Дорогой читатель,

Время от времени у меня на письменном столе появляется рукопись, которая кружит голову и не дает уснуть ночью, пока не дочитаешь до последней точки. Звучит странно, но «Постельный режим» Сары Билстон учинил со мной именно такое.

На следующее утро я волчком носилась по конторе, совала копии рукописи в руки коллегам и без умолку трещала о том, как она хороша. Через некоторое время коллеги цепочкой потянулись ко мне в кабинет и каждый уверял, что рукопись надо срочно покупать. Я поняла — к нам попала настоящая вещь.

Поклонники работающей за десятерых и недооцененной Кейт Редди из романа Элисон Пирсон «И как ей это удается?» влюбятся в нашу героиню Квинн Бутройд, трудоголика чистой воды, и захотят поддержать, когда ту заставят на всем скаку сбавить обороты суматошной, по 12 часов в день, деятельности в юридической фирме и приговорят к трем месяцам постельного режима в связи с беременностью. И большая квартира с двумя спальнями вдруг покажется такой маленькой…

Облачайтесь в халат, прихватите чего-нибудь вкусненького (Квинн предпочитает печенье с шоколадом), завернитесь в плед и наслаждайтесь чудесной книжкой… но будьте готовы к тому, что вовремя вам не уснуть.

Автор выражает признательность

Дэниэлу Марковитцу и Шарон Волкхаусен за неимоверно полезные советы и предложения по части арендного права и бытия юридических фирм. Отдельная благодарность Дэниэлу за то, что прочитал и прокомментировал чуть ли не семнадцать черновиков данного романа и вообще, если на то пошло, подвигнул меня на это дело.

Хочу также поблагодарить моих агентов Кэти Андерсен из «Андерсен Гринберг» и Кевина Конрой-Скотта из «Конвилль и Уолш» за то, как умело они направляли меня все последние годы. Перед Бенджамином Марковитцем я в долгу за вдумчивые практические советы, касающиеся написания и издания. В заключение выражаю глубокую признательность Элисон Кэллахан, Дженетт Перез и всем остальным сотрудникам «Харпер Коллинз» за чуткую редакторскую помощь и теплую, безграничную поддержку.

Я не вела дневника с двенадцати лет. Нет, погодите, вру. Вела. Полгода. Когда начала встречаться с Майком Новаком. Где-то у меня по сей день валяется до половины исписанная тетрадка в зеленой потрепанной обложке, а в ней — все мои страдания по Майку, восторженные описания его потрясающей манеры целоваться и переживания по поводу его прискорбного увлечения будущей медсестрой по имени Сьюзи.

Дневник — это вроде как признание, что больше тебе заняться нечем. История жизни человека, у которого, по сути, этой жизни-то и нет. Если честно, ну чье существование достойно, чтобы его увековечили для потомков? Разве что какого-нибудь мирового деятеля или великого актера. Да и то вряд ли. Довелось мне как-то заглянуть в дневник моей бабушки — разглагольствования про погоду, про визиты в Женский институт[1] да на сколько сантиметров вытянулись ее турецкие бобы. Уж лучше вообще не писать. Пусть бы после меня остались только чистые страницы, чтоб воображение моей будущей внучки рисовало меня роскошной красавицей, за которой тянется длинная вереница смуглых поклонников в шелковых сорочках.

С другой стороны, когда и впрямь совсем нечего делать, можно и за дневник приняться. Чем не способ убить время, заполнить пустые минуты и часы? Я думала, я чувствовала. Я жила. Главное, спрятать потом тетрадку подальше от будущей внучки.

Сегодня я ушла с работы рано, еще и трех не было. Работаю я в… Стоп. С какой стати я это пишу? Что, я не знаю, где работаю?

Должна кое в чем признаться. Я чокнутая. Ненавижу пропуски и недоговоренности; уж если пишу, то решительно про все. Вот и зеленая тетрадка начинается более или менее нормально («У Майка Новака загорелая грудь, а когда я покусываю его соски, они становятся коричневыми»), но страницы с пятой уже похожа на что угодно, только не на дневник. Листы пестрят описаниями тех, кто для меня важней всего на свете (мама, Майк, наша кошка), и бездарными стихами («Майк ушел, и жизнь моя/Опустела./Ночь и мгла/И зеленая тоска»). Стоит карандашу или компьютерной клавиатуре подвернуться под руку, и мне уже не остановиться. Меня прорывает, и все что ни есть в голове — факты, домыслы, мечты, всяческие подробности — сыплется без удержу, без разбору.

А с другой стороны — вдруг мне приспичит почитать эти записки лет через пятьдесят? Очень может быть, что к тому времени я напрочь позабуду, как называлась моя юридическая контора, и стану злиться на себя молодую за то, что не удосужилась зафиксировать мельчайшие подробности собственной жизни. Итак.

Я работаю в юридической конторе «Шустер и Маркс», в городе Нью-Йорке, на углу Пятьдесят пятой и Пятой авеню. Сегодня я заперла дверь своего кабинета еще до трех часов, оставив принтер в одиночестве страницу за страницей выплевывать доклад, который мне надлежало вычитать к завтрашнему утру. Внизу в вестибюле преодолела вращающиеся двери и сквозь струи горячего воздуха вышла в арктический холод февральского дня. Мимо проехали штук пятнадцать желтых такси. Удобно устроившиеся пассажиры равнодушно наблюдали, как по обледенелому тротуару мечется туда-сюда сильно беременная женщина в тяжелом от мокрого снега верблюжьем пальто. (Да, чуть не забыла кое-что важное: я в интересном положении. В понедельник, то есть вчера, моей беременности стукнуло ровно двадцать шесть недель.) Ничего не поделаешь, подумала я, сморгнула с ресниц ледяные капли, подняла воротник и, придерживая руками непомерный живот, потрусила к своей гинекологине — ее кабинет в одиннадцати кварталах от моей работы. Ветер обжигающим дыханием стягивал лица прохожих.

Офис доктора Вейнберг обставлен с изысканностью художественной галереи где-нибудь в Челси. Абстрактные литографии в обрамлении матового серебра украшают стены приемной. Секретарша поглядывает на посетителей из-за высокой изящной вазы с невозможно прекрасными южноамериканскими орхидеями — жемчужно-белые лепестки в нежных розовых подпалинах и янтарные серединки. А сама докторша — чересчур хорошо сохранившаяся женщина на шестом десятке, скуластая, с узкими губами бордового цвета и безжалостно взбитыми кудрями.

Задав несколько предварительных вопросов, она принялась ощупывать мой живот, залезая глубоко под ребра и диафрагму. Вытащила свернутый метр и измерила меня от лобка до пупа. Затем проехалась по кабинету на кресле, полистала страницы в большой розовой папке и, наконец, глянула на меня поверх очков в квадратной металлической оправе.

— Что-то вы у нас недобираете в размерах, — заявила она.

Что?! Да я переросла все мыслимые нормы! На улицах дети показывают на меня пальцем, а дорожные рабочие подсказывают адрес ближайшего роддома. Я ношу брюки со здоровенными нейлоновыми вставками спереди и дополнительными резинками в поясе, и все равно к вечеру такое ощущение, будто меня запихали в пыточное устройство.

— Недобираю, доктор? В каком смысле — недобираю?

Как выяснилось, верхняя часть матки находится у меня не совсем там, где ей полагается, — то есть не под самым подбородком, а значительно ниже. И меня отправили срочно делать УЗИ. В ужасе от перспективы битый час торчать в приемной, я позвонила Тому (своему мужу; пишу на тот случай, если в будущем меня сразит болезнь Альцгеймера), но еще до того, как он смог улизнуть из Федерального суда, я оказалась в затемненном кабинете (четвертая дверь по коридору от приемной доктора Вейнберг). Грузная женщина с короткими седовато-пепельными волосами, в белом халате поверх мешковатых бежевых штанов, скользнула по мне безразличным взглядом. Выглядела она так, точно всю жизнь провела в подземелье. В призрачном свете монитора бледное круглое лицо ее странно поблескивало.

— На стол, пожалуйста, — толстуха коротко кивнула на медицинскую кушетку возле себя.

Отвернувшись, нашарила диск, вставила его в компьютер, тот сразу заурчал и щелкнул. Я взгромоздилась на кушетку и, выставив белый как у кита живот, вдруг почувствовала себя такой беззащитной. Хоть бы услышать какую-нибудь ободряющую болтовню («И в голову не берите. Я такое каждый день вижу. Ерунда!»), но как бы не так. Ультразвуковая тетка выдавила мне на живот полтюбика мерзкого тепловатого геля синего цвета и без единого слова взялась за твердый пестикообразный зонд.

После сорока минут разглядывания мерцающего черно-белого изображения она лаконично сообщила, что у меня «низкий уровень жидкости».

— Что это значит? — обратилась я к белкам ее глаз.

Пожав плечами, тетка выключила монитор, вытащила диск и маловразумительно буркнула:

— Околоплодных вод недостаточно. Вейнберг сама вам растолкует, хорошо?

Хорошо или нет — большой вопрос, но меня явно выпроваживали. Толстуха, не желая вдаваться в подробности, удалилась, хлопнув дверью. Я осталась одна в темноте. Шершавым бумажным полотенцем из коробки возле кушетки стерла с живота липкую синюю жижу, натянула свои синтетические «беременные» штаны. «Низкий уровень жидкости» звучит вроде не очень страшно, думала я, осторожно спуская ноги с жесткой голубой кушетки, это же не значит, что с самим малышом что-то не так. Я видела его на ультразвуковом экране — он вовсю шевелил ручками-ножками, на мгновение зонд выхватил крошечную ступню с идеальной дугой пяти беленьких пальчиков. Лично мне он показался здоровеньким, так что к врачихе я вернулась преисполненная оптимизма.

Прежде доктор Вейнберг смотрела на меня рассеянно, без особого интереса, с тем выражением, которое приобретает взгляд врачей, когда они приветствуют пациентов, в общем и целом здоровых. Однако на этот раз я уловила настороженность в ее лице, острое внимание в глазах, словно она впервые по-настоящему меня увидела. И я тоже, должно быть, в первый раз по-настоящему разглядела ее. После долгой паузы врачиха откашлялась.

До меня начало доходить, что все не так прекрасно.

— Мне только что звонила Черайз, — осторожно подбирая слова, начала она. — Для нормального развития ребенка требуется амниотическая жидкость. У вас ее недостаточно. Объем жидкости должен увеличиться, или будем рожать на четырнадцать недель раньше срока.

Постучавшись, в кабинет вошел Том. Как раз вовремя, чтобы подставить мне плотный бумажный пакет. Когда я отдышалась после приступа рвоты, он задал логичный вопрос:

— А эта вода, в смысле… амниотическая жидкость — как сделать, чтоб ее стало больше?

— Постельный режим! — последовал ответ. — Строгий постельный режим до конца беременности. Можно лежать на диване или в кровати, но чтобы никаких вставаний или хождений. Вообще двигаться как можно меньше. Один душ в день, посидеть за ужином, прийти ко мне — и все! Но у нас есть и хорошая новость — на данный момент ребенок в полном порядке. — Вейнберг ободряюще улыбнулась, и лицо ее смягчилось. — Все не так плохо, золотце мое, — добавила она. (На мгновение маска приподнялась и открылся краешек всамделишной женщины по фамилии Вейнберг: чьей-то матери, сестры, дочери, гостьи за праздничным столом.) — Черайз не обнаружила признаков генетических заболеваний, и почки у младенца здоровы, так что скорей всего что-то не в порядке с плацентой. Лежите на левом боку, чтобы кровь свободнее поступала в пуповину, и будем надеяться, это обеспечит нормальное развитие плода. Будем надеяться, — повторила она с многозначительным ударением. — Здесь никаких гарантий быть не может. Но очень многое зависит от того, насколько точно вы будете следовать моим указаниям. И чтоб я не столкнулась с вами на весенней распродаже в «Блумингдейле»! Вам таки ясно?

Она мягко выставила нас за дверь («Идите, дети, идите. И не унывайте, вы справитесь, да? Да!»).

Такси ползком пробиралось по Третьей авеню к нашему дому на Восточной 82-й улице; под оранжевыми уличными фонарями кружились снежинки, словно стаи рыбок в янтарном море. Сквозь запотевшее окно я смотрела, как по скользкому тротуару бегут люди: одни прикрывали головы портфелями, другие сжимали в покрасневших руках промокшие газеты. Постаравшись устроиться на левом боку, насколько позволяло сиденье, я взглянула на мужа. Он яростно жал на кнопки своего мобильника, отправляя одно сообщение за другим. Плечи под темно-синим шерстяным пальто опустились, галстук в горошек сбился набок, черные вьющиеся волосы свесились на лоб, а Том, страдальчески морщась и беззвучно шевеля губами, все терзал кнопки телефона. Почувствовав на себе взгляд, поднял глаза и, должно быть, разглядел выражение моего лица, потому что взял меня за руку и крепко сжал.

— Прости, ласточка, до зарезу нужно отправить эти сообщения. Ты когда позвонила, у меня дело было в самом разгаре. Эй, эй!.. — шепотом воскликнул он, притягивая меня к своему плечу. — Не смотри так! И не вздумай плакать! С тобой все будет хорошо, и с малышом тоже, и вообще все обойдется, вот увидишь.

Я уткнулась головой в уютную темноту под его подбородком и вдохнула знакомый теплый запах. А он обхватил меня покрепче и, успокаивая, шептал в волосы: «Мы справимся, обещаю…» — и что-то еще такое же хорошее, ласковое.

Дома я немедленно улеглась в гостиной на нашу пестренькую желтую тахту, свернулась калачиком на левом боку. Через секунду-другую Том притащил из спальни сероголубой шерстяной плед и старательно меня укутал, подоткнув плед под ноги и под живот. Потом сделал воды с лимоном и поставил кувшин на тиковый столик возле тахты.

Наклонившись, чмокнул меня в лоб.

— Не переживай, все обойдется, я уверен, — убежденно повторил Том, усаживаясь в кожаное кресло напротив меня. Но когда он отвернулся, я заметила — может, я и ошибаюсь, но думаю, что заметила у него на глазах слезы.

Вот уже семь часов, как мы вернулись от врача. Позвонили всем, кого только вспомнили: моей маме и сестрам в Англию, родителям Тома в Балтимор, его брату и невестке в Сакраменто, куче друзей. Я лично всем обо всем доложила; рассказываешь — и вроде как легче притворяться перед самой собой: дескать, не очень-то я и расстроена, а краски сгущаю, чтоб пожалели. Легче воображать, что я та же, какой была всего лишь двенадцать часов назад, — женщина, отметившая галочкой по крайней мере несколько важных пунктов в «Списке дел, которые каждая современная женщина обязана выполнить до тридцати лет». Этот список постоянно держат в уме все, кому перевалило за двадцать пять.

Первое утро первого дня постельного режима. По-моему, я здорово справляюсь. Вчера вечером говорила по телефону с сестрой Дженни, так она прямо заявила, что ровно через двадцать четыре часа я со скуки готова буду повеситься. Но Дженни у нас из тех, кто не в состоянии занять себя и на долю секунды. Когда мы были маленькими, она вечно таскалась за мной и Элисон и ныла, чтоб с ней поиграли, а если мы отказывались, поднимала такой рев, что весь дом сбегался. Я из нас троих самая старшая, и придумать себе занятие для меня всегда было раз плюнуть.

Вот что я делала сегодня утром:

1. Проверила почту на Yahoo. Два раза. Ладно, не два, чуть больше.

2. Прочитала «Нью-Йорк таймс», включая деловой раздел.

3. Сравнила печатный вариант «Таймс» с тем, что выложен в Интернете.

4. Заплатила по счетам. Даже по безобразно большим.

(В самом начале «Списка дел, которые современная женщина обязана выполнить до тридцати лет» значится: «Прекратить тайком засовывать неоплаченные счета в старые журналы “Космополитен”» и «Читать в “Таймс” не только раздел “Метро”». Я пока не могу с чистой совестью отметить эти пункты, но поглядываю на них с растущим оптимизмом.)

И я ни разу не включала телевизор! Элисон уверяла, что еще до конца недели я подсяду на «Дни нашей жизни», но мне и без «мыла», без всякой телеболтовни есть чем заняться. Хотя, может, в пять посмотрю «Рикки Лейк»[4]. Кстати, их сегодняшняя тема имеет ко мне непосредственное отношение. Ну, почти. «Как забеременеть».

Том выскочил за дверь в 7.00, в 7.05 в панике влетел назад, бросил кусок сыра на ломоть хлеба и шмякнул бутерброд на стол у тахты («Прости, дорогая, забыл, черт, КАК я опаздываю…»). Надо полагать, это мой обед. Сильное искушение заказать что-нибудь готовое, но тогда придется вставать, открывать дверь…

Проблема обеда решилась с помощью Брианны, нашей малахольной параюристки[5]. Примерно месяц назад мы вместе начали работать над одним делом. Не сказать, чтоб мы сдружились, однако в обеденный перерыв она примчалась, вся в мыле, с другого конца города и притащила — вообразите! — пиццу пепперони с пряностями и овощной салат вдобавок. Я решила, что все-таки буду открывать дверь посетителям, иначе рехнуться можно, но, впустив Брианну, как пай-девочка вернулась на тахту и принялась уписывать пиццу за обе щеки. А Брианна, усевшись возле стены на персидскую ковровую дорожку красного цвета, вводила меня в курс своей крайне запутанной личной жизни и жаловалась на тяжелую долю параюриста (восемь месяцев назад она уволилась из адвокатской конторы на Манхэттене и пришла работать к «Шустеру», где зарплата, конечно, больше, зато отношение — хуже).

После ухода Брианны пять раз звонили из конторы, все пять раз — по работе. Всем все растолковала. Слава богу, готовясь к декретному отпуску, я заранее начала приводить в порядок свои дела, пометила все папки. Корзинка для «входящих» небось уже полным-полна. Ничего, рано или поздно сообразят, что я в нее не заглядываю, и отстанут. Контора странным образом уже отодвинулась куда-то далеко — другой мир, другая жизнь.

До начала «Рикки» еще целый час и сорок минут. Чем бы заняться?

Хорошо хоть тахта в гостиной прямо напротив окна. Никто не мешает глядеть в небо и оценивать погоду — самое английское из всех удовольствий. А если хорошенько вытянуть шею, можно увидеть прохожих на пересечении Второй улицы с Восточной 82-й. И еще мне видно, кто живет напротив, в небольшом доме 40-х годов, — по крайней мере, на двух верхних этажах.

Окно, в которое я глазею, очень большое и квадратное (агент по недвижимости, демонстрируя нам квартиру, назвал его «потрясающей фокусной точкой». В переводе сие означает, что сама комната — типовая прямоугольная коробка). Под окошком — радиатор-скамейка с широкой деревянной крышкой, даже посидеть можно. Мы накидали туда бархатных подушек, и получилось отличное местечко, где так славно устроиться с книжкой (если б у нас было на это время). С длинного металлического карниза до самого пола свисают тяжелые красные шторы. Мы их повесили, как только въехали, а несколько недель спустя, в один из редких выходных дней, я откопала в антикварном магазинчике за углом стеклянную вазу цвета клюквы, как раз в тон шторам. Теперь она живет на датском тиковом столе у тахты, и, когда лучи света пронизывают стекло, столешница за вазой приобретает густо-красный оттенок, точно разлили бокал «Пино нуар». В правом углу комнаты — видавшее виды коричневое кожаное кресло. Слева, вдоль крашеной желтой стены, — два книжных шкафа. Тот, что ближе к окну, набит старыми университетскими учебниками и книжками Джона Гришема[6] в аляповатых бумажных обложках, по большей части из книжных киосков разных аэропортов. Это шкаф Тома. Мой стоит ближе к тахте, и в нем в хронологической последовательности выстроились поэтические сборники, эссе и романы от Остин до Атвуд. В качестве украшений я добавила на полки семейные фотографии в деревянных рамках и кусочки обкатанного морем стекла из Англии.

Комнатка небольшая (как-никак Манхэттен), но веселая и уютная. Радиатор жарит вовсю: я вижу, как нагретый воздух дрожит над скамейкой. С тех пор как мы въехали, я, наверное, не провела в своей гостиной в общей сложности и десяти часов. Зато теперь, до самого конца беременности, здесь весь мой мир.

Дому напротив жить осталось недолго, его, похоже, собираются снести, а на его месте построить что-то покрупнее и посовременней. Я где-то слышала — то ли в лифте соседи болтали, то ли у почтовых ящиков, — что он буквально весь заражен плесневым грибком. Насколько мне видно (а если постараться, я могу даже в комнаты заглянуть), большинство жильцов дома старики, многим за восемьдесят. Я уже час слежу за тем, как они ковыляют туда-сюда, потихоньку переползают из комнаты в комнату. Они живут в другом временном измерении, отличном от нашего; каждое движение совершается размеренно, каждый шаг — с осмотрительностью. Престарелый господин из угловой квартиры, к примеру, пытаясь заменить лампочку, минут пять, не меньше, взбирался на маленькую стремянку. Наконец вскарабкался на верхнюю ступеньку, а стремянка возьми да и покачнись, лампочка выпала у него из рук, и все пришлось начинать сначала. Занимательное зрелище. А вот его соседка только и делает, что смотрит телевизор в полутьме.

Черт! Пропустила конец «Рикки Лейк» (а шоу мне начинает нравиться) из-за Элисон, которой вздумалось позвонить в самый разгар передачи. Теперь так и не узнаю, кто отец ребенка Тайши — Эрик или Винни. Формально Элисон позвонила, чтобы узнать, как у меня дела. В действительности — чтобы позлорадствовать.

— Обещай, что постараешься не перетруждаться, — сладко заливалась она, исходя самодовольством. — Беременность — это такая нагрузка на весь организм, Кью, уж ты мне поверь! Я сама, когда ждала Джефри, попробовала было вести себя так же, как ты, но вовремя поняла: нужно идти на уступки маленькому растущему существу. Сколько ты работаешь, это же просто смешно! Одно дело, когда Том торчит на работе допоздна, но для женщины в твоем положении поступать так крайне неразумно. Я считаю, что для тебя это должно стать первым звонком. Да, Кью, первым звонком.

И еще добрую треть часа трубка вещала голосом Элисон: надо прислушиваться к сигналам, которые посылает твое тело; беременная женщина — нежный распускающийся цветок; вот только на прошлой неделе они с мамой говорили, что я наживу себе беду, если не стану меньше работать. А накануне ночью бедняжка Элисон глаз не могла сомкнуть — так переживала за меня и за ребенка. Словом, давненько сестрица не получала такого удовольствия.

«Моя» проблема терзает Элисон уже много лет — классический комплекс второго ребенка в семье. Когда мы были маленькими, ей непременно надо было делать то же, что и я, только лучше. И мы с ней шли ноздря в ноздрю, пока не поступили в университет. Тут до нее вдруг дошло, что кое-чего я не могу делать, а она может, — например, играть на сцене, стильно одеваться, встречаться с шикарными парнями при титулах. Она поуспокоилась — и стала совершенно несносной.

Прекрасно помню ее вытянувшееся, несчастное лицо, когда я сдала на отлично все экзамены за среднюю школу. Целый год она занималась как одержимая, готовясь к собственным экзаменам, в результате заработала запястный синдром и полгода не вылезала из кабинета физиотерапии. А еще помню, какой надеждой, даже торжеством светились глаза Элисон, когда выяснилось, что мне не поставили «отлично» по физике на выпускных экзаменах. Самое смешное, что ей физика давалась лучше, чем мне, и все равно в следующем году она сдала ее на «хорошо». Не знаю, то ли она утратила стимул, то ли (как считает Том) подсознательно и сама не желала взять надо мной верх, но факт остается фактом: всю жизнь она старалась обскакать меня, и вот возможность представилась, а она спасовала.

Элисон, как и я, подала документы в Оксфорд в последний момент, двери, можно сказать, уже закрывались. Как и я, изучала ПФЭ — политику, философию, экономику, но в отличие от меня ушла со второго курса прямиком на сцену. Ей предложили главную роль в спектакле «Угадай, кто придет к обеду». Элисон тут же завела привычку рядиться в черные джинсы, черные водолазки и поношенные замшевые пиджаки с рынка «Камден». Волосы высветлила, завила мелким бесом и скрепляла этот кошмар на затылке лаковой китайской палочкой. Закрутила кучу романов с невыносимо привлекательными актерами (все как один в черных джинсах, в черных водолазках, у всех шевелюры растрепаны а-ля «я только-только из постели»). Короче, Элисон ударилась в богемную жизнь и много в том преуспела, чего про меня никак не скажешь. Университетские годы я в гордом одиночестве курсировала вверх-вниз по Вудсток-роуд, груженная учебниками как ломовая лошадь. А Элисон каждый вечер выходила на сцену и срывала аплодисменты, успеваемость катилась под откос, но ей было плевать. Иногда мы встречались на Крытом рынке, чтоб перехватить пару сэндвичей на обед. Она являлась с пачкой «Кэмел», демонстративно торчащей из кармана джинсов (сами понимаете, это было еще до того, как она сообразила, что ее тело — нежный распускающийся цветок), и заявляла, что я не умею жить. Надо признать, я действительно пребывала в растерянности. Всю жизнь из кожи вон лезла, чтоб быть на шаг впереди, а Элисон вдруг взяла и вышла из игры, решила, что с нее и троек хватит. А мне-то что теперь делать? Раз-другой попробовала сходить на ее вечеринки — как правило, их устраивали в полутемных прокуренных подвалах, среди завалов недоделанных декораций, — но ничего нет унизительней, чем быть заучившейся старшей сестрой даровитой цветущей девицы. Бог с ней, пусть резвится, решила я и вернулась к своим книжкам.

Я заканчивала юридические курсы в Лондоне, Элисон тем временем сошлась с Грегом и в корне переменила взгляды на жизнь. Актерство, конечно, — дело хорошее, говорила она, но что за профессия? Она опустошает душу, она несовместима с серьезными отношениями. С Грегом (одним из сексуально взлохмаченных актеров, изъяснявшимся на несусветном кокни) они познакомились на репетициях «Калигулы». Как и следовало ожидать, вскоре выяснилось, что в Ист-Энде он отродясь не бывал, вообще не заезжал дальше Ливерпульского вокзала, с которого регулярно отбывал в Северный Норфолк, где на огромной территории раскинулось семейное поместье с роскошным особняком. У досточтимого Грегори Фаркхара и в мыслях не было провести жизнь среди кучки нищих актеров. Закончив (более или менее) Оксфорд, он мигом перекочевал в Сити и теперь заколачивает деньгу в фирме какого-то папашиного дружка. Элисон сразу сориентировалась — такую добычу упускать нельзя. В двадцать два года они поженились (репортаж о свадебных торжествах был опубликован на страницах «Хелло!»), Элисон бросила сцену и увлеклась скульптурой. Перевожу: Элисон превратилась в автомат по штамповке детей. Она уже произвела на свет двоих и не собирается на этом останавливаться.

Слов нет, по этой части у нее действительно опыта больше, чем у меня. И она не дает мне забыть об этом. С тех пор как три года назад родился Джефри, сестрица не устает превозносить радости материнства (как-то раз зашла ко мне и заметила на тумбочке у кровати противозачаточные таблетки; надо было видеть, с какой вселенской скорбью она качала головой. Можно подумать, я принимала героин).

— Материнство, Кью, связывает женщин неразрывными узами, — сообщила она с жутко просветленным взором. (Теперь она расхаживает в нарядах от Готье, имеет в Пимлико[7] «хибару» стоимостью в три четверти миллиона фунтов и личного духовного наставника, помогающего ей достичь нирваны посреди всего этого.) — Я была бы счастлива поделиться с тобой своими знаниями! Наши дети должны быть одного возраста. Они должны стать не просто родственниками, а самыми близкими друзьями. Как это было бы чудесно, верно, Кью?

По правде говоря, Джефри и Сирена те еще детки. Надеюсь, мои ребята к ним и близко не подойдут. Своего сына и наследника Грег предпочитает видеть исключительно в матросских костюмчиках, а Сирена по целым дням расхаживает в карамельно-розовенькой балетной пачке и рассказывает всем и каждому, что когда «выластет», станет «плинцессой». Просто сплю и вижу, как в один прекрасный день наша хулиганистая дочка затащит Сирену в кусты и хорошенько вздует.

А вообще-то сама мысль, что Элисон «вела себя так же, как и я», когда носила Джефри, смеху подобна — после замужества она к настоящей работе пальцем не притронулась. Нет, у нее есть своя мастерская (муженек купил, разумеется), но, насколько мне известно, она заскакивает туда на пару часов раза три в неделю, в результате чего миру является горшок без дна или что-нибудь столь же нелепое. Ей нравится считать себя большим художником, потому что двоюродный брат Грега знает одного парня, который знаком с другим парнем, у которого что-то вроде художественной галереи на юге Лондона. Раз в три года или около того я получаю элегантную белоснежную карточку с приглашением посетить выставку работ Элисон Фаркхар, которую потом какой-нибудь угодливый репортеришка из «Ивнинг стандард» (тоже небось мужнин дружок-приятель) превозносит до небес. Но когда Элисон распинается про тяготы работы, я, естественно, об этом и не заикаюсь. Как можно!..

Вчера вечером перечитывала свои записи. Похоже (как сказал бы психоаналитик, которого я некоторое время посещала в прошлом году), мне не удалось до конца «договориться с самой собой» насчет Элисон. Надо будет над этим поразмыслить. «Играючи затыкать за пояс младших сестер» — важный пункт в «Списке дел, которые каждая современная женщина обязана выполнить до тридцати».

Когда в десять вечера с работы вернулся Том, я еще была на взводе из-за Элисон, не говоря уж о том, что мне, как всем беременным, безумно, до тошноты хотелось есть. Первый раз он сообщил, что «уже выходит», еще в шесть, так что к тому времени, когда он в самом деле явился домой, я буквально кипела от отчаяния, голода и злости. Стоило ему переступить порог, как я с криком и ревом принялась швырять в него диванные подушки, потому что он не принес никакой еды и теперь я должна была ждать еще целых полчаса, пока мне дадут поесть.

В самый разгар бучи в глаза бросилось выражение лица Тома. Каких-то тридцать шесть часов назад у него была относительно нормальная жена, правда, с акцентом, от которого половина Нью-Йорка падает в обморок, а другой половине приходит на ум Круэлла Де Виль, ну и еще с пузом (кажется, я уже упоминала), при виде которого даже собаки в ужасе пятятся. Но во всем остальном — женщина как женщина. И вот нате вам — всего за один день она превратилась в бесноватую тасманскую дьяволицу[8]. Запустив пятерню в черные кудри, мой муж растерянно слушал, как жена с пеной у рта призывает проклятия на его голову.

Рыдания замерли у меня в горле, когда Том рухнул на колени возле тахты и начал бормотать что-то про «сохранение жидкости». Я невольно опустила руку на его затылок и провела по пушистым темным волосам. Еще немножко поикав и постонав (для убедительности), вытащила с нижней полки тумбочки телефонную книгу, бросила ему и велела добыть что-нибудь съестное, и по-быстрому. Все-таки уже десять часов.

Сегодня день второй постельного режима. Мы с Томом внесли некоторые изменения в распорядок дня:

• Том приходит домой не позже чем через полчаса после обещанного времени, чтобы я не сидела одна в потемках.

• Я заказываю ужин по своему вкусу из ресторана, а он забирает по дороге домой.

• На обед он делает или покупает мне сэндвич, какой я люблю, и оставляет в специальном термосе рядом с тахтой, плюс фрукты и орешки на перекус. (Так и хотелось добавить: и печенье с шоколадной крошкой. Но если дать себе волю, то через четырнадцать недель в роддом я не пойду, а покачусь.)

• Он постарается понять, каково целый день торчать одной в четырех стенах, а я буду помнить, что он тоже переживает (бла-бла-бла).

• Я НЕ ПОЗВОЛЮ ЭЛИСОН доводить МЕНЯ.

День третий постельного режима. Сегодня утром я проснулась, подумала: так будет еще девяносто дней. И разревелась.

Но успокоилась еще до того, как Том ушел на работу, к большому его облегчению («Не могу же я оставить тебя в таком состоянии!»), рьяно взялась за брови и целый час приводила их в надлежащий вид. Кроме того, я:

• воском удалила буйно разросшуюся растительность на животе (если следующие тринадцать с половиной недель меня будут осматривать каждые пять минут, надо хоть выглядеть прилично);

• подремала (когда проснулась, обнаружила, что обслюнявила всю нашу красную бархатную подушку. Почему, интересно, женщины на сносях такие слюнявые? Чтоб быстрее привыкнуть подтирать сопли будущему отпрыску?);

• наблюдала, как старушка в доме напротив моет полы в квартире (во всяком случае, там, где мне видно);

• поддалась минутной слабости и позвонила маме.

Все меня бросили, никто не навещает. Только телефон надрывается. Из конторы звонили человек двенадцать — одни оправдывались, почему не могут зайти, другие туманно обещали как-нибудь заглянуть (когда дети выздоровеют, когда закончится судебный процесс, когда вернутся с Мальдив). Можно подумать, я обитаю в какой-нибудь глухомани, а не в центре Нью-Йорка. Неужели так трудно спуститься в метро? Ну да, в воскресенье приходили обедать Лара и Марк. Но без этого удовольствия я бы уж как-нибудь обошлась — ни одного из них особенно не жалую. Марк, университетский приятель Тома, стал совершенно несносен с тех пор, как заделался помощником окружного прокурора и начал сажать за решетку торговцев марихуаной. Лара — невыносимо стройная и подтянутая тренерша по гимнастике — двоих детей родила, а нипочем не скажешь. Где она их носила, как рожала, — загадка. Одно очевидно: на ее фигуре это не отразилось. На мое пузо она глядит с плохо скрываемым отвращением. И гости из обоих никудышные. Ладно, в ресторан они завернули и кое-что съестное с собой принесли, но у них что, руки отвалились бы, если б они потом немножко помогли Тому прибраться? В квартире форменный свинарник! А захватить что-нибудь вкусное для меня им и в голову не пришло. Ни кусочка торта, ни печеньица, ничего! Притащили бутылку шардоне, которого я по понятным причинам даже пригубить не могу.

Как ни странно, куда более приятным оказался визит забавной гречанки, нашей соседки снизу. В субботу днем раздался стук в дверь и греческая леди попросила разрешения осмотреть квартиру: она воюет с нашим домовладельцем из-за коммунального обслуживания, и ей надо сравнить обе квартиры. Она внимательно исследовала кухонное оборудование и состояние кондиционеров, а через полчаса вернулась — с миской домашней мусаки и самодельными конфетами из манки, на бумажной тарелочке. Английский у нее дрянной, акцент чудовищный, но сама она ужасно милая. Сказала, еще придет и принесет своей пахлавы, а это, ей-богу, не хуже печенья с шоколадом.

Вот так. Первая неделя постельного режима закончилась, вторая началась. Беременность — двадцать семь недель. Если бы ребенок родился сегодня, он бы не дотянул до положенного срока тринадцать недель. Залезла в Google и нашла сайт, где уверяют, что его шансы выросли почти до 85 процентов. Сразу здорово полегчало.

Только что «спросила» Google про «выживание и прогнозы при маловодии». Большая ошибка, Кью. Просто чудовищная ошибка!

Двадцать минут прошло, а я все реву. Оказывается, это обыкновенные младенцы в двадцать семь недель имеют 85 процентов шансов выкарабкаться, а для тех, которым недостает амниотической жидкости, все гораздо хуже. Для них «прогнозы неблагоприятные»: «катастрофическая задержка» развития легких. Детишки, имевшие вполне здоровый вид у мамаши в животе, при родах могут погибнуть от какой-то пакости под названием легочная гипоплазия.

Начав, я уже не могла остановиться и скоро перелезала с одного форума на другой, читая и перечитывая, как женщинам с моим диагнозом советовали прервать беременность; как во время родов задыхались их дети; с каким ужасающим букетом физических и психических заболеваний появлялись на свет малыши.

Только что в ванной меня вывернуло наизнанку, сейчас валяюсь на тахте и меня колотит. Пишу, чтобы как-то успокоиться. Почему докторша даже не заикнулась о легочной гипоплазии? Боялась, что я не вынесу? А сумею ли я это вынести? Понятия не имею. Как протянуть следующие пять, десять недель, не зная, выживет ли мой ребенок?

От отчаяния позвонила в приемную доктора Вейнберг. Секретарша, добрая душа, перенесла мой завтрашний визит на сегодня, на четыре. Я сказала Тому, что ему придется уйти с работы и отвезти меня. Он не обрадовался («Господи, Кью, у меня дел по уши, черт, даже больше!»), тогда я разревелась и, рыдая, пересказала все, что вычитала в Интернете. Том как-то сразу затих, отчего мне стало еще хуже, ведь он должен был заявить, что я дура, что нельзя верить всему, что читаешь в Интернете. Но он ничего такого не сказал. На том конце провода было тихо-тихо, я только слышала, как он дышит, медленно и тяжело. Он всегда так дышит, когда старается взять себя в руки.

— Силы небесные, — выдохнул он наконец вполголоса.

Есть не могу, но последние два часа пью как сумасшедшая («Соблюдайте водный баланс», — наказала доктор Вейнберг на прошлой неделе. Значит ли это, что вода, которую я выпью, каким-то образом попадет к ребенку? Как это может быть? Как вода из желудка перекочует в матку?).

Том приедет с минуты на минуту, и я уже не психую.

Заходила моя новая знакомая, с пахлавой. Когда в дверь позвонили, я горько рыдала и открывать не собиралась, но гречанка, должно быть, услыхала мои всхлипы, потому что принялась громко и настойчиво спрашивать, что случилось. Я готова была прогнать ее и, по правде говоря, не знаю, что меня остановило. Так или иначе, я встала и впустила гостью. Она окинула меня быстрым взглядом, отвела к тахте и снова уложила.

Заметив, что я не съела приготовленный Томом обед, устроилась возле меня и скормила мне весь сэндвич, кусочек за кусочком. Я послушно открывала рот, точно маленький ребенок, потому что ужасно проголодалась. На десерт она протянула мне пахлаву и стакан молока.

— Трудное время, — наконец заговорила она, глядя на меня серьезными глазами, — но ты держать себя в покое. Зачем думать плохие мысли? Ты их гнать, понимаешь? Хорошая девочка, да? Хорошая девочка! — И к моему удивлению, она с материнской нежностью чмокнула меня в щеку. — Я скоро приходить еще и приносить много что-то вкусное и много что-то полезное! Ты кушать и быть здоровенькая, да? — Она вдруг разразилась гортанным смехом. — Скоро-скоро приходить навестить тебя, я обещать!

Между прочим, она вскользь обронила, что у нее самой детей нет. Отчего, интересно? Из нее вышла бы потрясающая мать.

Я снова дома после визита к врачу, снова угнездилась на желтенькой тахте. В одиночестве — Тому пришлось вернуться на работу.

Если бы только мне по-настоящему полегчало, если бы только доктору Вейнберг удалось успокоить меня на все сто. Эх, где оно, блаженное неведение, в котором я пребывала каких-то две недели назад? Ощущала себя здоровой скотинкой, вроде коровы, бездумно вынашивающей потомство. Все было просто и понятно. А теперь? Анализы, диагнозы, измерения в сантиметрах (или в миллиметрах?), таблицы, диаграммы, статистика, черт, дьявол…

Если честно, ВСЕ ПЛОХО.

Мы приехали в женскую консультацию чуть раньше назначенного. Кругом, сложив руки на животах, мирно посиживали беременные. На прошлой неделе я сама была одной из этих мадонн с безмятежной улыбкой на устах. Теперь же забилась в угол и постаралась спрятать свое «махонькое» брюхо за номером «Нью-Йорк Таймс». Я чувствовала себя ущербной.

Началось все с очередного УЗИ. Черайз поджидала меня в своей полутемной пещерке с зондом наизготовку.

— Я вас помню, — равнодушно заметила она, когда я вошла, и добавила, откупоривая тюбик с мерзким тепловатым гелем: — Надо думать, теперь мы будем часто встречаться.

Меня передернуло.

Но какое облегчение еще раз увидеть на экране малыша! Его сердечко, со всеми четырьмя камерами, крошечными, но четко очерченными, совершенными. А что за чудо видеть, как он двигается — вверх, вниз и вокруг пуповины, точно ярмарочный гимнаст на канате. Мелькнула его мордашка, щеки, маленькие скулки своим строением напомнили мне моего отца. Забавно, подумала я. Отец давно умер, но все эти годы какая-то его частичка жила во мне, чтоб вновь явиться на свет.

На Черайз что-то нашло, и она разговорилась, в конце сеанса даже сообщила, что объем жидкости у меня «стабильный, почти без изменений». То есть у меня ее по-прежнему недостаточно, но хотя бы не стало меньше.

Доктор Вейнберг первым делом расчихвостила меня за чтение всякого бреда в Интернете. Что за идиотизм, в самом деле! Она сурово погрозила мне пальцем. Я с умилением смотрела на сердитую докторшу — мне ведь не хватало именно того, чтоб кто-то прикрикнул и сказал: не верь всему, что читаешь. Именно этого я ждала утром от Тома. Затем она объяснила, что мой случай «не тяжелый» и что легочная гипоплазия развивается, когда уровень жидкости ниже, чем у меня. Хотя полностью такой возможности она не исключает. К сожалению, способов определить, как развиваются легкие плода, не существует. Остается только ждать и надеяться.

Пока доктор говорила, я с несчастным видом изучала линолеум, а Том не спускал невидящего взгляда с закрашенных окон. Доктор Вейнберг поглядела на наши опрокинутые физиономии и решила добавить немного оптимизма.

— Послушайте, ваш ребенок растет, как ему и положено, — сказала она. — Никаких физических дефектов. У младенцев, которым не хватает места, часто появляется косолапость, и это сразу видно. А у нас есть все основания для оптимизма. Не стану лгать: когда он родится, мы можем обнаружить нечто такое, чего не заметили на УЗИ, но мне кажется, он со всем справится. Не торопите события, — добавила она, глядя мне в глаза, — и обрубите Интернет! Счастливым мамашам не до писанины в Интернете, они не станут распространяться на тему «я так боялась, но все кончилось хорошо». Если же появятся вопросы, обращайтесь ко мне, а не к паникерам на momma@yahoo.com! А вы, — она обернулась к Тому с легкой укоризной на угловатом лице, — следите, чтобы жена не нервничала, ладно? Ваша задача поддерживать ее, то есть всячески баловать. Массировать пяточки и добывать вкусности, ясно?

Том лишь страдальчески усмехнулся и что-то такое пробормотал про кучу дел на работе.

Но совету внял, потому что, когда мы оказались дома, он тут же куда-то умчался, а через четверть часа вернулся с огромным пакетом: молочный коктейль, обогащенный витаминами («Тонны протеинов, очень полезно для развития нашего малыша!»), упаковка чипсов и парочка видеодисков. Самому ему пришлось возвратиться на работу — клиент ждал, — но мне хоть есть чем себя занять. И все равно без Тома скучно. Был бы он здесь, мы бы посмотрели кино вместе. Как мне одиноко…

Уже три часа, как Том отбыл на работу, а я держусь — в Интернет не залезаю, страшилок не читаю. Вместо этого я:

1) съела три куска пахлавы;

2) …

Все. Нет, еще смотрела в окно на серенькое, промозглое, слякотное утро и наблюдала, как пожилой джентльмен в доме напротив лупит по телевизору, чтоб тот заработал. Потом листала телефонную книжку, прикидывая, с кем бы хотелось поболтать (ни с кем), и минут двадцать дремала. Ощущение, что я на этом проклятом постельном режиме месяца полтора, не меньше. Неужели прошло всего восемь дней?

Все еще никак не могу придумать, чем заняться, — разве что снова начать паниковать? Надо думать о чем-то другом. Позвоню маме. Скорей всего, этого делать не стоит. Все равно позвоню.

Ну что ж, в конечном счете все оказалось не так скверно. Мама пребывала в хорошем настроении, поскольку школа йоги принесла в этом квартале неплохую прибыль.

Если честно, она вообще здорово повеселела с тех пор, как ушла с «пристойной» работы в банке и открыла эту школу. Нельзя сказать, чтобы я целиком была на ее стороне, когда она впервые поделилась со мной своими планами; откровенно говоря, я боялась, что она превращается в заурядную стареющую одиночку — летящие восточные наряды, ароматические курения, диковатые прически и все такое. Теперь вижу: восточные наряды ей к лицу, ароматические курения она приберегает для особых случаев, а безумные прически не мешают ей прекрасно вести дело. Всего за несколько лет мама превратила школу в прибыльное предприятие. Она, надо отдать ей должное, нашла свою нишу и своих клиентов, а именно шестидесятилетних теток с кучей свободного времени, которым не хочется скрипеть суставами перед гибкими двадцатилетками. Я сама не была у нее ни на одном занятии, но Дженни уверяет, что это полный восторг — штук пятнадцать бодрых бабулек в тренировочных костюмах и тапочках силятся выполнить «кошку» и ржут как сумасшедшие, когда у них ничего не выходит. Мать они обожают. Интересно, как ей удается оставаться такой терпимой и снисходительной к промахам других? Мои проступки вырастают в ее глазах до преступлений вселенского размера.

Я часто думаю — как бы все сложилось, не брось нас отец, когда мне было тринадцать? Может, в конце концов мама и сама выставила бы его за дверь. Он был моим папой, и я его любила, но большего неудачника свет не видывал. Сколько себя помню, он пытался сочинять песни — и с каждой проваливался. Что верно, то верно: на рояле он играл прекрасно и голос у него был чудесный, никогда не забуду, как он в ванной пел нам с сестрами военные песни. Нет-нет, не думайте, сам он в армии не служил и на войне не был — ему нескольких лет не хватило. Оно, должно быть, и к лучшему, потому что он не сумел бы прорваться и через забор из папиросной бумаги, как говаривала мама. Половину жизни он прожил на пособие по безработице, а другую половину перебивался временными заработками — то садовника, то учителя на подменах, то организатора детских праздников (моей коллекции собачек, скрученных из длинных воздушных шариков, завидовали все друзья). И вдруг (мне тогда не было еще и двенадцати) завязал бурный, абсурдный роман с соседкой. Та вечно расхаживала в халате и бигуди, прибираясь в чужих домах, но мечтала преподавать игру на классической гитаре, ни больше ни меньше. Они перебрались в Брайтон, и с тех пор я отца практически не видела. Он умер от сердечного приступа, когда я училась на первом курсе университета.

Я всегда подозревала, что если б он не ушел, у матери оставалось бы гораздо меньше энергии на разносы трем своим дочкам. А так мы полной мерой хлебнули ее норова. Мама твердо решила: мы будем похожи на нее, а не на отца. «Надежность и уверенность в будущем — вот ваш девиз», — повторяла она. Мама хотела, чтобы мы все получили хорошее университетское образование, желательно в Оксфорде (в своей семье она первая получила высшее образование, но в те годы Оксфорд был недосягаем для дочери простого рабочего, и в результате она оказалась в Саутгемптоне). После чего нам надлежало прочно обосноваться в одной из «достойных профессий», чтобы самый дух йоменства выветрился из семьи. Я, дочка-отличница, шла точно по маминому расписанию, как курьерский поезд, пока не нашла работу в Штатах. Это в мамины планы не входило. По ее представлениям, Америка — страна мошенников, шарлатанов и сомнительных типов в гетрах и фетровых шляпах. Сколько раз звала ее в гости, но она неизменно отказывается; полагаю, все ее устои рухнут, когда выяснится, что на самом деле жители Нью-Йорка не тусуются в подпольных притонах и не закатывают врагов в бочки с бетоном.

Теперь она у нас гуру престарелых дам и ярый поборник континентального рабочего дня. А в ее варианте — «жизненных ритмов». Мамина теория «жизненных ритмов» чрезвычайно привлекательна, если вам перевалило за шестьдесят, — в нее, в эту теорию, добывание хлеба насущного никак не вписывается. Зато необходимо спать, сколько хочется, совершать регулярные вояжи на курорты южного побережья Франции и (что произносится особо вкрадчивым тоном) отдавать своей семье всю энергию. На практике сие означает неизменное порицание вашей старшей дочери за то, что та живет в пяти с половиной тысячах километров от вас. А также, разумеется, вы получаете полное право принимать оскорбленный вид, буде названная дочь заговорит о нагрузке на работе, нехватке времени для общения с мужем и сложности сочетать работу и семью. На самом деле теория потрясающая, потому как благодаря ей вам нет нужды сочувствовать своей старшей дочери ни по одному из перечисленных моментов, вы просто заявляете ей, что в идейном смысле ее жизнь глубоко ущербна, и, по чести сказать, как может быть иначе? И когда же, наконец, блудная старшая дочь прозреет и возвратится в страну, где царит выдержка и здравый смысл, в страну, где семейные ценности все еще пребывают (да, пребывают!) на первом месте! В конце концов, взгляни на Элисон…

Элисон стала образцовой маминой дочкой, ее звезда взошла, когда моя стремительно катилась вниз. А как она следует теории «жизненных ритмов»! Спит до самозабвения, не вылезает с курортов и при этом умудряется находить время для детей. Как оказалось, мама вовсе не хотела, чтоб мы работали по специальности, ей всего-то и нужно было, чтоб все мы повыскакивали за богатеев, которые и станут за нас вкалывать. Жаль, я не доперла до этого раньше, не пришлось бы столько мучиться.

Впрочем, сегодня, уж не знаю почему, мамочка оперативно управилась с подковырками и мы мило поболтали о семейных делах. Ей не нравится нынешний друг Дженни, я тоже его не одобряю, так что тема вполне безопасна. Мой непредсказуемый дядя Ричард (мамин старший брат) неделю назад продал с убытком свою хибару на Мальте — еще одна безобидная тема, поскольку мы обе приходим в совершенно непристойный восторг от любых злоключений дяди Ричарда. Кроме того, мама поведала о планах расширить в следующем году йоговый бизнес — хочет нанять второго инструктора. А что? Прекрасная мысль, хотя бы начнет чаще выезжать на свои курорты и, может быть, — повторяю, может быть, — выберется к нам, познакомится с внуком. Смешно, но, несмотря на всю ее сдвинутость на семье, маме и в голову не пришло приехать, пожить со мной недельку-другую, пока я на постельном режиме. Говорит, что не может бросить школу. Вот вам отличный пример того, как работа перебегает дорожку семье! (Но сказала ли я это в трубку? Нет, разумеется, нет. «Вы пока ладите, — шепнул мне на ухо голос послушной дочери. — Не стоит раскачивать лодку. Скажешь в другой раз». Как бы не так. Духу не хватит.)

Съела сэндвич с ветчиной, чипсы и банан, которые час назад оставил Том, и вот уже двадцать минут с надеждой поджидаю Брианну. Но похоже…

Слава богу, Брианна объявилась — как раз когда я была готова совершить харакири от голода и скуки. А Брианна, оказывается, не так проста. Сегодня она притащила из кулинарии целое блюдо лапши с сахарным горошком, а из немецкого гастронома за углом — кекс, пакет марципанных шариков и коробку изумительного печенья (бисквит тонкий, чуть маслянистый и хрустящий, с кусочками белого, темного и молочного шоколада).

И как повелось, в расплату за гастрономическую щедрость — тридцать пять минут рассусоливаний на тему Женатого мужчины. Дело приобретает все более дурной оборот. У Женатого мужчины (ЖМ) и Замужней женщины (ЗЖ) двое детей, и ЗЖ только что объявила ЖМ, что беременна третьим. Брианна считает это хитрым ходом со стороны жены. «Забудь про жену, — подумала я про себя. — Может статься, хитрит как раз ЖМ…» Разумеется, парню пришлось объяснять, каким образом женщина, до которой ему «противно дотрагиваться», забеременела. Брианне он заявил, что все произошло случайно и довольно давно, несколько месяцев назад, когда его тесть свалился с сердечным приступом. Так, так… Доводилось ли нам прежде слышать о сердечном приступе папы ЗЖ? А об ее неутешном горе и, как следствие, острой потребности в сексе? Нет, не доводилось. Но Брианне до лампочки. Проглотила все как есть — с наживкой, удочкой, крючком и грузилом. Парень-то, надо признать, не промах, знает свое дело: отыскал единственную женщину во всем Нью-Йорке, которая еще не слыхала этой песни, и пудрит бедняжке мозги на всю катушку. К несчастью, чем ближе мы сходимся с Брианной, тем больше нескромных подробностей она на меня вываливает. А потому теперь мне известно, что:

• он обожает, когда она напяливает алое бархатное бюстье, черный пояс и чулки в сеточку («Моя жена всегда так стесняется…»);

• его любимая забава: она одевается как шлюха (ну вы понимаете, как шлюха, которая носит красное бархатное бюстье), а он, проезжая мимо, будто бы «снимает» ее;

• она в общем-то не против и дальше ублажать его вышеозначенным способом, однако у нее имеются серьезные опасения («Кью, меня же могут арестовать!»);

• жена постоянно издевается над его дряблым телом и растущим брюшком, а Брианна дает ему почувствовать себя Настоящим мужчиной (ха!).

Мне этого не вынести, ни за что не вынести! В шесть утра я проснулась от звука захлопнувшейся двери — Том ушел на работу, — и тихая паника начала овладевать мной. Страх тошнотой подступил к горлу, я едва не задохнулась. Еще один день — здесь, в полном одиночестве, потом еще один день, и еще, еще, и так дальше, дальше, все три месяца (тринадцать недель, девяносто один день, две тысячи сто восемьдесят четыре часа, сто тридцать одна тысяча сорок минут…).

Я пропущу целое время года. Сейчас февраль, стало быть, вся весна пройдет без меня. Здешняя весна не бог весть что, с английской не сравнить (в Оксфорде теперь нарциссы вылезли, ватаги лиловых и желтых крокусов толпятся вокруг деревьев в Тринити-парке), и все равно жаль упустить время пробуждения и обновления, первый теплый денек, первый проблеск свежей зелени из-под пожухлой травы.

Мне одиноко. Скучно. Страшно. Есть хочется.

Буду учиться вязать. Набрала в поисковой строке Интернета слово «шерсть» и отыскала один манхэттенский магазинчик, у которого есть собственный сайт. Заказала пять клубков чего-то светло-голубого под названием «детский кашемирчик». Подумав, заказала две пары бамбуковых спиц и книжку «Вязание для начинающих». И под конец еще стильную корзинку для вязанья в розовую и темно-серую полоску и такой же футляр для спиц. Все очень, очень в духе 50-х.

Кому я вешаю лапшу на уши? Не стану я учиться вязать. Я и шить-то не умею — еще в школе отказалась заниматься шитьем, решила (шесть лет мне было), что это отживающее искусство мне ни к чему, и на уроках домоводства старательно постигала науку бескровного протыкания булавками кожи на пальцах. Так что иглотерапевт из меня, может, вышел бы недурственный, но связать пару пинеток для нашего малыша мне точно не по силам. Да и на кой черт сдались эти пинетки? Куплю в «Гэп» десяток пар белых хлопковых носочков — и все дела.

Чем бы мне заняться — чем заняться — чем заняться?..

Я намерена расширить свои познания в области черно-белого кино. Составлю список великих творений кинематографа, которые давно хотела посмотреть, и начну методично изучать жанр за жанром: немое кино, боевики, психологические детективы, зарубежные фильмы, документальные. Буду делать заметки, чтоб потом не забыть — про что фильм, кто играл, кто снимал, кто за что взял «Оскара». К тому времени, как мой малыш появится на свет, я стану ходячей киноэнциклопедией, экспертом, одной из тех, кто мчится в скромный кинотеатрик на окраине, чтоб насладиться вновь обретенной кинолентой довоенных русских документалистов. На приемах буду как бы невзначай упоминать «моего любимого» японского режиссера и со знанием дела вести умные разговоры о «кинематографии». И отмечу наконец галочкой пункт «Стать интересным собеседником» в «Списке дел, которые каждая современная женщина обязана выполнить до тридцати».

Только ведь никогда мне больше не бывать на приемах! И для скромных кинотеатров на окраине у меня тоже не останется времени — кто за ребенком-то будет присматривать? А с собой его не возьмешь: высоколобым любителям кино вряд ли придется по вкусу орущий карапуз. Нет смысла изучать великие творения прошлого. В ближайшие десять лет мне придется смотреть исключительно диснеевские мультики с принцессами и танцующими черепахами.

Нет у меня никакой жизни сейчас и больше уже никогда не будет. Посмотрим правде в глаза. Молодость прошла. Мое будущее передо мной как на тарелочке. Я больше не я. Не юрист, не возлюбленная Тома. Я — тело, средство передвижения, инкубатор. Я — «способ, фаза, стельная корова», как сказала Сильвия Платт[13]. Все мое существование подчинено сохранению другой жизни. Моя же собственная жизнь фактически сошла на нет. Произошло это чуть раньше, чем предполагалось. Спасибо постельному режиму.

Вырезаю все, что написала выше. И как только у меня язык повернулся жаловаться, что малыш мне что-то «запрещает»! Ведь я даже не знаю, выживет ли он. Ну что я за мать после этого? Любой другой женщине и в голову не пришло бы стонать из-за того, что приходится жертвовать последними месяцами свободы. А со мной-то что творится, дьявол меня побери?!

Весь день спала, смотрела телевизор.

Спала, смотрела телевизор, еще поспала.

Том работает. Смотрела телевизор. Плакала. Ела печенье.

Том снова на работе. Ревела белугой. Ела печенье.

Утром произошло кое-что важное:

• визит к Черайз показал, что объем жидкости чуть увеличился;

• под дверь подсунули письмо из нашего кондоминиума, и что же выясняется? Моя забавная гречанка — кто бы мог подумать! — возглавляет группу жильцов-активистов, выступающих против сноса дома напротив.

Я как раз собралась заняться обедом — сэндвич с копченой ветчиной и «Чеширским» сыром буквально на полпути ко рту, — когда в дверь постучали и появилась миссис Гианопуло (она же — моя забавная гречанка, она же — председатель общества «Жильцы против сноса») с тарелкой совершенно невообразимой еды. Густой, нежный хумус[16], глянцевитые темно-красные мясные рулетики, аппетитная долма и свежая, еще теплая пита. Все бесподобное, все домашнее! Я растрогалась. Смешно сказать — с тех пор как я перешла на постельный режим, больше всего добра вижу от девицы, которую на работе едва замечала, и от соседки, которую раньше и в глаза не видела.

Я пригласила миссис Г. зайти и перекусить вместе со мной, та помялась и согласилась. Не пойму, сколько ей лет — хорошо за шестьдесят, это точно, — но она весьма привлекательная дама; бывают, знаете, такие симпатичные старики. Отливающие серебром волосы стянуты в узел на затылке, что подчеркивает крепкие скулы, оливкового цвета кожа и золотые искорки в зеленых глазах. Во что одеваться, ей, похоже, без разницы, но, как все южане, она питает слабость к ярким цветам; целыми днями расхаживает в том, что мама называет «слаксами», — широких брюках ярко-розового или оранжевого цвета, в полосатых хлопковых рубашках и веселеньких свитерах ручной вязки. Не тощая, но и не толстая, скорее пухленькая, и очень уютная. И с прелестной улыбкой. Ее присутствие в нашей квартире, в четырех до тошноты знакомых стенах, — все равно что дуновение теплого ветерка. (Она еще и помогла мне прибраться. Точнее, я продолжала валяться на диване и только благодарно ахала, а она носилась по комнате, запихивая в пакеты для мусора конфетные фантики и коробки от готовой жратвы. Удивительно, сколько собирается разной дряни, когда не можешь встать с кровати, чтобы покидать все в ведро.)

После обеда мы разговорились о деятельности общества «Жильцы против сноса». По мнению миссис Г., нескольких порций «Клоракса» и хорошей чистки вполне достаточно, чтобы решить проблему плесени раз и навсегда. Я было начала развивать теорию о том, что «от черной плесени до черной смерти один шаг», но она лишь скептически приподняла бровь. Я поинтересовалась, почему она возглавила инициативную группу, если сама не живет в обреченном доме. Миссис Г. взглянула на меня с укоризной и спросила, что бы сделала я, если бы мои друзья того и гляди могли лишиться крыши над головой. Но мне кажется, дело не только в филантропии, по-моему, она в определенной мере чувствует себя виноватой за решение хозяина снести дом: это ведь она подбила соседей поднять шум по поводу качества услуг, предоставляемых домовладельцем. У миссис Г., как и у большинства обитателей злосчастного дома, фиксированная арендная плата, а домовладельцы не особо любят сорить деньгами, когда речь идет об арендаторах, снимающих жилье в соблазнительном Верхнем Ист-Сайде за крохи от его рыночной стоимости. Неутомимая гречанка написала несколько жалоб на качество услуг и помогла полудюжине приятелей из второго дома сделать то же самое. Она считает, что неожиданный поток жалоб разозлил хозяина и в отместку он выдумал какую-то черную плесень.

Кроме того, она полагает, что наш дом следующий на очереди — снос первого дома, по мнению миссис Г., создаст прецедент, а перспектива лишиться жилья ужасно ее тревожит. Но я ей растолковала, что, если в нашем доме плесени не окажется, строительная компания ничего с миссис Г. поделать не сможет, у нее фиксированная аренда, а потому выселить ее нельзя. С нами — дело другое. Если хозяин захочет перепланировать нашу квартиру, нам придется съехать, как только закончится договор. Но впереди еще целый год, а там — кто знает? Может, к тому времени мы уже обоснуемся в доме с тремя спальнями и сверкающей плитой «Викинг».

В подобных случаях лично я всегда сочувствую домовладельцам. Они всего лишь пытаются заработать на жизнь, как все мы. Но, если верить миссис Г., наш хозяин годами обсчитывал арендаторов, а теперь разослал им письма, в которых с отвратительной надменностью приказывает освободить квартиры в течение недели и предлагает унизительно нищенскую компенсацию. Если здание серьезно пострадало от плесени, объяснила я, жильцам придется выехать, но они, разумеется, имеют некоторые права. Миссис Г. и ее друзья не знают, как им быть. Алексис, внучатый племянник миссис Г., помогал им переводить предыдущие послания домовладельца, но в последнем официальном заявлении и в юридических тонкостях Алексис разобраться не в состоянии.

Ну я возьми и предложи — дернул же черт! — посмотреть этот документ и разъяснить Алексису и миссис Г., что к чему. Я изо всех сил старалась втолковать ей, что в этом деле не собираюсь действовать как их адвокат, но, по-моему, до нее не очень дошло. Я говорю, мол, нужно нанять юриста, который будет официально представлять их интересы, а она таращит глаза: «Я думать, ты есть юрист, нет?» В итоге договорились, что она попросит Алексиса как-нибудь на неделе заскочить с письмом после школы (он учитель истории). Тогда и объясню, что мои советы носят строго неофициальный характер. Я искренне думаю, что не должна ввязываться. Даже если жильцы могли бы мне заплатить, какой из меня, прости господи, адвокат, когда я двадцать четыре часа в сутки лежу на левом боку. И доктора Вейнберг удар хватит, если она узнает.

Неужели миссис Г. использует меня? Может быть. Не исключено, что я горько пожалею о своем предложении, но что мне было делать? Всю последнюю неделю миссис Г. для меня как родная мать — не как моя мать, нет, а как мать, о которой я всегда мечтала. Готовит мне всякие вкусности, с сочувствием выслушивает мое нытье и при этом не достает меня! Именно так, на мой взгляд, ведут себя идеальные матери. Самое малое, чем я могу ее отблагодарить, — объяснить содержание письма.

Сегодня она рассказала мне кое-что о своей жизни. Тридцать пять лет назад у нее был жених, за неделю до свадьбы он подорвался на мине во Вьетнаме. И на этом для нее все закончилось. «Мы почти жениться, — сказала она, блеснув глазами. — И он мне муж. Всегда. И теперь тоже. Другой муж не бывать. Моя сестра в Филадельфии сильно сердиться. Думать, я плохо жить. А я счастливая. Не такая счастливая, как с ним, но все равно счастливая. Алексис помогать, у меня друзья, хожу гулять, хорошая жизнь. И почему люди заставлять меня забыть мой муж? Когда ты полюбить человека — вы вместе навсегда. Так?»

Я медленно кивнула. Что было бы, если бы Том… нет! Даже подумать страшно. Пожалуй, мама в чем-то сродни миссис Г. Когда папа ушел, она почти ни с кем не встречалась, хотя вряд ли из-за того, что они с ним были «вместе навсегда». Думаю, она просто считала, что жизнь и без того коротка, чтобы попусту тратить ее на таких же придурков.

Катастрофа! Вчера вечером женатый возлюбленный Брианны бросил ее!

Он пригласил ее в бар, выпили, и Брианна ожидала обычного постельного продолжения, а он возьми да и объяви о разрыве! Ни с того ни с сего. Брианна даже свой сухой мартини не успела допить. И что она после этого должна была делать? Потихоньку допить, растягивая собственные муки? Или осушить бокал залпом, рискуя заработать онемевшие губы и обожженную слизистую? Она остановилась на старом проверенном варианте (я всегда говорила, Брианна — девушка из пятидесятых) и выплеснула содержимое бокала красавцу в физиономию. Затем (а на что ему теперь его напиток? — рассудила Брианна, девушка по-своему здравомыслящая) она взяла бокал своего возлюбленного, вместе с соломинкой, с оливкой и прочим, и все это опрокинула ему на макушку. После чего гордо удалилась.

Мне она звонила часа три назад, спрашивала разрешения зайти. Должна признаться, я до смерти хотела узнать подробности внезапного разрыва. Почему ЖМ решил оставить такую доверчивую и послушную подружку? Было ли причиной тому надвигающееся появление на свет очередного ребенка? Или дело в том, что Брианне осточертело разгуливать в подвязках и алом бархатном корсете по улицам Манхэттена?

ЖМ, со свойственной ему ловкостью и нахальством, устроил так, что Брианна чувствовала себя виноватой в роковом финале. Подозреваю, что жена начала кое о чем догадываться, поскольку Брианна, дурочка такая, нарушила правило номер один и несколько дней назад позвонила ему на мобильный, соответственно оставив незнакомый номер в последних десяти вызовах. А жена — ЖМ это неоднократно подчеркивал — имеет привычку проверять, кто ему звонил. Брианна, как я понимаю, допустила еще одну серьезную ошибку — стала требовать, чтоб в следующем месяце ЖМ время от времени проводил выходные с ней, более того, начала намекать, мол, не лучше ли ему уйти от жены сейчас, а не через пять месяцев, когда та произведет на свет три с лишним килограмма писку. Другими словами, Брианна стала чуточку более требовательной, капельку менее покорной, и ЖМ в страхе пустился наутек.

Естественно, теперь Брианна терзается и раскаивается («Я слишком на него давила… Беременность жены его потрясла… Ну не может он уйти сейчас, когда ее тошнит по утрам… Что мне, трудно было надеть это бюстье…»). Я гладила ее по плечам, без конца твердила «ну-ну, ну-ну» и наблюдала, как кто-то другой, а не я тянет одну за одной розовые салфетки из коробки, которая давно и прочно поселилась на тиковом столике. Приятно все же не рыдать самой, а выступить для разнообразия в роли утешителя. Я говорила, что она заслуживает лучшего, что она красавица, умница (?) и должна встречаться с мужчинами, которые смогут оценить ее по достоинству. Брианна судорожно всхлипывала, затем взяла себя в руки, туманно улыбнулась и сказала, что я, наверное, права. Поблагодарила меня за то, что я выслушала и поддержала ее в трудную минуту, и заявила, что я очень умная. Я почувствовала себя умудренной жизнью матроной. (Класс! «Всегда имей наготове мудрый совет для друзей, попавших в беду», — еще один пункт из «Списка дел, которые каждая современная женщина обязана выполнить до тридцати».)

Позвонил Том, сказал, что сейчас приедет обедать. Брианна засобиралась домой — принять ванну и хорошенько подзаправиться шоколадно-сливочным мороженым (моя идея). Думаю, я ее успокоила. Я даже уверена, что до нее мало-помалу начинает доходить: туда негодяю и дорога.

Том сказал, что наскочил в метро на Марка. Лара снова беременна! Ну и ну. Нынче все залетели.

Дженни прилетает завтра — жду не дождусь. Всего тридцать три часа осталось.

Закончила телефонный разговор с Брианной. Вчерашней бадьи мороженого и порции моих разумных советов хватило ненадолго. Утром Брианна проснулась вся мокрая от слез (так она сказала), по дороге в контору рыдала, а теперь хочет, чтоб я одобрила ее план: отпроситься с работы, вернуться домой, забраться с горя под одеяло и не вылезать до завтрашнего утра. Нет! — рявкнула я. Ни в коем случае! Никаких одеял! Одно дело — объедаться шоколадом, и совсем другое — валяться в постели. Оставайся на рабочем месте, сурово велела я, но можешь в обед навестить меня, и мы на пару прикончим коробку печенья.

Только что отправила Брианну обратно в контору. Она намеревалась сидеть у меня до ночи («будем поддерживать друг друга»), но я решительно воспротивилась. Нет, она мне, конечно, нравится и жалко ее, но у меня своих проблем хватает. И вообще, надо же ей свыкаться с мыслью, что все кончено. И ладно бы ее женатик имел хоть одну положительную черту, но таковых у него не имеется; обманывает жену и детишек, как юрист — чрезвычайно жесток (Брианна сама признает — моральных принципов у него не больше, чем у крота) и мастерски морочит голову молоденьким дурочкам. Было бы по кому слезы лить…

Еще один часовой телефонный разговор с Брианной. Я выжата как лимон.

Пару минут назад звонили в дверь. Брианна. Я слышала за дверью ее сопенье. Стыдно признаться, но я притворилась, что сплю.

Звонила с мобильного Брианна, спрашивала, все ли у меня в порядке, мол, волнуется из-за того, что я не открыла… Я скороговоркой отрапортовала, что спала, чертыхаясь про себя — какого дьявола надо было снимать трубку! Она спросила, можно ли ей зайти, и таким убитым голосом, что мне духу не хватило отказать. Хорошо хоть она предложила принести двухкилограммовый шмат сливочного мороженого от «Бена и Джерри». И бутылку шоколадного соуса.

Том только что выставил Брианну за дверь. Последние два часа он прожигал ее взглядом и тихо свирепел. А Брианна то принималась превозносить добродетели ЖМ («Он такой внимательный!» Перевожу: на прошлый день рождения он подарил ей бирюзовый браслет от Тиффани), то пускалась в перечисление его физических недостатков («Жена права насчет того, что он быстро сдает, теперь я и сама вижу: живот у него все растет, а шевелюра все отступает»). И так без конца. Мы зевали во весь рот, но это не производило никакого впечатления, равно как и то обстоятельство, что в какой-то момент я просто-напросто заснула. (Ей-богу, нечаянно. Она разглагольствовала, мы молча внимали, со слипающимися — хоть спички вставляй — глазами.) Наконец Том встал и вежливо, но твердо — безупречный, опытный юрист с головы до ног — заявил, что мне нужен отдых, а ему спозаранку на работу. Брианна растерялась, но Том ловко извлек ее из кресла и вывел за дверь, прежде чем она успела спросить — а я знала, что у нее на уме, — нельзя ли ей переночевать у нас, в свободной комнате. Дженни в моей детской — да; все остальные — категорически НЕТ.

Всю ночь не спала. То ли никак не выкину из головы проблемы Брианны, то ли слишком волнуюсь из-за сегодняшнего приезда Дженни. Под утро проснулась в холодном поту и в уверенности, что родила тройняшек с кошачьими головами.

Ноги начинают протестовать против своего ныне бесцельного существования. Сухожилия ноют, кости стонут, суставы наотрез отказываются слушаться, когда я кручу и верчу голеностопом, чтоб кровь прилила к зябнущим пальцам. Плюс судороги, этот кошмар всех беременных, набрасывающиеся на тебя внезапно и непременно ночью. Я поймала себя на том, что подсознательно цепляюсь за реальность: тело знает, что во сне я могу вытянуть пальцы, и тогда — взрыв боли, такой же, или даже сильнее, как при самих родах. (А если рожать еще больнее — немедленно снимите меня с этого поезда!)

Снова звонила Бри. Собирается остаться дома и весь день рыдать. Разве что я уговорю ее встать. Ну вот честное слово — не могу! Пять минут спустя я соврала, что мне нужно в туалет. Прости меня, Бри.

Дженни, должно быть, уже в Хитроу, и посадку, должно быть, объявили. Надеюсь, она не забыла купить запасную бутылку воды в самолет. Ведь я ей столько раз говорила.

Самолет Дженни уже взлетел — я отследила на сайте Virgin Atlantic Web. Похоже, прилетит по расписанию. Часов примерно через семь она войдет в нашу дверь.

Снова звонила Брианна, я повторила тот же прием — опять, дескать, приспичило. Старо, а что делать? Не могу же я «срочно выбегать из дома» или «как раз готовить обед», пока у меня постельный режим, а я сейчас просто не в силах — нет, нет и нет — выслушивать очередную порцию рассказов на тему ЖМ. Я словно в капкане. Когда приедет Дженни, попрошу, чтоб она меня прикрывала от нежелательных звонков.

Мы с Дженни проговорили пять часов подряд: о моей беременности, об Элисон, о маме и ее школе, о курсах Дженни — ну, обо всем. До чего же здорово, что она здесь! Ради такого можно и проклятый постельный режим потерпеть.

Главные плюсы сестричкиного приезда:

• Она превосходно готовит, а я истосковалась по домашней еде. (С первого дня чертова постельного режима мы питаемся исключительно готовой едой. Пусть Манхэттен и славится лучшими в мире ресторанами, но сколько насыщенных жиров может позволить себе девушка?!) Вчера мы ели лазанью со шпинатом, позавчера — тушеную утку, а сегодня на обед Дженни сварила огромную кастрюлю яблочной похлебки с пастернаком. И дала слово перед отъездом сварить еще и оставить в морозилке, вместе с рогаликами из непросеянной муки. Ням-ням!

• Из всей семьи только Дженни по-настоящему нравится Тому.

• У меня появился отличный повод отделываться от бесконечных разговоров с Брианной («Прости, Дженни зовет, пока-пока…»).

Дженни отправилась выпить со школьной подружкой, которая недавно переехала в Бруклин. Есть несколько минут, чтоб записать события сегодняшнего вечера…

В половине седьмого раздался звонок в дверь, и я подумала: только не это! Наверняка Брианна прискакала пораньше, чтоб лишние полчаса зудеть насчет ЖМ. Однако это оказалась миссис Гианопуло со своим внучатым племянником Алексисом. (У меня совсем из головы вылетело, что они должны зайти с последним письмом домовладельца.)

Сначала главное: Алексис ужасно милый парень, такому с радостью отдашь на обучение своего десятилетнего сорванца. Немного похож на Ноа Вайла[17] — если б у Ноа Вайла была бабушка-гречанка. Застенчивый взгляд ясных глаз, смуглая кожа, небрежно откинутые назад золотые волосы; для учителя одет очень стильно — джинсы «Дизель» и рубашка от Пола Смита. Голову даю на отсечение, все его ученицы сохнут по нему. (Я бы и сама в него втрескалась, да только трудновато воспылать страстью к незнакомцу, которого разглядываешь поверх собственного пуза.)

Алексис принес письмо, в котором, как я вскоре сообразила, он разобрался гораздо лучше, чем предполагала миссис Гианопуло. Вообще ему было ужасно неловко просить меня о помощи, он сразу понял, что я не собираюсь выступать в качестве их адвоката, и когда миссис Г. на минутку вышла в туалет, признался, что уже целую вечность уговаривает членов общества скинуться и нанять собственного официального представителя. Но старики не желают раскошелиться (по чести сказать, и кошельки у них больно тощие), они уверены, что Алексис и сам прекрасно расправится с домохозяином.

Алексис присел на подлокотник кожаного кресла и в глубокой досаде запустил пальцы в шевелюру.

— Поймите меня правильно, я готов помогать, даже с радостью, — принялся оправдываться он. — Но старики вбили себе в голову, что раз у меня приличное американское образование, то для меня пара пустяков одолеть целую свору юристов, спасти дом и обеспечить всем спокойную и счастливую старость. Пытаюсь втолковать им, что это не так просто, — у меня же никакой юридической подготовки, я просто опираюсь на здравый смысл, — а они обижаются, считают, что я отвиливаю. Нехорошо, конечно, беспокоить вас, но если бы вы посмотрели это письмо и хотя бы намекнули, в каком направлении действовать, вообще сказали бы, что вы обо всем этом думаете, я был бы страшно признателен.

Бедолага, подумала я. Какая ответственность. (Он сидел скрестив ноги, а в этот момент выпрямил их, и я поймала себя на том, что исподтишка разглядываю объемистый гульфик его черных джинсов. Ребенок укоризненно брыкнулся, и малюсенький прилив гормонов покорно отступил.)

Вздохнув, я пробежала глазами письмо. Из него следовало, что в декабре прошлого года корпорация «Рэндолл» наняла частную экологическую компанию «Среда обитания» для проведения экспертизы на предмет наличия плесени. Краткое содержание отчета компании прилагается. «Среда обитания» обнаружила в здании Stachybotrys atra (черную плесень), равно как Aspergillus ustus и Penicillium fungi. Очевидно, за последние десять лет в здании произошла целая серия серьезных протечек, что и спровоцировало появление плесени; большинство строительных материалов, применявшихся в 1940-х годах, — потолочные перекрытия и тому подобное — имеют в своем составе целлюлозу, и это сделало здание особенно подверженным развитию плесени. Ею заражены практически все квартиры, но сильнее всего пострадали квартиры первого этажа (именно здесь два года назад лопнула труба). Стоимость очистки здания почти наверняка превысит стоимость его сноса и возведения нового, а посему «Среда обитания» «настоятельно рекомендует незамедлительно выселить жильцов с последующим демонтажем здания» (эта строка была приведена в письме жирным шрифтом).

В свете вышеизложенного, заканчивалось письмо, договоры аренды возобновлены не будут, жильцы обязаны освободить жилую площадь в течение трех месяцев по истечении срока договоров. Каждой семье будут выплачены приемлемые подъемные и предоставлено соответствующее альтернативное жилье в других домах, принадлежащих корпорации «Рэндолл». С уважением, Колман и Элгин Рэндоллы.

Вместе с отчетом «Среды обитания» к письму прилагалась слепая ксерокопия записки из Отдела по ремонту жилищного фонда и восстановлению микрорайонов штата Нью-Йорк, подтверждавшей получение от корпорации «Рэндолл» заявления на снос здания.

Прочитав все это, я уныло покачала головой. Кто решится обвинять в чем-то владельца собственности, который так ответственно подходит к вопросам окружающей среды? Тем более учитывая, что требования жильцов, проживающих в пораженных плесенью домах и желающих получить компенсацию за вред, нанесенный их здоровью, растут день ото дня. Наши жильцы прижаты к стенке, подумала я. Если дом должен быть снесен, он будет снесен. Ни я, ни кто другой здесь ничем не поможет, хотя я и могла бы порекомендовать адвоката, который добьется, чтоб жильцы получили пристойную компенсацию.

Но тут я задумалась. Какая-то ускользающая мыслишка копошилась в мозгу, усиленно пробиваясь на поверхность. Чего-то здесь не хватает. С этой областью законодательства я дела не имела, но… позвольте, где у нас приказ, санкционирующий снос? Я мрачно вперилась в глубины коричневого конверта, а потом еще раз перечитала письмо, пытаясь отыскать какую-нибудь ссылку, мимолетное упоминание. Ничего. В раздумье я грызла ручку, Алексис не сводил с меня вспыхнувшего надеждой взгляда. «Среда обитания» — частная экспертная компания, а частные компании не имеют права требовать сноса. Чтобы снести дом, населенный квартиросъемщиками с фиксированной арендной платой, Рэндоллы обязаны каждому жильцу вручить копию уведомления из Отдела по ремонту жилищного фонда.

Все было так просто, так откровенно, что я помедлила, прежде чем поинтересоваться у Алексиса, не видал ли он когда раньше бумаги с официальным подтверждением. Нет, не видал. Вернулась из туалета миссис Г., и Алексис по-гречески спросил у нее, слыхала ли она что-нибудь о такой бумаге. Та дернула плечом, поджала губы и ответила, что нет, никогда. Сносу это, скорее всего, не помешает, сказала я, но выкинуть ваших друзей без уведомления о разрешении Отдела по ремонту не выйдет. Быть может, оно уже есть, это разрешение, быть может, Рэндоллы просто забыли вложить его в письмо, тем не менее без него дело можно отсрочить, и надолго.

— Случайно не помните, какая юридическая контора представляет Рэндоллов? — спросила я.

Алексис покачал головой и взглянул на миссис Г. Та наморщила нос.

— Вроде быть письмо от «Смит и… кто-то». Но этот Смит как-то быть смешно написать, — неуверенно сказала она.

Я кивнула:

— «Смиит и Вестлон», я их знаю. Они постоянно занимаются выселениями. Отлично, пошлите и им копию своего письма, Алексис, только на пользу будет.

Лицо Алексиса приобрело напряженно-тревожное выражение.

— Вы, значит, хотите, чтобы я написал и Рэндоллам, и их адвокатам и спросил про уведомление о разрешении из Отдела по жилищному… по ремонту, как бишь его? Повторите, как оно называется… минуточку, я достану ручку… Вот если бы вы мне еще подсказали, какими словами объясняться с этими ребятами…

Минуту-другую я наблюдала, как он шарит в кармане куртки, перекинутой через спинку кресла. Миссис Г. следила, как я за ним наблюдаю. С очень красноречивым выражением лица. Я вздохнула.

— Ладно, Алексис, не берите в голову, — тихо сказала я. — Запишу я вам это название. И набросаю черновик письма с заявлением о том, что жильцы не выедут до тех пор, пока не получат копий официального уведомления. Вы его потом отредактируете, как вам надо, отдадите миссис Г., а она подпишет. Адрес «Смиит и Вестлон» я вам тоже дам. Идет?

— Вот здорово!

Алексис пришел в восторг и даже покраснел, так ему полегчало. Он взял мою руку и благодарно пожал; миссис Г. одобрительно кивнула. Они уже собрались уходить, когда в дверь позвонили. На сей раз это точно была она — Брианна. В дверях она налетела на Алексиса, обвела его быстрым и внимательным взглядом, вспыхнула, опустила глаза, откинула назад прядь темных волос, открыв персиковую кожу нежной шеи. Целых полчаса после ее ухода феромоны еще так и вились в воздухе.

Только что вернулись от врача. На этой неделе меня возила Дженни, чтобы не дергать Тома с работы. Он помогает оформлять гигантскую — триста миллионов долларов! — сделку на приобретение собственности где-то в Мидтауне (у «Кримпсона» чуть не самый крупный в городе отдел недвижимости). Погода мерзостная; тучи буквально ползут по тротуарам, окутывая все сырым грязно-серым туманом.

Сначала Черайз, пепельная толстуха-лаборантка, проделала свои обычные штучки. Несколько мгновений я смотрела на ребенка на мониторе, потом принялась разглядывать затемненный кабинет. Над кушеткой Черайз развесила то, что, по ее мнению, должно было развлекать пациентов обоего пола независимо от возраста, — мобиль из трех мультяшных цыплят, четыре черно-белые открытки с мотоциклами «Харли-Дэвидсон» и страничку полезных советов из журнала «Мари Клэр» («Избегайте топиков без бретелек, если у вас покатые плечи; в топике на бретельках маленький бюст выглядит больше; блузки с удлиненной талией помогут скрыть большой живот». Но ничегошеньки насчет того, как скрыть двойной подбородок и толстые щиколотки).

После десяти минут тычков и толчков Черайз сухо сообщила — этого следовало ожидать, — что объем жидкости понизился.

Когда я вошла в кабинет, доктор Вейнберг изучала книгу под названием «Осложненные беременности и их последствия». Она встретила меня лучезарной улыбкой — чересчур лучезарной — и тишком засунула «Осложненные беременности» под свежий номер «Еврейской недели».

— В пятницу пройдем так называемый «тест без стресса», — радостно объявила она. — С помощью этого теста мы проверяем силу и регулярность сердцебиения ребенка. Ничего особенного, обычная профилактика. Я уверена, все в порядке. Скажите-ка, — добавила она нарочито небрежно, — как наш маленький вел себя на этой неделе? Он был активен? Толкался так же сильно?

Разумеется, я прекрасно поняла, о чем она. Он здоров, он выживет? По правде говоря, я и сама не знаю, активен «наш маленький» или нет. В иные дни я получаю такие тумаки, что едва перевожу дух, а в другие не чувствую почти ничего, так, чуть схватит поясницу, кольнет под ребрами. И что это значит?

Зато с жидкостью все предельно ясно, ее стало меньше, и я обмираю от страха, потому что — если начистоту — со дня приезда Дженни я чаще встаю и больше двигаюсь. Да, я прошу ее наливать мне воды в кувшин и приносить завтрак и обед, но в день приезда сестренки не устояла перед искушением прогуляться с ней по нашему кварталу. Дженни, разумеется, пыталась возражать, но я выложила главный козырь: «старшая сестра лучше знает, что можно, а чего нельзя». Денек тогда выдался удивительно теплый, под лучами, льющимися с чистого синего неба, таяли остатки мокрого снега. А теперь меня грызет совесть и терзает опасение, что наша коротенькая ознакомительная экскурсия по местным барам, ресторанам и фруктовым лавкам поставила под угрозу жизнь ребенка. (Тому я о прогулке не говорила, и это лежит у меня на душе тяжким грузом, вечером буду давать отчет о результатах сегодняшнего обследования и признаюсь. Хотя Том, когда разозлится, может нагнать страху на кого угодно. Начинает изъясняться в такой отвратительной манере, точно выступает в суде. Я этим ухваткам так и не научилась. «Представляю вашему вниманию вещественное доказательство за номером один — закончившийся рулон туалетной бумаги. Соблаговолите объяснить, по какой причине этот закончившийся рулон туалетной бумаги не был заменен вещественным доказательством за номером два — целым рулоном туалетной бумаги, каковой находится в шкафу в ванной комнате, как показано на карте за номером три? Мы ждем вашего ответа».)

Дженни, по-видимому, до сих пор была уверена, что весь этот постельный режим — чушь собачья, однако после сегодняшнего похода к доктору Вейнберг она уже так не считает. Еще недели две назад, болтая со мной по телефону, она со смехом заявила: «Хочешь знать мое мнение, Кью? Лет сто назад ты понятия не имела бы, что за штука эта олиго… как там ее… и преспокойненько родила бы здорового ребеночка в положенный срок». Но сегодня в кабинете УЗИ, когда мы смотрели на ребенка, скорчившегося, точно в пыточной камере лондонского Тауэра, где ни встать ни лечь, она стала искать мою руку. С совершенно потрясенным видом.

— Головка ребенка в двадцатой процентили. Я на мониторе прочитала, — робко шепнула она в какой-то момент. — Это хорошо?

Завтра Дженни улетает, и я уже начинаю психовать при мысли, что снова изо дня в день буду сидеть (лежать) дома одна-одинешенька. Хорошо хоть мне больше не придется успокаивать Дженни. Предполагалось, что она станет ободрять меня, а не наоборот. Когда мы вернулись от врача домой, Дженни все говорила правильные слова, и мне было полегчало, но тут она взялась приделывать к своим утверждениям вопросительные знаки и окончательно все испортила.

— По-моему, твоя докторша настроена очень оптимистично… да? — сказала она, озабоченно поглядывая на мой живот. — Ребеночек, конечно, маловат, но это еще ничего не значит… Или значит? — И нерешительно добавила: — Все будет хорошо, правда, Кью? Правда?

Вот что значит быть старшей сестрой. Ты всегда должна оставаться взрослой, в любых ситуациях. Я уверенно улыбнулась. Ну конечно, все будет хорошо, твердо заявила я. Конечно!

Еще один плюс отъезда Дженни: наконец-то я выставлю Тома в другую комнату и получу нашу кровать в безраздельное владение. Глаза у меня красные, скулы свело от одного непрекращающегося зевка. Ноги болят, бедра болят, колени болят. Болит спина, болит голова. Хочу уснуть и не просыпаться тысячу лет.

Вчера в четыре часа Дженни отбыла в аэропорт им. Кеннеди. Вечером я спровадила Тома в другую спальню, превратила нашу двуспальную кровать в зону отдыха беременной женщины (подушки под всеми руками-ногами) и приготовилась на свободе насладиться ночным сном, долгим и без помех.

Как бы не так. Да, без Тома я наконец открыла нараспашку все окна и упивалась минусовой температурой нью-йоркской февральской ночи (моему несчастному телу явно чудится, что оно пребывает в пекле какой-нибудь Гватемалы), но поспать не вышло. Боль в левом боку достала. Такси, пьяные и дворники сговорились не дать мне забыться ни на миг. А внутри у меня образовалась настоящая Сахара, каждые двадцать минут нужно было вливать в себя чуть не бочку воды. В целях мелиорации. Стоило дремоте подкрасться поближе, как мне срочно требовалось в туалет или под самыми окнами с диким ревом проносилась «скорая». Я вздрагивала, и жаркая, с налитыми свинцом веками бессонница снова наваливалась на меня.

Словом, почти всю прошлую ночь я провела, пялясь на светло-лиловые стены спальни, вернее, наблюдая, как с наступлением рассвета серый цвет уступает место розовому. Точно так же я следила за этой неспешной сменой цветов каждую ночь на протяжении последних нескончаемых недель.

Хорошо хоть Том сегодня утром выглядел сносно, а то в последнее время он страшно исхудал, кожа да кости, черные круги обвели сине-зеленые глаза.

— Должен признать, Кью, так определенно удобнее, — жизнерадостно сообщил он, вытаскивая из шкафа темно-синее пальто и шарф. — Мне даже удалось поспать — никто под боком не брыкался. Пожалуй, нам так и стоит спать, по отдельности, до самого конца беременности, — не менее бодро добавил он, чмокнув меня во влажный лоб. — По крайней мере, подойдем к рождению ребенка хорошо отдохнувшими.

Муж сверкнул улыбкой, подхватил тяжеленный коричневый кожаный портфель и скрылся в коридоре, оставив после себя густой запах подгоревшего тоста и мармелада.

Он ушел, а я еще долго не сводила глаз с захлопнувшейся двери. Я выгляжу как героиня ужастика, но Том, похоже, этого не замечает. Не потому ли, что вообще меня не замечает? Мне-то он тоста с мармеладом не сделал («Прости, милая, не знал, что ты проснулась, думал, поспишь подольше». Ага, как же…). Вдобавок запамятовал — впервые с начала постельного режима — сделать мне сэндвич на обед и оставить перекусон (печенье, тортик, пирожное с орешками). И наконец, он ни словом не обмолвился — не знаю даже, помнит ли, — о том, что днем должен отвезти меня в клинику на «тест без стресса». Всего одна ночь врозь — и он уже сорвался с поводка. Стал одним из них, «нормальным» человеком, который каждое утро встает и отправляется на работу, обычным мужиком, что живет обычной жизнью. А я валяюсь здесь час за часом, для меня что утро, что полдень, что будни, что выходные — все едино. Никогда еще мне не было так тоскливо.

Тома нет, Дженни нет. Я осталась наедине с воспоминаниями о глупом, безобразном препирательстве с сестричкой вчера днем, как раз перед ее отъездом в аэропорт. Это был наш давнишний спор, который мы ведем вот уже двадцать лет, только обряженный во взрослые одежды. Она звала меня осенью пожить недельку с ней и Дейвом в Корнуолле, а я категорически отказалась: ноги моей не будет в одном с ним доме. Ужасно расстроенная, Дженни возмутилась: мол, Грега я тоже терпеть не могу, однако к Элисон в гости езжу. Ну я и ляпнула, что Грег хотя бы моется и не ковыряет в носу перед телевизором… Не стану повторять всего, что я еще наговорила. Хотела-то я одного — побольнее уколоть ее. Я видела ее разобиженные глаза, видела, как задрожали уголки ее рта…

И вдруг Дженни снова стало семь, мне двенадцать. Мы играем во дворе нашего дома в Кенте… Дженни плетется за мной по дорожкам засаженного розами сада… Дженни пытается привлечь мое внимание… Дженни просит меня поиграть с ней, а я хватаю за руку Элисон и тащу на край поля, читать в зарослях ежевики девчачьи журналы. Убитое горем лицо младшей сестренки дарит мне восхитительное ощущение власти: я могу заставить кого-то страдать так же, как страдаю сама, когда мама смотрит на меня безучастным взглядом! «Ты еще маленькая, тебе нельзя играть с нами, с большими». («Прости, Кью, у меня много дел, кто-то же должен зарабатывать нам на жизнь. Иди поиграй сама, разве ты еще не научилась? Боже мой, до чего ж ты еще маленькая, тебе еще расти и расти…»)

Зато теперь Дженни уехала, и передо мной блестящая перспектива следующие десять недель «играть» самой, днем и ночью. Поделом мне.

Надо бы позвонить Тому, напомнить про тест. Нет, пожалуй, не стану. Возьму такси и съезжу в клинику одна. Пусть знает. Пускай его совесть помучает, когда вечером я опишу, как в муках добиралась до врачей, бедная, одинокая беременная женщина, полуослепшая от дневного света, еле передвигающая ноги от постоянного лежания на тахте.

Ладно. Последнее стираю. Самоуничижительный бред. Я выделила абзац и уже собралась кликнуть по «ножницам», но маниакальная страсть фиксировать все свои мысли помешала довершить дело. К тому же только что звонил Том: приедет за мной через десять минут. Он загодя вспомнил о клинике и даже обещал захватить мне на обед вяленый окорок с артишоком. И печенье с шоколадом.

Печатаю эти строки, лежа на больничной койке.

Том умчался добывать мне что-нибудь съестное. На пластиковом столике рядом со мной — больничный ужин, который здесь приносят в половине шестого, но я к нему не прикоснусь и под дулом пистолета. Клеклый мясной «хлеб» с горкой волокнистой зеленой фасоли, суп из неподдающихся определению овощей, почерневший банан и печенье — одна штука! — в целлофановой обертке (хоть что-то стоящее). С минуту мы с Томом взирали на стремительно покрывающийся застывшим жиром склизкий ошметок мяса, затем переглянулись и решили не поддаваться унынию. Что-что, а уж еду мы контролировать в состоянии. Большая пицца с помидорами и базиликом, а также свежий «цезарь» будут здесь уже через пятнадцать минут.

Итак, сегодня со мной проделали «тест без стресса». Взглянуть бы на умника, придумавшего это название. В жизни ничего более «стрессового» не переносила!

Началось все терпимо. Я вскарабкалась на кушетку в кабинете УЗИ и, как водится, задрала рубашку, выставив живот на всеобщее обозрение. Черайз, как водится, выжала на меня изрядную порцию липкой синей дряни, взялась за зонд и проверила положение ребенка и объем жидкости. С прошлого раза — без изменений. Отлично, подумала я. Значит, скоро отпустят. Через полчасика я отсюда уберусь.

Затем резиновыми ремнями она прикрепила мне к животу два плоских круга: один (розовый) контролировал сердцебиение ребенка, другой (голубой) проверял наличие у меня схваток. Мне Черайз подала пластиковый стакан апельсинового сока и приказала выпить, чтоб повысить содержание сахара у ребенка, после чего велела лежать и ждать. Я снова принялась изучать болтающуюся перед глазами страничку полезных советов: «Сочетайте сшитые на заказ брюки с английскими вышитыми блузками, это выглядит одновременно строго и женственно». «Если у вас объемистый бюст, не носите расшитые бисером водолазки».

Стук крошечного сердца заполнил кабинет. Череда торопливых ударов на фоне свистящих помех — тук-тук, тук-тук, тук-тук. Зеленые цифры заплясали на мониторе: 139, 142, 143, 145. Обычно безучастное лицо Черайз осветилось неожиданной улыбкой.

— Хорошие показания, — снизошла она до объяснений, — сердцебиение у ребенка здоровое. Теперь отметим его реакцию на сахар. Доктор Вейнберг ждет изменения в его сердечном ритме, это признак здорового ребенка. Вернусь через десять минут, посмотрю.

И она вышла в коридор.

Тяжелая дверь захлопнулась.

В теплом полумраке мы с Томом, взявшись за руки и не спуская глаз с экрана, следили за плавными взлетами и падениями пульса: 135, 132, 138, 142. Том отстукивал ритм ногой («А здорово, Кью. И чего ты боялась?»).

Прошло несколько минут. Малыш заворочался, замолотил руками и ногами так, что живот у меня заходил ходуном, а секунду спустя пульс взвился: 150, 155, 160, 165.

— Отлично. Похоже, есть. Зови Черайз, — с огромным облегчением сказала я мужу.

Тот кивнул и отправился выполнять указание.

Но только он вышел за дверь, как началось что-то непонятное. Ш-ш-ш, ш-шш-шшш, тук-тук, тук… тук, тук… тук. Паузы между ударами увеличиваются, заполняются медленным шипением, точно ползет густая патока. На экране пугающие цифры: 120, 118, 104, 97, 92…

Я в панике, каждая цифра падает камнем; я зову Тома, исступленно массирую живот и крошечное тельце, свернувшееся во мне под туго натянутой кожей. Не знаю, чего я думала добиться массажем, но мне нужно было дотронуться до моего маленького, сказать ему: я здесь, я с тобой, держись! Пожалуйста, держись!

Том еще в коридоре услышал звук замедляющегося пульса и бледный как смерть ворвался в кабинет, лаборантка за ним. Бросила взгляд на монитор, рявкнула:

— Повернуться на левый бок, БЫСТРО! Нужно сдвинуть ребенка с пуповины.

Я понятия не имела, о чем она, но торопливо повернулась, и, как только я это сделала, прибор умолк. Никогда не слыхала такой оглушающей, такой зловещей тишины. А потом в ушах зазвенел мой собственный вопль: «Что это? Он умер?!»

Диски в руках Черайз ползали по моему животу, а я трепыхалась только что пойманной рыбешкой, силясь запустить его сердце (как мне представлялось), пока наконец Черайз строго не приказала:

— Лежите смирно! Он не умер, просто диск соскочил с его сердца, и мы потеряли сигнал. Не вертитесь, я сейчас поймаю.

И вдруг мы снова его услышали — громкий, сильный и чистый стук. 130, 135, 137, 135. Зеленые цифры ободряюще подмигивали нам с экрана.

Том рухнул на стул, уронил голову на руки; меня трясло крупной дрожью. Черайз шумно выдохнула.

— Полежите пока на боку, — распорядилась она. — Думаю, все в порядке, но лучше позвать доктора Вейнберг, на всякий случай. Сейчас вернусь.

Мы потерянно ждали, к счастью, недолго: через минуту-другую в кабинет прошагала Вейнберг, бегло улыбнулась и углубилась в изучение длинной ленты, выползающей из аппарата. Мне было видно: линия на графике скакала как безумная — пики, впадины; последний глубокий провал уходил в пустоту. Я вперилась в лицо докторши. Пусть она скажет, что все нормально, что такое случается сплошь и рядом…

Только она сказала совсем другое. Присела на кушетку, взяла меня за руку; я вцепилась в нее как утопающий.

— Вот что, золотце. Ребеночек-то, похоже, пережимает пуповину, когда шевелится. Околоплодная жидкость это как подушка между ребенком и пуповиной, а у вас ее маловато, вы таки понимаете? Замедление сердечного ритма говорит о том, что ему не хватает кислорода. Придется отправить вас в больницу.

Вот так. Я лежу на узкой койке, с иглой капельницы в руке, и печатаю на своем карманном органайзере (который, слава тебе господи, раскопала в недрах сумки, среди россыпи мятных леденцов и ручек без колпачков). Завтра Том обещал притащить мой ноутбук. А в углу помаргивает знакомый монитор. 130, 132, 145, 140.

Спала всего минут двадцать.

Только-только начала задремывать, как медсестра по имени Андреа явилась проверять мои показатели. Давление, пульс, температура и «у вас что-нибудь болит? Оцените свою боль по десятибалльной шкале»… Богом клянусь, как только отсюда выберусь, никто от меня не услышит ни слова жалобы на постельный режим. Никакого нытья про недосып! Ни одного худого слова о том, что мне снова надо лежать на левом боку! Я и не подозревала, до чего мне раньше было хорошо. Больницы — выше сил человеческих.

Монитор вселяет в меня страх. В темноте не могу отвести от него глаз. Каждый раз, когда зеленая цифра сменяется на меньшую, я холодею от ужаса.

Только что пульс ребенка резко упал. Я услышала, как он замедлился (тук-тук, тук… тук…), и в панике нажала кнопку вызова. Появилась Андреа и терпеливо, как капризному ребенку, объяснила, что она следит за моим монитором со своего поста.

— Показания не очень, но не катастрофические, — заметила она с легким ирландским акцентом. Клятвенно пообещала, если пульс опасно снизится, тут же прибежать и уложить меня так, чтобы ребенок соскользнул с пуповины. Но по-моему, она переоценивает свои возможности. А вдруг в нужный для меня момент ее вызовет мама тройняшек из палаты 027? Невзирая на уговоры Андреа, я на полную катушку врубила звук монитора, чтоб следить за пульсом ребенка, не поворачиваясь лицом к экрану. Я его мама, я должна его уберечь.

Лежу в темноте и слушаю стук его сердечка. Тук-тук, тук-тук, тук-тук.

И он в темноте слушает мое сердце. Тук-тук, тук-тук, тук-тук.

Меньше чем сутки назад я была дома. Тридцать шесть часов назад со мной была Дженни. Невероятно. Кажется, я уже целую вечность в этой больнице. Жизнь съежилась до размеров комнатушки с попискивающим монитором и с узенькой железной кроватью, на которой покоится мой огромный бледный живот.

Около восьми принесли завтрак. Должно быть, у меня едет крыша: я с телячьим восторгом накинулась на резиновый омлет и пакетик суперпастеризованного молока. С содержимым подноса разделалась в пять минут. Единственное мое оправдание: я очень голодная беременная женщина.

В тот момент, когда я, со вздохом сожаления отставив пустую тарелку, облизывала вилку, в палату вошел молоденький стажер с круглой бритой головой. Просмотрел распечатку данных монитора, пожал плечами:

— Совсем неплохо. Всего один период замедления ритма, после чего сердце ребенка снова набрало обороты, и довольно скоро. Это обнадеживает. — И вскользь обронил, уже направляясь в палату 27 к матери тройняшек: — Через несколько дней выпишем.

Разинув рот, я смотрела ему вслед. Всю ночь напролет я воображала всякие ужасы про своего малыша — смерть, психическую неполноценность, полную инвалидность, — а, оказывается, все «совсем неплохо». Какое счастье! Скорей позвонить Тому, поделиться хорошей новостью. Он обещал вырваться днем на часок, побыть со мной, и был страшно горд собственной смекалкой. «Это очень, очень непросто, Кью, но я объяснил Филу, старшему партнеру, с которым мы работаем над той сделкой, что для тебя это очень важно». И самое малое, что ты можешь сделать, подумала я. Партнер-шмартнер! Мне надо, чтобы кто-то держал меня за руку.

Десять минут назад в палату влетел некто, назвавшийся «дежурным врачом». Прежде чем я успела сообразить, что происходит, мои колени уже смотрели в потолок и незнакомец копался во мне с помощью чего-то, походившего на острую серебряную вилку. Спустя пять весьма неприятных, чтобы не сказать мучительных, минут странный человек стянул резиновые, смутно-сексуальные перчатки и без обиняков объявил, что состояние ребенка «не вызывает у него уверенности». В отличие от бодрого стажера, лично он «разделяет мнение доктора Вейнберг, что в период активности ребенок пережимает пуповину». И лично он «настаивает на продолжении пристального контроля». Перед уходом доктор извлек из кармана белейшего, внушающего священный трепет халата буклет с красноречивым названием «Лечение стероидами».

— Если мы придем к выводу, что внутриутробное развитие ребенка протекает неудовлетворительно, будем вызывать роды. Даже несмотря на то, что легкие вашего ребенка еще недоразвиты, — бесстрастно сказал он. — Стероидные препараты ускорят формирование легких и увеличат его шансы на выживание, но в первые недели потребуется поместить его в отделение реанимации. (И все это — с эмоциями специалиста, указывающего на необходимость пройти серьезный курс лечения по поводу вросшего ногтя.)

Он ушел, оставив меня в состоянии крайнего замешательства. Да что же это? Отчего такая разница во взглядах? Каждый судит, как дела у моего малыша, по-своему. Я же все больше убеждаюсь в одном: никто ни черта не знает, что там у меня внутри происходит. Откуда вообще взялась эта беда? («Существует целый ряд возможных причин, — с умным видом заявил дежурный врач. — Но по правде говоря, мы не имеем ни малейшего представления».) Будет мой сын здоров? («Это нам также неизвестно», — признался он.) Если я решусь на второго ребенка — повторится то же самое? («Спросите что-нибудь полегче», — пробормотал он, сконфуженно пятясь к двери.)

Одно этот спец сказал с уверенностью: если моему сынуле придется родиться на этой неделе, он будет весить килограмма полтора. Меньше, чем мой ноутбук.

Надо успокоиться.

Тома еще нет. Черт знает что такое! В отчаянии я позвонила маме. И знала ведь, что ничего хорошего из этого не выйдет…

— Дженни рассказала мне о вашей прогулке, — грозно начала мама. — Нет слов, Кью, просто нет слов! Когда ты наконец перестанешь думать только о себе! Когда поймешь, что ради детей родители идут на любые жертвы!..

Хорошенького понемножку, подумала я, морщась от непрерывного жужжания в трубке.

— А на какие жертвы ты шла ради меня? — злобно парировала я. — Ты обо мне думала? Когда именно? Когда мне исполнилось шесть лет и ты отменила мой день рождения? У тебя, видите ли, банковская ревизия на носу, дел по горло! Или когда мне было десять и ты перестала водить меня в балетную школу — тебе, видите ли, надоело мотаться туда через весь город? Или, может, в мои пятнадцать, когда ты забыла о моем выступлении в финале национального конкурса чтецов и свалила все на секретаршу — дескать, та не напомнила?

— Да я абсолютно всем жертвовала ради тебя! — в изумленной ярости взвилась она. И у меня был всего один ежедневник, и за распорядок дня отвечала секретарша! Разумеется, это ее вина, что я пропустила конкурс. Не думаешь же ты, что я нарочно? Надо же, вспомнить об этом через столько лет! А что до твоей балетной школы… Что же я могла поделать: трое детей, и всем что-то нужно. Не балет, так тромбон, не тромбон, так чертов бубен, будь он неладен! Не разорваться же мне? А ваш папаша, это ничтожество, так и не научился водить машину…

— Так я тебе и поверила! — заорала я в трубку. — Небось находила время торчать на работе по шестнадцать часов в день, а выкроить пятнадцать минут на мой балет — слабо было? Папа, может, и не умел водить, но он по крайней мере был дома и купал нас по вечерам! Когда ты отменила мой день рождения, он сам, в одиночку, устроил мне настоящий праздник — нарядился клоуном и кормил меня зеленым желе, кексами и мороженым. Я этого никогда не забуду, это одно из моих лучших детских воспоминаний. Ты в них не участвуешь, ты даже ничего не знаешь. Ну так послушай…

Я прикусила язык. Как-то все вышло из-под контроля. С чего вдруг меня понесло? Мама тоже опешила, и в трубке повисла пауза.

— Дочка Джун Витфилд говорит, в твоей больнице отличный роддом и самое современное оборудование для выхаживания новорожденных, — неожиданно сказала мама. — По всему миру славится, — добавила она чуть дрогнувшим голосом. — Право слово, какое утешение, Кью, знать, что ты под присмотром хороших врачей.

Передать не могу, в какое изумление привели меня эти слова. Я почти не сомневалась, что сейчас меня проклянут и лишат наследства, и уж никак не ожидала услышать от мамы доброе слово о каком-либо нью-йоркском учреждении. До сих пор все они были а) продажными или б) некомпетентными. Я ошарашенно молчала.

Пятью минутами позже мы мирно болтали о моем ребенке, о том, как меня лечат, и о гистеректомии дочки Джун Витфилд. По каким-то загадочным причинам мама на этот раз дала задний ход. Не потому ли, что на этот — но только на этот — раз она решила пощадить меня, в моем теперешнем положении? Не потому ли, что в кои веки она подумала обо мне?

Том только что ушел. Ему так и не удалось отпроситься днем (в последний момент, как он объяснил, поручили переписать условия той сногсшибательной сделки), но в половине одиннадцатого он примчался в больницу с моим ноутбуком и тремя большущими коричневыми пакетами, битком набитыми всякой вредной едой — пицца, картофель фри, кола, печенье, торт.

— Прости, Кью, — выпалил он, влетев в палату и еле переводя дух. — Раньше никак не мог, но вот это должно тебя утешить! Я прочесал гастроном за углом и набрал полную тележку разного дерьма. Ни единого витаминчика!

Тогда я оценила его усердие, но сейчас, после черт знает какого количества жира и углеводов (три с половиной тысячи калорий, не меньше!), мне нехорошо. И писать хочется. Но как представлю, что надо отстегнуться от монитора и вместе с капельницей тащиться по холодному полу в туалет… И вдруг именно в этот момент что-нибудь случится, пульс ребенка упадет, а я не узнаю?!

Мне приснился кошмар, будто лежу я в больнице и есть серьезная угроза, что рожать мне придется на два с половиной месяца раньше срока. В ужасе просыпаюсь и спросонок принимаюсь себя уговаривать: мол, все в порядке, Кью, это всего лишь кошмар, ты у себя дома, в целости и сохранности! Но тут… из коридора доносятся приглушенные шаги и голоса, из-под металлической двери пробивается яркий свет, в запястье вонзилась игла капельницы, к животу крепко примотаны диски… Все это правда! Вот горе-то…

Чувствую себя препаршиво. Целых два дня без душа! Волосы грязные, жирные, лицо липкое. Не могу больше выносить больничную рубаху! Хочу что-то другое, без прорези на спине. И с пятницы не снимала лифчика, потому что не получается протащить его через капельницу. Вчера вечером пробовала — спустила бретельки с плеч, через трубку и емкость с раствором подтянула лифчик к верхушке подставки и опустила к самому ее низу, но как ни билась, не смогла просунуть через него четыре ноги подставки. Проклятая резинка не желала растягиваться, хоть тресни! Скорчившись самым немыслимым образом (насколько это возможно с моим пузом), я возилась на кафельном полу, почти без лифчика, со спущенной до щиколоток рубашкой, и только молилась, чтоб Эдди, здешнему медбрату, не вздумалось именно сейчас измерить мое давление.

Есть и хорошие новости: с ребенком ничего страшного не происходило. Около пяти утра пульс у него немножко упал, но вообще он пребывал (по выражению Эдди) «в зоне комфортности».

Только что у меня была сегодняшняя дежурная докторша и разрешила принять душ.

Она посмотрела распечатку показаний монитора и осталась довольна. По ее словам, у доктора Вейнберг «душа не на месте» из-за упорного снижения сердечного ритма ребенка. Однако больничные исследования подобного не выявили, то есть ребенок не слишком пережимает пуповину, когда двигается, а эпизодические спады ритма допустимы. В общем и целом их это (опять то же слово!) «обнадеживает».

Мне здорово полегчало, хотя докторша и добавила, что, вполне возможно, меня продержат в больнице до самого конца беременности — чтобы быстро помочь, если ребенку вдруг станет хуже. Сегодня в десять утра у них совещание, там моя судьба и решится.

С одной стороны, чувствую себя важной персоной (мне посвящается целое совещание, толпа спецов в белых халатах будет обсуждать мой случай!), а с другой стороны — безумно раздражает, что эти люди, обуреваемые комплексом превосходства, собираются говорить обо мне, но без меня. И без Тома.

Минут через десять после ухода дежурного врача позвонила Вейнберг. «Я доношу ребенка до положенного срока?» — потребовала я ответа. Больничные врачи могут «обнадеживаться» сколько угодно, но я сама хочу быть уверена.

— До срока? Ой, вряд ли, — отозвалась Вейнберг с таким тяжким вздохом, что в трубке затрещало. — Хорошо бы дотянуть до тридцати пяти недель. Если так и дальше пойдет, околоплодных вод совсем не останется, и тогда вашему маленькому лучше быть не внутри, а снаружи. В инкубаторе, если потребуется. Но он уже сможет самостоятельно дышать, и уж точно вы будете его кормить. Тридцать пять недель. Давайте стремиться к этой цели.

Итак, у меня новая цель: протянуть еще пять недель — тридцать пять дней, восемьсот сорок часов. Не так уж много. Даже если придется все это время проторчать здесь, пристегнутой к монитору. Нет, не так уж много.

Я вдруг почувствовала, что он настоящий, он живой, мой малыш. Раньше я этого так не ощущала, даже когда видела, как брыкаются крошечные ножки, на ультразвуковом экране Черайз. Его жизнь звучит у меня в ушах. Мы лежим здесь вместе, теплой компанией, и оба слушаем, как стучат наши сердца. «Любовь завела тебя как золотой брегет, — сказала я ему. — Это Сильвия Платт. Однажды я расскажу тебе о ней».

Пульс у него сейчас хороший; наверное, можно отстегнуться от монитора и сходить в душ.

Я чиста, я нова. Никогда не была так стерильна.

Устала до тошноты, а заснуть не могу. Долго думала о Томе и нашем последнем разговоре. Быть может, я несправедлива. Да, мы знали, что нам придется нелегко, когда решили завести ребенка; да, я всегда знала, что Том безумно честолюбив. Именно это мне в нем прежде всего и понравилось. Он заявил, что хочет стать партнером у «Кримпсона», в день нашего знакомства. Четыре года назад, ранней осенью, теплым-теплым воскресеньем (такие дни долго не забываются; жар раскаленной мостовой львиным языком лижет тебе колени, а волосы шевелит дыхание полярного медведя).

Он и вправду старается ужинать вместе со мной, даже если потом ему нужно возвращаться в контору. И проводит со мной все свободное время, сколько там у него этого времени. Чего мне еще надо? И я же знаю: он думает обо мне, волнуется за меня постоянно. И мрачнеет всякий раз, когда видит меня с ноутбуком, потрепанным журналом или с тарелкой еды: понимает ведь, что я подыхаю от скуки.

— Как бы я хотел сделать это за тебя, — однажды сдавленно произнес он. — Если б мог, я бы носил ребенка вместо тебя.

А его трогательные попытки поднять мне настроение? Как-то вечером, зная, что не вырвется с работы до глубокой ночи, он прислал с посыльным букет громадных азиатских лилий, белых и золотых звезд с алыми тычинками. А в другой раз — коробку шоколадных пирожных с кокосом. «Сладенькое для моей сладкой девочки», было нацарапано на карточке корявым почерком юриста.

Не часто попадаются такие мужчины, ой не часто.

Но надо брать в расчет и практическую сторону дела. У нас появится ребенок. Мне что же, в одиночку с ним возиться, если посреди ночи он вдруг расплачется, а Том еще будет на работе?

Я опережаю события; есть отличное, разумное решение. Поначалу я буду в декретном отпуске, так что только справедливо, если нянчить малыша, пока он совсем маленький, стану я. Потом мы пригласим дневную няню, а к тому времени, как я выйду на работу, малыш уже научится ночью спать. И все будет замечательно.

Мы с Томом должны будем найти компромисс, совместить наши интересы. Разве не этому нас учат журналы и ток-шоу? Ищите компромиссы, добивайтесь взаимопонимания, и тогда все у вас получится. Я ему скажу, чтобы по вечерам он ужинал с сыном, а потом пусть делает что хочет.

Кого я дурачу? Если верить моим подружкам, спать ночь напролет — это священный Грааль всех молодых родителей. Я, может статься, целый год не буду нормально спать. Если Том не прекратит допоздна торчать на работе, когда я уже вернусь к «Шустеру», и не возьмет на себя половину ночных забот, то я со слипающимися от недосыпа глазами одним прекрасным утром просто-напросто шагну под уборочную машину, тем все и закончится.

А что до ужина в кругу семьи, то это дело выгорит, только если наш карапуз научится ждать со своей вермишелькой до полуночи. Том вечно обещает быть дома через полчаса, потом натыкается на Фила, или на Эда, или на Яна — и полчаса превращаются в три часа. Такова печальная реальность. И наконец, каким образом я сама исхитрюсь стать партнером у «Шустера», если девяносто процентов ухода за ребенком лягут на меня? «Шустер» — это вам, конечно, не «Кримпсон» — не так круто, не тот класс, — но только начните смываться пораньше, только ступите на «мамашкину дорожку» (как презрительно выразилась Фэй; Брианна собственными ушами слышала), и на вас непостижимым образом посыплются самые нудные, самые каверзные дела. Если я хочу добиться успеха у «Шустера», если хочу получать удовлетворение от работы, я должна буду работать почти с той же отдачей, как и до рождения ребенка.

Только у одной женщины-партнера в моей фирме есть дети, но у нее нянька на полный день. Отвезти ребят на футбольную тренировку? И не мечтайте. Она заказывает им такси.

Вся беда в том, что при нашем с Томом образе жизни быть родителями нереально. У нас нет времени на воспитание ребенка. О чем, ради всего святого, мы думали? Зачем вообще ввязались в это дело? Неужели с перепуга, после той длинной, леденящей кровь статьи, которую нам прислала мать Тома, с описанием кошмаров, грозящих парам, не торопящимся обзавестись потомством? Или оттого что каждый раз, когда я проходила мимо детских магазинов со всякими малюсенькими штучками в витринах, у меня сжималось горло? А может, просто где-то внутри начало зреть смутное беспокойство: ты замужем, тебе скоро тридцать, не пора ли?

Но теперь я начинаю думать, что нам следовало подождать. С нашей жизнью, с нашими обязанностями и амбициями — какие мы, к черту, родители?

Чудный сегодня денек — солнышко, небо чистое, ни облачка, беспредельная синь. Глядя на белый свет отсюда, через тройные рамы окна, можно подумать, что уже лето, пока не увидишь жалкие голые деревца вдоль улицы, еще по-зимнему бледные тени, прохожих в шубах и пуховых куртках. И все же есть сегодня в небе что-то весеннее — синева глубже, гуще, чем в прошлом месяце, в феврале, когда начался мой постельный режим.

Джамала, еще одна из здешних медсестер, только что сообщила новость: поскольку за последние сутки серьезных сбоев в сердечном ритме не отмечалось, меня решено выписать, но до конца беременности я буду наблюдаться амбулаторно.

Не пойму, радоваться или нет. Боязно. Вдруг что-то пойдет не так, а я не замечу? С другой стороны, в больнице я как-то очень остро ощущаю угрозу преждевременных родов. Пока я здесь, на этой узкой койке, я — проблема, от которой врачам, естественно, хочется избавиться; они глядят на меня с сомнением и прикидывают — не пора ли вмешаться, вызвать схватки и извлечь ребенка прямо сейчас? Когда мне было шесть лет, у нас была кошка Марго. В одно летнее утро она исчезла, а несколько дней спустя я нашла ее в темном углу сарая — она лежала, свернувшись клубочком, в окружении целого выводка пестреньких, отчаянно пищащих котят. Вот и я сейчас такая же Марго: хочется забраться в тихое местечко, подальше от всех, и устроить для нас с малышом уютное гнездышко.

И плевать, подходящее сейчас время, чтоб обзавестись ребенком, или не подходящее! Он мне нужен! Я так хочу взять его на руки, почувствовать его теплую тяжесть.

Уплетая обед, перечитала то, что написала прошлой ночью; я была на хорошем взводе, от страха и отчаяния даже живот сводило. «За час до рассвета все кажется особенно скверным», — говаривала мама, когда в детстве меня по ночам вдруг охватывал непонятный ужас. Однако на этот раз меня терзал не ночной кошмар, пугала не темнота… Когда я отсюда выберусь, нам с Томом предстоит серьезный разговор. Трещина между нами — посмотрим правде в лицо — увеличивается.

Мой парень лягается со страшной силой, будто хочет дать знать: со мной все в порядке, мамуля. А чуть раньше он долго икал, что является знаком «благополучия плода», как объяснила моя новая лучшая подруга Джамала, с теплой улыбкой взбивая мне подушку в скрипучей синтетической наволочке. Заглянула дежурная по отделению. Сказала, что ребенок наверняка родится раньше срока, однако оптимизм врачей в отношении его здоровья крепнет. В общем, я успокоилась и даже разрешила Джамале выключить монитор. Палату наполнила тишина. От солнышка тепло и очень покойно.

Пишу лежа на своей собственной пестрой тахте, под своим собственным серо-голубым пледом, в своей собственной желтой гостиной. Вряд ли я отсюда куда-нибудь двинусь в ближайшие пять недель. Но я дома!

Утром заходила меня проведать миссис Гианопуло, с целым обедом: сочные сосиски, паста из красного перца и домашний хлеб. Дух свежеиспеченного хлеба наполняет комнату, смешивается с согретым солнцем воздухом, льющимся из открытого окна напротив моей тахты. Печатаю и с наслаждением принюхиваюсь.

Стоило миссис Г. переступить порог комнаты, как я вспомнила про письмо, которое, как предполагалось, напишу Рэндоллам. Черт! Со всеми моими заботами напрочь вылетело из головы. Я пустилась в извинения, но миссис Г. замахала руками:

— Пожалуйста, пожалуйста! Не страшно. Маленький больше главный.

Но я твердо обещала сегодня же днем кое-что набросать. А завтра вечерком они с Алексисом зайдут и посмотрят, что вышло. Отлично, мелькнуло у меня в голове, хоть будет на что поглазеть. Интересно, он снова придет в тех узких черных джинсах?

Звонила Брианна, извинялась, что не смогла навестить меня в больнице (я и то удивлялась — что с ней приключилось, обычно такая внимательная). Оказывается, у нее захворала бабушка и она три дня прожила у старушки в округе Вестчестер. Похоже, короткая разлука с городом пошла ей на пользу. Бри поостыла, поуспокоилась насчет Марка, или «ЖМ», как мы продолжаем называть его (я еще не призналась, что в курсе, кто он такой). Впрочем, причиной этого безучастия вполне может быть зарождение новой страсти — к Алексису. Она поинтересовалась — между делом, — часто ли заглядывает «этот твой жутко привлекательный сосед».

— Собственно, он зайдет завтра вечером, — заметила я. — По поводу письма, которое я как раз составляю для него и его тети.

— Правда?

— Сущая.

— Угу, — многозначительно хмыкнула она.

И Элисон позвонила, полчаса назад. Собирается меня проведать — может быть. Так я и поверила. Ведь она тут же, без паузы, сообщила, что Грегори идет на повышение и сейчас всячески ублажает босса. Через две-три недели запланирован воскресный выезд на гольф («С Аланом и Сью!»), а в эти выходные у себя в Пимлико Элисон устраивает для них скромный ужин в узком кругу (еда и обслуживание от «Фортнамз»[19]). Я сильно сомневаюсь, чтобы в ближайшее время что-либо оторвало мою сестрицу от массированной атаки на Алана Аткинсона (по прозвищу Я-в-родстве-с-герцогом-через-жену). Встречала я его как-то на очередной выставке Элисон. Омерзительный тип. В Лондоне таких банкиров пруд пруди — выпускник частной закрытой школы, жирный, напыщенный и липкий, в буквальном смысле: общаясь с молоденькими женщинами, придвигается почти вплотную. Сью тоже отлита по шаблонной заготовке: тощая, угловатая, в седеющих кудряшках, с привычкой визгливо трещать без умолку и непостижимой (типичной для среднего класса) слабостью к Лоре Эшли[20], на что не повлиял даже переход в очень состоятельное сословие. Грег лет через двадцать благополучно станет точной копией Алана, зато Элисон, слава богу, обратиться в Сью, скорей всего, не грозит. И я, попрошу заметить, теряюсь в догадках, как сие скажется на их супружеской жизни.

Приходила Фэй! Чудеса. Подумать только, отпросилась с работы и принесла мне — вот истинно творческий подход! — буханку дрожжевого хлеба и три банки «домашнего» варенья из кондитерской Бальдуччи («Семейство Оноре де Сен-Жюст изготовляет варенье высшего качества на протяжении шести поколений… каждую ягоду отбирает лично Юбер-Оноре де Сен-Жюст, последний представитель Сен-Жюстов из Верхнего Прованса»). Я уже умяла полбанки cerise noirs[21] и приканчиваю mile noisette[22].

Но вот что самое диковинное в этом диковинном визите: Фэй — сдержанная, замкнутая Фэй — как школьница разоткровенничалась про свои сердечные дела. Ее бывшая возлюбленная, Джулия, недавно вернулась в город после долгого отсутствия (она кинооператор, несколько лет снимала в Лос-Анджелесе какую-то комедию) и считает само собой разумеющимся, что их любовные отношения возобновятся. Фэй в приступе внезапной откровенности призналась, что страдала целых два года, только-только оправилась от их разрыва и вовсе не торопится вернуться в объятия женщины (пусть и обворожительной), которая даже не скрывает, что, если ее позовут на новую работу, она тут же все бросит и пулей помчится назад в Лос-Анджелес.

Странное дело — почему это люди полагают, что женщине на постельном режиме можно признаться в чем угодно? Брианна, Лара, Фэй, в какой-то степени даже миссис Г. — все упиваются задушевными разговорами с прикованной к постели Кью. Думают, что мне нечем больше заняться? Или беременная женщина, пребывающая в мрачном уединении, возбуждает древние воспоминания о ворожеях и мудрых провидицах?

Сегодня, к слову, я чувствую себя особенно мудрой. Где-то в середине отчета Фэй о провинностях Джулии мне вдруг пришла в голову одна мысль: Паола, школьная подруга Тома, недавно разошлась со своей подругой. Чем не пара для Фэй? Обе обожают оперу (правда, до сегодняшнего дня я об этом пристрастии Фэй понятия не имела, но она вскользь бросила, что у нее два билета в Метрополитен-опера на субботу, на «Ла Форце дель… что-то такое»). Еще у обеих персидские кошки (фу!), и еще обе недавно ездили в Перу. У нас на подоконнике пылится горшок какого-то перуанского ремесленника — Паола прислала, — и я очень ловко обратила на него внимание Фэй, попутно расхвалила Паолу и упомянула, что прошлым летом она тропой инков совершила восхождение на Мачу-Пикчу. У Фэй загорелись глаза; по-моему, ей не терпится обсудить с кем-нибудь флору и фауну Амазонки. Я нацепила подходящее к случаю пророческое выражение лица и намекнула, что через неделю-другую Паола может навестить нас. Хороший повод устроить вечеринку. Я буду как королева отдавать распоряжения с тахты. «Устраивай потрясающие вечеринки» и «Соединяй одиноких друзей» — две галочки в «Списке дел, которые каждая современная женщина обязана выполнить до тридцати лет», бесспорно, можно поставить.

Проснулась в три часа ночи, в поту и в жуткой панике. До меня только что дошло. Я рожаю через пять недель! Не через десять, как положено, а через пять. А у меня нет кроватки! Нет «прыгунков»! Нет даже… постойте, что еще бывает нужно детям? В чем, например, они спят по ночам? Ни малейшего представления. А днем? Неужто младенцы никак не могут обходиться без страховидных ковриков невообразимых цветов, на которых, точно перевернутые жучки, раскидывают ручки-ножки детишки моих друзей? Неужто я и вправду обделю своего ребенка сенсорным опытом, если к родам не обзаведусь кубиками Ламейза?

Когда я поняла, что беременна, я с гордостью отказалась от предложений устроить то, что здесь называют «показушником», — торжественный прием гостей с подарками. Это не по-английски, заявляла я, беззаботно отмахиваясь и повергая в молчание своих американских друзей и коллег, абсолютно не по-английски.

Похоже, это было ошибкой.

Посоветовалась с Интернетом. Babyfocus.com дает список того, что может пригодиться начинающим родителям. Все расписано по разделам. Я даже названий всех разделов не в силах упомнить, не говоря уж о том, что в каждом перечислено. Да черт бы с ним! У нас нет ни единой вещицы, ни из какой категории! Вот в чем ужас. Хоть шаром покати. Нуль. Пустота. Вакуум. Кью, тебе пора приниматься за дело. Вояж по магазинам исключен, но на дворе как-никак двадцать первый век, новое дерзновенное время. Заказ через Сеть — и все, что нужно, доставят прямо к порогу. Оглянуться не успеем, как я уже готова к роли мамочки, во всяком случае — с материальной стороны.

В другое время тут бы мне и конец пришел. Напрочь бы запуталась, пытаясь уловить разницу между плетеной кроваткой, кроваткой с сеткой, кроваткой-корзинкой, люлькой и колыбелью (у нас в Англии все это называется иначе, что, понятно, задачу только усложняет). Я впала бы в панику, разбираясь в хитроумных устройствах матрасов и неясной роли, какую они играют в борьбе с наводящим ужас призраком «синдрома внезапной смерти младенца». А выбор коляски? Да кто угодно зайдет в тупик! Не говоря уж о плюсах и минусах передних колес с тормозами и без оных, а также преимуществах ремней безопасности с тремя креплениями по сравнению с пятью креплениями. Но сейчас мне некогда путаться, паниковать и заходить в тупик. А потому пусть хоть завалят рынок товарами «первой детской необходимости» — я хладнокровна и уверена в себе.

Приступим по порядку. По разделу в день. Сегодня — «Все необходимое для пеленания», всякие там памперсы (или подгузнички, как их называют у нас в Англии, и, по-моему, гораздо лучше. Скажешь «подгузничек» — и представляется нечто белое, мягкое и пушистое. А «памперс» звучит как принадлежность из ящика для инструментов). Однако как ни называй, а памперсы/ подгузники — это святое. С них, стало быть, и начнем.

«Пеленание» оказалось не без подвохов.

Битый час перебирала пеленальные столики всевозможных фасонов от всевозможных производителей, а потом обнаружила, что бывают комоды с «местом для пеленания» наверху. Прекрасное решение, особенно для крошечной квартирки в Верхнем Ист-Сайде. Весь следующий час выискивала комоды с пеленальным столиком, после чего открыла, что можно купить кроватку со встроенным комодом и пеленальным столиком вдобавок. Теперь роюсь в кроватках-комодах-пеленальных столиках; все разделы перепутались, уже ищу то, чем думала заняться в пятницу и субботу, а сегодня только среда, и я вся в мыле, потому что кроватки должны отвечать всяким требованиям безопасности, а я не знаю: те варианты, где «все включено», так же безопасны, как простые, или нет? А ведь всего-то собиралась приобрести упаковку «Хаггис» и тюбик детского крема…

Кстати, с «Хаггисами» тоже не все так просто. Столько размеров и сортов, черт ногу сломит. И нужны они вообще, эти «Хаггис»? Или мне пытаются впарить дорогущий бренд, когда самые простенькие подгузнички ничуть не хуже? А что касается детского крема — то не предпочесть ли ему лосьон от опрелостей? Или лучше мазь? И раз уж я этим занялась — не стоит ли воспользоваться специальным предложением Allamummyneeds.com «два средства по цене одного» и заодно приобрести ланолин от трещин на сосках? Нет, «предметы ухода» — понедельничное задание, а сегодня у меня ни малейшего представления, что такое ланолин и нужен ли он мне вообще. Устала как собака. В былые времена к появлению младенца шили несколько хлопковых распашонок и с чердака извлекали семейную колыбель. Как все усложнилось в наши дни. С такой скоростью я только-только успею управиться к рождению моего сына. Наверное, даже хорошо, что я на постельном режиме.

«Все для пеленания» (продолж.)

• подгузники для новорожденных — 1 пачка, подгузники для младенцев от 0 до года — 1 пачка

• емкость для пакетов для использованных подгузников — 1 шт.

• запасные вкладыши для емкости для пакетов для использованных подгузников — 4 уп.

• детские влажные салфетки, не ароматизированные — 4 уп.

• крем с витаминами А и D — 2 тюбика

• лосьон от опрелостей — 1 флакон

• матрасик для пеленального столика, моделированный — 1 шт.

• простынки для матрасика для пеленального столика (темно-синие, из эластичной махровой ткани) — 4 шт.

• пеленальный столик-комод с подвесными холщовыми мешками для хранения мелочей — 1 шт.

Итого: 304 доллара 98 центов

Алексис и миссис Г. заходили за моим письмом Рэндоллам. Тепло их признательности окутывает меня с головы до ног. Мамаша я, быть может, и никакая, но составить письмо, чтоб нагнать страху хоть на самого Чингисхана, пока в состоянии. Алексис улыбался мне, сияя восхищенным взглядом из-под небрежного чуба цвета темного золота; глаза миссис Г. светились материнской гордостью. Если честно, даже не скажу, что доставляло мне большее удовольствие.

Брианна не объявлялась. Странно. Уж не ударилась ли сызнова в страдания по Марку? Надеюсь, что нет. Дурой будет, если упустит Алексиса. Он, правда, ниже меня ростом, но не будь я замужней женщиной на сносях — уже ела бы спелую клубнику с его живота.

Проверила свои заказы. Если верить fedex.com, к среде у меня появятся:

• плетеная колыбель-качалка с музыкальной подвесной игрушкой — 1 шт.

• детская кроватка (1 шт.) в наборе с хлопковыми простынками (4 шт.), комплектом (1 шт.) расписных бортиков и такими же одеялами (3 шт.)

• кресло для кормления — 1 шт.

• скамеечка для ног к креслу для кормления — 1 шт.

(лишних 45 долларов, но какого черта?..)

• пеленальный столик-комод — 1 шт.

Я помню Элисон с того самого дня, как мама принесла ее из роддома. Мне тогда было два с половиной, но я не забыла, как удивленно таращилась на сморщенную рожицу с мутными глазенками, на уродливые багровые ладошки. Прижимая к себе эту невесть откуда взявшуюся безобразную куклу, мама сказала, что теперь я уже большая и с этого дня буду помогать ухаживать за ребенком («От твоего отца, дорогая, толку мало»). Я поняла, что мое детство закончилось. И была права.

Однажды мой психоаналитик попросил принести какую-нибудь фотографию Элисон. Я выбрала снимок конца 80-х, мы тогда всей семьей отдыхали в Бретани. Мы с Элисон стоим на пляже, обхватив друг друга за талию, в одинаковых красных купальниках с золотыми колечками на бретельках. Малышка Дженни сидит у наших ног и увлеченно играет парой розовых шлепанцев. Мамы в кадре нет, только ее длинная косая тень на песке. И папы нет, он фотографировал. В правом верхнем углу снимка темное пятно — папин палец попал в объектив.

Психоаналитик поинтересовался, почему я выбрала именно эту фотографию. Я объяснила: потому что Элисон в своем купальнике выглядела отпадно, а я — как черт знает кто, и страшно злилась на маму за то, что она заставила нас купить одинаковые. (Ей просто лень было ждать, пока я примерю другой купальник, но она, разумеется, сделала вид, что действует исключительно в воспитательных целях. «Право слово, меня удивляет, что ты так озабочена собственной внешностью. Веками женщин оценивали по их внешнему виду. В наши дни мы должны стремиться к тому, чтобы нас ценили за наш ум, за наши достижения в работе». Прекрасно, ответила я, через пятнадцать лет я и буду к этому стремиться, а сейчас можно мне вон тот красный в белый горошек купальник с юбочкой?)

Собственно, это лишь часть правды. Мне не хотелось тыкать психоаналитика носом — в конце концов, это его работа, мог бы и сам заметить, что Элисон изо всей силы щиплет меня за бок. «Ну же, девочки, — сказал нам папа, — станьте-ка поближе друг к другу, как две хорошие сестрички». Мы с Элисон исподтишка обменялись неприязненными взглядами, но покорно придвинулись. (Папу мы обычно слушались, уж не знаю почему. Может, из жалости?) Рука Элисон ужом обвилась вокруг моей талии, я тоже обняла сестру, и вдруг она как ущипнет меня за бок! Чертовски больно. Ну, я-то в долгу не осталась. Едва фотоаппарат щелкнул, я как следует врезала Элисон. В наказание меня на две недели лишили карманных денег, и мне не хватило ни на полосатый бретонский свитерок, который я давно облюбовала, ни на набор пастельных карандашей всех цветов радуги, в деревянной коробочке. Так что, сами видите, последствия того щипка оказались нешуточными.

Знаменательный снимок красуется на книжной полке, но Том — единственный, кто углядел зловредную выходку Элисон. (Недаром я за него вышла.) Однажды он взял фотографию, долго, мрачнея, изучал и наконец сказал: «Здорово она тебя достала, да? Вот стервоза!» А психоаналитик коротко глянул на снимок и брякнул, какая я хорошенькая в этом ненавистном купальнике. После этого я перестала к нему ходить.

Студенткой, помню, вычитала в одной книжке по феминизму, почему женщины принимают интересы других женщин гораздо ближе к сердцу, чем мужчины — интересы других мужчин. В большинстве стран Запада детей воспитывают матери, объяснял автор, а матерям свойственно ощущать собственное сходство с дочерями и несходство с сыновьями. Вследствие чего мальчики растут, считая себя отличными, обособленными, независимыми, тогда как девочки считают себя похожими, соединенными, подчиненными. Это различие, идущее из детства, окрашивает наши отношения с друзьями, с возлюбленными и членами семьи на протяжении всей жизни.

Моя мама сходства со мной не ощущала. А жаль, откровенно говоря. Мне упорно внушали, что я не такая, как она. «В твои годы, дорогая, я сама задавала тон, а не тащилась на поводу у других. Все девчонки в школе пытались мне подражать. Черт возьми, да они мечтали быть мной! А с тобой что такое?»

Зато Элисон в школе выбрали президентом практически единогласно — небывалый случай со дня основания школы, а в Оксфорде уже через пару семестров ее все знали и узнавали («Вон она идет, та самая!»). Мама, вероятно, была первой в истории человечества родительницей, тайно восхищавшейся тем, что ее дочка курит. Она находила, что Элисон выглядит весьма стильно в черной водолазке, с обесцвеченными лохмами и струйкой дыма от зажатой в кроваво-красных губах сигареты. Как-то раз я своими ушами слышала, как они вели разговор — о чем бы вы думали? — о галлюциногенных грибах! «Главное, моя дорогая, вовремя остановиться, лет до двадцати пяти или прежде, чем решишь завести детей. Тогда ничего страшного, — на полном серьезе говорила мама. — Молодость так скоротечна. Пользуйся ее возможностями. Право, жаль, что я в свое время многое упустила».

Элисон — даром что дочка номер два — резво взяла со старта и вырвалась вперед. В ее «Списке дел, которые каждая современная женщина обязана выполнить до тридцати лет» расставлены уже почти все галочки, а ведь ей только-только исполнилось двадцать шесть.

Через час придут гости. В эту самую минуту в гостиной священнодействуют официанты, а в будущей детской прилегла вздремнуть Элисон. Она пожаловала час назад, элегантная до невозможности. Даже зло берет. У меня-то после самолета волосы висят сосульками, кожа шелушится, а глаза красные как у кролика. С Элисон такого быть не может. Эта не расстается с изящной сумочкой, набитой косметикой, яркой, точно из сорочьего гнезда: лазурный лосьон-аэрозоль, морозно-розовый тюбик бальзама для губ с ароматом ревеня, радужный флакончик увлажняющего крема «манго и гуава»…

Том пришел с работы пораньше (чудо чудное, диво дивное!), чтобы проследить за приготовлениями к вечеру. Он открыл Элисон дверь и провел в гостиную. Сестрица чмокнула меня в щеку, скинула итальянские туфельки без каблуков, из натуральной кожи, и по-турецки уселась на полу возле моей тахты.

— Как долетела? — поинтересовалась я безразличным тоном.

Элисон искоса глянула на мою кислую физиономию, помолчала и обворожительно улыбнулась:

— Кью, милая, не злись! — Она погладила меня по руке наманикюренными пальчиками. — Я так рада, что приехала! И счастлива, что ты прекрасно выглядишь! Давай будем хорошими девочками и постараемся не ссориться, ладно?

Как это на нее похоже. Обожает быть хорошей девочкой.

— Не пойму, о чем ты? — пожала я плечами. — Я ведь только спросила, как ты долетела.

1:0 в пользу Кью.

Элисон тихонько рассмеялась. Новая манера, приобретенная после замужества с досточтимым Грегори Фаркхаром и превращения в зна-атную да-аму.

— Ах, Кью — все такая же. За что мы ее и любим, — проговорила она таким снисходительным, таким покровительственным тоном, что у меня от злости в носу защипало. — Сестра прилетела к ней с другого конца света, а она все дуется. Ну-ка, погляди, тут кое-какие подарочки, уж они-то прогонят твою хандру. Это от нас с Грегори, а это от мамы. — Она сунула мне в руки две коробки, одна — в плотной оберточной бумаге с ярким рисунком, другая — в мятом коричневом пакете. В первой я обнаружила косметичку от Кейт Спейд, а во второй — пшеничные зародыши и подушку с лавандой. Догадайтесь, что от кого. Приз не вручается.

— О… Кейт Спейд, — небрежно заметила я. — Одна из ее лучших моделей, верно? — И добавила, вся исходя притворной непритворностью: — Кейт, правда, устарела, слегка отдает девяностыми, ты не находишь? Но эта сумочка — прелесть, просто прелесть.

Пусть знает, что я и без нее могу себе позволить дорогие вещицы, премного благодарна.

Элисон захлопала ресницами.

— Можешь выкинуть, если не нравится… — В голосе явно прозвучала обида и разочарование. (Есть! Прямо в цель!) — Мне хотелось купить тебе что-нибудь миленькое, Кью. Я же знаю, какая досада получать в подарок одежду размером с палатку или такую, что раньше чем через год не наденешь. Вот и подумала: косметичка — как раз то, что надо. — Она умолкла и жалостно засопела.

Я взглянула на хорошенькое, пылающее, опрокинутое лицо и почувствовала себя последней мерзавкой. Что ж, надо уметь проигрывать.

— Отличная мысль, — нехотя согласилась я. — Куда лучше, чем эта нелепая пшеничная подушка. Что мама себе навоображала? Что я беременная мышка или кто? — Шутка, надо признать, не очень удачная.

Но лицо Элисон немедленно просветлело, и она с готовностью захихикала, донельзя довольная своей победой.

— Так-то лучше, Кью. — Она снисходительно похлопала меня по колену. — Гораздо лучше, дорогая.

Я натянуто усмехнулась и самую капельку, миллиметра на три, отодвинула колено.

Сейчас она спит в соседней комнате. А я ломаю голову — как выдержу сегодняшний вечер, не говоря обо всей следующей неделе. У меня уже никаких сил. Общение с Элисон вытягивает из человека все соки. А что до вечеринок — терпеть не могу устраивать вечеринки! Зачем я все это затеяла? Ненавижу, когда мне приходится отвечать за то, чтоб другим было весело.

Вечеринка вышла — это нечто! Куча обломов, и все разные. Вот первые три, какие приходят на ум, в произвольном порядке:

1. Паола абсолютно не заинтересовалась Фэй. Вместо этого она почувствовала непреодолимую симпатию к Элисон. Они сошлись на почве искусства, и расцепить их не было никакой возможности. Примерно в десять вечера, когда Элисон и Паола уже часа два самозабвенно обсуждали лауреатов прошлогодней премии Тернера[24], я заставила Тома подключить к беседе Фэй. Паола и Фэй пообщались минут семь, после чего Фэй почувствовала себя третьей лишней, забилась в угол, жалкая, одинокая, и, просидев там с четверть часа, исчезла не попрощавшись. А Паола и Элисон расстались с клятвам в вечной дружбе.

2. Брианна и Алексис так и не встретились, поскольку Брианна ушла за пять минут до его прихода. А ушла она, поскольку находиться в одной комнате с Марком было выше ее сил. Стоило тому войти с Ларой под руку, как Брианна побледнела, позеленела, минут десять проторчала в ванной и сбежала. В ванной остался легко узнаваемый запах рвоты, а у меня — такое чувство, словно я утопила целый выводок котят-беспризорников.

3. За завтраком Элисон, поблескивая глазами, заметила, что, похоже, еще не отошла от перелета. «Подумать только, Кью, ведь я с твоих слов вообразила, будто друзья у тебя… гм-м… испорченные, чуть ли не законченные распутники. А оказалось — на удивление благочестивая публика. Половина в рот не берет спиртного! Бог мой, как вспомню, сколько выдувают у нас на обедах приятели Грегори и что они потом вытворяют…»

Мы с Томом познакомились около четырех лет назад, теплым воскресным днем на исходе сентября. Дело было в кофейне неподалеку от Вашингтон-сквер. Всего два месяца, как я обосновалась на Манхэттене, и список нью-йоркских друзей и случайных знакомых, с коими надлежало встретиться, еще не подошел к концу. Я обустраивалась на новом месте, обзаводилась новыми связями. Уитни, кузина университетской подруги, оказалась славной, веселой администраторшей рекламной компании, с крошечным бриллиантиком в левой ноздре. (Больше я ее никогда не видела, потому что в ту ночь очутилась в постели с Томом и напрочь забыла всех и все. Полгода спустя бумажка с ее телефонным номером отыскалась у меня в кошельке между чеком банкомата и старым проездным на метро. Но момент уже был упущен.)

Мы с Уитни выбрали столик на солнышке и только собрались насладиться кофе латте, как к нам подвалил мужик лет тридцати с грубоватым римским профилем: нельзя ли ему с приятелем к нам присоединиться? Он ослепил нас чересчур белоснежной улыбкой и, поигрывая чересчур тугими бицепсами, потянул к себе стул. В нашем согласии он не сомневался. Сейчас уж не помню, что сказала Уитни, но отшила она его мастерски. «Римлянин» презрительно пожал плечами, задвинул на место стул и, плюхнувшись за соседний столик, проворчал что-то насчет «закомплексованных телок», чем привел в ужас своего приятеля — с виду спокойного, ладного мужчину с черными кудрями и глазами цвета морской воды, в спортивном пиджаке несказанной красоты. Когда «римлянин» отправился за пачкой сигарет, синеглазый подошел к нам и скороговоркой извинился за приятеля.

Уитни небрежно кивнула. Сомневаюсь, что она вообще поняла, откуда он взялся, я же исподтишка приглядывалась к нему с начала «римского вторжения». Парень был не совсем в моем вкусе, во всяком случае, тогда меня привлекал другой тип: вот уже несколько лет я увлекалась блондинами, по виду скорее мальчиками, чем мужчинами, как правило, сантиметра на три ниже меня и на полгода моложе. А этот — черноволосый, высокий и взрослый; костюм продуман, тщательно отутюжен и недешев. Лет ему не больше тридцати, а уже при деньгах. Бизнесмен или юрист? — прикидывала я. Поразмыслив, решила, что все-таки юрист. Таким мягким, интеллигентным взглядом может обладать только человек, собиравшийся в науку, но по здравом размышлении выбравший профессию, которая дает больше шансов сделать карьеру. Так решила я — и оказалась права.

Это выяснилось несколько часов спустя, на скамейке в Вашингтон-сквер. С Уитни мы распрощались у входа в метро, обменявшись уверениями в дружбе, которым изначально не суждено было сбыться, потому как подружкам врать не положено, а я наврала, что мне срочно нужно ехать на другой конец города. Как только Уитни благополучно скрылась из виду, я развернулась и припустила назад к кофейне, моля всех богов, чтоб он еще не ушел. И боги были милостивы ко мне — я влетела как раз в тот момент, когда он золотым пером «Монблан» ставил кудрявую роспись на чеке. Он поднял на меня глаза, я сделала несколько неуверенных шагов в противоположную сторону, остановилась, улыбнулась и направилась к нему, точно мы давно уговорились о встрече.

— Том. — Он протянул руку доверчиво и учтиво (ужасно трогательное сочетание). — Вы очень красивая. Могу я пригласить вас пройтись?

Помню, как у «римлянина» от удивления отвисла челюсть, помню руку Тома у себя на талии, когда он вел меня через дорогу к Вашингтон-сквер. Помню застывших в молчании шахматистов у входа в парк и оглушительный лай трех дюжин собак, носившихся кругами по собачьей площадке. Помню ребятишек, с визгом плескавшихся в фонтане, и свежий ветерок, с тихим шелестом перебиравший тронутые золотом листья в кронах деревьев. Помню, как украдкой бросала взгляды на загорелое лицо своего спутника, на его длинные ресницы, на тонкие, чуткие пальцы.

Мы сели на скамейку у детской площадки. За оградой взлетала на качелях детвора, снаружи нервно топтались мамаши в узких джинсах от Гуччи. Том снова пустился в извинения. «Римлянин» — его однокашник по Гарварду, старый приятель, сейчас работает у «Мак-Кинси» консультантом по вопросам управления. Вообще-то он с подобными шалопаями компанию не водит, оправдывался Том. Студентом Дэрил был застенчивым «ботаником», сдвинутым на точных науках, но деньги и положение все изменили. Том сказал, что ни за что больше не станет встречаться с Дэрилом, и сказал это с такой милой серьезностью, что я тут же и влюбилась.

К вечеру я уже знала все: какие у них в семье отношения (дружелюбные), как ему жилось в колледже (хорошо), какие у него цели и замыслы (основательные), какой была его последняя девушка (замужняя). Все, что я слышала, только укрепляло мое первое впечатление: передо мной вполне сложившийся мужчина, работящий, свободный. Иными словами — предмет исканий любой женщины. И предмет желаний. Первые три ночи прошли в угаре жгучего секса с налетом садо-мазо. Было немножко стыдно, но мучительно хотелось еще. У меня на горле красовались отметины его зубов, у него на бедрах — следы моих. В нашу четвертую ночь он решил быть нежным. На следующее утро я проснулась с твердой уверенностью, что стану его женой.

Помню, мы уплетали блинчики с черникой, запивая их черным кофе, я вглядывалась в Тома и в мозгу у меня крутилось: а ведь он американец. Тогда я еще сама не уразумела, почему это так важно. Зато много позже, находясь в хорошем подпитии, я заявила одной своей подружке, что у моего парня масса достоинств, но одно непревзойденное: он живет далеко (очень-очень далеко) от моей мамы.

Два года спустя мы поженились. Наша свадебная церемония, несомненно, должна была вызвать мамин гнев и раздражение. Судья, у которого Том тогда служил, расписал нас прямо у себя в кабинете, в присутствии всего двух свидетелей — Марка и моей подружки по начальной школе, которая случайно оказалась в Америке. После чего мы впятером отправились в нашу любимую забегаловку в Вест-Виллидже. В очаге потрескивал огонь, и мы с аппетитом набросились на гренки с корицей. Да разве мама могла такое одобрить? Фи, как неромантично! Вот если б мы тайно бежали (в идеале преследуемые обманутой первой женой)! Или, на худой конец, устроили грандиозный прием, где мамуля распускала бы хвост в свое удовольствие. Последним ее уже порадовала Элисон со своим сногсшибательным венчанием в церкви Св. Маргариты в Вестминстере. А первое, подозреваю, ей устроит Дженни. (Хотя у меня самые серьезные сомнения, что это приведет маму в восторг. В ее представлении тайное бегство с возлюбленным — это залитый лунным светом храм и юный повеса, скрывающийся от гнева аристократической родни, а вовсе не районный отдел регистрации и рябой недотепа по имени Дейв.)

С самого начала Том озадачил маму. До встречи с моим женихом она предпочитала делать вид, что его вообще не существует в природе. Когда мы приехали к ней в Лондон и его физическое присутствие сделало подобную линию поведения бесполезной, она повела себя так, будто он англичанин. Том не пожелал ей подыгрывать, продолжая преспокойно беседовать о политике конгресса и новых назначениях в Верховный суд, и мама решила, что войны не избежать. Она повела широкомасштабное наступление с целью убедить меня бросить его.

— Право, Кью, вот уж никогда бы не подумала, что ты станешь пороть горячку с замужеством, — с деланной озабоченностью округляла она глаза. — Я всегда была уверена, что такая девушка, как ты, повременит с этим делом, пока не встретит настоящего человека. Неужто биологические часики поторапливают?

Ее кампания потерпела крах, мы поженились, однако последние недели меня упорно преследуют некоторые ее слова.

— Он очень красив, но сумеешь ли ты возле него расти? — спросила она, когда я позвонила сообщить, что утром мы поженились. — Мне пятьдесят шесть, Кью, а только-только начинаю постигать, кто я и какая я на самом деле. Прежде у меня не было времени для подобных открытий, твоего отца слишком занимали его собственные мечты и устремления, чтобы помочь мне разобраться с моими. Знаю, ты винишь меня в том, что работа у меня всегда была на первом месте, но кто-то ведь должен был зарабатывать нам на жизнь. Что ж, дорогая, твое поле засеяно, и я очень надеюсь, что твой муж захочет услышать, о чем ты мечтаешь…

— О чем ты мечтаешь, Кью?

Вопрос задала Элисон, когда мы ужинали (увы, вдвоем: Том опять застрял на работе).

Мы жевали остатки с вечеринки (одно это испортит настроение кому угодно), и сестрица бахвалилась какой-то премией, которую недавно получила за абстрактную скульптуру кошки. (Поверьте на слово, с кошкой — ничего общего. Чтобы уесть Элисон, я заметила, что это скорее смахивает на кролика. Элисон, чтобы уесть меня, восхитилась: насколько точно я уловила сложную природу взаимоотношений жертвы и хищника, скрытую в произведении.) Итак:

— О чем ты мечтаешь, Кью? Вот ты закончила школу, университет, потом юридические курсы, и вроде бы ничего другого тебе и не нужно. Скажи, ты действительно хочешь быть юристом? Иногда мне кажется, ты от нас сбежала в такую даль. Иначе мы рано или поздно догадались бы, что ты сама понятия не имеешь, к чему стремишься. Или я не права? — Элисон с вызовом посмотрела мне в глаза.

Я невозмутимо выдержала ее взгляд.

— С чего тебе вдруг взбрело в голову, будто я не хочу быть юристом?

— А тебе, похоже, до лампочки, что из-за постельного режима ты прогуливаешь работу. Отпуск, короткая передышка — это понятно, об этом все мечтают, но если б я не могла заниматься своей скульптурой (не фыркай, Кью, тебе это не идет), я бы места себе не находила. Отними у мамы ее школу — и она точно умом тронется. Дженни помешана на своих курсах, а твой Том, если не сможет работать юристом, выдерет по одному волоску все свои кудри. Его работа — это его страсть. А тебе, дорогая, по-моему, абсолютно наплевать. Ты о работе даже не вспоминаешь, университетские сочинения заботили тебя куда сильнее. Из этого я делаю вывод, что ты недовольна профессией, которую избрала.

Как вы можете догадаться, к этому моменту кровь во мне буквально кипела. Я, доложу вам, была зла как сто чертей.

— Послушай-ка, сестрица… Не всем так повезло с мужьями. Некоторым приходится самим зарабатывать на жизнь. Ага, представь себе — собственными мозгами. Если я не занимаюсь всякими художествами-пердожествами, это еще не значит, что меня не удовлетворяет то, что я делаю. Я помогаю людям, чего никак не скажешь о твоих кошкокроликах и о твоих горшках, в которых сокрыта природа взаимоотношений между теми, кто вкалывает, и теми, от кого проку как от козла молока. Что ты на это скажешь? — кривя губы, прошипела я.

Элисон пожала плечами и понесла галиматью о том, как ее искусство раздвигает границы привычного, но я решительно сменила тему. Сколько можно выносить всякий вздор!

Враки. Я о работе думаю. Брианна держит меня в курсе начатых мною дел, Фэй рассказывает о новых, и я помогаю «Жильцам против сноса» бороться с хозяином. Так-то вот.

Да, я не предана делу «Шустера» всеми фибрами измученной души, как, например, Том своей работе, но лишь потому, что я более уравновешенная. Вот именно — у меня весьма уравновешенный взгляд на жизнь. Так в следующий раз Элисон и заявлю.

Элисон не согласна с тем, что у меня более уравновешенный взгляд на жизнь.

— Не мели чепухи, Кью! Ты торчала на работе по восемнадцать часов в сутки. Ничего себе — уравновешенность. Я бы еще поверила, что в этом есть какой-то смысл, если бы работа приносила тебе радость. Но ведь ничего подобного! Так в чем же дело, дорогая?

— А от твоих дурацких горшков меня с души воротит!

Больше ничего в голову не пришло.

До чего сегодня ветрено, и небо тяжелое, хмурое. Старушка в доме напротив пытается развесить выстиранное белье на веревке, натянутой на узеньком балкончике. Ветер рвет рубашки из ее рук. Какое-никакое развлечение для Кью, истерзанной физически и душевно.

Вчера вечером Элисон выразила желание посмотреть, что я накупила для ребенка. К моему удивлению, Том вынырнул из-за стопки книг: он, мол, тоже не прочь взглянуть. В четыре руки они притащили коробки из детской (она же — свободная комната, она же — благоухающее логово Элисон), Том отыскал ножницы для обоих, и они принялись резать и вспарывать, пока не завалили гостиную детской мебелью, бельем, тюбиками-флакончиками, игрушками и горами нежно-голубой пластиковой крошки. Элисон расхваливала мои покупки взахлеб, и даже Тома тронула маленькая детская корзинка из ротанга. Краем глаза я видела, как он поднес к щеке мягкую голубую простынку. Неужели всего через несколько недель на этой простынке будет лежать наш сынок?

После ужина Элисон снова завела разговор о работе. Худшего момента сестрица выбрать не могла: разглядывание детских вещичек самую капельку подтопило лед между мной и Томом, вернуло частичку былой близости. Не бог весть что, но все же меня чуть отпустило, когда Том улыбнулся мне поверх головы музыкального мишки (если потянуть за уши, поет колыбельную). Том в этого мишку просто влюбился, весь ужин гладил его золотистую кудрявую шкурку.

А заговорили о карьере — и снова повеяло холодом.

— Том, как по-твоему, Кью нравится ее работа? — Не сводя пристального взгляда с моего мужа, Элисон поднесла к губам бокал чилийского вина цвета спелой малины.

Том, примостившийся на скамейке под окном, застыл, костяшки на сжимавшей кофейную чашку руке побелели.

— В каком смысле? — осторожно уточнил он.

Элисон скривила густо накрашенный рот:

— Значит, Кью не рассказала о нашем споре?

Элисон переводила взгляд с Тома на меня. Я прекрасно понимала, о чем она думает. Во мне закипала злость.

— Элисон намедни прочитала мне нотацию по поводу выбора специальности, и ей мнится, что речуга была достойна твоего внимания, дорогой, — объяснила я Тому, волком глядя на сестру. И повысила голос, чтобы до нее дошло, даже если она внезапно оглохла: — На самом деле ничего стоящего. Ты же знаешь, все мало-мальски важное я тебе рассказываю.

Элисон пожала плечами, испытующе посмотрела на Тома:

— Видишь ли, мне кажется, что Кью не получает удовлетворения от работы юристом. В школе и в Оксфорде было по-другому, ей страшно нравилось все, что она там делала, а теперь абсолютно равнодушна. Она-то возражает, но мне интересно твое мнение. Теперь ты знаешь ее лучше всех. — Она сделала легкое, но вполне различимое ударение на первых двух словах, словно желая сказать: для всех остальных Кью — загадка.

Том взглянул на нее, потом на меня.

— Честно говоря, не задумывался, получает она «удовлетворение» или нет, — проговорил он медленно. — Но считаю, что ей было бы лучше на другой работе, с меньшей нагрузкой.

Элисон закивала как китайский болванчик — наверняка решила, что она на верном пути.

— Очень любопытно, Том, я очень рада, что ты это сказал. — Она бросила на меня многозначительный взгляд и в раздумье провела пальцем по краю бокала, тот запел низким голосом. — Ну а как насчет тебя?

Том опешил.

— Что, прости? — переспросил он очень вежливо, но так тихо, словно с другого конца города.

— Я говорила Кью, что ты несомненно любишь свое дело, но работаешь безбожно много! Не представляю, как Кью сможет управляться с ребенком. Ей придется невероятно тяжело. Так вот, не будет ли и тебе лучше на работе с меньшей, как ты выразился, нагрузкой?

Я в ужасе хватала ртом воздух. Караул! Теперь он решит, что это я ее подучила, что я жаловалась на мужа своей беспардонной, самодовольной младшей сестричке, что попросила вступиться за меня, несчастную…

Ветер заметно усилился; с улицы донесся лязг рухнувшего на тротуар газетного автомата; кто-то вскрикнул, лишившись шляпы; прошлогодние листья с шумом неслись вдоль улицы, сворачивали за угол, рассыпались пылью. Том встал, аккуратно поставил кофейную чашку на тоненькое блюдечко, одернул брюки и взглянул на меня… как? С укором? С гневом? С грустью? Демонстративно проверил часы. Когда он снова поднял глаза, лицо его не выражало ровным счетом ничего.

— Много я работаю или мало, но мне еще нужно кое-что дописать в конторе, так что, боюсь, вам придется продолжать этот занимательный разговор без меня, — сказал он с легким сарказмом, от чего кровь бросилась мне в лицо. — Помоги Кью улечься и проследи, чтобы у нее было достаточно воды, хорошо? Увидимся утром. — Мимолетно коснувшись губами моего лба, Том исчез, шагнув прямо в ураган. Хлопнула входная дверь.

Элисон выжидательно смотрела на меня. Я молчала. Что я могла сказать, не открыв всей величины нашей размолвки, которая вдруг представилась мне огромной — эдакая тяжеленная наковальня, отлитая из напряжения последних месяцев. (Или лет? А может, оно всегда было здесь, с первого дня, с первой ночи? Накапливалось, множилось, разрасталось как раковая опухоль?) В какой-то пугающий миг мне показалось: вот сейчас сестра спросит, что между нами происходит, но Элисон вовремя передумала. Отставив бокал, она помогла мне подняться с тахты.

— Я налью тебе воды в кувшин, — только и сказала она, волоча меня под руку в спальню.

Рано утром Том уехал в Тусон; на обратной дороге хочет заехать в Балтимор проведать родителей.

— Вот и отлично, Элисон за тобой присмотрит, — живо (слишком живо) отреагировал он, услышав о ее предстоящем визите. — Теперь у меня нет причин отказываться от командировки, верно?

Я медленно покачала головой и заметила ровным тоном: «Пожалуй». А про себя подумала: если сам не соображаешь, черта с два я стану тебе подсказывать причины. (До моего внутреннего слуха донеслось глухое «бум» молота о наковальню, удар железа о железо, отзвук столкновения двух неподатливых предметов.)

Не сказать, чтобы Элисон из кожи вон лезла, присматривая за мной, — с утра по магазинам отправилась. Вычитала в «Нью-Йорк таймс» про однодневную распродажу у «Бенделя» — и началось. В жизни не видела, чтоб женщина двигалась с такой скоростью. Убегая, в коридоре она налетела на миссис Г.

— А вот и твоя приятельница, Кью! — торжественно объявила Элисон, точно миссис Г. пришла посидеть со мной по ее приглашению. — Я вернусь быстро, нам еще надо успеть к доктору. И накормлю тебя обедом, — громогласно добавила она, чтобы миссис Г. уж наверняка оценила, какая у меня исключительно заботливая сестра.

Однако миссис Г. была не в состоянии что-либо замечать. Впервые я видела ее в таком смятении, от которого ее акцент настолько усилился, что я едва разбирала слова. Мне пришлось влить в нее две порции скотча из запасов Тома, прежде чем она слегка успокоилась и с грехом пополам сумела объясниться.

Мое письмо привело Рэндоллов в бешенство, и они избрали невообразимый, чтобы не сказать преступный, образ действий. Не прошло и суток с получения письма, а они уже кого-то наняли, чтобы этот кто-то разнюхал всю подноготную самих жильцов и их финансов. Этот проныра (по словам миссис Г., низенький, толстенький, похож на морскую свинку) пристает с расспросами к родственникам, копается в полицейских досье и в прямом смысле слова роется в помойке, силясь отыскать способ «уговорить» жильцов выехать. Тем, у кого обнаружилась хотя бы неоплаченная вовремя парковочная квитанция, пригрозили страшными карами; люди перешептываются о непонятных встречах в подземных гаражах, о жутком сиплом голосе, угрожающем высылкой и штрафами. Похоже, морской свин припугнул жильцов, что если до миссис Г. дойдет хоть словечко, он напустит на них ФБР. И ЦРУ. И Министерство внутренней безопасности. А бедная миссис Г. понять не могла, отчего ее друзья бросились вон из инициативной группы, как лемминги со скалы, — с воплями, что они, пожалуй, все-таки согласятся на первоначальное предложение Рэндоллов и не лучше ли оставить это дело, пожалуйста?

Миссис Г., честь ей и хвала, отвечала, что нет, не лучше, и вообще, что происходит? Пусть морской свин и мастер нагонять страх, но миссис Г. мастер похлеще. Вчера вечером она насела на одну пожилую пару и расколола-таки стариков. Их невестка три месяца работала официанткой, не имея на то разрешения. Было это пять лет назад. Свиное рыло внушило им, что стоит шепнуть кому надо одно словечко, и не видать ей ни грин-карты, ни годовалого сынишки: он родился в Нью-Йорке, а потому — истинный гражданин Америки. Старики не выдержали и сломались. По словам миссис Г., вчера они уже были готовы подписать договор на аренду квартирки в четыре раза меньше теперешней и в пятидесяти кварталах отсюда.

— Так нельзя! — взволнованно восклицала она. — Так быть неправильно!

И я с ней согласна. Так нельзя.

Уставившись в окно, я слушала ее сбивчивый рассказ и лихорадочно соображала. «Кримпсон» защищает интересы Рэндоллов, пусть не в плане выселения, но их строительные интересы — точно. Если в этом деле я поддержу миссис Г., если с ней вместе попытаюсь вывести Рэндоллов на чистую воду, мне придется выступить против Тома — против его фирмы, против его клиента, против, если угодно, его мировоззрения.

— Вот что, миссис Г.! — начала я, пока не передумала. — Я буду вам помогать, идет? Я вас не брошу, даю слово. Я все разузнаю и выясню все ваши законные права до единого. Мы зададим жару этим подонкам! Не могу обещать, что жилье останется за вашими друзьями, но будь я проклята, если не добьюсь, чтоб Рэндоллы получили по заслугам, а ваши друзья — то, что им причитается: деньги и необходимую правовую защиту.

Миссис Г. с облегчением кивнула, горькие складки вокруг рта разгладились.

— Ты добрая девочка, — сказала она. — Очень хорошая девочка.

Я тронула ее за плечо, меня переполняло теплое ощущение сотрудничества, сплоченности. Я нужна ей, я помогу.

Но лишь дверь за ней закрылась, меня с головы до ног окатило волной ледяного ужаса. Я только что ввязалась в войну с клиентом моего собственного мужа. И когда! Мы практически не разговариваем, я на сносях, прикована к постели. Что я натворила! Боже мой, что я натворила!

Ладно хоть малыш хорошо себя вел и на «нестрессовом тесте», и на УЗИ. Доктор Вейнберг заметно повеселела.

— Теперь я ему даю десять из десяти, — радостно объявила она. — Оглянуться не успеете, как он у вас с отличием закончит Йель. Или ваш муж учился в Гарварде? В Гарварде, верно, теперь припомнила, в Гарварде. Ой-ой-ой, парнишка таки будет истинным сыночком своего папаши, — добавила она с веселыми искорками в глазах.

Я сухо улыбнулась и промолчала. Дождавшись в вестибюле, когда Элисон поймает такси, я с трудом поднялась и выползла на первое по-настоящему весеннее солнышко. Ковыляя к такси, щурясь от яркого, слепящего света, я вдруг увидела себя в ветровом стекле. Шесть недель без движения не пошли на пользу: шея расплылась, лицо обрюзгло, грудь и живот слились в одну сплошную гору. У меня защипало в глазах, щеки вспыхнули. Боже правый, кто это? Я себя не узнавала.

Меня всегда называли «стройненькой». Этим словом принято описывать других, а о себе самой как-то странно говорить «стройненькая», если, конечно, не составляешь объявление для сайта знакомств. Да и «привлекательная» тоже странновато звучит. Говорят, я такая и есть, «привлекательная».

Подружки в университете диву давались: высокая, стройненькая, привлекательная — и почти всегда одна. А что тут такого? Ну да, я хорошенькая, но нет во мне эдакой — как сказать? изюминки? сексапильности? Может быть. Как там в поговорке: что это, не знаю, но встречу — узнаю. У моей школьной подружки Линн это было. Скобки на зубах, угри на подбородке, но видали бы вы ее в танце! Что только она не вытворяла со своим телом! Владела им в совершенстве, знала все его секреты. А я к своему всегда относилась с некоторой опаской, его загадочный механизм приводит меня в замешательство.

Но хоть я и не из тех, по ком сохнут мужики, Том не первый запал на меня. Все-таки высокая и стройная. Оценив преимущество второго, особенно в сочетании с первым, я приложила массу усилий, чтоб держать в узде страсть к сладкому. И очень многие называли меня «привлекательной». Не красавицей — это мнение одного только Тома, — но определенно привлекательной.

А теперь? Эх… Где моя былая стройность? Дело не только в беременном пузе и не в щеках, которые за последние недели вспухли как опара. Страшно прожорливой я стала с первых дней беременности. Прежде мне удавалось усмирять аппетит, но стоило моему телу почуять новую жизнь, как оно стало нахально требовать печенья, тортов, жареной картошки и прочих ведущих к ожирению излишеств. Килограммы накапливались; появляясь раз в месяц у доктора Вейнберг, я отводила глаза от весов, затыкала уши, когда медсестра бормотала «70 килограммов», «73», «77». Потом грянул постельный режим и положил конец послеобеденным променадам, прогулкам в парке по выходным, не говоря уже о походах в гимнастический зал с Пэтти, раз в год по обещанию. Теперь я вешу на 22 килограмма больше, чем в начале беременности, и привлекательной меня не назовешь — нечего и глядеть на свое отражение в окне такси. На руках и лице кожа стала дряблой и грязновато-серой, от бесконечного лежания в постели волосы на левой стороне уже не вьются, а свисают патлами. Я необъятна, и ребенок, к моему стыду, — лишь незначительная часть моего объема. Если так и дальше пойдет, к тридцати годам моя талия сравняется в диаметре с покрышкой внедорожника.

Стоит ли удивляться, что в последнее время муж днюет и ночует на работе?

Приходил Марк. Вот уж кого никак не ожидала увидеть. Я лежала на тахте и, выпростав руки из-под колючего серо-голубого шерстяного пледа, печатала эти строки, когда в дверь постучали.

Элисон разонравилось платье, которое она отхватила у «Бенделя», и сестрица помчалась менять его («Мне определенно нужен четвертый размер. Ты только взгляни, дорогая, оно же на мне висит!»), так что пришлось открыть самой.

— Кью, я… э-э, надеюсь, я тебе не помешал, — смущенно промямлил Марк, стягивая черную кожаную куртку и разматывая желтый кашемировый шарф. Разоблачившись, он опустился в кресло.

— Все нормально. — Мысли еще витали вокруг моей писанины, и я не сразу сосредоточилась на госте. К тому же Марк не мой приятель, а Тома. — Ты что-то хотел?

— Я тут шел мимо… решил заглянуть… — начал было он, но умолк и тяжко вздохнул: — Неправда. Я пришел специально. Понимаешь, я должен кому-то рассказать…

— Рассказать — что? — подтолкнула я, а про себя подумала: валяй, выкладывай. И уматывай поскорее. Ты мне не по нутру.

Я ждала, глядя на него. Шли минуты. Он молчал. Только пялился на меня, как кролик на удава. Рот приоткрыл и пялится. Я даже рассмотрела, что два передних зуба у него белее остальных.

— Дело в том… Дело в том, что… — запинаясь, бормотал он и вдруг выпалил разом: — Кью, у меня роман!

Я вздохнула и едва не кивнула. Едва не ляпнула: да, знаю. К счастью, успела язык прикусить. Не время раскрывать карты.

— Неужели? — Я постаралась, чтобы удивление не казалось слишком наигранным.

— Точно. И дело в том, что она… ну, эта… моя подруга… она была у тебя на вечеринке. В прошлую пятницу. Я как вошел, сразу ее увидел, а потом она исчезла. У нее длинные темные волосы и симпатичные веснушки, она была в красном платье на таких узеньких бретельках. Ее зовут…

— Бри-анна?! — закончила я за него, словно меня только что осенило.

— Ну да, — закивал он.

Мы помолчали.

— А зачем ты мне это рассказываешь?

— Я хочу, чтоб ты помогла мне вернуть ее. — Слова посыпались из него горохом, он вскочил на ноги и забегал по комнате, цепляясь за края персидской дорожки. — С пятницы звоню и звоню ей, по три раза в день, а она не отвечает и не перезванивает. Я места себе не нахожу. Я люблю ее, Кью, хочу, чтоб она вернулась. Скажу Ларе, что нам надо развестись. Я хочу жениться на Брианне. Ты мне поможешь? — Он с жадной надеждой уставился на меня.

Черт знает что в мире творится… Меня вдруг такое зло разобрало на Марка. Я была не просто зла на него, а здорово, безумно зла.

— А ты не забыл кое о чем? — процедила я. — Или такой пустячок, как два мальца и беременная жена, тебя не волнует?

Марк сокрушенно запустил пятерню в редеющую шевелюру.

— Знаю, знаю, Кью! Но не могу я больше жить двойной жизнью, — простонал он. — Не могу притворяться, что люблю Лару. Уж до того она правильная, Кью, ты не представляешь. А Брианна — теплая, уютная, любящая. Это выше моих сил…

— Выше твоих сил? Так я тебе и поверила! — в бешенстве рявкнула я, и сама не знаю, как это вышло, но меня словно прорвало — слова полились, точно кипящая лава из долго спавшего вулкана. Плохо помню, что я ему наговорила, но его ошеломленная физиономия так и стоит у меня перед глазами. Кончилось тем, что он рванул к двери, проклиная себя за то, что разоткровенничался со мной, и выкрикивая на бегу, что такой жестокосердной женщины свет не видывал, а Том — просто святой, если терпит меня.

Дверь со стуком захлопнулась. Я прислушалась к отскочившему от стен эху. Последние дни, кажется, я только этим и занимаюсь.

В тишину ворвался звонок телефона. Биип. Пауза. Биип. Пауза. Удивительно американский звонок. Это была мама, ее удивительно английский голос примчался через Атлантику по длинному и скользкому, как угорь, кабелю.

— Кью! У меня для тебя сюрприз, — торжественно объявила она.

— Да? — устало отозвалась я. Из меня выкачали все чувства.

— И это все, что ты можешь сказать? — обиделась мама.

Я сделала глубокий вдох, взяла себя в руки и смиренно поинтересовалась, что за сюрприз она мне приготовила.

— Я еду к тебе и поживу до самых родов!

Я выронила телефон, он в буквальном смысле слова выпал из моих ослабевших пальцев. Я смотрела на кусок черного пластика, лежащий на краешке тахты, и меня раздирали сомнения: поднять его или просто отключить, ткнуть кнопку отбоя — и пусть мама исчезнет, возможно, навсегда.

Разумеется, я не отключила телефон. На секунду прикрыла глаза (в них точно песку насыпали) и снова прижала трубку к уху.

— Прости, что-то на линии, — соврала я. — Так ты сказала?..

Она заговорила — недоверчиво, обиженно и горячо:

— Надеюсь, ты рада, Кью. Я насилу нашла преподавателей на замену, это был какой-то кошмар! Слава богу, народ пошел мне навстречу и расписание утряслось. Девятнадцатого вылетаю. Ты уже будешь, дайка подумать, на тридцать четвертой неделе. Я поживу недели две, как минимум, и дождусь малыша! — возбужденно закончила она.

Едет ко мне? В Америку? В Нью-Йорк? Быть того не может! На меня вдруг накатило чувство, какого я не испытывала уже много лет, — мне так захотелось увидеть ее, что не передать словами. Мою маму. Здесь. Наконец-то. Но я сказала только: «Отлично. Спасибо. Буду рада».

Полчаса спустя объявилась Элисон, с платьишком на дошколенка и с персиковым лаком на свеженаманикюренных ноготках. За чашкой чая я поведала о мамином приезде. Оказалось, Элисон было прекрасно известно, что мама уже три недели подыскивает себе временную замену в школе йоги.

— Она умоляла меня молчать, пока все не устроит наверняка. Хотела сделать тебе сюрприз. — Элисон фыркнула. — У меня она прогостила каких-то два денька, когда родилась Сирена. Божилась, что не может бросить работу, хотя я-то живу в Лондоне! Но ты так тяжело носишь. Должно быть, в этом все дело…

Поверх чашки любимого «Эрл Грея» я смотрела на Элисон и размышляла: повзрослеем мы когда-нибудь или нет?

Утром проснулась и глянула на соседнюю половину супружеского ложа. Пустое белое пространство в свой черед невинно глядело на меня, бросая вызов досаде и возмущению, копившимся в глубине моего едва очнувшегося разума. Трудно сердиться на простыню.

Взгляд пробежался по комнате, остановился на деревянном стуле у двери в ванную. Пара бледно-серых кальсон от «Кельвина Кляйна» свисает с сиденья, штанины перекручены мятой восьмеркой. «Ну-ка, шагай сюда, возьми нас да отнеси в корзинку для грязного белья, — раздраженно прошипели кальсоны. — Да поживее, мы два дня ждем! Ты знай себе валяешься с утра до ночи, а мы каждый божий день встаем ни свет ни заря, идем на работу и вообще занимаемся важными делами. Давай-давай, сделай хоть что-нибудь, отрабатывай кормежку!»

«Да пошли вы, — хмуро буркнула я чертовым подштанникам, тяжело выбираясь из кровати. — Сами управитесь, а у меня своих дел хватает. Не у вас одних работа».

После завтрака я открыла ноутбук, с хрустом размяла пальцы. Итак, приступим.

В оны годы, чтобы вникнуть в суть фиксированной аренды, уяснить тонкости управления арендой и разобраться в последовательности действий, необходимых для сноса здания в Нью-Йорке, потребовалось бы целый день проторчать в душной библиотеке, роясь в пыльных томах с тисненными золотом переплетами, страницами из папиросной бумаги и микроскопическим шрифтом. В наше время женщина, вооруженная надежным паролем сайта Westlaw, не поднимаясь с постели, может разведать удивительно много за каких-нибудь три часа.

Первая находка не заставила себя ждать. Я выделила и скопировала в вордовский файл следующее: Преследование жильцов, имеющих договоры аренды с фиксированной арендной платой, запрещено по закону. Владельцы, признанные виновными в намеренных действиях, имеющих целью вынудить жильцов освободить жилое помещение, могут привлекаться как к гражданской, так и к уголовной ответственности. Владельцы, признанные виновными в преследовании жильцов за деяния, совершенные после 19 июля 1997 года, подвергаются штрафу до 5000 долларов за каждое нарушение. Я сохранила абзац в новеньком файле под названием «Гребаные Рэндоллы» и только потом догадалась создать для него папку, которую назвала вполне по-светски: «Разоблачение Рэндоллов». Затем принялась разбираться с действиями, каковые преследуют цель соблюдения законов в области управления арендой и необходимы для регистрации ходатайства владельца об отказе возобновления договора аренды на основании настоятельной необходимости сноса согласно законодательству в области защиты прав жильцов. (Обожаю юридический язык. Какой шекспировский размах! Какие слова! Преследуют — и на ум приходят мглистые аллеи, звон рапир в ночи, обрывок пергамента, зажатый в мертвой руке…)

Я выделяла, вырезала и вставляла; я приставала с вопросами к поисковикам, ходила по ссылкам, создавала подраздел за подразделом в «Гребаных Рэндоллах». По соседству, в папочке «Разоблачение Рэндоллов», пристроился порядочный выводок документов (а именно: «К черту Рэндоллов», «Рэндоллы не пройдут», «Рэндоллы — покойники»). Подвожу итоги: отступные, предлагаемые Рэндоллами, составляют безобразно малую часть суммы, положенной жильцам по закону. Это во-первых. А во-вторых, жильцы не получили на руки всей необходимой документации. И кстати, о документации — рассуждала я сама с собой, берясь за телефон, — где же пресловутое разрешение из Отдела по ремонту жилищного фонда?

Четверть часа, парочка не совсем правдивых утверждений (я по-прежнему числюсь сотрудницей «Шустера», так что я не сильно приврала) — и выяснилось то, что я давно подозревала, — ходатайство Рэндоллов о сносе дома еще не одобрено. Его даже не рассматривали, обсуждение назначено на следующий месяц. Следовательно, у юристов, представляющих интересы жильцов, будет прекрасная возможность оспорить ходатайство и предать гласности омерзительное поведение хозяев. Пора подыскать жильцам надежных адвокатов.

Я набрала номер Фэй.

— Объясняю ситуацию. Мне нужно, чтобы «Шустер» взялся за одно дело pro bono[27]. Я тебе пошлю письмецо по электронке, ты его подпиши и отправь в некую фирму под названием «Рэндолл». Копию письмеца мы отошлем «Смииту и Вестлону», а также «Кримпсону», юридическим представителям Рэндоллов. Будем грозить громом, молниями и электрическим стулом — ради кучки греков, старичков и старушек, абсолютно бесплатно. Идет?

Что ответила Фэй, пересказывать не стоит. Ставное, что в конечном итоге возобладало мое мнение.

Я никогда не умела постоять за себя. Откровенно говоря, я и за своих клиентов не очень хорошо «стояла». Признаться, я не самый даровитый юрист в нашей фирме. Что вообще-то странно, ведь в университете я училась прекрасно, и диплом юршколы у меня даже лучше, чем у Тома, однако к «Кримпсону» попал он, а не я. Почему? Постельный режим располагает к размышлениям, и вот до чего я додумалась: похоже, я не слишком близко к сердцу принимала интересы людей, которым вроде бы должна помогать. Ну не могу я переживать за клиента, и без того процветающего: уж если людям по карману «Шустер», они точно не бедствуют. Но с этими стариками — дело другое, они-то как раз бедствуют, и они в своем праве, закон писан именно для того, чтобы защищать их. Я не буду стоять и смотреть, как их права нарушаются.

Так и скажу Тому. Стоило мне закончить разговор с Фэй, как снова, непрошеные, явились мысли о муже. Посмотрим правде в глаза — в один прекрасный день (и он не за горами) Том все узнает. И решит, что я сую нос в дела, в которых ничего не смыслю, скажет, что я сентиментальная дурочка. А вдруг он подумает, что я все это затеяла, чтоб отомстить ему? Подставить его клиента, оконфузить его и его партнеров?

Что ж, ничего не поделаешь.

Если, вернувшись из командировки, он поинтересуется, чем я занималась, я признаюсь. Я ведь по природе не лгунья. Чего нет, того нет. Все ему расскажу — если он спросит. Но не раскрою и рта, если он сам не сделает первого шага, если не произнесет нужных слов: «Мы глупо ссорились в последнее время, Кью, но я люблю тебя, у нас будет ребенок, давай помиримся. Ну, что у тебя новенького?» Если он так скажет — прекрасно. Нет — значит, нет.

Я беременна ровно тридцать три недели. Тома нет целых четыре дня. Элисон у нас уже десять дней. Я не сплю уже три часа. Последний раз меня вырвало двадцать минут назад.

Вчера поздно вечером звонил Том, из Балтимора. Элисон была рядом, так что я нацепила самую ослепительную улыбку, поинтересовалась, как там его родители, и постаралась скрыть от сестрицы, что меня мутило — жутко, до омерзительной дрожи в печенках.

Том, захлебываясь от восторга, сообщил, что его родители неподалеку и слышат наш разговор.

— Малыш в порядке? Все хорошо? — до обидного жизнерадостно осведомился он.

Я закатила глаза (даром что Элисон поблизости). Господи, почему все считают, что беременная женщина обладает мистической прозорливостью и ей доподлинно известно, как дела у ее плода?

— Я его сегодня утром спрашивала, говорит, что все чудненько, ну разве малость скучновато, — съехидничала я и тут же рассмеялась, заметив, как стрельнула глазками Элисон. — Ха-ха. Шутка. Он утром здорово толкался. А как там твои дела с арендой? — учтиво полюбопытствовала я и, словно кто меня подтолкнул, брякнула: — Выжил кого-нибудь из аборигенов с насиженного места? Заменил местные памятники архитектуры краснокирпичными коробками? Ха-ха-ха! Шучу! — и послала Элисон широчайшую ухмылку — мол, такое у нас в доме веселье, день и ночь.

Том резко втянул в себя воздух.

— Черт тебя подери, Кью, — в тихой ярости проговорил он и почти без паузы, как если бы в комнату кто-то вошел: — Ха-ха-ха! Теперь я шучу! Забавно, забавно. Ужа-асно смешно!

Все вдруг зашло слишком далеко. Следующие пятнадцать минут мы в высшей степени любезно и подробно обговаривали предстоящий полет Тома домой. Элисон тем временем листала свой журнал (шшу-р! шшу-р!) и быстро-быстро постукивала ногой по паркету.

— Жду не дождусь встречи, дорогой, — нежно закончила я.

— И я, любовь моя, — с той же нежностью отозвался он. — Жду не дождусь, когда вернусь домой.

Щелк.

Вчера днем, прямо из церкви, ко мне зашла миссис Г. в сопровождении Алексиса. Тот, страшно смущаясь, поинтересовался, не поссорились ли мы с Томом из-за него. На вечеринке он понял, что мужу ничего не известно о моей связи с инициативной группой жильцов. (Слава богу, он не понял еще кое-чего. Что сам Том — представитель Рэндоллов и я сплю, так сказать, с врагом.)

— Какая чепуха! — беззаботно рассмеялась я, снова чувствуя, как Элисон буравит меня взглядом. — Вот чепуха! Полнейшая чепуха!

Алексис все хмурился озабоченно, но я перевела разговор на баскетбол — последние дни я смотрю его не отрываясь (Элисон это бесит безмерно), — и он сразу клюнул. Мы болтали о том, какую технику игры привнесли в НБА европейцы, миссис Г. дремала, а Элисон сердито барабанила по столу ухоженными ноготками.

Выдержав минут десять, Элисон отправилась принять ванну. Алексис, метнув взгляд на мирно посапывающую тетушку, склонил ко мне голову и заговорщицки прошептал:

— Та девушка, что я на днях у вас видел, ваша подруга, Брианна… Не сочтите за нахальство… она с кем-нибудь встречается?

От него пахло мылом, химчисткой и мятным шампунем. (Запах мужчины. Как я по нему соскучилась.)

— По-моему, ни с кем. — Придвинувшись, я заметила розовый отсвет его золотистой кожи, волосок в бравой брови, чуть длиннее остальных, шрамик на лбу пониже пробора. — А что?

Он покраснел и смущенно улыбнулся.

— Ну вообще-то… То есть… Словом, я хотел пригласить ее поужинать, но у вас на вечеринке ее не было. Ну вот я и подумал… а что, если вы дадите мне ее телефон… Тогда я мог бы… — Алексис запнулся и умолк, на глазах багровея.

Я улыбнулась его замешательству, быстро нацарапала телефон Бри и посоветовала связаться с ней поскорее. Бри наверняка отбивается от атак Марка, так что сейчас самое время подъехать к ней, пока она не сдалась. Алексису я, разумеется, этого объяснять не стала, просто сказала, что одобряю его вкус, и заверила, что Брианна согласится с ним поужинать. Тут его тетушка громко всхрапнула и проснулась.

Согласитесь, есть что-то на редкость сексуальное в том, чтобы соединить двоих. Волей-неволей начинаешь примерять на себя их сдерживаемое желание, что копится, копится и того гляди взорвется. Мне вспоминаются наши первые невероятные дни с Томом. Первый раз, когда я коснулась его кожи, гладкой, как карамелька. Первый раз, когда расстегнула его рубашку и ощутила теплую твердость груди. Первый раз, когда поцеловала его так, что сине-зеленые глаза затуманились и потемнели.

В выходные перечитывала «Эмму» Джейн Остин. Ума не приложу, чего она так мучилась со сватовством? Пустяки, проще простого. Думаю, имею полное право отметить галочкой пункт «Соединяй одиноких друзей» в «Списке современной женщины». С этой парочкой дело определенно в шляпе.

Или не в шляпе.

Только что звонила Брианна. Хочет вернуться к Марку.

— Ты не поверишь, Кью! Оказывается, ты знакома с ЖМ!

— Что ты говоришь. — Я со вздохом вернулась к роли доброй, но рассеянной подружки. — Надо же.

— Представь себе! Я видела его на твоей вечеринке. Это Марк Керри.

Силы небесные. Боже всемилостивый. С ума сойти.

— Я так и знала, что ты удивишься, — продолжала Брианна. — Ну так вот, слушай дальше. Он всю неделю обрывает мне телефон, как начал после вечеринки, так и названивает каждый день. Много раз в день! А я не отвечаю, не потому что не хочу, а потому что хочу убедиться, что я ему нужна. Если он просто поддался порыву, ни за что не вернусь. Это ведь будет нечестно по отношению к его жене, верно? Но знаешь, мне кажется, он правда меня любит. Вчера днем оставил сообщение, говорит, жить без меня не может, говорит, должен мне что-то сказать… Как по-твоему, Кью? Вдруг он все-таки решился уйти от жены? Не знаю, может, я слишком тороплюсь, но он так это сказал… Из головы не идет, все думаю да гадаю…

Я слушала ее с растущим ужасом. И, если откровенно, с некоторой тревогой за собственную репутацию — не хватало еще прослыть лицемеркой. Если эти двое снова сойдутся, Брианна поймет, что мне уже с неделю все про них известно, а может и смекнуть, что я давным-давно в курсе. Не самый тяжелый камень у меня на душе, но все же.

— Послушай, Брианна! Я знаю его жену, понимаешь? Я знаю Лару. Она моя подруга… почти. Не могу я сидеть и молча наблюдать, как ты уводишь ее мужа. У них двое ребят, на подходе третий, и… кстати! (Уже на грани отчаяния.) Сегодня у меня был Алексис, просил твой телефон, хочет позвонить тебе. Картинка, а не парень! Волосы бесподобные, глаза — умереть не встать, и вообще славный…

— Кью, — удивленно выдохнула Брианна, — да ты, похоже, сама в него втюрилась. Что до меня, боюсь, ничего не выйдет. Марк для меня — единственный и неповторимый. Если считаешь, что больше не можешь оставаться моей подругой, я все пойму, но знай: когда Марк снова позвонит, я подниму трубку и отвечу «да». Что бы он ни попросил. Что бы ни попросил, — повторила она медленно, со значением.

Я бросила трубку.

И тут же запаниковала. Брианна — преданная подруга и, надо признать, самый постоянный мой посетитель. Кто, если не Брианна, принесет чего-нибудь вкусненького на обед и печенье на полдник? Кто будет шепотом докладывать про ночные забавы? Кто станет советоваться со мной по поводу замысловатых па романтического танца, если не Брианна? И кто, если не Брианна, будет участливо выслушивать мои собственные жалобы?

Без Брианны я останусь один на один с Элисон. Я схватила трубку.

— Бри! Мы ведь подруги, так? Я не хочу делать поспешных выводов. Приходи вечерком, все обсудим.

Но она заявила, что не может: пока мы с ней болтали, Марк оставил сообщение на автоответчике — пригласил ее на ужин в «Ле Бернардин».

Ну и что мне теперь делать? Звонить Ларе? Или Марку? Или Тому?

Вечером из Балтимора возвращается Том. Элисон завтра возвращается в Англию. Совсем скоро мы с мужем опять будем вместе. Только вдвоем.

Я словно тугая струна, нота ми на скрипке, слепящая серебряная нить, натянутая до предела. Колки закручиваются, закручиваются, звук взлетает выше, выше.

Из указательного пальца на левой руке идет кровь, и сильно; я уже полчаса наблюдаю, как кровь просачивается через розовые бумажные салфетки, которые я меняю одну за другой. Порезалась, пытаясь разрезать яблоко (трудно пользоваться ножом, лежа на боку). Нужен пластырь, но некому принести. Элисон опять бегает по магазинам. Разваливаюсь на части.

Самолет Элисон вылетает из аэропорта Джона Кеннеди в 9 вечера. Она только что укатила с двумя новенькими чемоданами от Луи Вуиттона, набитыми шикарными обновками: зеленое шелковое вечернее платье от Диора, кашемировые свитера всех цветов радуги, браслет и сережки из черного дерева от Тиффани, мужу — набор роскошных шелковых галстуков, мягкие игрушки детям — и это содержимое только одного чемодана. Ее назойливые советы, спешу добавить, остались здесь, со мной.

— Ты вышла за Тома, поскольку решила, что такого мужа одобрит мама, — выдала она не далее как сегодня за завтраком.

— Ха! Много ты понимаешь, — прошамкала я, уписывая восхитительный, пропитанный маслом круассан. — Мама поначалу Тома на дух не переносила.

— Знаю, — с задумчивым видом проговорила Элисон, наблюдая, как я принимаюсь за гигантскую слоенку в шоколадной глазури. — И все же, думается, одна твоя половина искала человека с хорошей специальностью, чтоб заслужить мамину похвалу, а другая половина выискивала кого-то, кого она возненавидит лютой ненавистью. И что ты имеешь в итоге? Юриста-американца. Ты сама с собой в раздоре, когда дело касается мамы. С одной стороны, тебе до зарезу нужна ее любовь, а с другой — ты изо всех сил стараешься вызвать ее ненависть, чтоб заглушить чувство вины за то, что сама ненавидишь ее. Ты всегда была такой, даже когда мы были маленькими.

— Во сколько тебе обходится твой психоаналитик, позволь полюбопытствовать? Как понимаю, весь этот дешевый треп — его заслуга?

— До чего же ты агрессивна, — невозмутимо откликнулась она. — И потому агрессивна, что не на жизнь, а на смерть соперничаешь со мной. Это отравило все наше детство, Кью. Ты была добра со мной, когда хотела помучить Дженни, и страшно жестока, когда мама заставляла мучиться тебя. Ты права — я хожу к психоаналитику и очень огорчилась, когда ты перестала ходить к своему. Если не возражаешь, дам один совет: тебе необходимо во многом разобраться.

Я очень даже возражала, что и попыталась донести до Элисон, но та уже переключилась на тему «Как растить ребенка при муже, которого вечно нет дома».

— Дело вот в чем, Кью, — глубокомысленно вещала она, — я пробыла у вас десять дней, а видела его — сколько? Часа три в общей сложности. Для него это не дом, а гостиница. Тебя это устраивает, дорогая? Как ты собираешься управляться в одиночку, если ребенок будет кричать по пять часов кряду?

— Хоть что-нибудь в моей жизни ты одобряешь? — ядовито осведомилась я. С какой стати женщина без видимых талантов, с высокородным ничтожеством вместо мужа и двумя несносными отпрысками читает мне нотацию — в который раз! — об особенностях моего существования?!

— Интересно послушать, что на все это скажет мама, — многозначительно заметила Элисон.

У меня потемнело в глазах. Боже, зачем мне понадобилась мама, — может, еще не поздно ее остановить?

А Элисон все не унималась:

— Ты не слишком высокого мнения о Грегори, дорогая, — ты это ясно дала понять. Но наши отношения прекрасно устраивают нас обоих, и он на все сто поддерживает мои занятия скульптурой. В доме мир и тишина, дети всегда со мной, профессия доставляет мне только радость. Так что не тебе нас судить. И раз уж речь зашла… Кью, ты отвратительно обошлась с Дженни. Между прочим, ее Дейв вовсе не так плох, а ты и видела-то его, если не ошибаюсь, считанные разы.

Хуже всего, что в этом она права. Черт, она во многом права. Я действительно издеваюсь над Дейвом, разбирать Грегори по косточкам — действительно не мое дело, а мой муж действительно редкий гость дома. И уж одно к одному: друзья у меня зануды, на моих вечеринках от скуки мухи дохнут, а работа мне, по большому счету, до лампочки.

— Право слово, Элисон, — сказала я, — тебе бы почаще меня навещать. Кто еще может так ободрить.

Ну а Том? Он вернулся вчера вечером, без десяти восемь, и с той минуты мы обращаемся друг с другом очень осторожно, крайне осторожно. Едва переступив порог, он положил мне на колени коробку бельгийского шоколада «Годива»; искоса глянув на Элисон, учтиво, как и положено джентльмену, поблагодарил ее за заботу обо мне в его отсутствие… и всю ночь проспал на краю кровати, ни разу, насколько могу судить, даже не придвинувшись ко мне.

В университете я выбрала ПФЭ, хотя всегда мечтала изучать литературу. «Политика, философия, экономика — полезные предметы, — сказала мама. — Будущий работодатель сразу поймет, что ты серьезная личность. С такими знаниями ты сможешь пойти куда угодно и заниматься чем угодно, все двери будут перед тобой открыты, к тебе станут прислушиваться. А литература… что литература?! Такая же ерунда, как СМИ, внутренняя экономика и прочие “гуманитарные” дисциплины». (Это было, разумеется, еще до того, как она познала просветление, нисходящее на человека в позе «собаки, смотрящей вниз»[28].)

И я выбрала ПФЭ, но тайком бегала на занятия по прозе и поэзии, по теории литературы. Недолго, правда. Мне всегда нравились женщины-писательницы — сестры Бронте, Джордж Элиот, Эмили Дикинсон, Кейт Чопин, Вирджиния Вульф, Сильвия Платт. Как трагична судьба многих из них, судьба их героинь. Жизнь их зачастую горька и злосчастна. Они находили свой конец в морской пучине, жадно ловя последний глоток воздуха, и белый свет мерк над их головами в момент цепенящего освобождения. Иногда я лежала у себя в спальне, уткнувшись носом в ковер, и представляла, будто тону в речке, которая протекала в километре от нашего дома. Я зажмуривалась, тело наливалось тяжестью, тьма брала верх. Половина меня в самом деле хотела умереть, только без боли, без удушья и страха. Такой я рисовала себе смерть — смерть без грязи.

Через два дома от нас жил один мальчик; он повесился, а несколько месяцев спустя от нас ушел папа. В моей памяти эти два события связаны крепко-накрепко. Той сырой весной изменился пейзаж моего детства. К тому времени, как зацвели пионы вдоль переднего забора, я знала — теперь я взрослая. Тот мальчик покончил с собой, потому что над ним издевались одноклассники, во всяком случае, такой слух ходил по школе. Его звали Патрик, он был хрупким пареньком, светловолосым и очень бледным. Он повесился в садовом сарае, где редко играл, и родители нашли его лишь через сутки. Лицо его было багровым, рассказывали потом соседские дети, язык — черным, а голова едва не отрезана проволокой, которую он использовал вместо веревки. Я все думала: почему он не поступил проще — привязал бы к поясу пару кирпичей и сиганул в речку. Наверное, хотел отомстить родителям за то, что те не сумели защитить его. Лично я всегда считала, что опрятный труп подействует сильнее. Смотрите, как я красива, смотрите, что вы не оценили и потеряли.

А потом из дома ушел папа, и меня несколько недель терзали сомнения: вдруг он тоже покончил собой, а историю с его предательством мама выдумала? Или, чего доброго, сама его и убила? Но одновременное исчезновение жены нашего соседа поставило крест на этом варианте, если, конечно, не имела места повальная резня, а на серийную убийцу мама не тянула даже в моих глазах. Через какое-то время папа начал нам позванивать и слать письма. Жив и здоров, значит. Я была несколько разочарована.

Подростком я запоем читала книжки про отцов плохих, воскресных, сбежавших — выбрать было из чего. Отцы, которые не защитили дочерей, отцы, которые не понимали дочерей, отцы, которые бросили дочерей. («Папа, папа, ты ублюдок»). Отцы, которые уходили на войну («Маленькие женщины»), уединялись в библиотеке («Гордость и предубеждение»), впадали в ярость («Грозовой перевал»[29]), приводили в дом заведомо негодных мачех (только не заставляйте меня перечислять все сказки). Матери неизменно надоедливы, но, если не испускают дух при родах, как правило, крутятся поблизости. Отцы — дело другое.

Когда отцам кажется, что семейная жизнь не удалась, они смываются.

В доме напротив ужинали два старика, муж и жена. Я смотрела на них, а тут как раз появилась Брианна, щеки пылают, глаза тихо сияют любовью. Разделенной любовью.

— Кью, нет слов! Что за чудный вечер мы провели в «Ле Бернардин»! — пропела она с затуманенным воспоминаниями взором. — Марк был внимательным и заботливым как никогда! Но главное: он сказал, что всю оставшуюся жизнь хочет прожить со мной. Я знаю, как ты переживаешь за Лару, — Марк рассказал, вы с ним даже поругались, но я сказала, что ты готова помириться. Ведь так, правда? Умоляю, Кью, скажи — да. Ты стала мне такой близкой подругой, порадуйся за меня! И за Марка.

Я внимательно вглядывалась в Бри. Похоже, ее любовный дурман мне на руку: она явно не просекла моей двуличности. Впрочем, какая теперь разница. Я должна принять решение — готова ли я расстаться с единственным настоящим другом, поддерживавшим меня все последнее время, единственным другом в чужой стране. И ради кого или чего? Ради женщины, которая мне даже не нравится? Ради принципа «нельзя бросать беременных жен с детьми»?

Сын брыкается и пихается, мы с ним лежим вдвоем и размышляем о будущем. Я чувствую под рукой его головку, изгиб спинки, округлости маленьких ягодичек. Хочу, хочу его увидеть! Хотя при теперешней ситуации между его родителями, думаю, ему лучше там, где он есть, клубочек, уютно свернувшийся внутри меня.

Утром была у доктора Вейнберг на очередном УЗИ. Докувыркался мой парень — теперь лежит попкой вниз.

Еще вылезая из постели, я почувствовала странную одышку и что-то твердое в подреберье. Детская головка оказалась прямо у меня под ребрами, в нескольких сантиметрах от сердца. Доктор Вейнберг сказала, что, если он не перевернется, придется делать кесарево сечение.

Том в последнюю минуту решил идти со мной, и мне почудилась тень облегчения на лице Вейнберг, когда мой муж, размахивая портфелем, вошел в кабинет. А может, я и фантазирую. После слов «кесарево сечение» Том сжал мою руку. От неожиданного прикосновения я даже вздрогнула.

— Он, конечно, перевернется, — с мягким нажимом произнес Том. — И тогда кесарево сечение не понадобится?

— Разумеется, — согласилась Вейнберг. — Правда, места для маневра у него маловато — жидкости не хватает. Чудо, что он вообще перевернулся. Парень таки с норовом, он вам еще покажет.

О чем думал Том? Не знаю. Вот до чего мы с ним докатились.

Кесарево сечение — полостная операция. Меня вскроют и вынут ребенка. С одной стороны, вроде и хорошо: я уж начала сомневаться, хватит ли у меня физических сил на роды, после стольких недель без движения. Но с другой стороны, это же тихий ужас! Сестра рожала сама, с мужеством и упорством. Как здоровое животное производит на свет детенышей. Мама тоже обошлась без лекарств и скальпелей. «Что это за женщины, которые слишком хороши, чтобы тужиться?[30] — говаривала она у кровати Элисон. — Куда катится этот мир, не знаю. В наше время мы просто брали и рожали, немножко боли еще никому не повредило. Элисон это понимает, она у нас с характером». Элисон, бледная, измученная, улыбалась ей в ответ, переводила с мамы на меня самодовольный взгляд женщины, выдержавшей проверку на прочность.

— Это было тяжело, мама, но оно того стоит, — добродетельно сказала она. Сигнал мне: я, может, дочка номер два, но я наверстываю.

А я буду тупо лежать пластом и получу своего малыша из рук хирурга. С самого начала все, что касается ребенка, идет у меня вкривь и вкось.

Выйдя из кабинета врача и проковыляв до конца коридора, я бездыханная примостилась на низком железном ограждении, а Том побежал ловить такси, бормоча себе под нос:

— Почему, ну почему нам так не везет? Просто никаких сил… ох. Давай, Кью! — позвал он громче, когда подъехало длинное желтое такси, вернулся за мной, схватил под руку, помог подняться. — Мне надо снова в контору, уйма встреч, весь день расписан. Домой приду к ночи, так что ложись, не жди.

— Еще чего, — холодно отозвалась я и, не оглядываясь, тяжело забралась на заднее сиденье.

Том без слов захлопнул дверцу и зашагал по тротуару.

Минуту спустя мы обогнали его — длинный плащ полощется, голова опущена, взгляд упирается в землю. Загорелся зеленый, водитель прибавил газу. Я смотрела, как удаляется фигура мужа. Походка, которую я обожаю, кудри, которые я, бывало, подравнивала по утрам, когда мы оба сидели нагишом и хихикали, — на затылке покороче, на макушке подлиннее, аккуратные виски. И когда я, вытянув шею, пыталась разглядеть в самом верхнем уголке окна почти затерявшийся в толпе силуэт, мне показалось (или я брежу?), что высокая блондинка в красном костюме задумчиво глянула вслед моему мужу. И я подумала — каждой придет в голову, как когда-то мне: до чего хорош — состоятельный, респектабельный, подходящий по всем статьям, интересно, не женат?..

Со вздохом я откинулась на спинку сиденья. И обнаружила, что скриплю зубами, а когда машина резко тормознула на красный, я так вцепилась в ремень безопасности, что порез на пальце снова открылся. На оконную раму капнула капля крови. Как в сказке «Белоснежка». Или «Спящая красавица»? Быть может, у меня родится ребенок с кожей белой, как снег, и губами алыми, как кровь.

Или я усну очарованным сном, разлученная с родными и с теми, кого люблю, и сон будет длиться сто лет. Ах да, забыла, это уже произошло.

Лотти, моя давнишняя лондонская подружка, недавно прислала сборник сказок — огромный том с танцующими синеглазыми девочками и сгорбленными троллями на обложке. «На долгие счастливые годы сказок перед сном», — размашисто написала Лотти голубыми чернилами на форзаце. Маленькой я обожала сказки. В детстве постоянно пытаешься определить границы реальности и вымысла. Ты не уверен: существуют злые волшебники и феи на самом деле или нет, спускается ли через трубу толстяк с мешком подарков на Рождество, а твои родители — не переодетые ли они колдуны? Сказки заставляют оживать чудеса, и в этом их польза. Люди обращаются в зверей, ударив шапкой оземь. Во мраке, свесив языки, крадутся волки с красными глазами и гастрономической слабостью к маленьким детям. Но недавно я перечитывала сказки и задумалась: какой урок извлекают дети в конце? Для добрых людей все заканчивается хорошо — принцы и принцессы женятся, а злые твари находят страшную погибель. Ребятишкам большего и не надо, но это не совсем точное изображение жизни, не правда ли? Мы учим детей слушаться и хорошо себя вести, обещаем, что тогда, мол, все у них будет замечательно, но с самого начала знаем, что это не так. Дурное случается с нами, несмотря ни на что. Принцы и принцессы могут любить друг друга безмерно, до слез, но это не значит, что жить они будут долго и счастливо.

У меня живот весь в розоватых растяжках. Только за последние сутки их стало на дюжину больше. Глядя на исполосованную кожу, я разрываюсь между ужасом и облегчением; в конце концов, растяжки — это внешний признак развития ребенка. Он точно в порядке, если растет с такой скоростью.

Утром после завтрака приходила в гости Лара. Поначалу я закатила глаза и тяжко вздохнула, когда услышала за дверью ее голос: «Кью, можно войти?», — но затем что-то в этом голосе меня насторожило.

Одного взгляда на ее лицо было достаточно, чтобы первые подозрения подтвердились: она узнала про измену Марка. Вокруг рта залегли горькие складки, которых раньше не было.

— У меня беда, Кью. — Лара неуверенно остановилась посреди гостиной. — Не знаю, что и делать…

— Присядь, — сказала я.

Как была, в пальто, модном длинном пальто с поясом, она рухнула в кожаное кресло. Сидела сгорбившись, не вынимая рук из карманов, глядя в пол.

Лара самовлюбленная зануда, но мне стало ее жаль. Вид у нее был — краше в гроб кладут. Обычно она стягивает волосы высоко на макушке задорным хвостом, сегодня же большая их часть выбилась из серебряной застежки, немытые, неухоженные космы уныло свисали вдоль щек. Кожа казалась дряблой и старой, как у недоспавшей, уже не юной женщины. Ногти обкусаны, колготки сморщены и перекручены. Лара словно рассыпалась на части.

Все это я разглядела, пока она молчала, — бледный призрак прежней Лары. Наконец она с трудом сглотнула и прошептала, обращаясь к ковровой дорожке:

— Марк вчера вечером сказал, что уходит к другой.

Я не сразу нашлась с ответом и вдруг поняла: да плевать ей на то, что я скажу и скажу ли что-нибудь вообще. Она вся ушла в свое горе.

Лара устало провела рукой по глазам.

— Как оказалось, их связь тянется уже почти год, и теперь он… он хочет уйти к ней, к этой девице, насовсем. А я… Боже, ты, наверное, не понимаешь, зачем я все это тебе рассказываю. Но я подумала… может быть, ты или Том… может, вы поговорите с ним, попробуете убедить, чтоб он остался, чтоб не бросал меня?.. — В воздухе повис вопросительный знак.

Господи помилуй, подумала я.

— Лара, у меня ж нет никакого влияния на Марка. Но если надо, я с ним поговорю. И Тома попрошу, только… только не знаю, захочет ли он, — запнувшись, закончила я.

Она печально кивнула.

— Я особо ни на что и не надеюсь, но я должна испробовать все возможности. До единой. Марк сказал, что переночует в гостинице. Ручаюсь, он был у нее. — Лара произнесла это так, словно у нее пытками вырвали унизительное признание, принудили обнажить раны и выставить передо мной напоказ. — Дети задают вопросы, я говорю: папа в командировке. Не представляю, как им сказать, что он не вернется. — Ее голос, рассыпавшись звенящими осколками, оборвался.

Я молча смотрела, как она плачет. А что еще мне было делать?

Наконец, всхлипнув в последний раз, она торопливо утерлась рукавом и встала.

— Прости, Кью. Тебе, конечно, только этого и не хватало. — Она слабо улыбнулась. — Ты хорошая подруга. Мы, девчонки, друг за дружку горой, верно?

Я в ответ притворно улыбнулась. На душе было паршиво. Разумеется, я не стала сообщать, что у меня уже есть одна подруга — любовница ее мужа. И что я нечаянно воссоединила этих двоих — тоже не сказала. Как я могла?

Я размышляла о Ларе, Марке и Бри, когда позвонила взбудораженная мама — она купила билет на самолет. («Через Интернет, дорогая. Потрясающе! Можно купить все что угодно! И гораздо дешевле, чем в городе, представляешь?») Она также обновила свой гардероб. (Либо считает, что в Америке одежда не продается, либо полагает, что мы требуем от приезжих верха изящества. Трудно сказать, что именно.) И еще накупила чертову уйму путеводителей, поскольку намерена «осматривать достопримечательности». («Я специально завела… где же он, ага, здесь… блокнотик с разноцветными закладками и под голубой записала все места, куда хочу сходить. Послушай, дорогая, и скажи, я ничего не пропустила? Эмпайрстейт-билдинг-ЦентральныйПарк-Крайслербилдинг-МузейИскусств-ВсемирныйТорговыйЦентр-Метрополитен-НьюйоркскаяОбщественнаяБиблиотека-ПлощадьТаймСквер-Сохо-ВестВиллидж-Вестсайд-Гарлем-Бруклин-Бронкс…»)

— А еще, дорогая, — захлебываясь, продолжала она, — когда ты уже будешь на ногах, может, съездим куда-нибудь подальше? Я всегда мечтала побывать в Мэне. Как думаешь, мы сможем поехать в Мэн?

Я сглотнула. Не хотелось остужать этот нежданный энтузиазм, но — Мэн?

— Мам, это очень далеко, — слабо возразила я. — Туда шесть-семь часов езды, не знаю, как это понравится малышу…

— Ты считаешь, так далеко? — Но озадаченность тут же сменилась уверенностью: — Нет, вряд ли. Думаю, ты ошибаешься, думаю, гораздо ближе.

— Но, мам, правда…

— Я совершенно уверена — Мэн гораздо ближе, — решительно отрезала она. (Подумаешь, Мэн, надо будет, она этот штат просто придвинет.) Двух часов вполне хватит. Словом, вписываем Мэн, а там посмотрим. И если останется еще денек, сгоняем на побережье и устроим пикник, у меня в путеводителе описывается одно чудное местечко…

Словом, можно с большой долей уверенности предположить, что мама ждет не дождется своей поездки, хотя и тревоги не вполне отпустили ее. Она приобрела пару эластичных чулок против возможного тромбоза при перелете и маску — вдруг у соседа по самолету окажется грипп («А как же, дорогая! Ведь это может быть не английский грипп! — заметила она с нотками возмущения в голосе. — Несчастные китайцы болеют совсем другим гриппом. А есть еще и птичий… Береженого, как говорится…»). Для ценностей (обручальное колечко из мексиканского серебра и часы — допотопный дешевенький «Таймекс» на матерчатом ремешке) у нее имеется специальный пояс. И наконец (о-о, это блеск!), на случай захвата лайнера террористами мама отправится в полет, вооружившись перцовым аэрозолем.

— Он еще и туманный рожок, и фонарик, — важно доложила она, — и радио. Очень практично.

— Нам нужно поговорить, — сказал Том.

Я сидела на табуретке у раковины и чистила зубы. Это было пару часов назад.

Я вздохнула:

— Говори.

И подумала: вот и дождалась. Пришло время. После возвращения из Тусона и Балтимора Том дневал и ночевал в конторе, а заскакивая домой, обращался со мной до того учтиво, что скулы сводило. Я не умею с ним разговаривать, когда он такой. Не знаю даже, с чего начать. Он словно зашторенное окно, запертый склеп, запечатанное письмо.

Том оперся плечом на зеркало умывальника, скрестил ноги, сложил руки на груди, уставился в пространство. Дышал часто и прерывисто.

— Помнишь, Кью, в больнице ты просила меня уйти из «Кримпсона»? Перед моим отъездом у нас была еще одна дурацкая ссора. Я много думал о том, что ты говорила, и… я не готов сделать это. Уйти не готов. Партнерство у «Кримпсона» — важнее для меня ничего нет. И, осознав это… — Он смолк. Прошла целая вечность. — Осознав это, я понял, что…

— Нет, — сказал кто-то.

По подбородку у меня текли мятные пузыри. Значит, это я сказала.

Я отложила щетку и сдернула с кольца в стене пушистое зеленое полотенце. Вытерла рот. В ушах странно шумело, словно распарывали надвое тяжелый занавес.

Том, оказывается, продолжал говорить, я лишь сейчас это заметила. Слов я не слышала, но видела в овальном зеркале на противоположной стене, как шевелятся его губы.

— Я не понимаю, что ты говоришь, — сказала я. — Не слышу. Тебе придется повторить все сначала, потому что, если ты собираешься меня бросить, мне нужно это знать.

Он обернулся и взглянул на меня, в глазах стояли слезы. У него глаза такого же цвета, как мыло в мыльнице, плитка на стене, дверца душевой кабинки. Цвет морской волны, сине-зеленый, мой любимый цвет.

— Бросить тебя? Господи, я… Кью, я вовсе не это имел в виду, по крайней мере… Ох, я сам ничего не знаю. Но какая-нибудь второсортная работа в третьестепенной фирме — не для меня. А это единственная возможность меньше работать и чаще бывать дома. Тебя, может, это и устроит, но меня — точно нет. У «Кримпсона» я занимаюсь важными вопросами с солидными клиентами. Не хочу я всю жизнь, из месяца в месяц, возиться с одними и теми же мелкими проблемами. Не хочу и не могу, прости, Кью. И что нам теперь делать?

— Не знаю, — устало промямлила я. Медленно поднялась. Затем — потому что не придумала ничего другого — повернулась к нему спиной и забралась в постель, как зверек в свою норку.

Том стоял в дверях ванной и смотрел на меня с тревогой и отчаянием. Я натянула на голову одеяло и в горячей, душной темноте закрыла глаза.

— Кью, послушай… пожалуйста… — Казалось, голос звучит где-то далеко-далеко. Я приподняла уголок одеяла. — Я не могу тебе врать. Мы всегда были заодно, и всегда все у нас было по-честному. Ну как можно глядеть тебе в глаза и прикидываться, что мне будет распрекрасно в другой фирме? Как?

Действительно, как? Вроде все правильно, но что-то не сходится. Ах да, у нас же скоро будет ребенок.

— У нас скоро будет ребенок, — глухо пробормотала я из-под одеяла и приподняла его край чуть выше, чтоб видеть реакцию мужа.

— Ну да, ну да. — Он нетерпеливо закружил по комнате. — Я помню, конечно помню. Но это ведь не конец нашей жизни? Это не значит, что мы должны отказаться от всего, что для нас важно? И вообще, поначалу ребенок обо мне и знать-то не будет, какая разница — дома я по вечерам или нет…

— Угу. Но я так разумею: ты уверен, что дома буду я? — воскликнула я в бешенстве, выбираясь из-под одеяла и силясь принять более или менее вертикальное положение.

— Не понимаю, о чем ты, — растерянно отозвался он. — Если честно, вообще в толк не возьму, из-за чего весь шум? Мы же договорились, что возьмем няню. Давным-давно все обсудили. А с няней, ясное дело, мы оба сможем работать…

— Прекрасно. Мы оба на работе, с утра до вечера, каждый божий день, и ребенка не видим вовсе — ты этого хочешь? После всего, что было? После того, как я его носила девять месяцев и три из них провалялась в кровати? И ты думаешь, я просто возьму и уйду, брошу его на чужого человека? На весь день? Ты так думаешь?! — взвизгнула я и для пущего эффекта запустила в него подушкой. — Так думаешь?

— Вообще-то, да. — Он поймал подушку и невозмутимо положил ее на край кровати. — Именно так я и думаю. Все так делают.

— Нет, не все так делают! — заорала я — аж в горле запершило. Голос из-за этого казался придушенным и грубым — чужой, совсем не мой голос. — А если кто и делает, то это ужасно. Детям нужны родители. Не нянька и даже не мама, а родители, понимаешь ты? И плевать на то, что мы с тобой говорили или не говорили сто лет назад! Теперь это не имеет значения, все переменилось, разве ты не видишь? У нас будет ребенок, Том. Пожалуйста, постарайся это понять… — Я заплакала — тихо, безнадежно.

Отчего слезы приходят именно тогда, когда нам больше всего хочется казаться собранными и хладнокровными? Вот и сейчас: всплеск гормонов — и на меня словно опустилась огромная мокрая сеть. Удушающая, безжалостная. Я пыталась содрать ее и не могла. Рыдания теснили грудь, сеть облепила лицо. Я задыхалась.

Муж смотрел на меня напряженными, потемневшими глазами.

— Кью, по-моему, ты не в состоянии здраво рассуждать. Если ты собираешься уйти от «Шустера» и сидеть дома, что ж, давай обсудим, хотя не уверен, что тебе нужно именно это. Что до меня… У нас в конторе полно сотрудников с детишками, и все как-то управляются. Не говорю, что вариант идеальный, но живут люди. Когда могут, проводят с семьей свободное время, надеясь, что дети их поймут. А потом, когда они взберутся по служебной лестнице на самый верх, они все наверстают — с детьми, с женами. И я намерен поступить так же. Потому что твердо решил стать партнером у «Кримпсона». Не хочу огорчать тебя, Кью, но давай уговоримся раз и навсегда — я не уволюсь.

Он повернулся и вышел из спальни.

Сегодня днем смотрела программу Опры на тему «Как построить счастливую семью на всю жизнь». Гости в студии (каждый для надежности положил руку на колено супруга; женщины в трикотажных кофтах, увешанные бусами в несколько рядов, мужчины в брюках со стрелочками) пришли к единому мнению: нельзя забывать про романтику отношений. Помоги мне, Опра, умоляю, потому что, боюсь, понадобится нечто большее, чем канделябр со свечами и прозрачное неглиже, чтобы вернуть мои отношения в прежнее русло.

Час назад я приковыляла на кухню и обнаружила прислоненную к солонке записку. На мгновение мелькнула страшная мысль: вот и все, он ушел навсегда. (Дорогая Кью, я выбираю работу, ребенка расти сама, будь ты проклята.) Но Том всего лишь предупреждал о том, что будет работать всю ночь напролет, и (вовремя спохватился) просил звонить, если что.

Нечего и говорить — не дождется.

Я и по-другому своего добьюсь. Все утро я составляла отчет о беззакониях Рэндоллов, попрошу Фэй отправить его в «Нью-Йорк таймс» и разослать по местным телестудиям.

Корпорация «Рэндом» намеревается снести здание постройки 1940-х годов, в котором в настоящее время проживает многочисленная греческая община, и заменить его привлекательным для яппи тридцатиэтажным многоквартирным домом. Представители «Рэндом», юридические фирмы «Смиит и Вестлон» и «Кримпсон Твайт» (последняя ведет сегодня самую обширную в Нью-Йорке деятельность в сфере недвижимости), в силу своей некомпетентности пребывают в неведении о неэтичном поведении своего клиента либо преступно поддерживают попытки освободить здание, предоставляя жильцам заведомо недостоверную информацию… От этого подлецам не отмахнуться. Можно еще сделать снимки миссис Г. и ее друзей на фоне дома: благородный, но скорбный облик пожилых людей, подлинное лицо Нью-Йорка, работящие иммигранты, заслужившие покой на старости лет.

Завтра днем приезжает мама. Она, конечно, сочтет махинации Рэндоллов обычным делом для клоаки вроде Нью-Йорка. Убеждена небось, что американские домовладельцы сплошь и рядом закатывают непокорных жильцов в бетон автомагистрали между штатами.

Боже праведный! Только что звонила Люсиль, мать Тома. Оказывается, Питер сегодня на какой-то конференции в Нью-Йорке, Люсиль приехала вместе с ним из Балтимора, и они хотят прийти к нам сегодня вечером на ужин. Блеск. Просто счастье. С родителями явный перебор.

Люсиль я не видала целый год. С Питером мы пересекались месяцев пять назад — он обедал с нами после очередной хирургической конференции. «Тео в восторге, что ты своего добился и женушка твоя наконец забеременела», — радостно сообщил он тогда сыну, имея в виду школьного друга Тома. Я от возмущения поперхнулась супом. «Добился»! Как будто я тут и ни при чем. Он «добивался», а я лежала бревном.

Как обычно, Люсиль цедила слова слабым голосом, с характерной бостонской гнусавостью.

— Мы так переживали, что не удалось проведать тебя в последние месяцы, — безмятежно сообщила она. — Но Том сказал, что помочь мы тебе все равно не можем, а у нас было ужасно много дел.

— М-м-м, еще бы. Том говорил о концерте в хоровом обществе. Вы, должно быть, из сил выбились.

— Так и есть, — с некоторым подозрением в голосе сказала она, — но я не это имела в виду. Тебе, конечно, известно, что Питер пишет книгу о современных методах трансплантации сердца. Я помогала ему с редактурой, и это было нечто! Издатель требовал, чтобы он сократил рукопись на десять тысяч слов, но слова-то все такие хорошие — нельзя вырезать ни единого. А издатель настаивал… Я вся издергалась…

Я отключила слух и принялась разглядывать ногти на ногах, что мне теперь удается, только если вскинуть ногу и одновременно вытянуть шею. Пора бы подстричь ногти, но, похоже, им придется обождать до после родов.

— …Он такой талантливый, у него такие способности к писанию, такой простой и в то же время изящный слог…

Разве что… хм. Интересно, а можно сделать педикюр на дому? Я с трудом дотянулась до телефонной книги на нижней полке тумбочки.

«П» — педикюрши. Нет, не то. До чего же трудно пользоваться «желтыми страницами», когда они не соответствуют культуре твоей родной страны. Догадаться, как организует себя другая страна, практически невозможно. «Кинотеатры» в штатовских справочниках на букву Т: «Театры, где показывают фильмы»; «машины» — на А: «автомобили», а уж «гараж» для наладки машины британцу нипочем не отыскать. И не вздумайте пользоваться автоматическими телефонными справочными: женщина-робот на другом конце провода не поймет вашего произношения. Я сама частенько замечала, что начинаю растягивать слова на американский манер, чтоб задобрить ее. Погодите-ка, ага, педикюрши у нас в разделе «Личная гигиена и услуги». В уютной обстановке родного дома. Заодно уж и маникюр сделаю. И стрижку! Прекрасная мысль, сто лет не стриглась. А если и массаж, чего мелочиться?

— Коллеги в один голос уверяют, что не знают никого другого, кто бы мог так подать информацию и на таком прекрасном английском языке… — Трубка все продолжала вещать голосом Люсиль.

Стало быть, через три часа эта парочка явится выводить меня из себя. Зато в моем ежедневнике на целую неделю расписаны роскошные процедуры по уходу за телом. Том побожился, что вырвется с работы на несколько часов и будет дома, когда пожалуют родители. Если надеешься спихнуть их на меня (сказала я), то глубоко заблуждаешься. И шага к двери не сделаю, иными словами, если тебя не будет дома к шести, твои родители проторчат весь вечер на лестничной площадке. Ясно?

— Дорогая, — шепнула мне на ушко Люсиль, — Том говорит, ты подумываешь уйти с работы, это правда?

Я глянула на нее, потом на Тома. Тот наливал отцу скотч в большой стакан со льдом и, кажется, не слышал.

— Я… Мы раздумываем, как быть, когда появится ребенок, — неохотно ответила я.

Люсиль кивнула, тихонько звякнули жемчужные сережки под завитыми и надушенными волосами.

— Еще бы вы не думали, моя дорогая, — живо согласилась она. — Мне — нам — всегда было ясно как божий день, что тебе придется оставить работу, когда малыш родится.

Она протянула руку и по-хозяйски, с самоуверенной улыбкой дотронулась до моего живота. Я чуть не вскрикнула. Ее рука задержалась на моем пупе, противно теплая, белая и дряблая, унизанная перстнями рука богатой старухи. Я сжалась, но Люсиль продолжала как ни в чем не бывало:

— Ты должна в первую очередь думать о нем. Как подобает матери.

— Возможно, Том уволится из «Кримпсона», — неожиданно выпалила я. По странной причине на этот раз мой муж все прекрасно расслышал.

— Что? — выдохнул Питер.

— Что? — выдохнула Люсиль.

Оба «что» вместе с общим потрясением повисли в воздухе, точно красные воздушные шары. Вся троица вылупилась на меня — три открытых рта, три пары вытаращенных глаз; дыры, сплошные дыры на побледневших физиономиях, но я не могла заглянуть ни в одну из них…

— Да-да, — затараторила я. — Не исключено, что и уволится, потому что там слишком много работы, потому что он хочет больше времени проводить со своим сыном. Вы правы, Люсиль, — я сняла ее руку со своего живота, но она и не заметила, — теперь мы должны в первую очередь думать о нем. Поэтому Том всерьез подумывает о том, чтоб уйти из фирмы и подыскать что-то менее утомительное, менее… — Я захлебнулась и смолкла.

Первым заговорил Том. Медленно поставил стакан на стол, обернулся к отцу.

— Мы очень серьезно взвешивали все возможные варианты, — обратился он к Питеру — ровно, без эмоций. Кожа вокруг глаз побелела, натянулась. — Включая мой уход из «Кримпсона». Взвесив все, мы пришли к выводу, что это не лучшая идея… (По комнате пронесся вздох облегчения.) Но вы же знаете Кью, она так заботлива. Хочет, чтобы я убедился в правильности своего решения. Она не желает, чтобы я работал только ради денег. И я высоко ценю ее поддержку, — добавил он, поворачиваясь ко мне; синие глаза стали почти черными, как небо перед бурей. — Я всегда могу рассчитывать на ее поддержку. Всегда.

Пару секунд мы сверлили друг друга взглядами, затем разом отвели глаза. Питер с глубокомысленным видом кивнул.

— Хорошее дело — продумывать все заранее, сынок. Хотя, когда ребенок вот-вот появится, меньше всего хотелось бы лишиться основной части доходов.

Можно подумать, моя собственная зарплата — сущие пустяки, мелочь на булавки да на счета из химчистки.

— И детям нужно с кого-то брать пример, — продолжил Питер, воодушевляясь любимой темой. — Им нужен сильный отец, особенно мальчикам. — Он похлопал Тома по плечу: — Не хочу лезть со своими советами, но если бы ты меня спросил, — он раздвинул губы в подобии улыбки, выставив напоказ острые, слишком белые зубы, — я бы ответил: не сходи с дистанции, держись за хорошую работу. И когда твой сын получит лучшее в этом городе образование и отца, которым сможет по-настоящему гордиться, он скажет тебе спасибо. Ты меня понимаешь?

Том кивнул.

Я закричала, и кричала, кричала… хотя, наверное, нет, потому как вся троица сидела и спокойно потягивала свои напитки, словно ничего особенного не происходило.

Двадцать минут назад я незаконно (и рискованно) взгромоздилась на радиатор-скамейку под окном и смотрела, как садится солнце, как оранжевые и желтые краски уступают место зеленым и синим. Небо и сейчас еще отсвечивает лазурью, подтверждающей приход нового времени года. Должно быть, уже тепло. Люди вместо пальто надели свитера и кардиганы. И ходят медленнее, не семенят суетливо, не мчатся по улице сломя голову, а неторопливо прогуливаются — рука об руку или в одиночку, выпрямив спины, подняв лица к небу.

А у нас дома все еще зябко — и не только в прямом смысле.

Когда Том вернулся с работы, я, закутавшись в халат и серо-голубой плед, минимум в седьмой раз листала последний номер «Вог». Том бросил портфель у двери и вытащил из узкого бумажного пакета непочатую бутылку скотча. Открутил крышку, налил себе полный стакан и выпил одним махом. Снова налил и повернулся ко мне.

— Я сегодня встречался с Марком, — произнес он с каменным лицом. — Мы выпили после работы, и он рассказал, что на неделе заходил к тебе поговорить о своем романе. Почему ты об этом ни словом не обмолвилась, Кью? Тебе не кажется, что мне это могло быть чуточку любопытно? А он-то считает, что мне все известно, всю неделю ждет, что я ему позвоню! Дьявольщина, Кью! Почему ты все скрыла от меня? Ведь это так важно!

Я молча наблюдала за Томом с того момента, как он переступил порог, гадая, что у него на уме. Подготовила несколько уничтожающих замечаний на целый ряд тем, но, увы, не на эту.

— Почему? Очень просто — потому что редко вижу тебя в последнее время. (Даже на мой собственный слух, это прозвучало по-детски, плаксиво и визгливо.) Ты уходишь — я еще сплю, приходишь — я уже сплю. Когда именно, по-твоему, я должна сообщать тебе важные вещи? Вообще — хоть какие-нибудь?

— Ерунда. Возможности были. Согласен, я много работал — не будем снова начинать об этом, — но при желании время на разговор можно было найти. Повторяю вопрос: почему ты мне не сказала?

Я собиралась огрызнуться: дескать, он не имеет никакого права допрашивать меня и не собирается ли он направить свет мне в глаза и начать загонять иголки под ногти? Но тут у меня промелькнула одна мысль: а каков, собственно, ответ на этот вопрос? Отчего я не рассказала ему про Марка и Лару? «Быть может, оттого, что с некоторых пор у меня появилась привычка скрытничать, — мысленно ответила я Тому, сохраняя неопределенно-вежливое выражение на лице. — Оттого, что больше не желаю рассказывать тебе про свои дела».

— Ты задумала свести Марка с той девицей, что околачивается здесь последние два месяца, — с едва сдерживаемой яростью прошипел Том.

Я оторопела:

— Что ты сказал? С кем? С Брианной? Ты это серьезно? Марк тебе не рассказал?.. Ведь я, по сути, выставила его за дверь, когда он попросил помочь вернуть ее.

— Как же, как же, рассказал — что ты распсиховалась, разоралась, когда он только попытался поделиться с тобой, как переживает из-за Лары. Этого ты слушать не хотела, не так ли? Тебе с самого начала нужно было, чтоб он ее бросил! — Том шагнул к тахте и вперил в меня испепеляющий взгляд.

Журнал выпал у меня из рук и соскользнул на пол. Том сделал еще глоток виски.

— Я весь вечер ломал голову, — продолжал он, извергая искры и алкогольные пары, — почему ты так поступила? От скуки? Или решила таким манером оказаться в центре событий? А может, рассчитывала заарканить мужа для своей безмозглой подружки? Или же… очень надеюсь, что я ошибаюсь, Кью!.. или это такой дикий способ поквитаться со мной? Ты вознамерилась заставить моего лучшего друга бросить жену ради придурочной девки, которая наряжается как шлюха, и перевернуть вверх тормашками всю его жизнь? Что ж, поздравляю. Какие бы планы ты ни строила, своего ты добилась. Но на твоем месте я бы не встревал в жизнь других людей. И постельный режим — не оправдание. А если ты суешь нос в дела моих друзей, чтобы отомстить мне… — Он закрыл лицо руками, на одно страшное мгновение замер и, резко повернувшись, вышел из комнаты.

Потеряв дар речи, я смотрела ему вслед.

Мне всегда безумно нравились романы Джейн Остин, но то обстоятельство, что их герои не в состоянии объясниться друг с другом, всякий раз выводит меня из себя. Элизабет, бога ради, да скажи ты наконец Дарси, что передумала! Джейн, отправляйся к Бингли и растолкуй, что он тебе не безразличен! Моей жизни далеко до романов Джейн Остин — изысканности не хватает, не говоря уж о прелестных платьях, балах и котильонах, — а все равно такое ощущение, что я живу в ее мире. Чувства моего мужа для меня загадка, и я не в силах объяснить ему, что чувствую сама. Как? Какими словами? Не знаю. Он меня обвиняет, а я сжимаю губы и молчу.

Несколько минут спустя я, к собственному изумлению, обнаружила на столике возле тахты большую, перевязанную лентами коробку с пирожными. Когда он успел ее положить? Внутри, каждое в своем гнездышке из светло-кремовой гофрированной бумаги, лежали три банановых пирожных с ромом, четыре черносмородинных и несколько наполеонов. Битых пять минут я не отрываясь взирала на коробку. И что, скажите на милость, это означает?

Звонила Брианна, в полном восторге. Они с Марком провели вместе выходные, и «все ее заветные мечты исполнились». Каждое утро они подолгу не вылезали из постели, потом бродили по городу в обнимку, прижимаясь тесно-тесно. «А к середине дня мы снова были в постели… О, Кью, я тебе передать не могу!..»

— И не пытайся, — мрачно сказала я, но она моего сарказма не уловила.

Марк на этой неделе встречался со своим адвокатом: начинает развод с Ларой. Я — без особого, впрочем, энтузиазма — высказалась в том смысле, что стоило бы немного подождать (осунувшееся лицо Лары так и стоит у меня перед глазами), но Брианна меня не слушала, а если бы и слушала, вряд ли воспользовалась бы советом.

Надо будет звякнуть Ларе, спросить, как она там. Малоприятно, а надо. Причем до приезда мамы… Боже, самолет приземляется через несколько часов! Я печатаю, а она мчится ко мне со скоростью восемьсот километров в час, несомая четырьмя мощными двигателями и не менее мощной решимостью.

Я снабдила ее самыми подробными инструкциями — как пройти контроль, как найти такси. К моим уверениям, что попасть из самолета в здание аэропорта проще простого, она отнеслась скептически. «В аэропортах так мало указателей», — возразила мама тоном знатока, вернувшегося на днях из Дубая. Поэтому я описала все, какие помню, проходы и все эскалаторы в аэропорту Джона Кеннеди. Теперь до смерти боюсь, что в конце концов она все-таки угодит в самолет, следующий до Рейкьявика, хотя это было бы не так уж и плохо. Страна бледного солнца и горячих гейзеров пришлась бы ей больше по вкусу, чем тесные, темные, расходящиеся под немыслимыми углами улицы Нью-Йорка.

Она едет. Только что звонила: стоит в очереди на такси («Они в самом деле желтые, дорогая! А я думала, это только в кино»). Меньше чем через час мама войдет в эту дверь. Я предупредила Тома — он опасался (или надеялся), что в последний момент мама сдрейфит и заявит, что у нее в школе нежданно-негаданно образовалась дыра в расписании.

— Дорогая моя девочка, как можно есть столько пирожных?

— Милая квартирка — то есть «апартаменты», здесь это так называется? — но маловата, на мой вкус.

— Боже мой, в этом соке кусочки апельсина! Где у тебя ситечко, я процежу.

Между тем мы с Томом общаемся на нейтральных, бесцветных тонах, не повышая голоса, но и не смягчая.

Уф-ф! В доме тишина — мама отправилась исследовать Манхэттен, вооружившись схемой подземки и полудюжиной зачитанных до дыр путеводителей. («Миссис Уолберсвик из нашего кулинарного клуба ездила в прошлом году в Нью-Йорк, так она без своего племянника и носу из отеля не высовывала, ведь этот город, чего греха таить, очень опасное место. Но ты за меня не беспокойся, дорогая, перцовый аэрозоль всегда при мне!») Вернется мама к трем, так как в четыре у меня очередной визит к доктору Вейнберг.

Надеюсь, она развлекается на славу. Я же тем временем размышляю над значением и употреблением фразы «выбросить из окна». Я выбрасываю из окна свою мать. Моя мать выброшена из окна. Смотрите! Она выбрасывается из окна!

Том, надо отдать ему должное, ведет себя безупречно. Пока. Мама взахлеб делилась самолетными впечатлениями, а он слушал с видом глубокой заинтересованности. «…И нам раздали сумочки, такие, право, миленькие, я свою, наверное, приспособлю для грязного белья. А внутри затычки для ушей, пакетик с влажной салфеткой и маска для сна, я своей, разумеется, не воспользовалась — на ней пара глаз намалевана, а кому понравится выглядеть во сне по-дурацки? А еще там была розовая ручка, если хочешь, можешь ее взять, дорогой, ручки всегда пригодятся, у меня есть еще одна — мой сосед свою оставил, так я ее прихватила, когда мы высаживались. Было немножко стыдно — я же не воровка, — и я подождала, покуда стюардесса отвернется, но мне кажется, это и не воровство вовсе, правда? Правда же? Ты ведь не думаешь, что это воровство, дорогой?»

Том заверил ее, что воровством это не считает, и с видом искренней благодарности принял ручку. Мама от него в восторге, по крайней мере на данный момент.

Зато от меня она далеко не в восторге.

— Дорогая, ты очень располнела, — строго заметила она. (Можно подумать, я давно себя в зеркале не видала.) — Такая толстая мама ребеночку совсем не на пользу. Не удивлюсь, если ты испортишь себе сердце. Тебе нужно упорядочить свое питание, дорогая. Как хорошо, что я здесь! Тебе необходимо побольше сырого, особенно пророщенной фасоли. Ты не знала, что пророщенная фасоль исключительно хороша в твоем положении? Сегодня же раздобуду. И еще пару упаковок рисовых хлебцев.

Мама усердствует, как всякий неофит. Пророщенная фасоль = хорошо. Все остальное = плохо. Туговато с воображением по части кормежки. И что странно, несмотря на пылкую любовь к йоге, мама полна предубеждений, бытовавших в английской деревне до 1970-х (пицца, например, для нее до сих пор экзотика). Вчера она, недоверчиво поджав губы, просматривала список того, чего мне хотелось бы на обед, и оживилась лишь раз, когда я (с отчаяния, не иначе) предложила сэндвич с сыром и солеными огурцами. Пророщенная фасоль — единственное новшество, которое она одобряет, и страшно важничает, полагая себя представителем прогрессивного человечества («Миссис Хатчинсон не желает ее есть, это же просто смешно. Я как-то на прошлой неделе пригласила ее на обед, так она к фасоли даже не притронулась, ни единого росточка не попробовала! Да, это не твоя мать, которая всегда опережала свое поколение. Если помнишь, на нашей улице я первая стала пользоваться небиологическим стиральным порошком»).

Каждое утро после завтрака мама возвращается в свою комнату и занимается йогой, после чего появляется с просветленной, блаженной физиономией, по которой пот льется ручьем. Ей ужасно хочется, чтоб и я с ней занималась, но собственная мама в роли наставника йоги, по-моему, это неприлично: будет до меня дотрагиваться, какой-то у всего этого сексуальный привкус. В общем, я отбоярилась, хотя, по правде говоря, жду не дождусь понедельничного массажа — спина в области лопаток ноет, точно ее ножами режут.

Интересно, сумеет ли мама выбраться отсюда живой-здоровой? (Впрочем, до кухонных ножей мне все равно не добраться.)

Вчера вечером, после ужина, заглянул очаровательный Алексис. Тома дома не было, и маме взбрело в голову, что ее долг защитить мою честь от грязных посягательств Алексиса. Она ни под каким видом не желала покидать комнату, при том что Алексису явно хотелось посекретничать о Брианне. Что я, худо-бедно, на восьмом месяце беременности, и совсем от другого мужчины, маму не смущало. Что с того? Моя умопомрачительная мама поглядывала на парня поверх номера «Нью-Йорк таймс» с подозрением более уместным, будь я невинной девой, а он — повесой времен Регентства. Бедняга Алексис чувствовал: что-то не так, но что именно, догадаться не мог. Он украдкой бросал озадаченные взгляды на маму, потом на меня — дескать, в чем он провинился? Если хотите, мне было даже немного обидно: ему и в голову не пришло, что мама вообразила, будто у него на меня какие-то виды.

Когда он наконец отправился восвояси, мама поджала губы, скрестила на груди руки и многозначительно вздохнула.

Я промолчала. Взяла «Нью-Йорк таймс» и углубилась в спортивный раздел, в статью о вчерашнем поражении «Никс» от рук «Кливленд Кавалерс»[31].

Мама горестно покачала головой, попыталась поймать мой взгляд и еще раз тяжко вздохнула.

Я молча разглядывала фотографию Алана Хоустона.

Мама поцокала языком и снова покачала головой.

Я как воды в рот набрала. «Кавс» набрали 108 очков, Леброн Джеймс прорвал оборону соперника.

— Ох-ох-ох… — Мама еще немного покачала головой и еще немного поцокала, но теперь уже — сообразно своим целям — громко и довольно сердито.

— Что? — рявкнула я раза в три громче, чем было нужно, и картинно отшвырнула зашелестевшую газету.

— Не кричи, дорогая, — мягко сказала мама. — Это совсем не обязательно. Я ведь рядом.

— Бога ради, если у тебя есть что сказать, давай, выкладывай! — запальчиво бросила я.

— Что ж, дорогая, если ты настаиваешь, скажу… Стоит ли тебе принимать молодых людей по вечерам, тем более когда мужа нет дома? Это же Нью-Йорк все-таки.

— Мам, в Нью-Йорке молодые люди в состоянии сдерживать свой пыл точно так же, как в любом другом месте на земном шаре! И моему мужу прекрасно известно, что у нас с Алексисом ровным счетом ничего…

— Ты уверена, что ему это известно, дорогая? Видишь ли, я заметила, что отношения между вами капельку натянутые. Возможно, я беру на себя лишнее, но все же…

Рассказать ей, насколько наши отношения натянуты? Черта с два! Да я скорее сдохну, чем признаюсь, что они вообще натянуты!

Мы по-идиотски дулись друг на друга до самого прихода Тома.

Это уже наша вторая серьезная стычка. В первый раз я разозлилась на маму за то, что она обращалась с доктором Вейнберг как с какой-то знахаркой, а со швейцаром… в общем, как со швейцаром.

Сегодня мы держимся друг с другом с изысканной учтивостью, как рыцари Круглого стола, а не как мать и дочь двадцать первого века. («Не хочешь ли выпить чаю?» — «О да, спасибо, ты очень добра, с удовольствием выпью чашечку. Не хочешь ли полистать газету, раздел о путешествиях?» — «О да, большое спасибо…»)

Утром, пока я тупо пялилась в телевизор (повторяли старые выпуски «Рикки Лейк»), она моталась по детским магазинам и притащила то, что мило назвала «приданым». Вся одежка практичная и хорошего качества, так что мы помирились. Сейчас она внизу, стирает все детские вещички, чтоб были наготове. Пожалуй, попридержу на время свои кровожадные помыслы.

Тридцать пять недель! Я беременна уже ровно тридцать пять недель! Знаменательный рубеж, день, о котором я мечтала девять нескончаемых недель. Если бы ребенок родился прямо сейчас, мы бы с ним могли вместе вернуться домой из больницы. Легкие у него уже достаточно развиты, и весит он почти нормально — примерно 2,300, так сказала Вейнберг на прошлой неделе.

Выходные прошли спокойно, можно сказать, мирно. Я складывала ползунки и кофточки, а мама застелила кроватку и в порыве душевной доброты переставила мебель в своей комнате, чтобы та больше походила на детскую. Повесила новые шторы и жалюзи, отодвинула свою кровать к той стене, где стоит пеленальный столик, посередине комнаты поставила кроватку. А в воскресенье купила три ящика для игрушек в виде паровозных вагончиков. Волокла их на себе через весь город на метро, а дома набила новыми игрушками, которых набрался целый чемодан, — плюшевые мишки, картонные книжки, разноцветные погремушки, пластиковые зубные кольца.

Утром я снова была у доктора Вейнберг, а после нее — в темном, как утроба, кабинете Черайз. Ультразвук показал, что ребенок по-прежнему лежит попкой вниз, — будто я и без УЗИ не чувствую, как головенка упирается мне в ребра, — и, стало быть, пока что кесарева сечения не избежать. Но уровень жидкости стабильный, так что доктор Вейнберг решила поставить перед нами новую цель — тридцать семь недель («Еще чуть-чуть, да? Дела у нас получше, можем потянуть еще немножко»), а к этому сроку ребенок будет уже практически доношенным. Но ей нужно осматривать меня три раза в неделю.

Пока доктор Вейнберг говорила о возможности операции, мама крепко-крепко сжимала мои пальцы. Я сама не своя. Скоро я возьму на руки своего малыша! Да, но как поведет себя Том? Не знаю. И мне страшно. Порой ловлю на себе его взгляд, в котором слиты воедино любовь — явная, нескрываемая любовь — и грусть, а в другое время мне кажется, что он готов бросить меня и взмаха крылышка бабочки довольно, чтоб подтолкнуть его. Вот почему я, с одной стороны, в ужасе, что мама пробудет у нас еще несколько недель («Думаю, мне удастся организовать замену в школе еще на недельку, а может, даже больше, и тогда я поживу с вами подольше, помогу тебе с ребеночком»), а с другой — меня это успокаивает: по крайней мере, не буду одна, если однажды утром на кухонном столе, у солонки, окажется другая — и последняя — записка.

Но даже если, предположим (или вообразим), Том останется, мне все равно без маминой помощи не обойтись. Я ведь понятия не имею, как ухаживать за младенцем. Уверена, что непременно как-нибудь ненароком его сломаю. У всех новорожденных, которых я видела, головки так страшно откидываются назад от самого легкого прикосновения. А подгузники как менять? Я изучала схему в журнале «Да! У вас ребенок», но на тех картинках дети что-то подозрительно послушные. Не верится, что брыкающееся существо, которое сидит у меня внутри, будет безмятежно глазеть в потолок, пока я подтираю ему попку. Вот, кстати, и еще одна забота. Когда я его подмываю, мне придерживать его морковку или это грозит ему двадцатью годами психоанализа?

Моя массажистка Лулу говорит, что у меня сильно напряжены мышцы шеи, верхний отдел спины, нижний отдел спины, и лопатки, и крестец, и череп, и ягодицы, и… Один час да минус 200 долларов из семейного бюджета — и вот я уже чувствую себя, ох, на один процент лучше. День непрерывного массажа (желательно, чтобы обнаженные прислужники умащали меня благовониями и обмахивали пальмовыми листьями лицо) — и напряжение, быть может, отпустит.

Утром, сразу после завтрака, звонила Дженни. Мама как раз отправилась разыскивать какую-то определенную марку соски (у нас в Англии это называется «пустышка», не знаю, что хуже).

— Как делишки, Кью, душечка? С мамулей еще разговариваешь? — весело поинтересовалась сестричка.

— Почти, — ответила я. — Она меня достает по-всякому, но до поножовщины дело пока не дошло.

Потом Дженни рассказывала, как Дейв в эти выходные играл в футбол. Оказывается, он участвует в местной молодежной программе помощи трудным детям. Активисты этой программы организуют поездки в парки развлечений, на пляжи и всякое такое, и у них есть своя футбольная лига. В эти выходные состоялся особенно удачный матч между двумя командами, среди игроков было двенадцать малолетних грабителей, пятнадцать юных наркоторговцев и трое любителей незаконного оружия. Десять минут кряду я слушала ее пылкий отчет о том, как дети стали лучше себя вести и какие хорошие отметки получают в школе, а в ушах у меня звенели прощальные слова Элисон.

Самое время все сказать. Сейчас или никогда.

— Дженни, я хочу извиниться. Наверное, я погорячилась, — выдавила я (почти даже не скрипя зубами), — слишком поторопилась осудить Дейва, ты прости.

— Кью, ты меня пугаешь, — после долгого молчания ошеломленно отозвалась Дженни. — Всего какая-то неделя в обществе мамы — и где твой боевой дух?! Ну-ка, быстренько назови Дейва мерзким лоботрясом! Скажи, что он ни черта не смыслит в жизни. Отчитай меня за кошмарные промашки на любовном фронте.

Я поежилась.

— Мама здесь совершенно ни при чем. Мы с ней о Дейве даже и не говорили. Это Элисон, когда была здесь, намекнула… словом, я жалею, честно, жалею о том, что… говорила о Дейве. И знаешь, давай летом смотаемся втроем в Корнуолл, как ты хотела. Ты мне поможешь с малышом, это будет здорово.

— Я с радостью, — ответила она, но все еще так, будто ее огрели по голове чем-то большим и тяжелым. — Руками и ногами — за. А когда ты узнаешь Дейва получше, Кью, ты увидишь, он не так уж плох.

«Не так уж плох» — сомнительный комплимент, но я промолчала.

— Если он тебе по душе, уверена, он хороший парень, — соврала я.

Когда вернулась мама, я поведала ей о нашем разговоре с Дженни.

— Очень рада, — пробормотала мама, с усилием натягивая свежевыстиранный чехол на детский стульчик-качалку. — Я и сама поспешила с глупыми выводами на его счет, а на самом деле Дейв очень милый молодой человек. Печется о своей матери — у нее давно болезнь Альцгеймера. Навещает ее не реже чем раз в неделю, хотя она живет в Йоркшире, а это не ближний свет, сама знаешь. Именно из-за этого ему так трудно удержаться на одном месте, и потому он вечно сидит без денег. На той неделе я ему одолжила несколько сотен, так он уже восемьдесят фунтов вернул — заработал в местном супермаркете, по ночам загружал прилавки. Я ему сказала, что не стоило этого делать, а он — не могу, говорит, быть у вас в долгу. Мне такое отношение очень нравится, а тебе, дорогая? Ну что, как считаешь, я правильно нацепила эту штуковину?

Утреннее УЗИ показало очередной скачок вниз уровня жидкости. Я расстроилась. Может, ошибка? Черайз сегодня была не очень внимательна, потому что вчера вечером поцапалась со своей матерью, о чем мне было доложено во всех подробностях (мне больше нравилось, когда она угрюмо помалкивала). А сердце у малыша стучало хорошо, и выглядел он замечательно — здоровенький и довольный. Сосал большой палец, можете себе представить, а остальные пальчики сжал в крошечный кулачок. Пожалуй, я просто забуду о сегодняшних показателях, и все.

Мама сообщила потрясающую новость: она разговорилась у почтовых ящиков с одной соседкой и выяснила, что наш дом тоже заражен черной плесенью!

Соседка — я ее не знаю, но, по-видимому, она живет на первом этаже — поведала маме, что впервые плесень появилась именно в ее квартире, три года назад, когда лопнула труба. Домовладелец оплатил ремонт, заменил ковролин и все такое, а примерно год спустя начали трескаться деревянные оконные рамы и строители обнаружили в стенах зеленовато-черную гадость. Рэндоллы раскачивались долго, и соседка, как добропорядочная яппи, сама наняла независимого эксперта, который и выявил Stachybotrys atra, а также еще несколько других, менее опасных видов плесени. Соседка послала Рэндоллам копию заключения эксперта и его рекомендации, суть которых сводилась к тому, что следует немедленно пригласить специалистов и произвести тщательную очистку.

Рэндоллы наконец зашевелились, пригласили подрядчика, и теперь, как доложила соседка, дело вроде улажено. А заварилась вся каша (в смысле, разговор) из-за того, что соседка вступилась за нашего хозяина. Мама посетовала на несусветную плату за такую малюсенькую квартиру, а соседка заявила, что для Манхэттена это еще очень хорошо и вообще у нашего хозяина выдающееся чувство профессиональной ответственности.

Пока мама рассказывала, меня озарило: а ведь, пожалуй, именно этот случай навел Рэндоллов на мысль воспользоваться плесенью как предлогом, чтоб избавиться от неудобных жильцов с фиксированной арендой. Не сойти мне с этого места, так оно и было! Кто-кто, а Рэндоллы прекрасно знали, что в доме напротив тоже лопались трубы, знали о преклонном возрасте здания и типе его конструкции; естественно, они предположили, что и там тоже должна быть плесень, — она там и была. Но вместо того, чтобы решить проблему тем же способом, как в нашем случае, премудрые Рэндоллы отыскали компанию, которая с готовностью рекомендовала снос.

В нашем доме всего одна-две квартиры с фиксированной арендой, так что с него Рэндоллам капает хорошая денежка. А дом напротив битком набит старичками и старушками, которые до сих пор платят по пятьсот долларов в месяц за квартиры, кои сегодня стоят раз в пять больше. И когда там обнаруживается черная плесень, само собой, единственный выход — снос.

Рассказать маме, почему ее история так меня заинтересовала, или не стоит? Все-таки эта эпопея — живой пример здешних темных делишек — льет воду на ее мельницу. Да какого черта! Разве она этого не заслужила?

— Мам, а ты отменный детектив, — сказала я, когда ее повествование подошло к концу. — Ты раскопала кое-что очень интересное.

— В самом деле? — просияла мама. — Что же?

И я выложила от начала до конца все про Рэндоллов, миссис Г. и стариков-иммигрантов. Мама слушала очень внимательно.

— Э-хе-хе, — хмуро пробормотала она, когда я закончила, и покачала головой. — Все домовладельцы из одного теста. Хозяин моей подруги миссис Раскин снял с ее банковского счета плату за два месяца — «по ошибке», как он выразился, — но вернуть лишнее отказался. Только подумать! Твой долг, Кью, — вступиться за этих несчастных. Хочешь, я припрячу в сумочке магнитофон, схожу к той девице с первого этажа и устрою так, что она повторит все заново?

Я даже рот открыла от удивления. Мама — сыщик. Кто бы другой решил, что она начиталась детективов Реймонда Чандлера.

— Это, наверное, лишнее, — неуверенно ответила я. — Надо думать, документы, свидетельствующие о первом знакомстве Рэндоллов со Stachybotrys atra, и так существуют. Этим займутся юристы «Шустера». Но благодаря тебе они будут знать, где искать.

— Но, дорогая, ты вполне можешь на меня положиться, — сказала мама, а у меня мелькнула мысль о лошади, которой запретили брать самый соблазнительный барьер. — Ведь эти гадкие Рэндоллы способны добраться до девицы с первого этажа и подкупить ее! Лучше пойду прямо сейчас и…

— Нет, мам, не надо, — решительно заявила я. — Фэй пошлет кого-нибудь заняться этим. Но я тебе очень благодарна, и миссис Гианопуло тоже скажет тебе спасибо.

Мама так и расцвела. Кокетливо поправив прическу, она расплылась в улыбке.

— Очень приятно! Если от меня что-нибудь понадобится, только скажи. Всегда рада помочь!

Сейчас она на кухне, печет овощной пирог, в детстве я его обожала. Квартира наполнена запахом овощей, бульона и крепким духом запеченного сыра. У меня под рукой небольшой бокал мерло.

— Глупости, — отмела мама мой протест. — Я пила по стаканчику вина в день, когда носила каждую из вас, и ничего — все трое в полном порядке. А тебе надо снять стресс, Кью. После массажа тебе бы пребывать в состоянии умиротворенного спокойствия, а у тебя такой вид, точно тебя битый час пыряли ножами и вилками. Бедняжка массажистка чуть не рыдала, когда уходила. Если не хочешь заниматься со мной йогой, ищи другой способ расслабляться.

Внимание к моему весу поумерилось. Утром краем уха слышала, как мама просила Тома купить мне чизкейк. «…И еще она любит печенье с кусочками шоколада, здесь такое продают? Ты сможешь найти, дорогой?»

Утром звонила Лара и доложила, что Марк собрал вещи и ушел. Полчаса спустя позвонил Марк и сообщил свой новый адрес. Они с Брианной сняли квартиру в Ист-Виллидже. До меня долетело хихиканье Бри, а немного погодя она сама вырвала у Марка трубку (я слышала ее щебет: «Теперь моя очередь, Марик!» — а в ответ: «Ну, ты мне за это заплатишь, девчонка!» и снова хихиканье). Брианна описала свою новую спальню самым подробным образом (и про трещину на потолке, и про то, что собирается зарисовать ее ананасом, а это не так-то просто), потом зачастила:

— Ой, Кью, надо вставать, на работу пора, после поговорим… Боже! Марик, ты только посмотри, который час, мы опять опоздаем…

Лара с двумя детьми и растущим животом по-прежнему у семейного очага. Я пообещала, что, как только встану на ноги, приеду ее навестить. Нельзя сказать, что она сама проявила особую участливость по отношению ко мне, но все же мне ее жалко.

Мама услыхала мой разговор с Ларой и, когда я положила трубку, поинтересовалась, что, собственно, произошло. Слушала рассказ о предательстве Марка и мрачнела с каждой минутой.

— Ах она бедняжка, — печально проговорила мама. — Дай мне ее адрес, я к ней съезжу, если хочешь. Уж мне ли не знать, каково это — остаться одной с тремя детьми. Я испеку для нее и детишек овощной пирог.

Онемев, я уставилась на нее. Кто бы мог подумать, что моя мама может быть такой… такой человечной? Лару пластиковый контейнер с овощами и сыром приведет в изумление — по-моему, она питается исключительно продуктами, в название которых входит слово «деликатесный», — но, сдается мне, ей все равно будет приятно. Овощным пирогом можно кого угодно утешить.

За обедом, пристроившись на самом краешке кожаного кресла, мама снова заговорила о несчастной брошенной Ларе.

— Кто же будет рядом с бедной женщиной во время родов? — спросила она, аккуратно выбирая лук из сэндвича с копченой говядиной. — Кто-то же должен ее поддержать, когда придет время рожать.

Я пожала плечами и впилась в свой второй сэндвич с индюшкой и клюквой. Объеденье! Багет белый и пышный, ягоды душистые и крепенькие, во рту лопаются, истекая густым освежающим соком.

— Может, Марк. Почем я знаю. Или какая-нибудь подружка.

— Ты спроси у нее, Кью, — озабоченно сказала мама. — Если у нее нет близкой подруги, предложи свою помощь.

— Я?! Мам, мы с ней не настолько близки! Лара не захочет, чтоб я околачивалась поблизости, когда она будет лежать с задранными ногами, вся в крови. Она, знаешь, какая? Если мы сидим в гостиной, а ей надо в туалет, так она там все краны включает. Держу пари, ей меньше всего нужно, чтоб я присутствовала во время родов! — И я выхлестала третий банановый коктейль.

Мама покачала головой.

— И все же ты должна предложить Ларе побыть с ней. Это так страшно — рожать без единой родной души рядом. Когда ваш отец бросил меня до твоего рождения — да, верно, я тебе никогда об этом не говорила, но так случилось, — я была просто в ужасе. В те дни еще и не мечтали о том, чтоб позвать в родильную палату подружку или, скажем, маму. По ночам меня кошмары мучили… Кончилось тем, что я упросила его вернуться, только чтоб кто-то был рядом и держал меня за руку. Нашла его в Клэктоне-он-Си (он сбежал туда со знакомой по Британскому легиону) и сказала, что согласна на любые условия. Толку от него во время родов, надо признать, было немного, но по крайней мере я была избавлена от жалости в глазах акушерок. Это меня убило бы.

Меня точно обухом по голове стукнули.

— Папа ушел от тебя до того, как я родилась? — потрясенно переспросила я.

Мама искоса глянула на меня и отвела глаза.

— Угу, — смущенно пробормотала она. — Потом он ушел, сразу как родилась Элисон, и еще раз, на неделю, когда Дженни было шесть месяцев. Ты уже многое понимала, пришлось тебе сказать, что папа на гастролях со своей группой. А у самой сердце обрывалось от страха — что, если он ушел навсегда? Как бы я объяснила, почему папа не вернулся домой? Но по всей видимости, женщине, с которой он удрал, это дело быстро прискучило, и он, поджав хвост, воротился назад прежде, чем ты что-то заподозрила. Я смогла дух перевести.

У меня было такое ощущение, точно я в шторм вышла в открытое море на утлой лодчонке.

— Почему я ничего не знала? Почему ты никогда нам не рассказывала?

Мама пожала плечами:

— Берегла вас от всяких комплексов. Хотела защитить. Хотела, чтобы ваш родной дом был для вас надежным и счастливым. И чтоб вы любили отца. Для меня это было очень важно, Кью. Честно говоря, я в нем нуждалась. Не хотела остаться совсем одна. Прекрасно понимала, как тяжело тогда придется.

Перед мысленным взором встала картина моего детства, и все в ней неуловимо изменилось. Краски померкли, потемнели. Тень за фигурой отца стала длиннее. Я и раньше знала, что он не идеален, но все же…

— Элисон знает? А Дженни? И почему ты мне сейчас рассказываешь? — спросила я после паузы.

— Твои сестры… нет, не знают. А тебе почему рассказываю? Да вроде больше нет причин скрывать, только и всего. — Мама поднялась, сходила на кухню за чайником и налила себе еще чашку крепкого йоркширского чая. — Тебе добавить, дорогая?

Все-таки я не до конца ей поверила. Неспроста она поведала мне о папиных изменах именно сегодня. Видела я, как утром она наблюдала за нами с Томом — как мы старательно обходим друг друга, не смотрим в глаза, постоянно по мелочам цепляемся друг к другу («Обязательно так хлопать дверью?»; «Обязательно стряхивать крошки на пол?»). Она что, намекает, что мне надо законопатить брешь? Как это она сказала? «Я нуждалась в нем. Не хотела остаться совсем одна. Прекрасно понимала, как тяжело тогда придется».

Беда в том, что мой муж не в Клэктоне-он-Си, он в другой вселенной.

Только что вернулась от доктора Вейнберг. Она велела приступить к упражнениям под общим названием «гимнастика для таза», подразумевается, что это побудит ребенка перевернуться, и тогда я смогу родить как все. («Вряд ли поможет, — заметила доктор Вейнберг, — но попытка не пытка, да?») А по-моему, эти «упражнения» изобрели с целью превратить толстых беременных женщин во всеобщее посмешище. Упражнение номер 1 — я стою на карачках, задрав задницу. Упражнение номер 2 — я лежу на полу, приподняв бедра, а муж («а лучше мама, мужьям при этом присутствовать не обязательно») обращается к ребенку со словами, поощряющими его самостоятельно искать выход наружу: «Давай, малыш, поворачивайся! Повернись лицом к миру! Отверстие в матке — твоя дверь в наш мир! Смотри в мир, малыш! Перевернись!»

Если эта бредятина сработает, клянусь, я съем собственную плаценту.

Уровень жидкости опять упал, но, надо полагать, это уже ничего не меняет. Черайз особенно не взволновалась, а как объяснила доктор Вейнберг, это лишь приблизительные показатели. К тому же, насколько можно судить по растяжкам на пузе, мой парень растет не по дням, а по часам.

Сейчас вычитала в Интернете, что растяжки — это результат того, что вес набирает мать, а не ребенок. А-а-а-а-а-а!

После завтрака начала считать «шевеления плода» — еще одно домашнее задание доктора Вейнберг. Я должна подсчитать, сколько раз ребенок пошевелится за час после моего «приема пищи», когда он наиболее активен. Я должна насчитать семь толчков, поворотов, перекатов, чего угодно, и можно остановиться. Но разве это интересно? С гордостью могу сообщить, что мой ребенок за последний час лягнулся, повернулся и перекатился сорок пять раз. Очевидно, у меня там профессиональный спортсмен.

Тридцать два лягания после шоколадной коврижки. Я смогу уволиться и жить-поживать в свое удовольствие за счет заработков чада-футболиста. Стану одной из тех мамаш, что восседают в первом ряду в футболках, украшенных изображениями сыновей, и с мегафонами в руках.

Боже праведный, он что, умер? Уже пятьдесят восемь минут, как кончился обед, а я насчитала всего пять толчков. Что делать? Что мне делать?

Фу-у… еще два толчка буквально в последнюю минуту. Но я все же нервничаю. Надо съесть еще одно печенье и посмотреть, не взбодрит ли это его чуток.

Через неделю у меня будет ребенок. ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ! ЧЕРЕЗ ОДНУ-ЕДИНСТВЕННУЮ НЕДЕЛЮ! БОЖЕ МИЛОСТИВЫЙ.

ПОМИРАЮ ОТ СТРАХА.

В 5.30 Том ушел на работу, злобно хлопнув дверью.

Два часа спустя я тяжело опустилась на тахту, и тут зазвонил телефон.

— Приветик, Кью, доброе утро, — весело прочирикал голос на том конце провода. — Это Линн из «Кримпсон Твайт».

Ах да, секретарша моего мужа, подумала я про себя, очаровательная Линн, длинноногая Линн, шустрая Линн, женщина, которую мне надо было бы гнать из города поганой метлой, если бы не ее глубокая и непоколебимая преданность столь же очаровательной Алисе.

— Только что звонил Том, он забыл дома кое-какие бумаги, пару папок. Я пошлю за ними курьера. В восемь будешь дома?

В восемь? Дайте-ка подумать…

— Курьер знает, где их искать, так что для тебя никакого беспокойства, я просто хотела тебя предупредить, чтоб не удивлялась, когда он придет. Счастливо! — Щелк.

Я огляделась. На радиаторе-скамейке нет, на тумбочке нет, на кресле нет… ага, вон где, на столике у двери на кухню. Толстая черная папка и тоненький синий файлик — на вчерашнем номере «Таймс», но под кипой послеродильного обмундирования (мягко выражаясь, «одежды на переходный период», то есть громадных трусов, широченных футболок и лифчиков с умопомрачительной цепочкой букв на этикетке). Вчера днем доставили. Я доковыляла до стола и вытащила папки, чтоб были наготове. Конечно, вставать с постели мне нельзя, но как-то не очень хочется, чтоб курьер рылся в моем послеродовом исподнем.

Синий файл не был подписан. На корешке толстой папки значилось: НЕДВИЖИМОСТЬ — ТЕКУЩИЕ КЛИЕНТЫ — ДЛЯ ПОДАЧИ ИСКОВ.

Я воззрилась на папку. Недвижимость. Текущие клиенты. «Кримпсон». Хм-м.

Покраснела от стыда и отложила папку. Господи, о чем я только думаю? «Ты ведь уже это проходила. И приняла нравственное решение», — воззвала я к самой себе со строгостью профессора философии. Сунуть нос в личные бумаги Тома — это в равной мере серьезный этический проступок и супружеское предательство.

«Этика-шметика, — произнес другой голос — строптивой, подбоченившейся феминистки. — А этично оставлять беременную жену на весь день одну-одинешеньку и ставить карьерные интересы выше интересов собственного ребенка? Да пошли эти профессора философии куда подальше!» Я открыла папку и заглянула внутрь.

Кончики пальцев были точно наэлектризованы, лицо пылало от жгучего стыда. Но нервная дрожь тут же и стихла: в папке ничего интересного для меня не оказалось. Обычная юридическая дребедень: судебные документы вперемешку с заметками по разным делам, одни сколоты большими зажимами, другие — россыпью, с которой еще надо разбираться. Должно быть, потому они и нужны Линн, решила я. Секретарша высвободила утро, чтоб навести порядок в бумажном хаосе Тома. Я даже мысленно сделала мужу строгий выговор. «Право слово, — нравоучительно сказала я про себя, — тебе, мой дорогой, стоит внимательнее относиться к своим документам. У тебя здесь заметки по пятнадцати разным клиентам, если что потребуется, в этой куче нипочем не отыскать! Это вот что?.. Корпорация “Фред Траск”, отели “Биллман и Хесселхофф”, инвестиционная компания “Голдвью Морган”, застройщики “Рэндолл”»…

Застройщики «Рэндолл». Я сглотнула. Словно тысяча красных муравьев забралась под кожу ладоней.

Передо мной была стопка бумаг, помеченных неразборчивым, угловатым почерком Тома, с прикрепленным наверху желтым листочком «Отправить по почте». Примерно пятнадцать сколотых вместе страничек — это что? Эх, договор на аренду (я успокоилась или не успокоилась?) собственности на окраине, на 128-й улице. О доме напротив ничего, ровным счетом ничего. Хотя погодите…

Между седьмой и восьмой страницей засунуто сложенное вдвое письмо. Вытаскиваю, разворачиваю. В глаза бросается часть предложения: «…теряют тысячи долларов только на текущем ремонте и налогах, принимая во внимание возможный доход от арендной платы, исчисляемой по рыночной стоимости…»

Я поспешно сложила листок. Что я делаю? Сердце едва не выпрыгивало из груди. Малыш небось голову ломает — что за мощный выброс адреналина? Одну-две минутки я раздумывала. Что-то насчет доходов Рэндоллов и их потерь при растущих ценах на рынке недвижимости — это может касаться чего угодно, а к моему дому (каким я его теперь считала) вообще не иметь никакого отношения. Вполне вероятно, это о договоре на аренду здания на 128-й. Да, похоже на то. Я решительно сунула письмо на место, положила обе папки на стул у двери и вернулась к тахте.

Снова улеглась, натянула на ноги шерстяной плед и включила телевизор. Судья Джуди[32] вершила правосудие, то есть настоящее правосудие, для народа, это вам не та бодяга, которой занимается большинство из нас, профессионалов. Судье Джуди не по силам исправить вред, который мужнина любовница нанесла вашей семье, вашей машине и вашему чувству собственного достоинства, но она может разразиться обличительной речью и сыпать нравоучениями пять минут подряд. Она может жонглировать такими словами, как «хорошо» и «плохо», и вы, да все мы начинаем чувствовать себя более защищенными. Удар молотка. Получите! Готово решение без всяких мудреных закавык типа кто когда сколько платит, по каким дням недели вы встречаетесь со своими детьми и кто куда едет на Рождество, на Новый год и на дни рождения.

«Не смотри на черную папку, не смотри на черную папку», — твердила я себе, но если куда и смотрела, то на черную папку. Она приобрела надо мной мистическую власть. Побожиться готова — эта клятая папка только что огнем не пылала там, на стуле возле двери. Возможный доход от арендной платы, исчисляемой по рыночной стоимости (вполне безобидная фраза), теряют тысячи долларов только на текущем ремонте и налогах… Письмо может быть о чем угодно, в который раз напомнила я себе. С минуты на минуту явится курьер, и потом я весь день буду думать, что это про дом наших греков, а оно, может, вовсе и не про него. Примерно без четверти восемь я сказала себе, что лучше прочесть письмо прямо сейчас, убедиться, что к злополучному «греческому» дому оно не имеет никакого отношения, и со спокойной душой забыть про него. Да, так будет лучше всего.

Я откинула плед, доковыляла до стула, открыла папку, порылась в бумагах и вынула письмо. СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА, КОНФИДЕНЦИАЛЬНО — было написано наверху рукой Тома. Собственно, это была распечатка составленного четыре дня назад электронного письма Филу, начальнику Тома. Суть документа (насколько помнится) такова:

Фил,

Валерии теперь все известно, так что у тебя будет твердая почва под ногами. Думаю, Колман Рэндолл (отец) сам объяснялся с ней на прошлой неделе. Он договорился встретиться с Джоном во вторник, речь, по всей видимости, пойдет о судебном процессе по делу о торговом пассаже (однако, зная Дж., можно не сомневаться, что вопрос о ложном обращении в Отдел по ремонту жилищного фонда непременно всплывет).

Советую прихватить с собой Стюарта, он обрисует историю вопроса. Если коротко: Рэндоллы несут серьезные денежные потери из-за квартир с фиксированной арендой на Восточной Восемьдесят третьей; теряют тысячи долларов только на текущем ремонте и налогах, принимая во внимание возможный доход от арендной платы, исчисляемой по рыночной стоимости. Будем предельно откровенны: К. Р. знал, что в последние годы ОРЖФ резко отрицательно относится к просьбам о разрешении на снос недвижимости, он хотел выставить жильцов и за небольшое вознаграждение отправить в бараки. В свое оправдание он все ссылается на дом № 823 на Парк-авеню, а в правовую сторону дела особенно не вникает. Стюарт уверен, что К. Р. откровенно лгал по поводу отношения штата к плесени и мерах, штатом предписанных. К нам он обратился только потому, что жильцам удалось заполучить высококлассного юрисконсульта, и теперь он в ужасе от того, что все дело выходит из-под контроля.

Несомненно, адвокаты жильцов посоветуют им требовать максимума, возможно — штрафных санкций. Прямо скажем, поведение Рэндоллов омерзительно. Я зачитал К. Р. закон о нарушении общественного порядка и поднял вопрос об исправлении ложного обращения в ОРЖФ, для чего необходимо…

В дверь позвонили. Все вернуть на место, быстрее! А руки вдруг будто одеревенели. Непослушными пальцами я торопливо сложила письмо и сунула в договор. Да как же оно все лежало, в каком порядке? Снова звонят, черт, черт! Я запихала всю стопку в черную папку, захлопнула и, расплывшись в самой невинной и очаровательной улыбке, открыла дверь. Лицо курьера выражало кротость и скуку человека, каждый день рискующего своей жизнью на автострадах Вест-Сайда. Не глядя в глаза, я вручила ему папки. Он пробормотал что-то невразумительное и исчез.

И вот я снова одна (мама рыщет по городу в поисках школы йоги), весь последний час предаюсь размышлениям: что именно я выяснила, что мне теперь известно такого, чего я не знала раньше? Шарики у меня в голове ворочаются медленно, словно в густой патоке. Подытожим: Рэндоллы засуетились; письмо, которое я велела Фэй разослать, сработало; жильцам того и гляди на блюдечке поднесут отступные, положенные по закону. Но есть в письме и кое-что поинтереснее. Том «зачитал» Колману Рэндоллу «закон о нарушении общественного порядка». Напомнил ему о нравственном долге. Том считает поведение Рэндоллов «омерзительным».

Вот это уже в духе человека, за которого я вышла замуж. Человек, составивший служебную записку, выражается как юрист, который полагает, что требования Алексиса и миссис Г. обоснованны, что битва справедлива и победа за ними. И за мной, естественно. Но есть и ложка дегтя — я не должна была это читать. Я не должна ничего этого знать, потому как не должна была совать нос в папки мужа. Если Том узнает, что я рылась в его документах, чтобы найти информацию, полезную для моих друзей, он перестанет мне верить. Как я докатилась до такого?

Есть только один выход…

Я только что звонила Тому. Набирала номер, а у самой ни малейшего представления, что сказать. Ту-у… ту-у…

— Да?

— Том, — начала я и осеклась.

— А, это ты, Кью, — сдержанно откликнулся он. — Что ты хотела?

— Я… э-э… просто хотела узнать, получил ли ты свои папки. Курьер приезжал за ними в восемь. Они были на столе, рядом с кухней, — пролепетала я. — Под моими вещами. Под разным бельишком. В общем, я… решила проверить.

— Да. Они у меня. Спасибо.

И долгое, долгое молчание.

— А ты… э-э… приедешь обедать? — Я была близка к отчаянию.

— Нет, не приеду, — сухо сказал он. — Думаю, не получится. Знаешь, Кью, я сейчас страшно занят, сроки поджимают, совсем нет времени. Дома поговорим, ладно? — Он повесил трубку.

Всю свою сознательную жизнь — черт, да с тринадцати лет! — я мечтала создать крепкую и счастливую семью. Знаю, каково это — расти в доме с пустым стулом во главе стола. Знаю, каково это — поставить, по рассеянности, прибор перед этим стулом, а потом, спохватившись, с отвратительным чувством ужаса и стыда убирать его, надеясь, что никто из домашних не заметил. Знаю, каково это — когда твоя мать потухшими глазами смотрит в окно, а на лице у нее написано, что будь ее воля, она предпочла бы болтаться на фонаре. У моего ребенка будет иная жизнь, девчонкой думала я, впиваясь ногтями в собственную руку, глубже, глубже, глубже. Моим детям если и придется жаловаться, то только на то, что родители вечно целуются у них на глазах («Фи-и-и, опять лижутся, сейчас стошнит!»). Но похоже, я управляюсь с семейными делами так же паршиво, как мои собственные родители, — по-другому, по другим причинам, но так же паршиво.

Папа был невысокого роста, не выше 170. Рыжеволосый (доставшееся мне от него наследство) и такой светлокожий, что на запястьях были видны тоненькие синие жилки. Помню, в детстве пристрою голову у него на плече и вожу по ним пальцем. От него пахло лосьоном после бритья и сигаретами «Бенсон и Хедж».

Когда он нас бросил, я ревела каждую ночь две недели подряд. У меня тогда уже была своя комната, и можно было не сдерживаться, младшие сестренки не услышат, не испугаются. Помню, как забиралась с головой под одеяло и в приступе горя рыдала в голос. Как он мог оставить меня с ней? Как мне жить по ее правилам? У папы для меня не было никаких правил, должно быть, потому, что он и сам без них обходился, и жилось так гораздо проще. Его более чем устраивали мои четверки, и он даже не заметил, когда я бросила ходить на занятия по Закону Божьему.

Дня через три после папиного ухода я открыла шкаф для белья и увидела его рубашку в желто-коричневую клетку; она была выстирана и терпеливо поджидала хозяина. Я глазела на эту рубашку минут двадцать. Уселась на выложенный пробковой плиткой пол ванной и все смотрела, смотрела. В голове не укладывалось — папы дома нет, а его рубашка здесь. На следующий день я снова пошла к бельевому шкафу, тайному алтарю моего папы, — и обнаружила, что рубашка тихо-мирно исчезла. Но осталась пустая проволочная вешалка, легонько покачивающаяся от дуновения теплого ветерка.

Первое письмо было маловразумительным.

«Дорогая Кью, пишу, чтобы сообщить, что мне очень жалко, ей-богу, и что я по тебе скучаю, а Джулия шлет тебе привет. Я должен был уйти, понимаешь, ей-богу должен был. Скоро приеду тебя навестить. Целую, папа». Я спрятала письмо в розовую бархатную шкатулку для драгоценностей, которую дядя подарил мне на Рождество и которая стала хранилищем самых дорогих моему сердцу вещичек, а именно одного браслета с брелоками (бесплатный подарок, прилепленный на обложку какого-то еженедельника для девочек), одного серебряного наперстка («фамильная ценность», по словам папы) и всех рождественских и деньрожденских открыток от родителей.

К этим бесценным сокровищам вскоре добавилось второе письмо.

«Дорогая Кью, твой папа попросил меня написать тебе и передать привет. У нас все замечательно. У меня уже восемь учеников, учу их играть на гитаре, а папа перешел в новую группу. Дела у них идут хорошо, хотя недавно они остались без бас-гитариста, а саксофонист вроде хочет податься назад в Бельгию. Мы на днях купили собаку, ее зовут Кейси, тебе она понравится. Приезжай к нам в Брайтон поиграть с ней. Твой отец говорит, что скоро позвонит или напишет. Целую, Джулия».

Меня не особо порадовало, что за папу пишет письма Джулия, но о Кейси я грезила несколько месяцев подряд. Только представить, как мы с ней понесемся по пляжу в Брайтоне! В мечтах Кейси виделась мне афганской борзой с длинной-длинной шерстью или, может, белоснежной пастушьей собакой, и, конечно же, она — сама преданность: кто нас ни увидит, тут же прослезится от умиления, потому что поймет, какая глубокая дружба связывает нас. Она будет ходить за мной по пятам без всякого поводка. Будет спасать утопающих детей по одному моему особому свистку. По вечерам я буду расчесывать ей шерсть, а она будет лизать мне руки и с любовью заглядывать в глаза.

Мама никогда не разрешала нам завести собаку («Слишком много грязи, и я не собираюсь после работы выгуливать окаянную тварь»).

Нечего и говорить, с Кейси мы так и не встретились. Папа ни разу не позвал меня к себе. Писал редко. Джулия время от времени присылала открытки — нескладные, чопорные, куцые, — вот, пожалуй, и все. Каждый декабрь я с мучительным напряжением ждала от них рождественской открытки, каждый год надеялась узнать какие-то новости, обнаружить, что папино отношение переменилось, прочесть что-то вроде: «Кью, пишу тебе, потому что ты старшая и ты поймешь. Я вынужден был уйти, потому что (тут следовала какая-нибудь страшно уважительная причина), но я очень сильно люблю тебя и мечтаю вновь стать частью твоей жизни. Я не перестаю думать о тебе, представлять, как ты, должно быть, выросла. Я хочу снова стать твоим отцом».

Но каждый год я читала нечто гораздо более тривиальное. «Дорогие детки, с Рождеством и с Новым годом! Обнимаем и целуем, папа и Джулия. Надеемся, у вас все хорошо. С группой полный порядок, альбом уже в продаже!!!» Годы шли, у меня появилась новая привычка: я воображала, как вдруг случайно столкнусь с папой, скажем, в поезде. Сначала я замечу Кейси, потом подниму глаза и — надо же! — Джулия (я, впрочем, не была особенно уверена, что узнаю ее, но у меня была фотография, которую прислал папа и которую я выудила из мусорного ведра, куда ее отправила мама), а уже потом увижу отца. Он заметит меня, и лицо его просветлеет — «Бог мой, Кью! Не может быть!» — и ему явно будет не по себе вначале, но потом…

Эта фантазия имела два разных продолжения. В первом мы начинали разговаривать и оказывалось, что у нас с ним страшно много общего. Нам нравится одна и та же музыка. Мы смеемся над одними и теми же шутками. У обоих пламенный темперамент («под стать волосам»). А Джулия будет сидеть напротив и слушать, как мы с ним все говорим и говорим, и почувствует себя лишней, и растеряется, когда прямо на ее глазах возродится наша близость. К концу поездки между нами вспыхнет совсем новая дружба и мы с ним поклянемся, что никогда и ничто на свете больше не разлучит нас.

Второе продолжение довольно сильно отличалось от первого. Отец заговорит со мной, с удивлением поймет, какой взрослой я стала, и ужаснется тому, как много он пропустил, а уж как его потрясут мои манеры и мой здравый смысл!.. Он позовет меня в Брайтон, жить вместе с ними, — и на этот раз это будут не пустые слова, — но я встану и решительно скажу что-нибудь вроде: «Да ты смеешься, что ли! Думаешь, бросил меня, всех нас бросил, а я так сразу тебя и прощу? Неужели не понимаешь, сколько горя ты нам принес? Ты, папа, легкомысленный эгоист. У мамы есть свои недостатки, но она, по крайней мере, человек ответственный. Все эти годы она кормила нас, одевала и поддерживала морально. И ты думаешь, после всего этого я захочу знать тебя? Ни за что! Даже не мечтай!» И все в вагоне вытаращат глаза, сраженные моим красноречием и до глубины души тронутые страстностью моих слов, а потом все как один повернутся к отцу и с укором посмотрят на него, и тут я выйду, а он останется с разинутым ртом, раздавленный вчистую.

Мы с ним так никогда и не столкнулись в поезде. По сути, если не считать нескольких торопливых и нескладных встреч в «Макдоналдсе» в первый год после его ухода, я его вообще больше не видела. Однажды утром, в конце первого семестра в университете, мне позвонили. Было шесть часов, поэтому, еще не взяв трубку, я догадалась: что-то стряслось. «Кью, это я, мама. Прости, что так рано, дорогая, но у меня плохие новости». У папы случился сердечный приступ — вообще-то оказалось, что у него был рак легких, но мы про это не знали, — и накануне поздно ночью он умер на руках у Джулии.

Вот и все. Не было у меня возможности разыграть ни один из придуманных мной сценариев. Через месяц после папиной смерти мне написала Джулия (она написала каждой из нас троих), чтобы в последний раз безуспешно попытаться убедить, что папа любил нас: «Он часто вспоминал о тебе, но стеснялся писать и встречаться, он же знал, что подвел тебя». Лучше бы она этого не делала, я потом мучилась долгие годы. Может, я сама должна была сделать первый шаг? Быть может, по моей вине мы никогда не встречались? Я была не права с самого начала? Только много позже я поняла (точнее, мой психоаналитик помог понять), что он был взрослым, он был отцом и это он ушел. Я не виновата.

Как там у Ларкина?

Страданья «нарастают с каждым годом»… А потому Ларкин мудро советует в конце: «Что делать нам? Уйти как можно раньше. Не оставляя по себе потомства». А я вот собираюсь это правило нарушить. Но как же, как унять страданья?

Завтра утром меня опять ждет «нестрессовый тест», ультразвук и измерение роста плода. По-моему, там внутри все в норме. Мама с утра до ночи пичкает меня всякими вкусностями, а мой парень в ответ на сахар лягается как заводной. Заснуть сегодня вряд ли получится — во-первых, из-за маленького плясуна в животе, а во-вторых, из-за письма, которое я беззаконно прочитала утром. Я все время думаю о нем.

Том домой не придет. Звонил полчаса назад и сообщил, что будет работать аж до завтра. Я спросила, не помочь ли чем, — к примеру, заказать какой-нибудь еды с доставкой, и он долго удивленно молчал.

— Я и сам могу, спасибо, Кью, — сухо и сдержанно ответил он после паузы. — Ложись спать. Увидимся завтра вечером. Нам нужно поговорить.

Я сглотнула. Три слова, от которых у каждой жены мороз по коже. «Нам нужно поговорить». Боюсь, ох боюсь. Знаю я, что это значит.

Что и требовалось доказать. Я снова в больнице и того гляди распсихуюсь.

Жидкости нет. Раз — и пропала! Испарилась. Неизвестно куда. Теряюсь в догадках.

— Вы чувствовали, что подтекаете? — спросила доктор Вейнберг. Будто я кухонный кран у нерадивой хозяйки.

Меня подключили к монитору, он попискивает и показывает цифры, которые скачут то вверх, то вниз. 135, 142, 127, 132… Как это знакомо.

А где Том? Скоро будет, уже едет, так сказал он с истерическими нотками в голосе. Точно такие же звучали и у меня, когда я по дороге в больницу звонила ему из «скорой»: «Немедленно приезжай, меня собираются вскрыть через пару часов! Подождут тебя, но недолго. Поторопись, пожалуйста. Ты нужен мне!»

Час тому назад, во мраке кабинета УЗИ, Черайз, как обычно, вымазала мой тугой как барабан живот голубой пакостью и повозила по нему зондом в поисках черных карманов с жидкостью. Туда, сюда. Я уставилась на экран над головой: вот длинненький позвоночник — динозаврик, свернувшийся у меня под пупком.

— Здесь ничего, тут кое-что и вот здесь чуть-чуть, но в середине его ручка, так что не считается. Зову Вейнберг, — объявила Черайз.

Примчалась докторша, деловито уселась на табурет, схватила зонд, вперилась в экран. Бормочет себе под нос («…один и два, один и три, здесь ничего, ну-ка… нет; здесь один и ноль»), пауза, снова ведет зондом сверху вниз, сильно прижимая, обводит контуры ребенка. Тот возмущенно отодвигается, по животу проходит волна — это он подставил докторше плечо. Она криво усмехается.

Мама рядом со мной, держит за руку, крепко-крепко.

— Сколько он весит?

Доктор Вейнберг жмет на какие-то кнопки, морщит лоб.

— Три триста или около того. Трудно сказать.

Я с облегчением улыбаюсь маме.

— Уже неплохой вес, — говорю я ей. — А ему еще целую неделю расти!

Кесарево сечение назначено мне на понедельник.

Мне показалось или доктор и мама обменялись взглядами?

Еще несколько минут — и доктор Вейнберг медленно и как-то многозначительно откладывает зонд, поворачивается ко мне. В сером свете экрана ее лицо выглядит странно — нос длинный-длинный, а скулы чересчур острые.

— Все, золотце, пора, — ласково обращается она ко мне. — Вы прямо сейчас поедете в больницу за своим ребенком. Ваша беременность окончена.

Воздух словно разрывает легкие, меня трясет.

— Окончена? — выдавливаю я. — Нет! До операции еще целых пять дней, он еще может сам повернуться, я упражнения все время делаю! — лепечу я.

Оказывается, я до последнего надеялась на чудо, на то, что он повернется и я смогу родить «естественно», как другие женщины, как в кино, — со стонами и криками, с потугами, за которыми наступит миг триумфа и чувство умиротворения.

Но докторша качает головой: он не может ждать еще пять дней, ему срочно надо наружу, не то он пережмет пуповину и останется без кислорода.

— Думаю, в ближайший час этого не произойдет, поэтому со спокойной душой оставляю вас на мониторе, покуда не приедет ваш муж. Но если что-то случится, пока вы ждете, потребуется экстренное вмешательство, понимаете? Одевайтесь, я вызываю «скорую», она вас отвезет в родильное отделение. Вы сегодня рожаете.

Вспыхивают лампы, меня подключают к монитору, вихрем летим по запруженным машинами улицам…

Кресло-каталка мчит меня по бежевым коридорам, несется навстречу голубой пол, распахиваются розовые двери.

— Вейнберг звонила по поводу этой, у нее кесарево!

Пластиковый браслетик защелкивается на запястье.

— Раздевайтесь!

Снова рубаха с прорезью, которая расходится на моей несуразной фигуре, кожа кажется особенно бледной, багровые растяжки еще заметнее, скоро к ним добавится еще одна отметина, рубец через все пузо…

Пожалуйста, Том, пожалуйста, приезжай скорее! Без тебя мне этого не выдержать. Умоляю, приезжай!

Рядом со мной лежит мой сын, Самюэль Квинси. Новая страница новой жизни.

Вчера ночью мне разрешили встать с постели, в первый раз за одиннадцать недель.

Когда отошла анестезия, медсестры помогли мне подняться и я на своих двоих дотопала до ванной. Живот болит адски — в детстве я воображала, что именно так должна чувствовать себя ассистентка фокусника, после того как ее положат в сверкающий ящик и разрежут пополам, — но проклятому постельному режиму конец, и это худо-бедно помогает держаться. Поначалу мне давали морфий, а теперь перевели на чудные белые таблеточки — легко глотаются и притупляют самую сильную боль.

Сын спит: измучился за последние дни, как и я. У него отцовский нос, и рот, и подбородок. Глазки темные, не поймешь чьи.

Врачи вынули его через двадцать минут после того, как в больницу примчался Том. Меня под жаркой зеленой лампой уже готовят к операции, и тут врывается мой муж, в бумажном халате, и выглядит точь-в-точь как подоспевший вовремя ординарец из какого-то фильма. И все твердит: «Слава богу, я здесь. Слава богу, я здесь!» Мама потихоньку скрывается за дверью.

Когда сделали первый надрез, он сжал мне руку, заглянул в глаза:

— Больно? Как ты? Тебе плохо? Эй, кто-нибудь, ей плохо! Дайте ей что-нибудь! Ну что, так лучше?

Я чувствовала руки хирурга у меня в подреберье.

— Та-ак, ножки у меня… Тяну… тяну… есть! — восклицает он и весело заключает: — Вот и наш здоровенький мальчишка!

Пауза, короткий миг тишины и — крик, от которого тает материнское сердце.

Врачи из отделения детской интенсивной терапии взвешивают, обмеривают малыша и уходят со своими тележками, инструментами, инкубатором, в другую родильную палату, к другой женщине, к другому младенцу. Здесь они больше не нужны. Нашего сына вручают Тому, и тот стоит с полным смятением на лице. Самюэль Квинси удивленно разглядывает своего отца.

Все двадцать минут, что хирург штопает меня, наша троица глазеет друг на друга. Мы с Томом прикидываем, на кого из бабушек-дедушек он похож, а сын помалкивает.

Никаких видимых нарушений, говорят нам, хотя при весе в три триста он мог бы быть и подлиннее. Но ребенок здоровый, кричит громко и требовательно. «А я что говорила, этот парень еще задаст вам жару!» — ухмыляется доктор Вейнберг, заглянув проведать нас несколько часов спустя. Она гладит пальцем детский лобик, мы вежливо благодарим, но в этой палате она явно лишняя, воспоминание о другом мире, другой жизни, от которой нас уже отделяет целый океан.

Той ночью спали мы мало, все вместе в одной комнате, и новое чувство близости соединило нас с мужем. Своим существованием Самюэль обязан нашей любви; крохотное тельце — живое ее подтверждение.

А утром, когда Самюэль спал у меня на руках, Том подошел и присел рядом с нами на кровать. Взял меня за руку и поверх головки нашего сына заглянул в лицо.

— Я хочу что-то сказать тебе, Кью, — шепнул он, не сводя с меня сине-зеленых глаз.

У меня внутри все похолодело.

— Пожалуйста, Том, не надо, — зашептала я. — Только не сегодня! Если ты решил уйти, скажи об этом в другой день, но не сегодня.

Свободной рукой я гладила нежные кудряшки сына, а по щеке у меня катилась горячая слеза.

Муж крепче стиснул мне руку:

— Господи, Кью, я совсем про другое! Ну же, посмотри на меня. Посмотри, пожалуйста! Я хочу рассказать, о чем вчера утром говорил с Филом, нашим старшим партнером, как раз когда ты звонила из «скорой».

Я устало вздохнула:

— Ну да, понятно. Он, надо думать, сообщил, когда тебя повысят. Режим работы, обязанности, все такое. Право слово, Том, ты после все мне расскажешь. Поговорим, когда я вернусь домой.

— Да послушай же меня, Кью! Все совсем не так. И сказал он мне вот что: они не станут рекомендовать меня в партнеры. Все кончено, Кью. Я не вытянул. Не быть мне партнером у «Кримпсона».

Маленький Самюэль засопел у меня на руках, открыл ротик и зевнул, как котенок. Вздохнул, теснее прижался ко мне.

Я посмотрела на спящего сына, потом на мужа. Что он такое говорит? Быть этого не может!

— Они тебя не рекомендуют? Но ведь ты работал как вол, все шло так здорово! Уму непостижимо, Том, ей-богу…

— Точно, — тяжело вздохнул он, — непостижимо. Может, дело в последних месяцах — я, признаться, был довольно рассеян из-за тебя и ребенка, — а может, и не в этом. Думаю, мне так и не простили прошлогодних неудач, да к тому же я повел себя слишком «самоуверенно» (по словам Фила) с Рэндоллами. У фирмы одно желание: чтоб все было шито-крыто, главное — защитить клиента, любыми способами. А я… Ну ты понимаешь, Кью, правда? Ты и сама бы на такое не пошла. И это нравится мне в тебе больше всего. — Он нежно чмокнул меня в ухо. — Этих ребят надо вывести на чистую воду, и я не собираюсь их покрывать. Честно говоря, дела у меня на работе уже давно не ахти. Словом, пора искать другое место. Твой муж практически безработный. Что ты на это скажешь?

В глазах его сверкали слезы. И все же мне вдруг показалось, что он вовсе не так сильно огорчен, как можно было ожидать.

— Мы с тобой, родная, здорово не ладили в последнее время. Наверное, мне надо было объясниться, я ведь чувствовал: шансы на должность тают на глазах, вот и крутился как заведенный, пытался удержать все под контролем, укрепить как-то свое положение. А потом все посыпалось, и я не осилил…

Я тихонько высвободила руку из-под Самюэля и погладила Тома по щеке.

— Я проиграл, Кью, — дрогнувшим голосом сказал он, — но мне почему-то кажется, что из-за меня в проигрыше осталась ты.

Может, он и не так сказал, может, мне только хотелось, чтоб он сказал именно эти слова, но голову даю на отсечение, имел в виду он точно это. Или что-то вроде того. Меня захлестнула волна нежности.

Пора. Сейчас или никогда. Кью должна покаяться.

— Том… (Пауза.) Я… (Пауза.) Сделала кое-что плохое… — Я закусила губу. Между нами лежал Самюэль. Том, наверное, страшно разозлится. — Очень плохое. Вот уже несколько месяцев я помогаю жильцам Рэндоллов. Потому что мне их ужасно жалко. А на днях я… э-э… заглянула в твою черную папку! — выпалила я. — В ту, что ты случайно забыл дома. Обнаружила твое письмо Филу и… и прочитала.

— Что ты сделала? — выдохнул он.

Самюэль пошевелился.

— Что ты сделала? — повторил Том шепотом и замер с открытым от изумления ртом.

Я прикинула — какие у меня на руках карты, с какой пойти? Вот джокер: я дурочка, я плохо себя вела, но ты, шалунишка, поцелуй меня, и не будем об этом вспоминать. А вот королева, надменная и холодная: не тебе учить меня этике, мой друг, у тебя самого вот-вот земля уйдет из-под ног.

В конце концов я решила перестраховаться и выложить обе карты разом. Сработало.

— Безумие, Кью, чистое безумие! Но это я виноват — ты с утра до ночи одна-одинешенька, тут поневоле свихнешься, — вздохнул Том. — И откровенно говоря, — на губах его промелькнула тень улыбки, — когда повалили грозные письма от «Шустера», я и сам догадался, что без тебя не обошлось.

Я усмехнулась в ответ и, когда он повернулся за стаканом воды, облегченно перевела дух. Его преданность «Кримпсону» явно шла на убыль, и в последующем отрывистом и горячем разговоре вполголоса я заметила, что про фирму он говорит не «мы», а «они».

Мы бросились бы целоваться как шальные, но между нами спал наш сын, а потому, когда все слова кончились, мы просто сидели и смотрели друг на друга, крепко-крепко держась за руки.

Сейчас Том дома, собирает детские вещи и туалетные принадлежности для меня и мамы — она ночевала в больнице. До чего милой она стала, такой тихой, ненавязчивой, вся сияет от гордости. Настоящая бабушка.

— Какой он красивый, Кью, — сказала она, когда я в первый раз дала ей в руки своего сына. — Чудо какой красивый! Ты молодец, Кью. Честное слово, молодец!

Днем приходили Брианна и Марк.

— Очень миленький, — сказала Брианна, заглядывая в кроватку. — Хм, а у него все пальчики на месте? На ручках, на ножках? Вообще все остальное?

Похоже, всех слегка удивляет то обстоятельство, что у него не две головы. Все явно ждали, что эти три месяца добром не кончатся.

Марк осторожно вынул Самюэля из кроватки, уверенным отцовским движением прижал к плечу и с улыбкой обернулся к Тому:

— Симпатичный парнишка. Я так рад за вас!

Потом дружески похлопал Тома по спине, поцеловал меня в щеку и вытащил бутылку «Пайпер Хайдсик».

Мы разлили теплое шампанское по бумажным стаканчикам, закусили чипсами из больничного буфета.

— Ну так как, ребята? — Марк еле заметно усмехнулся. — Стоило ради этого мучиться, терпеть ваш постельный режим?

Мы с Томом взглянули друг на друга, потом на Самюэля. Стоило? Да, конечно.

— Хотя… Я тебе не говорил, Кью, боялся, это пошатнет твою решимость, но лично я не уверен, что он, режим то есть, был так уж необходим, — на полном серьезе заявил Том. — По-моему, как только у беременной начинаются какие-то проблемы и врачи не знают, что с этим делать, они тут же отправляют ее в постель. Викторианством отдает, если хотите. Но ради детей идешь на все, ведь так? — Он улыбнулся Самюэлю.

Я кивнула. Это точно. Идешь на все.

Никто не обмолвился ни словом, но все вспомнили о беременной Ларе. Всего каких-нибудь пять месяцев — и Марк снова придет сюда, на этот раз за своим собственным сыном, маленьким мальчиком, который войдет в этот мир, имея лишь, так сказать, половину родителей. Точно знаю — Том подумал об этом же, потому как, забирая у Марка Самюэля, украдкой поцеловал нашего мальчика в темечко и крепче прижал к себе.

Пока мы с Томом и Марком оживленно говорили о родах, о грудном вскармливании, о диковинной смеси восторга и усталости в первые дни после появления ребенка, Брианна, похоже, чувствовала себя не в своей тарелке. Кончилось тем, что она вся как-то сникла и ушла в себя. Я пыталась разговорить ее на другие темы — работа, друзья, — но она все поглядывала печально на озабоченное лицо Марка («Когда Эдуард родился, Лара целую неделю едва могла встать на ноги. Это ужасно — видеть, что любимой женщине так больно. Но Эд, по крайней мере, был спокойным ребенком, не то что Люси. Эта начала орать, как только высунула голову наружу»). Я обещала Брианне в самое ближайшее время сводить ее в ресторан, в благодарность за дружбу и поддержку, но она, по-моему, даже не услышала. Полчаса спустя они ушли, каждый погруженный в свои мысли.

Следующей была Фэй.

— Выкроила минутку между двумя клиентами. По-хорошему, не стоило бы приходить, но я хотела вручить тебе это… — Это оказалось до смешного огромным букетом тепличных цветов, перевязанных голубой шелковой ленточкой. — От всей конторы! Ждем твоего возвращения!

А как же!

— Да, и еще: «Рэндоллы» посыпались как карточный домик, просто как гребаный… ой, Том! (Том принес кувшин воды со льдом.) Гм, в общем, твои друзья, Кью, все сами тебе расскажут, но, думаю, тебе понравится, как разрешилось это дельце. Между прочим, когда выйдешь на работу, мы еще потолкуем о твоих делах pro bono. Я готова развязать тебе руки, чтоб ты и дальше этим занималась. Ну, мне пора, надо еще подшить эти чертовы бумаги… куда провалился мой портфель, дьявол его побери…

И вот ее уже нет, умчалась в свой суетливый, одинокий мирок.

Десять минут спустя, когда я пыталась запихать сосок в рот Самюэлю, никак не желавшему сотрудничать, появились миссис Г. и Алексис. Некоторое время миссис Г. молча наблюдала за нашей безуспешной борьбой, затем подошла, сжала мой сосок и потерла им верхнюю губу Самюэля. Тот открыл ротик, как птенчик, присосался намертво и зачмокал. Раньше, если бы кто схватил меня за сосок, я бы, может, и обиделась, но после безрезультатных попыток накормить собственного ребенка я была только благодарна миссис Г. Пока мой сын кормился, Алексис с повышенным интересом разглядывал что-то за окном.

Миссис Г. устроилась возле меня на стульчике и вытащила гостинцы: коробку шоколадных конфет и греческие цукаты на бумажной тарелочке. Потом, когда Самюэль, насытившись, отвалился, она крепко обняла меня и сказала, что ее друзья из дома напротив спасены, — во всяком случае, Рэндоллы начали предлагать сумасшедшие отступные. Кое-кто из жильцов готов согласиться прямо сейчас, только бы все поскорее закончилось, другие не прочь поторговаться. Снесут дом или нет, но жильцы с фиксированной арендой получат кругленькую сумму, которой хватит на то, чтобы найти хорошее жилье и спокойно жить там до конца своих дней.

— А спасибо надо говорить тебе, — торжественно добавила миссис Г. — Это все ты. Славная девочка. Мне тоже предлагать другую квартиру, хорошую. Я соглашаться, наверное. Переезжать в деревню… Уставать я от всего этого. Купить домик, буду готовить да радоваться жизни. Только по тебе буду скучать!

И я буду скучать. Она мой лучший — единственный — друг во всей округе. Мы еще раз обнялись; уходя, она коснулась губами щеки Самюэля. Алексис, пятясь к двери, туманно мне улыбнулся, и я с некоторым сожалением проводила его взглядом. Приятно было все эти последние недели бросать на него нежные взгляды, а если миссис Г. уедет, я уже вряд ли когда его увижу. Он станет одним из тех, с кем изредка сталкиваешься на улице, дружелюбно улыбаешься, а однажды перестаешь встречать.

Надо же, подумала я, когда мой муж, сидевший на подоконнике скрестив ноги, с улыбкой поднялся проводить гостей, — вот это я называю гульфиком!..

Часом позже пришла Лара, за ней гуськом Эдуард и Люси. У Лары болезненный вид, щеки впали.

— Очень красивый ребенок, Кью, я за тебя очень рада, — сказала она. — А твоя мама просто чудо — два вечера подряд приносила мне ужин, это просто поразительно, ведь у нее новорожденный внук, а она даже предложила помочь мне с покупками. Тебе с ней сильно повезло. Моя мать практически не помнит о моем существовании, и никогда не помнила. Люси, прекрати стягивать с Эдуарда штаны! А я говорю, прекрати немедленно! Марка видели? Нет, не стоило спрашивать, простите… ЛЮСИ! Я что сказала! Он мне звонил вчера вечером, сказал, что они с этой девицей собираются пожениться, как только нас разведут. Нелегко слушать, как твой муж рассказывает о женитьбе на другой. Прости, Том, не следует, наверное, осуждать при тебе твоего друга, но не знаю, как я вынесу… ЛЮСИ! ПРЕКРАТИ! Надо идти, они опять есть хотят, эти две недели им тяжко пришлось. Я к вам загляну, когда Кью выпишут домой, то есть если вы не против. Вы, может быть, захотите встречаться только с Марком?..

Мы с Томом поспешили уверить ее, что будем дружить и с ней, хоть я, честно говоря, сомневаюсь. Когда пара распадается, трудно оставаться в дружбе с тем из супругов, с которым и раньше не был особенно близок. И все же, помня мамины слова, я сказала Ларе, что если ей нужно, чтоб кто-то был рядом во время родов, я с радостью помогу. Она поблагодарила, но я не уверена, что на самом деле она меня слышала, потому что Люси все-таки умудрилась стянуть с Эдуарда штаны и уже набивала их кубиками льда.

Звонили и поздравляли Дженни и Элисон. Дженни на пару минут передала трубку Дейву, и мы с ним нехотя обменялись любезностями; Элисон дала поговорить Сирене и Джефри — я очень постаралась найти для них несколько добрых слов. «У вас появился двоюродный братик, — сказала я им. — Он будет очень рад поиграть с вами. Вы подружитесь».

Мама большую часть дня была со мной, хотя периодически убегала в город — то в один, то в другой магазин. («Ты ведь хочешь, чтоб холодильник был полным к твоему возвращению, Кью, а я собираюсь кое-что приготовить и оставить в морозилке, чтоб тебе было что поесть, когда я уеду. Знаю, не такая уж я отменная повариха, но тебя ведь порадуют несколько лишних овощных пирожков, верно?») Ей, впрочем, удалось-таки затеять небольшой скандальчик — она обвинила нянечку в том, что та неправильно обращается с Самюэлем. «Прошу прощения, дорогая, но она плохо поддерживала его головку. Что же было мне делать? Сидеть и смотреть, как моему внуку ломают шею?» Но в остальном вела она себя образцово-показательно. Боюсь только, надолго ее не хватит.

Звонили Питер и Люсиль — вечером собираются приехать к нам из Балтимора.

— У Питера на этой неделе было ко-о-лосса-а-льно много работы, ты не представляешь, но он постарается выкроить время для своего… какого же, дайте подумать… ах да, четвертого внука, — пропела Люсиль (чтобы я, упаси господи, не обольщалась на свой счет). — Но мы же знаем, как вы огорчитесь, если у нас не получится проведать тебя и маленького, так что жмем на все рычаги…

Том забрал трубку, потому что меня уже начало трясти.

— Все нормально, мам, мы не обидимся, если… нет, мам, понимаешь… ну правда… да, хорошо, хорошо. Да. Увидимся в девять. Отлично.

Он повесил трубку с таким раздосадованным выражением лица, что я расхохоталась. Легко, весело. Питер, Люсиль — давайте их сюда. Управлюсь с обоими. Тому еще придется объясняться с ними по поводу «Кримпсона», втолковывать, что партнером он не станет, — но не сегодня. Мы так решили. Сначала уедем куда-нибудь, далеко-далеко (может, на какой-нибудь из полюсов), а тогда и позвоним.

Мы с Томом сидим и смотрим на Самюэля, друг на друга, а еще мы смотрим в будущее. Не знаю, что нас ждет. Где бы хотел работать Том? Что будет с моей карьерой? Ни о чем еще мы не поговорили. Где мы окажемся через год? Останемся в Манхэттене и будем растить сына, крутясь как безумные на двух работах? Или все-таки переедем в пригород и претворим в жизнь давнишнюю мечту о плите «Викинг»? А может, махнем рукой на большое жалованье, отправимся в какое-нибудь новое местечко и заживем тихо-мирно, со своим огородиком? Не знаю. Но впервые за многие месяцы я смотрю вперед и вижу нас троих, вместе, и мне нравится то, что я вижу. В «Список дел, которые каждая современная женщина обязана выполнить до тридцати лет» я включаю новый пункт: Не слишком зацикливайся на том, чтобы отмечать галочками пункты. Пусть будет что будет. (√)

Слушаю, как дышит мой сын. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Маленькая грудка то поднимается, то опускается. На запястьях тонюсенькие вены, по ним кровь бежит к легким, к сердцу. Смотрю, как вздрагивают его ресницы, трепещут ноздри. Трусь носом об ушко, непостижимо изящное произведение из кожицы и хрящиков. Поднимаю легкий и теплый розовый клубочек на руки, самое подходящее для него место, как блюдце для чашки. И думаю про себя — это я сотворила его! Я сделала это!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Организация, объединяющая женщин, проживающих в сельской местности. — Здесь и далее примеч. перев.

Сорт китайского чая.

Район Нью-Йорка.

Телевизионное ток-шоу.

Юридический сотрудник без диплома.

Американский писатель, автор «юридических триллеров».

Фешенебельный район Лондона.

Тасманский дьявол — самый крупный и свирепый сумчатый хищник.

Ресторанный гид.

Имеются в виду духи с ароматом растения иланг-иланг.

Маленький город в Эссексе.

Известный нью-йоркский магазин деликатесов.

Американская поэтесса (1932–1963).

Торговый центр.

Один из районов Нью-Йорка.

Традиционное средиземноморское блюдо из турецкого гороха.

Киноактер.

Пляж на Лонг-Айленде.

«Fortnum’s and Masons» — один из лучших продовольственных торговых домов Великобритании.

Английский модельер.

Вишневое варенье (фр.).

Мед с орехами (фр.).

Деревня в графстве Саффолк (Англия).

Одна из самых престижных в Европе премий в области современного искусства.

В начале XX века хозяйка известного английского салона.

Британский хит Саймона и Гарфункеля.

Без гонорара (лат.).

Одна из поз хатха-йоги.

Перечислены стихотворение Сильвии Платт и романы Луизы Мэй Олкот, Джейн Остин, Эмилии Бронте.

Так писала британская пресса о Виктории Бекхэм, которая трижды делала кесарево сечение.

Американские баскетбольные команды.

«Судья Джуди» — телевизионное шоу.

Стихи Филиппа Ларкина в переводе Якова Фельдмана.