни начал подозревать эту особенно ужасную разгадку.

Министр-Президнт Пруссии не стал его долго держать в напряжении. У него на столе была большая стопка бумаг, и он был, очевидно, занят. «Jawohl, Herr Budd!» — сказал он. — «Вы имели возможность изучить наши пенитенциарные учреждения из первых рук! И наши методы обращения с еврейскими Schieber! Вы можете засвидетельствовать, что они являются эффективными».

— Я не имел возможности наблюдать результаты, Exzellenz.

— Я прикажу, чтобы вам сообщили об этом, если вам захочется.

У Вас есть какие-либо идеи, кто был этот еврей?

— Получилось так, что я встречал его в берлинском обществе.

— Действительно? Кто он?

— Его зовут Соломон Хеллштайн.

— А! Наш weltberuhmter[190] Шейлок! У вас есть действительно интересная история, чтобы рассказать её внешнему миру.

Ланни понял, что это намек.

— Вы помните, Exzellenz, что вы просили меня ничего не рассказывать внешнему миру о случае Йоханнесом Робином. Прошло четырнадцать месяцев, а я так ничего и не рассказал.

— Я принял этот факт к сведению, герр Бэдд, и мы ценим вашу рассудительность. Но теперь совсем другое стечение обстоятельств. По-немецки мы говорим: Es hangt ganz davon ab.

Ланни перевёл на английский: «Все зависит».

— Also, Herr Budd! Вы не будете сбиты с толку, если я вас попрошу рассказать историю о том, что вы видели сегодня утром?

— Я буду несколько озадачен, Exzellenz.

— Мне в голову пришла блестящая идея. Вы по-прежнему заинтересованы в вашем Jude Itzig? Немецкое слово насмешка происходит от ивритского слова Исаак, которое звучит, как Итциг.

— Если вы имеете в виду сына Йоханесса Робина, я до сих пор в нём глубоко заинтересован, Exzellenz.

— Я недавно узнал, что он находится в лагере в Дахау. Вы хотели, чтобы его освободили?

— Конечно, Exzellenz.

— Na, also! Я предлагаю его вам в обмен на небольшую услугу, которую вы можете мне оказать. Поезжайте в Париж и расскажите членам семьи Хеллштайн, что вы видели, что происходит с их представителем в Берлине. Вы, возможно, их знаете?

— Получилось так, что я знаю их довольно хорошо.

— Я объясню вам: этому Dreck-Jude удалось вывезти своё состояние из Германии, и нам не так повезло, как в случае Робином, мы не знаем, где находятся деньги. Семья разбросана по всей Европе, как вы знаете. Мы не имеем никаких претензий к их деньгам, но мы намерены иметь от Соломона каждую его марку, даже если нам придется содрать с него шкуру живьём.

— Вы хотите, чтобы я сказал им это?

— Они уже знают это. Все, что вам надо сказать, что вы видели всё своими глазами. Сделать это так реалистично, как вы умеете.

— Должен ли я упомянуть, что это вы попросили меня рассказать им?

— Если вы сделаете это, они могут вас заподозрить в недобросовестности. Будет лучше не ссылаться на меня. Просто расскажите, что случилось с вами, и то, что вы видели.

— А потом, Exzellenz?

— Тогда я выпущу вашего еврейского любимца.

— Как мне дать вам знать, что я выполнил свою часть?

— У меня есть агенты, и они будут докладывать мне. История будет известна всему Парижу через несколько часов. И это будет хорошо, потому что у наших богатых Schieber появилась идея, что мы не смеем их трогать, и они думают, что могут высосать кровь из Германии до конца.

— Я вас понял, Exzellenz. Как я узнаю, где мне находиться, чтобы получить Фредди Робина?

— Оставьте свой парижский адрес Фуртвэнглеру, через день или два после того, как вы поговорите с Хеллштайнами, он позвонит вам и организует доставку вашего драгоценного Итцига до французской границы. Это соответствует вашим пожеланиям?

— Совершенно верно, Exzellenz. Я не вижу причин, почему я не смогу принять ваше предложение.

— Abgemacht! По рукам! Было приятно встретиться с вами, герр Бэдд. И если после этого вы надумаете делать и дальше дела со мной, приезжайте ко мне в любое время.

— Danke schon, Exzellenz. Я буду иметь ваше предложение в виду и, возможно, воспользуюсь этой возможностью.

— Dem Mutigen ist das Gluck hold!^[191] Жирный командир встал со стула, чтобы ускорить прощание со своим гостем, и наградил его ошеломляющим шлепком на спине и взрывом веселья, который оставил посетителя в недоумении, смеялись вместе с ним или над ним.

Так Ланни расстался с этим полуобнаженным флибустьером и был вежливо доставлен в свой отель молодым штабным офицером. Бумаги Ланни, очевидно, привезли во время их путешествия из Мюнхена. Фуртвэнглер отдал ему его паспорт и шесть тысяч марок.

Также разрешение на выезд. Он пообещал, что одежда Ланни и другие вещи будут отправлены в Жуан. Американец не стал предъявлять претензии на деньги, которые были найдены на теле Хьюго Бэра!

Его автомобиль был доставлен в отель, и обер-лейтенант заверил его, что автомобиль был правильно обслужен и заправлен полностью бензином. Они тепло расстались друзьями. Ланни оставался в Берлине только для того, чтобы оплатить счет отеля и отправить телеграммы Рахель в Жуан, отцу в Ньюкасл, матери и жене в Англию: «Выезжаю Крийон Париж Надеюсь на успех Уведомьте друзей все хорошо». Он не смел добавить больше ничего, только попросить Ирму встретиться с ним в Париже. Он знал, что они должны мучиться от страха о нем, но он не сможет ничего объяснить, пока не покинет Германию и не вывезет из неё Фредди. Может случиться, что старомодный тевтонский флибустьер может получить дополнительную информацию и изменить свое мнение. Семья Хеллштайнов в Париже может «пойти в разнос», или гестапо в Мюнхене может раскопать историю попытки побега из тюрьмы.

А может они уже раскопали, а министр-Президент Пруссии тактично воздержался от упоминания этого? Кто мог проникнуть в разум этого мастера интриги, массового убийцы людей! Ведь он нашел время в течение последних двух недель безумия и убийств обратить внимание, что в его лапах оказался американский плейбой, и нашёл способ его использовать. Ланни трясло от ужаса каждый раз, когда он вспоминал эти минуты в застенке. И этот опыт не становился менее страшным из-за того, как он теперь понял, что был частью постановки, разработанной, чтобы получить его помощь в вымогательстве несколько миллионов марок, возможно, нескольких десятков миллионов марок из семьи еврейских банкиров.

Ланни не чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы вести машину, но он не хотел оставлять свой автомобиль нацистам. Он вывел его и поехал, крепко держась за руль, полный страхов, и без надежды от их освобождения. Нацистский генерал обманывал его несколько раз, может сделать это снова. Так или иначе, Ланни пришел к выводу, что он не будет удовлетворен освобождением только одного еврейского друга из лап террора. Он хотел спасти всех евреев. Он хотел разбудить Европу, чтобы она осознала значение этого морального безумия, разразившегося на её просторах. Дружелюбный немецкий народ попал в руки бандитов, самых страшных за всю историю, потому что они были вооружены современной наукой. Ланни повторил чувства «простого штурмовика», о котором рассказывал Геббельс, который хотел, чтобы стены спальни Рёма упали, чтобы немецкий народ мог увидеть. Ланни хотел, чтобы упали стены этой камеры пыток, так чтобы весь мир мог видеть.

Он пересек границу Бельгии рано утром и поехал в гостиницу поспать, сон был полон мучительных сновидений. Но когда он проснулся и съел завтрак, то почувствовал себя лучше и пошел к телефону. Был один человек, которого он хотел услышать немедленно, и это был Джерри Пендлтон в Каннах. Если он был в Каннах. Догадка Ланни оказалась правильной, и голос его друга звучал радостно.

«Я нахожусь в Бельгии», — сказал молодой человек. — «Я в порядке и просто хочу несколько ответов на вопросы без каких-либо имен».

«Годится», — ответил Джерри.

— Ты видел нашего друга в тот вечер?

— Я видел, как его вытащили, но за ним никто не пришел.

— Что случилось потом?

— Я полагаю, он был доставлен обратно. У меня не было никакой возможности, чтобы убедиться. Я ничего не смог сделать, был соблазн попробовать, но я не видел, как я мог уйти без автомобиля.

— Я боялся, что ты попытаешься. Все в порядке. У меня есть обещание, и есть некоторые надежды.

— Я смертельно волновался о тебе. Я пошел к американскому консулу и сообщил о твоей пропаже. Я приходил снова и снова, и думал, что он сделает все, что сможет, но он только увиливал.

— Это было серьезно, но сейчас все в порядке. Что ты делал потом?

— Я не мог ничего придумать, что сделать для тебя, поэтому я сообщил семье. Они сказали мне ехать домой и ждать приказов, я так и сделал. Вот это да! малыш, но я рад слышать твой голос! Ты уверен, что с тобой все в порядке?

— На мне ни царапины. Я выезжаю в Париж.

— Я только что получил телеграмму от твоей жены, она находится в пути, чтобы встретить тебя в Крийоне. Она перепугана до потери сознания. Там было много в газетах, ты знаешь.

— Спасибо, старина, за всё, что ты сделал.

— Я не сделал ни черта. Я никогда не чувствовал себя таким беспомощным.

— Вполне возможно, ты спас меня. Во всяком случае, у тебя есть интересная история, которая подходит к тебе. Пока!

Путешественник добрался до Парижа на закате и нагрянул неожиданно на Ирму в её номере. Она смотрела на него, как на призрака, и казалось, боялась прикоснуться к нему. Стояла, как будто ожидая увидеть на нём шрамы или увечья. Он сказал: «Я здесь весь, дорогая», и обнял её.

Она разрыдалась. — «Ланни, я живу в аду в течение двух недель!» Когда он начал целовать ее, она отстранилась. И глядела на него пронизывающим взглядом, какого он никогда не видел на ее обычно спокойном лице. — «Ланни, обещай мне, ты должен пообещать мне, что никогда больше не поставишь меня в такое положение!»

Так это было, как было всегда между ними. Их спор возник еще до их любви. И собирался остаться таким же в дальнейшем. Он не хотел давать какие-либо обещания. Он не хотел говорить на эту тему, а она не хотела говорить ни о чем другом. В течение двух недель она представляла его мертвым, или еще хуже, искалеченным этими бандитами. Она, конечно, имела все основания на такие мысли. Он не мог назвать её глупой или обладающей богатым воображением. На самом деле, он не мог ей ничего рассказать. Она хотела бы услышать его историю. Но она не будет слушать ни её, ни что-нибудь другое, пока ее разум не успокоится его обещанием, что никогда, никогда он не поедет в Германию, никогда, никогда не будет иметь дело с этой ненавистной, злой, так называемой классовой борьбой, которая довела мужчин и женщин до безумия и преступлений и превратила цивилизованную жизнь в кошмар.

Он старался успокоить ее и сделать ее счастливой, но это было невозможно. Она думала и приняла решение. И он должен был быстро принять решение. Во-первых, он не расскажет ей всю историю о том, что случилось с ним в Гитлерлэнде. Этот рассказ только для мужчин. Он должен был рассказать дамам Хеллштайн о пытках. Но только Робби и Рик будут знать о его сделке с Герингом. Слухи такого рода извращаются с такой же быстротой, как они распространяются. И Ланни может заработать себе такое имя, что станет беспомощным для служения движению, которое он любил.

Теперь он сказал: «Успокойся, дорогая. Я здесь, и ничуть не пострадал от приключений. Я должен заняться срочным делом, извини меня, если я позвоню по телефону».

Ее чувства были задеты, и в то же время у нее проявилось любопытство. Она слышала, как он вызвал Оливье Хеллштайн, мадам де Бруссай, и сказал ей, что только что вернулся из Германии, где видел ее дядю Соломона, и имеет для нее печальные известия. Он думает, что ее мать и отец также должны их услышать. Оливье согласилась отменить приглашение на ужин, и ему предложили придти к ней домой вечером.

Он не хотел брать с собой Ирму, и было трудно не обидеть ее. Но зачем подвергать ее тяжелому испытанию и присутствовать при трагической семейной сцене? Он должен был сказать им, что нацисты жестоко избивали брата Пьера Хеллштайна, чтобы получить его деньги. И, конечно, они будут плакать, и, возможно, терять психическое равновесие. Евреи, как и большинство других людей, любят свои деньги, и они любят своих родственников, и между этими двумя привязанностями семья Хеллштайн будет чувствовать себя также избитой.

И тогда, конечно, Ирма захотела узнать, как ему удалось увидеть такие вещи? Он с трудом увильнул от ответа. Он не мог сказать: «Геринг захватил меня, чтобы я рассказал об этом Хеллштайнам, за это выпустит Фредди». В самом деле, не нужно было упоминать о Фредди вообще, было ясно, что Ирме он не интересен, она не задала ни единого вопроса о нём. Единственное, что её волновало сейчас, это иметь мужа без необходимости сходить с ума от страха. Она смотрела на Ланни теперь, как если бы он был чужим. Как, впрочем, он и был им, по крайней мере, одна часть его, новая жесткая и непоколебимая часть, желающая идти своим собственным путем и много не говорить об этом.

— Я должен оказать Оливье Хеллштайн любезность и рассказать ей, что я знаю. И я думаю, это гуманно попытаться спасти бедного старого джентльмена в Берлине, если я смогу.

Вот так! Он собирается спасать людей! Одного за другим. Людей, которые Ирме безразличны. Он больше заинтересован в спасении Соломона Хеллштайна, чем в спасении спокойствия своей жены и их любви, которая также попала в камеру пыток!

Сцена, которая произошла в элегантном и роскошном доме мадам де Бруссай, была такой же болезненной, как её предвидел Ланни. Там присутствовала крупная и величественная мать Иерусалима, которая когда-то осматривала его через усыпанный бриллиантами лорнет, чтобы понять, был ли он достоин стать родоначальником линии Хеллштайнов. Был Пьер Хеллштайн, отец семейства, полноватый, как его брат в Берлине, но моложе, умнее, с выкрашенными усами. Была Оливье, восточная красотка в полном расцвете. Она считала Ланни романтической фигурой, когда была девушкой, эта идея так и до сих пор осталась в глубине ее души. Она была замужем за французским аристократом, гоем, который не считал своим долгом присутствовать. Вместо него были два брата, глубоко обеспокоенные молодые деловые люди.

Ланни рассказал им о страшной сцене, которой стал свидетелем, не жалея подробностей. И они в свою очередь не пощадили его, сделав его свидетелем их плача, стонов и выкручивания рук. Они были потомками людей, которые создали Стену Плача в своей столице для публичной демонстрации скорби. Так, вероятно, они находили облегчение, громко выражая свои чувства. Ланни обнаружил, что это его не оттолкнуло. Напротив, он, казалось, и сам чувствовал то же самое. Слезы потекли по его щекам, и он с трудом говорил. Ведь он был зятем еврея, родственником семейства, хорошо известного Хеллштайнам. Он поехал в Германию, чтобы попытаться спасти члена их расы, и рисковал своей жизнью, Лучшей рекомендации ему иметь было и не надо. Он сказал им, что ожидал быть следующей жертвой на скамье для истязаний, но был спасен только по удачному стечению обстоятельств. Его друг офицер узнал о его бедственном положении и прибыл вовремя, чтобы вызволить его. Они не сочли эту историю неправдоподобной.

Ланни не стал ждать их решения на выплату выкупа нацистам. Он предположил, что это может потребовать времени и телефонных переговоров с другими столицами, а это было не его делом. Они спросили, является ли конфиденциальной история, которую он им рассказал. Он ответил, ни в коей мере. Он считал, что общественности следовало бы знать, что происходит в Нацилэнде, но он сомневается, что публичность воздействует на вымогателей. Оливье, между всхлипами плача, поблагодарила его несколько раз за его приход к ним. Она считает его самым храбрым и добрым человеком, которого она когда-либо знала. Ланни было жаль, что это было сказано в отсутствии его жены, но потом он решил, что это не смогло бы помочь. Ничто не поможет, если только не вести себя как подобает светскому человеку, а это, казалось, становится все труднее и труднее.

Ланни выполнил свои обязанности, и у него было время добиться расположения своей жены и попытаться восстановить ее душевное спокойствие. Когда она поняла, что он увиливает от рассказа своей истории, ее любопытство усилилось. Ему пришлось составить мягкий вариант своей истории, основанный на его плане выкупить Фредди из Дахау, который Ирма знала. Он рассказал, что он и Хьюго были арестованы, и он был помещён в очень дружелюбную городскую тюрьму в Мюнхене. Он рассказал подробно о том месте и сделал рассказ полностью убедительным. Его беда была только в том, что ему не давали общаться с внешним миром. Именно это было рассказано в связи с Кровавыми чистками. Ирма сказала, что газеты в Англии были полны такими подробностями, что она считала себя вдовой.

«Ты была бы очаровательной вдовушкой», — пошутил он. Но не смог вызвать её улыбку.

«Что же ты ждешь сейчас?» — хотела она знать. Он сказал ей, что имел разговор с Фуртвэнглером и надеется получить Фредди в ближайшие несколько дней. Он не смог придумать ничего более правдоподобного. А Ирма очень хотела уехать в Англию. Но нет, он должен весь день оставаться в этом отеле и ждать телефонного звонка, который так и не идёт! Она хотела уйти от воспоминаний о тех днях и ночах страданий. А они включали Фредди, Рахель и все семейство Робинов. Это ей давалось довольно трудно. Но Ланни понял, что в ней говорили ее классовые и расовые чувства. Она хотела уделять своё время и внимание только тем лицам, которых она считала важными. Ее мать была в Англии, и там же была Фрэнсис. Она могла рассказать множество историй о дочери. И это было почти единственным темой, о чём они могли бы поговорить и сохранить мир.

В отеле Крийон было много телефонов, и Ланни мог позволить себе роскошь международных звонков без риска пропустить важный вызов из Берлина. Он позвонил своей матери, которая пролила много слез, которые, к сожалению, не могли быть переданы по проводам. Он позвонил Рику и рассказал ему эзоповым языком о своих надеждах. Он позвонил Эмили Чэттерсворт и пригласил ее на обед, зная, что это порадует Ирму. Эмили пришла, полная любопытства. Она выслушала его синтетическую историю, которую он рассказал своей жене. О Соломоне Хеллштайне говорил весь Париж, как и предсказывал Геринг. Эмили слышала о нём и хотела проверить. Ланни рассказал ей, как он был под стражей в Берлине, и как там получил сведения о том, что происходит со старшим из полутора десятка братьев банкиров. Также Ланни написал длинное письмо своему отцу, рассказав ему реальную историю. Короткое письмо Ганси и Бесс, которые отправились в Южную Америку вместе с отцом Ганси. Одни продавали красивые звуки, а другой продавал оборудование, включая оружие. Молодые красные сначала не хотели ехать, но два отца надавили своим авторитетом. Само присутствие в Европе двух известных красных могло бы спровоцировать нацистов, и, возможно, свести на нет все усилия Ланни помочь Фредди. Молодой паре этот довод не понравился, и они оставили его без ответа.

Рано утром раздался телефонный звонок из Берлина! Бодрый голос обер-лейтенанта Фуртвэнглера произнёс: «Gute Nachrichten[192], Herr Budd! Я уполномочен сообщить вам, что мы готовы выпустить вашего друга».

Человеку на парижском конце провода было трудно сохранить самообладание. — «Где, герр обер-лейтенант?»

— Это вы должны определить.

— Где он сейчас?

— В Мюнхене.

— Вы предпочли бы место поблизости?

— По моим инструкциям это вы должны назвать место.

Ланни вспомнил мост, по которому он пересек реку Рейн на своем пути в Мюнхен. Мост, по которому маленькая Мария-Антуанетта въехала во Францию. — «Мост между Келем и Страсбургом будет приемлем для вас?»

— Полностью.

— Я буду на этом мосту, когда вы захотите.

— Мы можем попасть быстрее, чем вы. Лучше вы установите время.

— Скажем, в десять завтра утром.

— Принято. Меня там лично не будет. Так что разрешите поблагодарить вас за вашу любезность и пожелать вам всем счастья.

— Моя жена находится со мною в комнате, и хочет пожелать всего хорошего вам и вашей жене.

— Передайте ей мои поздравления и благодарность. Я уверен, что моя жена присоединится к ним. Прощайте. Таковы были формулы. Ну и, почему так не жить бы всем людям?

«Теперь, дорогая», — сказал Ланни к жене, — «Я думаю, что мы можем скоро вернуться домой и отдохнуть».

Ее изумление было таким большим, что она захотела узнать, как это он сделал? Он объяснил ей: «Они пытались выяснить местонахождение друзей и товарищей Фредди. Я догадываюсь, что они уже схватили их, так что он стал бесполезен для них. Кроме того, может быть, Геринг думает, что сможет использовать меня в будущем».

— Ты собираешься что-нибудь делать для него?

— Нет, если смогу. Но это все между нами. Ни слова никому, даже ни твоей матери, ни моей. Ей нравилось чувствовать, что она была первой в его доверии, и она обещала.

Он подошел к телефону и позвонил своему верному другу в Каннах. «Джерри», — сказал он: «я думаю, что я вызволю Фредди, а это еще одна работа для тебя. Позвони Рахель в Бьенвеню и скажи ей, чтобы она была готова. Потом забирай её, и двигайтесь вместе в Страсбург. Не медлите, потому что я понятия не имею, в каком состоянии будет Фредди. И она должна ухаживать за ним и принимать решения. Вы знаете, с какого сорта людьми мы имеем дело. И я не могу дать никаких гарантий, но надеюсь, что Фредди там будет в десять завтра. Для Рахель это шанс. Если хочешь, возьми автомобиль Бьюти из Бьенвеню. Я советую вам ехать по долине Роны через Безансон и Мюлуз. Придётся ехать всю ночь, если сможешь, и пусть Рахель спит на заднем сиденье. Я буду в Отель-де-ла-Виль-де-Пари в Страсбурге».

У Ланни была ещё одна деликатная проблема. Он не хотел брать Ирму в эту поездку, и в то же время не хотел её обидеть. «Поезжай, если хочешь», — сказал он, — «но я говорю тебе, это может быть болезненным опытом, и ты вряд ли сможешь там помочь».

— Зачем ты вызвал меня в Париж, Ланни, если тебе не нужна моя помощь?

— Я вызвал, потому что я люблю тебя и хотел увидеть тебя, и я думал, что ты тоже хочешь видеть меня. Я хочу твоей помощи во всем, что тебя интересует, но я не хочу втягивать тебя в то, к чему у тебя не лежит сердце. Я не видел Фредди, но просто предполагаю, что он может выглядеть, как старик. Он может быть болен, даже умирать. Он может быть изуродован. Он может быть не полностью в своем уме. Это работа его жены, чтобы заботиться о нем и вернуть его к жизни, это не твоя работа. Я даю тебе шанс сохранить себя для другого печального опыта.

— Мы всё равно будем с ними, если они собираются жить в Бьен-веню.

— В первую очередь, Рахель, возможно, придется поместить его в больницу. Так или иначе, мы не вернёмся до осени. Ганси и Бесс зарабатывают деньги, и Йоханнес тоже. Я не сомневаюсь, что они захотят иметь своё собственное место. Все это в будущем, и многое зависит от состояния Фредди. Я хочу оставить тебя у Эмили, пока я не вернусь. Я попросил Джерри привезти Рахель в машине. Так что он может отвезти её туда, куда она захочет. И тогда ты и я будем свободны. Здесь, в Париже, есть maison de sante и хирург, который заботился о Марселе, когда его искалечили и сожгли. Они всё еще работают, и я позвонил им, что пошлю им пациента.

«Ланни!» — воскликнула она. «Как я счастлива, что у нас будет немного времени, чтобы заняться нашими собственными делами!»

«Да, дорогая», — сказал он. «Это чудесно, и Англия будет казаться восхитительной, когда у меня будут свободные руки. Я хочу увидеть, что Рик сделал с последним актом, и, возможно, я смогу дать ему несколько советов». Всё было хорошо, пока он не увидел moue[193] Ирмы, и не понял, какую глупость он сделал. Бедный Лан-ни, ему надо ещё учиться думать о себе!

Ирма была передана должным образом на хранение в поместье «Буковый лес». Приятное место для пребывания в середине июля. За пятнадцать лет благородные буковые леса сделали свою работу по восстановлению, и летние бризы уже не шептали о тысячах погребенных французских и немецких солдат. Так как Эмили была своего рода приёмной матерью мужу Ирмы и могла быть достойным собеседником, у них оказалась неисчерпаемая тема для разговора. И пожилая женщина тактично пыталась убедить любимицу фортуны, что каждый человек имеет то, что французы называют les defauts de ses qualites[194], и что у мужа могут быть худшие недостатки, чем избыток заботы и щедрости. Ей удалось немного устыдить Ирму за ее недооценку приятного и доброго еврейского кларнетиста.

Между тем Ланни мчался по чудесному шоссе на восток, к реке Рейн. Это была часть маршрута, по которому ехала тяжёлая карета беглых короля и королевы. Не далеко на юге лежал Варенн, где они были захвачены и отвезены обратно в Париж, чтобы отрубить им головы. Человеческие существа страдают от мук, а их печальные судьбы становятся легендами. Поэты пишут стихи о них, драматурги сочиняют пьесы, а воспоминания о прошлом горе становятся источником настоящего удовольствия, такова странная алхимия духа.

Путешественник поужинал по пути и после полуночи достиг своей цели. Не было никакого смысла глядеть на пустой мост, и ему было не до соборов, даже до старейших. Он дошел до кровати и заснул. Утром он позавтракал фруктами и получил телеграмму от Джерри, что они проехали Безансон и едут дальше. Нет смысла идти к месту назначения раньше времени, и Ланни стал читать утренние газеты в городе, который переходил из рук в руки много раз, и в настоящее время был французским. Он прочитал, что Адольф Гитлер созвал сессию своего ручного рейхстага в здании Кролль-оперы и выступил с речью на полтора часа, рассказывая, как страдала его душа из-за того, что ему пришлось убить так много своих старых друзей и сторонников. Закончив, он сидел с опущенной головой, полностью подавленный, а Геринг вещал миру, что Гитлер был посланным свыше фюрером, который не мог совершить ошибку. Все, кто голосовал, с этим единодушно согласились.

С мыслями, вызванными этим чтением, Ланни проехал около пяти километров до моста Пон-де-Кель, припарковал свой автомобиль и дошел до места. Он пришёл раньше и стоял у перил, разглядывая великую старую реку вверх и вниз по течению. Нет смысла волноваться за исход собственной миссии. Если он добьётся успеха, то добьётся, если нет, то дойдёт до ближайшего телефона и позвонит обер-лейтенанту и спросит, почему. Нет смысла мучить себя страхами о том, что он собирается увидеть. Фредди все равно останется Фредди, и они будут латать и лечить его.

Между тем, если заглянуть в глубины этой быстро несущейся воды, можно вспомнить, здесь были дочери Рейна — хранительницы волшебного золота на дне реки, которые плавали и дразнили карлика Альбериха. Возможно, они всё еще плавают. Мотив Золота Рейна звучал в ушах Ланни, как зов трубы. Где-то на крутом обрыве, на берегу этого потока сидела Лорелея, расчесывала свои золотистые волосы золотым гребнем, и заманивала своим пением рыбаков на скалы. Другая трагическая история, которую алхимия духа превратила в удовольствие!

Через каждые одну или две минуты Ланни будет смотреть на часы. Они могут приехать раньше. Но нет, это было бы так же плохо, как опоздание. «Punktlich!» было немецким словом, и это было их гордостью. И когда минутная стрелка часов Ланни достигла верхней цифры на циферблате, большой служебный автомобиль приблизился к центральной линии моста, где стоял шлагбаум, отделявший восточную немецкую сторону от западной французской стороны. Если бы это произошло именно не так, то виноваты были бы часы, а не deutsche Zucht und Ordnung. Ланни в детстве слышал от старого мыловара Хэккебери историю о фермере, который заказал новые часы по почте, и вышел в поле с новыми часами и календарем, объявив: «Если Солнце не взойдет на этом холме через три минуты, оно опоздает!"

Без сомнения автомобиль приехал! Мерседес-Бенц с небольшим флагом со свастикой над радиатором и шофером в эсэсовской форме и стальном шлеме. Они подъехали прямо к шлагбауму и остановились, в то время как Ланни стоял на последнем метре Франции с комком в горле. Два эсэсовца вышли из машины и стали помогать пассажиру на заднем сиденье. Ланни глянул и увидел седого пожилого человека, слабого и согнутого, с руками со скрюченными пальцами, которые дрожали и тряслись, как будто каждый из них в отдельности сошёл с ума. Очевидно, он не мог ходить, ибо они наполовину его несли. И, вероятно, он не мог держать голову, во всяком случае, она висела.

«Хайль Гитлер!» — сказал один из мужчин, приветствуя. — «Герр Бэдд?»

«Да», — ответил Ланни дрожащим голосом.

— Куда его? Это было проблемой, потому что нельзя просто взять такую поклажу и просто уйти с ней. Ланни должен просить разрешения французских полицейских и таможенников перенести несчастную жертву в их офис и положить на скамью. Несчастный не мог сидеть, и вздрагивал, когда его трогали. «Они отбили мне почки», — пробормотал он, не открывая глаз. Ланни побежал и привёл свою машину, а французы остановили движение, пока он разворачивался на мосту. Они помогли перенести страдальца и положить его на заднем сиденье. Затем Ланни медленно поехал в Отель-де-ла-Виль-де-Пари, где они принесли носилки и перенесли Фредди Робина в комнату и положили его на кровать.

Очевидно, он не хотел, чтобы его освободили. Или, возможно, он не понимал, что был на свободе. Возможно, он не признал своего старого друга.

Он, похоже, не хотел говорить, или даже смотреть. Ланни подождал, пока они не остались одни, а потом начал психическое лечение, как его мать делала с изломанным и обожженным Марселем Дэтазом. — «Ты во Франции, Фредди, и теперь все будет в порядке».

Голос бедняги звучал так, как будто ему было трудно складывать звуки в слова. «Вы должны были прислать мне яд!» — Это было все, что он мог придумать.

— Мы собираемся устроить тебя с хорошую больницу и вылечить в кратчайшие сроки. Жизнеутверждающие разговоры должны вестись постоянно.

Фредди поднял дрожащие пальцы; они мотались в воздухе, казалось бы, независимо от его воли. «Они ломали их железным прутом», — прошептал он: «По одному».

— Рахель едет, Фредди. Она будет здесь через несколько часов.

— «Нет, нет, нет!» — Это были единственные громкие звуки, которые он смог произнести. — «Она не должна меня видеть». Он продолжал так в течение некоторого времени, пока силы его не оставили. Он не мог видеть кого-либо. Он хотел спать и не просыпаться. "Порошки!» — прошептал он.

Ланни увидел, что больной ослабляет себя, пытаясь спорить. Он сказал, все в порядке. И тут же позвал врача, а когда тот пришел, он прошептал ему историю. Здесь, на границе они знали много о нацистах, и врачу были не нужны подробности. Он дал сонный порошок, который успокоил пациента на некоторое время. Врач хотел осмотреть его, но Ланни отказался, он будет ждать, пока не приедет жена пациента и возьмёт на себя ответственность. Ланни не рассказал, что хотел нанять санитарную машину и отвезти пострадавшего в Париж. Он видел, что здесь был случай, требующий много работы, и хотел, чтобы её делали люди, которых он знал и доверял. Он был уверен, что Рахель согласится с ним.

Момент, когда приехали два путешественника, забудут не скоро. Жена Фредди вбежала в гостиничный номер, её лицо, жесты и голос выражали тревожное ожидание. — «Он здесь? Он жив? Он болен? О, Боже, где же он?»

«В соседней комнате», — ответил Ланни. — «Он спит, и нам лучше его не беспокоить».

— Как он?

— Его надо отправить к хорошему хирургу и залатать, и мы знаем, где это сделать. Соберитесь, и не дайте ему увидеть, что испугались или шокированы.

Она должна была увидеть его немедленно. Ей пришлось проскользнуть в комнату, и убедиться, что после столь долгих месяцев он был на самом деле здесь, во Франции, а не в Германии. Ланни предупредил ее: «Молчите, не теряйте самообладание». Он и Джерри пошли с ней, опасаясь, что она упадет в обморок. И она почти так и сделала. Она стояла долгое время, тяжело дыша, глядя на этого седого пожилого человека, который, немного больше, чем год назад, был молодым, красивым и счастливым. Они почувствовали ее дрожь, и когда она начала рыдать, они увели ее и тихо закрыли дверь.

Ланни проживал такую ситуацию во второй раз, ему казалось, что это происходит во сне. «Слушайте, Рахель», — сказал он: «Вы должны сделать именно то, что моя мама сделала с Марселем. Вы должны заставить его хотеть снова жить. Вы должны дать ему надежду и мужество. Вы никогда не должны позволить ему увидеть ни малейшего следа страха или страдания на вашем лице. Вы должны быть спокойной и уверенной и просто продолжать говорить ему, что вы любите его, и что он обязательно поправится».

— Он знает, что вы говорили с ним?

— Я думаю, что он только наполовину понимает, где он находится, и, возможно, это лучше. Не напрягайте его. Только шепчите ему о своей любви, и говорите ему, что он нужен и должен жить ради вас и ребенка.

Молодая жена сидела, и вся её душа отражалась в ее глазах. Она всегда была серьезной, интеллектуальной женщиной, но имела бодрый и цветущий вид. Теперь она была бледной и тонкой. Она забывала поесть большую часть времени. Она обедала в горе и ужинала в страхе. Было ясно, что она хотела только одной вещи в целом мире, принять этого обожаемого человека и посвятить ему свою жизнь, ухаживая за ним и восстанавливая его здоровье. Она не будет восставать против своей судьбы, как мудрая Бьюти Бэдд. Она не будет стремиться к роли сестры милосердия и чувствовать себя в ней. Она также не станет позировать в этой роли, и демонстрировать себя светским толпам. Нет, она просто будет идти, куда бы пошел Фредди, она будет стараться понять, что необходимо Фредди, и дать ему это с той освященной любовью, которую святые чувствовали к Богу.

Ланни рассказал ей о своих планах. В Париж его отвезут на санитарной машине. Поедут быстро, но очень осторожно, чтобы его не растрясти. Рахель может поехать с ним, разговаривать с ним, вселяя в него мужество и надежду, которые ему более необходимы, чем физическая пища. За ними поедут Джерри и Ланни, каждый в своем собственном автомобиле. Джерри на некоторое время останется в Париже, чтобы помочь ей, чем сможет. Ланни поручит хирургу сделать все необходимое и оплатит счета. Потом он посоветовал Джерри пойти и поспать. Вид Джерри показывал, что ему это необходимо, ибо он проехал около тысячи километров только с несколькими минутами передышки на остановки.

В комнату Ланни принесли еду, вино и молоко, и он убедил Ра-хель что-нибудь съесть. Ей нужна была сила. Она должна была сделать всё, чтобы Фредди смог поесть и попить. Он, вероятно, не ел приличной пищи больше года. Подготовляя ее к долгим суровым испытаниям, Ланни рассказал ей большую часть истории Марселя, о чуде, которое сотворили любовь и неизменная преданность. Лан-ни говорил так, как будто бы сам был Парсифалем Динглом. Кстати, он сказал: «Если вы захотите, Парсифаль может приехать в Париж и помочь вам». Рахель сидела и тихо плакала. Её одна половина слушала слова Ланни, в то время как другая половина была в соседней комнате с человеком, у которого было искалечено тело и разбита душа.

Вскоре они услышали его стоны. Она поспешно вытерла глаза, и сказала. «Я никогда не смогу отблагодарить вас. Я сделаю все возможное, чтобы спасти Фредди, чтобы он смог отблагодарить вас».

Она проскользнула в другую комнату, и Ланни в течение длительного времени сидел в одиночестве. И по его щекам потекли слезы, он оперся руками на стол перед ним. Это была реакция от напряжения, под которым он был больше года. Слезы текли, потому что он не смог сделать большего. Потому что то, что он сделал, возможно, окажется бесполезным из-за упущенного времени. Слезы не только по его забитому и замученному другу, не только по этой несчастной семье, но и по всем евреям Европы, и по их мучителям, насколько их можно жалеть. Слезы по несчастным людям Германии, которых заманили в такую смертельную ловушку, и которые заплатят за это страшными страданиями. Слезы по этому несчастному континенту, где он родился и прожил большую часть своей жизни. Он проехал его весь и везде видел, как люди старательно готовили почву и сеяли зубы дракона, из которых, по старой легенде, когда-нибудь вырастут воины. Он поднял свой слабый голос, предупреждая и умоляя. Он пожертвовал деньги, время и счастье, но все напрасно. Он плакал, отчаявшись, как плакал другой кроткий и милосердный человек в другое время угнетения и нищеты, из плача которого выходили слова:

«Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе! сколько раз хотел Я собрать детей твоих, как птица собирает птенцов своих под крылья, и вы не захотели!

Се, оставляется вам дом ваш пуст»[195]