Граф Ханнартский прибыл за два дня до праздника Вершины лета и привез графине Абератской портрет Адона – ценное пополнение ее коллекции. Визит был государственный, и потому графа, как положено, сопровождали сын и дружинники. Появление высоких гостей вызвало в Аберате невиданную суматоху.

Высокий человек в пастушьих одеждах наблюдал за суетой с вершины одного из холмов, по которым бежала зеленая дорога. Ему открывался превосходный вид не только на двор замка, где мельтешило множество народу, но и на город, утесы, залив, лодочные сараи. Графа Ханнарта наблюдатель распознал легко – за ним неотступно следовал слуга, нагруженный картиной. Эти двое направились прямиком к библиотеке, где их ждала хозяйка. Не успели они скрыться в здании, как слуга тут же выскочил на улицу – судя по всему, кинулся кого-то разыскивать по распоряжению графа. Сначала побежал в конюшни, затем в обеденный зал и наконец влетел в казармы. Оттуда слуга появился уже в сопровождении долговязого, угловатого подростка и указал ему на библиотеку. Неуклюжий парнишка послушно потрусил туда, высоко вскидывая острые колени.

– Значит, Митта все-таки вызвали… – негромко пробормотал наблюдатель, словно подтвердились его худшие подозрения.

Он оглянулся, будто ожидая увидеть поблизости других зрителей. Никого. Человек в пастушьей одежде пожал плечами и стремительно зашагал прочь от города.

В ту минуту, когда неизвестный скрылся за холмом, Митт как раз взбежал по лестнице. Он постарался выровнять дыхание, чтобы никто не заметил его спешки, и толкнул негромко заскрипевшую дверь.

– А, вот и ты, – сказала графиня. – Нам нужно, чтобы ты убил кое-кого.

Она никогда не ходила вокруг да около. Это было одной из немногих черт графини, которые Митту нравились. И все равно он сначала подумал, что ослышался. Митт прожил в Аберате, на Севере, уже десять месяцев, но до сих пор не всегда с ходу понимал местный выговор. Юноша уставился на вытянутое костистое лицо графини. Та бесцеремонно рассматривала его, чуть склонив голову ко вздернутому плечу. Митт перевел взгляд на смуглого длинноносого графа Керила Ханнартского. Многие назвали бы его весьма приятным человеком. Вот только на Митта граф смотрел чрезвычайно мрачно.

– Ты что, не слышал? – спросил граф Керил. – Нам нужно кое-кого убрать.

– Это что, шутка? – отозвался Митт.

Но по их лицам он уже понял: все серьезно. Ему стало противно. Тело охватил озноб, колени задрожали.

– Никаких убийств! Я ведь уже говорил вам!

– Чушь, – отрезала графиня. – А зачем, по-твоему, я велела учить тебя вместе с дружинниками?

– Вы сами так распорядились, я не напрашивался! – возразил Митт. – Хотя и понимал, что вы стали обучать меня грамоте и всему прочему вовсе не по доброте душевной!

Граф Керил вопросительно взглянул на графиню.

– Я же говорила, что он грубиян, – сказала она.

Графиня Абератская склонилась к гостю, и они зашептались.

Митту все это было так отвратительно, что он и не подумал прислушиваться к разговору. Он отвел взгляд от двух жестоких лиц и уставился на живописный портрет Адона на мольберте позади них. Холст был словно залит голубоватым туманом. Тщательно выписанные маслом глаза казались темными дырами. Это были глаза безумца. Легендарный Адон был далеко не красавцем: болезненного вида, с длинными волосами, сутулый. Почти урод, как и графиня.

И она, и граф Керил – прямые потомки Адона. У нее поникшие плечи предка, у Керила – его длинный нос. Случись Митту увидеть этот портрет немного раньше, он был бы чрезвычайно разочарован обликом Адона. С самого своего появления в Аберате Митт то и дело слышал истории про этого великого героя. Адон жил несколько сотен лет назад, беседовал с Бессмертными и скрывался, как преступник, а потом стал последним королем Дейлмарка. Но теперь Митт переводил взгляд с картины на два живых лица, склонившихся друг к другу в сумраке библиотеки, и думал: «Сказки все это! Готов поспорить на что угодно, что он был ничуть не лучше этой парочки! Ладно, я убежал из Холанда, так что смогу удрать и из Аберата».

Тут он уловил слова, которые Керил пробормотал немного громче:

– О да, я уверен, что это он!

«Уверен, что я – кто?» – спросил себя Митт, а граф с графиней снова уставились на него.

– Мы ознакомились с твоей биографией, – сказал Керил. – Покушение, совершенное в Холанде. Успешное убийство на Святых островах…

– Это ложь! – яростно воскликнул Митт. – Что бы вы там себе ни думали, я никого не убил! Да, пытался, но ведь не убил. И уже давно все это бросил!

– Значит, придется заставить себя попробовать еще раз, – безмятежно откликнулась графиня. – По-моему, тут и думать нечего.

– Ты прибыл к нам на корабле, – снова заговорил Керил, прежде чем Митт успел вставить хоть слово, – с Нависом Хаддсоном и его детьми Хильдридой и Йиненом. В Аберате графиня приняла тебя в дом и обучила…

– И это было наказанием за мои грехи, – неприязненно добавила та.

– Как видишь, Север встретил тебя добром, – продолжал Керил. – И тебя, и твоих друзей. Должен заметить, куда лучше, чем большинство беженцев с Юга. Нависа мы определили дружинником к Стейру Аденмаутскому, а Хильдриду послали учиться в гардейлскую законоведческую школу. Ты когда-нибудь задумывался, зачем все это было сделано?

Пока Митт лихорадочно пытался сообразить, к чему ведет граф, Керил любезно добавил:

– Точнее, зачем вас четверых отделили друг от друга.

От этой любезности Митт почувствовал себя дырявым мешком, который того и гляди рассыплется. Колени подгибались, и он с трудом держался на ногах.

– Где же тогда Йинен? Разве он не с Нависом?

– Нет, – ответила графиня. – А где, мы тебе не скажем.

Митт, как зачарованный, уставился на ее тяжелую нижнюю челюсть, захлопнувшуюся, словно створка капкана.

– Раньше я всегда думал, – проговорил он, – что графы на Севере хорошие. Но вы ничуть не лучше южных. Все вы готовы на любые гадости! Хотите, чтобы я убил кого-то для вас, а не то моим друзьям придется плохо. Я все правильно понял?

– Лучше сказать, в противном случае ты больше не увидишь своих друзей, – поправил Керил.

– Вы просчитались! – отрезал Митт. – Вы не сможете заставить меня совершить убийство. Плевать я на них на всех хотел.

Керил и графиня молча смотрели на него, сохраняя жестоко-презрительные выражения лиц.

Митт заставил себя небрежно пожать плечами.

– Да мы случайно оказались в одном суденышке, вот и все, – добавил он. – Могу поклясться.

– Можешь поклясться? – переспросил Керил. – Кем же из Бессмертных? Единым? Свирельщиком? Странником? Той, Которая Воздвигла Острова? Ткачихой? Колебателем Земли? Ну, давай. Выбери того, который тебе по вкусу, и клянись.

– Мы на Юге так не клянемся, – ответил Митт.

– Знаю, – согласился Керил. – Тогда тебе не будет никакого вреда, если ты поклянешься Колебателем Земли, что Навис и его дети для тебя ничего не значат. Просто поклянись, и мы забудем обо всем.

Оба чуть заметно подались в сторону Митта. А тот глядел в темные нарисованные глаза Адона и пытался заставить себя поклясться. Если бы Керил выбрал любого другого из Бессмертных, Митт, пожалуй, не колебался бы. Он мог бы поклясться кем угодно, но только не Колебателем Земли. И это показывало, как много – страшно много – значили для него друзья. Керил прекрасно знал об этом. Может, стоит поклясться, упомянув Нависа и Хильди, и сделать вид, что он подразумевает еще и Йинена? Навис вообще не человек, а холодная рыбина, и они с Миттом никогда друг другу особо не нравились. Что же касается Хильди, то после ее письма Митт решил, что с этих пор терпеть ее не может. Но он не сумел скрыть тревогу за Йинена – вот дурак! Нет, теперь они не поверят, что ему плевать на мальчишку.

– С Йиненом все хорошо? – спросил он.

– В настоящее время – в полном порядке. – Графиня никогда не лгала.

На долю секунды Митт почувствовал облегчение, и на лицах его мучителей тут же проступили уверенность и удовлетворение. Они поняли – он попался. Впрочем, оба заранее были уверены в победе.

– Знаете что, – пошел вразнос Митт, – если надо кого-то убрать, то в этой комнате я вижу двух идеальных убийц. Так кого вы хотите прикончить? И зачем вам надо было уламывать именно меня?

Брови Керила поползли вверх, да и графиня тоже казалась удивленной. «Ага, – подумал Митт, – буду понаглее – посмотрю, на сколько хватит у них терпения, и пойму, так ли это важно».

– Вы меня совсем за дурака держите? – спросил он. – Если это какие-то законные претензии… У вас обоих имеется прорва законников, которые могут изжарить кого угодно. Если какой-то обычный случай – ваши дружинники запросто зарежут хоть сотню, хоть тысячу человек. И я готов прозакладывать любые деньги: у вас есть куча убийц и они куда лучше меня владеют этим ремеслом. Вот и выходит, что это политическое дело, которое вы хотите повесить на подонка-южанина – то есть на меня.

– Ты сам это сказал, – ответил Керил. – Да, это политическое дело. Мы хотим убрать с дороги одну девицу. Она чрезвычайно привлекательна, но слишком уж популярна. Стоит ей только бросить клич, и все западное побережье, включая Водяную Гору, дружно пойдет за ней.

– Горелый Аммет! – возмущенно воскликнул Митт.

– Молчи! – приказала графиня. – И слушай! – Так мог бы звучать стальной капкан.

Пожалуй, хватит грубить, решил Митт, и прикусил язык. Горло свело от боли, словно он проглотил яблоко целиком.

– Норет Крединдейлская, известная как дочь Единого, – проговорил Керил. – Думаю, ты наслышан о ней.

Митт помотал головой, не потому, что не знал о Норет, а от потрясения. Историю девочки, рожденной от Единого, он слышал наряду со многими другими преданиями минувшей зимой здесь, в Аберате, сидя возле очага. Но он-то думал, что все это, как и то, о чем рассказывалось в других легендах, случилось давным-давно. Однако Керил очень сухо и обыденно рассуждал о Норет как о ныне живущей.

– К большому сожалению, – продолжал граф, – у нее весьма серьезные связи. Род лордов Крединдейлских восходит к Танабрид, дочери Адона. Норет в близком родстве с гардейлским семейством и семейством Водяной Горы. Жена Стейра Аденмаутского – тетка Норет, которая вырастила ее, – приходится и мне дальней родней.

– И мне, – вставила графиня. – Очень жаль, что бедная девочка не в своем уме.

– В своем она уме или нет, – сказал Керил, – Норет утверждает, что ее отец не кто иной, как Единый. Поскольку ее мать умерла сразу же после рождения Норет, ее слова некому опровергнуть, и она заполучила толпы последователей среди простолюдинов. Девчонка уверена, что рождена стать королевой всего Дейлмарка, как Северного, так и Южного. И кричит об этом на каждом углу!

– А этот дурак из Водяной Горы поддерживает ее, – добавила графиня.

«Так вот в чем дело! – воскликнул про себя Митт. – Они боятся лишиться своих владений. И хотят заставить меня остановить ее, а затем свалят все на несчастный Юг!»

– Минутку! – воскликнул он. – Если она и впрямь та самая, кем хочет казаться, то никто не сможет ей помешать. К тому же человека, ведущего происхождение по обеим линиям от Бессмертных, будет не так уж легко убить.

– Вполне возможно, – ответил Керил. – Потому-то нас так заинтересовали сведения о тебе, дошедшие до нас со Святых островов. Исходя из этих сведений, вполне можно предположить, что ты способен призвать Бессмертных себе на помощь.

Митт уставился на графа, потрясенный тем, как много Керил знает и с какой холодной расчетливостью использует свои знания. Граф подался вперед:

– Нам не нужны ни еще один самозваный король, ни еще одно разрушительное восстание.

Митт понял, что на этот раз Керил говорит совершенно искренне.

– Нам не нужна еще одна война с Югом, – продолжал тот. – Мы хотим, чтобы Норет без лишнего шума остановили, прежде чем она сможет заполучить корону.

– Корону? – переспросил Митт. – Но ведь никто не знает, где ее искать. Корону надежно спрятала сама Маналиабрид.

– Спрятала, – кивнул Керил.

– Норет, – вмешалась графиня, – утверждает, что Единый приведет ее в нужное место.

Митт бросил быстрый взгляд на лица собеседников: похоже, они примерно представляют, где корона.

– Девчонка болтает, будто сам Единый говорит с ней, – с гримасой отвращения добавила графиня. – Повторяю: она сумасшедшая. И по ее словам, Единый обещал дать ей знамение, чтобы она могла подтвердить свои притязания. А в этом году, якобы в Вершину лета, она станет королевой. Полнейшая чушь.

– В данный момент Норет в Водяной Горе, – подхватил Керил. – Служит законотолковательницей у кузена, но, по нашей информации, на Вершину лета должна приехать к своей тетке в Аденмаут, чтобы добиться там поддержки. Туда мы и пошлем тебя.

– Ты поедешь и остановишь ее, – подхватила графиня. – Но не вздумай сделать это прямо там. Мы хотим, чтобы все прошло как можно тише.

– Советуем тебе присоединиться к Норет под видом ее последователя – в толпе ты останешься незамеченным, – а затем улучить момент… Если хочешь снова увидеть Хильдриду и Йинена, не упусти свой шанс.

– Но ведь Вершина лета уже послезавтра! – Митту очень хотелось остаться в Аберате на праздник, вот только признаваться в этом было глупо.

– Верхом туда меньше дня пути, – сообщила графиня, которая сама ездила исключительно в карете. – Я сообщу, что дала тебе отпуск, чтобы ты мог поехать в Аденмаут навестить Нависа Хаддсона. Завтра рано утром и отправишься. А теперь иди собирай вещи.

Митта учили кланяться, покидая общество графов, но ему было так тошно, что он об этом и не вспомнил. Митт повернулся и побрел по полутемной библиотеке, мимо шкафов с книгами и стеклянных ящиков с коллекцией графини: ожерелье, которое, как предполагалось, носила Энблит Белокурая, кольцо, когда-то принадлежавшее Адону, флейта Осфамерона и покоробленный кусок пергамента, сохранившийся со времен короля Хэрна. Спиной он ощущал негодование двух аристократов.

– Митт Алхаммиттсон, – не повышая голоса, окликнул его Керил.

Митт замер и повернулся.

– Хочу напомнить, – сказал граф, – что по достижении пятнадцати лет мальчик считается мужчиной и его можно отправить на виселицу, как взрослого. Насколько мне известно, твой день рождения – в день Осеннего фестиваля. Было бы хорошо, если бы Норет к тому времени уже была мертва, не так ли?

– А то мы можем и не остановить машину правосудия, – добавила графиня. – У тебя в запасе почти три месяца, но не советую слишком медлить.

Выходит, никакой возможности оттянуть убийство и впрямь не просматривалось.

– Да, – почти прорычал Митт. – Я вас понял. – Парень посмотрел через их головы на измученное, болезненное лицо Адона. С того места, где он теперь стоял, портрет был виден гораздо лучше. Митт решительно указал на него. – С виду просто жалкий паршивец, да? Но и его бы стошнило, если бы он увидел вас двоих и узнал, какие у него потомки! – После этого повернулся и пошел к двери, втайне надеясь, что нагрубил достаточно для того, чтобы правители приказали немедленно бросить его в тюрьму.

Однако за спиной у него царила тишина. Митт толкнул дверь, выскочил и захлопнул ее за собой. При этом не услышал ни единого звука, кроме скрипа петель. Часовой встрепенулся с виноватым видом, но, поняв, что это всего лишь мальчишка, вновь прислонился к стене. Митт сбежал вниз по лестнице, не сказав ему ни единого слова. Выходит, им на самом деле очень нужно, чтобы он убил эту девушку, – графиня даже не выбранила его за грубость…

Внезапно ноги у него ослабели и задрожали. Хотелось разрыдаться от унижения. Даже по тону, которым Керил пробормотал: «О да, я уверен, что это он!», можно было понять, что правитель Ханнарта прекрасно знал все его слабые места. Ничего удивительного: чужак-южанин, о котором плакать некому. Самый подходящий человек для грязных дел. Митт знавал одного такого человека и дал себе клятву, что никогда не станет похожим на него. Увы, эти двое твердо решили заставить его нарушить обет!

Кто-то окликнул его с противоположного конца внутреннего двора.

Там развлекалась кучка молодежи примерно его возраста. Среди них был Киалан, сын Керила. Кто-то звал Митта присоединиться. В обычных обстоятельствах он был бы не против поболтать. Но сейчас у него было слишком тяжело на душе, Митт отвернулся и кинулся прочь.

– Митт! – окликнула его Алла, дочь графини, девочка с волосами цвета бронзы. – Киалан хочет познакомиться с тобой!

– Он очень много слышал о тебе! – добавила медноволосая Дорет.

– Не могу! Срочное дело поручили! Извините! – крикнул в ответ Митт.

С девушками он тоже не хотел сейчас встречаться. Когда Хильди отослали, он здорово приуныл, и это не укрылось от Аллы. Она насмехалась над ним, пока Митт не взбесился и не оттаскал ее за бронзовые кудри. Дорет тогда наябедничала графине. Митт был до чрезвычайности удивлен, что его сразу же не отослали из замка куда-нибудь подальше. Но теперь-то ясно: тогда графиня поняла, как он привязан к Хильди, так что теперь отпираться было бесполезно. Горелый Аммет! Графиня и Керил, должно быть, готовили эту подлость не один месяц!

– Тогда увидимся позже! – а это был уже Киалан.

Митт бросил взгляд на смуглого и коренастого парня, так непохожего на отца. Должно быть, они лишь внешне отличаются, а на самом деле друг друга стоят. Митт опустил голову и прибавил ходу. Интересно, думал он, Киалан тоже считает его грязным никчемным бездомным южанином? Должно быть, графский сын видел в нем парня с густыми волосами, тощего, со слишком широкими при такой худобе плечами и ногами как спички. Хорошо еще он не видел лица Митта – лица беспризорника, который все еще выглядел голодным, даже после десяти месяцев отличной абератской кормежки. Киалан вряд ли расстроится, что знакомство не состоялось, решил Митт.

Он распахнул первую попавшуюся дверь, промчался через бесчисленные комнаты и коридоры и в конце концов снова выбрался наружу с противоположной стороны замка, рядом с длинным сараем на высоком скалистом берегу над гаванью. Идеальное место для одиноких размышлений! Слуги в замке сбивались с ног, чтобы устроить свиту Керила и подготовить праздничный пир Вершины лета. А ему придется пропустить этот пир. В свое время Хильди сказала, что, когда тебе больно, придаешь значение всякой ерунде, а о том, что на самом деле важно, не задумываешься. Как же она была права!

Митт приоткрыл дверь сарая – совсем чуть-чуть, чтобы можно было протиснуться. Конечно же, никого! Он набрал полную грудь воздуха, пахнувшего углем, рыбьим жиром и влажным металлом. Смесь запахов мало чем отличалась от воздуха его родного побережья Холанда. «Может быть, лучше было там и оставаться, ведь ничего хорошего побег не принес!» Митт с тоской посмотрел на уходившие по полу в темноту железные рельсы. В лужицах между ними тускло блестели масляные разводы.

Он чувствовал себя в западне. Со всех сторон окружили загонщики: сплели свой заговор, а он ни о чем и не подозревал, пока ему нынче вечером не раскрыли глаза. Все твердили, что графиня относится к нему чуть ли не как к родному сыну. К этим заверениям Митт относился довольно скептически, но все равно считал, что это просто-напросто обычное радушие, с которым на Севере встречают беженцев с Юга.

– Каким же болваном я был! – вслух пробормотал он.

Митт медленно шел вдоль рельсов, мимо выстроившихся на них огромных механизмов. «Алковы железки» – так их называли. Большинство горожан считали их самой интересной диковиной в Аберате. Митт провел пальцем по грузовой лебедке, затем по паровому плугу и еще по какой-то штуковине, которая, как надеялся Алк, когда-нибудь будет двигать корабль. Все эти машины пока что работали очень ненадежно, но неутомимый изобретатель продолжал свои опыты. Алк был мужем графини. И выбор графини был из того немногого, что Митту в ней нравилось. Вместо того чтобы выйти за сына лорда или другого аристократа, что еще прибавило бы ей влиятельности, она предпочла своего законоведа. Много лет назад Алк оставил это ремесло и взялся изобретать всякие механизмы. Митт осторожно потрогал влажные маслянистые головки болтов новой машины и содрогнулся, представив, как всаживает нож в тело молодой женщины. Даже если бы она смеялась над ним или была похожа на Дорет или Аллу, даже если бы в ее глазах светилось безумие… Нет! Но что будет с Йиненом, если он не сделает этого? Эта западня обратила его к той потаенной части души, от которой, казалось, он отвернулся навсегда. И это было хуже всего, хоть волком вой.

Митт обошел машину и нос к носу столкнулся с Алком. Оба подскочили от неожиданности. Изобретатель пришел в себя первым, вздохнул, поставил большую масленку на какой-то выступ механизма и спросил чуть ли не виновато:

– Какое-нибудь сообщение для меня?

– Я… Нет. Я просто думал, что здесь никого нет.

Алк заметно расслабился. Внешне он больше всего походил на витающего в облаках и растолстевшего с возрастом верзилу-кузнеца.

– А я-то подумал, тебя прислали сообщить, что я должен бежать раскланиваться с Керилом. Ну, раз уж ты здесь, скажи, что думаешь об этой штуке. Я вроде как пытался сделать железную лошадь, но, кажется, в ней нужно что-то доработать.

– Тогда это самая большая лошадь из всех, которых я когда-либо видел, – искренне ответил Митт. – Вот только хорошо ли, что ей придется бегать по рельсам? Почему ваши штуки всегда ездят по рельсам?

– Иначе никак, – объяснил Алк. – Слишком уж тяжелые. Приходится идти тем путем, какой доступен моим созданиям.

– Тогда как вы заставите ее подниматься в гору? – немного ехидно осведомился Митт.

Алк запустил испачканную смазкой пятерню в копну медно-рыжих – точь-в-точь как у Дорет – волос и искоса взглянул на Митта:

– Видно, ты, парень, совсем разочаровался в Севере, раз недоволен даже моими машинами. Что-то не так?

Несмотря на все свои горести, Митт невольно ухмыльнулся. Это была их обычная шутка. Алк был родом из Северного Дейла, который, как он утверждал, мало чем отличался от Юга. На каждый недостаток Севера, который обнаруживал Митт, Алк мог назвать еще три.

– Нет, – выдавил парень, – все в порядке.

Графиня наверняка поставила мужа в известность о своих планах. Митт попытался придумать какую-нибудь вежливую фразу о железной лошади, но тут дверь в дальнем конце сарая с шумом распахнулась, и эхо разнесло по помещению громкий голос Киалана:

– Это самое восхитительное место во всем Аберате!

– Извините, – шепотом пробормотал Митт и метнулся к маленькой боковой двери за спиной Алка.

Изобретатель схватил его за локоть. Он не просто смахивал на кузнеца, у него и сила была такая же.

– Подожди меня! – Они выскочили через боковую дверь прямо на кучу угля, перемешанного со шлаком. – Я ошибаюсь или ты и против графа Ханнартского что-то имеешь? – поинтересовался Алк. Митт не знал, что и отвечать. – Пойдем-ка ко мне, – предложил бывший законник, продолжая крепко стискивать железными пальцами локоть Митта. – Думаю, к ужину стоит облачиться в парадный костюм. А ты мог бы мне помочь. Или ты выше этого?

Митт чуть не задохнулся и помотал головой. Помочь правителю одеваться считалось немалой честью. Он снова спросил себя, знает ли муж графини о ее темных делишках.

– Тогда пойдем. – Алк отпустил его и зашагал вперед.

Миновав двор, они попали в сводчатый проход, который вел к покоям бывшего законника. А там Алка уже дожидался камердинер. Горели свечи, над чаном с горячей водой поднимался пар, а на креслах были аккуратно разложены предметы парадного одеяния.

– Гредин, сегодня вечером ты можешь отдыхать, – весело объявил граф. – Митт решил помочь мне отмыть грязь. Это будет частью его обучения.

Даже если Алк не подумал о том, что оказывает Митту честь, то камердинер, конечно, не забыл об этом. На его лице промелькнули и ревность, и уважение, и тревога.

– Господин, – начал было он, – уголь, масло…

Алк махнул рукой, указывая на дверь, и слуга попятился к выходу, но тут же вернулся и отчаянным шепотом сообщил на ухо Митту:

– Смотри только, хозяин должен быть отмыт дочиста. А он, как обычно, попытается тебя остановить.

– Гредин, убирайся, – беззлобно приказал Алк. – Клянусь Бессмертными, мы тебя не подведем.

Слуга с тяжелым вздохом повиновался, а Митт принялся за нелегкое дело. Соскоблить с графа всю грязь и впрямь было непросто.

– Как я понимаю, у тебя вышло очередное недоразумение с моей супругой? – осведомился Алк, глядя на юношу сверху вниз.

– Нет… На этот раз совсем не то, что вы думаете, – ответил тот, с силой оттирая щеткой огромную волосатую ручищу.

– Она лает страшнее, чем кусает.

Ну конечно, про себя решил Митт, как еще Алк может о ней думать. Он ведь женился на ней, а значит представляет ее куда лучше, чем она есть на самом деле.

– Керил, пожалуй, пострашнее. Как я успел заметить, он вообще не лает, а кусает сразу.

– А, так тут и без Керила не обошлось? – задумчиво протянул граф-великан.

Он высвободил руку, над которой трудился Митт, осмотрел со всех сторон, вздохнул и опустил в воду. Кожа все еще оставалась равномерно серой.

– Как я понимаю, ты сейчас не в том настроении, чтобы соглашаться со мной, но Керил хороший человек и весьма практичный. К тому же знает все об использовании силы пара. Ты в курсе, что у них в Ханнарте есть паровой орган? Здоровенная штука. Но он не из тех людей, которые чуть что дают волю своему нраву. Чтобы его разозлить, надо постараться.

– Ну а я, значит, постарался, – не скрывая горечи, отозвался Митт. – Керил меня невзлюбил задолго до того, как впервые увидел.

– Так в чем же дело? – продолжал допытываться Алк.

Он явно ждал подробного рассказа, но Митт сейчас никак не мог быть откровенным. Да уж, тут будет даже труднее, чем с Киаланом. Он закончил оттирать левую руку Алка и взялся за правую. Та оказалась еще больше и еще чернее.

– Думаю, – произнес Алк, так и не дождавшись ни слова, – происходит нечто такое, о чем я ничего не знаю. И это нечто не может быть вполне законным делом, иначе она рассказала бы. Тебе приказали не говорить мне об этом?

– Нет, но я все равно не скажу. Они знали, что я промолчу, хотя бы из страха, что вы почувствуете омерзение и вышвырнете меня прочь. Как бы вам понравилось, если бы вы узнали, что вас отмывает самый грязный подонок?

Алк нахмурился:

– Ты отмываешь меня даже тщательнее, чем Гредин, хотя при чем тут это… – Он умолк и молчал до тех пор, пока кожа на руке не сделалась розовой.

Митт принялся помогать Алку одеваться. Просунув голову в ворот ослепительно-белой шелковой рубашки, тот заговорил снова:

– И послушай-ка меня. Перед тем как сделаться законоведом, я был простым бедным крестьянским пареньком. Халида, жена Керила, тоже была ничуть не родовитей, да к тому же она южанка, как и ты.

Митт не нашел что ответить. Алк искренне хотел поддержать его, но, увы, его слова никак не могли помочь. Граф и сам это быстро понял.

– Хмм… – протянул он. – Видимо, я взял не тот след. – Когда Митт помог ему просунуть руки в рукава, Алк добавил: – Возможно, я снова попаду пальцем в небо, но все же должен заметить, что ты немало получил за то время, которое прожил здесь. Разве я не прав? Теперь ты умеешь читать и писать и владеть оружием. Мне говорили, что ты учишься хорошо и быстро и что у тебя хватит мозгов для того, чтобы использовать знания в деле. Ну, что у тебя есть мозги, я и сам знаю. Моя графиня относится к тебе совсем не так плохо…

– Неправда! – вспыхнул Митт. – Не любит она меня, просто использовать задумала! У нее была цель!

– Что касается этого, – возразил Алк, пока парень вставлял золотые запонки в его манжеты, – ты и сам не очень-то старался завоевать ее любовь. К тому же у каждого поступка есть цель. Это совершенно естественно.

– Ну и с какой же целью вы меня поддерживаете? – спросил Митт.

– Это очень просто. Я не выношу страдания, пусть и чужие, и ненавижу тайны. С первого взгляда на твое лицо любой заметил бы, что с тобой творится неладное. А когда подбадриваешь человека, часто узнаешь важные вещи. Это я понял, еще когда расследовал убийства, будучи законником.

Митт вздрогнул и чуть не выронил запонку. Он знал, что Алк наверняка заметил это, но тот сделал вид, будто все нормально, и лишь спросил:

– Хочешь, я поговорю с графиней?

– Нет смысла. Это ничего не даст.

Все знали, что Алк никогда и ни в чем не пойдет против супруги. Митт отвернулся и взял с кресла широченные парчовые панталоны.

– Знаете, мне бы не хотелось больше обсуждать это, – сказал он, держа штаны на весу перед графом.

– Вижу. Но мне кажется, тебе все же следует договорить.

Митт упрямо промолчал, застегивая штаны на необъятной талии Алка, а затем подхватил с другого кресла огромный вышитый камзол и поднял его. Граф-изобретатель завел назад руки и попятился. В этот момент он казался очень похожим на медведя.

– Ты точно не хочешь ничего больше сказать?

– Нет. Только задать один вопрос. – Митт решил сменить тему. – Существует ли Единый на самом деле?

Алк удивленно развернулся к нему, забыв о камзоле.

– Я имею в виду, – продолжал Митт, – что никогда не слышал ни о нем, ни о половине других Бессмертных, пока не попал сюда. У нас, на Юге, не так уж много думают о Бессмертных. А вы верите в кого-нибудь из них? – Он обошел вокруг Алка и натянул камзол ему на плечи, потом присел на корточки, чтобы помочь обуться.

– Верю ли я в Единого… – повторил Алк и сунул ногу в правый башмак. – Трудно было бы не верить в него здесь, в Аберате, да еще в это время года, но… – Он сунул ногу в левый башмак и пару раз притопнул, задумчиво глядя перед собой. – Ну, скажем так. Я верил в мои машины, когда они существовали всего лишь как неясный образ в моей голове и я не мог ни прикоснуться к ним, ни увидеть их. Кто может сказать, что Единый не настолько же реален, какими машины были у меня в воображении, или не настолько реален, какими они сделались теперь? – Он подергал пряжку под горлом, чтобы убедиться, что Митт хорошо застегнул ее, и затопотал к двери. – Идем?

Ужин подавали в большом зале. Митт вдруг сообразил, что ему предстоит прислуживать за столом Киалану. А сейчас это было бы выше его сил.

– Мне нужно почистить снаряжение и собрать вещи, – сказал он. – Завтра я уезжаю в Аденмаут.

– Собрать вещи? – переспросил граф, резко повернувшись в дверях, и снова окинул Митта тяжелым взглядом. – В таком случае я позабочусь о том, чтобы тебя не забыли покормить, – добавил он. – Похоже, теперь я взял верный след. И мне он не нравится. Мне он не нравится даже больше, чем тебе. Мы еще поговорим. А пока смотри не наделай глупостей.

Митт отправился в Аденмаут, так и не увидевшись больше с Алком. Судя по всему, графиня дала на этот счет строгие и недвусмысленные распоряжения. Митта разбудили на рассвете, накормили, и с первыми лучами солнца он уже был на конюшне, где его дожидался десятник дружины в чрезвычайно дурном настроении. Митт вздохнул и принялся проверять все застежки, сумки и пуговицы, а затем внимательно осмотрел каждое колечко и скрепу на сбруе. У него была идея повесить перевязь с мечом на один гвоздь в конюшне, а кинжал на другой и, уезжая, «забыть» их, якобы случайно. Но теперь, когда рядом с ним стоял сердитый десятник, нечего было и думать об этом.

– Я не допущу, чтобы ты опозорил меня перед этим жалким Аденмаутом, – сказал дружинник, когда Митт запрыгнул в седло.

Митт втайне понадеялся, что его мерин попытается укусить десятника, как поступал со всеми остальными, но у того, видно, тоже не хватило духу связываться с солдатом.

– Тогда ты зря не позволил мне взять ружье, – произнес Митт. – С ружьем я обращаться умею. А вот с мечом опозорю тебя наверняка.

Ему, наверное, было бы гораздо легче застрелить эту самую Норет издалека, чем подбираться к ней вплотную с мечом. Но эта мысль умерла, едва он взглянул в лицо десятнику.

– Ох, парень, не пори ерунды! Ружья ввозятся сюда контрабандой с Юга. Неужели ты думаешь, я доверю тебе такую дорогую вещь? И выпрямись! Ты сидишь на лошади, как куль с мукой!

Митт сердито выпрямился и направил лошадь к воротам. Он умел и стрелять из ружья, и ухаживать за ним. Во всем Дейлмарке не было ружей лучше тех, что делал Хобин, его отчим. Но похоже, убедить в этом десятника невозможно.

– Да, командир. – И добавил, энергично взмахнув рукой в перчатке: – Счастливо оставаться, командир, – правда, когда уже отъехал настолько, что дружинник не смог бы до него дотянуться.

Митт проехал рысью по улицам города, густо разубранным для праздника, который ему придется пропустить, и поднялся на вершину утеса. Отсюда солнце казалось золотым глазом в щелке меж приоткрытыми тяжелыми серыми веками моря и неба. Далеко внизу виднелись крыши бесчисленных лодочных сараев. В одном из них хранилась разбитая прогулочная яхта, на которой они – Митт, Хильди, Йинен и Навис приплыли сюда. Яхта Йинена. А графиня, получается, еще тогда, когда они только прибыли, начала строить свои коварные планы. И именно это, понял Митт, больше всего злило его в сложившихся обстоятельствах. Он понял и еще одну странную вещь: гнев словно пробил те стены, которые, как ему казалось вчера, окружали его со всех сторон, и породил неясную, но ощутимую надежду. Надо увидеться с Нависом. Навис, отец Йинена, человек невероятно хладнокровный и обязательно что-нибудь придумает. И ему не привыкать разбираться с заговорами графов, ведь он сам – сын графа.

От Нависа мысли Митта перекинулись к Йинену. Погрузившись в размышления, Митт ехал между морем и полями на склонах холмов. Множество крестьян поднимались к полям – они шли косить, хотя уже начался праздничный день. А Йинен… Митт восхищался мальчишкой, хоть тот и был младше. Йинен… он надежный, да, это самое подходящее слово. А вот его сестра Хильди…

Сначала Навис, а за ним и Йинен покинули Аберат, а Хильди и Митт вместе пробыли там еще месяц, пока законотолковательница графини учила девочку законам, геометрии, истории и древним письменам, чтобы та могла сдать вступительные экзамены в прославленную законоведческую школу в Гардейле. Если она поступит, сказала Хильди Митту, ей всегда удастся заработать себе на жизнь. На Севере никто не пользовался таким почтением, как законоведы. Хильди пыталась опекать Митта, но не слишком. Да и то лишь потому, что Митт, наряду со всеми прочими обязанностями дружинника-ученика, изо всех сил старался овладеть искусством чтения и письма.

«Я буду писать тебе, – пообещала Хильди, когда ей настало время уезжать, и добавила: – Чтобы помочь тебе учиться читать». Беда в том, что она сдержала свое обещание.

Ее первые письма были написаны тщательно выведенными буквами и содержали множество новостей. В следующих почерк оказался заметно небрежней, а по последним письмам чувствовалось, что она писала их нехотя. К тому времени Митт достаточно освоил грамоту и сам начал писать. Хильди аккуратно отвечала на каждое его письмо, но никак не могла удержаться от того, чтобы не указывать ему на ошибки в правописании.

Митт продолжал писать ей – ему было о чем рассказать, – но письма Хильди становились все короче и суше, каждое следующее оказывалось все сложнее для понимания. Последнего письма Митт ждал больше месяца. А когда оно наконец пришло, вот что он прочитал:

Словно послание с Луны. Митта оно очень сильно задело. У него с Хильди и так было не много общего, а теперь она определенно дала понять, что и того немногого больше нет. После этого письма он сказал себе, что ему совершенно безразлична дальнейшая судьба Хильди. Но Керил и заставил его понять, что он ошибался. И вот, пока мерин шел легкой рысью, Митт пытался убедить себя, что всего лишь проявил великодушие по отношению к ней. Чушь. Он не хотел, чтобы с Хильди случилось что-нибудь плохое, тем более сейчас, когда она, судя по всему, впервые в жизни узнала, что такое радость.

Тем временем солнце поднималось все выше и выше. Митту стали попадаться встречные путники, направлявшиеся на праздник в Аберат. Они на свой фамильярный северный манер окликали Митта и спрашивали, не заблудился ли тот. Парень кое-как отшучивался и подгонял коня. А у того, как обычно, имелись совершенно иные планы. Он то и дело пытался вернуться в Аберат, и юноша беспрерывно проклинал его. С этим мерином у него были очень плохие отношения. Когда никто не слышал, Митт звал скотину Графиней. Конь, точь-в-точь как графиня, держал голову набок, двигался так же порывисто, а вернее, судорожно и, похоже, не любил Митта так же сильно, как и она.

Наконец они добрались до развилки. Одна дорога, наезженная и изрытая колеями, шла вдоль берега к Аденмауту, а вторая, еще более широкая и еще сильнее изрытая, резко забирала влево и уходила в горы, вглубь графства. По этой дороге уже почти сплошным потоком шли люди; они сворачивали навстречу Митту, и окаянный мерин норовил пристроиться вместе с ними. Поднатужившись, Митт заставил коня повернуть голову в сторону аденмаутской дороги и дал ему хорошего шенкеля.

– Похоже, нам по пути, дружинник, – окликнули Митта.

Митт, раздраженный и разгоряченный, оглянулся и увидел на главной дороге паренька на косматой неухоженной лошаденке. Судя по выцветшему мундиру, тоже дружинник. Митт совершенно не нуждался в компании, но люди на Севере, видимо, не понимали, как это можно хотеть побыть одному. К тому же при езде на четвероногой Графине всегда было очень полезно иметь попутчика, который мог бы ехать впереди. Так что, когда обе лошади двинулись бок о бок, оставляя в пыли отчетливые отпечатки подков, Митт, пересилив себя, сказал:

– Еду в Аденмаут.

– Отлично! И я тоже, – откликнулся веснушчатый парень. Лицо у него было вытянутое и очень живое. – Рит, – представился он. – Из Водяной Горы.

– Митт, из Аберата.

Рит рассмеялся; как раз в этот момент они свернули на узкую дорогу.

– Великий Единый! Ты забрался еще дальше, чем я! – воскликнул он. – Как южанин оказался так далеко на Севере?

– Приплыл на лодке. Вообще-то, мы плыли, куда нес ветер, – объяснил Митт. – Думаю, мимо Королевской Гавани мы прошли ночью. А откуда ты узнал, что я южанин? У меня все еще такой сильный акцент?

Рит снова рассмеялся и подергал себя за прядь русых вьющихся волос, непокорно торчавших из-под стального шлема.

– И это, и твоя внешность. Прямые волосы. Но в первую очередь имя. В Водяной Горе полным-полно беглецов с Юга, и все они отзываются на имена Митт, или Ал, или Хаммитт. Можно лишь удивляться, как это Юг все еще не опустел, – ведь столько вас уже перебралось на Север. Ты давно здесь?

– Десять месяцев.

– Значит, пережил одну из наших зим. Готов поспорить, что ты сильно мерз!

– Мерз? Да я чуть не умер! Я никогда прежде не видел сосулек, не говоря уже о снеге. И когда слуги впервые при мне принесли уголь, чтобы разжечь огонь, я подумал, что они собрались что-то строить. Я и не знал, что камни могут гореть.

– А разве на Юге нет угля? – с любопытством спросил Рит.

– Есть древесный уголь – для тех, кто может себе позволить такую роскошь, – пояснил Митт. – По крайней мере, так было в Холанде, откуда я прибыл.

– Да ты и впрямь проделал долгий путь.

К тому времени Митт уже забыл, что хотел путешествовать в одиночестве. Они ехали рядом под неярким северным солнцем, болтали и смеялись. С одной стороны шумело море, с другой тянулись холмы, вздымавшиеся все выше и выше, а зловредный конь Митта следовал за маленькой, видимо привыкшей к дальним поездкам лошадкой Рита почти спокойно. Рит оказался хорошим попутчиком. Его, похоже, действительно интересовало, что южанин думает о Севере, прожив здесь некоторое время. Сначала Митт говорил очень осторожно. Он давно успел понять – большинство северян не любят, когда их края ругают.

– Чего я на дух не выношу, так это овсянку, которую все здесь едят, – шутливым тоном сказал он. – И еще суеверия.

– Какие суеверия? – невинно осведомился Рит. – Это вроде того, что устраивают холандцы, когда каждый год бросают своих Бессмертных в море?

– А вы ставите своим миски с молоком, – парировал Митт. – Во все-то вы верите, северяне! Наверно, принимаете Бессмертных за кошек!

Рит так расхохотался, что повалился на шею своей лошади и обнял ее, чтобы не упасть.

– А что еще мы делаем неправильно? – спросил он, когда снова смог говорить. – Готов поспорить, что ты считаешь нас неумехами, правда?

– Как же иначе? Все шляются с места на место, треплют языками, а когда что-то случается, ничего не делают.

– Если происходит нечто серьезное – делаем, – возразил Рит. – А что еще? – И он продолжал все так же шутливо расспрашивать Митта, пока тот не раскрыл наконец главную причину своего разочарования Севером:

– Мне говорили, что здесь свобода. Что здесь хорошо. Я по горло сыт Югом и его порядками, но там у меня было побольше денег, чем у многих, и я мог хоть иногда позволить себе немного побездельничать. Люди здесь свободны не более, чем… чем… – Пока он пытался найти подходящее сравнение, дорога резко повернула, и они увидели, что путь перегорожен огромной – с хороший дом высотой – кучей земли и валунов. С ее вершины по новому руслу сбегал бурный поток; он срывался водопадом и растекался вокруг копыт лошадей. – Ну вот, только этого не хватало! – с отвращением воскликнул Митт. – И дороги у вас ужасные!

– Значит, на Юге все дороги ровные да гладкие? – осведомился Рит.

– Этого я не говорил, – ответил Митт.

Рит засмеялся и спрыгнул с лошади:

– Слезай. Это безнадежно. Придется провести лошадей через эту кручу и вернуться на дорогу там, где оползень кончается.

Митт соскользнул со спины Графини и обнаружил, что изрядно натер ляжки о седло.

«Ох! – воскликнул он про себя. – Интересно, как это мои штаны еще не задымились!»

Но Митт не собирался признаваться в этом Риту, который ехал аж из Водяной Горы и был, судя по всему, закаленным дружинником. Рит ростом не вышел, зато казался крепким. Когда они оба спешились, выяснилось, что макушка Рита достает Митту только до плеча. «Если начну ныть, буду выглядеть просто здоровенным олухом», – решил Митт и, ухватившись за повод, потащил Графиню на холм вслед за Ритом.

Нагруженные лошади очень неохотно лезли по крутому склону. Их копыта скользили в мокрой траве. Конь Митта прижал уши и попытался укусить его.

– Перестань! – прикрикнул Митт, хлопнув скотину по крупу. – Эй, Графиня, не смей!

Рит согнулся от смеха:

– Вот это имя! Это же мерин! О-о-ох! Клянусь штанами Свирельщика!

Митт тащил Графиню вслед за Ритом. Холм, благодаря таинственному свойству, присущему всем холмам, оказался вдвое выше, чем виделся снизу. Перед ребятами простирался огромный сужающийся завал из облепленных землей валунов, из-под которых сочилась вода. Груда земли засыпала дорогу, насколько хватал глаз. А у дальнего края оползня играло бескрайнее море.

– Лучше поднимемся на самый верх, – предложил Рит. – Я знаю дорогу. Правда, нам придется переправиться через Аден после того, как пересечем зеленую дорогу, но на такой высоте река не может быть глубокой.

И они полезли еще выше. Взбираться пришлось долго, но в конце концов путники все же преодолели подъем и вышли на болотистую, покрытую желтовато-зеленой травой луговину. Там Рит сообщил, что они снова могут ехать верхом. Митт чуть не взвыл, садясь в седло, – настолько сильно натер кожу. Но он молча терпел все время, пока они тряслись по топкой равнине и дальше по бесконечному зеленому склону. Тот привел их к одной из тех странных штуковин, которые северяне называют путеводными камнями. Валун походил на грубо обработанный жернов, поставленный на ребро; у него даже имелось отверстие в середине. Рит склонился и похлопал по камню.

– На удачу, – с усмешкой сказал он. – Я ведь суеверный северянин. А может быть, прошу благословения Странника, лишь для того, чтобы позлить тебя. Ну, вот там, внизу, Аден. Что скажешь насчет привала?

Митт был только рад возможности спешиться. Он сполз с лошади, опираясь на путеводный камень, чтобы тоже прикоснуться к нему, но как будто случайно. Митт знал – удача ему очень даже понадобится. Стоило ему оказаться на земле, вся боль обрушилась на него с новой силой. Пытаясь отвлечься, он снял перчатки, засунул их в специальный кармашек у пояса, потом привязал лошадь к путеводному камню. После этого, передвигаясь с величайшей осторожностью, стараясь не сгибать ноги, расстегнул одну из седельных сумок и извлек провизию. К тому времени боль стихла настолько, что он сумел усесться около Рита, отпихнуть тянувшуюся к хлебу морду Графини и взглянуть по сторонам.

Вокруг возвышались желтые и зеленые холмы. По ним проплывали пятна пробивавшегося сквозь облака солнечного света. Зеленая дорога – очень ровная, сухая и утоптанная – от путеводного камня уходила на юг, туда, где лежало гористое сердце Дейлмарка. А параллельно ей, ярдов на сто ниже того места, где они сидели, катились воды Адена. Это была большая река, куда шире всех тех, что Митту доводилось видеть, и, судя по тому, как ее воды плавно струились среди камышей, мимо росших по берегам ив, глубина ее должна быть немалой. Оставалось надеяться, что Рит знал, что говорил, когда предложил перебраться вброд. Митт откинулся назад и глубоко вдохнул запах реки, ив и примешивающийся к ним запах влажного вереска и нагретых камней. Это и есть аромат Севера, который южанин все еще воспринимал как аромат свободы, несмотря на все свое разочарование. Вот бы остаться на этом берегу реки, и чтобы дорога на Аденмаут вообще оказалась отрезана. Увы, никакой надежды на подобный исход. Да и Хильди с Йиненом жалко.

– У тебя что-то очень уж хмурый вид, – со смешком заметил Рит.

– Просто задумался, – поспешно отозвался Митт. – А что такое эти зеленые дороги? Кто их проложил?

– Хэрн Адон, король Хэрн. Это дороги его древнего королевства. Именно поэтому они теперь не ведут туда, где живут люди. Говорят, Хэрн Адон установил путеводные камни и повелел Страннику охранять дороги. Вроде как если найдешь по ним правильный путь, они приведут в Золотой город короля Хэрна.

– Я слышал, что их называют Путями Бессмертных, – сказал Митт.

– О да. Так их тоже называют. Моя старая нянька часто говорила, что Бессмертные сидят в дырах, сделанных в путеводных камнях. Как тебе мысль?

– Не могут они там сидеть! – неосторожно заявил Митт. – Если, конечно, не сделаются очень маленькими.

Риту эта мысль показалась весьма интересной.

– Тогда какого же размера, по-твоему, Бессмертные? – осведомился он тем же вкрадчивым тоном, каким выяснял мнение Митта о Севере. – Я для себя так и не смог этого решить. А вдруг они сделаны не из того же, из чего мы, а из чего-то не столь плотного и поэтому могут становиться хоть большими, хоть маленькими? Или как?

«Ох уж эти северяне!» – подумал Митт. Поди разбери, смеется Рит или говорит совершенно серьезно.

Путники закончили перекусывать. Митт, скрывая нежелание, встал и отвязал Графиню.

– Так какой же они все-таки величины? – не отставал Рит, когда двинулся вниз по склону к реке, ведя лошадь в поводу.

– Если хочешь знать, – бросил через плечо Митт, – они ростом с людей. Это само собой разумеется. – Он повернулся и дернул за повод, заставляя Графиню идти вслед за Ритом. – Как мож… – И вдруг застыл на месте и заморгал.

Перед ним больше не было широкой, плавно текущей реки. Рит стоял у ручья на склоне, заросшем невысокими дубами. Митт отчетливо слышал журчание воды где-то за деревьями.

– Наверно, ты прав, – после непродолжительной паузы откликнулся северянин. – Хотя, судя по некоторым их фокусам, можно подумать – Бессмертные все-таки поменьше. Пойдем. Здесь и впрямь довольно мелко.

Митт медленно пробирался вслед за ним между деревьями, думая лишь о том, какую же реку он видел совсем недавно. Не могло быть никаких сомнений в том, что настоящий Аден был тем самым нешироким потоком, который мчался перед ним по каменистому руслу под деревьями; солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь листву, вспыхивали на воде ослепительными, как начищенные золотые монеты, яркими бликами. Похоже, что все реки Севера точно так же, как и эта, текли в извилистых лощинах среди холмов. К тому же с тех пор, как Митт покинул Юг, ему не встретилась ни одна ива. По спине его пробежали мурашки, и к бурлящему ручью, гордо именовавшемуся рекой Аден, он приблизился с излишней, может быть, осторожностью.

Точно так же вел себя и Графиня. Более того, подойдя к кромке воды, конь прижал уши, уперся копытами и отказался двигаться дальше. Митт назвал упрямую скотину всеми обидными прозвищами, но что толку?

– Я пройду первым, – предложил Рит.

Он ступил в бурлящую словно в котле воду, глубина которой, как оказалось, не доходила и до колена, и осторожно пошел вперед, внимательно глядя под ноги. Вскоре и он, и его лошадь превратились в тени, которые солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь густую листву дубов, испещрили мелкими бликами.

Тогда Графиня решил, что не хочет оставаться без компании на этом берегу, и внезапно бросился вслед за Ритом, потащив хозяина по ослепительно-белым бурунам. Митт крепко держался за уздечку и умудрился не упасть почти до самой середины реки. Там его нога оскользнулась на чем-то, ярко вспыхнувшем на солнце.

– Стой! – воскликнул Рит на удивление сильным глубоким голосом и метнулся к упавшему Митту.

На миг все смешалось. Вокруг громко плескалась вода, глаза слепили солнечные зайчики. Обе лошади удрали на берег. Митт смог сесть, а Рит сунул обе руки в реку и с торжествующим видом вытащил что-то блестящее. Вода лилась у него из рукавов, но, не обращая на это никакого внимания, он протянул свою находку Митту:

– Ты только посмотри!

Незадачливый южанин кое-как поднялся на колени. На ладонях Рита сверкало маленькое изваяние. Когда мальчишка перевернул его, Митт смог разглядеть полустершиеся черты лица и складки одежды даже под слоем зеленой речной слизи, налипшей с одного бока. А с другой стороны статуэтка, хотя и исцарапанная, сияла желтизной и походила по цвету на не слишком свежее коровье масло. Митту в свое время приходилось заниматься инкрустацией, украшавшей ружейные ложа, и этот цвет ему был очень хорошо знаком.

– Это чистое золото! – изумился он.

– Я тоже так думаю. – В голосе Рита звучал не то страх, не то благоговение. – А кто это нашел? Ты или я?

– Ты поднял эту штуку, я лишь наступил на нее.

Рит еще раз покрутил в руках статуэтку, с которой продолжала капать вода.

– Хотел бы я быть уверенным… Ты не будешь против, если я пока что сохраню ее у себя, а твою долю отдам, когда кое с чем разберусь?

Если бы Митт не так сильно натер себе бедра, он, возможно, и начал бы спорить. Но холодная вода жгла его ссадины, словно кислота, и он едва мог думать о чем-либо другом.

– Прекрасно, – выдохнул он и побрел к дальнему берегу, где стояли обе лошади, по-видимому весьма довольные собой.

Рит шел за ним, на ходу пряча мокрую статуэтку за пазуху.

– Ты очень щедр, – все повторял он, когда они сели верхом и поехали дальше. – Ты на самом деле согласен, чтобы она пока побыла у меня?

Судя по всему, его переполняли сомнение и восторг одновременно – ничего удивительного, решил Митт, любой, кто нашел здоровенный кусок чистого золота, чувствовал бы то же самое. И прекрасно, что Рита так волнует его мнение.

Весь следующий час, а может, и больше Рит то и дело восклицал по поводу поразительной случайности, которая привела их к нужному месту, и вновь и вновь спрашивал Митта, действительно ли тот согласен подождать свою долю.

– Если бы не оползень, – сказал он, – мы ни за что не поехали бы этим путем. Так ты правда не против?

С каждым разом Митт отвечал все грубее и грубее. Ему казалось, что он протер кожу до мяса, – так сильно мокрые кожаные бриджи раздирали ссадины. Из-за графского заговора, в который его втянули, вряд ли ему в будущем представится шанс воспользоваться найденным золотом! Да и какое теперь у него это будущее? Очень хотелось, чтобы Рит замолчал. К концу дня, когда перед ними снова появилось сверкающее голубизной море, занимавшее весь северный окоем, Митт уже готов был заорать на попутчика. Возможно, этим бы дело и кончилось, если бы, выехав на мыс, с которого открывался вид на Аденмаут и два моста через реку, они не увидели, что кому-то нужна помощь.

На мосту без перил перевернулась повозка менестреля. Лошадь, тянувшая повозку, билась внизу, в воде, и не могла подняться на ноги. Митт разглядел, что кто-то тщетно пытается ей помочь. На берегу лежала девушка – похоже, мертвая.

– Скорее туда! – крикнул Рит, и его лошадь помчалась вниз с холма с такой решимостью, будто надумала тоже свалиться в реку.

Митт последовал за своим спутником со всей быстротой, на которую был способен Графиня, а тот не слишком любил торопиться. Холм оказался чрезвычайно крутым. Даже Рит замедлил ход на полпути, хотя, возможно, лишь потому, что увидел приближавшуюся помощь. С середины склона открывался вид на длинную зеленую долину, оттуда стремглав неслись люди. А через второй мост вообще мчалась целая толпа и, далеко опередив ее, галопом летел всадник.

Все торопились к мосту, но дружинник в мундире Аденмаута оказался там первым. Пока Графиня осторожно, оскальзываясь, преодолевал последний отрезок крутого спуска, Митт успел заметить, как всадник спрыгнул на землю, бросил поводья рыжеволосому мальчику-менестрелю и побежал к бившейся в воде и жалобно ржавшей лошади. Окинув ее лишь одним взглядом, он взвел курок пистолета и выстрелил животному в голову.

Когда ребята оказались возле моста, лошадь еще продолжала конвульсивно дергаться. Звук выстрела отдавался в ушах, словно воспоминание о самых дурных снах Митта. Судя по совершенно белому, застывшему лицу мальчика-менестреля, тот чувствовал себя точно так же.

– Мы можем чем-нибудь помочь? – спросил Рит.

Дружинник, начавший было перерезать вожжи, на которых висела мертвая лошадь, обернулся, и Митт чуть не рассмеялся. Это оказался Навис. Ну да, как же иначе.

– Привет, – сказал он.

Навис кивнул, как обычно холодно.

– Позаботься о девочке, – бросил он Риту, ткнув пальцем в сторону лежащей. – Думаю, она жива. А ты, Митт, помоги мне снять сбрую с этой лошади.

Когда юноши спешились, Митт заметил и старшего менестреля: тот бродил по мосту, осторожно собирая музыкальные инструменты. Это был дядька мечтательного вида с седоватой бородой; от такого проку не будет, решил Митт и, хромая, поспешил к Навису. Рит тем временем бегом кинулся к девочке, которая действительно уже пыталась сесть, держась одной рукой за голову.

– Возьми нож и перережь вот это, это и это, – распорядился Навис.

Казалось, он нисколько не удивился встрече с Миттом. Навис смотрел в изжелта-бледное лицо юного музыканта, который с ненавистью пожирал его глазами.

– Лошадь сломала две ноги, – сказал он мальчику. – Неужели сам не видишь? Ей уже нельзя было помочь.

– Он ничего не видел одним глазом, – процедил маленький менестрель. – И ступил мимо моста.

– Лучше бы это случилось с моей скотиной! – воскликнул Митт, желая подбодрить его. – Вот уж самый настоящий пакостник.

Мальчик вместо ответа лишь уставился на него.

– Южанин. Вы оба южане. – С этими словами он отвернулся и двинулся на другой берег, уводя кобылу Нависа с моста.

Навис взглянул на Митта:

– Как видишь, нас здесь не слишком любят. Теперь отрежь тут.

Митт с яростью полоснул ножом по ремешку. Холодный, равнодушный Навис. Митт уже и забыл, какой он бесчувственный.

К тому времени, когда они высвободили мертвую лошадь, подоспели люди с фермы и из города. Началась типично северная всеобщая суета и болтовня. Больше всех тараторил фермер, который хотел, чтобы все знали, как быстро он побежал за помощью в замок и что ему сказала леди Элтруда. Однако во всем этом была и незаметная на первый взгляд деловитость. Не прошло и минуты, как множество рук поставили зеленую повозку на колеса, и Митт смог прочесть золотую надпись на боку:

– «Хестеван-менестрель»…

– Я вам нужен? – откликнулся бородатый дядька.

Он остановился около Митта с квиддерой в одной руке и флейтой в другой. Юноше сделалось неловко. Он произнес эти слова вслух лишь потому, что ему все еще было трудно читать про себя. Теперь нужно хоть что-то сказать.

– Как вам удалось обойти оползень на дороге?

– Оползень? – переспросил Хестеван. – Какой оползень?

Митт отвернулся от него и взглянул на Рита. Тот взволнованно прошептал:

– Эй, мне кажется, эта девушка, Фенна, здорово ушиблась головой. Ты не поможешь посадить ее на лошадь?

Графиня в этот момент доказывал, что он не обучен ходить в упряжке. Помощники пятили его задом, вводя в оглобли, а злобный мерин тянулся, стараясь укусить каждого, кто оказывался вблизи, и одновременно лягал повозку. Митт подбежал и освободил доброхотов от безнадежного занятия.

– Ты, никчемная, дрянная Графиня! – ругал он коня, ведя его к раненой девушке.

Мальчик-менестрель взял лошадь под уздцы, а Митт и Рит подняли Фенну в седло.

Гомонящая толпа тут же впрягла в повозку лошадь Рита. Никому даже в голову не пришло поставить в оглобли красивую кобылу бывшего графа. Обычная история с Нависом, подумал Митт, принимая уздечку от мальчика. А паренек казался таким же больным, как и Фенна.

– Морил, хочешь, я тоже посажу тебя в седло? – Его имя он угадал по разговорам.

Тот молча отвернулся и пошел к повозке.

– Ладно, дело твое! – пожал плечами Митт.

После всей этой беготни его пятая точка болела так, будто ее жгли раскаленным железом. А когда он, ведя лошадь под уздцы, зашагал к видневшимся невдалеке строениям Аденмаута, стало еще хуже. Фенне пришлось толкнуть Митта ногой, и лишь после этого он сообразил, что она обращалась к нему:

– Э-э… Молодой дружинник! Господин!

Митт обернулся. Девушка оказалась смуглой и симпатичной и говорила с чуть заметным южным акцентом, услышав который Митт попытался улыбнуться ей.

– Извините. Что?

– Не сердитесь на Морила, господин, – проговорила Фенна. – Он любил нашего старого коняжку. К тому же я слышала, что в прошлом году южане убили у него лошадь.

«Ладно, пусть так, но я-то тут при чем?» – подумал Митт. Но вслух вежливо сказал:

– Слышали? Я-то думал, что он ваш брат.

– О нет. Морил – сын Кленнена-менестреля. Он сам скоро станет великим певцом.

Рит взглянул на Митта из-под головы Графини и усмехнулся:

– Ох уж эти артисты! Да они и не похожи вовсе, просто рыжие оба. Фенна, сядьте прямо, а то опять свалитесь.

До Аденмаута оказалось совсем недалеко, нужно было снова пересечь Аден, с шумом струивший свои воды мимо невысоких серых домов на берегу бухты. Это очень обрадовало Митта. К тому моменту, когда они дошли по главной улице до замка, он с трудом переставлял ноги, всякий раз сомневаясь, сможет ли сделать следующий шаг. Их прибытие вызвало самый настоящий переполох: добрая сотня человек, а то и все полторы высыпали из домов узнать, что случилось. Затем все отправились вслед за прибывшими во двор замка, где уже установили ряды столов – деревянные щиты, уложенные на специальные козлы, – для пира Вершины лета. Чтобы повозка смогла проехать, часть импровизированных столов пришлось разобрать.

Леди Элтруда с крыльца отдавала приказы громовым голосом, который сделал бы честь ветерану-дружиннику.

– Навис! – рявкнула она. – Отвезите эту штуку в конюшню! Спаннет, приведи законоведа! Ты! – это уже Митту. – Ты, в мундире Аберата! Приведи бедную девочку ко мне!

Однако не успел Митт пошевелиться, как между столами пробрался Рит. Он подвел Графиню, на спине которого сидела Фенна, к самому крыльцу и громко крикнул:

– Тетя! Тетя! Я здесь! Я вернулась! Я получила мое знамение!

Леди Элтруда тяжело затопотала вниз по ступеням.

– Норет! Норет, голубушка моя! – воскликнула она и обеими руками прижала Рита к груди.

Митт в ужасе остолбенел.

Суматоха улеглась на удивление быстро. Митт стоял в почти опустевшем дворе и беспрестанно задавал себе один и тот же вопрос: что же теперь делать? Вдруг ему на плечо опустилась рука. Это был, конечно же, Навис.

– Пойдем в мою комнату, – пригласил он. – Там и расскажешь свои новости.

«Забавно, – подумал Митт, глядя сверху вниз на чисто выбритое лицо Нависа, на котором застыло обычное холодное выражение. – Я и забыл, что он такой маленький. А может быть, это я вырос?»

– Я бы пошел, если бы мог двигаться.

Навис чуть заметно улыбнулся.

– Это недалеко. Но отнести тебя я все равно не смогу.

Он повернулся и не спеша направился к зданию. Митт похромал следом, на ходу зачем-то оправдываясь:

– Нет, я умею ездить верхом! Просто мне никогда еще не приходилось скакать целый день!

Они миновали вестибюль. Тот был достаточно велик, но по сравнению с передним залом замка Аберат казался маленькой темной комнатушкой. Дальше их ждала невысокая лестница. Навис занимал довольно большую уютную комнату, обитую деревянными панелями, почти не уступавшую покоям Алка. Скорее всего, у Нависа прекрасные отношения с лордом Стейром.

– А откуда вы знаете, что у меня есть новости?

– Помолчи немного, – велел Навис.

В комнату вошли двое слуг с большим тазом, из которого сильно пахло кислым. С ухмылками поставив таз там, где указал Навис, они застыли рядом, как будто ожидали какой-то потехи.

– Спасибо, – произнес Навис, – а теперь мы хотели бы остаться вдвоем.

– Что это? – поинтересовался Митт, когда слуги, продолжая усмехаться, вышли за дверь.

– Уксус. Снимай штаны и садись туда. Делай, как я говорю. Это поможет.

Медленно, испытывая недоброе предчувствие, юноша повиновался. Сел. Заорал. Попытался вскочить, но оказалось, что его держат на месте сильные руки Нависа. Уксус выплеснулся на ковер. Митт продолжал орать, хотя точно знал, что слуги стоят за дверью и ловят каждый звук.

– Горелый Аммет! – рявкнул он. – Вы хотите убить меня?

– Нет, – спокойно ответил Навис, продолжая удерживать его в тазу.

В конце концов вопли Митта сменились всхлипываниями, которые перешли в жалкое сопение. Тогда Навис выпустил его и подошел к приоткрытой двери.

– Больше не нужно, – сказал он и закрыл дверь.

Митт услышал приглушенные удаляющиеся шаги.

– Теперь мне можно встать?

– Чем дольше просидишь, тем скорее сможешь снова ездить верхом. Давай-ка, чтобы отвлечься, выкладывай мне свои новости.

Митт едва не сказал Навису, что тот ничуть не лучше Керила, но прикусил язык, так как внезапно понял: это чистая правда. Навис вполне мог быть таким же безжалостным, как и Керил. Графская кровь, что поделаешь. Но едва он успел задуматься, сможет ли рассказать земляку хоть что-нибудь, как Навис произнес:

– Уверен, они не позволили бы тебе покинуть Аберат без очень серьезных причин. – В его голосе прозвучала горечь, скрыть которую не могла даже его обычная холодность.

«Он, как и я, ощущает себя в ловушке», – понял Митт.

– Ладно, только скажите прежде: вы знаете, где Хильди?

– В Гардейле, – ответил Навис. – Хотя после парочки последних писем, что соизволила прислать мне дочь, я подумал, что она, вероятнее всего, живет на Луне.

– Я тоже получил такое письмо. Настоящая тарабарщина. А Йинен? Вы хотя бы догадываетесь, где Йинен?

– Нет, – признался Навис. Последовала небольшая пауза, во время которой в комнате стало как будто холоднее, а потом граф добавил: – Никто не потрудился сказать мне об этом. Так они поэтому позволили тебе встретиться со мной? Чтобы ты передал мне угрозу?

– Очень может быть, что это тоже часть их плана, – ответил Митт. – Они, скорее всего, рассчитывали на то, что я все расскажу вам. И хотят, чтобы я убил эту девушку, Норет. Говорят, она сумасшедшая. Я проехал вместе с ней почти всю дорогу сюда, и она не более безумна, чем я сам!

– Сиди спокойно, – приказал Навис, – ты и так уже залил уксусом всю комнату. – Он взял стул и уселся напротив Митта, скорчившегося в тазу. – Давай-ка выкладывай все в подробностях. Кто хочет, чтобы ты это сделал?

– Графиня Абератская и граф Керил. От своего прошлого никуда не скроешься! Они вызнали обо мне все.

– Керил… Керил. В таком случае ты не единственный человек, который не может скрыться от своего прошлого. Я когда-то с очень большим риском передал Керилу предупреждение, что его сыновья попали в плен в Холанде. А тот, вероятно, воспринял это как угрозу. Что он говорил?

И вот, как был, в тазу, Митт стал рассказывать Навису события последних двух дней, включая поездку с Норет. Единственное, о чем он умолчал, так это о том случае, когда ему почудилось, что Аден – огромная река. Теперь он и сам не был уверен в том, что это с ним на самом деле произошло. Во время рассказа Митт обнаружил, что на глаза ему вдруг стали наворачиваться слезы, но это происходило не по каким-то серьезным причинам, а лишь потому, что Навис сидел и внимательно слушал его и не считал грязью, портящей облик мира.

– Что касается статуэтки, – протянул Навис, – ты оказался излишне щедрым. Сможешь уговорить ее отдать тебе твою половину?

– Разломать пополам? Но зачем?

– Затем, что это чистое золото. Если ты его получишь, то ни тебе, ни мне не придется зависеть от милосердия здешних правителей. И мы могли бы уехать нынче же ночью. Митт, мне это очень не нравится. Здесь, в Аденмауте, только и говорят что о Норет. Ее все любят. Если с ней что-нибудь случится, то взорвется все побережье, вплоть до Королевской гавани. В тебе за милю можно узнать южанина. И все же они посылают тебя, чтобы разделаться с нею, да еще и одевают в мундир Аберата. Что за игру они ведут? Каким бы злодеем тебя ни сочли, всем будет ясно, что Аберат тоже приложил руку к этому делу.

– Я не стану никого убивать. Не могу. Окончательно и бесповоротно. Только что нам теперь делать?

– Мы уедем. Как только я придумаю подходящий предлог. И если удастся, захватим с собой твою долю золота. Разыщем Йинена и прервем образование Хильдриды. Остается только надеяться, что мы успеем раньше, чем Керил сообразит, что происходит. – Он вздохнул. – Тогда нам всем надо будет спрятаться, да получше. А пока что сиди в тазу. Важно, чтобы ты был в состоянии ехать верхом.

Митт просидел в тазу еще целый час. За это время в просторной комнате успело стемнеть, а в высокое окно застучали дождевые капли. Со двора донесся голос леди Элтруды. Она вызывала Нависа, чтобы тот организовал установку навесов во дворе. Тот поспешно вышел. Едва же вернулся, как его снова вызвали, чтобы он занялся свечами. Когда появился вновь, тучи успели уйти и комнату заливал красновато-золотой солнечный свет. Тут же леди Элтруда закричала, что теперь погода будет прекрасной, и Навис ушел организовывать разбор навесов. Митт понимал, каким образом аристократу-южанину удалось так хорошо поладить с лордом Стейром. Да и местные жители, конечно же, высоко ценили столь необычную для них южную деловитость. Он усмехался, глядя, как Навис по возвращении переодевается для пира. С той же самой деловитой сосредоточенностью он облачился в рубашку с пышным жабо и надел знакомый сине-зеленый мундир Аденмаута. Глядя на него, никто бы не подумал, что всю жизнь, за исключением последних месяцев, Нависа одевали лакеи.

– Теперь можешь встать и пойти вымыться, – разрешил Навис.

Митт повиновался. Он больше не чувствовал боли; стертые места даже не саднило. К его великому удивлению, кожа на бедрах и заду сделалась такой же гладкой и упругой, как его желто-коричневый с золотом мундир Аберата.

– Я весь продубился!

– В этом и был смысл, – ответил Навис.

Они вместе вышли в зал, полный дразнящих ароматов. Все присутствующие стоя ожидали, когда лорд Стейр соизволит прибыть и открыть пир. Широкие двери были распахнуты. Задувал холодный ветер, и доносился шум – казалось, на улице собрались все до одного жители Аденмаута. В толпе разодетых незнакомцев Митт немного растерялся.

– А-а-а, вот ты где! – раздался голос Рита.

Митт обернулся и увидел перед собой элегантную леди. Он вдруг ощутил смятение.

Единственным, что напоминало о его попутчике, было вытянутое веснушчатое лицо и живой веселый взгляд. Но теперь это лицо окутывало облако светло-русых вьющихся волос, уложенных в наимоднейшую прическу. Одета девушка была в ниспадавшее до пола изящное серо-голубое платье, переливчатые складки которого не слишком маскировали полностью сформировавшуюся женскую фигуру. Митт ясно видел, что она намного старше его – ей было двадцать или по меньшей мере восемнадцать лет, – и этого оказалось вполне достаточно, чтобы почувствовать себя дураком. Но больше всего его потрясло, что Норет существовала на самом деле – совершенно живой человек во плоти.

– Ну что? – осведомилась Норет. – Язык проглотил?

– Э-э-э… – протянул Митт. – Ваша светлость…

– Я же сказала тебе, – перебила его девушка, – называй меня Рит.

– Хорошо, но… но почему вы так сделали? То есть выдали себя за мальчика?

– А я всегда так путешествую, – ответила Норет. – Это намного быстрее и безопаснее, чем в карете, и можно не беспокоиться об охране. Мундир мне одолжил кузен. К тому же я владею оружием. Играя в гриттлинг, этому нельзя не научиться. Но послушай… – К ужасу юноши, Норет вдруг схватила его за запястья. Ее ладони были сильными и теплыми, но такими маленькими, что собственные ладони показались ему огромными холодными лапами. – Я очень волнуюсь. – (Митт и сам понял это: ее руки заметно дрожали.) – Я должна сделать одну вещь. Тебе знакомо ощущение, что ты вот-вот совершишь нечто такое, после чего твоя жизнь уже никогда не будет прежней?

– Нет, пока что ничего подобного со мной не случалось, – соврал Митт.

Он спиной почувствовал присутствие Нависа. Аристократ-южанин холодно глянул на Норет, словно напоминая всем своим видом, что Митт должен попросить свою долю золота. Однако юноша от смущения не мог сообразить, как заговорить об этом.

– А у меня такое ощущение, что случалось, – возразила Норет. – Послушай, не мог бы ты…

На возвышении в конце зала послышался шум. Кто-то потребовал зажечь лампы. Девушка оглянулась:

– О, вот и дядя пришел. И как всегда, пьяный. Я должна идти. Так вот, не мог бы ты, когда придет время, подтвердить то, что касается нашей находки?

– Конечно, – пробормотал Митт, – но…

Норет выпустила его руки и поспешно удалилась. Все двинулись к длинным столам. Навис указал Митту место рядом с собой, чуть ниже главного стола, который, как положено в торжественных случаях, установили на возвышении. Тут-то Митт понял, что в поездке в Аденмаут есть и свое преимущество. В Аберате ему пришлось бы прислуживать за столами вместе с другими отроками. Здесь же он был гостем и потому мог сидеть, а местные прислуживали ему. Он позволил себе успокоиться и попытался насладиться жизнью. Еда оказалась отличной, хотя традиционные колбаски, которые готовят на пиру Вершины лета, слегка разочаровали. Как и большая часть северных блюд, они, похоже, состояли главным образом из овсянки. Но на столе были оленина, и свинина, и курятина, и говядина, и пирожки с устрицами, и пироги с бараниной, начиненной сливами, а еще земляника и малина со взбитыми сливками и сладкие бисквиты. Вдоль столов безостановочно ходили виночерпии, доливая эль и крепкие напитки.

Голоса гостей вскоре слились в веселый рев, который, впрочем, почти полностью заглушал громкий праздничный шум со двора. Митт ел с жадностью и быстро проникся самыми теплыми чувствами к дружинникам, сидевшим с ним за одним столом, несмотря даже на то, что они постоянно отпускали не очень скромные, но добродушные шутки насчет уксуса.

Лорд Стейр, крупный мужчина болезненного вида, действительно оказался пьян – этого нельзя было не заметить. Он развалился в кресле, очень мало ел, зато все время требовал еще вина и беспрестанно бранил подаваемые блюда. Никто не обращал на это особого внимания. Все, кто хотел получить какое-то разрешение или распоряжение, подходили к леди Элтруде. Складывалось впечатление, что маленькая, толстая и громогласная леди Элтруда обладала здесь такой же властью, какую в Аберате имела графиня.

– Так оно и есть, – подтвердил Навис, когда Митт поделился с ним этим наблюдением. – Своим положением здесь я обязан Элтруде. Полагаю, что и Норет тоже.

Было видно, что леди Элтруда очень любит Норет. Она то и дело с гордой улыбкой поглядывала на нее.

Пир подходил к концу. Подали сладкие сыры и засахаренные фрукты, но Митт уже так наелся, что даже не притронулся к этим яствам. А лорд Стейр вдруг заволновался. Он невнятно проревел что-то об «этих горелых бездельниках менестрелях», и, словно в ответ, двор взорвался оглушительными криками и рукоплесканиями. Пирующие поспешно принялись сдвигать столы к стенам. Хестеван встал из-за стола в дальнем конце зала и подошел ближе к дверям – его дожны были слышать как внутри, так и снаружи. Рядом с ним, к великому изумлению Митта, встали Фенна и Морил.

А Навис нахмурился:

– Не думаю, что девчонке следовало сюда приходить. Впрочем, и мальчишке тоже. Мне кажется, что они оба сильно нездоровы. Хотя, наверное, ученики менестреля должны отрабатывать свое содержание.

Его голос был едва слышен в приветственных криках. Никому не было ни малейшего дела до того, как себя чувствуют музыканты: все собирались танцевать. У Хестевана на шее висел узкий продолговатый барабан; он оглянулся, проверяя, готова ли Фенна, державшая ручной орган, и настроил ли Морил свою квиддеру. Зазвучала зажигательная джига. В зале и во дворе гости разбились по парам и пустились в пляс.

Танцы сменяли друг друга. Сначала Митт, вновь засмущавшись, мялся у стола и смотрел, как Навис кружился в паре с леди Элтрудой. Но едва заиграли очередную мелодию, парня подхватила девушка в наряде, украшенном множеством алых лент, и вот он уже танцевал наравне с прочими. Горячий бушующий зал вертелся вокруг него. Он время от времени мельком видел Нависа, все так же танцевавшего с леди Элтрудой, что его немного обеспокоило, – ведь лорд Стейр никуда не делся и продожал наливаться вином. Но затем он пару раз заметил, как Навис галантно ведет в танце Норет. Сам Митт ни за что бы не осмелился пригласить ее. Он совершенно не знал ни одного танца. Юные дамы визжали от смеха и подталкивали его в нужную сторону, но он все равно только и делал, что ошибался. В легкой панике от своих отчаянных неумелых прыжков, он вдруг поймал взгляд стоявшего в дверном проеме Морила. Тот, казалось, наблюдал за ним, хотя без устали играл на квиддере и явно злорадствовал. Это начало всерьез раздражать Митта. И конечно же, он оказался застигнутым врасплох, когда менестрели внезапно перешли на медленную напряженную мелодию и все сразу же прекратили танцевать. Несколько мгновений парень в одиночестве скакал посреди зала. Морил ехидно усмехнулся.

– Что это за мелодия? – задыхаясь, спросил Митт.

– Как что за мелодия? Ведь это же «Бессмертный в Вершине лета», – немного удивленно ответила девушка в алых лентах. – Уже почти полночь.

Только что танцевавшие мужчины и женщины разбрелись по залу. Между ними забегали виночерпии с бутылками редкого белого южного вина, которым приветствуют полночь. Кто-то подал кружки певцам.

Навис поднес кружку к носу и втянул аромат вина.

– Да, вот этого я и впрямь лишился, – сказал он Митту. – На таком далеком Севере виноград не вызревает.

Они обменялись чуть заметными улыбками: гордость за Юг все еще жила в их душах, хотя родина и отвергла их обоих.

– Но это ведь наверняка не единственное, о чем вы жалеете! – удивленно воскликнул Митт.

– Думаю, все же единственное, – ответил Навис. – Жизнь здесь никогда не бывает скучной…

Не договорив фразу, он сунул кружку Митту в свободную руку, опрометью метнулся к двери и подоспел как раз вовремя для того, чтобы подхватить Фенну. Та выронила тяжелый ручной орган и лишилась чувств. Гости и прислуга остолбенели и уставились на Нависа, который обернулся к Хестевану, держа в руках безвольно обвисшее тело девушки.

– Вы чем думали, позволяя девочке играть этой ночью? Неужели не видели, что она серьезно больна?

Хестеван медленно поднял на него встревоженный взгляд:

– Господин, она заверила меня, что с ней все в порядке, а нам было бы очень трудно выступать без ее органа. Я чрезвычайно благодарен вам за то, что вы так вовремя помогли ей.

Навис посмотрел на Морила:

– А ты? С тобой все в порядке?

Лицо Морила почти ничего не выражало, но Митт не сомневался, что мальчишка не признается Навису, даже если ему придется играть десятью сломанными пальцами.

– Все хорошо, спасибо, – негромко ответил Морил.

Леди Элтруда опомнилась и принялась распоряжаться. Две женщины куда-то быстро унесли Фенну. Кто-то ногой сдвинул тяжелый маленький орган к стене возле двери. До полуночи оставалось совсем немного. Мужчины и женщины, державшие в руках кто лампу, кто свечу, бегом бросились расставлять их в два ряда через весь двор от ворот до крыльца и дальше в круг в середине зала. Считалось, что правильно поставленная свеча принесет счастье, и потому суетились все, за исключением лорда Стейра и Митта с Нависом, которые не знали этого обычая.

Как только последняя свеча заняла свое место, все хором закричали:

– Впустим Бессмертных!

И воцарилась полная ожидания тишина. Со двора донесся громкий скрип – это распахивали тяжелые створки ворот. Хестеван кивнул, и Морил снова заиграл медленную мелодию «Бессмертного в Вершине лета». Как показалось Митту, теперь он играл совсем не так, как до полуночи. Четкие ритмичные аккорды и перебор сопровождались каким-то монотонным непрерывным звуком, похожим на жужжание. Со двора, где снова пошел дождь, налетел порыв сырого ветра, и огоньки свечей склонились. На пол легла огромная тень. Она двинулась вперед и растеклась по стене.

«Горелый Аммет! – подумал Митт, почувствовав, как по спине пробежали мурашки. – Похоже, кто-то сюда и впрямь вошел!»

Но в следующее мгновение тень уменьшилась и упала, и Митт увидел, что это был всего лишь Хестеван. Он прошел между двумя рядами огней, держа в руках маленькую квиддеру-сопрано. Войдя в образованный огнями круг, музыкант повернулся и провозгласил:

– Да пребудут в этом доме Бессмертные нынче ночью и весь наступивший год! – После этого поднял квиддеру и заиграл ту же самую мелодию.

Только почему-то, к удивлению Митта, теперь она звучала очень просто и ничего загадочного в ней не было.

Вслед за ним прогремел нестройный хор голосов, также приветствовавших Бессмертных. Судя по тому, как вели себя окружающие, обычай требовал наклонить кружку и вылить несколько капель вина на пол. Навис взглянул на Митта, тот пожал плечами, и они оба, как и все остальные, выплеснули под ноги немного вина и беззвучно воззвали к Либби Бражке. После этого толпа пирующих разбилась на небольшие группы; все громко желали друг другу удачи в предстоящем году. Судя по всему, через пару минут обряд должен закончиться…

И вдруг со всех сторон раздались крики:

– Норет! Норет! Норет, ты получила свое знамение?

В круге свечей рядом с Хестеваном появилась Норет. Она несла золотую статуэтку, держа высоко над головой, чтобы все могли ее увидеть.

– Вот мое знамение! – объявила девушка.

– Похоже, ты можешь распрощаться со своей долей золота, – пробормотал на ухо Митту Навис.

Присутствующие встретили слова Норет радостными криками, и лишь сидевший на возвышении лорд Стейр громко проговорил заплетающимся языком:

– В чем дело? Девчонка опять взялась за свои глупости?

– Тихо! – непочтительно оборвал его кто-то.

Норет снова заговорила:

– Не согласится ли законовед моего дяди выйти сюда и встать рядом со мной? Я желаю сделать заявление по всей форме закона.

За спиной у нее послышалось недовольное ворчание. Один из мужчин, что составляли компанию лорду Стейру, спустился и встал рядом с девушкой. Он нетвердо держался на ногах и вид имел очень встревоженный. Норет вышла из круга света и в сопровождении этого господина прошла по коридору из свечей к дверям.

– Я хочу, чтобы это слышали все, – объяснила она законоведу, когда они проходили мимо Митта. – Поправьте меня, если я что-то скажу не так.

Митт даже издали ощущал, что она еле сдерживает дрожь, вызванную великой важностью того, что она собиралась сделать. И от этого у него самого тревожно засосало под ложечкой.

– Вы жнаете жакон нитшу-уть не хуже меня, – прошамкал законовед, но все же послушно встал рядом с Норет, когда та замерла в дверном проеме.

Отсюда она могла одновременно обращаться и к тем, кто находился в зале, и к собравшимся во дворе. Мальчишка-музыкант попятился и прижался к створке двери. Митт хорошо видел выражение благоговейного страха, застывшее на его лице.

Норет заговорила, громко чеканя слова:

– Я, Норет Крединдейлская, этой ночью заявляю и утверждаю, что я законная королева и наследница короны Дейлмарка, как Северного, так и Южного, и повелительница жителей обеих стран.

«И это, несомненно, правда», – печально подумал Митт. Законовед наклонился и шепнул что-то на ухо Норет.

– Ах да. Благодарю вас, – сказала девушка. – И все графства, и повелителей этих графств, и их вассалов. Это заявление я делаю, опираясь на право моей матери, Элет Крединдейлской, происходившей по прямой линии от Маналиабрид Бессмертной, а также на право моего отца, Единого, чьи истинные имена не могут быть произнесены и от кого происходят все короли. Для подтверждения моего права отец обещал дать мне знамение ко дню Вершины лета этого года, и свое обещание он выполнил. Вот это знамение. – Она поднесла золотую статуэтку к висевшей рядом на стене лампе, чтобы все могли ее разглядеть. – Кто может подтвердить, что река Аден сегодня даровала мне это золотое изваяние моего отца, Единого?

Митт подпрыгнул от неожиданности и оглянулся, будто искал, куда можно спрятаться. Но Норет, произнося последние слова, повернулась и смотрела прямо на него. Юноша вздохнул и нерешительно сделал несколько шагов к дверям.

– Если бы я догадался, что вы имели в виду, когда говорили со мной, – пробормотал он, – то сразу же уехал бы обратно в Аберат.

– Вы п-подтверж-ждаете эт-то? – перебил его заметно покачивавшийся законовед.

– Конечно, – с горечью сказал Митт. Если бы даже Керил и графиня сами устроили этот оползень, им все равно не удалось бы впихнуть его в эту историю глубже, чем он сам туда влез. – Я споткнулся об эту фигурку почти на середине потока. А Норет подняла ее. Этого достаточно?

Норет ответила нетерпеливой взволнованной улыбкой. Ее руки со статуэткой заметно дрожали. Она действительно очень сильно волновалась. Девушка заявляла права на корону совсем не потому, что безумна, а потому, что считала это своим долгом. Митт ободряюще улыбнулся ей и решительно отступил в толпу. За спиной у Норет он разглядел парнишку-менестреля, который с обиженным видом таращился на него. Интересно, что он сейчас думает?

– Я призываю всех вас, – снова заговорила Норет, – поддержать меня в моем праве. Сегодня, на рассвете дня Вершины лета, я поеду по зеленым дорогам и попаду туда, где сокрыта корона, и там стану истинной королевой. Пусть все, кто желает отправиться со мной и поддержать мое требование, ждут меня сегодня на восходе солнца у путеводного камня выше каменоломни.

Воцарившаяся тишина через мгновение взорвалась криками толпы – как восторженными, так и исполненными сомнения. Навис дернул Митта за рукав и, когда тот наклонился, прошептал ему на ухо:

– Что ж, похоже, у нас нет выбора.

Митт кивал, но его внимание было сосредоточено на Мориле. Тот явно что-то прикидывал. И вот, приняв решение, Морил взял квиддеру и заиграл мелодию под названием «Королевский путь».

Хестеван удивленно взглянул на мальчика, но тут же подхватил мелодию на своей квиддере и, пройдя по коридору оплывавших свечей, встал рядом с ним. А Морил старался изо всех сил, снова ударяя по струнам каким-то странным способом, какого Митт никогда прежде не видел. Жужжание делалось все громче и усиливало мелодию, пока она не превратилась в нечто большее, чем просто воодушевляющая песня. Митт отчетливо ощущал, что из-за музыкальных звуков встает какая-то сильная воля. Все присутствующие пели:

Произошла небольшая путаница, поскольку почти половина поющих пытались вставить «королеву» вместо «короля», но пение было по-настоящему прочувствованное. Что-то, как показалось Митту, пыталось завладеть его мыслями и чувствами – не то пение, не то странные звуки квиддеры. Что было дальше, плохо сохранилось в его памяти. Он запомнил ярко освещенную фигуру Норет в дверях. Девушка все так же высоко держала сверкающую статуэтку, чтобы поющие могли ее видеть. Он запомнил, как тревожно взглянул на Нависа, потому что эта песня была строго запрещена на Юге, и, к своему великому изумлению, обнаружил, что тот поет вместе со всеми. Митт знал песню, потому что еще недавно боролся за свободу, но ведь Навис, слава Аммету, все-таки сын графа!

А после они вернулись в комнату Нависа, где тот, кажется, уговаривал его лечь. Митт же вроде бы все время перебивал его с превеликой настойчивостью:

– Это вполне серьезно, Навис, она говорила совершенно серьезно! – пытаясь таким образом доказать, что ему вовсе ни к чему ложиться спать.

– Поступай как знаешь, – бросил в конце концов Навис. – Все равно до восхода солнца осталось всего несколько часов.

Митт смутно помнил: Навис ушел, сказав, что у него еще множество дел. Митт точно знал, что тот не появлялся вплоть до того момента, когда в голове прояснилось. И первое четкое воспоминание – Навис трясет его за плечо, а за окнами серый рассветный сумрак.

– Что еще случилось? – спросил юноша.

– Пора вставать. Нам с тобой предстоит ехать зелеными дорогами – вместе с Норет.

– Но чего ради? Я же говорил вам, что…

– А ты можешь придумать лучший способ уберечь Хильди и Йинена до тех пор, пока мы не встретимся с ними? – осведомился Навис. – Тебе же приказали присоединиться к Норет. Керил решит, что ты выполняешь его приказ. А теперь вставай.

Митт вскочил – к счастью, он, как оказалось, спал одетым – и вскоре примчался в зал, где витали запахи вчерашней еды и пива. Его скатка лежала на ближнем столе рядом с вещами Нависа. А тот стоял неподалеку, обнимая кого-то и, очевидно, целуясь с этим кем-то на прощание. На миг Митту показалось, что это была Норет, и он пришел в ярость. В следующее мгновение девушка – нет, женщина… нет, леди! – отступила на шаг, не снимая рук с плеч Нависа, и Митт увидел, что это леди Элтруда. Это разгневало его еще больше. Да как он мог так поступать?! Пожилая женщина! Пользуется тем, что лорд Стейр вечно пьян!

– Позаботься о моей девочке ради меня, любимый, – говорила Навису леди Элтруда. – Я доверяю ее тебе. Она единственное дитя, которое у меня когда-либо было.

– Я присмотрю за ней, обещаю, – ответил Навис и улыбнулся, как показалось Митту, слишком уж нежно.

Тут в зал влетела Норет собственной персоной. И снова в одежде дружинника.

– Тетя, где мои вещи? Тетя! Ой! – воскликнула она, увидев, чем была занята ее родственница. Девушка повернулась к Митту и скорчила гримасу: Норет явно разделяла его чувства. – Пожалуй, я лучше посмотрю в конюшне. По-моему, я вчера ничего не распаковывала. Ты едешь со мной?

Митт кивнул.

– Прекрасно! – кинула через плечо Норет, выбегая за дверь.

Маевен рывком вернулась к реальности. На мгновение ей показалось, что звуки, которые она слышала, были не стуком колес по рельсам, не скрипом вагона, а шумом воды, струящейся по камням. Девочка почти наяву видела шелестевшие над головой молодые листочки, сквозь которые пробивались солнечные лучи. От этого на стремительно несущейся воде рядом с глубокими тенями вспыхивали ослепительно-яркие блики. Она могла поклясться, что среди солнечного блеска сверкнула из-под воды еще более яркая вспышка. К ней будто бы протянулись две руки, послышались голоса. И вот сияющее пятно обрело облик золотой статуэтки, с которой капала вода.

Конечно, полнейшая ерунда. Она, должно быть, задремала, пока поезд мчался по этой глубокой зеленой лощине – такой глубокой, что в окно даже не было видно вершин гор, возвышавшихся со всех сторон. А вспышка… Так сверкнуть, конечно же, могли лишь золотые пуговицы кондуктора, который только что прошел мимо, совершая обычный обход вагонов. Он очень серьезно улыбнулся Маевен, склонив голову к плечу. С ней все нормально?

Маевен тоже выдавила из себя улыбку, и кондуктор отправился дальше. Ее снова затрясло от неловкости. Это из-за тети Лисс. Мама, конечно же, лишь небрежно поцеловала бы дочку и помахала ей рукой на прощание, но тетя Лисс, будучи наиболее практичной из сестер, подошла к кондуктору поезда, взяла его за лацканы и долго громко объясняла, что ей нужно.

– Это моя племянница, которая впервые в жизни едет на поезде. Причем до самого Кернсбурга, к отцу! И мне очень не хотелось бы думать, что девочка отправилась в такую дальнюю дорогу, не имея никого, кто бы за ней приглядел. Не могли бы вы время от времени смотреть, все ли у нее в порядке? Могу я поручить ее вашей чуткой опеке?

И вот так она распиналась еще добрых пять минут, а Маевен мечтала очутиться где угодно, лишь бы подальше отсюда, и безнадежно надеялась, что четверо других пассажиров в купе окажутся глухими. Ведь ей не десять лет, а почти четырнадцать!

Хуже всего во всем этом было то, что кондуктор оказался довольно молод и хорош собой. Конечно же, он решил, что Маевен не больше десяти. К несчастью, она была слишком мала ростом для своих лет. Служащий серьезно выслушал тетю Лисс и, когда та умолкла, снял фуражку, продемонстрировав красивые светло-русые вьющиеся волосы, и немного наклонил голову.

– Госпожа, благодарю за доверие. Вы можете со спокойной душой оставить вашу племянницу на мое попечение.

Вспоминая сейчас эту сцену, Маевен снова и снова спрашивала себя, не посмеялся ли кондуктор над тетей Лисс. Нет, похоже, тот был совершенно серьезен, так что девочка провела всю дорогу от Аденмаута до Крединдейла, стараясь спрятать пылающее лицо и поеживаясь от неловкости.

А ведь Маевен обычно ладила с тетей куда лучше, чем с мамой. Тетя Лисс была заботливой. Мама обычно закрывалась в своей студии, где делала странные громоздкие статуи, оставаясь слепой и глухой ко всему, что творилось на свете. Именно тетя внимательно следила, чтобы девочка была сыта и одета и, что важнее для Маевен, чтобы у нее была лошадь для верховых прогулок. Тетя Лисс зарабатывала себе на жизнь тем, что сдавала лошадей в прокат, – у нее была своя конюшня. Когда мама продавала статую, она получала большие деньги, но это бывало так…

– Далеко ли вы едете, юная леди? – спросил пассажир, сидевший напротив, заставив девочку подпрыгнуть от неожиданности.

Он, должно быть, сел в поезд в Тропе Орила. Маевен посмотрела на него, пытаясь вспомнить лицо. Ох, наверное, она спала, когда тот вошел, потому что была уверена, что не видела его прежде. Незнакомец был одним из тех очень часто встречающихся стариков, которые, когда садятся, обретают грушевидную форму. Его широкое пухлое лицо окаймляли седые вьющиеся пряди. Маевен не была уверена, что ей нравится то, как его глаза прячутся под полуопущенными жирными веками – это придавало ему хитрый и даже немного жестокий вид, – но его вопрос звучал вежливо и совершенно нормально, и она решила, что ей следует ответить.

– До Кернсбурга.

– Неужели? А откуда же вы выехали?

– Из Аденмаута.

– С самого дальнего севера, – сказал старик, – через полстраны в Золотой город короля Хэрна. Это знаменательная поездка, дитя. Когда-то существовал Королевский путь, ведущий к короне Дейлмарка. – Он как-то неестественно, одышливо захихикал. – И что же привело тебя на Путь Бессмертных?

«Глупости какие! – подумала Маевен. – Из Аденмаута в Кернсбург и обратно ежедневно ездит множество народу – дорога как дорога».

– Я еду навестить отца. – Вплоть до этого мгновения девочка втайне надеялась, что поездка будет самым главным приключением в ее жизни, но из-за этого старика она внезапно сделалась обычной и скучной. – На каникулы, – мрачно добавила она.

– Твой отец, – хрипло и как-то возбужденно спросил ее собеседник, – работает вдали от дома? В Кернсбурге?

– Да, – подтвердила Маевен.

– И ты часто ездишь к нему?

– Нет, это первый раз. – Ей хотелось прекратить этот разговор: очень уж ей не нравился голос старика – было в нем что-то чрезвычайно странное.

– А-а-а, понятно. Он недавно переехал на работу в Кернсбург? Верно?

– Нет. Он работает там уже семь лет.

Что же такое в его голосе казалось настолько странным? Будто бы звук идет не изо рта старика, а откуда-то со стороны. Возможно, старику сделали операцию на горле и, чтобы говорить, ему приходится пользоваться специальным аппаратом. Тогда он просто несчастный, и надо быть с ним повежливее.

Маевен попыталась объяснить, в чем дело, не вдаваясь в подробности истории своей семьи:

– Я не видела его с тех пор… с тех пор, как была гораздо моложе. – Ей совершенно не хотелось говорить ему о своем возрасте, который старик конечно же сможет высчитать, если она признается, что ее родители развелись, когда ей было семь лет.

– Тогда в чем же дело? – продолжал допытываться тот. – Может быть, твоим родителям сильно не везет? Похоже, что они живут вдали друг от друга большую часть твоей жизни.

Вот нахал! Это его совершенно не касается.

– Моя мать, – с надменным видом объяснила Маевен, – скульптор и предпочитает работать там, где есть привычный ей камень. А отец очень занятой человек. Он главный управляющий дворца Таннорет.

– А-а-а… – протянул старик.

Маевен все больше и больше не нравились его полуприкрытые глаза. Она отвела взгляд.

– Значит, сейчас ты едешь прямо в королевский дворец? – Почему-то он был очень доволен сделанным открытием. – И путешествовала одна до тех пор, пока мы не встретились, так ведь? Зато теперь ты можешь путешествовать вместе со мной.

Он резко подался вперед. Казалось, весь вагон заполнился его хриплым дыханием, причем звук слышался откуда-то сбоку, а не оттуда, где сидел этот мерзкий старик.

В следующее мгновение Маевен охватило отвращение: ей показалось, что старикан хочет погладить ее по коленке. Она вжалась в спинку сиденья, хоть и понимала, что это вряд ли поможет.

– Отныне я все время буду рядом с тобой, – сказал непрошеный собеседник, наклоняясь к ней. – Считай меня своим другом.

«Нет! Помогите!» – мысленно вскричала Маевен и посмотрела на остальных пассажиров. Трое спали, а четвертый, не замечая ничего вокруг, читал книгу. Ей захотелось поджать ноги и отползти в самый угол, хоть чуть-чуть подальше от жирной руки старика, которая висела в воздухе, совершенно очевидно намереваясь погладить ее. А кондуктор только что заглядывал, значит пройдет час, а то и больше, прежде чем он вернется…

– Посмотри мне в глаза, – потребовал старик, – и скажи, что ты считаешь меня своим другом.

Его лицо, казалось, придвинулось вплотную к ней, заполнив собой все пространство. Маевен изо всех сил зажмурилась. «Пусть придет кондуктор! – беззвучно взмолилась она. – Кто-нибудь, спасите меня!»

И ее молитвы были услышаны: дверь купе скользнула в сторону и в проеме показалось серьезное красивое лицо кондуктора.

– Ну как дела?

– Я… ой… да… нет… он… – «Перестань заикаться, дура, и скажи, что старикашка хотел погладить тебя по колену!» – Он… – Девочка повернулась, чтобы указать на место напротив, и слова снова замерли у нее на кончике языка, на сей раз от растерянности.

Никого! Окинув взглядом купе, она убедилась, что здесь только четыре пассажира: трое спят, один читает.

– Но он… он же был там… Мне показалось, что этот старик… Я хотела сказать…

Кондуктор повернул голову и окинул строгим взглядом пустое место.

– Думаю, он больше не побеспокоит тебя, – на удивление серьезно сказал кондуктор, закрыл дверь и удалился.

Маевен сидела, обливаясь потом от стыда, и чувствовала куда более сильную неловкость, чем прежде. Если еще хоть что-нибудь случится в присутствии этого кондуктора, она этого не переживет! Конечно, это сон. Старик ей просто приснился. Но что же заставило ее увидеть такой неприятный, зловещий сон? Вероятно, в глубине души она просто боится встречи с папой после такой долгой разлуки.

Твердо решив, что больше не будет спать, Маевен сидела, разглядывая горы, серо-коричневые уступы и зеленые склоны. Поезд с грохотом несся через центральную часть Северного Дейлмарка. Чтобы успокоить нервы, девочка погрузилась в мысли о папе. Он присылал множество писем, в которых просил дочь навестить его. Несомненно, отец действительно хотел видеть ее. Но мама на все эти просьбы лишь раздраженно говорила, что не позволит Маевен поехать туда, покуда она не станет достаточно взрослой, чтобы иметь возможность самой позаботиться о себе.

«Потому что он запросто может забыть о твоем существовании уже к вечеру, – повторяла она. – И ты останешься голодной, если только с тобой не случится чего-нибудь похуже…» И она заводила почти неизменную тираду по поводу одержимости отца работой.

Вспомнив об этом, Маевен широко улыбнулась. Похоже, именно это и послужило главной причиной развода. Папа просто забывал о том, что у него были жена и дочь. Если папа окажется копией мамы, только в мужском обличье, это вполне можно выдержать. Ничего нового. И возможность жить в королевском дворце Амила Великого посреди столицы того стоила.

Но что, если папа окажется неприятным человеком? Маевен никогда не могла принять рассеянность как причину для развода. Здесь наверняка крылось что-то иное.

В конце концов, у нее ведь не возникало ни малейшего желания развестись с мамой. При этой мысли она улыбнулась.

К тому времени, когда поезд замедлил ход и колеса застучали по рельсам кернсбургского центрального вокзала, к Маевен вернулось хорошее настроение и уверенность в себе. Правда, тело так и не отошло от сильнейшего нервного напряжения, и, когда она поволокла чемодан к выходу, ей казалось, что руки прямо как веревочки, тонкие и бессильные. Чемодан застрял в двери вагона, и почти сразу же сзади зашумела толпа раздраженных пассажиров. Но едва лишь Маевен успела снова разволноваться, рядом оказался все тот же внимательный, вежливый кондуктор. Он одарил ее сдержанной улыбкой и протянул руку:

– Позволь, я помогу.

Легко подхватив чемодан, кондуктор сошел на перрон, и девочка поспешила за ним, исполненная благодарности, несмотря даже на то, что он заботился о ней, как о ребенке. Вокзал оказался намного больше, чем она ожидала, высоченный и весь гудящий от непрерывных объявлений, голосов пассажиров и топота ног; повсюду торчали огромные темно-красные колонны – все помещения вокзала походили одно на другое.

– Меня встречает папа, – извиняющимся тоном произнесла Маевен.

Не успев договорить, она увидела отца. Он двигался сквозь толпу сошедших с поезда пассажиров, на ходу читая какие-то бумаги. Все, кто шел ему навстречу, задевая и толкая, для него просто не существовали. При виде отца Маевен как будто перенеслась на семь лет назад. Папа резко выделялся среди всех остальных, он был очень аккуратен и чисто выбрит, но, когда подошел поближе, она заметила, что отец весьма невелик ростом. Его макушка как раз доставала до плеча кондуктора. «Так вот в кого я такая маленькая!» – подумала девочка. На мгновение ей в голову пришла безумная мысль: а не могли мама с папой развестись из-за того, что мама высокая и стройная?

Папа оторвался от своих бумаг, увидел дочь и заговорил так, как будто они расстались только вчера.

– О, привет! – весело воскликнул он. – Ты немного не похожа на эту фотографию. – Он перевернул пачку бумаг и показал снимок, приколотый скрепкой.

Эту фотографию Маевен никогда не любила: она стояла, положив руку на холку лошади, и сама здорово смахивала на лошадь из-за вытянутого веснушчатого лица. В общем, лошадь на снимке получилась куда лучше.

– Наверно, здесь ты такая, какой больше всего нравишься своей тете Лисс, – продолжал папа. – Это ведь, конечно, она прислала.

Девочка испытала легкую неловкость, когда отец чуть наклонился и чмокнул ее в щеку, не дав времени поцеловать его в ответ. Маевен уловила знакомый с детства запах: слабый аромат трубочного табака. А папа тут же отвернулся и обратился к кондуктору:

– Венд, вам не стоило обременять себя лишними заботами. Думаю, я уж как-нибудь вспомнил бы о том, что должен встретить родную дочь. – Он вскинул голову, отчего стал выглядеть очень величественно и надменно.

Маевен хорошо помнила эту надменность. А вдруг это она послужила причиной развода?

– Предполагалось, что я должен был присматривать за ней, господин, – ответил кондуктор. – Во всяком случае, так я понял ситуацию.

Маевен резко повернулась и уставилась на него. Она все время думала, что униформа, которую он носил, была железнодорожной, но теперь поняла, что ее цвет не такой темно-синий, да и фуражка иная. Ох, стыд-то какой…

– Из ваших слов я могу сделать вывод, что вы уже общались, – ответил отец все так же величественно и продолжил почему-то ядовито-насмешливо: – Маевен, это мой главный помощник Венд Орилсон. Венд, это моя дочь, Майелбридвен Менестрель. – В следующее мгновение он повернулся и быстро зашагал к выходу.

Маевен растерялась: то ли бежать за ним, то ли оставаться с озадаченным Вендом и своим чемоданом. Так и не решив, как поступить, девочка дошла до выхода вслед за отцом, а там остановилась и оглянулась на Венда. Она попыталась набраться храбрости и спросить, не посылал ли его папа в Аденмаут за ней. Отец ведь мог и забыть об этом своем поручении. Однако в последний момент не осмелилась и снова побежала за отцом. Вот так, цепочкой, они вышли наружу, где ревели автомобили и светило такое жаркое солнце, какого Маевен никогда не видела. На пешеходном островке безопасности посреди привокзальной площади высился большой круглый камень с отверстием в середине. Его огромная тень накрывала половину очереди на такси.

– Такси нам не нужно, – бросил отец, – здесь совсем недалеко. – Он указал на огромный камень. – Древний путеводный камень, – сообщил он и зашагал в город, – отмечавший начало старинной дорожной системы Северного Дейлмарка. Дороги выстроил король Хэрн или, что более вероятно, его потомки, но многие простые люди верили, что их создали боги, и очень часто называли их Путями Бессмертных.

Маевен быстро шла рядом с ним по широкой улице и успела услышать столько нового, сколько хватило бы на целую серию небольших лекций. После путеводного камня ей рассказали о дорожном движении, затем о радиально-кольцевой системе улиц, изобретенной Амилом Великим, потом о товарах, которыми торговали в дорогих магазинах, расположенных по обе стороны проспекта. Где-то на полпути их догнал Венд, нагруженный ее чемоданом. Маевен послышалось, что он буркнул что-то вроде «объясню позже», но от смущения она ничего толком не расслышала. А может, он и не говорил ничего.

Как бы там ни было, она забыла обо всем на свете, когда они оказались перед гигантскими золотыми воротами в высокой стене и она впервые увидела дворец. Он располагался на противоположной стороне просторной, вымощенной брусчаткой площади и был поистине царственным. «Дворец похож на необыкновенно изящный утес», – подумала Маевен. Очень большой, слишком большой для того, чтобы его можно было охватить взглядом, он был весь устремлен вверх, отчего казался намного выше, чем на самом деле. А перед дворцом в центре площади стояло совсем маленькое здание. Оно привлекло внимание Маевен тем, что абсолютно не соответствовало по стилю дворцу и казалось здесь совершенно неуместным. Строение походило на модель дворца из волшебной сказки, с тремя куполами-луковицами и безумным множеством витых башенок.

– А это что еще такое? – спросила она.

– Это? О, это усыпальница Амила Великого, – ответил отец. И, как и ожидала Маевен, выдал одну из своих бесчисленных импровизированных коротких лекций: – Он выстроил старую часть дворца двести лет назад, в самом начале своего царствования. Сейчас перед нами старый фасад Амила, а эти утопленные в стенах галереи вдоль нижних этажей – одна из его собственных идей. Его всегда переполняли идеи, но, боюсь, к концу царствования они несколько вышли из-под контроля. Похоже, Амила обуревали мысли о смерти и зле. В этот период он тратил все свое время на строительство этой усыпальницы и путешествия по королевству – пытался уничтожить то, что называл «очагами Канкредина». Он подразумевал под ними всего лишь те места, где было особенно много несправедливостей и беззакония, но к тому времени Амил стал весьма эксцентричным и предпочитал именовать их так, как сам придумал.

– Но ведь он умер очень старым? – уточнила Маевен.

– Почти в девяносто лет, – ответил отец. – Что ж, пойдем внутрь. Венд, давайте мне чемодан. На сей раз мы поднимемся в лифте. – Он зашагал через обширную площадь, узорно вымощенную брусчаткой и каменными плитами, продолжая свою лекцию: – За время правления Амила эта страна из двух примитивных союзов графств превратилась в полноценное индустриальное общество, так что, думаю, он заслужил право на некоторые чудачества. Эта усыпальница – хороший пример его странностей.

Отец занимал громадные апартаменты на последнем этаже Старого дворца. Всюду книги и старинная мебель. Из самой большой комнаты открывался вид на крышу, где суетились голуби в ожидании хлебных крошек на завтрак. Спальня, в которой разместилась Маевен, выходила на площадь и крышу фантасмагорической усыпальницы Амила. Дальше разворачивалась захватывающая дух панорама Кернсбурга: жилые дома, многочисленные башни и строгие правительственные здания. Комната оказалась огромной и почти пустой: кровать, буфет и большой истертый ковер – он был старинным уже тогда, когда его купил за границей сын Амила. Рядом – просторная гулкая ванная. Все здесь – и трубы, и краны – впечатлило девочку своей древностью даже больше, чем остальной дворец.

– Да, боюсь, я смогу выкраивать время, чтобы быть с тобой, только вечерами и рано утром, – сообщил папа за ужином.

Блюда подавала одна из многочисленных прекрасных девушек. Казалось, эти красотки, все до единой, готовы были исполнить любую папину прихоть, а остальное время работали секретарями. Увидев их, Маевен сразу же поняла, что папа сожалел о разводе ничуть не больше мамы. Ему здесь было очень даже хорошо. Покончив с едой, отец закурил трубку и объяснил:

– Сейчас мы лишь приближаемся к пику туристического сезона. Как только дворец открывается для публики, я становлюсь нужен повсюду сразу. Но я сказал всем, что тебе разрешается исследовать все, что ты захочешь. Завтра познакомлю тебя с местными обитателями, так что никаких проблем не будет.

Этим вечером они много разговаривали. Папа попыхивал трубкой, клубы дыма плыли в свете закатного солнца – он вливался в освинцованное оконное стекло. Отец и дочь вполне находили общий язык.

На следующее утро отец разбудил ее на удивление рано. Они позавтракали в розовом свете утреннего солнца – теперь он проникал через восточное окно. Завтрак подала другая, столь же очаровательная девушка – аппетитно хрустящий рулет и густой черный кофе. Едва лишь Маевен успела подумать, насколько неторопливо, по-взрослому проходит их завтрак, как папа порывисто вскочил с места и предложил ей совершить прогулку по дворцу.

Дворец Таннорет впечатлял масштабами. Здания, выстроенные в самое разное время, окружали бесчисленные внутренние дворы с фонтанами или сады со статуями, живыми изгородями, куртинами роз. Был даже маленький зверинец. В каждом просторном зале, где они оказывались, а частенько и на лестницах, возле картин, или скульптур, или чужеземных диковин папа читал дочери одну из своих коротеньких лекций. А еще он представлял ее невероятному множеству людей, работавших во дворце: женщинам в комбинезонах, убирающим длинные галереи музея или начищающим позолоченные столы, охранникам, гидам, секретарям и майору Алксену, возглавлявшему службу безопасности. У Маевен шла кру´гом голова. Когда папа вывел ее из дворца, чтобы представить садовникам, она решила, что никогда всего этого не запомнит! Тем более в такую рань. Хотя Маевен привыкла на каникулах вставать с жаворонками, чтобы помогать тете Лисс в конюшне, но лошадей-то обихаживать она могла и в полусне. А тут совсем другое дело! Никто ведь не представлял ее лошадям и не ожидал, что она усвоит древнюю историю конюшни.

Позднее выяснилось, что из всей этой продолжительной экскурсии Маевен запомнила только майора Алксена, да и то лишь потому, что он оказался живой иллюстрацией ее представлений об отставном офицере. И конечно, Венда. Хорошо еще папа не стал заново представлять ее Венду: Маевен просто не смогла бы смотреть ему в глаза от смущения.

Почему-то происходящее казалось очень важным, почему – Маевен и сама не понимала: то ли надо оправдать ожидания отца, то ли не упустить некую возможность… И когда папа, неумело чмокнув ее в щеку, умчался по делам, девочка почувствовал себя обязанной самостоятельно обследовать весь дворец.

А на это, похоже, требовались дни. Время от времени она присоединялась к экскурсиям, предварительно удостоверившись, что гидом был не Венд. Замечая ее в толпе иностранных школьников, провинциальных семейств или облаченных в шелка туристов из Непстана, гиды улыбались ей и продолжали рассказывать. С одной из таких групп Маевен посетила усыпальницу Амила, но внутри оказалась лишь одна холодная, скучная комната со сводчатым потолком и каменное надгробие, сплошь покрытое золотыми письменами. Маевен решила туда не возвращаться. Ей больше нравилось во дворце.

Она обычно начинала со Старого дворца, где в основном висели картины. Найти его было очень легко благодаря студентам-художникам. Они лежали прямо на полу в бывшем тронном зале, позднее служившем бальным залом, и копировали роспись плафона. Со стены зала взирал белокурный Амил Великий с рулоном чертежей под мышкой – наблюдал за строительством дворца. Амил щеголял в пурпурных панталонах, которые, по мнению Маевен, ему решительно не шли. Еще хуже они выглядели на копиях студентов. На потолке простирался весь Дейлмарк, от равнин и медленных рек Юга до гор Севера, и на фоне этих пейзажей шли бесчисленные сражения и Амил – в тех же самых пурпурных штанах – на заре своего царствования вел армии против непокорных графов.

Рядом с бальным залом находился зал поменьше, где висели живописные полотна в роскошных рамах. Несколько картин здесь особенно полюбились Маевен. Она уже привыкла переступать через студентов, пробираться среди мольбертов и сосредоточенных художников в меньшем зале, чтобы посмотреть на портреты, которые они копировали. На самом большом из них красовался герцог Кернсбургский в темно-красном плаще. Он с надменным видом оглядывался через плечо на возвышавшийся на холме новый замок.

– Первый министр Амила Великого, – сказал ей папа, когда она в первый вечер спросила его о портрете, – и один из самых жестоких людей, каких только знала история.

Маевен сама видела, что герцог был жесток, – это сквозило во всех чертах его лица, – но, помимо этого, в нем было что-то знакомое и чуть ли не дружественное. Девочке порой даже казалось, что она могла когда-то встречаться с ним. И откуда только взялось это ощущение? Судя по виду, герцог очень хорошо относился к друзьям. Но если ты не принадлежишь к числу его друзей, лучше держаться начеку. Такой казнит любого, не моргнув глазом.

По обе стороны от герцога размещались два других старинных портрета – мрачного, как туча, короля Адона и Энблит Белокурой, прославленной королевы, дочери Бессмертного, которая считалась прекраснейшей из женщин всех времен. Это был невероятно древний портрет, густо покрытый сеточкой трещин – кракелюром, и все-таки Маевен, глядя на него, понимала, что за прошедшие века представления о красоте изменились. Энблит была очень похожа на тетю Лисс, а тетю Лисс никто не называл красавицей даже в молодости. Наверняка королева просто умела делать так, что люди считали ее прекрасной. И именно этого, похоже, и ожидали от всех женщин, живших в те времена. Девочка протиснулась между мольбертами к портрету, который по-настоящему восхищал ее.

Он назывался «Неизвестный мальчик-менестрель», и Маевен очень сожалела, что не может узнать больше об изображенном на холсте человеке. Это был, похоже, ее ровесник, с рыжими волосами – именно того оттенка, о котором всегда втайне мечтала Маевен, – и бледной кожей, какая встречается лишь у рыжих. Судя по темно-бордовому шелковому наряду, он был или очень хорошим менестрелем, или молодым аристократом, изображавшим певца. Скорее все-таки хороший менестрель, решила Маевен. Это все из-за глаз: полные скорби и тайного знания, они смотрели прямо на зрителя и в то же время словно бы сквозь него, вдаль. Наверное, кто-то заставил его горько переживать. Жаль, что неизвестно, кто это сделал и почему. И Маевен снова и снова возвращалась, чтобы взглянуть на мальчика.

Ей так хотелось узнать о нем хоть что-нибудь, что в конце концов она решилась присоединиться к дневной экскурсии по живописному собранию дворца. Преимущество этой экскурсии состояло в том, что студенты к тому времени уже уходили. А главное неудобство – эту экскурсию всегда проводил Венд. Маевен несколько дней собиралась с духом, чтобы примкнуть к группе экскурсантов. Когда же она это сделала, от одного лишь взгляда на Венда ее охватило такое смущение, что чуть дурно не стало. Молодой человек, конечно же, заметил ее и приветствовал вежливым кивком и легкой улыбкой. Щеки Маевен вспыхнули. Венд всегда был так холодно вежлив, словно никогда не позволял себе выказывать чувства на людях. Но девочка взяла себя в руки и двинулась вслед за туристами.

Она узнала, что портрет мальчика-менестреля знаменит по нескольким причинам. Никто так и не смог восстановить биографию певца, хотя, несомненно, он был важной персоной – иначе его не стал бы рисовать лучший художник того времени. К тому же, судя по всему, этот юноша был близок и дорог Амилу Великому, ведь тот особо завещал картину своему внуку Амилу II. Ее нередко анализировали в научных книгах. Некоторые теоретики подозревали, что этим мальчиком был сам Амил за много лет до восшествия на трон. Амил Великий также бережно хранил ту самую квиддеру, с которой мальчик был запечатлен на портрете. Несомненно, инструменту уже тогда был не один десяток лет. Мальчик-менестрель задумчиво положил руку на квиддеру, наполовину прикрыв непонятную старинную надпись, инкрустированную на передней деке. И вот она, та самая квиддера, лежит под стеклом рядом с портретом – очень хрупкая и растрескавшаяся, несмотря на бережное хранение и искуснейшую реставрацию.

– Нет, вы только представьте себе!.. – ахали туристы, поднимая фотоаппараты и сражаясь локтями за наилучшую точку для съемки.

После этого Венд вывел группу в бальный зал, где рассказал, что картины на стене и потолке были сделаны во времена Амила II. Никто не знал, как на самом деле выглядел Амил Великий, а пурпурные панталоны – чистый вымысел художника. Это так восхитило Маевен, что она покинула невыносимое общество Венда и спустилась в вестибюль купить открытку с портретом Амила в панталонах и написать маме и тете Лисс: «Как жаль, что вы всего этого не видите». А чтобы опустить открытку в почтовый ящик, ей пришлось покинуть дворец и совершить вылазку в Кернсбург.

Народу в городе было еще больше, чем во дворце, а уличное движение попросту пугало. Маевен бросила несколько взглядов на витрины и быстро поняла: ее денег только-только хватит на самые простенькие подарки маме и тете Лисс. В Кернсбурге торговали товарами со всех континентов, но все стоило ужасно дорого. Но куда хуже для девочки, выросшей в провинции, оказалось почти полное отсутствие деревьев на улицах.

– А куда делись все деревья? – спросила она папу в тот вечер.

Это была одна из их обычных семейных бесед. Папа, устроившись за дальним концом, увлеченно перебирал листы плотной бумаги и бесчисленные записные книжки, но прекрасно понял ее вопрос.

– Полагаю, в городские сады и скверы. Когда Амил Великий приступил к восстановлению Кернсбурга, здесь деревьев и в помине не было.

– Значит, он допустил большую ошибку: зелень должна быть по всему городу! – заявила Маевен. – Тут одни только дома и автомобили. У меня от этого начался кашель.

– В былые времена ты кашляла бы куда сильнее, – заметил отец. – Двести лет назад здесь висел непроглядный смог от угольных печей. Хотя я иногда думаю: может быть, лучше было бы, если бы месторождение нефти в Топи так и не обнаружилось. Наверно, благодаря нефти королева по-настоящему разбогатела, но в нефтедобыче есть и свои минусы.

– А где же королева? – спросила Маевен. – Я уже осмотрела почти весь дворец и…

– О, теперь она очень редко приезжает сюда. Знаешь, королева уже довольно стара и потому предпочитает южное тепло. Ее величество посещает Таннорет от случая к случаю, в связи с государственными делами.

– А наследный принц? – продолжала расспрашивать Маевен.

Она почувствовала себя обманутой.

– В Ханнарте, – рассеянно ответил папа, не отрывая взгляда от записной книжки. – Он не слишком ладит со своей матерью, да и появляться на публике не любит.

– А что ты делаешь?

– Пытаюсь выстроить наше генеалогическое древо, – объяснил отец. – Это мое хобби и к тому же немыслимо сложное занятие. Если хочешь, можешь посмотреть.

Маевен подошла и оперлась на его крепкое теплое плечо, а он небрежно разложил по столу исписанные тетради и аккуратные схемы, чтобы дочери было лучше видно.

– Вот мой род. Судя по тому, что мне удалось выяснить, он восходит к одному из странствующих менестрелей. Я полагаю, что его звали Кленнен. Менестрели бродили повсюду, и о них осталось мало свидетельств, так что узнать что-либо наверняка просто невозможно. А вот проследить последнюю сотню лет оказалось по сравнению с этим сущей ерундой. Но с родословной твоей матери все куда сложнее. Смотри. – Папа пододвинул к Маевен несколько листов бумаги, расчерченных тонкими карандашными линиями. – Видишь? Вот какая-то связь с братом Амила Второго Эдрилом, но настолько отдаленная, что…

– Ты хочешь сказать, что мама находится в родстве с Амилом Великим?! – воскликнула Маевен.

– Как и множество других людей. Однако я не думаю, что это оправдывает неприветливый и надменный характер твоей матери, – сухо добавил отец. – Не забывай, что у каждого имеется по две бабушки и по два дедушки и по четыре прабабушки и прадедушки. Таким образом, если углубиться достаточно далеко в прошлое, окажется, что чуть ли не все мы в родстве друг с другом. То есть с каждым поколением количество предков удваивается, зато количество людей, от которых эти предки могут происходить, нужно делить на два, а то и на четыре. Население Дейлмарка начало быстро расти всего лет сто назад, а до этого было довольно-таки малочисленным.

И конечно же, он снова начал лекцию. Маевен заставила себя сосредоточиться. Ее очень заинтересовали трудности, с которыми папа столкнулся, разбираясь в жизни двух поколений, стоявших по времени ближе всего к Амилу Великому. На школьных уроках истории не рассказывали и половины о беспорядках и революциях той эпохи. А отец все говорил и говорил… Лишь спустя несколько часов после заката, когда Маевен уже зевала вовсю, он все же закончил:

– Ладно, пожалуй, пока что на этом остановимся. Завтра мне предстоит еще один длинный день.

Засыпая в постели, Маевен пыталась разобраться в своем отношении к отцу и разводу родителей. Она очень любила папу – отчаянно, до душевной боли, – но лекции вроде сегодняшней несколько охлаждали ее чувства. И ее нисколько не печалило то, что он был совершенно счастлив после развода с мамой. По идее-то, из-за такого положено расстраиваться, но каждый раз, попадая в большую многолюдную контору дирекции этажом ниже и наблюдая, как отец инструктирует секретарей, бросает отрывистые указания Венду или совещается с майором Алксеном, а иногда делает все это одновременно, Маевен радовалась, что родители не живут вместе. Слишком уж оба энергичные и самостоятельные, полностью поглощенные своей работой. И Маевен чувствовала, что двоих таких родителей разом она бы не выдержала. На следующее утро, кроша хлеб за окно жирным толкающимся голубям, она напомнила себе, что должна узнать все-все о дворце.

День выдался немыслимо жаркий, и Маевен решила пойти поплавать. Майор Алксен сказал, что она может пользоваться бассейном для персонала, но не объяснил, где этот бассейн находится. Нужно найти майора и расспросить его.

Маевен спустилась по лестнице и вошла в дирекцию. Там царила такая суматоха, что она даже не смогла разглядеть в толчее отца, зато отчетливо слышала его голос. Находившаяся ближе всех к двери секретарша сообщила, что майор Алксен уже отправился на главный пункт охраны. Маевен спустилась еще на этаж, в величественные верхние галереи дворца. Сейчас, пока дворец не открылся для публики, здесь было прохладно, тихо и пусто. Эти длинные помещения тоже принадлежали музею. Всякие диковины и одеяния королей и королев прошлого красовались тут вперемешку со статуями и фрагментами резьбы, некогда украшавшей фасады дворца. Разумеется, все это представляло большую ценность, и майор Алксен часто лично совершал обход галерей, переговариваясь по рации с охранниками. Войдя в первую же галерею, Маевен услышала где-то в отдалении его гулкие шаги и голос. Майор говорил по радио: «Прохожу по второй галерее. Все в порядке». Она поспешила туда.

Однако, свернув за угол, Маевен увидела Венда. Девочка остановилась. Неужели она приняла его по голосу за майора Алксена? К счастью, красавчик Венд смотрел в другую сторону, слушая, как ему что-то отвечали по рации, и не видел девочку. Маевен, смутившись, неслышно, на цыпочках, отступила за угол.

– Маевен, не уходи, – сказал, не оглядываясь, Венд. – Сейчас я к тебе подойду. Да-да. Здесь все в полном порядке. Отключаюсь.

«Какой бы предлог придумать, чтобы улизнуть? – задумалась Маевен. – Очень жаль, но мне срочно надо в бассейн? Простите, но я спешу поглядеть на могилу Амила, чтобы испортить себе настроение? Извините, но мне нужно сейчас же увидеть герцога Кернсбургского? А может, просто убежать?» Венд уже повернулся к ней, и Маевен не придумала ничего лучше, чем спросить, почему его послали сопровождать ее, как будто ей всего десять лет.

– А ты, наверно, ломала себе голову, – улыбнулся Венд.

– Нет-нет! – запротестовала Маевен. Можно было подумать, что теперь ей уже совсем не хочется получить ответ. – Нет-нет, я вовсе и не думала…

– Кто был тот старик в поезде? – перебил ее Венд. – Которого я прогнал.

От такой резкой смены темы Маевен так растерялась, что только ойкнула. Щеки ее вспыхнули, и она поспешно сказала:

– Там никого не было. Он мне приснился.

– Нет, – возразил Венд. – Он был там, хотя и не во плоти. Боюсь, если ты не разрешишь мне помочь тебе, он сможет очень серьезно навредить тебе. Можно, я хотя бы объясню, что происходит?

– Я… э-э-э…

Маевен разволновалась еще сильнее. Ее внезапно осенило: Венд – сумасшедший! Вот почему у него всегда такой серьезный, вежливый, чересчур нормальный взгляд, вот почему от этого взгляда ей всякий раз делается не по себе.

– Так кем же был этот старик?

– Частью Канкредина, – ответил Венд. – Очагом зла. И уверяю тебя, – улыбнулся он, – я не сумасшедший.

Это было много хуже, чем все остальное.

– Сумасшедший! Конечно сумасшедший! – выкрикнула Маевен, уже понимая, что будет вспоминать эту сцену с чувством жгучего стыда. Если, конечно, не умрет на месте. – Канкредин – всего лишь легенда времен короля Хэрна и… и Хэрн все равно убил его, когда разгромил варваров.

Венд смотрел на нее серьезно и печально, словно понимал, что она чувствует. От этого Маевен сделалось еще хуже.

– Да, я знаю, что утверждают историки, – сказал он. – Люди верят в это, поскольку им так спокойнее, но истина гораздо страшнее. Хэрн действительно одолел Канкредина, это чистая правда, но Канкредин не мог умереть, потому что уже был мертв. А одержать над ним победу можно было, только освободив Единого. Ты, конечно же, слышала о ведьме Кеннорет. Она освободила Единого от оков, и тот поверг Канкредина, рассеяв его на миллионы частиц. Но шли века, и колдун понемногу воссоединялся, стали образовываться все более и более крупные очаги зла, если тебе больше нравится такой термин. И наконец Канкредин сделался достаточно силен, чтобы завладеть Югом и отделить его от Севера. Амил Великий нашел способ уничтожить очень много частей Канкредина – очагов зла, но и тогда не смог полностью стереть его с лица земли. Злодей всего лишь оказался снова рассеян, и некоторые его частицы отправились сквозь время вперед, в наши дни. А другие остались там, где были, и дошли до нас благодаря тому, что сохранялись в тайне, пока все, кто знал об их существовании, не умерли своей смертью. Я не знаю доподлинно, с каким видом очага тебе пришлось встретиться, но, судя по тому, как он себя вел, это, скорее всего, одна из частей, отправившихся вперед во времени.

– Я не верю вам, – заявила Маевен. – Откуда вы все это знаете?

Венд пожал плечами:

– Почти все это происходило при мне. Хэрн был моим братом.

Девочка уставилась на него.

– Но это же… – Она хотела сказать «чепуха», но вовремя осеклась, так как вспомнила, что с сумасшедшими надо говорить очень осторожно. – Это невозможно, мистер Орилсон. Посудите сами, ведь это означало бы, что вам уже очень много лет. Только Бессмертные могут жить так долго…

«А в Бессмертных уже давно никто не верит», – добавила она про себя, решив, что вслух ему этого говорить не стоит.

Венд кивнул. У него был печальный и в то же время какой-то самодовольный и подчеркнуто здравый вид, что лишь усиливало подозрения.

– Мне тоже трудно было в это поверить, когда два моих брата умерли, а я даже не постарел. Тяжело признать, что ты нечто иное, нежели простой смертный. Но Бессмертные существуют, независимо от того, верят в них люди или нет. Я один из них. Ты, вероятно, слышала обо мне. Когда-то я был известен как Танаморил. Затем меня стали называть Осфамероном.

Осфамерон! Тот, кто вернул убитого Адона к жизни! Да у него с головой совсем плохо! Маевен глядела на Венда; они стояли одни в длинном музейном зале. Интересно, сумасшедшие что, внешне не отличаются от здоровых? Совершенно нормальный ведь на вид человек, вот только слишком уж красивый. Придется поддерживать беседу, пока кто-нибудь не появится или не вызовет его по рации.

– И что же, по-вашему, эта часть Канкредина хотела от меня? – осторожно спросила Маевен.

– Думаю, – ответил Венд, – он пытался подчинить тебя.

Маевен вздрогнула; ей показалось, будто кто-то провел ей холодными пальцами по спине. Она попятилась и прижалась к стеклянной витрине, словно это могло как-то защитить ее.

– Но зачем… зачем ему это?

– Потому что ты – воплощение девушки, которая жила двести с небольшим лет тому назад, – произнес Венд.

– Но в этом же нет никакого смысла! – запротестовала Маевен.

– Эта юная леди сыграла невообразимо важную роль в истории. – Венд будто и не слышал ее последних слов.

Глядя на его напряженное серьезное лицо, Маевен решила, что на этой девице он и помешался. Она поудобнее оперлась на витрину со старинным сервизом и сделала вид, что очень внимательно слушает.

– Норет от рождения было суждено властвовать над Дейлмарком. Мой дед, Единый, был ее отцом, и она с раннего детства знала, что должна надеть корону и стать владычицей Севера и Юга. Предполагалось, что, когда она получит корону, народ по всей стране поддержит ее, что бы ни говорили графы.

– И что же случилось? Неужели она так и не получила корону? – спросила Маевен.

– Я не знаю, что случилось. Она стремилась к этому всей душой. – На мгновение Маевен показалось, что Венд стыдится собственного рассказа. А уже в следующий миг его лицо смягчилось. – Я охранял Норет на Королевском пути. В день летнего солнцестояния после своего восемнадцатилетия она, как и следовало, покинула Аденмаут и отправилась в Кернсбург за короной. Все шло по задуманному. Я был начеку – я всегда начеку. Но где-то по пути Канкредин добрался до нее, точно так же, как он пытался добраться до тебя, и она… она просто исчезла. – Венд сглотнул, словно у него в горле встал комок. Затем его лицо снова сделалось спокойным и уверенным. – Именно поэтому Амил, позже прозванный Великим, смог предъявить права на корону.

Маевен стояла, прижимаясь к витрине.

– И вы говорите мне обо всем этом, – как можно спокойнее произнесла она, – потому что я похожа на эту леди.

– Нет, – ответил Венд. – Я рассказываю тебе все это, потому что у меня нет иного выбора, кроме как послать тебя туда, в глубь времен, чтобы ты заняла место Норет.

– Нет выбора? – переспросила Маевен. – Это серьезно. Но ведь сначала вам требуется получить мое согласие, а я его не даю.

Венд, похоже, готов был вот-вот рассмеяться; таким Маевен его еще не видела.

– Ты забываешь одну мелочь. Мы оба там были. И я точно знаю, что на самом деле уже послал тебя туда. – Он вдруг заговорил почти беззаботным тоном: – Теперь-то я понимаю: мне нужно всего лишь попросить Единого отправить тебя в прошлое, в то время, когда пропала Норет. Ты увидишь все своими глазами, вернешься и расскажешь мне.

– Ой!

Маевен опустила взгляд и уставилась на свои изрядно потрепанные сандалии, такие неуместные на сверкающем полу. Нет, так она скоро сама с ума сойдет! Ну конечно, если он правда там был, значит ему уже хорошо за двести и он вполне в своем уме. Ведь все так логично. Она знала: рассуждения душевнобольных часто звучат вполне логично. Потому-то безумцам так трудно избавиться от своих навязчивых идей.

А может, лучше всего будет согласиться? Пусть Венд попробует отправить ее в прошлое! А когда у него ничего не получится, он и поймет, что молол чепуху. Нет, опасно, вдруг он после этого сделается буйным. Лучше всего удрать. Она осторожно отступила от витрины и приготовилась пуститься наутек.

Венд улыбнулся своей обычной вежливой улыбкой:

– Благодарю. Мне как раз нужно было открыть эту витрину. Твой отец попросил меня кое-что здесь переставить.

Он извлек из кармана связку ключей и шагнул к замку сдвижной дверцы. Венд оказался слишком близко. У Маевен засосало под ложечкой, а спину будто закололо иголками изнутри. Ощущение было знакомым – так всегда бывало, когда она собиралась сделать что-то неправильное. Но когда Венд находился поблизости, она каждый раз это чувствовала. Девочка отодвинулась чуть подальше, внимательно следя за тем, как он отключил сначала электронный замок, а затем отпер обычный. Еще секунда, и она отойдет достаточно далеко для того, чтобы можно было рискнуть бежать и звать кого-нибудь на помощь.

Венд запустил руки в витрину и осторожно, чуть ли не почтительно извлек оттуда небольшую золотую статуэтку, стоявшую среди ваз, солонок, колец и других золотых предметов. Держа статуэтку двумя руками – сразу было видно, что она довольно тяжелая, – он повернулся к Маевен. Девочка наклонилась к витрине и прочла этикетку, оставшуюся там от фигурки:

– Это изваяние Единого некогда хранилось в моей семье. – Не успел Венд договорить, как рация у него на поясе громко затрещала. Он нахмурился. – Ты не отнесешь его своему отцу? Нужно бежать: кому-то я срочно понадобился.

Ура, вот он, идеальный предлог, чтобы улизнуть! Венд протянул девочке маленькую золотую статуэтку. Лицо фигурки стерлось почти до неразличимости, зато складки длинной накидки сохранились прекрасно.

Маевен решила не отказываться и протянула руки. Но стоило ей прикоснуться к фигурке, стало ясно: что-то не так. Заныли зубы, а по коже головы пробежали мурашки – волосы едва дыбом не встали. Девочка отдернула руки, но было слишком поздно: онемение и зуд распространились по всему телу. Похоже, странное недомогание как-то коснулось зрения и слуха: длинная пустая комната подернулась туманом и треск рации Венда стал еле-еле различим…

Туман был ужасно плотным и холодным. Маевен совершенно не понимала, где она очутилась. Она сделала шаг, споткнулась и обнаружила, что сандалии успели насквозь промокнуть в невысокой траве, густо усыпанной, словно бусинами, крупными каплями ледяной росы.

– Эй! – громко крикнула девочка.

Ее голос прозвучал четко и ясно, не породив эха, словно она стояла на открытом месте или высоко в горах. Как бы там ни было, Маевен не услышала ничего похожего на гулкий каменный отзвук, сопровождавший любое слово, произнесенное в галереях музея. Она оглянулась, сражаясь с подступающей паникой. Все было затянуто густым белым туманом. Все, кроме… розовой полоски рассвета справа. И еще сквозь туман проступало что-то темное впереди.

Превозмогая себя, Маевен сделала несколько шагов по ужасающе холодной и мокрой траве к темному пятну – ей показалось, что ноги онемели окончательно, – и обнаружила перед собой круглый камень, верхний край которого приходился ей чуть выше пояса. В середине камня зияло отверстие. Путеводный камень? Маевен почему-то сразу в это поверила, хотя он был в десять раз меньше, чем камень перед вокзалом в Кернсбурге.

Дрожа от холода в тоненьких летних шортах и футболке, она обиженно разглядывала камень. «Это происходит на самом деле! – думала девочка. – Венд провел меня! Это ужас! И я вот-вот умру от холода, и у меня нет ни малейшего представления о том, где нахожусь! Или когда!»

Тут она заметила, что покалывание исчезло. И тогда в глубине души откуда-то появилась увернность: ничего плохого с ней не случится. «Что ж, будем надеяться на лучшее!» – сказала себе Маевен. Можно, конечно, завопить погромче, только вот вокруг, похоже, ни единой души.

И вдруг ей стало гораздо теплее.

Маевен взглянула вниз и обомлела: ее сандалии превращались в ладные и прочные с виду сапоги, а шорты – в длинные и довольно мешковатые штаны из валяного сукна, которые сами собой заправились в сапоги. Футболка тоже изменилась: она увеличилась и разделилась на несколько частей, став вдруг кольчугой. Этот процесс сопровождался слабым звоном. Опытным путем девочка установила, что под кольчугой на ней две рубахи: одна тонкая, нательная, а вторая, поверх, потолще. Ощутив тяжесть на голове, она резко вскинула руку и прикоснулась к металлу легкого невысокого шлема. Маевен вспомнила, что этот шлем называется «барбют».

Путешественницу во времени охватила безумная радость. Она – воительница! Превратилась в девушку-воина прямо на глазах! Во всяком случае, насколько она могла видеть. Ее ногам в сапогах все еще было холодно, да и руки не сделались теплее, но тем не менее Маевен чувствовала тепло и бодрость. Кто-то или что-то – может быть, золотая статуя? – заботился о ней.

Поблизости, справа от нее, зазвенело еще что-то.

Молниеносно, словно дикий зверь, Маевен обернулась. Звон сменился хорошо знакомым ей фырканьем. Она осторожно двинулась в ту сторону, позвякивая кольчугой. Никакого сомнения, темное пятно в тумане на фоне розовой полосы рассвета было лошадью, терпеливо дожидавшейся кого-то. Неплохая кобылка, хотя, как смогла рассмотреть Маевен в полумраке, чересчур косматая. Животное оказалось оседлано, а за седлом приторочен сверток с багажом. Лошадь повернулась и выдохнула большой клуб пара, заметный даже в тумане, прямо в лицо Маевен. Она как будто знала девочку.

До этой минуты Маевен даже не понимала, насколько она соскучилась по лошадям. Почти не задумываясь, она разобрала поводья, поставила ногу в стремя и вскочила в седло. Ого! Резче! Кольчуга и сапоги оказались для нее тяжеловаты. И только когда она уже сидела верхом, ей пришло в голову, что лошадь почти наверняка кому-то принадлежит. Как в старые времена поступали с конокрадами? «А-а-а, ладно. Скажу: я очень сожалею, но был такой сильный туман, что я приняла ее за свою. Интересно, это сойдет?» Впрочем, сидя верхом, она чувствовала себя настолько хорошо, что все страхи почти исчезли. Когда повстречается с владельцем, тогда и будет разбираться. Девочка направила лошадь к путеводному камню и решила попытаться понять, где же она находится.

Туман постепенно редел, сползая в долину внизу, позади камня, но все равно Маевен ничего больше не видела.

– Э-э-эй! – неуверенно, вполголоса позвала она.

– О… прошу прощения, леди. Я совершенно не слышал, как вы приблизились.

Маевен снова резко, по-звериному обернулась на голос. Сидевший за путеводным камнем высокий человек встал и почтительно поклонился ей. Когда же он выпрямился, она увидела, что это Венд. Девочка встревожилась еще сильнее. Его волосы оказались намного длиннее – нечесаные волнистые белесые локоны, – что заметно изменило форму его лица. И вместо аккуратнейшей униформы, в которой Маевен видела его несколько минут назад, на нем красовалась усеянная разномастными заплатами мешковатая шерстяная одежда грубой вязки, а поверх был надет потрепанный кургузый полушубок из плохо выделанной овчины. Наверно, такую одежду двести лет назад мог носить бедный пастух. Она уставилась на молодого человека, спрашивая себя: «Неужели я действительно оказалась в прошлом? А он узнает меня? Или считает, что я невесть кто?»

Венд ответил на ее вопросительный взгляд со своей обычной суховатой вежливостью:

– Меня зовут Венд, леди. Если помните, мы с вами уже встречались. – (Получается, что он действительно знает ее.) – Я здесь для того, чтобы следовать за вами по Королевскому пути от одного путеводного камня к другому, пока вы не прибудете в Золотой город Хэрна и не провозгласите свои законные права на корону.

«Он разыгрывает меня, – подумала Маевен, – хотя ничего другого и не следовало ожидать: делает вид, что принимает меня за эту Нортен, или как там ее звали!» Но та неловкость, которую она испытывала, общаясь с Вендом, заставила ее буквально зашипеть. Он говорил с жутким северным акцентом. Мама и тетя Лисс всегда возмущались, замечая такой у Маевен. Впрочем, этот акцент мог бы показаться естественным, если бы только девочка не слышала собственными ушами, как Венд всего несколько минут назад говорил совершенно нормально, и потому она не могла избавиться от ощущения, что он притворяется. Это раздражало Маевен еще сильнее.

– Может, мне следует знать немного больше? – сердито спросила она.

Маевен едва не взорвалась, когда Венд смиренно поклонился:

– Вы правы, леди. Я открою вам то, что пока не знает никто другой. Перед вами тот, кого обычно называют Странником, и я содержу зеленые дороги…

Он умолк, не закончив эту странную фразу, и оглянулся через плечо. Снизу, из долин, донеслось громкое позвякивание сбруи. Маевен опять встрепенулась, словно испуганный дикий зверь, и увидела, как из сумрачной взвеси выехали два всадника. Они, казалось, добавили тумана – тумана их собственного дыхания и дыхания лошадей. Незнакомцы словно бы заполнили собой все пространство.

– Доброе утро, Норет, – произнес тот, что был меньше ростом. – Вы намного опередили нас. А ведь мы рассчитывали выехать вместе с вами.

Он сидел на поистине великолепной кобыле. Его одежда очень походила на ту, которой только что обзавелась Маевен, – кольчуга, маленький шлем-барбют и все прочее. Разница заключалась лишь в том, что на этом мужчине вся одежда выглядела опрятнее и богаче. Невероятно, но Маевен узнала его! Последний раз она видела эти резкие суровые черты у глядящего через плечо герцога Кернсбургского, написанного маслом на холсте.

Девочка испытала сильное, почти физически ощутимое потрясение, словно прикоснулась к обнаженному проводу и ее дернуло током. До этой минуты она по-настоящему не осознавала, что ее действительно забросили на двести лет в прошлое. Но рядом с ней находился живой человек, изо рта у него при дыхании и разговоре валил пар; человек, который, как она доподлинно знала, скончался давным-давно. Значит, все это происходит с ней на самом деле – вот ужас-то! Маевен растерянно посмотрела на более высокого всадника, пытаясь вспомнить, не знакомо ли ей и его лицо. Тот оказался совершенно юн и застенчив – зрелость только ждала его впереди. Одежда – а одет парень тоже был очень опрятно – сидела на нем так, будто это его лучший наряд, а он привык носить что-то куда более потрепанное. Лошадь его смотрела хмуро и неприветливо.

Нет, он был ей совершенно незнаком, но облегчение, которое испытала Маевен, сменилось самой настоящей тревогой, когда этот, молодой, улыбнулся ей. Причем по-дружески, немного смущенно, так, как будто знал ее очень хорошо. А она и понятия не имела, кто он такой. «О великий Единый! – воскликнула про себя она. – Ну почему же Венд не предупредил меня об этих людях?»

Она оглянулась на Венда. Тот смиренно ждал возле путеводного камня. От невеселых размышлений Маевен отвлек мужчина с резкими чертами лица.

– Как видите, – сказал он, – Митт и я прибыли, чтобы стать вашими спутниками на Королевском пути.

Маевен снова ощутила глубокую растерянность. Он проговорил эти слова настолько саркастически! Это была как раз та интонация, с которой должен разговаривать подобный человек. Она почувствовала себя так, будто ей пять лет. Впрочем, ее замешательство было вызвано не только этим. Маевен внезапно осознала, что понятия не имеет, в какое время ее занесло. Смутно девочка все же догадывалась, что ее швырнули на место этой женщины (как ее звали? Ах да, Норет), когда та находилась где-то на полпути к Кернсбургу. Но, судя по словам этого человека, она, скорее всего, угодила в самое начало поездки Норет с Севера. И это еще сильнее встревожило ее – вдобавок ко всем остальным бедам. Впрочем, среди множества неприятных мыслей выделялась одна: если Канкредин так быстро добрался до Норет, то много ли времени потребуется ему, чтобы разделаться с ней? А рядом с этой мыслью мелькала вторая, несколько более обыденная, но все же тревожная. Этот дядька на прекрасной кобыле не может стать герцогом Кернсбургским раньше, чем через несколько лет после воцарения Амила Великого. Если она теперь Норет и только-только отправилась в поездку, то Амил Великий в это время где-то в Дейлмарке и, возможно, даже не догадывается, что ему предстоит стать королем. Значит, этот тип пока что никак не мог быть герцогом Кернсбургским. И она понятия не имела, как его называть. Но по крайней мере, ей уже известно, что младшего зовут Миттом.

Она слегка улыбнулась Митту и попыталась величественно кивнуть его старшему спутнику. Тот ответил исполненным иронии поклоном и, приподняв одну бровь, взглянул на Венда. Ну да, как же иначе: он из тех, кто умеет шевелить одной бровью так, чтобы вторая оставалась совершенно неподвижной.

– Меня зовут Венд, – кротко ответил юноша, – и я тоже сопровождаю леди.

– Что ж, что ж… выходит, нас трое, – промолвил будущий герцог. – И сколько еще народу мы ожидаем?

Маевен не могла ничего ответить, так как, естественно, имела обо всем происходящем весьма смутное представление. И кто знает, чего от нее здесь ждут? Девочка просто сидела на присвоенной лошади и надеялась, что у Венда хватит порядочности хотя бы намекнуть ей.

Но Венд молчал. Все ждали. Застоявшиеся лошади волновались, а розовый свет зари тем временем сменился утренней серостью. Туман хоть и начал рассеиваться, но все еще оставался слишком густым, чтобы можно было рассмотреть детали пейзажа, которые бы подсказали Маевен, где они находятся. Она начала ощущать себя полной дурой. Наверно, так должны чувствовать себя хозяева, к которым не пришел ни один из ожидавшихся гостей.

Будущий герцог Кернсбургский, очевидно, думал о том же.

– Что-то многолюдных толп ваших последователей пока не видно, – заметил он.

Похоже, что Митта эти слова изрядно встревожили.

– Навис! – протестующе воскликнул он.

«Навис! – с великим облегчением повторила про себя Маевен. – А может быть, я должна называть его „ваше сиятельство“? Нет, это глупо».

– Предлагаю подождать, пока не станет совсем светло, а потом, что бы там ни было, трогаться в путь, – сказал Навис.

Это прозвучало скорее как решение, нежели предложение, будто Навис руководил всей экспедицией. Однако Маевен испытала благодарность за то, что хоть кто-то принял решение.

– Да, – ответила она, – правильно.

Это были первые слова, которые девочка произнесла в присутствии Нависа и Митта. Она заметила, что последний с озадаченным видом взглянул на нее, как будто ее голос, или акцент, или что-то еще оказалось не таким, каким он ожидал, и с негодованием посмотрела на Венда. Маевен была настолько сердита, что, пожалуй, могла бы треснуть по его такому безмятежному, серьезному и красивому лицу. Он обманом втянул ее в это дело, а теперь даже не хочет ничем помочь! Если кто-нибудь из этой пары поймет, что она не Норет, виноват в этом будет только он. Значит, так ему и надо!

К счастью, – похоже, что на самом деле к счастью, – Митт отвлекся: послышалось чье-то приближение, вернее, стук и негромкий гул, доносившийся снизу, из расступавшегося прямо на глазах тумана. Такие звуки могла бы производить целая толпа. Все обернулись на шум. Первым из тумана показался лопоухий, несчастный с виду мул. Пятно за ним превратилось в повозку, покрытую округлым парусиновым тентом. И повозка, и тент были выкрашены в спокойный темно-зеленый цвет. Бородатый мужчина, управлявший повозкой, тоже казался безмятежно-спокойным, под стать своему экипажу. Когда фургон накренился, въезжая на поляну возле путеводного камня, незнакомец поднял глаза и натянул вожжи с таким видом, как будто никак не ожидал встретить здесь хоть кого-нибудь. Маевен прочла имя, написанное на боку повозки крупными золотыми буквами: Хестеван-менестрель. Теперь это стало по-настоящему интересно. Ее мысли перенеслись к генеалогическому древу, нарисованному папой. А что, если это один из ее собственных предков? Ведь она и понятия не имела, что двести лет назад менестрели все еще бродили по стране.

– Вот это настоящий сюрприз, Хестеван! – воскликнул Навис. – Неужели Норет и тебя вдохновила на поход?

Он говорил еще ироничнее, чем прежде, зато менестрель ответил очень спокойно:

– Я решил, что пойду с ней. Да. – Слова вырвались у него изо рта с клубами пара, а голос, разнесшийся по поляне, оказался сильным, хорошо поставленным, хотя и не очень глубоким.

– Но, – вмешался в разговор Митт, – Фенна не в том состоянии, чтобы путешествовать!

В ответ на это из-за полотнища, закрывавшего фургон сзади, показалась голова мальчика.

– Мы ж не дураки, – заявил он. – Она осталась в Аденмауте.

Пробившийся сквозь утренний туман солнечный свет вспыхнул на его волосах ярко-алым пламенем. Маевен не могла оторвать от него взгляд. Этого парнишку она тоже знала. Перед ней был тот самый неизвестный мальчик-менестрель с портрета во дворце.

– А леди Элтруда оказалась так добра, что одолжила нам мула, – добавил Хестеван.

– Леди Элтруда всегда щедра, – заметил Навис. Вероятно, сейчас он сказал именно то, что думал: по крайней мере, в этих словах не звякнул его обычный сарказм. – А как там остальные последователи? Вы видели толпы народа, спешащего присоединиться к Норет?

– Кроме нас, на дороге никого не было.

И мальчик-менестрель, и Митт взглянули на Маевен с таким видом, будто боялись, что ее смертельно поразит это известие.

В следующий миг их лица отразили невысказанный вопрос.

– Э-э-э… – неуверенно начала Маевен, но потом решилась: – Что ж, полагаю, в таком случае нам нужно отправляться. – Сообразив, что ей полагается ехать впереди, она послала свою лошадь на зеленую дорогу, что бежала от путеводного камня, но вдруг остановилась. Венду коня не нашлось. – Вы сможете успевать за нами?

А если не сможет, то так ему и надо!

Венд нахлобучил на голову ужасный старый мешковатый картуз и сдержанно ей улыбнулся. Маевен чувствовала, что вот-вот возненавидит эту улыбку.

– Госпожа, я каждый день хожу по зеленым дорогам. Я буду идти рядом с вами, если только вы не поскачете галопом.

Лучше бы он перестал разговаривать в такой манере!

Поначалу все двигались молча. Маевен радовалась этой тишине. Ей предстояло разобраться во многих вещах. Девочка все еще была преисполнена осторожности испуганного зверька. Если еще несколько часов назад она боялась безумия Венда, то теперь к этому добавилось шокирующее открытие: он говорил правду и каким-то образом действительно перебросил ее на двести лет в прошлое! Посреди всей сумятицы мыслей одна проявилась достаточно ясно: эта экспедиция, в которой она принимает участие вместо Норет, должно быть, очень важна.

Для того чтобы сделать этот вывод, с лихвой хватало простого факта: в походе участвуют сразу два человека настолько значительных, что когда-то они были запечатлены на портретах. Это страшно: слишком уж большая ответственность ложилась на обычную девочку, которая по случайности оказалась похожа на эту самую Норет. Возможно, она все же спаслась и позже присоединится к походу. Но если это случится…

И тут Маевен снова вернулась к вопросу, который возник сразу же после того, как Венд в первый раз упомянул о Норет. Если Норет была такой важной персоной, то почему о ней нет никаких упоминаний в истории? Маевен не встречала ни полсловечка! И папа ни разу не называл этого имени. Ни один из музейных экскурсоводов тоже не говорил о ней, а ведь они же зубы стерли на изучении всего, что касалось Амила Великого. А самым страшным казалось то, что, поскольку Маевен теперь превратилась в Норет, она стала именно той, кому предстояло кануть в забвение. Девочка содрогнулась.

Ладно, сказала она себе, так или иначе, скоро появится Амил Великий. Нужно будет всего лишь переложить на его плечи все эти проблемы. Такая перспектива понравилась ей гораздо больше, чем мысль о том, что ей предстоит в полном одиночестве творить здесь историю – или навсегда исчезнуть. Надо просто продержаться, пока он не найдется. Она вскинула голову и попыталась определить, где же они находятся.

Зеленая дорога впереди плавно поворачивала и полого уходила вверх. По-видимому, она вела в горы самым коротким путем. Сначала дорога тянулась между двумя высокими коричневыми скалистыми склонами, которые закрывали обзор. Горы не меняются, и, когда окажутся в поле зрения, она обязательно узнает местность. Несмотря даже на то, что двести лет назад в Крединдейле не могло быть огромного нефтеперерабатывающего завода, а Ткачихина Пойма нисколько не походила на город, она все равно заметит что-нибудь такое, что поможет ей сориентироваться.

Все же на протяжении нескольких миль девочка так ничего и не увидела. Одни лишь рябины склонялись над головами, подобно стражам, да ручьи деликатно ныряли под дорогу и появлялись на противоположной стороне. Маевен задумалась об этой дороге. Зрелище весьма непривычное. Неужели Венд, говоря, что он «содержит дороги», имел в виду именно это? Маевен посмотрела на него; он шагал рядом с мулом Хестевана. Двести лет. Похоже, что так и есть. А значит, он – один из Бессмертных.

Она снова оглянулась и увидела, что дорога выходит на плоскогорье, окруженное голубыми цепями пиков и коричневато-зеленых склонов.

Путь понемногу забирал вправо. Маевен сразу узнала высоченный, похожий на подкову Абератский утес и тут же поняла, где теперь находится. На далеком Севере, где-то совсем рядом с Аденмаутом. Она, мама и тетя Лисс живут – будут жить – в каких-нибудь двух десятках миль к западу отсюда. Но мчаться домой, хоть даже и галопом, не имело никакого смысла. Она, наверно, сможет найти свой дом – тот был довольно-таки старым, – но встретит в нем совершенно незнакомых людей. Такие вот жалкие да одинокие мысли. Венд закинул ее в самое начало Королевского пути Норет, а ту похитили, так что ей предстоит путешествовать еще очень долго. Ну что тут скажешь!

Маевен обернулась и бросила очередной негодующий взгляд на Венда, заметив при этом, что все остальные участники похода тоже не кажутся очень счастливыми. Митт и Навис ехали бок о бок, но лишь для того, чтобы можно было спорить вполголоса. Как раз в тот момент, когда Маевен обернулась, Навис резко бросил:

– Никак не ожидал, что ты окажешься таким ханжой.

– Давайте называть вещи своими именами! – ответил Митт. – Вы воспользовались случаем!

– Я не пользовался случаем, – парировал Навис. – Уверен, что с твоим жизненным опытом ты должен иметь хотя бы отдаленное представление о том, что значит быть замужем за безнадежным пьяницей!

Он с высокомерным видом повернулся в сторону, обнаружил перед собой Хестевана и столь же надменно отвернулся от менестреля, как будто тот раздражал его ничуть не меньше Митта.

Впрочем, менестрель этого не заметил. Он рассеянно смотрел куда-то поверх ушей своего мула. Вероятно, музыкант вообще отличался мечтательностью, но в эту минуту он выглядел так, будто его мысли занимали какие-то малоприятные материи. Его ученик – Маевен успела уловить, что его имя Морил, – сидел со столь же задумчивым видом на козлах рядом с Хестеваном, пощипывал струны своей большой старой квиддеры и, похоже, тоже чувствовал себя несчастным. Маевен не заметила знакомого по портрету трагического выражения лица, но то, что мальчика одолевали невеселые мысли, сомнений не вызывало. Девочка подозревала некую связь этих тяжких дум с Миттом. В перерывах спора с Нависом последний бросил несколько дружественных замечаний Морилу, но тот или притворялся, что ничего не слышал, или давал короткий язвительный ответ, пресекавший любую попытку завести беседу.

И, судя по всему, никто, кроме Маевен, не был прежде знаком с Вендом. Закончив спор с Миттом, Навис попробовал заговорить с ним, но ответы Венда оказались настолько бессодержательными и полными самоуничижения, что Навис вздернул брови и умолк. «Так Венду и надо!» – злорадно подумала Маевен, но тут же одернула себя. Нет, это не пойдет! Нельзя же настолько по-дурацки начинать такое важное путешествие!

Рассердившись, она повернула лошадь боком, перегородив дорогу всем остальным.

– Что с вами?

Компания удивленно уставилась на нее, с трудом осаживая лошадей и мула. Конь Митта отказался остановиться и, вскидывая крупом, попятился к каменной насыпи, что тянулась вдоль дороги. Парнишка сердито хлестнул его:

– Ты когда-нибудь научишься вести себя нормально, тупая Графиня?!

– Что происходит? – осведомился Навис, надменно вскинув голову.

Этим движением он кого-то напомнил Маевен, но у нее не хватило терпения выяснять, кого именно.

– Послушайте! Вас здесь только пятеро, и каждый намеренно раздражает всех остальных. Прекратите это! Почему вы все не можете быть веселыми?

Митт, который как раз время от времени пытался приободрить спутников – Маевен не могла этого не признать, – еще раз хлестнул лошадь и обиженно возразил:

– Забавно слышать это от вас! Кто все это время ехал впереди мрачнее осенней тучи?

Противный Морил ухмыльнулся так, будто услышал что-то чрезвычайно смешное.

Маевен смерила обоих негодующим взглядом. Мальчишки!

– Ладно, я тоже постараюсь. Но приказываю всем быть веселыми!

– А как, по-вашему, мы сможем выполнить это приказание? – невинно поинтересовался Навис.

– Вы можете это сделать, если оставите свой проклятый сарказм! – парировала Маевен. – А вы, – она указала на Хестевана, – если перестанете спать на ходу.

Эти слова, казалось, поразили Хестевана в самое сердце. Он уставился на нее с ошеломленным и испуганным видом, который совершенно ему не подходил. Маевен не поняла, в чем тут дело, и это внезапно остудило ее пыл. Она ведь уже собралась перейти к Митту и предложить ему помириться с Нависом. А Морила она попросила бы перестать дерзить в ответ на все обращения. И тут взгляд Хестевана заставил ее понять, что она на самом-то деле ничего не знает о том, какие отношения связывали этих людей до начала путешествия. Может, она кругом не права? Поэтому девочка повернулась к Венду, единственному человеку, которого знала, и бросила ему:

– А вы должны оставить это вечное самоуничижение!

Венд сорвал с головы картуз и, судя по всему, собрался отвесить свой самый смиренный поклон.

– Нет! – остановила его Маевен. – Не вздумайте!

Вдруг Навис откинул голову и разразился оглушительным хохотом. Митт зафыркал. Морил ответил ему искренним хихиканьем. Даже Хестеван робко улыбнулся. Маевен показалось, что на лице Венда промелькнула тень усмешки. Благодарение Единому! Девочка перевела дыхание, повернула лошадь и поехала дальше, уставившись на большую птицу – орла? – парившую кругами возле ближних гор. Хотелось дать себе возможность остыть. Как она осмелилась повысить голос на Нависа? Впрочем, не важно. Это подействовало. Теперь позади звучала обычная доброжелательная беседа. Хотя, поговори она с каждым по отдельности, толку было бы куда больше. Глядишь, вызнала бы, из-за чего все они такие мрачные.

Пока она раздумывала об этом, ее нагнал Митт.

– Вы ведь оставили эту золотую статуэтку в безопасности? – спросил он. – Не забудьте, что она наполовину моя.

Маевен снова внутренне содрогнулась и насторожилась. У нее не было ни малейшего сомнения в том, какую статуэтку он имел в виду. Вот только та находилась в запертом стеклянном шкафу во дворце, который еще не построен, и была отделена от них двумя столетиями.

– О да, – сделав над собой усилие, бодро ответила девочка. – В полной безопасности. – И ведь не соврала же!

Первая беседа с Миттом оказалась для Маевен едва ли не самым трудным испытанием за всю ее жизнь. Еще до того, как они остановились «слегка перекусить», как выразился Навис, мнимая Норет чувствовала, что по лицу ее стекают крупные капли пота. Воздух понемногу сделался достаточно теплым, чтобы Маевен вспомнила – наступил день летнего солнцестояния, или, как его называли в старину, день Вершины лета. Вот только дело было совсем не в этом. Поддерживать разговор оказалось нелегко. Она поглядывала на Венда, надеясь, что он поможет ей хотя бы намеком, но, увы, тот спокойно и молча шагал, без труда держась вровень с кобылой Нависа. Глядя на него, Маевен решила, что Венд находится здесь лишь для того, чтобы выручить ее, если она допустит серьезную ошибку. В какой-то мере это успокаивало: значит, она пока не сделала ничего по-настоящему неверного, но все равно ей было страшно. Маевен хорошо представляла свое лицо, покрытое сплошной рябью – множеством веснушек и капель пота. Она ненавидела себя в таком состоянии. Девочка продолжала украдкой поглядывать на вытянутый угловатый профиль Митта, надеясь, что он не испытывал к ней такого же отвращения, как она к себе. Митт то и дело оборачивался и улыбался ей. Довольно скоро Маевен поняла, что парень волнуется ничуть не меньше ее. Возможно, дело в том, что ей, как предполагается, предстоит стать королевой? Но вскоре Митт сам все объяснил:

– Скажу вам прямо: прошлой ночью меня просто потрясло, что вам оказалось так много лет.

«Мне?! – изумилась про себя Маевен. – Да пропади они пропадом, эти веснушки! Ему же лет пятнадцать, вряд ли больше! А сколько же, по его мнению, должно быть мне?» Восемнадцать, подсказала ей память. Норет отправилась в странствие в день Вершины лета после того, как ей исполнилось восемнадцать. Тогда понятно, что Митту она могла казаться старой.

– Забудь об этом, – сказала она. – Пожалуйста!

Митт рассмеялся:

– Постараюсь.

Но от этого разговор нисколько не стал легче. Маевен пыталась выяснить, кто такой Митт, – любой северянин должен был бы сразу же распознать его ужасный южный акцент. И как он познакомился с Норет? Каким образом он связан с Нависом? Почему Морил его недолюбливает? Почему по разговорам Митта казалось, что он жил в Аберате, а не в Аденмауте? Что заставило его отправиться в эту экспедицию? Вот только Митт то и дело сворачивал разговор на золотое изваяние. Его злобный конь тоже не облегчал беседу – все время норовил укусить Маевен за ногу.

И каждый раз Митт резко дергал за поводья, заставлял коня повернуть голову и яростным голосом бранил его:

– Прекрати, Графиня! Сколько тебе говорить!

Услышав это обращение в шестой раз, Маевен не могла больше сдерживать смех:

– Почему ты называешь его Графиней? Ведь это же мерин.

– Я же вчера говорил вам, – не скрывая удивления, отозвался Митт.

Как же из этого выпутываться?

– А, ну конечно же! – торопливо воскликнула Маевен.

Нечто подобное повторялось почти непрерывно. Прекрасные пейзажи и свежий воздух должны были ее умиротворять, но несчастная Маевен чувствовала себя крайне неуютно. И все же девочка не отступала – ей на самом деле было необходимо выяснить как можно больше. В конце концов она, как ей показалось, смогла разобраться в истории со статуэткой: Митт и Норет вместе нашли ее на каменистой отмели Адена. Это заставило Маевен слегка нахмуриться. Тот странный сон, который она видела в поезде…

– И мне нужна моя доля денег, – сказал Митт. – Нужна до крайности. Деньги очень пригодятся еще и Навису, а то я и не стал бы беспрестанно твердить о них.

Маевен хорошо понимала, что парень предпочитал обо всем говорить прямо. Ей это нравилось, но заставляло чувствовать себя лгуньей.

– Статуя в целости и сохранности… честно, – повторила она.

Путешественница во времени все больше и больше надеялась, что лошадь, на которой она ехала, действительно принадлежала Норет. Ведь бродила она возле путеводного камня.

Норет объявила, что встретится со своими спутниками именно там, а затем ее похитили. Потому, скорее всего, это было ее животное, если допустить, что бандиты засунули претендентку на корону Дейлмарка в какой-нибудь экипаж, а лошадь при этом бросили. Если все происходило именно так, то золотую статуэтку стоит поискать в вещевом вьюке, притороченном за седлом.

Они остановились пообедать на заросшей ярко-зеленой травой поляне, окруженной высокой каменистой грядой. Маевен поспешно отвела свою лошадь в сторону и развернула вьюк, будто бы в поисках припасов. Еду она нашла – хлеб, сыр, яблоки и прекрасный на вид небольшой пирог, – хотя и оказалось ее совсем немного, гораздо меньше, чем могло потребоваться на долгий путь до Кернсбурга. Еще девочка нашла чистую нижнюю рубашку, мужские подштанники и несколько пар носков.

Даже на глаз было видно, что все подходит ей по размеру, так что лошадь, несомненно, принадлежала Норет. А вот статуэтки там обнаружить не удалось. Правда, нашелся еще сверток с одеялами. Он был очень мягким и легким и потому вряд ли мог скрывать тяжелый предмет. Маевен решила все равно проверить. Но едва взялась за стягивавший его ремень, как услышала совсем рядом чей-то голос:

– Ты не найдешь там изваяния. Оно украдено. – Голос был мужским, глубоким и раскатывался эхом.

– Что значит «украдено»? – поинтересовалась Маевен.

Она удивилась осведомленности этого человека. Девушка оглянулась, рассчитывая увидеть рядом с собой Нависа или Хестевана, и совсем растерялась, обнаружив, что Хестеван находится за много шагов от нее и все с таким же мечтательным видом сидит на козлах фургона, а Навис расседлывает кобылу на дальнем краю поляны. Это не мог быть и Венд – тот сидел, привалившись к колесу телеги, и доставал из котомки краюху хлеба. Митт, конечно же, был около Нависа. Морил вылезал из-под тента рядом с Хестеваном. В общем, все находились слишком далеко, чтобы заговорить с ней, – если, конечно, никто из них не мог передавать мысль на расстояние. Маевен окинула взглядом возвышавшиеся рядом камни, потом все вокруг и даже нагнулась, чтобы взглянуть, не прячется ли кто-нибудь за лошадью. Нигде никого. Однако, как только она наклонилась, одеяло само развернулось, показывая, что в нем ничего не спрятано. Золотой статуи в ее багаже не оказалось.

– Кто вы? – спросила девочка, не отрывая настороженного взгляда от своих пятерых спутников. – Где вы прячетесь? И как узнали?

Она говорила тихо, чтобы никто не смог ее расслышать. Ее спутники даже головы не повернули в ее сторону. А вот голос ответил, по-видимому, откуда-то из воздуха совсем близко:

– Я тот, кто всегда дает тебе советы. И чувствую, что изваяние находится где-то рядом. Оно у одного из пятерых.

– Премного вам благодарна! – Маевен свернула одеяло. – Не могу сказать, что от этого мне стало спокойнее!

Ей казалось, что она вновь погружается в кромешный ужас. Голова готова была лопнуть от тревожных мыслей. Тот, у кого сейчас статуэтка, мог забрать ее только у Норет. А отсюда следует, что один из ее спутников помогал устроить ее похищение, и этот человек точно знает, что Маевен – самозванка. Так почему же он молчит? Или невидимый советчик солгал?

– Отрадно видеть, что ты так спокойна, – снова раздался знакомый голос. – Ты разговариваешь как королева, которой вскоре станешь.

«Спокойна?!» – мысленно изумилась Маевен. Она поспешно, кое-как сложила одеяло и одежду во вьючный мешок и направилась к спутникам. Девочка держала пирог, сыр и яблоко и удивлялась, почему руки до сих пор не затряслись и она не выронила всю еду в траву.

Морил встретил ее на полпути. В одной руке он держал большой ломоть хлеба, а второй поддерживал квиддеру. За все утро Маевен ни разу не заметила, чтобы парнишка выпустил ее хоть на минутку. Можно было подумать, это часть его тела. Еще Маевен без малейшего удивления поняла, что это та самая квиддера, изображенная на портрете Морила. Та самая, что лежит в стеклянной витрине рядом с портретом. Вообще, в этот момент она увидела очень многое. Маевен ощущала себя зайцем, за которым гонятся собаки; ее широко раскрытые глаза не пропускали ни одной мелочи. Она впервые обратила внимание, что бледная кожа Морила в действительности усыпана веснушками, как и у нее, только у менестреля их было поменьше. Мальчик смотрел на нее с нескрываемым любопытством.

– В чем дело? – невнятно проговорил он с набитым ртом. – Вы что, увидели призрака?

– Да… Если не увидела, то услышала, – не задумываясь, призналась Маевен. – Из воздуха. Со мной разговаривал какой-то мужчина.

– Так и знал. Нечто подобное должно было случиться. Похоже, придется еще раз нарушить зарок. Подождите секундочку.

Он откусил большой кусок хлеба, набив полный рот, остаток краюхи положил на траву и взял квиддеру в обе руки. Какое-то время менестрель задумчиво жевал, а затем сыграл несколько полнозвучных, чуть дрожащих аккордов.

Маевен охватил покой, с силой заструившийся вдоль спины. Он перетекал в руки, расслаблял мышцы лица, о существовании которых она до сих пор даже не догадывалась. Девочка мечтательно улыбнулась, решив, что, независимо от того, кому этот голос принадлежал, у него более не было никакой возможности навредить ей.

– Благодарю, – сказала она.

Морил перестал играть, оставив струны квиддеры негромко гудеть, и окинул Маевен оценивающим взглядом:

– Это было легко. Вы на самом деле очень уравновешенная особа. – Он немного помолчал и добавил с величайшей серьезностью: – На зеленых дорогах случается всякая всячина. Об этом многие рассказывали.

Он нагнулся и подобрал хлеб. Митт и Навис прогуливались неподалеку. Морил, должно быть, заметил их краем глаза: его лицо сделалось еще бледнее и он сразу же ушел к Хестевану.

Маевен опустилась на корточки, прислонилась к тележному колесу и принялась за еду. При этом она поглядывала на поднимающиеся за камнями иссиня-черные горы. Из-за них виднелись серовато-коричневые вершины, макушкам которых тоже не удавалось спрятать цепь еще более острых пиков. А уж те упирались прямо в тяжелое серое небо. Ей необходимо как можно больше узнать о Мориле. Он на первый взгляд кажется одним из тех мечтательных типов, что бывают полностью погружены в себя. Но, будь он фантазер или же нет, парнишка замечал все, что происходило вокруг. А его – честно уж говоря – игра на квиддере была… Ну, не бойся, Маевен, произнеси это слово… Волшебной, вот какой была его игра. Этот мальчик в некотором роде волшебник, и надо выяснить, как у него получается творить чудеса.

Один из дальних горных пиков – цвета индиго – заслонил солнце и сделался на мгновение желто-зелено-пурпурным.

Венд вскинул руку, в которой был зажат кусок сыра.

– Золотой город!

Морил и Хестеван заговорили почти одновременно с ним, и получилось нечто вроде хора:

– Золотой город Хэрна!

– Да ладно вам! – возразила Маевен. – Этого не может быть! Кернсбург находится на много миль южнее.

– Мы так говорим, госпожа, – объяснил Венд, – когда пик заслоняет солнце. Так мы показываем, что помним город, невзирая на то что он уже давно разрушен и стерт с лица земли.

– Разрушен и стерт с лица земли… – повторила Маевен. – Но…

– Тем не менее так оно и есть, – осуждающе провозгласил Хестеван с повозки. – А разве вы этого не знали?

– Я… – Девочка оглянулась, вытянув шею, чтобы посмотреть на менестреля.

О чем Хестеван хотел ей напомнить? Что она должна была знать о Кернсбурге? Все экскурсоводы во дворце без устали напоминали о том, что Амил Великий восстановил город. Но ни один из них не подумал сказать, что он восстановил его из ничего.

– Руины и обломки кирпичей… – не то вопросительно, не то утвердительно произнесла она.

– Если судить по тому, что я слышал, то скорее трава и множество курганов, – отозвался Митт.

– Н-н-нда… – протянула Маевен. – И как, по-вашему, я смогу разыскать корону в таком месте?

– Действительно, как? – пробормотал Навис.

– Возможность представится, госпожа, – уверенно сказал Венд.

Наверное, он точно знает, где искать, подумала Маевен. Но когда все поднялись и снова двинулись в путь, ей никак не удавалось отогнать от себя мысль о том, что вся эта затея с каждой пройденной милей делается все более и более безумной. Может, Норет тоже поняла это и просто-напросто сбежала? Маевен не стала бы винить ее за это. Шесть человек отправились невесть куда по древним заброшенным дорогам. К тому же одного из этих шести неведомый голос обвинил в воровстве! Они должны найти корону, захороненную в городе, которого давно уже не существует, путешествуя без еды и почти без вещей, и все это для того, чтобы доказать, что совершенно чужая этому времени девчонка является королевой! Как будто графы позволили бы даже настоящей Норет занять трон просто так! Маевен с тревогой вспомнила, что графы в те дни были фактически маленькими королями, – на Юге короли похуже, на Севере получше, но при этом все они считали себя великими монархами. И во все времена зубами держались за троны.

«Но Амилу Великому это каким-то образом удалось, – напомнила она себе. – Постарайся не задерживаться слишком сильно, Амил. Я с великим удовольствием передам тебе все, что смогу разыскать».

Пока она раздумывала, зеленая дорога нырнула в следующее ущелье, густо заросшее то старыми, то молодыми рябинами, тонкими, как струны. Маевен поймала себя на том, что то и дело нервно посматривает на узкий горизонт, открывающийся высоко над головой. Вполне возможно, какой-нибудь граф послал сюда отряд своих дружинников удостовериться, что они не пройдут дальше. Конечно, это по приказу неведомого графа похитили Норет. И один из пяти ее спутников находится на службе у этого графа.

Она почувствовала себя намного лучше, когда дорога вывела их на зеленую высокогорную равнину. По плато гулял холодный, бодрящий ветер. Далеко внизу раскинулось серое море, испещренное белыми гривами мчавшихся бурным галопом волн. Казалось, что оно отвесной стеной поднимается к небу.

– Вот это уже лучше, – сказал Митт, подъехав к Маевен. – Возможно, это во мне просыпается рыбак: люблю смотреть на море. Хотя, может быть, это из-за того, что я холандец. А вы что скажете, Навис?

Тот подъехал с другой стороны. Он вглядывался в морскую даль так же, как и Митт, – так, словно видел перед собой родной любимый дом.

– Мне недостает синевы моря дальнего Юга, хотя я не жалуюсь на графиню из-за того, что она отослала меня в Аденмаут. Там очень много моря. Но я никогда, ни на одно мгновение не пожалел о том, что покинул Холанд.

Было даже странно слышать Нависа, говорящего без малейшей тени иронии. Маевен задумалась над тем, как бы узнать, чем они занимались в Холанде, но, прежде чем она успела сосредоточиться, Навис обратился к ней:

– У вас, конечно, свой, личный интерес к этому морю.

– Почему? Или вам известно что-то такое, о чем не знаю я? – резко откликнулась Маевен.

Конечно, говорить таким тоном было глупо, но, увы, так уж на нее действовал Навис.

– Я хотел сказать, что мы находимся совсем рядом с Крединдейлом, – терпеливо пояснил тот, – где, насколько мне известно, вы, Норет, появились на свет. Разве местный лорд не ваш кузен Кинтор?

– Да, но мы не станем здесь задерживаться, – быстро и решительно ответила Маевен.

Видимо, Навис ожидает, что они завернут к ее кузену, – эти мысли следует пресечь. Но ведь он не может быть прав: Аденмаут отделяют от Крединдейла многие мили по побережью! Чтобы попасть из одного города в другой, нужно немало времени, даже если ехать на автомобиле. Однако стоило отряду пройти еще немного, как впереди внизу открылась лента зеленой прибрежной равнины. Ее явно регулярно накрывал прилив. Эта болотистая полоса длинным мысом врезалась в море. Маевен сообразила, что именно на этом месте видела из окна поезда большой нефтеперерабатывающий завод всего несколько дней назад. Вот только было это в ее эпоху. Похоже, что старая дорога проходит напрямик через горы.

– Независимо от того, как вы относитесь к вашему кузену, – заметил Навис, – думаю, вы можете собрать здесь множество последователей.

«Последователей! Надеюсь, что нет! – воскликнула про себя Маевен. – Да и что я буду с ними делать?»

– Мне кажется, вам потребуется целая армия, – вступил в разговор Митт. – Покажите всем этим лордам, что у вас серьезные намерения.

Вероятно, они оба были правы, но Маевен не могла представить, что поведет за собой армию. Да она чувствовала бы себя дурой набитой! Ну и как теперь выкручиваться?

Береговая линия плавно изгибалась, и дорога следовала в точности параллельно ей, но настолько высоко, что Маевен не видела огромной Крединдейлской долины. А ведь она точно должна находиться где-то там.

Когда они вывернули к путеводному камню, отмечавшему начало спуска в долину, Маевен, к величайшему своему ужасу, увидела, что на плоской вершине небольшой скалы собралась внушительная толпа. Как только люди заметили их отряд, сразу подняли крик. «Норет! Норет!» – рвалось из сотен глоток. Маевен, не в состоянии справиться с собой, натянула поводья и остановила лошадь. Ей стало страшно. Глаза затуманились, а колени задрожали.

– Как вы думаете, чего они хотят? – задала она глупейший вопрос.

– Очевидно, поговорить с вами, – ответил Навис.

Судя по всему, он прав. Кто-то уже бежал к ней; один мужчина вырвался вперед, остальные же тянулись длинным хвостом за ним. На ветру развевались шарфы, распущенные волосы, воздетые руки, ленты и какие-то длинные, хлопающие вымпелы. «Флаги Вершины лета», – догадалась Маевен. Ведь здесь в эти дни должна проходить ярмарка Вершины лета. Ей захотелось пустить лошадь в галоп и умчаться куда-нибудь подальше. Как можно быстрее. Но толпа перегородила дорогу. И все эти люди, похоже, были очень рады встрече.

«О Норет! – воскликнула она про себя. – Ну зачем ты впутала меня во всю эту затею?»

Рядом остановился Венд:

– Может быть, я подержу вашу лошадь, госпожа, а вы сойдете и поговорите с ними?

– Я пойду с ней. Вы не могли бы подержать заодно и Графиню? – обратился Митт к Венду, заметив ее волнение.

– И мою тоже, – присоединился Навис, перекидывая поводья через голову своей кобылы.

Маевен была так благодарна им, что почти не почувствовала стыда из-за того, что ее страх оказался настолько заметным. Теперь она ощущала куда большую уверенность, направляясь навстречу бегущему к ней мужчине, – ведь с одной стороны, чуть позади нее, возвышался Митт, а с другой – бодро вышагивал Навис.

– Дочь Единого! – приветствовал ее запыхавшийся человек. – До нас дошло известие, что вы двинулись в путь сразу же после наступления Вершины лета. Просим у вас прощения за то, что мы расположились здесь, ожидая вашего появления, дабы попросить вас выслушать нас, но…

Тут к нему присоединились остальные. Они стояли, тяжело дыша, кивали, улыбались и пожирали ее глазами.

– Мы, все, кто здесь есть, десятники и штейгеры местных шахт, – объяснял мужик. – Я Танколь Кольсон, меня выбрали представителем от всех нас. Госпожа, не согласитесь ли вы побеседовать насчет нас с вашим кузеном лордом Кинтором? Мы уже совершенно не знаем, что делать, но определенно не хотим становиться беззаконными бунтовщиками, какими нас представляет его новая законотолковательница.

При этих словах люди, столпившиеся за его спиной, согласно забормотали.

– Все работают охотно и старательно! – доносилось до Маевен. – Земля здесь такая неплодородная! Летом еще ничего не продано, и поэтому он собирается платить лишь половину.

Чей-то срывающийся голос выкрикнул:

– Только в шахтах сейчас и можно заработать на жизнь!

Затем сквозь общий шум прорвался еще обрывок фразы:

– …А ведь у тебя семья, которую надо кормить!

Кто-то громко бубнил одни и те же слова:

– Это значит, лорду Кинтору придется продать своих лошадей, а мы этого вовсе не хотим.

Еще какой-то резкий голос несколько раз выкрикнул:

– Платят половину заработанного, а на зиму обещают вообще только четверть. Нас ждет настоящий голод, госпожа!

Тут подоспели отставшие. Люди окружили Маевен, и она уже почти не понимала, что они кричат, улавливая лишь отдельные фразы:

– Это все его новая законотолковательница! Заставьте его прогнать ее!

Или же:

– Мы простые шахтеры, госпожа, и не знаем, что делать!

Шахты, в тревоге думала она. Шахтеры. Девочка хорошо помнила Крединдейл своего времени и высящиеся вдоль побережья большие остроконечные горы отработанной породы, заросшие травой и деревьями, и развалины хозяйственных построек, и заваленные колодцы шахт дальше в холмах. Где-то был музей угольной шахты, но там Маевен не бывала. Зато она помнила слова тети Лисс о том, что в ее детские годы в Крединдейле всюду, куда ни глянь, были одни только угольные шахты. Значит, таким город стал достаточно давно. Но она понятия не имела, чего ожидают от нее все эти шумные люди.

– Успокойтесь! – крикнул Митт. – Неужели вы не понимаете, что невозможно разговаривать сразу со всеми!

Наступило небольшое затишье, которым поспешил воспользоваться Навис:

– Давайте назовем вещи своими именами. У вас возникла какая-то ссора с лордом Кинтором, и вы хотите, чтобы эта леди ее разрешила.

Со всех сторон раздались возгласы согласия. Митт наклонился к первому оратору:

– Послушайте, Танколь, раз вы представитель, то вам и излагать.

Избранный глашатай честно попытался, но выходило у него не очень: шахтер был явно не из тех, кто способен изъясняться коротко и ясно.

Маевен слушала его добрых четверть часа. Она была уже почти рада тому, что ее со всех сторон окружала плотная толпа, – хоть какая-то защита от холодного морского ветра. Правда, пристальное внимание людей невыносимой тяжестью ложилось ей на плечи.

В конце концов ей удалось понять, что ее, то есть Норет, кузен нанял новую законотолковательницу, которая сказала лорду, что он должен будет продать лошадей, поскольку в последнее время спрос на уголь заметно упал. В речи Танколя то и дело упоминались различные числа и доли – половины, четверти, трети, – так или иначе связанные с соотношением между выработкой и жалованьем шахтеров. Однако главным оказалось для Маевен то, что и Танколь, да и все прочие меньше всего хотели покинуть свой Крединдейл и последовать за Норет в качестве ее армии.

От этого ей стало намного легче. А еще ее охватила злость. Если даже обитатели родного города Норет не желали отправиться с ней, то ее миссию следовало считать невозможной. Но ведь представитель шахтеров говорил не только об этом. Митту и Навису, похоже, все было ясно. Девушка повернулась к ним:

– Не могли бы вы объяснить все это понятнее?

– Очень даже знакомая история. – Навис сурово нахмурился. – Одна из тех, о которых я рассчитывал навсегда позабыть, покинув Юг.

– Да-да, точно как там! – с жаром подхватил Митт. – Он говорит, что этот ваш Кинтор поставил закон себе на службу, чтобы тот помогал ему надувать шахтеров. Понимаете, Кинтор терпит убытки из-за того, что люди могут топить печи даровым торфом. А она – эта дама-законница – сказала ему, что для начала он может уполовинить заработок шахтеров летом, а позднее, зимой, еще немного сократить, ну, они же ничего не смогут с этим поделать. Если же станут жаловаться, это будет незаконно. Если станут собираться и решать, что делать, это будет тоже незаконно. Так как же им быть?

– Похоже, что они достаточно сообразительны, раз догадались обойти закон, устроив встречи на ярмарке Вершины лета и заодно сумев дождаться вас, – снова вступил Навис. – Но нельзя не задуматься над еще одним вопросом: сколько шахтерских жалований ваш кузен выплачивает своей новой законотолковательнице?

Маевен уже искренне радовалась, что не имеет никакого отношения к этому самому Кинтору. На всех взволнованных лицах она видела ввалившиеся глаза людей, которые никогда в жизни не наедались досыта. Судя по многочисленным лентам и вышивкам, все были одеты в лучшие праздничные наряды, но и они являли собой обноски, которые бережно хранили, тщательно чинили и чистили.

– А почему они не хотят, чтобы лорд продал лошадей? – спросила она.

– Прославленная порода, – пояснил Навис. – Все местные жители гордятся ими.

– Да. Вот он, свободный Север, – с горечью протянул Митт.

– Свободный для избранных, – так же горько ответил Танколь. – Ты, парень, дружинник Аберата, и даже не понимаешь, как тебе повезло.

Увидев, что Митт сердито озирается, явно подыскивая убийственный довод, Маевен сказала, почти не задумываясь:

– Но почему вы не бастуете?

И тут все, в том числе и Митт с Нависом, обернулись к ней с озадаченным видом. «Ой, что же я наделала! – подумала Маевен. – Ведь они же и слыхом не слыхивали о забастовках! И вообще никто даже и не представлял себе ничего подобного вплоть до появления промышленности. А когда же она появилась?» – лихорадочно соображала девочка. Она была далеко не уверена в этом, но, кажется, промышленность возникла в самом начале царствования Амила Великого. Да, конечно, так оно и было, ведь в учебнике истории написано, что Амил поощрял мануфактурное производство, особенно на Севере.

Но сейчас ей от этого нисколько не стало легче. Все ждали от нее объяснения загадочного слова. Маевен оказалась перед необходимостью пустить ход истории по кругу – ведь о забастовках ей было известно лишь то, что они случались; и не исключено, что они начались именно потому, что одним ветреным днем в Крединдейле она поведала о них толпе собравшихся шахтеров, потому что…

– Это означает, – сказала она, – что вы все откажетесь работать до тех пор, пока мой кузен не согласится заплатить вам справедливое жалованье.

– Но мы не можем этого сделать, – возразил Танколь. – Нас выгонят с работы.

– Ой, перестаньте! – воскликнула Маевен. – Вы нужны моему кузену, чтобы добывать уголь. Если вы все откажетесь работать, он не сможет уволить вас, так как в этом случае голодать придется и ему тоже.

– Но, – вмешалась одна из женщин, – почти то же самое говорит Младший Коль. А ведь это незаконно.

Они были такими медлительными, печальными и сомневающимися, что Маевен хотелось как следует встряхнуть каждого из них.

– Постарайтесь понять. Если кто-нибудь из вас заболеет и не сможет выйти на работу, это не будет незаконно, не так ли?

– Не будет. – Все дружно закивали.

– В таком случае вам всем придется заболеть в один день, – продолжала объяснять Маевен.

После этих слов воцарилась изумленная заинтересованная тишина. Ее нарушил Митт, метко указавший на то, что Маевен всегда считала самым слабым местом в любой забастовке.

– На Юге у них ничего не получилось бы, – засомневался он. – Граф просто-напросто послал бы дружинников, чтобы те повесили главарей. И не важно, заболеют они на самом деле или притворятся. Возможно, здесь, на Севере, ваш Кинтор так не поступит. Но он должен будет сделать хоть что-нибудь. Если он ничего не предпримет, всем придет конец – и ему, и им заодно. Получается, – добавил Митт, чуть помолчав, словно читал мысли Маевен, – замкнутый круг.

Да, так все и выходило. Теперь девочке захотелось встряхнуть еще и Митта.

– Но спрос на уголь возникнет и будет огромным, – возразила она. – Это может произойти в любой день… Вернее, в любой год, но не позднее чем через пять лет. Я это точно знаю. Появятся машины…

Митт недоверчиво нахмурился:

– Вы хотите сказать – что-то вроде «Алковых железок»?

Маевен понятия не имела, о чем он говорит, и потому, пропустив его слова мимо ушей, продолжала убеждать всех остальных:

– Это правда. Я знаю это доподлинно. Скажите Кинтору, что если он будет платить вам то, что положено, и немного подождет, то его будут умолять продать уголь, будут покупать все, что вы сможете добыть, и требовать еще и еще!

Девочка услышала в толпе испуганный и недоверчивый ропот:

– С нею говорит Единый. Может, она и на самом деле знает.

Зато Танколь, который, несмотря на пристрастие к многословию, был, несомненно, весьма практичным человеком, тут же обратился к ней:

– Госпожа, может быть, вам стоило бы спуститься в долину и лично сказать это Кинтору?

– Это ничего не даст. Он не станет меня слушать, – объяснила Маевен. «Могу поспорить, что он не стал бы слушать и настоящую Норет. Великий Единый, до чего же все это трудно!» – А сейчас, мне кажется, вам нужно сделать вот что: дождаться осени, когда снова начнут покупать уголь и вы будете по-настоящему необходимы Кинтору, тогда и начать бастовать. И вы все скажете, что заболели, а… а те, кто захочет, отправятся в Кернсбург и присоединятся к моей армии.

– После Урожая, – пробубнил кто-то в толпе. – Когда все будет собрано, мы сможем пойти.

Маевен чувствовала, как они мало-помалу начинают соглашаться с ней. От ощущения победы даже потеплело. Интересно, как это поможет улучшить впечатление? И набрать армию? И вообще, убить несколько зайцев одним выстрелом…

Навис прервал поток ее радостных мыслей.

– После Урожая? – холодно уточнил он. – А могу ли я спросить, Норет: что вы намерены делать на протяжении оставшихся до него трех месяцев?

Неужели, чтобы добраться до Кернсбурга, нужно меньше времени? Проклятье!

– Я буду очень занята, – ответила Маевен.

Бровь Нависа взлетела вверх, изобразив знак вопроса. Но совершенно неожиданно на помощь Маевен пришел Танколь:

– А ты что думал, дружинник? Дел у нее будет выше головы. Всем известно, что ей придется сначала отыскать дары Адона и только потом отправляться в Кернсбург.

Навис вскинул уже обе брови:

– Прошу простить мое невежество. Ты сказал – дары Адона?

Танколь и еще несколько человек понимающе улыбнулись Маевен.

– Он южанин, да? – Танколь не спрашивал, а констатировал, ни к кому особенно не обращаясь. – И ничего не знает. Но нам-то всем хорошо известно, что они могут достаться только настоящей королеве, и с ними самые крепкие доказательства ее права сделаются еще крепче. Прекрасно, госпожа. Вы указали нам путь. Мы будем работать все лето и потом заболеем от недоедания, а те из нас, кто особо отличится против Кинтора, направятся в Кернсбург. Ну, люди, что вы на это скажете? Хороший план?

К немалому изумлению Маевен, народ разразился одобрительными возгласами. Навис, вероятно, был ошеломлен еще больше, но сохранил хладнокровие, даже когда ликующая толпа внезапно разделила путников. Он крепко, до боли, схватил Маевен за руку, когда той уже казалось, что ее вот-вот унесет прочь от него и Митта, и громко прокричал, перекрыв все другие голоса:

– Армия будет собираться в Кернсбурге! Если сможете, приносите с собой оружие и продовольствие. А пока что окажите услугу леди Норет: снабдите ее провизией на дорогу.

Маевен подумала, что последние слова были совсем ни к чему. Ведь эти люди совершенно нищие. Но тем не менее, когда Навис и Митт вытащили ее на свободное место, она увидела, что толпа уменьшилась почти наполовину: многие бросились смотреть, чем из богатств своих птичников и хлевов они смогут поделиться.

Тем временем Морил сердито вцепился в поводья лошади Митта. Хестеван, покинувший свое обычное место на козлах, пытался отвести мула в сторону, держа его под уздцы.

– Проклятый мерин пытался искусать мула, – с величайшим раздражением сообщил Венд, держа обеими руками лошадей Нависа и Маевен. – Скажите мальчику, чтобы он приструнил свою скотину.

Венд не любит Митта, подумала Маевен. Неужели в этой экспедиции никто никого не любит?

– Норет, примите мои поздравления, – произнес Навис, когда они немного удалились от Крединдейла. Позади них тащилась, поскрипывая на кочках и проседая под тяжестью провианта, повозка Хестевана. – Скажите мне не тая: вы намерены призывать людей в свою армию в каждой долине, которую мы посетим?

Маевен ожидала этого вопроса, боялась его и уже пыталась заранее найти ответ, пока Митт и Навис копались в принесенных жителями головках сыра, торбах овса и множестве тощих кур, попарно связанных за ноги.

– Не уверена, – задумчиво произнесла она. – Крединдейл – особое место. Теперь все знают, что я создаю армию; это известие быстро разойдется повсюду.

– Я восхищаюсь вашей верой, – отозвался Навис. – Значит, мы…

– А я восхищаюсь тем искусством, с которым вы сумели запастись продовольствием, – поспешно перебила его Маевен, чтобы не дать ему сказать то, что он, вне всяких сомнений, собирался сказать дальше.

– Не думайте об этом. Я был офицером в Холанде, когда вы еще на свет не появились, – серьезно произнес Навис. – Но, – глубокомысленно добавил он, – только за последний год, проведенный в Аденмауте, я по-настоящему научился делать десять дел одновременно.

Только Маевен решила, что ей удалось отвлечь собеседника от опасной темы, как Навис неумолимо вернулся к ней:

– Однако я желал обсудить не это. Насколько я понимаю, согласно вашему плану нам предстоит потратить ближайшие месяцы на поиски каких-то вещей, обладание которыми должно подкрепить ваше право на престол. Так вот, мне очень хотелось бы знать, что это за дары Адона?

Маевен постаралась сдержать вздох. Конечно, этот человек вряд ли стал бы герцогом Кернсбургским, если его так легко можно сбить с толку. Беда в том, что она знала об этих самых дарах не больше, чем Навис.

– Думаю, – ответила она, – лучше всего спросить об этом Хестевана. О таких вещах менестрели всегда знают больше всех на свете.

– Так и сделаю, – согласился Навис. – Но вы понимаете, что никто из графов не станет благосклонно следить за вашими скитаниями по зеленым дорогам? Трех месяцев им хватит с лихвой, чтобы разобраться со всеми вашими претензиями на корону.

Разумеется, он прав. Хмм, может, разыграть набожность и сказать, что Единый поможет ей? Нет, таким ответом она только насмешит Нависа. Поэтому девушка сделала единственное, что ей пришло в голову: изобразила загадочную улыбку человека, который знает больше прочих, – по крайней мере, Маевен надеялась, что улыбка получилась именно такой, – а потом попросила Нависа еще раз рассказать, как он попал на Север.

Оказалось, Навис совершил полное приключений путешествие, удирая от какой-то опасности, грозившей ему в Холанде. При этом о причинах бегства он упоминал только вскользь, будто речь шла о сущей ерунде, а не о спасении жизни. Девочке так и не удалось разобраться, что это была за опасность. А вот с Миттом беглец-южанин повстречался на Святых островах.

– Кажется, у юноши какие-то особые отношения с Бессмертными. Но это уже выходит за пределы моего понимания, – между делом заметил Навис.

Он настолько легко перешел на другую тему, что Маевен стало грустно. Фальшивая Норет хорошо понимала, что легкость эта объясняется обыкновенным безразличием. Похоже, Навису на самом деле все равно, чем она намерена заниматься в ближайшие три месяца. Такой человек не стал бы присоединяться к экспедиции, не имея какой-то глубоко личной причины. Маевен подозревала, что и он, и Митт покинут ее, как только ее намерения перестанут совпадать с их планами.

– Не тревожьтесь. – Навис будто прочел ее мысли. – Я обещал вашей тете, что позабочусь о вас. И постараюсь сделать так, чтобы у вас все было в порядке.

Эта фраза удивила Маевен до крайности. Даже когда отряд остановился на ночлег, удивление еще не прошло.

Тропа завела путников в сердце горной гряды. Следуя узкими лощинами, они вышли на перекресток зеленых дорог, и скоро перед ними раскинулся просторный кочковатый луг, окаймленный множеством путеводных камней. Здесь, в окружении массивных валунов, они и разбили лагерь. С первого взгляда можно было понять, что место использовалось для стоянок давно и часто. Посередине находился самый настоящий очаг, сложенный из крупных камней. Недалеко обнаружили на удивление чистое отхожее место, а в холмах оказались специально вырытые для ночлега землянки.

Морил извлек из повозки мешок угля, один из подарков шахтеров, и принялся разжигать костер.

– Ну и где мы сейчас? – спросил Митт.

На вопрос ответил Венд, но обращался он при этом к Маевен, как будто парень был всего-навсего слугой и не заслуживал особого внимания:

– Это Тропа Орила, госпожа.

«Тропа Орила! – повторила про себя Маевен. – Но я же проезжала это место на поезде. И там был город!»

– Вот северный перекресток, – продолжал объяснения Венд, указывая на разные путеводные камни. – Эта дорога ведет в Аберат, а эта – в центральные районы и заканчивается в Ханнарте. Направляясь на юго-восток, вы можете попасть в Ансдейл, Ловиат, Гардейл и дальше, но, насколько я понимаю, госпожа, отсюда мы направимся по дороге, которая ведет прямо на юг, в Водяную Гору.

Маевен всмотрелась в серьезное лицо Венда. «Почему он не может хоть немного расслабиться?» – с раздражением подумала она.

– Я еще не решила. Куда мы направимся, сообщу утром, – произнесла она.

Ужинали свежим хлебом, творогом и маринованными вишнями. Митт был в восторге от вишен. На Юге ему не доводилось пробовать ничего подобного, а вот Навис взял одну ягоду и тут же выплюнул ее в костер.

– Судя по всему, этим летом в Крединдейле был большой урожай вишни, – заметил он. – Лучше бы они оставили это добро для птиц. Хестеван, расскажите нам о дарах Адона.

Хестеван, сидевший с другой стороны костра, вскинул голову:

– На Севере о них знает каждый.

– Но не я, – ответил Навис. – И не Митт.

Митт швырнул в огонь горсть вишневых косточек:

– Нет уж, Навис, говорите за себя. Я-то слышал, что они входили в приданое, которое Маналиабрид принесла Адону. Это меч, кубок и кольцо. Кольцо хранится в Аберате, в собрании старинных вещей графини.

– А кубок – в часовне Единого в гардейлской законоведческой школе, – добавил Морил. – Я видел его там, когда приезжал навестить сестру.

– Меч находится в Росистом доле, – сообщил Венд. – Он был хорошо спрятан, но я его нашел.

– И они должны как-то указать на истинную королеву? – спросил Навис, снова обращаясь к Хестевану. – Танколь, похоже, думал именно так, а он показался мне вполне здравомыслящим человеком, достойным доверия.

Хестеван медленно окинул взглядом всех сидевших у костра. Ни дать ни взять, подумала Маевен, учитель, который только-только собрался начать урок и вдруг узнал, что его ученики знают все ответы. Менестрель при первой же встрече показался ей похожим на учителя, на доктора Ловиата, преподавателя физики у них в школе, – прямо копия! И говорил он так же веско и непререкаемо, как доктор Ловиат.

– Об этих дарах ходят самые разные слухи. Лично я не видел ни одного из них, и ни одна из легенд, насколько мне известно, пока что не получила подтверждения.

Митт явно был невысокого мнения об уме Хестевана. Он сунул руку в горшок и извлек полную горсть вишен.

– Алк как-то сказал мне, что кольцо всегда точно подойдет по размеру человеку соответствующего происхождения. Он говорил, что оно в самый раз графине, а ему не подходит, потому что род графини идет от Адона. Хотя, если подумать, колечко-то совсем маленькое. А видели бы вы лапищу Алка!

– И все же это не доказано. – Хестеван нахмурился. – Менестрели обязаны вещать только правду. Мне больше нечего добавить.

Морил растерянно оглянулся.

– Да, но ведь и мы можем пересказать то, что болтают люди, – предложил он. – Например, будто только у истинного наследника Адона хватит сил обнажить этот меч.

– Мне больше нечего добавить, – повторил Хестеван.

Маевен попыталась разрядить обстановку, задав еще один вопрос:

– Не могли бы вы разъяснить одну вещь, которую я пока так и не поняла? Был ли Адон Бессмертным?

Это не сработало. Хестеван уставился на Маевен точно так же, как в тот раз, когда она потребовала, чтобы он вышел из своего мечтательного состояния. И, лишь немного помолчав, выдавил с видимой неохотой:

– Я так не думаю, хотя с Бессмертными он имел кровную связь. Вы же знаете, что Адон умирал дважды.

«Вот еще одна пара, в которой никак не наладятся отношения, – сказала себе Маевен. – Хестеван и я». Испытывая сильнейшее раздражение, она отошла подальше и уселась на вершине пригорка. Отсюда открывался вид на самые высокие горные пики, освещенные последними закатными лучами. Небо все еще отливало серебром. По контрасту с ярко пылавшим лагерным костром все вокруг казалось особенно темным. Что с ней происходит? С какой стати ей переживать из-за того, что эти люди плохо ладят друг с другом? Ведь она всего лишь мошенница и самозванка, способная заставить историю пойти с нынешнего дня по кругу.

И похоже, дело идет как раз к этому. Сегодня она совершила поступок, который действительно скажется на ходе истории. Потому Маевен хотела, чтобы эта безумная затея Норет увенчалась успехом. Это должно быть возможно! Очень важно сделать все так, как надо. Не исключено, что, когда придет время, она не согласится смиренно передать власть Амилу Великому. Вот это на самом деле изменит историю – если только придумать, как это сделать.

– Ты очень мудро вела себя с этими шахтерами, – прозвучал в ее ушах глубокий, отдающийся эхом голос. – Мои советы не пропали даром.

Маевен подскочила и торопливо оглянулась. Насколько она могла разглядеть в сумерках, на сыром зеленом холме не было никого, кроме нее. В оранжевом свете костра девочка отчетливо видела Нависа, Хестевана и Венда. А еще теперь она хорошо знала их голоса и могла с уверенностью сказать, что этот не принадлежал ни одному из этой троицы. Морил все еще разговаривал хрипловатым дискантом, а у Митта – резкий громыхающий голос. Это наверняка тот же самый призрак. Конечно, призраки не могут причинить вред человеку, но Маевен все равно очень не нравились голубоватые сгустки тумана, собиравшиеся между холмами. Она встала с самым независимым видом и пошла обратно к костру.

– Теперь ты должна раздобыть дары Адона, – продолжал голос; можно было подумать, что он раздавался прямо в ее голове.

Маевен прибавила шагу, но голос все так же звучал в ухе, заставляя все ее тело отвечать невольной дрожью, как это бывает, когда мимо проходит тяжелый поезд:

– Разыщи дары Адона. Они докажут твое право и дадут цель твоим последователям. А еще ваши поиски обязательно напугают графов.

Это был тот самый план, который обдумывала Маевен. Может, этот голос – часть ее? Если так, то дело плохо.

– Я подумаю над этим, – бросила она вслух и побежала к костру.

Все сидевшие у огня, похоже, собирались укладываться спать. Правда, не было видно Морила, а ведь именно в нем она сейчас так нуждалась. Ей требовалось еще немного волшебства его квиддеры. В какой-то миг ей показалось, что из-за одного из пригорков справа донеслось пение волшебных струн. Маевен повернулась, так же бегом бросилась туда, взбежала по склону, миновала вершину, начала спускаться и чуть не налетела на Митта, который сидел точно в такой же позе, как и она несколько минут назад.

Парень издал хриплый возглас и высоко подскочил. Маевен тоже взвизгнула от неожиданности.

– Большое спасибо! – пробормотал Митт. – Как раз этого мне не хватало, чтобы считать день прекрасным во всех отношениях!

– Что-нибудь стряслось? – донесся от костра голос Нависа.

– Ничего, – откликнулся Митт. – Только болят стертые места. Уксус! – с ненавистью воскликнул парень. – Он заставил меня сидеть в уксусе. Возможно, без этого мне было бы хуже, но, поверьте, характер от этого не улучшается! А тут еще вы неожиданно сваливаетесь с горы прямо на голову. Что случилось? Мне кажется, вам сегодня нездоровится.

– Я искала Морила, – пояснила Маевен.

– Он ушел куда-то в ту сторону, – ответил Митт. Они вместе направились по лощине меж бесформенных темных холмов и валунов. – Немного похоже на улицу, – отметил Митт. – Не удивлюсь, если окажется, что здесь когда-то был город. А зачем вам понадобился Морил?

Прогулка немного успокоила Маевен. Наверно, поэтому она смогла гораздо легче, чем ожидала, произнести:

– Меня часто посещают видения. Со мной опять говорит призрак, а в прошлый раз Морил помог мне избавиться от него.

Митта ее слова по-настоящему ошарашили.

– То есть как это – призрак? Вчера вечером вы говорили, что с вами разговаривает отец. Или это другой голос?

«Караул! – воскликнула про себя Маевен. – Ну почему Венд так мало сказал мне?»

– Это… я очень сильно нервничаю, когда он это делает, – произнесла она вслух.

– К вам обращается Бессмертный. А что он сообщил?

Да как же Митт может так запросто рассуждать о таких вещах? И не важно, что все это происходит двести лет назад! Впрочем, она не забыла тех слов, которые услышала от Нависа. Парень, скорее всего, действительно знал, о чем говорил.

– Что я должна завладеть дарами Адона. – Ей захотелось спросить Митта, считает ли он, что этот голос на самом деле мог принадлежать Единому, но, судя по всему, Норет уже сама поведала ему об этом, так что задавать такие вопросы не стоило. Поэтому она спокойно сказала: – Если это Тропа Орила, то Аберат находится лишь немного севернее. Завтра я смогу пойти и забрать оттуда кольцо.

Митт рассмеялся, и его отрывистый смех показался девочке совсем невеселым.

– Для этого вам понадобится очень много везения! Скорее всего, вам перережут горло, как только вы там появитесь. Я знаю эту графиню.

– Но… – начала было Маевен и запнулась.

Она поняла, что, скорее всего, Митт и сейчас хорошо понимает, о чем говорит. За двести лет до ее рождения люди действительно перерезали друг другу глотки почем зря. В то время графы могли не бояться неприятностей из-за этого. Немного растерявшись, она сказала совсем не то, что намеревалась:

– Но мне нужно это кольцо. Что же делать?

– Я добуду его для вас. – Митт нисколько не сомневался, что именно к этому Норет ведет разговор, и все это должно быть просто, как детская игра. – Я видел это кольцо всего два дня назад, – объяснил он. – И точно знаю, где оно находится. Если отправлюсь туда прямо сейчас, то смогу в темноте проникнуть в замок и забрать его, и никто меня не заметит.

– Но ты же стер… ноги, – возразила Маевен. – И твоя лошадь тоже устала.

– Это послужит ей уроком, – беспечно отозвался Митт. – А мне совсем не так плохо, как можно подумать. Я просто решил пожаловаться.

Насчет того, что ему было не очень плохо, – вранье. «О-о-ох! Горелый Аммет!» – выругался он про себя, взгромоздившись на удивленного и не желающего никуда идти Графиню. Парень крепко стиснул зубы. Он видел взволнованное лицо Норет – бледный овал в сгущавшейся темноте. Девочка неотрывно смотрела на него с крохотного холма, к которому Митт подвел лошадь, чтобы было удобнее сесть в седло. Да, совершенно очевидно, она волновалась за него. Проезжая мимо еле различимого в ночи путеводного камня, указывавшего дорогу на Аберат, он подумал, что ей необходимо избавиться от этой привычки так переживать за всех. Иначе она лишится головы, так и не успев возложить на нее корону.

Зеленая дорога, как, вероятно, все подобные пути, оказалась прямой и гладкой; по ней было удивительно легко ехать в темноте. Бессмертные хорошо поработали, если, конечно, эти дороги создали именно они. Митт с большой радостью обнаружил, что за время, проведенное в казармах и дворцах, не утратил умения находить путь в темноте, которое приобрел еще юнгой на рыбацком судне. У него это работало примерно так же, как у летучих мышей, если, конечно, то, что Митт о них слышал, правда: что-то вроде шестого чувства. Каждый раз, доезжая до очередного поворота, он ощущал поток воздуха от мощных скалистых утесов, и сразу понимал, куда повернуть, даже если не мог различить бледно-серую полосу дороги. Справедливости ради нужно отметить, что упрямый мерин, когда не пытался упираться, угадывал дорогу не хуже своего седока.

Поначалу мерзкая скотина устроила самый настоящий бунт. Однако после упорной борьбы с всадником на протяжении доброй мили – Графиня мотал головой, резко останавливался, притворялся, будто захромал, а Митт в свою очередь осыпал его самыми ужасными проклятиями – мерин, к его немалому удивлению, вдруг уступил и побежал вперед довольно резвой рысью.

Митт, чтобы не думать о тех, мягко говоря, неприятностях, которые могли ожидать его, если он попадется в замке, решил разобраться, почему ему вдруг захотелось добыть это кольцо для Норет.

Возможно, оно и принадлежало Адону, но, невзирая на то, что говорил Алк, Митт был уверен – почти уверен: это самое обыкновенное кольцо.

Северяне вольны верить во все эти сказочки, если им так этого хочется, но Митта вырастил практичный скептик Хобин, изготавливающий оружие для холандцев, и потому парень с детства усвоил: единственная сила, которая может быть вложена в кусок металла, – это мастерство ремесленника.

Именно так. Однако кольцо существовало. Но верил ли он сам в то, что Единый желал, чтобы Норет завладела им?

На этом этапе рассуждений Митт столкнулся с новыми трудностями. С Единым, о котором северяне столько говорили, он никогда не встречался. Или все же встречался? Митт прищурился навстречу легкому ночному ветерку, вспомнив о находке золотой статуи и о мощном глубоком голосе, воскликнувшем: «Здесь!» Это прокричала, конечно же, не Норет.

Ладно, оставим вопрос открытым. Но с какой стати величайший из Бессмертных будет так тревожиться о каком-то кольце?

Конечно, с тем же успехом можно было сказать, что о нем тревожился и сам Митт. Если он возьмет это кольцо, графиня получит неопровержимое доказательство того, что юноша не стал ее наемным убийцей. Может быть… Однако ясно одно: он отправился в эту опасную ночную поездку лишь потому, что Норет решила – ей нужно это кольцо. Один взгляд на ее возбужденное веснушчатое лицо – и сразу хочется что-нибудь сделать для нее. «Вот ты и делаешь», – говорил себе Митт. – «А потом останется положиться на Нависа, чтобы тот вытащил нас всех из неприятностей», – добавил он, поравнявшись с путеводным камнем неподалеку от Аберата.

Графиня отлично понимал, куда они попали, и с готовностью трусил по наезженной дороге к городу. Митт почти посочувствовал лошади, направляя ее в лесок, заканчивавшийся возле первых пригородных полей. Там он, к величайшему разочарованию Графини, привязал его к дереву. Мерин очень громко выразил свои чувства, и на его голос откликнулись несколько лошадей из городских конюшен.

– Заткнись! – рявкнул Митт. – Веди себя тихо – или я сам искусаю тебя до крови!

Он повернулся и рванул через поля к утесу, на котором располагался замок. Еще с минуту его преследовало укоризненное ржание лошади, а затем Графиня умолк, испустив, правда, душераздирающий вздох. Митт явственно расслышал его, хотя успел отбежать довольно далеко, усмехнулся и помчался дальше. Ноги болели оттого, что он столько времени провел в седле, и размять их было очень кстати, невзирая даже на боль в растертых местах. Парень решил, что, наверно, ему следует сказать спасибо ванне из уксуса, а без нее он вообще не смог бы двигаться. Остановился Митт лишь после того, как перед ним открылось море. Сверху оно казалось вздымавшейся до самого неба колоссальной стеной. Здесь ему и пришла идея поговорить с Бессмертным, которого он на самом деле знал.

– Алхаммитт, Старина Аммет. Ты слышишь меня? Я буду тебе крайне обязан, если ты и Либби Бражка согласитесь присмотреть за мной, пока я хожу по замку. Если меня там поймают, то у многих будут большие неприятности.

Слабо мерцавшее море никак не ответило на это, но когда Митт двинулся дальше, поспешно пробежав по вершине утеса к тому месту, где дети постоянно перелезали через ограду, он чувствовал себя гораздо лучше. Юноша подтянулся, бесшумно перебросил свое тело через стену и оказался под навесом, где громоздились машины Алка. Это вышло настолько легко, что Митт не сразу поверил в происходящее.

И дальше все шло так же. Скользя среди зданий замка от одного хорошо знакомого ему места к другому, Митт никого не повстречал и не услышал ни звука, помимо слабого похрустывания под собственными ногами, когда пересекал усыпанный щебенкой двор перед библиотекой. Лишь далеко от него, в нескольких верхних окнах, светились тусклые огоньки.

Если бы не это, можно было бы подумать, что замок пуст. Это напомнило ему о тех временах в Холанде, когда он пробирался в разные странные места, передавая тайные сообщения. И действительно, все происходило совсем так же, как и тогда. Парень провел в этих стенах много времени, но домом Абератский замок ему так и не стал. Таким же чужим он был и сейчас, с сожалением подумал Митт, пробираясь на цыпочках по темному сводчатому коридору, в конце которого располагалась лестница в библиотеку.

Поднявшись по ступеням, он протянул руку, наткнулся на дверь и моментально нашарил ручку. Мягко, осторожно Митт повернул тяжелое кольцо. На него повеяло затхлостью, сухим деревом и старыми книгами. Слишком темно. Придется искать стеклянный ящик с перстнем по памяти и на ощупь. Но в любом случае нужно разбить стекло, и кто-нибудь может услышать звон. Поэтому юноша закрыл за собой дверь, проделав это с такой же осторожностью, с какой открывал ее. И шагнул в комнату. Кра-а-а-ак!

– Горелый Аммет, – чуть слышно пробормотал Митт. – Как это я забыл, что эти поганые половицы такие скрипучие!

Что-то металлически клацнуло, и его ослепил внезапно вспыхнувший свет.

Митт даже не испытал отчаяния – просто понял, что погиб. Он попался. Рано или поздно это должно было с ним случиться. И теперь оставалось лишь стоять и моргать, ожидая, пока глаза привыкнут к свету, и пытаясь угадать, кто же устроил засаду: одна графиня или вместе с нею был и Керил.

Свет падал из потайного фонаря на том самом столике со стеклянным ларем, откуда Митт намеревался извлечь кольцо. Скосив глаза, парень разглядел омерзительную до тошноты рожу Адона на портрете, который все так же стоял на мольберте, а рядом с портретом в большом кресле темного дерева виднелась огромная фигура Алка. Тот часто моргал – то ли его тоже ослепил свет, то ли просто спросонок. Скорее всего, он дремал, потому что, прежде чем заговорить, Алк сладко зевнул:

– Я же предупреждал: не делай глупости, не поговорив со мной. Ты закрыл дверь?

Митт кивнул.

– Тогда подойди поближе, – спокойно произнес Алк, но прозвучало это как самый настоящий приказ.

Митт повиновался, все так же молча. Казалось, он прошел несколько миль по яростно скрипящему полу, пока не застыл перед креслом графа. Тот протянул огромную ручищу и аккуратно прикрыл железную створку фонаря, так что почти все помещение библиотеки снова заполнили бесформенные тени.

– Теперь встань вот тут, – распорядился Алк, подняв в указующем жесте могучую левую руку.

Ощущая смутное сожаление, Митт отодвинулся от стола и встал на краю светового пятна около мольберта. Алк был один, но от этого не легче. Юноша очень хорошо знал: супруг графини, несмотря на свои размеры, быстр и силен. И предусмотрителен – он поставил Митта так, что тот не имел никакой возможности добраться до двери, минуя его.

– Я решил немного почитать этой ночью, – сообщил Алк и еще раз зевнул во весь рот. – По крайней мере, так я сказал своей жене. Я имел с ней небольшую беседу, какую собирался провести, когда встретился с тобой в прошлый раз, и остался не очень-то доволен тем, что она была вынуждена рассказать. Если уж говорить прямо, как только Керил отправился домой, мы изрядно поскандалили, чего с нами до сих пор не бывало. – Он, моргая, взглянул на Митта и казался при этом мрачным и сонным, каким парень его никогда не видел. – Что ты думаешь на этот счет? Ведь причиной скандала послужил именно ты.

Митт несколько раз кашлянул, пытаясь изгнать комок, который накрепко заткнул ему горло.

– Ну, мне очень жаль…

– Рад это слышать, – пробурчал Алк. – Впрочем, я иного и не ожидал. И еще мне подумалось, что на твоем месте я приложил бы все силы, чтобы вырваться из капкана, в который меня засадили. Или я не прав?

Митт снова откашлялся, и все равно его голос прозвучал хрипло и отчаянно:

– Я не стану никого убивать!

– Очень на это надеюсь! – веско произнес Алк. – Но я рад, что ты сам это сказал. Что собой представляет эта Норет?

– Вся в веснушках, – ответил Митт. – Полна жизни. Сначала я принял ее за мальчика. Она в порядке. И соображает куда лучше, чем можно было бы ожидать, с учетом всего, что мне наговорили.

– Значит, куда лучше? – переспросил Алк. – И на что же тогда она надеется, отправившись по Королевскому пути и взяв тебя в спутники? Это не кажется мне очень уж разумным поступком. В стране немало аристократов, и не только Керил и моя графиня мечтают остановить эту поездку.

– Мы знаем. Если так рассуждать, этот поступок действительно может показаться безумным. – Митт почувствовал, что будет защищать Норет, и не важно, нормальная она или ненормальная. – Она беспокоится о людях, и у нее есть прекрасные идеи. Народ пойдет за ней. И у нее есть право на корону.

– Что касается права, – отозвался Алк, – то оно есть у очень многих. Девчонка утверждает, что, в отличие, скажем, от тебя, происходит от Адона и его второй жены Маналиабрид, верно? Я перечитал все связанное с проблемой престолонаследия.

Ручища взметнулась в воздух, указывая туда, где на застекленном столике стоял полузакрытый фонарь. Там высилась куча книг; некоторые были раскрыты, из других торчали закладки. Одной из закладок послужил рожок для обуви, а другой – шестидюймовый гвоздь. До чего же это похоже на Алка! При иных обстоятельствах Митт, конечно же, не сдержал бы улыбки.

– Мои познания в законах немного заржавели за прошедшие годы, – объяснил Алк. Митт не был уверен, что этим словам следует верить. – Однако я выяснил, что даже у Адона не было бесспорных прав на королевский титул. Но он завладел короной, и из этого мы будем исходить. Теперь что касается этой самой Маналиабрид. Если она была той, кем себя называла, то права укрепляются. А она называла себя Бессмертной, дочерью Кеннорет и правнучкой Единого. Ладно, поскольку в ее происхождении, кажется, никто не сомневался, согласимся, что так оно и было. Идем дальше. У них с Адоном родилось двое детей – сын и дочь. И эти двое или принесли величайшее разочарование родителям, или сами не были достаточно уверены в своих правах, поскольку ни один из них не сделал ни малейшего усилия, чтобы принять власть. Сын, Алмет, забрал королевский камень, но лишь для того, чтобы удалиться с ним на Юг и управлять маленьким поместьем где-то около Уэйволда, – теперь от того места даже воспоминаний не осталось. Что касается дочери, Танабрид, то она удовольствовалась тем, что вышла замуж и поселилась в Крединдейле. Потом последовали многочисленные женитьбы и замужества, и в результате Крединдейл обзавелся родственными отношениями с половиной аристократов Севера. Митт, я говорю это для того, чтобы стало ясно: все эти права, в общем-то, чушь. Права ее кузена Кинтора были бы даже более обоснованными, да и у моей графини или этого кукольного мальчугана из Водяной Горы тоже есть кое-какие права.

Митт почувствовал, что у него закружилась голова. Последнее, чего он мог ожидать, отправляясь в сегодняшнюю вылазку, – это встречи с Алком и его лекции по генеалогии правителей страны. Оставалось только предположить, что Алк пытался заставить его почувствовать себя дураком и отказаться от всей этой затеи. Так что, вероятнее всего, графиня не сказала ему о Хильди и Йинене.

– Да, но…

– Ты хочешь сказать, что, по словам этой девицы, ее отцом был Единый, – бесцеремонно перебил его Алк. Митт и сам точно не знал, что хотел сказать, но не стал возражать. – Теперь мы подошли к самой трудной части вопроса. – Изобретатель откинулся на спинку кресла, которая пугающе заскрипела. – Даже король Хэрн не заходил дальше утверждений, что Единый является его дедом. Впрочем, он обычно называл его предком, вероятно в том самом смысле, в каком мы все называем его своим прародителем. – Алк слегка склонил голову, уткнувшись подбородком в то, что утром было белейшим, идеально отутюженным батистовым воротничком, а теперь превратилось в грязную тряпку. – Мне доводилось видеть Единого, – сообщил он, несказанно удивив Митта. – Пару раз. Но о таких вещах всем и каждому не станешь рассказывать. Если с тобой когда-нибудь случалось что-то подобное, ты должен понять, почему я это скрываю. И… как бы получше выразиться… Будто ты внезапно вошел в тень или тень вошла в тебя. Что-то в этом роде.

Рука Алка поднялась и проплыла перед узкой щелью, остававшейся между створками потайного фонаря, а огромный, сходный по форме с рукой сгусток темноты пронесся по полу, накрыв собой Митта и уставленные рядами книг стены позади него. Парень даже содрогнулся.

– Понятно? – спросил Алк. – Он там, но не в телесной форме, хотя я могу быть не прав. А матери Норет, которая могла бы заявить, что я не прав, нет в живых. Не так ли?

Если бы что-то подобное выдал граф Керил, Митт, скорее всего, не обратил бы на это внимания. А вот в устах Алка это значило немало.

– Но ведь Единый беседует с ней, – возразил он. – Мне кажется, я сам слышал его. И это ее пугает.

– Я не сомневаюсь в твоих словах, – сказал Алк. – Вот тут-то и кроется вся загвоздка. Если Единый как-то заинтересован во всем этом, то нам, смертным, лучше вести себя очень осмотрительно. Никому не по силам преградить путь Бессмертному, так что даже не пытайся. Мне бы очень хотелось, чтобы моя графиня тоже поняла это. А вот Керил – один из новых людей, рационалистов, и Бессмертные для него всего лишь древние религиозные предрассудки. А она прислушивается к его словам.

Он вытянул обе ручищи, положил ладони на высокую стопку книг и задумчиво нахмурился.

Немного выждав, Митт решился нарушить тишину:

– Вы ожидали, что… что я вернусь? – Его голос все еще звучал раздражающе хрипло.

– Ну, в некотором роде. Это был один из вероятных вариантов, – ответил Алк. – Я пришел сюда, решив, что ты, выбирая из возможных для тебя шагов, можешь примкнуть к Норет и поддержать ее требования. Я понял, что не ошибся, когда твоя кляча принялась ржать в лугах. Ее вопли и разбудили меня. Вероятно, они разбудили и половину местных мертвецов. Норет отправилась на поиски даров Адона, ведь так?

Сердце Митта оборвалось. Он почувствовал, как ноги у него начали подгибаться. Алк это заметил. Вряд ли хоть что-то могло укрыться от его внимания.

– Я так и думал. Вы оба знаете, что у нее нет никаких реальных прав на корону. Ты пришел сюда, чтобы выкрасть это кольцо, верно?

Сделав неимоверное усилие, Митт сумел чуть слышно прохрипеть:

– Да.

– И я думаю, ты никогда не верил всерьез, что оно может указать на принадлежность человека к тому самому роду! – Алк лишь чуть заметно улыбнулся, но на лице его так и заплясали пятна света и тени. Он покачал головой. – Хотел бы я знать, каким образом тот, кто изготовил это кольцо, сумел сделать его таким, какое оно есть. Я и так и этак пытался понять, как кольцо изменяет размер, но не раскрыл секрет. Моя графиня может надеть его на любой из своих пальцев, в том числе и на большой, и оно каждый раз приходится впору. Я заставил Гредина примерить его, но оно свалилось с его пальца. Так что я нисколько не сомневаюсь, что перстень подойдет твоей Норет, и не важно, какие у нее пальцы.

– Тонкие.

Парень с тоской взглянул на ларь, где вокруг кольца играли отблески света, которые нагретый фонарь отбрасывал на стекло. Казалось, кольцо находится под водой. Оно, как всегда, выглядело очень большим, таким, что, пожалуй, могло бы налезть даже на один из толстенных пальцев Алка. Если оно не свалится с руки Норет, это будет настоящее чудо.

– Но это, пожалуй, самый дурацкий способ разрешить твои проблемы, – продолжал Алк. – А я знаю, Митт, что у тебя серьезные трудности. Стоит тебе взять это кольцо или сделать какой-то другой ошибочный шаг, и моя графиня тут же схватит тебя. Или это сделает Керил. И что-то мне подсказывает, что они не захотят дать тебе возможность прожить долгую и счастливую жизнь. Хотя, вероятно, тебе придется провести остаток дней в качестве их наемного убийцы. Моя графиня ни за что не признается ни в том ни в другом, но третьего исхода просто не может быть.

Митт кивнул. Он пришел к тому же самому выводу. Парень попытался представить, как Алк выпытывает сведения у графини, но не смог. Это оказалось так же сложно, как и представить одну из машин Алка бегающей по дому.

– И единственный путь избежать этой участи, – продолжал Алк, – оставаться полностью в рамках закона и не дать им повода арестовать тебя. Если ты пойдешь на это, то я останусь на твоей стороне. Ты согласен пообещать мне, что не станешь убивать, или красть, или совершать какие-нибудь подобные нехорошие поступки?

Конечно же, Алк не понимал всего до конца. Очевидно, графиня ничего не сказала Алку о Хильди и Йинене.

– А что мне остается? – пробормотал парень, все еще надеясь как-то отвертеться.

– О-хо-хо, – вздохнул Алк. – Я предложил выбор: пообещать.

– Мне бы этого не хотелось, – напрямик заявил Митт. – Кто знает, как сложатся обстоятельства?

– Вот ведь упрямец! – рассердился Алк. – Я пытаюсь втолковать тебе, что пока ты не сделал ничего противозаконного. Просто уехал навестить Нависа Хаддсона. И вернулся переговорить со мной.

– Я пришел украсть вот это кольцо, – уперся Митт, глядя на мерцающий ореол под стеклом.

– Но об этом не знает никто, кроме меня. К тому же ты этого не сделаешь, – возразил Алк. – Независимо от того, чем они тебе угрожали, я сумею защитить тебя – в том случае, если ты дашь мне обещание, которое я хочу услышать.

Независимо от того, чем они угрожали? Может, Алк все же знает о Хильди и Йинене? Митт пристально всмотрелся в широкое смуглое лицо Алка. Однако на нем нельзя было ничего прочесть.

– И что вы можете сделать против Керила? – не скрывая горечи, поинтересовался он.

– Заставить его соблюдать закон, – ответил Алк. – Я просто не понимаю! Похоже, весь мир уже успел забыть о том, что я некогда был законотолкователем! А перед законом все равны, и граф, и рыбак. Так ты согласен дать мне это обещание?

– Я… – Митт не был уверен, что посмеет это сделать.

– Постараюсь еще облегчить твою задачу, – немного подождав, промолвил Алк. – Ты пришел сюда не для того, чтобы украсть это кольцо. Ты пришел, чтобы попросить меня отдать его тебе.

– Что? – К великому удивлению Митта, в библиотеке вдруг стало светлее, да и само помещение, казалось, сделалось более просторным и не таким мрачным. – Вы не сможете, – выдавил парень, напрягая все силы для того, чтобы сдержать смех. – Она обязательно заметит.

– Я уже давно сделал копию кольца, – объяснил Алк, – и пытался заставить ее так же изменять размер. Но не смог добиться этого. Это самое обычное кольцо. Однако на вид его не отличить от настоящего. Так что ты теперь скажешь?

– Обещаю, – выпалил Митт. – Вы меня просто не узнаете – настолько я буду законопослушным.

– Не очень-то я на это надеюсь… – обычным добродушным тоном отозвался Алк. Он чуть заметно улыбнулся, взял маленький ключ, торчавший вместо закладки в одной из книг, и встал, чтобы переставить фонарь и отпереть стеклянную крышку. Тусклый луч света прорезал сумрак комнаты, зато половину библиотеки огромная тень Алка погрузила в кромешную тьму. – Не забудь, – произнес Алк, поворачивая ключ, – что все эти события каким-то образом связаны с Единым, и постарайся помнить про обещание, которое ты мне только что дал.

Митт взглянул на огромную угольно-черную тень и снова вздрогнул:

– Я все время буду помнить об этом.

Алк приподнял стеклянную крышку, достал кольцо и поднес его поближе к фонарю. Оно оказалось массивным, из чистого золота, и его единственным украшением служила широкая печатка, вырезанная из какого-то красного камня, с изображением изможденного профиля Адона. Алк покрутил кольцо в огромных и все же невероятно ловких пальцах.

– Легче всего сберечь кольцо, надев его на палец, – пробормотал он. – Дай-ка сюда руку.

Митт подчинился. Алк попытался надеть кольцо на безымянный палец правой руки, но оно уперлось в сустав.

– У меня на всех пальцах очень широкие суставы.

– В таком случае попробуй сам, – предложил бывший законовед.

Митт взял тяжелое кольцо и, все еще не до конца веря в то, что Алк позволял ему завладеть им, принялся примерять его на пальцы. Каждый раз кольцо налезало лишь до первого сустава. Его удалось насадить только на мизинец левой руки, и то с трудом.

– Что ж, по крайней мере, ты наверняка не потеряешь его, – констатировал Алк. – А теперь ступай и отнеси кольцо своей Норет. Но если она захочет, чтобы ты пошел против закона, откажи ей. Понимаешь? А я поддержу тебя, если придется туго.

– Спасибо вам, – ответил Митт, и эти простые слова шли из самого его сердца.

Он не слишком хорошо запомнил обратный путь. Ему пришлось снова перелезать через стену замка, что заставило его сосредоточиться: еще бы, ведь за стеной нужно пробираться по краю обрыва, под которым сонно шумело море. А после этого, по-видимому, наступила реакция на немыслимое напряжение событий этой ночи. В памяти осталось, как нашел привязанного к дереву Графиню, но засело это лишь потому, что скотина, как обычно, попыталась укусить его. А еще помнилось, как ехал вверх по склону, отыскивая начало зеленой дороги, ибо это также потребовало полной концентрации. Но как только конь вышел на дорогу к Тропе Орила, на которой не было ни одной развилки, Митт, по-видимому, заснул в седле. Казалось, что он видел сон о том, как Алк дал ему кольцо Адона. «Конечно, это не могло быть ничем иным, кроме сна, – решил он, очнувшись ярдов за сто от лагеря, – потому что было просто немыслимо, чтобы Алк сделал нечто подобное». Но почему он проснулся? Сначала парень подумал, что в этом виновен Графиня, который, почувствовав близость цели, перешел с неровного шага на тряскую рысь. Но нет, дело оказалось в другом: просто с его левой рукой случилось нечто плохое. «Плохое» – слишком мягкое слово. У него возникло ощущение, что его мизинец зажат в огромных тисках Алка – у того их было множество. И кто-то продолжал закручивать рукоять. В пальце пульсировала боль. Митт явственно ощущал, как мизинец опухает. Он выпустил поводья и попытался снять кольцо. Оно даже не сдвинулось с места. Горелый Аммет! Ему, наверно, легче будет отрезать палец, чем снять кольцо! Здесь не обойтись без света! Караул! Что-то нужно делать! Он спрыгнул с коня и помчался туда, где, судя по его ощущениям, должен располагаться лагерь.

Маевен вскочила. Она так и не уснула по-настоящему. Девочка лежала, прислушиваясь и надеясь, что Митт не попадет в беду, оказавшись рядом с графиней, которая ему так не нравится. Она услышала неровные спотыкающиеся шаги, хриплые негромкие проклятия, а затем знакомый голос воскликнул уже громко:

– Ну и где же этот горелый лагерь? Не могли же они все уйти и бросить меня!

Маевен побежала на голос. Там действительно оказался Митт – длинноногий, взъерошенный, чуть ли не обезумевший с виду, он мчался к самому южному путеводному камню, то и дело хватаясь правой рукой за левую, очевидно больную, руку.

– Что случилось?

Митт метнулся к Маевен, остановился перед ней и снова схватился за палец.

– Я раздобыл для вас кольцо. Эта горелая штука застряла на моем пальце! Похоже, что мне придется таскать ее до конца моих дней!

Маевен сжала его руку и сразу же нащупала кольцо. Крохотный обруч на пухлом и горячем, как свежесваренная сосиска, пальце.

– О великие боги! – воскликнула она и потянула кольцо. Митт взвизгнул. Перстень-печатка по-настоящему застрял на распухшем пальце. – Ты что, не мог придумать ничего лучше, чем надевать кольцо, которое слишком мало для тебя?

– А откуда я мог знать? У меня никогда в жизни не было колец!

– Ну и что! Все равно должен был сообразитъ! В старину люди отличались сообразительностью!

Но ведь сейчас и есть старина, а вот он не очень сообразителен.

– Впрочем, не важно.

Оба резко наклонились к руке Митта, чуть не столкнувшись головами. Они были близки к панике.

– Мне придется всю жизнь таскать на себе эту штуку, – жалобно захныкал Митт.

– Полижи палец. Капля слюны иногда делает чудеса, – посоветовала Маевен. – Или намыль. – В ее вьюке с багажом никакого мыла не оказалось. Но мыло наверняка изобрели к этому времени! Или нет? Пока что никто не обращал внимания на то, что они все кошмарно грязные. – Или вода… Хорошо было бы подержать твой палец в холодной воде.

– У меня есть немного мыла! – воскликнул неожиданно оказавшийся поблизости Морил. – Принести?

– Да, и какой-нибудь свет, – добавила Маевен.

Мальчик умчался. А Митт поднес палец ко рту и принялся старательно лизать его. Маевен помогла ему размазать слюну по распухшему пальцу. Затем она потянула кольцо. Митт тянул на себя руку. Но и совместными усилиями им не удалось и на волос сдвинуть кольцо с места к тому времени, когда снова прибежал Морил с куском мыла и зажженным фонарем с повозки. При свете казалось, что у Морила одновременно и презрительный, и испуганный вид.

– Вот это – кольцо Адона? – спросил он.

– Угу, – отозвался Митт, намыливавший палец с таким усердием, будто от этого зависела вся его жизнь.

– Оно подходит только людям с королевской кровью, – ехидно напомнил Морил.

– Знаю! – прорычал в ответ Митт. – Я надел его лишь для того, чтобы не потерять, ты, маленький, глупый…

– Спокойней, спокойней, – умиротворяюще заметил Навис, вынырнувший из темноты с кожаным ведром, из которого выплескивалась вода.

– О нет! – простонал Митт. – Прогоните его! Он захочет сварить мой палец или устроить еще что-нибудь в этом роде!

– Это всего лишь холодная вода, – успокоил его Навис. – Опусти руку в ведро.

– Да, это должно снять отек, – согласился Венд, который, широко зевая, возник из-за спины Нависа.

Митт погрузил руку в воду. Потом вынул, намылил палец, подергал кольцо, вздохнул и все повторил. А потом еще четыре раза.

– Все кончится тем, что я нагрею эту воду до кипения, – проворчал он.

Когда он опустил руку в воду в шестой раз, появился заспанный Хестеван. Он раздирал пальцами всклокоченную бороду и хотел выяснить, из-за чего возник переполох. К тому времени Маевен стало совершенно ясно, что ей не удастся сохранить похищение кольца в секрете, как она намеревалась. Ее спутники не могли бы больше узнать о происшедшем, даже если бы она залезла на близлежащий холм и прокричала оттуда все это. Когда Митт в седьмой раз вынул руку из ведра, Венд устало проговорил:

– Знаешь что, дай-ка я попробую.

Он ухватил костлявое запястье Митта одной рукой, а другой взялся за кольцо. И потянул.

– Ай! – воскликнул Митт. – Хоть руку-то мне оставь!

Но перстень уже соскользнул. Все молча смотрели, как Венд поднес его к фонарю, – ярко блеснула красная каменная печатка, – а затем передал Маевен.

Девочка почувствовала, как на ее лице, усыпанном невидимыми в темноте – она очень на это надеялась – веснушками, выступили капли пота.

– Это кольцо Адона, – сказала она, решив чистосердечно во всем признаться, – которое Митт любезно… э-э-э… раздобыл для меня. Я намереваюсь собрать все дары Адона. Завтра мы отправимся в Гардейл.

– Как удачно, – прошептал Навис, обращаясь к Митту.

Но тот сосал больной палец и, не отрывая глаз, смотрел на Маевен. Они все уставились на нее.

Мнимая Норет поняла, что у нет ни малейшего шанса как-то отвлечь их внимание. Ей предстояло надеть это кольцо, сделать это немедленно, при свете фонаря, а оно ну никак не могло ей подойти. Оно было просто огромным. Пальцы Митта казались длинными и тонкими, но на самом деле каждый из них вдвое толще ее пальца. Если папа не ошибался, мама должна иметь какие-то родственные связи с Амилом Великим. Но даже если это и правда, Маевен очень опасалась, что капелька королевской крови уж слишком разбавлена за все эти столетия. Она глубоко вздохнула, набралась смелости и насадила широкий золотой перстень на большой палец правой руки – единственный, с которого кольцо не свалилось бы в первый же момент. И оно подошло. Все облегченно вздохнули.

– Я позабочусь о твоей мерзкой кляче, – сказал Навис Митту. – А ты должен хоть немного поспать.

Хотя они двигались напрямик через горы, для того, чтобы попасть в Гардейл, все же потребовалось несколько дней. За это время всех, кроме Митта, начало тошнить от маринованных вишен. А Митта тошнило от самого себя. Графиня настолько выбился из сил, что сделался покорным, так что парень неспешно трусил в хвосте отряда, скользя отсутствующим взглядом по окрестным пейзажам. Он видел облака, сползавшие вниз по склонам, ручьи, опоясывавшие, подобно серым шарфам, остроконечные черные горные пики, за которыми вырастали другие горы. Он смотрел, как низвергались водопады, а ниже проблескивали нагие громады утесов, угадывался тощий мох, сухой кустарник… Нетрудно было заметить, что зеленая дорога плавно взбирается все выше и выше, проводя путников через самую высокогорную центральную часть Севера.

Юноша согласен был признать, что все это очень красиво и величественно, хотя лично его горный ландшафт ничуть не привлекал. Горы раздражали своей резкостью, в отличие от морского горизонта. А еще пугало их безлюдье. Во время одной из остановок Навис отметил, что на всем пути им не попалось ни единой живой души.

– Насколько я понимаю, все сидят дома и празднуют Вершину лета, – предположил он. – Поэтому мы не могли бы найти лучшего времени, чтобы путешествовать втайне.

– Хорошо, – глупо брякнул в ответ Митт: он не мог думать ни о чем другом, кроме обещания, данного Алку.

Всю дорогу его мысли против воли возвращались к тем словам. Это сильно тревожило его. Казалось бы, как легко спрятаться от ответственности: мол, я слово дал. Болван! Достаточно сказать себе, что не будешь совершать неверных поступков, и очень скоро ты не станешь делать вообще ничего. А это означает крах всех планов. Обещание давило на него так же крепко, как то злосчастное кольцо на палец. И это пугало. Куда ни кинь, всюду клин. Его положение, похоже, стало еще хуже, чем после разговора с Керилом и графиней.

Маевен то и дело потирала печатку красного камня. Это уже вошло у нее в привычку. Голос велел ей добыть это кольцо, и она его добыла. Но почему-то это достижение заставило ее тревожиться еще сильнее, чем прежде. Она испытывала то же самое щемящее ощущение, как еще недавно при случайных встречах с Вендом. Девочка безотчетно старалась никогда не удаляться от своих спутников настолько, чтобы они не могли ее слышать. Маевен подозревала, что стоит ей оказаться в одиночестве, как она вновь услышит голос, а эта мысль путалась с чрезвычайно противным подозрением: голос – порождение ее собственного разума, с которым, возможно, что-то произошло, когда ее зашвырнуло на двести лет назад. Даже предположить, что твое воображение играет с тобой дурные штуки, было унизительно.

Она с удовольствием обсудила бы это с Миттом или Морилом. Но Митт или ехал с хмурым видом в стороне от всех, или отпускал шутки, по которым чувствовалось, что он не испытывал ни малейшего желания разговаривать. Морил же по большей части сидел в повозке, играя на различных инструментах упражнения и отрывки мелодий. Когда он все-таки появлялся из-под тента, то устраивался на козлах и брал в руки вожжи, а Хестеван перебирался на задок повозки, садился на край и тоже упражнялся в музицировании. Сопровождаемый почти непрерывными музыкальными трелями, маленький отряд забирался все выше и выше к центральным пикам. То и дело приходилось нырять в тучи, обдававшие их пронизывающим сырым холодом. По ночам никому не удавалось как следует выспаться и отдохнуть.

Большую часть времени Маевен оставалась в обществе Нависа. Он ей все больше нравился: чрезвычайно деловитый и совершенно невозмутимый. Ее восхищало, что он каждый вечер обязательно начищал сбрую своей лошади и собственные сапоги. По утрам же старательно причесывался, чистил одежду, а после этого при любых обстоятельствах брился, даже когда приходилось пользоваться обжигающе-ледяной водой из горного ручья. К тому же Навис был очень умен. Однажды утром он порезался во время бритья и, вскрикнув, стал искать, чем бы остановить кровь, чтобы не дать ей запачкать кружевной воротник рубашки. Венд тут же разыскал где-то паутину и протянул ему комочек.

– Большое спасибо, – искренне сказал Навис.

И тут девочка заметила, что, прикладывая паутину к порезу на подбородке, он, прищурившись, бросил быстрый взгляд на гладкий подбородок Венда. На его лице не дрогнул ни единый мускул, но Маевен не составило труда понять: он задумался, почему Венд, не настолько уж юный, никогда не бреется и при этом у него не растет борода.

Маевен это тоже интересовало. Возможно, это одно из отличительных свойств Бессмертных. Но она слишком не любила Венда, чтобы обращаться к нему с вопросами.

В один из дней зеленую дорогу скрыли облака. Кругом все было белесым и влажным. Митт видел впереди скользящие серые тени. Влага оседала на его лице, и с кончика носа свисала крупная капля. При иных обстоятельствах он посмеялся бы над собой.

– Это отвратительно! – пробурчал он своему коню, не сомневаясь в том, что на сей раз Графиня с ним согласится.

Морил вылез из повозки и пошел рядом с лошадью Маевен. Она не стала упрекать его в том, что он задерживает их: в таком тумане все равно нельзя было ехать быстро. Через некоторое время девочка сама спешилась и присоединилась к певцу, ведя лошадь в поводу. Маевен удивилась и обрадовалась тому, с какой готовностью Морил вступил в беседу. Он рассказывал ей о том, что такое жизнь менестреля, и о том, как ему хотелось бы обработать старые песни, и о своих планах на будущее. А она старалась подбадривать его. Еще когда она смотрела во дворце на портрет юного менестреля, ей всегда казалось, что тот старается скрыть боль, и вот теперь, не отдавая себе отчета в том, что может таким образом изменить историю, старалась утешить его. Было бы прекрасно, если бы, вернувшись во дворец Таннорет, она обнаружила, что мальчик на портрете улыбается, а не скорбно взирает на мир.

Митт тащился сзади и честно пытался не вслушиваться в разговор. Тем более что тот скорее напоминал шушуканье. У парня даже возникла мысль протиснуться мимо этой парочки и выехать вперед, туда, где огромным серым пятном угадывалась в тумане повозка. Увы, дорога здесь проходила по узкому ущелью, с обеих сторон ее сдавливали влажные черные камни, а это означало, что ему придется проехать вплотную к собеседникам и дать Морилу и Маевен повод считать, что он подслушивает.

Парень мог различить бледный профиль Морила, когда тот рассказывал Норет об опасностях жизни на Юге, где менестрелям часто приходится переносить тайные послания. «Что-что, а уж внушать доверие Норет хорошо умеет, – почему-то с горечью подумал Митт. – Точно так же она сумела разговорить меня». И вот уже Морил выложил ей, как попал на Север в прошлом году, после того как убили его отца.

На этом месте голос юного певца дрогнул. Митт натянул поводья, заставив Графиню остановиться. Если бы он рассказывал Норет о своем отце, то предпочел бы делать это без свидетелей. Однако конь двинулся дальше, и Митт очень скоро опять нагнал собеседников. Морил как раз объяснял, что Хестеван вовсе не приходится ему родственником.

– Он приехал в Ханнарт, когда я уже был там. И я попросился с ним. Мы ушли тайком, ведь я знал, что Керил хотел меня там оставить.

Имени Керила оказалось достаточно, чтобы Митт снова сдержал Графиню. На сей раз парень решил слезть с коня – пешком все же будет медленнее. Он старался брести так, чтобы собеседники и лошадь впереди оставались тремя смутными тенями, а из беседы нельзя было ничего разобрать. Но шаги Митта оказались почти такими же широкими, как у мерина, и вскоре он вновь стал четко понимать каждое слово.

– Я сказал Хестевану, что последую за вами даже и в том случае, если он не захочет сделать то же самое, – говорил Морил. – Но он ответил, что должен ехать, потому что предстоят великие события, которые необходимо записать, и для этого нужен менестрель. Жаль, что он держится так отчужденно. Я не такой. Мне кажется, что примерно так все происходило, когда Осфамерон последовал за Адоном. Вы знаете, что Осфамерон был моим предком? Моя большая квиддера когда-то принадлежала ему.

Похоже, что после этой фразы Норет почему-то смутилась и попыталась сменить тему. Митт не мог не обратить на это внимания. Он снова немного выждал, прежде чем зашагать дальше. Ущелье расширилось, и туман, казалось, стал гуще. Путники миновали цепочку смутно различимых небольших озер, каждое из которых сквозь туман походило на лужицу слабо кипящего молока. Через три озерца Митт счел, что ему удалось достаточно отстать, но не тут-то было. Как ни старался он плестись, а все равно догнал Норет и Морила. Парень услышал голос певца, судя по всему завершавшего какую-то неприятную фразу. Ответ девушки прозвучал очень ясно:

– Когда Навис застрелил Дэппла, скорее всего, он ничего не знал про Олоба. Морил, постарайся рассуждать разумно.

– Знаю, – ответил мальчишка. – Я и не говорил, что это разумно. И все равно он сын графа Хадда, и я его за это ненавижу.

– Родителей не выбирают, – терпеливо возразила Маевен. – А уж Митт определенно не из благородных, и он не стрелял в вашу лошадь. Так что ты не можешь равнять его с Нависом.

– Да неужели? – огрызнулся Морил. – Я вообще ненавижу всех южан.

Некоторое время оба молчали. Митт неторопливо брел по мягкой траве по берегу молочного озера и уже подумал, что они оторвались от него, но тут опять заговорил менестрель:

– Я скажу вам, почему на самом деле не люблю Митта. Он все вышучивает. Даже самые серьезные вещи.

«Но я же ничего такого не делаю!» – с негодованием подумал Митт. И тут его осенило: Норет, может, и забыла, что он находится поблизости, но Морил-то наверняка помнит об этом!

– Так ведут себя многие южане, – продолжала защищать его девочка. – Однако это вовсе не означает, что они несерьезно относятся к жизни.

– Митт никогда не бывает серьезным, – надменно отрезал Морил. – Вспомните, как он шутил, когда свидетельствовал о находке статуи. Это так разозлило меня, что я нарушил свое правило. Я уже говорил вам, что поклялся не использовать могущество моей квиддеры. Ну а я-то знал, что все это очень важно, и вы правда получили знамение, указывавшее, что вас ждет Королевский путь. И поэтому, когда вы призвали народ следовать за вами, я не просто заиграл песню, а обратился к силе, чтобы люди поняли, насколько это значимо, и не смогли отправиться с вами, если только не стремились к этому всей душой.

Норет не стала указывать на то, что такая песня должна была пригасить порыв даже у тех, у кого он мог появиться, – напротив, она сказала:

– Ты правильно поступил.

Морил, скорее всего, так и не понял, что это из-за него они едут по зеленым дорогам лишь вшестером.

– Вам стоило бы повнимательнее понаблюдать за Миттом, – продолжал Морил. – Он пытается подлизаться к вам, как это делают все южане. К тому же он очень хитер. Может быть, северяне приставили его к вам как шпиона.

«Правильно! – воскликнул про себя Митт. – Так оно и есть». Ну а Морил об этом знает – теперь в этом нет никаких сомнений.

Но Норет не пожелала согласиться с этим обвинением:

– Ну подумай, Морил, это же просто смешно. Если ты намерен и дальше говорить подобные глупости, я не стану тебя слушать.

Митт подумал, что это очень мило с ее стороны, но все же ничуть не успокоился.

Туман поредел и превратился из ярко-белого в мутно-желтый, когда Навис впереди прокричал, что нашел хорошее место для привала. Все это время Митт твердил себе: пусть только этот змееныш скажет хотя бы еще одно слово! Выйдя из туманной завесы, он обнаружил, что все остальные уже расселись на мокрых камнях и достают хлеб, сыр и маринованные вишни. Ущелье с озерами здесь резко расширялось, образуя обширное луговое плато. Лошади бродили неподалеку, пощипывая траву, которая была почти не видна в золотистом тумане. Путники словно оказались на вершине облака. Впрочем, возможно, так оно и было.

Хлеб заплесневел. Выбрав съедобные куски, все быстро поели и принялись заново укладывать вьюки.

– Госпожа, мы находимся на высшей точке всех зеленых дорог, – сообщил Венд. – Дальше будем все время спускаться до самого Гардейла.

– Чудесно! – воскликнула Маевен. – Появится настоящая еда. Если мне придется съесть еще одну маринованную вишню, то я, наверно, разрыдаюсь. Кто знает – их можно как-нибудь приготовить?

– Я, кажется, знаю, – сказал Митт. – Их можно насадить на прутики и поджарить с сыром и кусочками бекона.

Путешественники уложили вещи. Морил взглянул на Маевен с таким видом, будто у них была общая тайна.

– Вот видите: как раз то, о чем я говорил. Подлизывается к вам.

Митт с ревом бросился на Морила:

– А ну возьми эти слова назад, маленький слизняк!

Морил резко повернулся, немного не дойдя до повозки. Несомненно, он был готов к тому, что должно было случиться. Квиддеру мальчик держал перед собой, словно щит.

– Что я должен взять назад? – холодно ответил он. – Разве ты не получил приказ подлизаться к ней?

В этих словах было слишком много правды, что еще сильнее разозлило Митта. Квиддера представляла собой хрупкий и ненадежный щит. Но за год, проведенный в Аберате, Митт хорошо усвоил, насколько ценным может быть такой красивый старый инструмент. Он знал, что свернуть Морилу шею было бы меньшим грехом, чем сломать квиддеру.

– Ты, поганый трусишка! – рявкнул он, протягивая руку, чтобы схватить юного менестреля.

Морил метнулся в сторону, пытаясь одновременно взять аккорд на квиддере. В тот же самый миг рука Митта задела струны. Квиддера загудела. Прозвучал глубокий звук, который, как ни странно, не стихал, а, напротив, нарастал, заполняя всю округу. Волосы на протянутой руке Митта встали дыбом. Конечно, он не имел ни малейшего понятия о том, что почувствовал Морил, но что-то менестрель точно почувствовал. На его белокожем лице явственно выразилось потрясение. Самому Митту показалось, будто он ударил не по хрупкому деревянному инструменту, а по копии квиддеры, сделанной из несокрушимого гранита.

А в следующее мгновение они оба очутились по плечи в стремительно несущейся холодной воде.

Остальные четверо путешественников кинулись к перепуганным насмерть животным. Венд и Хестеван вцепились в вожжи. Они вдвоем потащили мула и телегу через пенившуюся на отмели воду к изумрудно-зеленой полосе травы возле скал. Лошади оказались на более глубоком месте. Маевен мгновенно промокла до нитки, но, когда конь Митта тяжелым галопом пронесся мимо нее к берегу, она не растерялась и успела ухватить его поводья. А еще изловчилась поймать свою лошадь, прежде чем та последовала за Графиней. Навис мгновенно оказался рядом с ней; он заботливо вел свою кобылу через могучий поток, кативший по дну крупные камни, при этом успокаивая животное. Они с Маевен почти одновременно выбрались на сушу к гряде утесов, потом обернулись и уставились на стремнину, неожиданно возникшую там, где только что зеленела трава.

Перед ними простерлась река шириной в добрых полмили; она представляла собой один из тех хитрых, злобных потоков, в которых всегда на дне полно камней. Такие реки изобилуют коварными водоворотами и мчатся с невероятной скоростью – даже на ногах не устоишь. Митт и Морил барахтались очень далеко от берега. Маевен видела, как они метались взад-вперед и, невзирая ни на что, продолжали осыпать друг друга оскорблениями. Когда девочка выбралась на берег и оглянулась, Морил стоял в воде по плечи, а Митт по грудь. Ученик музыканта обеими руками держал квиддеру, поднимая ее как можно выше над головой. Пытаясь добраться до ближайшей скалы, он качнулся в сторону, подняв волну, которая чуть не захлестнула его, и едва не упал, ступив в невидимую под водой яму. Даже сквозь оглушительный шум воды Маевен могла уловить голос Митта, который яростно выкрикивал что-то в адрес Морила.

– Кто-нибудь, остановите их! – потребовала она.

Митт кинулся вслед за Морилом, сердито размахивая руками, оступился, попав в ту же самую яму, и скрылся под водой. Впрочем, он вынырнул почти сразу же, взметнув фонтан брызг и яростно вопя что-то нечленораздельное.

– Трудновато что-то предпринять, когда до них так далеко, – заметил Навис.

Морил тем временем добрался до скалы. Он аккуратно пристроил квиддеру на сухое место и, с трудом цепляясь пальцами, умудрился сам взобраться на камень. Издали мальчик казался бурым и тощим, как утонувшая ласка. Южанин все еще брел по прибывающей воде, и вокруг его шеи белел воротник из пены. Морил опустился на колени и что-то насмешливо кричал в его сторону.

Хестеван подошел к Навису.

– Если хотите прекратить все это, – сказал он, – то кому-то необходимо пробраться туда и забрать квиддеру. Этот инструмент обладает великой мощью. Нельзя было доверять ее Морилу.

Навис пожал плечами:

– Да что вы говорите! Я и предположить ничего подобного не мог. Но как, по-вашему, мы сможем забрать эту квиддеру? И как бы вас ни тревожил этот вопрос, не стоит недооценивать Митта. У меня есть основания считать, что он и сам может призвать могущественные силы.

Маевен подумала, что эти двое абсолютно бесчувственны, и оглянулась на Венда, молчаливо призывая его на помощь. Тот был бледен, подавлен и, совершенно очевидно, сильно испуган.

– Госпожа, тут все мы бессильны, – проговорил он в ответ на ее невысказанную мольбу. – Они вверили свои судьбы в руки Единого.

– Да неужели?! – недоверчиво воскликнула Маевен, беспомощно глядя на окруженную водой скалу. – Чепуха!

– И что, по-твоему, я заставил тебя сделать? – неожиданно спокойно сказал Митт, стоявший по шею в воде. – Валяй, выдумай что-нибудь похлеще. Ведь все это сотворила твоя горелая квиддера!

К его удивлению, Морил казался слегка пристыженным. Но на его лице, которое сделалось даже белее обычного, сохранилось упрямое выражение.

– Почти все то, что я хотел, – огрызнулся он. – А если ты попробуешь влезть на этот камень, я спихну тебя в воду!

– Ну и хороши мы будем, сидя орлами каждый на своем камне! – рявкнул на него Митт. – Мы угодили в эту реку вместе. Поэтому стоит подумать, что мы оба можем сделать, чтобы выбраться на сушу.

Морил обвел взглядом невероятную реку от берега до берега. А Митт уже успел осмотреться. Он отлично знал воду. Парень вырос на берегу, и от него не могло быть тайн ни у соленой, ни у пресной воды. Он понимал воду даже не умом, а сердцем. Вот только с этой рекой все обстояло не так. Сейчас Митт надеялся, что окружающий пейзаж приведет юного певца в чувство. Клочья тумана тут и там висели над бурлящими водами, частично закрывая вид, но все же можно было разглядеть крутые темные утесы, спускающиеся к реке с обеих сторон. Кое-где за уступы цеплялись тощие деревья, но и они росли настолько высоко, что с первого взгляда их можно было принять за кустарники. И кроме этих деревьев, вокруг не было ничего живого. Ни следа присутствия Нависа, Хестевана, Венда или лошадей и мула. Когда это дошло до Морила, на его лице отразилась неподдельная тревога.

Вот и замечательно. Митт уже стучал зубами, причем не только от холода, но и от страха. Как ни странно, этой реки он до ужаса боялся. Он уже видел ее однажды, когда оказался с Норет возле путеводного камня, перед тем как начать спуск к Аденмауту. Эта река имела точно такой же запах, вызывала то же самое чувство, а больше всего Митта пугало то, что она, судя по всему, не могла существовать в реальности.

– Послушай, – окликнул Митт менестреля, – я могу рассказать историю моей жизни, если от этого тебе станет легче. Я знаю, что ты ненавидишь нас, южан, – я слышал, как ты говорил об этом Норет, – но клянусь Амметом, у тебя нет никакого повода ненавидеть меня!

Морил опустился на четвереньки, высунулся за край камня и взглянул на него. Вообще-то, Митт втайне надеялся, что вредный парень поможет ему выбраться из воды, но Морил лишь кивнул:

– Да, я так и думал, что ты нас слышал. Я нарочно злил тебя.

Эта откровенность огорошила Митта так, что тот взвыл:

– Горелый Аммет! Что с тобой случилось? Ты умом повредился, не иначе! Ты ведешь себя так, будто за тобой охотится весь мир!

Его слова, похоже, отрезвили Морила. Он съежился и посмотрел на противника так, словно ему сделалось больно, но тут же перевел дух и снова обрел спокойствие.

– А ты ревнуешь, – неожиданно бросил он. – Я в этом уверен.

«Я ревную?» После этого слова Митту показалось, что все оставшееся тепло разом покинуло его тело. Он чувствовал себя таким же холодным, как вода, пытавшаяся сбить его с ног. Но спустя мгновение тепло вернулось десятикратно усиленным. Митт явственно ощутил, как вспыхнуло лицо, и даже удивился, что пена вокруг шеи не начала шипеть и испаряться. Парень поспешно сказал себе, что не имеет представления о том, почему какое-то одно слово может так сильно задеть его, но если какое-то из его собственных слов смогло так же больно задеть Морила, то почему же и с ним не могло случиться того же самого? У Морила действительно ум зашел за разум. А что касается его собственных чувств, то причин для них множество: веселое веснушчатое лицо Рита, их мужские разговоры наедине, а затем Норет, молодая леди в роскошном платье, донельзя взволнованная тем, что ей предстоит сделать. И вот перед ним уже девушка, которая пытается сплотить народ. Мысленно перечисляя все это, Митт вглядывался в сморщенное от напряжения и позеленевшее лицо Морила и видел, что путаница в мозгах менестреля во многом порождена теми же самыми причинами. Да, теми же самыми! Они оба чувствовали себя глубоко несчастными. И оба стремились повергнуть свою жизнь и судьбу к стопам одной и той же молодой леди. «Оба! – горько сказал себе Митт. – Что за горелая глупостъ!»

– Ладно! – крикнул он Морилу. – Пусть я ревную! Но ведь и ты тоже! Любой, у кого есть в голове мозги, сказал бы: юношеское увлечение, и все дела. И оно никуда не приведет ни тебя, ни меня!

Лицо Морила медленно порозовело. Он замигал:

– Я… я злился не только поэтому.

– Точно так же, как и я! – крикнул в ответ Митт. – Позволь мне вылезти из воды, и давай спокойно во всем разберемся.

К великому облегчению Митта, мальчишка после непродолжительного раздумья все же протянул свою тонкую мокрую руку, чтобы помочь ему выбраться. Крепко уцепившись за его запястье, Митт пытался окоченевшей левой рукой нащупать какие-нибудь зацепки в камне. То и дело оскальзываясь, он наконец с трудом выкарабкался на вершину валуна. Сапоги словно свинцом налились, а кожаная одежда, казалось, впитала в себя половину всей воды в реке. Когда Митт, с которого текло ручьями, задыхаясь, тяжело опустился на камень, Морил поспешно загородил собой квиддеру:

– Только не намочи ее!

Разумно. Если квиддера испортится, они останутся посреди этой реки навсегда. Митт отодвинулся к краю скалы, где вода могла стекать с него, не причиняя никакого вреда инструменту. Он сильно замерз, его бил озноб, но, к своему удивлению, парень скоро почувствовал, что воздух очень теплый. От его одежды почти сразу же повалил пар.

– Ладно, так что же тебя так задевает? – спросил он.

Морил опустил голову и принялся ковырять каменную крошку в трещине скалы.

– Я… Нет, я не думаю, что за мной охотится весь мир. Я знаю, что весь Юг хочет прикончить меня. Я… я в прошлом году убил их ужас сколько.

– Убил? Этой квиддерой? – удивился Митт.

Морил кивнул:

– Они тогда попытались вторгнуться на Север. Квиддера может двигать горы. Я закрыл перевал Фленн.

– В таком случае ты оказал Норет великую услугу. Причем заранее. Они не смогут добраться до нее сейчас, когда она не готова к встрече с ними, зато, если судить по тому, что я слышал, она сможет обрушиться на них, пройдя по горным тропам, когда захочет.

Он смотрел сверху вниз на опущенную голову Морила, на его мокрые волосы, сделавшиеся из рыжих каштановыми, и почти сочувствовал ему до тех пор, пока менестрель не заговорил снова:

– Ты ничего не понимаешь. Я не смею даже приблизиться к Водяной Горе – там полным-полно южан, – и я не уверен, что тебя и Нависа не послали, чтобы убить меня. Наверно, единственный человек, которому я могу доверять, – это Хестеван.

– Не пори чушь! – отозвался Митт. – Я слышал, как ты сказал Норет, какие вы друзья с Керилом. Вот это взбесило меня так, что дальше некуда.

– Да, но он считает меня ребенком, – пояснил Морил. – А ведь я сделал… сделал такую ужасную вещь, и мне позарез нужно было уйти и разобраться со всем этим самому.

– Ну а вместо этого ты стал разбираться со мной, – заметил Митт. – Если тебя это успокоит, могу, не покривив душой, сказать, что вовсе не считаю тебя ребенком. А сколько тебе лет?

– Будет тринадцать почти через два месяца, – произнес Морил с таким видом, словно выдавал постыдную тайну. – А тебе сколько?

– В Урожай исполнится пятнадцать, – ответил Митт.

– Я думал, ты гораздо старше! – удивленно воскликнул Морил. – Ты, наверно, вырос в каких-нибудь трущобах, да? У тебя такой одновременно и молодой, и старый вид, как у очень многих в Холанде и других тех местах. Но я-то думал, что ты, по крайней мере, не моложе моего брата.

– Там приходится начинать зарабатывать на жизнь, как только научишься стоять на ногах. Но, насколько я понимаю, это относится к нам обоим.

После такой откровенности Митту уже не пришлось взвешивать каждое свое слово. Он преспокойно сел на край скалы и, болтая ногами в мокрых сапогах над стремительно мчавшейся водой, принялся рассказывать Морилу о своей жизни в Холанде, о поездке на Север, а под конец о графине и Кериле. Тут Морил нахмурился.

– Керил мне нравится, – задумчиво и с сомнением произнес он. – Может быть, за всем этим кроется какой-то более глубокий план?

– Нет, – возразил Митт. – Всего лишь устранить Норет, прежде чем она сможет стать королевой.

Лицо Морила вдруг просветлело, как тогда, когда он разговаривал с Норет в тумане.

– Она должна стать королевой! Это очень похоже на старинные предания об Энблит и Танамориле. Я хочу помочь ей. Древние предания во все времена хранят правду!

– Ну-ну, ладно, – прервал его Митт. – Ты заставляешь меня чувствовать себя стариком. Я хотел сказать, что страна должна объединиться, потому что Север беден, как старая бочка, в которой нет ничего, кроме мышей, а Юг богат, вернее, был бы богат, если бы графы не забирали все себе. Норет хочет всех объединить, поэтому я – за нее. Очень простой политический расчет.

Морил рассмеялся:

– Значит, из-за политического расчета ты, как рыцарь из старинной легенды, отправился среди ночи, чтобы украсть для нее кольцо Адона?

– Ну, – смутился Митт, чувствуя, что к его щекам и ушам прилила кровь, – это, думаю, доказало, что я не собираюсь вонзить в нее нож, верно?

– Это вызвало у меня дикую ревность, – честно признался Морил. – Ты должен позволить мне украсть для нее чашу! Помимо всего прочего, у меня тоже политические расчеты. Она считает, что королеве следует взять менестрелей на жалованье, чтобы они жили на одном месте и сочиняли музыку гораздо лучше той, которая может получиться, когда разъезжаешь по всей стране на телеге. Это будет называться Королевской академией. По-моему, потрясающая затея.

– У нее и впрямь полно хороших идей, – согласился Митт. – Мне очень понравился тот выход, который она придумала для шахтеров. Ну ладно, в общем, мы оба на одной стороне. Лучше скажи: ты чувствуешь себя достаточно счастливым для того, чтобы попытаться придумать, как нам выбраться из этой реки?

Морил протянул руку и поднял лежавшую на камне квиддеру. Он держал ее очень осторожно, чтобы случайно не прикоснуться к инструменту мокрой одеждой.

– Ты можешь прочитать, что здесь написано?

Переднюю деку по обе стороны от струн украшала инкрустация перламутром в виде причудливых завитушек и разбросанных хитрым способом точек. Митт узнал древние письмена, но этим его знания исчерпывались.

– Только не я, – спокойно признался он. – Мне нужно полдня, чтобы прочесть даже самые обычные буквы.

– Я тоже не умею читать такие надписи, – ответил менестрель. – Но мне говорили, что в одной строчке написано: «Я пою для Осфамерона», а это мое имя, так же как и Танаморил, а во второй – «Мне открыты многие миры».

– И что это значит? – поинтересовался Митт. – Или ты хочешь сказать, что мы очутились в другом мире?

– Я… я не знаю, – вздохнул Морил. – Если держишь в руках квиддеру, то обязательно нужно быть честным. Она выполняет то, что пожелаешь, когда играешь на ней.

– Тогда давай попробуем разобраться, о чем мы оба думали, – предложил Митт, рассеянно глядя на бурлящую у края скалы воду. – Ты думал, что, мол, хоть бы этот южанин утонул, верно?

Морил смущенно покачал мокрой головой:

– Не совсем. Правда, может, о море подумал… Я думал, пусть этот южанин вернется туда, откуда взялся, а я ведь знал, что ты приплыл по морю…

– Кто тебе сказал? – перебил его Митт.

– Я слышал о тебе в Лаврете прошлой весной, – ответил Морил. – По всему Северу только и говорили что о южанине, который прибыл на Север по дороге ветров, охраняемый со всех сторон Бессмертными. В очень многих старинных песнях певцы называют море дорогой ветров.

– Не знал. Хотя в общем-то верное название.

– В Аденмауте мне сказали, что этот южанин – ты, – продолжал Морил, – и ты мне очень не понравился, потому что я угадывал в твоих мыслях что-то дурное.

Митт содрогнулся. Он почувствовал, что начинает опасаться проницательности Морила, не говоря уже о волшебной квиддере. Каким же опасным врагом мог бы оказаться юный менестрель, если бы они оба случайно не угодили в эту заваруху вместе!

– Мои чувства, должно быть, так и хлестали наружу, словно гной из прорвавшегося нарыва, – с сожалением сказал он. – Наверно, после стольких лет тайной преступной жизни я должен был лучше скрывать свои мысли и намерения. Ну да ладно. Значит, ты хотел вышвырнуть меня обратно в море?

– Но ты ударил по струнам вместе со мной, и мы оба оказались в этой реке. О чем же ты подумал в этот момент? – спросил Морил.

Митт встал и хмуро уставился на ленту пены, протянувшуюся от зазубренной скалы, торчавшей из воды неподалеку. Он был почти уверен, что не разозлился бы так на Морила, если бы сам не чувствовал себя в ловушке. А потом Морил задал тот самый вопрос, из-за которого он наконец-то взорвался: «Разве ты не получил приказ подлизаться к ней?»

Это вызвало в памяти Митта сразу две картины. На одной из них ему представилась графиня, которая сидела в кресле, словно кол проглотив, и объясняла, почему Митт не может не сделать то, чего хотел от него Керил. А на другой картине был Алк, развалившийся в том же самом кресле и поставивший все с ног на голову. Он заставил Митта с новой силой ощутить себя в ловушке из-за того, что все это дело может быть связано с Единым.

– Очень забавно, – протянул он, – но, возможно, я подумал о Едином. Во всяком случае, когда рука задела струны, мои мысли крутились где-то около его имени.

Морил резко вскинул голову, и в его глазах мелькнула тревога.

– Ты думал о Едином? Тогда мы, конечно же, оказались в реке Единого, какой она была до того, как он разделался с Канкредином. Хотелось бы надеяться, что Бессмертный не очень разгневан.

– Ты хочешь сказать, что мы перенеслись назад во времени? – вскинулся Митт. – Или, может быть, уже померли?

– Я думаю, что это больше похоже на… на то, как в сказаниях описывают место, где во плоти является Единый, – не скрывая сомнения в голосе, сказал Морил. – Это трудно объяснить, но другой мир, открытый квиддере, как раз и есть то самое место, где происходит все то, о чем мы знаем из преданий.

Митт снова всмотрелся в стремительный поток, омывавший их валун, и подумал, что ему редко доводилось видеть что-нибудь более реальное. Столь же реальной была и его липнувшая к телу одежда, от которой все так же валил пар. Ему пришло в голову, что Единый решил воспользоваться возможностью и ясно дать ему знать о своем существовании. Так, может, и опасения Алка не беспочвенны?

– Тогда чтобы вернуться, мы должны молить Единого о прощении и позволении возвратиться.

Морил кивнул; он казался таким же спокойным, каким Митт чувствовал себя.

– Я обращусь к нему, если ты считаешь, что это поможет. А ты приготовься ударить так же, как и в прошлый раз, когда я тебе кивну.

– Вообще-то, я не знаю, какую струну задел. А ведь если мы что-то сделаем не так, ничего не получится.

– Басовую, – твердо сказал Морил. – Вот эту. Она крайне опасна, и я не прикасался к ней, потому что не хотел убивать тебя или сделать еще что-нибудь очень плохое, но я слышал ее звук. Так что просто слегка дерни ее одним пальцем, когда я скажу.

Митт неуверенно вытянул указательный палец, опустился на колени и приготовился. Морил, похоже, все еще настраивался – все это было весьма непросто. Даже Митт ощущал мощь квиддеры. Инструмент глухо загудел под его слегка подрагивающим пальцем, и от этого он почувствовал еще больший страх перед инструментом.

Вот Морил сделал глубокий вдох и заговорил в том необычном молитвенном стиле, которым пользовался Хестеван, когда взывал к Бессмертным на празднике Вершины лета:

– О Великий прародитель, господин золотых уз, Нескованный и Бессмертный, внемли моей мольбе. Внемли и снизойди. Поток истории подхватил нас и унес и прервал наше странствие. Верни нас в наш мир из реки, созданной твоей волей. Митт и Морил смиреннейше молят тебя об этом именем Маналиабрид и именем Кеннорет, и сын Кленнена молит тебя отвратить твой гнев. – Он кивнул Митту и беззвучно добавил одними губами: – Пора.

Палец Митта дернул за самую толстую струну. Он понял, что уловил смысл слов Морила, и не смог удержаться, чтобы не присоединиться к этой молитве.

– Во имя Адона, и во имя Алхаммитта, и во имя его всепорождающей госпожи, – проговорил он и отдернул руку.

Остальное сделали пальцы Морила: вместо музыкального аккорда раздался мощный многоголосый гул.

Казалось, шум водяного потока многократно усилился, превратился в почти невыносимый рев такой силы, что от него заложило уши и туманилось в глазах. Оба почувствовали, что река теперь срывалась с утеса водопадом, гром которого постепенно сменил протяжный глубокий многозвучный аккорд… Вот он перешел в вибрирующий мягкий гул. И по мере того как звук ослабевал, река словно таяла. Вода сделалась спокойной, ее поверхность подернулась туманом. Золотисто-белая пелена затянула всю долину, и где-то с секунду по зеленому плато еще бесшумно струился полупрозрачный призрак реки. В то мгновение, когда Митт понял, что проступившая зелень – это трава, река исчезла. Она оставила в воздухе лишь чуть слышный отзвук того мощного аккорда, который, казалось, все длился и длился и проносился мимо, словно поток. Еще одно мгновение потребовалось Митту, чтобы понять: улетевший звук унес с собой всю реку, в том числе и воду из сапог. Даже одежда высохла! Та же метаморфоза произошла и с Морилом. Волосы юного певца снова сияли ярко-рыжим. И хотя мальчики были сухими, а плато заливал неяркий солнечный свет, воздух был настолько холодным, что оба снова задрожали.

Маевен показалось, что река исчезла так же внезапно, как и появилась, оставив Митта и Морила сидеть на вершине валуна совсем рядом с зеленой дорогой. Она не могла решить, что ей делать: то ли приветствовать их радостными криками, то ли подбежать и потрясти обоих за грудки. Девочка чуть не сошла с ума, пока наблюдала за ними. Они битый час сидели на скале посредине реки и о чем-то болтали. Маевен едва не охрипла, пытаясь докричаться до них. Навис стреножил лошадь Митта и присоединился к ее попыткам, но проклятые мальчишки, похоже, ничего не слышали. Впрочем, Хестеван и Венд раздражали ее ничуть не меньше.

Оба трясли головами и повторяли:

– Там, где они находятся, услышать нас невозможно.

Морил и Митт слезли со скалы и перешли через дорогу; вид у обоих был необычно смущенный.

– Так быстро? – ехидно заметил Навис. – Мы рассчитывали проторчать здесь всю ночь.

Митт попытался что-то объяснить, но его рассказ показался ему самому таким убогим и бестолковым, что он донельзя обрадовался, когда общее внимание переключилось на Хестевана. Тот схватил Морила за плечо и разразился обличительной тирадой.

– Сейчас не время и не место для таких фокусов, – начал он негромким проникновенным голосом. – Мы совершаем путешествие, которое должны довести до конца; у нас есть попутчики, с которыми необходимо считаться, а впереди предстоит выступление в Гардейле. – По мере того как он продолжал внушение, его голос постепенно набирал мощь. – Ты мог испортить свою квиддеру или – что было бы еще хуже! – потерять ее. Ты чуть не покалечил лошадей. Только чудом ты не утопил всех нас!

Все слушали этот монолог, испытывая чувство неловкости. Морил уставился на Хестевана с таким видом, будто никогда в жизни не слышал ничего подобного, и, судя по выражению лица, это была не просто выволочка, которую мастер устраивает своему ученику, но нечто большее. Маевен не могла не заметить, что Хестеван насмерть испугался внезапного появления реки. Может, он просто срывает на Мориле зло за свой страх. Но тут старик еще сильнее повысил голос:

– А теперь, живо, отдай мне квиддеру, и я запру ее в ящик до тех пор, пока ты не подрастешь и не наберешься достаточно ума, чтобы тебе можно было ее доверить.

Морил стиснул квиддеру и отступил назад:

– Нет. Вы не имеете никакого права…

– Я имею полное право! – перебил его Хестеван, возвысив голос так, как это под силу лишь певцам. Его слова гулко отдавались в близлежащих скалах. – Мой ученик решил позабавиться с могущественными силами, которые нельзя доверять такому сопляку! Да ты и понятия не имеешь о том, что это за квиддера!

– Еще как имею, – возразил Морил. Мальчик снова побелел как полотно, но не собирался сдаваться. – Она принадлежала моему отцу, а не вам. У вас нет никаких прав забирать ее.

Митт почувствовал, что должен вмешаться:

– Подождите. Ведь он не сделал с квиддерой ничего плохого.

Хестеван его будто и не слышал.

– Сейчас же дай мне квиддеру, – потребовал он и резко протянул вперед руку.

– Совершенно ни к чему… – снова попытался влезть Митт, но тут за дело взялся Навис.

Подойдя к менестрелям, он заговорил самым саркастическим тоном, на какой был способен:

– Может ли быть так, чтобы мастер позавидовал своему ученику? Конечно же нет! Или, может, все-таки да?

Хестеван повернул голову и прожег Нависа гневным взглядом. Венд тревожно посмотрел на Маевен:

– Госпожа!

Маевен чувствовала себя совершенно так же, как бывало в школе, когда ей доводилось видеть, как учитель отчитывает ее одноклассников. Хестеван был так похож на доктора Ловиата, что она не могла преодолеть это ощущение. И конечно, если учитель решает отчитать кого-то, никто из класса даже и помыслить не может о том, чтобы вмешаться. Взгляд Венда заставил ее вспомнить, что она вовсе не в школе. Маевен попыталась собраться с мыслями.

– Подождите, – обратилась девочка к Навису. – Э-э-э… Хестеван, я не уверена, что это будет правильно. Не далее как этим утром Морил объяснил мне, что договор об ученичестве у вас заключен с вашей дочерью Фенной, а не с ним. По его словам, он отправился с вами по своему собственному желанию. Разве таким образом он не становится вашим… э-э-э… коллегой, а не учеником?

– Вообще-то, да, – выдавил из себя Хестеван. Старик буквально кипел от негодования. – Но, учитывая его возраст и совершенный проступок, обычный закон вряд ли здесь применим.

Рассерженный, он так походил на доктора Ловиата, что Маевен пришлось сделать над собой немалое усилие, чтобы не кивнуть. Как уже не раз случалось в последнее время, она обнаружила, что, похоже, дело зашло слишком далеко для смиренного согласия со стариком.

– Я здесь главная, и заявляю, что на самом деле он не является вашим учеником. И потому я говорю, что вы не можете отобрать у него квиддеру, даже если Морил сделает что-нибудь… сотворит с ее помощью какое-нибудь безумство.

– Тут есть и моя вина, – вставил Митт, но его слова прозвучали очень уж некстати.

После того, что сказал ему Морил, он опасался даже смотреть на Норет. Хестеван вскинул голову и воинственно выпятил бороду в сторону Маевен.

«Вот и еще один обиженный! – воскликнула про себя Маевен. – И Митт тоже глядит зверем. Если ты предводительница, то все тебя ненавидят. И Морил тоже сейчас возненавидит».

– Морил, скажи, ты хотел при помощи квиддеры причинить вред Митту?

Любой другой мальчик начал бы протестовать и объяснять, что Митт вдвое больше, чем он. И потому на Маевен произвел огромное впечатление простой ответ юного менестреля:

– Да.

Она чувствовала себя чуть ли не чудовищем, но хорошо понимала, что, избрав твердую линию поведения, должна выдержать ее до конца.

– Раз так, то кому-то придется взять на себя ответственность за инструмент до тех пор, пока мы не доберемся до Гардейла. Морил, не будешь ли ты любезен передать свою квиддеру Венду?

Невозможно было понять, кто из троих – Морил, Венд или Хестеван – удивился сильнее. Старик отвернулся и полез в повозку, все так же воинственно выпячивая бороду. Морил в первый момент еще крепче прижал к себе квиддеру. А потом, бросив на Митта взгляд, исполненный какого-то непонятного остальным значения, протянул Венду красивый блестящий инструмент. Венд взял его столь почтительно, что могло показаться, будто квиддера сама скользнула ему в руки. Он перекинул потертый кожаный ремень через плечо и посмотрел на инструмент с таким видом, словно прижимал к груди ягненка, спасенного из-под снежного завала. Пальцы левой руки легли на струны, и выглядело это так, будто он ничего не мог с этим поделать.

– Ты позволишь? – спросил он, покосившись на Морила.

– Если сможешь, – ответил мальчик. – Сейчас я принесу футляр.

Правая рука Венда прошлась по струнам, будто погладила голову животного. Он сыграл лишь несколько аккордов и арпеджио, но и этого хватило, чтобы Венд предстал совершенно в ином облике. На его лице появилась слабая, зато искренняя улыбка, оно ожило, исполнилось энергией, которой там и в помине не было несколько минут назад. А еще он теперь отчего-то казался выше и сильнее. В первый раз за то время, что Маевен была с ним знакома, он выглядел счастливым и… опасным.

«Почему же он не мог быть таким с самого начала? – спросила себя девочка, забираясь на лошадь. – Зачем ему понадобилось делать вид, что он не Бессмертный, а такой же, как и все мы, простой человек?» Она попыталась встретиться взглядом с Миттом, чтобы узнать, что он думал об этом, но тот был настолько подавлен стыдом с того момента, как услышал от Морила слово «ревность», что поспешно отвернулся, едва почувствовал ее взгляд. Хестеван, занявший свое обычное место на козлах повозки, глянул на нее весьма неприязненно.

Количество обиженных росло! Девочка решила, что Навис был прав: Хестеван хотел получить квиддеру Морила. Когда же отряд тронулся в путь, она задумалась, почему старый менестрель вообще последовал за Норет, – очевидно ведь, что он ее очень не любит.

Передача квиддеры в другие руки удивительным образом сказалась и на Мориле. Если Венд шагал вперед и выглядел сильным и совершенно непохожим на себя прежнего, то Морил вел себя как мальчишка, которого освободили от уроков. Он вприпрыжку бежал рядом с Графиней, выкрикивая дерзкие и шутливые замечания Митту. Последний отвечал ему тем же, и они оба то и дело заливались веселым беспричинным смехом. Через некоторое время подростки решили ехать верхом по очереди. Когда же Графиня взбрыкивал, пытаясь сбросить незнакомого седока, смеху было еще больше.

Маевен одиноко ехала впереди, чувствуя себя покинутой и нелюбимой, слушая, как эти двое балагурили и смеялись в туманной дымке у нее за спиной. Наверно, владение такой вещью, как эта квиддера, – большая ответственность. Сквозь мысль упрямо пробивалось подозрение, что Морил и Митт дурачились из-за нее. «Меня заставили отправиться сюда и возглавить поход. И нечего разводить эту – как она называется? – паранойю».

И слово это как будто распахнуло некую дверь: в голове зазвучал знакомый глубокий голос, который, казалось, был порожден вновь начавшим сгущаться туманом.

– Ты правильно сделала, что не позволила певцу заполучить квиддеру.

Руки Маевен, сжимавшие поводья, вздрогнули. Она знала, что рано или поздно ей придется остаться в одиночестве и голос поймает ее. Мог ли это на самом деле быть Единый? Он говорил исключительно то, что ей хотелось слышать. Как-то уж очень это подозрительно! Но после того как ей пришлось увидеть внезапно возникшую из ничего могучую реку, у девушки появились иные мысли. Она чувствовала, что Единый может сказать ей что-нибудь совершенно неожиданное, что-нибудь такое, чего ей вовсе не хотелось бы знать. Нет, это, наверно, был некий призрак, порожденный ее собственным сознанием во время путешествия по зеленым дорогам.

– Тебе понадобится квиддера и мальчишка-менестрель, который будет на ней играть, – продолжал голос, – когда ты прибудешь на место и начнешь разыскивать корону.

Маевен очень не хотелось отвечать, но она все же уточнила:

– А как насчет чаши и меча?

– Южанин сумеет украсть для тебя и то и другое, – успокоил ее голос.

– Да ну? Неужели? Так же, как и кольцо? – спросила Маевен.

– Именно, – заявил голос. – Ты должна следовать моим советам, в противном случае не сможешь разыскать корону. И ни за что не расставайся с мальчишкой-певцом!

– Ладно. – Маевен натянула поводья и заставила лошадь убавить шаг, чтобы Навис и Венд смогли догнать ее. – Ладно. А теперь вам пора исчезнуть, ведь так?

Почти сразу же она услышала позади голос Нависа, выяснявшего у Венда, далеко ли еще до Гардейла. Тот отвечал, что ехать придется не меньше одного полного дня. Маевен заняла место рядом с Нависом и надеялась, что голос не заговорит с ней снова.

Туман становился все более плотным. Ближе к сумеркам путники сделали привал на одной из просторных холмистых полян. Возможно, здесь когда-то было поселение. Неподалеку от дороги нашлось сложенное из камней и спрятанное от ветра кострище, где Морил при помощи все того же угля развел веселый костерок. Маевен напомнила Митту о его идее приготовления маринованных вишен. Тот никак не мог заставить себя держаться как обычно. Как-то неестественно и развязно двигаясь и разговаривая, он извлек из повозки тонкие шампуры. Продолжая отворачиваться от Маевен, юноша принялся насаживать на них вишни, куски сыра и вяленого мяса, а потом пристроил все это над огнем. Напряжение ужасно угнетало.

При этом Митт пытался быть вежливым. Он поспешил согласиться с Норет, что неплохо было бы добавить к ужину тушеной чечевицы, но, впрочем, тут же постарался сгладить впечатление от излишней вежливости и снова принялся грубить. Митт и сам понимал, что ведет себя нелепо. При свете костра ему было хорошо видно расстроенное и озадаченное выражение на густо усыпанном веснушками лице Норет. Парень чувствовал, что она пыталась угадать, каким образом умудрилась оскорбить его, и, конечно, у него не было никакой возможности сказать ей об истинной причине, заставившей его вести себя таким образом.

«Не важно, в Гардейле я снова увижу Хильди», – успокаивал он себя. Почему-то он был уверен, что после этого все сразу наладится.

Пока чечевичная каша в горшке булькала, пузырилась и густела, Маевен попыталась отключиться от раздумий о Митте и решить, что же нужно будет сделать в Гардейле. Произнести речь? Да, она сказала Навису, что ее армия соберется сама, но ведь этот разговор состоялся на побережье. Теперь же они зашли далеко вглубь страны, где народу мало что известно о Норет. А главное – она понятия не имела, чего ей ожидать. Ей довелось съездить в свое время в Гардейл с тетей Лисс на экскурсию. Но ее мучило предчувствие, что никакой пользы от этой экскурсии ей сейчас ждать не стоит, и если она попытается вспомнить те впечатления, то они только собьют ее с толку.

Все расселись у костра, ожидая ужина. Венд вежливо спросил у Морила разрешения и снова заиграл на квиддере. Среди скал зазвучали ритмичные мелодии давно минувших дней. И отчего-то у всех исправилось настроение. Путники с большим аппетитом съели густую чечевицу и продымленные шашлыки Митта. Когда же с едой было покончено, Хестеван, ко всеобщему удовольствию, принялся рассказывать предания глубокой старины. В большинстве своем эти истории дошли и до того времени, в котором жила Маевен, но ей всего лишь довелось читать их в книгах. Это было совсем не то, что сидеть у костра и слушать, как Хестеван очень серьезно вещает с таким видом, будто все события древности происходили на самом деле. От этого истории внезапно ожили, сделавшись совершенно реальными. Маевен почти каждый раз вспоминала, чем должна закончиться очередная легенда, и все равно удивлялась, будто слышала все это впервые.

Вот что значит быть хорошим менестрелем, а ведь Хестеван, несомненно, был очень хорош!

– Благодарю вас, – произнес Навис, когда тот умолк. – Я никогда еще не слышал, чтобы кто-нибудь исполнял все это лучше вас.

Хестеван, не вставая, поклонился:

– И я благодарю вас. Никогда еще мне не приходилось так хорошо рассказывать за столь скудное вознаграждение.

Навис рассмеялся и бросил Хестевану серебряную монетку. Менестрель взял ее и слегка подмигнул в ответ. Все это выглядело так, будто спутники наконец-то начали проникаться симпатией друг к другу. Маевен уловила чуть заметную улыбку на лице Венда, когда тот аккуратно укладывал квиддеру в водонепроницаемый футляр, и задумалась.

Утро оказалось куда более туманным, чем весь вчерашний день, – вероятно, путники спустились в тучи. Зеленая дорога плавно вела их вниз по склонам, возвращаясь в долины. Вскоре стали появляться развилки, отмеченные путеводными камнями, и Маевен порадовалась тому, что впереди, указывая верный путь, легкими шагами идет Венд.

В этот день, впервые после выхода из Крединдейла, им на дороге стали встречаться путники. И, как указал Навис, это не случайно. Прежде они либо отставали от тех, кто отправился куда-нибудь праздновать Вершину лета, либо опережали их. Теперь же они включились в поток возвращавшихся домой после праздника или, наоборт, бредущих в Гардейл по делам.

Навстречу попадались как всадники, так и пешие – по одному или группами. Порой они натыкались на целые семьи с ручными тележками. Хестеван весело приветствовал каждого встречного. Когда же они нагнали первого путника, двигавшегося в том же направлении, – это был погонщик гусей, – старик звонким голосом провозгласил:

– Я Хестеван-менестрель! Приходите на мое представление в Гардейле.

Маевен напряглась. Конечно, Хестеван должен был заявлять о себе, но ведь и ей следовало делать то же самое. Может, стоит громко объявить: «К вам прибыла Норет, дочь Единого!»? А потом предложить этому, нет, этой – подъехав поближе, она сумела разглядеть сквозь туман, что гусей гнала немолодая женщина, – присоединиться к ней в Кернсбурге. Однако от одной лишь мысли об этом она содрогнулась. Ей ужасно не хотелось делать что-либо подобное. К тому же девушка опасалась, что та может сообщить о ней графу Гардейла. С другой стороны, возможно, Норет все же должна поступить именно так. На этот раз она была бы рада услышать глубокий голос у себя в голове, если бы, конечно, он дал ей совет. Но на это можно не рассчитывать: слишком уж много здесь народу.

Тем временем из тумана возникало все больше и больше белых фигурок, превращавшихся при приближении в гусей. И едва Маевен, которой удалось преодолеть свои колебания, открыла рот, чтобы объявить о себе наподобие Хестевана, как конь Митта решил показать всему миру, что он считает гусей низшей формой жизни. Графиня двинулся на них, недвусмысленно ускоряя шаг и совершенно не обращая внимания на седока, который изо всех сил натягивал поводья и осыпал скотину жуткой бранью.

Первые десять футов конь скакал наподобие детской лошадки-качалки, но затем ему удалось одержать безоговорочную победу. Митт вылетел из седла, и вокруг него разверзся настоящий ад: испуганное гоготанье, хлопанье крыльев и мечущиеся птицы. Гуси разбегались во все стороны. Два гусака кинулись к упавшему Митту, отчаянно размахивая крыльями и грозно вытягивая шеи. Престарелая дама тотчас же пронзительно завопила, заглушив шум, поднятый гусями, и принялась извергать на голову Митта и его коня всевозможные проклятия.

Навис решительно кинулся унимать переполох, используя для этой цели хлыст. Пожилая пастушка напустилась и на него. Но тут два гуся-смельчака отступили, Морил поймал Графиню, а Навис помог Митту подняться. Еще некоторое время весь отряд был занят ловлей гусей. К тому моменту, когда стадо оказалось собрано, решимость Маевен угасла. Навис и Хестеван успокаивали крестьянку, разговаривая с ней так вежливо, как могли бы объясняться с любой высокородной владетельницей. Девушка поняла, что представляться в такой обстановке бессмысленно. Самым подходящим временем для Норет объявить себя королевой будет тот час, когда она окажется в Кернсбурге, владея всеми дарами Адона и имея хоть что-нибудь, что можно показать вельможам. Приняв это решение, она сразу же почувствовала великое облегчение, но одновременно ощутила почти столь же резкий прилив слабости.

– Госпожа, полагаю, что это ваше, – произнес Навис, с низким поклоном преподнося гусятнице посох, который та выронила.

– Вы уж постарайтесь держать вашего долговязого растяпу подальше от этой клячи и моих гусей, – уже почти добродушно ответила дама.

– Постараемся. Но боюсь, что для этого потребуется купить ему нормальную лошадь, а у нас всех, вместе взятых, сейчас, увы, на это не хватит денег.

Женщина разразилась визгливым смехом, как будто Навис сказал что-то необыкновенно смешное, а Митт неловко уселся в седло, ощущая себя круглым дураком.

Теперь, наученный горьким опытом, он держал поводья натянутыми и останавливал лошадь каждый раз, когда из тумана возникала очередная фигура.

Когда вечером путники разбили лагерь, Венд сообщил, что до Гардейла осталась всего миля или чуть побольше, а город они пока не видят лишь потому, что тот скрыт в долине.

Очень странно, подумала Маевен: для того чтобы попасть сюда, им пришлось потратить столько времени, несмотря даже на то, что они прошли прямиком через горы!

Когда она была в Гардейле с тетей Лисс, то поездка туда заняла всего четыре часа, причем по дороге они еще предприняли краткую экскурсию по Ханнарту. Похоже, ее чувство расстояния дает сбои.

Впрочем, сбои начали давать все чувства. Гардейл внушал ей страх. Митт все время грубил и продолжал держаться настолько отчужденно, что Маевен знала: она ни за что на свете не попросит его украсть чашу Адона. А Морил еще младше ее, и она, конечно же, не обратится к нему с такой просьбой. Ей придется сделать это собственными руками. Но все равно ей было больно из-за поведения Митта. Ей хотелось попросить у него прощения, хотя она понятия не имела, чем могла его обидеть. Может быть, им всем следовало уйти отсюда и не думать больше об этой чаше.

Нет. Из той путаницы, которая творилась у нее в голове, вырвалась одна мысль, показавшаяся Маевен весьма здравой. Они с тетей Лисс выполняли обычную туристическую программу и, естественно, осмотрели тот самый колледж в Гардейле, на месте которого в старину размещалась законоведческая школа. А в законоведческой школе с древних пор существовала часовня Единого. И там на алтаре стояла – будет стоять – чаша. Рядом табличка с надписью. Она сообщает, что это всего лишь копия той чаши, которая была похищена двести лет тому назад. А из этого следовало, что она украла – точнее, украдет – эту окаянную штуку. Пусть это казалось безумным и невероятным, но означать это могло только одно: ей предстояло попасть в Гардейл и украсть чашу, потому что она уже это сделала!

Собирался дождь.

«Ой, надо все это бросать!» – сказала себе Маевен.

Морилу и Хестевану было лучше прочих. Певцы исчезли под пологом повозки. Остальные извлекли из вьюков широкие клеенки. Оказалось, что в то время они представляли собой куски толстого холста, пропитанного чем-то похожим на упругий лак. Путники растянули клеенки между тремя большими камнями и забрались под эту ненадежную крышу. Там они, обливаясь потом от духоты, несмотря на прохладу, лежали и слушали, как капли звонко стучат по тенту и шлепают по мокрой земле. Ночлег оказался настолько неуютным, что, едва занялся рассвет, все тут же вылезли наружу. К тому времени дождь прекратился. Он сменился туманом, который рассеивался на глазах.

Маевен ощущала себя липкой с ног до головы, вся кожа у нее противно зудела. Да что там говорить – она была грязна, как никогда в жизни. Девочка явственно чувствовала, как от нее воняет. Ей очень хотелось почистить зубы. Но, похоже, никто нисколько не беспокоился о зубах и даже не думал о том, чтобы помыться. А Маевен в тот момент готова была отдать левое ухо и, возможно, два-три пальца с любой ноги в придачу за хорошую горячую ванну с шапкой мыльной пены, источающей розовый аромат. А ведь в ее вьюке не оказалось даже расчески! И потому, пока Навис брился, а Хестеван тщательно распутывал свалявшуюся за ночь бороду, Маевен сделала все, что могла: сняла свой маленький шлем, встряхнула волосы и разодрала их пальцами с риском стянуть с себя скальп. От ее головы пахло просто ужасно, главным образом лошадью, но в этой вони улавливался и запах грязных человеческих волос.

– Чего бы только я не отдала за ванну, – не удержавшись, сказала она, вновь надевая шлем.

– Я тоже, – к ее удивлению, отозвался Митт, седлавший Графиню. Дело это непростое, парню приходилось очень осторожно ходить вокруг мерина и смотреть в оба, чтобы тот не лягнул или не укусил его, и, по-видимому, ему было приятно отвлечься от этого занятия. – Не думал, что доживу до дня, когда скажу такое. Хотя, впрочем, я испортился за тот год, что прожил в Аберате. Алк провел по всему замку свинцовые трубы, а в подземелье главной башни устроил большую печь с котлом. И оттуда по трубам идет чуть ли не кипяток.

Маевен еле сдержалась, чтобы не захихикать. Дела наладились. Митт пришел в себя. Теперь и она могла смело глядеть вперед и чуть ли не с нетерпением ждать прибытия в Гардейл.

Пока отряд неторопливо спускался в долину, парень продолжал рассказывать про Алка. Этого требовала его душа, та ее заповедная часть, где поселилось обещание, данное им Алку. И потому Митт никак не мог понять, отчего ему вдруг стало так весело. Может быть, из-за того, что туман наконец-то рассеялся. С дороги были прекрасно видны иссиня-черные цепи гор на фоне розового рассветного неба. Они теснились, окаймляя горизонт, пик за пиком и в конце концов сходились к возвышавшейся вдали горе Танил. Над ее острой вершиной тянулся к небу столб дыма, словно перо на шляпе, которую гигантский вулкан никогда не снимал. Зато даже на таком близком расстоянии не было видно и намека на долину Гардейла – лишь угадывался провал, заполненный темно-синей мглой, над которым поднимался туман. Казалось, что там, в глубине, спрятана изрыгающая дым колоссальная машина наподобие «Алковых железок».

– Я слышал, что в Ханнарте есть знаменитый огромный паровой орган. – Серый туман все время направлял его мысли в сторону машин.

Девушка кивнула. Она видела бережно сохраняемые останки этого сооружения во время той самой поездки, которую они совершили вдвоем с тетей Лисс.

Может, рассуждал Митт, пытаясь догадаться о причинах перемены своего настроения, все дело во внешности Норет, в ее распущенных волосах, ниспадавших из-под шлема длинными, вьющимися локонами. Она очень походила на ту молодую даму, с которой он встретился в зале замка ее тети и к которой испытывал такое почтение. Та дама, казалось, стояла невообразимо выше его, и грубить ей или даже просто вести себя невежливо было немыслимо. А может быть, он просто предвкушал встречу с Хильди.

Путь, по которому они следовали от путеводного камня, нисколько не походил на ровные и заросшие невысокой упругой травой зеленые дороги. По большей части он представлял собой ленту сырой глины, в которую кое-где была втоптана некогда рассыпанная щебенка. Дорога шла по краю высокого обрыва, откуда поднимался туман. Вдоль пропасти ее покрывали весьма коварные рытвины, а по другую сторону змеился яростный ручей, который, вздымая клочья белой пены, пробивался через россыпь мокрых камней. Дорога шла, повинуясь изгибам ручья, и на каждом резком повороте повозка угрожающе кренилась, всем своим видом показывая, что готова сползти в бездну. Хестеван вел мула под уздцы. Все остальные шагали то по одну, то по другую сторону повозки, в зависимости о того, куда предстояло поворачивать. Они упирались каблуками в расползавшиеся под ногами камешки над белопенной водой или над страшным провалом, спрятавшим свои глубины в густом тумане, и поддерживали повозку. Преодолев первый поворот, Маевен услышала какой-то странный шум, звонкое гоготанье и, вскинув голову, увидела над собой на склоне белые треугольные пятнышки – очередное стадо гусей. Оно, похоже, постепенно нагоняло путников.

После каждого поворота они обнаруживали, что белые пятнышки становятся крупнее, а шум – отчетливее.

– Гусям идти здесь куда легче, чем нам, – заметил Навис, когда они с Миттом в очередной раз уперлись в доски, выкрашенные зеленой краской, поверх которой сверкали золотом крупные буквы.

Митт рассмеялся и громко заявил, что всей душой надеется избежать новой встречи с грозной леди-погонщицей.

По мере того как они медленно спускались с горы, стремительный ручей прямо на глазах становился все шире, превращаясь в ревущую горную реку. Вода здесь сверкала изумрудной зеленью и неслась по ложу из покрытых бурой слизью камней под высоченным скальным обрывом. Там, на уступах, ютились казавшиеся снизу крошечными кусты падуба и бесшабашные чахлые рябинки. А туман, поднимавшийся навстречу путешественникам, через некоторое время чудесным образом превратился в облако, плывущее над головами вдоль нависших скал. Как раз в этот момент из-за гор показалось солнце. Оно превратило облако в золотую дымку, окутывавшую зеленые и черные ребра гор. Путники почувствовали, что наконец-то стали высыхать.

Тогда же Маевен заметила женщину на противоположном берегу шумливой реки. По крайней мере, она решила, что увидела кого-то между двумя рябинами. Но когда присмотрелась, то разглядела лишь два дерева. Ни души! И почти одновременно Митт тоже резко вскинул голову, как будто и он кого-то увидел. Но в следующее мгновение, словно пораженный внезапной мыслью, повернулся и окинул взглядом вьющиеся наверху по склону петли дороги. Маевен тоже посмотрела туда. Ничего. Ни гусей, ни женщины, погонявшей птиц. Она даже не слышала пронзительного гогота, разносившегося, как ей показалось вчера, на целые мили.

Наверное, остались за поворотом.

«Либби Бражка! – воскликнул про себя Митт. – Что за игры она теперь затеяла?»

К повозке поспешно спустился, скорее даже съехал по склону, отставший было Венд. Он на ходу снимал с шеи ремень футляра, в котором лежала квиддера.

– Вы не против, чтобы я отдал инструмент хозяину? – окликнул он Маевен. – Сейчас я должен на некоторое время расстаться с вами. Я буду ждать вас возле путеводного камня на юге долины Гардейл.

– Ну, полагаю, можно поступить и так, – ответила изрядно озадаченная Маевен. – Хотя мы можем провести там весь день.

– Я вас дождусь, – пообещал Венд, вручая квиддеру Морилу.

Мальчик положил ее на колени, приняв вместе с инструментом – как можно было судить по изменившемуся выражению его лица – весь груз ответственности за волшебный предмет. Путники продолжили спуск. Прежде чем Венд скрылся за изгибом склона, Маевен увидела, как он, вздымая фонтаны брызг, огромными шагами переправлялся вброд через реку.

Возможно, торопится встретиться с этой дамой. А это значит, что она там была!

Но уже на следующем повороте Венд напрочь покинул ее мысли. Дорога вышла на возвышенность, за которой расстилалась просторная зеленая клиновидная долина Гардейл. В остром же конце клина перед путниками – сверху казалось, что прямо у них под ногами, – расположился город, дымивший множеством труб. Маевен была ошарашена. Девочка предполагала, что он окажется меньше того, который она помнила, но чтобы такой маленький!.. Он скорее походил на большую деревню, а не на город.

Еще два поворота, и дорога привела их в зеленые луга возле самого города, а Маевен продолжала дивиться этой картине. Она знала, что это глупо, но все равно ожидала увидеть кварталы высоких зданий и громадных магазинов. Этот Гардейл оказался поразительно приземистым и совсем не походил на тот, что она видела на экскурсии с тетей Лисс. Все дома были сложены из зеленовато-серого камня, и ни в одном из зданий не насчитывалось более трех этажей. А из труб, густо усеивавших крыши, валил удивительно обильный дым. Неровный проселок внезапно превратился в настоящую дорогу, вымощенную хорошо знакомым зеленовато-серым камнем. Она проходила по мосту через ту же самую речку, которая теперь без излишней торопливости текла между каменными стенами. На набережной, над зелено-коричневой водой, сидели с удочками местные мальчишки.

Путники вышли на главную улицу, и тут у Маевен перехватило дыхание. Можно подумать, что она попала в совершенно чужую страну. На улице толпился народ. Девочке казалось, что она уже привыкла жить в прошлом. Но теперь Маевен поняла, что на самом деле привыкла только к тем людям, которые путешествуют вместе с ней. Выражение лиц, расположение морщин, мимика – все иное, словно их заботили совсем другие вещи, чем ее современников. Впрочем, наверно, так оно и было. Ведь почти безошибочно можно узнать в толпе соотечественников иностранцев. Что же касалось одежды, то форма дружинников, к которой она успела привыкнуть, попадалась здесь очень редко. Мужчины носили яркие шерстяные и неброские бархатные наряды самых различных стилей: костюмы в обтяжку – поверх них набрасывалось на одно плечо пестрое полотнище, похожее на одеяло; встречались и более свободные одеяния, наподобие тех, в которых ходили Морил и Хестеван. Люди постарше предпочитали длинные темно-синие бархатные мантии с широким воротом, оставлявшим на виду ожерелья из драгоценных камней. Что же касается женщин, то здесь тоже царило полное разнообразие. От тугих корсажей и юбок самых невообразимых цветов рябило в глазах. Маевен прекрасно понимала: по большей части их наряды сшиты собственными руками, а потому в них частенько соседствовали несовместимые цвета. Тем не менее, глядя на эти платья, она ощущала себя неправильно и неряшливо одетой. В воздухе висел запах немытых тел, смешанный с почти удушливым дымом, и в этот аромат отчетливо вплетались струи вони из отхожих мест.

– Что-то здесь сегодня очень много народу, – заметил Навис. – Базарный день?

– И это, и, думаю, что-то еще, – ответил Хестеван.

К тому времени народ успел заметить его повозку и подтянулся ближе, желая узнать, когда менестрель намерен давать представление. Хестеван возвысил голос. Казалось, говорил так же, как обычно, но при этом его голос разнесся по всей улице:

– На рыночной площади через час!

– Да, но… – заговорил было Морил, однако, заметив, что к нему сразу повернулись несколько лиц, он поспешно кивнул и решил не возражать.

– Так какие у нас планы? – негромко спросил Навис у Маевен, медленно пробираясь сквозь плотную толпу.

– Отправиться в колледж… в законоведческую школу, – ни на секунду не задумываясь, ответила та.

– Это мне вполне подходит, – заявил Навис и наклонился с седла к ближайшему прохожему, чтобы спросить дорогу.

Оказалось, что законоведческая школа находится на противоположном конце города. Им пришлось миновать рыночную площадь, где творилось безумие купли-продажи, сопровождаемое дикими воплями, а запахи свежего хлеба, фруктов, кожи и навоза смешивались с вездесущей вонью нужников. В результате получался такой коктейль ароматов, что Маевен всерьез замутило. Хестеван окинул творившийся на площади хаос профессиональным взглядом и добродушно согласился с Морилом, заключив, что у них достаточно времени, чтобы посетить законоведческую школу, прежде чем торг закончится и площадь освободится для представления.

Так что отряд в полном составе – не считая Венда – пробрался к дальнему концу рыночной площади, а оттуда направился по другой улице. Вскоре толпа резко поредела, затем кончились дома, и улица превратилась в белую проселочную дорогу, бегущую через вновь появившиеся по сторонам зеленые поля. Тут и там виднелся домашний скот – паслись, на привязи и без, коровы, козы, ослы, лошади, овцы, – а вот людей в поле зрения не было вовсе, если не считать небольшой группы всадников, ехавших вдали по той же дороге.

– Цвета Ханнарта, – сказал Навис. Они с Миттом обменялись понимающими встревоженными взглядами. – Лучше позволим им уехать подальше вперед.

Маевен это устраивало. В те, то есть в эти, времена Ханнарт был силой, с которой приходилось считаться. Поэтому все сдержали лошадей, подстроившись под медлительную поступь мула, а Маевен с тревогой провожала взглядом всадников, пока они не растворились в ближайшей роще.

– Ты думаешь, что кто-то мог рассказать графу Ханнарта, что кольцо Адона украдено? – спросила она Митта.

– Надеюсь, что этого не случилось, – ответил Митт, которого тревожило то же самое.

– Если кто-нибудь поинтересуется, как меня зовут, – предупредила Маевен, – назовусь вымышленным именем.

– Разумная предосторожность, – согласился Навис. – В сложившихся обстоятельствах и мне бы хотелось, чтобы мы с Миттом не так сильно походили на южан.

К тому времени, когда путники миновали рощу и их глазам открылся вид на законоведческую школу, всадники Ханнарта скрылись. А Маевен подстерегала новая неожиданность. Девочка знала, что школа занимает старейшую часть колледжа, которую она осматривала вместе с тетей Лисс, но рассчитывала увидеть знакомые дома с башенками и высокими стреловидными окнами. Она никак не ожидала, что здесь окажутся почти такие же, как в городе, уютные с виду невысокие здания из зеленоватого камня, увенчанные коронами из десятка длинных изящных каминных труб. Все окна были широкими, но вместо больших стекол в них сияло множество маленьких ромбовидных стеклышек. Два здания соединяла между собой высокая арка. Проход под ней перегораживали ворота из кованого железа. Со всех сторон школа была обнесена стеной.

– Похоже, учиться здесь не так уж плохо, – заметил Митт.

Он попытался улыбнуться, но чувствовал, как напряглись мускулы лица. Всадники из Ханнарта находились внутри. Парень ясно видел лошадей через толстую решетку ворот.

Впрочем, когда они подошли к воротам, за ними не оказалось ничего особенного – просто сад и мощеная дорожка, уходившая вглубь территории между куртинами лаванды. За воротами на середину прохода не спеша вышел какой-то важный человек. Маевен закусила щеку, чтобы не рассмеяться: он был одет точно в такую же форму, какую служители колледжей носили и в ее время: мешковатые бриджи до колен и темно-синий китель с широким белым воротником. Похоже, что эта одежда была старомодной и за двести лет до ее рождения. У привратника оказались гнилые зубы – она сразу заметила это, когда он заговорил.

– Вы приехали в гости на День разъезда? И, позвольте спросить, к кому же из учеников?

Навис заколебался на долю секунды – все из-за тех же самых всадников из Ханнарта.

– К Хильдриде Нависсдотер, – сказал он, пожав плечами; впрочем, это движение мог заметить только тот, кто хорошо знал его.

– А я к Брид Кленнендотер, – сообщил Морил, высунувшись из-под полога повозки.

Привратник улыбнулся. Маевен пришлось сделать над собой усилие, чтобы оторвать взгляд от его черных зубов.

– Мне очень жаль, но вы приехали слишком рано. Церемония Дня разъезда начнется после полудня. Возвращайтесь к этому времени, и я с удовольствием впущу вас. Вы не единственные, кому я был вынужден отказать во въезде. Таких, как вы, сейчас полон город. Но, – добавил он, взглянув на Хестевана, – можете приехать на полчаса раньше, если желаете подготовиться к выступлению. К тому времени собирался прибыть и второй менестрель.

Услышав о втором певце, с которым ему, возможно, придется соревноваться, Хестеван нахмурился и сразу стал разворачивать повозку.

– Спасибо. Я ограничусь выступлением в городе. А мой ученик вернется, чтобы повидаться со своей сестрой.

Никто из них и не подумал указать стражу ворот, что всадников из Ханнарта пропустили без всяких оговорок. Ссылаться на этих людей не имело никакого смысла: очевидно, они не были случайно заехавшим сюда отрядом дружинников, а принадлежали к числу родственников или приближенных графа и явились по делу. Это понимали все, даже Маевен, и потому, не выказывая никакого недовольства, отправились назад тем же путем, каким прибыли.

Менестрель, о котором упомянул привратник, расположился рядом с выездом из города. Путники увидели его, как только роща осталась позади: аккуратная, на вид совсем новая повозка, выкрашенная в черный, белый и золотой цвета, расположилась на краю просторной зеленой поляны, а рядом были свалены мешки и свертки с провизией. Кто-то – вероятно, сам менестрель – с безнадежным видом рылся в вещах.

Едва лишь заметив повозку, Морил принялся взволнованно дергать Хестевана за руку, а старик, впервые за всю дорогу, хлестнул мула. Зеленая тележка, опасно кренясь и подпрыгивая на кочках, помчалась прямо по лугу к черно-белой повозке. Морил подпрыгивал на козлах, размахивал руками и пронзительно вопил:

– Дагнер! Дагнер!

Менестрель, худощавый молодой человек с рыжеватыми волосами, казавшийся лишь немногим старше Митта, как раз с натугой взвалил на плечо один из мешков. Повернувшись на крики, тоже оглушительно заорал:

– Хестеван! Морил! – В следующее мгновение он уронил на траву свою ношу и огромными шагами понесся навстречу зеленой повозке.

При этом он хохотал, как будто это была самая замечательная встреча, какую он только мог ожидать. Между тремя певцами тут же завязался оживленный разговор.

Подъехав поближе вместе с Нависом и Миттом, Маевен подумала, что никогда еще не видела Хестевана таким радостным. Они остановились неподалеку – вдруг менестрелям захочется поговорить наедине – и любовались снаряжением незнакомого музыканта. Его лошадь, которая, не обращая внимания на крики, с наслаждением поедала овес из подвешенной к ее морде торбы, была такого же глубокого черного цвета и так же лоснилась, как и недавно покрашенная телега, а сбруя сияла белизной. Эти строгие цвета позволяли заметить, что вместо обычного имени на борту повозки был нарисован большой и сложный герб.

Морил повернулся к ним и крикнул:

– Смотрите, как прекрасно получилось! Это мой брат Дастгандлен Хандагнер!

– О, я слышал о нем! – воскликнул Митт, на которого это имя, совершенно определенно, произвело немалое впечатление. – В Аберате говорили, что он лучший из всех менестрелей.

– Тогда пусть нас представят ему, – заявил Навис.

Но прежде, чем они успели приблизиться на расстояние, с которого прилично было начинать разговор, Морил бросил Дагнеру несколько слов, которые, казалось, чрезвычайно встревожили старшего брата. Дагнер отпрянул от зеленой повозки и засыпал брата короткими быстрыми вопросами. В следующее мгновение он уже бежал к своей повозке, не глядя, покидал туда мешки и свертки, запер на задвижку дверь на задней стороне фургона и все так же бегом рванул к коню и сорвал у него с шеи торбу с овсом. Жеребец вскинул голову. Вид у него был такой же ошарашенный, как и у всех остальных.

– Прости, Стайлс! – воскликнул Дагнер. – Потом доешь. – Не успев договорить эти слова, он оказался на козлах, распутал привязанные вожжи, и повозка двинулась с места.

Все это заняло считаные секунды.

– А как же Брид? – отчаянно выкрикнул Морил.

– Но ведь ты же здесь – и сможешь передать ей привет от меня! – крикнул в ответ Дагнер. – Вперед, Стайлс! Ну, не ленись!

Черно-белая повозка описала короткую полуокружность рядом с Нависом, Миттом и Маевен. Дагнер наклонился к ним:

– Я обязательно последовал бы за вами, госпожа, если бы не эта неприятность!

Маевен сообразила, что он обращался к ней, и успела ответить быстрой неуверенной улыбкой. А потом конь перешел на маховую рысь. Черно-белый фургон стремительно удалялся; из-под колес, спицы которых слились в прозрачные круги, разлетались в стороны веера брызг из семян трав.

– Что это на него нашло? – поинтересовался Митт, остолбенело наблюдавший за происходившим.

– Я сообщил ему, что Фенна серьезно нездорова, – объяснил Морил. – Брат влюблен в нее. Так что он отправился прямиком в Аденмаут по зеленой дороге, которая проходит мимо Ханнарта. – Было совершенно ясно, что Морил очень горд преданностью, выказанной его братом.

– И почему у него герб на фургоне? – спросил Навис. – Мне показалось, что он похож на герб Южного Дейла.

Морил скорчил гримасу. Навис определенно затронул что-то, бывшее ему совсем не по сердцу.

– Это он и есть, – почти нехотя объяснил он. – Дагнер – граф Южного Дейла. Еще с прошлого года, когда нашего кузена убили. Он сказал мне, что граф Керил уговорил его нарисовать герб на повозке, но я-то знаю – Дагнер согласился только потому, что герб занимает меньше места, чем его полное имя. – Мальчик с нежностью посмотрел вслед стремительно удалявшейся повозке. – Единственное, чем Дагнер гордится, – тем, что он менестрель.

Правая бровь Нависа высоко взметнулась.

– Из этого можно сделать один вывод: Толиан мертв.

– Да, – подтвердил Морил.

– Ну-ну, – протянул Навис. – Неловко поздравлять со счастливым избавлением, тем более что он был близким родственником вашей семьи, но…

– Мы должны петь на рыночной площади, – прервал его Хестеван.

Он вновь вернулся к своей манере, делавшей его похожим на учителя.

– Ну-ну… – повторил Навис, когда они снова выехали на дорогу, направляясь вслед за зеленой повозкой в город. – Толиан мертв! Впрочем, если бы мне пришлось выбирать между Толианом и Керилом, я, в нашем нынешнем положении, предпочел бы Толиана.

– Никогда не встречался с ним, – сказал Митт.

– Ты даже не представляешь, насколько сильно тебе повезло, – ответил Навис. Потом он умолк и ничего не говорил до тех пор, пока они не вернулись на суматошную рыночную площадь. Там он нарушил молчание: – Митт, что ты думаешь о приличном завтраке в гостинице?

– Это, – живо откликнулся Митт, – лучшие слова из всех, что я слышал за весь день.

Они спешились возле прилавков, ряд которых заканчивался у большой гостиницы. У Маевен денег не было вовсе. Она с грустью наблюдала за действиями своих спутников, когда Навис повернулся и окликнул ее.

– Госпожа, не хотите ли пойти с нами? Это доставит мне истинную радость.

Девочка, не скрывая благодарности, приняла предложение. Ведя лошадей, звонко цокавших подковами по каменной брусчатке, они прошли по высокому и широкому сводчатому проходу в конюшенный двор, где мальчик с грубыми чертами лица разбрасывал солому, совершенно такого же цвета, что и его волосы. При этом он что-то жевал. Так же продолжая жевать, юный конюх подошел по знаку Нависа. Тот распорядился, чтобы лошадей сытно накормили.

Маевен ласково похлопала свою кобылку по шее и позволила мальчику увести ее. «Хорошая лошадь, – думала она, направляясь вслед за Нависом в гостиницу, – но какая-то совершенно бесхарактерная». Если она принадлежала Норет, та, наверно, пользовалась ею, как велосипедом. Что же могло случиться с девушкой?

Передний зал гостиницы представлял собой просторную веранду. Сверху шла крытая галерея. Она покоилась на растрескавшихся от старости столбах, опутанных цветущими вьюнками. Хорошо для лета. Это сооружение напомнило ей балконы дворца Таннорет на стройных колоннах. Впрочем, для зимы холодновато. Даже и в эту эпоху в Кернсбурге было намного теплее, чем в Гардейле. Правда, люди в те времена, похоже, были закаленнее, нежели ее современники, и проводили на открытом воздухе гораздо больше времени, чем это было привычно для Маевен.

Единственный свободный стол стоял в конце этого зала-веранды. Маевен сквозь общий шум кое-как различала голос Хестевана. Менестрель призывал народ прийти и послушать представление. Обзор был полностью закрыт толстым покосившимся столбом и большим прилавком, с которого торговали железными кастрюлями. Это ее немного разочаровало. Маевен никогда еще не доводилось присутствовать на представлении менестреля. Однако она была вполне согласна с Миттом: замечательно вот так сидеть на нормальном стуле и слушать, как Навис делает заказ веселому суетливому мужчине в грязном переднике.

– И пива всем троим, – закончил Навис.

«Помогите!» – мысленно простонала Маевен. Конечно, кофе доставляли из-за границы, и в стране его мало кто знал еще… еще лет сто, начиная от нынешнего дня. Она предпочла бы воду, но, судя по тому, как этот город вонял, можно было с уверенностью сказать, что пить воду здесь очень опасно. Ну и ладно. Пиво не могло быть таким уж плохим напитком, иначе люди не стали бы пить его. Хестеван и Морил запели. Маевен откинулась на спинку стула, пытаясь разобрать песню сквозь крики, ржание, блеяние, разговоры соседей и звяканье кастрюль в лавке. Эту мелодию она не знала.

Еду принесли очень быстро. На огромных деревянных тарелках еще шипели горячие, прямо со сковородки, ветчина, почки, яичница и грибы. Хлеб тоже оказался горячим, а с хлебом подали еще и масло и мед. Вместе со всем этим изобилием прибыли три оловянные кружки с какой-то желтой бурдой, пахнувшей кислятиной. Маевен попробовала напиток. Ф-фу! Но она была очень голодна, а всю эту пищу необходимо чем-то запивать. И она продолжала отхлебывать пиво, делая над собой усилие ради каждого глотка.

Митт больше не мог скрывать беспокойство.

– Они впустили людей из Ханнарта, хотя было еще слишком рано, – обратился он к Навису. – Мне это очень не нравится. Что мы будем делать?

– Когда сдадут карты, тогда и будем играть, – ответил Навис. – По крайней мере, мы прибыли на место.

– И что это за День разъезда? – Несмотря на все свои треволнения, Митт жадно поглощал пищу, даже не замечая толком, что ест.

– Насколько я понимаю, это день, когда заканчиваются занятия и большинство учащихся разъезжаются по домам на лето, – предположил Навис. – Нет, мне никто об этом не говорил. Я спросил у тети Норет.

– Значит, вы можете забрать дочь оттуда.

– Ханнарт тоже может это сделать, – возразил Навис.

Он, как обычно, старался не выражать своих чувств, но Митт видел, что Навис так же напряжен и мрачен, как и он сам.

Издали донесся всплеск аплодисментов. Хестеван затянул новую песню. Маевен она показалась просто изумительной, но пение было негромким и очень спокойным, так что вскоре девочка перестала различать голос певца в общем шуме.

– Предположим, – продолжал рассуждать Митт, – что к тому времени, когда нас впустят, Ханнарт уже уберется.

– В этот день проходит выпускная церемония, – добавил Навис. – И конечно же, даже Ханнарт не решится забрать никого из школяров до ее окончания. Да и мы, понятно, тоже.

– Но мы можем сделать это в первый же подходящий момент, – решительно заявил Митт.

– Это, пожалуй, возможно, – согласился Навис.

После этих слов они ели молча, но и сама тишина казалась настороженной. Хестеван, похоже, рассказывал какую-то историю. Издалека доносились взрывы смеха и аплодисменты, но разобрать слова старика они не могли. Маевен подалась вперед и напряглась, пытаясь что-нибудь расслышать, и как раз в этот момент Навис собрался с мыслями и чрезвычайно вежливо обратился к ней:

– Боюсь, госпожа, что мы отвлекли вас от собственных размышлений. Как вы, возможно, догадались, мы стали вашими спутниками не только из-за одной лишь убежденности.

– Говорите за себя! – перебил его Митт. – Я-то полностью убежден. – Он повернулся к Маевен, размахивая костлявой рукой, в которой держал ломоть хлеба, намазанный маслом и медом. Слова Нависа отвлекли его от мыслей о Хильди. – Норет, расскажите нам о вашей вере. Убедите его.

«Спасите!» – мысленно воззвала Маевен.

Она уставилась на горы горшков и кастрюль, покачивавшиеся на прилавке, будто надеялась, что те придадут ей вдохновения. Митт нетерпеливо склонился к ней, словно и в самом деле рассчитывал получить глубокое откровение. Очень может быть, что у настоящей Норет действительно была какая-то вера, но Маевен не имела ни малейшей возможности узнать, в чем же она заключалась. Она могла опираться лишь на смутные представления о верованиях прошлого и настоящего и на путаные обрывки знаний по истории. За двести лет, прошедшие до ее рождения, Дейлмарк сильно, почти до неузнаваемости, изменился, причем далеко не все перемены оказались к лучшему.

– Может быть, она просто слепо повинуется воле Единого, – в своей обычной саркастической манере заметил Навис.

Эта ирония вынудила Маевен заговорить. Она вовсе не желала обмануть доверие Митта.

– Я верю, что очень многое следует изменить, – заявила она.

Фраза показалась до омерзения безопасной и уклончивой. Похоже, что-то идет не так. Все проблемы вдруг усилились во сто крат, разрослись до невообразимых размеров. Ее лицо горело, весь рыночный шум куда-то исчез, и лишь издалека чуть слышно доносилось пение Морила. Впрочем, и его голос она с трудом различала за мощными глубокими аккордами квиддеры. Девочка надеялась, что ее самочувствие изменилось из-за действия инструмета, но, увы, скорее всего, дело в пиве. И еще в том, что в Гардейле пахло, как на скотном дворе у самого нерадивого фермера. Маевен сглотнула подкативший к горлу комок.

– В Дейлмарке имеется очень много того, что никак не может проявиться, – продолжила она. – Замечательные люди, и таланты, и богатства. Виной этому разные причины, прежде всего то, что простые люди слишком бедны. – (Тошнота сделалась невыносимой.) – Но главная причина заключается в том, что все привыкли думать о себе как о северянах и южанах. Они должны стать одной страной и… и научиться гордиться этим, и только после этого… только тогда народ сможет показать, на что на самом деле способен. – Ну вот. Никаких сомнений. Маевен резко отодвинулась вместе со стулом. Теперь она точно знала, что с ней было не так. Боль в желудке сделалась невыносимой. Нервы? Или же грибы? Она видела, что нетерпеливое выражение на лице Митта сменилось на озадаченное и разочарованное, но ничего не могла с этим поделать. – Мне очень жаль… Мне нужно… Вы не знаете, где это…

Навис понял с полуслова:

– Это рядом, возле конюшен. Первая дверь. Для женщин – направо.

Маевен выскочила из-за стола. Почти бегом пронеслась по сводчатому коридору. И – да будь благословен этот Навис! – там действительно оказалась дверь. Во дворе было темно, обувь вязла в липкой грязи, но вонь помогла ей безошибочно найти нужное помещение. Фу-у! Ее действительно стошнило. Внутри уборной оказалось довольно опрятно, и стены отмыты добела, и на гвозде висела связка вполне чистых с виду тряпок вместо бумаги, но какая вонь! Почему ей не довелось обонять ничего подобного на зеленых дорогах? Может быть, Венд следил не только за состоянием самой дороги, но заботился и о таких вещах?

Это было совсем не то место, где ей хотелось бы задержаться. Маевен как могла быстро закончила свои дела и, отперев дверь, с огромным облегчением вышла в темный грязный коридор. «Вот, теперь мне намного лучше. Хоть смогу Митту разумно ответить».

Сильная рука схватила ее за горло. Заслонив собой весь остальной мир, взметнулся кулак; вспышка зажатого в нем ножа показалась ослепительной.

– Помогите! – закричала Маевен.

Но вместо крика из сдавленного горла вырвался лишь слабый писк. Девочка неистово отбивалась. Какое ужасное место, чтобы быть убитой! Я ни за что не умру здесь! Она извернулась, насколько позволила державшая ее рука, и пнула каблуком куда-то туда, где чувствовала ноги напавшего. Остальные части ее тела беспорядочно дергались и извивались. Ощущение навалившегося на нее тела было кошмарным. Тошнотворным. Скотским. Ей и в голову не пришло попытаться воспользоваться ножом или коротким мечом, которые она только что передвинула поудобнее, когда надевала бриджи. Девочка брыкалась как сумасшедшая и дергалась, пригибаясь к земле, пытаясь вырваться из захвата. И ей удалось заставить нападавшего потерять равновесие. Рука с ножом ушла в сторону и со стуком ударилась в деревянную стену; иначе незнакомец не смог бы удержаться на ногах. И рука, стискивавшая горло, чуть-чуть ослабила хватку, как раз настолько, чтобы Маевен смогла испустить пронзительный вопль.

– Я здесь! – послышался чей-то голос.

Дверь распахнулась и гулко ударилась в деревянную стену. Сумрак немного расступился. В бледном свете ярко сверкнул нож. Лезвие даже показалось куда больше прежнего. Нет, это был не нож, а меч, который держал в руке кто-то еще. Впрочем, Маевен успела лишь мельком увидеть клинок, прежде чем напавший на нее человек выпустил ее. Вернее, отшвырнул, как будто она вдруг сделалась огненно-горячей, оттолкнул вошедшего и опрометью выскочил в открытую дверь. Маевен упала на покрытый липкой грязью пол, который дрожал под торопливо удаляющимися шагами.

– Вы живы? Норет! Куда он вас ранил?

Это был Навис. Он сжал ее руку, легонько потянул. Маевен попыталась сесть и поняла, что силы полностью покинули ее. Навис подхватил ее под мышки и вытащил во двор. В первый момент ей показалось, что воздух там был очень даже чистым.

– Куда вас ранило? – Он снова вернулся к официальному тону.

– Я… я… нет… Я… Откуда вы… Кто это был?

– Хотел бы я это знать, – протянул Навис. – Там было слишком темно. Я не видел его, когда шел следом за вами, а это может значить только одно: он там уже прятался.

– Какое ужасное место, чтобы прятаться! – с трудом заставив себя не стучать зубами, произнесла Маевен. – Но откуда вы…

– Я уже говорил вам, – перебил ее Навис. – Ваша тетя попросила меня приглядеть за вами. Давайте заберем лошадей и покинем город. Вдали от толпы вам не будет угрожать такая опасность. Нам следовало оставаться в поле, раз уж мы увидели, что сюда прибыл Ханнарт.

Остаток утра Маевен провела, сидя на траве примерно там, где недавно стояла черно-белая повозка Дагнера, под охраной Митта, Нависа и трех лошадей. Но и здесь она не чувствовала себя в безопасности. Стоило неподалеку появиться крестьянину, намеревающемуся перевести на другое место привязанную корову, или заблеять козе, или вспорхнуть из травы жаворонку, как она вскакивала и принималась испуганно оглядываться, почти ожидая, что ее снова схватят за горло, а перед глазами сверкнет нож. Лишь только к ней начало понемногу возвращаться самообладание, как из города повалили толпы. Народ направлялся по узкой дороге в законоведческую школу. Маевен снова затрясло.

– Близится полдень. – С этими словами Навис поднялся и привел лошадь Маевен.

Девочка вскочила в седло, надеясь, что на лошади ей станет получше.

Это, казалось, и впрямь немного помогло. Втроем они не спеша ехали, намереваясь присоединиться к потоку телег, фургонов, наездников и пешеходов. Маевен нервно сдерживала лошадь и понемногу стала отставать.

– Заставь южанина украсть для тебя кубок Адона, – внезапно прозвучал глубокий голос.

Маевен почувствовала себя так, как, возможно, должен чувствовать себя водяной матрас, сотрясающийся от малейшего прикосновения.

– Это все, что вы можете мне сказать? Куда вы делись? Почему не предупредили меня?

– Ты не пострадала. Спутники были наготове, чтобы помочь тебе.

– О, премного вам благодарна! – язвительно сказала Маевен. – С вами так спокойно!

Ее снова затрясло, но на этот раз – от негодования. Какой прок от ее призрачного советника, если его ничуть не тревожило, что она только по счастливой случайности не погибла? Девочка сердито насупилась и догнала Митта и Нависа, когда те уже сворачивали на забитую народом дорогу. И, лишь почти поравнявшись с придорожной рощей, Маевен поняла, что чувствует себя намного лучше. У нее на губах сама собой заиграла улыбка. Возможно, голос все же соображает, что делает.

Перед уютными зданиями законоведческой школы появилось несколько рядов коновязей, возле которых дежурили, охраняя лошадей, юноши в той самой униформе, что позабавила Маевен утром. Человек с плохими зубами теперь неторопливо, по двое-трое, пропускал посетителей в ворота. Митт дергался от нетерпения, пока они стояли в очереди, и даже Навис казался взволнованным.

Из стоявшего неподалеку фургона выскочил Морил и бодро побежал к ним. Футляр с квиддерой болтался у него за спиной. Несомненно, мальчика подвез кто-то из его зрителей. В руке он держал узелок, сделанный из дорогой – это было видно с первого взгляда – полотняной салфетки, откуда торчал большой кусок пирога, компанию которому составляли несколько кексов. Морил продолжал жевать на ходу.

– Они меня еще и накормили, – сообщил он. – А я сидел тут и думал: куда это вы запропастились?

– А где Хестеван? – спросил Навис.

На лице Морила промелькнула тень тревоги.

– Он сказал, что хочет отдохнуть и подождет нас возле того путеводного камня, где мы договорились встретиться с Вендом. Мне кажется, он неважно себя чувствует. Хестеван выглядит больным с того самого дня, когда перевернулась наша повозка.

– Ты думаешь, что он тогда что-то повредил себе? – спросил Митт.

– Да, но ни за что не признается в этом, – ответил Морил.

Тут они наконец-то подошли к воротам и предстали перед человеком с гнилыми зубами. Морил одарил его сияющей улыбкой:

– Вы не согласитесь позаботиться о моей квиддере, пока я не вернусь?

Именно так он уговорил попутчиков, чтобы те его подвезли, подумала Маевен, глядя, как привратник пытается сделать вид, что к нему никто и никогда еще не смел обращаться с подобной просьбой, но не смог долго выдержать эту позу и осторожно, обеими руками, взял у мальчика квиддеру. Менестрелей особо учили искусству обхождения.

– Через сад и направо, на малый двор. – Этой фразой привратник напутствовал каждого, кто входил в ворота.

Что представлял собой сад, никто даже не заметил. Морил и Маевен почти бежали по аккуратно вымощенной дорожке, стараясь не отстать от Нависа и Митта. Потом тем же аллюром пронеслись по сводчатому коридору, уходившему направо, и оказались в квадратном дворе. Там выстроился длинный ряд молодых людей в серой одежде с широкими белыми воротниками. Некоторые были намного моложе Морила, а другие казались почти взрослыми. Большинство составляли сверстники Маевен – в ее настоящем возрасте.

Многие из них уже успели поприветствовать родителей и других родственников, а оставшиеся то и дело поглядывали на выход из сводчатого коридора, высматривая родню. Не было ни объятий, ни радостных криков; почти никто не нарушал строй. Очевидно, среди учеников этой школы было принято изображать взрослых. Из-за этого вся процедура встречи казалась излишне напряженной. Митт, Навис, Морил и Маевен шли вдоль строя, провожаемые холодными взглядами школяров, пока Навис не остановился перед щупленькой темноволосой девочкой, на бледном лице которой, казалось, навечно застыло сердитое выражение.

– Хильди! – В его голосе прозвучала и величайшая радость, и столь же сильное облегчение.

Митт, похоже, испытывал те же самые чувства.

Темноволосая девочка, перед тем непрерывно перешептывавшаяся с подружкой, которая казалась рядом с нею просто огромной – да и на самом деле была очень крупной для своих лет, – отвернулась от соседки и уставилась на Нависа.

– Отец! Как чудесно, что ты приехал! – Ее лицо внезапно засияло от радости.

В какой-то миг можно было подумать, что она готова позабыть о школьной традиции и кинуться в объятия Нависа, однако девочка тут же вспомнила, что взрослые так себя не ведут, и схватила отца за обе руки, продолжая улыбаться во весь рот. От этого Хильди казалась куда младше своих лет.

– Отец, это прекрасно! Теперь и у меня есть кто-то, кому я смогу показать все здесь и кто будет болеть за меня на заключительном гриттлинге!

– И как у тебя дела? Все хорошо? – спросил Навис.

– Клевизна по высшему классу, – ответила Хильди. – Мне здесь обалдеть как нравится. А вот это Биффа. – Она повернулась и, обняв за талию, выдвинула вперед стоявшую рядом крупную девочку. – Моя хорошучка Биффа. Вы не возражаете, если она походит с нами? Она тоже одолельщица, как и я, а ее родители никак не могли сегодня приехать к ней. Ну пожалуйста. Если я уйду, она тут останется совсем одна.

– Почту за честь, – любезно, и в то же время очень непринужденно, произнес Навис.

Огромная Биффа густо покраснела, что было особенно заметно на фоне ослепительно-белого воротничка, и стояла, беспомощно улыбаясь. У нее оказалась очень приятная улыбка. Она совершенно изменила лицо девочки, показавшееся в первый момент застывшим, и всем сразу стало ясно, за что Хильди так полюбила ее.

– Замечательно. – Хильди потащила Нависа прочь, полностью игнорируя его спутников.

Навис оглянулся.

– Привет, Хильди, – сказал Митт, шагнув вперед.

– О, привет, Митт. – Это обращение вряд ли можно было считать дружеским.

Маевен почувствовала, что не может заставить себя посмотреть в лицо Митта. На нем были написаны боль и разочарование, причем оба этих чувства оказались настолько сильными и ничем не прикрытыми, что от одного лишь взгляда на парня Маевен тоже испытала нестерпимую боль.

Навис твердой рукой задержал Хильди.

– Дорогая моя дочь, – сказал он, – не будь такой торопливой. Позволь представить тебе моих друзей. Эту молодую леди зовут, э-э-э, Илона Кернсдотер.

Маевен вежливо кивнула, стараясь не показать, насколько сильное впечатление произвело на нее то, что Навис не забыл выдумать для нее имя. Хильди окинула быстрым взглядом испачканную за время поездки форму дружинника, в которую была одета Маевен, и вернулась к лицу, которое, казалось, желала изучить до последней веснушки. Глаза у Хильди оказались очень темными, проницательными и отнюдь не теплыми. От этого осмотра Маевен почувствовала себя совсем неловко. Она даже задумалась, не стоит ли ей поклониться еще раз, теперь уже иронически, но Хильди, похоже, решила, что Маевен отвечает какому-то установленному ею самой стандарту. Чуть заметная хмурая морщинка между ее бровями разгладилась, она улыбнулась и кивнула Маевен.

– Ее тетя поручила мне сопровождать ее в пути, – продолжал Навис. – А этот юноша – Морил из прославленного рода менестрелей.

Нетрудно было заметить, что к менестрелям Хильди относилась с почтением. Она низко наклонила голову и улыбнулась Морилу, но тот лишь окинул ее строгим взглядом и даже не подумал кивнуть в ответ.

– И, – сухо закончил Навис, – с Миттом тебя знакомить, конечно же, не нужно.

К тому времени Митту удалось восстановить контроль над собой. Его лицо все еще было бледным и казалось озадаченным, но он смог изобразить вымученную улыбку.

– Снова вернулся, как фальшивая монета, – подчеркнуто бодро провозгласил он.

Почему-то это задело Маевен еще сильнее, чем то выражение, которое появилось на его лице в первый момент встречи. Когда Хильди холодно кивнула ему и сразу же отвернулась, Маевен захотелось надавать ей пощечин. «Он так ждал этого момента и волновался за тебя – и это гораздо больше, чем ты заслуживаешь! – а ты так с ним обращаешься! – думала она. – Ты маленькая… маленькая… коза!»

После этого все вместе двинулись прочь. Митт плелся позади, казалось, что он ничего вокруг себя не видит. Морил разговаривал с огромной Биффой.

– Может быть, ты знаешь, где я могу найти мою сестру? – Он говорил тихо, но почему-то всем сразу стало ясно, что общаться с Хильди он не намерен. – Ее зовут Брид Кленнендотер.

Маевен заметила выражение искреннего благоговения, появившееся на лице Биффы.

– Брид! – воскликнула Биффа. – Брид твоя сестра?! В эту сессионку она стала великой девчонкой. И выиграла все призы, какие только были! Она должна быть где-нибудь неподалеку, с Адоном.

«Что-что? – мысленно воскликнула Маевен. – Но ведь Адон умер много веков назад!» Шедшая впереди Хильди полуобернулась.

– Биффа имеет в виду наследника графа Ханнартского, – пояснила девочка, будто подслушала мысли Маевен. – Он приехал навестить ее, потому что она сестра графа Южного Дейла.

В ее голосе прозвучало почтительное придыхание, по которому Маевен безошибочно определила, что Хильди относилась к числу снобов. Этим, вероятно, и объяснялось ее отношение к Митту. Парень тоже уловил эту почтительную интонацию, и выражение его лица сделалось еще более скорбным.

– Болтают, – застенчиво добавила Биффа, – что Адон влюблен в твою сестру.

– Неужели? – осведомился Морил с таким видом, будто считал, что может сказать по этому поводу что-то очень важное. – Так где, скорее всего, их можно найти?

– В Скретах… Нет, пожалуй, на Лесенке, – сказала Биффа. – Если хочешь, я провожу тебя туда.

Она увела Морила, а Хильди кричала им вслед, указывая, где они встретятся. Биффа орала в ответ… что? Обе несли какую-то тарабарщину. И когда Биффа скрылась за углом ближайшего здания, Маевен поняла – они остались только втроем. Митт, видимо, тоже ускользнул под шумок вместе с Биффой. Девочка никак не могла поставить это ему в вину.

Маевен тоже не осталась бы здесь, если бы ей пришлось встретиться с таким равнодушием со стороны Хильди. Пожалуй, это отношение хуже простого равнодушия. Оно было куда более недобрым. От Морила Маевен узнала, что Хильди – внучка графа, но ведь Навис теперь простой дружинник. И герцогом Кернсбургским ему предстояло сделаться лишь через несколько лет. У Хильди не было никакой разумной причины, никакого оправдания для того, чтобы быть столь высокого мнения о себе.

Она уныло плелась вслед за девочкой, совершая Великую Экскурсию По Школе. Вскоре все виденное слилось в одно мутное пятно, точно так же, как это было при первом осмотре дворца Таннорет. Разница заключалась лишь в том, что здесь на каждом шагу попадались другие школяры в белых воротниках, за которыми брели кучки пестро одетых родственников, и у всех гостей был такой же очумелый вид, как и у Маевен. Когда же она вспомнила, как побывала здесь вместе с тетей Лисс, ей сделалось еще хуже. Девочка не замечала ничего знакомого. Если ей казалось, что она узнает какое-то из зданий, сразу же выяснялось, что оно или меньше, или находится совсем не там, где Маевен его видела раньше… нет, в будущем. При этом все детали по отдельности напоминали о любой старинной школе.

У Маевен разболелась голова и вновь начались спазмы в желудке. Она плелась за Хильди и Нависом, мечтая где-нибудь присесть, но Хильди целеустремленно тянула отца за руку и все время болтала что-то совершенно непонятное, вроде: «А вот тут суровцы устраивают облавы. Даже если ты плаваешь в грибо, они могут припереть тебя, как любую шкварку». Она вовсе не собиралась что-нибудь объяснять. На лице Нависа все явственнее проступало насмешливое выражение. «Хильди не хочет, чтобы мы знали, о чем она на самом деле говорит», – думала Маевен. Девчонка оказалась из тех, кто скрытничает и радуется, что большинство окружающих не догадываются о вещах, известных лишь ей.

Хотя, может быть, это ее собственное отношение было недобрым. Маевен отчетливо понимала, что ей все еще не по себе из-за того, что кто-то совсем недавно пытался убить ее. Она решила пересилить себя. По всем правилам хорошего тона девушка подошла к Хильди, когда они шли по огромному внутреннему двору, который не сохранился до родного времени Маевен, и заставила себя принять участие в разговоре. Но вежливый тон ей удалось выдерживать очень недолго, и вскоре она совершенно нелюбезно спросила:

– Почему ты так грубо ведешь себя с Миттом? Он очень ждал встречи с тобой.

– Неужели? – высокомерно осведомилась Хильди. – Глупо с его стороны. Я полагаю, что виною тому его необразованность.

– Его необразованность? – уже совершенно не скрывая вызова, переспросила Маевен.

– Он фактически неграмотен, – пояснила Хильди. – Еле-еле может читать. – В ее устах это прозвучало так, будто Митт страдал какой-то неприличной заразной болезнью. – Ведь ему приходилось ловить рыбу, чтобы зарабатывать себе на жизнь.

Такой тон недвусмысленно давал понять: Хильди ясно сознает ее недоброжелательность, потому как с таким отношением ей уже много раз доводилось встречаться, и она его в грош не ставит.

«Н-да», – сказала себе Маевен, снова отстав на несколько шагов. Наверно, по этому разговору можно было бы написать целый том о прежней жизни Хильди. У нее есть проблемы. Ну что ж? «Очень может быть, что у неприятных людей действительно есть проблемы, иначе они не были бы неприятными, но это вовсе не значит, что я должна относиться к ней с симпатией или простить ее!» И она так же неспешно брела позади. У нее все болело. Похоже, что к чисто физической боли добавилась боль в сердце, наподобие той, какую должен был чувствовать Митт.

«Нечто из прошлого, – размышлял в это же время Митт, – больше она во мне ничего не видит. А если подумать – этого и следовало ожидать. Хильди вернулась к той жизни, для которой родилась». Но хотя от этих мыслей его боль немного ослабла, он все же продолжал страдать, и в основном из-за того, что причина страдания оказалась для него совершенно неожиданной.

Парень считал Хильди своим другом и даже подумать не мог, что дружба может оказаться настолько хрупкой вещью.

Вероятно, и Йинен, если им удастся его найти, тоже не захочет знать Митта. «И кого это волнует?» – все повторял он про себя, следуя за огромной Биффой и Морилом, который казался рядом с ней совсем маленьким. Глядя на Биффу, Митт не мог не усмехаться, невзирая даже на то, что был донельзя расстроен. Она была на добрых несколько дюймов выше ростом, чем он сам, а ведь в нем без малого шесть футов.

– Мои родители держат мельницу в Ансдейле, – делилась с Морилом Биффа, – и они оба куда выше меня. Если я кажусь тебе слишком большой, то что бы ты сказал, увидев моего брата. У нас в роду все немалого роста.

– Ансдейл недалеко отсюда, – заметил Морил.

– Два дня пути, – подтвердила Биффа. – Так что, если бы кто-нибудь приехал за мной, ему пришлось бы потратить четыре дня. А они не могут позволить себе тратить попусту столько времени. Но мне прислали денег, чтобы я могла нанять лошадь и приехать домой. Мне не придется оставаться здесь на все каникулы, как Хильди.

Митт с полуулыбкой подумал о том, что Биффе будет не так уж легко найти себе лошадь, способную везти ее целых два дня, но и это не уняло чувства саднящей боли в душе.

Они пересекли высокую сводчатую галерею – их шаги отдавались в ней гулким и звонким эхом – и вышли в ярко освещенный, нагретый солнцем внутренний двор; по сторонам он поднимался широкими уступами.

– Это Лесенка, – пояснила Биффа. – А вот и она.

На уступах напротив входа расселось десятка полтора, а то и два дружинников в форме Ханнарта; они доброжелательно посматривали на Киалана Керилсона. Тот прогуливался по двору под руку с темноволосой девушкой. При виде всех этих людей Митт на мгновение замер. Он даже и не подумал о том, куда мог идти Морил. Но ведь все ясно! Киалан приехал сюда, чтобы повидаться со своей невестой, и его сразу же впустили, потому что он сын графа. Причем сам Киалан, скорее всего, даже и не заметил, что к нему относятся не так, как ко всем остальным. Вот вам и аристократы. Надо убираться отсюда. Но страдание остановило Митта. «Пропади все пропадом, – подсказало оно. – Почему бы тебе не передать с Киаланом пару теплых слов его отцу». И он спустился с широченных – в два больших шага – ступеней вслед за Биффой и Морилом.

– Брид, – негромко, но вполне внятно произнес Морил.

Девушка резко обернулась. Она была очень хорошенькой, даже более привлекательной, чем Фенна, и не такой взрослой, какой ее представлял себе Митт; вероятно, его сверстница.

– Морил! – звонко воскликнула она.

В отличие от школяров, чинно застывших в шеренге в первом дворе, она вприпрыжку кинулась к Морилу и крепко обняла его. Они кружились, что-то одновременно говорили и весело смеялись, а стоявший рядом Киалан вставлял реплики и тоже смеялся. Митт ощущал, как к нему с новой силой возвращается боль.

– Я приехал только для того, чтобы проводить ее в Ханнарт, – услышал он слова Киалана, обращенные к Морилу.

Брид повысила голос до хорошо поставленного сопрано певицы, и, к удивлению Митта, в нем зазвучала сдержанная сила.

– Конечно, Морил, я не собираюсь отказываться ни от наследия менестрелей, ни от изучения законов! Но это моя жизнь, и решения принимаю я сама!

– Так что она пробудет здесь еще три года, – не скрывая сожаления, сказал Киалан. – Ну, Морил, это тебя успокоило?

Митт решил, что тот на самом деле любит Брид: достаточно было только взглянуть, как Киалан смотрит на нее. От этой мысли у него снова защемило сердце.

После обмена несколькими сумбурными репликами Морил спросил:

– А твой отец тоже здесь?

Киалан покачал курчавой головой:

– Нет, я приехал один. А в чем дело?

Один, если не считать двух десятков дружинников. Митт усмехнулся и тут же оказался захваченным врасплох, когда Морил сказал:

– Отлично. Просто хотел представить тебе моего друга Митта.

Парень вновь почувствовал резкий укол в груди, когда Морил назвал его своим другом, и затем нечто вроде потрясения, оттого что Киалан резко повернулся и уставился на него, вскинув голову. Благодаря своему носу он напомнил Митту орла, высматривающего добычу.

– Митт? – переспросил Киалан. – Из Аберата? Это ты?

Митт сдержанно кивнул.

– Что ты здесь делаешь? – почему-то очень поспешно спросил Киалан.

Парень едва сдержал смех. Видимо, из-за спешки или трудно объяснимого волнения голос Киалана походил на хриплое карканье.

– Приехал навестить Хильди Нависсдотер.

Киалан сморщился, словно откусил чего-то кислого.

– Эту бледную зануду? Она станет много хуже графа Хадда, прежде чем успеет закончить школу. Хильди и сейчас уже ничем не отличается от него! Ее брат Йинен стоит десяти таких.

Митт ощутил, как его грудь распирает от странных чувств. Он был не в состоянии разобраться в себе. От растерянности даже не выказал никакого протеста, когда Киалан жестом предложил Брид продолжать разговор с Морилом, а сам взял Митта под руку и отвел в сторону, где их никто не мог слышать. Все это он проделал поистине аристократически, причем – Митт это почувствовал – его совершенно не волновало мнение окружающих. Киалан относился к тем аристократам от природы, которые будут вести себя совершенно одинаково, независимо то того, где им выпадет судьба родиться: в замке лорда или в рыбацкой хижине. Это отчего-то казалось странным и рождало в душе тревожное предчувствие.

– Я очень рад, что мне наконец-то удалось встретиться с тобой! – воскликнул Киалан. Митт сознавал, что его собеседник абсолютно искренен. – Я пытался поговорить с тобой в Аберате. Ты и в самом деле приплыл на Север в сопровождении Бессмертных?

– Это просто так говорится, – ответил Митт, поднимаясь вместе с молодым аристократом по широким уступам. – Ведь лодка принадлежала Йинену, а я только помог втащить Старину Аммета на борт.

– Я бы попросил тебя рассказать о плавании, но с этим придется подождать. – Он остановился на средней ступеньке и непринужденным движением руки слегка повернул Митта, чтобы стоять с ним лицом к лицу. Они были почти одного роста; Киалан чуть-чуть пониже. Киалан заговорил медленно, с тщательностью подбирая слова: – Получилось очень хорошо, что мы не познакомились с тобой в Аберате. Я выболтал бы тебе все приветы, которые передавал Йинен… по крайней мере, если бы мы встретились днем. Перед ужином отец поговорил со мной. Он сказал, что тебе не следует знать, где находится Йинен. И конечно, я не мог бы пойти против воли отца.

Митт глядел в голубые глаза Киалана, которые были еще более яркими, чем его собственные, и понимал, что тот говорит именно то, что ему запретили. В его груди вновь возникли какие-то странные ощущения.

– Когда ты в последний раз общался с Йиненом? – спросил он, желая проверить возникшую догадку.

– Эта леди… Норет… Она едет зелеными дорогами? – поинтересовался Киалан, в свою очередь проверяя Митта.

– Да, и с ней все в порядке, – ответил Митт. – Если хочешь увидеть ее, то поищи где-нибудь в школе.

С секунду Киалан смотрел на него так, как будто был готов сейчас же кинуться к Норет. Но потом с расстроенным видом покачал головой:

– Отца это приведет в бешенство. Теперь что касается твоего вопроса: я говорил с Йиненом вчера утром, перед тем как отправиться сюда. Ему не разрешили передать привет сестре… – Он выжидательно взглянул на Митта.

– Хорошо. Я скажу ей.

– Благодарю, – ответил Киалан. – Я пообещал Йинену что-нибудь придумать. И куда ты едешь с этой Норет?

– В Кернсбург, – спокойно признался Митт. – Во всяком случае, так я полагаю.

– Я присоединюсь к вам там, – решил Киалан. – Вместе с Йиненом. Подождите нас, если мы не прибудем туда первыми. Это потребует некоторой подготовки. – Он снова развернул Митта, так же любезно держа под руку, и они неторопливо спустились к центру двора. – Так где вы в первый раз высадились на берег? – громко спросил Киалан, явно в расчете на своих дружинников, сидевших неподалеку.

– На Святых островах, – ответил Митт. – И они действительно оказались если не святыми, то, во всяком случае, волшебными.

– Мне доводилось слышать, что там происходят любопытные вещи, – согласился Киалан. – И что же было дальше?

– Нас опять подхватило ветром и несло на север до самого Аберата, – сообщил Митт, как будто продолжал историю. – Берег за это время ни разу не появился. Мы даже и представить себе не могли, что нас занесло в такую даль.

– Потрясающе! – восхищенно воскликнул Киалан. – Что ж, спасибо за рассказ. – Он выпустил локоть Митта.

– Всегда к твоим услугам. – Тот отступил на шаг. – Передай Морилу, что если он захочет найти нас, то я буду с Нависом.

– Хорошо, – кивнул Киалан и неторопливо направился туда, где стояли брат с сестрой.

Брид помахала рукой и что-то весело крикнула, обращаясь к ним обоим.

Митт больше не мог видеть счастливые лица. Он отвернулся и огромными шагами взлетел по уступам, как будто торопился сделать что-то важное. В голове царил хаос. Ему необходимо было побыть в одиночестве, чтобы привести мысли в порядок, но повсюду, как назло, бродили довольные и веселые компании. Митт метался по дворам и переходам, стараясь сохранять чрезвычайно озабоченный вид. Он проходил через сады, через какие-то арки и снова возвращался к учебным корпусам – и везде натыкался на школяров и их родителей. Повсюду толпы, голоса и смех. Вдруг Митт попал в совершенно пустой и тихий двор, засыпанный мелкими камешками. В центре двора красовался маленький домик с куполом, казавшийся более старым, чем все остальное. Парень осторожно вошел в арочный проем. В домике, да и вокруг него, царила тишина, а сам он напомнил Митту резную беседку, только из камня. В дальнем торце на возвышении, куда вели несколько ступеней, располагался каменный же стол. Митт сел на одну из холодных скамеек. Они стояли вдоль стен, в неглубоких нишах, в обрамлении причудливо изогнутых тонких колонн из зеленого вулканического камня. Только сейчас Митт расслабился и позволил себе погрузиться в размышления.

Значит, Йинен находится в Ханнарте под непосредственным надзором Керила. Это разумно. Даже Навис вряд ли сумел бы извлечь сына оттуда. А вот Киалану это было по силам. Кто бы мог от него этого ожидать? Митт попытался убедить себя, что Киалан попросту врал. Конечно же, он всего лишь выполнял приказ отца: заставить Митта проговориться.

– И я проболтался, разве не так? – вслух сказал Митт.

Но еще до того, как слова отдались эхом под куполом помещения, он понял, что Киалан был с ним полностью откровенен. С сыном графа все в полном порядке. Это из-за Хильди Митт испытывал горькое разочарование и не хотел никому доверять. Парень понимал, почему Киалан думал совсем не так, как его отец: он побывал в плену и доподлинно знал, как чувствует себя человек, находящийся во власти мстительного графа.

И все равно Киалан не имел никакого права утверждать, что Хильди похожа на Хадда. Митт решил, что возненавит Киалана за эти слова… и тем более он подозревал: молодой аристократ мог оказаться прав.

– Чтоб они провалились, графы и их родня, – вслух проговорил Митт, стиснув край каменного сиденья.

Его взгляд уперся в каменный стол и кривобокий металлический кубок на нем. Хильди и Киалан сумели общими усилиями еще больше спутать его мысли.

Внезапно он осознал, на что смотрел все это время. Это же алтарь! В нише над ним – изображение старика, поднимающего гору. Это мог быть только Единый. В таком случае кривобокий кубок должен оказаться именно тем, что разыскивала Норет, – кубком Адона!

Митт еще сильнее стиснул край каменной скамьи. Ему представилась идеальная возможность. Нужно всего лишь сделать несколько шагов, взять эту штуку и сунуть ее за пазуху. Вот Норет обрадуется! К тому же школа полна посторонних. Если кто-нибудь все же заметит исчезновение кубка и поднимет крик, то вряд ли они смогут узнать, кто из всей этой толпы стащил реликвию. Если Митт возьмет ее и сейчас же уйдет – через долину и на зеленую дорогу, – то он сможет скрыться раньше, чем местные успеют что-нибудь предпринять. И почему тогда он сидит здесь как идиот, до боли в пальцах цепляясь за каменную скамью?

Потому что это кража. Потому что дал обещание Алку. Потому что обращался к Старине Аммету и Либби Бражке, которые, возможно, были рядом с ним и вчера, и сегодня, чтобы напомнить ему об этих словах. Митт невесело улыбнулся. Смешно, но почему-то поклясться один раз никогда не получается. Похоже, при определенном стечении обстоятельств нужно все заново продумывать и заново обещать. Впрочем, улыбка сразу же исчезла. На сей раз придется красть у Единого, к которому даже здравомыслящий, уравновешенный Алк относился с большим почтением. С другой стороны, Норет – родная дочь Единого, и Бессмертный сам пожелал, чтобы она добыла эту чашу. И теперь, после того как Хильди и Киалан привели мысли Митта в смятение, ему захотелось сделать что-нибудь плохое. Хуже ведь от этого не станет – просто некуда!

Митт разжал пальцы и встал. Прислушался. Голоса доносились откуда-то издалека. Та часть двора, которую он видел через дверной проем, была пустынна. Отлично! Пора покончить с этим делом.

Парень сделал три широких шага к алтарю, но вдруг вздрогнул и застыл на месте. Казалось, по часовне скользнула тень. Что-то вроде длинноносого старика. Как будто кто-то промелькнул перед дверью. Митт стоял и ждал, прислушиваясь, но так и не услышал снаружи шороха гравия. В той части двора, которая была видна ему отсюда, тоже никого не было. Он осторожно протянул руку и схватил кубок за толстую погнутую ножку.

Зал под высоким куполом озарился яркой бледно-голубой вспышкой, а тишину разорвал негромкий треск.

Митт отскочил. Левую руку он непроизвольно вскинул, защищая лицо, но все равно его глаза наполнились слезами. Правая рука онемела, по всей ее длине ощущалось странное покалывание, и он в испуге принялся трясти ею. В часовне вновь воцарился полумрак, как и минуту назад. Митт сморгнул слезы, но по-прежнему не видел ничего, кроме пляшущих бликов. Его прошиб пот. Неудивительно, что никто не дал себе труда выставить охрану рядом с этим кубком. Он сам способен позаботиться о себе. Парень нервно оглянулся, надеясь, что в тот момент, когда часовня внезапно озарилась, никто не подошел к двери.

Но там кто-то был. Снаружи послышались громкие отчаянные крики. Кричала молодая женщина.

К тому времени Маевен успела до ужаса устать от Хильди, тогда как Навис, по ее мнению, был чересчур терпелив со своей дочерью.

– Посуди сама, дорогая, – сказал он, когда они вышли в сад за воротами, – чрезвычайно важно, чтобы ты сегодня же уехала с нами. Оставшись здесь, ты сыграешь на руку графу Керилу. Он будет использовать тебя как заложницу, чтобы влиять на меня, не говоря уже о Митте.

– Давай не будем о Митте, – вставила Хильди.

– Ладно, в таком случае давай о тебе, – согласился Навис. – Сегодня все отсюда разъезжаются, так ведь? Конечно, ты не захочешь остаться здесь в полном одиночестве на все лето.

Хильди нахмурилась и пронзила отца яростным взглядом:

– А почему это вдруг стало тебя беспокоить? Я оставалась в одиночестве две недели во время весенних каникул. Правда, здесь была еще и Биффа, но все равно это было почти полное одиночество – и ничего.

– С тех пор положение успело измениться, – терпеливо возразил Навис.

– Что за положение? – вскинулась Хильди.

– Политическое. Теперь мне известно, что тебя отправили сюда в соответствии с определенным планом, – объяснил Навис. – А из-за моих собственных намерений ограничить власть графов тебе грозит серьезная опасность. Керил знает, что ты находишься здесь. Все, что ему нужно, – это увезти тебя отсюда. Так или иначе, но единственная возможность обеспечить твою безопасность – спрятать тебя на ближайшие три месяца. Я…

– Три месяца! – перебила Хильди. – Но это значит, что я пропущу гриттлинг праздника Урожая и парад мод и не успею к началу среднего гласа… Нет!

– Ну да. Боюсь, что так и получится, – признался Навис. – Но ты останешься в живых. Ты не попадешь в тюрьму. Если все сложится хорошо, ты всегда сможешь вернуться на будущий год.

– Если?! На будущий год! Пропустить целый год! – Было совершенно ясно, что Хильди не верит своим ушам. – Из-за какой-то политики! Ни за что! – Она настолько разволновалась, что даже сделала попытку объясниться: – Отец, неужели ты хочешь, чтобы я из-за какой-то политики снова слушала детский подготовительный курс?

Лицо Нависа сделалось сердитым и, что было совершенно несвойственно этому человеку, удивительно беспомощным. Он коротко взглянул на Маевен и тут же отвел взор. Девочка поняла, что его трудности в немалой степени связаны с ней. Наверно, потому, что Навис представил ее Хильди как Илону Какую-то-там-дотер и теперь не был уверен в том, что имеет право сказать, кто она на самом деле – вернее, кем Навис ее считал. Ой, какая же кошмарная путаница! От ощущения бессилия Маевен снова начало подташнивать. И тут она с превеликим облегчением увидела в саду огромную Биффу и торопливо пошла ей навстречу.

– Вот вы где! – воскликнула Биффа. – А я вас ищу-ищу. А потом подумала, что она, наверно, решила показать вам часовню, и отправилась туда. Вы там уже были?

– Еще нет, – ответила Маевен. – А как туда пройти?

Но Биффа, не отвечая, смотрела поверх ее головы.

– Что с Хильди? У нее такой вид, будто с ней сейчас случится один из ее припадков бешенства.

Маевен оглянулась на Нависа и его дочь. Они стояли голова к голове возле большого куста шиповника, вокруг которого, громко жужжа, вилось множество пчел, и спорили. Бледное лицо Хильди исказилось яростной гримасой, а на покрытом здоровым румянцем лице Биффы проступило искреннее беспокойство. Маевен не смогла не удивиться тому, что эта маленькая вздорная злюка подружилась с такой хорошей девочкой.

– Отец хочет увезти ее отсюда… забрать с собой, – объяснила Маевен, – а она ни в какую.

– Но почему? – удивилась Биффа. – Ты не поверишь, но Хильди всю последнюю неделю ходила мрачнее тучи из-за того, что ей придется в одиночестве проторчать здесь все лето!

– В таком случае иди и уговори ее. Навис донельзя встревожен, – попросила она. – А в какой стороне находится часовня Единого?

– Вон в той. – Биффа повернулась и махнула рукой. – Ты как раз успеешь до начала гриттлинга. – Она решительно зашагала к зарослям шиповника и обеспокоенно склонилась над подругой.

Маевен вздохнула и неторопливо побрела туда, куда указала Биффа. Она знала, что та сумеет убедить Хильди. Ей в голову вдруг пришла мысль, что было бы совсем неплохо, если бы Хильди действительно оказалась в опасности. И все же эта мысль сразу расстроила ее. Маевен даже не стала додумывать, каким таким опасностям могла подвергаться Хильди.

Это значило бы, что Хильди поедет с ними в Кернсбург, сердито хмурясь и делая вид, что Митта вовсе не существует на свете. А Митт будет ходить с таким же убитым видом и этой ужасной деланой кривой улыбочкой. Кошмар просто!

«Что ж, поставим еще одну галочку в списке претензий к этому Керилу», – сказала она себе. Маевен вышла из-за кустов и увидела перед собой часовню посредине усыпанного мелким гравием двора. Точно такая же, какой девочка ее запомнила! Вот только здесь ли она стояла? Да, за двести лет в школе все основательно перестроили, да и новые здания появились. «Интересно, почему Хильди не показывала нам эту часовню? – подумала Маевен. – Хотя я знаю почему. Она не могла бы придумать для нее какого-нибудь глупого названия и продолжать морочить нам головы. Впрочем, с нее сталось бы назвать святилище, например, Единойкой».

Выдуманное слово позабавило Маевен и придало ей уверенности. Девочка неторопливо и спокойно направилась к домику с куполом. Мысль о краже кубка вовсе не радовала. Но при этом она думала, что должна и сама сделать что-то для себя. И конечно же, ее воодушевляло знание о том, что когда-то это уже случилось. «Всего-то: вбежать, схватить то, что там стоит на алтаре, и выбежать», – уговаривала она себя.

Странная голубая вспышка внутри заставила ее отскочить. Камешки захрустели под чьими-то быстрыми шагами. Маевен обернулась – как оказалось, вовремя. Некто облаченный в серую мешковатую одежду протянул к ней левую руку, в правой же сверкнул нож.

– Опять! Нет, только не это! На помощь! – завопила Маевен.

Кричала она изо всех сил, потому что на сей раз незнакомцу не удалось схватить ее за горло. Все так походило на недавнее нападение, что Маевен была убеждена: это тот же самый человек. Он вцепился в руку девочки и попытался вывернуть ее, чтобы подтащить жертву к себе и перерезать ей горло. Пересиливая боль, Маевен схватила запястье его руки с ножом и, напрягая все силы, пыталась удержать его. Она видела над собой его лицо. Если бы не сверкающие яростью глаза, можно было бы подумать, что оно сделано из серой тряпки. Это так напугало Маевен, что у нее подкосились ноги. У нее хватало сил лишь на то, чтобы отталкивать руку, угрожавшую ей смертью, да продолжать кричать:

– На помощь! Убивают!!!

Громко зашуршал гравий; несколько камешков, подброшенных чьей-то ногой, больно ужалили ее в лицо.

– Горелый Аммет! – воскликнул знакомый голос и тут же грозно добавил: – Отпусти ее, слышишь, ты, кошмар в мешке!

Большая костлявая ладонь, принадлежавшая – тут уж не могло быть никаких сомнений – Митту, перехватила руку с ножом. Парень сцепился с убийцей. Они дергались, пыхтели и толкались; их движения сопровождались непрерывным шорохом гравия под ногами. Затем нападавший изловчился, высвободил руку с ножом и кинулся бежать. Митт бросился за ним, словно борзая. Девочка осталась одна посреди двора, продолжая по инерции звать на помощь.

– Митт, спаси меня!

Она выкрикнула эти слова в тот самый момент, когда отчаянно удиравший «серый» незнакомец нырнул в запутанный лабиринт кустов и деревьев, а Митт гигантскими шагами мчался за ним. Маевен стояла, глядя ему вслед и чувствуя себя набитой дурой. По лицу струились слезы, хотя она совершенно не помнила, когда же расплакалась. Какое… какое девчачье поведение! «Митт, спаси меня!» – передразнила она себя. Это надо же – сказать такое!

Маевен попыталась продолжить прерванную прогулку в направлении часовни. Увы, ее ноги дрожали, подгибались и, отказываясь повиноваться, по собственной воле заставляли свою хозяйку кружиться и делать беспорядочные шаги то вперед, то назад, то вправо, то влево, словно она без музыки танцевала какой-то безумный танец. Маевен поймала себя на том, что пытается следить одновременно за всеми углами двора на тот случай, если там прячутся и другие злоумышленники. Сделав немалое усилие, она заставила себя остановиться – застыла на месте и сумела вытереть глаза, но это было все, что ей удалось сделать до возвращения Митта. Он бежал такими же громадными шагами, а следом за ним поспевал Навис. У обоих был настолько встревоженный вид, что из глаз Маевен снова хлынули слезы.

– Этому ублюдку удалось скрыться в кустах! – с ненавистью прорычал Митт.

– Что вы тут делаете одна? – требовательно спросил Навис.

Маевен сглотнула стоявший в горле комок.

– Кубок… – с трудом пробормотала она, не в силах добавить что-либо еще.

– Ну, это нетрудно, – ответил Навис. – Митт, оставайся с ней.

Прежде чем парень успел сказать хоть слово, Навис перебежал через двор и уверенно вошел в часовню.

– Вы не ранены? – спросил Митт.

Он протянул руки с таким видом, будто хотел обнять Маевен за плечи, но все же так и не осмелился прикоснуться к ней. А Маевен, подхваченная еще более сильным порывом, кинулась к нему и прижалась лицом к его груди. Митт тяжело дышал, и его сердце лихорадочно колотилось. Девочка была уверена, что ужасно смутила его, но это не помешало ей крепко обнять спасителя. Митт осторожно положил одну руку ей на плечи, а второй нерешительно погладил по спине.

– Будет, будет. Все в порядке.

– О Митт, мне так жаль! – выпалила Маевен. – Что я и Хильди… что все-все…

– Ну будет, будет… – повторил Митт.

Больше они ничего не успели сказать: из часовни бодрыми шагами вышел Навис, держа в руках что-то завернутое в широкий носовой платок.

– Как видите, все очень просто, – сообщил он.

Митт отступил на шаг; на его куртке там, куда прижалась лицом Маевен, темнело влажное пятно от слез.

– Просто? – переспросил он. – Эта штука заговорена и, когда к ней прикасаешься, бьет словно молнией!

– Мы же на Севере. – Навис пожал плечами. – Я учитывал такую возможность и не прикасался к кубку голыми руками. Смотрите. – Он отвернул край платка, показал свою добычу, а затем с величайшим спокойствием опустил сверток в один из глубоких карманов. – Будет лучше, если мы все сейчас же вернемся в большой двор, – продолжил он, убедившись, что карман не кажется раздутым намного сильнее, чем второй. – Думаю, нам следует посетить заключительную церемонию.

Они медленно пошли обратно. Маевен все еще трясло, и она нетвердо держалась на ногах. Навис деликатно взял ее под локоть. Митт избегал прикасаться к ней. Девочка заметила, что он то и дело потирает влажное пятно, оставшееся у него на груди после прикосновения ее заплаканного лица. Она избегала смотреть на него, чтобы не смущать парня еще сильнее.

– Удалось вам уговорить Хильди поехать с нами? – излишне небрежным тоном спросил Митт, в очередной раз касаясь пятна на груди.

– Еще нет, – ответил Навис.

Лицо Митта напряглось так, что на мгновение сделалось похожим на обтянутый кожей череп.

– Она должна! – воскликнул он.

– Знаю, – согласился Навис. – И очень надеюсь, что подружка-великанша сможет вразумить ее: я полностью объяснил ей ситуацию.

– Неужели вы все открыли Биффе? – удивился Митт. – Считаете, это безопасно?

– Я верю ей, – произнес Навис. – А вот этому уже вы не поверите. Полное имя этой девочки – Энблит!

– В честь Энблит Белокурой! – Несмотря на беспокойство, Митт захихикал.

– Недобрая ирония судьбы, не так ли? – сказал Навис. – Ее родители допустили серьезный просчет. Нельзя назвать бедную девочку некрасивой. Просто она слишком большая, а ее привлекательность не сразу обращает на себя внимание.

Маевен спросила себя, многие ли могли бы сохранять такое спокойствие, пряча в кармане украденный священный кубок. Да и Митт пытался не отставать от Нависа в хладнокровии.

– Я узнал, где находится Йинен, – сообщил он. – Можно считать это плохой новостью, а можно и хорошей – уж с какой стороны посмотреть.

– Тсс, об этом потом, – прервал его Навис.

Они шли по крытой галерее и, свернув за угол, оказались на верхней ступени лестницы. Та спускалась в самый большой из внутренних дворов, которые они успели повидать в законоведческой школе. На нижних ступеньках теснились взрослые – несомненно, родители школяров. Все взгляды были прикованы к главному зданию на противоположной стороне двора. Там выстроилась шеренга преподавателей в серых одеяниях. Один, облаченный в сине-серую мантию, стоял впереди. Двор был заполнен рядами школяров в форме с белыми воротниками.

Они пропустили изрядную часть церемонии. Директор в мантии держал речь, и его голос разносился по просторному двору так же внятно и четко, как голос менестреля.

– …Для тех, кто сегодня выходит в мир, это торжественное прощание. Для тех, кто возвратится сюда в праздник Урожая, это временное расставание, после которого, я надеюсь, они вернутся с новой решимостью достичь еще больших успехов в учебе. Я хотел бы, чтобы вы все серьезно подумали…

Маевен уставилась в пространство, и слова, произносимые сильным голосом, слились в ее ушах в ровное гудение. «Не могу поверить! – говорила она себе. – Неужели директора произносят эту речь с момента появления самой первой школы?»

Позади раздался шорох. Маевен и Митт резко обернулись, но это оказался всего лишь Морил. Мальчик на цыпочках крался к ним. Он бы бледнее, чем обычно, и выглядел встревоженным. Увидев его, Митт опять сконфуженно потер грудь.

– Что случилось?

– Кубок! – прошептал Морил. – Я пошел туда, чтобы забрать его, а его там не оказалось!

– Ничего страшного, – полушепотом пробормотал Навис. – Кощунство уже свершилось.

– Так вот почему у вас всех такой взволнованный вид, – догадался Морил. – Значит, нам всем лучше всего будет уйти поскорее.

Люди поблизости принялись оборачиваться и шикать.

– Тише! – потребовал Навис, приложив палец к губам.

Маевен подошла к Морилу, взяла его за руку и утащила за угол.

– Теперь мы можем уехать только вместе со всеми остальными, иначе они будут точно знать, кто это сделал, – прошептала она.

Юный менестрель вовсе не был дураком. Маевен увидела, что он понял ее раньше, чем она успела договорить.

– Мне очень жаль, я ведь обещал Митту, что добуду его. Он…

– Это не Митт. Это сделал Навис.

Было ясно, что Морил изрядно удивлен. Впрочем, когда Маевен задумалась над случившимся, то тоже удивилась. Навис взрослый разумный человек. Если уж он счел необходимым украсть кубок, значит дело приобретает куда более серьезный оборот.

Когда они возвратились на ступени, директор продолжал:

– А сейчас мы споем нашу традиционную молитву, обращенную к Единому, покровителю школы. А что будет после этого, неведомо ни мне, ни моим коллегам.

Почему-то эти слова вызвали почти поголовный смех. Отсмеявшись, серые ряды школяров дружно запели. Это было торжественное и простое обращение к Бессмертному. Маевен никогда прежде не слышала ничего подобного. На Митта молитва произвела не менее сильное впечатление, чем на нее. Песня была красивой. Ни на что не похожий старинный напев то усиливался, то стихал. Он одновременно и согревал душу, и внушал страх и был весь исполнен глубокого благоговения.

Пока длилась молитва, просторный двор, казалось, заполнило нечто из иного мира. По спине Маевен побежали мурашки. «Навис сделал ужасную вещь!» – думала она. Однако тот и глазом не моргнул.

Морил слушал, скептически прищурившись.

– А меня эти старинные напевы никогда не интересовали, – негромко сказал он. – Что там дальше? Ах да, вспомнил.

В следующее мгновение и директор, и остальные учителя исчезли, как будто провалились сквозь землю, а ряды учеников, облаченных в серую форму, внезапно закипели. Почти все накинули на головы странные цветные капюшоны, а многие натянули еще и большие, неуклюжие с виду перчатки. Капюшоны в основном были серыми, или серо-синими, или с оранжевым пятном наверху.

Увидев это, Маевен сразу же поняла, каким образом напавший на нее злоумышленник сумел так хорошо замаскироваться: конечно же, он совершил набег на раздевалку. Капюшоны почти полностью закрывали лица. Важные и солидные школяры превратились в безликих чудовищ с бесформенными серыми, зелеными или красными головами. Их облик заставил Маевен вновь расстроиться.

А внизу раздались нестройные крики, звучавшие из-под капюшонов совершенно невнятно. Ей показалось, что кричат нечто вроде «бодай-бодай» и «хрюмпель прочь».

Еще через секунду по ступенчатой боковой трибуне спустился Киалан. Нетрудно было заметить, что он испытывает неловкость, но старательно скрывает свои чувства. Выйдя на поле, он остановился чуть поодаль от взволнованно подпрыгивавших на месте чудовищ.

– Они всегда приглашают для этого самого важного из посетителей, – не слишком понятно объяснил Морил.

– Глаз, глаз, глаз! – снова раздались приглушенные крики. – Глаз на раз!

Киалан кивнул. Потом кто-то из стоявших на ступеньках кинул ему большой коричневый потрепанный мяч. Киалан поймал его, взял в одну руку, повернулся кругом, держа мяч в вытянутой руке, затем метнул его высоко вверх. Вероятно, он рассчитывал запустить мяч в середину толпы, однако то ли тот оказался слишком тяжелым, то ли Киалан плохо рассчитал силы, но мяч упал почти туда же, откуда был брошен. Киалан вовремя увидел это и пустился наутек с такой прытью, словно ему требовалось спасать жизнь.

– Я и не подумаю осуждать его, – заметил Митт.

Толпа чудовищ сомкнулась на месте падения мяча. Все дрались как безумные. Многие орудовали кулаками и ногами. Впрочем, почти сразу же появилось и оружие, которое до того момента, по-видимому, прятали под формой. Замелькали дубинки, кнуты, палки, а по меньшей мере один человек размахивал короткой доской. Казалось, в ближайшие секунды кого-нибудь искалечат или затопчут насмерть. Навис с минуту ошарашенно молчал, а потом выговорил:

– Полагаю, это и есть пресловутый гриттлинг?

– Совершенно верно, – подтвердил Морил.

– Как приятно в конце концов выяснить, – заметил Навис, – что Юг, оказывается, сравнительно мирное место. А я-то, наивный, считал, что все кровопролития происходят южнее перевалов.

– Да, но должны же у этой игры быть какие-то правила! – удивлялся Митт.

– Красные, дави, красные! – кричала часть зрителей, а вторая половина отвечала им: – Желтые, желтые, вперед! – Вероятно, эти люди хорошо понимали, что происходило на поле.

Морил без особой уверенности высказал предположение, что каждый из цветов принадлежит определенной команде, а цель игры заключается в том, чтобы закинуть мяч в специальное место на краю большого двора. Таких мест было много, а участвовали в игре самое меньшее семь команд. На поле то и дело разгорались драки.

– Надеюсь, они не начнут в азарте играть чьей-нибудь оторванной головой вместо мяча, – пробормотал Навис. – Как долго обычно это продолжается и много ли бывает смертельных случаев?

– Не знаю, – честно признался Морил. – Брид ею совершенно не интересуется и никогда не играет.

Бой продолжался, как всем показалось, несколько часов. Несколько часов воплей, столкновений, драк, ожесточенных штурмов и яростных контратак. Довольно скоро Маевен зажмурилась и до самого окончания почти не открывала глаз. После того как кто-то за один только нынешний день дважды покушался на ее жизнь, она не могла выдержать зрелища этой безумной схватки. Ей очень хотелось уйти отсюда, однако, как она сама рассудительно объяснила Морилу, они не могли уехать раньше остальных.

Менестрель тоже сидел с несчастным видом.

– Это напоминает мне о событиях на перевале Фленн, – сказал он.

Зато Митт обнаружил, что без труда узнает в общей свалке Биффу, и вопил вместе с остальными:

– Давай, Биффа! Бей его! Клянусь Амметом, вот это девчонка. Вперед, Биффа! Вперед!

В конце концов мяч, сопровождаемый падающими серыми телами, под аккомпанемент яростных криков оказался в чьей-то голевой зоне.

Вскоре Хильди и Биффа, мокрые и пунцовые, взбежали к ним по ступенькам. За спинами у них болтались синие капюшоны. Во время игры капюшон закрывал всю голову до кончика носа, и игрокам, несомненно, было немыслимо жарко.

– Ну как? – осведомился Навис. – Вы победили?

Хильди надменно выпятила подбородок:

– Разумеется. А ты что, сам не видел?

– Я видел массовые убийства, погром и беспорядки, – парировал Навис. – У вас кто-нибудь был покалечен?

– Конечно нет, ведь Биффа наша фамила, – серьезно ответила Хильди.

– Это было великолепно! – заявил Митт. – Не обращайте на него внимания. Хильди, Йинен передал тебе привет.

Та взглянула на Митта так, будто ей было немыслимо трудно терпеть его присутствие.

– Благодарю, – надменно произнесла она и повернулась к нему спиной.

На лицо Митта снова вернулось то же выражение, какое появилось после недавней встречи с ней. Это не просто боль, а смертельная рана, подумала Маевен, горько жалея, что во время кошмарной игры никто не покалечил эту противную задаваку.

– Отец, – меж тем произнесла Хильди, – я приняла решение. Я намереваюсь стать по-настоящему хорошей законотолковательницей и…

– Превосходное решение, – перебил ее Навис. – И ты пришла к нему недавно? Вероятно, оно осенило тебя во время гриттлинга.

Хильди топнула ногой. Тут Маевен вряд ли могла упрекнуть ее. Навис мог кого хочешь довести до бешенства.

– Знаешь что, я не хочу, чтобы… чтобы ты был таким несерьезным! Ты всегда мешаешь мне хоть что-нибудь сделать, выставляя дурочкой!

– Хильди, давай расставим все на свои места. – Похоже, Навис с трудом сдерживал гнев. – Я никогда не пытался помешать тебе стать законотолковательницей. И сейчас у меня вовсе нет такого намерения.

– Нет, есть! – выкрикнула Хильди. – Если твои дурацкие планы провалятся, то нам нужно будет скрываться, и я никогда не вернусь сюда. Мне придется пожертвовать всеми моими желаниями ради политики, как это со мной было всю жизнь! Никуда я не поеду. Я отказываюсь ехать с тобой! Я остаюсь здесь! – Она резко развернулась и промаршировала вниз по ступеням; при каждом шаге синий капюшон, болтавшийся у нее за спиной, подпрыгивал, будто разделял ее возмущение.

Навис провожал ее взглядом, пока она не исчезла в мельтешащей толпе. Его глаза были сильно прищурены, и он казался злым и несчастным.

– Извините меня, сэр, – застенчиво произнесла Биффа.

Девочка возвышалась над ним, словно скала. Навис подскочил как ужаленный, посмотрел на нее снизу вверх.

– Неужели ничего из моих слов так и не дошло до нее? – спросил он.

– В общем, нет, – признала Биффа. – А вот до меня дошло. И как раз об этом я и хотела с вами побеседовать. Я понимаю, что ей нужно быть где-нибудь подальше отсюда, там, где никакие графы не догадаются ее разыскивать, и я подумала… В общем, если я приглашу ее поехать на каникулы со мной на нашу мельницу, то она согласится. К тому же такого никто не предвидит, ведь мы бедны. Но… но тут есть серьезное затруднение: у меня денег хватит только на одну лошадь.

Навис просиял.

– Да благословит тебя Единый, дитя мое! – воскликнул он. – Это решит всю проблему лета. Но если помнишь, я говорил еще и об осенней кампании. Ты можешь придумать какой-нибудь способ, чтобы помешать ей вернуться сюда?

Биффа смущенно играла капюшоном.

– Об этом я тоже хотела кое-что сказать вам, сэр. У нас в Ансдейле каждую осень случаются бури. Они приходят с Топи и бывают по-настоящему ужасными. Порой после Урожая мы несколько недель не можем выбраться из долины. Прошлой осенью я опоздала сюда больше чем на месяц. Благодаря этому мне и удалось познакомиться с Хильди. Мы обе были опоздавшими и отстающими. И никогда мы не обсуждали причины моего опоздания.

– Ага! – воскликнул Навис. – До чего замечательная хитрость, моя дорогая!

Биффа зарделась до корней волос и одарила взволнованной улыбкой сначала Митта, а затем Маевен и Морила.

– Что ж, раз ты считаешь, что можешь обеспечить безопасность моей неблагодарной дочери… – Навис принялся торопливо расшнуровывать пояс с деньгами. – Вот это на то, чтобы нанять лошадь, а это на жизнь у вас. Этого хватит?

Биффа посмотрела на кучку золотых монет, которые вкладывали ей в руку, и ее глаза широко раскрылись.

– Сэр, мне этих денег хватило бы на целый год, а если не очень транжирить, то и на два. Я сразу же отдам их Хильди, чтобы избежать соблазна. И вот еще третья вещь, которую я хотела вам сказать: мы должны отправиться немедленно, вместе со всеми остальными, чтобы, когда люди из Ханнарта примутся искать Хильди, оказалось, что ее здесь уже нет. Как вы считатете, сэр?

– Совершенно верно, – ответил Навис. – Биффа, ты необыкновенно разумная девушка.

Биффа снова залилась ослепительно-ярким румянцем.

– Я знаю, – согласилась она без ложной скромности. – Но я такая громадина, что мало кто верит в мои способности. А я этим частенько пользуюсь.

Все рассмеялись. Для Биффы это оказалось чересчур. Она повернулась и пустилась бежать.

– Вот это характер, – выдохнул Навис.

– И ты доверяешь ей? – спросил Митт.

– Думаю, что здесь все будет в порядке, – промолвил Морил. – Она… она вроде как поклоняется Хильди… Ну, вы знаете, как это бывает у девчонок…

– Но такая куча денег! – пробормотал Митт, когда они присоединились к неспешно плетущейся по саду к школьным воротам толпе. – Лично я себе такого не доверил бы. А она ведь сказала, что пользуется своей внешностью, чтобы обманывать людей…

Этот переход вымотал им все нервы. Они брели одуряюще медленно, останавливались и брели дальше; садовая трава гибла под сотнями пар башмаков. Путники находились слишком далеко от ворот и потому могли лишь гадать, не хватились ли похищенного кубка. Да и вполне вероятно, что бесчисленные заминки – вина дружинников Ханнарта. Поскольку ворота – единственный выход с территории школы, они могли выпускать всех по одному, дожидаясь появления Хильди или Маевен.

– Я думаю, что это просто обычный беспорядок из-за одновременного отъезда такого количества людей. – Навис казался абсолютно спокойным.

По-видимому, он принадлежал к той породе людей, которые способны совершенно хладнокровно смотреть в глаза любой опасности.

И по мере того как они приближались к воротам, все начали склоняться к мнению Нависа. Просторный луг был забит родителями, школярами, их младшими братьями и сестрами: все тащили багаж и корзины с провизией для пикников. Ученики то и дело обнаруживали, что забыли что-нибудь важное, и возвращались в школу, пробираясь сквозь плетущуюся им навстречу толпу. Многие родители нанимали носильщиков для того, чтобы те несли имущество их отпрысков, и потому дорогу то и дело перегораживали крепкие мужчины с ручными тележками, кричавшие: «Носильщик для Сериета Гунсона!» Когда же они, уже с нагруженными тележками, протискивались к выходу, им кричали: «Носильщик! Смотри, куда идешь!»

Спустя немного времени Морил негромко сообщил:

– Биффа и Хильди в толпе позади нас.

Маевен пожалела, что не вышла ростом. Чтобы разглядеть обеих девочек, ей потребовалось добрых пять минут тянуться, подпрыгивать и вставать на цыпочки. Обе несли туго набитые мешки. Они разумно решили присоединиться к высокорослому семейству, приехавшему за мальчиком, который был даже длиннее Биффы, и вели с родителями и учеником оживленную беседу, так что их всех нетрудно было принять за родственников.

– Фу, прямо гора с плеч, – вздохнул Навис, после того как тоже обернулся, будто случайно, и увидел девочек. – Юная Биффа подтвердила свою честность.

Прошло невообразимо много времени, но в конце концов они все же добрались до ворот. Через них, отталкивая друг друга, непрерывным потоком текли люди. Привратник с гнилыми зубами стоял в стороне. Он окликнул Нависа:

– Извините меня, сэр.

Все напряглись, ожидая самого худшего.

– Извините, но один из ваших спутников оставил у меня свою квиддеру.

Морил, отставший на несколько шагов, пробился через толпу, а остальные же постарались не подать виду, что испытывают огромное облегчение. Привратник вынес из сторожки рядом с воротами футляр с квиддерой.

– Вот, прошу получить. Одна квиддера, в целости и сохранности. Это не тебя ожидает Адон? – Он указал в сторону, туда, где народу было немного поменьше.

Там, чуть поодаль от поминутно сцеплявшихся между собой фургонов и телег, собрались всадники Ханнарта. Среди них находился и Киалан; вид у него был скучающий и нетерпеливый.

Морил и глазом не моргнул:

– Нет, мою сестру. Брид всегда опаздывает.

– А здесь ты, парень, ошибся, она уже там, – возразил привратник.

Тут путешественники и сами разглядели Брид на лошади рядом с Киаланом.

– Они могут ждать кого угодно, но только не меня, – упорствовал Морил. – Я не живу в Ханнарте и не собираюсь туда. – Возможно, дожидаются Хильдриду Нависсдотер. А вы как думаете? – обратился он к Навису.

– Моя дочь, – беззаботно ответил Навис, – любит опаздывать еще больше, чем твоя сестра.

Привратник расхохотался, продемонстрировав множество черных пеньков, оставшихся у него во рту вместо зубов.

– Женщины всегда женщины, даже совсем юные! – сказал он, вручая Морилу квиддеру.

Они вышли за ворота. Митт и Маевен с трудом держались на ногах после пережитых треволнений, зато Навис и Морил как ни в чем не бывало шли вдоль коновязей. Оба они уселись на одну лошадь. Оказавшись на спине кобылы, менестрель приветственно помахал Киалану. Тот махнул в ответ. Путники заметили, что юноша окинул взглядом их лошадей и постарался изобразить на лице равнодушие. Морил захихикал.

– Он ожидал увидеть Хильдриду вместе с нами и приготовился сделать вид, что не заметил ее, – пробормотал юный менестрель. – Теперь он никак не может сообразить, что же будет дальше. Вот и прекрасно. Это расчудесным образом сбило его с толку.

Митт шлепнул ладонью по крупу Графини – мерин отдохнул и теперь по привычке лез кусаться.

– Что ты имеешь в виду?

Навис направил лошадь неторопливой рысью вдоль стены в сторону центральной части долины Гардейл. Это вполне разумно, хотя Маевен ясно видела, как при каждом движении в его кармане подпрыгивает тяжелый кубок. От этого ей хотелось перейти в галоп и ускакать как можно дальше отсюда.

– Морил имеет в виду, – пояснил он, – что, когда он махал Киалану, Хильди и Биффа вышли и почти сразу же заняли места в каком-то фургоне. Если их доставят в город, то они смогут нанять лошадей в конюшнях, расположенных на самой первой улице, и уедут из Гардейла почти одновременно с нами.

– И Киалан ничего не сможет сказать Керилу, – добавил Морил, – хотя тот очень даже неплохо умеет выспрашивать у людей все, что им известно.

– Тут я с тобой полностью согласен, – пробубнил Митт.

Перед тем как завернуть за угол стены, окружавшей школу, Маевен успела заметить мужчину в форме Ханнарта. Тот, распихивая толпу, вывалился из ворот и подбежал к Киалану, что-то крича на ходу и тряся головой. Путники смогли еще увидеть, как Киалан очень убедительно продемонстрировал, что донельзя раздосадован и с трудом сдерживает себя. В следующее мгновение всадники Ханнарта тронулись в путь в противоположном направлении.

Как ни трудно было в это поверить, но, похоже, никто так и не заметил пропажи кубка.

Стоило путникам немного удалиться от школы, как Маевен почувствовала, что на нее навалилась усталость. Долина Гардейл показалась ей такой же красивой, какой девочка запомнила ее во время своей поездки с тетей Лисс. Она на удивление мало изменилась, если не считать того, что сейчас здесь было гораздо меньше домов.

Они проезжали по узким тропам между живыми изгородями из пышно цветущего шиповника – эти проходы растянулись на несколько миль и слились в памяти Маевен в один длинный извилистый коридор, зажатый кустарниками. Она настолько вымоталась, что даже не заметила кибитку Хестевана, и проехала бы мимо, если бы спутники не остановили ее.

Повозка стояла на пересечении трех дорожек между зелеными стенами. Мул, привязанный к дубу почти такого же цвета, как и телега, дремал. Морил соскользнул с кобылы и побежал к повозке. Вид у него был встревоженный; квиддера подпрыгивала на спине. Впрочем, заглянув в фургон, он вернулся к спутникам:

– Все в порядке. Он спит там. – К облегчению на его лице примешивалась тревога. – Мне кажется, что Хестеван нездоров.

– Он уже не молод, – ответил Навис. – И я уверен, что, когда ваша телега перевернулась, Хестеван был ранен или сильно ушибся.

– Пусть себе спит, – предложил Митт. – Наверно, не зря говорят, что сон лечит.

Морил отвязал от дерева мула, который вовсе не желал куда бы то ни было идти, сел на козлы и тронул повозку с места следом за верховыми лошадьми. Хестеван даже не пошевелился. Отряд двинулся в путь, но мили тянулись еще дольше, чем прежде. Морил совсем извелся от беспокойства.

– И ничего удивительного, – пробормотал Навис на ухо Митту. – Что с ним будет, если Хестеван умрет?

– У него есть брат, – твердо ответил тот. – Просто он любит этого старого зануду, только и всего. А вам лучше беспокоиться о Хильди. Ну а я пока что расскажу про Киалана.

Они продолжили чуть слышно переговариваться, а Маевен просто ехала по бесконечным узким дорожкам, что бежали вдоль долины по холмам. Ей показалось, что прошла вечность, прежде чем лошадь, неторопливо ступая, вышла на утоптанную полосу зеленой дороги. Путеводный камень отбрасывал в предвечернем свете огромную тень.

Но тень Венда, поднявшегося им навстречу, оказалась еще больше.

Увидев его, Маевен позволила себе расслабиться. Она только сейчас поняла, в каком напряжении пребывала все это время. «Наконец-то я в безопасности!» – промелькнула мысль. Венд – Бессмертный. Он может защитить ее. Усталость тут же как рукой сняло. Маевен поняла – это была дымовая завеса, которой она подсознательно окружила себя, скрываясь от ужаса перед очередным покушением. Девочка боялась, что из-за цветущей живой изгороди кто-нибудь выскочит и снова попытается убить ее. Она так обрадовалась встрече с Вендом, что наклонилась с седла и крепко пожала ему руку.

Венда это удивило, но также – это было заметно – и обрадовало. На минуту он стал похож на самого обычного человека, радующегося встрече с друзьями.

– Неподалеку отсюда, в миле с небольшим, есть прекрасная поляна для лагеря, – сообщил он.

Место действительно оказалось замечательным: ровная, как искусственный газон, зеленая лужайка, невидимая с дороги. Здесь же – небольшой пруд, в который впадает кристально чистый ручей. Неподалеку шумит каскад водопадов, а на плоских валунах оказалось очень удобно сидеть. Полянку со всех сторон окружали молодые рябины и серебристые березы.

– Защита, – сказал Венд, поглаживая изящный светлый ствол.

– Либби Бражка? – осведомился Митт.

Венд с любопытством взглянул на него.

– Ты знаком с ней? – резко спросил он.

– Можно сказать и так, – ответил Митт. – Встречались раз или два.

Венд несколько секунд смотрел на юношу, словно взвешивая что-то в уме, а потом растерянно отвернулся.

Обретенное в лагере чувство безопасности всех взбодрило. Путники принялись суетиться, обихаживая лошадей и устраивая костер. Когда Хестеван выполз из фургона, потирая кулаками глаза, со словами «не могу понять, почему это меня так развезло», его встретили шутками и смехом. Впрочем, судя по его поведению, сон и впрямь пошел Хестевану на пользу. Он отправился вместе с Вендом собирать землянику, и они очень скоро до краев наполнили ягодами шляпу последнего. Митт и Морил за это время набрали уйму грибов на холме немного выше по течению ручья, и в итоге вместо заурядного дорожного обеда получился настоящий пир.

Навис рассказывал Венду и Хестевану о тех событиях, которые они пропустили в Гардейле. Маевен все это время продолжала наблюдать за Миттом, пытаясь угадать, страдает ли он по-прежнему из-за поведения Хильди, и никак не могла сказать на этот счет что-то определенное. Впрочем, дело было в том, что Митт и сам этого не знал. Вот если только кто-нибудь представит ему убедительные доказательства, что Хильди и Биффа благополучно следуют в Ансдейл, то он сразу же, чуть ли не с облегчением, напрочь выкинет Хильди из головы. «Моя главная беда, – думал парень, глядя на выразительное, красивое лицо Венда, который тревожно смотрел в сторону Норет, – что я, как глупая собака, сам нарываюсь на пинок».

– Два раза подряд… – задумчиво протянул Венд. – Госпожа, я должен попросить вас больше не покидать зеленых дорог. Только здесь вы в безопасности.

– Вам удалось раздобыть кубок? – поинтересовался Хестеван.

– Навису удалось. – Морил все еще продолжал переживать, что не смог сам похитить святыню.

– Будьте любезны, покажите его нам, – чрезвычайно вежливо попросил Хестеван, обращаясь к Навису.

Маевен сразу же позабыла о своих переживаниях по поводу Митта. Дело принимало тревожный оборот. Ощущая нервную дрожь, она следила, как Навис неторопливо засунул руку в карман и извлек оттуда предмет, завернутый в шелковый носовой платок. Уже начали сгущаться сумерки, и небо сделалось зеленоватым. Когда носовой платок развернули, на серебре кубка заиграли блики от костра. Навис, не вставая с камня, поклонился Маевен:

– Норет, ваш кубок. – Он протянул кубок Митту, чтобы тот передал его их предводительнице.

Юноша явно не ожидал этого и не слишком ловко принял кубок. На мгновение зеленоватые сумерки и отблески огня затмила яркая, чуть дрожащая голубая вспышка. Раздалось зловещее шипение.

– Ох! – воскликнул Митт. Пока все мигали, восстанавливая зрение, он поспешно накинул на кубок платок и передал его Норет. – Осторожнее, на нем сильные чары.

Маевен взяла сверток. Похоже, дело обстояло хуже, чем в случае с кольцом. Спутники ожидали, что она развернет платок и возьмет кубок. Только это, вероятно, закончится смертью от удара электрическим током. «Но, – сказала себе девочка, сглотнув вставший в горле комок, – если бы меня убило током, то Венд, наверно, упомянул бы об этом еще во дворце. Что ж, рискнем».

– Ну вот, смотрите. Это кубок Адона. – Она развернула платок, крепко взяла его за кривую ножку и подняла пузатую серебряную чашу над головой.

К ее великой радости, ничего не засверкало и не зашипело. Еле-еле различимые в темноте лица пятерых мужчин обратились к кубку. Поразительно, какими темными выглядели руки девочки на фоне кубка. Серебро будто светилось изнутри. Да, так оно и было в самом деле. Кубок наполнялся постепенно усиливавшимся нежно-голубым сиянием. Он светился в сгущавшейся мгле, как синяя лампа, а руки, державшие ножку, просвечивали кроваво-красным. Это было настолько красиво, что на глаза Маевен навернулись слезы.

Все одновременно, как по команде, шумно выдохнули.

– Это тот самый кубок, – первым сказал Венд. – Он узнал вас, как в свое время узнал Адона.

«Что ж, слава Единому!» – подумала Маевен, снова заворачивая кубок в платок.

Под дружелюбный шелест рябин и берез все спали очень хорошо. Но ближе к рассвету, когда журчание ручья из убаюкивающего сделалось раздражающим, а люди принялись вертеться с боку на бок, поскольку невысокая трава больше не защищала их от холода и сырости земли, Митт увидел странный сон. В нем все тесно переплелось, но явственно ощущалась опасность.

Все началось с того, что перед ним открылся лагерь с высоты птичьего полета. Он разглядел кубок, жарко пылавший серебряным светом, а поблизости другое сияние, желтого оттенка. Немного погодя он осознал – желтый свет исходит от золотой статуэтки. Это было очень важно. Митт смотрел сверху и думал, что Норет эта статуя уже не слишком-то и нужна. Он может получить свою долю. Впрочем, главное значение статуи заключалось в чем-то другом. Парень долго ломал голову, пытаясь понять, в чем же именно, пока его внимание не переключилось на зеленые дороги, что протянулись по горам и долам вдали от их ночлега. Он смотрел на дороги, и ему снилось, будто он вернулся в лагерь, спит под своим одеялом и во сне смотрит с высоты на зеленые дороги.

А они раскинулись во всех направлениях, змеясь среди гор, связывая самые удаленные уголки страны. Он мог видеть их все, протянувшиеся от Водяной Горы до Кернсбурга и еще дальше, в Северный Дейл и на Юг. Некоторые зеленые дороги бежали в южном направлении, но обрывались где-то в районе самых высоких горных хребтов. И по ним что-то двигалось, что-то сокрытое и опасное. Что-то, что намеревалось подмять под себя весь Дейлмарк.

Во сне Митту казалось, что он чувствовал бы себя намного лучше, если бы не поведение дорог. Они сходились к нему, лежащему под рябинами. Парень ощущал, как сжимается кольцо опасности. Смутная угроза заставила его вновь сосредоточиться на дорогах. Сейчас те казались серыми под желтоватым лунным светом. Митт присмотрелся к безымянным путешественникам, что брели вдоль них. Многие вышли в путь спозаранку, а может быть, ехали всю ночь. Среди них была и Хильди. Они с Биффой успели далеко уехать по дороге к дымящейся горе и уже приближались к пределам Ансдейла. Киалан тоже преодолел добрую часть пути в Ханнарт. Это усилило чувство опасности. Посмотрев на север, Митт вдруг увидел молодого менестреля, брата Морила. Тот встал затемно после короткого отдыха и спешил в Аденмаут. Вслед за Дагнером также ехало множество всадников. Все они представляли опасность.

Черное пятно опасности легло и на сам лагерь под кудрявыми рябинами.

Впрочем, Митт упрямо игнорировал это пятно и продолжал наблюдать за дорогами. Он видел на них Бессмертных, которые куда-то шли. Простые путники их не узнавали. Они настолько походили на обычных людей, что Митт даже спросил себя: как же ему удалось узнать в них Бессмертных? Но он точно разглядел короля Хэрна. Тот шел строить Кернсбург. При этом король Хэрн выглядел скромным юношей чуть постарше Митта, а может быть, и его ровесником. Парень узнал Маналиабрид, спешащую в изгнание вместе с Адоном и маленьким мальчиком, его сыном. Адон оказался невысоким человеком и имел намного больше сходства с Нависом, чем этого мог ожидать Митт, а Маналиабрид очень походила на Норет. С ними брел и Венд, но он, к немалому удивлению Митта, выглядел почти так же, как и во время их совместного путешествия.

Теперь он точно знал: это сон. И поэтому его не удивляло то, что зеленые дороги уходили в далекое прошлое. Митт изумлялся тому, как они проходят сквозь историю до сегодняшнего дня и того места, где он лежит, окруженный такой серьезной опасностью. Бессмертные пересекали время и пространство и уходили в далекое будущее. Они творили историю, оставаясь незаметными, незримыми путниками бесконечных дорог. Митт напряженно вглядывался в дороги, устремленные к Югу, к самому морю. Он видел сражения и много всего странного. Этот сон мог бы даже понравиться ему, если бы дороги снова и снова не приводили его под рябины, показывая, что Норет опасна.

– Нет, – возразил Митт своему сну. – Опасность может угрожать ей, но она сама не представляет опасности.

А сон продолжал спорить с ним:

– Опасность грозит не Норет. А тебе.

– Ах, брось! – с издевкой воскликнул Митт, обращаясь ко сну. – Если кто и представляет опасность, то это графы.

И в следующее мгновение он проснулся и увидел белый туман и похожие на тени серые деревья. Митта переполняла смесь досады и страха.

Все остальные казались ему возмутительно отдохнувшими.

– Куда мы пойдем дальше, госпожа? – спросил Венд.

– Добывать меч Адона, – бодро ответила Норет.

– Значит, к Водяной Горе.

На развилке у следующего путеводного камня путники выбрали правую дорогу и почти сразу же очутились на каменистом дне обширной долины. В столь мрачном месте все невольно присмирели. По обеим сторонам от дороги поднимались крутые, высокие безжизненные холмы, выгнутые, словно паруса под ветром. Митт решил, что паруса пришли ему на ум потому, что ветер не просто гулял по долине, но даже заунывно свистел. И этот свист был точь-в-точь таким, к какому Митт привык в море. Как и в море, этот ветер нес навстречу путешественникам широкие полосы мелкого дождя, смешанного с туманом, отчего бесплодные холмы казались еще более неприступными и пустынными. «Такое впечатление, что кто-то держит их натянутыми, как полотнище», – думал юноша, разглядывая сквозь пелену дождя желтоватые пятна холмов. Ему представился Единый. Он увидел неизмеримо огромную фигуру, что взяла эту суровую скалистую землю за край и тянула, тянула, тянула ее до тех пор, пока она не натянулась настолько, что ее нельзя было даже пошевелить. Реки, камни и все живое, сорванное с мест, беспомощно валилось и катилось, а Единый все тянул…

Митт содрогнулся всем телом и поплотнее запахнулся в куртку. Он смутно припоминал, что вроде бы видел что-то подобное во сне. Впрочем, и это, и все мысли насчет возможной опасности парень решительно отогнал от себя. Если позволить тревожным размышлениям такого рода овладеть собой, то наверняка ничего хорошего не дождешься.

Дневной путь оказался чрезвычайно скучным, а ночлег – неуютным и ничуть не похожим на тот лагерь, который отряд устроил прошлой ночью под рябинами. Ветер налетал со всех сторон. Огонь то почти совсем угасал, то вскидывался яркими языками, но не давал тепла, зато густо дымил. Спрятаться от дыма было совершенно невозможно. Путники, даже Морил и Хестеван, спавшие в фургоне, завернулись во все одеяла, плащи и прочие одежды, но все равно никто так и не смог крепко заснуть. Ветер, казалось, проникал во все щели. Митт так сильно замерз, что поднялся задолго до света. Снова начал моросить дождь, и все его вещи успели изрядно отсыреть. Так как уже можно было не опасаться замерзнуть или промокнуть еще сильнее, он решил вымыться в ручье чуть повыше груды валунов, к которой с вечера привязали лошадей. Это был жалкий маленький ручеек, что пробирался меж серых камней со звуком, напоминавшим зубовный скрежет.

Митт невольно разбудил Маевен. Стараясь не стонать, она выбралась из-под груды совершенно не гревших вещей. Ее встретил бледно-серый рассвет. Ни разу в жизни ей не доводилось так замерзнуть и промокнуть. Единственная хорошая новость – перестал болеть живот. «Как будто зеленые дороги умеют лечить», – подумала она, пробираясь к выгребной яме неподалеку от импровизированной коновязи. По возвращении девочка обнаружила, что остальные все так же спят под ворохом вещей. Это показалось ей почти невыносимым. Маевен отошла к куче камней и принялась чистить лошадей.

И тут с ней заговорил знакомый глубокий голос.

– Я все знаю, – сказал он. – Твой дальнейший путь теперь совершенно ясен.

– Да неужели? – огрызнулась Маевен. – Добро пожаловать. А интересно, где вы были, когда я очень нуждалась в совете? Почему не предупредили меня о втором человеке с ножом?

Меж тем, окунувшись в ручей, Митт выяснил, что замерзнуть еще сильнее вполне возможно: вода оказалась ледяной. Должно быть, ручей рождался где-то в тающих снегах невидимых отсюда высоких гор. Те части тела, которые он сумел погрузить в воду, сразу посинели. Парень поспешно вымылся, громко фыркая, и принялся торопливо натягивать одежду. К тому времени показалось солнце. В эту минуту Митт понял, что выбрал самое холодное место для купания: оно пряталось в густой синей тени, зато на камни уже падал ослабленный туманной дымкой желтый солнечный свет. Дрожа всем телом, Митт побрел туда, надеясь согреться.

Он услышал с другой стороны груды камней голос Норет и отвечавший ей глубокий мужской голос. Значит, Хестеван или Венд, а может и оба, тоже проснулись. Митт бодро направился вокруг валунов.

– Тебе не грозила никакая опасность. Помощь успела бы вовремя, независимо от того, предупредил бы я тебя или нет, – сказал глубокий голос.

Митт растерянно замер. Норет чистила кобылу Нависа, а рядом – никого, кроме лошадей. Парень ясно видел Венда, спавшего с другой стороны погасшего костра. У соседнего холма – Навис. А Хестеван как раз в этот момент высунул голову из фургона.

Она же говорила, что общается с Единым! Но Митт никогда до этого самого мгновения не верил в это по-настоящему. Парень бесшумно отступил за камни, чтобы Норет не подумала, будто он сует нос не в свои дела, и стоял там на солнце. Впрочем, и оттуда он достаточно ясно слышал оба голоса.

– Я больше не собираюсь спускаться в долины, – заявила Маевен. – Буду оставаться на зеленых дорогах. Венд сказал, что здесь я буду в безопасности.

– Ты не будешь здесь в безопасности, – возразил неведимка.

Последовала пауза.

– Но почему? – спросила Норет.

Ее голос прозвучал совершенно спокойно. Митт не мог знать, что девочка дрожала всем телом. Он решил было отступить еще немного подальше, чтобы не слышать голосов, но как раз в этот момент незримый собеседник ответил:

– Этот юнец с Юга, которого ты называешь Миттом, представляет собой самую большую опасность из всех, с какими ты когда-либо сталкивалась. Ты должна убить его, прежде чем он сможет уничтожить тебя.

После этих слов юноша полностью утратил способность двигаться.

– Но ведь Митт спас меня от второго убийцы, – опешила Маевен.

– Ради своих собственных целей, – сказал голос. – А убить его совсем не легко, пока жив взрослый, Навис. Он будет защищать Митта ради себя самого. Поэтому я советую тебе убить их обоих сразу.

– Не может быть, чтобы вы говорили это всерьез! – откликнулась Маевен.

– После того как ты найдешь меч Адона, ни тот ни другой тебе больше не понадобятся. Зарежь их ночью, когда они будут спать, накануне прибытия в Кернсбург.

– Вот как? А как быть с Вендом, Морилом и Хестеваном? Они что, тоже мне не понадобятся?

– Я уже предупреждал, – невозмутимо отозвался голос, – что мальчишка-менестрель будет нужен для того, чтобы разыскать корону. После этого он станет для тебя такой же серьезной помехой, как и южане, и тебе нужно будет зарезать его при первой же возможности.

– Вы хотите, – сказала Маевен, изо всех сил сдерживая нервный смех, – чтобы я прибыла в Кернсбург с грудой трупов?

– Там тебя будет дожидаться сильная армия. Покажи народу трупы, скажи, что эти люди были предателями, и объясни, что всех предателей короны постигнет такая же участь.

– Премного благодарна! – возопила Маевен. – Вот это – настоящий план!

– Делай, что я тебе говорю, – назидательно сказал голос, и в нем прозвучали новые нотки, заставившие и Маевен, и Митта содрогнуться, – иначе тебя ждет провал и неминуемая гибель.

После этого наступила тишина. Митт продолжал неподвижно стоять на том же месте, пока не услышал звук щетки, которой энергично расчесывали лошадь. После этого он двинулся в лагерь, по пути стараясь придать лицу непринужденное выражение. Никто, казалось, совершенно не заметил, что его трясет. Впрочем, в это холодное утро дрожали все.

Завтрак оказался никудышным. Хлеб окамненел, сыры заплесневели. Из всех продуктов съедобными остались только маринованные вишни, но Митт обнаружил, что успел возненавидеть их, как и все остальные.

Наскоро собравшись, они отправились по продуваемой ветрами долине. Тем утром ни Митт, ни Маевен ни словом ни с кем не перемолвились.

В голове у Маевен царил полный сумбур. Кто же все-таки разговаривал с ней? Был ли это действительно Единый? Или все эти разговоры вела всего лишь какая-то часть ее собственного сознания? Та самая, что пришла в расстройство от перемещения во времени и жаждала крови, потому как насмотрелась на то насилие в Гардейле? Ведь опасность, в конце концов, и правда была вполне реальна! Если же это был Единый, то он, разумеется, гневался. Кого он назвал? Митта и Морила, пытавшихся украсть кубок, и Нависа, который действительно украл его. Еще когда все пели хором, она поняла, что Навис сделал нечто ужасное. Может быть, это и впрямь связано с кубком. А впрочем, что и почему с нею говорило, не так уж существенно. Важно то, что из-за последнего разговора ей сделалось по-настоящему больно. Голову Маевен заполнили противные подозрения насчет Нависа, Митта и Морила. Хотя ведь еще в самом начале этой поездки было ясно, что каждый из них решил идти с ней, руководствуясь какими-то собственными тайными причинами, а Митт и Навис показали ей часть этих причин в Гардейле. Важнее всего для них была, оказывается, Хильди. И от этого становилось еще больнее.

«О, как же я хочу домой!» – эта мысль так неотвязно преследовала Маевен, что она чуть не произнесла фразу вслух. Девочка даже издала неопределенный звук, заставивший и Хестевана, и его мула – так уж случилось, что именно они оказались рядом в этот момент, – повернуть головы и с любопытством взглянуть на нее. Но едва лишь звук успел сорваться с губ Маевен, как ей стало ясно, что она имела в виду не совсем то. Ей хотелось узнать, что же случилось с Норет, и попытаться изменить историю, невзирая даже на то, что кто-то из ее спутников намеревался сделать с ней что-то ужасное. Впрочем, здесь следовало кое-что уточнить. Не кто иной, как Митт, собирался сделать с ней что-то ужасное. Навис был хладнокровным лицемером, а Морил обладал глубиной понимания, и у него была чудесная квиддера, но младший южанин – он из тех, кто привык действовать. Маевен почувствовала спазм в горле, как будто Митт пытался задушить ее, – и возможно, действительно пытался: в гостинице.

Митт тоже продолжал обдумывать услышанное. Это просто смех! Единый решил поиграть с ним в какие-то непонятные игры. Или же, что, пожалуй, даже вероятнее, он и начал-то эти игры из-за Митта.

Парню очень хотелось уехать куда-нибудь подальше и забыть обо всем этом. Как прекрасно было бы поселиться на ферме где-нибудь поближе к Югу, чтобы погода не так сильно отличалась от той, что была привычна ему с детства, и предоставить Единому возможность самостоятельно расхлебывать всю эту кашу, которую он заварил. Но для этого нужно получить половину золотой статуи. А на то, что Норет выполнит свое обещание и поделится с ним, вряд ли можно рассчитывать. Ведь теперь она знает, что Митту приказано убить ее. Но как бы там ни было, он должен оставаться с ней до самого Кернсбурга. Если Хильди уже в безопасности, то Йинен еще не выбрался из ловушки, и к тому же могло получиться так, что Киалану все же не удастся вытащить его оттуда. Митт с удовольствием посмеялся бы над всеми этими проблемами, если бы был способен смеяться. Впрочем, при любых обстоятельствах ему следовало как можно скорее предупредить Нависа и Морила. И если уж речь зашла о предупреждениях, разве этот сон не был самым настоящим предупреждением? Ничем другим он просто и не мог быть.

Митт отвлекся от размышлений, почувствовав, что ему стало тепло. Нет, даже не тепло, а, как ни странно, почти жарко. Он расстегнул мундир. С просветлевшего неба сыпался несильный дождь, но на него можно не обращать внимания. Вот это перемена! Сейчас, наверно, такая жара, какой на Севере почти и не бывает.

Они наконец-то выбрались из долины и теперь шли по зеленой дороге через пустошь, заросшую густым и высоким утесником. Дальние горы кутались в лиловато-белую дымку. Митт пригляделся и сумел рассмотреть сквозь туманную завесу дождя снеговые шапки на вершинах пиков.

– Куда это мы попали? Почему здесь так жарко? – Это были первые слова, которые он произнес после завтрака.

– Добро пожаловать домой! – с улыбкой ответил Морил. – Это же Щит Орета.

– Большое нагорье, глядящее в сторону Юга, – объяснил Хестеван, сидевший на козлах рядом с Морилом.

«Снова он превратился в учителя», – подумала Маевен. Видимо, благодаря теплу ее настроение улучшилось.

– Теперь мы сможем греться до самого Кернсбурга. Когда-то здесь были чудесные места. Даже во времена Адона тут обитало очень много народу.

«Ага…» – задумалась Маевен, почти полностью забыв про свои терзания. Если это Щит, то она хорошо рассмотрела его из окна поезда. Там было множество сельскохозяйственных угодий, каких-то фабрик, садов, рощ и селений. Но Хестеван, по-видимому, прав. Среди утесника и вереска по обе стороны от дороги то и дело попадались груды камней довольно правильной формы. Скорее всего, это то, что осталось от домов.

– Но куда же все эти люди подевались? – спросила она.

– Разбежались во время войн, начавшихся после смерти Адона, – ответил Морил.

– И кто же теперь владеет этими местами? – осведомился Навис.

Он разглядывал ветвистые заросли утесника и росшие под кустами папоротник-орляк и вереск с таким видом, как будто был не прочь объявить обезлюдевшее плато или хотя бы его часть своим уделом.

Хестеван углубился в сложные рассуждения по поводу того, что на эти земли могли бы претендовать и Ханнарт, и Водяная Гора, но ни то ни другое графство не пожелало присоединить их к своим владениям. Слушая его разглагольствования, Маевен хмурилась. Судя по всему, пройдет не так уж много времени, и Навис действительно завладеет частью этих земель. В ее время герцог Кернсбургский владел в этих местах большим пивоваренным заводом. Хватит ли у нее смелости изменить историю, устранив из нее Нависа? Пойдет ли она на это? «Нет, конечно нет», – ответила девочка на собственный вопрос и сразу почувствовала небольшое облегчение. Но это не касалось ни Митта, ни Морила, которых в истории не было вовсе.

Она искоса взглянула на Митта. А тот, наклонив голову, рассматривал груду камней, чуть более крупную, чем все остальные. Над камнями раскинула ветви старая яблоня. «Я мог бы жить здесь и работать на земле», – думал он. Тяжелый труд, но зато можно рассчитывать на покой.

Ветерок унес дождь в сторону гор, оставив над головами путников чистое, словно умытое, голубое небо. От всех повалил пар. Фургон менестрелей погрузился в клубящееся туманное облако. Из вереска во множестве вылетели слепни и принялись носиться вокруг лошадей и жалить их. Графиня сразу же начал мотать головой и взбрыкивать, но Митт ехал, все так же понурив голову. Казалось, он опять перестал замечать окружающее. Сон, увиденный минувшей ночью, снова овладел его мыслями. В этом сне вовсе не было места мирной жизни на ферме. И все шло совсем не так, как ему хотелось бы.

Теперь вдоль дороги попадались маленькие фермы с домами, сложенными из серого камня, с идеально прямоугольными полями, окаймленными вереском. Выяснилось, что Щит был не настолько заброшен, как это показалось Маевен с первого взгляда. Фермы встречались все чаще и делались все крупнее. Когда в полдень путники остановились перекусить, их со всех сторон окружали возделанные поля; вдали виднелись дома фермеров, к которым вели огороженные стенами неширокие дороги. Зато деревьев почти не попадалось. Отряд остановился под огромным старым ясенем, возвышавшимся на пересечении зеленой дороги и одного из проездов.

Навис радовался жаре, не скрывая чувств. Он уселся на искусно сложенную из дикого камня стенку и воздел руки к солнцу. Маевен и Хестеван укрылись в тени дерева, где раньше всех расположились лошади.

– Это уже на что-то похоже! – сказал он Митту.

– Вы правы, – согласился тот. – Я согрелся в первый раз после того, как попал на Север. Я скоро вернусь.

Парень взял пару маринованных луковиц – все лучше, чем вишни, – большой кусок осклизлого сыра и побрел по проезду в сторону. Увиденный ночью сон смешался в его сознании с услышанным на рассвете жутким разговором, и ему хотелось обдумать все это в одиночестве. Дела шли до ужаса неправильно.

Он подумал, что почти готов к тому, чтобы просто уйти. Дойдя до перекрестка, парень свернул: поперечный путь был уже, его не огораживали стены и на нем Митт чувствовал себя свободнее. Он пошел вверх и вскоре оказался неподалеку от вершины холма; здесь гулял теплый ветер, а по обе стороны дорогу окаймляли еще невысокие посевы. Оба поля были серо-зелеными, словно море над опасной песчаной отмелью. Справа, по ячменю, гуляли зеленые с белым волны, как в настоящем море. Пшеница слева держалась тверже; ветер лишь поднимал на ней мелкую рябь, напоминавшую легкий прибой на каменистом берегу. А вот запах здесь совсем не походил на морской – пахло пылью и сочной травой.

Митт почувствовал мощный приступ тоски по дому.

– Горелый Аммет, – негромко пробормотал он, – и чего ради я уехал с побережья?

– Ты же сам знаешь, что у тебя не было другого выбора, – ответил ему чей-то голос.

Митт резко вскинул голову и увидел идущего навстречу ему по дорожке высокого золотого мужчину. Пока парень пялился на встречного, тот склонился в приветственном поклоне. В это время года Аммет не казался ни молодым, ни старым. Его можно было бы счесть ровесником Нависа, если бы не ниспадающие на плечи золотые локоны, благодаря которым он выглядел даже моложе.

– Ну вот, теперь ты, – печально проговорил Митт. – Хотелось бы понять, зачем вам, Бессмертным, нужно постоянно гнать меня?

– Это не наша вина, Алхаммитт, – ответил Старина Аммет. – Времена гонят нас. А я должен напомнить тебе, что, выбрав дорогу ветров, ты выбрал вместе с ней и зеленую дорогу.

– Да знаю я, знаю, – досадливо огрызнулся Митт. – С того мгновения, когда я вступил на этот путь, у меня не было ни единой возможности покинуть его. Все равно я то и дело оказываюсь перед необходимостью выбирать! И каждый раз, когда я делаю выбор и пытаюсь двигаться по тому пути, который считаю верным, обстоятельства резко меняются и норовят столкнуть меня на совсем другую дорогу. Сегодня утром Единый приказал Норет убить меня, и Нависа, и Морила. Ну и что мне прикажешь делать теперь?

Старина Аммет серьезно посмотрел на него, и вдруг Митту показалось, что он похож на Венда, с той лишь разницей, что Аммет раскачивался и шелестел на ветру.

– Я явился сюда не для того, чтобы указывать тебе, что делать.

– Ну конечно, – горестно откликнулся Митт. – Вы, Бессмертные, никогда не даете прямых ответов. Вы только и знаете, что шпынять и подгонять неведомо куда.

– У меня нет права, – сказал Аммет, не отвечая на упрек, – задавать вопросы нашему Великому Отцу. Он установил закон, согласно которому мы не можем говорить его смертным родичам, что им следует делать. Иначе люди превратились бы в марионеток.

– Выходит, Единый сам нарушил свой собственный закон, – отозвался Митт.

– Я пришел сюда, чтобы посоветовать тебе подумать об этом.

После слов Аммета наступила тишина. Она нарушалась лишь легким шелестом – то теплый ветер играл светло-золотыми волосами Бессмертного, пока Митт переваривал услышанное.

– Не понимаю, – признался он после долгой паузы.

Взгляд Старины Аммета излучал такую доброту, что парень почувствовал себя много хуже, чем прежде.

– Я должен напомнить, что мы поведали тебе наши имена, чтобы ты мог при необходимости произнести их, – сказал Старина Аммет.

Митт кивнул. Он ощутил, как его лицо перекосила гримаса. И правда, в тайниках памяти хранились четыре имени: великие и меньшие имена Старины Аммета и Либби Бражки. Он постоянно ощущал их, словно воспаленный зуб, который человек то и дело трогает языком, хотя и знает, что это обязательно приведет к новой вспышке боли.

– То есть я могу сказать ей величайшее из твоих имен?

Аммет рассмеялся, а Митту показалось, будто ласковый ветерок сменился теплым шквалом.

– Это имя не следует разменивать на такие мелочи. Пройдет много, очень много лет, прежде чем ты на самом деле окажешься перед необходимостью произнести мое великое имя. Но ведь у тебя есть три других имени. Если ты должным образом воспользуешься ими, то Щит Орета может вновь покрыться такими вот полями.

Он вскинул руку, указывая Митту на ячмень, по которому все так же гуляли волны, и на строптиво шелестящую пшеницу. Парень обвел окрестности задумчивым взглядом, не удержавшись от мысли о ферме, которой он, может быть, когда-нибудь обзаведется.

– Тебе ведь хотелось бы этого? – просто спросил он.

– Да, Алхаммитт, – так же просто согласился Старина Аммет.

Он улыбнулся на прощание, повернулся – его волосы взметнулись, словно подхваченные ветром, – и пошел прочь, чтобы уже через десяток шагов скрыться за поворотом.

Митт несколько мгновений смотрел ему вслед. Никакого поворота не было, дорога тянулась между двумя полями, прямая как стрела. Парень вздохнул и отвернулся.

Всего в нескольких ярдах от него, немного ниже по склону, стоял Морил. Какое-то время они молча смотрели друг на друга. Затем Морил облизнул губы, несколько раз кашлянул, но все равно его голос срывался от благоговейного страха.

– К-к-кто это б-был?

– Старина Аммет, – ответил Митт. – Колебатель Земли. – Его голос прозвучал ничуть не лучше. – А что ты здесь делаешь?

– Ты забыл взять хлеб, – пояснил Морил.

– Утром он больше походил на серый булыжник. А сейчас в нем, наверно, успели завестись какие-нибудь козявки.

– Ну, так или иначе я его принес.

Морил протянул было товарищу узелок, но вдруг поднес его к лицу и принялся недоверчиво рассматривать. Потом развернул тряпицу и извлек хрустящий хлеб. Ветер донес до носа Митта аромат свежей выпечки. Он с сожалением взглянул на сыр и лук, которые так и не удосужился съесть. Лук был тем же самым, но вместо заплесневелого, липкого кома сыра у него в руке оказался твердый бледно-желтый клинышек. И пах он не менее аппетитно, чем хлеб.

Он протянул кусок Морилу:

– Хочешь немного?

Мальчик кивнул, закинул футляр с квиддерой за спину и уселся у живой изгороди. Митт пристроился рядом, и тут ему пришло в голову, что квиддера для Морила – такой же больной зуб, как четыре имени для него самого. А к тому же еще и постоянная причина для беспокойства. После того как Хестеван попытался забрать у юного менестреля инструмент, тот почти не выпускал его из рук.

Они поделили свежий хлеб и сыр пополам и жадно съели.

– Все равно, – сказал Митт, возвращаясь к началу беседы, – это непохоже на тебя – вот так бежать следом за мной с хлебом.

– Я не шпионил за тобой, – ответил Морил с достоинством, на какое может быть способен человек, с хрустом жующий маринованную луковицу. – Я только видел его, но не слышал ни слова из того, что он говорил. И Бессмертный наверняка знал, что я рядом, иначе с чего бы хлеб так изменился?

– Ну и?.. – выжидательно произнес Митт.

– Что-то у нас неладно. Сегодня утром я залез на кучу камней, думал погреться на солнце. Я слышал голос, который приказывал ей убить нас.

Митт почувствовал, что вдруг полностью лишился аппетита.

– И?..

Морил проглотил лук, как будто это был комок, застрявший в горле.

– Я уже слышал этот голос. Слышал, как он советовал ей отыскать дары Адона. Тогда казалось, что все идет нормально.

Митт продолжал жевать, невзирая на полное отсутствие аппетита. Если ты успел хоть немного побыть бедняком и пожить в Холанде, то никогда в жизни не упустишь возможности поесть.

– И что ты об этом думаешь?

По-видимому, Морил тоже заставлял себя есть – ведь менестрелям так же, как и прочим, приходится переживать трудные времена.

– Думаю, – протянул он, – с ней разговаривает вовсе не Единый.

Митт уже понял, что именно поэтому Старина Аммет смотрел на него с таким сочувствием. Это относилось к числу тех вещей, о которых ему вовсе не хотелось размышлять без крайней необходимости.

– Тогда кто же?

– Канкредин, – проговорил мальчик.

Митт кивнул:

– Наверно, ты прав. Но раз так, что все это означает?

– Он начал разговаривать с ней, когда она была еще совсем маленькой, и постепенно внушил ей все, что хотел, – задумчиво сказал Морил. – Ведь он лишен тела и потому может выдать себя и за Единого.

– Может, и так, но я о другом, – ответил Митт. – Ты только задумайся, что получится, если она все-таки станет королевой. Норет сама по себе может быть распрекрасным человеком, но ведь она будет готова отправиться куда угодно, чтобы исполнить любое повеление Канкредина. Она уже все исполняет!

– Но сегодня утром, – возразил Морил, – она отвечала ему почти что издевательски, примерно, как твой Навис.

Возражение не убедило Митта.

– Возможно, но рано или поздно Норет сделает то, что он хочет. Посуди сам. Канкредин ведь обрабатывает ее всю жизнь, ты же только что сам это сказал. Колдун говорит ей, что она станет королевой, что она дочь Единого, и Норет отправляется в путь за короной. А теперь получается, у нее нет вообще никаких прав. Алк с самого начала так считал. И значит, весь наш поход не стоит и мешка прошлогодних кислых яблок.

– Так что же нам теперь делать?

Митт улыбнулся, но в его улыбке не было ни капли веселья:

– Похоже, лучше всего будет, если я сделаю то, чего так желали графиня и твой любимый Керил. Выберу удобный случай и убью ее. Смех, да и только!

Эти слова стоили Митту немалого усилия. Опять, в который раз, в его горле встал плотный ком при воспоминании о живом веснушчатом лице Норет, которое теперь, когда он познакомился с девушкой ближе, стало значить для него гораздо больше. А еще парень вспомнил о том, как она откровенно, неподдельно перепугалась там, в законоведческой школе, когда на нее набросился убийца. Он был сам изумлен тем, насколько сильно Норет запаниковала. А ведь когда на нее бросится Митт, она испугается не меньше – пожалуй, даже еще больше.

И потому он испытал огромное облегчение, когда Морил твердо и спокойно сказал:

– Нет.

– Но ведь ее нужно остановить. – Митт очень надеялся услышать убедительное возражение.

– Да, но, если она умрет, разве Канкредин не сможет взяться за кого-нибудь другого? Кого-нибудь более… ну как бы это сказать… более безжалостного.

«Скажем, такого, как Навис», – добавил про себя Митт. Это и впрямь много хуже. И тут его осенило. Идея не имела никакого отношения к тому, что требовали от него Керил и графиня.

– В таком случае нам следует заняться самим Канкредином. – Конечно же, вот что имел в виду Старина Аммет, когда велел ему подумать. – Как ты считаешь, твоя квиддера поможет нам в этом?

Морил уткнулся подбородком в колени и задумался, крутя в пальцах последнюю корочку хлеба.

– Возможно, – не слишком уверенно сказал он после долгой паузы. – Мне кажется, что, если бы мы поймали момент, когда он снова заговорит с ней, я мог бы заставить его предстать в истинном виде. А этого будет достаточно?

– Пожалуй, да, – ответил Митт. – У меня в рукаве спрятана парочка имен, которыми я мог бы воспользоваться, если бы только знал, где он прячется.

Морил засунул корку в рот.

– Я, в общем-то, надеялся как раз на это, – невнятно произнес он, прожевывая хлеб. – О тебе рассказывают немало всяких историй.

Они встали и отряхнули крошки с колен.

– Только смотри, ни намека, чтобы Канкредин не смог догадаться, – предупредил Митт.

– За кого ты меня принимаешь? – возмутился Морил.

Они заговорщицки улыбнулись друг другу, хотя обоим было совсем не весело.

Самое худшее будет, если что-то пойдет не по плану, думал Митт всю дорогу к лагерю. Может статься, все равно придется убить Норет. Ему казалось, что жаркие солнечные лучи давят на плечи невыносимой тяжестью. Парень чувствовал себя так, будто уже облачился в траур.

Остальные путники, уже теряя терпение, ждали их под ясенем.

– Куда вы запропастились? – почти хором завопили они.

Остатки пропавшего серого хлеба лежали в канаве. Митт и Морил виновато взглянули на заплесневелые краюхи.

– Мы заблудились, – соврал Морил. – Мне кажется, что нам стоило бы заехать на какую-нибудь ферму и купить хоть немного хлеба.

– Учить будешь свою бабушку, – отрезала Маевен.

Митт видел, как она поглядывала то на него, то на Морила, вероятно пытаясь угадать, что они затеяли. Ее усыпанное веснушками лицо казалось еще более возбужденным, чем обычно. Он знал: надо как-то рассеять ее подозрения, но мерин Графиня от жары сделался еще упрямее, чем обычно. Пришлось сосредоточиться на борьбе с ним, продолжавшейся до самого вечера. Несмотря на то что он сам предупредил Морила об осторожности, Митту ужасно хотелось прикрикнуть на лошадь: «Не унывай! Может быть, в Кернсбург ты привезешь уже мое мертвое тело!» Ему пришлось даже прикусить язык, чтобы не сказать этого вслух. Он почти наяву видел свой труп: руки, болтающиеся с одного бока лошади, мягкие сапоги, раскачивающиеся с другой стороны, а тело, перекинутое через седло, уже начало вонять на жаре.

Они с Норет не перемолвились ни единым словом, пока отряд не остановился на ночлег неподалеку от фермы, на ровном лугу, который, правда, оказался густо усеян коровьими лепешками. Венд и Навис отправились на ферму купить хлеба, а Митт и Маевен взялись ухаживать за лошадьми.

– А мы что, больше не разговариваем? – глубоко вздохнув, спросил Митт.

Маевен подскочила от неожиданности и с неподдельной радостью повернулась к нему:

– Да, похоже на то. Хотя ты вовсе не обязан был тогда торчать под деревом и слушать, как Навис и Хестеван обмениваются колкостями.

Митт отлично понимал, что девушка имела в виду нечто большее, но все же принял предложенный тон разговора:

– Вряд ли кто-нибудь может страстно возлюбить человека, застрелившего его лошадь. А знаете, – добавил он, глядя, как Хестеван суетливо моет колеса телеги, – если бы этот старик не был певцом, он учил бы детей в какой-нибудь школе и жил бы один-одинешенек в доме с запирающейся наглухо дверью.

– Да! Это точно! – Норет, по-видимому, очень позабавило замечание Митта.

После этого они непринужденно болтали, пока не увидели Венда и Нависа. Те шли с фермы с парой крынок молока и целой кучей сыров и хлебов.

– Ой! – виновато воскликнула Норет. – Готова поспорить, что за все это заплатил Навис. Просто ужасно, что мы вот так живем за его счет!

Митт относился к деньгам намного проще.

– Ну, все равно нам не стоило бы размахивать перед носом хозяина или хозяйки золотой статуей, – ответил он.

Оказалось, что этого говорить не следовало. Норет вскинула на него нервный взгляд и поспешно ушла встречать Нависа. Митт вздохнул. Как бы там ни было, они с Морилом устроили все так, чтобы не оставлять Норет одну, на тот случай, если голос снова заговорит с ней. Но этой ночью ничего не случилось.

Утром они вновь выступили в поход. Заросли папоротника и груды камней постепенно сменили фермы. Щит здесь плавно, широкими уступами, пересеченными холмистыми грядами, спускался к Водяной Горе и морскому побережью. Вместе с нагорьем спускалась вниз и зеленая дорога – то взбегая на холм, то ныряя вниз и снова взбегая, чтобы нырнуть опять. Так же, волнами, начинался и прекращался теплый звонкий ливень. Оглянувшись, можно было увидеть, что каждая белая дождевая полоса отступает по только что пройденному ими пути, поднимаясь все выше и выше, становится призрачной и в конце концов теряется из виду на фоне дальней зелени.

День уже начал клониться к вечеру, когда Митту – он как раз провожал взглядом отступление ливня вверх по склону – показалось, что на самой вершине дальней гряды, там, где и дождь, и дорога обрывались, появилось темное пятно. Когда же он оглянулся в следующий раз, пятно сделалось более четким и совершенно определенно немного приблизилось.

– Оп-па! – пробормотал он. – Такое впечатление, что следом за нами скачет конный отряд.

Все взгляды сразу же устремились в ту сторону. Именно этого они больше всего боялись. Хестеван и Морил даже свесились с повозки, чтобы выглянуть из-за фургона.

– По-моему, не меньше двадцати человек, – сказал Венд.

– И едут строем, – заметил Навис. – Рискну предположить, что это опытные дружинники. Кто-нибудь может различить цвета?

– Чересчур далеко, – ответил Хестеван.

– Зато приближаются очень быстро, – добавил Морил.

– И раз мы видим их, то они, скорее всего, тоже заметили нас. – Навис повернулся к Венду. – Есть ли здесь место, где мы могли бы свернуть с дороги, причем в низине, где они не будут видеть нас?

На торжественно-серьезном лице Венда мелькнула тревога.

– Пожалуй, найдется, но только через несколько миль.

– Тогда полезайте в колымагу, – распорядился Навис, – и постараемся попасть туда как можно быстрее.

Венд сделал три широких скользящих шага, ухватился за задник повозки и вскочил в фургон. Хестеван хлестнул мула вожжами. Телега, громыхая, покатилась на очередной подъем, а всадники потянулись следом. Маевен казалось, что они движутся невыносимо медленно. Пусть мул старался как мог, но повозка была тяжелой, и на подъемах движение сильно замедлялось. Девушка оглядывалась так часто, что у нее заболела шея. Всадники медленно, но неотвратимо настигали их. Каждый раз, когда она оборачивалась, оба отряда разделяло все меньше и меньше холмов. Довольно скоро удалось рассмотреть, что преследователей не двадцать, а не больше пятнадцати человек. Но, как резонно заметил Митт, для шестерых и этого хватит.

– Может быть, едут вовсе не за нами, – с надеждой в голосе предположила Маевен.

– А вы готовы биться об заклад, что это именно так? – не без ехидства спросил Навис. – Между нами говоря, мы украли кубок и кольцо, а также подстрекали народ к мятежу. Хотел бы я разглядеть их цвета. Это позволило бы нам гадать с чуть большей определенностью.

«И еще увели лошадь», – виновато думала Маевен, глядя на уши терпеливой лошадки, которая – она надеялась на это – принадлежала Норет. Интересно, стал бы в эти времена кто-нибудь гнаться за ними от самого Аденмаута, чтобы вернуть украденную лошадь? Ей очень хотелось знать ответ на этот вопрос.

– Кто-нибудь мог решить, что мы похитили Хильди. – Митт оглянулся. – Это не Ханнарт?

Из белых облаков хлынул слепящий ливень. Теперь вместо всадников вдали темнело лишь шевелящееся пятно. Когда повозка покатила под гору, пятно двинулось вверх по склону, а когда взмыленный мул, упираясь, потянул фургон в гору, преследователи уже успели спуститься в следующую ложбину и вскоре снова показались в поле зрения. Они подтягивались все ближе и ближе.

Навис крутил головой, внимательно осматривая окрестности. Слева местность уходила вверх, очень скоро достигая неприступной крутизны, а вот справа подъем казался не настолько крутым. Но там все заросло высоченным, едва не в человеческий рост, папоротником. Если они свернут туда, повозка оставит след, по которому сможет проехать даже слепой.

– Далеко еще? – крикнул Навис, обращаясь к сидевшему в фургоне Венду.

– Осталось только спуститься к реке, – не скрывая тревоги, ответил тот.

К тому времени, когда они съехали по очередному склону и увидели небольшую речку, пересекавшую зеленую дорогу, погоня отставала от них всего лишь на три холма. Однако появился шанс, что преследователи не разглядят их сквозь ливень, припустивший особенно сильно. Когда копыта лошадей и мула зачавкали по раскисшей земле около воды, дождь вновь прекратился, и беглецов осветил слабый золотисто-белый солнечный свет.

– Остановимся на мгновение, – уверенно скомандовал Венд и, откинув полог, выпрыгнул из фургона. – Не мог бы ты поиграть на квиддере? – попросил он Морила.

Мальчик высунул голову и без особого удивления посмотрел на него:

– Все равно, что играть?

– Не совсем. – Венд зашагал вдоль повозки. Хотя он старался наступать на траву, его ноги вязли в мягкой почве. – Играй все, что придет в голову, лишь бы о ведьме Кеннорет. – С этими словами он взял мула под уздцы.

Морил выхватил квиддеру из футляра и, не теряя ни секунды, заиграл вступление к «Песне Ткачихи»:

Прежде чем он успел перейти от припева к первому куплету, Венд зашагал вперед. Он заставил мула и повозку, звучно шлепая по воде и поднимая волны, описать широкий полукруг по реке. Потом свернул налево и снова вывел упряжку на берег.

– Следуйте за мной вверх по реке, – сказал он своим спутникам, не повышая голоса, чтобы не заглушать музыку.

Они ехали за фургоном по сырому травянистому пологому берегу. Никто не питал особых надежд на то, что им удастся скрыться. Свет стал ярче и приобрел более заметный золотистый оттенок. Митт то и дело оглядывался на остававшиеся за спиной следы колес и отпечатки подкованных копыт и думал, что, даже если хлынет проливной дождь, преследователи не пройдут мимо того места, где они свернули с дороги. А Маевен пыталась сообразить, не мог ли Морил от испуга ошибиться в выборе музыки.

«Песню Ткачихи» она знала с раннего детства, но никогда не слышала, чтобы эти слова имели какое-то отношение к ведьме Кеннорет. Навис ехал впереди и, не поворачивая головы, следил за зеленой дорогой; впрочем, ее сразу же заслонил пригорок.

– Разве что случится чудо… – пробормотал он себе под нос.

Двигаясь по заросшему густой травой берегу, маленькая кавалькада неожиданно выехала на неплохо наезженную дорогу. Она бежала вверх, извиваясь среди крупных валунов. По обе стороны от нее рос все тот же папоротник. Как только колеса повозки загрохотали по каменистой колее, путники отчетливо услышали приближение большого отряда: топот нескольких дюжин подков, бряцанье доспехов и отдельные слова. Навис остановил кобылу, достал пистолет и взвел курок. По его виду было ясно, что он будет сражаться не на жизнь, а на смерть. А впереди и выше повозка все так же неторопливо ехала в гору, и Морил продолжал играть. Ко всеобщему изумлению, стук копыт прервался лишь на мгновение. Было ясно, что всадники убавили ход, слитный гул движения отряда распался на отдельные звуки, но все они сопровождались плеском воды и клацаньем подков по камням. Погоня переправлялась через реку. Очень скоро вновь послышался дробный топот копыт по ровной дороге. Он удалялся!

– Они нас не заметили! – Митт едва сдержался, чтобы не прокричать это во все горло.

В это невозможно было поверить.

– Будем надеяться, что они опомнятся не раньше, чем мы успеем как следует укрыться, – осторожно проговорил Навис, повернув кобылу следом за остальными.

За скалистым гребнем река превратилась в спокойный ручей. Он вытекал из почти круглого озерца, укрывшегося среди крутых черных скал. Берега озера оказались заболоченными, но дорога проходила выше, петляла в рослых тростниках. Маевен не могла удержаться и, протянув руку, гладила пушистые метелки. Это оказался особый, ароматный тростник. В воздух поднялись густые облака пыльцы. Девочка вдыхала прекрасный, не похожий ни на один известный ей аромат. Митт несколько раз подряд громко чихнул. Навис проскакал прямо по тростникам, подняв целую бурю пыльцы, и догнал повозку. К тому времени Морил прекратил играть.

– Вы уверены, что здесь мы в безопасности? – спросил Навис у Венда.

– Конечно, – ответил Венд. – Это Росистый дол, рядом хутор моей сестры. Здесь нас никто не сможет найти. – Он улыбнулся своей чуть заметной улыбкой и указал на озеро, где среди белых водяных лилий плавало и кувыркалось множество таких же белых, как и цветы, жирных уток. – А это сестренкины утки.

Глядя на его улыбку, Маевен подумала, что у Венда и его сестры должна быть на этот счет какая-то шутка, которую понимают лишь они двое, и больше никто на свете.

Миновав тростники, компания вышла к маленькому полю. Посреди него стояло каменное корыто. Вокруг бродили куры. Немного дальше паслись на привязи две козы, а еще дальше виднелся огород. Приземистый каменный дом у скалы окружали плодовые деревья и кусты сирени. Здесь было тепло и приятно пахло цветами, видимо, потому, что скалы подковой огораживали хутор, оставляя открытой лишь дорогу западному ветру.

Венд широкими шагами прошел через сад и постучал. Дверь распахнулась почти моментально, и на пороге появилась старуха, опирающаяся на палку.

– Его сестра? – удивился Навис, глядя, как эти двое сразу же заговорили.

– Скорее, его любимая бабушка, – отозвался Митт. – Впрочем, может быть, нам удастся провести эту ночь в кроватях.

«И в спальнях с дверями и засовами, которые можно задвинуть на тот случай, если Канкредин уговорит Норет не откладывать убийства в долгий ящик», – добавил он про себя.

«О да! – с радостным предвкушением подумала Маевен. – И ванна!» Навис тревожно оглянулся.

– Никто нас здесь не найдет, – успокоил его Морил.

– Ты обещаешь? – Навис взглянул на квиддеру. Он так до конца и не поверил, что они попали в надежное убежище.

Венд такими же широкими шагами вернулся к своим спутникам. Он казался даже более беззаботным, чем в тот день, когда ему была поручена квиддера.

– Она говорит, что вы можете располагаться на этом поле, – бодро объявил он. – А если молодежь зайдет в дом, после того как позаботится о лошадях, она угостит всех молоком, яйцами и сыром. – Что-то негромко насвистывая, он отвязал коз и увел их за угол дома.

Митт и Маевен оказались крайне разочарованы, хотя и по разным причинам.

– Ну, по-видимому, старая леди очень дорожит своим покоем, – хмуро сказал Хестеван.

Похоже, что он тоже рассчитывал поспать в кровати.

– Все-таки домик-то маленький, – заметил Морил, выпрягая мула.

Кроме Венда, он был единственным, кто радовался тому, как все завершилось. Навис продолжал поглядывать на дорогу и настаивал на том, чтобы лагерь разбили в таком месте, где его нельзя заметить от озера. Это означало, что придется долго тащиться по высокой траве к корыту, и, как казалось Митту, было совершенно излишней предосторожностью. Его больше всего привлекала вода, а корыто так просто очаровало. В него все время вливалась идеально чистая вода, по-видимому, из бойкого родника. При этом корыто почему-то не переполнялось, хотя никакого стока видно не было.

Когда лошадей вычистили, вытерли и накормили, Морил кивнул, указывая на дом. Митт подмигнул в ответ, и, предоставив Навису возможность доделывать все остальное, мальчики направились туда. Они оказались немного обескуражены, когда в саду их догнала Норет. Они как-то не подумали, что «молодежь» относилось и к ней тоже. Маевен это заметила и поняла, что для мальчишек она слишком старая, но было поздно. Кроме того, ей очень хотелось познакомиться с сестрой Венда.

– Входите. – Венд открыл дверь. – Сюда.

Он быстро провел их через кухню в заднюю часть дома. Маевен с любопытством осмотрела кухню, но не успела заметить ничего, кроме выскобленного дочиста деревянного стола и горящего в очаге дымного торфа, над которым висел, негромко напевая, медный чайник. Разглядеть что-нибудь в комнате оказалось сложно. Ее освещало только одно окно, да и то было наполовину загорожено большим ткацким станком с натянутой на нем шерстяной пряжей. Пахло теплым деревом и чуть маслянистой шерстью. Низкий потолок подпирали массивные балки, а стены были облицованы старинными – это было видно с первого взгляда – деревянными панелями, богато изукрашенными резьбой. К сожалению, узор был почти не виден в полутьме. Остальную часть помещения занимали высокие штабеля длинных толстых деревянных… штуковин; Маевен так и не смогла обнаружить в памяти их название. Это от них исходил запах шерсти. Когда глаза девочки привыкли к полумраку, она все-таки разглядела, что это большие катушки, на которые намотаны шерстяные нитки всех цветов, какие только можно вообразить.

Сестра Венда поднялась с высокого табурета перед ткацким станком и, обходя штабеля катушек, подошла к гостям. Высокая и стройная, она двигалась на удивление легко. Когда же подошла ближе и ее удалось как следует разглядеть, все трое в первый момент подумали, что женщина, открывшая дверь, была старой матерью Венда. Но потом они поняли, что это один и тот же человек. Только сейчас она выглядела намного моложе, хотя все же казалась постарше брата. На коже ее худощавого, с тонкими чертами лица проступили лишь несколько морщинок. Густые волнистые белокурые волосы были уложены в тяжелую корону, которая держалась на голове только благодаря множеству блестящих черных гребней.

Митт решил, что она очень похожа на графиню, но ее глаза смотрели гораздо добрее. Маевен тоже показалось, что эта дама напоминает ей кого-то, но никак не могла понять, кого именно. Она думала, что в молодости эта женщина была ошеломляюще хороша и что тогда ее волосы сияли льняным блеском. А глаза у нее и теперь поражали воображение – огромные и сине-зеленые.

– Очень приятно встретиться со всеми вами. – Речь у нее оказалась намного более правильной, чем у Венда, и этим она еще сильнее напомнила Митту графиню. – Слышала, что вы ищете меч Адона.

– То есть Венд рассказал вам об этом? – уточнила Маевен. – Да. Мы уже разыскали его кубок и, – она подняла руку с надетым на большой палец кольцом, – вот это.

– А это значит, что один из вас на самом деле едет Королевским путем, – сказала дама, с неподдельным интересом оглядев по очереди Маевен, Морила и Митта. – Наконец-то! Я уж думала, что на этом пути никто и никогда не появится! Вот и прекрасно. Меч здесь. Вам остается попытаться забрать его.

– Меч здесь?! – Морил был настолько изумлен, что его голос сорвался и вместо последнего слова раздался лишь слабый писк.

Леди полуобернулась и взглянула на него:

– А почему это так тебя удивляет?

– Ну, – промямлил Морил, – я слышал… Менестрели говорят… говорят, что Маналиабрид, жена Адона, спрятала его меч, когда возвратилась к Бес… к своему народу.

– Так оно и было, – подтвердила сестра Венда. – Моя несчастная дочь. Она думала, что ее Адон тоже Бессмертный, и я говорила ей то же самое – судя по тому, что мы знали, он мог быть одним из нас. Но, став королем, человек превращается в мишень для убийц, и рано или поздно одному из них удается нанести точный удар. Существует много способов убить Бессмертного, хотя, конечно, мы умираем не так легко, как большинство людей.

– Маналиабрид ваша дочь? – с совсем уже отрешенным видом осведомился Морил.

– Совершенно верно, – подтвердила женщина. Она скрестила руки на груди и с доброй усмешкой взглянула на исполненное благоговения лицо Морила. – А обо мне ты тоже мог слышать. Меня зовут Кеннорет. Тебе знакомо это имя?

– Значит, вы ведьма? – поинтересовался Митт.

– Вы Ткачиха? – уточнил Морил.

Они оба повернулись и уставились на Венда.

– Да, моя сестра, если можно так сказать, и то и другое, – разъяснил он.

– Да уж наверное, – фыркнула Кеннорет.

– В таком случае вы… – с трудом выдавил из себя Морил, глядя на Венда.

– Танаморил, – ответила за него Кеннорет, – Осфамерон, Орил, Венд, маг Маллард… Когда человек живет достаточно долго, имен становится все больше и больше. И хватит об этом. Нужен вам этот меч или нет? Вот он.

Легко и быстро она прошла между катушками в глубину комнаты к сложенному из валунов камину напротив окна. Его покрывала такая же изумительная резьба, как и панели на стенах. А над камином, на этих самых панелях, висел длинный темный предмет. Маевен и Митт с первого взгляда приняли его за чучело рыбы. Но когда все пробрались гуськом по узкому проходу, то увидели, что это на самом деле меч, вероятно из самых простых, в почерневших кожаных ножнах.

Узнать в этом предмете меч было так трудно не столько потому, что он висел в глубине полутемной комнаты, сколько из-за того, что ножны крепились к стене неисчислимым множеством кожаных ремешков и примерно сотней ржавых гвоздей. Ремни переплетались, завязывались в узлы, снова переплетались и снова завязывались. Меч будто висел в своеобразной кожаной корзинке.

– Эй, Морил! – позвал Митт.

Мальчик все так же стоял у двери, со страхом и благоговением глядя на Венда. У Митта язык не повернулся бы упрекнуть его в этом. Это ведь тот самый человек, в честь которого Морил получил оба своих имени, герой самое меньшее половины тех сказаний, которые певцы заучивали наизусть, а еще и прямой предок Морила. А Венд застенчиво потупился, точно так же, как повел бы себя любой обычный человек, не зная, как ответить на чрезмерную похвалу. Ему стало много легче, когда Митт отвлек Морила от его персоны.

Пока юный менестрель с застывшей улыбкой, глядя прямо перед собой, словно лунатик пробирался через груды катушек с пряжей, Венд с усилием выговорил:

– Такое случается, если… если живешь достаточно долго. Не думай об этом или, во всяком случае, не придавай этому большого значения.

– Легко сказать: не думай! – откликнулся Морил. Он уже задрал голову и рассматривал меч. – Это вы слишком много хотите! Да уж, сколько всяких узлов и петель. Здесь должен быть какой-то подвох.

– Совершенно верно. – Кеннорет стояла перед камином, все так же скрестив руки на груди. – Ты наблюдательный мальчик. Но я здесь ни при чем. Вбивала гвозди и завязывала все эти узлы моя дочь. Не забывайте, что у нее тогда помрачился рассудок от горя. Хотя, полагаю, вы все слишком молоды для того, чтобы понять, что это значит. Попытайтесь простить ее. К тому же ее глубоко разочаровали родные дети. Она ожидала от них слишком многого, но я всего лишь ее мать, и мои слова мало что значили для нее. Вот она и подвесила сюда этот меч и навязала узлы и петли, как сказал ваш рыжик, чтобы его снял кто-то из ее прямых потомков. Таких стало сейчас слишком уж много, впрочем, это еще одна из тех вещей, которые она не пожелала слушать, когда я попыталась рассказать ей о том, что случится спустя много лет.

– Так в чем же здесь подвох? – спросил Митт.

Кеннорет пожала плечами:

– Нужно развязать узлы, не прикасаясь ни к мечу, ни к ножнам, и вынуть меч, прежде чем ножны или рукоять коснутся дерева, камня или земли. Если хотите узнать мое мнение, – добавила она, – моя дочь возлагала слишком большие надежды и на потомков. Впрочем, со мной никто не советовался.

Все уставились на меч в плетеной кожаной колыбели. Ремни от времени почернели и покрылись густым слоем пыли. Маевен хорошо видела, что все узлы были затянуты с отчаянной силой. За прошедшие годы – сколько лет прошло? двести? – ремни пересохли и затвердели, так что теперь их почти невозможно развязать. Даже думать о том долгом мучительном страдании, в результате которого возникло это переплетение, и то было больно. А интересно, можно ли размочить кожу и таким образом попытаться ослабить узлы?

– Что случается, если нарушишь правила? – уточнила девочка.

– Этого она не сказала, – отозвалась Кеннорет.

– Думаю, госпожа, это можно понимать так, что, нарушив правила, вы не получите меч, – добавил Венд.

Они снова уставились на меч. Тот висел слишком высоко для Маевен. «Допустим, я заберусь на каминную полку и встану там на колени… А если кожа настолько ветхая, что рассыплется, едва я к ней прикоснусь? Как бы там ни было, на самом деле этот меч мне не так уж и нужен, хотя, пожалуй, стыдно отказываться от него, уже имея кольцо и кубок».

Морил немного подумал, затем сел на ближайший штабель катушек и принялся расстегивать футляр квиддеры.

– Что ты делаешь? – полюбопытствовал Митт.

– Когда все началось, ремни были новыми и прямыми, – ответил Морил. – Квиддера может вновь распрямить их.

А ведь и впрямь может! Истинное положение вещей постепенно прояснялось в голове Митта. Теперь парень понимал: и он сам, и Морил оказались настолько застигнуты врасплох, что не успели подумать о дальнейших действиях. «Почему я не подумал?!» – гневно поправил он себя. Если Норет слушалась Канкредина всю жизнь, то им, очевидно, не стоит помогать ей в обретении короны. Это означало бы отдать всю страну под власть Канкредина! Ведь вряд ли они с Морилом смогут воспрепятствовать колдуну – даже Единый не сумел покончить с ним. Из всего этого следует лишь один вывод: необходимо как можно скорее нарушить правила!

Из всех присутствовавших в комнате только Митту рост позволял дотянуться до меча.

– Нет. Если даже что-то и выйдет, это будет слишком долго, – сказал он Морилу.

Пальцы Морила, уже начавшие перебирать струны квиддеры, замедлили движение и остановились. Когда Митт отвернулся и вынул нож, то уже понимал, что юный менестрель тоже осознал грозившую опасность. Митт протиснулся между Маевен и Кеннорет, вскинул руки ипринялся быстро полосовать ножом по ремешкам и узлам.

– Приготовьтесь ловить! – весело выкрикнул он.

Он рассчитывал предупредить с опозданием. Но, к его немалому сожалению, ему не удалось сразу перерезать все одеревеневшие от старости ремни. Пришлось рубануть ножом еще, а потом еще раз, но и этим он смог освободить лишь заостренный кончик ножен. Митт с тайным злорадством смотрел краем глаза, как ножны сползали к каминной доске, а сам, будто не видя этого, продолжал резать ремень за ремнем.

Первой опомнилась Маевен.

– Осторожней! – завопила она и кинулась вперед, вытянув руки.

Девочка еле-еле успела подхватить конец ножен. Морил поспешно положил квиддеру – та загудела, недовольная неосторожным обращением, – и ринулся к камину, как будто хотел помочь. Он вцепился в ножны выше рук Маевен и очень натурально споткнулся. Но Маевен крепко держалась на ногах. Морилу удалось лишь повалить каминную щетку с длинной железной ручкой, прислоненную к решетке.

Та с грохотом упала им под ноги.

«Что же делать?! – подумал Митт. – Хаддовы портки!»

Он вцепился в рукоять меча, прихватив и один из оставшихся ремней, и сильно дернул. Это движение обязательно должно было сорвать меч со стены, и тогда он неизбежно коснется стены или каминной полки.

Щетка своим падением породила целую лавину. Каминные принадлежности с оглушительным грохотом посыпались на пол: ковши, вилки для жарки, большой тяжелый половник, совки, две кочерги, толстый почерневший вертел, набор крюков для котлов. Кеннорет будто специально собрала возле своего камина все, что мог сделать умелый кузнец.

Маевен и Морил споткнулись о подставку для дров. У Митта между ногами оказались длиннющие щипцы, и он качнулся в сторону, с трудом устояв. Это движение оборвало последний ремень. Маевен и Морил рухнули прямо под ноги Кеннорет: оба пытались сохранить равновесие, цепляясь за ножны. Митт удержался на ногах; в руке у него остался обнаженный меч.

Теперь парень видел, что клинок и на самом деле был очень простым.

– Боюсь, что мы успели нарушить все правила, – сказал он, изо всех сил стараясь изобразить сожаление.

– Ты задел самое меньшее полдюжины узлов, – с надеждой в голосе выдохнул Морил.

А у Кеннорет на лице застыло странное выражение. Можно было подумать, что она старалась сдержать смех.

– Нет, не задел. Я следила очень внимательно. Кому из вас должен достаться меч?

– Ей, – ответил Морил и кивнул на Норет.

– В таком случае отдайте его и, будьте добры, приведите в порядок мой камин. Я думаю, сейчас самое время посмотреть на мои ткани.

Норет встала на колени и протянула ножны. Митт, даже не пытаясь скрыть недовольство, резким движением вдвинул в них меч. Все равно, с какой стороны ни взгляни, это должно было казаться настоящей церемонией. Митт нисколько не сомневался: Маналиабрид сочтет, что меч добыла Норет. Испытывая отвращение ко всему на свете, он отвернулся, чтобы помочь Морилу собрать каминные принадлежности и расставить их возле решетки. Звяк. Да, расстроить планы Канкредина оказалось совсем не простым делом. Бряк, бах! Ну а как иначе? Канкредин принадлежит к числу Бессмертных, а это означает, что он обладает большой силой. Но ведь и Старина Аммет настолько силен, что одно лишь упоминание его име… О, горелые портки! Митт застыл на месте с прижатой к груди кочергой и уставился на висевшие безобразной бахромой изрезанные ремни и вырванные гвозди. Так вот почему Колебатель Земли напомнил ему об этих именах! А он даже и не подумал произнести ни одно из них. Звяк. Горелый… ТАРАРАХ! Теперь-то что рассуждать.

Ощущая себя раздавленным, Митт поплелся следом за Морилом и Маевен к окну. Венд стоял там, облокотившись на ткацкий станок, и смотрел на Кеннорет, которая неторопливыми движениями расправляла свежевытканный кусок материи.

Маевен теперь хорошо видела сходство между ними, хотя Венд все же казался много моложе. Но заметила она и кое-что другое. Кеннорет, расправлявшая материю мечтательными, задумчивыми движениями, очень напомнила ей маму, осматривающую новую статую.

И в фигурах, и в лицах у них было много общего, хотя волосы у мамы были прямее и темнее. Кеннорет прищелкнула языком, покачала головой, вновь разгладила рукой ткань и сделалась еще больше похожей на маму. Гребень выпал из ее волос, и она, не глядя, нетерпеливым движением всадила его на место. «Она сделала это точь-в-точь как мама!»

– Да, забавный узор получается! – проговорила Кеннорет.

Это была очень странная ткань, даже более странная, чем скульптуры мамы, которые Маевен втайне считала совершенным безумством. На первый взгляд казалось, будто ведьма наугад использовала все нитки со всех катушек, меняя цвет настолько часто, что узор сливался в красновато-бурую путаницу. Но если присмотреться получше, то в этой путанице начинали появляться какие-то письмена, мелкие, очень тесно посаженные, которые вроде бы вот-вот должны сложиться в слова. Однако стоило лишь подумать, что видишь слово, как вместо него снова возникали спутанные узоры. Большие и маленькие, хаотично разбросанные и прихотливо растекающиеся по всему отрезу, они сочетали множество различных ярких цветов. В узоре, который так внимательно рассматривала Кеннорет, преобладал ржаво-апельсиновый цвет, но вдруг он сменился на ярко-красный. Да, он стал красным так внезапно, что алая пряжа все еще оставалась в челноке, и нитка тянулась из незавершенного края туда же, где лежало множество других челноков, приготовленных для следующего ряда.

– Да не смотрите вы так изумленно, – сказала в конце концов Кеннорет. – Мой дед велел мне продолжать ткать. Моей вины в том, что получается, нет. Выходит то, что выходит. Вы только взгляните сюда! Я не могу понять, что ты, молодая женщина, делаешь с мечом моего зятя. Ты вообще не та, кем должна быть. Как тебя зовут на самом деле?

Четыре лица обратились к Маевен, и на трех из них было написано потрясение. В сумрачном свете оно казалось особенно сильным. У Морила отвисла челюсть. Венд побелел как бумага. И он, и Митт отодвинулись подальше от Маевен. Митт хмурился, очевидно что-то напряженно обдумывая, и при этом у него был такой вид, будто он разгадал сразу несколько загадок, представлявшихся ему доселе неразрешимыми.

Маевен тоже попятилась, крепко стиснув обеими руками ножны с мечом. Она чувствовала, что вот-вот начнет паниковать.

– М-маевен, – пробормотала девочка. Кеннорет пристально смотрела на нее, и под обвиняющим взглядом этих сине-зеленых глаз Маевен поняла, что ей следует поправиться. – Э-э-э, если полностью, то Майелбридвен Менестрель.

– Ммм… Звучит как имя моей дочери в каком-то иностранном варианте, – проговорила Кеннорет. – И откуда ты?

– Из настоящего… я хочу сказать, из вашего будущего, – призналась Маевен.

Все изумились еще больше, хотя казалось, что больше некуда.

– Это невозможно… – простонал Венд.

– О да… но тем не менее это чистая правда, – ответила Кеннорет. – Этот красный клубок смотан из ниток, каких нет ни на одной из катушек, имеющихся в этой комнате. Я думала о том, как окрасить пряжу именно в такой цвет, но пока еще не сделала этого, хотя теперь вижу – со временем у меня получится. Я подумала, что чувствую нечто странное, когда на днях продевала челнок, но день выдался очень туманным, так что освещение было просто никудышным. Я действительно не видела этого до сих пор.

Венд, казалось, был полностью убит всем услышанным. Его лицо теперь сделалось много старше, чем у сестры.

– Распусти это! – выпалил он. – Пока еще не слишком поздно, Танакви, распусти эту ткань!

– Не будь дураком, – резко ответила сестра.

– Ты ведь уже распускала ткань прежде, – настаивал Венд.

– Очень редко, раз в несколько столетий, – парировала она. – И лишь в тех случаях, когда об этом просил Единый.

– Но в последний раз ты сделала это по моей просьбе! – выкрикнул Венд. Он пришел в полное отчаяние. – Неужели ты не помнишь? Я попросил тебя в тот день, когда этот вонючий предатель убил Адона. И ты распустила ткань!

– Утенок, в тот раз я распускала смерть, – очень серьезно пояснила Кеннорет. – Ты же не хочешь, чтобы я распустила живого человека.

– Но почему? – продолжал наседать Венд. – Она самозванка. Распусти ткань! Отошли ее назад! Я не хочу видеть ее здесь!

Маевен еще крепче стиснула меч и обвела испуганным взглядом всех находившихся в комнате. Похоже, что Венд в конце концов на самом деле спятил.

– Но ведь вы же как раз и захотели, чтобы я оказалась здесь! – выкрикнула она. – Вы своими руками отправили меня сюда! Вы заявили мне во дворце, что я должна занять место Норет!

Венд всем телом обернулся к ней. Он был таким высоким, разъяренным и исполненным странной мощи, что Маевен снова попятилась.

– Ты мне не нужна! С какой это стати я должен был отправить тебя сюда?

– Потому, – нерешительно ответила Маевен, – что настоящая Норет исчезла и вы решили…

– Исчезла? – заорал Венд.

Маевен теперь видела – его глаза не были безумными. В них бурлила такая смесь печали, потрясения и гнева, что их взгляд словно огнем прожигал пространство, как будто Венд совершенно не видел ее.

– Я думала, вы знали, – пробормотала она. – Когда вы сказали, что все знаете, там, возле путеводного камня… около Аденмаута…

– Что?! – рявкнул Венд. – Столько времени? – Он резко повернулся к сестре: – Где Норет Крединдейлская?

Кеннорет пробежала пальцами по ржаво-оранжевому узору, по вихрю алой шерсти вплоть до нити, свисающей с края материи.

– Та часть еще не соткана. – (Венд издал невнятный, очень недовольный звук.) – Утенок, как ты не понимаешь: я этого тоже не знаю.

Маевен готова была поклясться, что Венд прослезился. Впрочем, очень скоро он опять повернулся и впился взглядом в мальчиков:

– А вы знали?

Морил и Митт покачали головами.

– Да и откуда вам знать! – презрительно бросил Венд. – Вы же думаете только о себе. Неужели вы не понимаете? Все мои надежды были связаны с Норет. Страна могла вновь обрести королеву!

– Нет, не могла, – брякнула Маевен. – Появится ко…

Венд так же резко обернулся и заорал на нее:

– Что ты можешь об этом знать? Ты не Норет! Ты никто! Не для тебя я все эти века сохранял и исправлял зеленые дороги! Да пусть тебя повесят, пусть заодно провалятся все зеленые дороги! Ни с кем из вас я больше не сделаю ни шагу!

Он отвернулся, стрелой кинулся к выходу, каким-то чудом не посшибав по дороге штабеля катушек, и громко захлопнул за собой дверь.

Совершенно потрясенная, Маевен украдкой взглянула на Митта и Морила. Она очень боялась, что они, как и Венд, будут злиться на нее, но на обоих лицах увидела совершенно искреннее облегчение. Митт даже криво улыбнулся ей, прежде чем обратиться к Кеннорет:

– И часто ваш брат устраивает такое?

Кеннорет хмуро глядела в окно, из которого открывался вид на яблони и скалы, а ее руки тем временем нашли челнок с темно-зеленой ниткой, висевший рядом с ярко-алым, и принялись пропускать его сквозь нити основы. «Совсем как мама, – подумала Маевен, – когда ее что-то расстраивает». Услышав вопрос Митта, Кеннорет вздрогнула и, прежде чем ответить, взглянула вниз, будто хотела узнать, что успели наделать ее руки.

– О-хо-хо… – неожиданно по-крестьянски протянула она. – Вы должны извинить моего брата. Порой ему кажется, что все смертные строят против него козни. Он ведет себя таким образом, если у него на сердце становится очень тяжело. Мне кажется, брат отправился разыскивать настоящую девочку. – Она снова вздохнула. – Я думаю, что вам пора пойти и забрать продукты; они на столе в кухне. Ваши друзья уже заждались.

Хозяйка повернулась к своему станку. Митт и Морил переглянулись, и все трое, неслышно ступая, направились к двери. На столе их дожидались кувшин с молоком, дощечка с большим куском сливочного масла, миска с яйцами и головка сыра. Маевен застыла на месте, пытаясь понять, неужели Венд мог во время своего яростного бегства, невзирая ни на что, приготовить для них еду, но тут же заметила многозначительные взгляды Митта и Морила, стоявших напротив нее по другую сторону стола. «Ну вот, началось!» – подумала она.

Первым заговорил Морил:

– Так кто же вы на самом деле? Вы сказали – менестрель…

– Это фамилия, – объяснила Маевен. – Мой папа говорил, что у нас в роду были менестрели, хотите верьте, хотите нет, но вечером, накануне того дня, когда я попала сюда, он показал мне часть нашего генеалогического древа. Правда, за прошедшие столетия многие сведения утратились, так что я понятия не имею, может быть, мы даже родственники, а может быть, и нет… – Было настолько приятно снова почувствовать себя самою собой, что Маевен могла тараторить без остановки несколько минут. – Хотя моя фамилия Менестрель, петь я почти не умею…

– Насколько далеко в будущем? – перебил ее Морил.

– Что? Ах да. Думаю, лет двести.

Митт и Морил снова переглянулись.

– Большой срок, – заметил Митт. – Раз так, вы должны знать, что тут произойдет. Верно?

– Не очень хорошо, – созналась Маевен. Она была слишком разбита, чтобы сразу понять – ребят прежде всего интересует их собственное будущее. Ей хотелось поразить их рассказами о самолетах, компьютерах и телевидении. – В истории ничего не говорится ни о Бессмертных, ни о зеленых дорогах, ни вообще о чем-нибудь таком, – объяснила она. – Там все больше рассказывают о королях и политиках. Про Норет я не слышала ни слова, зато могу сказать, о ком говорят все историки. Его зовут Амил Великий. Я почти уверена, что его время начнется очень скоро.

– Кто-кто? – переспросил Митт.

– Амил, – вместо Маевен ответил Морил, чуть ли не обвиняющим тоном. – Но ведь это не королевское имя. Это одно из имен Единого.

– А что известно о нем? Расскажите, – потребовал Митт.

Маевен напрягла память:

– Ну… было большое восстание, и Амил Великий получил корону и объединил весь Дейлмарк. Он правил целую вечность, отстроил Кернсбург и очень сильно изменил всю страну.

– Ага, – сказал Митт. Это его устраивало. Ему и Навису оставалось лишь как-то дотянуть до этих событий, и можно было бы послать графа Керила и графиню куда подальше. – И когда же начнется это восстание?

– Дату вспомнить не могу, – призналась Маевен. Это было с ее стороны великой глупостью, если подумать, как часто она слышала ее во дворце. – Но до его начала никак не больше года. Я все это время думала, что буду путешествовать только до тех пор, пока не появится Амил.

– А где он объявится? – Митт должен был знать, куда ему идти.

Маевен еще сильнее напрягла память. Она чувствовала себя глубоко обиженной тем, что стоило ей освободиться от необходимости врать, как ей устроили экзамен по истории. Девочка так и сказала бы об этом, если бы не чувствовала, что находится в долгу перед ребятами. Увы, все, что она помнила, успело перемешаться.

– Думаю, восстание началось на Юге, где-то на побережье… Все-таки мне кажется, что в нем участвовали также Северный Дейл и Водяная Гора. И если я не ошибаюсь, Кернсбург. Да, я почти уверена, что хотя бы один из главных очагов был около Кернсбурга.

– Кернсбург. – Мальчики в очередной раз переглянулись. Маевен видела, что они напряженно размышляют. – Киалан собирался привезти Йинена и встретиться с нами в Кернсбурге, – сообщил Митт Морилу. – Если у него получится.

– Из Киалана, – отозвался Морил, – выйдет хороший король.

– А я поставлю на Йинена, – заявил Митт. – У Киалана, конечно, очень внушительный вид, но зато у Йинена потрясающий характер. – Оба взглянули на Маевен. – Мне кажется, – заключил Митт, – что мы обязаны отправиться туда и передать одному из них кольцо, кубок и меч.

– Да, – согласился Морил. – Думаю, нам нельзя останавливаться. Тем более что Единый собственной персоной заинтересован во всех этих делах. А это точно? Давай вспомни-ка имя короля! – Он хмуро посмотрел на головку белого козьего сыра на столе. – Но я все-таки не понимаю: что же случилось с Норет?

Разговор подошел к той теме, которой Маевен больше всего страшилась. Мальчики пристально рассматривали ее, пытаясь определить те черты, что не соответствовали бы их воспоминаниям о настоящей Норет. Или даже решая, может ли она оказаться убийцей.

– Не знаю. Честно. Когда я попала сюда, она уже исчезла. Я нашла ее лошадь – по крайней мере, я думаю, что это ее лошадь, – бродящей около того самого путеводного камня. Думаю, ее мог похитить кто-нибудь из графов.

Снова Митт и Морил переглянулись.

– Это вполне возможно, – согласился Морил. – Здесь, на Севере, есть один-единственный граф, который не стремится остановить ее, – Лютан.

– Тогда мы поищем ее… потом, – предложил Митт.

Наступила тишина. Ее нарушало лишь негромкое посвистывание большого медного чайника, продолжавшего кипеть на слабом огне. А еще – постукивание ткацкого станка, доносившееся из соседней комнаты. Где-то в глубине сознания Маевен промелькнула мысль о том, что она должна иметь хоть какой-то ответ на этот вопрос.

– Я вспомнила! Когда Венд во дворце морочил мне голову, чтобы отправить сюда, он сам сказал, что Канкредин каким-то образом сумел добраться до Норет.

Они оба так и вскинулись, услышав эти слова.

– Голос, – прошептал Морил.

– А теперь мы кое-что вам расскажем, – заявил Митт. – Этот голос, который вы слышите. Вы думаете, что это Единый?

– Но это не он, – подхватил Морил. – Это Канкредин.

– Откуда вы знаете? – виновато спросила Маевен.

– Главным образом из того, что он от вас требует, – ответил Митт.

– Но ведь я единственная, кто может его слышать! – возразила Маевен.

– Мы оба его слышали, – сообщил Морил. – И точно знаем, что это Канкредин.

Они с Миттом в очередной раз переглянулись.

– Если он избавился от Норет, – произнес Митт, очевидно приняв решение, – значит колдун поставил вас на ее место, рассчитывая на то, что вы будете исполнять его приказы. Вам этого хочется?

– Нет! – категорически заявила Маевен. – Тем более что вы уверены… Нет!

– Значит, ни слова о Канкредине за пределами этого дома, – велел Морил.

Девочка оторвала взгляд от миски, где вперемешку лежали крупные бело-голубоватые утиные и желтые куриные яйца – она только сейчас заметила, что давно уже смотрит на них, – и окинула взором кухню. Низкий потолок. С толстых темных балок свисают гирлянды лука и медные кастрюли. Стулья с вязаными подушками. Вдоль стены тянутся полки со стеклянными банками, заполненными разноцветными жидкостями – вероятно, красками для пряжи, – это все принадлежит Кеннорет. Нетрудно поверить в то, что Канкредин не мог слышать их здесь, даже если он, как ей казалось, был повсюду. Она содрогнулась. Этот голос. Теперь девочка и сама поняла, что это был действительно Канкредин. Это тот же самый голос, который так напугал ее в поезде, когда появился гадкий старикашка, – напугал тем, что, казалось, исходил вовсе не от говорившего человека. Но она до сих пор не осознавала этого – вероятно, из-за того, что не видела лица, с которым можно было бы связать его звучание.

– Нет, – выдавила она. – Я не скажу ни слова. Вы знаете, я… Если честно, то я боялась, что схожу с ума.

– Кто угодно, но только не вы! – горячо успокоил ее Митт. – Так что давайте вести себя так, чтобы он думал, будто мы не знаем, кто он такой на самом деле. Верно?

– Верно! – согласилась Маевен.

И внезапно все трое развеселились. Девочка чувствовала себя как человек, которого долго мучил нарыв под ногтем, и вдруг кто-то пришел и ловко выдернул занозу. Митт громко расхохотался, прижимая к груди миску с яйцами и сыр.

– Знаете что?! – воскликнул он. – Готов спорить – ту идею, которую вы присоветовали шахтерам, вы взяли из книг по истории! Когда рассказали им, как нужно топотать.

– Бастовать, – поправил его Морил и так рассмеялся, что ему пришлось поставить на стол кувшин с молоком.

Маевен осталось только взять со стола хлеб и вприпрыжку устремиться к двери, выкрикивая на бегу:

– Топотать! Гоготать! Бастовать! – Маевен весело бежала через сад, размахивая руками; в одной она держала меч, а в другой хлеб. – Мы добыли меч! – кричала она.

Ребята были вынуждены следовать за ней гораздо медленнее, чтобы не пролить молоко и не разбить яйца. Морил первым сделался серьезным.

– Ну и о чем ты думаешь? – осведомился Митт.

– Она ничего не слышала о Норет, – заметил Морил. – Но тогда что же случится с ней самой? Ведь ее тоже не может быть в истории.

Навис, по-видимому, все же пришел к выводу, что на этом поле опасность им не угрожает.

Маевен появилась в тот момент, когда он только одевался после купания в каменном корыте. Пока она мчалась через поле, Навис поспешно натягивал на себя одежду, чтобы предстать перед ней в своем обычном виде. Хестеван, протиравший многочисленные квиддеры в фургоне, не спеша подошел посмотреть на добычу. Тут подоспели и Митт с Морилом.

– Бесспорно, старинная вещь, – заключил Навис, – стоящая того, чтобы потратить на нее полвечера. Конечно, в нашем арсенале в Холанде имеются клинки много лучше, но, если нам случится принять участие в бунте, любое оружие придется кстати. А где Венд? Остался ночевать у сестры?

– Разве он не вернулся? – спросил Митт.

– Мы не видели его с тех самых пор, как он увел коз, – ответил Хестеван. – А что, Венд должен был прийти сюда?

– Я не уверен, – протянул Морил. – Может быть, он ушел совсем.

Ужин оказался очень обильным и сытным. Все яйца сварили вкрутую, сразу же разрезали и в еще горячие положили по кусочку масла. Когда же совсем стемнело, а Венд так и не появился, Митт и Морил разделили оставленные для него яйца между собой. Все остальные, как выяснилось, были сыты и отказались.

Маевен радовалась, что Венд не объявил этим двоим о ее самозванстве. Навис мог бы отнестись к этому довольно спокойно, но Хестеван наверняка пришел бы в бешенство. Впрочем, Навис счел отсутствие Венда опасным признаком и устроил на дороге, в некотором отдалении от хутора, хитрую западню из веревок.

Ночь прошла совершенно спокойно. Путники проснулись, когда небо только-только начало светлеть, и обнаружили, что их укрывшийся в окруженной скалами лощине луг стал намного меньше. Не было ни огорода, ни фруктового сада. Первой это открытие сделала Маевен. Она вознамерилась поплескаться в каменном корыте, прежде чем проснутся все остальные. Корыто исчезло. На его месте обнаружилась лишь небольшая яма с глинистыми краями, из которой выбивался крошечный родник. Вода почти сразу же терялась в траве. Она обернулась к дому и увидела в той стороне множество диких яблонь и вишен, поднимавшихся над густыми зарослями шиповника и ежевики. В глубине этой чащи ей удалось рассмотреть полуобвалившиеся стены маленького каменного дома без каких-либо признаков крыши.

– И никаких кур, – осторожно заметил Навис, неслышно подошедший сзади к Маевен.

– Так что с нашей стороны было опрометчиво съесть вчера все яйца. – К тому времени и остальные трое вышли на луг и стояли, обмениваясь тревожными репликами. Навис, картинно вскинув бровь, обернулся к Митту. – Как твое мнение? Бессмертные покинули нас?

Митт с несчастным видом пожал плечами:

– Понятия не имею.

Хестеван стоял рядом с родником и оглядывался, задумчиво поглаживая бороду.

– Теперь я узнаю это место, – сказал старик. – Это Росистый дол, а это, – он кивнул на ямку, – исток реки Водяной Горы. Я бывал здесь. Существует предание, что Адон, когда скрывался, жил в том самом домике, от которого остались одни развалины.

– В таком случае меч должен быть подлинным, – твердо заявил Навис и решительно пошел осматривать свои силки.

Ему потребовалось немало времени, чтобы отыскать ловушки, – там, где только вчера плотной стеной стоял ароматный тростник, теперь росли чертополох и ежевика. Навису пришлось призвать на помощь спутников, и общими усилиями они сумели отыскать силки на склоне холма. Оттуда было хорошо видно на месте вчерашнего озера заросший пруд с зеленой водой.

Хестеван уныло посмотрел вокруг:

– Эти перемены – худшее из всех возможных предзнаменований.

– О, бросьте вы! – воскликнула Маевен, позабыв, что старый менестрель по всем приметам не любил ее. – Мы же добыли меч.

Хестеван перевел мрачный взгляд на нее:

– Золотой город всегда за самым дальним холмом. – Прежде чем Маевен или Митт успели спросить его, что могло означать это глубокомысленное изречение, он добавил: – Полагаю, теперь нам лучше всего было бы разойтись каждому в свою сторону.

– Ого! – коротко воскликнул Морил, так что всем стало ясно – он не допускает даже такой мысли.

Митт постарался объясниться более внятно:

– Что касается меня и Нависа, то это попросту исключено.

– Зато вы, менестрель, можете отправиться, куда вашей душе угодно, – добавил Навис.

После завтрака никто не почувствовал себя веселее. Хестеван даже сделался еще мрачнее – хотя такое было нелегко представить, – едва выяснилось, что на месте дороги протянулась заболоченная ложбина, по которой повозка сможет проехать с большим трудом.

Когда они, все еще вшестером, медленно выбрались на берег реки, Навис пробормотал сквозь зубы:

– С Бессмертными никогда ничего не поймешь.

Все весьма обрадовались, когда оказались там, где речка пересекала зеленую дорогу, и не обнаружили никаких перемен. Путники даже видели отпечатки копыт – то самое место, где их преследователи топтались на пропитанном водой дерне, где въехали в воду и где выбрались из нее.

– Надо соблюдать осторожность, – напомнил Навис, – так как погоня теперь впереди и в любой момент может повер… – Он развернулся с изумленным видом, услышав плеск колес повозки по воде. – Я думал, менестрель, что вы решили расстаться с нами.

– Отсюда ведут лишь две дороги, – ответил Хестеван. – Мне не хотелось возвращаться.

Похоже, таким способом старик заявил, что все же не намерен расставаться с ними, так что они двинулись дальше в прежнем составе. Не было лишь Венда, неутомимо шагавшего рядом с лошадьми все последние дни. Зато теперь путников сопровождала река Водяной Горы, которая то уходила в сторону от дороги, то текла рядом с ней и прямо на глазах становилась все шире и шире. Проехав изрядное расстояние, они наткнулись на место, где дружинники встали лагерем на ночь. Смотреть там было, в общем-то, не на что – следы копыт, да холодный пепел костра, – но Навис сделался еще осторожнее. С этой минуты он почти все время или высматривал следы подкованных копыт на зеленой дороге, или изучал горизонт.

Впрочем, вокруг царил покой. Лишь холмы, словно зеленые волны, убегали туда, где виднелись высокие темные пики, да пару раз вдали показались небольшие стада овец, рядом с которыми можно было различить пастухов. Маевен поймала себя на том, что при виде пастуха начинает вглядываться в него, ожидая, что он широкими шагами пойдет в их сторону и вскоре они узнают Венда. Но пастухи никак не реагировали на их появление, лишь оборачивались и долго провожали взглядом маленький отряд. Она совершенно не ожидала, что ей будет так не хватать Венда.

Когда в эту ночь они разбили лагерь у реки, Навис заставил спутников отыскать место, невидимое с дороги для пеших и конных. Хестеван погнал повозку следом за ним с удивительной готовностью. Глядя на него, никто и не подумал бы, что этим утром он намеревался отделиться от отряда.

– Вот какое хорошее расстояние мы проделали без пешехода, который нас так сильно задерживал. Уже завтра будем в Водяной Горе.

Когда всадники спешились, Морил соскочил с повозки и подбежал к Митту:

– Удачно все сложилось. Прямо не знаю, как мне пришлось бы поступить, если бы он решил уехать. Уверен, Хестеван серьезно болен.

Маевен повела лошадь к реке, все еще продолжая думать о Венде. Поначалу она считала, что он преодолеет гнев и вернется, но теперь склонялась к мысли, что больше не увидит его. Он следовал за Норет, а никак не за ней. И раз на то пошло, что же ей оставалось делать? Стало ясно – она ни на миг не теряла надежды: так или иначе Венд вернет ее в родное время. Может быть, теперь ей следовало оставить эти мысли. Она подумала о маме, о тете Лисс, о папе и почувствовала легкое прикосновение страха – но только прикосновение. Девочка сама удивилась тому, что не испугалась намного сильнее.

– Странник для тебя не потеря, – сказал глубокий голос. – Он никогда не был особенно нужен тебе.

Маевен так и подпрыгнула и с внутренним содроганием задала самой себе вопрос: а что, если он может читать ее мысли? Между тем, сделав усилие, она произнесла самым обычным тоном:

– Неужели? В таком случае я не буду о нем слишком горевать.

Сарказм, казалось, всегда оставался недоступен Канкредину. Если, конечно, это и на самом деле был Канкредин. Голос невозмутимо продолжал:

– Теперь приложи все силы, чтобы как можно скорее разделаться с южанами. Они становятся все опаснее для тебя.

– Как вы сочтете нужным! – не скрывая горечи, ответила Маевен.

Ей стало много легче, когда за ужином Навис принялся договариваться с Миттом, в каком порядке они оба будут этой ночью стоять на страже. Погоня, какие бы цели она ни преследовала, была для Маевен тайным благословением. Из-за нее Канкредин не мог ожидать, что она попытается убить этих людей сегодня, и все же девочка очень опасалась того, что произойдет, когда колдун обнаружит ее предательство, – ведь она и не собирается никого убивать!

На следующий день путники продолжали путь по той же самой холмистой зеленой стране. Митт все время зевал, а у Нависа – это было видно даже издали – покраснели глаза. Маевен очень жалела их, пока Митт не сказал, что он, дескать, привык к такой жизни, а Навис из тех людей, которым бессонные ночи идут лишь на пользу.

– Вы можете себе представить: как-то он не спал четверо суток и по его виду никто бы об этом не догадался.

Она поняла, что Митт говорил чистую правду, когда Навис усмотрел почти незаметные следы там, где отряд дружинников свернул с зеленой дороги налево, на показавшуюся ей заброшенной тропу к горам. Навис кинулся к этим следам, как кот на мышь.

– Куда ведет эта тропа? – спросил он менестрелей.

– По ней можно срезать путь и напрямик выйти в Северный Дейл, – ответил Морил.

Навис, прищурив глаза, посмотрел на дорогу, а потом поднял взгляд к горам. Здесь они были заметно ближе и, казалось, выгибались навстречу, нависая над зеленой дорогой.

– А лошади могут перебраться через хребты и снова выйти на дорогу? – продолжал допытываться он.

– Возможно, но вон там река входит в пределы Водяной Горы. – Хестеван указал на хорошо заметные впереди скалистые обрывы. – Нужно лишь спуститься в долину, и мы окажемся в полной безопасности.

– Если только они не доберутся до нас раньше, – отозвался Навис.

Дорога глубокой раной прорезала отвесную стену. Около полудня путники достигли скал. Навис непрерывно обшаривал взглядом горизонт, пытаясь угадать, где может поджидать засада. Смотрел он по большей части налево. Однако если справа попадалась заросшая вереском впадина, выходившая к реке Водяной Горы, которая теперь шумела ниже дороги необузданным потоком, то и ее Навис не оставлял своим вниманием.

Еще через полмили река внезапно сделалась намного шире. Она превратилась в огромную плоскую ленту стремительно несущейся воды, которая вдали, казалось, обрывалась за пределы мира. Дорога там описывала широкую кривую, и проезжавшим по ней путникам было хорошо видно, как эта лента падала, и падала, и падала – чуть ли не миля летящей вниз ослепительно-белой воды, мириады сияющих радуг и тяжелый, не порождающий эха невообразимо мощный грохот.

– Ну что, неплохо, а? – во всю глотку прокричал Морил.

Маевен повернулась, чтобы крикнуть в ответ, и увидела, что на дорогу высыпала и помчалась им наперерез вооруженная толпа. Ее руки сами собой потянулись к мечу Адона, лежавшему поперек ее седла. Навис резко обернулся, приподнялся в стременах, вскинул пистолет, но тут же опустил его. К путникам приближался большой отряд, состоявший сплошь из людей, одетых в темно-красные с синим мундиры. За исключением одного человека – тот бежал впереди и приветственно размахивал руками. Маевен была уверена, что ей уже приходилось видеть эти цвета… О конечно же! Девочка быстро взглянула на себя: это же расцветка ее собственной одежды. Маевен просто перестала ее замечать. Предводитель был облачен в дорогой ярко-алый шелк и красную кожу, а махал он, похоже, именно ей.

Маевен соскочила с лошади. Все шло почти так же, как в Крединдейле, но могло закончиться много хуже. Она нерешительно двинулась навстречу. К ее великому счастью, Морил сообразил, что ей понадобится помощь, и, выскочив из повозки, побежал к ней.

– Кто это? – Здесь, над водопадом, совершенно не нужно шептаться – она почти кричала, и все равно ее можно было услышать не далее чем за два шага.

– Лютан! – заорал Морил прямо ей в ухо. – Граф Водяной Горы. Кузен Норет. Последние два года он был ее сюзереном. Перестаньте кивать мне! Улыбнитесь ему!

Маевен растянула губы, пытаясь изобразить самую сердечную улыбку. «По крайней мере, – подумала она, – это спасет нас от любой засады».

Граф Водяной Горы наконец-то подбежал и остановился перед ней. Он тяжело дышал и радостно улыбался во весь рот.

– Кузина!

– Повелитель! – взвизгнула в ответ Маевен.

Он был просто до ужаса молод. В первый момент она приняла его за своего ровесника. Но когда тот громко рассмеялся и схватил обе ее руки в свои, девочка увидела, что граф гораздо старше, самое меньшее – восемнадцати лет. У него было приятное бело-розовое круглое лицо с неправильными чертами. Смеясь, он отбросил назад блестящие черные волосы.

– Наконец-то! – выкрикнул Лютан. Ветер, налетавший с водопада, вынуждал его часто моргать, взмахивая длиннющими темными ресницами. Маевен позавидовала ему: у нее таких никогда не будет. – Где вы были? Мы ожидали вас самое позднее вчера.

Совершенно очевидно, он вовсе не заметил, что перед ним не Норет. «Что ж, вы видите то, что хотите увидеть», – сказала про себя Маевен.

– Откуда же вы знали, когда меня ожидать? – прокричала она.

Лютан обнял ее одной рукой за плечи и повел по дороге мимо толпы. Судя по всему, здесь собралась небольшая армия; около обрыва стояли длинными рядами терпеливые лошади.

– Подальше от водопада не так шумно. Мы сможем, по крайней мере, поговорить, слыша не только собственный голос, – сказал Лютан.

Митт взглянул на Морила. Тот кивнул и побежал следом за Маевен. Парень соскользнул с седла, взял под уздцы лошадь Маевен и Графиню и тоже зашагал за своей предводительницей. Навис вопросительно посмотрел на него, а затем не спеша поехал туда же, куда направлялись Лютан и Маевен, держась в нескольких шагах от них.

Лютан повернулся с удивленным видом:

– Норет, кто эти люди?

– Мои последователи, конечно, – ответила Маевен.

Они пришли в сырую зеленую лощину за скальной грядой, где для Лютана установили прекрасную палатку. Грохот водопада здесь был не так силен, как по другую сторону скал. Маевен даже не понадобилось напрягать голос, когда она принялась представлять своих спутников:

– Это Навис Хаддсон, а это Митт. Это Морил Кленненсон.

Круглое лицо Лютана снова осветилось приветливой улыбкой.

– Те самые южане, которые прибыли по дороге ветров? Я слышал о вас. И, думаю, конечно же, что я должен был встречаться и с тобой, Морил, хотя твоего отца я знал гораздо лучше. Моя кузина, несомненно, знает, как выбирать себе последователей.

Он улыбнулся Маевен, и та поняла, что молодой граф озвучил именно то, что имел в виду. Обманывая его, девочка казалась себе отвратительным чудовищем. Еще хуже она почувствовала себя, когда вокруг столпились воины в цветах Водяной Горы. Все радостно приветствовали ее и весело улыбались. Вероятно, эти люди – самые настоящие друзья Норет. И единственное, что она могла сделать для них, – улыбаться в ответ да надеяться, что они не сочтут ее поведение слишком уж странным.

– Теперь к делу, – посерьезнел Лютан. – Вы вели себя до ужаса скрытно, перед тем как уехали отсюда, но, сами понимаете, Норет, я обо всем догадался. Решили отправиться Королевским путем? Ладно, нет смысла таиться: весь Север об этом знает. Но как же вы могли подумать, что я откажусь последовать за вами?

Маевен глубоко задумалась. Горелый Аммет! Ну вот, переняла у Митта это дурацкое выражение… Здесь была та самая армия, от необходимости командовать которой она старательно пыталась уклониться.

– Это… это, должно быть, очень опасно, – совершенно неубедительно промямлила девочка.

Лютан не замедлил отмести ее слова:

– Опасность – это ерунда! Я буду рад встрече с нею! И я намерен следовать за моей истинной королевой. – И сейчас он тоже сказал чистую правду. У Маевен на душе скребли кошки. – Но я не стану заставлять вас догадываться, как мне удалось узнать о вашем прибытии. Поступило донесение из Крединдейла. Об этом уже говорит все приморье. Все прибрежные долины готовы присоединиться к вам, как только вы бросите клич. А я, конечно, сразу же приготовился выступить в поход. Вам потребуется моя помощь. Есть и не столь приятные новости. – Изогнутые брови Лютана почти полностью выпрямились, отчего его лицо сразу сделалось очень серьезным. – Мой человек в Ханнарте прислал мне почтового голубя. Граф Керил отправился в Кернсбург, и все говорит о его намерении остановить вас. Я думал пригласить вас к себе в замок, но в свете этой новости полагаю, что лучше всего будет свернуть лагерь и отправиться дальше.

– Вы хотите сказать, что тоже поедете с нами? – недоверчиво спросила Маевен: о, горелый Аммет, какая жуткая обуза!

Лютан открыто и ласково улыбнулся:

– Моя королева, о чем же я, по вашему мнению, все время говорю? Да, я поеду с вами, и все мои дружинники вместе со мной.

Навис кашлянул:

– Когда граф Ханнарта выехал из города и сколько времени ему потребуется, чтобы попасть в Кернсбург?

Лютан захлопал своими прекрасными ресницами:

– Э-э-э… Гмм… Вчера. Он может быть там завтра вечером, если, конечно, не станет задерживаться в пути.

– Вчера…

Маевен была уверена, что Навис теперь думал о том, что преследовавшие их всадники не могли быть отрядом лорда Керила.

– А Водяная Гора находится в вершине равнобедренного треугольника, не так ли?

Лютан кивнул, еще раз взмахнул ресницами и снова повернулся к Маевен.

– В таком случае, – проговорил Навис ровным голосом, но все же очень веско, – было бы просто прекрасно, если бы вы, мой господин, отдали приказ сворачивать лагерь как можно быстрее. Мне кажется, что при сложившемся положении вещей нам следовало бы ехать ночью.

Лютан наконец-то вник в суть подаваемых советов и сразу же вскочил, разве что не отдав Навису воинский салют.

– О да, сэр. Я сейчас распоряжусь. – Он убежал, размахивая руками и выкрикивая на ходу приказы.

Морил фыркнул, боднул Митта головой, оба мальчика повалились на траву, изнемогая от смеха.

– В этом нет ничего смешного! – одернула их Маевен.

– Почти ничего, – поправил ее Навис. – Впрочем, союзники есть союзники. – Некоторое время он следил за суетливыми метаниями воинов Водяной Горы, а потом вздохнул: – Эти детишки даже не понимают, что отправляются прямиком на войну. А также, – добавил он немного погодя, – не понимают и значения слова «спешить». Эй, Митт, перестань хихикать и иди со мной. Мне нужен серьезный адъютант. – Он вскочил на свою кобылу, с которой совсем недавно спрыгнул, и направил ее к дружинникам.

Митт быстро взглянул на Маевен и затрусил следом.

Это походило на самое настоящее волшебство. Как только Навис взялся за дело, беспорядочная суматоха прекратилась. Можно было подумать, что он далеко не в первый раз видел всех этих людей: Навис знал, с кем и как разговаривать, а кого и вовсе оставить в покое. А если несколько затруднений возникали одновременно, ему достаточно было только кивнуть Митту, и тот бежал и разбирался с одним из них, так же быстро и четко, как и сам Навис. Маевен просто зачаровали их слаженные действия. Не прошло и получаса, а вся эта масса людей уже приготовилась выступить; нашлась даже свободная лошадь для Морила. Навис собственноручно привел ее.

– Насколько я понимаю, теперь вам уже ничего не мешает покинуть нас, – очень нелюбезно обратился он к Хестевану.

Менестрель воинственно выпятил бороду:

– Если вы, господин Навис Хаддсон Холандский, дадите себе труд вспомнить, то я уже довольно давно, вскоре после того, как мы отправились в путь, сказал вам, что впереди нас ждут великие события, и обязанность менестреля – присутствовать при них. Но конечно, вы можете забрать с собой моего ученика. Я же последую за вами с доступной мне скоростью.

– Как вам будет угодно, – бросил Навис и, отвернувшись, пробормотал себе под нос: – Ползи позади, раз тебе так хочется. Я сам не знаю, в чем тут дело, – сообщил он Митту, как только они немного удалились от зеленой повозки, – но не могу выносить этого старика. Он действует мне на нервы даже сильнее, чем это обычно удавалось моему брату Харчаду.

– А вам не кажется, что сравнение не очень-то? Ваш брат Харчад убивает по нескольку сотен человек каждый год и наводит ужас на тех, кого не убивает. А Хестеван всего лишь безобидный менестрель. Может, у них просто бороды похожие?

Они поехали дальше. Вскоре отставшая повозка превратилась в зеленое пятнышко, которое постепенно делалось все меньше и меньше. Руководство отрядом как-то само собой перешло к Навису, и теперь все ехали ровным строем, двигаясь быстро, но стараясь при этом не изматывать лошадей.

После небольшого привала, устроенного лишь для того, чтобы дать лошадям передохнуть, кавалькада вновь двинулась по зеленым всхолмьям Щита. Постепенно дорога вывела их на высокое плато, в центре которого располагался Кернсбург. Ближе к сумеркам горные хребты вдалеке начали превращаться в темно-голубые пилы с острыми зубьями, которые Маевен видела из окон папиной квартиры во дворце. «Пики Северного Дейла», – сказал ей тогда отец. На закате отряд снова двинулся в путь, рассчитывая проделать немалое расстояние.

К тому времени Графиня окончательно решил, что с него хватит. Он уперся всеми четырьмя копытами и, немыслимым образом изогнув шею, попытался укусить Митта за ногу, а тот бранился последними словами, пихал зловредного мерина пятками в бока и дергал поводья. Навис, который ехал далеко от Митта в голове отряда, все же заметил это и, ни на кого особо не глядя, взмахнул рукой в элегантной перчатке. К парню немедленно подъехала одна из дружинниц Водяной Горы. Она вела заводную лошадь самого графа Лютана.

Похоже, никто особо не удивился тому, что дальше Митт ехал на кобыле, мало чем уступавшей той, на которой восседал Навис. Когда Маевен в следующий раз увидела Графиню, мерин плелся в хвосте отряда среди связанных между собой вьючных лошадей и тащил на себе чью-то поклажу. Казалось бы, незначительный эпизод произвел на девочку огромное впечатление. Это, несомненно, был один из тех поступков, которые Навис еще совершит в изрядном количестве и благодаря которым через год-два ему предстояло сделаться герцогом Кернсбургским.

Поездка оказалась далеко не лучшей в ее жизни. Впрочем, сама верховая езда доставляла истинное удовольствие. Маевен было приятно ехать размашистой рысью, не приноравливая ход лошади к шагу Венда или неторопливой побежке мула. Единственное, что отравляло ей удовольствие, – это присутствие Лютана. Слишком уж часто тот оказывался рядом и продолжал с многозначительными улыбками напоминать ей о различных событиях, в которых они участвовали вместе – он и Норет.

«Помните праздник Урожая, когда мы кидались сливами?» – говорил «кузен», и Маевен приходилось делать вид, что, конечно же, она отлично это помнит. Или же: «Вы только представьте себе, какое у нас положение со сводом законов! Ситуация с Маркиндом до сих пор не прояснилась».

Ей казалось, что хуже просто быть не может. И все же улыбки Лютана становились все слаще и шире. В конце концов он вздохнул и заявил:

– Норет, мне показалось, что прошли годы, нет, целые века с тех пор, как вы покинули нас. Водяная Гора опустела. Будто вымерла.

«Боже, это же ужасно!» – подумала Маевен. У Морила, ехавшего рядом с ней с другой стороны, мелькнула та же мысль.

– Но, – решил он вмешаться в разговор, – Водяная Гора вовсе не опустела. Там полно и людей, и слив.

Лютан нисколько не возмутился его вмешательством. Напротив, снова расплылся в своей трогательной улыбке:

– Ты же должен понимать, о чем я. Возлюбленные имеют право на такие выражения.

Маевен вышла из себя. Девочка напрочь забыла о своем намерении постараться не задеть чувства Лютана.

– Не говорите глупости! Вы мне не возлюбленный! – И тут же прикусила язык.

Судя по тому, что ей было известно, Норет очень тепло относилась к Лютану. Теперь Маевен вдруг задумалась о реальной причине такого отношения.

Лютан вздохнул и коротко рассмеялся:

– Ну вот. Я снова наговорил лишнего? Мне, похоже, не дано полностью понять вас. Стоит мне решить, что я сумел затронуть ваше сердце, как вы тут же откусываете мне голову.

Ладно, по крайней мере, с этим она не промахнулась. Но отповедь не остановила Лютана.

Избавленный от Графини Митт ехал на кобыле Лютана и постоянно вклинивался между молодым графом и Маевен. И всякий раз, когда Лютан что-то говорил, вздыхал или начинал глупо улыбаться, парень тоже улыбался. Вернее, на его лице появлялась усмешка черепа. Вскоре Лютан не выдержал. Он пришпорил лошадь и ускакал вперед. Но после этого Маевен почувствовала себя еще хуже, несмотря даже на то, что разговор все время глубоко тревожил ее. Теперь Морил и Митт принялись насмехаться над Лютаном и, казалось, не имели ни малейшего желания прекратить издевки.

– Ваш владетельный красавчик, похоже, втрескался по самые уши! – заметил Митт.

– Мечта каждой дамы! – вздохнул Морил. – Граф в красном шелковом плаще!

– Да еще с такими ресницами! – добавил Митт. – Не забудь про ресницы. Так и взлетают, так и порхают! Как есть принц из сладких грез! – Морил захихикал. – А теперь он уехал, чтобы написать в вашу честь стихи.

– Какая ерунда! А даже если и так, в этом нет ничего плохого, – сама того не желая, возразила Маевен, хотя давно уже решила пропускать всю эту болтовню мимо ушей.

– А вы знаете, он действительно сочиняет стихи, – подхватил Морил, – и диктует их своему писцу. Вот повезло бедняге: скакать верхом и записывать стихи.

Маевен сделала над собой усилие и не посмотрела в сторону графа, а потому так и не узнала, правду говорил Морил или просто зубоскалил. Кроме того, уже заметно стемнело, и записывать стихи в любом случае стало невозможно. Отряд сделал еще одну остановку. После непродолжительного отдыха все отправились дальше. К тому времени Митт и Морил слишком вымотались, чтобы дразнить Маевен. Ребята просто ехали рядом.

Уже глубокой ночью Навис, посоветовавшись с Лютаном и сотником дружины Водяной Горы, решил, что они могут позволить себе более продолжительную остановку. Воины расседлали и обтерли лошадей, плотно поели – большинство настолько устало, что пищу пришлось запихивать в себя через силу. Потом попадали наземь и тут же уснули. Навис позволил людям поспать три часа, а затем разбудил их, и отряд поскакал дальше.

– Горелый Аммет! – простонал Митт. – Неужели нельзя обойтись без этой спешки?

– Нельзя, – отрезал Навис. – Мы должны успеть занять хорошие оборонительные позиции до появления графа Ханнарта.

– Из-за Йинена? – зевая, осведомился Митт.

– Не только, – так же зевнув, ответил Навис. – И у тебя, и у меня есть шеи, которые тоже стоило бы сохранить в целости.

Митт думал над этими словами все время, пока седлал кобылу Лютана в окружении многочисленных спутников. Ему казалось, что использовать дружинников графа Водяной Горы лишь для того, чтобы сохранить его и Нависа шеи, чересчур большое нахальство. Конечно, защита Норет могла послужить оправданием. Вот только спешку это до конца не объясняет. У Нависа было еще что-то на уме, а Митту слишком хотелось спать, и голова плохо соображала.

Когда их маленькая армия снялась с привала, уже забрезжил рассвет. Небо побелело, а навстречу этой белизне с земли поднялась густая голубизна, которую уже в следующее мгновение разорвала возникшая слева великолепная апельсиново-оранжевая полоса. В считаные секунды трава снова сделалась зеленой, а наездники превратились из бурых теней в объемные разноцветные фигуры.

И такие же всадники двигались по зеленой дороге навстречу отряду Водяной Горы. В нежном сиянии рассвета сверкало золотое шитье и сталь. Этот отряд был меньше, но состоял из опытных, хорошо вооруженных воинов.

– Похоже, что Керил все же успел первым, – произнесла Маевен.

– Нет, – ответил Митт, разглядывая прищуренными глазами отряд. – Это не цвета Ханнарта, это… Горелый Аммет! Это же Алк! Он-то что здесь делает?

Алк сидел на неправдоподобно огромной лошади, которую Митт хорошо знал. Она, чуть ли не единственная в Аберате, способна была выдержать вес бывшего законотолкователя. Алк – это, вне всяких сомнений, был именно он – сделал знак своим спутникам и в одиночку выехал на середину дороги перед отрядом Водяной Горы. Хотя Митт знал, что Алк наверняка надел под одежду из светлой кожи собственноручно сделанные доспехи, он все же подумал, что тот ведет себя или очень смело, или очень глупо. У людей Лютана имелись ружья и арбалеты. Конечно, они изрядно устали, но после ночи, проведенной под предводительством Нависа, сделались нервными, как голодные коты.

– Никому не стрелять! – очень громко и четко выкрикнул Навис.

Пятьдесят человек послушно опустили оружие. Лютан вскинул голову:

– Совершенно верно. Пусть никто не стреляет. У нас нет никаких ссор с Абератом.

«Говорил бы за себя», – нервозно подумал Митт. Тем временем Алк неторопливым тяжелым галопом выехал вперед и остановил лошадь.

– Доброе утро, – провозгласил Алк. – Мне необходимо поговорить с некоторыми из вас. Вот мой список: Навис Хаддсон, Алхаммитт Алхаммиттсон, Хестеван-менестрель, Танаморил Кленненсон и дама, известная под именем Норет, дочь Единого, если, конечно, она с вами. Я был бы благодарен, если бы все они подъехали сюда, а все остальные немного отступили. Хотелось бы сначала переговорить с ними без свидетелей.

Четверо из перечисленных обменялись вопросительными взглядами. Митт и Морил только что наперебой зевали. Маевен ехала с полузакрытыми глазами. Но после слов Алка все взбодрились.

– Я думаю, нам следует узнать, чего он хочет, – заявил Навис. – В конце концов, нас четверо против одного.

– Когда имеешь дело с Алком, это не поможет, – пробормотал Митт. – Я своими глазами видел, как он поднимал лошадь.

Навис вежливо поклонился Лютану:

– Мы постараемся не задерживать вас слишком долго.

Лютан ответил ему изумленным взглядом, но так же поклонился в ответ. Легонько толкнув кобылу пятками, Навис выехал из толпы, а остальные трое последовали за ним.

Алк внимательно следил за их приближением. Митт никогда еще не видел его таким мрачным и угрюмым.

– Где Хестеван-менестрель?

– Едет сзади, – сказал Навис. – Его мул не мог успеть за отрядом. Вы намерены долго задерживать нас, ваша светлость?

– Светлость… – Алк потер ладонью подбородок. Заскрежетала щетина. У него за спиной Митт видел лица, хорошо знакомые ему по жизни в Аберате. У всех дружинников был усталый и очень недовольный вид, и никто из них не приветствовал его. – Светлость? – повторил Алк. – Насколько мне известно, вы, Навис Хаддсон, сами светлость в не меньшей степени, чем я. Опыт подсказывает, что тот, кто называет людей высокими титулами, как правило, не испытывает к ним никакого уважения вообще. А потому не стоит величать меня таким образом. Что же касается вашего второго вопроса, то мы задержимся на столько, на сколько потребуется. Вы однажды уже ускользнули от меня, когда я почти догнал вас в Росистом доле, и заставили проехать вперед. Я гоняюсь за вами по зеленым дорогам уже полтора дня, так что теперь вы, Навис Хаддсон, вполне можете немного подождать меня. Это напомнило мне кое о чем. – Несвойственная Алку мрачность вдруг исчезла. Он повернулся к Митту. – Вот это, Митт, ты должен оценить. Я столько лет просидел в Аберате и совсем забыл, что представляют собой эти самые зеленые дороги. Прекрасные прямые, все повороты изумительно скруглены – ни одного резкого изгиба, – и нигде нет крутых подъемов! Нужно лишь кое-где совсем немного подновить, возможно закрепить каменными насыпями, и я мог бы проложить рельсы и пустить мои паровые машины по всему Северу!

Маевен взглянула на Нависа. Тот выглядел таким подавленным, каким она никогда еще его не видела, но ее мысль тут же перескочила на совсем другое. Так вот почему в ее время не существовало зеленых дорог! По ним проложили железные дороги!

– Значит… – заговорила она, но тут же прикусила язык, хотя было уже поздно.

Негромко произнесенное слово привлекло к ней внимание великана.

– А кто вы такая, юная леди? – спросил ее Алк.

– Норет. Вы хотели видеть меня.

– При всем уважении к вам, юная леди, не думаю, что ваши слова могут быть правдой.

Алк снова стал пугающе мрачен. Митт и Морил поспешно взглянули на Маевен, но она не уловила в их взглядах ничего, кроме откровенного страха. Что же касается Нависа, он глянул на нее и сильно прищурился. От этого взгляда Маевен почувствовала себя так, словно проваливалась сквозь землю, навеки расставаясь с солнцем, травой и дружбой.

– П-почему вы так д-думаете? – слегка заикаясь, обратилась она к Алку.

– Для этого есть основание. То самое, которое заставило меня отправиться в погоню за вами. – Алк с каменным выражением лица выпрямился в седле своей громадной лошади. – Четыре дня… – произнес он. – Через четыре дня после того, как Митт отправился в Аденмаут, леди Элтруда Аденмаутская явилась в Аберат. Приехала лично. С просьбой о правосудии. Выдвинула обвинение в убийстве. Труп она привезла с собой, потому что жертва – ее родная племянница. Норет Крединдейлская. Горло девочки оказалось перерезано.

– Не верю! – вспыхнул Навис. Его лицо побелело; теперь на нем четко выделялись глаза, обведенные красной каймой после бессонных ночей. – Неужели Элтру… леди Аденмаутская подозревает меня?..

– Вы были включены в представленный ею список, – ответил Алк, – хотя не могу сказать, чтобы она особенно склонялась к этой мысли.

Тут Навис осел в седле. На его лице появились большие, глубокие морщины, которых еще минуту назад там не было. «Так ведь он действительно любит ее!» – с изумлением отметил Митт. Эту маленькую громогласную даму. Кто бы мог подумать?

– Мне кажется, – продолжал Алк, – что тело девушки не смогли найти сразу, потому что убийца, кто бы он ни был, расправился с нею в конюшне. Затем положил тело в пустой денник и завалил соломой. Ее нашли по чистой случайности. Думаю, убийца надеялся, что труп пролежит там гораздо дольше.

Его взгляд, холодный и твердый как камень, медленно прошел по лицам всех четверых. Митт содрогнулся. Таким он Алка еще не видел. Это был Алк-законовед. Теперь парень, кажется, начал понимать, почему графиня вышла за него замуж. Таким, каким он был сейчас, Алк вполне мог внушить страх даже графине.

– Леди Элтруде, – продолжал тот, – следовало бы стать законотолковательницей. Она провела прекрасную работу: опросила всех жителей Аденмаута и заставила их подробно и доказательно рассказать, где они были и что делали. Это свело ее подозрения к тем, кто покинул город утром дня Вершины лета. Вам придется в это поверить. Лично я верю. Я подозреваю вас всех плюс, – его взгляд остановился на Маевен, – вас. Я видел тело. Вы могли быть ее сестрой-близнецом, но вы ею не являетесь. Она выглядела старше. – Он посмотрел на Морила, а затем на Нависа. – Ты сказал Фенне, что поклялся следовать за Норет, а вы пообещали леди Элтруде, что позаботитесь о ней. Но когда вы оба уехали, она была уже мертва. – Он перевел взгляд на Митта, и его глаза сделались еще холоднее, если, конечно, такое возможно. – А ты приехал в Аберат и заверил лично меня, что это кольцо тебе нужно для некой персоны, которую ты назвал Норет. Ты тогда уже знал, что она мертва?

– Нет… Я не знал. Клянусь… – Митт вдруг осекся.

– Я тоже, – прошептал Морил. – Я был с Хестеваном все…

– Все время? – закончил Алк. – Ты побывал у Фенны в ее спальне, разговаривал с нею, а после этого бегал по всему замку, разыскивая свою квиддеру.

Морил поник. Навис промолчал. Маевен закрыла лицо руками: «Бедная девочка. А я-то надеялась, что ее просто похитили». Маевен слишком хорошо представляла, как могла чувствовать себя Норет в последние мгновения жизни. Ее схватили за горло. Сверкнул нож. Хотя, может быть, Норет была рада встрече с убийцей и с улыбкой повернулась к нему: «Ты тоже едешь?» – а в следующий момент увидела нож. Слезы брызнули из ее глаз, потекли по лицу. Бедная Норет.

– Это нам ничего не даст, – твердо произнес Алк. – Я приехал творить правосудие, а не разыгрывать спектакли. И по дороге наводил справки. Когда Карет прибыл из Гардейла с известием о том, что из законоведческой школы исчез кубок Адона, я подумал: а можно ли верить хоть одному слову, которое произнесет Митт? Ведь это ты украл его, не так ли?

– Нет, – возразил Навис. – Это сделал я.

Алк уставился на него в неподдельной растерянности, несколько раз моргнул и лишь потом осведомился:

– В таком случае где же он?

Навис вместо ответа извлек из кармана кубок, все еще завернутый в носовой платок. Алк несколько секунд рассматривал его, что-то прикидывая, а потом кивнул Маевен.

– Дайте кубок ей. А вы, – обратился он к Маевен, – возьмите его голой рукой и скажите, что ваше имя Норет Крединдейлская. Прошу.

Девочка, ощущая себя совсем потерянной, взяла кубок и с трудом удержалась, чтобы не вытереть слезы носовым платком.

– Мое имя Норет Крединдейлская, – послушно повторила она. – А что…

– Тише! – прервал ее Алк.

Маевен покорно закрыла рот. Величием своей личности этот человек ничуть не уступает размерам своего тела, подумала она, вытирая глаза грязным рукавом. Его распоряжение нельзя не выполнить.

– А теперь скажите ваше настоящее имя, – приказал Алк.

– Майелбридвен Менестрель, – печально вымолвила Маевен.

Она продолжала думать о Норет. И лишь после того, как обратила внимание, что все уставились на кубок, ей пришло в голову самой взглянуть на него. Старинный кривобокий сосуд сиял голубым светом, хорошо заметным даже в золотом рассветном тумане. А в конце ее длинной тени, выраставшей из еще более длинной тени лошади, на траве и папоротнике, там, где должна была находиться тень кубка, лежало облачко синего тумана. Она заметила, что все воины отряда Алка повернулись и внимательно смотрят именно туда.

– Изумительно! – воскликнул Алк. – Прекрасная работа! Когда я был мальчиком и учился в законоведческой школе, я слышал, что этот кубок некогда использовали для установления правды. – На мгновение, несмотря на владевшее ими беспокойство, перед каждым из четверых возникло видение: Алк, участвующий в гриттлинге. Его команда, должно быть, всегда побеждала. Даже на лице Нависа появилась чуть заметная тень улыбки. – Но мне никогда не приходилось видеть его в действии, – продолжал Алк. – А теперь, юная Майелбридвен, скажите мне еще какую-нибудь ложь.

Сначала Маевен никак не могла придумать, что` бы ей соврать. Но тут ее кобыла дернулась и немного повернулась: животное, очевидно, испугалось сиявшего над головой голубого света. Маевен мельком увидела одетого в алые шелка Лютана. Молодой граф стоял, поглаживая свою лошадь и не отрывая взгляда от кубка.

– Я влюблена в графа Водяной Горы, – проговорила она.

Голубое сияние погасло, как будто кто-то повернул выключатель. Морил невесело хихикнул.

– А теперь правду, – скомандовал Алк.

Маевен готова была сказать: «Я влюблена в…», но заставила себя проглотить эти слова и произнесла:

– Ммм… Э-э-э… Мы нашли меч Адона. Он у меня за седлом.

– Правда? – удивился Алк, когда кубок снова засиял голубым, став похожим на маленькую блестящую луну. – Я считал, что никому не известно, где этот меч находится. Хорошо, хорошо. Теперь передайте кубок юному менестрелю.

Маевен наклонилась и передала кубок. Как только пальцы Морила сомкнулись вокруг ножки, голубой свет снова погас. Алк кивнул:

– Назови свое имя.

– Осфамерон Танаморил Кленненсон.

И как только он договорил, кубок вновь засветился голубым. Морил, не скрывая любопытства, смотрел на него.

– Неправду, – скомандовал Алк.

– Я… э-э-э… я не умею играть на квиддере, – выпалил Морил.

И тут же оказалось, что он держит в руке простой серебряный кубок.

– А теперь скажи: это ты убил Норет Крединдейлскую? – продолжал допрос Алк.

– Нет! – громко сказал Морил, и снова кубок вспыхнул голубым.

Мальчик уставился на него с таким видом, будто вот-вот заплачет.

– Теперь дай его Навису, – продолжал распоряжаться Алк.

Когда Навис заставил кобылу сделать шаг вперед и взял кубок, у него в руке оказалось простое, потемневшее от старости серебро.

– Это вы убили Норет? – требовательно спросил Алк.

– Со всей определенностью заявляю, что я этого не делал. – Навис скосил глаза почти так же, как Морил. Кубок вспыхнул голубым сиянием.

Митт с тревогой ждал своей очереди. Алк оставлял его напоследок, потому что считал виновным. А теперь и вовсе уверился в этом.

И от этой мысли Митту сделалось больно. Впрочем, не меньше его волновал и сам кубок. Если он повел себя предсказуемо с другими – а, судя по поведению Алка, так оно и было, – то с Миттом все пойдет совсем не так: ведь когда он пытался прикоснуться к кубку, окаянная помятая рюмка обстреляла его синими искрами. Парень подозревал, что почему-то очень не нравится этой штуке. Он почти верил, что кубок может объявить его виновным из одного лишь непонятного недоброжелательства. Ему было видно, что его бывшие друзья из Аберата позади Алка стараются не глядеть на него, уверенные в его виновности.

– Теперь ему, – обратился Алк к Навису.

Навис протянул сияющий голубым кубок Митту. Этот свет и, конечно же, тревога Митта заставили его новую лошадь своенравно повернуться. Парень увидел Лютана и всех его людей, уставившихся на него. Одному Аммету было ведомо, что они могли думать.

– Бери! – рявкнул Навис.

Митт схватил железяку.

У-у-ух! Ему показалось, что он зажал в руке большой пучок крапивы, которая не только жжет его ладонь, но еще и мечет синие лучи между его пальцами. Пришлось выпустить уздечку и схватить кубок обеими руками, иначе он уронил бы его. Как же ему было больно! Вокруг его запястий и пальцев потекли ярко-синие потрескивающие ручейки света. Совершенно определенно, кубок ненавидел его ничуть не меньше, чем норовистый Графиня. О-о-ох! И лошадь Лютана не выдержала треволнений, начала брыкаться, но, к счастью, Навис вовремя успел схватить ее за уздечку и натянуть удила.

– Ты можешь заставить себя произнести заведомую ложь? – спросил Алк, следивший за ним без всякого выражения на лице.

– Вот только… ваших шуточек… мне не хватало! – пробормотал Митт сквозь плотно стиснутые зубы. – Чтоб ты сгорел! – обругал он кубок. – Я… я… Вы никогда не делали паровых машин!

Синие лучи, пробивавшиеся между пальцами, исчезли, жжение продолжалось на мгновение дольше, но потом тоже прекратилось. Митт помахал простым серебряным кубком, а заодно потряс и левой рукой. Какое облегчение!

– Чтоб вы сгорели, Алк! Эта штука ненавидит меня! Предупреждаю вас, что теперь я не осмелюсь сказать правду!

– Я сумею тебя заставить, – успокоил Алк. – Ты убил Норет Крединдейлскую?

– Нет! – выкрикнул Митт и весь напрягся, ожидая еще одной атаки со стороны кубка.

Он снова вспыхнул, испуская громкое шипение, но, к удивлению Митта, на этот раз все происходило вовсе не так болезненно. Ощущение больше походило на легкое покалывание.

Голубые лучи, пробивавшиеся между его пальцами, теперь слились в яркий ореол.

– Ага, успокоился наконец! – злорадно сказал Митт.

– Так включается, а так выключается. Пожалуй, я мог бы соорудить что-то в этом роде, – пробормотал Алк. У него вдруг сделался довольный вид, как у человека, выигравшего пари. Не успел Митт, испытывавший немалое облегчение, вернуть кубок Навису, как Алк провозгласил: – Итак, я объявляю всех вас свободными от подозрения в убийстве. А теперь, – обратился он к Маевен, – дайте-ка мне взглянуть на этот меч, юная леди.

– Но зачем? – осведомился Навис.

– Возможно, придется принести еще несколько клятв, – туманно объяснил Алк.

Нависа явно терзали сомнения.

– Пожалуйста, – попросил он. – Мне необходимо добраться до Кернсбурга на тот случай, если там окажется мой сын Йинен.

Маевен поспешно принялась отвязывать меч, зная, что Навис говорит чистую правду. По крайней мере, часть правды. Алк усмехнулся:

– Это всего лишь любопытство. Меня с давних пор привлекают интересные железки. Просто выньте меч и покажите его мне, юная леди, а затем вы все можете быть свободны.

Маевен, все так же поспешно, попыталась выдернуть меч из ножен. Девочка дергала его и так и этак, но клинок отказывался появляться на свет.

– Он застрял! – воскликнула она, отчаявшись что-либо сделать.

Митт и Навис наклонились, чтобы помочь. Они оба хотели поскорее двинуться в дальнейший путь. Однако их лошади, и лошадь Маевен вместе с ними, неправильно поняли их намерения, дернулись в стороны, всадникам пришлось их удерживать. Все три лошади встали в круг, а мгновением позже к ним присоединилась и кобыла Морила. Алк спокойно отъехал на несколько шагов и монументально восседал, наблюдая за происходящим. С неразберихой удалось покончить лишь после того, как Навис отстранил Маевен, взял в обе руки кожаные ножны и протянул рукоять Митту. Оба сильно дернули, и меч, зловеще лязгнув, освободился.

– Ну вот, – сказал Митт. Держа меч перед собой на ладонях, он подъехал к Алку и сунул ему меч прямо под нос. – Довольны?

– Да, несомненно! – Алк восхищенно смотрел на клинок. – Он может показаться простым и до ужаса старомодным, но на такую работу сегодня уже никто не способен. Я с радостью отдал бы коренной зуб, чтобы поболтать с тем, кто его отковал. Знаешь, ему потребовался для этого год и день, никак не меньше. В наше время никто даже не подумает так работать. Ладно. Убери его, и отправимся в Кернсбург.

– Мы что, едем дальше? – изумленно переспросил Навис. Таким подавленным Митт ни разу не видел его за все время знакомства. – Я больше не в состоянии переносить неуместные шутки.

– Какие шутки? – возразил Алк. – Я сказал, что отправляюсь в Кернсбург с вами. Керил прислушается ко мне.

– Я не уверен, что вы до конца все понимаете, – устало произнес Навис. – Вы же только что лишили нас союзника: вряд ли граф Водяной Горы поддержит самозванку.

Алк снова взглянул на Маевен.

– Разве? А кто знает правду, кроме вас и двоих парней, которым и без того все было известно? Будешь утверждать – нет? – с усмешкой спросил он Морила.

– Это может знать еще Канкредин, – бросил Морил.

– Тем больше у меня оснований отправиться туда, – заявил Алк и повернул «тяжеловоза», чтобы присоединиться к своим дружинникам.

– Еще кое-что! – окликнул его Навис. Казалось, он чудесным образом возродился к жизни. Алк остановился и вопросительно взглянул на него через плечо. – Скажите, зачем вам это надо?

Алк снял с головы шлем и поскреб толстыми пальцами макушку.

– Если я выбил у вас почву из-под ног, вам необходимо найти другое место, куда можно было бы встать. – Он усмехнулся. – Допустим, что у меня те же причины, что и у вас.

Навис рассмеялся и, повернув лошадь, поскакал к Лютану.

– Что он имел в виду? – спросила Маевен.

Все лошади, кроме ее собственной, весело пританцовывали. Они успели застояться и теперь радовались тому, что можно снова двигаться.

– Ну, похоже, он не собирается говорить Лютану, что вы не Норет, – пояснил Митт.

Правда, хорошо зная и Алка, и Нависа, парень нисколько не был в этом уверен.

Маевен скорчила рожу, и Морил рассмеялся в ответ.

– А теперь не смотрите туда. Лютан собирается подъехать и спросить вас, что нужно было Алку.

Маевен, естественно, вскинула голову. Лютан уже мчался к ним, глядя на нее одновременно нетерпеливо, нежно и вопросительно.

– Что ему сказать?

Впрочем, Навис успел встретиться с Лютаном раньше и что-то быстро зашептал ему на ухо. Казалось, Лютан остался полностью удовлетворен. Теперь он окинул Маевен взглядом, исполненным глубокого понимания, и с серьезным видом поехал бок о бок с Нависом к поджидавшему их отряду Алка.

По мнению Митта, объединенный отряд представлял собой весьма внушительную силу. Уже одно это должно было показать Керилу, что у них вполне серьезные намерения. Хотя кто знает, чего добиваются Навис и Алк? Еще Митт все время думал о Норет. Девушка погибла, не успев сделать ни шагу по Королевскому пути. Канкредина это должно было изрядно обозлить. Венд сумел надуть всех, включая колдуна, поставив на ее место Маевен. Правда, сам Венд понятия не имел о том, что сделал. Но ведь и в смерти Норет уверенности не было! Все это очень тревожило Митта. Да к тому же теперь Венд лишил Маевен своей защиты, и ей вполне может угрожать немалая опасность, если Канкредин захочет выступить против нее.

Теперь Митт решил ни на минуту не выпускать девушку из виду.

Парень был удивлен и немного стыдился недавно сделанного открытия: когда он думал о Норет, на самом деле его тревожила судьба Маевен.

Через час они достигли Кернсбурга. По крайней мере, Алк и все люди из Водяной Горы утверждали, что Кернсбург был именно здесь.

– Это он. Честно! – заверил юный менестрель Митта и Маевен.

Отряд остановился, окружив самый обычный маленький путеводный камень. Дальше тянулись холмы и пригорки, покрытые свежей зеленой травой. Больше здесь ничего обнаружить не удалось.

– Золотой город всегда за самым дальним холмом, – мрачновато проговорил Алк, выразив общую мысль.

Навис подозвал Митта и в его сопровождении поскакал меж поросшими травой холмами, разрабатывая план обороны. Отряд неторопливо следовал за ними. Маевен ехала в конце кавалькады. Девочка ощущала себя в самой гуще сверхъестественных событий. На том самом месте, где они сначала остановились, вполне возможно, появится через некоторое время кернсбургский центральный вокзал. Правда, путеводный камень был совершенно не таким, какой она увидела, сойдя с поезда. Вот эти невысокие холмы поднимались там, где в ее время будут стоять магазины и правительственные учреждения, а чуть более приметные пригорки впереди, куда, пересекая открытую местность, направлялся Навис, высились как раз там, где возникнет дворец Таннорет.

Истоптанная подкованными копытами и густо усеянная свежим лошадиным навозом зеленая ложбинка во времени Маевен станет, вероятно, Королевской улицей. Но вместо лимузинов и грузовиков по ней тянулась куда более тихая череда всадников с различными гербами на накидках. Отряд не производил впечатления сплоченной силы. Маевен никак не могла до конца поверить, что это действительно Кернсбург, и ей пришлось приглядеться к отдаленным холмам, чтобы удостовериться в этом. Там она наконец-то увидела синюю ломаную линию, замыкавшую горизонт, – ту самую, которую рассматривала из апартаментов отца, – пики Северного Дейла. Девочка никак не могла привыкнуть к мысли, что на месте всех этих холмов и курганов поднимется город. Очень странное ощущение! Маевен чудилось, будто время еще раз перевернулось и она на самом деле перенеслась в далекое будущее и смотрит теперь на останки того Кернсбурга, который некогда знала.

Неожиданно раздались крики. Они заставили ее мысли вернуться к реальности. Это Митт соскочил с коня и с громкими воплями помчался вверх по склону одного из курганов. Маевен дала шенкеля своей лошади и рысью въехала на вершину кургана, расположенного на месте дворца. Она оказалась там как раз вовремя для того, чтобы увидеть, как Митт радостно приветствует двух путников. Высокий курчавый юноша, конечно же, Киалан. Навис, оказавшийся там лишь на мгновение позже Митта, обнял за плечи бледного мальчика рядом с Киаланом. Они были настолько похожи, что Маевен с первого же взгляда поняла – это Йинен. В низинке за спинами прибывших стояли усталые лошади. Судя по виду животных, Киалан и Йинен тоже ехали всю ночь напролет.

– Извините, что пришлось скрываться, – сказал Киалан. – Вчера вечером проехал большой отряд всадников в военном снаряжении. Мы не смогли в темноте разглядеть, кто они такие, но думаем, что нас не заметили.

– Это был, вероятно, Алк, – предположил Навис, – но мы все равно примем меры.

Маевен смотрела, как Йинен прыгал вокруг Митта, словно щенок терьера вокруг борзой. «Здорово! – думала она. – Он любит Митта! Я бы, наверное, не вынесла, веди он себя так же, как Хильди». Йинен совершенно не походил на сестру, и девочка даже подумала, что он может быть избалованным неженкой. Но затем тот взглянул на Маевен, и она поняла, что он вовсе не неженка и вообще не отличается особой мягкостью. Он сдержанно улыбнулся ей, видимо не зная, кто она такая.

– Вы Норет? – обратился к ней Киалан.

Настоящий аристократ! Юноша показался Маевен похожим на мальчиков из шестого класса колледжа.

– Мы все тоже так думали, но теперь выяснилось, что это не так, – ответил за нее Навис. – Насколько мне известно, ее имя Майелбридвен.

В это самое мгновение неподалеку раздались взволнованные восклицания, среди которых выделялся голос Лютана. Митт поспешно отправился выяснять, из-за чего поднялась суматоха. А Маевен обнаружила, что не в состоянии выдержать озадаченных взглядов Киалана и Йинена, и последовала за Миттом.

В соседней укромной ложбинке Лютан стоял перед большой кучей из хлебов, лежавших вперемешку с виноградными гроздьями. Рядом возвышалась другая куча, золотистая. Маевен издали показалось, что это овес.

– Как это здесь оказалось? – требовательно спросил Лютан.

Митт напряженно рассматривал невесть откуда взявшуюся провизию. Все караваи имели особую форму, напоминавшую пшеничный колос; последний раз он видел такие на Святых островах. Виноград оказался золотисто-зеленым, сладкого южного сорта.

– Подарок. – Он усмехнулся. – От Колебателя Земли и Той, Которая Воздвигла Острова.

– Ты шутишь, – неуверенно проговорил Лютан.

– Нисколько, – ответил Митт.

Однако откуда бы ни взялась еда, ничего лучше просто нельзя было и вообразить. Пока Навис заканчивал построение оборонительных порядков, все с нетерпением ожидали возможности отдохнуть и поесть на отведенных им постах. Люди Алка и большая часть дружины Лютана образовали широкий круг. Они разместились под прикрытием пригорков и оказались совершенно незаметными для посторонних глаз. Киалану и Йинену поручили разнести всем по большому куску хлеба и виноградной грозди. Маевен и Митт насыпали овес в торбы, а потом надели их на морды всем лошадям, собранным в середине круга. Треть лошадей отвели чуть в сторону. Рядом с ними поставили дружинниц Лютана, готовых немедленно взлететь в седло в случае тревоги.

– Осталось довольно много хлеба и винограда, – заметил Киалан, подойдя с полными руками еды к дружинницам.

– Как будто ожидается еще один отряд, – добавил Йинен, следовавший за Киаланом с большим продолговатым караваем и несколькими гроздьями. – Это я взял для нас.

Митт задумался над его словами, когда мальчики и Маевен устроились поесть в средней ложбинке. Чего могли ожидать Бессмертные? У него было ощущение, что сейчас наступило затишье, а после него произойдет нечто ужасное. И, единожды начавшись – он знал совершенно точно, – это ужасное растянется на очень долгое время.

Прежде чем Митт успел рассказать о своих ощущениях остальным, появились Навис, Алк и Лютан.

– Ну, кое-что сделано, – произнес Навис. – Теперь нам вряд ли смогут помешать, пока мы будем искать корону. Кто-нибудь имеет хоть какое-то представление о том, где она может находиться?

Все помотали головами. По мнению Маевен, Венд должен был знать. От этого человека одни только неприятности! Лютан отломил кусок хлеба.

– Я слышал, – сказал он, – что корона захоронена в руинах дворца короля Хэрна. Может быть, вы сидите как раз на ней, – со сладчайшей улыбкой добавил он, глядя на Маевен.

– Если так, придется рыть землю, – задумчиво проговорил Алк, усаживаясь рядом; в каждой руке он держал по хлебу.

– Долго и очень осторожно рыть, исследуя каждый комок земли, – согласился Киалан. – Для того чтобы найти возле Ханнарта второе магическое одеяние, потребовалось шесть недель раскопок.

– Боюсь, что у нас не будет и шести часов, – заметил Навис.

– Значит, придется думать, как сделать это по-другому, – бросил Алк.

В эту минуту в ложбину спустился Морил, рассеянно оглядываясь и, похоже, мало что замечая. Его познакомили с Йиненом. Оказалось, что тому приходилось встречаться в Ханнарте с Дагнером, братом Морила. За едой оба мальчика оживленно болтали, хотя никто, кроме них, не разговаривал: все остальные ломали головы над тем, как найти корону. Лютан при этом продолжал пожирать Маевен таким взглядом, что ей хотелось предложить ему немедленно начать копать. «Но ведь он не станет, – подумала она. – Это испортит его алый костюм».

– Нет, так не пойдет, – в конце концов выдал Митт.

– Да, не пойдет, – согласился Киалан. Он легонько толкнул сидевшего рядом Морила носком башмака. – Есть у менестрелей хоть какие-нибудь соображения, которые могли бы помочь нам отыскать корону?

Юный менестрель вскинул голову. На его лице появилось выражение благоговейного страха.

– Вы хотите прямо сейчас пойти и добыть ее?

Все уставились на него, утратив на мгновение дар речи.

– Я тут походил, – пояснил он, – пытаясь понять, как это можно сделать. Думаю, квиддера с этим справится. Нам нужно идти к путеводному камню.

Все тут же вскочили на ноги.

– Чего же ты молчал?! – выкрикнул Йинен.

– Я хотел задать тот же самый вопрос, – пробормотал Навис.

– Оставьте его, – бросил Киалан, когда все уже кинулись бегом вверх по склону холма. – Уж такой он есть. А почему никто из нас не спросил его раньше?

Они пробежали мимо стреноженных лошадей, возле которых дружинницы прикрепляли штыки к большим ружьям. Митт представлял себе, что они чувствовали. Все эти женщины пытались убедить себя, что это всего лишь очередные учения, и надеялись, что так оно и окажется. Увидев, как предводители куда-то понеслись, дружинники выскочили из своих укрытий, но, убедившись, что лагерь не атакуют, снова попрятались. Головы показались также и с противоположной стороны зеленой дороги, но и они быстро исчезли, когда восемь человек, среди которых нельзя было не узнать огромную фигуру Алка и ярко-алые шелка Лютана, собрались вокруг путеводного камня.

– Что нам делать? – спросил Киалан.

– Пройти сквозь него, – ответил Морил. – Я так думаю. – Он опустился на колени и осторожно прижался лицом к обескураживающе маленькому отверстию в середине путеводного камня.

– Ну что, есть какая-нибудь разница? – с надеждой в голосе спросил Митт.

– Пока нет. – Морил отполз на четвереньках от камня.

Он сел и передвинул висевший за спиной инструмент на грудь. Мальчик погрузился в размышления, одновременно расстегивая футляр квиддеры.

– Хм, парень, я вовсе не желаю подрывать веру в успех, – прогудел Алк, – но там не сможет пролезть даже малыш Йинен, не говоря уже обо мне.

Морил нахмурился:

– Знаю. Очень жаль, но я не могу сообразить, как…

– Подождите минуточку, – вмешалась Маевен.

Не успела она договорить, как далеко справа от них послышались громкий крик и несколько ружейных выстрелов. «Вот оно, ужасное», – подумал Митт.

– О-хо-хо… – протянул Алк.

Круглое лицо Лютана слегка побледнело.

– Это на моем участке.

Он мгновенно сорвался с места.

– Ну так вот, – поспешно продолжила Маевен. – Морил, в том времени, из которого я прибыла, этот путеводный камень был высотой с дом и, насколько мне помнится, отверстие в нем располагалось пониже. Это что-нибудь даст?

Морил вскинул к ней белое лицо:

– Да. Несомненно.

Мальчик прикоснулся пальцами к струнам квиддеры и наклонился. А Митту, уже имевшему некоторое представление о действии инструмента, показалось, что он чувствует, как Морил сосредоточивается и вокруг него скапливается мощь. Он опустился на колени рядом с рыжеволосым музыкантом, как будто это могло чем-то помочь.

Прогремел еще один выстрел, и теперь уже слева донеслись резкие, яростные крики. Алк вздрогнул, шагнул было в сторону, откуда послышался шум, но тут же остановился.

– Лучше будет мне тоже пойти, – сказал он. – Там мой участок. Вот что, Митт. Это тебе подарок на память. Держи. – Он кинул Митту что-то маленькое, круглое и увесистое.

Митт еле-еле успел поймать предмет.

– А что это?

– Я же говорил тебе, что сделал копию кольца Адона, – удаляясь, крикнул через плечо Алк. – Надень его. Может быть, когда ты в следующий раз увидишь меня, во мне будет дыра больше, чем в этом камне.

Митт мельком взглянул на кольцо и, не задумываясь, надел его, даже не заметив, на какой палец. Наконец Морил заиграл. Его музыка, повинуясь сложному ритму, расходилась, словно круги от брошенного в воду камня, распространяясь все шире и шире. На основной ритм накладывался другой, будто узор под пальцами плетельщицы. Путеводный камень вроде бы никак внешне не изменился, но Митт ощущал, как к аккордам квиддеры присоединился быстро нарастающий мощный гул, словно течение в воде, возникшее под поверхностной рябью. В этом гуле угадывались странные, пронзительные и протяжные звуки. Они говорили ему, что происходит нечто загадочное. И, словно в контрапункт музыке, вновь раздались выстрелы и крики, на сей раз сзади.

Навис оглянулся:

– Так, вот и мне пора. Вы, молодежь, разыщите корону, а мы будем прикрывать ваши спины.

– Но ведь я вам понадоблюсь! – воскликнул Митт, привстав с колен.

Однако Навис положил ему руку на плечо и заставил опуститься.

– Пока еще нет. Иди. Счастлив корабль и берег.

Странная фраза, подумала Маевен. Она оглянулась на путеводный камень и увидела невероятную вещь: Морил, осторожно придерживая квиддеру, вступал в отверстие в центре. Путеводный камень не казался нисколько больше. Мальчик вроде бы ни на палец не уменьшился. И все же он прошел через отверстие в камне и не появился с противоположной стороны. Йинен нетерпеливо прыгнул следом за ним и тоже исчез. Затем к камню подошел Киалан и немного пригнулся, чтобы пройти в отверстие. Он был настолько крупнее Морила и Йинена, что Маевен невольно задержала дыхание. Но Киалан шагнул в дыру так спокойно и легко, что можно было подумать, будто он ходит этим путем каждый день. Митт отправился за ним; он старался согнуть ноги и прижимал локти к бокам. К тому времени крики и выстрелы раздавались со всех сторон. Маевен пригнулась, чтобы последовать за Миттом, когда из-за всех пригорков, какие ей были видны, уже поднимались белые облачка дыма. Она успела также взглянуть на дружинниц. Те с мрачным видом садились на лошадей.

Тут голос у нее за спиной прокричал:

– Смелее! Вперед! Дави их!

У Маевен не оставалось времени подумать, что отверстие слишком мало для нее. Она взяла да и проскочила сквозь него – и с удивлением обнаружила, что это оказалось очень легко.

Маевен мельком увидела Киалана и Йинена. Те следовали за Морилом по тихой золотой улице. У их ног лежали иссиня-черные тени. Светило теплое солнце, и все место было наполнено пронзительным ощущением покоя. Но Маевен ясно слышала невдалеке крики, и выстрелы, и скрежет железа. Сражение происходило за преградой толщиной не более волоса. Девочка знала, что оно в любую секунду могло проникнуть сюда, прорвав неосязаемый магический барьер, созданный Морилом. Когда сбоку к ней подошел еще кто-то, отбрасывавший такую же длинную тень, ей показалось, что все происходит точно так же, как это было в Гардейле. Она закрыла лицо руками и вскрикнула.

– Тсс!

Это был всего лишь дожидавшийся ее Митт. Маевен понимала это и все же продолжала жалобно хныкать. По ее щекам рекой текли слезы. Парень встряхнул ее посильнее:

– Да заткнитесь же! Морил сделал все звуками, неужели вы этого не понимаете! Перестаньте – или все погубите. Вы же не ребенок!

Маевен попыталась собраться с духом:

– Конечно, я не ребенок. Мне уже тринадцать. Просто это сражение…

– Тринадцать? Правда? – Митт решил, что это просто восхитительно.

Он считал само собой разумеющимся, что Маевен – ровесница Норет, и вдруг оказалось, что она даже моложе его самого! Это открытие перевернуло все в его мире. Когда они повернулись, чтобы последовать за остальными, Митт осторожно опустил руку и обхватил пальцами ладонь Маевен. Это был самый важный и самый головокружительный поступок из всех, которые он делал когда-либо в своей жизни. Щелк!

– Ай! – воскликнула Маевен, когда Митт вскинул вперед их руки со сцепленными пальцами, чтобы взглянуть, что же могло так звонко щелкнуть.

Оба рассмеялись. На большом пальце Маевен и указательном пальце Митта красовались два совершенно одинаковых золотых кольца, украшенные неразличимыми мрачными профилями, вырезанными на двух квадратиках красного камня.

– Копия Алка? – спросила Маевен.

– Да. Он сделал ее под свой размер, – ответил Митт.

После этого держаться за руки было совершенно естественно. Они шли по квадратным темно-желтым камням. Пустынную улицу окутывал белый туман, окрашенный солнечными лучами в золотистый тон. Ребята успели скрыться из виду. Но свернуть с улицы вроде бы некуда.

Сначала им казалось, что по обеим сторонам тянутся дома, у которых сквозь туман можно было лишь угадать очертания первых этажей. Но через некоторое время на смену домам, похоже, пришли сады или парки.

Ощущения говорили Митту и Маевен, что они на открытой местности. Вблизи можно было разглядеть тонкие деревца, раскинувшие зеленые с золотыми проблесками ветви, а чуть подальше виднелись темно-зеленые шпили и плотные массивы, подкрашенные все тем же золотистым тоном. Ступни ощущали сырость земли. Маевен показалось, что до нее доносятся крики птиц, но, прислушавшись, она так ничего и не разобрала. «Морские птицы? – думал Митт. – Лесные птицы?» Тут присутствовали и какие-то запахи. Они проплывали в воздухе почти неуловимыми волнами. От них у юноши закружилась голова: запах торфа, напомнивший об уединенной ферме Севера, жаркий крепкий запах Юга, запах лениво текущей воды и даже – это показалось ему самым удивительным – соленый аромат моря. А ведь оно так далеко отсюда! Именно этот аромат он когда-то считал запахом дома. Поблизости безошибочно угадывался слабый шелест ив.

«Нет, здесь не может быть так сыро!» – убеждал себя Митт. Но ведь было – по каким-то невообразимым причинам. Запах подсказал ему одну из возможных отгадок: скала, на которой покоился Кернсбург, пористая и соединяется с морем подземными каналами. В таком случае вода может просачиваться в естественные колодцы. От этой мысли отчего-то стало легче. Его вдруг озаботило то, что Кернсбург вроде бы был лишен запасов воды. И тут Митт поймал себя на том, что, думая об этих вещах, говорит Маевен:

– В течение ближайших двух лет везде пройдут большие и малые войны.

– Да, пока не наступит мир, нельзя заниматься восстановлением, – подхватила она.

– Но ведь можно будет хотя бы начать, – возразил Митт. – Однако я имею в виду совсем не это. Все шло к войне, когда я покинул Юг. Сейчас я чувствую, что мне придется принять в ней серьезное участие, но мне очень не хочется думать о том, что ты, – он и сам не заметил, как перешел на «ты» в разговоре с Маевен, – можешь пострадать во всей этой неразберихе.

– А я не хочу оказаться брошенной, – ответила девочка.

– Ведь ты не любишь войну, – напомнил Митт. – Но я опять же хочу сказать немножко не то: ты могла бы остаться здесь и начать строительство.

– Только если ты пообещаешь вернуться и навестить меня, когда наступит мир, – заявила Маевен. – А если не вернешься, то я сама отправлюсь искать тебя.

– Хорошо, – с готовностью согласился Митт, – обещаю. Через два года. – В этом странном душистом золотом тумане такие разговоры вовсе не казались смешными.

– Ловлю тебя на слове! – с улыбкой воскликнула Маевен.

Они не торопясь шли дальше. И вскоре оказались в просторном золотом дворе, где обнаружили троих спутников. Никто из них, кажется, вовсе не заметил, что Митт и Маевен появились из какого-то бокового прохода. Йинен кивнул на статую на массивном пьедестале.

– Здесь тени отбрасываем только мы, – заметил он. – Посмотрите сами.

Он был прав. У всех пятерых тени были длинными и иссиня-черными. Статуя должна была отбрасывать зигзагообразную тень на лестницу, но этой тени там не оказалось. Морил даже споткнулся – без теней ступеньки было трудно разглядеть. Киалан подхватил его за локоть и случайно задел квиддеру. Инструмент издал мелодичный звук, который словно бы сотряс мир. Все очертания расплылись. На мгновение даже угольно-черные тени поблекли. Путники затаили дыхание, замерли и стояли так, пока звук не угас, а хрупкие золотые строения не вернулись на место.

Высокое здание, к которому вела лестница, тоже укрывалось в тумане, но и сквозь него было видно, что оно потрясающе похоже на дворец Таннорет. Похоже, но при этом и сильно отличается. Маевен поняла это, разглядывая строение, пока остальные осторожно, на цыпочках, поднимались по ступенькам. На фасаде почти не было окон, а крышу поддерживали мощные полуколонны с капителями в виде причудливых цветов, напоминавших бутоны магнолии. Оно производило на Маевен такое же впечатление и вызывало почти такие же чувства, как и тот дворец, в котором она недавно жила. На дрожащих, подгибающихся ногах Маевен поднялась по высоким крутым ступенькам и догнала остальных у начала длинного коридора, облицованного золотистым искрящимся камнем. Девочка вспомнила его название: авантюрин. Очень подходит ко всему происходящему.

Они шли вперед быстро, но ступали осторожно, глубоко уверенные в том, что этот золотой дворец представляет собой всего лишь донельзя хрупкую иллюзию. В каменном коридоре у Йинена и Митта сразу невыносимо запершило в горле, но ни тот ни другой не позволили себе от души откашляться и лишь потихоньку кхекали, пытаясь прогнать неприятное ощущение.

Внезапно путники оказались на развилке.

– Куда теперь? – прошептал Морил.

– Иди, куда ведет квиддера, – чуть слышно выдохнул Киалан.

То ли инструмент действительно указал дорогу, то ли Морил сам сделал выбор, но все решительно, хотя и на цыпочках, пошли дальше, в сердце дворца. Они ступили в коридор из того же камня, только с очень низким потолком. Киалану и Митту пришлось пригнуться. Морил прошел под массивной каменной балкой и оказался на окутанной чуть заметной туманной дымкой лестнице. Она привела их в небольшой зал. Здесь оказалось теплее, чем в коридорах, которые они миновали. Вдоль зала тянулись каменные скамьи, а у дальней стены стояло большое каменное кресло. Прежде всего путники заметили, что в основании кресла зияет странная брешь, будто там чего-то не хватает, – и потом только увидели массивный золотой обруч на сиденье.

Они все догадывались – нет, точно знали, – это корона. И каждый ждал и надеялся, что кто-нибудь другой сделает несколько шагов и возьмет ее. Однако, прежде чем кто-либо успел набраться храбрости, с правой скамьи вскочил молодой человек.

– Ну наконец-то! – воскликнул он, несомненно радуясь их появлению. Незнакомец бодро подошел к каменному креслу – нет, конечно же, это был трон! – и поднял корону. – Я уж боялся, что мне никогда больше не придется этого сделать! – Он повернулся, держа корону на вытянутых руках.

Путники замерли, глядя на рослого широкоплечего молодого человека. В его движениях угадывалась какая-то неловкость. Этим он очень походил на Митта, тогда как лицо его имело совершенно неоспоримое сходство с Йиненом. У него был точно такой же нос – длинный и словно нацеленный на что-то. Когда же незнакомец снова стал анфас и не без удивления посмотрел на них, то девочка сразу же решила, что он очень похож на Венда, а все остальные поразились его сходству с Маевен, хотя в лице незнакомца угадывались черты и Морила, и Киалана. А Митту он показался похожим еще и на Старину Аммета, так как у него оказались точно такие же взлетающие при каждом движении золотистые волосы.

– В чем дело? – спросил молодой человек. – Почему вы молчите?

– А можно говорить? Все это не рассыплется от шума? – прошептал Морил.

Юноша звонко рассмеялся:

– Только не это. Эта часть сделана куда крепче, чем все остальное. Это, можно сказать, моя твердыня.

– Это… э-э-э… а кто вы такой? – поинтересовался Митт. – Но если спрашивать нельзя, то простите.

– Меня зовут Хэрн, – просто ответил молодой человек. – Когда-то, давным-давно, я был здесь королем.

Все пятеро открыли рты, но тут же закрыли их и набрали воздуха, чтобы спросить короля, не Бессмертный ли он. Набрали и тут же выдохнули, далеко не уверенные в том, что этот вопрос стоит задавать. Лицо, одежда и фигура короля имели тот же самый лишенный теней золотой отблеск, как и все в этой части дворца. Если смотреть на него под определенным углом, чуть сбоку, искоса, можно было заметить исходящие из его тела яркие лучи. Они и позволяли как следует рассмотреть его лишь в фас, и никак иначе. Хэрн снова расхохотался:

– Не бойтесь. Я здесь лишь потому, что на смертном одре попросил Единого, чтобы он позволил мне своими руками поднести корону новому королю.

– Что же заставило вас… – хором загомонили Киалан, Морил и Йинен.

– Сделать такую глупость? – закончил за них Хэрн. – Я знаю, что вы подумали. Так вот, то, о чем попросишь Единого, не может не исполниться.

– Значит, вы Бессмертный, – сказал Митт. – В некотором роде.

Хэрн пристально взглянул на него. Его лицо сделалось суровым и сморщилось; таким же было лицо Митта в Гардейле.

– В некотором роде – да. Я всю жизнь боялся рано или поздно обнаружить, что бессмертен. И из-за этого всегда был очень осторожен: ни разу никому не позволил нарисовать меня или сделать еще какое-нибудь изображение; знаете, ведь именно таким образом Бессмертных постепенно обожествляют. А затем пришло время умирать, и я ошибся, обратившись с просьбой, – вот и получил в награду эту полужизнь.

Митт открыл было рот, желая что-то еще сказать, но Хэрн покачал головой. Напряжение сошло с его лица, и оно обрело деловитое выражение.

– Нет. Позвольте мне сначала спросить, кто претендует на эту корону. Вы все, кроме одного, имеете равные и полные права на нее.

Никто ему не ответил. Каждый с надеждой смотрел на остальных.

– Ну так что же?! – воскликнул Хэрн. – Разве вы пришли не за этим?

Маевен смело откашлялась:

– За этим. Но я думаю, мы должны добыть ее для Амила Великого.

Хэрн пожал плечами.

– Это для меня новость, – сказал он и шагнул к прибывшим, по-прежнему держа в руках золотой обруч.

Все отступили на шаг, а потом застыли, чувствуя себя последними трусами. Но это и в самом деле пугало. Хэрн, окруженный сияющим ореолом, казался полупризрачным, но его личность оставалсь столь же сильной, как, по-видимому, в те годы, когда он был королем. «Сила – главное, что у него осталось», – думал Митт. А сама корона была массивной, очень реальной в нереальных руках Хэрна. Ее отлили из такого чистого золота, что в ярком свете она сияла оранжевым блеском. Хэрн остановился перед Морилом:

– Ты претендуешь на эту корону?

Юный менестрель громко сглотнул. Все понимали: его ответ будет обращен прямо к Единому, а пример Хэрна убедительно доказывал, что в этом разговоре у человека нет права на ошибку.

– Нет, – отказался он, – я не желаю быть королем. Я хочу стать менестрелем, каких еще не было, и очень хорошим, если получится.

Хэрн кивнул и перешел к Йинену:

– Ты?

Йинен облизал губы. Он был еще бледнее, чем Морил.

– Нет, не я. Я… я хочу быть моряком, и если стану королем, мне никогда этого не позволят, потому что моряк может утонуть.

Хэрн ничего не сказал. Он просто сделал еще один шаг и остановился напротив Киалана:

– А ты?

– Я… – начал было Киалан. Впрочем, ему пришлось умолкнуть, перевести дух и начать снова: – Я знаю, что у меня есть права на корону, причем даже не те права, о которых мой отец думает с такой ненавистью, это… В общем, я не считаю себя достаточно значительным человеком. С меня вполне хватит унаследовать Ханнарт. Честно, – добавил он, секунду помолчав.

Слушая его, Хэрн хмурился все сильнее и сильнее. Киалан от этого густо покраснел, но все же ответил твердым взглядом. Легендарный правитель вновь промолчал и перешел к Митту. Митт ожидал, что его-то Хэрн обойдет, и сейчас попятился еще на шаг.

– Разве вы не исключаете меня из этой истории? – спросил Митт.

Хэрн помотал головой.

– Ну так исключите. Не гожусь я для этого, потому как простолюдин и… – Он умолк, вызывая в себе то чувство, которое ощутил совсем недавно, проходя через сады, источавшие странные ароматы. – Послушайте, я ничего не имею против того, чтобы сделать все, что в моих силах на войне. Страна нуждается в переменах. Но все, что я хочу получить от этого похода, – немного покоя и, если нас ждет успех, ферму, без разницы где.

Хэрн еще сильнее нахмурился, и Митту пришлось сделать над собой немалое усилие, чтобы ответить таким же твердым взглядом, как Киалан. Хэрн повернулся к Маевен.

– Я не могу предложить корону тебе, – объяснил он, – потому что ты на самом деле еще даже не родилась на свет. Прошу прощения.

– Понимаю, – вымолвила Маевен, но, слушая как бы со стороны свой голос, она разобрала, что в нем звучит тоска. – Но единственное, чего я действительно хочу, – это чтобы мне было позволено остаться… – Девочка поспешила одернуть себя. Только Единый мог доподлинно знать, как будут страдать мама и тетя Лисс, но она-то хотела остаться и, как и Морил, знала, что обязана правильно выразить свое желание. – Остаться во времени Митта, вот что я хотела сказать.

Митт повернулся и ответил ей улыбкой, от которой у обоих стало теплее на душе. А Хэрн отступил, все так же держа корону в обеих руках. Когда ребята вновь решились взглянуть на него, он сидел на каменном троне с весьма недовольным видом.

– Давайте попробуем по-другому, – произнес он. – Одного из вас мы исключили. Нам известно, что тот, кто согласится принять эту корону, станет королем. Давайте хотя бы ради того, чтобы избежать лишних споров, называть его королем Амилом – ведь, по-моему, именно это имя вы мне назвали. Так кто же станет Амилом?

– С вашего позволения, – предложил Йинен, – мы могли бы взять корону и передать ее моему отцу.

– Да, или моему, – согласился Киалан.

Хэрн смерил обоих суровым, даже колким взглядом:

– Вы, похоже, не слишком внимательно меня слушали. Я должен вручить корону следующему правителю. Это означает: одному из вас, больше никто не пришел, чтобы заявить свои права. – Он позволил им на мгновение углубиться в тревожные раздумья, а потом продолжил: – Когда я обратился со своей неразумной просьбой к Единому, то на самом деле хотел получить возможность дать новому королю совет, но мне не дозволено это сделать до тех пор, пока ко мне не обратятся с подобной просьбой. И потому я спрошу: какой совет вы дали бы новому королю, этому Амилу. Подумайте хорошенько. Возможно, окажется, что кто-то из вас дает совет самому себе.

Воцарилась полнейшая тишина. Никто из пятерых не мог заставить себя подумать о чем бы то ни было.

Хэрн рассмеялся:

– Тогда я начну за вас. Что вы скажете о таком: существующее у народа представление о том, что он способен сделать, даже важнее того, что он может сделать на самом деле?

– О, я это знаю! – воскликнул Морил. – Это фраза из «Королевских речений». Их все менестрели знают наизусть.

– Ну вот видите, – оживился Хэрн. – Я не мог бы процитировать вам это изречение, если бы оно не существовало в мире. А я произнес эти слова во время сражения с Канкредином. Вот почему я не могу дать совет новому королю. Я-то об этом не догадывался, зато Единому было прекрасно известно, что мысли мертвеца исчезают вместе с его жизнью. Послушайте певца. Он перескажет вам мои мысли.

– Да, но я не знал, что они были вашими, – ответил Морил.

– Подожди-ка минутку, – перебил его Митт. – Что значит – вы не можете дать совет? Вы же только что надавали нам их целую кучу!

– Я? – изумился Хэрн.

Он произнес это с такой иронией, что Киалан почувствовал себя задетым.

– Вы же сами знаете, что сделали это. – Юноша говорил почти возмущенно. – Он прав. Вы предупредили нас, чтобы мы были осторожными, не то Единый поймает нас на слове.

– Своим примером показали, – уточнил Митт. – Хоть и не говорили прямо.

– Но король всегда должен подавать пример, – ответил Хэрн. – Ведь это тоже есть в моих, как вы это называете, речениях, не так ли? – обратился он к Морилу.

Мальчик кивнул.

– И еще, – продолжал Киалан, – вы сказали, чтобы мы очень точно воспринимали ваши слова.

Но тут Митт перебил Киалана:

– Да нет, еще раньше! Вы что, не слышали? О том, чтобы не оказаться связанным, подобно Бессмертному.

Митт и король взволнованно подались вперед. На лице Хэрна вновь появилась заинтересованность. «О, понимаю! – Оставшись вне конкурса, Маевен могла рассуждать хладнокровно. – Мы перешли ко второму кругу».

Йинен, казалось, тоже выбыл из игры и грустно смотрел на Хэрна. Митт заметил печаль друга.

– Потом вы устроили представление с песнями и плясками насчет ваших посмертных изречений, – продолжал он, – причем сделали это так, чтобы мы поняли, что они таковыми не являются.

– Да, получается полная противоположность тому, что вы вроде бы говорили, – поддержал его Киалан. – Ваши размышления продолжались и после того, как вас не стало.

– Это не ново, – вставил Морил. – Об этом сказано в песне Осфамерона.

«Морил сам себя выведет из игры, – подумала Маевен, – если будет продолжать хвастаться теми знаниями, которые обязаны иметь менестрели». Возможно, Морил и не возражает против этого. Девочка говорила себе, что она тоже не возражает, но уже понимала, что на самом деле очень сожалеет об утраченной возможности, и чувствовала себя одинокой и слегка потерянной.

– Я рад, что это тоже не ново, – ответил Хэрн. – Мне нет никакого резона иметь новые мысли. Это было бы неразумно.

Митт не мог сдержать усмешку.

– Чему ты улыбаешься? – спросил Хэрн.

– Вы, – сказал Митт, – в свое время, вероятно, были изворотливее угря. Неразумно, фу-ты ну-ты! Да вы постоянно извергаете новые идеи!

Губы Хэрна растянулись в неширокой, но явно довольной улыбке.

– Я всегда очень строго относился ко всяким разумным основаниям, – признался он. – Если бы я мог дать совет новому королю, то посоветовал бы ему никогда не полагаться до конца на то, что кажется разумным. Я сам так, бывало, поступал, но неприятности от этого не прекращались.

– Ну вот, опять! – воскликнул Митт.

Киалан рассмеялся. Улыбка Хэрна сделалась шире.

– Я призываю вас, – заявил он, – обнаружить любые другие новые мысли, которые я вам продемонстрировал.

– Ладно, – вступил в игру Киалан. – Вы можете иметь новые мысли. Осфамерон, возможно, и написал эту песню о мыслях, носящихся в воздухе, но, когда он это сделал, вас уже не было на свете.

Хэрн помотал головой:

– Не пойдет. Как-никак, Осфамерон мой брат.

Киалана это, похоже, изрядно обескуражило, и он повернулся к Митту в поисках поддержки.

– Он сказал: продемонстрировал, – задумчиво произнес Митт. – А еще – что мы должны прислушиваться к каждому его слову. Ну так посмотрим. – Парень глянул на Хэрна. – Вы продемонстрировали нам, что вышло, когда вы попросили не то, что надо, а затем показали, как вам удалось обойти запрет, и дали тот совет, который сочли нужным. Это, кстати, относится и к тому, как одновременно и соблюдать правила, и нарушать их. Мне это нравится. Для этого требуется ясная голова. Но и это еще не все. – Митт рассуждал вслух, нисколько не заботясь о почтительном отношении к усопшему королю. Такой способ размышления он всегда считал самым полезным. – Возможно, это как раз то, к чему клонил Киалан. Вы все еще, как говорится, на коне. И не считаете себя побежденным. Именно это вы нам и демонстрируете.

– Неужели «надежда умирает последней» – новая мысль? – изобразил удивление Хэрн. – Я-то всегда считал, что эти слова стары как мир.

– Да, но вы первый человек из всех, кого я встречал, который продолжает так считать и после своей смерти, – парировал Митт. – А вот это по-настоящему ново.

Хэрн громко рассмеялся и встал:

– Я верю вам. Нагни голову, Алхаммитт, чтобы я мог возложить на нее корону.

– Что?! – Митт попятился к выходу. На его лице отразился подлинный ужас. – Погодите, погодите! Я же говорил… И я ведь только пересказал слова Киалана.

Хэрн посмотрел на Киалана:

– Это так?

– Не совсем, – признался юноша.

– И все равно, положили бы вы ее на место, – умоляюще протянул Митт. – Не надо ее мне. Я не готов.

– Готов, готов, – отеческим тоном заверил Хэрн. – Это я тебе говорю. Твое право исходит от Алмета, сына Адона, который поселился в Уэйволде.

– Могу поспорить, что это довольно-таки дальнее родство! – не уступал Митт.

– Настолько отдаленное, насколько может быть прямое родство: от отца к сыну, – сказал Хэрн. – Если это не так, то почему же тебя признало кольцо Адона?

Митт опустил глаза и посмотрел на печать с профилем Адона, прижавшуюся к нижней фаланге его указательного пальца.

– Это всего лишь копия.

– Нет, – отрезал Хэрн и кивнул в сторону Маевен. – Копия у нее.

Митт недоверчиво взглянул на легендарного правителя, потом на Маевен и быстро надел кольцо сначала на мизинец, а затем на большой палец. Каждый раз оно свободно проходило через его широкие суставы и обхватывало фалангу, словно было сделано по мерке.

– Это же просто смешно! – воскликнул он и повернулся с таким видом, словно собирался опрометью вылететь из комнаты.

– Стоять! – приказал Хэрн.

Это был голос командира, которым так хорошо умел пользоваться Навис. Митт почти замер, но тут же передернул плечами и поставил ногу на первую ступеньку.

– Прими корону, и сможешь попросить у Единого одну милость, – быстро добавил Хэрн.

Митт повернулся:

– Серьезно?

– Совершенно, – ответил Хэрн.

– Прямо сейчас?

– Сначала коронуйся! – неумолимо заявил Хэрн. – Нагни голову.

Митт вздохнул и низко наклонился.

– Это был дополнительный совет, – пробурчал он, искоса взглянув на Киалана. – Королям приходится уметь торговаться.

Хэрн хохотнул и, поправив длинные волосы Митта, осторожно опустил ему на голову широкий золотой обруч.

– У короля должен быть острый ум, – подтвердил он. – Возможно, это тоже записано в моих речениях. Мне очень жаль, что я не могу дать тебе вместе с короной и королевский камень. Камень находится на Юге. Человек по имени Хобин, живущий в Холанде, знает, где найти его.

Митт исподлобья уставился на него:

– Хобин? Оружейник? Это же мой отчим! – Он медленно выпрямился, нервно придерживая одной рукой корону, чтобы она не свалилась. Но корона, похоже, держалась крепко: как и кольцо Адона – к пальцу, она идеально подходила к его голове. – Хобин! – повторил он. – Получается, что вы, Бессмертные, обложили меня прямо как зверя на охоте. Скажете – нет?

Хэрн кивнул и отступил на шаг:

– Точно так же было и со мной. А теперь можешь просить о милости.

– Ладно. Тогда скажите: вы действительно обязаны сидеть здесь столетие за столетием, ожидая прихода следующего короля?

Хэрн сохранял ледяное спокойствие.

– Это, я уверен, обязательно должно входить в «Королевские речения», – заявил он. – Никогда не позволяй себе обманываться из-за жалости. В тебе говорит жалость?

– Нет, – фыркнул Митт. – Вы показали нам, что привязаны к этому месту и что вам это не нравится, с первого же момента нашего появления.

– Значит, это милосердие? – уточнил Хэрн. – Это неплохо подходит королям.

– Нет, – отрезал Митт. – Горелый Аммет, я не знаю, как это называется! Неужели я должен буду вырвать лист из вашей книги и показать вам? Посмотрите на Йинена. Он несчастен, поскольку думает лишь о том, что вы должны сидеть здесь год за годом, век за веком и ждать короля, который, может быть, вовсе не придет. Только он не решается сказать об этом, потому что вас посадил сюда не кто-нибудь, а Единый. Так? – спросил Митт, взглянув на Йинена. Тот мгновенно густо покраснел и с видимым усилием кивнул. – Вот! Я не знаю подходящего слова для того, что делаю, разве что нахальство: говорить такие вещи, которые не отваживается сказать никто другой. Как, это по-королевски?

Хэрн не ответил. Он смеялся.

– И нечего ржать, – сказал Митт. – Я хочу попросить Единого, чтобы он снял вас с вахты.

Хэрн все так же смеялся, но смех становился все тише и тише. Лучи света, наполовину скрывавшие короля, сделались ярче, длиннее и начали пересекаться. Хэрн теперь походил на свечу, когда на нее смотришь сквозь слезы. А в следующий момент лучи стали уноситься прочь. Каждая серебристая полоса уносила с собой тусклый кусочек фигуры Хэрна, как будто ее размывало текучей водой. Митт стиснул зубы и, сцепив руки, сжал их с такой силой, что кольцо Адона больно врезалось в мякоть руки. Все это походило на самый худший из кошмаров, которые он видел в детстве. Он был почти уверен, что его просьба исполнится, но ему казалось, что в этом все равно нужно убедиться. Парень заставил себя следить за метаморфозой вплоть до того мгновения, когда последняя частица Хэрна канула в чуть заметно мерцающее ничто.

Впрочем, мерцание не пожелало исчезнуть вместе с Хэрном. Оно осталось – зеленовато-золотым отблеском, напоминающим марево, висящее в воздухе в особенно знойные дни. Очертания каменного трона и всей дальней стороны комнаты стали чуть расплывчатыми, как будто все это погрузилось в мелкую чистую воду, пронизанную солнечными лучами. Митт еще сильнее сжал руки. Запахи, которые он уловил снаружи, – торфа, фермы, распускающихся ив и медленной, глубокой реки, плавно текущей к далекому морю, – возникли снова, но теперь все они казались сильнее и четче, и из этого мерцания постепенно сформировался образ, огромная золотисто-зеленая тень профиля, схожего с профилем Хэрна или Йинена. Ни Митт, ни все остальные нисколько не сомневались: тот, кто отбрасывал эту тень, стоит у них за спиной, но оглянуться и посмотреть на него было выше их сил.

Когда Единый заговорил, голос и впрямь прозвучал за их спинами:

– Хэрн давно ушел по Реке к морю.

Митт немного расслабился. Йинен пробормотал: «Вот и чудесно!» А Маевен сразу же задумалась: как мог кто бы то ни было спутать голос Канкредина с голосом Единого? Последний звучал так, будто говорила сама земля. В нем слышалось оседание песка, образующего несокрушимые скалы, просачивание воды через гранит, непостижимо медленные перемены облика суши, порывы ветра, и все это гудело в ушах, как басовая струна квиддеры Морила.

– Нелегкое дело для моих смертных детей, – сказал Единый, – говорить со мной напрямую.

Истинная правда. Каждый всей душой желал повернуться и увидеть Единого, но все они точно знали, что это совершенно невозможно.

– А теперь вы все должны торжественно засвидетельствовать, – заявил Бессмертный, – что обрели нового короля.

Все замерли в нерешительности. Первым пришел в себя Морил, он заговорил, и остальные вторили ему нестройным хором:

– Торжественно свидетельствуем, что мы обрели нового короля.

– Я благодарен вам, – молвил Единый.

Затем мерцающая тень чуть уменьшилась. Это выглядело так, будто Бессмертный пригнулся, чтобы обратиться к каждому из них по отдельности. Маевен услышала мощный всеобъемлющий голос:

– Я не могу пообещать тебе того, что ты просила. Это породило бы слишком много непредсказуемых последствий. Я сожалею.

Митту Единый сказал:

– Тебе было предложено имя Амил. Это и мое имя. Прежде чем сделать выбор между этим или твоим собственным именем, ты должен узнать, что я поклялся истребить Канкредина и все его корни на этой земле. Если ты примешь мое имя, это сделается и твоей задачей. Так какое же имя ты выбираешь?

Это был серьезный выбор. И не важно, что Митт заранее знал о собственном решении от Маевен. Он не спеша обдумал все возможные последствия того или иного варианта. Алхаммитт – прекрасное имя, если не считать того, что его носила добрая половина всех мужчин на Юге. Имя Амил не носил пока еще никто, но вместе с ним на плечи его обладателя ложится тяжкое бремя. Что ж, трудностей Митт не боялся. Королевский титул – лишь одна из многих трудностей на его пути. Одной больше, одной меньше – какая разница.

– Я приму имя Амил.

В следующее мгновение он повернулся, словно пробуждаясь ото сна и пытаясь против воли угадать, что же Единый сказал остальным. Чуть заметно мерцающая тень исчезла, а вместе с ней и почти весь золотистый туман. Теперь Митт видел, что это место никакой не зал, а всего лишь продолговатая траншея глубиной примерно ему по пояс и со стенами, сложенными из больших желтоватых каменных блоков. Маевен рядом с ним отчаянно хлопала ресницами, пытаясь сморгнуть слезы. Морил выглядел таким же расстроенным. Зато Йинен и Киалан казались немыслимо, просто безумно счастливыми.

– Думаю, нам следует вернуться тем же путем – через камень, – вымолвил Морил.

Они поднялись из траншеи по трем ступенькам из камня, цветом очень похожего на овсяную лепешку. Вокруг раскинулся холмистый золотисто-зеленый ландшафт. Если бы не полная тишина да плотный туман, можно было бы подумать, что они вернулись в Кернсбург, миновав путеводный камень.

С вершины пригорка ребята спустились по чуть заметной травянистой ложбинке. Оставшиеся позади холмы, обозначавшие местонахождение дворца Хэрна, казались отсюда совсем приземистыми и массивными. «Руины обманчивы, – думала Маевен. – Всегда кажется, что дома и дворцы были куда просторнее, чем на самом деле».

Поначалу все были очень тихими и скованными. При этом они то и дело поглядывали на Митта, который шел со сверкающей густым оранжевым блеском короной, придавившей шапку нечесаных волос. Казалось, он стал выше ростом. Никто не мог сообразить, что же сказать. В конце концов Маевен решила, что кто-то все же должен нарушить молчание.

– Наверно, вы хотите, чтобы мы обращались к вам «ваше величество»? – спросила она.

– Горелый Аммет! – воскликнул Митт. – Даже не думай! – Он крепко схватил ее за руку. – Общайтесь со мной, как раньше, – продолжал он. – Мне нужно, чтобы вы все были рядом, иначе и рехнуться недолго.

После этих слов все расхохотались, не скрывая облегчения, а потом принялись болтать о каких-то пустяках, пока Морил не прервал их:

– Замолчите на минутку.

Его квиддера загудела, и это гудение делалось все громче и громче с каждым шагом. Впереди в тумане возникло нечто темное. Когда они подошли ближе, квиддера уже почти ревела. Здесь стоял путеводный камень, однако теперь он уже не был маленьким, но возвышался над ними монументальной аркой и казался даже больше, чем тот, что Маевен видела около вокзала.

– Шире, чем мир, и меньше ореха… – пробормотал Морил.

Это, по-видимому, была цитата. Киалан явно знал эти слова, так как понимающе усмехнулся. В следующее мгновение они прошли сквозь путеводный камень. Друзья держались тесной кучкой; Йинен, шедший последним, почти наступал на пятки Морилу.

Ребята снова ступили на зеленую траву под серым утренним небом. Путеводный камень за их спинами не доставал Митту до пояса. Вокруг кипело сражение.

Битва была яростной и оглушительной. Повсюду, куда ни взгляни, бегали, дрались и рубили друг друга. С криками проносились всадники, метались лошади, потерявшие седоков. Мелькнул Лютан; он, сидя верхом, неистово рубился с кем-то, облаченным в шлем причудливой формы и начищенную броню, нагрудник которой переливался разными цветами, словно грудка голубя. На лице Лютана блестела свежая кровь, казавшаяся чуть темнее, чем его ярко-алые одежды, и на левой руке тоже виднелось кровавое пятно, а из кольчуги был вырван здоровенный клок. Впрочем, ребята едва успели рассмотреть эти подробности, как Лютан и его противник скрылись в вихре боя. В воздухе плавали облачка белого дыма, повсюду разносились крики, лязг железа и посвист арбалетных болтов.

Киалан бросился наземь возле путеводного камня:

– Быстро ложитесь!

Камень представлял собой очень маленькое и ненадежное укрытие, но ничего лучшего поблизости просто не нашлось. Все сгрудились возле Киалана, опустились на колени или присели на корточки. Митт стоял на одном колене, придерживая корону левой рукой.

– Что здесь происходит? – задыхаясь от волнения, пробормотал Морил. Он согнулся пополам, прикрывая квиддеру своим телом. – Очень похоже на южан! Это их цвета!

Йинен взглянул сквозь отверстие в путеводном камне:

– Это они, точно! Кажется, это Андмарк.

– Граф Хенда! – воскликнул Митт. Все, кроме Маевен, приподнялись, чтобы поспешно оглядеться. – Да их тут сотни! Откуда они взялись?

– Это, должно быть, их мы с Йиненом слышали вечером, – предположил Киалан. Он скрючился, прижав подбородок к коленям. – Я, помнится, подумал, что слышу скрип обозных телег.

Митт снова вскинул голову, чтобы взглянуть на окутанное дымом поле боя, но тут же поспешно пригнулся. Над самым камнем, злобно взвизгнув, пронесся арбалетный болт. Впрочем, Митт успел увидеть ряд больших черных фургонов, стоявших сплошной стеной невдалеке, за зеленой дорогой.

– Они используют фургоны как прикрытие, – сказал он. – Для стрелков с ружьями.

– И кто, по-твоему, берет верх? – спросил Киалан.

Митт покачал головой, ощущая непривычную тяжесть короны. Сражение, судя по всему, еще не дошло до той стадии, когда можно было с уверенностью решить, на чьей стороне будет победа, но ему показалось, что южан вокруг гораздо больше, чем жителей Севера. Похоже, северяне понемногу уступали.

К грохоту битвы присоединился новый шум. Поначалу его было трудно различить. Митт решил, что уловил его лишь потому, что сидел на земле, – сначала почувствовал телом сотрясение почвы и только потом услышал тяжелый гул. В первое мгновение он спросил себя, не произнес ли он случайно имени Колебателя Земли. Земля на самом деле тряслась.

Позади раздался мощный многоголосый крик.

Они резко обернулись и увидели сплошную стену всадников, летящих галопом прямо на них. Мир, казалось, заполнился тысячами мелькающих лошадиных копыт, выбивающих из земли комья и ошметки травы, и гулким громом, схожим с грохотом бесчисленного множества барабанов. Киалан раскинул руки, обхватил четверых спутников, повалил наземь вплотную к камню и с криком «лежать!» упал сверху, пытаясь прикрыть их своим телом.

Когда же кавалерия приблизилась, друзья еще сильнее съежились и попытались вжаться в землю, не забывая при этом хоть краем глаза смотреть вокруг. Повсюду мчались лошади; кроме них, уже ничего не было видно. Один всадник пронесся прямо над их головами: конь перепрыгнул через камень и прятавшихся за ним людей. Земля тряслась, как в лихорадке.

– О великий Единый! – простонал Киалан, провожая взглядом перемахнувшего через них всадника. – Это же мой отец! Теперь, чем бы ни закончилось это дело, нам все равно придется худо!

Шум битвы внезапно сделался вдвое громче. Они почти физически ощущали, как всадники Ханнарта врезались в сражение. Выглянув за край путеводного камня, Маевен увидела залитый кровью лошадиный круп. В следующее мгновение что-то тяжело свалилось наземь – звук был такой, будто упал мешок с тряпьем. Это был всадник; он лежал в неестественной позе, как сломанная кукла.

Воин не двигался, но его лошадь визгливо ржала от боли, и так же ржали многие другие лошади. Маевен сама чуть не завизжала. Ей захотелось, чтобы ее вырвало. Девочка закрыла глаза, чувствуя, как к ним непреодолимо подступают горячие слезы. Митт был прав, когда заявил, что она ненавидит войну. Это ужасно. И самое плохое заключалось в том, что лично она оказалась чуть ли не главной виновницей всего происходящего, когда поехала по Королевскому пути вместо Норет. Лишь желание ни в коем случае не подвести Митта не позволяло ей впасть в истерику, разрыдаться, рухнуть ничком, начать вырывать траву руками и бить по земле ногами. Она присела на корточки, хватая ртом воздух.

Пуля с громким скрежетом ударилась о край камня и едва не попала в девочку. Неожиданно Киалан выкрикнул чуть ли не в самое ее ухо невероятно грязное слово. Маевен резко обернулась и увидела, что он держится за плечо. Из рукава торчал кусок гранита, а вокруг быстро расплывалось пятно крови. Киалан повторил ругательство и схватился за камень, чтобы выдернуть его.

– Не смей! – рявкнул Митт. – Сначала нужно остановить кровотечение!

– Так мне же больно, – удивленно ответил Киалан; под глазами у него, видимо от шока, набрякли серо-зеленые мешки.

Маевен видела, насколько ему больно. А ведь юноша своим телом прикрыл их всех. Он не заслуживал таких страданий. Ей очень захотелось чем-нибудь помочь ему, и она вскочила. Возле зеленой дороги продолжалась ужасная сеча, а между камнем и сражающимися всадниками лежали на земле, словно огромные куклы, трупы да бродило несколько лошадей без всадников. И среди этих лошадей была и ее собственная. Вернее, эта лошадь принадлежала Норет, но, к несчастью, бедной Норет она никогда больше не понадобится.

– У меня в седельной сумке были бинты, – крикнула Маевен и кинулась к лошади.

Митт и Морил в один голос закричали, чтобы она немедленно вернулась, но, как ни странно, в этот момент пули перестали свистеть над головами. Сражение снова откатилось в сторону, и теперь пешие и конные рубились около ряда черных фургонов. Маевен добежала до лошади, чувствуя себя в полной безопасности. Ей наконец-то удалось совершить смелый поступок! Кобыла послушно стояла на месте. Маевен приподнялась на цыпочки и начала возиться с ремнями своего тюка. Быстрее, быстрее, не то Киалан истечет кровью и умрет! Ей показалось, что для того, чтобы расстегнуть две пряжки, понадобилось сто лет.

И тут к ней снова обратился знакомый голос:

– У тебя прямо под ногами валяется потерянный кем-то заряженный пистолет, – сказал он. – Возьми его и…

– О, заткнитесь, пожалуйста! – откликнулась Маевен. – Киалан ранен.

– Морил! – негромко произнес Митт.

– Знаю. Я его услышал. – Морил поспешно склонился над квиддерой, пытаясь пробудить ее силу.

Митт ощущал, что эта сила собирается медленно – видимо, ее трудно было снова вызвать к жизни после такого короткого промежутка, да и крики и грохот сражения явно мешали.

– Я удостоверился в том, что Адон ранен. – Голос, разговаривавший с Маевен, звучал очень самодовольно. – Так вот тебе мои распоряжения: сначала стреляй в южанина с короной, а затем…

– Да заткнись ты! – пронзительно взвизгнула Маевен.

Наконец-то ей удалось справиться с пряжками. Здесь были бинты… Где? Где же? О, вот они! Она взяла один из них и поспешила обратно. Что еще? Пистолет? Ах да. Вот он, прямо под ногами лошади.

Голос набрал мощи и превратился в грозный рев:

– Возьми его, глупая девчонка. Пристрели их всех и забери корону!

– Быстрее! – поторопил музыканта Митт.

– Нет! – отрезала Маевен.

И носком сапога она откинула пистолет как можно дальше.

Митт застонал. Наконец Морил подцепил четырьмя пальцами басовую струну и отчаянно дернул. Квиддера ответила глубоким медным звенящим гулом, как будто мальчик не ущипнул струну, а ударил в гонг.

Животное перед Маевен вдруг отплыло в сторону. Хотя оно все еще походило на настоящую лошадь, но очертания уже начали струиться, как дым, растекаясь коричневатыми струйками. А на месте лошади концентрировался призрак мужчины. Фигура в двенадцать футов, а то и больше, ростом расширялась от плеч к бедрам. Она походила не то на колокол, не то на грушу. Призрак оказался облачен в нечто вроде тоги. Он склонился над Маевен и уставился на нее злобными глазами, полуприкрытыми жирными веками. Под тогой ничего не было – Маевен ясно видела там пустоту! Но почему-то именно это было самым страшным в призраке. «И вот на этом я ездила!» – с ужасом подумала она.

Удивительное дело, но тот факт, что Маевен могла видеть его, ничуть не смутил Канкредина. Он прогремел:

– Я Единый! Ты должна беспрекословно исполнять все, что я прикажу!

Митт пошевелился, намереваясь встать. Призрачные глаза, прикрытые жирными веками, уловили это движение. Бесформенная рука, высовывающаяся из пустого рукава, сделала резкий жест, но в этот же момент Маевен бросила:

– Нет, ты не Единый. И тебе ни на одно мгновение не удалось одурачить меня! – Девочка дрожала от страха, но была очень рада, что смогла сохранить самообладание.

Высокая фигура еще ниже склонилась к ней. Длинные растрепанные локоны свесились по обе стороны лица, а огромные бесформенные руки вытянулись вперед. Митт почувствовал, что не в состоянии сдвинуться с места. Руки Морила, лежавшие на струнах квиддеры, застыли, неестественно изогнутые. Но Митту и не требовалось никуда идти. Он вобрал в грудь воздух и выкрикнул:

– ЙИНЙИНЕН!

И в следующий миг метнулся с места, разорвав незримые путы, и ринулся вперед, словно спринтер. Непостижимым образом ему удалось преодолеть расстояние, отделявшее его от Маевен, свалить ее с ног и прикрыть собой раньше, чем Аммет ответил на его призыв.

Налетел воющий порыв ветра. Он принес тучи мякины. Затем отовсюду с силой полетели больно жалившие пшеничные зерна. Маевен и Митт съежились. Но наперекор шквалу, наперекор граду из зерен, наперекор тучам пыли и мякины, норовившей забить глаза, они оба все же подняли головы и смотрели, как призрак Канкредина закружился, втягиваемый в воронку смерча.

Все закончилось очень быстро. Призрак слепился в темный комок, который, впрочем, тут же разлетелся на мелкие клочья, втянувшиеся в воронку. А сам смерч замедлил вращение и исчез, широко разбросав по зеленой траве зерно и полову.

– Ты разделался с ним? – спросила Маевен.

– Не уверен.

Митт поднялся на колени. Не было заметно никаких признаков присутствия Канкредина. Медный звон, который Морил извлек из квиддеры, все еще отдавался в ушах и, казалось, не собирался утихать. Если бы Канкредин был поблизости, то он сделался бы видимым.

– Сдается, Аммету удалось ухватить лишь его часть, – тяжело вздохнув, продолжал Митт, – но, думаю, отсюда он убрался.

Маевен тоже поднялась. Все это время она так и держала в руках бинты. Корона все же сорвалась с головы Митта, когда тот кинулся наземь, и лежала рядом с ней. Девочка подняла широкий, тяжелый оранжево-желтый обруч. Он оставил чуть вытянутый отпечаток на слое зерна, усыпавшего траву.

– Я знала, что в этой лошади было что-то странное, – произнесла Маевен, когда они возвращались к путеводному камню под колючим градом из каменных осколков и зерна.

Морил вопросительно взглянул на них. Митт кивнул. Юный менестрель положил ладонь на пульсирующую струну, оборвав звук, а потом несколько раз согнул и разогнул руки, будто Канкредин вывернул их. За спиной мальчика Киалан изо всех сил стягивал вокруг раненой руки ремень Йинена, чтобы остановить кровотечение. Йинен тем временем рвал на полосы две рубахи – свою и Киалана, торопясь перевязать рану.

– Ну вот, загубили попусту две хорошие рубашки. – Лицо юноши вновь обрело цвет. Он взглянул на Митта. – А что случилось с короной?

Маевен поняла, что все это время несла ее в руках.

– Нагнись, – велела она Митту.

И никто из них не заметил, что шум битвы почти стих. Когда Митт пригнулся, а Маевен осторожно возложила корону ему на голову, к путеводному камню подошел граф Керил. Рассыпанное зерно громко хрустело под его крепкими сапогами. Он был слегка взъерошен и все равно не выглядел как человек только что из боя. Засунув большие пальцы под перевязь, на которой висел меч, Керил наблюдал за Миттом и Маевен.

– Вот это да, – протянул он. – Посылая тебя в Аденмаут, я предвидел пять различных вариантов, но, признаюсь, такое мне никак не могло прийти в голову.

Митт выпрямился. Он был немного выше Керила.

– Вы примчались, чтобы повесить меня, а заодно и удостовериться, что не случилось никакого восстания, – усмехнулся он. – Я прав?

– Повесить тебя? Это может оказаться наилучшим решением вопроса, – любезно заявил Керил. – Позволь-ка мне изложить мой взгляд на вещи. Север несколько лет непрерывно волновался из-за россказней о том, что Норет, дочь Единого, – он галантно поклонился Маевен, – отправится в путь по Королевскому пути, когда ей исполнится восемнадцать лет. И тут в Аберат внезапно прибываешь ты. Причем твое появление полностью согласуется со всеми древними пророчествами, и простонародье радостно приветствует тебя как объявившегося наконец нового короля…

– Я не имел об этом никакого понятия, – прервал его Митт. – Даже слыхом не слыхивал. Если бы вы оставили меня в покое, мы бы сейчас не разговаривали. Но вы прижали меня к стенке и потребовали, чтобы я убил Норет.

– Естественно, я надеялся, что два претендента нейтрализуют друг друга, – согласился Керил, снова взглянув на Маевен, – но никак не на то, что один коронует другого. Но мы были готовы и к иному исходу. На этот случай графиня взяла тебя под свою опеку и выучила, а я предпринял шаги, чтобы удержать тебя под покровительством Ханнарта и Аберата…

– Хорошее слово вы подобрали: покровительство, – заметил Митт. – Чрезвычайно мило.

– Я попросил тебя взглянуть на все моими глазами! – рявкнул Керил. – Когда я был молод и глуп, мне довелось принять участие в восстании. Теперь я гораздо лучше знаю, что к чему. И готов сделать что угодно, лишь бы такого больше не повторилось. К твоему сведению, восстания влекут за собой человеческие жертвы, тысячи жертв.

– Когда я был молод и глуп, – возразил Митт, – я жил в Холанде. Люди умирали там все время, правда медленно. А остальные слишком боялись даже попытаться помочь жертвам. Так что восстание должно случиться. Только на сей раз оно закончится победой.

Митт и Керил неприязненно уставились друг на друга.

– Если ты так считаешь, – прорычал Керил, – то я позабочусь о том, чтобы тебя повесили в праздник Урожая. Для этого найдется множество оснований.

Морил, Киалан и Йинен разом вскочили на ноги.

– Послушай, отец… – начал было Киалан.

– Ты только не распускай жгут! – крикнул на него Йинен.

– А ну тихо! – прогремел Керил. – С вами двоими я разберусь позже. А сейчас я хочу знать…

Зерно вновь захрустело под торопливыми шагами, и по обе стороны от Керила появились Алк и Навис. Кожаный костюм Алка висел клочьями, открывая взглядам помятую и кое-где порванную кольчугу, а на подбородке гиганта запеклась кровь. У Нависа правая щека почернела от пороха. Он выглядел смертельно усталым, но заговорил с Керилом чрезвычайно любезно:

– Ваша светлость, мы должны поблагодарить вас за столь своевременное вмешательство.

Алк усмехнулся:

– Если бы не вы, Керил, нас изрубили бы в лоскуты.

Керил обвел их, каждого по очереди, все тем же нелюбезным взглядом.

– Можно подумать, что у вас какие-то неприятности, ваша светлость? – продолжал Навис. – Не могли бы мы чем-нибудь вам помочь?

– Могли бы, – мрачно ответил Керил. – Я хочу знать, каким образом вот этот ваш Митт умудрился вызвать сюда с Юга целое войско, которое должно было его встретить?

– Я не делал ничего подобного! – резко возразил Митт.

– Это люди Хенды, мой лорд, – сказал Навис. – Как вы, несомненно, знаете, Хенда пойдет на что угодно, если только почувствует угрозу своей власти и себе лично.

– Но откуда он узнал? – продолжал настаивать Керил. – Это вы, Навис Хаддсон, известили его?

– Да перестаньте вы, Керил, – досадливо воскликнул Алк. – Вы же своими руками спасли жизнь Нависа и слышали, как южане называли его предателем.

Керил раздраженно передернул плечами. Навис подчеркнуто вежливо поклонился ему:

– Что касается того, откуда Хенда мог узнать обо всем, признаюсь, ваша светлость, что лично я услышал о Норет самое меньшее два года назад. И могу смело предположить, что шпионы донесли ему о ней примерно тогда же.

Митт удивленно взглянул на Нависа: для юноши это было полным откровением.

– Это одно из тех известий, – пояснил Навис, – ради которых мой брат идет на любые меры, лишь бы не дать им распространиться по побережью Холанда.

– Значит, насколько я понимаю, – Керил вновь обратился к Навису, – Навис Хаддсон принял под свою команду дружинников Водяной Горы и Аберата, чтобы сражаться с Хендой, зная, что тот выступит против выдвинутого им кандидата на престол.

Навис вскинул взгляд к простому золотому обручу, украшавшему лоб Митта, и чуть заметно улыбнулся.

– Ваша светлость, я вовсе не рассчитывал столкнуться здесь с Хендой. Я ожидал, что на нас нападете вы. Но вы правы, я надеялся на то, что Митт станет королем.

– Почему? – резким, ледяным тоном проскрежетал Керил.

Навис пожал плечами:

– Помимо моих личных симпатий, ваша светлость, здесь сыграла роль одна из картин, украшавших мои покои в Холанде. Это был портрет Адона. Я готов биться об заклад, что и вы, мой лорд, были поражены сходством между ним и Миттом. Я раздумывал об этом едва ли не все время, пока мы вместе плыли на Север. Но я намеревался выждать несколько лет, прежде чем приступить к каким бы то ни было действиям. Вы собственноручно подтолкнули события.

– Я очень рад тому, что так поступил, – твердо ответил Керил. – Ваш кандидат еще не достиг совершеннолетия и не имеет никакого права владеть той вещью, которую напялил себе на голову.

Алк переглянулся с Морилом, вздохнул и снова вмешался в разговор:

– Постойте, Керил. А почему бы нам не расспросить остальных?

Он кивнул Морилу, и менестрель шагнул вперед.

– Не более получаса назад мы пред ликом Единого засвидетельствовали, – его голос сделался тверже и разнесся по всему полю, – что обрели нового короля. Единый своими руками возложил на голову Митта корону и нарек его своим собственным именем – Амил.

– А я как законотолкователь подтверждаю истинность этого свидетельства, – подхватил Алк. – Керил, перестаньте упираться. Придется вам это принять.

Но Керил не желал сдаваться. Морил поправил висевшую на груди квиддеру и с многозначительным выражением прикоснулся пальцами к струнам.

– Я могу призвать сюда Единого, – с вызовом предложил он.

Керил с тревогой покосился на инструмент.

– Морил, ты всегда был немного склонен к мистике, – возразил он. – Но мы живем в век разума…

Он осекся на полуслове, услышав за спиной неподалеку взрыв криков, злобного воя и свиста.

– Предатель! – с трудом удалось разобрать среди этого шума. – Предатель! Поймали предателя! – Крик исходил из толпы дружинников.

Судя по всему, их волнение было связано с рядом обозных фургонов, выстроенных вдоль дороги. Навис бегом бросился туда. Алк и Керил последовали за ним. Митт указал большим пальцем на удалявшуюся спину графа.

– Никогда не полагаться до конца на то, что кажется разумным, – проговорил он.

– «Королевские речения», – добавил Морил и рассмеялся.

Они прибавили шагу и подбежали к фургонам. Йинен и Киалан чуть медленнее последовали за ними. Как только Митт достиг толпы, гомонившей вокруг фургонов, Навис взмахнул рукой. Люди почтительно расступились, освободив проход для Митта. Множество любопытных глаз тут же уставилось на корону.

– Что случилось? – спросил Митт.

– Мы хотели бы попросить вас посмотреть вот на это, – сказал Навис. И добавил, мельком взглянув на Керила: – Ваше величество.

Он снова взмахнул рукой. Несколько дружинников потянули с одного из фургонов темную водонепроницаемую ткань. Взорам предстала аккуратная повозка, выкрашенная в броский зеленый цвет.

На козлах, сгорбившись, сидел Хестеван. Когда же он увидел глядевших на него Митта, Маевен и Морила, то подался назад, будто хотел укрыться в фургоне.

– Я не делал этого! – Красивый поставленный голос певца прозвучал хрипло и надтреснуто. – Меня заставили! Они силой вынудили меня поехать с ними!

– Что об этом говорят южане? – поинтересовался Митт.

Алк кивнул ближайшему человеку из абератской дружины:

– Идите и приведите к королю капитана из Андмарка.

Пленных южан собрали в обширной ложбине неподалеку; они сидели на земле, сцепив руки на затылках. Лютан и несколько его дружинниц расхаживали вокруг, держа на изготовку ружья со штыками. Шелковая одежда Лютана, прикрывавшая помятые доспехи, была растерзана в клочья, а левая рука висела на перевязи. Вид у него был воинственный и решительный; услышав слова посыльного, он кивнул и жестом подозвал кого-то из самой середины толпы пленных.

Однако тот вовсе не желал подчиниться. Дело кончилось тем, что потерявший терпение Алк прошагал через скорчившихся на земле южан, схватил человека одной рукой за шиворот и почти вынес его из толпы.

– Вот он, ваше величество, один из капитанов.

Пленник уставился на Митта, скривившись от удивления.

– Но ведь нам было приказано захватить женщину! – воскликнул он. – Ничего не понимаю!

– Капитан Фервольд, не стоит ломать голову, – вмешался Навис. – Просто расскажите нам, какое отношение ко всему происходящему имел этот менестрель.

– Навис Хаддсон, вы что, никогда ничего не забываете? – опять удивился капитан. – Прошло, наверно, лет десять…

– Двенадцать, – очень спокойно перебил его Навис. – Отвечайте на вопрос.

– Все просто, – смирился Фервольд. Алк выпустил его, и он твердо встал на землю и, видимо, снова обрел при этом самообладание. – Приказ был такой: тайно высадиться в гавани Крессинга, ночью дойти до зеленой дороги, а на рассвете встретиться с менестрелем, который должен проводить нас в Кернсбург. Там мы предполагали устроить засаду и… ммм… Одним словом, сцапать их раньше, чем они доберутся до короны. И мы захватили бы вас, если бы вы не опоздали на сутки. Но мы две ночи не могли найти в темноте зеленую дорогу, а менестрель так и не вышел к нам вплоть до этого самого утра. Где он был? Может, предал не только вас, но и нас… Все наши планы строились на том, что мы найдем здесь лишь пять-шесть человек.

– Вам не повезло, – заметил Алк. – Значит, Хестеван шпионил для Юга?

– Уже много лет, – ответил Фервольд.

При этих словах Хестеван резко вскинулся:

– Меня заставили! Говорю вам, меня заставили!

Алк бросил на него тяжелый проницательный взгляд законотолкователя:

– Убить Норет Крединдейлскую вас тоже заставили?

Хестеван выпрямился и выпятил бороду:

– Что за ерунду вы несете? Как я мог это сделать? Посмотрите, вот же она, стоит рядом с вами! – Он указал на Маевен.

– Я не Норет, – громко произнесла та.

Ей было очень неловко говорить это перед таким множеством людей, но уже в следующее мгновение она почувствовала огромное облегчение.

– А я своими глазами видел мертвое тело Норет, – сказал Алк. – Все прочие, на ком лежали подозрения в ее убийстве, неопровержимо доказали свою непричастность к этому преступлению. От лица закона и перед короной я обвиняю вас в том, что вы перерезали горло Норет.

– Неправда, – заявил Хестеван. – Клянусь своей честью менестреля. Неправда!

– Пожалуй, придется достать кубок, – обратился Алк к Навису.

Маевен пришла в голову другая идея. Она дернула Митта за рукав:

– Может, это неправда, потому что об этом упоминал Канкредин, но если Хестеван действительно убил ее, то, возможно, он же украл золотую фигурку.

– Ту скульптуру? – воскликнул Митт. – Знаешь, я совсем забыл о ней! Где Хестеван мог спрятать что-то особенно ценное? – повернулся он к Морилу.

Ему пришлось толкнуть Морила и повторить свой вопрос еще раз. А Хестеван между тем продолжал возмущаться:

– Звание менестреля благородно. Наше слово – наше главное достояние. Мы даем присягу всегда говорить правду и не разносить ложь. И мы никогда не совершаем грязных и подлых дел. Это обвинение оскорбляет всех менестрелей!

Морил оцепенело уставился на Хестевана, будто не мог поверить своим ушам.

– Сдвигающаяся доска под телегой сзади, – бесцветным голосом произнес он, не отрывая взгляда от менестреля.

Митт прошептал несколько слов на ухо Алку. Тот отдал кубок Навису и отвернулся от Хестевана, который продолжал разглагольствовать. Законотолкователь обошел повозку и приподнял ее, словно игрушку. Послышался скрип дерева. Не прошло и двух минут, как Алк с мрачным видом вернулся, сжимая в кулачище сверкающую золотую статуэтку.

– Теперь, Хестеван, вам будет лучше всего закрыть рот. Где вы взяли вот это?

Менестрель, сразу потеряв дар речи, воззрился на фигурку. Его лицо сделалось серым и жалобным.

– Говорю вам, что не убивал ее! Ведь эта женщина из Бессмертных, и ее нельзя убить! Я взял эту фигурку – да, да, я признаюсь в этом! – когда в первый раз попытался перерезать ей горло, но уже через полчаса я встретился с ней – живой! – на зеленой дороге. Мне ничего не оставалось, кроме как отправиться с ней и снова убить ее. И так как я знал, что она все равно не умрет, я передал сообщение агенту Хенды в Крединдейле, а тот с кораблем переслал на его Юг, чтобы сюда перебросили вооруженный отряд, который изрубил бы ее на куски. Я больше чем уверен, что она не умерла, хотя я два раза убил ее в Гардейле. – Он покачнулся, сидя на козлах, но тут же снова выпрямился. – Я должен был это сделать. Я должен был это сделать ради Фенны!

– Похоже, он обезумел. – Навис устало прислонился к ближайшему фургону.

– Что значит, вы делали это ради Фенны? – спросил Митт.

Хестеван взглянул на него, но, казалось, не увидел:

– Фенна сидит в темнице Хенды. Если я ослушаюсь графа, он казнит ее, и она умрет в страшных мучениях.

– Но это же ерунда! – воскликнул Навис. – Вы не хуже меня знаете, что Фенна находится в Аденмауте и выздоравливает после ушиба головы.

– Это, – ответил Хестеван, – не моя Фенна. Эта Фенна – дочь придворного музыканта Хенды. Он отправил ее со мной, чтобы никто не знал, что я лишился дочери.

– Думаете, это правда? – обратился Алк к Навису.

– Это правда? – Тот, в свою очередь, повернулся к Фервольду.

– Я понятия не имею, – признался капитан южан. – Но насколько я знаю нашего обожаемого графа, вполне может быть.

– Правда или нет, но доказано, что этот человек виновен в убийстве. – Керил вновь принимал командование на себя. Он шагнул вперед и кивнул кучке своих дружинников. – Отвезите его в Водяную Гору – это ближе всего – и попросите графа Лютана позаботиться, чтобы его как можно скорее повесили.

Митт понимал: Керил вмешался просто потому, что привык так себя вести. Керил считает себя самым старшим из присутствующих здесь графов. И это рассердило Митта. Несмотря на все сказанное, граф не желал придавать какое бы то ни было значение короне на его голове. А еще больше он рассердился из-за того, что Керил поступил с ним самим точно так же, как Хенда с Хестеваном, и никаких угрызений совести по этому поводу не испытывает.

– Подождите минутку! – вмешался он. – Его нельзя вешать. Он нужен нам. Менестрели могут бывать там, куда всем прочим путь заказан.

Керил взглянул на Митта. Губы графа сжались в тонкую нить. Он оглянулся и увидел, что все, включая его дружинников, с великим почтением внимают Митту. Вельможа еще сильнее сжал губы. И промолчал.

– Хестеван, – позвал Митт. Тот вскинул голову, по-видимому все еще не понимая, кого и что он видит перед собой. – Хестеван, я хочу, чтобы ты отправился к Хенде и сказал ему, что выполнил его приказ. Сообщи ему, что Норет мертва. Ты в состоянии это сделать? – Хестеван кивнул и несколько раз моргнул, словно начал вновь обретать зрение. – Но, – продолжал Митт, – тебе придется отправиться в Андмарк через Холанд. В Холанде найдешь оружейника Хобина. Понятно? Скажи ему, что я стал королем и он должен доставить мне королевский камень. Ты все понял?

– Да… Ладно… – протянул Хестеван. – Но если Хенда узнает, что я так поступил… Нет, нет! Я не могу!

– О да, вы не можете, – вдруг заговорил Морил. – Но мой отец постоянно занимался такими вещами. Сделайте это!

Хестеван повернулся к юному певцу; он дрожал так сильно, что аж борода подпрыгивала. Это привлекло к Морилу всеобщее внимание. Мальчик побледнел настолько, насколько вообще в состоянии побледнеть живой человек, до синевы. На его лице застыло выражение горького разочарования. Все в смущении быстро отвели взгляды.

– Сделайте это, – сказал Морил, – или я прокляну вас проклятием менестреля и могуществом этой квиддеры, прокляну так, что проклятие останется с вами и за гробом! Вы предали всех менестрелей!

– О нет… – Хестеван поднял перед собой трясущуюся руку, будто хотел закрыться от этих слов. – Я всего лишь сделал то, что любой…

– Вы не любой! – яростно крикнул Морил. – Вы менестрель. Я считал вас хорошим человеком. И верил вам. Теперь я кое-что понял. Отправляйтесь в Холанд. Отправляйтесь сейчас же! – Он отвернулся от Хестевана; вид у него был такой, будто его вот-вот стошнит.

Керил повернулся к Митту.

– А как насчет наших пленников-южан? – осведомился он с изысканной вежливостью и неприкрытым сарказмом, превосходившим даже язвительность Нависа. – Вы и для них найдете применение?

Одного тона было достаточно, чтобы Митт, ни на секунду не задумываясь, нашел ответ на этот ядовитый вопрос:

– Конечно! Эта корона – корона всего Дейлмарка. В моей армии будут в равной степени представлены и Север, и Юг. Они присягнут мне на кубке Адона, и те, у кого кубок не засияет, самым горелым образом останутся здесь под стражей. Мне совершенно не хочется, чтобы известия об этих событиях разнеслись по Югу раньше, чем Хестеван доберется до Хобина.

– И что они будут здесь делать? Сидеть с поднятыми руками? – все тем же язвительным тоном спросил Керил.

– Нет. Они будут копать землю. И могут начать закладку фундамента для дворца, который я собираюсь выстроить. А потом займутся восстановлением Кернсбурга. Здесь работы – до горелого снопа.

– Вот это дело! – одобрил Алк. – Я буду охранять их. Если хотите, сделаю кое-какие наброски чертежей для строительства. Здесь от меня будет куда больше толку, чем в сражении. Ну-ка, ну-ка… Где-то я видел писца Лютана; у него есть бумага и перо… – Он посмотрел на статуэтку, которую все еще держал в руке, и оглянулся в поисках места, куда ее можно было бы положить. – Мне показалось, что вам хочется взглянуть на эту штуку, – обратился он к Маевен. – Тогда подержите ее, пока я кое-что набросаю.

Он протянул ей фигурку, но едва Маевен дотронулась до нее, как и стоявшие поблизости люди, и холмистая безлесная местность – все пропало.

Как оказалось, она отсутствовала в своем времени очень недолго.

Маевен вернулась в галерею музея дворца Таннорет, на то же самое место, где стояла в миг своего исчезновения. Венд, убиравший золотую статуэтку в витрину, подпрыгнул от неожиданности и уставился на нее.

Он был так же великолепно одет, опрятен и красив, как обычно. Маевен сразу же осознала, что до ужаса грязна и не просохла после дождей, на которые перестала обращать внимание еще несколько дней тому назад. Ее кольчуга сильно пахла ржавчиной. Сапоги облепила грязь. Форма Водяной Горы смердела сырой шерстью и застарелым потом – лошадиным и человеческим. Она чувствовала, что волосы под маленьким шлемом тоже сырые и свалялись, словно войлок.

– Ты вернулась! – воскликнул Венд.

– Да.

Почти звериная осторожность, обретенная за время странствий, помогла Маевен безошибочно угадать, что Венд вовсе не рассчитывал увидеть ее снова. Говорили об этом и выражение его лица, и то, как осторожно он поставил фигурку на полку и запер витрину. Она заметила это, несмотря даже на то, что ее отвлекла собственная одежда, решившая преобразиться обратно в шорты и футболку, только помятые и жутко грязные. Волосы рассыпались по плечам, но девочка все так же чувствовала, что они сырые и спутанные. Пронзительный треск рации Венда, прицепленной к форменной куртке, тоже отвлекал, но она не упускала ни одной мелочи.

– Так что же случилось? – Венд небрежно звякнул ключами, но сама эта небрежность показала Маевен, что получить ответ ему хочется больше всего на свете.

– Хестеван-менестрель убил Норет еще до того, как она выехала из Аденмаута.

Маевен почувствовала себя пристыженной из-за своего недоверия – девочка ощущала, что Венд исполнен ярости и скорби, которые тщательно скрывает, – но ничего не могла с собой поделать. Путешественники постоянно были настороже и мало кому доверяли: Морил, Митт, Хестеван, Навис – все до одного. В то время жить по-другому было нельзя.

– Я думал, что это был… другой ее спутник, – протянул Венд, не обращая внимания на треск рации.

«Значит, ты подозревал Митта!» – подумала Маевен. Опять недоверие. Сигналы рации начали ее нервировать, и она заметила:

– Мне кажется, вам стоило бы ответить.

Венд отцепил аппаратик и щелкнул кнопкой:

– Да. Орилсон. Слушаю.

Голос майора Алксена прозвучал гулко и в то же время суховато, словно он говорил в консервную банку.

– Это какой-то сумасшедший дом! Венд, спуститесь как можно скорее в главный двор. Такое впечатление, будто в гробницу Амила кто-то забрался: то ли человек, то ли зверь, то ли… Я не знаю. Прием.

– Иду, сэр, – откликнулся Венд. Он прицепил рацию на пояс, вымученно улыбнулся Маевен и сказал: – Расскажешь об этом после, – и пошел прочь.

Маевен провожала его взглядом, пока тот быстрым шагом удалялся по галерее. Танаморил, Осфамерон, знаменитый маг Маллард – он был героем всех преданий и, помимо всего прочего, вполне мог оказаться одним из ее собственных предков. А теперь вот опустился до того, что стал смотрителем музея и вступил в сговор с Канкредином. Она понимала, что чувствовал Морил, узнав о предательстве Хестевана. От этого начали ныть все кости. А в поезде прикидывался хорошим парнем, чтобы она поверила ему. Смех, да и только.

Это выглядело так, будто Маевен инстинктивно отыскала отгадку ребуса, а теперь восстанавливает ход размышлений. Фотография. Тетя Лисс послала ее папе. Венд увидел ее и заметил, что девочка очень похожа на Норет. Это мог быть только Венд, иначе откуда Канкредин узнал бы, на кого обратить внимание?

Маевен еще раз посмотрела на золотую фигурку, ярко сверкавшую за стеклом. Она была уверена: если как следует осмотреть витрины, то где-нибудь найдется и помятый кривобокий серебряный кубок, и кольцо с большим красным камнем, на котором вырезан профиль Адона, а может быть, даже два одинаковых кольца… Но у нее не было никаких сил на то, чтобы вновь приняться за осмотр музея. Ее сапоги превратились в сандалии, явив всему свету бурые от грязи пальцы. Необходимо было срочно принять ванну и, конечно же, вымыть голову. Девочка посмотрела на большой палец. Там, где она все это время носила поддельное кольцо, выделялась чистая белая полоска. Да, колец должно быть два. Единый перехитрил всех – Венда, Канкредина, Керила, того графа из Андмарка (как его звали?) и саму Маевен – и, более того, заставил их собственными руками разрушить свои планы. Что касается Маевен, то она никак не могла изменить ход истории, а всего лишь подтолкнула ее к должному пути.

Да, ей совершенно необходимо принять ванну.

Но вместо этого девочка очень медленно пошла по галерее к огромным окнам, выходившим на главный двор. Она вовсе не собиралась на ходу рассматривать витрины, но не смогла не заметить меч. Тот, казалось, сам бросился ей в глаза, хотя и прятался в темных мрачных ножнах. Маевен, уже почти пройдя мимо, все же сделала пару шагов назад и прочитала:

«Это правда, – подумала она. – Я так и не смогла вынуть его. Оба раза это пришлось сделать Митту». Маевен медленно прошла к окнам; на сердце у нее было жутко тяжело. Обычная жизнь… Такая скучная. Все кончено.

Подойдя к ближайшему окну, она осторожно выглянула. Внизу раскинулся широкий мощеный двор – сверху прекрасно были видны узоры, выложенные из брусчатки, – в середине которого возвышалось абсурдное сооружение со множеством башенок и куполов. Усыпальница Амила Великого – замечательный пример архитектуры той эпохи. Рядом с домиком стоял майор Алксен, а его люди, среди которых был и Венд, окружили усыпальницу и осторожно подкрадывались к стенам. Кого они испугались?

И тут неведомое существо, находившееся в усыпальнице, издало протяжный звук, начинавшийся с визгливых нот и нисходивший к басовым: и-и-и-го-о-о-го-о-о-о. Маевен очень ясно слышала его даже сквозь стекло. Лошадь. Она почувствовала, что к горлу подступил комок, а лицо побелело: девочка поняла, что это за лошадь. Больше она не ржала, но Маевен любила лошадей, а эта была ей знакома даже слишком хорошо. Ей захотелось высунуться из окна и крикнуть майору Алксену: «Не ходите туда! Там Канкредин!» Венд не мог не знать этого. И все же он позволил всем этим людям, даже не представляющим, против чего они вышли, приблизиться к строению. Майор Алксен уже подошел вплотную к входу. Вот он взялся за решетку, загораживающую дверь.

Внезапно воздух над куполами усыпальницы заколыхался. Майор Алксен не мог этого видеть. Движение было очень слабым – на тот смерч, что вызвал Митт, оно походило не более, чем деревянная детская лошадка на боевого скакуна, – но обретенная за время странствий внимательность позволила Маевен заметить происходящее. Она стояла и смотрела, как воздушный вихрь поднимался все выше и выше, пока не поравнялся с крышей дворца.

Венд тоже задрал голову. Он увидел, что происходит над крышей, но бесстрастное выражение лица ничуть не изменилось, и он не сказал никому ни слова. Майор Алксен распахнул решетку, а затем и дверь; его помощница открыла боковой вход в усыпальницу. Они одновременно вошли. И одновременно вышли. Они шагали с недоуменными лицами, а их излишне резкие движения выдавали растерянность и неприятное изумление. Внутри не оказалось ничего. Служба безопасности в полном составе разбрелась по двору. Люди, несомненно, обсуждали странное недоразумение и были готовы к неприятным сюрпризам.

Маевен осторожно выглядывала во двор, прижимаясь к стене, чтобы висящее возле дворца облако – разумеется, Канкредин – не увидело ее. Ее горло словно стиснула невидимая рука, а ноги подогнулись, когда она оценила все происходящее с новой точки зрения, которую она обрела благодаря приключениям последних дней. Он явился из-за нее! Он ничего не забыл! Интересно, это Венд вызвал его? А может быть, сама Маевен своими перемещениями туда и обратно на двести с лишним лет открыла путь для Канкредина? Хотя он настолько хитер и коварен, что мог снова назваться Единым или даже найти способ использовать ту силу, которую Митт бросил против него, чтобы открыть себе путь сквозь время. Не случайно ведь Канкредин оказался здесь сразу же после того, как она прикоснулась к золотой статуэтке!

Девочка была по-настоящему напугана. Это куда хуже, чем все, что ей довелось перенести на зеленых дорогах. Страшнее, чем оба нападения в Гардейле. Почему? Во-первых, потому, что там был всего лишь Хестеван, а здесь сам Канкредин. Но ведь в Гардейле она не знала, что нападавший на нее человек – слабый пожилой менестрель. Нет, проблема заключалась в том, что сейчас она находилась в своей родной эпохе. Здесь шла современная жизнь, и такие вещи, по всеобщему глубокому убеждению, просто не могли произойти. А хуже всего то, что она осталась одна. Друзей, которые помогали ей, уже почти двести лет не было на свете.

Именно тогда эта мысль и поразила ее в самое сердце. Они мертвы. Уже двести лет. Смешной домик во дворе, на который она смотрела сверху, был могилой Митта.

Печаль с почти слышным тяжелым грохотом обрушилась на нее, непреодолимая и беспредельная, как водопад Водяная Гора. И под ее натиском Маевен сорвалась с места, промчалась по галерее, взлетела по лестнице и оказалась в отцовской квартире. Там она сразу же кинулась в ванную и отвернула полностью оба крана. Но никакая вода не могла смыть печаль Маевен. Сев в ванну, девочка намыливала и терла тело, мыла голову, не задумываясь о том, что делает. Маевен снова перебирала в уме мельчайшие подробности путешествия из Аденмаута в Кернсбург. Она обнаружила, что помнит о Митте такие вещи, каких, если судить по поверхностным воспоминаниям, даже и не видела.

Вода уже совсем остыла, но девочка заметила это далеко не сразу, лишь почувствовав, что изрядно замерзла. Она вылезла, вытерлась и просушила волосы. К тому времени она уже дважды прокрутила все события и пошла по третьему кругу. Теперь Маевен даже время от времени смеялась, например, тому, как кольцо застряло у Митта на пальце. Печаль больше не нарастала, а превратилась в ровную неотступную боль, от которой непрерывно першило в горле и распирало грудь, как будто ее переполняло горе в большей степени, чем это вообще возможно. Волосы высохли и теперь окружили ее голову непокорным облаком. Они сделались на добрый дюйм длиннее. От тети Лисс это, конечно, не укрылось бы, зато папа – Маевен была уверена – не заметит такой мелкой перемены. И они вились крупными локонами, немного напоминая волосы Кеннорет, а может быть, Киалана или Канкредина. Поразмыслив, девочка надела самое лучшее платье. Нельзя подвести Митта, когда она лицом к лицу встретится с колдуном. В зеркале она выглядела очень даже неплохо.

– Я могла бы стать королевой, – решилась произнести она, внимательно следя за собой.

И увидела, как ее отражение покачало головой. «Этого не могло случиться ни при каких условиях. И потом, я, наверно, чувствовала бы себя точно так же, даже если бы не прикоснулась второй раз к статуэтке и Алк передал ее кому-нибудь другому», – подумала она. Но и в это Маевен тоже не верила. Хотя не важно, во что она верит, а во что нет: в гаданиях «что могло бы быть, если бы…» нет никакого смысла. С нее вполне довольно настоящего, которое не внушает особых надежд.

Митт оставил ей наследство, хотя и сам не знал об этом. Когда Маевен произнесла про себя «наследство», ей показалось, что она сейчас расплачется. Но похоже, внутри у нее все сделалось жестким и сухим. Девочка слышала слово, которое Митт выкрикнул, чтобы вызвать вихрь, и нисколько не сомневалась, что это слово подействует, если его произнесет она. Маевен могла бы использовать его против Канкредина – и Венда, если в этом возникнет необходимость.

На карнизе суетились голуби. Они вели себя не так, как обычно: то садились, то снова тревожно взлетали. Птицы знали. Канкредин в образе почти невидимого облака кружил где-то рядом. Но прежде чем вступать с ним в бой, нужно сделать еще кое-что важное.

Маевен покинула квартиру и побежала вниз, в старую часть дворца, где висели картины. Она слишком долго просидела в ванне. Все помещение уже заполонили будущие живописцы, так что ей пришлось, как обычно, пробираться мимо их мольбертов и переступать через тех, кто лежал на полу бального зала, рассматривая роспись стен и потолка.

Она покачала головой, глядя на светловолосого Амила в фиолетовых бриджах. Тот, кто рисовал его, не имел ни малейшего представления о том, как на самом деле выглядел Митт. Или все-таки имел? – тут же спросила она себя, вспомнив короля Хэрна. Может быть, его изобразили таким намеренно, думала она, разглядывая батальную сцену на потолке. Там был и Навис, и неправдоподобно огромный мужчина, имевший определенное сходство с Алком, и женщина с жестоким выражением лица. Графиня? Она и впрямь изрядно смахивала на лошадь. Теперь, когда Маевен знала, кого искать, она нашла Киалана и Йинена, довольно мало похожих на себя настоящих, а ярко-рыжий молодой человек с квиддерой, наполовину скрытый лошадьми, конечно, Морил, но и его здесь невозможно было узнать. Правда, кем был дикарь в звериных шкурах в южной части росписи, она так и не поняла.

Да, ни одного настоящего портретного изображения Митта не существовало, теперь девочка знала это точно. Но Маевен все равно прошла в комнату с полюбившимися ей портретами. Там было полно экскурсантов, крупных мужчин из Халиглэнда; все они немного походили на Киалана, говорили на незнакомом языке, носили дурацкие клетчатые юбки – свою национальную одежду, – а на грудь прикололи значки одинаковой формы, но с различными изображениями. Вероятно, они приехали в столицу на какой-нибудь конгресс. Маевен протолкнулась между ними с таким видом, будто спешила куда-то по срочной надобности.

Совершенно верно, здесь имелось два очень-очень старых портрета Адона. Подписи под ними гласили, что один был доставлен из Холанда, а другой хранился в Аберате. И оба портрета имели поразительное сходство с Миттом. Вернее, с Миттом, нарисованным по памяти, и потому не совсем точно. Глядя на них, она понимала, почему Митт мог не желать, чтобы его изображали на портретах. Такое изможденное, костлявое и болезненное лицо! Но было ли это главной причиной?

Здесь был и Навис, уже ставший герцогом Кернсбургским, бросающий через плечо острый и надменный взгляд. Навис получился у художника совершенно живым. А вот и Морил. Менестрель выглядел даже не как тот, кто познал предательство близкого человека. Он казался буквально убитым горем. Маевен спросила себя: удалось ли ему хоть когда-нибудь изжить ту боль, которую причинил ему Хестеван? И тут же ответила: скорее всего, нет. Над такой чувствительностью можно было бы даже посмеяться, ведь Морил не питал к Хестевану особой любви. А потом ее взгляд упал на квиддеру. Дело в том, что они оба были менестрелями, а вовсе не в любви. Если ты менестрель, то существуют вещи, которые ты просто никак не можешь совершить.

Маевен протиснулась между парой широких спин гостей из Халиглэнда к стеклянной витрине, где лежала настоящая квиддера. Да, это действительно инструмент Морила. Когда девочка видела его в последний раз, он казался намного новее. Сразу видно, что с тех пор на нем много играли. Вещь, наделенная такой мощью, понемногу ветшает в стеклянном ящике – стыд и позор! Но хотя Маевен и носила фамилию Менестрель, она прекрасно знала: использовать квиддеру по прямому назначению ей не под силу. Стыд и позор!

Она отвернулась от портретов и начала протискиваться к выходу и тут заметила краем глаза еще один портрет, который прежде никогда не разглядывала. Портрет худощавой женщины с черными волосами, собранными в высокую прическу, и бледным сердитым лицом с хмурой складкой между бровями. Хильди. О великий Единый! Страдание вновь нахлынуло на Маевен, да так, что у нее оглушительно загремело в ушах. Девочка подумала, что такой душевной боли, конечно же, не знал еще ни один человек на свете. А вместе со страданием опять пришли воспоминания: Митт в законоведческой школе, потирающий влажное пятно на груди, оставшееся от ее слез, жесткие засаленные волосы Митта, на которые она возложила корону, невероятно крупные суставы его пальцев…

Когда Маевен пришла в себя, оказалось, что она проталкивается сквозь идущую ей навстречу большую группу туристов. Девочка справилась с этим препятствием и взлетела по лестнице. Обогнала очередную экскурсию и, громко стуча каблуками по ступенькам, поднялась еще выше. К тому времени, когда она добралась до входа в дирекцию музея, так запыхалась, что вряд ли смогла бы произнести хотя бы слово. Маевен прислонилась к стене, чтобы отдышаться. Она следила за обычным безумием, творившимся здесь: взад и вперед носились люди, передавали из рук в руки бумаги, стучали пишущие машинки, звенели телефоны… Папа ощутил ее присутствие. Он положил телефонную трубку и взглянул на нее через плечо, при этом вопросительно вскинув подбородок.

Эта поза! Теперь Маевен точно знала, кого Навис все время напоминал ей. Они оба коротышки. И точно так же, как и отец, Навис находился в своей стихии, когда нужно было отдавать распоряжения и решать тысячу вопросов одновременно. Неудивительно, что Митт сделал Нависа герцогом и позволил ему организовывать управление королевством! Отец заметил, что дочери что-то нужно, и подошел к двери – в этом тоже виделось сходство с Нависом.

– В чем дело, Маевен?

«Ни в чем, – захотелось ей сказать. – Я просто люблю короля, который умер почти двести лет назад. Ужасно глупо! Держи-ка рот на замке!» – приказала она себе.

– Папа, а на ком женился Амил Великий?

Отец вскинул бровь, хотя, в отличие от Нависа, он не мог сделать это так, чтобы вторая бровь осталась неподвижной.

– А что, это так важно? Ладно, ладно, вижу, что важно. Что ж, она никогда не старалась быть на виду. Скорее, наоборот, предпочитала держаться в тени, и поэтому о ней практически ничего не известно, кроме того факта, что его супруга была очень крупной женщиной. Я также глубоко уверен в том, что она была еще и очень добросердечной…

– Папа, не надо лекций! – воскликнула Маевен. – Как ее звали?!

– А разве я не сказал? – откровенно удивился он. – Энблит… хотя, конечно же, не следует ее путать с Энблит Белокурой.

– Спасибо, папа!

Нет, вы только представьте себе! Маевен в крайнем возбуждении неслась вниз по лестнице. Биффа! Биффа! Что ж, таким образом Митт, по крайней мере, продемонстрировал наличие у него здравого смысла! И это был действительно мудрый выбор, думала она, прохаживаясь по галерее музея и ожидая, когда Канкредин явится во плоти. Биффа была хорошей, такой хорошей, что можно было поверить в то, что после женитьбы Митт жил счастливо. Маевен попыталась заставить себя убедить в том, что она довольна. Но уже в следующее мгновение пробормотала сквозь зубы:

– Думаю, он напрочь забыл обо мне через день, самое большее через два. И вряд ли вспомнил меня хоть раз за всю оставшуюся жизнь.

Ей самой собственный голос показался злым, а слова несправедливыми. «Не будь смешной!» – одернула она себя. Короли обязаны жениться. Кроме того, он наверняка помнил о ней, раз заменил тот маленький путеводный камень на этот огромный, примерно такой, о каком она рассказывала Морилу. И… ладно, пусть путеводный камень нельзя считать посланием в буквальном смысле этого слова, поскольку он должен был находиться там… Маевен внезапно застыла и погрузилась в размышления о том, каким образом Митт мог оставить ей послание, которое не затерялось бы в глубинах истории. Она уже снова бежала вверх по ступенькам, когда идея наконец-то оформилась полностью.

– Папа! – выкрикнула она с порога.

Тот просматривал огромную стопку бумаг, но все же встал и подошел к дочери:

– Да?

– Папа, откуда взялось название дворца Таннорет?

– Так его назвал Амил. Уверен, что я сказал тебе об этом в первый же день, когда ты сюда приехала. Правда, никто не знает, почему он назвал его именно так. Первая часть, «тан», – это старинная приставка, обозначавшая «молодой» или «младший», и потому мы предполагаем, что Амил, давая это название, думал о старом дворце Хэрна, который, возможно, находился примерно здесь же.

– А вторая часть, «норет», что значит? – спросила девочка.

– Никто не знает. Возможно, это просто имя. Маевен, извини, но я должен обязательно прочитать все это, прежде чем мне позвонят из администрации королевы.

Маевен снова понеслась вниз по лестнице, размышляя на ходу: молодая Норет… Нет, младшая Норет! Не Норет, а та, которая была моложе ее. Великий Единый! Ведь он назвал весь этот дворец в ее честь, а она так и не сможет поблагодарить его за это! У нее тут же защипало в глазах, а в душе сделалось чуточку теплее, хотя от этого не стало легче. Она дважды прошлась по галерее, с нежностью думая о послании, переданном Миттом через века. Но тут же ей на ум пришло множество всяких других вещей, которые она должна немедленно узнать. И Маевен снова помчалась наверх:

– Папа!

Девочка совершенно сбилась со счета своих стремительных набегов на кабинет отца и позабыла, в каком порядке задавала ему вопросы. Каждый раз папа проявлял удивительное терпение. Точно так же вел себя и Навис, если видел, что тебе что-то по-настоящему нужно. А если это связано с тем, что Навис – теперь ей казалось, что так оно и было, – по какой-то неведомой причине испытывал к Норет нечто вроде родственных чувств? Одним из первых вопросов, которые она задала, был:

– На ком был женат герцог Кернсбургский?

Отец задумчиво нахмурился.

– Честно говоря, я не помню имени его первой жены. Но его вторая жена была вдовой лорда Аденмаутского… – Он щелкнул пальцами. – Как же ее звали? А-а-а, вспомнил! Элтруда.

– Спасибо, папа.

Элтруда. Тетя Норет. Пока что все сходится. И она снова принялась вышагивать по галерее.

Во время ее очередного появления в дирекции одна из молодых дам из окружения отца вручила ей сырный рулет и напомнила про обед. У Маевен совершенно не было аппетита. Она взяла рулет с собой в галерею и теперь прохаживалась там, держа его в руке. Девочка так и не прикоснулась к нему до тех пор, пока не увидела Венда, от которого ей пришлось поспешно сбежать в дирекцию. Там быстро проглотила рулет, так как она ужасно не хотела обижать заботливую даму.

– Папа, а за кого Хиль… старшая дочь герцога Кернсбургского вышла замуж?

– Да, ее звали Хильдрида. Но что с тобой? Похоже, это семейство тебя просто очаровало, – улыбнулся папа. – Что-то я совершенно не помню этого. Конечно, она была замужем, ведь ее потомки до сих пор являются наместниками Святых островов, но… Не скажу, чтобы Хильдрида проводила на островах так уж много времени. Амил бывал там куда чаще! Что уж говорить о брате Хильдриды, Йинене, который создавал там наш флот! Ты знаешь, что именно благодаря ему Дейлмарк стал великой морской державой? Йинен испытывал там первые пароходы.

«Будь благословен папа и его лекции!» – подумала Маевен. Имея с ним дело, всегда получаешь вдвое больше ответов, чем задаешь вопросов, однако порой во время своих посещений девочка слышала совсем не то, что ожидала. Так получилось и с лекцией, которую папа прочитал ей, когда она спросила, кто такой был Хобин.

– Ты имеешь в виду Кровавого Хобина из Холанда? Этот человек организовал восстание на Юге в начале правления Амила. Подобно очень многим революционерам, он полностью утратил контроль над ситуацией… – Дальше Маевен мало что уловила, потому что весь этот рассказ относился к одному только Хобину, и ни слова об Амиле.

Но бывало и так, что она не получала почти ничего, а то и вовсе ничего, как в тот раз, когда поинтересовалась:

– Папа, а Морил-менестрель? В истории что-нибудь говорится о нем?

– Нет, – ответил отец. – Я никогда не слышал этого имени.

– А Хестеван-менестрель?

– И такого я тоже не знаю. Ты не должна забывать, что во время царствования Амила все менялось очень быстро. Когда он состарился, сословие странствующих менестрелей уже почти отошло в область преданий.

Бедный Морил…

А прилетев наверх в следующий раз, Маевен спросила:

– Папа, а граф Керил Ханнартский… он что, на самом деле причинил много неприятностей Амилу Великому?

– Ты, наверно, решила писать исторический роман или затеяла что-нибудь в этом роде? – осведомился папа, вскинув брови и сделавшись почти точным портретом Нависа. – Кто-кто, а я, конечно, и не подумаю хоть чем-то помешать такому предприятию. Но только, пожалуйста, постарайся соблюдать точность в главных деталях. Граф Керил поддержал Амила, как и большинство аристократов Севера, но, кажется, никогда не пользовался особым доверием со стороны короля. Именно к этому периоду историки обычно относят начало упадка Ханнарта.

– Спасибо.

Ага, значит, история говорит о Кериле только как о политическом деятеле, допустившем какие-то непонятные ошибки. В некотором смысле так оно и было, но, с другой стороны, совершенно неверно.

Маевен шла по галерее, напряженно размышляя. Она чувствовала себя донельзя усталой. И немудрено – этот день тянулся в самом буквальном смысле двести лет! Впрочем, у нее вполне хватит сил торчать здесь и дальше в тревожном ожидании Канкредина. Но страдание не позволяло ей оставаться на одном месте. Покинув галерею, она ходила теперь по самым дальним закоулкам и к середине дня обошла уже почти весь дворец.

И как раз в это время громкоговорители, установленные во всех помещениях, пробудились от спячки и чуть слышно зашуршали. Вот оно, началось! Маевен застыла на месте в коридоре, соединявшем две парадные спальни.

– Внимание. Прошу внимания, – звучал голос майора Алксена. – Мы получили сообщение о том, что во дворце заложена бомба. Повторяю. Мы получили сообщение о том, что где-то в помещениях или на территории дворца заложена бомба. Мы вынуждены просить всех находящихся во дворце как можно быстрее, но сохраняя при этом спокойствие, покинуть территорию дворца. Это относится к посетителям, а также ко всем сотрудникам. Пожалуйста, как можно быстрее покиньте дворец и прилегающую к нему территорию. Все передние, задние, боковые двери и ворота уже открыты. Просим вас пользоваться ближайшими выходами. Не предпринимайте попыток вернуться в музей до тех пор, пока бомба не будет обезврежена. Внимание. Прошу внимания…

По-видимому, сообщение записали на магнитофон, так как оно повторялось снова и снова без единого изменения.

Дворец наполнился мягким топотом сотен ног – это люди поспешно отправились через анфилады комнат и вниз по лестницам к дверям. Наверно, папа и его красавицы-помощницы сейчас тоже шли к выходу. Маевен решила, что это следует выяснить. Ноги сами собой вынесли ее на знакомую лестницу, ведущую к служебным помещениям, но туда нельзя было пройти, так как по ступеням плотным потоком спускались сотрудники.

– Твой папа, милочка? – ответил кто-то, едва замедлив шаг. – Директор Менестрель спустился в службу безопасности. Он, скорее всего, останется там, пока не приедет команда разминирования. Пойдем с нами.

Маевен отступила в галерею, укрылась за дверью и дождалась, пока лестница не обезлюдела. Папа не был в безопасности, но тут она ничего не могла поделать. Девочка медленно пошла вниз. К счастью, дворец был уже пуст. Таким безлюдным она еще ни разу его не видела. Маевен переходила от окна к окну, затем спускалась на очередной этаж. Служащие и посетители торопливо удалялись через сады позади дворца и через большой двор спереди. Пока все не покинут дворец, ничего не случится. Она была абсолютно уверена в этом. Канкредин явился за ней. Возможно, он в придачу уничтожит и дворец, желая запоздало отомстить Митту, но не станет взрывать всех туристов. Колдун ценил власть, а власть над мертвецами не принесет ему никакого удовольствия.

Она продолжала спускаться, совершая круг по каждому этажу. Теперь Маевен оказалась на этаже, опоясанном крытой галереей. Вместо окон здесь были большие стеклянные двери. Девочка вышла на широкую галерею. Крышу поддерживали изящные колонны. Она перегнулась через парапет: иначе невозможно разглядеть двор. Там все еще кишел народ, выплескивавшийся из дворца и уходящий через высокую арку, ворота в которой были распахнуты настежь. Когда же Маевен перегнулась через парапет этажом ниже, во дворе уже никого не осталось. Все было спокойно и пусто… Нет, не пусто!

Маевен замерла, не смея пошевелиться. Над бесчисленными главками усыпальницы Амила висело, клубясь, почти невидимое облако. Его можно было увидеть лишь потому, что стена и городские здания уродливо искажались им, так, словно смотришь на них через грязное стекло. Канкредин пока что собирал воедино свои разрозненные куски. Маевен облизала пересохшие губы. Как же много здесь было этой дряни! Казалось, Канкредин собрал едва ли не всего себя из всех уголков земли. Страшная мерцающая часть тучи была по меньшей мере в пять раз крупнее того призрака, который скрывался под видом ее лошади. Девочка подумала, что стоит прокричать то слово, что она запомнила, но внутренний голос предупреждал: клубящийся над двором сгусток слишком велик для того, чтобы с ним можно было справиться таким образом.

На противоположной стороне двора плавно закрывались ворота, повинуясь сигналу с пульта управления из помещения службы безопасности, оставляя ее наедине с Канкредином. Но папа тоже внутри! Она должна была что-то предпринять.

Однако, прежде чем ворота закрылись, какой-то мужчина в потрепанной кожаной куртке проскользнул между ними и подтолкнул смыкающиеся створки спиной. Наверно, это был сапер, приехавший для обезвреживания бомбы. Маевен слышала, что эти люди – отчаянные смельчаки – одевались во что придется и с удовольствием рисковали своей жизнью. Беда в том, что здесь ему предстояло иметь дело вовсе не с бомбой. Даже издали девочка видела – он это понял. Сапер стоял так же неподвижно, как и Маевен, и глядел вверх, на клубящееся невидимое облако. Но вдруг резко опустил голову. Еще какая-то неожиданность? Во дворе находился кто-то еще. Маевен различала поступь бегущего человека. Затем она увидела его: к усыпальнице Амила бежал Венд.

– Назад, дурак горелый! – оглушительно крикнул стоявший у ворот.

Это же голос Митта! Маевен далеко перегнулась через парапет, даже не обратив внимания, что рискует упасть. Она знала, что права. Хотя этого и не может быть. Этот человек вовсе не был таким нескладным – или был?

Угадывавшееся над усыпальницей беспорядочное движение сделалось целенаправленным и изготовилось обрушиться на мужчину перед воротами, но вдруг остановилось, отреагировав на Маевен. Она видела – нет, чувствовала – глаза в середине прозрачной тучи. Глаза, знавшие ее. Глаза, ненавидевшие ее. Знакомые ей глаза, полуприкрытые омерзительными одутловатыми веками.

Митт проревел одно слово. Это было не то слово, которое помнила Маевен. От него мозги сразу переставали что-либо соображать, а в следующее мгновение сами собой старались выкинуть его из памяти. Оно породило дрожь в сокровенных глубинах земли, слово, от которого тяжело содрогнулся весь дворец, от фундамента до флюгеров на крыше. Облако над усыпальницей поспешно разворачивалось, чтобы броситься на Митта, но не успело оно закончить движение, как было поймано, схвачено и подброшено высоко-высоко. Облако смешалось с яростным потоком воды, настоящим неодолимым цунами. Вода вырвалась из усыпальницы гигантским темным столбом, разметав строение, как карточный домик. Маевен, задрав голову так, что заболела шея, смотрела на устремлявшуюся в небо, в нарушение всех законов природы, огромную водяную колонну. Она делалась все темнее и темнее; вокруг водяного столба тускло мерцали распадавшиеся клочки страшного облака, а на уходившей в невообразимую высь вершине можно было разглядеть огромную шапку желтой пены.

А затем водяной столб рухнул.

Маевен мгновенно упала ничком около парапета, но все равно промокла насквозь. Галерея резко содрогнулась, будто взбрыкнула. Соленая вода обожгла глаза. Откуда здесь соль? А рев падавшей многотонной массы воды оглушал сильнее, чем взрыв любой бомбы. Этот рев все никак не смолкал, и вскоре к нему присоединился треск ломающегося камня. Посреди всего этого катаклизма Маевен поднялась на ноги, не обращая ни малейшего внимания на невообразимый грохот. Три ближайшие к ней колонны исчезли, и в парапете, как раз там, где она только что стояла, зиял пролом.

Нисколько не встревоженная этим, Маевен пробралась по продолжавшей сотрясаться галерее к ближайшей уцелевшей колонне и, обняв ее, уставилась во двор, по которому гуляли злые серые волны. Ворота рухнули, не выдержав напора. Арка оказалась разбита, и через частично заполненный каменными обломками проход вода вырывалась на Королевскую улицу, продолжая сотрясать дворец.

Соленая вода, бежавшая по лицу Маевен, была по большей части слезами. В таком кошмаре, наверно, никто не смог бы выжить.

Но он смог. По-видимому, его отбросило к боковой стене. Маевен еле-еле смогла разглядеть его. Еще чуть дальше, и мужчина оказался бы придавлен рухнувшим краем балкона. Он стоял в воде по плечи, затем, очень быстро, вода опустилась ему до пояса. Вода уходила с непостижимой скоростью, скрываясь в подземные тайники, из которых только что вырвалась. Слух начал возвращаться к Маевен, и она теперь смутно слышала плеск волн и громкий рев потока. Но девочка, не обращая ни на что больше внимания, уставилась на промокшие длинные волосы мужчины. Он действительно походил на Митта.

А потом незнакомец пропал из поля зрения. Маевен повернулась было, чтобы сбежать во двор, но тут услышала его голос прямо под балконом:

– Ну же, вставай. Вот балбес! Идем.

Теперь у нее не осталось никаких сомнений: это голос Митта.

Ответил ему голос Венда:

– Я заслужил, чтобы меня утопили.

И опять прозвучал уверенный голос Митта:

– Будь оно так, Колебатель Земли не оставил бы тебя в живых. Так что поднимайся, и пойдем отсюда.

Маевен услышала плеск и надрывный кашель. Потом Венд заговорил снова:

– Неужели ты не понимаешь? Я помогал Канкредину.

– Во всяком случае, у тебя хватило ума подойти к телефону и вызвать меня, когда ты понял, как много себя ему удалось здесь собрать, – ответил Митт. – Он мастер обмана, вербовки и тому подобных грязных дел. Хватит рвать на себе волосы! Что мне хотелось бы знать… Осторожно, здесь половина лестницы сломана! – Послышался громкий плеск, скрип сползающих мокрых камней, а потом опять плеск. Затем голос Митта донесся прямо снизу, от одной из дверей дворца: – Так вот, мне хотелось бы знать, каким образом он смог завербовать тебя?

– Норет, – произнес Венд. Это имя прозвучало так, что Маевен подумала, что он плачет. – Норет, моя дочь! Все эти годы я считал, что это ты убил ее.

– Идиот!.. – сердито воскликнул Митт. – Было несколько сотен человек, у которых ты мог доподлинно узнать обо всем!

Маевен почувствовала, что больше не может ждать. До сих пор она не смела твердо сказать себе, что это на самом деле Митт, но теперь никаких сомнений у нее не осталось.

Она метнулась в окно-дверь и пронеслась через бальный зал к ближайшей лестнице. На полпути вниз задержалась и, пританцовывая на месте от нетерпения и из-за того, что отлично понимала никчемность этой задержки, взглянула на свое отражение в огромных зеркалах и увидела там девчонку с мокрыми волосами, с разводами от слез на испачканном лице, в грязной измятой тряпке, некогда бывшей ее лучшим платьем.

Что ж, он уже видел ее и не в таком облике и знает, что ей всего тринадцать. Но, уже сбегая по лестнице, она повторила: всего тринадцать. Ему двести лет. А ей только тринадцать. Маевен повторяла эти два слова еще и еще раз, как заклинание.

По мокрому скользкому полу огромного зала она бежала со всех ног. Из-под ее сандалий выскальзывали обломки камня и беззвучно падали в оставшиеся на полу клочья морской пены. Вот наконец она оказалась перед открытой дверью, а за ней виднелись вывороченные камни, между которыми все еще бежали последние струйки воды. Внезапно в дверь ворвался порыв морского ветра. Маевен выскочила во двор и застыла. Там не было никого, кроме насквозь промокшего Венда, устало привалившегося к столбу. А Митт на другом конце двора, за преградой из кучи булыжников, сплошь облепленных кроваво-красными и оливково-зелеными морскими водорослями, уже перебирался через баррикаду, оставшуюся на месте ворот.

– Митт! – отчаянно завизжала она.

Он услышал ее. Остановился. Маевен ясно видела, что Митт задумался на мгновение. В следующий момент он повернулся, весело помахал ей, а затем спрыгнул с завала и быстро зашагал по Королевской улице.

Маевен осталось лишь смотреть ему вслед. Между ней и развалинами ворот раскинулось наполненное пенистой водой озерцо странной формы. По нему гуляли мелкие волны, но вода уходила прямо на глазах. Конечно же, это было то самое место, на котором до нынешнего дня стояла усыпальница. Она оказалась одной из самых замечательных шуток Митта. К тому времени, когда пришла пора ее строить, король, должно быть, уже понял, что он Бессмертный. Потому нечего удивляться, что Митт сделал это сооружение таким абсурдным. Маевен чуть не улыбнулась, несмотря на владевшее ею страдание. Ему двести лет. Ей тринадцать.

Она повернулась к Венду. Тот смотрел прямо перед собой, с него все еще капала вода.

– Я должен принести тебе извинения. – Теперь он говорил с нею не как с девочкой, а как с равной.

– Да, – согласилась Маевен. – Вы устроились на работу во дворец, чтобы дождаться моего появления?

– Нет, – ответил Венд. – Я до последних дней не знал точно, откуда ты появилась. Я взялся за эту работу лишь для того, чтобы чем-нибудь заниматься. Знаете, время – вещь необычайно длинная.

Последнюю фразу он произнес очень мрачным тоном. Маевен явственно представила себе длиннющие ленты времени, протянувшиеся в обе стороны от него – одна в прошлое, а другая, во много раз длиннее, в будущее.

– Почему вы сказали Норет, что она дочь Единого?

– Я этого не говорил. Так считала ее мать. – Венд засмеялся, но этот смех больше походил на сухой болезненный кашель. – Единый сказал мне, что она поедет по Королевскому пути. Он солгал.

– А вы уверены, что это был не Канкредин? – резко спросила Маевен.

Венд уставился на нее с таким видом, будто эта мысль никогда не приходила ему в голову. Далеко за его спиной Маевен увидела майора Алксена, вслед за которым шел папа. Очень осторожно, внимательно глядя под ноги, они пробирались к провалу, образовавшемуся на месте усыпальницы Амила.

– Пойдемте со мной, – велела Маевен. – У меня есть одна мысль насчет вас. – Венд не пошевелился, и она крепко сжала его холодную руку и потянула. – Вам нужно, по крайней мере, переодеться в сухое.

– Это ерунда, – отозвался Венд.

И сразу же от его одежды повалил пар, как будто он стоял под лучами жаркого солнца. Впрочем, Венд не попытался возражать или сопротивляться, когда Маевен потащила его через усыпанный каменным крошевом зал к лестнице. За его спиной в воздухе еще секунду-другую висели клочья пара. Вот и прекрасно. Для того, что она затеяла, было очень важно, чтобы майор Алксен и папа оставались снаружи.

«Но зачем я это делаю? – спросила она себя, быстро взбегая по ступенькам и волоча за собой Венда. – Ведь он считал, что отправляет меня на верную смерть. Знал, что посылает к Канкредину. Или я стараюсь прикинуться благородной?»

Но правильный ответ уже вертелся на кончике языка. Дело в том, что девочка понимала чувства Венда.

Она притащила его в бальный зал и дальше, в меньшее помещение, где находились портреты, а там подтолкнула к стеклянной витрине, в которой покоилась древняя квиддера.

– Возьмите ее, – предложила она. – Играйте на ней. Все равно ведь она ваша.

– О нет, – возразил Венд. – Я вручил инструмент моему сыну. А теперь это собственность королевы.

– Неужели? – осведомилась Маевен. – Я уверена, что Морил отдал его Митту, а не Амилу, а поскольку Митт все еще жив, то инструмент принадлежит ему. Я знаю, что он не будет возражать против того, что квиддера в конце концов окажется у вас. А так она уже который век попусту лежит за стеклом.

– Возможно, ты права, – пробормотал Венд. Он смотрел на прекрасный старинный инструмент так, будто из последних сил боролся с соблазном. – Но ведь если я ее заберу, кто-нибудь это заметит.

– О, вы начинаете раздражать меня! Судя по тому, что мне приходилось о вас слышать, вы должны быть одним из величайших волшебников, какие только существовали на свете. Неужели вам не под силу сделать так, чтобы всем казалось, будто квиддера лежит на месте? В конце концов, никому не придет в голову на ней играть.

– Да, наверное.

Венд зачем-то осмотрел свою униформу, которая уже высохла и даже казалась свежеотглаженной. Резким, суетливым движением он снял прилипший к рукаву кусок сухой морской водоросли. Секунду-другую рассматривал хрупкую красно-коричневую веточку так, будто никогда в жизни не видел ничего подобного, и вдруг широко улыбнулся. Венд достал свою связку ключей, отпер шкафчик, поднял стеклянную крышку и кинул внутрь маленькую водоросль. А потом вынул квиддеру. Маевен показалось, что он извлек из инструмента его душу: квиддера осталась в витрине – большая, отполированная до глянцевого блеска! И точно такую же квиддеру держал в руках Венд; он уже успел перебросить ремень через плечо.

– Хорошо бы вам заменить ремень, – посоветовала она. – Этот очень уж потрепанный.

Венд ласково погладил ремень:

– Я знаю. Ведь его я тоже сделал своими руками. Он выдержит. – Его лицо уже успело сильно измениться и теперь казалось более молодым. Вот оно стало сосредоточенно-счастливым – это Венд подтянул колки и взял первый аккорд. Потом мечтательно-радостным – он наиграл коротенький отрывок мелодии. А квиддера тоже жужжала и чуть ли не мурлыкала от счастья. – Прости меня. – Венд глядел на портрет Морила так, будто там находился настоящий, живой Морил.

– Он простит, – сказала Маевен. – Эта квиддера всегда была для него тяжелейшим бременем.

Венд вздохнул:

– Да, и это странно. А может быть, и нет. Ведь я вложил в квиддеру свою силу, добрую ее половину. – Он сыграл другую мелодию, на сей раз быструю, и еще заметнее переменился: сделался с виду веселее и сильнее. – Мне не следовало никогда передавать эту силу другим. – Сейчас он казался таким же мечтательным, каким часто выглядел Морил.

Венд направился к дверям.

– А разве вам не нужно предупредить моего отца о своем уходе? – спросила ему вдогонку Маевен.

– Заявление уже лежит у него на столе, – не оглядываясь, ответил Венд.

Он извлекал из квиддеры совершенно невероятную лавину звуков. По пути к лестнице его униформа исчезла. Теперь он был одет в потертую кожаную куртку, немного похожую на ту, в которой только что появлялся Митт.

Венд на самом деле уходил. Маевен поспешно обратилась к эгоистической части своей затеи.

– Постойте! Каким образом я могу разыскать Митта?

Венд приостановился:

– Через Кеннорет, полагаю.

Затем он повернулся и посмотрел на нее, став немного похожим на Нависа с портрета за спиной Маевен. Его лицо в третий раз переменилось. Она смотрела не просто на счастливого человека. Перед ней стоял тот, кто обладает могуществом. И как ни странно, Венд казался от этого добрее.

– Митт просил тебе кое-что передать. Извини, чуть не забыл. Я понятия не имею, что он имел в виду. А звучало это так: «Скажи ей, что на это нужно четыре года, а не два, с учетом инфляции». Ты что-нибудь поняла?

Конечно! Маевен чуть не расхохоталась в спину уходящему Венду. Четыре года! Ну уж нет! Завтра же она сядет на поезд, идущий в Росистый дол, и, уж конечно, найдет способ разыскать там Кеннорет.