Почивающего сном праведника Леся неожиданно разбудил скрежет ключа в двери. Он уже ворочался во сне, так как в кармане одного халата лежало что-то твердое и ужасно давило Лесю бок. Хотел, было, повернуться и вдруг вспомнил все сразу, и этого всего оказалось чересчур много. Необходимость спрятаться на службе, нападение на кадровичку, хулиганы, таинственный поклонник Барбары… И голове закружился вихрь — надо было как-то действовать. С трудом приняв сидячее положение, полусонный, мало что соображающий, схватил лежащий около него ножище, увидел шнур и собрался встать, не уверенный, убегать ли ему или дождаться кадровички, которая всегда являлась на службу первая. Пока он пребывал в нерешительности, дверь отворилась и появился главный инженер.

Лесь еще не успел оторваться от полу, и взгляд его поневоле и прежде всего упал на ботинки главного инженера. Серые, итальянские, в дырочках, хорошо знакомые ботинки.

Главный окаменел в дверях, сраженный невероятным зрелищем: на полу, на куче халатов, сидел Лесь в плавках с большим мясницким ножом в одной руке и чуть ли не с пароходным канатом в другой, уставив неподвижный взгляд на его ботинки…

Главный тоже посмотрел на свои ботинки, потом на Леся: а не галлюцинации ли у него от этой жары? Голый Лесь с ножом в помещении, которое вчера он лично закрыл на ключ — это же полный абсурд.

Потрясенный видом ботинок, Лесь оставался в той же самой позиции. Он уже и не помнил, что в дверях должна была появиться кадровичка, а не главный инженер. Молнией пронеслась мысль — здесь вмешалась сама судьба: незачем копаться в каких-то сложных проблемах, надо попросту убить главного. Медленно он поднял дикий взгляд от ботинок на лицо.

Главный слегка встревожился, может, человек помешался от жары? Но он был мужчина самостоятельный, а посему вошел в коридор и прикрыл дверь.

— Господи Боже, как вы здесь оказались?

Лесь сделал движение — дабы ринуться на него, словно какой-нибудь могучий хищник, но не успел. Главный получил мощный удар дверью, и в коридор вошел зав мастерской. Он открыл рот, чтобы извиниться, и ничего не сказал: его взгляд упал на Леся; ошеломленный, как и главный инженер, он не мог вымолвить ни слова. А Лесь взглянул на ботинки зава и тоже потерял дар речи, ибо и у зава были такие же серые ботинки. Все трое молчали, уставившись друг на друга в полном столбняке.

Главный инженер первым пришел в себя — он уже несколько освоился с ситуацией и подошел к Лесю.

— Что вы здесь делаете?

— Что случилось? — спросил потрясенный зав. — Пан Лесь, вы здесь ночевали?

В самом факте ночевки не было ничего особенного: служащие, загнанные в угол сроками работы, частенько проводили ночи на службе. Но, в общем-то, никто из них никогда не спал в коридоре, на куче халатов, к тому же в плавках и с мясницким ножом в руках. Никто никогда не сверлил верховную власть подобным взглядом…

— Башмаки, — едва выговорил Лесь.

— Что? — спросил руководитель мастерской.

— Башмаки, — повторил Лесь. — Откуда у вас такие ботинки?

Зав и главный обменялись беспокойными взглядами: явные признаки умопомрачения.

— Какие башмаки? — машинально переспросил зав.

— А вот эти, — ответил Лесь и показал ножом.

Оба, главный и зав, словно по команде, посмотрели на указанную обувь, а затем перевели взгляды на идентичную соседнюю пару. Зав слегка растерялся.

— У пана Збышека такие же туфли, — ответил он неуверенно и с некоторой претензией.

— Вот именно, — возмутился Лесь.

Негодование, вызванное обувью обоих начальников, пока что подавило все другие чувства. В нем все еще бродила смутная мысль, а не убить ли в таком случае обоих, но при этом появилось неясное ощущение, что, пожалуй, это нехорошо, и вообще, речь-то как будто шла о чем-то другом.

— А где вы купили ботинки? — спросил с интересом главный инженер.

— На Брацкой. За четыреста пятьдесят злотых. А вы?

— Что вы говорите, и я тоже. Прекрасные туфли, не правда ли?

— Именно! Кажется, югославские, импортные…

У напряженного, готового к прыжку Леся совсем свело мышцы, и он с тяжким вздохом снова уселся на халаты, не выпуская из рук ножа, и снова уставился на четыре стоящие перед ним ноги. Начальники, увлеченные проблемой ботинок, снова вспомнили о нем и прервали оживленную дискуссию.

— Ну, пан Лесь, — примирительно заговорил зав, — может, вы все-таки встанете, вот-вот люди придут. И скажите, наконец, почему вы здесь? Почему здесь спали?!

Категорически решив не говорить правды, Лесь не очень-то соображал насчет ответа, а в довершение всех бед, абсолютно забыл, в чем оная правда заключалась. К тому же у него с похмелья начала трещать голова. Он бессмысленно посмотрел на зава и столь же бессмысленно ответил:

— Я хотел оказаться здесь ранним утром.

— Как вы сюда вошли?! — с отчаянием воскликнул наивный инженер, ему именно этот пустяк показался самым загадочным. — У вас ключ есть?

— Откуда? — справедливо возмутился Лесь. — Откуда у меня ключ!

— А тогда как?! Как вы сюда попали?!

— Кто вчера закрывал помещение? — с подозрением справился зав.

— Я сам закрывал и не понимаю…

— Ну же, как вы сюда попали, пан Лесь?

— Не знаю, — упорствовал Лесь. — Я вообще сюда не входил.

Если уж придерживаться точности, Лесь говорил святую правду — он и в самом деле не пришел, а приполз. Но об этом его начальники и не догадывались, ответ же Леся ничего им не объяснил.

— Как это вы не знаете? Пьяны были?

— Ясно, напился. Ничего не знаю, ничего не помню.

— Господи, нажраться в жарищу? Так и удар можно заработать!

— Алкоголь охлаждает, — находчиво заявил Лесь, решив твердить, что ничего, мол, не знает. Другого выхода скрыть таинственную и для него правду он не видел.

Зав и главный переглянулись.

— Понимаю, нализался до положения риз, — философски заметил главный. — Понимаю, у него теперь перерыв в биографии. Понимаю даже, что в такую жару его удар не хватил! Но абсолютно не пониаю, как он проник через закрытую дверь! Ведь не в окно же влез, четвертый этаж!

— А, может, в окно влезли? — поинтересовался зав мастерской, — он считал, что пьяный на все способен.

— Не знаю, — стойко ответил Лесь.

— Ну, ладно, а на кой черт вам этот нож?!

Лесь с недоумением осмотрел нож, прикидываясь, что видит его в первый раз в жизни.

— Не знаю, — Лесь твердо придерживался избранной позиции.

— А вы уверены, что вчера никого не зарезали?

Лесь уже хотел отчеканить свое «не знаю», но сообразил: если этой ночью кто-нибудь кого-нибудь зарезал, все будет свидетельствовать против него, а посему быстро сменил интонацию.

— Нет и нет. Ножа с собой не таскал.

— А где был нож?

— Не знаю.

— С ним не договориться, — вздохнул расстроенный главный инженер. — Пускай лучше сперва протрезвеет.

— Вот именно. Пан Лесь, встаньте и что-нибудь сделайте. Умойтесь, к примеру.

— Не могу, нет воды.

— На втором этаже вода есть. Побрейтесь, выпейте кефиру, не знаю, что еще, но нельзя же весь день здесь лежать!

Справедливость этого замечания засияла даже в похмельном тумане. Лесь подумал, встал с пола, посмотрел на нож и с сожалением положил его на стол. Затем собрал халаты вместе со своей одеждой и отправился в раздевалку. Когда уже одетый вышел, кадровичка сидела на своем месте. Лесь, не говоря ни слова, расписался в книге присутствия и направился к парикмахеру.

Зав мастерской и главный инженер сидели в кабинете и долго смотрели друг на друга в беспокойном молчании.

— Думаете, он того? — озабоченно начал зав.

— Если жарища не кончится, у всех крыша поедет, — ответил главный подавленно. — Он, наверное, крайне восприимчив.

— А как по-вашему, что это у него застряло насчет ботинок?

— Может, никак обуви не достанет? По вашему мнению, он этот нож не пустил в ход?

— Надеюсь, нет. Откуда он его выкопал? Знаете, пожалуй, я этот нож заберу и спрячу на всякий случай. Черт его знает… Физиономия у него диковатая…

— Спрячьте. Сегодня бы с ним помягче…

После визита в парикмахерскую, кефира, одной-единственной рюмки по методу «клин клином» и пива Лесь вернулся на службу в радостном настроении. В нем бурлило удивительно позитивное отношение к жизни и удивительно негативное к работе. Беззаботно отдаваясь этому радостному настроению, он сидел некоторое время за столом и мечтательно следил за Барбарой. Вдруг его охватил творческий энтузиазм, он схватил кальку, мягкий карандаш и начал рисовать ее портрет.

В основе своей Лесь был импрессионистом, а сюрреализм и абстракционизм вели борьбу за его творческое «я» с переменным успехом. Следы этой борьбы четко наметились в создаваемом портрете. Источник вдохновения не обращал на художника ни малейшего внимания, Лесь рисовал беспрепятственно и с жаром, пока вошедший Каролек не заинтересовался его работой и не начал с интересом рассматривать уже оконченное произведение.

— Барбара, — позвал он, подавляя бестактное хихиканье, — иди-ка, посмотри на свой портрет.

Барбара, предчувствуя недоброе, встала и подошла к Лесю.

— Что это такое? — спросила она, помолчав. — Что означает это странное нечто? Интересно, в чем ты углядел сходство со мной, Каролек?

— А он не спускает с тебя глаз.

— Ах вот как. Нельзя ли пояснить, пан Лесь, в какой степени ваше творение связано со мной?

В подозрительно бархатном голосе Барбары прорывались зловещие нотки, но увлеченный художник не обратил на это внимания и продолжал восторженно пялиться на нее.

— Я вас так вижу, — прошептал он страстно.

У Барбары на мгновение перехватило голос. Портрет представлял собой многочисленные геометрические фигуры, в коих с некоторым усилием удалось бы увидеть обнаженную, так сказать, натуру, то есть деформированную фигуру, пожалуй, женского пола в позитуре сфинкса с весьма приподнятой вверх задней частью и с чем-то вроде цветочка в части передней, представляющей, скорее всего, зубы. Барбара и Каролек долго рассматривали шедевр в молчании.

— Вы меня так видите?.. — медленно начала Барбара.

— Это только меня вы так видите или всех женщин?

— Только вас…

— Позвольте выразить вам сочувствие. Целыми днями пребывать в одной комнате с чем-то, что вы так видите, это чудовищно! Мне вас искренне жаль! Надеюсь, вам станет легче по возможности этого не видеть! Повернем ваш стол, и с сего дня вы будете сидеть ко мне спиной!

Каролек бестактно и напропалую захохотал. Заинтригованный Януш присоединился к группе около Леся и стоял молча, сраженный оригинальностью видения женщины. Кто-то еще заглянул в комнату и вошел, предчувствуя нечто интересное. Через минуту над Лесем собралось уже семь человек. Последними присоединились главный инженер и зав мастерской.

— Что это такое? — с любопытством осведомился главный.

— Портрет Барбары, — вежливо объяснил Каролек.

Главный и зав взглянули друг на друга с ужасом. Подтверждались их самые худшие предположения.

— Прекрасно, — слегка неуверенно начал зав. — Вы прекрасно уловили… Эта характерная деформация…

— Что? — холодно прервала его Барбара. — Что ты сказал?

Зав вдруг понял, что попался. С одной стороны, опасный безумец, в руках у которого собственными глазами видел мясницкий нож, а с другой — разъяренная и непредсказуемая фурия. Сначала он хотел попросту удрать, но тут же устыдился: главному архитектору, руководителю коллектива надлежит нести все связанные с должностью тяготы. Секунду поколебавшись, он решительно повернулся к фурии.

— Мне надо с тобой поговорить. Пожалуйста, пройдем ко мне…

Они с Барбарой вышли, а главный, когда первый шок миновал, к вящему удивлению окружающих, начал вдохновенно всех убеждать: произведение Леся, дескать, просто уникально и великолепно.

Через четверть часа вся мастерская была проинструктирована: жара особенно повлияла на одного из сослуживцев. А польщенный Лесь никак не мог понять, чему приписать восхитительную, прямо-таки навязчивую общественную доброжелательность и отзывчивость. Все как один поспешно соглашались с его высказываниями, оказывали услуги, старались предупреждать малейшие его желания. Даже Януш, который до сих пор нудил его и пилил, теперь избегал, как огня, всякого упоминания о сроках интерьеров.

Настроение Леся радужно расцвело. Он вдруг почувствовал глубокую симпатию к сотрудникам, черные мысли испарились вместе с подавленностью. Веселый и счастливый он совсем забыл о страшных призраках и вспомнил о них лишь на следующий день по пути на работу.

Разумеется, он снова опоздал и снова не придумал никакой убедительной причины. Радужное настроение пошло к черту, и душа снова погрузилась во мрак и живейшее негодование на кадровичку.

Он вошел в ее комнату, подписал присутствие и помедлил. Сделать вид, что совсем забыл о книге опозданий и поскорей смыться к себе в комнату? Не успеет, сейчас Матильда пихнет ему эту мерзкую макулатуру…

Ничего подобного не произошло. Пани Матильда мрачно взглянула на него, отняла служебную ручку и, не говоря ни слова, вернулась к своим делам. Лесь забеспокоился. Уже вчера, под конец рабочего дня, он понял, что утренняя встреча с завом и главным не прошла безнаказанно, и его подозревают в помешательстве. Все бы ничего, и он вовсе не переживал, поскольку в такой ситуации было кое-что приятное. Однако, если твердокаменная кадровичка, испуганная его сумасшествием, боится рассердить его книгой опозданий, по-видимому, дела зашли далеко. И неизвестно, куда еще могут зайти… Во всяком случае, он спрашивать про эту идиотскую книгу вовсе не намерен!

— Добрый день, — поздоровался он, войдя в свою комнату и положив портфель на стол. — Вы случайно не знаете, почему Матильда не всучила мне сегодня кондуит? Или все дело в том, что я спятил?

— Отчасти, без сомнения, так, — вежливо подтвердила Барбара. — Но основная причина в другом. Причина весьма нелестная для вас.

— Пойди сразу признайся, — добродушно предложил Януш. — Говорят, признание — смягчающее обстоятельство.

— А в чем мне признаться? — осторожно осведомился Лесь. Беспокойство его возрастало.

— А вы не упрямьтесь. Не имеет смысла, и так все выяснится.

— Или лучше не признавайся открыто, Матильда такого не простит, — предостерег Каролек. — Подбрось по-тихому.

— Она все равно не простит. Старайся обходить ее стороной.

— Да, у вас жара на головке сказалась, — обиделся Лесь. — В чем дело?

— Ладно уж, не прикидывайся. Хоть перед нами не валяй дурака. Понятно, Матильда, Ипочка, Збышек, а нам-то зачем? Да что там! Признавайся, где спрятал. Или домой уволок?

— Перед сном почитываешь? — поинтересовался Каролек.

— Надеюсь, вы не сожгли ее? — забеспокоилась Барбара. — Там столько живописных подробностей!

Только немного погодя Лесь понял, о чем шла речь, новость громом громыхнула. Административный журнал самым непостижимым образом исчез, и подозрение пало на него. Его ошеломила не столько информация, но идея, наипростейшая идея, до которой он так и не додумался. И долго еще он не мог прийти в себя от огромных перемен, происшедших в жизни безо всякого с его стороны вмешательства!..

Книга опозданий исчезла, словно камень в воде. Целый день не только пани Матильда, но и все сотрудники искали сей документ без всякого эффекта, быть может, оттого, что кроме кадровички, все остальные особо не усердствовали: документ не пользовался большой симпатией подписантов, и его дематериализация вызывала всеобщую тихую радость. На подозреваемого Леся смотрели благосклонно и находили, что у него гениальная голова.

Исключение составляла пани Матильда. Лишенная всех человеческих слабостей уже с самого рождения, безупречно обязательная, педантически порядочная, поразительно точная, неумолимо пунктуальная, она пользовалась у начальства репутацией жемчужины редкостного вида. Потерю служебного документа она восприняла как удар, горе, личное оскорбление. Торопливо и судорожно перерыла все шкафы и полки, и страшное подозрение на Леся все более и более подтверждалось. Ведь он был чемпионом по опозданиям.

А Лесь светился счастьем. Все подозрения в сравнение не шли с неземным блаженством, испытанным в тот момент, когда проклятая книга исчезла из его жизни. Творческий порыв переполнил его душу. Он сел за стол и осмотрел чертежи.

— Януш, что с этим шкафом? Включаем во внутреннее оборудование?

— А ты разве его сделал? — удивился Януш, не припоминавший, чтобы Лесь за все последние дни хоть раз поработал. Встал и недоверчиво подошел к нему. — Слушай, а неплохо получилось! Когда ты успел?

— Когда я работаю, то хо-хо! — гордо ответствовал Лесь и забарабанил кулаками по выпяченной грудной клетке, демонстрируя таким манером свои творческие способности.

Януш взглянул на него со скепсисом: по его мнению, гориллы абсолютно таким же манером барабанят в грудь, а животные эти вовсе не отличаются творческими возможностями, и посему неизвестно, что, собственно, Лесь имеет в виду. От решения этой проблемы Януш отказался и вернулся к шкафу.

— Включаем, — решил он. — Дочерти еще складной стол и полки и принимайся за колористику. Остальное я закончу.

Лесь начал работать. Энтузиазм переполнял его, требовался дополнительный выход. Если бы дробил камень на дороге, верно, молчал бы, усилия же за чертежной доской оказались не слишком обременительны. А посему помог себе пением, и поплыли в пространство чувствительные шлягеры. Через полчаса Барбара, сидевшая ближе всех, не выдержала.

— Пан Лесь, а не могли бы вы прекратить этот вой? — спросила она испепеляюще вежливо.

— Барбара… — укоризненно прошептал Лесь, прерывая песнь.

Он взглянул на Барбару и вдруг вспомнил увиденные два дня назад четыре ноги, которые неизвестно как вылетели у него из головы. Воспоминание чрезвычайно забеспокоило его.

— Я понимаю, — ответил он горько, в беспокойстве пропуская логическую связку и не обращая внимания на смысл.

— Да, здесь есть ботинки, пение коих больше удовлетворяет ваш музыкальный вкус.

Каролек и Януш внезапно вздрогнули, Барбара застыла над доской. Лесь встал из-за стола и вышел с гробовой физиономией и нахмуренными бровями.

— Ну что ты наделала? — беспомощно пробормотал Януш. — Ведь он так хорошо сидел и вкалывал!

— Песнь ботинок, — задумался Каролек. — Интересно, что бы это такое значило…

— Откуда я знаю, как часто у него бывают приступы, — разобиделась Барбара. — Я думала, он уже пришел в себя.

А Лесь тем временем неопровержимо доказывал нарушение умственного равновесия. Он блуждал по всей мастерской, заглядывал под столы, скрупулезно изучая мужские ноги и абсолютно игнорируя дамские. Его появление сопровождалось молчанием, за ним следили испуганные глаза. Весь коллектив проектного бюро смертельно боялся психов.

Лесь произвел осмотр и убедился: одинаковые югославские ботинки носят пять человек. Количество соперников совершенно выбило его из колеи и парализовало всякое желание работать. Он отправился выпить пивка и, стоя у киоска, грустно задумался о превратностях судьбы: книга опозданий вот-вот найдется, в борьбе аж с пятью противниками он не устоит, жизнь пойдет к черту под хвост.

На следующий день кондуита не было по-прежнему. У Леся снова затеплилась надежда, а вместе с ней он ощутил и прилив позитивного отношения к труду. Старательно избегая кадровичку, бросавшую на него полные ненависти взгляды, он не только не выходил из комнаты, даже из-за стола не вставал, благодаря чему удалось закончить чертежи внутреннего оборудования.

Постепенно, в течение нескольких последующих дней, угнетающий призрак увял, поблек и отошел, наконец, куда-то в туманную даль. Ежедневный кошмар исчез и жизнь решительно приобрела очарование. Лесь явственно чувствовал, как в нем распускается нечто, чему и названия нет. Предполагаемый соперник неожиданно сделался фактором стимулирующим, творческие силы забурлили, и взрыв вдохновения бросил его на колористику. Вот теперь-то он покажет, на что способен, и еще посмотрим, чьи ноги восторжествуют через пару недель!

Кипы листов с выкрасками росли на его столе и играли всей гаммой цветов, когда был нанесен удар.

Не подозревая о грозовой туче, счастливый, беззаботный, как всегда, опоздавший, Лесь расписался в присутствии и помертвел. Веселая и довольная кадровичка подсунула ему книгу опозданий!

— Что это?! — отчаянно простонал Лесь. — Нашлась?!

— Как видите. Нашла сегодня утром.

— Где?!!!..

— Представьте, в шкафу. Лежала на самом видном месте. Совершенно не понимаю, наверно, кто-нибудь подкинул.

Пани Матильда лучилась, а Лесь погрузился во мрак. Творческий порыв растворился, улетучился. Он дотащился до своего места, с тупым отчаянием уставился на раскинутую на столе радугу.

Умиротворение в мастерской продолжалось недолго. Через два часа коллектив потрясло новое ужасное открытие. Исчезла книга секретных документов.

Истерзанная Лесева душа почувствовала слабое утешение: есть еще на свете жалкие остатки справедливости. У пани Матильды объявились явные симптомы нервного расстройства. Она целый день переворачивала вверх дном все свое служебное достояние в поисках ценного документа, а у себя в кабинете тоже немало ошарашенный зав тщательно перелистывал обретенную вновь книгу опозданий в поисках какого-нибудь следа, который объяснил бы таинственную кражу.

Пару следующих дней кадровичка искала, зав размышлял, а Лесь безнадежно размазывал на листах разные оттенки плакатных красок, неизменно впадая в колористический абсурд.

Еще через несколько дней ситуация опять радикально изменилась. Неожиданно и непонятно как нашлась книга секретных документов, зато снова пропали опоздания. Несчастная пани Матильда была близка к помешательству. Вся мастерская кипела, заинтригованная таинственными кражами, совершаемыми неизвестным субъектом по причинам в высшей степени непонятным. Когда книги вновь попадали в шкаф, в них не обнаруживалось ничего подозрительного: ни подчеркнутых, ни вычеркнутых записей, словом, ничто не наводило на след.

Лесь опять оживился, и вдохновение не заставило себя ждать. По наитию он нашел нужное сочетание цветов и работал с пламенным усердием. Ближайшее окружение взирало на него сперва неуверенно, порой с удивлением, наконец, с чем-то вроде восхищения.

— Слушайте, а у него на удивление хорошо получается, — сказал сбитый с толку Януш, рассматривая Лесево творение в его отсутствие. — И кто бы мог подумать?..

— Он ведь вообще-то хороший парень, только недотепа, — объяснила Барбара.

— Если бы так работал, Боже милостивый, как бы дела пошли. А сейчас черт его опять куда-то понес.

— Может, его к стулу привязать? — предложил Каролек. — Сроки на носу.

— Не приведи Господи, чего доброго, опять приступ будет! Что это у него запело? Носки?

— Ботинки, — поправил Каролек. — И не у него, а у Барбары.

Лесь по-прежнему пребывал в творческом безумии. Кроме коротких выходов за пивом и на балкон, откуда удавалось рассмотреть блондинку визави, не отрывался от работы. Едва приметное одобрение в красивых глазах Барбары возносило его на крыльях. В одно из очередных появлений книги опозданий и исчезновения книги секретных документов цветовое решение интерьера Лесь завершил.

Удивительные кражи служебных рукописей, почему-то тесно связанных между собой, были темой дня. Никто не разумел причин, и потому, в конце концов, сделали вывод насчет Леся как бесспорного кандидата в сумасшедший дом.

— Я еще понимаю, когда он книгу опозданий крадет, — задумчиво изрек инженер заву. — А вот на кой черт ему книга с документами?

— С толку сбить хочет? — предположил зав.

— Этакий камуфляж? Возможно. Тогда зачем подбрасывает обратно?

— Понятия не имею. И, вообще, знаете, что-то тут не так. И где он их прячет? Не в окно же выбрасывает.

— В окно? С четвертого этажа?.. Все бы уже было растрепано и перепачкано. И со времени этих краж он на удивление продуктивно работает. Знаете, меня в тупик поставил. Такой способный тип, у него великолепные идеи! Если бы так работал, я бы уж простил ему эти постоянные опоздания…

Мнение о Лесе уже совершенно изменилось, когда тайну наконец раскрыли. Сокрушенная пани Матильда просила зава принять ее и сообщила секрет — лицо ее по очереди смертельно бледнело и пламенно алело. Через полчаса вся мастерская обсуждала секрет.

Выяснилось, что книга опозданий и книга секретных документов — одна и та же книга. Опоздания вписывались с одной стороны, а документы фиксировались с другой, вверх ногами. В зависимости от того, какой стороной пани Матильда убирала книгу в шкаф, терялась или находилась соответствующая пропажа. Этот удивительный недосмотр вогнал кадровичку в полное отчаяние, а весь коллектив в радостное буйство.

— Всё из-за жары, — оправдывалась страшно смущенная пани Матильда. — Клянусь, ни разу в жизни со мной ничего подобного не случалось! Пан Лесь, простите меня, я все время вас подозревала!..

Прощение у Леся удалось получить без малейшего труда, ибо в его экзистенции наступил непонятный перелом. Лесев автограф снова начал систематически фигурировать в обретенном журнале, но атмосфера вокруг автографа решительно изменилась. Долго не мог он понять, в чем дело, наконец, кружным путем ему сообщили: оба начальника рассудили смириться с постоянными опозданиями при условии, что и впредь он будет работать столь же впечатляюще, как над колористикой. А насчет специально запланированного снисходительного отношения к нему он так и не узнал — начальники старательно скрывали этот факт даже друг от друга, ибо каждый из них опасался задевать безумцев.

Мягкое отношение к Лесю возымело прекрасные результаты. От намерения убить кадровичку он отказался решительно и сам удивлялся, как такие глупости пришли ему в голову. Боязливая вера в сокрытые на дне души таланты крепла с каждым днем. Заканчивая колористику, создавая подлинный шедевр, он всем своим существом жадно ловил слабые проблески признания в глазах обожаемой женщины. Проблески порождали новые надежды, оными надеждами питаемое чувство разгоралось ярче и ярче, и все шло к тому, что вымечтанное мгновение вот-вот наступит.

Накануне приемки проекта в половине четвертого Януш вернулся из светокопировальной мастерской, нагруженный семью комплектами проекта.

— Вот чудеса-то, — сказал он, с удивлением глядя на сложенные на столе кипы. — Успели к сроку!

Каролек поглядел на документацию с неменьшим удивлением и повернулся к Лесю.

— А ты? — спросил он с любопытством.

Лесь молча и торжественно показал на тщательно сложенные цветные листы. В последнем, приколотом перед ним на столе, не хватало только подписи.

— Ну так что? — оживился Каролек. — Можем вовремя удалиться домой, как все люди?

— То есть… — буркнула Барбара.

— Я ухожу, — категорически заявил Януш. — В последнее время забыл, как свет дневной выглядит на улице. Использую оказию и посмотрю.

— И я тоже ухожу, — решительно повторил Каролек и с участием посмотрел на Барбару. — Остаешься?

— А ты когда-нибудь видел слесарку, которая сама собой бы рассчиталась? — ядовито спросила Барбара.

У Леся забилось сердце. Он собирался подписать последний лист, снять его и тоже отправиться домой, а тут вдруг открылись новые перспективы. Впервые за долгое-долгое время появился шанс остаться один на один с обожаемой женщиной. Мгновение, о коем исступленно мечтал, без сомнения, приближалось. Кто знает, может, и она предчувствует, кто знает, может, остается тут не из-за какой-то дурацкой слесарки, а ради него, Леся…

Сверхурочные часы наконец-то наступили. В мастерской воцарились тишина и покой. Задыхаясь от волнения, Лесь встал из-за стола, приблизился к Барбаре и приковался взглядом к ее затылку, словно змей, гипнотизирующий пташку.

Минуты проходили весьма бестолково. Затылок не реагировал на взгляд змея. Лесь убедился в неотвратимости действия.

— Барбара, — шепнул он страстно.

— Ну? — отозвалась Барбара, не прерывая работы.

С минуту Лесь молчал, пытаясь обуздать непослушные голосовые связки, чтобы шепот выдался еще более страстным.

— Барбара!

— Четыре, двадцать два, — со злостью произнесла Барбара и обернулась к нему. — В чем дело? Что вы стоите за мной, будто соляной столп?

— Барбара, вы красивы…

Барбара прекрасно отдавала себе отчет в том, что красива, и это сознание, в общем, было для нее источником удовлетворения. Но в данный момент ее ждала срочная, мучительная, неинтересная, главным образом, расчетная работа. За окном манил восхитительный летний вечер, который она предпочла бы провести иначе, а интенсивное чувство прозаического голода и дурацкое поведение Леся окончательно вывели ее из себя.

— Ну и что? — сросила она с яростью. — Поэтому вы и вросли в пол?

Слова и тон вызвали у Леся подозрение в какой-то неполадке. Как-то не так должно выглядеть это самое мгновение. А поскольку чувства его были огромны, он не отступил, лишь склонился к возлюбленной и вонзился в нее обольстительным взглядом.

— Я вас обожаю… — прошептал он пламенно.

Барбара пожала плечами, посмотрела на него с сожалением, постучала по лбу и язвительно произнесла:

— Жара вас довела. Впрочем, если вам приспичило, обожайте, только за своим столом. У меня нет времени на глупости.

Отвернулась и принялась за работу. Лесь все стоял над ней, склоненный, будто в поклоне, всматриваясь магнетическим взглядом в детали железной двери на чертеже, ибо вожделенный затылок отодвинулся с его глаз.

Ледяной тон ударил по его сердцу, усиливая подозрение: здесь далеко не все в порядке.

— Такая прекрасная и такая жестокая, — трагически возопил он.

От согбения в поклоне у него затекла спина, посему выпрямился и с минуту силился придумать следующий дипломатический ход. Но в голову ничего не лезло. Пришлось отправиться на свое место, и оттуда, глядя на Барбару, он бурно вздохнул, со стола слетело служебное распоряжение номер сто семь.

Вымечтанное мгновение, по-видимому, запаздывало, однако он не отказался от надежды. Этот гранит в виде женщины когда-нибудь смягчится. И он решил не унывать. Капля долбит камень, не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра его чувства растопят, наконец, это каменное сердце.

Время шло, не принося позитивных перемен. Все усилия Леся не давали никаких результатов. Вопреки проведенным в мастерской бессчетным сверхурочным часам, вопреки вздохам — из них, вместе взятых, разыгрался бы целый ураган, — вопреки тысячам взглядов Лесь ни на шаг не продвинулся. Напротив, все указывало на неумолимый задний ход.

Увлеченный совращением Барбары, Лесь совсем перестал интересоваться работой. Следующий проект уже летел полным ходом, Януш и Каролек начали рабочие чертежи, Барбара погрузилась в детальную разработку озеленения территории, а Лесь — ничего. Просто ощутимая в атмосфере спешка ускользнула от его внимания. Впрочем, он был уверен, что его талант более не нуждается в подтверждениях и можно позволить себе несколько пренебречь дурацкой служебной волокитой: согласно таковому убеждению он плюнул на работу целиком.

Однако один только Лесь придерживался такого мнения. Все остальные полагали иначе. Януш частенько злобно ворчал, Барбара смотрела на него более чем недоброжелательно, а зав, рассматривая мусорную кучу на столе у Леся, мрачно качал головой.

— Знаете, у меня уже сил на него не хватает, — посетовал он в кабинете главному инженеру. — Взрыв энтузиазма, похоже, его доконал. Ничего не делает, ежедневно опаздывает, а сроки на носу.

— А ведь такой способный парень, — задумался главный. — Тут что-то не так. Может, он болен?

— Может, опять крыша поехала, — разнервничался зав. — Не знаю, что с ним делать. Выговор ему закатить или, напротив, благодарность? Выкинуть его жалко, вы ведь сами видели, интерьеры сделал великолепно. Я все надеюсь на какое-нибудь хорошее влияние…

Лесь после частых и безуспешных попыток соблазнить Барбару, почувствовал что-то весьма неблагоприятное в атмосфере. Казалось, все поняли или почти поняли ему цену, он вызывал восхищение и уважение, а тут вдруг, непонятно из-за чего, снова все испортилось. Опять над ним издеваются, Януш по-дурацки цепляется из-за рабочих чертежей, зав опять ворчит насчет опозданий, а Барбара и не думает уступить.

В чем же дело?..

И вообще, чего они все хотят? Ясно как день, что человек такого масштаба не может вкладывать творческий капитал в какие-то идиотские строительные детали, когда тут же, под самым носом, благоухает квинтэссенция женственности; сей цветок должно соблазнить, завоевать, заставить пылать страстью!.. Только ее чувство, ее обожание подпитает его талант, который уже заявил о себе, а теперь только ждет надлежащего момента, дабы засверкать ослепительными цветами радуги!

Талант чего-то ждал, зав мастерской проявлял все большее нетерпение, а Барбара упорно отвергала любезности. Обеспокоенный подобными несуразностями, впечатлительный Лесь пришел к выводу, что на пути к победе ему мешают только чертовы ботинки. Югославские, в дырочку, с итальянскими носками…

В мастерской есть соперник, некий омерзительный кретин, обманувший эту великолепную женщину, несомненно, коварством и таким манером колодой застрял поперек его жизненного пути. Отвратительного индивида просто необходимо убрать! Все равно каким способом, только бы избавиться от него! Но избавиться можно лишь узнав, кто он!

Неизвестно, сколь долго и какими методами Лесь разрешал бы эту загадку, если бы ему не помог случай.

Лето, единственное по жарище за целое столетие, близилось к концу, но жара все еще стояла невыносимая. Минуя стол Барбары, Януш задержался и взглянул на разложенный перед ней ситуационный план местности, посмотрел, словно не понимая, что это такое, и остолбенел:

— Боже милосердный, — ужаснулся он. — Что ты делаешь? Проектируешь дремучий лес?

Барбара оторвалась от черчения и покосилась на него:

— А тебе не нравится?

— Какой лес? — подключился Каролек.

— Сам посмотри! Чтоб я сдох, заповедник природы! Белены ты что ли объелась?

— И в самом деле, — согласился Каролек, — куда тебе столько деревьев?

— Как это куда? — возмутилась Барбара. — Вот идиотизм! А где тень? Как вы думаете, неозелененный жилой массив и нигде ни тенька?!

Януш и Каролек замолчали и уставились на цветную таблицу, сбитые с толку объяснением. Лесь тоже подошел к Барбаре.

— А, пожалуй, она права, — неуверенно пробормотал Каролек. — И в самом деле, без тени не выдержишь.

— Действительно, — подтвердил Януш. — Мне не пришло в голову, от такой жарищи совсем одуреешь. А здесь что? Детские площадки? Не знаю, я бы им северный свет все-таки дал…

— Я бы тоже, — вздохнула Барбара. — Только смотри: с другой стороны дорожка и скамейка между газонами. А на этих скамейках люди должны заживо печься?

— Да, пожалуй…

Все трое склонились над чертежом, озабоченные, все ли скамейки, пешеходные дорожки, проезды и стоянки для машин достаточно затенены. Опыт последних недель неоспоримо доказывал: пятиминутное пребывание на солнце неизбежно кончается ударом. Великолепные джунгли на плане ситуации местности оказались вполне обоснованными. Над Барбарой склонился Лесь, заглядывая ей через плечо.

Занятая зелеными насаждениями, Барбара неожиданно выпрямилась и с размаху врезала ему головой по челюсти.

Два стона раздались одновременно. Лесь схватился за челюсть, Барбара за темя. В одной паре глаз появился упрек, а в другой засверкала бешеная ярость.

— Объясните ему! — зашипела озверевшая Барбара.

— Объясните, меня он не понимает! Объясните, если он еще раз будет тут торчать, словно пень, словно черт, словно соляной столп, клянусь, я за себя не отвечаю!

— Да ты уже не отвечаешь! — вежливо заметил Каролек.

Януш с умеренным интересом взглянул на пострадавшего и снова наклонился над планом. Глубоко огорченный Лесь покинул общество и вышел на балкон, все еще держась за челюсть.

Постоял у балюстрады, поглядывая сверху на улицу и переваривая очередное невезение. На балюстраду светило солнце, и он уселся в тени у стены на небольшой кипе старых светокопий с намерением творчески осмыслить ситуацию.

Челюсть постепенно затихала, и Лесь, уже не держась за щеку, порылся в карманах и закурил. Творческие размышления упорно и неизменно били в одну точку. Покорить Барбару! Рубикон необходимо перейти, от этого зависит жизнь. Необходимо совершить такой шаг, дабы без помех блеснуть талантом, раз и навсегда избавиться от идиотического невезения. Необходимо покорить Барбару!..

И тут на балконе напротив появилась привлекательная блондинка. Мысли у Леся сбились и потеряли геройскую остроту. Затем поблекли, смешались, спутались и, наконец, разлетелись, как испуганные вороны. Мрачное настроение посветлело, а носитель настроения полностью сосредоточился на исчезновениях и появлениях блондинки. Когда она испарилась окончательно, оказалось, прошло не менее двух часов. По неоспоримому ощущению голода Лесь понял — самое время отправиться домой обедать.

Он встал с полу несколько одеревенелый, бросил последний взгляд на балкон визави, затем заглянул в глубь рабочей комнаты и замер.

Увиденное поразило его в самое сердце! На мгновение все физические и умственные компоненты вышли из повиновения. И сразу же в его душе грянула штормовая буря, усиленная отчаянием. В тайфуне чувств Лесь не мог вот так сразу решить, что на сей раз приключилось с ним: трагическое несчастье — ведь измена прекрасной Барбары очевидна, — или неожиданная удача — известен, наконец, ненавистный таинственный соперник. Он приклеился к стеклу и диким взглядом сверлил группу из двух человек в комнате.

В первые минуты ему не удалось идентифицировать мерзкого индивида, ибо взаимоположение фигур не способствовало идентификации, а безумная ревность застилала глаза. После неслыханно долгого времени партнеры оторвались друг от друга только затем, чтобы, изменив несколько конфигурацию, тотчас же вернуться к действиям по предыдущей схеме. Этого краткого мига хватило Лесю.

Он оторвался от стекла. Ноги у него дрожали… Снова уселся на кипе фотокопий, дабы не видеть мерзостной картины. В его голове одичалые мысли отплясывали некий безумный dance macabre[1]. Через некоторое время из полного хаоса вынырнуло, наконец, одно разумное соображение и приняло форму категорического, неизменного решения.

Окончательно отказавшись от кадровички, Лесь решил убить главного инженера…

Преступные замыслы постепенно становились для Леся хлебом насущным и дурной привычкой. Захлестнувшая кровожадная мания изолировала его от настроения мастерской и общественного мнения. Его нежные и томные взгляды на Барбару сделались страстно-мрачными. Пиво и балкон визави ушли в небытие, ибо он ни на миг не желал упустить из поля зрения предмет своих чувств, справедливо опасаясь, что дикая жажда мести без постоянного притока энергии, пожалуй, утратит интенсивность. Однако бушующим страстям следовало дать какой-нибудь выход, возможность разрядиться в великой деятельности, и он взялся за единственное доступное. Бросился на чертежи, словно оголодавший коршун на падаль!

Сбитый с панталыку Януш снимал у него со стола очередные листы кальки и тщательно проверял, подозревая Леся в каком-то таинственном жульничестве. Жульничества, однако, самым очевидным образом не было, попадались лишь мелкие неточности. Охваченный безумием в космических масштабах автор не снисходил до презренных мелочей.

— Ни одного винтика, черт, не начертит, — недоумевал Януш, пользуясь отсутствием Леся и рассматривая следующий чертеж. — Ни одного замка! Анкерные закрепления и вовсе игнорирует! Вернуть ему на доработку? Как вы считаете?

— Лучше не возвращай, — посоветовал Каролек. — Пожалуй, обидится. Шпарит, как черт, пускай делает без винтов. Доделать все это — пустяк, а он в последнее время взял такой темп, что, пожалуй, мы все закончим досрочно.

— Только бы опять не зачудил, — обеспокоился Януш.

— Вот именно. С ним надо поосторожней. Если и дальше так пойдет, он еще и премию получит…

А Лесь тем временем снова размышлял о преступлении. С мстительным удовлетворением обдумывал всевозможные ситуации, заключительным аккордом коих всегда была трагическая смерть врага. Он решил подготовить все тщательнейшим образом, чтобы не свалять дурака, как с кадровичкой. Теперь-то он не отступит, ни за что!

Он отказался использовать для убийства служебную территорию и все перенес на пленэр. Главный жил на окраине, недалеко от мокотовского форта, среди густой зелени, в вилле для одной семьи. А потому нападение следовало совершить в поздний час, неподалеку от его дома. Главный в последнее время работал до поздней ночи, и ничто не мешало долбануть его по голове тяжелым предметом на пустой улице.

С местностью будущий преступник не счел нужным знакомиться, зато все свои интеллектуальные способности бросил на подготовку тяжелого предмета. Он зачастую разгуливал по улицам с целевым назначением: то поднимал и взвешивал в руке булыжник, то кирпич, однако, все эти орудия представлялись ему не очень удобными в обращении. А удар требовалось нанести точно, дабы избежать досадных неожиданностей.

Наконец, Лесь решил остановиться на молотке. Молоток в качестве орудия убийства издавна апробирован многочисленными преступниками и всегда выполнял поставленную задачу, одна беда, где его взять. Воспользоваться служебным молотком, а тем более домашним, не рекомендуется. Покупка тоже нежелательна.

Единственно, оставалась только кража.

Лесь до сих пор ничего в жизни не крал. По видимости, простое мероприятие оказалось чрезвычайно сложным. Не представляя всех трудностей, он отправился в специальный хозяйственный магазин: жадно разглядывая молотки, купил рубанок, два кило гвоздей, долото и одноручную пилу. Доставив покупки домой, увидел в глазах жены живой огонек интереса и надежды.

— Великий Боже, неужто ты, наконец, собрался починить дверцу в шкафу и сделать полку?

— Что? — удивился Лесь, про полку он давно забыл. — А!.. Да, конечно… пора сделать.

Заинтересованные взгляды жены вынудили его к дальнейшим усилиям по созданию видимости. Любой ценой следовало избежать подозрений. Посему он соорудил дома что-то вроде верстака, прикупил несколько досок и время от времени старательно отпиливал от них по куску, скрежеща зубами не хуже пилы.

В очередном магазине, присягнув ничего больше не покупать, он оказался единственным покупателем. Бездельничающий продавец внимательно рассматривал Леся, так что условия никак не способствовали краже.

В другом магазине с инструментами, напротив, было полно народу. Молотки стояли на прилавке. Лесь изучал для отвода глаз коллекцию замков и ключей, на ощупь пытаясь дотянуться до желанного орудия, в результате чего сбросил на листы жести коробку с шурупами. Шурупы, раскатившись по жести, подняли такой адский грохот, что Леся детально запомнили все присутствующие; пришлось отказаться от преступления и в этом магазине.

В следующем решил действовать энергично. На завершающем этапе его активности вежливая продавщица информировала его:

— Сорок семь злотых.

— Что? — вздрогнул Лесь от неожиданности.

— Эти молотки по сорок семь. А других нет.

— Мне вовсе не нужен молоток. — с достоинством возразил Лесь: пришлось оторваться от ящика с молотками, из коих один хотел незаметно присвоить, и поспешно покинуть несимпатичный магазин.

Лесь брел по улице, злился и нервничал, с полной безнадежностью в душе, и уже хотел было отказаться от реализации сложного намерения, как вдруг заметил рабочих, ремонтирующих проезжую часть. Около дорожного знака стоял даже не молоток, а здоровенная кувалда для дробления камня. Хмурая физиономия Леся тут же засияла радостным светом, и вера в себя вновь расцвела в его сердце.

Он остановился, взглянул на работающих поодаль дорожников, оценил ситуацию и странными зигзагами двинулся к местонахождению кувалды. Беззаботным фланером намеревался он перейти через улицу как раз в этом месте, после чего кувалда оказалась бы у него в руках. Все так и получилось, с той лишь разницей, что беззаботный переход Леся через улицу, наблюдаемый стоящим в тени дерева на тротуаре милиционером, этот последний принял за петляния вдребезги накачавшегося пьяницы. Ухватив кувалду, Лесь согнулся под неожиданной тяжестью, что подтвердило милиционеру его собственную проницательность.

Поистине тропическая жара, не пощадившая и представителя власти, доконала его под конец дежурства и притупила охотничий инстинкт. Он отдал себе отчет в исчезновении молота, только когда Лесь свернул за ближайший угол. Пронзительный свисток подтолкнул злоумышленника в бешеный галоп. Подгоняемый паническим страхом, он несся, словно испуганный олень, и быстро скрылся от погони, которая даже не была уверена, его ли в самом деле надлежит хватать.

Домой Лесь добрался через полтора часа окольными путями, какими-то незнакомыми улицами, с кувалдой, прикрытой легкой курткой, абсолютно без сил. В голове было темно. Охотнее всего он отказался бы от запланированного преступления и отделался от украденного орудия, но не хватало храбрости его выбросить. Кувалда срослась с его телом и вгоняла его в какой-то ужас, и, хочешь не хочешь, преступление придется совершить. Казалось, спрятанная в укромное место кувалда все равно выскочит и погонится за ним.

Не измыслив иного тайника, Лесь принес кувалду в квартиру, на цыпочках вошел в прихожую и, услышав голос жены, в панической спешке втиснул орудие преступления в тумбочку для обуви. Отер потный лоб и постепенно начал приходить в себя.

Время убийства неумолимо приближалось. Подходящее орудие ждало в тумбочке с обувью. Сейчас, во что бы то ни стало — выработать детальный план действий и точно ему следовать.

На следующий после кражи кувалды день Лесь поздним вечером уселся в кресле, закурил и приступил к обдумыванию. Главный инженер уходил с работы сразу после двенадцати ночи и к часу добирался до своего дома. Его срочная работа, создавшая столь удобные для преступления условия, завершалась. Коли уж его убивать, то побыстрее, лучше всего сегодня — завтра может оказаться поздно…

При мысли о необходимости реализации незыблемого решения и о неизбежной встрече с жертвой Лесь испытал страшное нежелание шевелиться. Лучше пока еще поразмыслить. Он уже видел безжизненное тело соперника, съезжающее с лестницы у входа в дом, и картина эта наполнила его гробовым удовлетворением. С минуту он упивался ею, потом подумал: а, собственно говоря, нет никаких причин для спешки. Главный, без сомнения, и еще когда-нибудь будет возвращаться поздно, Лесь его выследит, прокрадется за ним с кувалдой в руках… А, пожалуй, лучше и в самом деле отделаться от этого сегодня?.. Ну, конечно же, лучше, просто необходимо. Нет никакой спешки, но сегодня лучше. А потому он уже идет, только вот минутку еще посидит.

Стрелки часов показывали двенадцать ночи. Подгоняемый некой сверъестественной силой Лесь встал с кресла, вышел в прихожую, достал кувалду из тумбочки, тихонько закрыл за собой дверь и отправился. Торжественное расположение духа, ясная работа ума, но и некоторое волнение — все вместе овладело Лесем так, что не заметил даже, как одолел весь путь и очутился около дома главного, затаился в кустах и ждал.

К дому подъехало такси, вышел главный. Прежде чем он пересек газон и дошел до лестницы, такси тронулось и умчалось.

Главный возился с ключами, а Лесь сзади, выйдя из кустов, крался осторожно и тихо, как хищный зверь — почему-то он опустился на четвереньки. На четвереньках же вбежал по лесенке и встал в полный рост только за спиной соперника.

Это не Лесь замахнулся! Это кувалда сама поднялась, увлекая за собой его руку, и сама страшным ударом опустилась на голову жертвы!

Главный, падая, громко застонал, так громко и ужасно, что Леся на мгновение парализовало. Он быстро оглянулся вокруг и уже нацелился бежать, как вдруг произошло нечто ужасное!

Уехавшее такси где-то далеко остановилось и задним ходом начало возвращаться. Раздался пронзительный гудок, окна домиков на одну семью начали открываться, отовсюду слышались какие-то вопросы и восклицания, а в довершение всех бед из едущего задним ходом такси выскочил милиционер с пистолетом. Это было уже слишком!

В паническом страхе Лесь рванулся прямо перед собой в черное, неведомое, заросшее деревьями пространство!

Он мчался бездорожьем, продирался через кусты и заросли, спотыкался о корни, не выпуская кувалды: чтобы скрыть преступление, очень важно бросить орудие в Вислу. Упаси Бог, не потерять бы где-нибудь!

Погоня продолжалась. Хуже того, издали донесся лай собак. Кровь застыла в жилах. Вот-вот возьмут след и нагонят его милицейские собаки! Что делать?

Заросли вдруг кончились, и задыхающийся Лесь увидел перед собой улицу, по которой ехал ночной автобус. Автобус остановился, и Лесь бросился к двери, смутно сознавая, что добежал, кажется, до Жвирки и Вигуры — он все время бежал на запад.

В автобусе ждал еще один враг, кондуктор, от которого надлежало спрятать кувалду. Лесь засунул ее за спину, под пиджак, но ведь надо достать деньги и купить билет. Пришлось проделать целую серию немыслимых движений, чтобы купить билет, удерживая одной рукой проклятое орудие. Кондуктор, забрав деньги, с подозрением рассматривал те или иные фрагменты кувалды, вылезающие у Леся то с одной, то с другой стороны.

Внезапно его осенило: не прятать, а просто сделать вид, что он спортсмен. Решительно извлек он кувалду из-под пиджака и, стараясь небрежно подбросить ее, нервно хохотнул:

— Представьте, увлекает, тренировался до поздней ночи… Это метание молота.

— Да, конечно, — кондуктор странновато посмотрел на него. — И метание наковальни.

Этот диковинный ответ поразил Леся до такой степени, что небрежно подброшенная кувалда вырвалась и грохнулась об пол, сотрясая автобус.

Конец! Теперь все пропало, кондуктор запомнит его как пить дать! Мало того, водитель, обеспокоенный непонятным сотрясением, остановил автобус, немногие пассажиры вытаращили на него глаза, а издалека сзади уже слышен вой милицейской сирены!

В панике схватил он кувалду и выскочил из автобуса. В следующее мгновение уже лежал на земле, а над ним стоял огромный пес, ворча и скаля клыки.

Все последующие события слились в один бесконечный кошмар. Словно в тумане, увидел себя на скамье подсудимых в суде и услышал страшные слова, и вдруг понял, что это — приговор. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит; приговор к пожизненному заключению в колонии строгого режима…

В его душе не осталось ничего — только ужас и безграничное отчаяние. И на кой черт понадобилось ему убивать главного инженера, порядочного, благородного и симпатичного человека?! Помрачение ума, не иначе?! Ведь впереди была целая жизнь, целая жизнь так по-дурацки погубленная!..

Он очнулся в каком-то странном, ни на что не похожем месте. Вокруг сгустилась темень, рядом коптил маленький светильник Он хотел пошевелиться, но оказалось — прикован к стене тяжелой толстой цепью, на такой же цепи к ногам приковано тяжелое ядро. Он — на земле, твердой, холодной и мокрой земле, около него охапка старой гнилой соломы, а на соломе прямо перед глазами вечным укором совести покоится здоровенная кувалда-камнедробилка. Волосы встали дыбом — так вот она, та самая колония строгого режима, где он будет пребывать пожизненно! Рядом оказалась кружка с водой и миска с какой-то темной и скользкой размазней, видимо, с едой, в размазне торчала вилка.

Есть Лесю вовсе не хотелось, а на вилку посмотрел с интересом. Он приговорен пожизненно и терять ему нечего. Временем располагал в избытке, а тут какой-никакой инструмент и стена, о которой он, как архитектор, знал абсолютно все.

Взял вилку и начал осторожно ковырять в стене.

Довольно быстро удалось вынуть кирпич, потом второй, наконец в стене образовался проем, примерно, в полквадратного метра. И тут случилось ужасное!

Лесь смотрел и не мог пошевелиться: стена закачалась, выпучилась, выпал кирпич, за ним еще, потом с грохотом рухнула часть стены, а из образовавшегося отверстия вывалился самый настоящий скелет!

Лесь по-прежнему сидел в кошмарной тюремной камере, прикованный к остаткам стены, засыпанный кирпичом и щебнем, в объятиях скелета, и это еще куда ни шло. Но скелет ревел, ревел у Леся над ухом ужасным, пронзительным, металлическим ревом и, судя по всему, будет так реветь до самого Страшного суда!

И тут Лесь не выдержал. С паническим криком он рванулся, дабы сбросить с себя скелет, изо всей силы взмахнул скованными руками и с размаху ударился локтем. На миг все звезды на небесном своде вспыхнули перед глазами, и он пришел в себя.

Ревел будильник. Лесь растянулся под креслом в собственной квартире, ужасно болел локоть. Ревущий будильник лежал около него, показывая шесть утра. За окном сиял солнечный день.

Довольно долго Лесь не мог уразуметь, что, собственно, произошло. Ведь он убил главного инженера?! Где камера, где скелет?! Неужели весь этот кошмар только сон?..

Не веря своему счастью, он не смел пошевелиться. От волнения перехватило дыхание. Лежал под креслом, локоть саднило, и казалось, это чудеснейшее место в мире.

Вдруг вспомнил украденную кувалду и затрясся с ног до головы. Вскочил с бьющимся сердцем, влетел в прихожую, бросился к обувной тумбе. Кувалда лежала на месте. Решение напрашивалось само собой: убрать, выбросить, уничтожить, избавиться любым способом, будто кувалда обладала дьявольской силой, которая сонный кошмар могла заменить на действительность. Лесь схватил ее, но впопыхах запихнутая кувалда и не дрогнула. В Лесе вдруг всколыхнулась нечеловеческая сила. Он уперся ногой и дернул так, как ни разу в жизни ничего не дергал!

Ужасный грохот разбудил Лесеву жену. Полусонная, она вылетела в прихожую: муж сидел на полу в обломках от вырванной из стены тумбы, засыпанный штукатуркой, придавленный оторванной вешалкой, и нежно обнимал здоровенную кувалду-камнедробилку.

Рассудительная, спокойная, уравновешенная Касенька на сей раз упала в обморок.

Лесь хотел было запротестовать, а потом плюнул: повсюду так плохо, хуже и быть не может, и своевременное возвращение домой отнюдь не улучшит настроения. Молча сгреб со стола деньги с купонами, и отправился навстречу с мой судьбе.

Судьба тоже не зевала: прежде чем Лесь успел перейти на другую сторону улицы, глядь — навстречу ближайший друг, с коим не общался уже несколько месяцев. Друг при виде Леся широко раскрыл объятия, а в глазах у него заблестели слезы.

— Сами небеса тебя посылают! — простонал он. — Она изменила!..

— Ну да?! — воскликнул взволнованный Лесь.

— Ей-богу! Сегодня все выяснилось! Пошли, я уже больше не могу! Пошли!..

«А ведь до восьми вечера еще много времени». Это была последняя мысль Леся о сегодняшнем поручении. Трагедия любимого друга поглотила его целиком.

Уже после одиннадцати усталый кельнер в баре «Arnica» попросил освободить зал двух последних гостей, демонстрирующих очень разный подход к жизни. Один из них обливался на дружеской груди горючими слезами, а второй, сжимая в объятиях заплаканного приятеля, выкрикивал попеременно удалые, либо издевательские максимы: «Все нипочем! Главное, живы!.. В штыки!.. Эх, птичка улетела!.. Нелюди!..»

Чем доказал здравый смысл: ведь и в самом деле, если что и улетает, то скорее птичка, а не люди.

Опытный таксист, не пускаясь в излишние споры, сразу установил цель поездки, посмотрев в паспорт заплаканного пассажира. Затруднение, правда, вышло с возвращением паспорта — заплаканный пассажир ни за какие сокровища мира не соглашался взять его обратно, но таксист и с этим сладил, засунув документ в карман пальто упрямого владельца. Чувствительный шофер уговаривал и второго пассажира продолжить поездку, дабы в целости доставить его домой, но тот категорически отказался: дескать, важные дела в центре, и некогда заниматься пустяками. Таксист оглянулся на друзей, не очень-то уверенно шагающих к ближайшим воротам, махнул рукой и включил первую скорость.

Было уже за полночь, когда, уложив, наконец, обиженного друга, Лесь удалился из его дома. Шел он по едва освещенной, перекопанной улице, распевая душевно и лихо:

И ограничивался лишь этим одним апострофом.

Пение то набирало мощь, то стихало, порой переходя в невнятное бормотание, а Лесь с огромным трудом сам выполнял приказ, отданный соколам.

Преодоление трудностей отвлекало все его внимание, и поэтому он не удосужился заметить другую сторону улицы — ровную и вполне удобную. Он брел, спотыкаясь, по глинистым ухабам, пока, наконец, не осилил последнюю яму и не почувствовал твердую землю под ногами. Поднял голову и помертвел: песнь о соколах замерла на губах, он только успел пробормотать:

— …горы — долы…

Не очень далеко от него стоял прекрасно освещенный двумя фонарями розовый слон.

Лицо у Леся передернулось паническим страхом. Он более или менее помнил, как провел всю вторую половину дня и вечер. И вдруг понял: вот оно, прихватило… Галлюцинации! Delirium tremens[4]! И не какие-то там паучки, кролики, летучие мыши, а сразу слон!.. И к тому же какой?! Розовый!!!..

Лесь надолго зажмурился, потом осторожно разомкнул веки. Слон стоял. Лесь снова зажмурился, снова поглядел…

— Чур меня! Чур! — от ужаса он едва переводил дыхание. — Брысь! Брысь!

В ответ на заклятье началось что-то страшное. Откуда-то из темноты раздались тихие звуки чарльстона. Слон пошевелил ушами, поднял хобот и, переступая с ноги на ногу, самым очевиднейшим образом начал танцевать!..

Это было уже чересчур. В алкогольном тумане вдруг проступило детское воспоминание: слон! розовый поросеночек! ловушка для хохоней!.. слоняки! слоняки!

— Слоняки!!! — взревел он.

Повернулся и рванул в паническом бегстве, издавая время от времени дикие вопли:

— Слоняки!!! Слоняки!!!..

Чудом пролетел Лесь всю перекопанную улицу, но в самом конце споткнулся и рухнул в объятия встревоженного странным криком милиционера.

— Слоняки!.. — рявкнул Лесь в последний раз.

— Что это с вами? — удивился милиционер, за свою жизнь он наслушался немало пьяных воплей, а такого еще не слышал. — В чем дело?

Лесь при виде милицейской формы немного очухался, хотя лицо все еще было искажено суеверным страхом. В голове пронеслось кошмаром: если сообщат о горячке, дело труба, в момент сунут в больницу для алкоголиков. Никакой горячки в помине!

— Нету слона! — убеждал он представителя власти. — Нету слона! И все тут!!!

— То есть, как это? — забеспокоился милиционер, всего час назад обошедщий только что приехавший цирк, который уже оборудовал шапито. — Как это нету? Уже украли?

— Украли! — быстро согласился Лесь — ему была безразлична судьба ужасной галлюцинации, украли — тем лучше, лишь бы отвертеться.

— Украли! Нету и нету!!! — подтвердил он вдохновенно — его тон и выражение лица убедили милиционера в невероятной краже слона из цирка. К тому же, пока он обходил шапито и повозки, там царила полная суматоха, а слонов отвели куда-то в сторону.

— Идите со мной! — занервничал он, побежал по ямам и ухабам, игнорируя другую, нераскопанную сторону улицы, и потащил за собой слабо упирающегося Леся.

Спотыкаясь, прыгая через ямы, Лесь подумал, что представитель власти, по-видимому, домогается от него доказательств отсутствия галлюцинаций. Он перестал упираться и ревностно побежал рядом.

Они примчались к углу дома и остановились, словно вкопанные. Точнее, милиционер остановился, словно вкопанный, а Лесь, у которого ноги вкопались, а все остальное неслось вперед, склонился ниц и ткнулся руками в глину.

Розовый морок стоял в свете двух фонарей и неона перед магазином, спокойно помахивая ушами.

Потрясенный известием о немыслимой краже милиционер уставился на слона и машинально поднял застывшего в поклоне Леся.

— Как так? — разозлился он. — Вон стоит!

— Что стоит? — смертельно перепугался Лесь.

— Как что? Слон! Разве не видите?

Лесь вытаращил глаза на слона, порешив не признаваться ни за какие пряники, и на всякий случай сильно удивился:

— Какой это слон? Где слон? Никакого слона нету!

Милиционер судорожно соображал, кто же из них спятил и когда он сам в последний раз пил. Позавчера, стакан… Нет, тут не в стакане дело.

Лесь тем временем прикидывал: либо власть сама пьяна, либо старается под него, Леся, подкопаться. Ведь слона-то и в самом деле нету. Розовая гора с огромными ушами — исключительно его собственная галлюцинация.

— А все-таки слона нет, — повторил он, однако, без прежней убежденности.

Его настырное упрямство мешало милиционеру сосредоточиться и уразуметь сущность конфликта.

— По-вашему, слон не стоит на собственных ногах?

— Нет и нет!

— А что он делает?! Сидит? Лежит?!

— Танцует… — легкомысленно вырвалось у Леся.

И в самом деле, слон переступал с ноги на ногу в такт доносившегося издали мотива.

Получив более или менее правдоподобный ответ, милиционер малость приободрился. Он посмотрел на Леся внимательней и тотчас просек состояние шатающегося около него в мокрой глине хмыря. Жалость дрогнула в его сердце. Вместе с тем он почел своим долгом забрать Леся в вытрезвитель, предварительно развеяв пагубные заблуждения бедолаги.

— Будьте молодцом и не валяйте дурака, — снисходительно поучал он. — Слон стоит себе, и это прекрасно видно. Не видите — цирк приехал? Ничего вам не кажется.

У Леся чуть-чуть прояснилось в голове, однако было страшновато так сразу поверить в свое счастье…

— А почему розовый?.. — недоверчиво спросил он.

— Черт, а в самом деле… Ну, ясно почему: розовый неон его освещает! Тоже не видите?

Только теперь Лесь обнаружил пылающую неоновую рекламу над магазином, и замороченную душу моментально отпустило. Значит, все так и есть! А вовсе не горячка!..

— Ну, двигай-ка, двигай, — решительно предложил милиционер.

— Куда?

— В ясельки, отдохнуть. Чего по улице шляться.

Он вылез из ямы и твердо ухватил Леся под руку; последний, по видимости, не сопротивлялся, и не потому, что обмозговал какую-нибудь хитрость — просто панический испуг начисто парализовал его волю и ум. В ясельки!.. Только этого не хватало! Господи, а на работе!.. Жена!..

Это слово тут же отрезвило Леся. Он остановился, высвободил руку. Милиционер отпустил, успокоенный примерным до сих пор поведением ханыги. Мало ли, может, человек закурить хочет или еще что…

Лесь не колебался. Будто вспугнутый олень, он отпрыгнул и кинулся бежать, уповая на ноги и на удачу и не обращая внимания, что бежит не домой, а совсем в другую сторону. Давным-давно затих топот милицейской погони, когда Лесь, наконец, остановился, оказавшись гораздо ближе к Белянам, чем к Мокотову, где жил.

В половине третьего ночи добрался беглец домой и вспомнил про свое важное дело. Даже проверил: и купоны, и деньги, как ему показалось, в полном комплекте у него при себе. Сообразил даже, что надо отослать эти чертовы купоны спортлото в воскресенье до полудня, и соображение сие совершенно его утешило. Отправился спать полный впечатлений и почти счастливый…

Проснулся он также довольный и спокойный. В квартире царила тишина, за окном — прекрасный осенний день, и Лесь собрался, было, повернуться на другой бок и погрузиться в благотворный сон, когда внезапно всйомнил про окаянные купоны спортлото.

Будильник остановился на пяти часах десяти минутах, а это, учитывая положение солнца, было далеко не так. Взглянул на свои часы, они, по-видимому, тоже стояли, и уже давно, показывая для разнообразия одиннадцать сорок, — это, в свою очередь, представлялось весьма далеким от правды. Все-таки приятно и полезно время от времени знать, который час: посему Лесь встал, потягиваясь, широко зевая, почесывая небритый подбородок, и направился к телефону. Подержался минутку за бедовую больную головушку, пододвинул стул и набрал номер «точного времени». Потом всю свою жизнь, не раз вспоминая эту минуту, считал: стул ему подставила рука Провидения.

— Одиннадцать сорок три, — грациозно сообщило «точное время».

Лесь как-то без всякой радости или печали прослушал эти цифры и продолжал сидеть с трубкой, прижатой к уху.

— Одиннадцать сорок четыре, — столь же вежливо и мягко начислило «точное время».

Лишь после еще одного сообщения насчет одиннадцати сорока четырех Лесю сделалось плохо. Голова трещала все интенсивней, сердце запрыгало где-то в горле. Будь двенадцать сорок четыре или хотя бы двенадцать одна, тогда все ясно: полный конец, все и навсегда утрачено, и точка — никаких забот, никакой ответственности. Тахта, слава Богу, рядом, можно и поспать с горя. Но в данной кошмарной ситуации оставалось еще шестнадцать минут, и сию секунду необходимо! надлежит!!! развить отчаянную, адскую деятельность, разумеется, для него невозможную!

Стул был моментально опрокинут и телефон сброшен со столика. Несколько бесценных секунд ушло на упорную и бесполезную борьбу с пиджаком, который не хотел выступать в роли брюк. Затем в ванной Лесь оторвал вешалку для полотенец, затем разбил два стакана, вазу и лампочку в настольной лампе, которая ехидно перевернулась. Далее в поисках чистой рубашки вывалил на пол полку с бельем из шкафа, а в поисках сапожной щетки — все содержимое тумбы для обуви. В одиннадцать пятьдесят одну вылетел на лестницу с плащом в руках и в ботинках, неимоверно измазанных глиной. С первого этажа вернулся на свой четвертый и захлопнул оставленную открытой дверь квартиры. После чего, наконец, вырвался на улицу.

До киоска спортлото, принимающего купоны в воскресенье до двенадцати, такси довезло бы за пять минут. Улица по обеим сторонам была пуста, и Лесь мчался галопом: в двенадцать шестнадцать он привалился к наглухо закрытой двери вожделенного строения, дабы перевести дыхание.

Таким образом, Лесь добрался до финиша. Теперь можно было вольготно размышлять, каяться, сокрушаться, покачивать головой, возмущаться своим поведением, а затем обещать исправиться и уточнять добрые намерения.

Однако незамедлительно требовалось одно: ликвидировать невыносимое ломотье в башке, заглушавшее все, даже досаду и противное ожидание нахлобучки.

Ломотье в голове, естественно, ликвидировалось лишь одним способом, к нему-то и прибег Лесь без колебаний. Поколебался лишь, выбрать ли бар «Под Арками» или рыбный бар на Пулавской, каковой и выбрал, ибо там было вроде попрохладнее.

Он оттолкнулся от враждебной, безжалостно запертой двери киоска и двинулся в южном направлении.

Выпитая на голодный желудок первая рюмка по способу «клин клином» подействовала чудотворно. Туман в мозгах рассеялся, мысли замельтешили вовсю. Иллюзий никаких, надежд никаких. Пропал. Самым обыкновенным образом пропал и уже навсегда. Судьба свое дело знает: на неотосланные номера, конечно же, выпадет миллион, и этот миллион придется возвращать сослуживцам. Как и когда, ладно, потом, а вот одно очень ясно: начиная с сего дня, он — человек конченный, потерявший все. Дружбу, какие-либо надежды на уважение окружающих, жену, родной дом, Барбару… О Барбаре теперь и мечтать не приходится! Всему конец, нет спасенья! Он упал на самое дно!

Человек, все утративший, естественной силой вещей уже ничего не может утратить. Лесь — вот такой человек. После третьего «клина клином» взгляд на ситуацию приобрел беспощадную остроту. Лесь даже испытывал известную гордость — как импозантно ему удалось скатиться в пропасть! И в нем взыграл дух висельника. Без всяких опасений и угрызений выгреб из кармана предназначенные на недостижимую цель деньги и сосчитал. Из общественных двух тысяч четырехсот и его личных двухсот оставалось едва тысяча триста, не считая мелких, которые пойдут на оплату счета в баре. Остальное скоропостижно дематериализовалось.

Обычное бдение в кабаке представлялось ему недостойным человека, столь глубоко павшего морально. Следовало сдедать нечто большее. Грандиозное. Нечто ослепительное на руинах карьеры и пропащей жизни.

Он вышел из рыбного бара и для разнообразия направился к северу. И возможности городского центра столь многонаселенной метрополии, и сторона света вполне соответствовали его сумеречно-торжественному настрою. До сих пор была мелочевка, разные недостатки принципиально честного человека. Теперь его нельзя назвать таковым. Растратил чужой миллион тысяча сто злотых. Миллион, выигранный в проклятое спортлото и тысячу сто, предназначенные на этот выигрыш. Жалкие остатки, уцелевшие от разгрома, жгли ему карман.

Лесь в любом случае решил растратить и эту ерунду. Коли уж черт побрал столько, пусть забирает и остальное, с ним самим в придачу. Растратить незамедлительно, без сомнений, без жалости, до последнего гроша! Только с выдумкой! Грандиозно! С фанфарами! Раз уж падать, то с доброго коня!..

Коня!!!..

Лесь внезапно остолбенел. К остановке на площади Унии как раз подходил автобус с надписью БЕГА. У дверей теснились люди, но место в автобусе было.

— Коня!!!.. — наперекор всему молодецки ухнуло у Леся в душе.

Категорический приказ внезапно разъяренной души пихнул его в автобус. Категорический приказ контролера пихнул в кассу. И более он не противился душевному порыву.

Нетерпеливая душа в диктаторстве своем заставила его купить самый дорогой входной билет за тридцать злотых, пронесла мимо в это время пустого паддока и загнала на трибуну. Программу бегов душа обошла молчанием, из чего следовало сделать вывод, что она в программе не нуждалась. Во входном билете тоже, верно, не нуждалась бы, если бы на бега пускали просто так.

Миновав турникет, Лесь оказался в самой гуще орущей, ошалелой толпы, из себя выходящей, дабы возможно быстрей растратить возможно больше денег. Около входа стояли два пана, один из них, схватившись за голову, стонал:

— Эта четверка! Эта чертова четверка!..

А другой молча и смачно рвал на мелкие клочки много белых бумажек и бросал на землю.

В Лесе бушевали не только дух висельника, но и выпитые в рыбном баре «клинья». В атмосфере азарта вспыхнули миражи: игорные салоны, кучи банкнотов на столах, раскаленные лица, звон золота, выкрики крупье… Монте-Карло!..

— Мой дед фортуну в Монте-Карло!.. — вспомнил он с гордостью.

Фраза, однако, оборвалась за отсутствием нужного глагола. И что этот дед с фортуной в Монте-Карло сделал?.. Растратил? Промотал? Растранжирил?.. С таким же успехом мог выиграть. Немного и память подводила, поскольку Лесь вообще не мог припомнить никакой фортуны в семействе, даже при мысли о прадеде.

Тем не менее, дедова фортуна в Монте-Карло увлекала, распирала грудь, хотелось как-то проявить энергию этой фразы. Лесь попытался взобраться по скату, в толкотне ткнулся о некую преграду, остановился и очень внушительно произнес:

— Мой дед фортуну в Монте-Карло!..

Незаконченность сей капитальной фразы заставила его задержаться и взглянуть на нечто, которое не хотело отвечать на сообщение про деда. Это был столб, в силу своей экзистенции совершенно равнодушный к Лесеву деду и его фортуне. С обидой и презрением Лесь обозрел препятствие, неожиданно не оказавшееся человеком, и отправился дальше.

— Мой дед фортуну в Монте-Карло!.. — громко, пронзительно и чувствительно пело у него в душе.

Обойдя два этажа и переждав ближайший заезд, смысл и результаты коего остались для него тайной, Лесь не пожелал транжирить остатки денег и чести. Разбрасывание банкнотов пачками с трибуны — дело вульгарное и, скорей всего, дед в Монте-Карло вел себя как-то иначе. Похоже, дед делал ставки… Ну, так и надо делать ставки! Все едино на что!

Усмотрев место, где люди платили какие-то деньги, избегая излишних хлопот, он подошел к кассе, у которой стояла самая маленькая очередь. Не удостоил вниманием зеленую надпись над кассой: «100 злотых». Достал двести злотых и протянул пани кассирше, повторив слова стоявшего перед ним игрока.

— Два один пять раз.

— Пятьсот злотых, — потребовала пани в окошке, повернулась за билетами и протянула руку за его двумя сотнями.

— Что? — не понял Лесь.

— Пятьсот злотых. Еще триста.

Лесь пожал плечами: бестактно заставлять его тратить деньги в нежелательном темпе. Достал еще триста злотых. Спрятал пять билетов с зеленой надпечаткой и, обеднев на пятьсот злотых, двинулся вперед по велению сердца.

— Сто и селедку, — потребовал он решительно.

Следующие сто и та же самая селедка поглотили все его внимание: он не побежал бараном за толпой, бросившейся на трибуну. Не слышал криков, не видел результатов забега, ибо внесенные в кассу деньги считал погибшими навеки и вообще не имеющими отношения к каким-то заездам. Дед в Монте-Карло — вот о чем стоит подумать. Только через некоторое время до него дошли слова двух панов — перед ними тоже стояло по сто граммов, но вместо селедки они закусывали бутербродами с икрой.

— Два один первый заезд, — раздраженно сообщил сосед. — Ничего не поделаешь, должны были так прийти. Заплатят сорок злотых.

— У меня два один пять раз, — сообщил другой, рассматривая билеты. — Я играл еще два три, на фукса.

Лесю стало ужасно стыдно: как же, опозорил деда селедкой, не поддержал фамильной чести икрой. Надо поправлять положение. Вдруг ему послышалось что-то знакомое. Два один пять раз… Где-то он уже слышал это магическое заклятие?

Билеты в руке второго пана тоже что-то напоминали. Он заказал еще сто и бутерброд с икрой. Теперь можно спокойно и солидно послушать этих вот типов. Лесь оперся на буфет со стаканчиком чистой в руке и принялся рассматривать панов, поминая предка-игрока столь часто, сколь позволяли речевые возможности.

Двое разговаривали и не обращали на него внимания, потом подошел третий. Этому третьему сразу бросилась в глаза благостно-мечтательная физиономия стоявшего рядом незнакомого хмыря. Игроки на бегах не любят в чужом присутствии разглагольствовать о результатах ближайшего заезда. Третий тут же заподозрил, а не подслушивает ли их этот тип? — он слегка подтолкнул споривших приятелей, головой показав на Леся.

Один из игроков полез в карман и вытащил пачку билетов с зеленой надпечаткой. Лесь машинально повторил его движение и тоже достал пять идентичных билетов, как раз когда соседи на него смотрели.

Нет на свете игрока, который в такой ситуации не проникся бы делами ближнего. Трое невольно вытянули шеи к Лесевым билетам.

— У вас тоже? — поинтересовался один.

— Мой дед фортуну в Монте-Карло!.. — взвыл в ответ Лесь, радуясь возможности поделиться светлым настроением и светлой мыслью. И гордо помахал своими билетами перед озабоченными игроками.

Все трое вздрогнули от неожиданного рева и непонятных слов, но зеленые билеты притягивали их магнитом. Не комментируя информации о незнакомом дедушке, посмотрели увлекательные бумажки.

— Ну, есть два один. Фортуны вы не заработаете на этом… — покривился один из трех.

— Все-таки кое-что, — отозвался второй. — По сорок дадут.

— Сорок четыре, — поправил третий, посмотрев в окно. — Вывесили и уже платят.

— Надо получить, идем…

До Леся смысл сказанного все еще не дошел. Он оставил недопитую водку и престижную икру и поплелся за ними единственно потому, что одноразовое оповещение о предке в Монте-Карло не удовлетворило его. Надо бы обсудить тему подробнее, поскольку в данный момент любовь и дружба с тремя панами явно не достигла желанной крепости. Он встал за ними в очередь перед кассой, машинально сунул кассирше пять своих билетов и к вящему удивлению получил тысячу сто злотых. Опешил, потрогал деньги, ничего поначалу не соображая, и вдруг его озарило. Наконец-то он оценил подвиг деда!..

— Мой дед фортуну в Монте-Карло обуздал! — завопил он в пространство — трое уже удалились.

Плевать на отсутствие слушателей, когда на подходе интереснейшая мысль. Ха! Если мог дед, почему не может он!.. Явился сюда, чтобы все спустить, а уйдет с высоко поднятой головой! Вернет деньги, честь, и, кто знает, может, даже этот растраченный миллион!..

Дед ставил! Он, Лесь, тоже поставил и выиграл! А посему необходимо продолжать ставить! И выигрывать!..

Не вникая в хитроумные и сложные детали игры на бегах, он отправился в ту же кассу, где купил билеты раньше. В голове грохотала мощная мельница, заглушавшая всякие сомнения и соображения. У него и тени подозрения не возникло, что, вообще говоря, главное на бегах — лошади. Не предполагал даже, где эти лошади находятся и зачем они. Какие лошади, если с ним незримо присутствует удачливый дедушка из Монте-Карло.

Отдал кассирше еще пятьсот злотых, решительно повторив услышанное в буфете:

— Два три. Пять раз.

Гордый и взволнованный Лесь уже нигде не останавливался, а бродил по верхней галерее и ожидал натурального хода событий: вот сейчас случится нечто вполне закономерное, и он снова выиграет. Что и как случится, не имеет особой важности. Вдохновленный удачей деда Лесь никак не мог отделаться от наваждений зеленого стола, шарика, рулетки, сданных карт и прочего в том же роде. Звонок, сигнализирующий начало следующего заезда, обеспокоил его: вдруг да он пропустит нечто безумно важное. И машинально помчался за всеми, то есть в сторону беговой дорожки.

Лесь принялся внимательно всматриваться вдаль, а потому старт пяти «арабов» почти от самой трибуны не дошел до его сознания. Только когда лошади пробежали половину дистанции и оказались в досягаемости его взгляда, он сообразил — что-то мчится. Ему даже удалось опознать бегущие создания. Ну, конечно же, лошади! Ведь он играет на бегах! Поставил на каких-то лошадей, вот лошади и бегут, сейчас будут здесь, и выигрыш будет здесь!

До него даже начал доходить окружающий шум. Какой-то счастливчик, опершийся о балюстраду, смотрел в бинокль и комментировал забег для зрителей с невооруженным глазом. Все нервничали, напряжение передалось и Лесю, хотя до сих пор его олимпийское спокойствие явно раздражало окружающих.

— Пятерка ведет все время! — орал счастливчик. — Пятый ведет, за ним тройка, потом двойка!.. Тройка догоняет, нет, отстает!..

— А кто последний? Здорово отстал!

— Сейчас, минутку, единица!.. Единица, Калифат!

— Говорил я, Калифат последний!

— Идите к черту!!!..

— Ну, не томите! Что там на вираже?!

— Тройка впереди, пятерка вторая!..

— Так и будет: три, пять, увидите!.

— У меня двойка в трипле, — заорал кто-то.

Отчаянный и непонятный вопль потряс Леся, он навалился на спину стоявшего перед ним типа, рванул за рукав и тоже заорал:

— Говорите, ну!

Это был счастливый обладатель бинокля. Он изо всех сил старался вырвать рукав — материя трещала, рука с биноклем тряслась и уходила в сторону. Лошади неслись уже по прямой, Лесь по-прежнему дергал, а потому привилегированный зритель отказался от услуг бинокля и кричал на сей раз попросту и без мудреный словечек:

— Валет идет, Валет! Пятый второй!

— Черта с два! Двойка берет! Уже три два!..

— Двойка вырывается!

— Не поддавайся!!!..

— Валет, жми, Валет, жми!!!..

— Ну вот, два три!!!..

— Черт побери, три два ставил десять раз!..

Обалделый и почти протрезвевший от переживаний Лесь без сопротивления позволил отпихнуть себя в глубину. Два три!.. Два три было написано на пяти купленных им билетах! Выиграл! Снова выиграл! Сама судьба за него! Сама судьба направила в такое место, где он смог отстоять свою честь и достойно поддержать семейные традиции, заложенные дедом в Монте-Карло! Теперь он все отыграет и в ореоле славы появится перед недалекими сослуживцами! Бросит им под ноги этак по-мужски добытые деньги! Что там жалкое спортлото, в спортлото любой голодранец сумеет сыграть, а он единственный не убоялся когтей азарта, и вот, пожалуйста, — каков результат! Ладно, швырнет им больше, чем они ожидают, им всем и ей!.. Барбаре!..

Правда, гипотетический миллион, при всей своей наглой навязчивости, не очень-то поспешал, но доблестному приверженцу деда-игрока было теперь не до математических выкладок. О сумме выигрыша он узнал только при получении, ибо вся информация по радио или на табло ускользнула от его внимания. Стартовый порядок два три, оцененный в двести двадцать злотых, принес ему пять с половиной тысяч, таким образом, учтя растраченный капитал, он уже был на плюсе.

Всевозможные восклицания и крики Лесь запоминал очень избирательно, а потому в счастливой кассе ляпнул первое, зацепившее память, уточнив:

— Десять раз.

Подумаешь, стартовый порядок три два. Три два десять раз — последние слова, какие он случайно слышал, когда лошади пришли к финишу. Паршивая тысяча злотых, выброшенная на игру теперь, — жалкая мелочь в блеске грядущего миллиона. Как и каким образом можно выиграть миллион на ипподроме в течение дня, не занимало Леся, ибо он не намеревался раздражать провидение дурацкими вопросами.

Резкий поворот в жизненной ситуации, неожиданный скачок из пропасти на высоты, прямо-таки, героизма, блистательная и столь плодотворная смелость в азартной борьбе — все это потрясло его основательно и свело к нулю последствия потребленного алкоголя. Теперь уже сто граммов с селедкой, с икрой… какой икрой? — с устрицами!., были без надобности. Теперь в ушах гремели фанфары упоений, и даже зеленые столы и рулетка вылетели и пропали с глаз долой. И теперь на трезвую, геройскую голову он заметил, наконец, главные объекты внимания сотоварищей по борьбе: сперва лошадей в паддоке, а после — лошадей на беговых дорожках. Гордый, взволнованный, счастливый, он смотрел сверху на блестящие лошадиные крупы и даже понемногу начал соотносить номера на вальтрапах с номерами купленных билетов. Не понял лишь, почему этих номеров два: сие, без сомнения, означает одновременную ставку на двух лошадей, а ведь всю жизнь ему казалось, что ставят на одну лошадь и выигрывают, когда лошадь первая приходит к финишу. До сих пор ему не случалось бывать на бегах, и он понятия не имел о тайнах этого предприятия, а сейчас даже как-то стыдно спрашивать. Посему: уж если два раза выиграл на этих двойных лошадей, выиграет и в третий, и нечего забивать голову пустяками.

Лошади, переведенные с паддока на беговую дорожку, прошли пробным галопом и направились к старту. Человеческий табун переместился на другую сторону трибун. Лесь вышел на балкон, устроился у парапета, удобно облокотился и стал ожидать очередной победы.

Ждал долго — в очередном заезде стартовали двухлетки на дистанцию 1400 метров, а старт двухлеток всегда проблема сложная. В ожидании он жадно прислушивался к разговорам, наконец, заинтересованный техникой выигрыша. Кто-то убеждал кого-то:

— Конюшня придет, увидите…

Леся это не волновало ни в малейшей степени, ибо он просто не понял, о чем речь.

— Да какая конюшня, Полонез впервые идет на тысячу четыреста, — разозлился другой.

— Ну и что, увидите, придет!

— Почему он не пускает лошадей, все собрались?

— Да что вы, не все, одна в кусты ушла!

— А что там сзади? Посмотрите!..

— Единица… — информировал один из владельцев биноклей. — Стоит задом, и все тут, нет, уже подвел… Пошли!!!

— Фальстарт!!! — ухнуло одновременно, фанаты явно нервничали.

— Две вырвались! Одна еще бежит! Куда это она? Идиот!

— Скажите, кто вырвался вперед?!

— Тройка, Полонез!..

— Ну, вот вам и конюшня! Если вырвался, уже не придет!

— Конь в форме, прямо-таки летит! Должен прийти!..

Лесь тоже начал нервничать неизвестно отчего, ведь его успех обеспечен высшей силой. Его опекает сама судьба…

Второй фальстарт привел Леся в настроение, аналогичное настроению публики. А третий вообще доконал. Происходило что-то совсем непонятное, но рев на трибуне свидетельствовал о высшей степени беспокойства.

— Что за кретин пускает лошадей?!

— Да что вы, с двухлетками всегда так!

— Как лошадь может прийти, если трижды вырывается! Уже всю дистанцию пролетела!

— Пустит он их, черт побери, или нет?!

— Одна опять задом стоит! Это которая побежит задом?!

— Единица! То и дело портит старт! Поворачивают!..

— Пошли!!!..

— Кто?! Да кто же?!..

Лесь перекинулся через балюстраду, и, если бы его не прижимала сзади живая стена, вывалился бы на нижний этаж. Он всматривался в лошадей совершенно понапрасну — ничего разобрать не мог. Малейшегого понятия не имел, на каких лошадей ставил, а вопеж совсем его дезориентировал.

— Конюшня идет! Конюшня, три один!..

— Двойка берет сзади! Смотрите, три два будет!

— Пятерка летит от поля!..

— Полонез, жми! Полонез!

— Не успеет!.. Уже три пять!!!

— Три пять…

— Ну, и где ваша конюшня?!

— Двойка уже третья, смотрите, а ее вообще в расчет не брал!..

— Три пять! Ну, выплата будет! Все ставки делались на конюшню!..

Лесь у своей балюстрады полностью обалдел. Перед ним около судейской кабины на табло красовались номера три и пять. А он поставил на три два… Так что же, он проиграл? Это невозможно! Вот тебе и на: судьба холила, опекала, сулила миллион! Где этот миллион?!

Видать, самым очевидным образом судьба оскорбилась пренебрежением Леся к ее манипуляциям и подкачала. Несчастная игрушка судьбы не очень-то понимала, что теперь делать. Требовать проверки? Или повтора заезда?.. Минуточку, а ведь одну лошадь он угадал… Так может, выиграл половину?..

Рядом с Лесем сидел на стуле некий господин и опирался подбородком о балюстраду: вся фигура его выражала полную безнадежность. Лесь взглянул на него внимательней и снова ощутил нечто вроде родства душ. Он достал свои билеты и ткнул их под нос разочарованному господину.

— Скажите, пожалуйста, а это что такое? — спросил Лесь очень грустно, ибо жестокие сомнения одолевали его.

Тот посмотрел на билеты, потом на Леся, снова на билеты и проявил вялый интерес. Потом высказался коротко и ясно:

— Макулатура.

— Значит, я проиграл? — в голосе Леся зазвучал целый регистр: возмущение, недоверие, отчаяние, глубочайшее изумление и столь же глубочайший ужас. Господин взглянул на него повнимательней, принюхался со знанием дела и, опять впадая в хандру, заключил:

— По морде!!! Я тоже. Все.

И взгляд его бесцельно устремился в пространство.

Лесь понял: надо оставить в покое человека. Но слово «все» его несколько приободрило — он-то проиграл еще не все. И снова пробудился дух деда-игрока, несколько усыпленный последними эмоциональными передрягами. Если еще проиграно не все, надо играть дальше! Будем играть! Будем… сразу отыграемся…

Но оберегающее безумцев милосердное провидение позаботилось двумя способами спасти устремившуюся к гибели жертву. Во-первых, Лесь попал на бега лишь на четвертый заезд, в коем еще не успел принять участия. Выиграв в пятом и шестом заездах, проиграв в седьмом, он имел впереди всего два заезда. И тут провидение весьма просто не позволило Лесю истратить на них больше двух тысяч злотых.

Ему не пришло в голову ставить на несколько комбинаций, и никто, по счастью, этой золотой мысли ему не подсунул. Высоко подняв штандарт дедовой чести, Лесь пренебрегал ставками ниже тысячи злотых, и, если бы ставил не на один, а на несколько стартовых порядков, спустил бы все до последнего гроша. Благодаря же опеке высших сил, он избавился лишь от балласта в три тысячи, а остальное сохранил.

Когда он одним из последних уходил из этого вертепа, его разум уже более или менее функционировал. Эмоциональная болтанка отрезвила его окончательно. Он пересчитал оставшийся капитал — четыре тысячи двести злотых, — удивился несказанно. В этих жутких последних заездах, казалось, он проигрывал колоссальное состояние, некие родовые имения, деревни, дворцы, приданое жены… Собственная судьба тесно переплелась с судьбой деда в Монте-Карло. Дед, возможно, обладал земельными угодьями, его жена, то есть, видимо, Лесева бабушка, без сомнения, имела приданое, жена самого Леся, напротив, не имела ничего. И прекрасно, что не имела, имей она хоть что-нибудь, Лесь всенепременно проиграл бы все!

Испытывая нечто вроде неясной благодарности господствующему строю, Лесь шел себе пешком и размышлял. Высокое безумие, охватившее его в рыбном баре, позволило отыграть доверенную сослуживцами сумму. Мало того, сколько у него теперь?.. Теперь… Двести злотых пропиты, черт с ними. И все-таки у него тысяча восемьсот in plus. Теперь бы только еще одно чудо. Если проклятые неотосланные купоны не выиграют больше имеющейся наличности, он сможет эту постыдную историю скрыть от окружающих и спасти честь. Не прослывет растратчиком или идиотом, смело сможет смотреть людям в глаза… Надо срочно послушать результаты этой сволочной забавы для кретинов!

Преисполняясь то надеждой, то беспокойством, Лесь спешил в родимый дом, совсем не предчувствуя сюрпризов.

Роль графа основательно взбудоражила Леся. Его давние чувства по новой вспыхнули в душе. Огонь, правда, несколько поумерился, и нежная страсть несколько изменила форму и выражение. Руины замка вызывали разные романтические ассоциации, и перед глазами графа возникали картины всевозможных героических подвигов. Вот в башне томится прекрасная кастеланна, и спасает ее из беды влюбленный рыцарь, вот бородатые разбойники нападают на даму в карете, вот на сорвавшегося с цепи медведя или тигра бросился с копьем мужественный оруженосец, а вот поединок на ристалище… Призер на турнире, влюбленный рыцарь, атаман разбойников и мужественный оруженосец — у всех одна физиономия, которую Лесь имел возможность часто созерцать в зеркале.

Но, увы! Башня лежала в развалинах и ни в малейшей степени не годилась для темницы; тигров здесь не сыщешь, хоть тресни; насчет разбойников тоже было плоховато — местные хулиганы, вялые растяпы, при всем желании не могли их заменить. Пошлая действительность не имела нужного реквизита, и, хочешь не хочешь, Лесь ограничивался мечтами.

Работы по обследованию подходили к концу. На закате солнца активность замирала: в неосвещенном замке сумерки спускались раньше и затрудняли обмеры. Барбара, Каролек, Януш и Бьерн отдыхали на опушке рощицы неподалеку от городка и поедали помидоры в ожидании Леся, который получил задание отдать камеру от мотороллера на вулканизацию. Перед ними на пологом склоне тянулся весь в цветах лужок, а на лугу пасся молодой бычок.

— Чтобы тут развернуть туризм, нужен солидный капитал, — разглагольствовал Януш, посыпая солью помидор. — Гостиница в замке, бассейны, экскурсии в старые рудники, представляете, как все это можно разрекламировать?

— Бассейнами никого не удивишь, — вяло ответил Каролек. — Гостиница в замке и рудники — это уже кое-что…

— У них, может, и не черта нету, а рекламируют, — прервала Барбара. — И люди ездят. Разве у нас умеют показать как надо. Нам бы шустрягу по рекламе — и полный вперед!

— Да, вообще, тут надо мозгами пораскинуть, — заметил Каролек. — Говорят, один американец учинил себе свадьбу в Яновце. Так вот, бросить повсюду клич: свадьбы в польских замках — самые радостные, самые фундаментальные!

— И драть за это чудовищные деньги, иначе наверняка почуют подвох…

— Весь объект окупится за два-три года, а дальше — чистая прибыль. Представляете? Выигрываем борьбу за туризм, получаем заказы на ближайшие десять лет, всеобщее развитие строительства…

— А рекламщика где возьмем? — съязвила Барбара.

Вспыхнувший было энтузиазм вдруг увял, как сорванный цветок. Каролек запихнул в рот целый помидор и обиженно забормотал что-то невразумительное. Януш недовольно пожал плечами.

С противоположной стороны лужка показался Лесь. Отдал камеру и теперь медленно шествовал к друзьям, весь поглощенный сценой бегства на вороном скакуне с кастеланной в объятиях. Гнался за ними отвратительный кастелан.

— Пасется-то он пасется, а ведь запросто в башку что-нибудь встрянет… — проворчал Януш…

Барбару и Каролека удивило это замечание. Лесь шел, правда, медленно, склонив голову, но в такой позиции он вряд ли бы дотянулся губами до травы. И не было никаких оснований считать, что он в данную минуту пасется.

— Почему это он пасется? — спросила заинтригованная Барбара.

— Ну, а что он делает? Не видишь разве — жует себе да жамкает.

— А я не вижу, — запротестовал Каролек. — Идет себе и ничего не рвет.

Теперь уже Януш удивился.

— Одурел ты что ли? Зачем рвать? Нормальный непосредственный контакт морды с травой.

Барбара и Каролек вытаращились на Леся, решив, что просмотрели какие-то его жесты.

— По-твоему, он жует траву? — недоумевала Барбара.

— Чушь, — фыркнул Каролек. — Идет отключенный, даже не наклоняется. Видать, помидор в голову ударил — фантазирует на ходу.

Януш оторвал взгляд от бугая и удивленно уставился на Каролека.

— О чем это вы? — подозрительно спросил он.

— Да о Лесе. Идет себе и на траву ноль внимания…

— А, о Лесе! Так я же про быка!..

Бык пасся спокойно, словно барашек. Лесь был уже в центре лужка и подходил к быку все ближе. Досужая компания наблюдала за ним с любопытством.

— Отважный малый этот Лесь, — удивился Каролек.

— Да что ты? Он просто не видит быка…

— Тихо, — шикнула Барбара. — Может, они просто не видят друг друга.

— Кажется, быка надо схватить за хвост у основания, дернуть, перевернуть, тогда он свалится и не встанет, — оживился Януш.

— Будет лежать, даже если отпустить? — любопытствовал Каролек.

— Если бы. Без посторонней помощи так и надо сидеть и держать годиков пять.

— Этого, который за хвост, или самого быка?

— Ну, тут уж более или менее безразлично.

— А ты в случае чего схватишь быка за хвост?..

Януш посмотрел на интервьюера и постучал пальцем по лбу. По-прежнему задумчивый Лесь продефилировал до середины лужка. Бык поднял морду и посмотрел на него. Даже на расстоянии нескольких десятков метров был заметен не слишком доброжелательный взгляд.

— Этот animal[12]. Добра есть? — спросил вдруг Бьерн, прислушиваясь к разговору с большим вниманием.

— Не очень… — буркнул Каролек.

— От человека зависит, — пояснил Януш. — Его лучше всего зажарить и съесть.

— Сейчас? — удивился Бьерн.

— Сейчас, пожалуй, нет, — сказал Януш без иронии.

Уже несколько минут бык перестал щипать траву и жевать. Он следил за Лесем, наклонив рога и напружинив корпус. Лесь махнул руками — левой перед собой, а правой, как бы что-то отгоняя сзади. Группа наблюдателей замерла.

Странный жест самым очевидным образом не понравился быку. Неожиданно он пригнул голову, засопел, отфыркиваясь, и стартовал. Земля и трава вместе с вырванным без усилия колышком фонтаном взвилась в небо. Лесь услышал за собой топот погони ревнивого кастелана и невольно пошел побыстрей.

Наблюдатели мгновенно вскочили на ноги. Резкие жесты и крики, по-видимому, разозлили быка окончательно — он набрал скорость. Лесь поднял голову и, удивленный энтузиазмом сослуживцев при его появлении, даже остановился. Опасность с тыла пугающе нарастала.

— Беги!!! — орал Януш. — Беги! Боже!!!

— Оглянись!!! — вопил Каролек, исполняя какой-то дикий танец.

До Леся, наконец, что-то дошло. Он оглянулся: за ним мчалась яростная гора, сверкающая злобными глазками. Он замер на мгновенье и сразу же рванул бешеным галопом двумя метрами впереди бугая. По счастью, побежал чуть наискосок, и чудовищу пришлось изменить направление. Выиграв таким манером несколько метров, Лесь отчаянно мчался вперед, топая почти так же, как бык. Кастеланны и скакуны тут же вылетели из головы, на миг промелькнули корриды и тореадоры, после чего все исчезло, кроме панического страха.

— Убьет же его! Боже, убьет! — трагически стонала Барбара. — Чего вы стоите, делайте что-нибудь!!!

Упрек был совсем не по делу. Никто из присутствующих не стоял. Все скакали, размахивали руками, топали ногами, бегали по кругу, стараясь отвлечь от Леся внимание разъяренного бугая. Казалось, ничто уже не спасет его, чудовище пыхало буквально за его спиной. И тут несущийся Лесь попал ногой в кротовую яму и растянулся, проехав на животе по земле. Бык пролетел над ним добрых метров двадцать, уперся, развернулся и помчался опять.

Однако взбудораженный дикими воплями друзей Лесь успел вскочить, тоже молниеносно повернулся и рванул в другом направлении — прямо к ним.

Рощица, где на опушке отдыхало трудовое общество, была небольшая, из молодой поросли. Тоненькие березки и сосенки не давали возможности влезть на безопасную высоту. Пдовда, был некоторый шанс, что рощица немного задержит азартного зверя. Прежде чем запыхавшийся, бледный от ужаса Лесь добежал до первых кустов, вся группа в панике разбежалась, скрываясь за стволами понадежней.

Бугай на опушке и впрямь остановился. Бешеным, налитым кровью оком повел вокруг, увидел много несимпатичных ему существ, фыркнул злобно и пошел вслепую.

— Януш, берегись!!! — орал согласный хор.

Януш исполнил грациозный пляс вокруг молодой березки.

— Барбара!!!.. — отчаянно завопили через минуту.

— Господи, когда-нибудь он выдохнется?! — стонал Каролек, отбрасываемый центробежной силой от спасительного ствола, вокруг которого он вращался в седьмой уже раз.

— Это очень… О Боже!!! Зверски сильное животное!.. — скулил Януш в ответ.

Вся группа с небывалой живостью играла во что-то вроде скоростных пряток, передвигаясь при этом какими-то кенгуриными прыжками. Разве что игра никого не веселила, поскольку бодрый бугай и не собирался прекращать охоту. Бежать из маленькой рощицы было совершенно бесполезно: между ней, дорогой и первыми постройками лежало открытое пространство.

— И как это ему в башку стрельнуло, что быку неизвестно, что может прийти в башку, — замысловато ругался Каролек в адрес Януша. — Надо же сказануть!..

— Лови его!!! — надрывалась Барбара. — За хвост!.. И крутани!..

— Сама лови! — гневно отпыхивался Януш. — Черт, и чего этот скот во мне усмотрел?!!

По неизвестным причинам бугай оставил в покое Леся и атаковал Януша. В отличие от резвого быка группа всякой резвости лишилась. Надежда постепенно сводилась к нулю: видимо, до самого конца света они обречены торчать в проклятой рощице в обществе упорно атакующего чудовища.

И вдруг совершилось чудо. На лужке появился немолодой абориген в мятой шляпе и с веточкой в руке. Спокойно и лениво он пересек пастбище и, с интересом глядя на игры среди деревьев, подошел к быку.

— Ну, ну, малец, — пожурил он чудовище с некоторым неудовольствием. — Иди сюды, малец. Не беги. Ну же, ходь сюды.

Осатанелый зверь вдруг удивительно присмирел. Потрясенные работники умственного труда, ожидавшие кровавого побоища, так и замерли кто где стоял. Хозяин поднял волочащуюся за быком веревку с колышком.

— Зачем животное раздразнили, — упрекнул он. — Ну да ладно, ему полезно малость побегать…

И ушел обратно через лужок, а покорное, словно барашек, чудовище потянулось вслед, провожаемое пятью парами полных ужаса и недоверия глаз.

Точнее говоря, лишь четыре пары глаз выражали ужас. Пятая пара контрастировала с ними блеском первобытного восхищения. Пятая пара глаз принадлежала Бьерну.

— Прекрасна край, animals, прекрасна драка! — восторженно выкрикивал он, возвращаясь домой вместе со всей группой, едва передвигающей ноги. — Я говорю мои friends! Каникулы в Польша!

Когда он, наконец, умолк под фонтаном, из всех его восклицаний удалось выжать следующее резюме: польские бои с быками значительно интересней испанских. А разводить и пасти на лугах диких, нападающих на туристов животных он признал удачным и оригинальнейшим замыслом. В тот же самый вечер он засел за письма ко всем своим знакомым, не скрывая, что хочет всячески рекомендовать страну, где можно предаться свежим, бодрящим, необыкновенно занимательным развлечениям.

Энтузиазм Бьерна весьма заинтересовал компанию. Группа как раз кончала обследование и обмеры останков барочного камина.

— А знаете, это не так глупо, — провозгласил Януш, разбудив эхо в зале, называемом некогда рыцарским. — Этот бык сделал нам неплохую рекламу. Кстати, где Бобик?

— Пишет пригласительные письма, — ответил Каролек. — Я его уговорил накатать их побольше. Я тоже считаю, это лучше, чем все потуги нашего туристического бюро. Официальным рекламам они не верят, а вот если кто-нибудь ихний лично напишет, так пол-Европы сюда кинется.

— Хорошо бы получить заказы еще до окончания строительства, — размечталась Барбара.

— Хорошо бы, да сколько это еще будет тянуться, — поморщился Януш. — Боюсь, к тому времени они уже все позабудут.

— А могли бы начать приезжать…

— Сюда?!..

— Нет, куда-нибудь еще. Валюта нам пригодится. Вообще-то я не знаю, может, одного бугая маловато. Может, еще что-нибудь организовать! Кабанов, к примеру, или еще что?..

Все взгляды невольно устремились на Леся, который от возмущения даже бросил рисовать эскиз деталей камина.

— Вы что, одурели? Откуда я вам кабанов достану?

— А бугая откуда добыл? — парировал Каролек. — У тебя всегда выкаблучивается черт-те что! Ну-ка, пошевели мозгами. Если не кабанов, так еще что-нибудь.

Лесь недовольно пожал плечами, сравнил свой эскиз с оригиналом, и вдруг ослепила его неожиданная мысль: а в самом деле, сколько перемен за последние два года! Постепенно, шагами, а может, прыжками преодолел он огромный путь! Его уже не считают балдой и позором мастерской, недоделанным безвольным придурком. Напротив, вся группа взирает на него с уважением, надеждой, восхищением, от него ожидают важных инициатив… Что бы он ни сделал, все теперь кажется ценным, интересным, полезным…

И сейчас от него требуют великой и замечательной идеи, способной принести пользу всей стране, обогатить государственную казну и приумножить славу отечества. Кабаны?.. Кабанов нет, однако, надо что-то придумать! Нельзя же подвести доверяющих ему коллег!

Он поднял голову от эскиза и взглянул на друзей, вдохновленный еще не слишком-то отчетливой мыслью.

— Подземелья, здесь есть подземелья…

С минуту помолчали.

— Кабаны опасны, — Януш все еще продолжал обдумывать тему кабанов. — Когда у свиней потомство, они кидаются на всех.

Барбара и Каролек ошеломленно молчали. Понимали, видно, Януш все еще думал про кабанов и диких свиноматок, но ведь Лесь начал про подземелья — под замковыми подвалами. Картина подземелий, где дикие свиньи пестуют поросят и бросаются на всех, лишила их голоса.

Лесь взглянул на Януша бессмысленным взором.

— Да они старые, — ответил он неуверенно. — А вообще-то, при чем здесь потомство?..

— Потомство, — нетерпеливо объяснил Януш. — Подсвинки. Не знаю, бывает ли потомство у старых, но ведь есть же и молодые дикие свиньи!

Теперь Лесь ошалел. Барбара и Каролек переглянулись.

— Один из них спятил, не знаю кто, — озаботилась Барбара.

— А мне, сдается, оба, — убежденно констатировал Каролек.

— В чем дело? — удивился Януш. — Речь шла про кабанов? Шла. Так подсвинки. Подсвинки у диких свиней, вы же сами хотели кабанов…

— Да нет же, о подземельях уже речь, — запротестовал Лесь, и Януш посмотрел на него изумленно.

— Подземелье… — начал Каролек.

— Свиноматка… — начал Януш.

— Господи, спаси! — безнадежно воскликнула Барбара.

Через несколько минут недоразумение разъяснилось.

Оставили проблему кабанов за неимением таковых и углубились в раздумья на предложенную Лесем тему.

— А откуда ты знаешь, что здесь есть подземелья? — поинтересовался Януш. — Мы еще подземельями не занимались.

— Да слышал кое-что. Говорил мне тут один. Пастух из госхоза, очень старый. Есть, говорит, подземелья, ведут до старого рудника, когда-то давным-давно там держали узников, кто-то даже жену замуровал.

— А зачем? — полюбопытствовал Каролек.

— Точно неизвестно. Есть две версии. По одной жена была страшна, как смертный грех, и больная, а этот хотел от нее избавиться, а по другой все наоборот. Молодая и красивая, на него плевать хотела, а на поклонников клевала.

— Грубиян, — буркнула Барбара. — По любой версии.

— Грубиян не грубиян, а мысль хорошая, — сказал Януш. — Кто это придумал?

— Не знаю, — ответил Лесь. — Не я и не пастух из госхоза. Так, поговаривают.

— Откуда пастух-то свалился? — спросил Каролек.

— А он меня развлекал, пока я декорации делал. Симпатяга.

На коротком совещании согласно, даже с восторгом, решили обследовать все, что удастся, под подвалами. Зрелое размышление показало: только на редкость подлинные, мрачные и некомфортабельные подземелья могут привлечь капризных, избалованных и не в меру требовательных валютных туристов. Экскурсия в подземелья, где на каждом шагу можно сломать ногу, заблудиться или получить по голове обломком с осыпающегося свода — это, вне всяких сомнений, острое ощущение для пресыщенных, свихнутых от благосостояния капиталистов.

— А помимо всего прочего, у них там ерунда, а не подземелья… — презрительно заявил Лесь. — Спустятся в погреб, ну, малость, влажные стены, ну что-нибудь каплет, тоже мне… Даже заблудиться негде, везде свет, не говорю уж об уборных… А вот у нас!

— Еще не знаем, что у нас.

— Ну так узнаем!

— Найти бы только вход, — вздохнул с надеждой Каролек. — Дальше все пойдет само собой…

Длительные, настойчивые и значительно более тщательные, чем того требовало обычное обследование, поиски в погребах растянулись надолго. Зав мастерской полагал, что группа уже давно должна закончить работы на месте и вернуться в бюро. Но понапрасну он слал тревожные письма и телеграммы, понапрасну грозил не высылать больше зарплату. В ответ дождался Бьерна, объяснения которого усилили его беспокойство.

Бьерн лучился восхищением и рассказывал бесподобные вещи. В его сообщениях таинственные, мрачные покои и бои с быками перемешались со скелетами красавиц и каким-то старым человеком, совершенно заву неизвестным.

Привезенные оттиски и планы неизменно свидетельствовали, что группа выполняла обследование добросовестно, тщательно и успешно закончила все работы.

— И чего они там возятся? — нервничал зав мастерской, терзая главного инженера. — Вы там были, пан Збышек, что там — развлечений много? Почему они не возвращаются? И какой-то старый человек?

— Понятия не имею, — задумался главный. — Ничего там нет. Маленький городок и госхоз. Ох, сдается мне, что-то опять надумали…

При вторичном допросе Бьерн подтвердил прежние показания.

— Очень старый человек, — сказал он и повторил это неоднократно на разных языках. — Одна дама, красавица молода, она есть скелет. Он знает. Старый человек. Она подземелье, скелет.

Таинственные подземелья снова перевернули все вверх ногами, на сей раз у зава и главного. Телефонный разговор с Янушем, который что-то пытался объяснить сперва про кабанов и диких свиней с подсвинками, потом про подземелья, лишь увеличил полное замешательство. Зав абсолютно растерялся: надо включить в проект кабаний заповедник или замковые подземелья. Главный не проявлял большой охоты уточнить ситуацию. После долгих разговоров, дерганий и домыслов порешили снова провести инспекцию на месте.

В субботу пополудни зав выехал своей машиной, захватив главного инженера, который вопреки обыкновению оставался замкнут и молчалив. Зав мастерской все более нервничал и всеми силами старался не думать о предстоящей встрече и предстоящих сюрпризах…

Люк в подземелье обнаружили в самом глубоком подвале. Одна из каменных плит зашаталась. Наступил на нее Лесь, и Каролек в последний момент успел спасти его от падения в темную пропасть. Плиту перевернули и укрепили камнями, старательно обезопасив люк.

— А что бы тут могло быть? — размышлял Каролек, освещая глубокий черный провал шахтерской электрической лампочкой на длинном шнуре, подключенной к автомобильному аккумулятору, взятому на время в местной машинно-тракторной станции.

— Как это что? Подземелья, разумеется, — удивился Януш. — Что за глупый вопрос?

— Я не об этом. Что бы тут организовать в будущем? Как использовать? Все в прекрасном состоянии, сами видите, чем глубже, тем лучше сохранилось, и чего пропадать будет? Что бы тут устроить?

— Винные погреба, разумеется, — безапелляционно заявил Лесь. — Само напрашивается.

И в самом деле, помещение когда-то использовалось как винные погреба. В одной стене даже было вмуровано несколько огромных бочек.

— Не знаю, — засомневался Каролек. — По мне так лучше оборудовать подземное казино. Здесь и вон там только немного расширить проход. Рулетка и всякое такое…

— И невезучим сразу головой вниз — вот сюда? — усмехнулась Барбара, показывая провал под камнем.

— Да, он прав, — вздохнул Януш. — Для казино здесь подходящая атмосфера. А что толку, все равно не дадут согласия. Надо уж остановиться на винных погребах.

— А там внизу что?

— Посмотреть надо.

— А это не опасно? — забеспокоился Каролек. — Туда надо спускаться с какой-нибудь техникой безопасности. Снаряжение всякое, больше людей, и вообще это уж дело исполнителя.

— Только теоретически, — возразила Барбара. — А на практике мы знаем, как бывает. Начнется волынка — переписка, разрешения, подтверждения, в ход пойдет вся бюрократия, и, черт его знает, что из всего этого выйдет. Если хотим чего-нибудь добиться, должны ткнуть в нос готовый материал. Подземелья никак не учитывались, а если мы сами не сделаем, их не используют. А я считаю, хотя бы один проект надо довести до конца! Хватит халтуры! Раз уж начали, доделываем все!

Благородный энтузиазм Барбары не остался без резонанса.

— Прямо-таки революционный порыв, — буркнул Януш. — Но в общем ты права, конечно.

— Еще бы не права. Пока нас этот самый порыв не одолеет, все так и будет идти шаляй-валяй! — воодушевилась Барбара.

— Надо основательно подготовиться, — Каролека уже обуяла решимость. — Веревки, свет, запас продовольствия.

Уже на следующий день в подвале собрали все необходимое. Снаряжение состояло из четырех электрических фонариков с запасными батарейками, двух мотков шнура толщиной чуть не в корабельный канат, одной кирки, одного большого молотка, пачки средней величины погребальных свечей, двух килограммов колбасы, десяти плиток шоколада, килограмма кускового сахара, двух термосов с кофе, восьми бутылок газированной воды, пачки школьных мелков и подобия веревочной лестницы длиной в три метра.

— А зачем ты погребальные свечи купил? — полюбопытствовала Барбара. — Думаешь, мы туда с концами загремим?

— А они восковые, — Каролек помогал Янушу закрепить веревочную лестницу. — Восковые свечи лучше, а других восковых не было. Не майся предрассудками.

Четверо первопроходцев по очереди, с некоторым трудом, спустились по веревочной лестнице. В свете свисающей сверху шахтерской лампочки виднелся коридор с каменным сводом, ведущий куда-то вдаль.

На стене большая стрела указывала направление.

— Ничего себе древность, — пожал плечами Януш. — Не более пятидесяти лет. Интересно, кто и чем здесь занимался?

Никто не успел ответить: сверху раздался глухой грохот, так что дрогнули стены. Шахтерская лампочка раскачивалась. Четверо посмотрели вверх и замерли от ужаса.

Каменная плита, закрывавшая люк, упала в свое гнездо. Выход был закрыт.

— Как это случилось? — спросил Каролек, помолчав.

— А не пнул ли кто-нибудь?.. — поежился Лесь.

— Что ты? Там же никого нет!

— Стержень вылетел, — Януш поднял толстый железный заржавленный болт, упавший сверху вместе с обломками. — Плита раскрошилась. Поворачивалась на этом стержне. С другой стороны, наверно, что-нибудь есть аналогичное.

— А лампочка не погасла! — удивился Лесь.

— Чего ей гаснуть — шнур не порвался, вот и не погасла. Хоть свет, слава Богу, есть.

— И что теперь? — Барбара тревожно, как и все остальные, рассматривала роковую плиту. — Удастся открыть?

— Черт знает что, — пробурчал Януш. — Если приподнять снизу, может, и сдвинется. Сейчас попробую. Кароль, придержи лестницу.

Веревочная лестница висела вместе с лампочкой, прижатая плитой. Януш влез по лестнице и нажал изо всех сил. Лестница оборвалась.

— Давай-ка на нас обопрись, — предложил Лесь, когда Януш и Каролек поднялись с земли.

— Бесполезно, — мрачно ответил Януш. — Плита и не шевельнулась. Без этого болта не пойдет.

— Ну и дела! До конца дней, что ли, здесь торчать?

— Ладно, попробуем…

После четверти часа усилий всякая надежда выйти из подземелья погасла. Четверка беспокойно переводила глаза друг на друга. Каролек прервал, наконец, молчание:

— Что делать?

— Кажется, ты в самый раз купил погребальные свечи, — вздохнул Лесь.

— Идиот, — отрезала Барбара. — Хочешь не хочешь, а придется искать другой выход. Ты же сам говорил: пастух утверждает — есть выход через рудник.

— Рудник, сдается, давно завалился ко всем чертям. Но ничего не поделаешь. Идем! — распорядился Януш.

— Нам даже направление указано.

— Фонарики погасить. Держать только один. Черт знает, сколько придется топать…

— А не остаться ли нам здесь и спокойненько подождать, пока разыщут? Еще заблудимся в этих катакомбах…

— Через триста лет обнаружат наши скелеты, — запричитал Лесь. — Ни одна живая душа не знает, куда нас понесло.

— Дурак, Бобик знает.

— Бобика нету.

— Есть. Уехал на несколько часов и тут же обратно. Увидит, нас нет, забеспокоится. Организует поиски…

— Когда? Через неделю?

— Ну и что? Еда есть, вода есть…

— И будем тут сидеть, как дураки, целую неделю, лучше уж с толком использовать время!

После краткого обмена репликами решили идти. Отмечать путь, следить за временем, в случае чего, вернуться. Выбитые в стене стрелы внушали некоторую надежду. Разделили провизию, снаряжение и двинулись в путь.

Подземелье на диво прекрасно выглядело. Длинный коридор привел к колодцу с вбитыми в стенку железными скобами, на дне колодца начинался новый коридор, круто уходящий вниз, а в конце его уткнулись в каменную лестницу.

— Так и до центра земли недолго, — хмыкнул Лесь.

— Ведь мы были на холме. Раз надо идти понизу, идем понизу, — заявил Каролек. — Чего летите, как на пожар, я не успеваю!

Януш, шедший первым, несколько замедлил темп. Каролек мелком подчеркивал выбитые в стене стрелы, чтобы, в случае чего, легче было возвращаться.

— И влаги совсем нет, странно, — отметил Януш. — И воздух свежий… Нетипичное подземелье!

Барбара самодовольно улыбнулась.

— Говорила же, — шикарно можно оборудовать.

— Слушайте, а где же скелет? — спросил Каролек.

— Какой скелет?

— Этой самой, ну, неверной жены. Коли замуровали ее под замком, мы, верно, прошли то место?

— Черт его знает. Сообрази хорошенько, скелет-то в стене замурован. Нам сейчас только и дела стены простукивать, найдется когда-нибудь.

Каменные ступени кончились. Коридор сузился. Януш вошел первым в какое-то помещение, посветил и замер на месте. Идущая следом Барбара налетела на него.

— Ты чего… — и вдруг замолчала.

В небольшом помещении, узком и тесном, устрашенная группа уставилась на белеющую у стены кучку костей и нарисованный сверху на каменной стене череп.

— Вот тебе и на… — прошептал Януш.

Еще немного помолчали.

— Здесь, верно… — заплетался Лесь. — Верно, та жена, которая…

— Ничего себе, жена, — саркастически бросила Барбара и зажгла свой фонарик, осветив кости. — По моему скромному разумению, обыкновенные свиные ребрышки…

— Что?!

— Ребрышки свиные. А рядышком косточка от свиной ножки. У человека таких костей не бывает.

Атмосфера явно разрядилась. При ближайшем рассмотрении кучка костей утратила свою кошмарную символику. На череп перестали обращать внимание.

— Не знаю, кто тут сожрал ребрышки и ножку, но эффект хорош, — восхитился Каролек. — Если что, череп можно оставить и рассказывать: вот здесь и найден, мол, скелет преступной жены. Или какого-нибудь узника. Смотрите, железяки какие-то… Узник умер с голоду, прикованный к стене…

— Тоже мне, цепи-кандалы, — поиронизировал Януш. — По-моему, самый обычный шлямбур. Я еще не слыхивал, чтобы узников шлямбурами приковывали…

— Не мелочись, — разозлилась Барбара. — Кароль прав, по ходу дела сотворим легенду замка. Непременно преступная жена и вечный узник, и не влезай с реалистичной своей башкой! Пошли! Куда?

Из помещения было два выхода. Немного поискав, обнаружили на стене стрелы. Коридор под прямым углом свернул, и группа снова задержалась, удивленная следующей неожиданностью.

Вдоль коридора шла толстая чугунная труба, исчезавшая в стене. Януш с досадой поглядел на нее.

— Все понятно. Помните, этот водопровод до самого замка? Мы еще почему-то отказались искать его на месте…

Труба тянулась довольно далеко. Потом, видать, расхотела опускаться к центру земли и свернула влево, а группа двинулась направо. До сих пор удобное, сухое и довольно обширное подземелье вдруг превратилось в трудно проходимый, тесный коридор.

— Пока что все было слишком комфортно, — пыхтел Януш, на четвереньках пролезая через завал из окаменелой земли. — Кажется, теперь мы увидим настоящее подземелье!

— О Боже! Посвети малость назад! Башкой ударился! — взмолился Каролек.

— Не бейся головой в потолок, тут может обвалиться, — предостерег Лесь, зацепился за что-то и рухнул вниз с земляной кучи руками вперед. Руки въехали в какую-то вонючую склизлую грязь.

— Господи! — взвыл он. — Тут такое… Такое дерьмо…

Все вернулись. Со стены скатилось несколько камней.

— Перестаньте валять дурака, а то и в самом деле обрушится, — нервничала Барбара. — Боже, откуда это несет?..

— Да Лесь тут… — начал Каролек, но сам поскользнулся и плюхнулся рядом с Лесем. — Мать честная, ну и ну… Куда это мы вляпались?

— Да тут было…

Вонючая грязь сосредоточилась небольшими лужицами на довольно большом расстоянии. По очереди поскользнулись Барбара и Януш. Беспокойство росло, росла и влажность. По стенам уже стекали ручейки, а под ногами чавкала жижа, когда в свете фонаря Януш увидел завал, преградивший дальнейший путь. Перед завалом зиял черный колодец, отвесно обрывающийся вниз.

— И что теперь? — безнадежно спросил Каролек.

Януш посветил вниз, пытаясь заглянуть в колодец.

— А я знаю? Или лезем, или возвращаемся.

— А какой дорогой возвращаемся? Через эти вонючие…

— Ну, а как? Знаешь другую дорогу? Тоже мне, чистоплюй, от нас уже и так несет, как из…

— И какой смысл возвращаться — ведь выхода-то нет, — подавленно размышляла Барбара. — Знаете, сколько мы уже шляемся? Почти шесть часов!

— А, — оживился Лесь. — Вот почему я такой голодный!

В темноте он не заметил иронических глаз своих спутников. Голод в такой обстановке — чушь какая-то. Однако вскорости его замечание нашло-таки сочувствие.

После раздумий и тщательного обследования колодца решили продолжить экспедицию. Сумели даже привязать веревку.

— Я спущусь первым, — потребовал Януш. — Вы ждете, пока не крикну.

— Только уж кричи потише, — взмолилась Барбара.

— И без тебя все обвалилось. Крикнешь, вообще конец.

— Ладно, дерну веревку трижды.

— А не перекусить ли нам сперва? — осведомился неуверенно Каролек. — Неизвестно, что внизу…

Продукты в виде колбасы, шоколада и газированной воды съели, сидя на краю черного провала и опустив туда ноги. К термосам с кофе Барбара не разрешила прикоснуться.

— Неизвестно, что еще будет, — многозначительно напомнила она. — Кофе — на черный день.

— Еще чернее, чем теперь? Ничего себе, — меланхолически вздохнул Лесь.

— Да, хорошенькое местечко мы отыскали для пикника, — заметил Каролек.

— Надо было всякий разум потерять — сюда переться, — проворчал Януш. — Дотопали бы до водопровода — и обратно.

— Кто же знал, что плита завалит выход…

Обвязанный одной веревкой Януш опустился по второй, на которой узлы распределили через каждые полметра. Три рывка дали знать, что дорога свободна, подтянули первую веревку и опоясали Барбару. Каролек спускался последним, без страховки.

— Не бойся, будешь падать, поймаем, — утешил его Лесь.

— Если уж падать, то падать без веревки, — рассудил Каролек. — Самое худшее — сломаю ногу, а веревка, если оборвусь, перережет пополам…

Внизу стояла вода. Коридор уходил вниз, и вода прибывала. Низкий свод не позволял выпрямиться. Экспедиция первопроходцев изрядно приуныла.

— Сахар размокнет, — буркнул Каролек, заметив, как впереди идущий Януш погрузился в воду выше пояса.

— Ну и привяжи его себе на голову, — разозлился Януш. — Тебе, видать, больше делать нечего!

Не успев покруче ругануть Каролека, Януш споткнулся обо что-то под водой, с головой ушел в черную жижу и потерял фонарик. Попытались пошарить на дне — пустая затея. Януш взял Лесев фонарик. Он, оказывается, споткнулся о какой-то порог. Дальнейший путь удалось пройти практически на четвереньках, причем между поверхностью воды и сводом места оставалось только для головы. Каролек продвигался на корточках, держа в поднятых руках драгоценный пакет с сахаром.

— И долго так еще? У меня руки-ноги затекли совсем!..

— Кажется, дальше повышается, — неуверенно обнадежила Барбара.

— Отличное местечко для западных туристов. Так и вижу, как они здесь бултыхаются… — ядовито пропыхтел Януш.

Уровень воды, наконец, начал понижаться. Проход сменил направление и постепенно начал подниматься. Ведущий экспедицию Януш уселся на небольшой куче камней и вытер со лба пот и грязь.

— Не знаю, как вы, а я намерен отдохнуть, — решил он. — Кажется, худшее позади.

— Ежели исходить из конфигурации местности, — размышлял Каролек, — ежели опять же коридор проходит через рудник… Надо было спуститься, пройти под речкой, потом снова подняться наверх в другом склоне. Эта вода, кажется, и была под речкой.

— Мы идем десять часов, — заметила Барбара. — Скажем, два километра в час, прошли двадцать километров…

— Да ты что? Какие два? Полкилометра в час, еще туда-сюда!

— Я имею в виду в среднем. Сначала шли быстрее.

— А как вы думаете, выберемся мы когда-нибудь отсюда? — мрачно спросил Лесь.

В этот момент погас второй фонарик. Полная темень и кстати произнесенная фраза Леся не вызвали паники только потому, что у всех перехватило голос и дыхание. Барбара и Каролек одновременно включили свои фонарики, и два луча света рассекли мрак.

— Еще раз сказанешь что-нибудь в этом роде, кто-нибудь и выйдет, а ты останешься здесь наверняка — я позабочусь сам… — пресек все дальнейшие разговоры Януш.

Коридор незаметно, но неуклонно поднимался, что немного успокоило горемык. Новоявленные открыватели совсем выбились из сил, но шли и шли вперед, пролезали на четвереньках, проползали, спотыкались, падали и скользили. Внешний вид четверых открывателей оставлял желать лучшего. С потолка и стен зловеще осыпались камни. От основного коридора все чаще уходили в разные стороны многочисленные ответвления. Темп продвижения замедлился, всякий раз надо было справляться, в какой из веток выдолблены спасительные указатели.

— Вот гениальные люди были, — чуть не со слезами пробормотал Каролек. — Я бы им памятник поставил за эти стрелки.

— На стрелы не больно-то похоже, но главное, хоть ведут куда-то, — согласился Януш. — Представляете, каково бы нам пришлось без них?

— Неделя блужданий обеспечена, — согласился Лесь.

Каменные ступени вели наверх. Коридор расширялся порой в небольшие гроты. В каждом из них начинались перешептывания и поиски дальнейшего пути, указанного стрелами. Время шло…

Зав мастерской и главный инженер прибыли в пансионат с фонтаном поздно вечером. Застали одного Бьерна, с ним три дня назад расстались в Варшаве.

— Где остальные? — спросил главный.

Бьерн задергался, занервничал.

— Они иди до замок. Визит подземелье.

Зав и главный обеспокоенно переглянулись.

— Какое еще подземелье? — едва выговорил зав. — Так здесь кабаны или подземелье?

— Когда пошли? — нахмурился главный, не заботясь о сумятице в мозгах у зава.

— Утро. Девят час. Они все имеет. Фонарь и вода, и колбаса, и две веревки.

Главный схватился за голову. Зав бессмысленно разглядывал Бьерна.

— Ничего не понимаю, — переспросил он. — Зачем колбаса? Для кабанов? А не перепутал он?

— Я не путал, — обиделся Бьерн. — Визит до подземелье долго. Внимание, опас… стност. Они делать реклама для туристы. Я тоже.

Зав окончательно запутался. Главный быстро все сообразил и нервно заговорил:

— Отправились обследовать подземелье. Господи Иисусе, совсем ошалели! Так вот оно—дополнение к обследованию, о чем не хотели говорить! И что им только в голову приходит?!

— Поехали! — простонал побледневший зав.

Бьерн привел начальников в подвалы. В самом глубоком нашли большой автомобильный аккумулятор, к которому был подключен длинный шнур. Шнур исчезал в щели между плитами в полу.

— Что это значит, на Божескую милость, — волновался зав. — Почему здесь это? Что они сделали?

— Спустились вниз, — вздохнул главный. — Видимо, подняли эту плиту. Там, очевидно, есть лестница или еще что. Попробуем…

Попытка вытащить плиту не удалась. При выпадении болта она улеглась удобно и основательно. Об этом, конечно, не знали ни зав, ни главный, ни Бьерн, а посему никак не могли угадать, каким образом группа ушла в подземелье.

— Может, в другом месте спустились? — раздумывал главный инженер. — И уже домой вернулись?..

В темном пансионате не было ни души. Оставался только один ответ: архитекторы заблудились в подземельях.

— Если до утра не вернутся, необходимо собрать спасательную партию, — решил главный инженер. — Сообщить администрации, пожарной охране, запросить спасателей горняков… Если бы хоть знать, где они спустились…

Зав мастерской никак не мог справиться с комом в горле…

А пропавшая группа стояла в очень тесном отрезке коридора. Два фонаря светили вверх, на четырех лицах засохшая грязь скрывала бледность, четыре пары глаз в отчаянии высматривали возможность спасения. Януш в который раз пытался сориентироваться.

— Ну, хорошо: там колодец уходил вниз, почему здесь не быть колодцу наверх?

— Кстати, тот удобнее, наискось идет… — припомнил Каролек.

— В самом колодце еще можно подняться, а вот как до него добраться?..

Почти вертикальная шахта начиналась метрах в двух над головами. В гладко выдолбленные стенки невозможно было упереться.

— Попробуй вбить скобу, — предложил Каролек. — Ты ведь альпинист.

— Был альпинистом, — уточнил Януш. — Десять лет назад и один раз. Здесь бы скорее надо спелеолога. И во что вбивать скобу, в кого-нибудь из нас? Монолитная скала не шутка!

— Выше вроде есть дыры!

— Выше будет легко, только вот здесь черт-те что!

— Да, с головками у вас все в порядке, — причитала Барбара. — Только завзятый идиот сюда полезет. Ладно, хоть живы пока…

— Да уж, особой живостью не похвастаешь…

— Деваться некуда, делаем пирамиду, — решился Януш. — Подбодритесь и не мотайте головой, когда я полезу по вам. Барбара, освещай обоими фонарями!..

Пирамида развалилась всего три раза. На четвертый скоба была вбита в щель.

— Нет, вы только подумайте, как мы предусмотрели снаряжение, — с благоговейным волнением изрек Лесь.

— Стойте тут и ждите, — приказал Януш. — И не торчите под самой дырой, того и гляди что-нибудь свалится. Я возьму веревку и попробую ее там закрепить. Хорошо, захватили две… Ага, узлы завязать надо!

С помощью веревки, поочередно, с трудом одолели трубу. Наверху стало ясно: силы на исходе и вот-вот начнется истерика. Дальнейший путь преградил нависший, частью уже рухнувший свод — протиснуться можно было едва-едва. Кругом валялись остатки балок и разное гнилье — очевидно, когда-то свод поддерживали деревянные крепления.

— Рудник, — прошептал Каролек. — Надо говорить шепотом…

— Тихо, — шепнул Януш. — Старайтесь ничего не задевать. Все это держится на честном слове.

— Я пойду последней, — чуть не рыдала Барбара. — Все из-за меня…

— Идиотка, — шикнул Януш.

Лесь молча взял Барбару за плечи и подтолкнул сразу за Янушем. Проползая, словно змеи, по одному, первопроходцы протиснулись рядом с обвалом. Едва замыкающий Каролек оказался с друзьями, едва с облегчением вдохнули затхлый воздух и выдохнули, как что-то тяжко и глухо загудело и провисший свод рухнул. Дорогу обратно засыпало.

— В самый раз успели, — сопел Януш, пробираясь вверх по коридору. — Теперь надо рыскать только здесь. Обратно пути нет.

— Вы что, железные? — заохал Каролек. — Может, отдохнем?

— Ночевать здесь собрался? — напустился на него Лесь. — По-моему, уже недалеко.

— Да нет, хорошо бы кофейку…

— Подожди, одолеем проклятущую лестницу. Может, наверху будет получше?

Неровно выбитые каменные ступени тянулись бесконечно. Кое-где с площадок уходили вглубь ответвления коридора. Стрелок уже не было, но группа все время поднималась.

Ступени кончились неожиданно. Новый коридор, показавшийся в свете фонарика, позволил распрямиться. Измотанные вконец пионеры-первопроходцы подкрепились кофе с сахаром. Вкус и аромат сахара оставляли желать лучшего — Каролеку все же не удалось спасти его от сырости. Однако никто не капризничал.

Вошли в новый грот. Отсюда коридоры вели в четырех направлениях. Стрелок не было. Компания растерянно остановилась.

— И что теперь? — спросил Лесь.

— По-моему, свежим воздухом тянет, — неуверенно проронила Барбара. — Не знаю откуда…

— С поверхности.

— А где поверхность?

— Надо зажечь свечу, — посоветовал Каролек. — Посмотрим, как заколеблется пламя.

Зажечь погребальную свечу оказалось делом нелегким. Спички в карманах вымокли и никуда не годились. Рассуждали насчет искры из электрической батарейки, как вдруг Барбара вскрикнула и потрогала макушку.

— На колени! — завопила она. — Как только я увидела воду, пришпандорила спички шпилькой. Сухие, что твой перец!

— Я видывал в жизни перец и посуше, — фыркнул Януш. — Но вдруг да загорится…

Зажгли три свечи. Их подняли повыше у входа в три коридора, четвертый, откуда пришли, понятно, игнорировали. Только одно пламя слегка отклонялось к центру грота.

— Сюда! Дует оттуда! Кароль, на всякий случай помечай мелом стены!..

Ток свежего воздуха явно усиливался. Через несколько метров коридор сузился и понизился. Януш на четвереньках протиснулся в тесную дыру, и ползущая за ним Барбара вдруг заметила, что он как-то странно дрыгает ногой и вроде бы кричит. На всякий случай отползла, толкнув ботинком Леся.

Януш задом застрял в дыре, а руками упирался в какие-то корни, всеми силами стараясь не съехать по крутому, заросшему склону, который не столько увидел, сколько нащупал в чернильно-черной ночи.

— Люди, выбрались! — орал он радостно. — Сдохнуть мне на этом месте, вышли! Господи, падаю! Конец чертовым подземельям!!!

— Что ты говоришь? Не слышу! — нервничала Барбара. — Внимание, назад! Опасность!

Лесь попятился на Каролека, у которого места было чуть побольше.

— Что там еще? Барбара лягается и орет.

Каролек бросил рисовать стрелку.

— Господи прости, может, падает?!..

Гадая, чего там возится Януш, Барбара на всякий случай схватилась за брыкающуюся ногу. Януш повис головой вниз, фонарь выпал, покатился и погас. Вцепившись в ногу Януша, Барбара выползла наружу, задохнулась от счастья, отпустила ногу и съехала следом за ним. Лесь услышал внизу странное барахтанье, рванулся и покатился за друзьями. Последним прибыл Каролек.

Исцарапанные, избитые, счастливые следопыты уселись на корточки на крутом склоне, держась за какой-то ствол.

— Ноги моей больше не будет ни в одном погребе, — восторженно клялась Барбара. — К черту подземелья! Пусть себе туристы вытворяют, что хотят, только без меня!

— Да уж, просто чудо, — приходил в себя Каролек. — Просто не понимаю, как живы остались.

— Психов всегда провидение оберегает, — поучал Януш. — А если бы мы вдобавок были пьяны, всю дорогу вообще песни распевали бы.

— Боже, как есть хочу! — охнул Лесь.

— А где мы находимся? — спросил Каролек.

— Не все ли равно. Главное — на земле. Сориентируемся, когда рассветет. Кстати, у кого есть часы?

— Без четверти час, — сообщила Барбара, осветив часы фонариком. — И всего-то мы там провели неполных шестнадцать часов.

— А мне показалось, шестнадцать лет. Небо заволокло, чертова темень…

— До рассвета еще не меньше трех часов. А если тучи, то и больше. Не сидеть же здесь три часа…

— Давайте попробуем спуститься…

— Темно, как у черта в кладовке. Переломаем руки-ноги…

— Веревку привяжем к этому стволу!

Освещая тьму кромешную единственным фонариком, поддерживая друг друга и подстраховываясь веревкой, начали спуск. Крутой склон внезапно кончился. Ноги почувствовали гладкую твердую поверхность.

— Слушайте, шоссе!

— Интересно, которое. И где мы оказались, черт подери?

— Здесь — гора, тут — низина… Куда идем?

— Никуда, — задыхалась Барбара. — С меня хватит. Хотите, идите, а мне и здесь хорошо. Ног не чувствую, рук не чувствую, вообще ничего не чувствую!

— А я наоборот всего слишком много чувствую, — засмеялся Каролек. — Она права, я тоже остаюсь. Здесь где-нибудь подождем…

Лесь лязгал зубами.

— Холодно, черт. Еще воспаление легких схватим…

— Можно костер разжечь.

— Спустимся с шоссе, — предложил Януш. — Здесь не так круто, соберем сучьев и разожжем огонь. Везде влажно, пожара не будет. Испечем на палках остатки колбасы. Жалко, пол-литра не захватили…

— Что? — оживился Лесь. — Как это не захватили? У меня в кармане плоский бутылек!

— И чего раньше, балбес, не сказал?!..

— Да тренькало в голове, сказать чего-то надо, и забыл…

Из последних сил герои набрали в темноте охапку сучьев, ветвей и коры. Лязганье зубов становилось все громче. Через пятнадцать минут огонь разгорелся; приятное тепло и приятная Лесева бутылка сделали свое дело. Победоносная, но смертельно усталая экспедиция улеглась, тесно прижавшись друг к другу среди густых, переплетенных кустов, у ног потрескивал костерок. Усталые и счастливые голоса попритихли, все реже чья-то рука подбрасывала в огонь сучья, и, наконец, благословенный сон одолел чудом спасшихся первопроходцев.

Паника зава мастерской росла с минуты на минуту. Ложиться спать он и не думал. Не находя себе места, он бегал по всему пансионату и старался избавиться от ужасного кома в горле. Ответственность за жизнь вверенных ему сослуживцев мельничным жерновом лежала на душе. Собиралась гроза, сгущалась темень: он никак не мог найти, где включается свет, погашенный Бьерном. Мерцала лишь электроплитка на кухне, работавшая по неведомым причинам.

Небо затянули тучи, и вокруг пансионата сгустилась кромешная тьма. Была уже полночь, главный инженер отправился на отдых, и зав чувствовал себя отчаянно одиноким. Посидел в какой-то комнате, горько подумал: что ни случись, независимо от причин несчастья, все свалится на него. Эта мысль не давала покоя: он вскочил и снова начал ходить по всему помещению. Выглянул в одно окно, в другое—повсюду ночь, вышел на балкончик над невидимым садиком, и всматриваясь в темень, обдумывал способы спасения сослуживцев.

Простоял так довольно долго. Замерз — прохладно и сыро, — собирался уже вернуться в помещение, когда услышал какие-то отдаленные звуки. Казалось, перекликаются голоса. С бьющимся сердцем наклонился, напряженно прислушался, но голоса не приближались. Слышались где-то неподалеку. За кустами поблескивало неверное пламя.

Зав покинул балкон и влетел в комнату к главному инженеру. Тот одетый лежал на постели, в темноте горел огонек сигареты.

— Пан Збышек, там какие-то голоса! — воскликнул зав мастерской. — Вдруг это они?

Главный вскочил в мгновение ока. Спотыкаясь в темноте, они выбежали на балкон, наклонились через парапет, стараясь что-нибудь услышать или рассмотреть.

Негромко переговаривались за кустами, огонек то вспыхивал, то угасал. Никто не продирался через кустарники к пансионату.

— Нет, — вздохнул главный. — Если бы они, вернулись бы сюда. Кто-то в лесу бивуачит.

— В эту пору? И в такую пасмурную ночь? Кто же?

— Может, хиппи? Уже появились в Польше и вроде любят такой образ жизни.

С интересующей начальство стороны долетел ветерок и принес неопределенный, безусловно неприятный воздух. Главный понюхал и скривился.

— Чувствуете?

— Да, похоже, эти гнусные хиппи, — проворчал зав. — Наркотики курят. Ужасный смрад, и как они только выдерживают?

— Похоже на сероводород… И гниль какая-то. Грязны, наверно, до невероятия…

— Боже милостивый, какого рожна полезли они в подземелье! — схватился за голову зав мастерской. — Свод может обрушиться! Вдруг их засыпало?

— Я проверил документацию, — сообщил главный инженер. — Подземелья использовали для водопровода. До самого потока… знаете, коридор спускается вниз… до самого потока все в очень хорошем состоянии. В прошлом году работала бригада водопроводчиков, у них там база была, работали по восемь часов, ели там… Даже какие-то знаки на стенах оставили. Повыше есть контрольный колодец, я надеюсь, выйдут через него.

— Может, и выйдут…

— Идите спать, ждать нет смысла. Ничем не поможем в темноте, а завтра понадобятся все силы. Уж домой-то добрались бы.

Зав теоретически согласился с инженером, но лечь в постель нормально просто не мог. Вздремнул, не раздеваясь, беспокойно и мучительно, постоянно просыпался и, наконец, в пять утра не выдержал и встал.

За окном занимался пасмурный день. Зав выбрался из пансионата, посмотрел на шоссе, перешел на другую сторону, в садик, и остановился на лестнице, безнадежно осматриваясь вокруг. Его шаги разбудили главного, который тоже спал в одежде и всю ночь видел всякие ужасы. Он спустился вниз и остановился за спиной зава.

— Не вернулись… — горько вздохнул зав.

— Пять минут шестого. В семь мы должны быть внизу, в милиции.

Утренний ветерок снова донес какой-то ужасный запах, и зав снова поморщился.

— С утра курят наркотики! Надо запретить это безобразие. Дышать нечем.

— Может, просто не моются месяцами, — заметил главный и, чтобы хоть немного отвлечь внимание начальника, добавил: надо им сказать пару теплых слов. Если хотят курить эту дурь, пусть уберутся куда-нибудь в другое место.

Оба спустились в мокрую траву и продрались через заросли несколько в обход. Подошли к месту, откуда доносились голоса, раздвинули густой кустарник и замерли в полной растерянности.

Под огромным кустом дикой смородины благим сном почивали убийственно грязные, оборванные и смердящие Барбара, Каролек, Лесь и Януш, сладко и трогательно прижавшись друг к другу. В ногах — холмик догоревшего костерка.

Зав и инженер довольно долго созерцали эту идиллию, чувствуя одновременно безграничное облегчение и невыразимое удивление.

— Боже мой, почему же они не пришли домой?! — воскликнул главный инженер, продираясь через кусты. — Спрятаться, что ли, задумали?

Зав мастерской бросился к вновь обретенным сослуживцам, словно волчица к волчатам. От объятий его удержала лишь кошмарная вонь. Упреки сменялись лишь восторженными воплями. — Внезапно разбуженные исследователи подземелий смурными глазами смотрели на шалевшего от счастья начальника, ничего толком не соображая…

— Как же мы могли такое вообразить, — оправдывался Януш, когда все, вымытые и переодетые, уселись за вполне заслуженный завтрак. — Думали, это какие-то неизвестные окрестности, сил уже не было блуждать в темноте.

— А вы тоже хороши — свет не включили? — недовольно буркнула Барбара. — Мы бы увидели!..

— Я считал, глаза привыкнут и удастся что-нибудь разглядеть, — смутился зав. — К тому же не работает ни один выключатель…

Путешественники, отдохнув и придя в себя, выдали, наконец, начальству тайну проведенных исследований. Зав разделил энтузиазм пылких новаторов и согласился включить в проект подземные коридоры, сразу же обдумывая, каким образом получить согласие высших инстанций. Бьерн четырежды выслушал сообщение о вояже, дотошно расспрашивая каждого участника. Главный никак не мог отделаться от мысли о химическом составе необыкновенного стойкого запаха…

В Варшаву отправились все вместе; Барбару, Каролека, Леся и Бьерна запихали в машину, а главный вместе с Янушем воспользовались Влодековым мотороллером.

— Уж вы, пожалуйста, пан Збышек, постерегите их, — конспиративно прошептал зав. — Боже упаси, не оставлю ни одного без присмотра. Никогда не знаешь, что им еще придет в голову…

Бульдозеры и землечерпалки уже начали работать на пологих склонах, радуя сердце председателя местного совета, когда зав мастерской получил толстый конверт из-за границы. Пребывающий на лоне отчизны Бьерн докладывал о достигнутых успехах.

— Ничего не понимаю, — сообщил зав главному, в третий раз читая письмо, составленное наполовину по-польски, наполовину по-английски. — Что он имеет в виду? Вы посмотрите только. Пишет, сделал все, чтобы компенсировать ужасную ошибку… Какую ошибку? Поставил, мол, группу в ужасное положение и вынудил совершить тяжкое преступление… Какое еще преступление, Боже милостивый? Сделал нам рекламу по всей Скандинавии, и все туристические агентства уже планируют Польшу… И в самом деле, сдается, грядет жуткое количество туристов, меня уже спрашивали, не знаю ли чего на этот счет, потому что целью экскурсии называют наши объекты. Да ведь объектов-то этих еще нет! Замок заказывают на разные торжества… Какие-то дни рождения, свадьбы… Пожалуй, на пять лет хватит! Польское турагентство пока что направляет иностранцев в другие места. Для нас это успех, уже теперь ощущается повышенный приток валюты, и вообще эта реклама неоценима, но с чего вдруг на него нашло? Почему?

Главный инженер слегка смутился.

— Ну… знаете… Насколько я помню, он вроде потерял, случайно, конечно, часть документации по обследованию местности… Пришлось делать заново. Он очень переживал и, кажется, обещал постараться искупить свою вину. Сообразил, как мы заинтересованы в рекламе туризма.

— Хорошо, а какое преступление?!

— Ну, ясное дело, перепутал слова. Хотел как-то про свою вину…

Зав мастерской с некоторой недоверчивостью принял объяснения главного инженера и начал просматривать присланные вместе с письмом проспекты, а главный срочно созвал совещание весьма заинтересованного темой коллектива. На совещании было решено посвятить начальника в минувшие события, не останавливаясь излишне подробно на иных деталях.

Взаимодоверие и доброжелательность снова воцарились в мастерской. Проспекты прямо-таки излучали хвалу и восхищение. Тщеславие зава было вполне удовлетворено, и будущее представлялось ему озаренным северным сиянием.

Одного только он так никогда и не понял. Почему именно скандинавские туристические агентства наперебой рекламировали уникальные бои быков в Польше? Насколько ему удалось сориентироваться, для корриды использовалась особая порода горных быков…