Военный журналист и писатель М.Болтунов по-прежнему остается верен своей излюбленной теме — теме разведки. Первая часть новой книги автора посвящена истории развития русских легальных резидентур за рубежом — аппаратов военных атташе — со дня их основания и до конца Великой Отечественной войны. Вторая часть — захватывающий рассказ о деятельности военных атташе в послевоенное время и до сегодняшних дней.
Книга представляет несомненный интерес для самого широкого круга читателей.
v 1.0 — создание FB2 — (nvcvet)
За 200 долгих лет их называли по-разному — военными агентами, корреспондентами, атташе. Что же это за люди? Я бы сказал, всецело государевы люди. Они представляют нашу страну за рубежом. По ним судят о стране. Они, если хотите, являются лицом России.
В свою очередь, по их докладам, сообщениям, аналитическим материалам здесь, в Москве, складывается мнение о государстве, в котором они пребывают; они несут нелегкую службу разведчика. Да, да, разведчика.
Во всем мире давным-давно не считается зазорным признать, что военный атташе и его аппарат занимаются разведкой. Ну а мы-то чем хуже других? Или нам не нужна разведка? Надеюсь, канули в небытие безумные 90-е годы, когда пришедшие к власти так называемые либерал-демократы ставили под сомнение само существование разведки.
Очень точно об этом сказал Евгений Примаков еще в бытность свою директором Службы внешней разведки: «…В истории российской разведки было два периода, когда необходимость ее существования или не осознавалась, или подвергалась сомнению. Первый из них — становление Российского государства. Разведка в этот период еще не оформилась в самостоятельный институт государственной власти, возникала и образовывалась не только «под крышей», но и как составная часть дипломатического здания. Очевидцами второго периода мы были в недалеком прошлом, когда эйфория выхода из «холодной войны» настолько замутила умы, что некоторые лица в России стали проповедовать отказ от разведки в эпоху «цивилизованных отношений», к которым приближается мир».
Далее Примаков говорит о том, что ни в одном государстве вопрос о необходимости сохранения разведки вообще не дебатировался. Да, речь могла идти об изменении акцентов, об отказе от некоторых методов работы, но об отказе от разведки как важнейшего инструмента государственной политики — никогда.
Два столетия назад талантливый военный деятель России министр Барклай де Толли в предвидении войны с Наполеоном создал не только первый специальный разведорган — Экспедицию секретных дел при Военном министерстве, но и организовал зарубежные разведсилы — агентов. Отобрал лучших офицеров и послал их в Европу.
С тех пор силы эти неоднократно реорганизовывались, были периоды их расцвета и забвения, однако с годами, десятилетиями приходило осознание нужности, важности, ценности военных агентов и их деятельности.
Они всегда были на переднем крае, впереди пограничных застав. Разумеется, не они одни. Там работали «нелегалы», разведчики-«крышевики», но сегодняшний наш рассказ о «легальных» резидентах, иными словами, военных атташе.
Уточним сразу, военный атташе — не всегда резидент, но практически всегда разведработник. В истории разведки трудно найти атташе и его помощников, которые не занимались бы разведдеятельностью. Иное дело — эффективность этой деятельности.
В большинстве своем в русской, а позже и в советской армии на военно-дипломатическую работу старались отбирать наиболее образованных, порядочных, опытных офицеров, имеющих богатый жизненный и профессиональный опыт. Разумеется, не всегда это получается. Но что поделаешь, такова жизнь.
Как правило, среди военных агентов (атташе) было много заслуженных командиров-фронтовиков, удостоенных высоких наград. Так было после Русско-японской войны. Так было и после Великой Отечественной войны 1941–1945 годов, когда на работу в зарубежные страны отправилось немало Героев Советского Союза, офицеров, награжденных орденами и медалями. Соответствующий отбор давал свои результаты. Обогатившись опытом дипломатической и разведывательной деятельности, офицеры, возвратившись на родину, успешно продвигались по службе, делали карьеру, поднимаясь нередко на самую вершину государственной власти.
Среди тех, кто служил в «корпусе военных дипломатов», — губернаторы, министры, начальники Генерального штаба, командующие округами и флотами.
Варшавскими генерал-губернаторами были Петр Альбединский и Павел Енгалычев, харьковским губернатором — Николай Пешков, амурским — Дмитрий Путята.
Военный агент генерал-майор Вадим Шебеко в 1913 году стал губернатором города Гродно, а в 1916-м — московским градоначальником.
Министрами правительства Российской империи успешно трудились адмиралы Иван Григорович и Иван Шестаков (Морское министерство), Ефим Путятин (Министерство просвещения), генерал-адъютант Николай Игнатьев (Министерство внутренних дел). А светлейший князь Александр Иванович Чернышев, которого по праву можно считать первым военным агентом России, руководил военным ведомством двадцать лет.
В советское время военный атташе в Испании капитан I ранга Николай Кузнецов впоследствии стал главкомом ВМФ, а после войны занял пост военно-морского министра СССР Ему было присвоено звание адмирал флота Советского Союза.
Однако генералы, адмиралы, офицеры, прошедшие школу военного атташата, не только руководили министерствами и губерниями, в военное время они командовали фронтами, в мирное — округами. Комкор Гаспар Восканов (Восканян) командовал войсками Туркестанского фронта, генерал Федор Огородников — Беломорского военного округа, командарм 2 ранга Август Корк — войсками Белорусского, Ленинградского, Московского военных округов.
Черноморским флотом в разные годы руководили Иван Бострем и Иван Кожанов, Балтийским — Николай Харламов.
Калининским фронтом в период Великой Отечественной войны командовал генерал армии Максим Пуркаев. В 19391940 годах он представлял нашу страну в Германии.
Начальником Морского Генерального штаба в 1908 году стал адмирал Андрей Эбергардт, бывший морской агент в Турции. В 1915 году этот пост занял адмирал Александр Русин, в прошлом морской агент в Японии. В 1917 году его сменил Евгений Беренс, морской агент в Италии.
Есть в истории военной дипломатии и своего рода уникальный случай. Русский военный агент в Италии полковник Оскар Энкель, после революции уехавший в Финляндию, сделал там блестящую карьеру, возглавил Генеральный штаб вооруженных сил Финляндии.
Впрочем, ничего удивительного. Офицер русской армии, выпускник Николаевского кавалерийского училища, драгун Карл Густав Маннергейм стал президентом Финляндии. Он не служил военным атташе, но в 1907–1908 годах убыл с разведывательным заданием во Внутреннюю Монголию и западные районы Китая. Спецоперация прошла успешно, Маннергейм доставил ценный разведывательный материал.
Остается добавить, что известные советские военачальники дважды Герой Советского Союза маршал Советского Союза Василий Чуйков, дважды Герой Советского Союза маршал бронетанковых войск Павел Рыбалко, главный маршал авиации Павел Жигарев служили военными атташе за рубежом.
Этим людям, их деятельности посвящена книга. В первой части рассказывается о зарождении «корпуса дипломатов в погонах», его развитии, участии в войнах, включая и Великую Отечественную.
Во второй части — очерки о военных атташе послевоенного периода.
Добавлю только, что книга писалась долго и трудно, однако всему свой срок. Выношу ее на суд читателей. Надеюсь, она вам понравится.
Зимой 1810 года князь Барклай де Толли назначен военным министром Российской империи. Михаил Богданович не был паркетным генералом: командовал батальоном Эстляндского егерского корпуса, егерским полком, 6-й пехотной дивизией. За умелый переход по льду пролива Кваркен и овладение шведским городом Умео в 1809 году удостоен чина генерала от инфантерии, назначен главнокомандующим армии в Финляндии и финляндским генерал— губернатором. А через восемь месяцев он становится военным министром.
До войны с Наполеоном оставалось два года. Михаил Богданович спешил. Он оказался необычайно прозорливым и талантливым военным организатором. До сих пор по-настоящему не оценены его заслуги в преобразовании русской армии накануне войны 1812 года. В такой необычайно короткий срок военный министр занялся строительством крепостей и инженерных сооружений на западном театре военных действий, закладывал тыловые базы, совершенствовал существующую дивизионную систему и развернул корпуса, упорядочил штабную службу, осуществил преобразования в звене высшего военного управления.
При нем введен новый устав пехотной службы, составлено первое в России положение о полевом управлении войск, и, что очень важно, разработана стратегическая концепция ведения будущей войны.
Особое внимание Барклай де Толли уделял разведке. Однако первый же анализ состояния дел в этой области показал далеко не благополучное ее положение. Единой централизованной структуры военной разведки не существовало. В канцелярии управляющего квартирмейстерской частью чиновники занимались устройством дорог и расположением частей, архивными и текущими делами, наконец, топографией. Все это было важно и крайне необходимо, но в обязанности квартирмейстеров разведка не входила. Разведывательные сведения по военным и военнополитическим вопросам поступали из диппредставительств за рубежом сначала в Министерство иностранных дел и лишь потом в военное ведомство. А некоторые, попадая к канцлеру Румянцеву, уже не доходили до военных.
Такое положение дел не устраивало Барклая де Толли. Армии, образно выражаясь, нужна была своя разведка. И потому новый министр создал первый специальный централизованный разведывательный орган — Экспедицию секретных дел при Военном министерстве.
Однако этого было мало. Нужны специальные зарубежные агенты, понимал Михаил Богданович. Именно они будут добывать такую необходимую в предвоенное время разведывательную информацию.
Агентов подбирали с особой тщательностью. В этот список министра Барклая де Толли в числе первых попал полковник Тейль Фан Сероскеркен, голландский офицер, верой и правдой служивший России. В 1805 году он участвовал в экспедиции на остров Корфу, в кампании 1807 года воевал с французами в Пруссии в казачьем отряде генерала Платова, во время войны со шведами сражался при Идельсальми, был ранен, занимал города Торнео и Умео.
Барклай де Толли, главнокомандующий армией в Финляндии, знал Сероскеркена как храброго, смелого офицера, имеющего к тому же и голову на плечах. И командирование полковника в Вену в качестве адъютанта к российскому посланнику генерал-лейтенанту П. Шувалову станет лишь началом его большого дипломатического пути. После войны 1812 года полковник, а вскоре и генерал-майор Телль Фан Сероскеркен будет работать в российской дипмиссии в Неаполе, при папском дворе в Ватикане, позже станет посланником сначала в Вашингтоне, а через некоторое время в Рио-де-Жанейро.
Но это произойдет потом, а пока Сероскеркен отправлялся в Вену с конкретным заданием: организовать разведывательную работу и доставлять необходимые сведения о передвижении, численности войск Наполеона, их вооружении.
В Берлин к российскому послу генерал-лейтенанту Ливену направился в качестве адъютанта полковник Роберт, на русский манер Роман, Ренни, потомок выходцев из Шотландии. До того, как успел попасть в список военного министра, служил в армии прапорщиком. За то, что не явился из отпуска в Шотландию, был уволен. Через несколько лет вновь поступил на службу в Елецкий пехотный полк, в польской кампании 1794 года воевал с конфедератами в Курляндии. За храбрость получил звание капитана. Участвовал в экспедиции в Голландию. Отличился в сражении при Прейсиш-Эйлау, за что был награжден орденом Св. Владимира 4-й степени с бантом. В 1808 году произведен в полковники.
Теперь храброму Роберту Ренни предстояло стать разведчиком.
Военным агентом в Саксонии, где российское посольство возглавлял генерал-лейтенант Ханыков, стал майор Виктор Прендель. Он происходил из австрийских дворян, учился в Коллегиуме братства св. Бенедикта, состоял на военной службе. Участвовал в боевых действиях против революционной Франции, был ранен, пленен. Военным трибуналом приговорен к смертной казни, но бежал из тюрьмы.
Участвовал в прославленных Итальянском и Швейцарском походах А. В. Суворова. С 1804 года в звании штабс— капитана проходил службу в Черниговском драгунском полку. В следующем году назначен офицером для особых поручений к М. И. Кутузову. Отличился в сражении при Аустерлице, действуя с отрядом гусар и казаков в тылу противника. Пленил 60 офицеров и 260 вражеских солдат.
Потом в его жизни была Русско-турецкая война, Русско— прусско-французская. Во время Австро-французской войны Виктор Прендель был прикомандирован к французским войскам и участвовал в сражениях при Регенсбурге, Асперне и Ваграме. Так что до отправки в Саксонию майор Харьковского драгунского полка Прендель был достаточно опытным, знающим офицером. И как нельзя лучше подходил к роли зарубежного разведывательного агента.
Четвертым офицером, отобранным для деятельности за рубежом, стал молодой поручик Павел Брозин. Он был назначен адъютантом при посланнике в Испании генерал-майоре Репнине.
И тем не менее первым российским военным агентом следует считать полковника Александр Ивановича Чернышева. Представитель старинного дворянского рода, он появился на свет в семье генерал-поручика, сенатора И. Л. Чернышева. С рождения записан вахмистром в лейб-гвардии конный полк. Во время коронации Александра I произвел на императора благоприятное впечатление и был пожалован в камер-пажи. Вскоре он становится корнетом кавалергардского полка. В 1804 году произведен в поручики.
Первое боевое крещение молодой офицер получил в Аустерлицком сражении, был награжден орденом Св. Владимира 4-й степени с бантом. Через год получил звание штабс-ротмистра.
Участвовал в кампаниях 1806–1807 годов. Отличился в сражениях при Гейльсберге и Фридланде. Удостоен ордена Св. Георгия 4-й степени и золотой шпаги «За храбрость».
В 1808 году Чернышев направляется с письмом Александра I к Наполеону. Он становится личным представителем российского императора в военной ставке Наполеона. В ходе австрийской кампании 1809 года находится при Наполеоне, а за сражение при Ваграме удостоен ордена Почетного легиона.
С 1810 года Александр Иванович при дворе французского императора, исполняет должность военного агента в Париже, руководит агентурной сетью. Достаточно сказать, что уже в 1811 году Чернышев оплачивает услуги нескольких агентов — в военном ведомстве, в военной администрации, в Государственном совете.
Что же это были за агенты? Надо прямо сказать — ценные агенты. Например, сотрудник Военного министерства по кличке Мишель. Он работал в составе небольшой группы чиновников, которая регулярно, а точнее, раз в две недели составляла донесения лично Наполеону. В донесениях — сведения о численности и дислокации французских войск. Характерно, что документ в целях секретности изготовлялся в единственном экземпляре. Мишель просто снимал копии с донесений и передавал их за соответствующее вознаграждение Чернышеву Тот срочно отправлял их в Петербург. Случалось так, что копии донесений ложились на стол российского военного агента раньше, чем оригинал попадал к императору Наполеону. Российский государь высоко ценил своего посланца во Франции. Однажды на одном из донесений Чернышева он написал: «Зачем я не имею побольше министров, подобных этому молодому человеку».
А «молодой человек» тем временем весьма удачно играл в Париже роль этакого повесы, женского угодника. Еще бы, Чернышев был молод, красив, умен. О смелости и говорить не приходилось. Об этом трубили все парижские газеты. Когда в доме австрийского посла князя Шварценберга в столице Франции разгорелся страшный пожар, русский агент первым бросился в огонь и, рискуя жизнью, спасал обезумевших от страха людей.
После этого в великосветских салонах только и говорили, что о красавце и храбреце из России. Судачили, что ему якобы симпатизировала сама королева неаполитанская, сестра Наполеона, а уж в другой сестре императора — легкомысленной Полине Боргезе и сомневаться не приходилось. Молва приписала ей «любовную связь» с Чернышевым.
Кто знает, так ли это было, нет, но образ для разведчика был создан великолепный — репутация легкомысленного повесы служила хорошей маской для умного и ловкого российского агента, умеющего добыть ценную информацию в сложное предвоенное время.
Когда же в Россию пришла беда, Наполеон объявил войну, перешел границы империи, начал переправу через Неман, все военные агенты показали себя как истинные патриоты земли Русской.
Полковник Александр Чернышев накануне войны подал рапорт императору Александру I, в котором говорил о необходимости соединения 1-й и 2-й западных армий.
В сентябре — октябре 1812 года во главе партизанского отряда совершил рейд на территорию Варшавского герцогства в тыл армии французов. Он преподнес немало сюрпризов захватчикам. 29 сентября, выступив из Тересполя, Чернышев занял селение Бяло, где захватил пленных и продовольственный склад с магазином. Назавтра он ступил в населенный пункт Мендзыржец и так же уничтожил магазин. Далее несколько его подразделений действовали в городах Луков, Радзын, Коцк, сам же с остальным отрядом он уничтожил переправу через реку Буг в районе Седльце и Дрогичин. Его казакам удалось уничтожить большой хлебный склад в Лукове, захватить пленных.
Свыше 400 верст прошел со своими офицерами и солдатами — уланами, гусарами, казаками — полковник Чернышев. Всюду уничтожал продовольствие, нападал на обозы, сеял панику в тылах врага.
В октябре 1812 года Александр Иванович получил новый приказ — затруднить движение Австрийского вспомогательного корпуса, который преследовал войска 3-й западной армии. Вместе с казачьим полком майора Пантелеева он выдвигается навстречу неприятелю. Чернышев и здесь придает первостепенное внимание разведке. Его агенты докладывают: отряд генерала И. Мора движется к Неману, в местечко Мосты, чтобы переправиться через реку. Казаки, посланные Чернышевым, проходят на рысях сорок верст и уничтожают приготовленный для строительства переправы лес. Тем временем другие эскадроны разрушают мосты на реке Зельвянка.
Далее полк под руководством Чернышева и Пантелеева совершает рейд по тылам врага. Они вызволяют из плена генералов Винцингероде и Свечина и еще нескольких офицеров, захватывают французский пикет из двух десятков кирасир и драгун, выходят на неприятельские госпитали, уничтожают там оружие, забирают лошадей.
Рейд Чернышева длился около пяти суток. За это время казаки прошли 350 верст, уничтожая переправы, тыловые обозы, неприятельских солдат и офицеров.
За эту экспедицию Александр Чернышев получил звание генерал-майора.
Он и дальше воевал так же умело и храбро — под Мариенвердером нанес поражение войскам пасынка Наполеона вице-короля Италии Богарне, уверенно действовал против литовской дивизии при селении Цирк и даже взял в плен командира этой дивизии. В кампанию 1813 года занял Берлин, штурмовал Люнебург и Кассель, сражался при Ганау.
Преуспел Александр Иванович и в послевоенной мирной жизни. Достаточно сказать, что он двадцать лет, с 1832 по 1852 год, возглавлял Военное министерство Российской империи.
Военный агент в Вене полковник Телль Фан Серакеркен также воевал в 1812 году. Он находился при штабе 3-й армии, потом участвовал в заграничных походах. В 1813 году был произведен в генерал-майоры «в награду заслуг, оказанных в разных сражениях».
В Отечественную войну 1812 года Роберт Ренни, бывший военный агент в Берлине, назначен генерал— квартирмейстером 3-й армии. Он смело сражался под Кобрином, а за храбрость, проявленную в бою при Городечне, был удостоен звания генерал-майора.
С января 1813 года Ренни — начальник штаба корпуса генерала Винцингероде. Участвовал в сражениях при Клише, под Лютценом, Лейпцигом, Суассоном, Лаоном. В конце 1814 года Ренни назначен начальником штаба 4-го пехотного корпуса и участвовал во 2-м походе во Францию.
Майор Виктор Прендель, военный агент в Саксонии, прославил себя в боях 1812 года. Он участвовал в ожесточенном Смоленском сражении, командовал одним из подразделений в отряде генерала Винцингероде, «за отличие в партизанских делах» ему было присвоено звание подполковника.
Во время стояния Наполеона в Москве он со своим партизанским отрядом действовал в тылах французских войск под Рузой и Можайском.
В кампании 1813 года отличился в боях под Клише, за что произведен в полковники. Во время Лютценского и Баутценского сражения со своим отрядом вновь воюет на тыловых коммуникациях противника. Заменил Д. Давыдова после его отстранения от командования и возглавил летучий отряд. После сражения назначен комендантом Лейпцига.
В 1831 году Виктору Пренделю было присвоено звание генерал-майора.
Поручик Павел Брозин, который состоял военным агентом при посланнике в Испании, также участвовал в Отечественной войне 1812 года, воевал храбро и умело. Уже в октябре 1813 года он был пожалован во флигель-адъютанты, а в 1817 году произведен в генерал-майоры.
Хотелось бы подчеркнуть, что в эти годы военным гением Барклая де Толли было рождено еще одно направление в деятельности военной разведки — работа офицеров— разведчиков под так называемой крышей — прикрытием сугубо штатской должности в диппредставительстве Российской империи за рубежом.
Пройдет еще не одно десятилетие, прежде чем потомки Барклая поймут перспективность «крышевой» работы. Особое распространение такая деятельность получит в XX веке. Разведчики будут выдавать себя за дипломатов, торговых представителей, сотрудников различных государственных и общественных организаций, журналистов.
Однако первым военным разведчиком-«крышевиком» мы можем считать поручика артиллерии Павла Граббе. В сентября 1810 года он прибыл в Мюнхен и состоял в скромном «звании канцелярского служителя» при российской миссии.
Павел Христофорович был внуком шведского дворянина, еще в ХVIII веке перешедшего на российскую службу. Отец его Христофор Граббе — отставной поручик Сибирского мушкетерского полка.
Павел закончил Сухопутный шляхетский кадетский корпус в Санкт-Петербурге и в 1805 году выпущен во 2-й артиллерийский полк подпоручиком. Несмотря на достаточно юный возраст, в том же году принимал участие в походе в Австрию, воевал против французов, сражался при Голымине, Прейши-Эйлау, на реке Пассарге, при Хейльсберге и Фридланде.
В августе 1808 года поступил в 27-ю артиллерийскую бригаду, в сентябре стал поручиком. А было ему всего 19 лет. Через два года его пошлют в Баварию.
Поручик Павел Граббе сделает блестящую карьеру — дослужится до звания наказного атамана Донского казачьего войска, а в 1866 году станет членом Государственного совета Российской империи. Однако жизнь его будет полна взлетов и падений.
Уже после возвращения из-за границы Павел Христофорович попадет в лейб-гвардии конную артиллерию и будет участвовать в сражениях с французами под Витебском и Смоленском, при Бородине, под Тарутином.
За храбрость в боях при Малоярославце Граббе произведут в штабс-капитаны. Дальше будут бои при Вязьме, Дорогобуже, Красном, со своими артиллеристами он будет громить войска корпуса маршала Даву при Велане.
В 1815 году Павел Граббе участвует в походе во Францию, в 1817-м командует Лубенским гусарским полком.
В 1822 году «за несоблюдение порядка службы» уволен в запас и не предан суду только «по уважению к прежней службе».
Через три года Павел Христофорович вновь на службе в Северском конно-егерском полку. Но в декабре 1825 года арестован по делу декабристов и препровожден в Санкт-Петербург.
1826-й выдался особенно тяжелым. 2 января Граббе освобожден из-под стражи, а на следующий день вновь арестован, посажен в крепость, однако в июне опять выпущен на свободу и возвращен в полк. Но теперь он всего лишь командир дивизиона. Участвует в кампании против турок.
В 1829-м Граббе — командир Новороссийского драгунского полка. За отличие при штурме Рахова получает звание генерал-майора. Вскоре становится начальником штаба 7-го пехотного корпуса.
Войска на Кавказской линии и в Черномории генерал Граббе возглавит в 1838 году. Воюет с горцами, с повстанцами в Венгрии.
В 1852 году назначен членом комитета раненых, но уже на следующий год за беспечность и допущение государственного ущерба лишен звания генерал-адъютанта, арестован и предан суду с наложением запрета на все его движимое и недвижимое имущество. Правда, через два месяца запрет был снят и объявлен строжайший выговор. Граббе отпущен на жительство в имение в Полтавской губернии.
Но уже весной следующего года Павел Христофорович вновь был призван под армейские знамена и назначен командовать пехотой и артиллерией Кронштадтского гарнизона. Летом ему вернули звание генерал-адъютанта. Закончил свою карьеру Граббе, как мы уже сказали, членом Государственного совета.
Так сложились судьбы первых военных агентов России. А вот судьба первого специального центрального органа военной разведки сложилась не столь удачно. Он закончил существование вместе со своим создателем. В сентябре 1812 года Барклай де Толли был уволен с должности военного министра, и двухлетняя, не имеющая аналогов в истории, эффективная система военной разведки с центральным органом, зарубежными силами (агентами) и средствами ушла в историю.
После победоносного окончания войны в конце 1815 года в связи с переходом армии на штаты мирного времени система военного управления была преобразована. В частности, учреждался Главный штаб Его Императорского Величества. Военное ведомство вошло в структуру Главного штаба. Начальник штаба князь П. Волконский поставил задачу перед управлением генерал-квартирмейстера создать «Общий свод всех сведений о военных силах европейских государств». И тогда вспомнили опыт Барклая де Толли — за границу были посланы несколько офицеров. Их прикомандировали к русским посольствам в Баварии (поручик Вильбоа) и во Франции (полковник Бутурлин). Несколько офицеров отправились на Восток — в Хиву и Бухару. Но это были лишь отдельные поручения с целью выполнения конкретной, одноразовой задачи.
Нельзя сказать, что в послевоенное мирное время армия оставалась без разведданных. Задачи по добыванию военной и военно-технической информации ставились военным ведомством через Министерство иностранных дел. Однако сколь труден и бюрократически тернист был этот путь. Дабы заставить чиновников МИД заниматься сбором подобной информации, следовало получить разрешение самого императора. Да и в этом случае «высочайшее соизволение» не гарантировало успеха. Тот же министр иностранных дел К. Нессельроде на просьбы военного ведомства отвечал, что его чиновники загружены собственными дипломатическими заботами, да к тому же плохо разбираются в вооружении, и всячески пытался «спихнуть» разведывательные задачи на… Министерство финансов и его представителей за рубежом.
Такое положение дел беспокоило военного министра. Разведданные были необходимы, вот и приходилось Чернышеву, что называется, бить челом и просить Нессельроде.
«Ваше сиятельство крайне меня бы одолжили, — писал в своем письме в декабре 1843 года Александр Иванович, — если бы изволили также поручить одному из чиновников миссий наших в Лондоне и Константинополе доставление подобных сведений об Англии и Турции».
Думается, Чернышев понимал всю ущербность такого положения, но поделать мало что мог. После Отечественной войны 1812 года Россия, наголову разгромив своего главного и очень сильного врага — наполеоновскую Францию, долгое время не имела достойного внешнего противника, который бы мог угрожать ее безопасности. Это доминирование и стало основой уверенности (а возможно, и самоуверенности) в силе и непобедимости русской армии. Скорее всего поэтому развединформация, ни шатко ни валко добываемая через чиновников Министерства иностранных дел, в той или иной мере удовлетворяла потребности высшего руководства страны.
Однако годы шли. Политическая обстановка в мире менялась. Россия стояла на пороге новой войны — Крымской. Надо отдать должное: военный министр Чернышев и его окружение чувствовали острую нехватку свежей развединформации. Александр Иванович пытается «разбудить» МИД.
«Государь император, — обращается он в Министерство иностранных дел, — желая, чтобы Военное министерство имело всегда сколь возможно полные и верные сведения о военных силах иностранных государств, своевременное получение коих необходимо для соображений министерства, высочайше повелевать соизволил возобновить с Министерством иностранных дел сношение…»
Откровенно говоря, некоторые поручения, предлагаемые военным министром, исполнили, но это не решало проблему в целом: для налаживания регулярного поступления ценных разведданных нужна была система. Единая, централизованная, обеспеченная силами и средствами. Система, которую, обогнав время, еще сорок лет назад внедрял Барклай де Толли.
И только жестокое, тяжелое поражение России в Крымской войне 1853–1856 годов, потеря более полумиллиона человек и Черноморского флота, заключение кабального Парижского мира открыли глаза руководству страны и вооруженных сил. Стала ясна ущербность и неэффективность добывания развединформации за рубежом через чиновников Министерства иностранных дел.
Горький опыт Крымской войны был положен в основу военных реформ 1860-х годов. Одним из важнейших направлений этих реформ стали качественные преобразования в российской военной разведке. Кстати говоря, сама разведка первой откликнулась на эти преобразования. А начались они с осмысления исторических уроков прошлого. И вновь был востребован опыт Барклая де Толли.
Итак, как мы уже сказали, военная разведка раньше других служб сумела «переварить» опыт Крымской войны. Если милютинские военные реформы охватывают примерно десять лет — с 1860 по 1870 год, то «Проект общих статей инструкции агентам, посылаемым за границу» был «высочайше утвержден» уже летом 1856 года, то есть сразу после окончания войны.
Офицеров, прикомандированных к посольским миссиям в иностранных государствах, называли «корреспондентами Военного министерства» или просто «военными корреспондентами», но чаще — «агентами». Так они именовались и в «Проекте».
Кстати говоря, «Проект» являлся первым в России директивным документом военным и морским агентам. Он вменял им в обязанности «приобретать наивозможно точные и положительные сведения о числе, составе, устройстве и расположении как сухопутных, так и морских сил… о различных передвижениях войск… о нынешнем состоянии крепостей, предпринимаемых новых фортификационных работах… об опытах правительства над изобретениями и усовершенствованиями оружия… о лагерных сборах войск и маневрах… о духе войск и образе мыслей офицеров и высших чинов… о состоянии различных частей военного управления… о новейших сочинениях, касающихся до военных наук…».
Задачи были весьма серьезные. Агентам предписывалось «все означенные сведения собирать с самою осторожностью и осмотрительностью и тщательно избегать всего, что бы могло навлечь на агентов малейшее подозрение местного правительства».
Император Александр II лично назначил агентов в четыре европейских столицы — Париж, Лондон, Вену и Константинополь.
Кто были эти люди? Вот, к примеру, полковник граф Николай Павлович Игнатьев, направленный в Лондон. Ему едва исполнилось 24 года, но Игнатьев уже успел закончить Пажеский Его Величества корпус и Академию Генерального штаба. Кстати, по выпуску он был удостоен большой серебряной медали, а его имя занесено на мраморную доску лучших выпускников.
В 17 лет он начал службу корнетом в гусарском полку. Потом состоял при главнокомандующем гренадерским корпусом, был командирован в Эстляндию для составления подробной дислокации войск. С 1855 года Николай Игнатьев уже дивизионный квартирмейстер 2-й гвардейской кавалерийской дивизии, а через год исполняет обязанности обер-квартирмейстера Балтийского корпуса.
Летом 1856 года Игнатьев едет в столицу Британии с личным поручением царя «изучить все новейшие достижения артиллерийского и инженерного дела в Англии и установить возможность их применения в России, а также привести в ясность военно-политические замыслы врагов наших в Европе и Азии».
Выполнить все задачи государя молодой полковник не успел. Слишком мало времени отвела ему судьба на пребывание в Англии — всего год с небольшим.
Будучи в Британском музее, где выставлялся строго секретный боеприпас — унитарный патрон новейшего образца, Николай Игнатьев «случайно» положил английскую оружейную новинку в карман. Британцы не простили похищение секретного патрона, разгорелся скандал, и граф был вынужден покинуть английскую столицу. Это стало уроком для молодого дипломата. Он стал осторожнее, хитрее, с годами приобретая необходимые опыт и знания. Однако всю жизнь граф Игнатьев оставался большим энтузиастом тайных операций.
Ему не исполнилось тридцати, когда государь утвердил Игнатьева директором Азиатского департамента Министерства иностранных дел. Ответив благодарностью на поздравление царя, Николай Павлович тем не менее твердо заявил, что не хотел бы долго засиживаться на этом посту.
Через несколько лет канцлер А. Горчаков предложил Игнатьеву должность посланника в Константинополе. Граф охотно согласился.
13 лет представлял интересы России в Турции Николай Павлович. Он имел значительное влияние на некоторых членов правительства, да и на самого султана Абдул-Азиза. Развернув сеть агентов, Игнатьев знал состояние дел в турецком правительстве, был посвящен в тонкости внешнеполитической деятельности страны, умел добыть самый засекреченный документ. Однако проблема состояла в другом — как передать этот документ в Россию. Турецкая контрразведка вела тотальный контроль за перепиской русского посла. Специальные дипломатические пакеты с большими сургучными печатями, с гербом Российской империи вскрывались турками с легкостью. И тогда опытный дипломат и разведчик граф Игнатьев придумал простой, но гениальный ход — свою корреспонденцию он вкладывал в простые, самые дешевые конверты, которые хранил рядом с дурно пахнущими продуктами, например с провонявшей селедкой. Адрес подписывал не сам — грамотный, каллиграфический почерк посла привлекал внимание контрразведки. Личным писарем Игнатьева стал его лакей. Письмо направлялось не по адресу Министерства иностранных дел, а по какому-либо частному адресу, например мидовского дворника. Уловка удавалась, письма доходили в целости и сохранности.
Возвратившись в Россию, Игнатьев становится членом Государственного совета, руководит российской делегацией при подписании Сан-Стефанского мира в 1878 году.
С 1881 года Игнатьев — министр внутренних дел Российской империи.
Кстати говоря, он — дядя Алексея Алексеевича Игнатьева, генерал-лейтенанта, военного агента России во Франции, автора известных мемуаров «Пятьдесят лет в строю». Так что Николай Павлович может считаться основателем династии российских военных агентов Игнатьевых.
В отличие от Николая Игнатьева, первый разведывательный опыт которого окончился неудачей, его коллега полковник Петр Альбединский, посланный в Париж, действовал весьма эффективно. Достаточно сказать, что донесение, в котором аргументированно и весьма профессионально проводился разбор испытаний новых ружей и пуль, которые прошли во Франции, заставило рассмотреть этот вопрос на заседании Оружейного комитета России. Основываясь на выводах военного агента Петра Альбединского, комитет принял судьбоносное для русской армии решение: поставить на вооружение нарезные винтовки вместо гладкоствольных, с облегченными патроном и пулей.
Контрразведка докладывала, что Альбединский «сумел ловко расспрашивать об организации армии, о проходивших изменениях в огнестрельном оружии».
Доподлинно известно, что Петру Павловичу удалось завербовать очень ценного агента. Им был не кто иной, как личный ординарец французского императора. Он-то и передал российскому военному агенту чертежи нарезного оружия 12-го калибра, а также результаты его испытаний.
Не менее успешно вели разведработу и другие военные агенты — полковник барон фон Торнау в Вене, штабс-капитан гвардейской артиллерии Франкини в Константинополе и прибывший несколько позже в Неаполь полковник Гасфорд.
Однако в 1856 году за границу были посланы не только военные, но и военно-морские агенты. Это случилось сразу после заключения Парижского договора. Генерал-адмирал и управляющий Морским министерством великий князь Константин Николаевич писал министру иностранных дел: «…Признаю совершенно необходимым иметь при посольстве нашем в Лондоне способного, весьма образованного и весьма опытного морского офицера.»
Что же хотел от такого «морского офицера» в Лондоне великий князь и морской министр? Да, собственно, желал он одного — «подробных сведений о всех новейших улучшениях по морской части.».
Константин Николаевич понимал: источником угрозы для России является Англия. Это в первую очередь она навязала кабальные условия Парижского договора, по которому Российская империя не могла держать флот на Черном море.
Однако и этого «британской владычице морей» было мало. Она выражала недовольство итогами Парижского договора и стремилась помешать возрождению России как военной и военно-морской державы. Оттого-то и нужен был в Лондоне «весьма образованный и весьма опытный морской офицер». И такой офицер нашелся.
Первым военно-морским агентом в столице Британии стал генерал-адъютант вице-адмирал Ефимий Путятин.
Когда Ефимий Васильевич попал на острова туманного Альбиона, ему исполнилось 42 года. Он был самым старшим и опытным из плеяды военных и военно-морских агентов. За плечами у Путятина были морской кадетский корпус, служба мичманом на фрегате «Крейсер».
Куда только не бросала судьба Ефимия Путятина — на Балтику, на корабли Средиземноморской эскадры, на Черноморский флот.
Ко времени приезда в Лондон Путятин имел опыт не только кораблевождения, но и дипломатии. В 1842 году он возглавлял русскую дипломатическую миссию в Персии. Успех ее был широко известен. Путятин и его соратники добились для России отмены ограничений на торговлю и наладили пароходное сообщение на Каспийском море.
Через десять лет Путятину поручили возглавить русскую миссию в Японии. Надо было установить дипломатические и торговые отношения со Страной восходящего солнца. Результат «путятинской» миссии — первый русско-японский договор 1855 года.
Он и после возвращения из Лондона вновь возглавит дипмиссию на Дальнем Востоке и заключит Тяньцзуньский трактат с Китаем.
Путятин вновь появится в Лондоне в 1858 году в том же качестве военно-морского агента Российской империи.
В 1860 году военно-морским агентом при российских посольствах в Италии, Великобритании и Франции станет контр-адмирал Григорий Бутаков. К тому времени Григорий Иванович был достаточно известным и любимым во флоте офицером. Он командовал тендером «Поспешный», фрегатом «Владимир», участвовал в героической обороне Севастополя, отличился при обороне Малахова кургана. Занимал высокий пост начальника штаба Черноморского флота, был губернатором Николаева и Севастополя.
Контр-адмирал Бутаков прославился как ученый и теоретик военно-морского искусства. Он составил «Свод морских сигналов», создал труд, отмеченный Российской академией наук, — «Новые основания пароходной тактики».
Морской офицер Иван Лихачев в один из периодов своей службы на Черном море занимал должность начальника штаба при заведующем морской частью в николаевском порту контр-адмирале Бутакове. Позже он повторит путь своего командира и старшего товарища, тоже станет военно-морским агентом Англии и Франции. Случится это в 1867 году. До этого Иван Федорович пройдет большой путь — станет флаг-офицером при адмирале В. Корнилове, возглавит переход из Балтийского на Черное море отряда корветов, будет служить на Тихом океане, командовать отрядом крейсеров на Балтийском флоте, возглавит первую броненосную эскадру.
Кроме Англии, Франции и Италии с 1872 года Россия будет назначать своих военно-морских агентов и в Австро— Венгрию. Первым таким агентом в этой стране (а также по совместительству в Италии)станет адмирал Иван Шестаков.
Жизнь и служба Шестакова в чем-то похожа на жизнь своих предшественников. Военно-морским агентом он стал достаточно поздно — в 52 года. До этого служил адъютантом у командующего Черноморским флотом адмирала М. Лазарева, командовал тендером «Скорый», вместе с адмиралом Бутаковым составлял первую лоцию Черного моря, руководил Средиземноморской эскадрой, а после возвращения из заграничной командировки был назначен на высокий пост управляющего морским министерством.
В заслугу Ивану Алексеевичу ставится то, что он смог добиться утверждения 20-летней программы (1883–1903 гг.) кораблестроения, по которой в России был построен океанский броненосный флот.
В 60-е годы произошло и еще одно важное событие, узаконившее пребывание за рубежом в составе дипломатических миссий военных и морских агентов. Мировое сообщество официально признало их статус и распространило на агентов все привилегии чиновников дипкорпуса.
Нельзя не отметить, что в ходе милютинских военных реформ в армии была восстановлена централизованная система разведки. 27 сентября 1863 года император Александр II утвердил на два года «Положение и штаты Главного управления Генерального штаба». С этого дня в России вне зависимости от организационно-штатных мероприятий, изменений названия и даже общественно-политического строя будут действовать центральные органы военной разведки, а за рубежом работать военные и морские агенты при российских дипломатических представительствах.
Руководят сетью военных разведчиков два органа — военно-ученое и азиатское отделения Главного управления. Позже, поскольку «Положение» было временным, принятым на два года, военно-ученое отделение станет военно-ученым комитетом.
Азиатское отделение в 1867 году будет переименовано в азиатскую часть, и на нее возложат весь комплекс разведзадач азиатского региона. Через два года часть переименуют в делопроизводство. В нем «сосредотачиваются дела, касающиеся военных округов Кавказского, обоих Сибирских, Оренбургского и Туркестанского».
Что же касается военно-морского флота, то за годы реформ и там произойдут большие изменения. В 1856 году в России создается Кораблестроительный технический комитет. В его функции входило планирование и рассмотрение программ строительства судов. Естественно для комитета были очень важны сведения о военном кораблестроении иностранных государств, вооружении и технических средствах их флотов.
В 1856 году на Морской ученый комитет возлагаются задачи по развитию «мореходных и вспомогательных наук, для совершенствования морских сил», в свою очередь Кораблестроительный технический комитет должен был отслеживать все «улучшения по технической части кораблестроения» как в России, так и за рубежом.
В отчете о посещении Лондонской выставки 1862 года по предметам кораблестроения, мореплавания и артиллерии, к примеру, говорилось: «…Морскому ведомству через своих постоянных агентов, живущих в Лондоне, весьма полезно приобрести подробные чертежи всего того, что относится как до отливки снарядов, так и до их контроля при приеме заводов.»
Военно-морская разведка той поры опирается не только на своих «гласных» агентов, но и направляет за границу офицеров, которые следят за постройкой кораблей для российского флота, служат волонтерами в экипажах судов иностранных государств, входят в состав научных экспедиций.
А вот зарубежные силы и средства, скажем так, сухопутной военной разведки России представлены в основном военными агентами. В Париже работает полковник князь Витгенштейн, в Вене — генерал-майор барон Торнау, в Лондоне — полковник кавалергардского полка Новицкий, в Берлине — генерал-адъютант граф Адлерберг.
Пожалуй, самый известный и заслуженный из этой «смены» военных агентов — граф Николай Владимирович Адлерберг. Он происходил из балтийских немцев. Родился в семье члена Государственного совета Российской империи Владимира Федоровича Адлерберга. В 11 лет зачислен пажом к высшему двору. В 1830 году поступил в Пажеский корпус, а через шесть лет — в лейб-гвардии Преображенский полк.
В жизни Николая Адлерберга было все — торжественные парады перемежались с военными действиями, участием в боевых походах.
В 1839 году он принимает участие в торжественном открытии памятника Бородинской битвы, в следующем году командирован в Берлин на похороны прусского короля Фридриха Вильгельма III, несет караул при теле усопшего, а уже в 1841 году подпоручик Адлерберг воюет с горцами на Кавказе, штурмует укрепленный аул Чиркей, идет в бой при Акташ-Аухе, при Тепи-Юрте, при селе Архой в Малой Чечне.
С 1841 года Адлерберг, уже поручик, вновь в составе Отдельного Кавказского корпуса. Он со своим подразделением прикрывает саперов, которые прокладывают дорогу, идет в авангарде частей генерала Фрейтага при проходе через Хубарскую позицию, командует правой колонной отряда, двинувшейся к укрепрайону Шамиля, затем состоит в авангарде генерала Пассека, принимает участие во всех боях, показывает себя храбрым, грамотным офицером.
В звании капитана в 1848 году Николай Владимирович назначен заведовать делопроизводством по особо секретным делам канцелярии Военного министерства.
Потом снова были бои и походы в Галиции и Венгрии. В 1853-м году Адлерберг — градоначальник Таганрога, в 1854-м — военный губернатор Симферополя. В апреле следующего года он был удостоен звания генерал-майора, а через пять месяцев назначен состоять при миссии в Берлине. Там он прослужил десять лет. По возвращении назначен генерал-губернатором Финляндии, с 1881 года — член Государственного совета.
Следует отметить и тот факт, что накануне Русско-турецкой войны 1877–1878 годов военная разведка использовала не только официальные «гласные» источники. Этого требовала предвоенная обстановка.
В 1875 году против турецкого засилия выступили народы Боснии и Герцеговины, вслед за ними поднялись жители Сербии, Черногории, Македонии.
Весной 1876 года пламя борьбы перебросилось в Болгарию. Турки ответили жесточайшим террором. Они подавили национальное движение в Боснии и Герцеговине, утопили в крови восстание болгар во главе с Христо Ботевым.
Россия сама находилась в крайне сложном положении. После поражения в Крымской войне в армии и во флоте оставалось много неразрешенных проблем, не были завершены военная реформа, перевооружение, чувствовалась острая нехватка хорошо подготовленных солдат-резервистов.
Министерство иностранных дел Российской империи пыталось дипломатическими методами добиться облегчения положения христианских народов на территории Турции. Однако этого не удалось сделать. Султан отверг проект автономии некоторых провинций в Болгарии, в Боснии и Герцеговине. Стало ясно — война на пороге.
Российская империя развернула в Бессарабии части действующей армии. В случае войны эти войска должны были вынести основную тяжесть боев. Сложностей не мало. Однако особенно остро ощущалась нехватка свежей, а главное, регулярной разведывательной информации как сугубо военного, так и военно-политического характера. Командующий группировкой великий князь Николай Николаевич желал четко представлять дислокацию гарнизонов турецких войск на территории Болгарии, их вооружение, численный состав, фортификационные сооружения.
Для этого следовало заслать в одну из близлежащих к Болгарии стран своего человека. Однако миссия столь сложна и ответственна, что великий князь был в раздумье.
Выбор пал на офицера по особым поручениям полковника Петра Паренсова. Он вскоре исчез из Ставки, зато в Румынии у российского консула в Бухаресте барона Стюарта появился «родственник», прибывший из Кишинева.
Первым делом Петр Дмитриевич (а теперь Пауль Паульсон) заводил нужные знакомства, наносил визиты известным в столице людям, кутил, был щедр и участлив. Словом, вел себя как богатый родственник консула, не обремененный службой и заботами. На самом деле Паренсов подбирал себе помощников, изучал обстановку.
Вскоре агентурная сеть Петра Дмитриевича состояла из разных по своему положению людей. В их числе был, к примеру, как местный староста Матюшев, так и крупный зерноторговец и банкир Евлогий Георгиев. Однако всех их объединяло одно — они любили свою попранную родину, были патриотами Болгарии.
Матюшевские агенты следили за передвижением турецких судов по Дунаю. Братья Христо и Евлогий Георгиевы держали склады по всей Болгарии. Их торговые агенты мотались по стране, доставляя ценную информацию, а также вместе с зерном везли в Румынию и разведсообщения для Пауля Паульсона. Вскоре эти сообщения попадали в Ставку русских войск в Бессарабии.
Сам Паульсон тоже был человеком беспокойным, не засиживался подолгу в столице. То и дело пересекал Дунай, объясняя туркам, что вынужден посетить могилу своего родственника. Паренсов понимал: вскоре нашим войскам придется форсировать Дунай, и потому сам проводил рекогносцировку местности, изучал, уточнял береговые позиции турецкой армии.
Когда 15 июня 1877 года передовой отряд под командованием генерала Гурко пошел на форсирование Дуная, у командующего были все необходимые сведения о противнике. В успехе отряда Гурко несомненно есть большая доля труда одного из первых наших военных разведчиков-нелегалов — Петра Дмитриевича Паренсова.
Управляющий военно-ученым комитетом генерал Н. Обручев так оценил работу полковника Паренсова: «Никогда еще данные о турецкой армии не были столь тщательно и подробно разработаны, как перед минувшей войной: до местонахождения каждого батальона, каждого эскадрона, каждой батареи…»
Остается добавить, что после войны и освобождения Болгарии русский военный разведчик Петр Паренсов стал военным министром этой страны. На базе ополченских отрядов он сформировал болгарскую армию, открыл военное училище.
Несмотря на одержанную победу после Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, становится ясно, как писал управляющий военно-ученым комитетом: «.политические осложнения, вызванные последней войной, обнаружили, что при настоящем своем устройстве Комитет не может вполне удовлетворительно отвечать этой задаче». Речь шла, разумеется, о разведке. Были разработаны предложения по увеличению штатов руководящего органа разведки. Но военный министр рекомендовал «при теперешнем требовании от всех ведомств сокращения расходов», наоборот, уменьшить штат.
К счастью, на военном совете удалось отстоять предложения об увеличении числа делопроизводителей.
Выросло количество сотрудников и в азиатской части, но и задачи выросли многократно «в связи с развитием наших азиатских окраин» и «периодическим осложнением в сопредельных с нами государствах». Теперь уже делопроизводители азиатской части должны были не только «снаряжать военно-ученые и другие экспедиции», но и заниматься «сбором и обработкой сведений о вооруженных силах азиатских государств». В их обязанности входили и «сношения с военными агентами» в этих государствах.
Таким образом, роль азиатской части под воздействием военно-политических факторов постоянно росла, становилась весомее. И это вполне соответствовало духу времени. Ведь на Дальнем Востоке между Японией и Китаем назревал конфликт, в который могли вмешаться и европейские государства.
Революционные ветры в Японии разрушили вековую изоляцию страны от остального мира и пробудили воинствующие силы самураев. В 1847 году Япония попыталась захватить Тайвань.
Военно-политическая обстановка осложнилась. Для России она осложнилась в особенности. На всех театрах военных действий — в Европе, Азии и особенно на Дальнем Востоке — империи нужны были сильные армия, флот, а вместе с ними — эффективная военная разведка.
До 1885 года в военно-морском флоте разведкой руководила канцелярия Морского министерства. Однако в этом году был восстановлен Главный морской штаб. В штатное расписание штаба вошел военно-морской отдел. Именно на него и возложили обязанности по сбору сведений об иностранных флотах. В ведении отдела находились и военно-морские агенты России.
В армии до конца XIX века зарубежной стратегической разведкой ведали два органа — военно-научный комитет и азиатская часть Генерального штаба. Только в 1900 году в штат Главного штаба включена генерал-квартирмейстерская часть, состоящая из статистического и оперативного отделений. Теперь функции азиатской части были переданы статистическому отделению.
Что же касается зарубежных сил генерал-квартирмейстерской части, то основные надежды возлагаются на тех же военных агентов.
Правда, здесь надо сделать некоторое отступление. В 1892 году была предпринята попытка укрепить зарубежные силы, расширить их круг.
Помните поручика артиллерии Петра Христофоровича Граббе, которые в далеком 1810 году под видом канцелярского служителя при русской дипломатической миссии был послан в Мюнхен? С тех пор прошло более 80 лет. Не знаю, помянули ли добрым словом Петра Христофоровича нынешние министры — военного ведомства, внутренних дел и помощник министра иностранных дел, но по итогам своей встречи они выпустили протокол. Главное в этом протоколе было то, что высокие чиновники возвратили к жизни идею возрождения негласных военных агентов — специально отобранных офицеров.
Вскоре первые негласные военные агенты выехали за рубеж: секретарями в консульство в Кенигсберг — штабс-капитан Нолькен, в Будапешт — капитан Генерального штаба Муравьев-Амурский и в Дрезден — штабс-ротмистр Миллер.
Казалось бы, ничто не может помешать начать успешную работу во благо разведки этим трем офицерам. Но увы. Многие детали и тонкости службы негласных военных агентов не были продуманы.
Во-первых, все эти люди заняли весьма низкие должности секретарей консульств. А ведь на родине, в России, они принадлежали к высшим слоям общества. Штабс-капитан Нолькен был бароном, капитан Генерального штаба Муравьев-Амурский — графом. Они получили прекрасное образование, воспитание, закончили элитные военные учебные заведения. Мало того что подобное назначение больно било по самолюбию, ущемляло их сословное положение, но назначение таких людей не могло ускользнуть от внимания контрразведки.
Во-вторых, отсутствовал опыт тайного внедрения военных агентов на эти должности. На первый взгляд нет ничего особенного в том, что, уволившись с военной службы, отставной офицер подает рапорт на имя министра иностранных дел. Но, как известно, это был «особый отставник». И о нем сообщалось послу, но почему-то не секретной диппочтой, а обычным письмом. Естественно, такой пакет попадал в руки контрразведки, и они были готовы во всеоружии встретить подобного «секретаря».
Были и другие несуразности и просчеты. Так, секретарем консульства в Чифу, в Китай, в 1896 году прибыл полковник Десино. А вместе с ним приехал и помощник в звании поручика. Вот так секретарь консульства!
Естественно, под штатским платьем мелкого клерка китайцы быстро разглядели погоны. Десино неоднократно жаловался своему руководству, что окружающие уверены в том, что он военный агент, а порою и напрямую обращаются к нему по званию.
Таким образом, толковая, перспективная идея — внедрение в зарубежные страны негласных российских военных агентов — из-за плохой проработки была попросту дискредитирована. В конечном итоге Нолькена, Муравьева-Амурского и Миллера отозвали, а Десино назначили гласным военным агентом.
Разумеется для сбора разведывательной информации использовались возможности различных научных экспедиций. Примером тому экспедиции известного русского путешественника, почетного члена Петербургской академии наук полковника, а потом и генерал-майора Николая Михайловича Пржевальского. Он руководил экспедицией в Уссурийский край и еще несколько раз выезжал в районы Центральной Азии. Из каждой поездки привозил ценные коллекции растений и животных, докладывал о географических открытиях. Однако Пржевальский всегда оставался прежде всего человеком военным, понимающим важность резведданных. Его описание Эрзерумского виласта очень помогло при планировании армейских операций на этом театре военных действий.
Кроме военно-научных экспедиций офицеры командируются за границу с конкретными разведывательными задачами. Такую задачу, к примеру, получил генерал-майор Алексей Куропаткин, кстати будущий военный министр. В 1886 году он был направлен с секретной миссией для сбора разведданных о турецких позициях на Босфоре. Заграничный паспорт ему выписали на имя Александра Ялозо. Официально он занимался самой прозаической деятельностью — закупкой скота.
О своем рискованном путешествии Алексей Куропаткин рассказал в книге «Семьдесят лет моей жизни».
Однако надо признать, что все эти разведмероприятия носили временный, нерегулярный, одноразовый характер и были ориентированы на решение конкретной, локальной разведзадачи. Системность в те годы просматривалась в работе, пожалуй, только одной категории специалистов — гласных военных агентов, а их обязанности охватывали комплекс задач, столь необходимых и важных для вооруженных сил страны.
Так, в «Инструкции военным агентам», утвержденной военным министром в 1880 году, предписывалось: «Изучать состав и комплектование вооруженных сил; организацию и численность по мирным и военным штатам: расположение их и способы мобилизации и сосредоточения, устройство материальной и хозяйственной части, обеспечение вооружением, ремонтами, обозом, провиантом и фуражом; тактическое обучение войск, развитие военного образования в армии… бюджет государства и особенно военный…»
В «Инструкции.» говорилось о методах разведработы и конкретно «о заблаговременном приискании надежных лиц, через посредство коих можно было бы поддерживать связи со страной в случае разрыва», то есть, иными словами, на период военных действий.
Безусловно, «Инструкция.» — документ важный и крайне нужный, но дело вершили конкретные люди, офицеры императорской армии и флота. Именно от них, от их умения, таланта, усердия зависели успехи или неудачи военной разведки.
Кого в те годы, в последнее десятилетие XIX века, командировали за границу в качестве военных и военно-морских агентов?
В Германии почти семь лет с 1894 года работал подполковник, а потом и полковник Павел Енгалычев, в Берлине — полковник Александр Бутаков, в Австро-Венгрии — полковник Степан Воронин, а с мая 1900 года — подполковник Владимир Рооп. В Великобритании почти полтора десятилетия, с 1891 по 1905 год, Российскую империю в качестве военного агента представлял полковник, позже генерал— майор Николай Ермолов, в Дании, Швеции и Норвегии — полковник Михаил Фон-Блом, в Италии — капитан князь Николай Трубецкой, в Греции, а потом в Турции — полковник Эммануил Калнин.
Военно-морское ведомство направило в Великобританию капитана 2 ранга Ивана Григоровича, во Францию — лейтенанта Феликса Бэра, в Турцию — лейтенанта Андрея Эбергардта, потом — капитана 2 ранга Аллана Шванка, в Германию — лейтенанта князя Александра Долгорукова.
По-прежнему сохранялась добрая традиция подбирать военных и военно-морских агентов тщательно, продуманно, выделяя для этой ответственной работы лучших. Среди них уже не было юных «зеленых» поручиков. Средний возраст агентов 35–40 лет. За плечами как минимум десять — пятнадцать лет службы в войсках и на кораблях.
Вот морской офицер Андрей Эбергардт. До командировки в Турцию служил на Балтике, на корвете «Скобелев», на Дальнем Востоке, в составе Сибирской флотилии, состоял адъютантом управляющего Морским министерством.
После двух лет командировки за рубеж командовал канонерской лодкой «Манчжур», крейсером I ранга «Адмирал Нахимов», эскадренным броненосцем «Император Александр II». В 1908 году назначен на высокий пост начальника Морского Генерального штаба. В 1914 году стал командующим Черноморским флотом. Член Государственного совета, член Адмиралтейств-совета. Адмирал.
Его коллега военно-морской агент в Великобритании Иван Григорович еще до назначения за рубеж успел окончить морское училище, служил на кораблях Балтийского флота, командовал монитором «Броненосец», минным крейсером «Всадник».
Возвратившись из Лондона, Иван Константинович вновь окунулся во флотскую жизнь — был начальником Порт-Артурского порта, начальником штаба Черноморского флота, морской обороны Балтийского моря, военным губернатором Кронштадта.
В 1911 года адмирал Григорович стал морским министром Российской империи.
Многие военные агенты по возвращении на родину остались в структурах военной разведки. Степан Воронин, к примеру, вырос до начальника отделения генерал— квартирмейстерской части Генерального штаба, позже был назначен генерал-квартирмейстером Варшавского военного округа, генерал-лейтенантом. Эммануил Калнин также был произведен в генерал-лейтенанты и занимал пост окружного генерал-квартирмейстера Одесского военного округа.
Михаил Фон-Блом сделал политическую карьеру, заседал в сенате Финляндии, Павел Енгалычев руководил Императорской Николаевской военной академией, Александр Бутаков командовал дивизией, Владимир Рооп — кавалерийским корпусом, а накануне революции 1917 года возглавлял военную миссию в США.
Вот, собственно, что известно о судьбах наших военных и военно-морских агентов. Да, они безусловно достойные люди, которые внесли серьезный вклад в укрепление обороны Российской империи. Но нас в первую очередь интересует их роль в военной разведке той поры. Что же удалось им сделать за годы, которые провели они за границей, в ведущих странах мира, по добыванию ценной информации, документов?
Надо прямо признать: многое неизвестно, большое количество материалов в революционных бурях, в пламени Гражданской войны утрачено навсегда.
Но кое-что, к счастью, дошло до нас. Например, сведения о том, как работал в Германии военный агент полковник Александр Михайлович Бутаков. Он был весьма эрудированным, высокопрофессиональным офицером. Знал морское дело, поскольку окончил морское училище. Разбирался в тактике общевойскового боя, в оружии, технике, так как командовал ротой, батальоном, служил старшим адъютантом штаба пехотной дивизии.
Александр Михайлович знал стратегию. Николаевскую академию Генштаба он окончил по первому разряду.
В разведке Бутаков тоже был не новичок: перед назначением военным агентом в Берлин служил в канцелярии военно-ученого комитета Главного штаба.
Среди документов, добытых им в 1894 году с помощью агентуры, доклад по оценке укреплений русской армии в Польше, а также оперативное планирование по переброске частей 12-го и 17-го немецких корпусов к границе Российской империи.
Крайне ценной оказалась и докладная записка 2-го обер-квартирмейстера начальнику Генштаба Пруссии. В ней были приведены места дислокации германских войск в Восточной Европе и дана их характеристика.
Военная карьера полковника Владимира Христофоровича Роопа во многом напоминает карьеру его старшего товарища и коллеги Александра Бутакова. Владимир, окончив Пажеский корпус и Николаевскую академию Генерального штаба, тоже, кстати, по первому разряду, командовал эскадроном, служил старшим адъютантом штаба гвардейской пехотной дивизии, потом был назначен в Военно-ученый комитет Главного штаба. Накопив соответствующий опыт в делах разведки, Рооп убыл за рубеж, в Австро-Венгрию. В Вене он проработал пять лет, создал тайную агентурную сеть.
Об одном из его агентов рассказывает австриец Макс Ронге в книге «Разведка и контрразведка». Оказывается, нашему военному агенту, удалось завербовать весьма высокопоставленного австрийского чиновника, военного прокурора ландвера Зигмунда Гекайло.
Прокурор поставлял ценные документальные материалы. Однако контрразведке удалось раскрыть шпиона, но тот бежал в Бразилию. Секретная служба потеряла следы Гекайло, но он по неосторожности выдал себя — послал письмо в Австрию. Его арестовали и доставили в Вену.
Судя по всему, агентом Роопа был не один Гекайло. Ибо у австрийского прокурора вряд ли могли быть секретные чертежи полевой гаубицы образца 1899 г. А Владимир Христофорович копии таких чертежей переправил в Россию.
Успешно действовали военные и военно-морские агенты России не только в европейских странах, но и на Дальнем Востоке — в Китае, Корее, Японии. Более того, правительство Российской империи тяжело, медленно, но тем не менее осознавало, что вооруженного столкновения с Японией не избежать. Страна восходящее солнца проводила ярко выраженную милитаристскую политику: она решила увеличить флот втрое, а армию — вдвое. И вся эта набирающая мощь военная машина была направлена против России.
В декабре 1897 года российское правительство наконец признало, что главные военные силы должны быть на основном на тот день театре военных действий — на Дальнем Востоке. Взоры российской военной разведки также были направлены на Восток.
Для обеспечения большей оперативности в 1903 году военные агенты вошли в подчинение наместника его императорского величества на Дальнем Востоке.
В объяснительной записке к «Положению военным агентам на Дальнем Востоке» подчеркивалось: «Условия политической жизни Дальнего Востока вынуждают нас иметь здесь зоркую военную агентуру…»
Каковы же были силы российской военной разведки на Дальнем Востоке?
Надо прямо сказать, они были весьма невелики. Военные агенты в Японии (в Токио), в Китае (Шанхай и Чифу), в Корее (Сеуле). Должность помощников тоже предусмотрели: по одному — в Корее и Японии и два — в Китае.
Военно-морское министерство имело в Токио всего одного агента.
Кому же из российских офицеров доверили эти весьма ответственные должности? С 1893 года и практически до начала Русско-японской войны в Токио работали полковники Николай Янжул, Глеб Ванновский, Владимир Самойлов. В Корее — полковники Иван Стрельбицкий, фон Раабен, временно исполнял должность военного агента подполковник Николай Потапов. В Китае находились полковники Николай Сумароков, Федор Огородников. Одиннадцать лет длилась командировка полковника, потом генерал-майора Константина Вогака. Он был военным агентом в Китае, в 1893–1896 годах работал одновременно в Китае и в Японии.
Военно-морское ведомство в Японии представляли Аллан Шванк, лейтенанты Иван Будиловский, Иван Чагин, Александр Русин.
Российские агенты традиционно имели серьезную военную подготовку, обучались в лучших военных учебных заведениях Российской империи. Так, Константин Вогак закончил Санкт-Петербургскую военную гимназию, Николаевское кавалерийское училище, Николаевскую академию Генерального штаба, Глеб Ванновский — Пажеский Его Величества корпус и Академию Генштаба, Александр Русин — морское училище, гидрографический отдел Николаевской морской академии, артиллерийский офицерский класс.
К руководителям разведки в те годы приходило осознание того, что военные агенты должны владеть не только иностранными языками, быть хорошо образованными в военном отношении, иметь за спиной опыт служебной деятельности в войсках и на кораблях, но и постичь премудрости разведывательного ремесла, оперативной работы. Именно поэтому все чаще на соответствующие должности за границу назначаются офицеры, предварительно прошедшие службу в Военно-ученом комитете Главного штаба.
Примером тому Федор Евлампиевич Огородников. Окончив три учебных заведения — Алексеевский кадетский корпус, инженерное училище и Николаевскую академию Генерального штаба, он служил командиром роты, старшим адъютантом штаба 1-й гренадерской дивизии, потом был направлен в Главное управление казачьих войск. И только в возрасте 32 лет попал в разведку — в канцелярию Военно-ученого комитета.
Четыре года познавал он особенности разведдеятельности. В 1903 году Федор Евлампиевич становится профессором Николаевской академии Генерального штаба. Однако вскоре его опыт и знания понадобились на ином поприще. Огородников возвращен в разведку и командирован военным агентом в Китай.
Подобную «стажировку» в Военно-ученом комитете перед отправкой за рубеж прошли и Глеб Ванновский, и Константин Вогак.
Хотя надо признать, что такой вполне профессиональный подход к подготовке офицеров для работы за границей тогда еще не стал системным. Многих посылали без всякой подготовки прямо из войск, полагаясь на ум, сообразительность, сметку будущих военных агентов. Тот же Николай Янжул был назначен в Японию с должности начальника штаба пехотной дивизии, а Владимир Самойлов перед отъездом в Токио исполнял должность начштаба стрелковой бригады. Правда, Самойлов всю предыдущую службу провел в Приморском военном округе: командовал ротой, состоял обер-офицером при командующем войсками Амурской области, штаб-офицером при главном начальнике Квантунской области, и потому знал регион как свои пять пальцев. А вот Янжул до назначения в Японию никогда на Востоке не был, служил на юге, в Керчи, и тем не менее в Японии освоился и, несмотря на все сложности, работал достаточно эффективно.
А работа на Востоке, надо признать, в корне отличалась от работы на Западе. Иной была сама обстановка, традиционная многовековая закрытость и отстраненность Японии, Китая от остального мира наложили отпечаток на деятельность всей государственной машины этих стран.
Печать как главный источник добывания развединформации в Европе совершенно выпадала из арсенала военных агентов, работающих на Востоке.
Японская пресса не публиковала никакой информации по военным вопросам. Добиться получения хоть каких-то данных официальным путем также было практически невозможно.
Еще одно немаловажное обстоятельство, которое крайне затрудняло работу военных агентов в Японии, Китае, Корее, — незнание языков. Если овладение европейскими языками — английским, французским, немецким в ту пору для офицеров не представляло никакого труда, то в совершенстве знающих японский или китайский в России были единицы.
Очень хорошо об этом сказал военный агент в Японии полковник Генерального штаба Николай Янжул в 1898 году. Его слова приводит Михаил Алексеев в своей книге «Военная разведки России» со ссылкой на материалы по работе Военно-исторической комиссии Генштаба 1910 года:
«Положение военного агента может быть поистине трагикомичным. Представьте себе, что вам предлагают приобрести весьма важные и ценные сведения, заключающиеся в японской рукописи, и что для вас нет другого средства узнать содержание этой рукописи, при условии сохранения необходимой тайны, как послать рукопись в Петербург, где проживает единственный наш соотечественник (бывший драгоман г-н Буховецкий), знающий настолько письменный японский язык, чтобы быть в состоянии раскрыть загадочное содержание японского манускрипта».
Что ж, все описано достаточно красноречиво и не требует комментариев.
Однако трудности трудностями, но Главному штабу требовалась развединформация. О чем, собственно, и напоминал в 1901 году непосредственный начальник военного агента в Японии Глеба Ванновского генерал-квартирмейстер Яков Жилинский: «В течение года… от Вашего Высокоблагородия было получено всего четыре донесения, между тем своевременное получение возможно более полных сведений о деятельности в Японии во всех сферах, а особенно в военной и морской, по-прежнему является чрезвычайно важным.»
Примерно такую же оценку своей деятельности из центра получал и военный агент в Корее Иван Стрельбицкий. Их пытались заставить работать, но увы. Наконец терпение руководства лопнуло, и оба военных агента были сняты со своих должностей, отозваны на родину. Дальнейшая судьба Стрельбицкого неизвестна, а Ванновского отправили в войска, где он сделал неплохую карьеру — стал командиром бригады, потом возглавил Донскую казацкую дивизию и, наконец, был назначен командующим армией. Завершил службу в звании генерал-лейтенанта.
На смену двум отстраненным от должностей агентам приехали подполковники Генерального штаба Владимир Самойлов и фон Раабен. Работа пошла активнее.
Раабену удалось в короткий срок завербовать нескольких информаторов как из числа корейцев, так и из числа граждан России, командированных в Сеул. Однако по-настоящему развернуть деятельность агентурной сети не удалось, помешало досадное обстоятельство — дуэль между Раабеном и чрезвычайным посланником России в Корее Павловым. Об этом стало известно военному министру, и Раабен был отстранен от должности. В ноябре 1903 года ему на замену прибыл подполковник Николай Потапов.
Военный агент в Японии Владимир Самойлов был не столь энергичен в оперативных вопросах и достойную агентурную сеть создать не сумел. Однако он завел хорошие связи с иностранными военными агентами. С некоторыми из них установил дружеские отношения. Много знакомых было у него и среди японцев. Владимир Константинович много общался, читал, наблюдал. Сведения, полученные таким доверительным путем, ложились в основу его донесений в Санкт-Петербург. Точность в анализе обстановки поражает и до сих пор.
Самойлов был первым, кто почувствовал опасность недооценки противника и пытался эту мысль довести до сведения командования в столице.
Но, пожалуй, ближе всех к истине оказался военно-морской агент в Токио капитан 2 ранга Александр Русин.
К чему стремилась Япония? Наращивая свои силы, она прекрасно знала о наличии далеко не мощной группировки русских войск на Дальнем Востоке. Исходя из преимуществ флота, японцы планировали либо уничтожение нашей Тихоокеанской эскадры, либо изоляцию ее в Порт-Артурской гавани. Далее, создав господство на море, обеспечить успех действиям сухопутных войск, захватить Корею и разгромить русскую армию в Манчжурии.
Обо всем этом в марте 1903 года предупреждал военный агент Александр Русин. Вот лишь некоторые выдержки из его донесения, опубликованные в журнале «Морской сборник» в 1995 году.
Япония желает «не дать России окончательно утвердиться в Манчжурии; занять Корею; попытаться сделать демонстративную высадку близ Приамурской области; такую же высадку осуществить на Квантуне; при удаче этих двух операций попытаться овладеть вышеуказанными областями».
Кроме того, Русин назвал наиболее точную цифру мобилизационных возможностей Японии. Он считал, что армия Страны восходящего солнца будет насчитывать более 630 тысяч человек.
Внес свой вклад в раскрытие агрессивных замыслов Японии и временно исполняющий должность военного агента подполковник Николай Потапов. Через своих информаторов, которые находились при дворе императора Кореи, ему удалось ознакомиться с планом Русско-японской войны и даже выкупить часть плана. Этот документ несомненно большой ценности был переправлен в штаб наместника Дальнего Востока с просьбой оценить его и выделить деньги на приобретение всего плана. Однако, как стало известно позже, в штабе посчитали, что документ является фальшивкой и подсунут японской контрразведкой. И только в ходе войны стало ясно, что план был подлинным, ибо японцы следовали ему в точности.
Этот пример свидетельствует о том, что руководство армии и флота не относилось с должным вниманием к добытым разведсведениям. Хотя, откровенно говоря, и сведений было явно недостаточно. И как результат — силы и средства японской армии и флота, их вооружение, группировки оказались во многом не вскрытыми.
…27 января 1904 года японские военные корабли атаковали русскую эскадру на рейде Порт-Артура. У порта Чемульпо были потоплены крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец».
18 апреля в бой вступили японские сухопутные части. Началась Русско-японская война.
Последующие исторические события — Первая мировая война, Гражданская, Великая Отечественная — заслонили от современников те трагические для России события. А жаль. Опыт жестоких поражений забывать нельзя. Однако надо отдать должное нашим предшественникам — тем, кто воевал в Русско-японскую, и тем, кто внимательнейшим образом анализировал горький опыт наших поражений «на сопках Маньчжурии». Они ничего не забыли, не упустили, не растеряли зерна ценных знаний, добытых кровью на полях сражений.
Уже в 1908 году, всего через три года после окончания Русско-японской войны, начальник германского Генерального штаба фон Мольтке даст такую оценку состоянию нашей разведки: «Механизм русской военной разведки представляет собой хорошо управляемую, широко разветвленную систему, обладающую значительными финансовыми ресурсами». Эти слова германского военачальника приводит в своей работе «Военная разведка в борьбе с Японией (1904–1905 гг.)» Е. Сергеев.
А с чего же мы начинали? Вот два весьма авторитетных мнения. Одно принадлежит главнокомандующему Маньчжурской армией генералу от инфантерии Алексею Куропаткину, другое — опытнейшему военному разведчику, генерал— квартирмейстеру Главного управления Генерального штаба Павлу Рябикову.
К. Звонарев в своей книге «Агентурная разведка» приводит слова Куропаткина из его отчета за 1904 год: «Война с Японией дала наглядные доказательства, какое громадное значение имеет правильная организация разведки вероятного противника и предстоящих театров войны. Дело это носит у нас чисто случайный характер и правильной организации не имеет».
Рябиков же в своей известной работе «Разведывательная служба в мирное и военное время» пишет: «Невозможность получить весьма жизненные и важные сведения о японской армии секретными путями привела к колоссальнейшей ошибке в подсчете всех сил, кои могла выставить Япония, и к совершенному игнорированию резервных войск, неожиданно появившихся на театре войны».
Стало быть уроки тяжелейшей русско-японской войны не прошли даром, боевые действия на Дальнем Востоке явились своего рода «шоковой терапией» и в корне изменили взгляды военных руководителей разведки в военно-стратегическом процессе.
Однако все это придет потом — и осознание роли, и тщательный анализ, и коренные преобразования вооруженных сил России, а пока…
Пока за три дня до начала боевых действий командующий Маньчжурской армией генерал Куропаткин с тревогой сообщает военному министру в Петербург о том, что находится «все еще в неизвестности, где 2-я японская армия». И пытается угадать: возможно, часть этой армии высадилась в Корее?
18 апреля части японской армии наносят первый удар по войскам Маньчжурской группировки на реке Ялу. Русские терпят поражение. 2 2 апреля японцы высаживают свою 2-ю армию севернее Порт-Артура. И новое поражение наших войск.
Японцы захватывают стратегическую инициативу.
Для успешного ведения боевых действий русским войскам требуется свежая, непрерывно добываемая развединформация. Необходимость в ней ощущается постоянно. Штабы не могут работать, не зная, где находится противник, как он вооружен, каковы его замыслы и планы. Поэтому в отличие от мирного времени разведка осуществляется по трем направлениям — дальняя, ближняя и разведка флангов.
Дальней занимались военные агенты в Китае и в Корее, а также штабы главнокомандующего, трех Маньчжурских армий, Приамурского военного округа; ближней — штабы Заамурского округа, тыла Маньчжурских армий, корпусов и отдельных частей. Войсковые разведки захватывали пленных, засылали в тыл лазутчиков, отслеживали публикации в иностранной прессе.
С началом войны особое значение придавалось правому монгольскому флангу. Штаб считал, что китайские войска могут ударить во фланг или, хуже того, в тыл нашей армии. Хотя об истинных намерениях китайцев не было ничего известно.
Вот тогда и получила дальнейшее развитие так называемая крышевая разведка. Весной 1904 года в район расположения частей китайских генералов Юаньшикая и Ма под видом датского корреспондента командировали штабс-капитана Россова, через месяц еще одного разведчика — есаула Уральского казачьего войска Ливкина. Его снабдили документами Мукденского Цзяньцзиня, в которых он значился как русский купец.
Кстати говоря, Давид Иванович Ливкин был выдающимся российским разведчиком, доселе не признанным и забытым.
Он окончил военное училище, трехгодичные курсы для офицеров при азиатском департаменте Министерства иностранных дел России, владел турецким, арабским, персидским, татарским, киргизским, английским и французским языками. За годы службы в восточных районах страны хорошо изучил обычаи и нравы, религии восточных народов.
В 1898 году есаул Давид Ливкин совершил поездку в Индию. По приказу принца А. Ольденбургского, который являлся председателем специальной комиссии, в ходе этого весьма опасного путешествия предстояло побывать в районах, охваченных чумой. Следовало выяснить степень эпидемиологической опасности. Российское правительство было обеспокоено тем, что эпидемия чумы из Индии через Афганистан могла распространиться по территории России.
На обустройство карантинных отрядов вдоль границы с Афганистаном требовались большие суммы денег. Вот Ливкину и следовало оценить степень угрозы.
Есаул Ливкин оказался талантливым разведчиком— импровизатором. Он преодолел Европу, потом Египет, там приобрел персидский паспорт и под видом местного купца, (благо он был похож на мусульманина и знал язык) продолжил путь сначала в Цейлон, потом в Индию. Побывав в разных районах, он выяснил, что опасности проникновения чумы в Россию нет. Благополучно возвратившись в Петербург, доложил комиссии свои выводы. На основании доклада есаула Ливкина формирование карантинных отрядов было приостановлено.
С началом Русско-японской войны Давид Иванович Ливкин добровольно попросился на фронт и был направлен в Маньчжурию. Его назначили командиром разведдивизиона при главнокомандующем русскими войсками.
И вот теперь ему предстояло совершить новое путешествие и выяснить истинные намерения генералов Ма и Юаньшикая.
В сопровождении бойцов разведдивизиона, которые действовали под видом караванщиков, Ливкин, выдавая себя за русского чаеторговца Попова, появился в ставке командующего китайской армией. Нельзя сказать, что его приняли с распростертыми объятиями, но подарки, обаяние Давида Ивановича Ливкина сделали свое дело.
Есаул пробыл в ставке несколько дней и выяснил: китайцы не собираются нападать на Россию, они сами обеспокоены воинственными действиями японцев. Об этом и было доложено главнокомандующему по возвращении. Думается, вряд ли стоит говорить о том, какое важное значение имели эти разведданные при планировании дальнейших боевых операций.
Что же касается Ливкина, то следует сказать, что война прошлась по его судьбе страшным, огненным колесом — в бою он получил тяжелую контузию, лишился дара речи, долгое время не мог самостоятельно передвигаться. Был уволен в отставку в звании полковника.
Так что в выполнении разведзадач во время войны участвовали различные бойцы и офицеры русской армии. И не только армии, но и просто патриоты России. Среди них переводчик монгольского языка при штабе главнокомандующего студент Санкт-Петербургского университета Владимир Шангин, чиновник особых поручений владеющий китайским языком Дмитрий Янчевецкий, служащий российско-китайского банка Москвитин. Все они, оставив свои мирные профессии, здесь, на Востоке, защищали Россию, воевали с врагами своего Отечества.
Однако нас в большей степени интересует участие в разведработе в ходе русско-японской кампании 1904–1905 годов военных агентов. Напомним еще раз: именно они вели дальнюю, выражаясь современным языком, стратегическую разведку. Разумеется, с началом войны гласные агенты не могли работать на территории противника. Действовать приходилось из соседних с Японией стран — из Китая, Кореи. Большую помощь в этой работе оказывали военные агенты в Европе. Они информировали руководство о японских заказах на вооружение и боевую технику, которые были размещены на западноевропейских предприятиях.
Кто же эти офицеры, вынесшие на своих плечах всю тяжесть дальней разведки в годы Русско-японской войны?
Некоторые из них нам уже знакомы, они работали на Востоке до войны. Это полковник Федор Огородников, с 1903 по 1907 год первый военный агент в Китае.
Его помощником был полковник, потом генерал-майор Константин Десино. После трех лет не совсем удачной работы под прикрытием в должности секретаря консульства в Чифу Константин Николаевич назначается гласным помощником военного агента сначала к полковнику Константину Вогаку, а с 1903 года — к полковнику Федору Огородникову.
В начале 1905 года в Китай прибывает еще один помощник военного агента — капитан С. Афанасьев.
В Корее с 1899 года работает полковник фон Раабен. Полковник Александр Нечволодов должен был его сменить на должности военного атташе, но не успел. Началась Русско-японская война, и Александр Дмитриевич, находившийся в этот момент в Порт-Артуре, получает назначение в распоряжение наместника на Дальнем Востоке.
В Германии в период войны активно действует военный агент полковник Вадим Шебеко. Во Франции, в Париже Российскую империю представляет полковник Владимир Лазарев, в Швеции, в Стокгольме — полковник Александр Алексеев.
В Австро-Венгрии должность военного агента исполняет упоминаемый нами прежде полковник Владимир Рооп.
Итак, пожалуй, начнем с тех военных агентов, кто работал ближе к театру боевых действий.
Полковник Александр Нечволодов с помощью нашего генконсула А. Павлова завербовал и отправил в Японию и Корею трех агентов-иностранцев — швейцарца Барбье, немца Мейера и француза Шаффанжона. Работали они под видом торговых людей. Задание у них было весьма ответственное — разведать численность, состав, вооружение японской группировки, которая высадилась вблизи Порт— Артура, а также вскрыть состав воинских частей, которые двигаются из Кореи.
Передавать добытые сведения они должны были сначала в Европу, оттуда их переправляли телеграфом в Петербург, а из столицы Российской империи — в штаб Маньчжурской армии. Что и говорить, путь не ближний, но иной возможности тогда не существовало.
Нельзя сказать, что снаряженные тайные агенты не работали вовсе, но сведения, которые они передавали, приходили в штаб армии на Дальнем Востоке нерегулярно и за время дороги попросту устаревали, теряя свою актуальность. А деньги агентам, откровенно говоря, платили немалые. Пришлось летом 1905 года агентов поблагодарить и рассчитать.
Пожалуй, наибольшую пользу в разведывательном плане в период боевых действий приносили военный агент в Корее полковник Федор Огородников и его помощник генерал— майор Константин Десино.
Огородникову удалось привлечь на свою сторону тайного агента, который находился в Японии и передавал ценную информацию о японской армии и флоте. Также ему на связь был передан и еще один японский агент, некто Гидис, работавший в тылу наших войск под видом корреспондента английской газеты. Перевербовал его капитан Генерального штаба Алексей Игнатьев, служивший в это время помощником старшего адъюнкта управления генерал— квартирмейстера Маньчжурской армии.
Гидис поставлял своему резиденту весьма важную информацию, за что, собственно, и был казнен японцами после провала и ареста.
Федору Огородникову приходилось заниматься и вовсе непривычным для себя делом — курировать выпуск газеты.
Японцы перед войной и в период боев уделяли большое внимание работе с иностранными журналистами, привлечению их на свою сторону, одним словом, вели целенаправленную пропагандистскую работу. Этому следовало противостоять. Именно поэтому генерал-квартирмейстерская служба и стала инициатором газеты «China Review», выпуск обходился недешево, но цель оправдывала затраченные средства.
Следует добавить, что в городе Мукден выходило еще одно издание — газета «Шенцзинбао» на китайском языке. Ее выпуском руководили военные комиссары Мукденской и Гиринской провинций.
После Мукденского поражения русской армии и снятия с должности Куропаткина новый главнокомандующий генерал Линевич принял решение укрепить дальнюю разведку. Для этой цели он разделил театр военных действий на три направления: Японию и Корею; Маньчжурию к западу от меридиана Фынхуанчень; Маньчжурию к востоку от этого меридиана с портами Инкоу, Дальний, Талиеван, Дагушань, Шахэцзы и другие, а также Ляодунский полуостров.
Военному агенту полковнику Федору Огородникову было приказано руководить организацией разведки в полосе первого направления, его помощнику капитану Афанасьеву — второго, третье закреплялось за штабс-капитаном Россовым. Такое разделение театра военных действий и попытка укрепить разведку были связаны с тем, что тяжелое поражение русских войск под Мукденом нанесло удар по тайным разведсилам. Многие агенты-китайцы разбежались, иных пришлось отозвать, поскольку в ходе боев, японцами был захвачен обоз квартирмейстерской службы, в котором хранилась секретная документация с именами информаторов. Всю работу по воссозданию агентурной сети, по сути, пришлось начинать заново.
Вторым важнейшим каналом получения стратегической разведывательной информации во время Русско-японской войны были агенты, работающие в Европе. Их интересовали военные заказы Японии на европейских фирмах, а также отгрузка готовой продукции.
Военный агент полковник Вадим Шебеко, кстати говоря, очень опытный военный разведчик, до прибытия в Берлин работавший в Константинополе, потом в Вашингтоне, взял под контроль крупповские фирмы в Германии. По его расчетам, японцы пренепременно должны были обратиться к немцам. Ну а те уж, знамо дело, не откажут посланцам из Страны восходящего солнца.
Так и случилось, как просчитал Вадим Николаевич. Крупный артиллерийский заказ японского правительства был размещен на крупповском заводе в Эссене. Правда, информатор Шебеко попросил за свои сведения кругленькую сумму в несколько тысяч марок. Однако обещал не только докладывать о ходе выполнения заказа, сроках его отгрузки, но и сообщить название парохода, на котором повезут произведенную продукцию, и время отхода судна.
Руководство согласилось с суммой выплаты вознаграждения агенту, и эта история имела свое продолжение. Информатор сработал четко, передал резиденту сообщение: «25 ноября 1904 года. Пароход «Самбия». Гамбург».
Транспорт был загружен, что называется, под завязку. В своих трюмах он вез 326 полевых и 93 горных орудия. Ох, как велико было желание пустить этот «плавучий» оружейный склад на дно. Информацию срочно передали в Главный морской штаб.
У моряков желание перехватить «Самбию», судя по всему, тоже было не малое, да вот сил не хватило. Одному из крейсеров дали команду перехватить «Самбию», которая, предполагалось, пойдет через Магелланов пролив. Но не судьба, «Самбия» прошла другим путем, благополучно доставив в Японию более 400 орудий.
Полковник Алексей Алексеев, военный агент Российской империи в Копенгагене и Стокгольме в 1905 году, также сообщал в Петербург о закупках Японией оружия в Швеции.
Бофорский военный завод в срочном порядке производил артиллерийские гильзы. Алексеев также указал порт отгрузки и отправки транспорта, но его уже не пытались перехватить.
О закупках Японией лошадей в Австралии для военных целей докладывал и военный агент в Вене полковник Владимир Рооп.
Военно-морской флот в силу своих возможностей тоже проводил разведку в период боевых действий. Поскольку морских агентов в эти годы не было, разведка осуществлялась кораблями-крейсерами, миноносцами. На флоте впервые в истории появился новый вид разведки — радиоразведка. 7 марта 1904 года вице-адмирал О. Макаров приказал кораблям Тихоокеанского флота вести радиоперехват и пеленгование вражеских радиостанций.
…23 августа (5 сентября) 1905 года Россия и Япония подписали Портсмутский мирный договор. По нему Японии отходили южная часть Сахалина, Порт-Артур и южная ветка Китайско-Восточной железной дороги.
Началась другая эпоха — послевоенная. Россия потерпела тяжелое военное и политическое поражение. Ее международные позиции в мире были ослаблены. Предстояло осмыслить итоги Русско-японской войны. Провести коренные преобразования в различных сферах жизни, и в первую очередь в военной области. Восстановить утраченный престиж Российской империи.
Однако для того, чтобы осуществить такие масштабные послевоенные преобразования, восстановить армию и флот, нужен был мир. Премьер-министр С. Витте считал, что для этого России понадобится покой как минимум на 20–25 лет. Увы, граф замахнулся на слишком большой срок. История отвела нам только девять лет.
Что же было сделано за эти годы? Начать, пожалуй, надо с создания Совета государственной обороны, который как раз и отвечал за военную политику государства.
9 июня 1905 года председателем совета назначается великий князь Николай Николаевич, а также утверждается положение о Совете государственной обороны. В дальнейшем совету пришлось рассмотреть несколько важных документов: «Проект организации русской армии», составленный генералом Газенкампфом и его коллегами по специально созданной комиссии (октябрь 1907 года), «Программу развития реформ сухопутных вооруженных сил России», предложенную Главным управлением Генерального штаба во главе с генералом Ф. Палицыным (декабрь 1907 года), доклад Главного штаба «О преобразовании нашей армии» (февраль 1908 года) и, наконец, доклад начальника Генштаба и генерал-квартирмейстера ГУГШ «О мероприятиях по обороне государства, подлежащих осуществлению в ближайшее десятилетие» (август 1908 года).
Однако мне хотелось бы подробнее остановиться на двух более ранних документах, представленных государю еще осенью 1904 года, и прежде всего потому, что один из них подготовил талантливый российский разведчик, который несколько лет был военным агентом в Германии. Речь идет о полковнике Павле Енгалычеве. Когда Павел Николаевич писал докладную записку царю, он уже командовал лейб-гвардии гусарским полком. До этого руководил эскадроном, служил в штабе пехотной дивизии, а потом, будучи в Берлине, хорошо изучил германскую и другие армии европейских государств. Так что Енгалычев знал, о чем писал.
Вторая записка принадлежала перу генерал-лейтенанта Федора Палицына, начальника Генерального штаба. Так вот Федор Федорович предлагал органы управления вооруженными силами построить по германскому принципу, где начальник Генштаба не подчинялся военному министру, а замыкался напрямую на кайзера. У нас, стало быть, на царя.
Полковник Енгалычев предлагал выделить Генштаб в отдельный орган, но в составе Военного министерства. Павел Павлович считал, что в армии должно быть единое командование.
К сожалению, победил проект Палицына, и в июне 1905 года в России появилась должность начальника Генштаба, который не подчинялся военному министру. Единственным руководителем для него был государь.
Прошло три года, прежде чем стало ясно: проект генерала Федора Палицына нежизнеспособен. В сущности, в армии установилось двоевластие. В ноябре 1906 года Главное управление Генштаба вернули в состав военного ведомства, а начальник Генерального штаба вошел в подчинение к министру.
Однако не бывает худа без добра, новый штат Главного управления Генштаба, утвержденный по проекту Палицына, отныне закрепил два подразделения разведки — добывающее и анализирующее. Пройдут годы, прежде чем они станут единым организмом, но направление движения уже тогда, в 1906 году, было сделано верное.
Основной добывающей силой в период с 1905 года и до начала Первой мировой войны по-прежнему останутся военные агенты Российской империи за рубежом. Как и всегда, штат их будет невелик: всего полтора десятка агентов в ведущих странах мира — в Великобритании, Франции, Германии, Австро-Венгрии, Греции, Болгарии, Черногории, Серии, один в Дании, Норвегии и Швеции, а также в Румынии, Швейцарии, Италии, Японии, Китае и США.
Отбор кандидатов на должности военных агентов в эти годы проходил следующим образом. В Главном управлении Генштаба был список офицеров, которые в большей степени подходили на замещение должностей. Формировался список кандидатами из военных округов. Однако пополнялся он, как правило, фамилиями офицеров из войск гвардии Петербургского военного округа. Почему?
На этот вопрос хорошо ответил историк спецслужб Михаил Алексеев в своей книге «Военная разведка России от Рюрика до Николая II».
«Кандидаты должны были быть, — пишет М. Алексеев, — не старше двух лет в чине подполковника и не моложе трех лет в чине капитана».
В подробной аттестации на кандидата «особенное внимание должно быть обращено на свойства характера, степень знания иностранных языков, любовь к делу и знание иностранных армий, степень житейской воспитанности и такта, семейное и материальное положение, также на внешнюю представительность».
Невзирая на достаточное количество офицеров Генерального штаба, имеющих требуемую выслугу в чине, кандидатов на занятие вышеперечисленных должностей было не много. Так, в ноябре 1910 года начальник штаба Иркутского военного округа докладывал в Главное управление Генштаба, что среди офицеров Генштаба, состоящих в округе, «не имеется таковых, которые отвечали бы в полной мере всем условиям… что главным образом относится к соответствующему знанию языков и особенно неимению собственных средств, расход которых был неизбежен при занятии должности военного агента. Отсутствие кандидатов констатировалось и по Казанскому, Одесскому, Кавказскому, Приамурскому и другим округам».
Отсюда и кандидаты в основном из столичного округа. В гвардии служили представители богатейших слоев общества, аристократии. Они как раз и имели те самые материальные средства и знали иностранные языки.
После отбора кандидата Генштаб обязательно запрашивал его согласие на назначение и предупреждал офицера, что служба военного агента требует немалых личных финансовых расходов. И если офицер давал добро на назначение, представление уходило в Министерство иностранных дел. Разумеется, кандидатуру будущего военного агента рассматривали послы в соответствующих странах. Однако послы не всегда соглашались с мнением военных. Так, после смерти военного агента в Италии полковника Фаддея Булгарина на его должность была предложена кандидатура полковника Дмитрия Ромейко-Гурко, который в это время проходил службу в Швейцарии.
Посол России в Риме доложил в МИД России, что хотя правительство Италии не отказывается его принять, но относится к кандидатуре Ромейко-Гурко с недоверием. Ведь полковник оказался замешанным в скандале с тайным агентом, который был раскрыт и выслан из Швейцарии. Дмитрий Ромейко-Гурко в Рим не поехал, вместо него назначили другого офицера.
В том же случае, если посол, МИД не возражали, как в приведенном выше случае, военный агент получал назначение.
Кто же в столь сложный для нашего Отечества период представлял Россию за рубежом?
Это были весьма интересные личности.
Опытные, боевые офицеры, фронтовики, участники Русско-японской войны. Но какими они были разведчиками? Этот вопрос крайне важен для нашего исследования.
После Русско-японской войны государь, правительство, руководство вооруженных сил рассматривали нашими вероятными противниками Германию, Австро-Венгрию и, конечно же, Японию. Естественно, в эти страны старались в качестве военных агентов направлять наиболее способных, знающих разведчиков.
Такими с полным основанием можно считать всех троих офицеров — полковников Вадима Шебеко, Александра Михельсона и Павла Базарова, работавших в Германии в период с 1905 по 1914 год.
Вадим Николаевич Шебеко окончил самые привилегированные учебные заведения России — Пажеский Его Императорского Величества корпус и Николаевскую академию Генерального штаба. Служил в кавалерии. С 1896 года состоял в распоряжении военного агента в Константинополе. Накопив опыт разведывательной работы, Шебеко занял пост военного агента в Вашингтоне. Но лучший и самый продуктивный период его деятельности как военного разведчика пришелся на 1901–1905 годы, когда он служил военным агентом в Берлине, а потом состоял при особе его императорского величества Вильгельма II.
Кстати говоря, по возвращении из Берлина Вадим Шебеко сделал блестящую карьеру, правда уже на сугубо штатском поприще: был вице-губернатором Саратова, губернатором Гродно, а в 1916–1917 годах — московским градоначальником.
Судя по его донесениям, переписке с руководством Военно-статистического отделения Главного штаба, подполковник, а потом и полковник Шебеко был одним из реально мыслящих аналитиков-дипломатов в стране пребывания. Еще в 1902 году в донесении к генералу Целебровскому, соглашаясь с общим мнением, что «в желании (Германии. —
Напомним, эти строки Шебеко писал в 1902 году.
Весной 1903 года у Вадима Николаевича состоялась беседа с Вильгельмом II, о чем он тут же сообщает руководству в Петербург. Интересно, что военный агент не только приводит слова кайзера Германии, но и описывает жесты, выражение лица, глаз Вильгельма II: «Подвижное лицо императора приняло суровое до жестокости выражение, глаза блестели недобрым огнем, и была очевидна решимость эти чувства привести в действительное исполнение».
Думаю, не стоит никого убеждать, что важность в подобной информации в те годы для нашего руководства была крайне велика. «Польский вопрос» для Российской империи оставался весьма болезненным, и отношение кайзера Германии к полякам служило своего рода барометром политического климата в Европе.
Полковник Шебеко внимательно следил за состоянием этого климата. И чем больше Германия старалась убедить Россию в своей лояльности и поддержке политики Николая II, тем меньше верил словам немцев военный агент. Эту свою озабоченность ухудшением отношений между государствами он старался донести до руководства.
После принятия германским парламентом нового военного закона на 1905–1910 годы Шебеко доносил в Главный штаб, что рейхстаг решил отложить на год увеличение численности армии. На первый взгляд факт для России отрадный. Однако только на первый взгляд. Депутаты рейхстага проголосовали за подобное решение именно потому, что могущество России после проигранной Русско-польской войны значительно ослабло. Правда, Союзный совет империи не согласился с этим тезисом и ввел закон в действие. Вот так темпы наращивания вооруженных сил Германии накрепко увязывались с экономическим и военным положением России. Отчего бы это, если Германия наш друг?
Ухудшение российско-германских отношений отметил и заменивший Вадима Шебеко на посту военного агента полковник Александр Михельсон. Прибыл он в Берлин зимой 1906 года, а уже весной сообщал в Петербург министру Палицыну, что главную причину таких перемен он видит в позиции, занятой Россией по марокканскому вопросу.
Вообще Александр Александрович Михельсон — фигура весьма примечательная. Один из самых результативных наших военных агентов той поры. Генерал граф Алексей Игнатьев, знавший толк в разведработе, назвал Михельсона «выдающимся русским военным агентом». И он таковым был в действительности.
До того как прийти младшим делопроизводителем в канцелярию Военно-ученого комитета Главного штаба, Александр Михельсон долго служил в войсках — командовал ротой, потом батальоном, был старшим адъютантом штаба дивизии. Получив повышение, проходил службу в штабе корпуса, потом штаб-офицером для особых поручений при командующем войсками Варшавского военного округа.
В 37 лет он стал младшим делопроизводителем. Однако уже через два года выдвинулся в столоначальники, а вскоре был назначен помощником начальника отделения Главного управления Генерального штаба.
С таким солидным жизненным и профессиональным багажом он и прибыл в Берлин.
Михельсон не только активно занимался сбором так называемой политической, экономической, военной информации путем добывания документальных материалов, грамотно и глубоко их анализировал, но и умело разворачивал агентурную работу, налаживал сеть тайных агентов. Тот же граф Алексей Игнатьев в своем труде «Обзор работы русского военного агента в Скандинавии и Франции» рассказывает об интересной агентурной операции, которую разработал и провел Александр Михельсон.
В предвидении войны полковник понимал, что Россия и Франция встанут по одну сторону фронта, Германия и ее союзники — по другую. Значит, германские вооруженные силы будут вынуждены действовать на двух фронтах, образно выражаясь, на французском и русском. Стало быть, крайне важно установить, сколько сил бросят немцы против обоих противников и как эти силы распределятся. Однако легко сказать, да трудно сделать. Михельсон тем не менее придумал, как сделать. Ход был поистине простой и гениальный. Подробно и скрупулезно изучив германские железные дороги, Александр Александрович остановил свое внимание на нескольких железнодорожных местах через главные водные магистрали Германии — Вислу и Эльбу.
За скромную плату он завербовал сторожей, охраняющих эти мосты. Те сообщали о количестве поездов, которые проходили за сутки на Запад и на Восток. Дабы не было подозрений, Михельсон объяснил, что строительная кампания, которая проводит испытания мостов на прочность, желает получить эти вполне обычные статистические данные.
«Михельсон натренировал их (сторожей. —
В начале 1909 года военный агент Александр Михельсон пишет докладную записку российскому послу в Берлине. Вывод этого документа однозначен: Германия готова к войне, и война эта возможна уже нынешней весной.
Если же этого не случится, то Россия со временем окрепнет, наберет мощь, и дальше Михельсон делает заключение: «Такой перспективы немцам ждать сложа руки невыгодно. Немцы хорошо понимают, что на континенте время против них, время — союзник России и славянства.»
Как видно из документов, полковник Михельсон преуспел как в аналитической работе, так и в оперативной деятельности. Это не могло ускользнуть от внимания немецкой контрразведки. Такого опытного, профессионального разведчика в стране, которая, по сути, готовилась к войне с Россией, держать было не с руки. И потому делается все возможное, чтобы выследить и арестовать одного из агентов Михельсона. В свою очередь, военному агенту предложено покинуть Германию.
Михельсон возвращается в Россию. Его назначают командиром бригады, потом Александр Александрович возглавляет лейб-гвардии Московский полк. Во время Первой мировой войны он — генерал для поручений при начальнике Генерального штаба.
На смену Михельсону в начале 1911 года в Берлин приезжает полковник Павел Базаров. Ему уже 40 лет. Почти всю службу провел в разведке. После окончания Михайловского артиллерийского училища командовал ротой, служил помощником старшего адъютанта штаба Виленского военного округа. Потом судьба распорядилась так, что Павел Александрович оказался в разведке: сначала — младшим делопроизводителем Военно-ученого комитета, далее — помощником столоначальника Главного штаба.
Следующий этап в служебной карьере — Русско-японская война. Базаров — в Маньчжурской армии, в управлении генерал-квартирмейстера, занимается тем делом, которое он знает и любит, — разведкой. Работает умело и вполне успешно и потому получает повышение по службе. Павел Александрович — штаб-офицер управления генерал-квартирмейстера при главнокомандующем на Дальнем Востоке, а после окончания войны — в Главном управлении Генштаба.
Германия для него страна уже знакомая. За эти годы он успел побывать в командировке в германском городке Касселе, якобы для совершенствования знаний по немецкому языку. И вот теперь он военный агент Российской империи в Берлине.
Откровенно говоря, зря надеялась немецкая контрразведка вместо неуемного Михельсона получить тихого паркетного дипломата. Базаров был разведчиком до мозга костей.
В начале 1912 года он докладывает в Главное управление Генерального штаба: «Создавшаяся в Европе политическая группировка держав, желание закончить организацию своих сухопутных вооруженных сил и достичь наиболее выгодного соотношения морских сил заставили Германию пойти почти до предела возможных уступок. Между тем политическая обстановка… пока мало изменилась.
…Что касается вопроса о выгодности для Германии начать войну до зимы или во время военной и приграничных областях России (тревоги), то она заслуживает несомненный интерес. Ввиду большей привычки немцев к холоду по сравнению с французами и, наоборот, большей выносливости французов по отношению к жаре немцам выгоднее начать кампанию в зимнее время года.
В общем совокупность имеющихся в настоящее время признаков приводит к заключению, что Германия усиленно готовится к войне в ближайшем будущем.
Более чем вероятно, что начало военных действий последует именно со стороны Германии».
В конце того же 1912 года полковник Павел Базаров даже называет сроки будущей войны. «Весьма возможно, что к концу будущего 1913 года или к началу 1914 года, — пишет он в Петербург, в Главное управление Генерального штаба, — когда лихорадочная деятельность по военной и морской подготовке Германии будет в главных чертах закончена… настанет критический момент, когда и общественное мнение, и армия, и стоящие во главе государства лица придут к сознанию, что в данное время Германия находится в наиболее выгодных условиях для начала победоносной войны».
Что ж, тут, как говорится, ни убавить ни прибавить, полковник Базаров не ошибся, он попал в точку.
Однако и его дни пребывания в Германии были сочтены. Обстановка характеризовалась резким нарастанием военной угрозы. Военные агенты подвергались самому жесткому давлению со стороны спецслужб Германии.
Чертежник из главного инженерного управления, который продал Базарову план крепостей Пихлау и Летцен, был провален. После ареста он сознался, что работал на российского военного агента.
Полковник Павел Базаров немедленно убыл в отпуск, после которого получил новое назначение — штаб-офицером для поручений управления генерал-квартирмейстера при Верховном главнокомандующем.
Свою лепту в дело разведки вероятного противника вносили и морские агенты Российской империи в Германии — капитан 2 ранга князь Александр Долгоруков, лейтенант Борис Бок, капитан 2 ранга Евгений Беренс. Летом 1914 года морской агент в Нидерландах капитан 1 ранга Михаил Римский-Корсаков был одновременно назначен на ту же должность и в Германии. Но увы, началась Первая мировая война, и вступить в свои обязанности он не успел.
Морские агенты имели соответствующее образование: Долгоруков окончил морское училище, Римский-Корсаков — морское училище, артиллерийский офицерский класс, а также гидрографический отдел Николаевской морской академии, Бок — морской кадетский корпус, Беренс — также морской кадетский корпус и штурманский офицерский класс.
Все служили во флоте: Долгоруков — на фрегате «Дмитрий Донской», на крейсере «Память Азова», Римский-Корсаков — на канонерской лодке «Бобр», на эскадренном броненосце «Пересвет», командовал учебным судном «Верный» и эсминцем «Лейтенант Зацаренный», Бок был участником известного заграничного похода на крейсере «Паллада».
Главная их задача — сбор сведений военно-морского характера, в частности наблюдение за составом боевого и строящегося флота противника, а также военно-морских баз и верфей.
В июле 1913 года поверенный в делах в Берлине Броневский сообщит в письме министру иностранных дел России Сазонову: «Недели две тому назад морской агент при императорском посольстве предпринял небольшое путешествие по германским островам Северного моря. Так как там теперь купальный сезон в полном разгаре… то путешествие имело целью, не возбудив ничьих подозрений, дать возможность беспрепятственно собрать ряд интересных сведений относительно обороны этой части германского побережья».
Совершил это весьма полезное «купальное путешествие» военный агент Евгений Беренс.
Однако, как писал в журнале «Русский инвалид» в 1908 году известный военный теоретик офицер Главного управления Генерального штаба Александр Свечин, «в процессе изучения мирной и вооруженной борьбы с соседом тайная разведка составляет только небольшую часть работы. Агентурные данные об армии, технике и крепостях соседа недостаточны для уверенной работы в мирное и военное время. Нужно прислушиваться к биению государственной и общественной жизни…».
И морские агенты прислушивались. Надо отдать должное, делали это весьма профессионально. Вот пример. В январе 1912 года морской агент капитан 2 ранга Евгений Беренс отправил начальнику Морского Генерального штаба князю Ливену интересное донесение. Написать его мог только хороший аналитик, глубоко изучивший политику европейских стран, в частности Британии и Германии, и учитывающий все самые сложные нюансы этой политики.
О чем, собственно, шла речь в донесении? Да о том, что правительство Великобритании стремится поддерживать свое превосходство над Германией по боевым кораблям в пропорции 2:1. Казалось бы, какие далекоидущие выводы из этого можно сделать? Британия всегда заботилась о превосходстве своего флота над другими, неспроста она получила звание «владычицы морей».
Однако морской агент за этими цифрами увидел нечто большее, чем простое желание превосходства. «…Англия надеется, — сообщал он, — что вызываемые этим путем расходы на вооружение окончательно возмутят и без того обременят налогами население Германии». Далее он говорит о «здешних социалистах, настроенных пока националистически». Но они переменят окраску и при поддержке недовольных групп населения откажутся от дальнейшего соревнования с Англией. «Ввиду этого англичанам важно, — считает Беренс, — чтобы их усиление было лишь ответом на германское, ибо тогда у германского правительства отпадет самый важный аргумент оправданий расходов. Такая перспектива дает Англии надежду, что при дальнейших попытках Германии тягаться с ней она непременно потерпит фиаско, не выдержав одновременно усиления армии и флота, и это, по расчету Англии, должно случиться не позже конца 1913 года, к какому времени и следует ожидать падение адмирала Тирпица и возможности так или иначе сговориться с Германией, не теряя вместе с тем ни своего мирового положения и не рискуя безопасностью…» В конце агент добавляет очень важное «если»: «Если только, конечно, не случится крах, если Германия предпочтет насильственным путем разрешить вопрос».
Донесение капитана 2 ранга Евгения Беренса было замечено и оценено по достоинству. В ту пору морское и военное ведомство нечасто обменивалось развединформацией, но тут Морской штаб откомандировал фельдъегерей, и вскоре документ лежал на столе у начальника Главного управления Генерального штаба.
Так работали в Германии военные и морские агенты. Однако не одна Германия смотрела в сторону России через смотровую щель боевого прицела. Австро-Венгрия и ее роль в военно-стратегическом положении Российской империи, осознание русским Генштабом действий Вены в случае войны по другую сторону баррикад обязывали разведку уделять этому участку работы особое внимание.
Верно подмечают в своей книге: «Не подлежит оглашению» Евгений Сергеев и Артем Улунян: «Что касается деятельности русских военных агентов в Австро-Венгрии, то их значение для разведывательной и аналитической деятельности Главного управления Генерального штаба трудно переоценить. Работа двух из них — полковника М. К. Марченко и сменившего его на этом посту полковника М. И. Занкевича была настолько активна, что местные контрразведывательные органы пытались вынудить их покинуть страну, используя дипломатические каналы. В конечном счете оба военных агента были выдворены из империи. Однако им удалось создать широкую сеть нелегальных агентов, включая высокопоставленных австро-венгерских военных и гражданских чиновников…»
Итак, кто же они, эти полковники Марченко и Занкевич, и за что их так ненавидела австро-венгерская контрразведка?
Митрофан Марченко окончил Императорское училище правоведения, 2-е военное Константиновское училище и Николаевскую академию Генерального штаба.
Командовал эскадроном, служил в штабе гвардейского казачьего корпуса, руководил передвижением войск по железным дорогам и водным путям в Петербургско-Московском районе. В 1905 году был командирован в Австро-Венгрию. Пять лет под пристальным вниманием контрразведки отработал в Вене.
По возвращении командовал Архенгелогородским драгунским полком, был начальником Николаевского кавалерийского училища.
Сменщиком Марченко на посту военного агента в Вене стал полковник Михаил Занкевич. Он получил образование в кадетском корпусе, в 1-м военном Павловском училище и в Николаевской академии Генерального штаба. Тоже служил в войсках — командиром роты, батальона, в штабе пехотной дивизии и армейского корпуса.
В 1900 году Михаилу Ипполитовичу предложили скромную должность в разведке — младшего делопроизводителя канцелярии Военно-ученого комитета. Он согласился, и с тех пор его жизнь была связана с военной разведкой.
В 1903 году Занкевич едет в зарубежную командировку — помощником военного агента в Вену. Через два года становится военным агентом в Румынии, а в 1910-м — в Австро-Венгрии.
По приезду из Вены Михаил Занкевич назначен командиром Царицынского пехотного полка, а в 1915 году — командиром лейб-гвардии Павловского полка.
Высшей точкой его служебной карьеры можно считать должность генерал-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба.
Таковы, если коротко, автобиографические данные военных агентов. Что же касается непосредственно разведработы, проводимой, к примеру, полковником Митрофаном Марченко, то хочется обратиться к его переписке с Главным управлением Генерального штаба.
Если говорить о работе военного агента по сбору военно-политической информации об Австро-Венгрии, то дел у Марченко было невпроворот. Достаточно привести слова 2-го обер-квартирмейстера генерала Борисова в письме к полковнику Марченко в ноябре 1908 года, чтобы понять всю степень тревоги Генерального штаба. «Мы здесь деятельно готовимся к войне с Австрией», — сообщил Борисов. И обер-квартирмейстера можно было понять. Князь Фердинанд и правящие круги Болгарии активно отходили от России. Сам же Марченко сообщил в Петербург о секретных переговорах министра иностранных дел Австро-Венгрии по заключению конвенции между Веной и Турцией, Болгарией, Грецией и Румынией.
Генштаб России, естественно, хотел предугадать следующие шаги Австро-Венгрии, просчитать, сможет ли она вести широкомасштабную войну.
Через несколько дней после получения письма генерала Борисова полковник Марченко пытался успокоить руководство разведки. Он считал, что австро-венгерская армия ныне находится в невысокой степени боевой готовности, да и политическая атмосфера складывается не лучшим образом.
Все годы своего пребывания в Вене Митрофан Марченко, используя возможные методы, зорко следил за изменениями военно-стратегической обстановки в Австро-Венгрии. Неоднократно его донесения представлялись военным министром Владимиром Сухомлиновым его императорскому величеству. Так было в июне 1909 года, когда Марченко сообщил о переговорах болгарского царя Фердинанда и министра иностранных дел Австро-Венгрии Эренталя, и в июле того же года после его донесения о возможности политического кризиса в Турции.
Но полковник Марченко занимался не только добыванием информации военно-политического характера и ее обработкой, он поставлял в Главное управление Генерального штаба совершенно секретные материалы, касающиеся, например, австро-венгерской артиллерии.
В ноябре 1906-го полковник Марченко докладывал, что за год работы переправил в Петербург «в подлинных копиях 20 тетрадей с соответствующими чертежами всех тех секретных данных, которыми исчерпывается перевооружение австро-венгерской полевой артиллерии». Представьте себе: русский Генштаб усилиями военного агента обладал всеми артиллерийскими секретами Австро-Венгрии. Думаю, эти три строчки из донесения Марченко дорогого стоят и говорят о его высоком профессионализме.
Разумеется, столь «продуктивный» Митрофан Марченко стал головной болью для имперской контрразведки. Были предприняты все меры, чтобы убрать русского военного агента из Вены. Спецслужбы вышли на тайного агента Марченко — служащего артиллерийского депо Кречмара. Его арестовали, а Марченко предложили уехать в отпуск без возвращения в Вену.
«Взамен Марченко, — писал в своей книге «Разведка и контрразведка» Макс Ронге, — мы получили столь же опасного руководителя русской агентуры в лице полковника Занкевича».
Ко времени прибытия Михаила Ипполитовича в Вену в октябре 1910 года обстановка в Австро-Венгрии представлялась российскому Генштабу как лихорадочная подготовка к войне. Во всяком случае, так охарактеризовал ее предшественник Занкевича полковник Марченко за три месяца до своего отъезда.
Возможно, в этой оценке и было некоторое преувеличение, но оно объяснялось тем, что в предвоенные 1911–1914 годы основное внимание уделялось Германии, Балканским странам и в первую очередь Австро-Венгрии.
Интересно проследить деятельность военных агентов в Болгарии, Черногории, Сербии, Турции и, разумеется, в Австро-Венгрии в короткий, но напряженный отрезок времени — две последние недели сентября 1912 года. Эти недели обусловлены для России, как определяют некоторые историки, «синдромом скорой войны».
Но что, собственно, произошло в эти, казалось бы, ничем не примечательные недели? Только то, что у военной разведки России была достоверная информация о неизбежном военном конфликте на Балканах, когда малые страны региона готовы были выступать против турок.
Возникает, естественно, главный вопрос — когда начнется война и кто ударит первым.
Первым на него ответил военный агент в Черногории генерал-майор Николай Потапов. Он считал, что боевые действия начнутся 1 октября 1912 года, и раскрыл предполагаемый план действий антитурецкой коалиции. Письмо его было направлено в отдел генерал-квартирмейстера 15 сентября.
На следующий день, 16-го, туда же поступает донесение военного агента в Турции генерал-майора Ивана Хольмсена. У Ивана Алексеевича совершенно противоположное мнение. Он считает, что сосредоточение и наращивание воинских частей на некоторых участках турецко-болгарской границы оказывают «успокаивающее влияние на умы болгарского королевства».
17 сентября генерал-майор Николай Потапов сообщает в Петербург: в течение недели ожидается общая мобилизация четырех балканских государств.
19 сентября военный агент в Болгарии полковник Георгий Романовский доносит в Генштаб: «Болгария ни при каких условиях не остановится, для нее теперь отступления нет…»
В тот же день из Австро-Венгрии от военного агента полковника Михаила Занкевича приходит сообщение, в котором он утверждает о возможности принятия Веной решения занять Санджак в случае вступления в него сербов.
20 сентября военный агент в Сербии полковник Виктор Артамонов подтверждает информацию Занкевича о том, что возможность столкновения сербов и австрийцев в Санджаке не исключается.
Практически каждый день получая такие сообщения, офицеры генерал-квартирмейстерства в Петербурге в растерянности: военные агенты в Черногории, Болгарии, Румынии, Сербии высказывают одну точку зрения, агент в Османской империи — другую. В штаб-квартире военной разведки нарастает напряжение — руководству империи необходимо изложить целостную картину развития событий на Балканах. Но как ее изложить при таком разнообразии мнений?
Следует признать, что зарубежные силы военной разведки — военные агенты — не смогли до конца «вскрыть» намерения противоборствующих сторон. Первой в войну вступила Черногория 9 октября 1912 года, следом за ней — Болгария, Греция, Сербия. Однако в то же время надо признать, что стратегическая информация, предоставляемая в отдел генерал-квартирмейстера, была верной — предупреждения о скором начале войны соответствовали действительности, как, впрочем, и состав противоборствующих сил.
На мой взгляд, добывающие службы (военные агенты) в данной ситуации сработали достаточно продуктивно. Но обрабатывающие органы генерал-квартирмейстера еще не были столь профессиональны, чтобы на основании разнообразной, а порой и весьма противоречивой информации выработать точный, безошибочный прогноз. За них это пытались сделать сами военные агенты, но, увы, они могли опираться только на данные своей агентуры в конкретной стране. Общую картину из мозаики агентских разведсведений под силу было сложить только офицерам-аналитикам отдела генерал-квартирмейстера. Но они ее не сложили. Почему? Это тема большого отдельного разговора.
А мы вернемся к фигуре военного агента в Австро— Венгрии Михаила Занкевича. Как понятно из приведенных ранее фактов и документов, Михаил Ипполитович активно участвовал в сборе разведсведений военно-стратегического характера. Однако он так же умело добывал информацию непосредственно по вооруженным силам страны пребывания.
Из его материалов, донесений, справок делопроизводители отдела генерал-квартирмейстера составили сборник «Вооруженные силы Австро-Венгрии».
Тот же Макс Ронге в уже названной работе «Разведка и контрразведка» раскрывает секрет провала агентов Занкевича — братьев Чедомила и Александра Яндричи. В эту агентурную группу входили также Артур Итцикуш, Юлиус Петрич, Флориан Линднер. Их выследили контрразведчики и венское полицейское управление.
Ронге признает, что «Занкевич… в качестве трофеев увез с собой в Россию агентурные донесения обоих Яндричей и прочих упоминаемых лиц, а также многое другое».
Право же, Макс Ронге знал, что говорил: в ту пору он был одним из руководителей контрразведки.
А завершить рассказ о Михаиле Ипполитовиче хотелось бы словами российского посла в Вене Николая Гирса: «О заслугах полковника Михаила Занкевича как военного я, конечно, судить не берусь: они могут быть справедливо оценены лишь его военным начальством. Я бы не исполнил долга совести, если бы не просил вашего высокопревосходительства при случае засвидетельствовать последнему о высоком мнении, которое я имею и продолжаю иметь о редких умственных и душевных качествах полковника Занкевича и об искреннем моем сожалении по поводу его ухода».
Разумеется, говоря о военной разведке России в годы, предшествующие Первой мировой войне, нельзя не вспомнить, пожалуй, о самой большой удаче — вербовке Альфреда Редля, одного из руководителей австро-венгерской разведки.
О «самом важном шпионе» той поры написано много. Однако его деятельность, провал и самоубийство до сих пор вызывают массу вопросов.
Не знаю, да и вряд ли кто сегодня может сказать, был ли это Редль или «негласный агент № 25», который передавал данные уже после смерти австро-венгерского полковника, но важно другое — такой ценный источник у русской разведки был. Служил он в Генеральном штабе вооруженных сил империи и снабжал нашу разведку секретной документацией государственной важности.
Доныне идут споры, кто же завербовал этого агента, так и оставшегося неизвестным. Некоторые историки называют полковника Николая Батюшина — старшего адъютанта штаба Варшавского военного округа, а в войну начальника разведывательного отделения штаба Северо-Западного фронта.
Однако это не так. Вербовку провел не кто иной, как военный агент в Вене полковник Владимир Рооп. Позже он передал ценного агента капитану Александру Самойло, который служил помощником старшего адъютанта штаба Киевского военного округа и занимался вопросами разведки австро-венгерской армии. Владимир Христофорович встретил Самойло в Киеве, когда временно приехал из Вены, чтобы пройти так называемое цензовое командование полком.
С тех пор Александр Самойло курировал агента № 25. Когда же полковник Редль покончил жизнь самоубийством, он высказал мнение, что этим агентом и был Редль. Но с ним не согласился генерал Рооп, единственный из русских военных разведчиков лично знакомый с агентом.
Отсюда не исключается, что «самый важный шпион» Редль, работающий на Россию, есть не что иное, как самая большая мистификация австро-венгерской разведки, а все последующие книги, статьи, фильмы — история заблуждений.
Повторюсь, для нас, в сущности, не имеет значения, был ли это Редль или агент № 25. Важно, что он существовал, а через него и доступ к необходимым секретным материалам.
…Безусловно, определяя для себя в качестве главных, ведущих направлений германское и австро-венгерское направления, руководители военной разведки Российской империи прекрасно понимали, сколь важны для них, например, Скандинавия или Швейцария. С территории этих стран велась самая активная агентурная деятельность против наших вероятных противников.
О Балканских странах и говорить не приходилось. За ними нужен был глаз да глаз, да еще какой зоркий глаз. Это направление всегда беспокоило российский Генштаб.
И этому беспокойству было свое объяснение. Малые страны Балканского полуострова, сохранившие, с одной стороны, зависимость от больших держав, с другой — вечные противоречия между собой, могли в любой момент стать основой нестабильности в регионе. А ведь регион этот был очень близок к российским границам.
Что же касается Британской империи или Франции, то эти крупнейшие державы Европы без всяких оговорок требовали самого пристального к себе внимания.
Вот и получалось, что наряду с главными направлениями в деятельности генерал-квартирмейстерской службы Генштаба России второстепенных попросту не было.
Итак в Швейцарии военным агентом довольно продолжительное время служил полковник, потом генерал-майор Дмитрий Ромейко-Гурко, а в Скандинавских странах — Дании, Норвегии и Швеции — подполковник граф Алексей Игнатьев.
Дмитрий Иосифович Ромейко-Гурко был боевым офицером — командовал эскадроном, имел опыт штабной работы — состоял обер-офицером штаба армейского корпуса, Одесского военного округа, штаб-офицером для поручений при штабе Сибирского военного округа, потом при командующем 3-й Маньчжурской армией.
Перед поездкой за рубеж два года занимался проблемами разведки в Главном управлении Генерального штаба. С апреля 1908-го по август 1915-го — военный агент в Швейцарии.
По возвращении из командировки назначен начальником штаба армейского корпуса.
Граф Алексей Алексеевич Игнатьев, без сомнения, самый известный в нашей стране военный агент. Большую популярность приобрела его книга «Пятьдесят лет в строю», да и судьба этого человека поистине удивительна.
Получив прекрасное образование — окончив Владимирско-Киевский кадетский корпус, а также Пажеский Его Величества корпус, Николаевскую академию Генерального штаба по первому разряду, Алексей Алексеевич попал в войска, командовал эскадроном. Был переведен в управление генерал-квартирмейстера Маньчжурской армии, потом в соответствующее управление главнокомандующего. После окончания Русско-японской войны служил в штабе 1-го гвардейского корпуса.
В 1906 году отправляется в краткосрочную командировку во Францию, где исполняет должность помощника военного агента. Уже в следующем году назначен военным агентом в Дании, Швеции и Норвегии. Там он находится до 1912 года.
Весной 1912-го граф Игнатьев в Париже, военный агент во Франции.
Таковы основные жизненные вехи наших агентов, а теперь обратимся к их делам.
Для Генерального штаба России весьма важным оставался вопрос: в случае войны Швейцария сохранит своей нейтралитет или примкнет к какому-либо из военных блоков? А если примкнет, то к какому?
В 1909–1910 годах полковник Дмитрий Ромейко-Гурко считал, что Швейцария при возникновении конфликта вряд ли окажется нейтральной. В качестве аргументов приводились те обстоятельства, что верхи страны тяготятся нейтральностью своей политики, да и швейцарская армия велика для подобной роли. А коли так, то, скорее всего, эта альпийская республика выступит на стороне противников России — Германии и Австро-Венгрии. Почему? Потому что большинство швейцарских офицеров обучались в немецких военных училищах, две трети населения говорит по-немецки, да и Берлин и Вена всегда были ближе и доброжелательнее к Берну, чем Рим и Париж.
Но по мере того, как мир неотступно катился к Первой мировой войне, мнение русского военного агента в Швейцарии менялось. В декабря 1913 года он уже сообщил в Петербург: «…Считаю, что в ближайшем будущем, один год или два, в случае войны Швейцария не присоединит своих сил к германским для активных действий, по крайней мере до решения участи войны не позволит Германии существенно нарушить нейтралитет своей территории».
Так, в сущности, оно и случилось. Швейцария осталась нейтральной, не примкнув ни к одному из военных союзов.
Разумеется, Ромейко-Гурко интересовали не только эта маленькая альпийская страна и ее политические пристрастия, но в большей мере могучий и агрессивный сосед — Германия.
И вот тут, надо отдать должное, Дмитрий Иосифович оказался провидцем. В апреле 1913-го, более чем за год до начала войны, он докладывал начальнику Генерального штаба: «…Я лично убежден в том, что Германия не допустит войны до начала 1914 года, настолько же я сомневаюсь в том, чтобы 1914 год прошел без войны.» Как говорится, не в бровь, а в глаз.
…В мае 1905 года произошел распад государственной унии между Швецией и Норвегией. Россия дальновидно поддержала создание независимого молодого норвежского государства.
В этот период в Скандинавии военным агентом Российской империи был полковник Александр Алексеев. Он сделал многое для того, чтобы донести до руководства в Петербурге истинное понимание развития событий в Скандинавских странах.
Алексеев был горячим сторонником сближения с Норвегией. В мае 1905-го, как раз в момент разрыва унии, полковник лично выехал в Швецию и Норвегию, чтобы собственными глазами увидеть происходящее и верно оценить обстановку. Уже 1 июня он направил депешу из Копенгагена в Петербург, в которой настоятельно советовал поспешить, дабы «расположить к себе новую монархию». Судя по всему, к мнению Александра Максимовича прислушались, и 16 октября 1905 года Россия первой из великих держав признала Норвегию.
Сменщиком на посту военного агента Алексеева в Скандинавских странах в 1907 году стал подполковник Алексей Игнатьев.
Несмотря на молодость, за спиной Игнатьева были Русско-японская война, опыт ведения разведки в условиях боевых действий. На север Европы он приехал из Франции, где исполнял обязанности помощника военного агента.
У Алексея Алексеевича к тому времени сложился свой взгляд на методы работы военного агента. Он считал и твердо отстаивал свое мнение, что негласную агентуру можно использовать только в отношении третьих государств, но не против страны пребывания. Игнатьев доказывал, что найдет возможности узнать об армиях Скандинавских стран все необходимое.
Свое слово военный агент сдержал. Главное управление Генерального штаба получило всю необходимую информацию.
Теперь обратим свои взоры к Балканам. Традиционно Россия отстаивала здесь свои интересы. Участие Российской империи в балканских проблемах имело давние исторические корни. И тем не менее у Петербурга в отношениях с каждой из этих стран имелись своя специфика, политические и стратегические особенности.
Сербия, одно из самых сильных в военном отношении государств на Балканах, была союзником России. Отсюда и задача военных агентов — отслеживать политическую и военную обстановку по отношению к Австро-Венгрии и Турции, знать состояние и боеготовность сербской армии, межгосударственные интересы руководства страны пребывания.
Военными агентами в Сербии в этот период работали полковники Владимир Агапеев и Виктор Артамонов. Первый служил в 1907–1909 годах, второй — в 1909–1916 годах.
Судьбы их весьма схожи. Оба окончили кадетские корпуса, военные училища и Николаевскую академию Генерального штаба. Учились отменно, поэтому окончили курс академии по первому разряду. Потом, как обычно, служба в войсках. Агапеев командовал эскадроном, занимал должность старшего адьютанта штаба кавалерийской дивизии, штаб-офицера для особых поручений при штабе корпуса. С этой должности его и командировали в Сербию.
Артамонов тянул лямку в пехоте и как наиболее перспективный офицер был рекомендован в разведку, в штаб Одесского военного округа.
В 1907 году назначен военным агентом в Турции, а в 1909-м — в Сербии. Виктор Алексеевич с войсками сербской армии отступал, уходил в Албанию, далее — на остров Корфу. В Белград возвратился только в 1918 году.
Тот предвоенный период, когда в Белграде служили Агапеев и Артамонов, характеризуется яркой и точной оценкой ситуации, данной их предшественниками.
«В Сербии… действует тайная рука Австрии, желающей разжечь пожар на Балканском полуострове», — писал военный агент в Сербии и Черногории подполковник Иван Сысоев.
Исходя из этой, безусловно, верной оценки и действовали российские военные разведчики. Они понимали, что преградой для распространения австрийского влияния является именно Сербия. Отсюда и использование территории Сербии как плацдарма для развертывания агентуры в Австро-Венгрии.
По данным историка разведки Михаила Алексеева, у военного агента полковника Артамонова была тесная связь с разведорганами Сербии. Вместе с начальником штаба сербской армии полковником Драгутином Дмитриевичем им удалось завербовать предпринимателя Раде Малобабича, который, в свою очередь, организовал агентскую сеть в Австро-Венгрии.
В Черногории роль русского военного агента подполковника, позднее полковника Николая Потапова тоже была весьма своеобразна. Он не только исполнял сугубо военно-дипломатические обязанности, но являлся, по сути, начальником управления боевой подготовки черногорской армии. Дело в том, что по договору между Россией и Черногорией военный агент в Цетинье осуществлял руководство боевой подготовкой.
Однако Николаю Потапову приходилось не только обучать черногорцев метко стрелять и тактически грамотно наступать, но и внимательно следить за устремлениями их господаря Николая I.
«…Королю Николаю самому хочется войны с Турцией, — писал в Петербург в июне 1911 года Потапов, — чтобы «спасти лицо» перед албанцами, которых недалекие советники господаря толкали в неравную борьбу с турками».
Полковник Потапов умело просчитал все достаточно опасные шаги черногорского правителя и настоятельно рекомендовал предпринять кардинальные меры для охлаждения «горячей головы» Николая. А именно — отказать королю в финансировании на содержание албанцев. Что и было сделано.
В предвоенные годы в России роль Болгарии рассматривалась во многом как центральная, основная в балканской региональной политике. В далеком прошлом остались славные времена Шипки и Плевена, и Болгария теперь была совсем иной. Правительство Радиславова, поддерживаемое царем Фердинандом, расценивалось как антирусское.
Военный агент полковник Георгий Романовский, прибывший в Софию в 1911 году, достаточно опытный разведчик, хорошо знающий регион, с тревогой сообщал, что нынешнее правительство в любую минуту может пуститься в авантюры и вызвать новые осложнения на Балканах.
Он предпринимает ряд мер, дабы в конечном итоге вывести Болгарию из турецко-австро-венгерского влияния. Предложения Георгия Дмитриевича можно проследить по переписке Главного управления Генерального штаба и военного агента в Софии.
В октябре 1913 года он предлагает провести финансово-экономическую операцию, чтобы устранить от власти политиков, настроенных антироссийски.
Что это за операция? Агент хочет не допустить котировки предстоящих болгарских займов на Парижской бирже.
В ноябре полковник Романовский сообщает в Петербург о желательности открытия в Болгарии органов печати, которые работали бы на авторитет России, разумеется, на деньги, предоставляемые нашим правительством. Он приводит в пример австрийцев, которые именно так и поступают, борясь с российским влиянием в Болгарии.
Наряду с конкретными шагами военный агент в Софии постоянно отслеживал геополитическую ситуацию в стране.
К примеру, в январе 1914 года после победы сторонников действующего правительства в Народном собрании Романовский сообщил об австро-болгарском союзе практически как о свершившемся факте. По существу же, несмотря на такие заявления, поведение Болгарии в будущей войне оставалось неясным.
Труднопредсказуемой в подобном конфликте была и позиция Румынии. Наиболее точно ее охарактеризовал знакомый уже нам полковник Михаил Зинкевич, проходивший службу в Бухаресте в качестве военного агента с 1905 по 1910 год. В июне 1907 года он докладывал в Главное управление Генерального штаба о военной политике румынского короля Карла, «не желающего связывать себя никакими обязательствами ни с Турцией, ни с Болгарией и стремящегося сохранить полную свободу действий с тем, чтобы в нужную минуту стать на ту или другую сторону в зависимости от обстановки и указаний свыше — от своих немецких союзников».
Однако для руководства Генштаба в конечном итоге требовалась конкретизация. Да, король Карл оставляет возможность маневра в ту или другую сторону, но в какую?
В декабре 1909 года в недрах Главного управления появляется записка о наиболее вероятных планах и действиях Румынии на случай войны с Россией. Что же предсказывают аналитики Генштаба, основываясь, разумеется, на материалах военных агентов? А предсказывают они, что Румыния в случае начала военных действий выступит на стороне Австро-Венгрии. Возможны, но маловероятны и самостоятельные действия против Бессарабии.
До событий 1909-го (выступление офицеров, объединенных в «Военную лигу») и 1910 годов (когда в русском Генштабе стала активно обсуждаться проблема греко-турецкой войны) Греция находилась как бы во втором эшелоне балканской политической жизни. Но теперь обстановка изменилась. Нестабильность в этом ключевом балканском государстве заставила русскую военную разведку обратить внимание на Грецию.
Военный агент полковник Павел Гудим-Левкович характеризовал обстановку внутри страны не иначе как анархию.
Что же касается вооруженных сил страны, то Павел Павлович в сентябре 1910 года доносил в Генштаб: «Расшатанная в корне дисциплина, отсутствие чувства долга, лень, нежелание работать… занятие политикой и борьба партий, извращенное понятие об индивидуальной свободе — все это вконец развратило армию.»
Несмотря на подобное состояние армии, через два года Греция подпишет с Болгарией союзнический договор. В свою очередь, Сербия оформит с той же Болгарией военную конвенцию. После этого всем станет ясно: антиосманская коалиция состоялась и война неминуема. И она, как известно, началась 1 октября 1912 года. Черногория, Болгария, Греция, Сербия — с одной стороны и Турция — с другой.
Бои шли до декабря. В апреле 1913 года было подписано перемирие, а в мае — Лондонский мирный договор. Греции по этому договору отошел остров Крит, она также получила вместе с Болгарией и Сербией некоторые части Македонии и Фракасе. Однако, несмотря на это, все остались недовольны — взаимные претензии балканских государств друг к другу усиливали военно-политическую конфронтацию.
16 июня болгарские войска вступили в бой против сербских и греческих частей. Началась вторая балканская война. Болгария эту войну проиграла.
Полковник Гудим-Левкович в июле 1913 года писал в Петербург: «Умаление Болгарии и возвеличивание Греции представляется мне крайне опасным для нас и славянства.
Греция может легко повернуть в сторону Тройственного союза».
Теперь пришла пора поговорить о Турции. Она уже неоднократно упоминалась нами в контексте отношений и противостояний с другими странами.
В Константинополе военным агентом Российской империи проходил службу полковник, а с 1910 года генерал— майор Иван Хольмсен. Он провел за границей 13 лет, сначала в качестве военного агента в Греции, потом в Турции. По возвращении на родину командовал бригадой, пехотной дивизией.
В 1913 году в Константинополе его сменил генерал— майор Максим Леонтьев. Турция была знакома Максиму Николаевичу: здесь он служил помощником военного агента еще в 1901 году. Потом занял пост агента в Румынии, позже — в Болгарии.
И Хальмсен, и Леонтьев в числе первых высказали предположения, которые позже назовут «государственническими», а их авторов — «государственниками». Их разовьет потом на страницах «Русского инвалида» известный военный теоретик, делопроизводитель Главного управления Генерального штаба Александр Свечин. В декабре 1913 года он выступит со статьей «О национальных идеях в военном искусстве». Кстати, статья Свечина даст начало горячему обсуждению этой непростой проблемы.
А суть проблемы состояла в следующем: если с общеславянской позиции выдавливание турок из Европы — благо, то для России — это серьезная проблема. Турция усилит свое влияние в направлении Кавказа.
Генерал Михаил Леонтьев как патриот своей страны был горячим сторонником обеспечения интересов России в Средиземноморье и в Кавказском регионе. Именно поэтому в июле 1913 года он сообщил в Генштаб о возможности оккупации Трапезунда русскими войсками. Леонтьев считал, что это можно сделать — османы не в состоянии вести войну, а Россия таким образом получит гарантию безопасности в Кавказском регионе.
Предвоенный период для России и Франции характеризовался стремлением к сближению. Это ощущалось во всех сферах общественно-политической жизни двух стран.
Не отставали от политиков, финансистов, промышленников и военные. Командировки офицеров русской армии во Францию и наоборот стали регулярными.
Поскольку Петербург и Париж позиционировали себя союзниками, у военных агентов не было надобности в развертывании агентурной сети в стране пребывания. Русская разведка предполагала использование Франции в качестве плацдарма для работы против Германии и Австро— Венгрии.
Русскими военными агентами в Париже в эти годы были полковник Владимир Лазарев, генерал-майор граф Григорий Ностиц и полковник граф Алексей Игнатьев.
Каждый из них вошел в историю российской военной дипломатии по-своему. Граф Ностиц, например, роскошными приемами, о которых говорил весь Париж. Григорий Иванович был очень богат, и потому его больше занимали светские рауты, чем разведработа. Справедливости ради надо сказать, что он отправил в Петербург немало корреспонденции, но, по свидетельству Алексея Игнатьева, это нередко бывала газетная вырезка или интересная статья, которую мог бы отправить в столицу любой штатный писарь.
Полковник Владимир Лазарев в отличие от Ностица показал себя блестящим аналитиком. В своих мемуарах тот же Игнатьев говорит о предвидении русского военного агента. Оказывается, он разработал план возможного наступления немецких войск. «Владимир Петрович, — пишет Игнатьев, — много потрудился над этим планом, но только история воздала должное его прозорливости: как в 1914, так и в 1940 году германская армия вторглась во Францию вдоль левого берега Мааса, через Бельгию».
К глубокому сожалению, командование французских вооруженных сил не оценило гениального предвидения русского военного агента, за что, собственно, жестоко поплатилось.
В 1912 году на должность военного агента в Париж был назначен полковник Алексей Игнатьев. Он сделал немало для укрепления союзнических связей между Россией и Францией. Ему ставят в заслугу (и по праву) умение убедить начальника разведки Генштаба французской армии в важности совместной работы обеих разведслужб. Казалось, после подписания соглашения Игнатьев мог быть спокоен — информация из Генштаба Франции поступала бы к нему беспрепятственно. Но Алексей Алексеевич к тому времени был уже опытным разведчиком и не собирался полагаться только на один канал информации. Он поддерживает обширные личные связи, которые помогают ему находиться в курсе событий.
…В 1907 году Россия и Великобритания заключили конвенцию «О разграничении сфер влияния в Иране, Афганистане и Тибете». С этих пор, по мнению аналитиков, началось пусть и неспешное, но сближение позиций двух стран.
В сентябре 1911 года военный агент в Британии генерал— лейтенант Николай Ермолов докладывает в Главное управление Генерального штаба: «В военных сферах Англии война Франции с Германией ожидается. Англия намерена поддержать Францию на море и суше».
Николай Сергеевич Ермолов был старейшим русским военным агентом. В общей сложности он четверть века провел в Лондоне. Второе его назначение в Великобританию состоялось в 1907 году, а покинул он берега туманного Альбиона в возрасте 63 лет в 1916 году.
Однако, несмотря на свой возраст, генерал Ермолов интересовался не только самой метрополией, но и выезжал, например, в Индию. Он основательно изучил англо-индийскую армию, обстановку на границах Индии с Афганистаном и Китаем.
Возвратившись в Лондон, Николай Сергеевич написал обстоятельный доклад на эту тему. В Главном управлении Генерального штаба он был оценен достаточно высоко.
Такова была работа военных агентов Российской империи в годы, предшествующие Первой мировой войне. Разумеется, разведдеятельностью занимались штабы военных округов — западных (Петербургского, Виленского, Варшавского, Киевского, Одесского), работающих по Ближнему и Среднему Востоку (Кавказского, Туркестанского), дальневосточных (Омского, Приамурского), офицеры, командирующиеся за границу с разведцелями, негласные агенты из числа российских подданных, находящиеся в других государствах, тайные агенты из числа иностранцев.
Все они были нужны России, поскольку страна наша стояла на пороге величайших испытаний, которые выпали на ее горькую долю и в Первую мировую войну, в революцию, и в Гражданскую.
28 июня 1914 года австрийский эрцгерцог Франц Фердинанд был убит сербским студентом Гаврилой Принципом в боснийском городе Сараево. Казалось бы, Европа стоит на пороге войны. Ан нет, в возможность войны верили не многие. Особенно в России.
Военный агент в Австро-Венгрии барон полковник Александр Винекен спустя два дня после выстрела в Сараево сообщал в Главное управление Генерального штаба о том, что «кончина Франца Фердинанда является фактором скорее в пользу мира. Австро-Венгрия сама вряд ли решится, во всяком случае в ближайшем будущем, бросить перчатку своим врагам…».
Сегодня, когда читаешь эти строки и знаешь, что в пламени Первой мировой погибнет 10 миллионов человек и более 20 миллионов будут ранены и Россия потеряет больше всех — около 1,6 миллиона, мороз по коже. Но слов из песни не выбросишь, как бы она ни была тяжела и трагична.
Эти предвоенные настроения очень хорошо передает в своей книге «Россия в мировой воне 1914–1915 гг.» Юрий Данилов, генерал-квартирмейстер Ставки Верховного главнокомандующего.
«Предложение о возможности серьезного обострения конфликта, создавшегося сараевским событием, — писал он, — казалось у нас, в России, настолько маловероятным, что в половине июля я был командирован на Кавказ, на очередную полевую поездку офицеров Генерального штаба.»
Покинул свое рабочее место в Генштабе не только Данилов, но многие другие генералы и офицеры. Так подавляющее большинство военных агентов Российской империи в европейских странах к началу войны оказались вдалеке от своих штаб-квартир.
Из Швейцарии на родину убыл полковник Дмитрий Ромейко-Гурко, в Греции отсутствовал полковник Павел Гудим-Левкович, в Сербии — полковник Виктор Артамонов. Покинул Брюссель агент в Бельгии и Нидерландах полковник Сергей Потоцкий. Он был назначен для дальнейшего прохождения службы в Берлин и убыл туда за несколько дней до войны. В Петербурге, а не в Париже находился и военный агент во Франции полковник граф Алексей Игнатьев.
К счастью, в странах пребывания продолжали исполнять свои служебные обязанности полковники Оскар Энкель (Италия), Георгий Романовский (Болгария), Борис Семенов (Румыния), Дмитрий Кандауров (Дания, Швеция, Норвегия), генерал-лейтенант Николай Ермолов (Великобритания).
Вдалеке от предстоящего театра военных действий несли службу военные агенты в Японии, Китае, в Соединенных Штатах Америки. Там соответственно находились генерал— майоры Владимир Самойлов, Ричард Валтер и сменивший его в 1915 году подполковник Николай Морель, полковник Александр Николаев.
Кто эти генералы и полковники, вступившие в войну вместе со всей русской армией, боровшейся с врагом своими способами и методами — методами разведки?
Во многом они похожи на своих предшественников. Образование получали в кадетских корпусах, военных училищах, академии Генерального штаба. Однако теперь среди них появились офицеры — выпускники инженерных и артиллерийских училищ. Это говорило о том, что корпус дипломатов в погонах пополняли военные специалисты, знающие современное вооружение и технику.
Выпускниками Николаевского инженерного училища были военные агенты генералы Самойлов, Валтер, подполковник Майер; Константиновское артиллерийское окончил генерал Муханов; офицерский экзамен при Михайловском артиллерийском училище выдержал генерал Ермолов.
Однако потом все они окончили Николаевскую академию Генерального штаба. Не было ни одного агента без академического образования.
Интересно и то, что теперь в рядах военных агентов встречались не только выпускники различных корпусов — Пажеского, Александровского, Владимирско-Киевского, Симбирского, но и классических гимназий — Царскосельской, Варшавской. Более того, будущие военные агенты генерал Ермолов и полковник Волконский имели дипломы Санкт-Петербургского императорского университета.
В профессиональном плане подготовка также улучшилась. Теперь перед поездкой за рубеж офицеры несколько лет набирались опыта разведработы в стенах Главного управления Генерального штаба. Это уже становилось доброй традицией. Они работали младшими делопроизводителями, столоначальниками, уезжали за границу помощниками военного агента, и только потом, со временем занимали ответственные должности военных агентов.
Вот, к примеру, полковник Александр Николаев. В разведку пришел в 1901 году, исполнял должность столоначальника, потом был помощником делопроизводителя Главного управления. В 1911 году убыл в командировку помощником военного агента в Китае, в 1914 году переведен на соответствующую должность в Великобритании и только черед два года стал военным агентом в США.
Разумеется, были и исключения. Полковник Павел Гудим-Левкович отработал помощником делопроизводителя Главного управления Генерального штаба всего одиннадцать месяцев и оказался в Греции, в кресле военного агента. Судя по всему, по протекции. Однако высокое для Павла Павловича кресло оказалось весьма жестким, особенно когда началась война. Впрочем, об этом наш рассказ еще впереди.
Итак, Австро-Венгрия объявила войну Сербии. Россия выступила против Австро-Венгрии. В ответ в августе 1914 года посол Германии в Петербурге граф Пурталес вручил министру иностранных дел Сазонову ноту, в которой кайзер Вильгельм объявлял войну России.
Война есть война. И от разведки зависит очень многое. Самое важное — вскрыть планы противника, состав его сил и направление главного удара. Но как ответить на эти три сакраментальных вопроса, если в мирное время не была развернута агентурная сеть, отсутствуют ценные источники, способные во время боевых действий поставлять необходимую развединформацию? Сдается мне, что тут нет ответа. Оказывается, есть. У войны жестокие законы. И отвечать пришлось военным агентам.
В день объявления войны Главное управление Генерального штаба направило циркулярное требование в европейские столицы своим агентам. В нем были главные слова: «во что бы то ни стало… выяснить к 25 июля (7 августа) направление движения группы центральных германских корпусов». Петербург приказывал средств не жалеть и выделил для вознаграждения сумму 20 тысяч рублей.
Из всех военных агентов эту архиважную для русского Генерального штаба задачу вовремя удалось выполнить только одному — полковнику Оскару Энкелю. Он служил в Италии, в Риме.
Казалось бы, Оскар Карлович находился в самом невыгодном положении. Во-первых, в Италию он приехал всего четыре месяца назад, естественно, не успел толком оглядеться, должным образом ознакомиться с регионом.
Во-вторых, у Энкеля не было тайных информаторов. Даже если бы ему очень захотелось их завербовать, делать это римскому военному агенту категорически запрещалось. Разве что только по особому распоряжению генерал— квартирмейстера Генерального штаба. Но такого распоряжения Энкель не имел.
В-третьих, границы между Германией и Италией, Австро— Венгрией и Италией с началом войны оказались перекрыты, движение пассажирских поездов остановлено, почтовая и телеграфная связь крайне затруднена.
В-четвертых, времени, отведенного Генштабом для выполнения задания, было слишком мало. Как указывал в одном из своих отчетов Энкель, даже «при нормальных условиях мирного времени поездка из Рима в Берлин и обратно в скорых поездах требует четырех суток».
Словом, все было против полковника Энкеля. Но Оскар Карлович не собирался сдаваться. Через знакомых удалось выйти на некоего владельца римского бюро путешествий, и уже 21 июля (3 августа) в Германию выехали четыре агента. Поездки первых двух были неудачными, а вот сам хозяин бюро вместе с помощником пробился в Германию на автомобиле и к утру 25 июля (7 августа) сообщал: 4, 12, 19-й немецкие корпуса перебрасываются на запад, в сторону Франции.
Сложнейшая разведзадача была выполнена. Однако дальше больше. Через несколько дней полковник Энкель получит новое задание, еще более сложное, — создать в Германии и Австро-Венгрии агентурную сеть для наблюдения за перемещением германских частей. Поскольку Генштаб указал конкретные города на немецкой территории, где предстояло организовать наблюдательные точки, это означало, что Оскару Карловичу нужно было завербовать шесть агентов. И тут уже краткосрочной поездкой, как в предыдущий раз, не обойтись. Информаторы должны были легализоваться в указанных городах, ибо в период военного положения доступ посторонним лицам на железнодорожные станции закрыт, более того, их появление вызовет естественный интерес полиции и контрразведки. Стало быть, они должны располагать надежными документами прикрытия.
Но решение этой крайне сложной задачи означало всего лишь полдела. Представим, что агенты прибыли в пункты наблюдения, легализовались и начали работу. Как организовать передачу сведений из страны, находящейся на военном положении, в другое государство, в данном случае в Италию, в Рим?
Помните в Русско-японскую войну, когда разведсведения передавались с Дальнего Востока сначала в Европу, оттуда в Петербург, а уж из столицы в штаб главнокомандующего. Они неизбежно устаревали в ходе такой долгой дороги. Теперь окольного пути даже представить себе было невозможно. Разведданные имели ценность только в том случае, если они в срок попадали на стол командования. Это прекрасно понимал полковник Энкель.
Однако мало уяснить задачу, ее надо выполнить. Но как? Такая миссия, выражаясь современным языком, практически невыполнима.
Но Оскар Карлович Энкель прослыл человеком энергичным и деятельным. В его судьбе Первая мировая уже была второй войной. Карьеру разведчика начинал в боевой обстановке, служил во 2-й Маньчжурской армии, готовил и засылал агентов во вражеский тыл, и делал это весьма успешно. Опыт, обретенный в русско-японскую, помог и теперь. Бытует мнение, что Энкелю сильно повезло. Возможно. Однако, как гласит народная мудрость, везет тому, кто везет.
Так вот полковник Оскар Энкель, на мой взгляд, нашел идеальных по тем временам агентов. Принимаю возможный упрек по поводу того, что таких агентов не существует. И все-таки настаиваю на своем определении. Кто же были эти люди? Это работники международной организации спальных вагонов. В первую очередь подданные Германии и Австро-Венгрии. Немецкое посольство в Риме содействовало их работе и даже разрешило пользоваться телеграфной связью для передачи сообщений в Италию и Швейцарию. Агентурная сеть, созданная военным агентом России полковником Энкелем, действовала всю войну, до августа 1917 года. За три года она не имела провалов и передала огромное количество ценнейшей развединформации.
Оскар Карлович как опытный резидент умело, со знанием дела руководил агентами, хитро обходя ловушки контрразведки. Когда требовала военная обстановка, он переводил информаторов из одного города в другой, распространяя свое влияние на возможно более широкую территорию.
В июле 1915 года Энкеля на посту военного агента в Италии сменил князь полковник Александр Волконский. Вся агентурная сеть, созданная предшественником, перешла в его руки и работала также успешно, без провалов.
Но вскоре и полковника Оскара Энкеля, который теперь являлся русским представителем при штабе главнокомандующего вооруженными силами Италии, и военного агента полковника Александра Волконского ждало тяжелое разочарование. По сути, они были обвинены в том, что все эти годы руководили организацией двойных агентов и что якобы информаторы Энкеля и Волконского работали на немецкую разведку. Подобный вывод сделали сотрудники Главного управления Генерального штаба после анализа информационных материалов, представляемых агентурной сетью.
Что ставилось в вину агентам? Например, то, что в агентурных материалах зачастую отсутствовали номера воинских частей, перебрасываемых по железной дороге, а информаторы нередко не давали сведения месяцами, что данные о наступлении вражеских войск совпадали с началом операции, а не опережали ее. Припомнили Энкелю также и разрешение германского посольства на пользование телеграфной связью, и большие суммы денег, затраченные на содержание агентурной сети.
Слушать такие обвинения было тяжело. Правда, с мнением Главного управления Генерального штаба не согласился штаб Юго-Западного фронта. Он поддержал Энкеля и Волконского, но, несмотря на это, Главное управление приняло решение в начале 1916 года агентурную сеть закрыть. К счастью, ликвидировать ее не успели. В Рим приехал руководитель агентуры Юго-Западного фронта ротмистр Павел Игнатьев, брат военного агента в Париже Алексея Игнатьева, и переподчинил всю организацию (с разрешения Главного управления) разведке фронта.
Что же по поводу обвинений агентов Энкеля и Волконского со стороны Главного управления, то тут есть достаточно веские контраргументы. Не передавали номера воинских частей? Так это одни из самых секретных и охраняемых данных — немцы и австрийцы тщательно скрывали их. Месяцами не было информации о передвижении эшелонов? Но такая информация напрямую зависела от вражеских перевозок. Шли эшелоны — передавали сведения, не шли — молчали.
Уже упоминавшийся нами историк спецслужб Михаил Алексеев оценивал работу агентов Энкеля таким образом: «Анализ сохранившихся документов позволяет дать в целом положительную оценку результативности работы организации и сделать следующие заключения: донесения агентов базировались на реальных фактах, действительно наблюдаемых ими, а не на сообщениях, взятых из газет, сплошь и рядом публиковавших дезинформацию. Донесения по своему содержанию вполне соответствовали стратегической обстановке на фронте».
В негативной оценке работы агентурной сети Энкеля — Волконского сыграло роль и еще одно обстоятельство: нередко данные, получаемые из Рима, резко диссонировали с другими сведениями, присылаемыми военными агентами, как раз таки черпавшими «дезу» из местных газет. Но поскольку черпали они зачастую из одного и того же источника, их данные совпадали, а сведения римской агентуры нет. Вот и получалось, как в старом анекдоте: вся рота идет не в ногу, а Энкель — в ногу.
Несмотря на всю противоречивость оценок деятельности русской разведки, надо признать, что военный агент полковник Оскар Энкель работал активно и изобретательно и оказался одним из самых результативных руководителей русской разведки за рубежом в период Первой мировой войны.
Под стать Оскару Карловичу был и военный агент в Дании полковник Сергей Потоцкий. Из Бельгии и Нидерландов его направили в Берлин, чтобы сменить там убывающего на родину полковника Базарова. Однако началась война, и Сергея Николаевича прикомандировали к русской миссии в Дании. Из Копенгагена он и организовывал всю работу по развертыванию агентуры в странах — противниках Российской империи. Кроме того, он поддерживал связь с некоторыми агентурными группами Юго-Западного, потом Западного фронтов, Одесского военного округа.
Разведывательная сеть Потоцкого в разное время насчитывала различное количество агентурных групп. Их было и девять, и одиннадцать, доходила и до двадцати. Были здесь и очень ценные агенты, доставляющие документы и материалы — снимки, карты, копии чертежей, справочную литературу.
Полковник Сергей Потоцкий поддерживал связь, оказывал постоянную помощь в работе и агентурным группам, которые замыкались напрямую на Главное управление Генерального штаба. Среди них группы «Секундус» и «Гектор».
Деятельность Потоцкого в годы войны с территории Дании против нашего главного противника — Германии была оценена высоко и признана руководством Главного управления одной из лучших.
В этот же состав наиболее умелых и высокопрофессиональных военных разведчиков безусловно входит и полковник Людвиг Майер. Он исполнял должность военного агента в Бельгии и Нидерландах. Руководитель германской разведки В. Николаи в книге «Тайные силы. Интернациональный шпионаж и борьба с ним во время мировой войны и в настоящее время» так говорит о Людвиге Андреевиче: «Русская разведывательная организация была в Голландии гораздо планомернее, чем в Швейцарии, несмотря на то, что она находилась вдали от своего Отечества. Она была обязана этим русскому военному атташе в Гааге полковнику Майеру, лично принимавшему выдающееся участие в разведке».
Вот так оценил деятельность Людвига Майера противник. Кстати, тот же Николаи считал, что успешно работать против немцев во время войны русской разведке помогли обширные связи, налаженные с Германией еще в мирное время.
Пожалуй, самый ценный агент Майера служил в агентурной разведке германского Генерального штаба. Его данные стоили дорого, но они того стоили. Все сведения, которые собирал этот немецкий офицер, немедленно передавались в Ставку. И они всегда были точны и достоверны. Отдел генерал-квартирмейстера неоднократно сообщал об этом Майеру.
К сожалению, не все русские военные агенты, работающие за рубежом действовали так же активно и добивались высоких результатов.
В Греции с 1909 года находился полковник Павел Гудим— Левкович. Помните, мы говорили о том, что Павел Павлович, не отслужив помощником делопроизводителя еще и года, был направлен в Афины сразу же на должность военного агента.
В мирное время Гудим-Левкович мог как-то существовать, но с началом войны Главное управление Генерального штаба предъявило ему серьезные требования по развертыванию агентурной сети и добыванию необходимых сведений.
Военный агент изворачивался как мог. Об этом интересно повествует в своей книге «Агентурная разведка. Т. I Агентурная разведка всех видов до и во время войны» К. Звонарев. На что только не ссылается Гудим-Левкович, какие только аргументы не придумывает, доказывая, что разведкой здесь заниматься никак невозможно. Причиной тому «немецкий террор, немецкая системность в контролировании как внутреннего управления империей, так и в особенности деятельности полиции».
Промучившись со своим военным агентом полтора года, генерал-квартирмейстерский отдел отозвал полковника из Греции. Ему на смену прибыл генерал-майор Александр Муханов. Он был сродни Гудим-Левковичу и уже через несколько месяцев доложил в Петербург, что усилия по созданию разведки результатов не дали.
Александр Владимирович подтвердил, что при его предшественнике никакой организации разведки не было, а создавать ее вновь нет возможности. Что тут скажешь, случалось и такое в нашей истории.
Так же «успешно» работал в Сербии и полковник Виктор Артамонов. С началом войны он доложил в Главное управление Генерального штаба, что его агентурная сеть парализована австрийцами, многие посажены в тюрьму, расстреляны, словом, исчезли бесследно.
В период, когда австро-венгерская армия вторглась в Сербию, и до ее изгнания Артамонов еще получал разведсведения от сербской разведки. Но когда австрияки отступили, разведданные иссякли. А командование требовало агентурных сведений, и тогда полковник нашел «гениальный» выход — он платил деньги сотрудникам разведотдела Верховного командования Сербии и получал данные о вражеских войсках.
Стало ясно, что ничего путного из такой разведдеятельности не получится, и Виктор Артамонов был назначен комендантом города Солоники. Правда, и там Генштаб попытался возложить на него обязанности по развертыванию агентурной работы, после того как в этом деле оказался несостоятельным генерал Муханов. Однако и эта попытка была обречена на провал.
В Швейцарии до войны военным агентом состоял полковник Дмитрий Ромейко-Гурко. Отслужив в Берне семь лет, он подал рапорт на замещение должности командира полка. Но ему не суждено было возглавить полк. Ромейко-Гурко возвратился в Берн на прежнюю должность.
Он развернул активную агентурную деятельность — завербовал нескольких информаторов и с их помощью представил в Главное управление Генерального штаба важную информацию. Например, о том, что наступление немецких сил будет направлено через Бельгию на Париж. Один из его агентов в короткий срок совершил несколько поездок в Германию и привез сведения о том, какие части готовятся к переброске на Восточный фронт.
Возможно, полковник Ромейко-Гурко и дальше работал бы столь успешно, однако его бездарный помощник поручик Прежбяко действовал в высшей степени непрофессионально, устроил провал агента. Ромейко-Гурко был вынужден покинуть Берн. Вместо него назначили генерал-майора Сергея Голованя.
В. Николаи характеризует Голованя как новичка в разведывательном деле, а вот Главное управление Генерального штаба имело свое мнение и считало, что Сергей Александрович уделял «наибольшее внимание разведке».
Действительно, начинал генерал Головань неуверенно и осторожно, но война и требовательность руководства военной разведки заставили активизироваться. Уже к концу 1914 года у него на связи было три агента. Он сумел наладить деловые отношения с французским военным агентом в Швейцарии, и они вместе завербовали нескольких человек, которые использовались в качестве разъездных агентов.
По архивным данным, летом 1917 года генерал-майор Сергей Головань руководил довольно обширной разведрезидентурой, в состав которой входили агентурная группа более 10 человек и несколько агентов, действующих индивидуально. Кроме того, он осуществлял связь группы «Брут», которая замыкалась непосредственно на Главное управления Генерального штаба.
Деятельность военного агента Российской империи во Франции полковника графа Алексея Игнатьева имела своеобразие и во многом отличалась от деятельности его коллег в других странах.
Франция была нашим главным союзником в Первую мировую войну. Руководство военной разведки не ставило перед Игнатьевым задачи по созданию агентурной сети. Разведданные он получал через разведывательное бюро из французской Главной квартиры. У Алексея Алексеевича было множество других неотложных дел. О том, как он с ними справлялся, Игнатьев хорошо описал в своих достаточно известных работах, и потому рассказывать о них подробно нет смысла. Но коротко хотелось бы перечислить.
Прежде всего военный агент принимал участие в переговорах, проводившихся во Франции. Поначалу в ходе заседания межсоюзнического органа — Военного совета в составе представителей Франции, Англии, Италии, Бельгии, Сербии и России он представлял свою страну.
Позже, в 1915 году, в Шантильи, где заседал межсоюзнический совет, прибыл генерал Яков Жиланский. Теперь он представлял Россию. В 1916 году его сменил генерал Федор Палицын, и, наконец, уже Временное правительство прислало в Париж своим представителем генерала Михаила Занкевича.
Каждый из них отводил военному агенту определенные обязанности. Правда, Занкевич всю оперативно-разведывательную работу взял на себя, объявив, что деятельность бюро военного агента при французской Главной квартире завершается.
Вторым направлением в работе Алексея Игнатьевича было обеспечение военных поставок из Франции. Он занимался получением лицензии и организовывал доставку в Россию автомобильной и авиационной техники.
Надо ли говорить, сколь непростое это дело. Франция сама крайне нуждалась в поставках техники и оружия, а тут еще русские… Естественно, французское правительство задерживало выдачу лицензии и отгрузку. Полковник Игнатьев сумел наладить работу и организовать взаимопонимание с французами.
Много сил и времени забирало у военного агента и участие в тыловом обеспечении русских воинских частей во Франции. Дело в том, что в течение 1916 года по совместному решению русского и французского командования во Францию были командированы четыре особые пехотные бригады. Позже журналисты и историки громко назовут эти части «Русским экспедиционным корпусом». Однако в том— то и проблема: эти бригады не были объединены под единым командованием. Две из них находились на французском фронте, еще две стояли под Солониками и входили в состав французских корпусов. Но вопрос их тылового обеспечения не был продуман. Никакого единого тылового органа не существовало. И представитель Верховного главнокомандования возложил эти обязанности на военного агента.
Только в июне 1917 года генерал Михаил Занкевич освободил Игнатьева от должности «внештатного» зампотыла.
Ко всему этому остается добавить, что в обязанности военного агента во Франции входила организация связи между союзными армиями, а также с Главным управлением Генерального штаба и Ставкой Верховного главнокомандующего.
Было еще одно направление в деятельности военных агентов за рубежом, о котором следует сказать, — работа агентурных групп в Европе, которыми руководило непосредственно Главное управление Генерального штаба, но военные агенты принимали в их работе самое деятельное участие.
До войны таких групп было две, обе работали против Германии. Первую возглавлял русский нелегал полковник Отдельного корпуса жандармов В. Лавров, вторую — отставной полковник того же жандармского ведомства М. фон Котен.
Лавров поддерживал связь с Главным управлением Генерального штаба через военного агента в Париже Алексея Игнатьева, а фон Котен — через Ромейко-Гурко и его помощника ротмистра Прежбяно. Последний, как мы уже говорили, провалил фон Котена и скомпрометировал Ромейко-Гурко.
После начала войны Главное управление во второй половине 1914 года попыталось развернуть две агентурные группы. Возглавили их журналисты, корреспонденты Петроградского телеграфного агентства Сватковский и Янчевецкий. Оба инициативно предложили свои услуги военной разведке. В штаб-квартире с предложениями согласились, поскольку и тот и другой имели опыт журналистской работы за границей: Сватковский трудился корреспондентом в Вене, Янчевецкий — в Константинополе, а потом в Бухаресте.
Планы и задумки были большие. Сватковскому и Янчевецкому пытались оказать помощь военные агенты в Румынии полковник Борис Семенов и в Швейцарии генерал-майор Сергей Головань, но из журналистов военных разведчиков так и не получилось.
Весной 1915 года Главное управление направило в командировку в Данию своего сотрудника, разведчика полковника Н. Раша. Ему удалось развернуть агентурную сеть, действующую против Германии. Группа проработала два года и, пожалуй, была одной из самых результативных, но германской контрразведке удалось выйти на след агентов. Было арестовано двадцать человек, в прессе поднят скандал.
В 1917 году военной разведкой России были организованы агентурные группы: в Швейцарии — под руководством прапорщика Вячеслава Ленкшевича, в Дании — под началом подполковника Андреева-Стерна, в Финляндии — во главе с ротмистром Садовским. Всем им оказывали помощь военные агенты, работающие в этих странах.
Таково, если коротко, было участие военных агентов в Первой мировой войне. Если же говорить в общем обо всей военной разведке, то, как мне кажется, во многом верны слова военного министра А. Верховского написанные им 1 сентября 1917 года. Генштаб предложил руководителю военного ведомства очередную реорганизацию своего Главного управления и представил Верховскому соответствующие документы. Министр наложил резолюцию: «Разведка и контрразведка не радуют своей продуктивностью до сих пор». К этому, собственного говоря, нечего прибавить.
Россия вступила в полосу революций — февральская, октябрьская. Власть перешла в руки большевиков. Произошел слом старой государственной машины. Перед каждым человеком в России встал вопрос: что делать, с кем идти? Встала такая проблема и перед русскими разведчиками и, в частности, перед военными агентами за рубежом.
Октябрьскую революцию военные агенты Российской империи встретили на своих постах. В Великобритании находился генерал-лейтенант Николай Ермолов и морской агент контр-адмирал Николай Волков, в Бельгии и Нидерландах — полковник Людвиг Майер, в Швеции и Норвегии — подполковник Дмитрий Кандауров и агент морского ведомства капитан 1 ранга Владимир Сташевский, в Дании — генерал— майор Сергей Потоцкий и капитан 1 ранга Борис Безкровный. В Италии Россию представляли полковники Оскар Энкель (при Главной квартире итальянской армии), Александр Волконский (при посольстве) и капитан 1 ранга Евгений Беренс (до июня 1917 года), во Франции — генерал-майор Алексей Игнатьев (при Главной квартире французской армии) и капитан 1 ранга Владимир Дмитриев, в Швейцарии — генерал— майор Сергей Головань, в Греции — генерал-майор Александр Муханов и капитан 1 ранга Александр Макалинский. В Румынии должность военного агента исполнял Василий Палицын, а морским агентом служил капитан 1 ранга Александр Щеглов. В США военным ведомством был командирован полковник Александр Николаев, в Японию — полковник Виктор Яхонтов, в Китай — полковник Николай Морель.
После октябрьских событий практически никто из действующих военных агентов на родину не вернулся. Из названных на сторону советской власти перешли только двое — Евгений Беренс (он покинул Италию еще летом 1917 года) и Алексей Игнатьев, который оставался в Париже, но не дал разбазарить деньги российского военного представительства, сохранив их до прихода новой власти.
Вообще граф Алексей Игнатьев в своих мемуарах весьма колоритно передает настроение той сложной эпохи, поведение в это непростое время некоторых его коллег — российских агентов. Он вспоминает, как к нему явился государственный контролер, провел сверку финансовых книг представительства с выпиской из «Банк де Франс» и рассыпался в лестных комплиментах, однако перед уходом напомнил о крупных подотчетных суммах казенных денег, выданных морскому агенту Дмитриеву на морские перевозки и капитану Быстрицкому на оплату авиационных заказов. У каждого из них числилось несколько миллионов франков.
«Время все налаживает, говорит французская поговорка, и время сослужило немаловажную службу, — пишет Игнатьев, — для превращения этих казенных денег моими сотрудниками в личную собственность. Не отрицая полученных от меня денег, они сперва признали их «авансами», в которых можно отчитаться только по их израсходовании. Месяцев через шесть эти деньги, по их словам, принадлежали уже не им самим, а Временному правительству, «незаконно арестованному большевиками», а через год законными преемниками этого правительства оказались последовательно и Колчак, и Деникин, и Юденич, и Врангель, и под конец они сами — непризнанные борцы за «свободу совести и слова».
Так, впрочем, поступили все русские военные и дипломатические представители за границей».
Далее генерал Алексей Игнатьев приводит в качестве исключения единственного человека, «скромного генерал— майора Тарановского», командира бригады на Солоникском фронте, который вернул назначенные неизрасходованные суммы из денежного ящика.
Куда же пошли эти, по сути, похищенные деньги? Знамо дело куда. Бывший российской военный агент Игнатьев сам отвечает на этот вопрос: «Где-то там, далеко, на родной земле, разрушались вековые устои старой России, а здесь, в Париже, с первых же дней после Великой Октябрьской революции из выброшенных социалистической революцией обломков старого мира строилась неприглядная «зарубежная Россия». Первыми, как грибы, стали вырастать эмигрантские ресторанчики. В одном из них, окруженный бывшими морскими офицерами, переодетыми в белые смокинги лакеев, сиживал в углу, на правах хозяина и благодетеля, мой бывший коллега, российской морской агент Дмитриев. Не возвращенный им мне «аванс» пригодился».
Однако не все подались в лакеи и рестораторы. Некоторые после Октября оставались на местах и формально исполняли свои обязанности до установления Советской Россией дипломатических отношений со страной пребывания. Так поступили морской агент в Великобритании контр-адмирал Николай Волков, военный агент в Швейцарии генерал-майор Сергей Головань.
Иные агенты представляли верховного правителя адмирала А. Колчака, командующего ВСЮР генерала А. Деникина, главнокомандующего Русской армией генерала П. Врангеля, а то и всех вместе. Таким представителем служил военный агент в Дании генерал-майор Сергей Потоцкий. Генерал— майор Иван Хольмсен в 1919–1922 годах находился в Германии по поручению Деникина и Врангеля и в 1922–1924 годах во Франции представлял Деникина. В 30-е годы Иван Алексеевич являлся главным казначеем РОВСа в Париже. Военный агент генерал-майор Максим Леонтьев представлял Русскую армию в Праге в 1920–1923 годах.
Но большинство военных агентов Российской империи для борьбы с большевиками выбрали не поприще представителей Белого движения за рубежом, а непосредственно участие в боевых действиях на фронтах Гражданской войны. Безусловно наиболее известной фигурой в рядах белогвардейцев был генерал от инфантерии Лавр Корнилов, известный нам еще по школьным учебникам как автор «корниловского мятежа».
Лавр Георгиевич в отличие от многих военных агентов начинал службу не в «придворном» Петроградском военном округе, а в далеком Туркестане. Оканчивал он не Пажеский, а Сибирский кадетский корпус, потом Михайловское артиллерийское училище и Николаевскую академию Генерального штаба. До того, как поехать военным агентом в Китай, Лавр Корнилов занимал должности помощника старшего адъютанта и штаб-офицера в Туркестанском военном округе. И только накопив опыт, он попадает в Главный штаб, а потом и в Главное управление Генерального штаба.
По возвращении из Китая Корнилов командует полком, бригадой, с началом Первой мировой войны возглавляет дивизию. Попадает в плен, бежит оттуда, становится во главе стрелкового корпуса, а в марте 1917 года он — главнокомандующий войсками Петроградского военного округа, через несколько месяцев — Верховный главнокомандующий.
В августе 1917 года двинул войска на Петроград, подняв тот самый «корниловский» мятеж. Был смещен с должности, предан суду. Сидел в тюрьме, бежал оттуда в Новороссийск, возглавил белогвардейскую добровольческую армию. Погиб в бою в 1918 году.
Под стать ему и другие лидеры Белого движения, вышедшие из разведки, — генерал-лейтенанты Николай Духонин, Сергей Марков. Первый проходил службу в должности старшего адъютанта разведывательного отделения штаба 3-й армии, второй был помощником делопроизводителя Главного управления Генерального штаба.
Духонин в 1916–1917 годах — генерал-квартирмейстер штаба Юго-Западного и Западного фронтов, с сентября 1917 года — начальник штаба Ставки Верховного главнокомандующего Керенского, потом исполнял обязанности Верховного главнокомандующего.
Марков с апреля 1917 года — 2-й генерал-квартирмейстер штаба Верховного главнокомандующего. С июня — начальник штаба Западного, позже Юго-Западного фронта.
У обоих генералов трагическая судьба. Николай Духонин был убит революционными солдатами в Ставке, в Могилеве, Сергей Марков умер от ран, полученных в бою в станице Мечетинская Ставропольского края. В белогвардейских частях под руководством адмирала Колчака, генералов Деникина и Врангеля сражались военные агенты генералы Владимир Агапеев, Ричард Вальтер, Евгений Миллер, Владимир Рооп, Дмитрий Ромейко-Гурко, Георгий Романовский, контрадмирал Михаил Римский-Корсаков.
Председатель правления акционерного общества Николаевских заводов и верфей, бывший морской агент в Великобритании адмирал Иван Бострем помогал белогвардейцам в восстановлении кораблей.
Судьба этих людей сложилась по-разному. Большинство после Гражданской войны уехали за границу. И судя по всему, поступили верно. Те же, кто остался на родине, перенесли немало страданий, унижений, арестов, даже если они старались честно служить новой власти. Некоторым не удалось пережить те страшные, революционные времени.
Один из таких — контр-адмирал Аркадий Константинович Небольсин. Он окончил морское училище и два факультета (тогда они назывались отделами) Николаевской морской академии — гидрографический и военно-морской.
Аркадий Константинович самозабвенно любил море. Совершил кругосветное плавание на корвете «Витязь», участвовал в гидрографических работах в заливе Петра Великого. Старший офицер крейсера «Аврора» Небольсин участвовал в известном Цусимском сражении во время Русско-японской войны. Проявил мужество и храбрость.
В 1905 году убыл в командировку в США на должность морского агента. По возвращении назначен командиром канонерской лодки «Кореец», через два года возглавил экипаж линкора «Император Павел I». В 1914 году — командующий бригадами линейных кораблей на Балтийском море.
Во время Февральской революции адмирал Аркадий Небольсин был убит матросами. Участь Аркадия Константиновича Небольсина разделил и его коллега по военно-морскому флоту и разведке, морской агент в Австро-Венгрии и Италии в 1903–1906 годах контр-адмирал Алексей Павлович Капнист.
Граф Капнист был выпускником Московского университета. Однако он также бредил морем. Окончил морской кадетский корпус, артиллерийский класс с отличием. Служил на Балтике, на Тихом океане, на Черноморском флоте. Ходил на линкоре «Три Святителя».
В 1910 году ушел в отставку, но с началом Первой мировой войны возвратился на флот. В 1917-м Алексей Павлович исполнял обязанности начальника Морского Генерального штаба, потом стал первым помощником морского министра.
После октябрьских событий отказался выполнять приказы военно-морского революционного комитета. Был уволен в отставку, а в 1918 году расстрелян чекистами.
В ряду этих поистине выдающихся военных моряков— разведчиков находится и легендарный флотский адмирал Виктор Карцов. Участник Русско-японской войны, герой обороны Порт-Артура, командир морского десантного батальона. Перед самой сдачей крепости ему удалось на миноносце «Властный» чудом прорваться в Чифу, вывезти боевые знамена, а также секретные документы и материалы, которые, к счастью, не попали в руки врага.
После командировки за границу, где Карцов служил в качестве морского агента, он был назначен командиром крейсера «Аврора». Потом Виктор Андреевич возглавлял Морской корпус и Морское училище.
Во время Февральской революции Карцова избили, арестовали. Новые власти уволили его с флота. После 1917 года он работал сотрудником в институте «Гидрометео». Однако в 1930 году его вновь арестовали и сослали на Север, в Архангельск, где через шесть лет адмирал Карцов умер.
А теперь о тех, кто противостоял своим вчерашним коллегам-агентам, перейдя на сторону большевиков. Их было не много. Всего несколько человек. Но они были, и это факт.
Некоторые сразу и бесповоротно приняли новую власть. В числе таких генералы Михаил Адабаш, Евгений Искрицкий, Федор Огородников, Николай Потапов, Алексей Игнатьев, капитаны 1 ранга Евгений Беренс и Алексей Петров.
У других этот путь был трудным и извилистым. Так, генерал-лейтенант Александр Кузьмин-Короваев, военный агент в Брюсселе и Гааге в 1901–1907 годах, добровольно вступил в Красную армию. В 1918–1920 годах служил в управлении военно-учебных заведений, но после Гражданской войны на родине не остался, эмигрировал в Югославию.
Помощник военного агента в Великобритании в 1914 и 1917 годах генерал-майор Павел Дьяконов после Октябрьской революции, наоборот, остался за рубежом, переехал из Лондона в Париж. Однако через некоторое время он обратился в советское посольство и предложил свои услуги и помощь.
В иностранном отделе ОГПУ внимательно изучили личное дело генерала Дьяконова.
Павел Павлович был потомственным военным. Он окончил Казанское пехотное юнкерское училище и Николаевскую академию Генерального штаба. Службу свою начинал командиром роты в Приамурском военном округе. Участвовал в Русско-японской войне. Показал себя смелым и думающим офицером. Кроме достойных командирских качеств руководство отмечало образованность молодого офицера: он хорошо владел тремя иностранными языками — английским, немецким и французским.
В 1911 году Павел Дьяконов был переведен в Петербург в Главное управление Генерального штаба.
Летом 1914 года он назначен преподавателем военных наук в Императорскую Николаевскую академию. Но к занятиям приступить не успел. В связи с началом Первой мировой командирован помощником военного агента в Лондон.
Однако разгорается война, и Дьяконов подает прошение начальнику Генерального штаба, просит направить его на германский фронт. Его прошение удовлетворено, и Павел Павлович едет во 2-ю армию. Там он вскоре становится начальником штаба Сибирской стрелковой дивизии, а в 1916 году — получает под свое командование Особый пехотный полк, который отправляется во Францию.
За личную храбрость и умение управлять полком в сражении на Марне удостоен офицерского креста Почетного легиона, произведен в генерал-майоры.
В сентябре 1917 года назначен помощником военного агента в Великобритании. В 1920 году аппарат военной миссии закрыт и Павел Павлович переезжает в Париж.
Таковы были данные по генералу Дьяконову. Начальник иностранного отдела ОГПУ Трилиссер решил принять предложение бывшего военного агента.
На первой же беседе Дьяконов передал сотруднику ИНО план деятельности «Российского общевоинского союза». Из него стало ясно, РОВС готовится к большому террору за границей; комплектуются группы боевиков, для убийства советских дипломатов, чиновников, а также для засылки диверсантов на территорию Советского Союза.
17 лет работал Павел Дьяконов на советскую разведку. Он выполнял задания Москвы по разложению «Русского общевоинского союза», других белогвардейских организаций.
Еще в период своего пребывания в Париже Дьяконов был обвинен эмигрантской газетой «Возрождение» в том, что он якобы участвовал в похищении руководителя РОВСа генерала А. Кутепова. Однако через суд Павел Павлович доказал: утверждения газеты необоснованные. С тех пор единства в оценке этого факта среди историков спецслужб нет. Одни доказывают, что Дьяконов непричастен к похищению. Так, во всяком случае, утверждают авторы книги «Очерки истории российской внешней разведки» (том 2). А вот Михаил Алексеев в своей работе «Военная разведка от Рюрика до Николая II» считает, что Дьяконов «принимал непосредственное участие в проведении операции по захвату руководителя РОВСа генерала Кутепова».
Павел Павлович приложил немало усилий для того, чтобы антибольшевистский альянс Германии и Франции не состоялся.
Дело в том, что после прихода Гитлера к власти многие влиятельные политики в Париже, а также большая группа эмигрантов из России видел в германском фюрере этакого борца с «красной опасностью».
ИНО поручил Дьяконову сообщить французской военной разведке о профашистски настроенных бывших российских генералах и офицерах, были переданы и соответствующие документы. Этим эмигрантам пришлось покинуть Францию. В свою очередь, французская разведка поблагодарила Дьяконова за предоставленную ценную информацию.
Да, военный агент России генерал-майор Павел Дьяконов почти за два десятилетия своей работы на советскую разведку сделал многое и, откровенно говоря, ждал если уж не награды и признания своих заслуг, то хотя бы понимания на своей родине. Получилось иначе. Горько об этом говорить, но не сказать нельзя.
В 1940 году, когда фашисты заняли Париж, Дьяконов был арестован и брошен в тюрьму. Полтора месяца шли допросы. Гестаповцы хотели знать, что делал бывший русский генерал в Испании, когда там шла гражданская война. А Павел Павлович действительно по заданию советской разведки несколько раз выезжал туда. Фашистам ничего не удалось добиться.
Помощь пришла из Москвы. Павел Дьяконов и его дочь получили советское гражданство, и германские оккупационные власти были вынуждены выпустить их из страны.
В мае 1941 года Павел Павлович и его дочь Маша возвратились на родину. Старый генерал был счастлив. Однако радовался он напрасно. Через месяц с небольшим их арестовали и бросили в тюрьму по совершенно дикому обвинению: «по подозрению в связях с иностранными разведками и шпионаже против СССР». Что ж, так советская власть благодарила генерала Дьякова за работу во имя Отечества.
С трудом удалось вырваться из застенков. Помог начальник внешней разведки. Дьяконов, как утверждает Михаил Алексеев, оказался в Ташкенте, потом в Киргизии. Работал в райпотребсоюзе. В ноября 1942 года выехал с эшелоном на Запад, в котором были грузы для Красной армии. В дороге Павел Павлович простудился, заболел и в январе 1943 года умер.
Такова эта совсем не веселая история о русском патриоте, военном агенте, разведчике генерале Павле Дьяконове.
А вообще, когда читаешь биографии военных агентов, которые перешли на сторону советской власти, знакомишься с архивными материалами, диву даешься, сколь жестоко и бесчеловечно обращалась с ними рабоче-крестьянская власть.
Капитан 1 ранга, морской агент в Швеции, Норвегии и Дании Алексей Петров в 1907–1911 годах, по сути, повторил судьбу генерала Дьяконова. Правда, он не уехал за границу после Октябрьской революции, а остался служить в Красном флоте.
Боевой офицер, участник Русско-японской войны, в Первую мировую командовал линкором-заградителем «Ильмень», встретил 1917 год в должности начальника штаба флотилии Северного Ледовитого океана.
В 1919 году был репрессирован. Позже восстановлен в кадрах флота. Куда только потом не посылала советская власть, на какие должности не назначала. Всюду работал честно, добросовестно, умело. Трудился в отделе внешних сношений комиссии ВЦИК в Туркестане, командовал Аральской военной флотилией, был начальником дивизиона минной дивизии Балтийского флота, позже возглавил эту дивизию. В 1922–1924 годах стал советником по военно-морским делам при полпредстве РСФСР в Финляндии и одновременно морским экспертом при российской делегации русско-финской смешанной комиссии в Гельсингфорсе.
В 1924-м назначен морским агентом при полпредствах СССР в Финляндии и Эстонии. Через год отозван из-за границы и арестован ОГПУ. К счастью, дело прекратили, его выпустили из тюрьмы и уволили в отставку, хотя Алексею Петрову тогда было 48 лет.
Новая послеоктябрьская жизнь военного агента в Румынии в 1911–1913 годах генерала Евгения Искрицкого, можно считать, сложилась намного удачнее, чем у коллег. Его не расстреляли, не посадили в тюрьму. В Красной армии он дорос до командарма, но потом его тихо отправили преподавать на Петроградские артиллерийские курсы, позже в Военно-политическую академию. В 1930 году Евгений Андреевич был уволен в бессрочный отпуск и оказался в городе Чимкенте, где зарабатывал себе на хлеб учительством в местной школе.
Из небольшого списка военных агентов, перешедших к большевикам, осталось пятеро — генералы Михаил Адабаш, Федор Огородников, Николай Потапов, Алексей Игнатьев и капитана 1 ранга Евгений Беренс.
Об Адабаше мало что известно. Только то, что в 1920 году он еще состоял в корпусе Генерального штаба Красной армии.
Федор Огородников в 1918 году несколько месяцев руководил Беломорским военным округом, потом находился в распоряжении Всероглавштаба, служил помощником начальника снабжения Западного фронта, начальником Высших курсов, помощником губвоенкома в городе Смоленске, преподавал в МГУ. В 1928 году вышел на пенсию.
Алексей Игнатьев, возвратившись из Франции на родину, трудился инспектором в Управлении военно-учебных заведений РККА, был начальником кафедры иностранных языков Военно-медицинской академии. С 1942 года — редактор Военного издательства НКО. В 1943 году стал генерал-лейтенантом.
Евгений Беренс после Октябрьской революции тоже прошел много должностей — был командующим морскими и речными вооруженными силами, уполномоченным по особо важным поручениям при Реввоенсовете республики. В 1924–1926 годах — военно-морской атташе СССР в Лондоне и Париже. Умер в Москве в 1928 году.
Но самую головокружительную карьеру при большевиках сделал генерал Николай Потапов, в 1903–1906 годах военный агент в Черногории.
В 1917–1918 годах Николай Михайлович — начальник Главного управления Генерального штаба, одновременно помощник управляющего Военным министерством и управляющий делами Наркомвоенмора.
В июле — сентябре 1918 года — член Высшего военного совета, председатель Военно-законодательного совета.
Потапов, по сути, единственный из бывших военных агентов, кто уже при советской власти занимался непосредственно своим делом — разведкой. Он являлся одной из центральных фигур спецоперации, разработанной чекистами и впоследствии известной под кодовым названием «Трест».
Николай Михайлович выдавал себя за начальника штаба «Монархической организации Центральной России» (МОЦР), которая была создана чекистами с целью предотвращения подрывной и террористической деятельности на территории Советского Союза. Он выезжал за границу, вел переговоры с представителями монархических организаций. Так, Николаю Потапову было доверено провести заключительную встречу в руководителем РОВСа генералом Кутеповым.
В марте 1927 года Николай Михайлович и сотрудник Разведуправления Красной армии Зиновьев, который играл роль военно-морского представителя РОВСа, выехали в Финляндию и встретились с Кутеповым. Тот настаивал на начале подрывных действий в Советском Союзе. Стало ясно, что операцию «Трест» пора завершать. Задачи, стоявшие перед ее организаторами были выполнены.
Во-первых, за время проведения операции специальным бюро по подготовке дезинформации, созданным чекистами, было представлено немало «секретной информации о вооруженных силах СССР». Она попадала в «надежные руки». Например, к представителям польской разведки. Те, в свою очередь, делились ею с французской и английской разведками. Регулярно поставлялась «деза» также спецслужбам Эстонии и Финляндии.
Как свидетельствуют авторы «Очерков истории российской внешней разведки»: «Запросы были весьма разнообразными. Англичан тогда интересовало почему-то устройство и снаряжение противогаза для лошадей, в то время как румын — состояние военных портовых сооружений Одессы и Севастополя, а немцев — планы закладки судов на Балтийском заводе. Дальше всех, пожалуй, пошли офицеры разведки из польского Генштаба. Они по прямому указанию маршала Пилсудского предложили МОЦР раздобыть за 10 тысяч американских долларов (по тем временам сумма очень большая) советский мобилизационный план. Якушев (один из участников операции, выдававший себя за руководителя МОЦР —
Передача дезинформации, особенно по вопросам военного характера, имела особое значение, так как ИНО ОГПУ располагал данными о подготовке новой интервенции против Советской страны».
Во-вторых, операция «Трест», проводившаяся в течение нескольких лет, удерживала зарубежные антисоветские организации от проведения активной подрывной и прежде всего террористической деятельности на территории Советского Союза.
МОЦР выступала против проведения террористических акций, и руководство этих организаций вынуждено было прислушиваться к ее мнению.
Генералу Николаю Потапову в отличие от других активных участников операции «Трест» сильно повезло. Он с почетом ушел в запас в 1938 году. К тому времени Александр Якушев умер в лагере в 1934 году. Артур Артузов и Роман Пиляр были расстреляны в 1937 году.
Таким был жизненный путь последних военных агентов Российской империи. Они не только оказались по обе стороны баррикад, но порою воевали непосредственно друг против друга. Как, например, генерал Потапов (ВЧК) против генералов Миллера и Хольмсена (РОВС). Трагическое время, трагические судьбы.
Однако время, как известно, нельзя удержать на месте. Новое государство, родившееся в октябре 1917 года, не могло полноценно функционировать без разведки. Да, можно считать, что советская военная разведка родилась как вид тактического обеспечения боевых действий войск. В годы Гражданской войны она быстро развивалась, набирала опыт, обретала черты оперативной разведки, используя агентурные формы и методы работы.
В то же время уже в 20-е годы ощущалась острая необходимость развертывания стратегической разведки.
В феврале 1921 года Полевой штаб РВСР и Всероссийский главный штаб были объединены в единый орган — Штаб РККА. Соответственно Регистрационное управление полевого штаба упразднялось, и на его месте возникло Разведывательное управление Штаба РККА. Оно и являлось центральным органом военной разведки как в мирное, так и в военное время. Перед ним, собственно, и стояли задачи организации стратегической разведки.
Раньше выполнение этих задач было возложено во многом на военные агентов. Но таких агентов у молодой республики не было. Как мы уже сказали, они за редчайшим исключением отказались служить Советам, да и новые правители не очень-то доверяли прежним представителям царской армии за рубежом. Следовательно, надо было создавать новый корпус красных военных дипломатов.
Историки и исследователи спецслужб чаще всего датой создания такого корпуса называют 1926 год. Мол, к тому времени аппараты военных и военно-морских атташе были учреждены в 12 странах — Афганистане, Великобритании, Германии, Иране, Италии, Китае, Прибалтике (один ВАТ на Латвию, Литву, Эстонию), Польше, Турции, Финляндии, Швеции, Японии.
Хотя, как указывает в своем выступлении в журнале «Военный дипломат» президент лиги военных дипломатов контр-адмирал в отставке Владимир Хужоков, уже «в мае 1920 года Реввоенсовет республики принял решение об аккредитации ряда советских представительств при дипломатических миссиях за рубежом. Тогда были утверждены «Положение о военных представительствах за границей» и «Инструкция военным представителям, посылаемым в иностранные государства».
«Первыми советскими военными дипломатами, — утверждает тот же Хужоков, — следует, очевидно, считать военного агента К. Вальтера и его помощника В. Липского, направленных 12 июня 1918 года в Берлин в составе военной миссии».
Действительно, такая миссия выезжала в Германию, но Вальтера и Липского вряд ли можно признать первыми. Дело в том, что еще в январе 1918 года в Копенгагене и Стокгольме начал свою работу полномочный представитель морского ведомства на правах морского атташе Советской России Сергей Гарин (до мая 1917 года он носил фамилию Гарфильд). К тому же в отличие, например, от Вальтера, который в составе советской делегации в Берлин съездил, но в Гражданскую войну состоял в армии Колчака, потом эмигрировал в Шанхай, Гарин был истинным революционером. После Февральской революции возглавлял отделение РСДРП в Гельсингфорсе, являлся членом ВЦИК 1-го созыва. Да и после своей командировки в Данию и Швецию он служил комиссаром Одесского района Черноморского сектора обороны побережья, в 1921 году — комиссаром Владивостокского военного порта. Как представитель морского командования, участвовал в Дайренской конференции Дальневосточной республики и Японии.
С 1922 года Гарин на журналистской работе. Занимает должность заместителя главного редактора «Красной газеты», живет в Ленинграде.
В 1919 году у нас появляется еще один военный атташе — Эдуард Рикс. Он назначен в Афганистан.
В следующем, 1920 году в Грузию военным атташе едет Павел Сытин, в Литву — Борис Бобров. Петр Вейнер в Персию, Александр Зеленой в Финляндию, Яков Фишман в Германию будут командированы в 1921 году. Однако надо уточнить: Вейнер назначен морским представителем с правами военно-морского атташе при диппредставительстве РФСФР.
В Турции и в Китае советские военные и военно-морские атташе начинают работать в 1922 году. Должность военного атташе в Стамбуле исполняет Константин Звонарев, морское ведомство представляет Роман Левговд, в Пекине соответственно Анатолий Геккер и Владимир Белли.
С 1924 года нашу страну в Великобритании представляет военно-морской атташе Евгений Беренс, в Австрии — военный атташе Александр Емельянов-Сурик.
Далее корпус военных дипломатов неуклонно расширяется. 1925 год ознаменован открытием военных и военно-морских представительств в Италии и Японии. Туда направлены военный атташе Кирилл Янсон и военно-морской атташе Карл Янель.
Из всех названных фамилий по предыдущему повествованию нам знаком разве что военно-морской агент Российской империи в Италии в 1915–1917 годах Евгений Беренс. Остальные — новые фамилии, новые имена. Кто они? Какой путь прошли в прежней, дореволюционной жизни? Чем заслужили высокую честь представлять свою страну за рубежом?
Односложно на подобные вопросы не ответишь. «Корпус» советских военных атташе в эти годы очень пестрый и, я бы сказал, разноликий. Если прежде военными агентами, как правило, становились люди из богатых семей, получившие образование в самых элитных учебных заведениях России, то у новой власти явно ощущается кадровый голод. За границу полуграмотного большевистского комиссара не пошлешь. Кроме революционного пыла и идейной убежденности надо за душой иметь кое-что еще — знание иностранных языков, например. И потому Советы активно используют старых, царских «спецов», как называли они русских генералов и офицеров.
Александр Зеленой еще в царском флоте получил звание контр-адмирала. Многие годы честью и правдой служил России, воевал в Первую мировую, командовал линейным кораблем «Андрей Первозванный», был начальником штаба эскадры, руководил дивизией сторожевых кораблей. Октябрьскую революцию встретил в должности начальника штаба Балтийского флота.
В 1918 году перешел в Красный флот. Был начальником минной обороны на Балтике, старшим морским начальником судов в Финских водах, участвовал в знаменитом ледовом походе кораблей Балтфлота.
Александр Павлович постоянно работал в качестве эксперта по морским вопросам при РВСР.
В 1921–1922 годах адмирал Зеленой — военно-морской атташе в Финляндии.
Генерал-майор Петр Сытин один из немногих военных агентов той поры закончил не только пехотное училище, но и Николаевскую академию Генерального штаба. Участник Русско-японской и Первой мировой войн. Был начальником штаба Брест-Литовской крепости, командовал пехотной бригадой.
Павел Павлович показал себя необычайно смелым, талантливым командиром. Берег офицеров и солдат. Среди бойцов был любим и популярен.
Октябрь 1917 года встретил с бойцами своей пехотной дивизии в окопах на Румынском фронте. Одним из первых перешел на сторону советской власти.
В марте 1920 года направлен военным атташе в Грузию. После установления советской власти на территории Грузии участвовал в разработке спецоперации по разгрому банд Кезим Кара Бекар-паши.
Представителями «старой гвардии» военных агентов России были капитаны 1 ранга Алексей Петров и Евгений Беренс. Первый из них представлял Российскую империю в Швеции, Дании и Норвегии в 1907–1911 годах, второй — в Германии и Голландии в 1910–1914 годах, в Италии в 1914–1917 годах. Оба окончили морской кадетский корпус. Евгений Андреевич владел тремя иностранными языками — английским, немецким, французским, Алексей Константинович — пятью — шведским, норвежским, а также французским, немецким и английским.
Они — боевые офицеры, участники войны. Беренс в 1904 году — старший штурман крейсера «Варяг», участвовал в морском бою у Чемульпо, за храбрость удостоен ордена Св. Георгия 4-й степени.
Петров воевал в Первую мировую, командовал кораблем.
Из этой плеяды славных русских офицеров следует назвать и капитана 1 ранга Петра Вейнера, капитана 2 ранга Владимира Белли.
Они не только достойно представляли молодую Советскую республику за рубежом — в Персии и в Китае, но и внесли большой вклад в укрепление вооруженных сил, воспитание и обучение молодых красных командиров. Хотя путь их в рядах Красного флота был тернист и труден.
Владимир Александрович Белли после возвращения из Китая служит в штабе РККФ начальником иностранного отдела, заместителем начальника оперативного управления штаба флота.
С 1926 года — на преподавательской работе на кафедре стратегии Военно-морской академии. В 1931 году он репрессирован. К счастью, через два года восстановлен в кадрах флота.
С тех пор на протяжении 17 лет Владимир Белли в Военно-морской академии — преподаватель, начальник кафедры стратегии и оперативного искусства и одновременно начальник командного факультета.
В 1940 году профессору Белли присваивается звание контр-адмирала.
Капитан 1 ранга Петр Аркадьевич Вейнер ко времени свершения Октябрьской революции служил во флоте 27 лет, был опытным, знающим офицером. Образование получил в общих классах Морского корпуса, в морском училище, в Николаевской морской академии. Прошел путь от младшего офицера на броненосце «Екатерина» до флаг-капитана учебных отрядов. В 1917 году Вейнер — начальник штаба всех морских частей в Кронштадте.
На Востоке, в Персии Петр Аркадьевич был не только военно-морским атташе, но и одновременно советским консулом в городе Астрабаде.
Правда, в 1923 году его отправили в запас, а в 1926-м вновь призвали на службу в штаб Красного флота. Казалось, теперь все наладилось. Но не тут-то было. Его опять увольняют с флота, но вскоре позовут обратно. На сей раз инспектором штаба РККФ.
С 1934 года капитан Вайнер в запасе, теперь уже окончательно. Дальше следы этого человека теряются в истории.
На этом список «старых военных специалистов» — атташе, по сути, и заканчивается. Новые тоже в какой-то мере были из прежних, но уже с иным уровнем образования, званиями в русской армии, а опыта работы за рубежом они, разумеется, не имели вовсе.
Самое большее, до чего дослужились в царской армии нынешние красные атташе, так это штабс-капитан, ротмистр, старший лейтенант, чаще прапорщик, а то и вообще никакими отношениями с армией или флотом связаны не были. И тем не менее, когда изучаешь биографии этих людей, понимаешь: большевики умели даже при дефиците кадров найти достойных офицеров. Штабс-капитаны Борис Бобров, Иван Ринк, ротмистр Анатолий Геккер, подпоручик Карл Янель не обучались в Академии Генерального штаба, но все окончили военные училища — Владимирское в Санкт— Петербурге, Алексеевское в Москве, Виленское, Чугуевское. Первые трое — участники Первой мировой войны. Бобров командовал на фронте стрелковым батальоном, Ринк также воевал храбро, был удостоен орденов Св. Анны 4-й и 3-й степени и Св. Станислава 3 ст. В одном из боев попал в плен. Геккер командовал ротой, служил в Отдельном корпусе пограничной стражи. С началом Первой мировой войны — в действующей армии на Румынском фронте. Награжден четырьмя боевым орденами.
Роман Левговд, казалось, вообще был человеком сугубо штатским — окончил Самарскую гимназию и юридический факультет Санкт-Петербургского университета. Однако юриста из Романа Романовича не вышло, он «заболел» морем.
В 1914 году сдал экзамены за морской корпус и начал службу юнкером на учебном судне «Рында». Был корабельным гардемарином, вахтенным начальником, старшим офицером, флаг-офицером дивизиона эскадренных миноносцев, старшим флаг-офицером штаба командующего Черноморским флотом.
Перешел на сторону большевиков, воевал в Гражданскую, командовал обороной Новороссийского района. Был захвачен белыми и осужден на шесть лет каторжных работ. Сидел в тюрьме. Освобожден в 1919 году.
Ушел с флота, работал на железной дороге, но был вновь призван на военную службу, руководил административным отделом Главного морского техническо-хозяйственного управления республики. Так что до отъезда в Турцию военно-морским атташе накопил достаточно опыта, как жизненного, так и морского.
Был и еще один атташе из студентов. Правда, ко времени Октябрьской революции все свое учебные заведения успешно окончил. И пусть он никогда не учился в военных вузах и даже участвовал в мятеже левых эсеров, за что был заочно осужден на три года тюрьмы (хотя позже раскаялся), его послали военным атташе в Германию в 1921 году. Звали этого раскаявшегося эсера Яков Фишман. Он прожил, право же, удивительную жизнь. Судьба поднимала его то к самым высотам власти, то опускала на самое дно.
Достаточно сказать, что Яков Моисеевич Фишман, рожденный в Одессе, обучался на химическом факультете Неаполитанского университета, потом в Высшей математической школе в Неаполе. Но до этого он успел посидеть в тюрьме и побывать в ссылке в Туруханском крае за покушение на убийство председателя Одесского отдела «Союза русского народа» Коновницына. Оттуда Яков бежал в Италию, где и занялся химией.
Однако в 1917 году он возвращается в Россию, активно участвует в Октябрьской революции, штурмует Зимний дворец. Фишман входит в состав Петроградского революционного штаба, является членом ЦК партии левых эсеров. Участвует в мятеже, как мы уже говорили, заочно осужден, раскаялся, отправился на фронт политработником.
В 1921–1923 годах — военный атташе в Германии, в 1924–1925 года — в Италии.
По возвращении из-за границы 12 лет возглавляет Военно-химическое управление Красной армии и одновременно Институт химической обороны.
1937 год. Яков Моисеевич репрессирован, в 1940-м осужден на 10 лет лагерей. Освобожден в 1947 году. Поселился вдали от Москвы, работал завкафедрой химии Саратовского института механизации сельского хозяйства.
В 1949 году осужден в четвертый раз и сослан в Норильск. Освобожден только после смерти Сталина в 1955 году. Реабилитирован, возвращен в армию с присвоением звания генерал-майор-инженер.
Вот такая непростая судьба.
Кроме «старых военспецов» — генералов, адмиралов, капитанов 1 ранга, достаточно образованных и опытных штабс-капитанов и ротмистров, а также бывших студентов, в ряды военных атташе влились и те, кто академий и училищ не оканчивал, в университетах не учился. За спиной у них были разве что школы прапорщиков.
Будущий военный атташе в Персии в 1922 году Александр Аппен (Хмелев), помощник военного атташе при постпредстве РСФСР в Финляндии в 1921–1922 году Ян Аншевиц (Аншевич) окончили всего лишь школы прапорщиков.
Александр Петрович при старом режиме дослужился до помощника курсового офицера в стрелковой бригаде, а Ян Касперович в годы Первой мировой войны находился в составе учебной команды одного из пехотных полков.
Таков был состав «корпуса» первых военных дипломатов Советской республики.
Однако что же им удалось сделать на ниве военной разведки, какую пользу принесли они своему Отечеству, работая за границей?
Прежде чем ответить на эти вопросы, следует напомнить — советская военная разведки начиналась с нелегальной деятельности. Гражданская война и интервенция, тяжелое положение на фронтах требовали от Красной армии значительного объема разведданных, и потому в тыл врага в большом количестве засыпались агенты. Не всегда подготовленные, чаще неопытные, не обладающие профессиональными знаниями и навыками. Да и откуда их было взять, знающих и подготовленных. Не хватало времени, сил, средств.
С окончанием войны массовая засылка агентов сменилась отправкой за границу отдельных разведчиков. Они, что называется, были на вес золота. Ведь чтобы развернуть агентурную сеть в чужой стране, завербовать ценных информаторов, нужны годы. Но этих годов у молодой советской военной разведки не было. Поэтому руководство Разведупра старалось использовать каждую, пусть и маленькую возможность для развертывания и укрепления резидентур. И прорыв дипломатической блокады Республикой Советов, разумеется, открыл новые пути для такой работы. Вместе с диппредставительствами нашей страны за границей открывались и аппараты военных атташе.
Характерной чертой деятельности этих аппаратов первых послеоктябрьских лет и руководителей ВАТ была кратковременность их работы. Так, первый представитель на правах военно-морского атташе в Копенгагене и Стокгольме Сергей Гарин пробыл в должности всего полгода, столько же находился в Литве Борис Бобров, миссия Константина Вальтера в Германии действовала и того меньше — четыре месяца. Военный атташе в Финляндии Ардалион Бобрищев убыл на родину через год. Причины были разные: атташе переводили на другую работу, они вынужденно покидали страны пребывания, как в случае с Вальтером, когда Германия разорвала с нами дипломатические отношения. Но случалось, их объявляли персоной нон грата. Таким образом пострадал Ардалион Бобрищев.
Ардалион Александрович, участник Первой мировой войны, командир батальона. Одним из первых офицеров перешел на сторону большевиков и поступил в Красную армию. С 1921 года он на военно-дипломатической работе — член контрольной комиссии Советской России в Эстонии, помощник военного представителя в Армении, военный атташе в Финляндии в 1922–1923 годах. Здесь и случился провал разведгруппы, возглавляемой Рейно Дроккило, и военный атташе, его помощник вынуждены были покинуть страну пребывания.
Однако этот случай говорит о том, что, несмотря на кратковременность своего пребывания в той или иной стране, военные атташе пытались наладить разведработу, развернуть агентурную суть.
Правда, это не всегда удавалось, и провалы были нередки. Ведь «дипломаты в погонах» в отличие от нелегалов постоянно находились на виду. В свою очередь, опыта оперативной работы у красных атташе недоставало. А контрразведка стран пребывания, наоборот, имела солидный опыт и мастерство. Ей не составляло особого труда раскрыть методы работы советских разведчиков и взять их под плотный контроль. Отсюда и провалы, дипломатические скандалы, высылка военных атташе на родину.
Кроме названного уже провала нашей разведгруппы в Финляндии и высылки Ардалиона Бобрищева и его помощника Августа Песса произошло еще несколько инцидентов.
Уже в 1920 году, как мы говорили ранее, в Литву прибыл официальный военный представитель Советской России Борис Бобров. Вскоре он уехал на родину, но аппарат ВАТ продолжал работать. К началу 1922 года в Латвии была создана агентурная группа из 20 человек. Руководили ею помощник военного атташе Андрейс Виксне и Мартин Зелтынь, работающий под крышей диппредставительства на скромной должности кассира посольства.
Агентура у группы Виксне — Зелтыня была весьма ценная — сотрудники Генштаба, штаба пограничной стражи, таможенного управления. Соответственно и информация, получаемая от них, оказалась очень важной. Достаточно сказать, что в руках нашей разведки оказался мобилизационный план Генштаба, штаты соединений латвийской армии военного времени, материалы Варшавской конференции министров иностранных дел трех прибалтийских стран и Польши.
Но проработала, к горькому сожалению, резидентура недолго. Уже в начале 1923 года контрразведка выследила «кассира» Зелтыня и арестовала его. Потом последовал полный разгром разведсети. В 1925 году ее практически не существовало. Пришлось начинать заново. В том же году в Ригу направлен новый военный атташе Анин. Он же является и резидентом разведки. Надо признаться, что Анин активно взялся за дело и вскоре восстановил агентурную сеть. В Центр пошла информация о вооруженных силах Латвии.
Однако деятельность и этого состава резидентуры была недолгой. Контрразведка взяла одного из агентов, и военного атташе объявили персоной нон грата.
В мае 1926 года пост военного атташе занял Иван Клочко, следом за ним секретарем ВАТ назначен Карлис Ланге, он же Ян Фрейман. Они развернули разведывательную деятельность. Но через полтора года — вновь провал, Ланге — Фрейман арестован, при нем оказались мобпланы латвийской армии. Ланге и военный атташе Федор Судаков, сменивший Клочко, высланы из страны.
Что ж, как ни прискорбно об этом говорить, но итог деятельности легальных резидентур в Прибалтике неутешителен: за шесть лет работы три провала, и всякий раз практически полный разгром разведсети.
Проблема «провалов» волновала не только руководство Красной армии. Дошло до того, что этот вопрос рассматривало Политбюро ЦК. Сначала была создана комиссия для выяснения причин «провалов», которая выработала рекомендации: сотрудников военной разведки на руководящие должности в совпредставительствах за рубежом не назначать. А если уж есть такая необходимость, то запретить им всякую агентурную работу.
Заседание Политбюро ЦК состоялось в декабре 1942 года. Вновь основной упор в разведработе был сделан на нелегалов.
В своей книге «Империя ГРУ» А. Колпакиди образно назвал этот период «пиром нелегалов». Так оно, в сущности, и было. Легальные резидентуры оказались как бы отодвинутыми на второй план. Но это были болезни роста. Я бы сказал детские, юношеские болезни нашей разведки. По мере того как военные и военно-морские атташе и их сотрудники обретали оперативный опыт, авторитет легальных резудентур рос, они все больше набирали вес. Тем более что в действиях разведчиков с легальных позиций есть свои несомненные преимущества, которых трудно, а порою и практически невозможно добиться нелегалу: высокий статус военного атташе, его окружение, присутствие на различного рода официальных государственных мероприятиях, поездках в войска, участие в качестве гостя на учениях и маневрах, общение с коллегами из других стран дают умелому, высокопрофессиональному разведчику массу возможностей.
И надо сказать, этими возможностями успешно пользовались военные атташе в Китае — Анатолий Геккер, в Турции — Константин Звонарев, в Италии — Яков Фишман. Даже в «эпоху провалов» они работали вполне успешно и результативно.
…Время шло, и 20-е годы, пропахшие порохом Гражданской войны и послевоенной разрухи, уходили в историю. Завершалось десятилетие, когда на арену международной политики вышли первые красные военные дипломаты — военные и военно-морские атташе Советской России. Каков будет их дальнейший путь? Об этом в следующей главе.
Можно с полным основанием утверждать, что 30-е годы прошлого столетия закончили формирование профессионального корпуса военных дипломатов. Правда, к концу десятилетия, к началу Великой Отечественной войны, этот корпус во многом будет уничтожен сталинскими репрессиями. Но о том времени речь еще впереди. А сейчас представим, что на дворе начало 30-х.
Комкор Витовт Путна находится в Германии на посту военного атташе. Это его уже четвертая командировка за рубеж. В 1924–1925 годах он работал в группе военных советников в Китае, в 1927–1928 годах представлял нашу страну в качестве военного атташе в Японии, в 1928–1929 годах — в Финляндии. Теперь же местом его пребывания стала Германия. По возвращении из Берлина Витовт Казимирович возглавит стрелковый корпус, потом Приморскую группу войск ОКДВА. Но вскоре о его военно-дипломатическом опыте вспомнят в Москве, и комкор Путна отправится в Лондон.
В общей сложности военный атташе Советского Союза Путна прослужит за рубежом шесть лет, поработает в пяти странах, что по тем временам, несомненно, много.
Инженер-флагман 3 ранга Лев Анципо-Чикунский попадет за границу в первый раз в 1923 году. В ту пору он находился на скромной должности секретаря комиссара Морской академии и был командирован в Германию. Правда, не с дипломатической миссией, а чтобы сопроводить разоруженный крейсер «Диана».
В Германии он пробудет полгода, а когда возвратится, пойдет вновь служить во флот по избранной профессии. А профессия у Льва Владимировича крайне нужная на кораблях — электротехник. Так он и ходил в походы в этом качестве на эсминце «Троцкий», на линкорах «Марат» и «Парижская коммуна».
Анципо-Чикунский сделал хорошую карьеру, к концу 1927 года занимал высокий и ответственный пост начальника электростанции Главного военного порта в Кронштадте. Трудно теперь установить, кто порекомендовал Льва Владимировича на военно-дипломатическую работу. Впрочем, он вполне подходил для этой стези — происходил из крестьян, в Красном флоте с 1918 года, в партии с 1920-го. Еще в 1916 году поступил в Морское инженерное училище и даже успел окончить два курса, потом учился в электротехническом классе специалистов флота, а в 1927 году получил диплом электротехнического факультета Военно-морской академии. К тому же он владел двумя языками — английским и французским.
Так Анципо-Чикунский оказался военно-морским атташе в Турции.
В конце 1930 года принято решение отправить Льва Владимировича на ту же должность, но уже в Италию и Грецию. В своей книге «ГРУ. Дела и люди» В. Лурье и В. Кочик приводят слова из характеристики, которую начальник управления ВМС РККА Р. Муклевич направил Я. Берзину: «…Анципо-Чикунский знает наш флот и морские вопросы; член партии и с политической стороны никаких сомнений не вызывает; хорошо зарекомендовал себя в Турции.»
Около двух лет работал в Италии и Греции Лев Владимирович. По возвращении был назначен на высокий пост заместителя начальника Управления вооружений ВМС РККА.
С 1934 года Анципо-Чикунский вновь военно-морской атташе в Италии и Греции, а с 1936-го — в Великобритании.
Николая Семенова, военного атташе в Литве, Польше и Франции можно считать представителем «старых» царских офицеров. Еще в 1914 году он окончил Александровское военное училище, воевал в Первую мировую, командовал батальоном, дорос до звания штабс-капитана.
В Военной академии, правда, обучался уже в Красной армии. Владел тремя языками. В 1927 году служил военным советником в Китае. Вернувшись оттуда, получил под свою команду стрелковый полк. Командовал умело и через год оказался в штабе Ленинградского военного округа — был начальником отдела, помощником, а потом и заместителем начальника штаба.
В 1932 году Николая Александровича командируют военным атташе в Литву, в 1933-м — в Польшу, в 1936-м — во Францию.
Из царских штабс-капитанов вышел и советский комдив, военный атташе в Афганистане и Японии Иван Ринк. Происходил он из крестьян, но до революции успел получить диплом выпускника военного училища, попал на войну. Владел четырьмя иностранными языками, в том числе и весьма редким — персидским.
На Северном фронте под Ригой командовал ротой в 1916–1917 годах поручик Иван Клочко, будущий военный атташе в Прибалтике, Польше и Турции, в Ревельском полку на Румынском фронте воевал штабс-капитан Эдуард Лепин, который будет представлять нашу страну в Финляндии, Польше и Китае.
Хотелось бы назвать еще нескольких офицеров, которые на протяжении предвоенного десятилетия были посланцами Советского Союза в различных странах мира. Среди них полковник Александр Емельянов-Сурик, с 1924 по 1938 год с некоторыми перерывами работавший в Австрии, Чехословакии, Турции; военинженер 1 ранга Пауль Орас, с 1926 по 1936 год исполнявший должность военно-морского атташе в Швеции, в Италии и Греции, в США; полковник Александр Бенедиктов, командированный сначала помощником военного представителя в Персию (1930–1933 гг.), потом военным атташе в Афганистан (1933–1937 гг.) и в Болгарию (1937–1939 гг).
Именно в 30-е годы набирались военно-дипломатического опыта наши будущие известные полководцы и военачальники, Герои Советского Союза, маршалы, генералы и адмиралы. Кстати говоря, эти страницы биографии крупных военных деятелей страны до сих пор мало изучены, а ведь через корпус военных атташе прошли дважды Герои Советского Союза, маршал Советского Союза Василий Чуйков, Герой Советского Союза, адмирал флота Советского Союза Николай Кузнецов, генерал армии Максим Пуркаев, главный маршал авиации Павел Жигарев, маршал бронетанковых войск Павел Рыбалко, адмирал Николай Харламов.
Среди тех, кого расстреляли в годы репрессий, военными и военно-морскими атташе были заместитель начальника Генерального штаба РККА, член ВЦИК комкор Василий Левичев, командующий Белорусским, Ленинградским, Московским военными округами командарм 2 ранга Август Корк, командующий Черноморским флотом, член Военного совета при народном комиссаре обороны СССР, флагман флота 2 ранга Иван Кожанов, заместитель командующего войсками Ленинградского военного округа, член ВЦИК и ЦИК СССР, член Военного совета при народном комиссаре обороны комкор Виталий Примаков, командующий Приморской группой войск ОКДВА комкор Витовт Путна, начальник штаба Белорусского, потом Московского военного округа комдив Семен Венцов-Кранц, начальник Военной академии РККА комкор Анатолий Геккер, командующий войсками Туркестанского фронта, заместитель председателя ЦК ОСОВИАХИМа комкор Гаспар Восканов (Восканян).
Вот такие командармы, комкоры, флагманы флота представляли нашу страну в качестве военных дипломатов за рубежом. Пользуясь современным языком, можно сказать, «сплошные звезды, а не люди». Разумеется, «звезды» того времени. Как жаль, что мы забыли о них.
Да, каждый человек живет в своем времени, среди людей своего времени. Напомню: все названные ранее не просто дипломаты в погонах, они разведчики в погонах. Так какова же была разведобстановка, разведклимат, если хотите, в 30-е годы прошедшего столетия?
Климат этот, откровенно говоря, оказался самым неблагоприятным. Дело в том, что начало десятилетия было ознаменовано серией крупных провалов военной разведки.
В 1932 году в Австрии были арестованы несколько разведчиков во главе с резидентом Яном Аболтынем, более известным как Константин Басов.
Ян Янович пришел в Разведуправление еще в 1922 году, руководил резидентурой в Германии. Считается, что с его подачи в разведку был привлечен Рихард Зорге. Однако в Вене ему не повезло — он и еще четверо разведчиков попали под арест.
Надо сказать, что с Австрией связаны имена таких военных разведчиков, как Карл Янель и Александр Емельянов— Сурик. Правда, Карл Юрьевич здесь руководил нелегальной резидентурой, а Александр Васильевич возглавит легальный разведаппарат, когда приедет в Вену в 1924 году как военный атташе.
Следующий громкий провал случился в 1933 году в Латвии. В руки полиции попали несколько агентов. Их почему— то вовремя не вывезли из страны. А ведь еще были свежи в памяти аресты агентов Витолса и Белова, и объявление персоной нон грата военного атташе Анина в 1926 году, потом задержание секретаря ВАТ Ланге и высылка из страны его и военного атташе Федора Судакова. И вот теперь новый арест.
Через месяц после латвийского провала в Гамбурге арестован агент Разведуправления Троссин, задержаны информаторы советской военной разведки в Румынии и Турции.
Осенью того же 1933 года в сети финской контрразведки попал крупный улов — нелегальный резидент, опытнейшая разведчица Мария Тылтынь (Шуль) и еще около 30 агентов.
Мария Юрьевна работала в Германии, Чехословакии, Австрии, Румынии, была помощником резидента в США, руководила нелегальной разведсетью во Франции и в Финляндии. Ее выдал предатель. Но дело не только в нем. Незадолго до провала в Разведуправлении узнали о том, что начальник разведпункта штаба Ленинградского военного округа Утриайнен — провокатор, работает на финскую разведку. Казалось бы, надо поторопиться, выводить людей из-под удара. Однако военный атташе в Финляндии Александр Яковлев ничего не сделал для этого. В частности, не отстранил от дел агента резидентуры Сирениуса, хотя сомнения в его лояльности были. Более того, нарушив все законы конспирации, Яковлев со своими помощниками побывал на квартире Марии Тылтынь.
Дальнейшая судьба Марии Юрьевны трагична. Она была осуждена, брошена в тюрьму и умерла в застенках.
В середине декабря в Центр пришло новое неприятное известие — на сей раз французская контрразведка разгромила резидентуру Разведуправления в Париже под руководством Вениамина Берковича.
Аресты продолжались еще несколько месяцев. Разведсеть была практически уничтожена.
За провалами резидентур за рубежом последовали провалы агентов, которыми руководили офицеры разведпунктов военных округов.
В сентябре румынская контрразведка вышла на след агентуры Одесского разведпункта. В этом же месяце провалились агенты Кавказской армии, направленные в Турцию. В Белоруссии выяснилось, что несколько человек из негласного состава разведотдела округа являются польскими агентами.
В начале 1934 года тревожное сообщение пришло с Дальнего Востока — последовали провалы нескольких резидентур разведотдела штаба ОКДВА в Маньчжурии.
Такие результаты деятельности не могли не взволновать руководство страны. К счастью, до кровавого 1937 года было еще далеко, и потому, рассмотрев на своем заседании состояние дел в военной разведке, Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение: вывести Разведуправление из состава штаба РККА и переподчинить его лично наркому, создать спецшколу для обучения разведчиков, усилить руководство военной разведки.
Был в этом решении и пункт, касающийся непосредственно военных и военно-морских атташе. Легальная агентурная деятельность после нескольких лет забвения была «реабилитирована», выведена из тени, признана важной, а ее организация возложена на официальных военных представителей СССР за рубежом.
Именно после принятия этого решения зарубежные легальные резидентуры были усилены, руководителями разведаппаратов стали опытные, энергичные разведчики: в Великобританию военным атташе прибыл Витовт Путна, в Германию — Василий Левичев, в Болгарию — Василий Сухоруков, в Турцию — Иван Клочко, в США — Пауль Орас, в Финляндию — Петр Иванов, в Италию — Петренко-Лунев, в Ирак — Минзакир Абсалямов, в Японию — Иван Ринк.
Среди них не было новичков или случайных людей. Практически все участники Первой мировой и Гражданской войн награждены как царскими, так и советскими орденами, владели иностранными языками. Так, Путна был удостоен трех орденов Красного Знамени, Ринк — двух орденов Красного Знамени (правда, у него еще с Первой мировой хранились ордена Св. Анны 3-й и 4-й степени и Св. Станислава 3-й ст.), Левичев — орден Красного Знамени. Петренко-Лунев владел пятью иностранными языками, Ринк и Орас — четырьмя, Иванов — двумя, Сухоруков говорил на английском, Абсалямов на персидском.
Теперь главная задача для всех разведаппаратов была едина — активная, уверенная, эффективная работа, без повторения прошлых ошибок. Конечно, каждая страна пребывания имела особенности, характерные черты, уровень международных отношений с СССР Это, разумеется, накладывало свой отпечаток на деятельность советской военной разведки.
Одним из самых «горячих» участков для разведуправления Красной армии в 30-е годы была Испания. План операции «X» (оказание военной помощи республиканской Испании) Политбюро ЦК приняло 29 сентября 1936 года. Выполнение этого плана возложили на Разведуправление и Наркомат внешней торговли.
В Испании шла гражданская война. Мятежникам, профашистским силам Франко помогали Германия и Италия, законному правительству республиканцев оказывал помощь и поддержку Советский Союз. Мы поставляли самолеты, танки, орудия, бронемашины, автомобили, катера, стрелковое оружие, снабжали испанцев нефтью, бензином, стройматериалами, хлопком.
Кроме поставок боевой техники, оружия, различного сырья туда ехали наши военные специалисты, в первую очередь летчики, танкисты, артиллеристы, подрывники, разведчики— диверсанты. За годы войны в Испании побывали 772 пилота и штурмана, 351 танкист, 100 артиллеристов, 166 связистов, 77 моряков, 141 инженер и техник. Число разведчиков, которые работали в Испании, до сих пор не обнародовано. Однако об их вкладе в борьбу с испанскими франкистами, немецкими нацистами и итальянскими фашистами и важности решаемых задач на этом направлении можно судить даже по именам тех сотрудников, которых Разведуправление командировало в Испанию.
Главным военным советником при штабе республиканской армии работал сам Ян Берзин, легендарный «Старик», Хаджи-Умар Мамсуров, организатор и руководитель партизанского движения, известный диверсант, Манфред Штерн, он же «генерал Клебер», командир интербригады, Христофор Салнынь, разведчик-резидент, действовавший под псевдонимом «колонель Хугос», а также известные впоследствии командиры диверсионных и партизанских отрядов Станислав Ваупшасов, Илья Старинов, Николай Патрахальцев, Василий Троян.
Военным атташе с 1936 года служил Владимир Горев, военно-морским — Николай Кузнецов, будущий нарком ВМФ СССР, адмирал флота Советского Союза.
Владимир Ефимович Горев в 15 лет вступил в партию анархистов-коммунистов. Он учился в Петроградском институте инженеров путей сообщения, однако закончить его не успел: пришла революция, потом Гражданская война. В 17 лет Владимир вступил в Красную Армию. Куда только не бросала красноармейца Горева военная судьба, кем только не служил он — был бойцом партизанского отряда, сотрудником особой группы Южного фронта, политотдельским работником 2-й армии, потом Юго-Восточного фронта, военным следователем, начальником команды полковых разведчиков, уполномоченным особого отдела армии.
Владимира Горева отличали пытливый ум, умение разбираться в людях, упорство в достижении поставленных целей. Ему еще не исполнилось 22 лет, а он уже был назначен заместителем начальника особого отдела Московского военного округа. Правда, в руководящем кресле просидел недолго. Владимир хотел учиться. Сначала окончил Высшие академические курсы, потом восточный факультет Военной академии РККА, и основное отделение Военной академии им. М. В. Фрунзе.
В 1925 году его посылают военным советником в Китай. Он работает в Калганской и Гуанчжоуской группах, в корпусе Чжан Факуя. Совершает вместе с китайцами так называемый Северный поход.
По возвращении из командировки Горев становится военным руководителем коммунистического университета трудящихся Востока, проходит стажировку в должности командира стрелкового полка.
С 1930 года — в военной разведке. Направлен в качестве нелегального резидента в США. Отработал там три года. О том времени и о делах резидента Горева известно не много. Ведь Владимир Ефимович в начале 1938 года был репрессирован и документы, связанные с именем «врага народа», оказались уничтоженными.
И тем не менее есть данные, что Горев достаточно успешно действовал в США в военно-технической области. К этой мысли склоняется и автор книги «Советская разведка в Америке» Владимир Позняков. «Одной из самых успешных операций, — пишет он, — осуществленных РУ в эти годы в Америке, стало приобретение лицензии на производство, чертежей и двух прототипов быстроходного колесно-гусеничного танка, созданного прославленным американским инженером-изобретателем Уолтером Кристи».
Этот танк под маркой БТ-2 был изготовлен в СССР и в 1931 году принят на вооружение. В дальнейшем наша промышленность выпустила тысячи таких машин. Более того, БТ-2 модифицировали, и он стал ведущим легким танком Красной армии 30-х годов.
Еще одним подтверждением хорошей работы Горева на поприще военно-технической разведки является и то, что по возвращении из США он был назначен помощником начальника Автобронетанкового управления РККА. Хотя, как известно, Владимир Ефимович никогда прежде не занимался ни танками, ни автомобилями.
Интересен тот факт, что после трех лет службы в управлении ему доверяют командовать отдельной механизированной бригадой.
Таким образом, ко времени назначения военным атташе в Испанию у Горева за плечами был колоссальный опыт разведчика-нелегала, командира, технического специалиста. Все эти качества пригодились на войне.
О том, сколь успешно действовал военный атташе комдив Горев в Испании, говорят и его награды. В 1937 году он удостоился орденов Ленина и Красного Знамени.
Военно-морским атташе СССР в Испании в 1936 году был назначен капитан I ранга Николай Кузнецов. Конечно, он мог «позавидовать» своему коллеге Гореву и его накопленному опыту в период работы в разведке, но знаний военно-морского дела Николаю Герасимовичу было не занимать. Пятнадцатилетним мальчишкой, добыв в сельсовете «липовую» справку и прибавив себе два года, поступил добровольцем в Северо-Двинскую флотилию. Так началась его морская биография.
Позже Кузнецов напишет: «Вся моя жизнь связана с советским военно-морским флотом. Я сделал выбор однажды, в совсем юные годы, и никогда не жалел об этом».
До назначения атташе Кузнецов закончил с отличием Военно-морское училище им. М. В. Фрунзе, служил на крейсере «Червона Украина», учился в Военно-морской академии, ходил в походы на крейсере «Красный Кавказ», уже будучи старшим помощником командира. В 1933 году стал командиром крейсера «Червона Украина».
Успехи экипажа корабля в боевой подготовке под командованием молодого командира удивляли и вселяли гордость. В 1933-м нарком обороны наградил Кузнецова грамотой ЦИК и именными золотыми часами. В следующем году Николай Герасимович «за успешные летние учения» удостоен ордена «Знак Почета».
В 1935 году крейсер «Червона Украина» выходит на первое место среди кораблей Военно-морского флота СССР.
Николай Кузнецов досрочно получает звание капитана I ранга. А ведь ему всего 31 год. Неспроста командующий Черноморским флотом называет Кузнецова «самым молодым капитаном I ранга всех морей мира». В конце года Николай Герасимович удостоен ордена Красной Звезды. Награду получает в Кремле.
В августе 1936-го — новое назначение. На сей раз на военно-дипломатическую работу, но непосредственно связанную с морем.
Испания — страна с давними морскими традициями. В ту пору флот ее хоть и не мог считаться передовым, но был достаточно внушительным. Он состоял из 2 линейных кораблей, 7 крейсеров и 17 эсминцев. Было еще несколько канонирских лодок, катеров береговой охраны и 12 подводных лодок.
После первого неудачного похода республиканской эскадры на север страны министр морского флота Индалесио Прието попросил назначить атташе Кузнецова одновременно его военно-морским советником. Теперь на плечи Николая Герасимовича легли заботы по проводке и организации конвоев транспортов, следующих из советских черноморских портов в Испанию, встрече их в Картахене, разгрузке, поскольку в технике, оружии остро нуждались интербойцы на фронте.
А флоту Испании противостояли эскадры Германии и Италии. Тем не менее республиканский флот успешно охранял коммуникации. До осени 1937 года 20 транспортов с оружием и техникой уверенно дошли до испанских портов.
Здесь их уже встречал Кузнецов со своими помощниками. Немецкие самолеты нередко наносили удары с воздуха по скоплению кораблей в порту Картахены. С фашистами сражались наши пилоты, а Николай Герасимович старался организовать быструю разгрузку кораблей. Он же выстраивал и противовоздушную оборону порта, разрабатывал боевые операции республиканского флота, организовывал взаимодействие сухопутных, военно-воздушных и военно-морских сил.
В августе 1937 года Кузнецов по приказу из Москвы убыл на родину. Впереди у него была долгая и непростая служба. Уже в начале 1938 года он станет командующим Тихоокеанским флотом. В 1939-м первым заместителем народного комиссара ВМФ, а через месяц с небольшим — наркомом Военно-морского флота. На этом посту он встретит войну, станет адмиралом флота Советского Союза, Героем Советского Союза.
В 1946-м Сталин отстранит Кузнецова от должности, через два года его дело будет передано в Военную коллегию Верховного суда, и Кузнецова признают виновным. Но адмирала не посадили, а лишь понизили в воинском звании до контр-адмирала.
В 1951 году он вновь назначен военно-морским министром СССР, а в 1956-м понижен в звании до вице-адмирала и уволен с флота.
В 1988 году Николай Герасимович Кузнецов восстановлен в звании адмирал флота Советского Союза посмертно.
Однако Испанией в ту пору занимались не только советские разведчики, которые находились непосредственно на территории этой страны. Многие наши специалисты, например летчики, добирались до Испании через Польшу, Германию, Бельгию, во Францию. В Париже был своего рода перевалочный пункт.
Вот как об этом вспоминает участник войны в Испании, генерал-лейтенант в отставке Виктор Михайлович Лавский: «Шел тридцать шестой год. Я служил в Смоленской авиационной бомбардировочной бригаде. Вызвали, спросили: «Вы согласны?» «Согласен». Из нашей бригады летчиков и штурманов было человек шестнадцать. Меня назначили старшим. Сотрудник ГРУ Наталья Золотарева на вокзале вручила мне бумажку. На ней карандашом написано три адреса. Тогда же шариковых ручек не было. Один из адресов — посольство. Заниматься с нами должен Николай Николаевич Васильченко, военно-воздушный атташе во Франции. И в путь. Выдавали себя за различных специалистов, я, например, был метеорологом. Якобы меня наградили за хорошую работу путевкой в Париж на Всемирную промышленную выставку.
Прибыли в Париж. Я съездил в посольство. Через некоторое время у нас в гостинице появился тот самый Васильченко. Он встретил наших летчиков у отеля, спросил, где, мол, разместились, а те его едва на три буквы не послали: иди отсюда, белогвардейская морда.
Николай Николаевич со вздохом оглядел нашу одежду и отвел в магазин. Выбирайте одежду. Удивительно! Продавцов нигде нет, все открыто лежит, висит. Примерили, выбрали, тут же нам отметили, как обрезать брюки. В конце спрашивают: «Нумеро?» Значит, в каком номере живете. Написал на бумажке «очко» — 21. Все доставили в номер в целости и сохранности. И это представьте себе — 1936 год!
Во второй раз Васильченко пришел, принес новые паспорта и отправил нас в Тулузу. Оттуда ехали поездом в Испанию, в Бильбао и далее в Барселону. Так мы попали на войну».
В одном из справочников о комдиве Васильченко, военно-воздушном атташе во Франции, коротко написано: «Принимал активное участие в отправке советских летчиков и других специалистов в республиканскую Испанию».
Война в Испании безусловно забирала много сил у Разведуправления РККА, однако ответственность за работу в других странах Европы и Азии с военной разведки никто не снимал.
С 1935 года в Болгарии действовал первый советский военный атташе и резидент полковник Василий Сухоруков. До этого он уже имел опыт работы за рубежом в Китае и теперь активно взялся за развертывание агентурной сети. Именно он начинал разработку болгарского генерала Владимира Заимова, будущего советского военного разведчика, Героя Советского Союза. Эту работу продолжил коллега и сменщик Сухорукова — полковник Александр Бенедиктов.
В Германии Советский Союз представляли военные атташе Василий Левичев, Борис Вершинин, однако успешнее всего легальная резидентура Разведуправления РККА работала накануне войны под руководством генерала Василия Туликова и его заместителя полковника Николая Скорнякова.
В Великобритании достаточно результативно справлялся со своими обязанностями военно-воздушный атташе комбриг Иван Черний (Черный). Он наладил сотрудничество с чехословацкой военной разведкой. Офицеру лондонской резидентуры Семену Кремеру удалось завербовать начальника отдела Главного штаба Чехословацкой армии полковника Франтишека Моравеца.
Все эти факты говорят о том, что во второй половине десятилетия военная разведка начинала уверенно выходить из кризиса, порожденного серией крупных провалов конца 20-х — начала 30-х годов. Однако это движение было прервано кровавыми сталинскими репрессиями.
В числе первых, кто попал под каток этих репрессий был один из ярчайших представителей «корпуса» военных атташе комкор Витовт Путна. Его отозвали из Лондона и арестовали еще в августе 1936 года. Пока на свободе находились все будущие участники «заговора Тухачевского», а Витовт Казимирович уже сидел в тюрьме. В том же месяце в подвалах Лубянки оказался и заместитель командующего Ленинградским военным округом, легендарный комкор Виталий Примаков, большевик с дореволюционным стажем, создатель и первый командир 1-го червонного казачьего полка, член ЦИК и ВЦИК СССР, кавалер трех орденов Красного Знамени.
В мае 1937 года пришло время остальных «заговорщиков». 8 мая был арестован начальник Военной академии командарм 2 ранга Август Корк, 15-го — начальник управления по командно-начальствующему составу РККА комкор Борис Фельдман, 22-го взяли маршала Советского Союза Михаила Тухачевского и председателя Центрального совета ОСОАВИАХИМа Роберта Эйдемана, 28-го — командующих Киевским и Белорусским военными округами командармов 1 ранга Иону Якира и Иеронима Уборевича. Всего восемь человек. Дело рассматривало Специальное судебное присутствие Верховного суда СССР, а по сути — их же недавние сослуживцы Алкснис, Блюхер, Буденный, Шапошников, Белов, Дыбенко, Каширин, Горячев и председатель Военной коллеги Ульрих.
«Шпионское фашистское отребье», «лазутчики капиталистического мира», «гадина шпионажа», «диверсанты и убийцы» — маленькая толика тех «ярких» эпитетов, которыми «наградили» Тухачевского и его товарищей по скамье подсудимых.
Через 20 лет, в 1957 году, справедливость восторжествует, Военная коллегия Верховного Суда отменит свой приговор от 11 июня 1937 года и реабилитирует участников «заговора». «Заговора», которого не существовало.
Отмечу только, что из восьми репрессированных трое были военными атташе: Август Корк работал в Германии в 1928–1929 годах, Виталий Примаков — в Афганистане в 1927–1928 и в Японии в 1928–1930 годах, Витовт Путна оставался в должности военного атташе в Великобритании до дня своего ареста.
Однако это было только начало. В мае 1937 года органами НКВД брошены в тюрьмы несколько десятков командиров и политработников высшего звена. Среди них бывшие военные дипломаты, а ныне начальник управления связи РККА комкор Роман Лонгва, работавший в Китае в 1926–1927 годах; заместитель председателя ЦК ОСОАВИАХИМа комкор Гаспар Восканов (Восканян), представлявший нашу страну в Финляндии (1926–1928 гг.), в Турции и одновременно в Италии (1929–1930 гг.); начальник отдела внешних сношений НКО комкор Анатолий Геккер — первый советский военный атташе в Китае (1922–1925 гг.), в Турции (1931–1933 гг.).
В этом скорбном списке комдив Борис Бобров, военный атташе при постпредстве СССР в Литве в 1920–1921 годах. Его взяли уже на посту начальника штаба Белорусского военного округа.
Комбрига Василия Богового, военного представителя СССР в Польше в 1928–1931 годах, арестовали в его кабинете в Разведуправлении Красной армии. К тому времени он уже руководил 5-м отделом.
Известный военный атташе в Германии (1925–1928 гг.) и в Италии (1934–1936 гг.) комкор Сергей Петренко-Лунев после зарубежной командировки работал военным консультантом в Совете народных комиссаров. Он тоже пополнил ряды «врагов народа».
Бригадный комиссар, военный и военно-морской атташе в Японии (1925–1926 гг.) Карл Янель был начальником иностранного отдела ВВС РККА. Представляете, начальник иностранного отдела! Ну как из него не сделать «шпиона». НКВД такой шанс упустить не мог.
А вообще, когда разбираешься в делах репрессированных только в одном 1937 году, порой теряешь чувство реальности. Разум и сердце отказываются верить, что подобное «людоедство» могло существовать как таковое. Но ведь существовало.
Кроме тех, кого я уже назвал, хочу перечислить имена и фамилии военных атташе, в разные годы работавших по всему миру, достойно представлявших нашу страну и погибших в застенках НКВД в этом тысячу раз треклятом году.
Это полковник Александр Аппен (Хмелев) (Персия, 1922 г.), капитан 2 ранга Эрнест Батис (Турция, 1930–1932 гг.), комдив Семен Венцов-Кранц (Франция, 1933–1936 гг.), полковник Константин Звонарев (Турция, 1922–1924 гг.), флагман флота 2 ранга Иван Кожанов (Япония, 1927–1929 гг.), комбриг Иван Клочко (Прибалтика, 1926–1927 гг.; Польша, 1927–1929 гг.; Турция, 1933–1936 гг.), комкор Василий Левичев (Германия, 1933–1934 гг.), комкор Эдуард Лепин (Финляндия, 1931–1932 гг.; Польша, 19321933 гг.; Китай, 1934–1937 гг.), полковник Алексей Мазалов (Эстония, 1931–1934 гг.), комдив Иван Ринк (Афганистан, 1924–1926 гг., 1928–1930 гг.), комбриг Николай Семенов (Литва, 1932–1933 гг.; Польша, 1933–1936 гг.; Франция, 1936–1937 гг.), Константин Соколов-Страхов (Афганистан, 1926–1927 гг.), Харальд Туммельтау (Италия, 1932–1934 гг.), Кирилл Янсон (Италия, 1925–1928 гг.).
Из тех, кого репрессировали в 1937 году, выжили только двое — полковник Ади Маликов, военный атташе в Персии в 1927–1931 годах, и коринженер Яков Фишман, военный представитель СССР в Германии (1921–1923 гг.) и в Италии (1924–1925 гг.). Надо сказать, НКВД в те годы работал «на совесть», они брали не только действующих сотрудников, но и давно распрощавшихся с военной службой. Так, Константин Мехоношин, член партии с 1913 года, известный в 1917 году как член Петроградского совета и Военно-революционного комитета, впоследствии председатель РВС нескольких фронтов и армий, был командирован в 1926–1927 годах в Польшу в качестве военного атташе. После этого трудился на руководящих постах в Госплане, входил в коллегию Наркомата связи. В последнее время директорствовал в НИИ океанографии и морского хозяйства. Но и его не пощадили. В ноябре 1937 года Константин Александрович был арестован и расстрелян.
Следующий, 1938 год также начался с арестов в корпусе военных атташе. Отозван из Великобритании и взят под стражу инженер-флагман 3 ранга Лев Анципо-Чикунский. Та же участь постигла военных атташе в США военинженера 1 ранга Владимир Бегунова, в Турции — полковника Александра Емельянова-Сурика, в Финляндии — полковника Петра Иванова. Схвачены и брошены в тюрьму известный разведчик, нелегальный резидент в Америке, позже военный атташе в Испании комдив Владимир Горев, представитель РСФСР с Финляндии в 1921–1922 годах полковник Ян Аншевиц (Аншевич), военный атташе в США (1934–1936 гг.) комбриг Владимир Клейн-Бурзи (Бурзин).
Разыскали энкавэдэшники и персонального пенсионера НКО, военного атташе Павла Сытина. Не посмотрели на то, что он уже несколько лет в запасе, давно отошел от дел. Разглядели в нем замаскировавшегося врага. А ведь Павел Павлович с первых дней революции перешел на сторону советской власти, в 1918 году командовал Южным Красным фронтом, да и потом почти 2 0 лет честно служил Красной армии. Заслуги побоку. Припомнили ему и юнкерское училище, и Николаевскую академию Генерального штаба, и золотые генеральские эполеты. Даже Георгиевские кресты за храбрость на фронте в упрек поставили. И вправду, если первая сабля червонного казачества Примаков да член РВС республики Мехоношин — «шпионы и враги», что уж тут о царском генерале судачить. Под расстрел его. Так и погиб один из первых советских военных атташе Павел Павлович Сытин.
Из множества брошенных в тюрьму в 1938 году военных атташе, по моим данным, спаслись двое — полковник Василий Сухоруков, в 20-е годы работавший в Харбине, и Владислав Коссов — военно-морской атташе в Швеции (1931–1936 гг.).
По приговору суда Василий Тимофеевич отсидел в сталинских лагерях 17 лет. Вышел только в 1955 году. Реабилитирован, восстановлен в кадрах Советской армии.
Вячеслав Ричардович также был репрессирован, уволен из флота. Второй раз арестован в 1940 году, но оправдан военным трибуналом. Коссову посчастливилось вновь вернуться на флот в 1941 году. В войну он преподавал в военно-морских учебных заведениях.
Но такое счастье улыбнулось лишь единицам. Даже когда отшумели, откатились в прошлое самые страшные, кровавые 1937-й и 1938-й годы, карательные органы упорно выискивали жертвы. И находили.
В 1939 году сотрудники НКВД арестовали 60-летнего работника Центрального архива Красной армии Ардалиона Бобрищева. Арделион Александровч получал звание полковника дважды — в 1915-м, на войне, и в 1936-м. Военным атташе тоже был дважды — в Финляндии (1922–1923 гг.) и в Персии (1924–1927 гг.). Не пощадили старика. Он умер в Лефортовской тюрьме.
Комбрига Александра Лангового арестовали уже в 1940 году. Он воевал в Первую мировую, в Гражданскую. Александр Алексеевич принимал самое активное участие в известной чекистской операции «Трест», которая проводилась в 1921–1927 годах. Ланговой выезжал за рубеж, встречался с лидерами белой эмиграции, выдавая себя за помощника начальника «Монархической организации центральной России» (МОЦР). Был награжден орденом Красного Знамени.
Позже, в 1931–1933 годах, проходил службу в качестве военного атташе в Персии.
Кажется, ничто не предвещало беды, но весной 1940 года комбрига Александра Лангового взяли. К счастью, не расстреляли. Вышел он на свободу через 15 лет.
А вот военинженеру 1 ранга Паулю Юрьевичу Орасу, военно-морскому атташе в Швеции в 1926–1928 гг., в Италии и Греции — в 1933–1934 гг. и в США — 1934–1936 гг., повезло меньше. Его также арестовали в 1940 году, дали 10 лет, и он умер в тюрьме.
Не успокоились наши органы НКВД и в 1941 году. Уже враг не мифический, а истинный, вполне реальный стоял на пороге. Фашистская Германия стягивала свои дивизии на нашу границу. Казалось бы, есть чем заняться. Но они все выискивают «врагов» среди офицеров и генералов Красной армии.
В июне, когда до начала войны оставались считаные дни, арестованы комдив Николай Васильченко и комбриг Иван Черний (Черный). Оба в Красной армии с 1918 года, коммунисты, участники войны. Николай Николаевич успел повоевать еще в Первую мировую, а в Гражданскую уже был военным летчиком, потом командиром авиаотряда. Иван Иосифович в Гражданскую воевал под Оренбургом, на Ферганском направлении. После окончания академии командовал авиаэскадрильей. Потом оба возглавили авиационные бригады: Васильченко — 1-ю, а Черний — 18-ю тяжелую.
В 1933 году Васильченко посылают военно-воздушным атташе во Францию. Это он организует переправку советских пилотов в Испанию.
Черний в 1936 году командирован в Великобританию на ту же должность.
Николай Васильченко возвращается из Парижа в 1939-м. Его увольняют из ВВС, но в следующем году восстанавливают в кадрах. Он преподает в Военно-воздушной академии им. Н. Е. Жуковского.
Иван Черний отозван на родину в 1940-м. Он проходит службу в этой же академии. В июне 1941 года с разницей в несколько дней их арестовывают. Из тюрьмы они уже не вернутся.
Итак, каков же результат борьбы органов НКВД с различного рода «шпионами», «фашистскими недобитками», «врагами советского народа»? К горькому сожалению, этого результата не знает никто. До сих пор не подсчитаны потери, которые понес корпус военных атташе в ходе сталинских репрессий. Из названных (а я называл только имена военных представителей, но были еще их помощники, секретари ВАТ и т. д.), по моим данным, выжили всего несколько человек, остальные расстреляны или умерли в тюрьмах, лагерях.
Каково же было состояние легальных резидентур в этот период? Их работа оказалась практически парализованной.
Вот что пишет по этому поводу Владимир Позняков в своей книге «Советская разведка в Америке».
«…Реальные возможности резидентур ИНО, РУ и 1-го управления ВМФ в Соединенных Штатах были в этот период не слишком велики. Развязанный Сталиным в 1936–1939 гг. большой террор привел к тому, что штат их сотрудников резко уменьшился: в СССР было отозвано несколько десятков офицеров этих служб. Разведывательное управление лишилось легального резидента В. А. Клейн-Бурзи (1936 г.), нелегалов А. А. Адамса, Б. Я. Букова (1938 г.), А. Ф. Маншейта (1937 г.) и 17 сотрудников.
Сильно пострадали и резиденты ИНО.» Далее автор подчеркивает: «Нехватка кадровых разведчиков побудила Сталина и руководство разведывательных служб к принятию срочных и неортодоксальных мер.»
Что же это за меры? Они укладываются в очень простое определение — если нет разведчиков, их задачи выполняют дипломаты. Так, по решению Совнаркома СССР при нашем постпредстве в Вашингтоне было создано так называемое бюро технической информации. Его работу осуществляли посол Уманский, советник Громыко, вице-консул в Нью— Йорке Заикин и другие дипломаты. Отсюда и утверждение Павла Судоплатова в своих мемуарах, что посол Уманский вынужден был выполнять обязанности резидента ИНО и отчасти Разведуправления. Это, в сущности, подтверждает и сам Уманский, который летом 1939 года обращается к Молотову и просит решить вопрос об аппарате военного атташе при постпредстве.
В той или иной мере «американская» ситуация была характерна и для других стран. Военных атташе, резидентов, агентов отзывали, сажали в тюрьму, расстреливали, не очень— то обращая внимание на страны, в которых они пребывали. Создав подобное положение, потом по-русски, мужественно из него выходили. Ведь все прекрасно понимали: война на пороге. А без разведки в предвоенное и в военное время, как в известной песне из любимого кинофильма, и ни туды и ни сюды.
Так какова же была наша легальная разведка накануне Великой Отечественной войны и в войну?
До сих пор у историков в этом вопросе нет единства. Одни считают, что советская разведка выполнила свое предназначение, вскрыла планы Гитлера и своевременно докладывала об этом руководству страны. Но существует и другое мнение, что именно военная разведка виновата в провалах первого периода войны. Она, мол, не смогла разгадать агрессивные намерения фашистской Германии и вовремя донести до сознания Сталина всю опасность готовящегося нападения.
Вряд ли в следующей главе повествования мне удастся разрешить этот давний спор. Да я и не преследую подобной цели, а вот рассказать, как действовали в предвоенные и военные годы советские дипломаты в погонах, постараюсь. В том и состоит моя главная задача.
30-е годы XX века — это годы нарастания угрозы развертывания Второй мировой войны.
Год 1935-й. Италия захватывает Албанию. В 1936-м начинается интервенция Германии и Италии против республиканской Испании. 1937 год ознаменован японской агрессией в Северном, а потом и в Центральном Китае. В 1938-м Германия захватывает Австрию, а Италия — Абессинию. Следующий, 1939 год также отмечен нападением немецких фашистов на Чехословакию, а потом и на Польшу. Вторая мировая война началась.
Англия и Франция объявляют войну Гитлеру. В 1940 году Германия оккупирует Данию, Норвегию, Бельгию и Голландию, за полтора месяца покоряет Францию.
В начале 1941 года фашистские войска вступают в Болгарию, потом вторгаются в Югославию и Грецию. Германская авиация наносит воздушные удары по Великобритании.
Складывается крайне неблагоприятная военно-политическая обстановка и для Советского Союза. Угроза войны становится близкой и вполне реальной. Сталин и руководство СССР предпринимают тщетные попытки отодвинуть ее начало, не допустить развертывания в ближайшее время.
Страна не готова к большой широкомасштабной войне. В результате репрессий многое было разрушено, работа легальных резидентур в разведке парализована. Восстановить утраченное и подготовить разведку к деятельности в военные годы крайне сложно. Требуются высокий профессионализм и время. Ни того ни другого у Разведуправления Красной армии не было.
В мае 1940 года начальник военной разведки генерал— лейтенант авиации Иван Проскуров докладывал наркому обороны и Комиссии ЦК ВКП(б): «Последние два года были периодом чистки агентурных управлений и разведорганов от чуждых и враждебных элементов. За эти годы органами НКВД арестовано свыше 200 человек, заменен весь руководящий состав до начальников отделов включительно. За время моего командования только из центрального аппарата и подчиненных ему частей отчислено по различным политическим причинам и деловым соображениям 365 человек. Приняло 326 человек, абсолютное большинство из которых без разведывательной подготовки».
Хочу еще раз обратить внимание на последнюю фразу генерала Проскурова: «абсолютное большинство… без разведывательной подготовки». Это в полной мере относится и к тем, кто возглавил и работал в эти годы в легальных резидентурах.
В 1939 году военным атташе Советского Союза в Иране был назначен полковник Василий Александров, в Финляндии — полковник Иван Смирнов. В следующем, 1940 году в Англию прибыл новый военный представитель Страны Советов полковник Иван Скляров.
Напрасно контрразведчики в Тегеране, Хельсинки и Лондоне усиленно листали свои картотеки. О вновь назначенных атташе в их архивах ни слова. Никто из троих прежде не был связан с разведкой.
Василий Александров окончил кавалерийские курсы. Командовал отделением, взводом. Был выдвинут помощником командира полка по политчасти. Впоследствии возглавлял эскадрон, служил в штабе кавбригады, помощником комбрига. В 1938 году окончил командный факультет Военной академии механизации и моторизации РККА им. И. В. Сталина.
Иван Смирнов — ровесник Александрова, прошел весьма похожий путь: красноармеец, политрук роты, командир роты, ответственный секретарь бюро ВКП(б) полка. В 1939-м окончил Академию Генштаба РККА.
Полковник Иван Скляров был однокашником Смирнова по академии. Выпустился в том же году. Заграницы они никогда не видели, языков не знали, разведработы тоже. Но других военных дипломатов у Советского Союза не было. Их предшественники, опытные, знающие, умелые — Александр Ланговой, Лев Анципо-Чикунский, Эдуард Лепин, Петр Иванов, либо сидели в тюрьме, либо были расстреляны. Приходилось «затыкать дыры» выпускниками академии.
Документ об основах стратегического развертывания Вооруженных сил Советского Союза на Западе и Востоке в 1940–1941 гг., доложенный Сталину в сентябре 1940 года наркомом обороны и начальником Генерального штаба указывал: «Советскому Союзу необходимо быть готовым к борьбе на два фронта: на Западе — против Германии, поддержанной Италией, Венгрией, Румынией и Финляндией, и на Востоке против Японии. Основным, наиболее сильным противником является Германия».
В 1939–1940 годах в Берлин высаживается целый десант… выпускников советских военных академий. Полковники Николай Скорняков назначен помощником военного атташе по авиации; Василий Хлопов — помощником; Николай Бажанов — секретарем, потом также помощником военного атташе.
Все они пришли из войск в академии, а оттуда нежданно-негаданно попали на военно-дипломатическую работу. Да не куда-нибудь на периферию, а в самую «горячую» по тем временам точку — в Берлин. Тот, кто подбирал «десант» этих «зеленых», молодых разведчиков, понимал, что руководителем у вчерашних «академиков» должен стать человек постарше, поопытнее. Но прежние военные атташе в Германии — Витовт Путна, Василий Левичев были расстреляны. Нашли чудом уцелевшего генерал-майора Василия Тупикова. Он возглавлял штаб Харьковского военного округа, а в 1935–1937 годах служил военным атташе в Эстонии.
В декабре 1940-го Василий Иванович командирован в Германию военным атташе и резидентом одновременно. До нападения фашистов на Советский Союз остается полгода.
В других странах дело с развертыванием и укомплектованием легальных резидентур обстояло не намного лучше. Во Францию приезжает полковник, потом генерал-майор Иван Суслопаров, вчерашний помощник начальник Управления артиллерии Красной армии. Он тоже год назад окончил артиллерийскую академию им. Ф. Э. Дзержинского. В Японию в начале 1940 года командирован начальник штаба танкового корпуса полковник Иван Гущенко, в Афганистан — полковник Яков Карпов, преподаватель тактики Пензенского артиллерийского училища, в Турцию — полковник Михаил Кутузов, помощник командира стрелковой дивизии, в Болгарию — полковник Иван Дергачев, начальник оперативного отделения механизированного корпуса.
Вот и получалось, что из всех направленных в 19381940 годах военных атташе (а многих из них к тому же возглавляли легальные разведаппараты в странах пребывания) только двое прежде бывали за границей и знали, что собой представляет разведработа. Эти двое — уже названный Иван Тупиков и военный атташе в Польше Павел Рыбалко, будущий маршал бронетанковых войск, дважды Герой Советского Союза, прославленный командующий 5-й и 3-й танковыми армиями.
В 30-е годы Павел Семенович, окончив кавалерийское отделение Военной академии имени М. В. Фрунзе, уехал советником в Китай. После двух лет работы там командовал Туркестанской кавалерийской дивизией. В июне 1937 года его направят военным атташе в Польшу, а по возвращении оттуда в апреле 1940 года — в Китай.
В военно-морской разведке дело обстояло несколько лучше. Там тоже катастрофически не хватало подготовленных в разведывательном отношении специалистов, и нередко военными атташе назначали прямо с флота. Как говорят, с корабля на бал.
Так в военно-морские дипломаты в марте 1941 года неожиданно для себя угодил капитан 2 ранга Алексей Тарадин, исполнявший должность командира бригады подводных лодок. Его направили в Финляндию.
С преподавательской должности из военно-морского училища военно-морским атташе в Турции станет Константин Родионов. Кстати, Константин Константинович вырастет в крупного дипломата, после войны будет работать послом в Швеции. Займет должность заведующего отделом скандинавских стран МИД.
Но наряду с теми офицерами, которые приходили с флота, с преподавательской работы, Разведуправление ВМФ старалось назначать военно-морскими атташе уж если не специалистов (где было таких взять), то хотя бы людей, знакомых с разведдеятельностью. Вот, к примеру, Иван Егоричев, в 1941 году направленный военно-морским атташе в США. Нельзя сказать, что Иван Алексеевич к тому времени был «зубром» разведки, но для начала 15 месяцев отслужил в Разведуправлении ВМФ, два года — помощником военно-морского атташе в Японии и только после этого занял высокое руководящее кресло атташе в Вашингтоне. По тем временем более трех лет в разведке — опыт немалый.
Семен Славин — военно-морской атташе Советского Союза в Италии. Прибыл в страну в сентябре 1939 года. До этого два года преподавал на курсах усовершенствования командирского состава при Разведуправлении РККА, потом работал непосредственно в центральном аппарате разведки — помощником начальника, начальником отделения.
Конечно, не вина офицеров Красной армии и флота, что они оказались за границей на разведработе накануне войны, не имея за плечами ни соответствующих знаний, ни опыта.
В эти годы, а порою и месяцы, оставшиеся до страшной трагедии, дипломаты в погонах делали все, что в их силах, дабы помочь своей стране. Работая с архивными документами, не перестаешь удивляться, как быстро набирали они оперативный опыт, осваивали методы разведдеятельности, аккумулировали самое ценное, что удавалось добыть.
Да, сегодня с полной определенностью можно сказать: ни советской военной разведке, ни ИНО НКВД не удалось накануне войны выйти на самый высокий уровень и получить доступ непосредственно к секретной документации. Все сообщения, поступающие в Центр, были основаны на устной информации, полученной от агентуры.
Тем не менее, как подтвердили последующая суровая действительность и послевоенные рассекреченные материалы, информация была вполне достоверной и, что самое важное, своевременной. А уж как ею распорядились политики и руководители страны, это совсем другая история.
Однако вернемся к нашим военным атташе и их работе в предвоенные годы и месяцы.
…Накануне нового, 1941 года, а точнее, 29 декабря военный атташе и резидент в Германии генерал-майор Василий Тупиков получил особо ценную информацию — агент Альта (под этим псевдонимом действовала немецкая журналистка Ильза Штебе) сообщила, что Гитлер отдал приказ о подготовке к войне с СССР Источником информации являлся ответственный работник МИД Германии Рудольф фон Шелиа, он же агент Ариец.
Сообщение ушло в Центр. Москва приказала Тупикову перепроверить информацию. Ильза Штебе настаивала на достоверности доклада: Ариец еще раз подтвердил правильность сведений о подготовке Германии к войне с Советским Союзом весной 1941 года, — писала она. — Эти данные основаны не на слухах, а на специальном приказе Гитлера, о котором известно лишь ограниченному кругу лиц. «Ариец» подчеркивает, что подготовка наступления против СССР началась давно, но была одно время приостановлена в связи с проведением кампании против Англии. Гитлер считает, что состояние Красной армии низкое и весной он будет иметь несомненный успех».
Эта информация по сути совпала с шифротелеграммой военного атташе Советского Союза в Румынии. Он, в свою очередь, предупреждал: по полученным от источников данным, Германия начала подготовку к войне с СССР и перебрасывает войска в Болгарию и Румынию.
Обе телеграммы были доложены по так называемому большому списку, начиная со Сталина и Молотова.
Наркомат обороны отреагировал по-военному — направил указание в западные округа вскрывать военные планы Германии на случай войны с СССР.
9 марта 1941 года военный атташе и резидент в Югославии генерал-майор Александр Самохин (оперативный псевдоним Софокл) сообщил: «Германский генштаб отказался от атаки на английские острова, ближайшей задачей поставлен захват Украины и Баку, которая должна осуществится в апреле — мае текущего года, к этому сейчас подготавливаются Венгрия, Румыния и Болгария».
Через четыре дня военный атташе в Бухаресте подтверждает это сообщение: Германия отказывается от планов высадки в Англии, она нацелена на Украину и Прибалтику.
15 апреля Центр принимает шифровку из Праги о том, что руководство Германии обсуждает вопрос подготовки к нападению на Советский Союз. В общем, по мере того как Берлин наращивает темп подготовки к войне, в Москве растет количество донесений из легальных и нелегальных резидентур военной разведки в разных странах мира.
Однако среди этих, несомненно, ценных донесений хотелось бы выделить записку военного атташе в Германии генерал-майора Василия Туликова лично начальнику Разведуправления Генерального штаба Красной армии от 25–26 апреля 1941 года. Специалистам она достаточно известна, была опубликована в открытой печати, но мне тем не менее хотелось бы вернуться к ней.
«За 3,5 месяца моего пребывания здесь, — пишет генерал Тупиков, — я послал Вам до полусотни телеграмм и несколько десятков письменных донесений, различных областей, различной достоверности и различной ценности. Но все они являются крупинками ответа на основной вопрос: стоит ли, не в качестве общей перспективы, а конкретной задачи, в планах германской политики и стратегии война с нами; каковы сроки начала возможного столкновения; как будет выглядеть германская сторона при этом?..
Вывод:
Все эти данные приводят меня к убеждению, что:
1. В германских планах сейчас ведущейся войны СССР фигурирует как очередной противник.
2. Сроки начала столкновения — возможно, более короткие и, безусловно, в пределах текущего года…
Военный атташе СССР в Германии генерал-майор В. Тупиков».
Я привел письмо Василия Ивановича в сокращении, оставив только самое главное, основное. А основными были вопросы, над которыми ломали головы многие в стране — и Политбюро во главе со Сталиным, и МИД, и НКВД, и, разумеется, военная разведка. Тупиков уже в апреле 1941 года ясно и четко сказал: война с Германией будет (СССР — очередной противник) и сроки ее начала в 1941-м (в пределах текущего года). В этом письме подкупает то, что Тупиков не юлил, не подстраивался под сталинское мнение, имел мужество сообщить собственные выводы, вытекающие из реального анализа обстановки.
Современные исследователи предвоенных лет, разбирая по косточкам, построчно письма, донесения, телеграммы, записки, иные документы, выстраивают версии: почему же Сталин в конечном итоге не поверил разведке? Стараются встать на его место, поразмышлять, порулить хотя бы мысленно за него и объяснить наконец этот мучительный парадокс, стоивший нам миллионов жизней и столь трагического развития событий на первом этапе войны.
А если бы Иосиф Сталин повел себя иначе?
Маршал Советского Союза Александр Василевский в своей книге «Дело всей жизни» отвечает на этот вопрос: «…Если бы к тем огромным усилиям партии и народа, направленным на всемирное укрепление военного потенциала страны, добавить своевременно отмобилизование Вооруженных сил, перевод их полностью в боевое положение в приграничных округах, военные действия развернулись бы во многом по— другому». И далее маршал продолжает разъяснять, что бы произошло, сделай все это Сталин: «.Можно предположить, что уже в первые дни войны были бы нанесены противнику такие потери, которые не позволили бы ему столь далеко продвинуться по нашей стране, как это имело место».
Но Сталин не сделал то, что должен был сделать. Почему? Тут множество причин. И все они верны, точно так же, как и неверны одновременно. Сталин давно мертв, а только он один знал истинную причину собственных заблуждений. И все же, все же. Я попытаюсь к множеству существующих версий добавить свою.
Столь чудовищная стратегическая ошибка совершалась потому, что рядом со Сталиным, в его ближнем и дальнем окружении, не было генерала Туликова или подобных ему. Ведь откровенно говоря, горько и стыдно сегодня читать документы, которые ложились Верховному на стол. Факты зачастую приводились верные, но выводы делались лживые, трусливые в угоду хозяину.
20 марта 1941 года начальник военной разведки генерал Филипп Голиков представил Сталину специальный доклад: «Высказывания, оргмероприятия и варианты боевых действий германской армии против СССР». Ныне этот доклад достаточно известен. Все в нем было верно. Кстати, во многом этот документ основывался на сообщениях и выводах генерала Василия Тупикова из Берлина, и даже даты нападения приводились те же. Однако выводы у Голикова были совсем другими. В своих воспоминаниях маршал Жуков указывает, что эти выводы и дезинформировали руководство страны. Процитируем их.
1. На основании всех приведенных выше высказываний и возможных вариантов действий весной этого года считаю, что наиболее возможным сроком начала действий против СССР будет являться момент после победы над Англией или после заключения с ней почетного для Германии мира.
2. Слухи и документы, говорящие о неизбежности весной этого года войны против СССР, необходимо расценивать как дезинформацию, исходящую от английской и даже, может быть, германской разведки.
В одной из своих статей военный разведчик генерал— полковник Анатолий Павлов назвал выводы Голикова «угодничеством и страхом за свою судьбу».
Но если бы Голиков был единственным. В берлинской резидентуре в подчинении у военного атташе генерала Тупикова в помощниках служил полковник Василий Хлопов. Он занимался обработкой материалов по дислокации и группировкам немецких войск.
В спецархиве ГРУ сохранились любопытные документы. Еще в 1960 году начальник архива полковник Колдышев подготовил руководству военной разведки докладную записку. В ней он пишет: «В своих обобщенных докладах, сделанных на имя военного атташе, и заключениях из бесед с немцами и военными представителями других стран в Берлине полковник Хлопов делал неправильные выводы, противоречащие поступавшим в ВАТ сведениям от различных источников. Так, 28 декабря 1940 года помощник военного атташе Турции капитан Демирдач в беседе сообщил т. Хлопову о перебросках немецких войск в Румынию.
В своих выводах тов. Хлопов пишет: «1. Слух о каких-то больших и чрезвычайных перебросках немецких войск носится в берлинском воздухе» последние несколько дней. Их подхватил, видимо, и капитан Демирдач. А турки вообще живут по принципу: «у страха глаза велики». У них всегда в Румынии десятки немецких дивизий, немцы вот-вот пойдут войной против СССР и т. д.».
6 января 1941 года в отчете о посещении помощника военного атташе США майора Смита т. Хлопов пишет, что присутствующий при беседе ассистент ВАТ капитан Ловель сказал: «…Мы имеем сейчас сведения из очень достоверного источника (он два раза повторил хорошую достоверность источника) о том, что Германия готовится начать войну против СССР».
На мой вопрос о сроках начала этой войны он сказал: «Точно срок я указать не могу, но сведения достоверные».
В выводах из этой беседы т. Хлопов указывает: «.Здесь возможны три варианта:
а) нападение Германии на Советский Союз действительно готовится, и приурочив его, видимо, после победы над Англией или после заключения с ней почетного мира;
б) эти слухи являются провокацией со стороны английской разведки;
в) эти слухи являются провокацией со стороны германской разведки».
Да уж, прочитав подобную записку, есть о чем задуматься. Ну чем не «мини-Голиков»? Такое впечатление, что в свой известный доклад начальник Разведуправления практически слово в слово перетащил хлоповские выводы. И после этого мы сетуем на то, что во всем виноват Сталин.
Сдается мне, прав бывший военно-морской атташе в Испании, а перед войной нарком ВМФ адмирал Николай Кузнецов, когда в своих мемуарах говорит, что не надо все списывать на Сталина. «Ему — свое, а нам — свое», — подчеркивает адмирал. Николай Герасимович знал, что говорил. Он был несомненно выдающимся флотоводцем, но в данном случае поступил так, как большинство: 6 мая 1941 года в записке к Сталину написал, что «немцы готовятся к вторжению через Финляндию, Прибалтику и Румынию», а также намечены «мощные налеты авиации на Москву и Ленинград и высадка парашютных десантов в приграничных центрах…». Но вывод сделан нам до боли знакомый: «Полагаю, что сведения являются ложными.»
По-человечески понимаю этих людей — и адмирала Кузнецова, и генерала Голикова, и полковника Хлопова, и еще десятки других. Только что кровавым колесом по армии, флоту, разведке, да и вообще по всей стране проехались репрессии 1937–1938 годов. Это происходило на их глазах, арестовывали их предшественников, сослуживцев, друзей, а они чудом выжили, уцелели. Так что понимаю, еще как понимаю, но простить не могу. Помните маршала Василевского: все могло быть по-другому. А значит, враг не дошел бы до Москвы, не истребил миллионы мирных граждан, не сжег, не выкосил «огнем и мечом», не пленил умопомрачительное количество советских бойцов и офицеров. Но шанс у нас был только в одном случае — если бы Тупиковых оказалось больше. Безусловно, зная мнение Сталина и своего начальника Голикова, имея под боком таких, как Хлопов, генерал Тупиков упорно докладывал в Москву правду.
9 мая он сообщил в Центр о плане возможных действий немецких армий против СССР, 12 июня радирует руководству Разведуправления, что нападение на СССР ожидается 15–20 июня, 16 июня шифрограмма из Берлина извещает о том, что в штабе верховного главнокомандования вермахта упорно циркулирует версия о наступлении немцев против СССР 20–25 июня.
Справедливости ради надо сказать, что и военный атташе во Франции генерал Иван Суслопаров не играл в поддавки. 21 июня он срочно сообщает в Москву: по данным источника Отто (Леопольд Треппер, нелегальный резидент в Париже), нападение Германии на СССР назначено на 22 июня.
На докладе генерала Суслопарова Сталин написал собственноручно: «Эта информация является английской провокацией. Разузнайте, кто автор этой провокации и накажите его».
Однако апофеозом непонимания «низов» — сотрудников разведки и «верхов» — высших государственных руководителей можно считать докладную записку Лаврентия Берии к Иосифу Сталину. Датирована она 21 июня. До нападения на страну остались сутки, но Берия с упорством, достойным лучшего применения, требует у Сталина: «Я вновь настаиваю на отзыве и наказании нашего посла в Берлине Деканозова, который по-прежнему бомбардирует меня «дезой» о якобы готовящемся Гитлером нападении на СССР Он сообщает, что это «нападение» начнется завтра…
То же радировал и генерал-майор Тупиков, военный атташе в Берлине. Этот тупой генерал утверждает, что три группы армий вермахта будут наступать на Москву, Ленинград и Киев.»
К сожалению «тупой генерал» оказался прав, а «великие провидцы и кормчие» Сталин и Берия провалились, а вместе с ними и вся страна.
А Василий Иванович Тупиков до конца дней своих, до героической гибели под Киевом, оставался самим собой. Ни перед кем не гнулся, не лизоблюдствовал, мнения своего не менял с оглядкой на начальство.
После того как началась война, вместе с другими советскими дипломатами Тупиков был интернирован германскими властями. Он выехал в Турцию, а оттуда на родину, в Советский Союз. Вскоре его назначили начальником штаба Юго-Западного фронта. И тут он показал знание военного дела и свою принципиальность.
Василий Иванович был одним из тех, кто считал, что ради сохранения войск, вывода из-под удара, а также предотвращения угрозы окружения Киев следует сдать и срочно отступить.
Настаивая на своем мнении, он подал рапорт на имя Сталина, где, проанализировав тяжелое положение фронта, предлагал срочно отвести войска на левый берег Днепра. Иначе, доказывал он, катастрофа неизбежна.
14 сентября к аппарату связи вызвали командующего фронтом Кирпоноса, члена военного совета Бурмистенко и Туликова.
В 2001 году в СМИ будет опубликована стенограмма беседы Сталина с руководством фронта.
«У аппарата Сталин:
— Согласен ли товарищ Кирпонос с содержанием телеграммы Тупикова, его выводами и предложением? Отвечайте.
Бурмистенко:
— У аппарата член Военного совета, здравствуйте, товарищ Сталин. Командующий и я не согласны с паническими настроениями Тупикова. Мы не разделяем его необъективной оценки обстановки и готовы удерживать Киев любой ценой.
Сталин:
— Я требую ответа у Кирпоноса, командующего. Кто командует фронтом — Кирпонос или Бурмистенко? Почему за командующего отвечает член Военного совета, он что — больше всех знает? У Кирпоноса разве нет своего мнения? Что у вас случилось после нашего с вами разговора 8 августа? Отвечайте.
Кирпонос:
— Фронтом командую я, товарищ Сталин. С оценкой обстановки и предложениями Тупикова не согласен. Разделяю мнение Бурмистенко. Примем все меры, чтобы Киев удержать. Соображения на этот счет сегодня направляю в Генштаб. Верьте нам, товарищ Сталин. Я Вам докладывал и повторяю вновь: все, что имеется в нашем распоряжении, будет использовано для обороны Киева. Вашу задачу выполним — Киев врагу не сдадим.
Сталин:
— Почему Тупиков паникует? Попросите его к аппарату Вы, товарищ Тупиков, по-прежнему настаиваете на своих выводах или изменили свое мнение? Отвечайте честно, без паники.
Тупиков:
— Товарищ Сталин, я по-прежнему настаиваю на своем мнении. Войска фронта на грани катастрофы. Отвод войск на левый берег Днепра требуется начать сегодня, 14 сентября. Завтра будет поздно. План отвода войск и дальнейших действий разработан и направлен в Генштаб. Прошу Вас, товарищ Сталин, разрешить отвод войск сегодня. У меня все.
Сталин:
— Ждите ответа».
Генерал Тупиков и на этот раз оказался прав. Войска Юго-Западного фронта постигла катастрофа. Василий Иванович погиб, возглавляя группу офицеров штаба фронта, которая ночью пошла на прорыв из окружения. Он похоронен в Киеве, в парке Вечной славы, у могилы Неизвестного солдата.
…С началом Великой Отечественной войны многие генералы и офицеры, посланные за рубеж на военно-дипломатическую работу, были возвращены на родину и назначены на командные должности на фронт, в действующею армию.
Так, генерал-майор Александр Самохин, военный и военно-воздушный атташе в Югославии, в 1941 году возглавил стрелковый корпус, потом стал заместителем командующего армией. Однако в декабре был возвращен в Разведуправление Красной армии помощником начальника, начальником 2-го управления.
В апреле Александра Георгиевича назначают командующим 48-й армией Брянского фронта. Он срочно вылетел в г. Елец, однако летчик сбился с курса и оказался над вражеской территорией. Самолет был подбит, генерал Самохин попал в плен. При нем оказалась оперативная карта и директива Верховного.
В плену держался мужественно, от сотрудничества с немцами отказался. Освобожден нашими войсками в 1945 году, репрессирован. Реабилитирован в 1953 году.
В последние годы жизни преподавал на военной кафедре МГУ.
Капитан 1 ранга Семен Славин, военно-морской атташе в Италии, уже в августе 1941 года находится в разведотделе Черноморского флота, в 1942 году возглавляет морскую разведку при заместителе командующего Закавказским фронтом. Потом уезжает на Тихоокеанский флот, где руководит разведотделом.
Военный атташе во Франции генерал-майор Иван Суслопаров, возвратившись в Советский Союз, возглавляет штаб артиллерии Красной армии, потом становится командующим артиллерией 10-й армии. Хотя в июле 1944-го его отзывают с фронта и вновь направляют на военнодипломатическую работу — главой военной миссии во Франции при штабах союзных войск. Это он от имени СССР подписывает акт капитуляции немецких войск в Реймсе (Франция) 7 мая 1945 года.
Военные атташе в Турции — генерал-майор Михаил Кутузов, в Афганистане — полковник Яков Карпов, в Иране — полковник Василий Александров также прибывают в СССР Кутузов получает назначение командиром стрелкового корпуса, Карпов — начальником штаба дивизии, Александров — на преподавательскую работу.
Некоторых военных атташе переводят в другие страны. Ивана Смирнова, который представлял Советский Союз в Финляндии, перебрасывают в Китай, Виктора Смирнова, помощника военно-морского атташе по авиации в Германии, командируют за океан, в США, Алексея Тарадина, военно-морского атташе в Финляндии после небольшой работы в Центре посылают в Швецию.
В тех странах, которые являются союзниками СССР по антигитлеровской коалиции, дипломаты в погонах остаются, как правило, на несколько лет, а некоторые и до конца войны.
Генерал-майор Иван Скляров, военный атташе в Великобритании, работает там с 1940 по 1946 год. Контр-адмирал Николай Харламов, военно-морской атташе в Лондоне, — с 1941 по 1944 год.
Всю войну с 1941 по 1945 год находится в Англии и Александр Сизов, военный атташе при правительствах Польши, Югославии и Чехословакии в Лондоне.
До 1942 года в Китае служит военный атташе Василий Чуйков, до 1943 года в Турции — военно-морской представитель СССР Константин Родионов, до 1942 года в Японии — военный атташе Иван Гущенко.
Военная обстановка обязывает наших дипломатов в погонах порою заниматься деятельностью, далекой от разведки, но зато очень эффективной для родной страны, которая борется с сильным и коварным врагом. Вот, к примеру, военно-морской атташе СССР и глава военной и военно-морской миссии в Великобритании контр-адмирал Николай Харламов.
Напомним, что в июле 1941 года в Москве было заключено соглашение между СССР и Великобританией о совместных действиях против Германии. В конце месяца в столицу Советского Союза прилетел специальный представитель президента Рузвельта Гарри Гопкинс.
Гопкинса несколько раз принимал Сталин. Они обсуждали вопрос о военной помощи СССР В ходе этих бесед пришли к соглашению, что караваны с помощью следует направлять через Архангельск. Это самый удобный путь.
В августе Гарри Гопкинс прилетел в Архангельск. Здесь он встретился с командующим Беломорской военной флотилией контр-адмиралом М. Долининым. После беседы нарком ВМФ Николай Кузнецов получил телеграмму от Далинина. Тот сообщал, что Гонкинс предупредил о большом потоке грузов, которые пойдут морем в Архангельск. Специальный представитель интересовался, можем ли мы обеспечить одновременно проводку двадцати транспортов в Белом море в зимнее время.
Для координации этой работы была создана советская военно-морская миссия.
Вот как о ее работе пишет Владимир Булатов, автор книги «Адмирал Кузнецов».
Возглавил миссию «генерал Ф. Голиков, а его заместителем стал контр-адмирал Н. Харламов. 6 июня 1941 года военно-морская миссия на двух летающих лодках «Каталина» вылетела из Архангельска в Англию.
Генерал Ф. Голиков пробыл в Англии недолго и вскоре отбыл по делам в США. В Лондон он уже больше не вернулся. Фактическим начальником советской военно-морской миссии остался контр-адмирал Н. Харламов. Советский посол в Англии И. Майский отмечал, что «он руководил работой миссии разумно и тактично, умея защищать интересы СССР и в то же время не обостряя свыше меры отношений с англичанами, что было бы для нас крайне невыгодно».
В противоположность раздутым штатам военных миссий других держав наша военно-морская миссия состояла из 50 моряков и армейцев, зато большинство из них являлись опытными специалистами и обладали высокими деловыми качествами».
Николаю Михайловичу и его подчиненным приходилось заниматься всеми многочисленными проблемами организации, проводки и охраны конвоев, поддерживать связь с представителями командования вооруженных сил США и Великобритании по вопросам поставок оружия, открытия второго фронта, а также заниматься проблемами высадки англо-американских сил в Нормандии.
Кстати, контр-адмирал Харламов лично присутствовал при высадке этих войск.
В отличие от Харламова на другом конце земли проходил службу его коллега — военный атташе в Китае генерал Василий Чуйков. До осени 1940 года он командовал армией. Однако после приглашения к наркому обороны стало понятно — его командируют в Китай. Как скажет позже Чуйков: «Я не мог считать свое новое назначение случайностью. «Китайский вопрос» не был для меня неожиданностью». И это действительно так. Василий Иванович уже работал в Китае в 1927–1929 годах.
Перед отъездом его принял Сталин. Вот как описывает этот эпизод в книге воспоминаний «Миссия в Китае» сам Василий Чуйков: «Ваша задача, товарищ Чуйков, — продолжал Сталин, — не только помочь Чан Кайши и его генералам с умением воспользоваться оружием, которое мы им посылаем, но и внушить Чан Кайши уверенность в победе над японскими захватчиками. При уверенности в победе Чан Кайши не пойдет на соглашение с агрессором, ибо он боится потерять поддержку американцев и англичан и свои капиталы, вложенные в их банки… Ваша задача, товарищ Чуйков, задача всех наших людей в Китае — крепко связать руки японскому агрессору. Только тогда, когда будут связаны руки японскому агрессору, мы сможем избежать войны на два фронта, если немецкие агрессоры нападут на нашу страну…»
Задача была сформулирована четко и ясно. Весной 1942-го миссия генерала Чуйкова будет завершена. «Я все более приходил к убеждению, — пишет Василий Иванович в мемуарах, — что основную задачу, возложенную на меня при направлении в Китай, выполнил. Аппарат военных советников и военного атташе правильно информировал наш Наркомат обороны о положении в Китае и о тех событиях, которые происходили вокруг него. При нашей советнической помощи китайские войска в 1941 году отбили атаки японцев на всех фронтах.
После начала войны на Тихом океане американцы начали оказывать Чан Кайши военную помощь, проявляя сильную заинтересованность в активизации китайского фронта.
Одновременно все более четко начала проявляться ориентация гоминьдановского руководства во главе с Чан Кайши на Соединенные Штаты.
Я считал, что в такой обстановке мне делать в Китае нечего».
Дальнейшая судьба Василия Ивановича Чуйкова хорошо известна. Он командовал легендарной 62-й армией на Сталинградском фронте, дошел с ней до Берлина, был дважды удостоен звания Герой Советского Союза, стал маршалом Советского Союза. В 60-е годы руководил Сухопутными войсками.
В период Великой Отечественной войны военным атташе в некоторых странах приходилось обеспечивать крупнейшие мероприятия, проводимые на высшем государственном уровне. Примером тому встреча «Большой тройки» — Сталина, Рузвельта и Черчилля в Тегеране в ноябре-декабре 1943 года.
Идея этой встречи, как известно, принадлежала Рузвельту. Сталин дал согласие на участие в этой встрече, в которой он надеялся наряду с другими проблемами разрешить одну из важнейших задач — добиться от союзников открытия второго фронта. Но для успешной работы Сталин хотел знать истинные намерения англичан и американцев по этому вопросу.
Выполнение ответственного задания было возложено на военного атташе и резидента Разведуправления в Великобритании генерал-майора Ивана Склярова. Резидентура с задачей справилась. 9 октября 1943 года Скляров сообщил в Москву, что «второй фронт в Западной Европе не открывается по чисто политическим соображениям. Считается, что русские недостаточно ослаблены и все еще представляют большую силу, которой опасаются как в Англии, так и в Америке.
В Англии уже создана 500-тысячная экспедиционная армия, которая содержится в полной готовности и которая обеспечена всем необходимым, в том числе и флотом для высадки на континенте…»
Склярову удалось узнать, что план вторжения союзных войск в Европу был завершен еще летом 1943 года, но до сих пор он не осуществлен. Ни США, ни Великобритания второго фронта так и не открыли. Более того, по оперативным данным лондонской разидентуры, стало известно, что в 1943 году они и не собирались этого делать.
Подтвердил эти сведения и резидент советской военной разведки в Нью-Йорке полковник Павел Мелкишев.
Третьим разведаппаратом, который подключился к этой операции, была разидентура Разведуправления в Иране, которой руководил военный атташе полковник Борис Разин.
Борис Георгиевич пришел в разведку еще в 1931 году, после окончания курсов при Разведуправлении. Он долгое время служил в разведотделе Среднеазиатского военного округа, прекрасно знал регион.
В 1942-м с должности начальника разведки Воронежского фронта его назначают в Тегеран. И вот теперь в столице Ирана должна состояться встреча руководителей СССР, США и Великобритании.
Территория Ирана в период войны контролировалась войсками этих трех стран. Первая задача которую поставил перед Борисом Разиным начальник военной разведки, — обеспечить скрытность вывода из Тегерана 182-го горнострелкового полка с целью замены более подготовленными солдатами и офицерами, которым предстоит осуществлять охрану важнейших государственных объектов.
«Нами приняты все меры, чтобы передислокация прошла незаметно», — сообщил Разин в Москву. Так и случилось.
Задача была выполнена успешно, никто не узнал о передислокации полка и замене его другими подразделениями.
Все это время иранская резидентура активно снабжала Центр необходимыми информационными материалами. «Высылаю Вам сводку по англо-американским и польским войскам, дислоцированным в Иране и в Ираке, — писал Разин в октябре 1943 года, — краткий обзор по ситуации на Ближнем Востоке… направляю доклад о жандармерии Ирана…
В настоящее время аппарат резидентуры работает над подготовкой доклада об обстановке в Тегеране».
Во время проведения конференции «Большой тройки» Сталин встретился с военным атташе и резидентом Разведуправления в Иране полковником Борисом Разиным. Он заслушал его доклад о состоянии иранской армии, о посещении шахом советского военного гарнизона, о влиянии англичан на руководство иранской армии.
Верховный главнокомандующий в конце беседы напутствовал атташе и просил внимательно наблюдать за обстановкой и помогать иранцам.
Так работали во время войны на разных направлениях военные атташе Советского Союза.
С окончанием Великой Отечественной войны завершился очередной этап жизни и деятельности корпуса военных дипломатов. Впереди были десятилетия «холодной войны», локальные войны и конфликты, революции и перевороты в различных странах и континентах. И там, как и прежде, работали представители Советского Союза — военные, военно-воздушные и военно-морские атташе. О них и повествует вторая часть книги.
Полковник в отставке Виктор Викторович Бочкарев прослужил в военной разведке тридцать лет и три года. За это время побывал в тридцати странах, и, разумеется же, не в туристических поездках. Воевал, работал оперативным офицером в разведуправлениях округов и в центральном аппарате ГРУ, был военным атташе Советского Союза в Австрии и на Кипре. Это он принимал радиограммы Рихарда Зорге и агентов «Красной капеллы», разыскал могилу легендарного разведчика Героя Советского Союза Льва Маневича. Но главным делом своей жизни Бочкарев считал спасение от свержения, а возможно, и от гибели президента Кипра архиепископа Макариоса. Сегодня наш рассказ о нем — разведчике Викторе Бочкареве.
Осенью 1939 года в полк связи, дислоцированный на окраине города Куйбышева, прибыл командующий Приволжским военным округом. В полку к приезду высокого начальства готовились тщательно — драили, мыли, красили. Еще бы, командующий приезжает нечасто, опростоволосишься — запомнит надолго.
В день прибытия командующего во внутренний наряд по ротам и дивизионам назначили лучших, самых бойких, грамотных красноармейцев. По радиодивизиону дежурил красноармеец Виктор Бочкарев. Он и встречал делегацию из штаба округа.
Когда командующий, начальник штаба, командир полка вошли в казарму дивизиона, Бочкарев, как положено по уставу, подал команду, рубанул навстречу строевым шагом и четко, без запинки доложил. Он вел себя настолько естественно и уверенно, что командующий удивленно хмыкнул. Обычно красноармейцы тушевались, терялись, с трудом выдавливали из себя слова доклада, а тут этакий удалец. Ему прямо-таки и море по колено.
— Силен. — Командующий округом улыбнулся, оглянулся на командира полка. Ему явно нравился красноармеец. — Бравый парень!
Комполка словно того и ждал. С гордостью доложил:
— Он у нас еще и полиглот, товарищ командующий.
— Да? И сколько языков у вашего полиглота в запасе?
Красноармеец, взяв под козырек, принялся перечислять:
— Английский, немецкий, французский…
Брови командующего подскочили вверх. А Бочкарев тем временем продолжал:
— Румынский, испанский и… эсперанто.
— Даже эсперанто?
Командующий был явно удивлен. Он пожал руку полиглоту и вышел из казармы. На крыльце кивнул начальнику штаба:
— Ты бы пригляделся к парню, Александр Иванович. Толковый хлопец.
Что ж, приказ есть приказ. Начштаба пригляделся. Через неделю в полк пришла телеграмма. Было велено откомандировать красноармейца Бочкарева в распоряжение разведотделения штаба Приволжского военного округа. Командир полка только развел руками: называется, похвалился. Так Виктор Бочкарев попал в разведку.
Повинуясь приказу, прибыл в разведотделение штаба округа. Его проверили на знание языков и, вполне удовлетворившись уровнем подготовки, посадили за перевод немецкой прессы. Он делал обзоры германских газет и журналов для доклада командованию округа, помогал составлять таблицы тактико-технических данных техники и вооружения вермахта, вел карту дислокации вооруженных сил Германии на территории страны и в Европе.
Однако и в округе Бочкарев задержался недолго. Видимо, кто-то из его начальников подобно командиру полка похвалился полиглотом перед московским шефом. И уже в начале 1940 года его переводят в Москву, в 5-е управление РККА — так в ту пору именовалась военная разведка.
Для своих неполных 24 лет Бочкарев был удивительно разносторонне подготовленным: владел шестью иностранными языками, знал радиодело, имел опыт журналистской работы. Был отменно развит физически — альпинист, велогонщик, лыжник, пловец. Имел немалый жизненный опыт — после школы работал котельщиком на машиностроительном заводе, транспортировщиком в литейном цехе на вагоностроительном, бетонщиком на строительстве жилых домов, ходил матросом на речных судах Днепровского пароходства.
Жизнь заставляла тогда рано взрослеть. Отец Виктора, фронтовой хирург, начальник госпиталя, умер от тифа еще в 1921 году, когда ему не исполнилось и шести лет.
С тех пор они жили с мамой. Жили тяжело, голодно. Так что подрабатывать пошел рано. Еще мальчишкой чистил снег на железнодорожной станции, разгружал вагоны, продавал книги на толкучке, подряжался на тачке подвозить продукты на рынок. Кстати, трудовая закалка, обретенная еще в детстве, юности, не раз его потом выручала в жизни.
Вот таким, молодым и в то же время достаточно опытным для своих лет, предстал Бочкарев перед взором Героя Советского Союза, начальника военной разведки генерал— лейтенанта Ивана Проскурова.
Виктор знал: генерал — летчик-ас, храбро воевал в Испании, за что и был удостоен Золотой Звезды Героя.
Проскуров встретил молодого сотрудника приветливо, рассказал, как участвовал в боях с фашистами, поинтересовался, приходилось ли Бочкареву попадать в сложные, опасные ситуации. Виктор понимал: все, что случалось с ним, ни в какое сравнение не идет с боевыми подвигами Проскурова, но, как говорится, что было, то было. Об этом он и поведал генералу — как тушил пожар ночью, на Днепре, когда загорелся пассажирский пароход, как во время дальнего лыжного перехода с группой комсомольцев попали в снежный буран и едва не погибли, но Виктору удалось спасти ребят. А еще было сложное восхождение на одну из горных вершин Кавказа.
Проскуров все это время внимательно слушал Бочкарева. Когда Виктор замолчал, генерал еще раз уточнил:
— Так сколько говорите у вас языков?
— С эсперанто шесть… Естественно, я не считаю украинский. Он мой родной, как и русский.
— А зря не считаете украинский. Он нам очень может пригодиться, — в задумчивости произнес генерал. — Значит, у вас, Бочкарев, еще и румынский? Хорошо.
Видимо, начальник военной разведки строил свои далекоидущие планы.
— А радиодело где вы изучили?
— Проходил службу в полку связи.
Их беседа длилась более двух часов. В конце Проскуров предложил Бочкареву с учетом знания немецкого и румынского языков, радиодела поработать в качестве разведчика— нелегала на территории Румынии. Попросил не торопиться с ответом. Но Виктор долго не думал. Через несколько дней он дал свое согласие. Началась подготовка к работе за рубежом.
С ним немало работали опытные военные разведчики полковники И. Большаков и А. Коновалов.
Весной 1940 года он уже во Львове, в распоряжении начальника оперативной группы, выполняет особое задание Центра.
Обстановка на западной границе меняется быстро. В сентябре наши войска переходят советско-румынскую границу и занимают территорию Северной Буковины и Бессарабии. И Виктор Бочкарев уже в форме офицера погранвойск движется в составе танковой части. У него теперь другие задачи.
В конце 1940-го его отзывают в Москву, а в январе 1941-го он уже оперативный офицер пограничного разведпункта в Каунасе.
В зону ответственности разведпункта входил участок советско-германской границы, проходивший по территории Литвы. Его охраняли три погранотряда войск НКВД СССР.
Офицеры пограничного разведпункта непосредственно взаимодействовали с разведотделом 12-й армии.
К сожалению, сделать удалось не много. В распоряжении разведчиков было всего полгода. Начинать пришлось, по существу, с нуля, на пустом месте. Было завербовано несколько курьеров, которых готовили к нелегальной работе в случае осложнения отношений с Германией. Их перебросили через границу, потом вывели обратно. Хотя сделать это было крайне сложно. У немцев на той стороне хорошо работали осведомители, да и население приграничной зоны зорко следило за появлением новых людей.
В середине июня 1941 года Бочкарева срочно вызвали в Москву. По прибытии он явился к начальнику отдела полковнику Кузнецову, доложил об обстановке на литовском участке советско-германской границы. Рассказал, что знал, прямо и без утайки: отмечается крупное сосредоточение немецких войск, готовых к началу боевых действий. Добавил, что, по разведданным агентуры их пункта, местное население, да и солдаты вермахта только и говорят о скором начале войны против Советского Союза.
Судя по всему, Бочкарев своим докладом озадачил полковника. Тот приказал об обстановке на границе не распространяться и попытался успокоить Виктора, мол, скорее всего сосредоточение немецких войск в Восточной Пруссии связано с выводом их на отдых после завершения военных действий в Европе. А разговоры о войне распространяются противниками советско-германского пакта о ненападении, конечно же, в провокационных целях.
Больше полковник не стал говорить о положении на границе, а перешел к делу. А дело было таково — лейтенанту Бочкареву приказали получить у начфина Разведуправления крупную сумму немецких марок, польских злотых и советских рублей и доставить их начальникам трех разведпунктов — во Львове, Бресте и Каунасе.
Бочкарев попросил выделить в помощь ему сопровождающего, однако вместо этого лейтенанту вручили два пистолета «Вальтер» и заказали отдельное купе в международном вагоне поезда, следующего во Львов.
2 0 июня он прибыл во Львов и вручил деньги начальнику разведпункта. Тот под большим секретом сообщил: не исключено, в ближайшие дни начнется война, в Брест не заезжай, сразу следуй в Каунас. Бочкарев так и поступил.
В 3 часа утра 22 июня 1941 года он прибыл в Каунас. Через час окраину города, где находились воинские склады, уже бомбили немецкие самолеты.
В тот же день началась срочная эвакуация разведпункта. Удалось погрузить личный состав, семьи офицеров, двух агентов, которых не успели отправить на германскую территорию, материально-техническое имущество. Полностью был вывезен склад гражданской одежды немецкого производства, который специально создавали по заданию Центра. Кстати, эта одежда очень пригодилась Разведуправлению в первые годы войны. Именно в эту одежду экипировали наших разведчиков, засылаемых в Германию.
В ходе следования начальник поезда принял единственно верное решение — следовать в Москву не через Минск, а через Даугавпилс — Великие Луки. Это спасло эшелон.
Через две недели каунасский пограничный разведпункт прибыл в Москву. Чего только не нагляделись они в дороге, но самым большим потрясением для молодого лейтенанта было то, как тысячи людей из-за неорганизованности местной власти, нерасторопности военкоматов без обмундирования, оружия выдвигались навстречу фашистским войскам, гибли, попадали в плен, разбегались.
На следующий день после прибытия офицеры пункта в том же вагоне были направлены в распоряжение штаба Юго-Западного фронта. Бочкарева за час до отправки эшелона неожиданно вызвали в Разведуправление и приказали написать все, что он знал о подготовке немцев к войне, а также все виденное в дороге.
Этот вызов спас ему жизнь. Его сослуживцы по каунасскому разведпункту погибнут осенью 1941 года в окружении восточнее Киева. Чудом выживет только один радист — лейтенант Передера.
Холодным ноябрьским вечером 1989 года в Берлине в своей квартире скончался старик. Ему было 82 года. Он умер от сердечного приступа, сидя в кресле у телевизора.
Старик смотрел репортаж о том, как разбушевавшаяся толпа громила здание госбезопасности ГДР На экране люди с перекошенными от злобы лицами били окна, ломали мебель в кабинетах, рылись в шкафах и сейфах. Поджигали, топтали, крушили…
Хоронили старика тихо, по-семейному. На кладбище социалистов в Берлине. Государство, которому он служил всю жизнь, исчезало с карты Европы, а новому не нужна была память о нем. В одной из германских газет появился небольшой некролог, в котором говорилось, что скончавшийся был журналистом, партийным работником, дипломатом.
В Советском Союзе, которому вскоре тоже была уготована горькая судьба ГДР, в прессе о старике не появилось ни строчки. Только в одной из московских квартир раздался телефонный звонок. На том конце провода говорили по— немецки. Звонил сын старика из Берлина. Взявший трубку москвич слушал, отвечая при этом по-немецки. Когда в комнату вошла жена, он уже закончил разговор и, отвернувшись, глядел в темное окно.
За стеклом ледяной ветер трепал голые ветви деревьев. Жена, чувствуя настроение мужа, спросила:
— Что случилось? Кто звонил?
— Умер Герхард Кегель.
Виктор Викторович Бочкарев (а это был он) опустился на диван.
— Не выдержало сердце. Увидел по телевизору, как громят разведку.
Бочкарев с горечью подумал, как несправедливо устроена жизнь. Этот берлинский старик, тихо умерший в кресле, столько сделал для его страны, что, пожалуй, было бы вполне заслуженным выражение соболезнования от советского правительства. А наяву вот только они с женой и знают о его смерти. Он, конечно, обзвонит ветеранов разведки, сообщит в ГРУ. Вот, пожалуй, и все, что в его силах.
Герхард Кегель был одним из ценнейших агентов советской военной разведки перед войной и в войну. Он входил в берлинскую резидентуру легендарной «Красной капеллы».
Широко известен факт, как Рихард Зорге предупреждал Центр о фашистском нападении. Но мало кто знает, что именно сообщение Герхарда Кегеля за два дня до начала войны, хоть и с опозданием и проволочками, было доложено начальником военной разведки Голиковым самому Сталину. Голиков, вернувшись из Кремля, с досадой бросил лишь одну фразу ожидавшим его сотрудникам Разведуправления Леонтьеву и Поляковой: «Он не поверил!»
А ведь это было не единственное агентурное сообщение Кегеля. Да и не только его.
Герхард, Герхард… Они дружили и после войны, когда Кегель работал в газете «Нойес Дойчланд», потом в ЦК СЕПГ. Виктор бывал у него в гостях в Германии.
В одну из таких встреч вспоминали тревожный 1941-й. В мае в германское посольство в Москве по личному заданию Гитлера приехал сам Вальтер Шелленберг. Разумеется, под чужой фамилией, под личиной простого инженера-химика. В узком кругу, крепко выпив, эмиссар фюрера поделился некоторыми сведениями зловещего плана «Барбаросса». Кегель тут же доложил о встрече с Шелленбергом оперативному офицеру ГРУ. Центр заинтересовался сообщением и организовал обстоятельную беседу с Кегелем.
Позже в своей книге «В бурях нашего века» Герхард Кегель посвятит той встрече целую главу. Она будет называться «Серьезный разговор с Центром».
Бочкарев достал папку с бумагами, нашел перевод главы, который сделал несколько лет назад из немецкого издания книги. Книгу ему подарил сам Кегель — с автографом.
«Однажды мой друг Павел Иванович (оперативный псевдоним сотрудника ГРУ Константина Борисовича Леонтьева) сказал мне, что Центр хочет провести со мной обстоятельную беседу», — писал Кегель. Бочкарев знал, чем закончилась эта встреча. Кегелю не поверили. Ведь он говорил, что скоро война.
Однако, несмотря на неудачу, Кегель продолжает делать все возможное, чтобы предупредить руководство военной разведки о готовящемся нападении фашистской Германии на Советский Союз.
20 июня 1941 года Кегель докладывает Центру, что знакомый дипкурьер, прибывший из Берлина, доверительно сообщил: война против СССР начнется 21 или 22 июня.
Наконец 21 июня Кегелю с трудом удалось вырваться из немецкого посольства и, рискую жизнью, позвонить по телефону с Центрального телеграфа, попросить о срочной встрече с сотрудником ГРУ. Вышедшему на встречу офицеру Герхард сообщил: во дворе посольства сжигают секретную документацию, уничтожают шифры. Он просил доложить: завтра война. Как опытный агент, спросил у представителя Центра, каковы указания в отношении его дальнейшей работы. Офицер посоветовал не проявлять горячности и заявил, что будет еще достаточно времени решить этот вопрос.
Как показала история, времени у нашей страны не оставалось совсем. Кегель оказался прав.
…Всю жизнь он посвятил борьбе с фашизмом. И представить себе не мог, что умрет, как кричали по телевизору, «в счастливый миг объединения немецкой нации». Для него тот миг стал последним. Ему не досталось счастья. А может, агент легендарной «Красной капеллы» представлял свое счастье совсем иным?
В первом отделе ГРУ, куда попал Бочкарев в начале войны, было всего шесть офицеров. Только в середине 1943 года их штат увеличили вдвое. А пока этой доблестной шестерке приходилось подбирать сотрудников для заброски в тыл, вести их оперативную подготовку, обеспечивать легендирование, снабжать документами, разрабатывать условия связи, осуществляться засылку агентов и руководить их дальнейшей работой. Словом, делать из обычных людей разведчиков.
Работа шла в столь напряженном режиме, что один офицер, как правило, готовил сразу несколько разведгрупп и отдельных агентов, а также у него на связи уже находились 2–3 резидентуры.
Особое внимание уделялось работе с военнопленными. С 3 августа 1941 года в войсках действовала директива Ставки об обязательной и немедленной отправке пленных офицеров, унтер-офицеров и летчиков вермахта в Москву, в распоряжение Разведуправления Красной армии.
Специальная группа офицеров-разведчиков, которые владели немецким языком, располагалась в столице на улице Грицевец, 19. Сюда и попадали прибывающие с разных фронтов плененные фашисты. Поначалу это были в основном немецкие летчики, сбитые над нашей территорией.
В конце сентября один из таких пилотов оказался на допросе у лейтенанта Виктора Бочкарева. Выяснилось, что это был не первый его полет на Москву, и капитан люфтваффе Мессершмидт (такую «авиационную» фамилию носил пленный) верил в свою звезду. Он выглядел несколько обескураженным, но не потерял присутствия духа.
Откровенно говоря, на первом допросе командир сбитого Ю-88 вел себя умело и хитро. Он убеждал Бочкарева, что в тайны командования не посвящен, знал маршрут своей боевой машины, район бомбежки, да и то до него не дотянул, был сбит зенитной артиллерией, выбросился с парашютом. Экипаж его самолета, судя по всему, погиб.
Так оно, в сущности, и произошло. Но о подробностях боя Бочкарев был осведомлен и без Мессершмидта, а вот что касалось позиции капитана «моя хата с краю» и я знаю только свой маршрут, тут лейтенант фашисту не поверил. Мессершмидта препроводили в камеру, а Виктор начал внимательно изучать документы пилота. Его внимание привлекла записная книжка пленного. Это был настоящий ребус. Бочкарев вскоре понял: капитан делал стенографические записи, да еще мелким, куриным почерком, разумеется, по-немецки. Будь такая абракадабра записана по-русски, и то вряд ли разберешься, а тут еще на чужом языке. На это и рассчитывал фашист, мол, откуда у диких русаков найдутся спецы по немецкой стенографии. Но Мессершмидт просчитался. Действительно, таких специалистов были единицы, но поди ж ты, не повезло фашисту: Бочкарев знал немецкую стенографию.
Три часа кряду лейтенант разведки разгадывал витиеватые значки. И разгадал. Оказывается, командир самолета Ю-88 участвовал в совещании командиров летных частей немецкой воздушной армии. Там же из уст командования и прозвучали даты — 30 сентября — 1 октября, которые Мессершмидт пунктуально занес в свою записную книжку. А цифры оказались особой важности — на эти сутки гитлеровское командование назначило генеральное наступление на Москву. На втором допросе фашистскому пилоту ничего не оставалось, как подтвердить верность расшифрованных записей. Они в тот же день были доложены командованию Разведуправления, далее в Генштаб и в Ставку Верховного.
Фашистский пилот, судя по всему, пережил настоящий шок. Этот невзрачный русский лейтенант, которого, казалось, он, чистокровный ариец, легко обвел вокруг пальца, «расколол» его за три часа, и Мессершмидт, по сути, выдал врагам дату наступления на Москву. Капитан люфтваффе запомнил Бочкарева на всю жизнь. Пройдя советский плен, лагеря, Мессершмидт выживет, вернется в Германию и через 20 с лишним лет неожиданно встретит того русского лейтенанта. Встретит случайно на автостраде в районе границы между ФРГ и Австрией. Они остановят свои машины случайно в одном и том же месте.
Фронтовой пилот представится, напомнит русскому о Москве 1941 года, о его допросе, однако тот почему-то холодно ответит, что господин Мессершмидт ошибся и перепутал с кем-то другим. Мало ли похожих людей. Это правда, есть похожие друг на друга люди, но того русского лейтенанта он не спутает ни с кем.
Мессершмидт оказался прав: это был он, русский лейтенант, который допрашивал немецкого пилота в начале войны. Только признаться Виктор Викторович не мог, хотя и очень хотел. В тот день военный атташе Советского Союза в Австрии выполнял разведывательное задание, и подобные неожиданности ему были ни к чему. Хотя сама по себе встреча удивительная. Вспоминая о ней, Виктор Бочкарев не раз думал, как все-таки тесен мир. Однако это лишь эпизод, пусть важный, запоминающийся, а сколько их, таких эпизодов, было за годы войны.
Ведь офицеры первого отдела Разведуправления не засиживались в Москве. Они выезжали в лагеря военнопленных, работали с немецкими антифашистами, собирали, изучали, проверяли и перепроверяли данные агентурной обстановки в Германии. А обстановка там была крайне сложной, изменчивой и противоречивой. Да иначе и быть не могло — война диктовала свои жестокие законы, гестапо работала профессионально.
Приходилось постоянно, кропотливо заниматься сбором разведсведений, необходимых для легендирования и легализации наших разведчиков на оккупированных территориях и в самой Германии. Нужны были документы. Не липовые, пусть даже искусные подделки, а подлинные. Например, справка об освобождении от военной службы, подтверждения местных властей об уничтожении дома в ходе бомбардировки, талоны на питание в столовых Германии… Тут даже неспециалисту ясно, какие выгоды сулили подобные «подлинники».
Многие документы были столь надежными, а легенды, разработанные в ГРУ, правдоподобными, что агенты военной разведки спустя годы оставались жить с этими фамилиями и судьбами. Случалось, и умирали с ними.
Так, один из агентов советской военной разведки, заброшенный в крупный немецкий город вскоре после войны, удачно легализовался и был принят в труппу драматического театра. Потом он стал известным германским драматическим актером. С этой легендой прожил всю жизнь.
Пожилая немка, отправленная в Берлин в 1944 году, выдавала себя за вдову офицера вермахта, погибшего на восточном фронте. По легенде все ее родные и близкие погибли во время бомбардировки Гамбурга. После войны она продолжала жить по документам, выданным в Центре, и даже получила пенсию как вдова капитана.
Итак, главной задачей первого отдела ГРУ были подбор, подготовка и заброска агентуры в Германию.
За время войны Виктору Бочкареву приходилось участвовать в заброске 10 групп разведчиков. Чаще всего они «стартовали» с Внуковского или Астафьевского аэродромов на военных самолетах на территорию Восточной Пруссии, Верхней Силезии, Саксонии, Польши, Чехословакии, Югославии. Случалось, их сначала десантировали в партизанские отряды, а уже оттуда в Германию. Иногда агентов отправляли морским путем в Англию, а потом британскими самолетами в Западную Германию.
Случались, конечно, и «проколы», ЧП, не только на территории, занятой противником, но и у себя дома. Как-то группу подготовленных разведчиков пытались забросить в тыл врага дважды. В составе группы — два немца-коммуниста. Но всякий раз их высадке в Восточной Пруссии мешал густой туман. Перед тем как осуществить третий полет, совершенно случайно по какой-то надобности вскрыли грузовой парашют, куда обычно закладывались рация, запас батарей, продукты и личные вещи разведчиков. Каково же было потрясение офицеров Разведуправления, когда вместо всего этого имущества в мешке оказались кирпичи.
Расследованием занялась военная контрразведка. Результаты следствия до сотрудников управления не доводились, известно только, что личный состав парашютно-десантной службы был весь до единого отправлен на фронт, а сотрудники, занимавшиеся укладкой грузового парашюта и его охраной, попали под трибунал.
Так что война есть война. Происходило и такое. Хотя порой в это трудно поверить.
Виктор Бочкарев за войну побывал на 10 фронтах — от Карельского до 1-го Украинского и на территории пяти стран — Польши, Румынии, Чехословакии, Австрии, Германии. Он вырастил десятки агентов и среди них поистине героическую личность — разведчика Винцента Поромбку (оперативный псевдоним Беккер), который трижды в течение войны забрасывался в тыл врага и с успехом завершал свои задания. Таких было не много. Ведь жизнь разведгруппы коротка. Против нее работает вся мощная фашистская машина контрразведки.
Однако с Поромбкой все было иначе. Уже к началу Великой Отечественной войны Винцент — опытный боец. Имеет семь ранений, полученных в Испании, где он сражался в составе 11-й интербригады комиссаром батальона имени Э. Тельмана. В 1939 году Поромбка эмигрирует в СССР В ту пору он уже работал на советскую военную разведку по предложению генерала Х. У. Мамсурова, соратника Поромбки по испанским событиям.
Винцент родился в Верхней Силезии в городе Забже (бывший Гинденбург), прекрасно владел как польским, так и немецким языками. Как член компартии Германии в 1933 году попал в концлагерь, в 1935-м после выхода из фашистских застенков эмигрировал в Чехословакию.
В апреле 1943 года он был заброшен в свои родные края, в Верхне-Силезский промышленный район, в качестве резидента-радиста. Создал здесь разведгруппу. Уже 15 мая 1943 года резидент Поромбка передал первую радиограмму в Центр.
Через некоторое время разведгруппа Поромбки попала в поле зрения гестапо. Родственники советского разведчика были схвачены и казнены, а по городу развешены объявления, в которых говорилось, что за его выдачу назначена награда в 10 тысяч немецких марок. Однако это не помогло фашистам. Резидентура Винцента Поромбки продолжала успешно работать.
Позже в одном из своих отчетов оперативный офицер ГРУ Виктор Бочкарев напишет: «У Поромбки было железное правило: каждый очередной сеанс проводить на новом месте и чаще всего в новом населенном пункте. Пользуясь велосипедом и имея надежных помощников, он умело перемещался в пределах этого густонаселенного района. Иногда пользовался трамваями, которые соединяли целые города и крупные поселки на протяжении более 100 километров. Гитлеровцам так и не удалось его запеленговать.
Резидент Поромба часто менял одежду, внешний вид и даже походку. Для него свойственны высокая конспиративность, находчивость, смелость и оперативность в выполнении заданий».
Подтверждением этих строк может служить весьма изобретательный и достаточно оригинальный поступок Поромбки, совершенный им в начале февраля 1945 года, когда наши войска вплотную подошли к его родному городу Забже.
Дело в том, что в этом районе гитлеровцы создали достаточно сильную оборону, проходящую вдоль железной дороги. Сам город Забже был превращен в хорошо укрепленный опорный пункт. Группа Поромбки, действовавшая в этих краях довольно продолжительное время, имела ценные разведсведения о расположении фашистских войск, их вооружении и технике. Но связь группы с Центром была потеряна, и Винцент ломал голову, как помочь наступающим советским войскам, как передать сведения. И тогда у него возник смелый план. Он приказал одному из членов подпольной группы Зауэру, по специальности связисту, наладить нарушенную немцами телефонную связь между городом Забже и любым населенным пунктом, где находились части наступающей Красной Армии. Задание резидента было выполнено.
Поромбка, владевший русским языком, позвонил по телефону. На той стороне действительно подняли трубку, и тут же прозвучало категорическое требование: «Кто вы, отвечайте». Винцент сказал, что он советский разведчик и готов передать важные сведения.
«Я майор Красной армии, передавайте ваши сведения», — ответили на той стороне. Поромбка сообщил основные данные. Время было ограничено, он боялся, что их могут засечь фашисты.
В конце разговора майор сказал в трубку: «Через несколько часов мы возьмем город, и, если вы фашист или провокатор, драпайте как можно скорее…»
На следующий день наши танковые части, используя данные Поромбки, совершив обходной маневр, вошли в город. Сведения оказались верные, только на южной окраине они встретили некоторое сопротивление. Город освободили без разрушений.
Пожалуй, это был редкий, если не единственный случай в истории разведки, когда добытые сведения были переданы через линию фронта по телефону.
А через полчаса после освобождения нашими войсками города Забже капитан Бочкарев обнял своего резидента, которого не видел почти два года.
«С освобождением Красной армией этих областей задание мое было окончено, — напишет в своих воспоминаниях Поромбка. — Но поскольку война еще продолжалась, нам поручили отобрать из нашей группы двух надежных товарищей и вместе с ними перелететь через линию фронта в Саксонию. Спустя несколько дней мы приземлились на парашютах вблизи Хемница и приступили к выполнению нового боевого задания…»
В оперативном отчете о работе резидентуры под руководством Винцента Поромбки сказано: «Группа работала в районе Берлина по разведке боевой обстановки».
В первых числах мая состоялась встреча Виктора Бочкарева с группой Поромбки в штабе 1 — го Украинского фронта. День Победы они встретили вместе в поверженной немецкой столице.
А после необходимого отдыха агент военной разведки Поромбка выехал на нелегальную работу в Западную Германию. Там он осел и создал новую резидентуру. И вновь на связи с ним был оперативный офицер Главного разведывательного управления Виктор Бочкарев.
Подполковник Руненко, командир специальной разведгруппы, вызвал к себе капитана Бочкарева, своего помощника.
Командир заметно волновался:
— Вот что, Виктор, готовь людей. Срочно выезжаем в город Тойпиц. Есть данные, что в госпитале скрывается Гитлер.
— Гитлер?!
Капитан Бочкарев не смог сдержать удивление. Фашист номер один, убийца миллионов, проклинаемый человечеством монстр находится в часе езды. И может быть, им, военным разведчикам, удастся захватить его. Было отчего взволноваться.
В период проведения Берлинской операции в 1945 году части 3-й танковой армии под командованием генерала Рыбалко неожиданно встретили крайне упорное, ожесточенное сопротивление фашистов при взятии небольшого городка Цоссен. Казалось бы, ничего необычного, городок как городок, которых сотни в Германии, но на подступах к нему был создан сильнейший оборонительный узел. Достаточно сказать, что оборону здесь держали войска СС при поддержке танков и артиллерии. В ходе боев в самом городке фашистские подразделения яростно контратаковали наши войска. Командование 3-й танковой армии было озадачено действиями гитлеровцев. Здесь крылась какая-то загадка, в конце концов, Цоссен — не Берлин, что тут защищать? Оказывается, было что защищать. В Цоссене находился подземный командный пункт Гитлера. Более того, из рассказов местных жителей стало известно, что совсем недавно его посещал фюрер, но с началом боев за город спешно покинул бункер.
Вскоре поступили новые сведения: якобы Гитлер далеко не уехал. Он находился в войсках Котбусской группировки, прорывавшейся на юго-восток и уничтоженной частями Красной армии, а теперь скрывается в военном госпитале под видом тяжело раненного в лицо солдата вермахта.
Словом, специальная разведгруппа Руненко на «додже» и «виллисе» незамедлительно выехала в сторону Тойпица. Движение по проселкам и лесным дорогам затруднялось пожарами, завалами из битой техники, автомашин, повозок, а порою и трупов немецких солдат.
Тойпицкий госпиталь, расположенный в сосновом бору, был окружен советскими автоматчиками. Сюда с мест боев поступали раненые. Спецгруппа военной разведки начала прочесывать лечебные корпуса. С раненых снимали повязки, внимательно их осматривали. К всеобщему огорчению, Гитлера среди них найдено не было. В то же время спецгруппа разоблачила нескольких эсэсовцев, переодевшихся в форму военнослужащих вермахта.
Это лишь один из эпизодов военных будней капитана Виктора Бочкарева на последнем этапе войны.
С декабря 1944 года, когда была основана спецгруппа, и до Дня Победы разведчикам пришлось немало метаться по Германии в поисках следов Гитлера, Бормана, Манштейна.
Спецгруппа ГРУ посетила и дачу Геббельса. И разумеется, не из праздного любопытства. Здесь удалось застать и допросить няньку детей Геббельса. Она-то и показала, что тут вскоре должны собраться нацистские лидеры во главе с Борманом.
При осмотре дачи разведчиков удивило также невиданное количество репродукторов. Они были развешаны во всех комнатах, коридорах, холлах, прихожих, ванных, даже в туалетах. Как пояснила нянька, доктор Геббельс и в туалете хотел быть в курсе того, как ведется пропаганда его ведомством.
Разведчиков вновь ожидала неудача: засада на даче Геббельса ничего не дала. Борман и нацистские лидеры не приехали. А как хотелось захватить Гитлера, Геббельса, Бормана! Но, как показала история, этого, увы, никому не удалось сделать. Чтобы сегодня, спустя десятилетия, не показалось, что спецгруппа ГРУ занималась лишь бегом за «тенями» нацистских преступников, скажу сразу: поиск фашистских лидеров лишь эпизод из боевой жизни военных разведчиков. Да, возможно, самый яркий, эмоциональный, запоминающийся, но эпизод. В основном шла обычная, если хотите, рутинная работа, без которой в разведке не бывает успеха.
В те месяцы, несмотря на яростное сопротивление фашистов, было ясно: войне приходит конец. И разведка пыталась заглянуть уже за тот, мирный горизонт. У спецгруппы в связи с этим свои заботы: не только постоянная заброска разведгрупп в тыл противника, не только доклад разведданных в Центр, но и сбор и отправка в Москву легализационных документов.
От их наличия, подлинности, ценности зависела судьба будущих, послевоенных агентов военной разведки. Это прекрасно понимал капитан ГРУ Виктор Бочкарев. И не ошибся. Именно ему и придется всю свою послевоенную жизнь готовить таких агентов и снабжать их документами. В том числе и теми, которые удалось добыть спецгруппе в конце войны.
В 1954 году, после окончания академии Советской армии подполковника Виктора Бочкарева назначают старшим помощником военного атташе Советского Союза в Австрии. К тому времени он уже был опытным разведчиком. За спиной — война, служба в разведуправлениях Группы советских войск в Германии и Центральной группы войск, работа в аппарате ГРУ в Москве, учеба в академии.
Наиболее сложный этап в деятельности венской резидентуры военной разведки той поры пришелся на 1956 год — год кровавых октябрьских событий в Венгрии. В силу сложившихся обстоятельств военный атташе полковник И. Маковский вынужден был постоянно находиться в здании посольства, а организация оперативной работы возлагалась на его старшего помощника Бочкарева.
За рулем автомашины приходилось проводить большую часть дня. Порой поездки совершались на расстояния более 400 километров. Под наблюдение пришлось взять районы, граничащие с Венгрией, ФРГ, Италией, Югославией. Он вел маршрутную разведку, встречался с источниками, изымал и закладывал материалы в тайники. Поздно вечером возвращался в Вену, занимался обработкой информационных данных, готовил тексты телеграмм в Центр, а рано утром — снова в путь.
Основное внимание наша разведка в те тревожные недели уделяла, разумеется, австро-венгерской границе. Хотя границей ее трудно было назвать. Она, по сути, была открыта, и западные спецслужбы успешно использовали подобную «открытость» — перебрасывали нужных людей, технику, оружие, пропагандистскую литературу. Особенно активно действовали американцы.
В такой обстановке крайней нестабильности Виктору Бочкареву для прикрытия приходилось использовать австрийские документы, нередко бывать на венгерской территории, контролируемой мятежными силами.
Важно было знать обстановку и в лагерях беженцев. На первом, раннем этапе развития событий из Венгрии бежали приверженцы левых убеждений, после подавления мятежа, наоборот, в лагерях оказались правые. В одном из таких лагерей было поднято восстание, начались беспорядки.
Однако центр событий находился не на австрийско-венгерской границе. И в резидентуре принимается решение: нескольким сотрудникам выехать непосредственно в Будапешт для сбора разведсведений и анализа обстановки. Возглавил эту группу наиболее опытный разведчик — Виктор Бочкарев. Они побывали в столице Венгрии как раз в самое тревожное, напряженное время — в 20-х числах октября, в канун событий.
Потом в отчете о своей поездке старший помощник военного атташе Бочкарев напишет: «В городе чувствовалась напряженность. Венгры, которые по своей натуре и без того не очень радушны и общительны к иностранцам, теперь на нас, русских, смотрели исподлобья, а иногда и просто зло. На вокзале, в ресторане нам подчас чинили различные препятствия. Меня, имевшего диппаспорт, заставили открыть чемодан и показать его содержимое.
На улицах собирались группы молодежи и оживленно беседовали, кое-где уже прошли небольшие студенческие демонстрации. Возбуждению умов основательно способствовало торжественное перезахоронение останков Ласло Райка и других жертв террора режима Ракоши.
Экономически Венгрия выглядела не очень благополучно. С продуктами тяжело, они дороги. В городе царило запустение. Такси невозможно найти. Места в гостинице достать было трудно, и стоили они очень дорого. Пришлось остановиться в нашем посольстве или в доме для приезжих, где комфорта ожидать не приходилось».
Будапешт разведчики из австрийской резидентуры покинули накануне решающих событий. Они возвратились в Вену. Австрийско-венгерская граница становилась самым «горячим участком», через который шла постоянная подпитка венгерской контрреволюции. Тысячи машин устремились из Австрии в Венгрию. Пограничные венгерские заставы вышли из-под контроля центральных властей. Красные звезды на трехцветных флагах, которые развевались на пограничных постах, были вырезаны.
Вскоре переброска оружия из Австрии в Будапешт стала осуществляться воздушным путем. Австрийцы подтянули свои воинские части к венгерской границе. Наши войска также вышли к границе с Австрией. Одной из армий командовал генерал-полковник Х. У. Мамсуров, в прошлом сотрудник Разведуправления.
Сложилась крайне тяжелая ситуация: наши войска, выдвинувшиеся к границе, не могли вести агентурную разведку, а развединформация о противнике была очень нужна. Пришлось выручать своих. Дважды в неделю подполковник Виктор Бочкарев выезжал на границу и информировал офицеров разведотдела армии об обстановке на сопредельной стороне.
Однажды в очередной приезд его встретил взволнованный офицер армейской разведки. Оказалось, по их данных, к границе подтянута американская танковая дивизия, переброшенная из ФРГ. Что и говорить — неприятный сюрприз. Предстояло выяснить, так ли это на самом деле.
Подполковник Бочкарев немедленно выехал в предполагаемый район. К счастью, вместе с ним была его супруга, которая практически всегда сопровождала Виктора Викторовича в оперативных поездках. Юлия Викторовна, сама в прошлом офицер Разведуправления, прекрасно владела немецким языком, преподавала в Военно-дипломатической академии и всегда умело выполняла роль прикрытия.
Вот как она сама рассказывает о той поездке. «В Австрии мы почти ежедневно выезжали в различные пограничные районы страны. В некоторых случаях с нами находился и сын.
Конечно же, супруга могла оказать мужу значительную помощь, если она знала соответствующий иностранный язык.
В этот раз поступили сведения: на границе сосредоточена американская танковая дивизия, что является грубейшим нарушением союзного договора с Австрией о соблюдении ею нейтралитета.
Действительно, прибыв в район, мы увидели американские танки с соответствующими опознавательными знаками и солдат, одетых в американскую форму.
Поскольку я владела немецким языком, отправилась к танковой колонне и под благовидным предлогом завела разговор с военнослужащими. Оказалось, никакая это не американская дивизия, а австрийская. Они получили от американцев боевую технику и одели их форму, так как своей в связи со спешкой не успели пошить. Судя по всему, танковая часть была срочно сформирована в связи с венгерскими событиями.
Подобные сведения оказались очень важны. Таким образом, мы нашли подтверждение — союзный договор не был нарушен».
Задачи, подобные этой, приходилось решать постоянно. Как-то, еще до вывода союзных войск из Австрии, в аппарат военного атташе поступила информация — на американскую авиабазу прибыла новая техника, самолеты. Правда, пока они в небо не поднимались, и зафиксировать полеты не удалось. Но прояснить ситуацию было необходимо.
Под легендой поиска могилы Героя Советского Союза разведчика Л. Маневича Бочкарев отправился на авиабазу. Однако посещение ее не дало никаких результатов. Самолеты располагались так, что с земли рассмотреть их не представлялось возможным, даже в бинокль.
Казалось, придется уезжать не солоно хлебавши. Однако вновь выручил опыт. Бочкарев еще на подъезде к базе заметил у дороги костел. Теперь оставалось уговорить священника разрешить подняться на колокольню. Оттуда вся авиабаза, летное поле как на ладони. Представившись автотуристами, разведчики мило, учтиво поговорили с настоятелем, попросили разрешения подняться на колокольню. Священник был польщен таким вниманием к его особе, сельскому костелу, уважением к вере.
А разведчики, в свою очередь, благодарны священнику. Они выполнили задачу, поставленную руководством.
Служба в Австрии длилась четыре года. Центр был доволен работой разведаппарата, и вскоре Виктор Бочкарев получил повышение по службе — стал военным атташе.
В этот период состоялось подписание межгосударственного договора по Австрии и четыре великие державы — СССР, США, Великобритания и Франция начали вывод своих оккупационных войск с территории страны.
Свертывалась работа советской оперативной разведки, и на связь с Бочкаревым был передан агент, находившийся в Западной Австрии. Он являлся владельцем частного детективного бюро.
Несмотря на свой значительный опыт разведработы, с таким агентом Виктору Викторовичу приходилось работать впервые. В период войны и в послевоенные годы на связи с ним были разведчики-коммунисты или сочувствующие им, они боролись с фашистами исходя из своих внутренних убеждений и, разумеется, ни о какой оплате своей разведработы речи не вели.
Здесь же, на первой встрече в Вене, Бочкарев понял: перед ним типичный буржуа, работающий на советскую разведку в тяжелое, послевоенное время только из материальных интересов. Личная выгода у него на первом месте. Виктор Викторович осознавал, что на оплату работы агента придется выделять немалые народные деньги. Психологически это было делать очень тяжело.
С другой стороны, он понимал, сколь значительны возможности этого человека. Под его руководством работали десять детективов. Они охватывали своим влиянием всю провинцию и столицу страны. Детективное бюро имело обширные связи, подробную картотеку о финансовом положении владельцев частных кампаний, банков, учреждений. Сотрудники бюро занимались бракоразводными делами.
Таким образом, шеф этого бюро был прекрасно осведомлен о военном, политическом и экономическом положении в провинции и в стране, по заданию резидентуры мог составить любую справку, давал наводку на любых лиц, интересующих советскую разведку. Кстати, делал это без опаски попасть в поле зрение контрразведки. Деятельность частного детективного бюро была идеальной крышей для разведдеятельности.
Встречи Бочкарева с агентом проходили один раз в месяц, вдалеке от столицы, в горной местности. В оба конца приходилось ехать около 700 километров, но всякий раз, получив разведсведения, Виктор Викторович понимал: игра стоит свеч.
Два года продолжалось сотрудничество с шефом детективного бюро. Потом случилось так, что он тяжело заболел и оставил работу. Связь с ним прекратилась. Однако сделано было немало за этот период. «В последующем, работая в других странах, — признавался полковник Бочкарев, — я упорно искал пути выхода на подобного человека. Но тщетно. Он оказался единственным, если хотите, уникальным «агентом».
Австрийский период работы Виктора Бочкарева был характерен и тем, что ему удалось по заданию командования советской разведки разыскать могилу легендарного разведчика Льва Маневича, известного в концлагере под именем полковника Старостина.
Разведчик-нелегал Лев Ефимович Маневич (оперативный псевдоним Этьен), легализовавшийся как австрийский коммерсант Конрад Картнер, работал в 30-е годы в Австрии и в Италии. В Милане и других портовых городах ему удалось создать сильную нелегальную резидентуру. Агенты под руководством Этьена занимались сбором развединформации по авиации, особенно имеющей отношение к так называемым слепым полетам, пилотированию по приборам, а также полетам в тумане. Особое внимание агенты Маневича уделяли военному судостроению, в ту пору находившемуся в Италии на высоком уровне развития.
Разведматериалы группы Этьена неизменно относились к разряду ценных и особо ценных. В 1936 году итальянские фашисты напали на след разведгруппы Маневича. В результате предательства одного из агентов он был арестован и осужден на 12 лет тюрьмы.
Но даже из тюрьмы Кастельфранко ему с помощью заключенных-коммунистов удалось установить связь с Центром. Этьен продолжал свою работу. Опросив заключенных, работавших ранее на заводе «Копрони», он составил и передал в Москву анализ недостатков нового прицела для бомбометания фирмы «Цейсс».
Его не забывали в Советском Союзе, всячески пытались вызволить из тюрьмы, но помешала война. Льва Маневича перевели в каторжную тюрьму на острове Сан-Стефано. В 1943 году он был освобожден американцами, но вскоре попал в руки гитлеровцев. Здесь он стал Яковом Старостиным. Прошел фашистский лагерь Маутхаузен, вновь был освобожден американцами и 9 мая 1945 года скончался. Могила его была утеряна.
Теперь предстояло ее найти. Как это удалось сделать, рассказал мне сам Виктор Викторович Бочкарев: «Для решения этой задачи, а также попутно и других организационных и информационных задач в мое распоряжение были выделены помощник ВАТ подполковник А. П. Федотов и оперативная автомашина. Это было в самый разгар лета, когда Австрия с ее живописной гористой местностью особенно красива. Для начала мы решили направиться в Маутхаузен, где уже был создан музей международного значения. Из бесед с администрацией музея мы узнали, что полковник Старостин умер через несколько дней после освобождения в деревне Эбензее, находящейся недалеко от Маутзаузена (провинция Нижняя Австрия).
Мы посетили эту деревню, побеседовали с местными крестьянами и узнали, что через несколько дней после освобождения Маутхаузена в их деревню привезли русского по фамилии Старостин, который был тяжело болен туберкулезом легких. Вскоре он умер, и его похоронили на окраине деревни. Однако через несколько лет после окончания войны одиночные могилы погибших советских военнослужащих и насильно угнанных из СССР рабочих стали ликвидировать, а останки их перевозили на братские кладбища. Крестьяне сообщили, что останки русского офицера увезли в направлении города Линц.
Выехали в г. Линц, где выяснили расположение братских кладбищ в этом районе. Посетили несколько кладбищ, тщательно их осмотрели, но могилы Старостина не нашли. После захоронения на этих кладбищах прошло 12 лет, и могилы начали постепенно зарастать кустарником, хотя австрийцы и поддерживали на кладбищах определенный порядок.
Кончалась третья неделя наших поисков, осталось обследовать еще одно братское кладбище, в стороне от магистрального шоссе, западнее Линца, расположенное на обширной лесной поляне. Там было похоронено более 5 тысяч советских граждан. Могил как таковых на кладбище не было, вся поляна была ограждена каменным бордюром, по четырем углам и посредине были посажены кусты сирени, которые сильно разрослись. На поляне был установлен большой гранитный камень, на котором на немецком языке было написано, что здесь похоронено около 5 тысяч русских.
Итак, на этом кончались наши поиски, обидно было возвращаться в Вену без результата. Я предложил осмотреть все заросли сирени, посаженной по бокам и в середине кладбища. Осмотр боковых посадок ничего не дал, тогда мы подошли к большой посадке, расположенной посередине. Вдруг из посадки выскочил испуганный заяц и умчался в лес.
Подойдя к посадке, обследовали метр за метром все кусты и обнаружили в густых зарослях небольшой гранитный памятник, поставленный австрийцами, на котором было написано, что здесь похоронен полковник Старостин. На следующий день по нашей просьбе памятник был очищен от кустарника и сфотографирован. Через две недели эти фотографии были переданы в Москве вдове и дочери покойного».
…В 1958 году командировка в Австрию завершилась. Полковник Бочкарев возвратился в Москву.
С полковником Бочкаревым мы были знакомы более 10 лет, до самого ухода его из жизни. Встречались, звонили друг другу, Виктор Викторович заезжал ко мне в редакцию, я к нему домой. Он передал мне большую часть своего архива. Его помощь в работе над книгами о военной разведке была неоценима. Порой казалось, о разведке он знал все или почти все, а я, в свою очередь, столько же знал о нем. И каково же было мое удивление, когда в ходе работы над этим очерком обнаружился провал в десяток лет.
Перевернул все архивы, заново прослушал наши беседы, записанные на магнитофонную пленку: ни-че-го! Только в биографии, написанной его собственной рукой в 1990 году, прочел одну строку: «В течение 10 лет руководил работой, связанной с деятельностью спецразведки».
Потом, правда, нашлись некоторые материалы, связанные с его командировками в Таиланд, Филиппины, Южный Вьетнам, в Гонконг. Ясно было, что не на отдых туда летал полковник Бочкарев. Тогда зачем? Он вел работу с нелегалами.
В записях есть очень важные моменты — в какие экстремальные ситуации попадал разведчик в этих далеких и зачастую совсем не дружественных нам землях, как он умело и мужественно вел себя, чтобы в конечном итоге выполнить боевую задачу, выжить и победить.
Весной 1962 года Виктор Бочкарев находился в командировке в Таиланде, в городе Бангкоке. Предстояло выполнить задание в интересах спецразведки. Местная контрразведка, явно не имея на него никаких материалов (иначе он незамедлительно был бы арестован), тем не менее решила устроить своеобразную проверку с психологической нагрузкой.
В первый же день пребывания официант в кафе, которое находится в цветущем саду, подбрасывает на обнаженную ногу разведчика скорпиона. Бочкарев практически не реагирует на столь наглую провокацию и как можно спокойнее просит официанта убрать скорпиона. Тот ловко смахивает полотенцем на землю ядовитое насекомое, давит его ногой.
На этом психологический прессинг не заканчивается. Вскоре Бочкарев в номере гостиницы обнаруживает паука, укус которого смертелен. Еще через несколько дней разведчик находит под верхней простыней на своей кровати шипящую кобру.
В том же году Виктор Бочкарев оказывается на Филиппинах. Здесь две крупнейшие военные базы Субик-бей и Кларк-Филд. Задание — провести встречу с нашим нелегалом и заняться визуальной разведкой. Однако перед поездкой к гостинице подкатывает полицейский автомобиль. Начальник полиции с улыбкой сообщает — в городе неспокойно, и предлагает сопровождение. Вот так под неусыпным оком полиции и приходится вести разведку баз.
Работа с нелегалами — дело не только весьма опасное, психологически напряженное, но и своеобразное. Человек едет в чужую ему страну, и там предстоит действовать зачастую одному, без официального прикрытия, пытаясь сыграть роль совсем другого человека. Дело сложное. Не каждому под силу. Как напишет впоследствии сам Виктор Бочкарев: «Недостаточно тщательный подбор нелегалов из числа советских граждан имел печальные последствия».
Так, после долгой и кропотливой подготовки наш нелегал на последней инструктивной встрече перед выездом из страны промежуточной легализации струсил и отказался ехать на место постоянной работы. Объяснил это тем, что в нем вдруг заговорила совесть, и он был вынужден признаться: при поступлении на службу в Разведуправление скрыл факт своей судимости трибуналом во время войны.
В другом случае для работы в Юго-Восточной Азии была подобрана супружеская пара. Однако на заключительном этапе подготовки тяжело заболела жена нелегала. Оказывается, в период проживания на Дальнем Востоке она перенесла энцефалит и скрыла это от медицинской комиссии.
Порою подобрав для работы с нелегальных позиций хороших, перспективных офицеров, забывали об изучении личностных качеств их жен. После отъезда мужей в длительную командировку нервные, беспокойные супруги доставляли немало хлопот Разведуправлению, настойчиво требуя вернуть их мужей. Помнится жена одного из нелегалов, назовем его Леонидом В., буквально терроризировала ГРУ и добилась-таки возвращения мужа.
Были свои сложности и в работе с нелегалами-женщинами в силу особенностей их характера. Позже Виктор Викторович с содроганием вспоминал, какую истерику закатила ему капризная и своенравная агент-нелегал «Эмма», решившая таким образом добиться своего, отстоять предложенный ею вариант действий. Хотя этого никак нельзя было делать, ибо под угрозу ставилось проведение всей операции.
Да, работа разведчика-нелегала трудна и опасна. Что ни шаг, то словно ступаешь по минному полю — тут и привлечение будущего нелегала к работе, и перевод его на нелегальное положение, и замена одних легализационных документов на другие, и проведение первого радиосеанса, забазирование радиостанции на длительное хранение или, наоборот, ее расконсервирование. А чего стоит, например, тайниковый обмен, срочный выезд из страны в связи с провалом. Да разве мало таких психологически напряженных моментов. И все желательно предусмотреть руководителю агентов-нелегалов, которым долгие годы был полковник ГРУ Бочкарев.
В конце 60-х годов Виктор Викторович получил новое, старое назначение — военным атташе. Работа ему была знакома. Только вот попал он не в благополучную Германию или тихую Австрию, а на беспокойный остров Афродиты — Кипр, где в тот период греческая хунта «черных полковников» добивалась свержения президента страны архиепископа Макариоса.
Самолет заходил на посадку. Пилот заложил крен, и слева по борту в иллюминаторе, словно венок на волне, качнулся цветущий остров. Зелень чудного берега была так необычно ярка, что в первую секунду от неожиданности Виктор Бочкарев закрыл глаза. «Вот ты какой Кипр! Здесь теперь жить, здесь служить…»
Он откинулся на спинку кресла, разлепил усталые веки. В самолетном круглом оконце, через узкую полоску сверкающего моря показался еще один берег. «Турция», — понял Бочкарев. Вспомнилась почему-то песня: «Не нужен мне берег турецкий, чужая земля не нужна…» Оказывается, нужна.
Перед командировкой, как и положено, он штудировал материалы по Кипру, Турции — страноведение, экономику, военные группировки, географию. Знал: до турецкого берега недалече, но чтоб вот так, рукой подать, не ожидал. Хотя коллеги предупреждали… В одном из отчетов кто-то из его предшественников так и написал: «В ясные дни из замка Святого Иллариона видна Турция».
Лайнер пошел на новый круг над морем, и Бочкарев с противоположного борта увидел сирийско-ливанскую территорию: «Да, это не сибирские просторы. Все рядом — Кипр, Турция, Сирия, Ливан».
Стюардесса что-то приятно лепетала в микрофон, но Бочкарев был занят своими мыслями. Услышал только последнюю фразу: температура воздуха в Никозии плюс 27 градусов.
«Для февраля совсем неплохо, — решил он, вспомнив жгучую ледяную крупу, которую гнал северный ветер по летному полю в Москве. — Живут же люди…» И тут же вернул себя в реальность. В аналитических справках его родного Главного разведывательного управления обстановка на Кипре трактовалась как очень далекая от райской. Продолжалось противостояние президента Макариоса и греческих «черных полковников» во главе с их ставленником на острове генералом Гривасом, непрекращающаяся вражда между греческой и турецкой общинами толкала народы на грань войны.
На это обращал его внимание накануне отъезда непосредственный начальник, да и короткая встреча с шефом ГРУ генералом Петром Ивашутиным говорила о том, что служба медом не покажется. Хотя сверху прекрасный остров был безмятежен и тих.
Задач Бочкареву «набросали» немало. И одна из них — активно противостоять свержению законного правительства и президента республики Кипр.
Полковник ГРУ Виктор Бочкарев официально в начале 1970 года был назначен военным, военно-морским и военно-воздушным атташе Советского Союза на Кипре. Он же — резидент советской военной разведки.
И вот теперь Виктор Викторович у цели. Самолет уже бежал по взлетно-посадочной полосе, тормозил, лениво покачивая плоскостями, словно гигантская птица уставшими крыльями. Подогнали трап. Пассажиры заторопились, салон наполнился разноязычным гомоном. Встал и Бочкарев.
Уже на трапе он почувствовал, что значит плюс 27 в феврале. В нос ударил непривычный, терпкий, пряный запах. Воздух Никозии дурманил.
Его встречала посольская машина. Когда они выехали с территории аэродрома, Бочкарев был немало удивлен: дорога в столицу Кипра пролегала по безжизненной, голой местности. Слева и справа унылый пейзаж, пласты застывшей вулканической лавы, на которой почти ничего не росло. Разве что торчали редкие кусты каких-то белых высоких цветов. Это они наполняли воздух резким пряным запахом.
Однако сама Никозия на въезде выглядела свежо и молодо: белые, ухоженные домики с плоскими крышами, колоколенки церквей, утопающие в садах, а вдалеке темно-зеленые отроги горных цепей Кирении и Троодоса.
Даже не верилось, что эта земля помнит Александра Македонского и римского императора Клавдия, византийского императора Романа II и английского короля Ричарда Львиное Сердце.
…Нового военного атташе Советского Союза поселили в представительской квартире на Зеверис-авеню. Напротив был президентский дворец. Из окна видны ворота, парадный въезд.
Вскоре атташе полковник Бочкарев будет принят Макариосом и вручит ему верительные грамоты. Второй раз они официально пожмут друг другу руки, когда президент Кипра возвратится из Москвы. Всего две встречи. Но деятельность советского резидента на Кипре во многом будет подчинена сохранению жизни президента Макариоса.
…Полковник Виктор Бочкарев достаточно быстро разобрался в обстановке. А обстановка на Кипре была поистине фронтовой. Греко-турецкое противостояние нарастало. Не проходило недели без каких-либо инцидентов. Три года назад турки неожиданным ударом, в одну ночь, овладели важным тактическим районом — горой Святой Илларион, полностью разгромив превосходящие силы греков-киприотов.
Турки вели себя крайне воинственно. Во всех деревнях и населенных пунктах они создали военные отряды, на окраинах селений оборудовали наблюдательные пункты, несли боевое дежурство, устраивали учения.
Кроме турецких и греческих войск на Кипре было расквартировано 2 5 тысяч английских солдат и офицеров. В соответствии с решением ООН там же находились «голубые каски» — австрийцы, австралийцы, датчане, шведы, финны, канадцы. Посты «голубых касок» располагались на «зеленой линии», разделяющей греческий и турецкий районы.
Словом, людей с оружием на маленьком острове хоть отбавляй, но, несмотря на это, напряженность и противостояние было столь велико, что «голубые каски» находились в повышенной боевой готовности по нескольку месяцев подряд.
Во главе Кипра стоял архиепископ Макариос. Он же президент республики, премьер-министр, главнокомандующий и глава православной церкви.
Вот что в ту пору в Москву сообщал резидент военной разведки полковник Бочкарев (Борин).
«Москва. Центр. Совершенно секретно.
Директору.
Макариос родился 13.08.1913 года в семье бедного пастуха в Троодосе в провинции Пафос. Образование получил в монастырской школе, на богословских факультетах Афинского и Бостонского (США) университетов.
В 1950 году избран епископом и этнархом. Является руководителем национально-освободительного движения кипрского народа. В 1956 году выслан англичанами на Сейшельские острова.
Макариос — гибкий, ловкий буржуазный политик, пользующийся всем арсеналом хитростей византийской церкви, умело использующий в полной мере противоречия стран, заинтересованных в Кипре. Ему свойственны недооценка сил противника и преувеличение своих возможностей. В сложной обстановке драматизирует события и впадает в панику.
В течение нескольких лет местная реакция, греческая черная хунта пытаются физически ликвидировать Макариоса. Однако эти попытки результатов не дали.
Борин».
Действительно, Макариосу подсыпали в еду отраву. Неудача. После этого личным поваром президента становится его брат.
Шла интенсивная «обработка» шофера. Предполагалось совершение аварии. Шофер заменен, водителем назначен родственник Макариоса.
Президента Кипра пытались уничтожить по пути его следования, а также в церкви во время проповедей.
8 марта 1970 года Макариос собирался вылететь на вертолете в монастырь Махерас. Там он должен был отслужить службу.
Когда вертолет поднялся со взлетной площадки архиепископского дворца, с крыши ближайшей гимназии ударил пулемет. Президент остался невредим, но пилот был тяжело ранен в живот. Обливаясь кровью, он все-таки сумел посадить машину на одну из узких улочек Никозии.
Макариос сам отвез пилота в госпиталь, находился с ним неотлучно, пока шла операция. Убедившись, что жизни летчика ничто не угрожает, он выехал в Махерас на автомашине. Несмотря на угрозы террористов, он произнес проповедь, поведав прихожанам о трагедии.
После этого неудавшегося покушения Макариос получал анонимные письма, авторы которых обещали убить его, если он не покинет пост президента.
За многочисленными террористическими актами стоял главный враг кипрского лидера — генерал Гривас.
«Москва. Центр. Совершенно секретно.
Директору.
Гривас родился 23.05.1898 года в д. Трикомо в семье богатого землеторговца. Претендует на роль лидера киприотов. Тщеславен, капризен, обидчив, злопамятен. В борьбе готов идти на любые самые жестокие, бесчеловечные меры.
Мастер терактов и конспирации.
В начале карьеры был настроен проанглийски. Участник греко-турецкой войны 1919–1922 годов, албанской кампании 1940 года.
В период гитлеровской оккупации Греции примкнул к организации крайне правых греческих офицеров.
В 1944 году, после высадки в Греции англичан, создал террористическую организацию «Хитосы». Убивал коммунистов. В 1952 году сблизился с секретными организациями на Кипре, которые начали борьбу против англичан. Действовал под псевдонимом «Дигенис».
1 мая 1955 года Гривас и его соратники взорвали английскую радиостанцию в Никозии. Англичане назначили за его голову 10 тысяч фунтов, но, несмотря на все усилия, им так и не удалось арестовать Гриваса.
Генерал — прекрасный конспиратор. Умело преображается в женщину, человека любого возраста и социального положения, может принять вид горбатого, больного, покалеченного. При необходимости способен быстро похудеть, потерять до 15 кг своего веса.
После создания кипрского государства Гривас уехал в Грецию. После греко-турецких столкновений в декабре 1964 года он снова возвратился на Кипр. Через три года его отзывают в Афины.
В сентябре 1971 года Гривас нелегально пробирается на Кипр с задачей организации заговора против Макариоса.
Борин»
Таков был коварный и хитрый враг президента Кипра. Он стал и врагом советской военной разведки. Знал ли Гривас, кто ему противостоит? Несомненно. Об этом говорит план государственного переворота, попавший в руки наших разведчиков 1 февраля 1972 года. Тогда до начала путча оставалось несколько часов. Но… план стал известен Макариосу, и террористы не выступили.
Каково же было изумление работников посольства, когда в детально разработанном документе они нашли и свои фамилии. Гривас подробно расписал, каким пыткам после переворота должны подвергнуться посол, некоторые сотрудники посольства, а также их семьи. В числе первых в пыточную камеру Гривас собирался отправить советского военного атташе полковника Бочкарева.
Срочно принимаются меры предосторожности. Посол покидает страну на полгода, дипломатический и техперсонал выезжают в город только группами. Но у разведчиков нет возможности отсиживаться за стенами представительства. Оперативная работа не должна прекращаться ни на день. И она не прекращается.
Ее результатом становится провал террористического акта в гостинице «Лидра» на дипломатическом приеме в честь дня Советской армии и Военно-морского флота. Бомба была заложена в столик для посуды официантов. В этот же вечер боевики Гриваса пытались пронести в зал автомат под видом фотоштатива и расстрелять гостей.
Хорошо работала агентура. Вовремя пришло сообщение о подготовке убийства Макариоса во время рождественской проповеди в соборе. Предприняв меры безопасности, архиепископ тем не менее службу не отменил. Он начал свое обращение с того, что в божьем храме, накануне светлого православного праздника слуги дьявола хотят лишить его жизни. Господь этого не допустит. Обстановка в храме была такова, что террористы не решились применить оружие, они бежали из собора.
Разумеется, в этом переполненном, наэлектризованном зале находились и два советских военных разведчика — резидент полковник Виктор Бочкарев и его заместитель.
Случалось, агенты Борина, рискуя жизнью, ночью пробирались в дом резидента, чтобы предупредить о перевороте.
В работе кипрской резидентуры ГРУ были и другие весьма интересные моменты. Сотрудники внимательно следили за местной прессой, а также за газетами и журналами, радиопередачами Греции, где в ту пору правил режим «черных полковников».
Так, офицер Сунцов в совершенстве владеющий греческим языком, на основе анализа прессы и документов резидентуры высказал предположение о скором свержении правительства Кипра. Информация была доведена до сведения Макариоса. Последующие события доказали верность аналитических расчетов резидентуры.
Гривас, будучи опытным военным специалистом, хорошо осознавал причину своих провалов. И поэтому в очередной раз покушение было устроено уже на советского резидента, военного атташе Виктора Бочкарева и его семью. На сей раз их спасло только чудо. Автоматная очередь прошла над головой Бочкарева, его жены и двоих детей, когда субботним вечером они отдыхали на балконе своей виллы. Стена была изрешечена пулями. Пришлось сменить квартиру.
Судьба свела противников — советского военного разведчика полковника Бочкарева и генерала Гриваса лицом к лицу всего один раз. Эта встреча могла стать роковой. Наши офицеры вели маршрутную разведку как раз в тех безлюдных, диких ущельях западного Троодоса, где скрывался террорист— генерал, где тренировал он своих убийц-боевиков.
Уже в сумерках на дороге, которая шла по каменистому руслу ручья, встретились две машины — Бочкарева и Гриваса. Встретились и разъехались в разные стороны. Почему тогда не напал на безоружных сотрудников атташата Гривас? Не ожидал этой встречи, не был готов, не решился? Кто знает?
Больше они не встречались. Командировка полковника Бочкарева закончилась, и он убыл в Советский Союз.
А в 1974 году мир узнал о государственном перевороте на Кипре. К счастью, президенту Макариосу удалось бежать, переодеться в платье простого пастуха и выйти в расположение английского экспедиционного корпуса. Англичане доставили руководителя Кипра в Лондон.
Резидент советской военной разведки на Кипре полковник Виктор Бочкарев признавался позже, что тот переворот можно было предотвратить. Но увы, жизнь распорядилась по-своему.
Полковник Александр Никифорович Никифоров был направлен в разведку в 1939 году после окончания Ленинградского училища связи. Через год он уезжает в командировку в Китай, где работает начальником радиоузла.
Участник Великой Отечественной войны, неоднократно вылетал в тыл врага, к партизанам. Налаживал связь партизанских отрядов с Центром.
В 1952 году Александр Никифоров — в США, помощник военного атташе. По возвращении преподает в Военно-дипломатической академии, готовит военных разведчиков. Позже работает в Службе радиосвязи ГРУ.
Военный атташе Советского Союза в Ливане в 1969–1974 годах.
Поезд устало замедлил ход, жалобно заскрипев тормозами. Лязгнули сцепки вагонов, и лязг этот, словно тревожный звонок, побежал от головы эшелона к хвосту, извещая пассажиров об остановке.
Краснолицый, крупный мужик скатился с верхней полки и, протирая заспанные глаза, бросился к вагонному окну:
— Знать, приехали? Куйбышев?
— Да нет, — остановил его молодой парень в кургузой, поношенной вельветовой курточке, — какой-то полустанок.
В вагоне установилась тишина, пассажиры услышали, как хлопнула входная дверь. Мужской осипший голос поздоровался с проводницей, представился:
— Комендантский патруль. Проверка документов.
Краснолицый достал из-под полки мешок, развязал затянутый узел, вытащил документы, бережно завернутые в газетку. Парень в вельветовке запустил за пазуху руку, отыскивая паспорт. И только молчаливый пассажир на второй полке не шелохнулся. Наверное, спал.
Патруль, молодой лейтенант в еще новой, по-видимому недавно выданной, гимнастерке, с кобурой на боку и два солдата с винтовками, шли по вагону. Им протягивали документы, лейтенант, слегка шевеля губами, вчитывался в фамилии, иногда задавал однотипные вопросы: «Куда следуете?» «Ребенок с вами?» — и, получив ответ, удовлетворенный, возвращал паспорта, двигался дальше. Солдаты молча следовали за ним.
Проверив документы у краснолицего мужика, у парня в вельветовке, лейтенант похлопал по спине лежавшего на второй полке пассажира.
— Товарищ, проснитесь. Ваш паспорт.
Пассажир повернулся к начальнику патруля и позвал его подойти ближе:
— Можно вас…
Лейтенант, с недоверием оглянувшись на солдат, пододвинулся поближе. Пассажир что-то зашептал ему на ухо.
— Да вы что? — отпрянул начальник патруля и схватился за кобуру. Солдат, стоявший за спиной, скинул ружейный ремень с плеча.
— Спокойно, спокойно. — вытянул ладонь вперед пассажир.
— Быстро одевайтесь и на выход, — скомандовал лейтенант.
Пассажира конвоировали из вагона и тут же произвели досмотр. Каково же было общее удивление, когда лейтенант вытащил из нагрудного кармана досматриваемого… пистолет. Начальник патруля отскочил от пассажира как ошпаренный, выхватил из кобуры пистолет.
— Руки вверх! — заорал лейтенант. — Руки!
Солдаты вскинули винтовки.
— Товарищ лейтенант, я вам все объясню. — пытался что-то сказать пассажир.
— Молчать. Что ты объяснишь! Без документов, с пистолетом в кармане, в поезде на Москву…
— Да это же шпион, товарищ лейтенант, — прошипел за спиной солдат, — немецкий шпион, сука. В Москву ехал. К стенке его прямо здесь по законам военного времени.
— Лейтенант, — стараясь говорить как можно спокойнее, позвал пассажир, — пусть солдаты отойдут на пять шагов. Я все тебе объясню…
— А на двадцать не хочешь? Нашел дурака.
— Отведи меня к своему командиру.
— Может, тебя еще в Москву отвезти, в столицу нашей Родины, куда ты, падла немецкая, и стремишься.
Пассажир молчал. Реакция лейтенанта была понятна. Немецкие самолеты уже бомбили советские города. Патрульных заинструктировали до посинения. Началась шпиономания.
— Вперед! — скомандовал лейтенант. — Петренко — слева, Хлопушин — справа. И если дернется, стрелять на поражение.
«Твою мать, — выругался про себя пассажир, — ну попал». Он вспомнил инструктаж перед отъездом, свое беспокойство по поводу того, что отправляется в путь без документов, да еще с оружием в кармане, в штатской одежде. Но тогда командир твердо сказал: «Не волнуйтесь. Вы же по своей территории поедете. Если у кого-либо появятся вопросы, не раскрывая себя, попросите позвонить в Москву по телефону. Телефон знаете?»
Запомнил он телефон, да что толку. Тут до телефона не доберешься, поставят к забору и шлепнут.
С другой стороны, и его прежнего командира понять можно. Откуда было знать, что в тот день, когда он пересечет советско-китайскую границу, начнется война. И своя территория ощетинится штыками. И таких вот патрульных будут ориентировать на поиск шпионов. И они, как и положено дисциплинированным воинам, станут искать их в каждом подозрительном.
Правда, если пораскинуть мозгами, то ясно как белый день, что шпиона не пошлют с пистолетом и без документов в тыл противника. Если надо, немцы сделают такие бумаги, хрен подкопаешься. Но откуда знать об этом молодому лейтенанту, даже не успевшему еще обмять свою новенькую, со склада, гимнастерку, тем более солдатам. Для них он уже однозначно какой-нибудь фашистский диверсант, стремящийся в Москву подорвать Кремль. Только, видимо, приказ у них все-таки не сразу «шлепать» подобных подозрительных, а куда-то доставлять. В этом и есть его спасение.
Дорога вдоль железнодорожного полотна заняла с полчаса. Вскоре они подошли к воротам какой-то воинской части. Начальник караула проводил задержанного на местную гауптвахту.
Дверь камеры захлопнулась, и пассажир остался один на один с собой. «Да уж, воин-интернационалист… — горько подумал он, — не такого приема ожидал на родине». Впрочем, это полбеды. Его занимало другое: чтобы начальник того лейтенанта оказался поумнее да поопытнее своего подчиненного. А о том, что его вызовут к местному начальству, не сомневался. В конце концов, не каждый день здесь, в тихом тыловом Куйбышеве, ловят немецких шпионов.
И вправду, не прошло и четверти часа, как открылась дверь, на пороге вырос старшина, видимо, служитель гауптвахты.
— На выход, — устало бросил он и, сняв с плеча винтовку, предусмотрительно отступил в глубину коридора. — Руки назад!
Старшина под конвоем провел его в штаб, остановил у двери с табличкой: «Майор Тонков», постучал, распахнул дверь:
— Разрешите, товарищ майор? Задержанный доставлен.
— Заводи, старшина.
Майор Тонков по виду соответствовал своей фамилии: высокий, худой, чернявый. Стоял, склонившись над столом у окна, курил. На столе была разложена карта. Пассажир заметил: карта европейской части нашей страны.
Майор уткнулся в карту и, казалось, не замечал вошедшего.
— Пистолет твой? — спросил он неожиданно. Потом медленно повернулся, опустился на стул, достал из ящика стола пистолет.
— Мой…
— Откуда?
— Ответить не могу…
— А что можешь?
— Прикажите телефонистке набрать Москву.
— Москву? — Брови майора удивленно взлетели вверх.
— Да, Москву, телефон К-5-30-00.
— Это что за номер?
— Телефон коммутатора Генерального штаба.
Майор поднялся из-за стола, набычился:
— Ты что несешь, сынок? Может, тебе еще коммутатор товарища Сталина набрать?
— Если надо будет, то и коммутатор товарища Сталина наберете.
— Ты кто такой, черт возьми? — позеленел майор. — Отвечай! Война идет. Немец уже вклинился в нашу территорию, города горят, люди гибнут. А ты с оружием, без документов.
— Я командир Красной армии. Выполнял специальное задание. Прикажите набрать номер.
— Фамилия?
— Никифоров. Александр Никифорович.
Майор опустился на стул.
— Ну, молись, Никифоров или кто ты там, чтоб на этом номере тебя знали. Иначе расстреляю собственной рукой.
Тонков погрозил костлявым кулаком и приказал увести задержанного.
Вновь та же камера, деревянные нары. Обычная армейская гауптвахта. Хотя, откровенно говоря, за всю свою службу в Красной армии ему не приходилось проводить время на «губе». В военном училище он ходил в отличниках, старался дисциплину не нарушать. В Разведуправлении, куда попал после выпуска, ни о чем, кроме службы, думать было некогда, в командировке в Китае, откуда он теперь возвращался, и подавно. Работа днем и ночью, и гауптвахта, окажись она рядом самым фантастическим образом, могла сойти за местный санаторий. Но вот, поди ж ты, жизнь — непредсказуемая штука. Сегодня только за один день он успел побывать и в роли немецкого шпиона и попариться на нарах.
Шутки шутками, а внутри затаился гадкий холодок: а вдруг действительно в управлении, на телефоне, который он оставил майору, никого не окажется? Или окажется какой— либо новенький, который и слыхом не слыхивал о нем. А может, случится что-нибудь еще нештатное, ведь все эти звонки, телефоны хороши были в мирное время, а теперь уже несколько дней идет война… И что там творится в его службе, в Москве, одному богу известно. А майор Тонков злой, ядовитый, у такого рука точно не дрогнет.
Александр брякнулся на нары. Как все-таки глупо влип. Черт возьми, действительно, немцы уже топчут нашу землю. Провожая, командир говорил: «Езжай быстрее, тебя очень ждут в Москве», а он валяется здесь, в каком-то Куйбышеве на нарах, и его в который раз обещают поставить к стенке.
Хотелось есть, но, судя по всему, кормить его не собирались. Да и какой еды предложить немецкому шпиону? Разве что яду.
А каково было этим? Он вдруг вспомнил имена царских полковников и генералов, выбитые на мраморных плитах Академии Его Императорского Величества Генерального штаба.
Никифоров сел, тряхнул головой, стараясь понять, спит ли он, бредит ли. Странная штука память, неожиданно всплывает что-нибудь совсем не к месту.
После окончания Ленинградского военного училища связи Александр никогда не вспоминал этот случай. Как-то, будучи курсантами, они разглядывали мраморные пилоны, на которых были золотом выбиты имена выпускников — отличников прежних лет. Курсанты любили сюда приходить. Втайне каждый из них мечтал увидеть свою фамилию на этом почетном пилоне.
Сколько раз они бывали здесь, но в тот день их словно кто-то дернул за рукав. Александр вместе с товарищем по учебному взводу заглянули по ту сторону почетной доски. Сделать это оказалось нетрудно, так как мраморные пилоны держались на довольно длинных металлических штырях, прикрепленных к стене.
А там словно приоткрылось окно в историю. Имена, имена. Да какие имена! Лучших выпускников Академии Генерального штаба. Ведь именно в здании их училища до революции 1917 года и располагалась эта академия.
Друг Роман, пытаясь прочитать фамилии, вдруг ахнул и, понизив голос, взволнованно прошептал:
— Сашка, смотри, кто тут учился… Юденич Николай Николаевич, год выпуска 1887-й, Алексеев — 1890-й. Ба! Врангель! 1910 год.
Они еще долго стояли, уткнувшись носами за мраморные пилоны, читали фамилии, вспоминали, что же об этих «беляках» рассказывали им преподаватели. Ну, то, что они были врагами советской власти, само собой. Разгромили их красные полководцы Буденный, Ворошилов. А еще? Оказалось, более ничего дурного. Как же так? Роман и Александр виновато переглянулись. Забыли, что ли? Стали вспоминать.
— Генерал Алексеев. После Октябрьской революции выступил против советской власти, создал на Дону Добровольческую армию. — сказал Никифоров.
— Э, нет, Саша, так не пойдет, это же школьная программа, — поморщился Роман, — а ты завтрашний советский офицер.
— Ну, по-моему, Алексеев был начальником штаба Киевского округа, потом командовал корпусом.
— А до этого? Заметь, очень важная деталь. Он в этой академии преподавал, преподавал?.. — Роман с улыбкой заглядывал в глаза другу.
— Историю русского военного искусства!..
— Точно!.. Был профессором.
— Но главное не это. Весной 1915 года Алексеев сорвал замысел германского командования по окружению русских армий в Польше.
— А Врангель? — продолжал подначивать Ромка.
— Что Врангель? Контра твой Врангель, — ответил в сердцах Никифоров.
— Не спорю, все они контра! — тут же нашелся друг. — Но что нам Савелий Иванович на той же истории военного искусства рассказывал? — И Роман стал загибать пальцы: — Участник Русско-японской войны, раз. В Первую мировую уже командовал корпусом, два. А между прочим, был из вольноопределяющихся, получил офицерский чин, Академию Генштаба эту же закончил, генералом стал.
Друг загадочно огляделся и, придвинувшись поближе, горячо зашептал на ухо Никифорову:
— Слушай, а как думаешь, мы с тобой генералами станем?
— Вряд ли… — спокойно ответил Александр.
Роман отшатнулся, обиженно надул губы:
— Это почему же?
— Да потому, что связисты мы с тобой.
— А что, среди связистов генералов не бывает.
— Бывает, Рома. Только не забивай себе голову разной чепухой.
Александр обнял товарища за плечи. Но тот, уходя, еще раз оглянулся на мраморные пилоны.
— Нет, Сашка, не скажи. Скоро твою фамилию выбьют на той почетной доске. Интересно все-таки. С одной стороны генерал Алексеев, с другой — лейтенант Никифоров.
Собственно, так и случилось, как предсказал сослуживец. В 1939 году Александр Никифоров с отличием окончил военное училище, и его имя золотом выбили на мраморном пилоне.
Только почему этот случай вынырнул из памяти именно сейчас, казалось бы, в самый неподходящий момент, он, откровенно говоря, в толк не мог взять.
Ответить на этот вопрос самому себе он не успел. В коридоре послышались шаги, повторились все те же звуки — взвизгнул засов, распахнулась со вздохом дверь, и знакомый старшина шагнул в камеру:
— Пойдемте, майор ждет.
По тому, как старшина сказал эту фразу и не отступил в коридор, не сдернул с плеча винтовку, Никифоров почувствовал: дозвонился майор до Москвы, дозвонился.
Майор Тонков ждал его у дверей кабинета. Он распахнул свои длинные, худые руки, словно желая обнять Никифорова, и почти по-отечески пожурил:
— Что ж вы сразу толком ничего не объяснили? Мы хоть здесь и тыловые крысы, но тоже не без понятия.
Никифоров молчал. Майор так и не понял, что лейтенант Разведуправления Красной армии сказал все, что мог.
Майор тем временем вытащил из стола конфискованный пистолет Никифорова и протянул какую-то бумагу. Александр взглянул. На ней было написано, что он является командиром Красной армии и имеет право на ношение оружия. Все заверено подписью и печатью.
«Наконец-то, — с облегчением подумал Никифоров, — а то ведь еще полстраны проехать надо. Сколько таких резвых патрульных лейтенантов наберется на каждом полустанке, а уж о вокзалах и говорить не приходится».
— Ладно, будьте здоровы, — протянул костлявую ладонь майор Тонков, — не держите зла. Сами понимаете, война.
Его отвезли на вокзал, а вечером он опять забирался на верхнюю полку вагона поезда, следующего в Москву. «Надеюсь, этот перегон будет более спокойным, чем прежний. Скорей бы уж в управление да делом заняться. Настоящим делом».
Намаявшись за день, лейтенант Александр Никифоров уснул сном праведника, еще не зная, что и Москву, и управление, и настоящее дело он увидит нескоро. Долог оказался путь. Почти месяц добирался он до столицы. Но пока ничего этого лейтенант не знал. Он просто спал.
Летом 1939 года все выпускники Ленинградского военного училища связи знали места своей будущей службы. Все, кроме 18 «счастливчиков». С ними еще в мае побеседовал какой-то майор из Наркомата обороны, и… тишина. Александр Никифоров, попавший в это число, даже стал волноваться: как бы не забыли про них.
Но после выпускного вся группа получила предписания: явиться в распоряжение 5-го управления Наркомата обороны. Что за 5-е управление, никто из них толком не знал. Друг Александра Рома Гончар где-то пронюхал, что якобы под этим наименованием и засекречена военная разведка.
Ну что ж, прибыли они в Москву по указанному адресу. Как позже узнали, в дом Саввы Морозова на бывшей Басманной улице. Их принял военинженер 1 ранга Артемьев. Увы, все, что сказал начальник, повергло молодых лейтенантов в уныние. Они были готовы хоть завтра по заданию партии, комсомола и разведки лететь к врагу в тыл, им мерещились самые опасные секретные задания, которые они, разумеется, блестяще выполнят… Но военинженер произнес по сути своей очень досадные слова, и сводились они к одному: «Вы, ребята, пока не готовы выполнять самые секретные задания. Надо еще подучиться».
— И сколько надо подучиваться? — осторожно спросил кто-то из них.
— Шесть месяцев, — развел руками военинженер 1 ранга.
Вздох сожаления вырвался одновременно из груди Александра и его товарищей. Артемьев это понял по-своему.
— Понимаю, программа очень обширная, трудоемкая, сложная, но на большее нет времени, — попытался успокоить он молодых лейтенантов.
Впору бы обидеться, почему их, высококлассных специалистов связи, красных командиров, которых учили три года кряду, опять сажают за парты? Да вот обидеться они не успели. На следующий день с ними провели первое занятие. Кое-что рассказали, показали, и выпускные амбиции слетели с них, как пух с тополей под майским ветерком. Теперь реально оценивая свои знания и умения, лейтенанты с тревогой прикидывали, а хватит ли им тех самых шести месяцев, о которых говорил военинженер Артемьев, для освоения предложенной программы.
А программа, выражаясь современным языком, оказалась очень «крутая». Они должны были научиться поддерживать связь на дальние расстояния, успешно работать в условиях радиопомех, на больших скоростях. Что касается, например, скоростей работы на ключе, то лучшие выпускники военного училища связи с трудом могли представить, что вообще существуют такие скорости.
Им предстояло изучить новую коротковолновую приемопередающую аппаратуру, специальные правила связи.
По поводу досконального изучения аппаратуры их преподаватель военинженер 3 ранга Парфенов на первом же занятии сказал:
— Никого агитировать не буду. Попрошу запомнить только одно и потом не говорить, что не слышали: если ты командир взвода связи, к примеру, в полку или в дивизии, над тобой куча начальников. Плохо это или хорошо?
Лейтенанты деликатно промолчали.
— И то и другое, — ответил преподаватель. — Могут спросить, проконтролировать, но и помогут в трудную минуту. Ну, не разобрался в поломке молодой командир, спросил — разъяснили, разжевали, помогли. А кто тебе поможет за сотни километров в тылу врага? Ты один на один со станцией. Ты самый большой спец. Кроме того, это единственная ниточка связи с Центром, с Большой землей. Значит, от твоих знаний, умений, мастерства зависит не только твоя жизнь, но и жизнь десятков, а может, и сотен людей.
Эти слова потом часто будет вспоминать Никифоров. Военинженер в две минуты объяснил самую суть работы разведчика-радиста.
Учились они, откровенно говоря, не просто с упорством, учились с неистовством. Грызли науку спецрадиосвязи и днем и ночью. Понятие «личное время» было весьма условным. Никто из них тогда еще не знал, какую проверку на прочность устроит им судьба, но то, что устроит, не сомневались.
В марте 1940 года обучение закончилось. С апреля началась стажировка на центральном радиоузле Разведуправления. И тут они, к счастью, попали в руки истинных мастеров-радиооператоров, которые работали в Испании, в Китае. Многие из них были награждены боевыми орденами, и у стажеров пользовались большим авторитетом.
Позже события тех дней друг Никифорова Роман Гончар будет оценивать так: «По окончании курсов усовершенствования и стажировки все мы были твердо уверены, что обеспечим радиосвязь в любой обстановке, на любые расстояния, в условиях помех и на больших скоростях. Здесь на курсах мы теоретически и практически освоили связь на коротких волнах, на маломощных радиостанциях и твердо убедились в возможностях коротких волн.
Я никогда не забуду декабрь 1939 года, поздний вечер, первое дежурство на коллективной радиолюбительской радиостанции. Обнаружил работу радиолюбителя с острова Лусон (Филиппины) и под руководством Л. Долгова установил с ним двустороннюю радиосвязь.
На следующий день отыскал этот далекий от Москвы остров на карте и с трудом поверил в реальность случившегося. Подобные дальние связи придавали уверенность в работе, практически подтверждали теоретические выкладки о возможностях связи на коротких волнах на такие большие расстояния».
Нечто подобное переживали все стажеры. На передающем радиоцентре ГРУ им поручали работать с разными корреспондентами. Так, лейтенанту Александру Никифорову чаще всего под руководством опытных операторов приходилось принимать радиограммы некоего корреспондента с забавным (как ему казалось тогда) позывным «Жмеринка». Разумеется, он и знать не знал, кто эта «Жмеринка». Только после войны Никифорову станет известно, что, будучи еще стажером, держал связь с легендарным советским разведчиком, резидентом ГРУ Шандором Радо.
1 мая 1940 года вся группа молодых офицеров-радио— операторов участвовала в военном параде на Красной площади. Они чеканили шаг в составе сводного полка офицеров Народного комиссариата обороны. Замерзли, откровенно говоря, крепко.
Ночью неожиданно выпал снег, и в Москве было холодно и знобко. А участники парада все как один одеты в гимнастерки.
После прохождения по площади их отвели на соседнюю улицу, прозвучала команда: «Разойдись!», и они, словно дети, стали прыгать, толкаться. Всюду звучал смех. Было шумно. Шумно…
…Никифоров открыл глаза. По вагону, галдя и шаркая обувью, шли новобранцы. Их можно было сразу отличить от других пассажиров — молодые ребята, видимо вчерашние школьники, с вещмешками под мышкой, за спиной.
Лейтенант спустился с полки. Поезд стоял у перрона. А на перроне — военные, военные… Гимнастерки, сапоги… Командиры, солдаты. Напротив их вагона в две шеренги выстроилось какое-то странное подразделение. Из соседнего купе донеслись удивленные девичьи голоса:
— Ой, смотри, смотри, Лидка, китайцы!..
— Где китайцы?
— Да вот же, разуй глаза. Они в нашей форме.
Александр усмехнулся, поглядывая в окно. «Не китайцы, а корейцы. Уж он теперь китайца за версту узнает, не ошибется. Год с лишним с ними прожил, бок о бок. Впрочем, прожил — это громко сказано, точнее — выжил».
После того памятного, как они его прозвали, «ледяного парада», нескольким офицерам-радистам из числа стажеров приказали убыть в командировку. В Китай.
Что они знали тогда о Китае? Не многое. В июле 1937 года японские империалисты напали на Китай. Китайский народ сражается за свободу страны. Советский Союз не бросил в беде своего соседа.
Мы поставляли Китаю боеприпасы, топливо, боевую технику — самолеты, артиллерию. В штабах китайской народной армии и в районах боевых действий работали наши советники, в небе сражались советские военные летчики.
Через тридцать с лишним лет в своей книге «Боевые маршруты» известный советский летчик, Герой Советского Союза генерал-полковник авиации Ф. Полынин напишет: «Японские бомбардировщики разбойничали в небе Китая, по существу, безнаказанно. От бомбардировок особенно страдали крупные города. Скученность народа там была ужасная, от зажигательных бомб возникали пожары, и люди в огне гибли тысячами».
Было объявлено, что лейтенантам предстоит служить в Сучжоу, в Кульдже, в Урумчи и в Ланьчжоу. Посмотрели на карте. Кульджа, почитай, рядом с советско-китайской границей, до Алма-Аты рукой подать, Урумчи подальше, а до Ланьчжоу ехать и ехать, а лучше лететь самолетом. Этот город в центре Китая.
Им, отправившимся в командировку, рассказали, что в 1938 году главным направлением, по которому стала поступать советская помощь, был путь от Алма-Аты, через Джаркент (теперь он именовался городом Панфиловым), пограничный пункт Хоргос и далее через различные селения китайских провинций Ганьсу и Синьцзян в центральные и южные провинции Китая.
Услышав названия этих провинций, лейтенант Александр Никифоров тогда еще не знал, что в одной из них, Ганьсу, он проведет свой ближайший год.
А год этот выдался тяжким. Казалось, он, деревенский парень из Смоленской губернии, повидал разное. Выросший в самые сложные, неблагополучные 20-30-е годы, познал и холод, и голод, и крестьянский труд. Чем его можно удивить, а тем паче напугать? Оказалось, можно. Следуя к месту службы, на подъезде к Сучжоу, где должен был располагаться его радиоузел, они остановились, чтобы передохнуть, из горных пещер к ним высыпали китайцы. Он до сих пор помнит мурашки, побежавшие по спине: нечесаные, немытые, в грязных лохмотьях, больные. Китайцы окружили их. Никифоров был потрясен.
А дальше не дорога — одно название. Ориентиров никаких. Не дай бог сбиться с пути, попасть в песчаную бурю. Да и что тут, собственно, удивительного? Пустыня. Деревьев нет, редкие кустики. Иногда вдоль дороги попадаются дома— мазанки. Вместо стекол в окнах рисовая бумага.
На всем этом очень невеселом пути, именуемом автомобильной трассой, стояли автомобильные базы. Их цель — техническое обслуживание автотранспорта, на котором доставлялись военная техника, боеприпасы, горюче-смазочные материалы в Китай и уже непосредственно по стране.
Эти базы были развернуты на перевале Кинсай, в местечках Шихо, Урумчи, Пичан, Анси, Сучжоу, Ланчжоу.
Кроме автодороги функционировала и авиационная трасса. Она брала свое начало в Алма-Ате и проходила по населенным пунктам Кульджа, Шихо, Гучен, Хами, Анси, Сучжоу, Ланьчжоу и далее на юг Китая. Здесь работали аэродромы, обеспечивающие дозаправку самолетов.
Еще в 1937 году, когда только начинали разметку автомобильной и авиационной трасс, закладывались аэродромы, сюда вместе с первыми специалистами прибыли и разведчики-радисты, оборудовали радиоузлы, развернули радиостанции. Это помогло штабу руководства обеспечить управление всем процессом доставки боевой техники и вооружения в Китай.
Однако с каждым месяцем поставки росли, перегон авиационной техники увеличивался, а значит, должна развиваться и вся действующая система радиосвязи. Надо было разворачивать новые радиостанции на промежуточных аэродромах и автомобильных базах, создавать радиосеть между аэродромами для передачи метеорологической обстановки, а также между аэродромами и самолетами. Опытных операторов не хватало. Потому после переподготовки, стажа на центральном узле они долго в Москве не задержались.
Лейтенант Александр Никифоров ехал в Китай, волновался. Вроде и подготовку прошел неплохую, но что там ждет, кто знает. И надо сказать, что волновался не зря. Проблем, прежде всего профессиональных, оказалось пруд пруди.
Первый сюрприз преподнесла природа провинции Ганьсу, где располагался его радиоузел. Дело в том, что здесь трассы проходили по пустынной местности. Автомобилистов и летчиков встречала самая холодная на земле пустыня Гоби.
Весной, летом, осенью здесь свирепствовали песчаные бури. Чем они страшны для радистов? Тем, что наэлектризованный песок создавал в антеннах высокие электрические потенциалы, что приводило к сильным разрядам. Радиосвязь резко ухудшалась, возникали помехи, в наушниках были слышны только оглушительные хлопки. Прием даже небольших радиограмм длился во много раз дольше, чем обычно. А стихия могла бушевать от трех до пяти суток. Песок заносил трассу, наметал барханы. Как противостоять песчаным бурям, ломали голову все радисты, работавшие в Китае. И выход был найден: приемные антенны стали располагать внутри помещений, тем самым изолируя их от наэлектризованного песка. Поединок с духами злой пустыни Гоби военные разведчики-радисты выиграли.
Сколько таких, образно выражаясь, злых духов встречали они там. Порой не знали, после чашки риса, преподнесенного улыбчивым, учтивым китайцем, проснутся ли. Своих поваров на их пункте не было, слишком мало личного состава — три радиста, во главе с ним, лейтенантом Никифоровым, шифровальщик, синоптик, фельдшер. Вот и весь контингент. Естественно, повара — китайцы. Как выяснилось позже, во многих пунктах поварами у советских работали завербованные японцами агенты.
Так ехал он в поезде и вспоминал в подробностях прошедший год. Эшелон стоял на запасных путях, в тупиках, принимал и выгружал новобранцев. На станциях пассажиры первым делом бросались узнавать новости: как фронт, где немцы? А новости были неутешительными. В середине июля, когда после долгой дороги он впервые ступил на твердую, желанную московскую землю, радио сообщало: в районе Смоленска продолжаются упорные бои. 20-я армия генерала Курочкина сдержать превосходящие силы 9-й немецкой армии не смогла. Танковые дивизии обошли ее и приблизились к Смоленску.
16 июля противник ворвался в южную часть города. Идут ожесточенные бои. Возросла угроза прорыва немцев к Москве.
Прямо с вокзала он поехал в Разведуправление. Как оказалось, его уже давно ждали. 2 июля директивой начальника Генерального штаба в системе военной разведки было создано первое подразделение по подготовке разведчиков-радистов — 55-я отдельная радиорота.
У войны свои законы. В соответствии с ними ежедневно, ежечасно требовался большой объем развединформации. Разведуправления фронтов засылали в тыл противника десятки, сотни разведгрупп и отрядов. Позже будет подсчитано, что только за первые семь месяцев войны в тыл врага были заброшены 10 тысяч разведчиков и партизан. А в состав каждой группы должен входить как минимум один, но чаще два радиста. Спрос на радистов был просто огромен.
Ночь на 16 октября 1941 года выдалась холодной. Шел мокрый снег, под утро ударил морозец. Дороги, улицы, тротуары покрылись коркой льда.
Вторая радиорота с рассветом покинула Чернышевские казармы, которые на три месяца стали их родным домом.
Радиоинструктор лейтенант Александр Никифоров еще раз оглянулся на их временное прибежище, которое поначалу казалось ему таким угрюмым и неприветливым. Теперь от этих стен веяло теплом, чем-то родным и очень близким.
Он не заметил, что вместе с ним замедлили шаг последние шеренги роты. На левом фланге, как всегда, шагали самые маленькие и юные курсанты. Вернее курсантки. Они также обернулись и остановились, а рота ушла вперед. К реальности их вернул требовательный голос командира:
— Лейтенант Никифоров! Не отставать, подтянись!
И последние шеренги во главе с лейтенантом бросились догонять уходящих товарищей.
Промозгло. Сыро. Гололедица. Дорога забита грузовиками, легковыми автомобилями, автобусами. Кто-то стоит, кто-то пытается ехать, скользя и сползая в кювет.
По обочине, увязая в грязи, идут люди — мужчины, женщины, дети. На плечах, на спинах, под мышками тащат мешки, свертки, рюкзаки. Жители столицы покидают город.
Государственный комитет обороны в связи с приближением фронта к столице принял решение об эвакуации правительственных учреждений, дипломатического корпуса, оборонных предприятий, культурных и учебных заведений. Поток эвакуированных хлынул из Москвы.
40-му отдельному радиобатальону, который развернулся на базе 55-й радиороты, тоже было приказано убыть из столицы. Маршрут: Москва — Покров — Владимир — Ковров — Горький.
Утром 16-го вышла вторая рота, 17-го и 18-го должны убыть другие подразделения и службы батальона.
Курсанты — вчерашние выпускники школ, студенты, девушки, юноши, самому молодому — шестнадцать лет, старшему — девятнадцать, несли на себе все ротное хозяйство — постельные принадлежности, телеграфные ключи, головные телефоны и, разумеется, оружие — карабины, патроны.
Командиры, которые были не намного старше курсантов, как могли, поддерживали свои подчиненных.
Прошло почти четыре месяца войны. Разведуправление надеялось на них — командиров взводов, рот, радиоинструкторов батальона, пусть еще и молодых по возрасту, но уже опытных, знающих специалистов связи, прошедших дорогами Испании и Китая. Что же они успели сделать? Оправдали надежды?
Лейтенант Александр Никифоров шел по обочине дороги, то и дело помогая увязающим в грязи девчонкам— курсанткам, слушал, как хлюпают десятки сапог, ощущал, как давит на плечи мокрая, набухшая от влаги шинель.
Нет, они не подвели командование, за эти месяцы сделано немало. Уже к 10 сентября на базе роты развернули батальон в 400 человек. Легко сказать, развернули… Идет война, и в стране, в Москве формируется множество частей. Потребность в людях, в вооружении, в технике велика. Каждого человека приходилось буквально выбивать. А ведь в спецрадиосвязь не каждого возьмешь. Тут способные, грамотные люди нужны. Поэтому искали их в секциях радиолюбителей, в институтах связи, в других вузах, где прежде до войны работали кружки коротковолновиков, в школах ОСАВИАХИМ. Но таких, подготовленных, натасканных, разумеется, не хватало. Зачастую приходили те, кто порою об азбуке Морзе ничего и не слышал, и телеграфный ключ в глаза не видел.
С ними приходилось повозиться. Сначала теоретическая часть — изучить саму азбуку Морзе. Да не просто тупо зазубрить, а научиться понимать. Очень трудоемкая, кропотливая работа.
Дальше — освоение материальной части. Станцию радист разведки должен знать как свои пять пальцев и если уж не на уровне инженера, то хотя бы техника. То есть быть готовым не только к ее бережной, грамотной эксплуатации, но и к ремонту. И еще полбеды, если этот ремонт предстоит провести в партизанской землянке, а если в лесу, в поле, в стогу сена?
Но и это не все. Надо научиться «жить» в эфире: работать, принимать радиограммы, передавать их, заниматься шифровкой, дешифровкой.
Словом, требования к разведчику-радисту высоки. Ибо послать разведгруппу в тыл без радиосвязи или с плохой связью — это значит обречь бойцов на верную смерть.
И наконец, последнее. Вернее, это стало первым, с чего, собственно, и начинали командиры радиобатальона отбор курсантов, — с объективного рассказа о том, что ждет будущих разведчиков-радистов, попади они в руки врага. А ждать их могли издевательства, пытки и возможная гибель. Никакой романтики, красивых слов, только жестокая правда. В общем, даже в это тяжелое время брали только добровольцев. Тех, кто отказывался, просто откомандировывали в другие части, например в войсковую связь. Справедливости ради надо сказать: отказников было не много.
Обучение проходило в интенсивном режиме. Занимались по 10–12 часов в сутки. А ночью приходилось вскакивать по воздушной тревоге. Немцы усиливали налеты на Москву, и воющий сигнал звучал почти каждую ночь. Это изнуряло командиров и курсантов батальона, но иного было не дано.
В одном из учебных классов висела карта Москвы и близлежащих областей. Никифоров сам черным и красным карандашами наносил обстановку. Трудное это было дело — наносить обстановку осенью 1941 года.
3 октября черная стрела накрыла Орел — немецкие танки ворвались в город, 6 октября пал Брянск, 12-го — Калуга. 14 октября стрела вонзилась в Калинин. И вот теперь 16-го они в дороге. Где-то там впереди Владимир… Но до него еще надо дойти.
— Эй, лейтенант! — услышал Никифоров окрик. — Помог бы инвалиду.
Александр оглянулся. Шагах в пяти от него стоял седой, небольшого росточка старик и пытался поднять с земли набитый, видимо, домашним скарбом, мешок.
Никифоров возвратился, подхватил мешок, забросил его на спину старику.
— Ну вот, — пробурчал недовольно из-под мешка дед, — и на том спасибо…
— Что так неласково, отец? — спросил лейтенант.
— А за что вас ласкать, сынки? — оскалился дед. — Видать, заблудились вы.
— То есть как заблудились?
— Как? Да очень просто. Немец на Москву прет, а вы в обратном направлении маршируете.
Александр даже на мгновение растерялся. «Вот тебе раз, без вины виноватые». Но потом представил: верно ведь возмущается дед, со стороны так оно и видится — бегут солдатики, спину немцам показывают.
— Знаешь, дедуля, — сказал Никифоров, — у каждого свой фронт. — И зашагал дальше, подняв повыше полы длинной, намокшей шинели.
Потом они еще не раз будут слышать подобные упреки на всем пути до Горького. Да и в Горьком их никто с пирогами не встречал. Здание средней школы на улице Коминтерна, голые стены, цементные полы, да два десятка парт, оставшихся от прежних хозяев. Здесь и должен был разместиться батальон. Всю последующую жизнь предстояло устраивать самим. Что ж, не раскачиваясь, быстро взялись за дело. Сколотили нары, столы, скамейки, отрыли бомбоубежище. В городе найти что-либо необходимое для учебы — инструменты, радиодетали, бумагу, карандаши — было почти невозможно. И тем не менее вскоре батальон возобновил обучение.
Пополнение теперь приходило в основном из девушек. Парней набирали в действующую армию, да и Разведуправление понимало: молодым людям труднее легендироваться в тылу врага. На занятой фашистами территории, в городе ли, деревне, появление юноши вызывает подозрение. У гестапо возникает естественный вопрос: молодой и здоровый, почему не в армии, не на фронте? Не шпион ли?
А события на фронте развивались таким образом, что требовалось все большее число разведчиков-радистов — активизировалась деятельность оперативной разведки, увеличивалось количество сеансов, рос объем радиообмена. Снижать качество подготовки операторов было нельзя, наоборот, действительность заставляла готовить классных специалистов. Увеличивать же срок подготовки курсантов не позволяла обстановка. И поэтому режим учебы в батальоне становился все более напряженным — занятия проводились уже по 14–16 часов в сутки, а практические тренировки шли как днем, так и ночью. О выходных днях, отпусках для курсантов никто и не помышлял.
Об интенсивности подготовки разведчиков-радистов Горьковской школы может говорить такая цифра: в начале 1943 года из ее стен на фронт ежемесячно уходили 80–90 специалистов. Они были не только радиооператорами, но прежде всего бойцами, защитниками Отечества, мужественными людьми.
Представьте себе, разведгруппа в 5–7 человек — песчинка во вражеском океане, маленькая горстка людей против мощной, контрпартизанской жестокой машины. Каждый выход в эфир — это вызов врагу — обнаружение себя, «засветка»… Позывные радиостанции, как магнит, притягивают к себе пеленгаторные подразделения фашистов. Кольцо сжимается.
Это только в кино радистов долго и упорно обучают прыгать с парашютом, а потом там, внизу, партизаны несколько суток расчищают площадку, жгут костры. Так вот, жизненная правда в отличие от киношной в том, что разведчиков-радистов во время войны никто не обучал прыжкам с самолета. В той же Горьковской школе вообще не было парашютной подготовки, и радисты видели парашюты в первый раз в жизни только перед полетом.
Александр Никифорович Никифоров о том времени вспоминал так: «Направлялись радисты в тыл врага вместе со своими разведчиками по воздуху или морским путем, а то и пешим порядком через линию фронта. Пожалуй, наиболее сложными и опасными были парашютные прыжки «вслепую». Внизу в этом случае разведчиков часто не встречали друзья, как правило, заранее не готовились приемные площадки с сигнальными кострами, детально неизвестна была и обстановка в районе приземления. В этих условиях разведчики нередко попадали в сложные ситуации: приземлялись непосредственно в расположения гарнизонов противника, зависали на деревьях, высоковольтных линиях электропередач, на шпилях различных башен и церковных крестах, попадали в реки, озера, болота и нередко тонули в них. Случалось, что некоторые разведчики после прыжка, не достигнув земли, были прошиты автоматными очередями или сразу после приземления попадали в плен… и тогда тюремные застенки и пытки в гестапо».
Многие из тех, о ком говорил Александр Никифоров, были его учениками и ученицами. Он обучал этих юных девушек и юношей не только профессии, но и смелости, расчету, умению действовать в самых тяжелых, опасных ситуациях.
Так, из-за ошибки пилотов радистку А. Быковскую из разведгруппы «Воронкин» десантировали далеко от места сбора. Было это на вражеской территории, в Польше, в районе города Бяльска. Радистка оказалась в лесу одна. Утром она вышла к селению, заглянула в крайний дом. Поляк, хозяин дома, выдал советскую разведчицу фашистам. Но она действовала решительно и смело — уничтожила предателя и скрылась в лесу. Неделю блуждала по незнакомому болоту, без еды, боевых товарищей. И все-таки нашла свою разведгруппу, успешно выполнила задание и была награждена орденом Красной Звезды.
Радистки разведгруппы «Арап» Лидия Вербовская и Галина Сущева были выброшены с парашютами в 70 километрах от запланированного места встречи в районе Перемышля. Две недели они шли по лесу и горам. Двигались в основном ночами, обходя фашистские засады. Встречались с польскими и украинскими бандами националистов. А как известно, такие встречи для наших разведчиков были крайне опасны. И все-таки они выжили, вышли в намеченный район, подключились к работе разведгруппы и передали в штаб фронта более 100 ценных разведдонесений.
Позже, во время действий группы в Чехословакии, радиостанция Галины Сущевой была дважды пробита пулей. Но радистка и командир разведчиков восстановили рацию и наладили связь с Центром.
Таких примеров множество. Есть совершенно уникальные. Радистка Галина Степанишина вела радиосеансы, укрываясь по ночам в русской печи. Но самое поразительное, что печь эта находилась в общежитии, расположенном на территории гитлеровской дивизии СС.
Елизавета Вологодская, радистка разведгруппы «Львов», девушка маленького росточка, по виду почти ребенок, забиралась в собачью конуру и под носом у фашистов передавала радиограммы.
Радистки разведгруппы капитана Крылатых Анна Морозова и Зинаида Бардышева долго уходили от преследования. За четыре месяца они прошли по прусской земле более 500 километров. 14 раз сталкивались с фашистскими засадами и облавами, передали в Центр свыше 100 радиограмм. Но в кровавых, жестоких схватках погибли все разведчики. Анна Морозова, раненная в руку, подорвала себя гранатой вместе с радиостанцией. Зинаида Бардышева, не желая сдаваться в руки фашистов, застрелилась из пистолета.
После войны в архиве Гиммлера было найдено донесение шефа безопасности СД № 156 от 16 января 1942 года. Гиммлеру докладывали о беспрецедентном случае. Безоружная, арестованная 19-летняя радистка Валентина Чеботарева убила двух эсесовских офицеров из их же оружия во время допроса.
Оказывается, гитлеровские офицеры угрожали двум захваченным разведчикам расстрелом. Но допрос шел плохо, партизаны молчали, и фашист, в сердцах бросив пистолет на стол, стал избивать допрашиваемого. Радистка схватила пистолет и выпустила обойму в обоих истязателей.
…В мае 1943 года старший лейтенант Александр Никифоров назначается начальником штаба Горьковской школы, а в 1944-м его переводят в Москву. Теперь до конца войны он готовит разведгруппы для заброски в тыл противника уже в Центре. Оперативные квартиры, где идет подготовка, располагаются в Косино, в Серебряном Бору и основная — на «Соколе», в городке художников на улице Левитана.
Нередко Никифоров сам вылетает на разные фронты, в тыл к партизанам, особенно если надо наладить связь в сложных условиях.
Как-то ночью его подняли по тревоге, поставили задачу и срочно отправили на аэродром. Оказалось, в партизанском отряде Героя Советского Союза Ивана Банова вышла из строя радиостанция. Отряд располагался в белорусских лесах. Александр Никифорович доставил партизанам радиостанцию «Север», два комплекта питания, новую программу. Сам установил связь с Центром.
Таких вылетов было много.
…После окончания войны, в 1946 году майора Александра Никифорова направили на учебу в Академию имени М. В. Фрунзе, на разведфакультет. Он оказался в первом послевоенном наборе. Знатный был набор. Все фронтовики, орденоносцы, Герои. На параде академия выставляла целый батальон Героев Советского Союза. Знамя академии нес трижды Герой, прославленный воздушный ас Александр Покрышкин, ассистировали ему дважды Герои Советского Союза.
Разведфакультет — большой, 100 человек. Подготовку давали крепкую, основательную. Никифоров учился хорошо, но особенно здорово шел у него английский язык. Александр увлекался им еще в училище, теперь в академии, а по окончании академии и на Высших академических курсах.
Когда в 1951 году обучение закончилось, его пригласил на беседу начальник управления ГРУ Павел Мелкишев, известный разведчик, бывший во время войны резидентом в Нью-Йорке.
— У вас хороший английский язык, вы закончили училище, академию, ВАК, воевали. Словом, жизненный и профессиональный опыт есть. Не хотели бы сменить амплуа? Я имею в виду из спецрадиосвязи перейти в оперативное управление.
Предложение, откровенно говоря, было неожиданным. И хотя Никифоров сказал, что не желал бы расставаться с техникой, Мелкишев подытожил: «Вы и не будете расставаться. Эти знания очень помогут в оперативной работе».
Как в воду смотрел начальник управления. Так и получилось. Слияние технических знаний и оперативного опыта сделают из Александра Никифорова очень ценного специалиста, по-своему уникального, который внесет неоценимый вклад в развитие нашей военной разведки.
В 1951 году его кандидатуру предложат назначить в военный атташат Советского Союза в Великобритании. Англичане будут думать почти год и откажут во въезде в страну. Почему? До сих пор неизвестно, отчего его так невзлюбили британцы. Зато американцы согласились принять, и в 1952 году подполковник Александр Никифоров убыл в США на должность помощника военного атташе. Вскоре, правда, американцы пожалеют о своем решении. Но это будет потом.
Итак, 1952 год. Прошло семь лет со времени окончания Второй мировой войны. О том, что СССР и США были союзниками в той самой страшной войне XX века, на североамериканском континенте стараются скорее забыть.
В 1946 году в Фултоне премьер-министр Великобритании, по сути, дал отмашку на развязывание «холодной войны», в 1949-м создан агрессивный блок НАТО, направленный своим острием против СССР и его союзников, в 1953-м США начали боевые действия в Корее.
В Америке развернута широкая антисоветская пропаганда, осложнилась агентурная обстановка. Ограничено передвижение советских граждан по территории США, за сотрудниками дипломатических и торговых представительств усилилось наружное наблюдение. Под плотную опеку контрразведки попали работники аппаратов военных атташе.
Провокации стали постоянными спутниками деятельности американских контрразведчиков. Если не получалось «насолить» по-крупному, делали мелкие пакости: засыпали сахарный песок в бензобаки автомобилей, в магазинах подбрасывали в товарные корзины различные вещи, чтобы потом организовать шумное разбирательство и обвинить в воровстве. Нередко устраивали необоснованные задержания граждан СССР при покупке общедоступных товаров: книг, справочной литературы, топокарт, аэрофотоснимков.
Особенно тщательно готовились и подставлялись провокаторы. Сотрудникам совпредставительств нагло предлагали стать невозвращенцами в Советский Союз, а если получали отказ, представители американских спецслужб прибегали к запугиванию, шантажу, давлению.
Такому же моральному давлению подвергались и американские граждане. Несмотря на широковещательные заявления о свободе и демократии, американцы были запуганы массированными россказнями средств массовой информации и видели в каждом советском человеке «шпиона» и врага США.
«При первом знакомстве, естественно, человек спрашивает: «Кто вы? Откуда?» — рассказывал Александр Никифоров. — Зная напряженную обстановку в стране, поначалу пытаешься уйти от вопроса, отвечаешь, мол, из Европы. Не проходит. Чаще всего приходится конкретизировать. Говорить, что ты «советский», нельзя. Учитывая, что русских из Европы там немало, представляешься: «Рашен». И человека словно кипятком ошпаривает. Пот на лбу выступает, невольно по сторонам озирается. Ну еще бы, к шпиону попал».
В таких условиях и приходилось работать. Если выразиться официальным языком — в начале 50-х годов в США складывалась тяжелая агентурная обстановка.
Что означала она для разведчиков? С одной стороны, антисоветская риторика американских политиков, враждебная деятельность спецслужб требовала активизации усилий, расширения круга доверительных лиц, добывания ценной информации, с другой — разведработа в таких сложных условиях требовала умения сочетать повышение активности разведдеятельности с максимальной осторожностью, умением легендироваться, не допускать ошибок. Ибо даже малые ошибки и просчеты никто не собирался прощать. Это означало, что каждое агентурное мероприятие должно было готовиться самым тщательным образом, с учетом детального изучения оперативной обстановки.
Однако подобная атмосфера «холодной войны» не была новостью, чем-то неожиданным для военных разведчиков, работавших в этот период в США. Начиная с 1945 года она постепенно ужесточалась, как говорили в атташате, «подмерзала», улучшения ее не предвиделось, и потому принималась как данность, как, к примеру, плохая погода. Однако и в плохую погоду надо работать, делать свое дело. И все бы ничего, но в последнее время как-то странно повела себя «наружка». Такое впечатление, будто агентов-«топтунов» (как называют порой сотрудников службы наружного наблюдения) стало как минимум вдвое больше. Они появлялись внезапно, как черти из табакерки, в самых разных точках. Хотя на маршрутах движения к этим точкам все было как обычно, ничего подозрительного не происходило.
Поначалу доклады оперативников руководители резидентуры воспринимали с улыбкой: мол, что для солдата самое неприятное на поле боя? Неприятель. Так и для оперативного офицера — наружное наблюдение. Стало быть, в этот раз «топтуны» вас обыграли.
Однако вскоре подобные доклады стали поступать постоянно, и руководству было уже не до улыбок. Всем стало ясно: резко возросшие оперативность и мастерство американской «наружки» на чем-то основывалось. Кто-то или что— то помогали им в работе. Словом, контрразведка придумала, изобрела нечто новое, и это «нечто» значительно повысило эффективность их деятельности.
Перед военными разведчиками встала серьезная задача. Возможно, самая серьезная и важная за последние десятилетия — разгадать этот секрет, понять, что за оружие в руках «топтунов». Иначе их работа будет сводиться на нет эффективными действиями американских спецслужб.
Ломали голову все — от рядового оперативника до резидента. В ходе анализа выяснилось, что в контрразведке произошли большие, а возможно, и кардинальные изменения в управлении ее силами и средствами. Но какие? Чтобы ответить на этот вопрос, следовало изучить, выявить все новое, что позволило американцам сделать такой качественный скачок.
Вашингтонская резидентура вплотную занялась этой проблемой. Вместе со своими товарищами ответ на волнующий всех вопрос искал и помощник военного атташе подполковник Александр Никифоров. Теперь он был оперативным работником, однако всю свою предыдущую службу, а это ни много ни мало 15 лет, Александр Никифорович посвятил связи. Ну разве что в последние несколько лет, во время обучения в академии, потом на Высших академических курсах, занимался другими проблемами, но и там спецрадиосвязь, как первую любовь, не забывал. Потому мысли его и были обращены к техническим средствам. Если другие сотрудники резидентуры искали разгадку в оперативных приемах, то Никифорову казалось, что «собака зарыта» не здесь. Скорее всего, американцы усилили транспортную составляющую службы наружного наблюдения, а это невозможно сделать без совершенствования технических средств связи. Но это была лишь гипотеза.
Однако Александр Никифорович чувствовал, что он на правильном пути. В декабре 1952 года в Вашингтоне в гостинице «Статлер» проходила конференция американского института радиоинженеров. Прежде подобные мероприятия не очень интересовали нашу разведку. Посещали оперативники, конечно, подобные конференции, собирали рекламные буклеты. На этом, собственно, работа и заканчивалась.
Но Никифоров пришел туда не как простой оперативник, походить, поглазеть, собрать рекламки. Задача стояла конкретная — определить диапазоны частот, используемых различными службами США. Он был уверен, что где-то среди множества переговоров врачей «Скорой помощи», такси, противопожарной охраны, полиции в эфире работают и радиостанции спецслужб и в первую очередь «наружки». Но где, на каких частотах, под какими кодами, псевдонимами скрываются «заклятые друзья» советских разведчиков?
Александр Никифорович понимал: кроме него в этом хитросплетении разобраться некому. И тут не было никакой бравады, просто в резидентуре среди оперативных работников он оказался единственным инженером-связистом такого класса. А ведь оказался, почитай, случайно. Не обрати на него внимания Мелкишев, не подтолкни к переходу в оперативное управление, и сегодня сотрудники резидентуры безуспешно искали бы ответ на злосчастный вопрос — что придумали американцы.
Хотя, судя по всему, радоваться рано. Он тоже пока не нашел ответ. Однако нашел другое — диапазон частот. Потом при прослушивании Никифоров засек какие-то радиопереговоры с использованием сокращений, кличек, жаргонных выражений. Возможно, это и «наружка», а возможно, и нет. Как говорят, «бабушка надвое сказала». А пока это лишь слова в эфире. Да, они носили сугубо конфиденциальный характер, но ничто не указывало на язык «топтунов». Впрочем, тогда, в начале 50-х, мы и языка-то такого не знали. Были слепые, как котята. Но твердо приняли решение прозреть. Однако, как говорят в народе, быстро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Для такой работы требовалась тяжелая, кропотливая, каждодневная вахта. Важность ее, безусловно, понимали в резидентуре. Но одного понимания оказалось мало. Чтобы осуществить такое, разведчик должен хорошо знать английский язык, ориентироваться в городе, иметь определенный навык оперативной работы, уметь обращаться с радиоаппаратурой, а лучше — работать в эфире.
Но как показала дальнейшая практика, даже при этих навыках разведчик вряд ли сможет успешно действовать, если не знает методы работы контрразведки, не в состоянии правильно оценить обстановку и поведение «наружки».
Конечно, сразу таких подготовленных людей трудно было найти. Каждый из них обладал определенными знаниями, опытом, в чем-то разбирался хуже или лучше своего товарища, но это не остановило сотрудников вашингтонской резидентуры. Учились, как говорят у военных, на марше. И вскоре у подполковника Александра Никифорова было достаточно умелых помощников. Им-то и удалось раскрыть операцию американских спецслужб по внедрению радиомаяков в автомобили оперативных работников резидентуры.
Это теперь любой мальчишка, начитавшийся шпионских романов и наглядевшийся голливудских кинофильмов, расскажет вам в цветах и красках, куда и как монтируются радиомаяки. А тогда, в 50-е годы, так называемые миниатюрные радиопередатчики были новым словом в науке. Американцы быстро взяли их на вооружение.
А обнаружил-то эти тональные сигналы Александр Никифоров со своими помощниками. Сигналы вели себя как-то странно, сначала их слышимость была вполне удовлетворительной, потом со временем становилась слабее, в дальнейшем и вовсе пропадала. Но случалось и наоборот.
Следовало выяснить происхождение этих сигналов. В резидентуре по предложению Никифорова было разработано и проведено несколько спецопераций. Офицеры разведки выезжали по разным маршрутам и выполняли заранее оговоренные маневры. В результате удалось установить: американская служба наружного наблюдения сумела вмонтировать в автомобили наших оперативных работников радиомаяки. Отсюда и эффективность обнаружения автомашин нашей разведки.
Маяки умело и скрытно размещались в различных местах автомобилей: под сиденьем, за приборной панелью, в багажнике, за обшивкой салона, под бензобаком. Электропитание этих миниатюрных передатчиков осуществлялось от аккумуляторных батарей самого авто. Включалось зажигание, и начинал свою работу маячок. Просто и гениально.
А поскольку сотрудникам резидентуры приходилось на ночь парковать свои машины на улице, стоянках, агентам наружного наблюдения не составляло труда установить такие нужные в их работе маячки. Делали они это и на автосервисах, куда советские разведчики доставляли свои автомашины для техосмотра и ремонта. «Применение радиомаяков американцами, — рассказывал мне Александр Никифорович Никифоров, — значительно затруднило советской разведке выполнение задач в США. Особенно трудно было обнаружить за собой наблюдение. Наш сотрудник, совершая вынужденные поездки по прямым вашингтонским улицам, порою не мог определить не только количество автомашин, ведущих за ним слежку, но даже установить сам факт слежки».
Но тайна маячков была раскрыта. Никифоров и его помощники со всеми мерами предосторожности в гараже военного атташе снимали маяки, осматривали их, фотографировали и возвращали назад.
Теперь у них было оружие противодействия. А поскольку американская «наружка» часто подключала радиомаяк к электропитанию автомашины через плавкий предохранитель, в нужный момент (к примеру, во время проведения операции) наши разведчики заменяли этот предохранитель на неисправный. После проведения операции прежний предохранитель возвращался назад. Если же сделать это по каким-то причинам не удавалось, неисправный предохранитель оставался на своем месте. Со временем американцы сами его заменяли. Что поделаешь, перегорел.
Мы уже упоминали, что американские спецслужбы были большими мастерами по устроительству провокаций, шантажа. Этот случай достаточно известен в кругах военных разведчиков старшего поколения, однако с ним незнаком наш читатель. А он, кстати говоря, очень красноречиво повествует, какими «демократическими методами» действовали американцы.
Но рассказываю я об этом только потому, что Александр Никифоров оказался непосредственно причастен к спасению нашего офицера.
А иначе, как спасением, эту историю и не назовешь. Дело обстояло так. Американские спецслужбы разработали коварную спецоперацию. В основе ее лежало жгучее желание склонить помощника военно-морского атташе Советского Союза в США И. Амосова к предательству. Они использовали сложную ситуацию, сложившуюся в семье офицера. Жена Амосова была беременна. Протекала беременность тяжело, положение ребенка в утробе матери вызывало опасение медиков, словом, женщина нуждалась в медицинской помощи в стационаре.
Об этом пронюхала американская контрразведка. Агенты вели себя нагло и бесцеремонно. Амосов был взят под плотное и жесткое наблюдение, «контрики» делали ему предложения предать родину, не возвращаться в Советский Союз. Однако офицер отвергал домогательства. И тогда американцы перешли к прямым угрозам. Агент спецслужб заявил Амосову: «У вас два выбора — если останетесь в США, будете иметь счастливую семью: жену и ребенка, если откажетесь — потеряете и жену, и ребенка».
Но запугать разведчика не удалось. «Не тратьте время, господа, ваши надежды никогда не сбудутся!» — ответил тогда Амосов.
Разумеется, все, что происходило с нашим офицером, было под постоянным контролем резидентуры, докладывалось послу и непосредственно в Москву. Семья Амосова переехала в другой дом, где проживало несколько семей советских сотрудников. У жены дежурил врач посольства, сам офицер находился под охраной офицеров резидентуры.
В спецоперации по противодействию американской контрразведке по спасению Амосова и его семьи принял участие и подполковник Александр Никифоров. У него были свои методы, и они оказались весьма эффективными. С его помощью стали известны многие грязные планы и намерения американцев.
Комплекс мероприятий, проведенный нашей вашингтонской резидентурой, дал возможность сорвать замысел американских спецслужб, а Амосову благополучно возвратиться на родину.
Что ж, причастностью к такой победе можно гордиться. Однако у подполковника Никифорова были и другие победы. Как-то обобщив сведения, полученные от своих источников, Александр Никифорович послал в Центр доклад, поскольку в его обязанности входило изучение численности и боевого состава Вооруженных сил США.
Сразу же после получения доклада, его срочно вызвали в Москву. Из-за океана добираться не ближний свет, но тем не менее руководство решило разобраться с помощником военного атташе. Оказалось, его доклад сильно разнится с докладом управления информации ГРУ. Генерал, пригласивший его на беседу, долго расспрашивал, откуда такие данные, а потом резюмировал:
— Так что, Никифоров, ты настаиваешь на своих цифрах, выводах? Уверен в них?
— Уверен, потому и настаиваю…
Генерал хмыкнул:
— А кто партбилет на стол выложит? Ты или я?
…Никифоров вернулся в США. Он не знает, выложил ли свой партбилет генерал, скорее всего нет. Но в отставку вскоре ушел. А подполковник продолжал служить. Правда, служить ему в Америке оставалось недолго. Слишком много хлопот доставлял он американцам: то наладит отношения с генералом из оперативного управления Пентагона, то познакомится с личным врачом президента Эйзенхауэра. Пусть к тому времени в Белом доме сидел другой президент, и врач у него был другой, да и каких-то дурных намерений от этого знакомства они не заметили, тем не менее активность подполковника Никифорова утомляла контрразведку. И тогда они устроили изощренную ловушку помощнику военного атташе. Когда тот уехал в поездку, разумеется с разрешения властей и под присмотром контрразведки, американцы объявили его персоной нон-грата. Однако Никифорову об этом не сообщили. Наверное, решили посмотреть на поведение во время поездки, теперь ведь, лишенного дипломатического статуса, его могли ненароком побить, искалечить, оскорбить.
А он добирался из Аризоны в Неваду, Калифорнию, потом в Колорадо. Конечно же, эта поездка — не прогулка по Америке, а разведзадание. И, несмотря на плотную опеку контрразведки, он его выполнил. Когда возвратился — обрадовали: он объявлен персоной нон-грата. Ну что ж, собрал чемоданы — и гуд бай, Америка.
В декабре 1955 года Никифоров уже был в Москве. Мог остаться в управлении, вернуться в родную службу спецрадиосвязи, но его попросили поработать в Военно-дипломатической академии. Посчитали, что опыт, который он приобрел в США, будет полезен молодым слушателям. Дали ему англо-американскую группу, преподавал он самый важный предмет — агентурную работу.
Пять лет отдал Александр Никифорович Никифоров преподавательской деятельности. Из его учебной группы вышло немало хороших разведчиков, многие обогнали своего учителя в должностях, в званиях, стали генералами.
В 1960 году полковника Никифорова позвал к себе генерал Иван Яковлевич Петров. Он возглавлял службу спецрадиосвязи ГРУ и предложил Александру Никифоровичу должность заместителя. Никифоров согласился.
В 1969 году в Ливане случилась трагедия: пятью выстрелами в упор был расстрелян резидент советской военной разведки полковник Александр Хомяков. Однако, несмотря на тяжелейшие ранения, резиденту чудом удалось выжить. Ливанские врачи сделали все возможное и невозможное, чтобы спасти полковника, а через сутки специальным рейсом он был доставлен в Москву.
Но, как говорят на Руси, пришла беда, открывай ворота. В это же время у нашего военного атташе в Ливане полковника Ивана Пупышева заболела супруга, и он срочно убыл на родину.
Советская военная разведка в этой стране, по сути, оказалась обезглавленной.
Человеку стороннему, не сведущему в делах разведсообщества, возможно, покажется странным столь пристальное внимание нашей разведки к этой маленькой стране. Все население Ливана в ту пору составляло около 2,5 миллиона человек. Это практически один город Киев — столица Украины. Казалось бы, о чем тут говорить. Для огромного Советского Союза и его мощной разведки совсем не те масштабы. Оказывается, все обстояло иначе.
Агент ГРУ швед Стиг Берлинг (по некоторым источникам, Берглинг) в интервью одной из российских газет так охарактеризовал обстановку в Ливане: «Если бы вы видели Бейрут (столица Ливана) начала 70-х! Это был центр мирового шпионажа. Островок относительного мира в центре арабо-израильского конфликта. Каждая уважающая себя разведка держала там свою резидентуру, бары были полны шпионов. Самым престижным считался бар при гостинице «Сент-Джордж». Обычных людей там не было — одни шпионы. Новичка наперебой угощали, стараясь выяснить, чем он может быть полезен и на кого работает. Все продавалось и покупалось».
Думается, Стиг Берлинг, который провел на Ближнем Востоке не один месяц своей службы, весьма точно охарактеризовал разведобстановку в Ливане. Да, действительно, там сошлись интересы разведок ведущих стран мира. Очень сильные позиции были у американцев. Как всегда, им противостояли советские разведчики.
Полковник Александр Никифоров в одной из наших бесед сказал: «С точки зрения разведки Ливан — это трамплин в любую страну. Ливан располагается на пересечении путей из Европы в Азию и в Африку, из Америки — в остальной мир. Отсюда идет постоянный транзит по морю, по воздуху. Там и развернулась наша «битва с американцами».
Остается добавить к словам Александра Никифорова, что резидент ГРУ Хомяков едва не погиб в этой «битве». Теперь его предстояло срочно кем-то заменить. Но кем? Ведь освободилось и место военного атташе. Это означало, что офицер, который приедет в Бейрут, должен стать и военным атташе, и резидентом ГРУ одновременно.
И им стал полковник Александр Никифоров. Девять лет прошло с тех пор, как он перевелся из академии в службу спецрадиосвязи. Теперь полковник вновь возвращался на оперативную работу.
Американцы не забыли его. К их большому неудовольствию, энергичный, хитроумный, опытный разведчик Норман (такой псевдоним присвоили Никифорову американцы еще во время его пребывания в США), вдруг неожиданно «всплыл» в Ливане. Подняв архивные документы контрразведки, они поняли: перед ними опасный противник. Неспроста четырнадцать лет назад Нормана объявили в Штатах персоной нон грата и постарались поскорее выпроводить из страны.
В свою очередь, и полковник Никифоров, трезво оценивая обстановку, осознавал: американцы держат в Ливане аппарат разведки, как минимум в несколько раз превышающий его резидентуру. Так, например, только военных атташе США в Бейруте было трое, а он один. Да и аппарат у него по своему составу был весьма скромным.
Первое, что сделал Никифоров, — пересмотрел штат аппарата военного атташе. Сначала отказался от переводчика (языком он владел вполне успешно) и попросил Центр заменить его оперативным работником. Потом подобную процедуру проделал с водителем. Сообщил в Москву, что управлять машиной будет сам, а на освободившееся место предложил прислать еще одного оперативника. Таким образом, аппарат «прирос» двумя офицерами. А это уже заметная «прибавка в весе».
Многое из того, что сделал в Бейруте полковник Александр Никифоров, раскрыть сегодня, да и в ближайшие годы вряд ли удастся. Но кое-что рассказать возможно. Например, о том же агенте Стиге Берлинге, которого арестовала израильская разведка Шин Бет. Было это в марте 1979 года, и руководил Берлингом совсем другой офицер ГРУ.
…Стиг спешил в аэропорт. Заказал такси, попросил шофера поторопиться: он, объяснил таксисту, боялся опоздать встретить свою подружку. Но Стиг лукавил. Торопился он совсем не на свидание. В кармане у Берлинга лежал билет на самолет, улетающий в Копенгаген.
Шесть лет прошло с тех пор, как он начал работать на русскую разведку. В Париже Стига предупредили, чтобы не ездил в Израиль. Он не прислушался к совету. И вот теперь Берлинг надеялся как можно скорее исчезнуть из этой страны.
Но все пошло не так: водитель такси почему-то остановил машину у зала вылета, хотя Стиг ясно сказал, что спешит встретить прилетающую подружку. Потом он собрался позвонить в Стокгольм, но ему заявили, что международной связи нет. Неожиданно вспомнились начищенные до блеска ботинки таксиста. Такой блестящей обуви Стиг не мог припомнить у местных таксистов.
Берлинг не на шутку разволновался. Поспешил зарегистрировать билет и не мешкая прошел к стойке паспортного контроля. Улыбающаяся женщина-полицейский полистала его паспорт и попросила пройти с ней: мол, есть какие-то вопросы по оформлению документа. Она провела Стига коридорами аэропорта, остановилась у одной из дверей, постучала. Ей открыли. Берлинг вошел в комнату.
На стульях сидели трое мужчин. Один из них предложил Стигу присесть и пододвинул рюмку водки. Берлинг сказал, что с утра не пьет. Тогда другой мужчина с усмешкой спросил: «Разве в Советском Союзе не пьют так рано?»
Наконец один из троих, видимо старший, сказал, что они сотрудники израильской контрразведки Шин Бет и им все известно. Стиг молчал. Тогда старший уточнил: они знают, что господин Берлинг является агентом советской военной разведки и ведет работу против Израиля. Далее ему предложили продолжить беседу в номере отеля, если он согласится сотрудничать с Шин Бет, или в камере тюрьмы, в случае отказа. Стиг, не долго думая, выбрал отель. Старший из контрразведчиков наполнил рюмки водкой. На этот раз Берлинг не отказался.
Водка обожгла ему гортань, и Стиг вдруг вспомнил предупреждение Алекса о том, что на Ближнем Востоке шпионы нередко исчезают бесследно. Он даже представил свое безжизненное тело в контейнере для мусора…
Однако Стиг Берлинг не исчез бесследно. Более того, когда дело его получило широкую огласку, он стал одним из самых известных людей в Швеции. О нем много писали, говорили, спорили, называли «самым крупным и опасным шпионом» в истории страны.
Дело другого советского агента полковника Веннерстрема к тому времени уже порядком забылось, и журналисты «ухватились» за Стига. Надо признать, что к таким заявлениям прессу подталкивал и приговор, который был крайне суров, если не сказать жесток. Суд приговорил советского агента к пожизненному заключению.
Так кем же был на самом деле Стиг Берлинг? Крупнейшим и опаснейшим шпионом во всей истории Швеции или, наоборот, как считали некоторые, авантюристом и болтуном, бахвальство которого и привело к пожизненному заключению, а то и вовсе жертвой заговора в шведской контрразведке (СЭПО), как писала газета «Дагенс Нюхетер»?
Чтобы ответить на этот вопрос, следует прояснить ситуацию: почему, рассказывая о военном разведчике Александре Никифорове, мы вспомнили вдруг об агенте Стиге Берлинге? Оказывается, не вдруг. Тот самый «крупный и опасный шпион» как раз и был завербован полковником Никифоровым. Алекс, о предостережении которого во время ареста вспоминает Стиг, есть не кто иной, как резидент ГРУ в Ливане.
А теперь все по порядку.
…В мае 1996 года Стиг Берлинг написал свое пятое письмо на имя премьер-министра Швеции Иерана Перссона. Он отсидел в тюрьме уже более 10 лет и просил о помиловании. В этом послании Берлинг сравнивал свою шпионскую деятельность на военную разведку Советского Союза с работой Стига Веннерстрема. Разумеется, как всякий провалившийся агент, да еще отбывающий срок в тюрьме, он очень скромничал, доказывая, что возможностей по добыванию секретной информации не имел и потому вреда родной стране особо не нанес. Зато в сторону Веннерстрема кивал, доказывая, что тот сделал намного больше.
Никто не спорит — полковник Стиг Веннерстрем агентом был ценным, и должности в Вооруженных Силах Швеции занимал немалые. Он служил военно-воздушным атташе в Москве, потом в Вашингтоне, работал консультантом по вопросам разоружения в МИДе. Действительно, материалы и документы, которые он передавал в ГРУ, носили секретный и совершенно секретный характер и оценивались очень высоко. Следует согласиться, что и возможности у Веннерстрема были достаточно широкие.
А что же Стиг Берлинг? Неужто шведское правосудие допустило такую трагическую ошибку и приговорило к пожизненному заключению почти невинного человека? И по какому поводу неистовствовала пресса, пытаясь лепить из «пустышки» крупнейшего в истории страны шпиона?
Выходит, зря корпел над своею книгой «Враг врага» писатель Я. Гиллоу, выписывая характер главного героя Сандстрема — рубахи-парня, выпивохи, охотника за женщинами, в котором так угадывался Стиг Берлинг.
Нет, все обстояло, конечно же, иначе. Шведское правосудие не ошиблось, и пресса была недалека от истины. Стиг Берлинг работал на советскую военную разведку, и работал весьма эффективно. Да, он не занимал крупных государственных постов, и его служебный рост ограничился всего лишь званием капитана. Но как говорят в разведке: не надо вербовать министра, хватит, чтобы на нас работал скромный шифровальщик министерства.
Достаточно сказать, что в армии Стиг служил в полку береговой артиллерии, а через несколько лет, уже работая в полиции, поступил в элитный вуз — военно-морское училище в Нэсбю.
«Впервые в истории полицейский, — напишет позже о себе Берлинг, — стал слушателем престижного вуза, победив в большом конкурсе других кандидатов». Правда, после окончания училища ему не нашлось должности в армии, но образование Стиг получил основательное.
В течение последующих лет он постоянно будет возвращаться в армию: проходить стажировку в 10-м танковом полку, учиться на курсах офицеров резерва, где проходил подготовку по разведке и безопасности в высшей военной школе в Стокгольме.
В 1971–1972 годах Стиг Берлинг работает в штабе обороны Вооруженных сил Швеции. Если его должность в полиции называлась всего лишь «криминальный ассистент», то теперь он был «первым чиновником». Да еще каким чиновником. Стиг трудился в отделе безопасности.
Это что касается армии. В полиции Берлинг тоже прошел немалый путь и обрел солидный опыт. Начав с рядового полицейского на участке Естермальм в Стокгольме, Стиг учился в высшей полицейской школе, служил в Главном полицейском управлении в отделе пикетов, в международном отделе, в паспортном контроле, в охране аэропорта. Так что и полицейскую службу он знал неплохо.
Не чурался он и отношений со спецслужбами. Еще в 1968 году, перед отъездом на Кипр в состав шведского батальона ООН, от сотрудников СЭПО он получил задачу: информировать их о незаконной деятельности шведского персонала войск ООН. И Стиг делал это добросовестно.
А по возвращении на родину без особых проволочек он был зачислен непосредственно в штат СЭПО, в отдел контрразведки, который, кстати говоря, работал против СССР В обязанности Берлинга входила слежка за сотрудниками советских диппредставительств в Стокгольме.
После очередной командировки он вновь в январе 1974 года возвратится в СЭПО.
Так что можно с уверенностью констатировать: Стиг Берлинг отлично изучил и работу шведской контрразведки.
И наконец, его деятельность за рубежом: в 1968 году служил в войсках ООН на Кипре в звании лейтенанта; в 1969–1970 годах — шеф военной полиции шведского ооновского батальона; в 1972–1973 годах — военный наблюдатель на Ближнем Востоке, уже капитан; следующий, 1974 год он проводит тоже на Ближнем Востоке, заключив контракт с транспортной службой ООН. Таким образом, Стиг Берлинг за время своих командировок прекрасно изучил Ближний Восток, Кипр, посетил другие страны, такие как Эфиопия, Танзания, Кения.
Возникает естественный вопрос: какая же разведка не обратит внимания на человека с таким жизненным и профессиональным опытом? Кстати говоря, советские военные разведчики были не первыми, кто привлек Берлинга к работе.
Еще в 1968 году, в свою первую командировку на Кипр, он познакомился с военным атташе США полковником Гильдерсливом и даже просил его содействия в поступлении на службу в армию США. Однако из этого ничего не получилось.
В 1969–1970 годах, опять же на Кипре, будучи шефом военной полиции шведского батальона ООН, он поддерживал тесные контакты с западными разведслужбами, особенно с английскими СИС и МИ-6. Выполнял их задание, совершая морское путешествие на советском туристическом лайнере «Украина», — следил за британским военнослужащим.
Однако по-настоящему завербовать Стига Берлинга удалось советским разведчикам и, в частности, полковнику Александру Никифорову.
В своих воспоминаниях Берлинг пишет: «Здесь все продавалось и покупалось, от ковров до орудий и ракет. Разведслужбы различных стран имели в Бейруте свои резидентуры, а разведчики действовали как с легальных, так и с нелегальных позиций. Этому способствовало то, что ливанская служба безопасности практически не чинила им препятствий.
Некоторые разведслужбы пытались открыто вербовать офицеров войск ООН, так как именно они имели право неограниченного передвижения в регионе и посещения различных военных и закрытых объектов и территорий. Прежде всего этим занимались американцы.
Примечательно, что американские офицеры— наблюдатели не имели разрешения на посещение территории Сирии, а советские наблюдатели ООН, находившиеся в Сирии и Египте, не могли посещать Ливан и Израиль».
Далее Стиг Берлинг рассказывает, как он сам, инициативно, обратился к советским дипломатам и предложил свои услуги.
«В период службы в Бейруте, — рассказывает Берлинг, — я неоднократно слышал, что в советском посольстве работает очень симпатичный и активный военный атташе, который имеет контакты с персоналом ООН. Выяснил его имя — Алекс, узнал, что он был объявлен персоной нон грата в США.
Октябрьская война заканчивалась, и я решил, что имею все основания встретиться с советским военным атташе».
Алекс, как называет его Стиг, или Александр Никифоров, трактует те события несколько по-иному.
«Я Берлинга приметил давно. Он общительный, хотя в кругу разных людей нередко говорил такое, что ему как офицеру ООН говорить не положено. Это нацелило меня на него. Как-то на приеме подошел к нему, предложил встретиться, поговорить. Он не отказался.
Откровенно говоря, для меня Стиг был очень важен. Он вхож в разные места как офицер ООН».
Так или иначе, они встретились, и Берлинг начал работать на военную разведку Советского Союза.
Уже вскоре после первой встречи Стиг предложил некоторые документы.
— Они в Бейруте? — спросил Никифоров.
— Нет, в Стокгольме, хранятся в сейфе одного из банков. Но я могу доставить их сюда, если вы заинтересованы, — ответил Берлинг.
— Мы заинтересованы, — подтвердил атташе.
На следующий день Стиг приобрел билет на самолет и вылетел в Стокгольм. Там в банке на улице Эрик Дальбергсгатан забрал из сейфа документы, заехал на квартиру и вскоре отправился обратно в аэропорт Арланда. Через Копенгаген, Амстердам и Будапешт возвратился в Бейрут. И тут узнал, что как раз в тот день, когда он находился в Стокгольме, умер его отец. Но возможности лететь обратно в Стокгольм уже не было.
Документы он передал Никифорову.
Через неделю состоялась их новая встреча на квартире Алекса. Стиг познакомился с женой атташе — Татьяной. Никифоров сказал, что Москва довольна полученными материалами и надеется на дальнейшее сотрудничество. Затем вручил Стигу 8 тысяч ливанских фунтов, что соответствовало 18 тысячам шведских крон.
Позже Берлинг напишет, вспоминая эту встречу:
«Моя тайная жизнь началась. Теперь я стал настоящим шпионом».
…1973 год подходил к завершению. Заканчивалась командировка Стига на Ближнем Востоке. Вскоре ему предстояло убыть на родину. Но для Александра Никифорова Берлинг необходим был в Бейруте. В ноябре они встречались несколько раз, обсуждали перспективы сотрудничества. Выход был найден. Договорились, что Стиг возвращается в Швецию, оформляет отпуск, подает заявление в Женеву с просьбой на работу по линии ООН.
Так он и сделал. В начале января нового, 1974 года Стиг вышел на службу в СЭПО, а уже 2 2 января выехал на машине обратно в Бейрут.
Через неделю Берлинг позвонил Никифорову. Они встретились. Александр был рад возвращению агента. «Однако время шло, — скажет потом Стиг, — а ответа из Женевы не было. За время вынужденного бездействия мы сблизились с Алексом. Мы стали действительно друзьями».
Чтобы подтолкнуть контракт с транспортной службой ООН, Берлингу пришлось слетать в Женеву. Проблема разрешилась. Стиг получил дипломатический паспорт ООН и мог беспрепятственно передвигаться по всему Ближнему Востоку. В его обязанности входило сопровождение большегрузных автомашина в Ливан, Иорданию, Израиль.
Теперь Стиг имел широкие возможности для разведработы, и нет сомнения, вместе с полковником Никифоровым они сделали бы многое, но судьба распорядилась по-своему.
Александра Никифоровича и его супругу постиг неожиданный и страшный удар — в Москве при родах умерла их единственная дочь. Ребенка удалось спасти. Предстояло срочно возвратиться домой и заняться внуком. Кстати говоря, Никифоровы воспитали внука как собственного сына, но горечь утраты всю жизнь преследовала их. Как истинный военный, боевой офицер, Александр Никифорович не любил жаловаться, но однажды с горечью признался: «Моя жизнь — бесконечные командировки. Помотался по свету порядком. Дочь потерял. Будь я в Москве, а не в далеком Бейруте, все было бы по-иному».
Возможно, и так. Кто знает? Но тогда ему пришлось попрощаться со Стигом и передать агента другому офицеру.
«Алекс сообщил, что завершает свою командировку в Ливане, — напишет в своих воспоминаниях Берлинг, — Для меня это было неожиданно и тяжело. Инстинктивно я чувствовал, что с новым руководителем будет хуже. На мои комментарии Алекс заметил: «Не беспокойся, Александр Никифоров всегда за твоей спиной».
Скорее всего, эти слова были сказаны, чтобы успокоить Стига, настроить на перспективную работу. В конце концов, резидент военной разведки в Ливане потратил немало сил на то, чтобы заполучить такого агента. Теперь этот агент должен был хорошо потрудиться, пусть не с ним, под руководством другого разведчика, но во имя и во благо их родного государства.
Вряд ли полковник, покидая Бейрут, рассчитывал когда— нибудь еще встретиться со Стигом Берлингом. В 1979 году Никифорову исполнялось 55 лет, и он уходил в запас. Но слова: «Я всегда за твоей спиной», как ни странно, оказались пророческими.
Стиг Берлинг неплохо поработал, особенно по военным объектам Израиля, таким как военно-воздушные базы, научные учреждения. Например, по секретной лаборатории биологического оружия. «Как-то в туалете на одном дипломатическом приеме, — рассказывает в своем интервью Берлинг, — Сергей Ермолаев (он принял на связь Берлинга у Никифорова. — Авт.) передал мне записку. Там было написано: «Сверхсекретная лаборатория Несс-Зиона, ЦРУ, но ведут дела израильтяне. Исследования биологического оружия».
Мне предлагалось съездить в этот городок и разузнать о лаборатории подробнее. Легче сказать, чем сделать. Но я все же отправился туда. Подъехал к ограде с надписью: «Ness Ziona Research Institute». Выходит охранник, я представился исследователем из Каролинского института в Стокгольме, сказал, что хотел бы поговорить с кем-нибудь из коллег… Прием глупый, но именно потому, возможно, и сработал.
Охранник попросил подождать в комнате для гостей, позвонил куда-то, ко мне явился ученый, похожий на молодого Эйнштейна. Ему я сообщил, что мой брат работает в Каролинке, хотел бы завязать научные контакты. Эйнштейн жутко заинтересовался. Весь научный мир, связанный с медициной и биологией знает, что Каролинка выдвигает на Нобелевские премии, и этот парень решил, что такой полезной связью нельзя пренебрегать.
Он притащил целую кипу бумаг. В том числе отчет о годовой деятельности института! Он рассказал, что они экспериментируют с африканскими болезнями.
Когда я привез Сергею документы, он был поражен.»
Стиг Берлинг продолжал работать на военную разведку Советского Союза и после своего возвращения с Ближнего Востока в конце 1974 года. Тем более что он опять трудился в шведской контрразведке. И судя по всему, делал это неплохо. В 1976 году он получает повышение по службе — теперь Стиг начальник группы контрразведки, работающей против СССР Отныне все доклады, сообщения по этой теме проходят через него.
Вскоре такое сообщение заставило его порядком понервничать. В одном из документов он прочел: «Советский военный атташе в Стокгольме полковник Георгий Федосов планирует перейти на сторону НАТО». Более того, Берлингу и его подчиненным предписывалось не препятствовать выезду советского атташе из столицы.
«А если атташе что-то знает об агенте Берлинге?» — возник закономерный вопрос, и Стига прошиб холодный пот.
Переход Федосова на Запад планировался на 7 мая. Отправлять письменное сообщение не было времени, ехать в ГДР, где находился теперешний его куратор, далеко, да и небезопасно, об обращении в советское посольство в Стокгольме не могло идти и речи.
Стиг решил двинуть в Польшу. Прикинувшись больным, взял билет до г. Юстада, затем пересел на паром до Польши. В Варшаву прибыл 6 мая, приехал в советское посольство.
Его приняли. Капитан, помощник военного атташе, сказал, что с ним будет беседовать представитель Центра. Стиг обо всем рассказал этому представителю, показал копию телеграммы, которую привез с собой из СЭПО.
…По возвращении в Швецию Берлинг узнал, что советского военного атташе неожиданно арестовали и на ближайшем самолете «Аэрофлота» он был отправлен в Советский Союз.
До марта 1979 года, когда Берлинг окажется в руках агентов Шин Бет, остается еще три года. Стиг успеет поработать в СЭПО, послужить сменным начальником полиции в аэропорту «Арланда», пройти курсы военной полиции в Дании и уезжает в штаб-квартиру ООН в Египте. Будучи начальником военной полиции, он вновь обретает право свободного передвижения. Посещает Иерусалим, Бейрут, провозит контрабандой золото. В это время он замечает за собой «хвост». После окончания командировки в Египте, уже в Европе, в Брюсселе, снова «вскрывает» слежку. Его очередная подружка Тамар Голан, израильская журналистка, признается: ее допрашивали в Моссаде, интересовались их отношениями. Она советует Стигу не ездить в Израиль.
Далее события развивались так: допросы в израильских спецслужбах, возвращение в Швецию, суд, пожизненное заключение.
Первые три года Берлинг провел в камере-одиночке как особо опасный преступник. У него начались психические расстройства, он неоднократно лежал в тюремном лазарете, лечился в психбольнице, протестовал против такого жестокого содержания, объявлял голодовку, но его упорно держали в одиночке. Такой режим содержания предписывала его бывшая «контора» — СЭПО. Она же строго следила за исполнением этого режима.
Только через пять лет, в 1984 году он был переведен на содержание общего режима, получил возможность общаться с заключенными тюрьмы в г. Норрченинг. На следующий год Стига стали отпускать из тюрьмы на свидания с матерью. Однако при этом контрразведка всегда очень пристально следила за его передвижениями.
В 1986 году Берлинг стал планировать побег в Советский Союз.
Когда-то один из его руководителей заверил Стига, что ГРУ никогда не бросает своих агентов. Что ж, теперь Берлинг решил проверить правдивость этого заявления. Он не знал где находится его первый резидент Алекс, чем занимается, но верил: Никифоров всегда за его спиной.
Побег Стиг планировал совершить во время суточного увольнения либо из квартиры матери, либо из дома своей нынешней подружки Элизабет. К лету 1987 года он уже продумал маршрут побега через Финляндию. Был еще один вариант — через Данию, ГДР, но Берлинг отказался от него. В этих странах существовал более строгий паспортный контроль.
Во время своих увольнений из тюрьмы Стиг хорошо изучил особенности наружного наблюдения у дома Элизабет. Можно считать, ему повезло: стационарных постов Берлинг не обнаружил. Это означало, что до момента обнаружения побега у него будет около 12 часов. Неплохая фора.
В это время он подает второе прошение о помиловании, но получает отказ. Такой ответ шведских властей окончательно утвердил его в правильности выбранного решения.
Вместе с Элизабет начали активную подготовку к побегу. Она приобрела контактные линзы, парик, скромную, неброскую одежду, коротковолновый приемник, арендовала три машины — «Форд Эскорд», «Опель-Аскания», «Вольво-344».
5 октября Стиг получил увольнение. Его сопровождал надзиратель тюрьмы Янне Естер. Они добрались на такси до железнодорожной станции, потом на поезде от Норрченинга до Стокгольма. Остановились в гостинице «Англаис».
Берлинг сразу же определил слежку: две машины столичного отдела СЭПО заняли место на стоянке у главного входа в отель.
Из гостиницы Стиг отправился в сопровождении надзирателя на квартиру Элизабет. Потом надзиратель уехал, но к вечеру возвратился, чтобы сопровождать Стига и его подружку на ужин в ресторан. По дороге Берлинг заметил машины СЭПО.
После ужина они возвратились домой к Элизабет. В 23 часа Естер уехал. Следующая встреча была намечена на 13 часов завтрашнего дня. Сам Берлинг без надзирателя покадить квартиру не имел права.
Около часа ночи 6 октября переодетая, в парике Элизабет покинула квартиру. Она вышла из подъезда и двинулась к автомобилю «Вольво», который был припаркован в двух километрах от дома. Стиг наблюдал за ней. Ничего настораживающего не произошло, и тогда через 15 минут он спустился в гараж под домом и направился к выездным воротам, выходящим на другую сторону здания.
Выждав несколько минут, выбежал, замер у кустов. И вовремя. Совсем рядом стояли трое агентов контрразведки.
Они обсуждали, почему Стиг не ложится спать. Берлинг забыл выключить на кухне свет.
Вскоре агенты ушли, и он продолжил путь. Элизабет ждала его в машине. Стиг издали осмотрелся, хотел было двинуться, но вдруг заметил машину СЭПО. Автомобиль остановился невдалеке от «Вольво», контрразведчики включили фары, но Элизабет сделала вид, что смотрит на подъезд соседнего дома, курит, ждет кого-то. Машина с контрразведчиками уехала, Стиг вышел из кустов и прошел рядом с автомобилем Элизабет, не останавливаясь. Это был заранее оговоренный сигнал: машина «засвечена», встречаемся у другого авто — «Опель-Аскания».
Вскоре он добрался до места парковки «Опеля», Элизабет ждала его уже за рулем автомашины. Они двинулись в сторону Грисслехамна, что примерно в ста километрах от Стокгольма. Оттуда утром уходил паром на Аландские острова.
Прибыв на Аланды, приехали в советское консульство. Здесь их встретил молодой дипломат, который очень разволновался услышал, что Стиг — агент ГРУ и он просит политическое убежище в СССР Вскоре из Хельсинки прибыл советский генконсул. Стиг вместе с Элизабет на пароме «Викинг Лайн» переправились в Новендаль, оттуда в Хельсинки. По дороге они услышали сообщение о своем побеге.
Их разместили в советском торгпредстве, и, пока повар готовил обед, накрывали на стол, Стиг рассказал помощнику военного атташе обстоятельства своего побега. По телевизору в это время тоже сообщали о побеге «крупнейшего шпиона» и говорили, что полиция оцепила район Юрхольм, обнаружила машину «Вольво», а стало быть, поимка Стига Берлинга дело времени.
В последующие дни по телевидению, радио Стиг и Элизабет слушали, как полицейские чины рассказывали об успехах в их поимке. Тиражи шведских газет сильно выросли за одни сутки. Теперь они только и делали, что писали о государственном преступнике, шпионе и враге Швеции номер один Стиге Берлинге. «Его нужно взять живым или мертвым», — заявил один из полицейских чиновников.
Четыре дня находились они в посольстве. Перед отъездом Элизабет вручили советский дипломатический паспорт, на Стига документы не готовились, его собирались вывезти в багажнике автомобиля.
Операция началась. Посольские машины стали выезжать и въезжать с повышенной частотой. «Хонда», в которой сидел водитель, военный атташе с супругой и Элизабет также выехали в этом потоке машин. Стиг расположился в багажнике. В его распоряжение предоставили подушку и одеяло. Так что ему было вполне комфортно.
Через некоторое время уже за городом Стиг пересел в салон. За пять километров до границы он вновь занял место в багажнике. Пограничный контроль прошли быстро и спокойно. Уже на советской территории автомобиль остановился, военный атташе открыл багажник и молча вытащил портфель. Стиг похолодел. «Сейчас убьют», — подумал он.
Но полковник с легким поклоном вынул из портфеля бутылку водки, разложил на капоте закуску.
Холодной октябрьской ночью состоялся этот необычный пикник. Все были возбуждены, смеялись. Атташе наполнил бокалы и сказал: «Добро пожаловать в Советский Союз, Стиг!» Берлинг почувствовал, как перехватывает горло и влажнеют глаза.
Так агент военной разведки бежал из тюрьмы и оказался в Москве. Здесь его встретил генерал ГРУ. Их поселили в большой квартире. За ними ухаживала домработница, а холодильник был забит отборными винами, шампанским, деликатесами: вырезкой, икрой, лососем.
Вскоре им сделали советские паспорта. Он — Ивар Страутс, рожденный в Риге, они — Элизабет Страутс, из Клайпеды. По легенде ГРУ семья переехала из Прибалтики, из района, где был совершенно утрачен русский язык.
«На семью выдавалось 350 рублей в месяц, — напишет позже Стиг Бирлинг, — что вполне хватало. Такой уровень имели генеральские семье. Деликатесные продукты всегда были на столе, причем в основном зарубежного производства».
А однажды дверь квартиры открылась, и на пороге предстал… Александр Никифоров. Это была встреча! Старые друзья обнялись. Александру Никифоровичу было уже 68 лет, он страдал болезнью Паркинсона, но мужественно скрывал это. Сбылось его собственное предсказание: жизнь сделала фантастический кульбит — Никифоров вновь был рядом со своим агентом.
Вчерашние агенты — люди сложные. Завербованные там, на Западе, многие из них лишь отдаленно представляли жизнь в Советском Союзе. Да и представления были, как правило, далеки от истины. Попадая в страну, которой служили, ради которой работали, они оказывались в другом мире. Неведомом, незнакомом. Родственники, друзья остались там, куда уже нет возврата. Дело, подобающее их образованию, опыту, интеллекту, найти было очень трудно. Многие из них не знали русского языка. Как их вписать в советскую действительность? Особенно если эта действительно конца 80-х годов прошлого столетия. Ведь речь идет о горбачевском времени с его пустыми прилавками, обозленными тяготами и невзгодами людьми.
Вот в такую жизнь и предстояло Никифорову «внедрить» своего бывшего агента. Думаю, это было намного сложнее, чем из ооновского офицера сделать агента советской военной разведки.
Не забудем, что к тому времени Никифорову уже под семьдесят и он действительно серьезно болен. Откажись, сошлись на возраст, состояние здоровья (а это вполне соответствовало действительности) — его бы поняли, поручили бы Берлинга молодым коллегам. Но он не отказался. «Это ведь мой агент», — признается однажды Александр Никифорович в разговоре со мной.
Поняла, поддержала мужа и Татьяна Ивановна.
А проблем было не мало. Кроме сугубо бытовых (а они в ту пору решались крайне сложно) — хорошего питания, благоустроенного жилья, подбора одежды для самого Стига и особенно для Элизабет, возникал естественный вопрос, где их поселить на постоянное место жительства, чем занять. Ведь они не говорят по-русски. Поэтому после первых их встреч Алекс сказал Стигу: «Теперь займемся вашим будущим». А пока, откровенно говоря, занять Стига и Элизабет было нечем. Алекс иногда давал Берлингу для перевода какие-то справки об австрийской пенсионной системе, инструкции по шведским лекарствам. В конце концов, Берлингу это надоело, и он сказал Никифорову: «Должно найтись более серьезное занятие в соответствии с моими знаниями». Никифоров это понимал, но поделать ничего не мог.
Они встречались семьями, ходили вместе в цирк.
В своих воспоминаниях Берлинг напишет, что интересной поездкой стало для них посещение Загорска. Но чего стоила эта «интересная поездка» для Никифорова.
После осмотра прекрасных церквей Загорска Стиг и Элизабет, естественно, захотели перекусить. Понятно, в Швеции это обычное дело. Но у нас в горбачевские времена большая проблема.
«Пришли мы в закусочную, — рассказывал мне о той поездке Никифоров, — а там пустые полки, водка в разлив, вобла с загнутыми хвостами. Ею хоть гвозди забивай. Да еще яйца вкрутую. Вот такая наша жизнь.
Пошел я искать что-нибудь, встретил священника, объяснил, мол, нельзя ли купить покушать, со мной иностранцы. Сжалился батюшка, отвел в трапезную. Там удалось купить несколько пирожков».
Что и говорить к такой жизни Берлинг и Элизабет привыкали трудно.
Однако надо было заниматься будущим агентов. Сначала решили показать им Прибалтику. Никифоров сопровождал их в поездках по Эстонии, Латвии, Литве. Позже летом, еще один визит в Латвию, в Ригу, отрабатывали легенду четы Страутсов. Когда-то настоящий Ивар Страутс жил в Латвии, но исчез по время войны. Теперь Стиг вместе с сотрудником ГРУ искал свои «корни»: они были у дома, где жил Ивар, делали снимки, изготовляли фото семьи, свадебных торжеств, школы, где он учился. Стиг заучивал даты, имена, адреса. Алекс проверял Стига, заставлял работать, пока тот не усваивал мельчайшие подробности легенды.
Потом они уезжают в Литву, в Клайпеду. Теперь «оживляют» легенду Элизабет.
Однажды после возвращения в Москву их спросили: «Где бы они хотели жить?» Стиг ответил, что в Венгрии или в ГДР.
В сентябре 1988 года Стиг и Элизабет в сопровождении Никифорова и его жены Татьяны выезжают в Венгрию. Они поселились в Будапеште. Поначалу все шло неплохо, но потом отношения с соседями испортились. Прямо напротив балкона их квартиры появилась надпись: «Страутс, еврейская свинья. Русские евреи, убирайтесь домой».
Иногда в Будапешт к ним приезжал Алекс.
Тем временем обстановка в Венгрии осложнялась, и ГРУ начинало беспокоиться за безопасность Стига и Элизабет. 9 ноября на советском военном самолете они вылетели в Москву. Их новая квартира располагалась на улице В. Ульбрихта. Вскоре получили новые паспорта. Теперь они были Артуром и Эммой Шнайдер, немцами Поволжья.
Опять встречались с Алексом и Татьяной. У Стига и Элизабет были новая служанка и деликатесы со склада ГРУ. Но денег уже не хватало. Вскоре Берлингу поднимают зарплату до 500 рублей в месяц.
Наступает 1990 год. Принято решение о выезде Стига и Элизабет за границу. Куда? Им предлагают три страны: ЮАР, Египет, Ливан. Берлинг останавливается на Ливане. Начинается подготовка к отъезду. Вновь идет работа по легенде. Теперь Стиг — выходец с Британских островов, воевал в Родезии, был ранен. С Элизабет они познакомились в госпитале, где она работала санитаркой.
«23 ноября 1990 года, — напишет потом Берлинг, — квартира была полна генералами, которые давали советы, шла погрузка багажа. Алекс предупредил меня воздержаться от контактов с западными посольствами, в противном случае ГРУ ничем не сможет помочь.
Я понимал, что Алекс сыт по горло заботами обо мне и Элизабет…»
Да, это действительно так. Три года полковник в отставке Никифоров старался накормить, напоить, одеть, обуть, развлечь, найти занятие, поселить своего бывшего агента и его гражданскую жену. Это было целое оперативное мероприятие, которое не так уж часто проводят наши спецслужбы. Ко времени убытия Стига и Элизабет в Ливан Александру Никифоровичу исполнился 71 год.
Хотел было написать, что это последняя, заключительная спецоперация военного разведчика, но на всякий случай решил проверить. Спросил об этом самого Никифорова. Тот улыбнулся, вытащил из шкафа коробочку, открыл. На красном сукне лежал орден Мужества.
— За прошлые заслуги, Александр Никифорович?
Он молча выложил на стол еще несколько орденов — два Красной Звезды, Отечественной войны.
— Вот эти, за прежние заслуги, а Мужества — за нынешние.
Право, странно слышать такое. Передо мной сидел человек, которому было за восемьдесят. Видимо, Александр Никифорович почувствовал мое замешательство и постарался успокоить:
— Орден Мужества мне вручил помощник Президента России в 1998 году.
— За что? — не удержался я, в ту же минуту осознавая несусветную глупость своего вопроса. Ни одна мышца не дрогнула на лице старого, мудрого разведчика.
— За выполнение специального задания Главного разведывательного управления.
Что ж, теперь по крайнем мере все стало на свои места. Остальное — государственная тайна. Пока.
22 июня 1941 года Иван Скрипка встретил на западной границе в городе Рава-Русская. С боями отступал на Львов, оборонял Киев, Харьков, дошел до Сталинграда.
Выполнял разведзадания в тылу врага в Курской области, в Белоруссии, на Украине. С сентября 1944 года — начальник советской военной миссии при руководстве Словацкого национального восстания, потом начальник Главного штаба партизанского движения Словакии.
После войны служил в военной разведке. Находился в Австрии, учился в академии, работал в посольстве СССР в ФРГ.
В трудном 1968 году генерал-майор Иван Иванович Скрипка был назначен военным и военно-воздушным атташе в Чехословакии.
22 июня 1941 года… Группа армий «Юг» под командованием фельдмаршала Рундштедта нанесла основной удар южнее Владимира-Волынского по соединениям и частям 5-й армии генерала Потапова и 6-й армии генерала Музыченко.
В полосе 6-й армии, у Равы-Русской, оборонялась 41-я стрелковая дивизия генерала Микушева. Она сдерживала натиск трех пехотных дивизий и танковых сил фашистов.
Первые удары подразделения дивизии отражали вместе с пограничниками 91 — го погранотряда, которыми руководил майор Малый.
На следующий день, 23 июня, генералом Микушевым была организована контратака, и немецко-фашистские части оказались отброшенными за линию государственной границы. Однако в связи с отступлением соседних подразделений и частей командующий 6-й армией дал команду на отход. Дивизия и 91-й погранотряд оставили Раву-Русскую. Они отступали ко Львову.
В рядах пограничников отступал и лейтенант Иван Скрипка. Хотя он и не входил в состав 91 — го отряда, но форма на нем была офицера погранвойск. Это для прикрытия. На самом деле Скрипка состоял в штате переводчиков разведотдела штаба Киевского особого военного округа и служил на разведпункте при 91-м погранотряде. Правда, послужить в Раве-Русской ему пришлось недолго. В конце апреля 1941 — го прибыл, а 22 июня уже началась война.
И вот теперь они с боями отходили ко Львову. По дороге их бомбила фашистская авиация. Как-то при очередном налете по команде: «Воздух!» колонна пограничников рассыпалась в придорожные канавы, но вместо бомб на голову стали падать листовки, газеты. Некоторые из них подобрал и лейтенант Иван Скрипка. Листовки были на русском языке и призывали сдаваться на милость новым хозяевам, а вот газеты — почему-то на немецком. Видать, не успели фашистские пропагандисты так быстро перестроиться.
Язык противника лейтенант знал неплохо и потому, убедившись, что фашистские самолеты улетели, с интересом развернул газету. На первой полосе большой снимок — избитое, в кровоподтеках, изможденное лицо советского офицера. Под снимком подпись: «Первый русский пленный офицер на Юго-Западном направлении. Захвачен во время сна, без документов». Ни фамилии, ни имени названо не было.
Иван смотрел на снимок и чувствовал, как нарастает волнение, как стучит в висках кровь и перехватывает горло. Первым русским пленным офицером оказался его друг Игорь Солоха. Они встретились на разведкурсах в Москве, потом вместе учились в Смоленске, в Киеве, жили в одной комнате, вместе зубрили страноведение, методы разведки противника и, главное, немецкий язык.
Игорь был высок, красив, умен. Пришел он из кавалерийских частей и на пехотных офицеров смотрел немного свысока. Этакая кавалерийская то ли гордость, то ли надменность. Иван хоть и служил в стрелковом полку, но был артиллеристом — «богом войны», и потому Солоха держался с ним запросто, на равных. Когда погиб в автокатастрофе секретарь парткома курсов майор Яков Прилуцкий и партийные заботы наряду с трудной учебой легла на плечи Скрипки, Игорь помогал ему в партийных делах.
Они вместе выпустились, попали служить в один военный округ, были назначены на равнозначные должности, только Игорь Солоха оказался на разведпункте во Владимире-Волынском, а Иван — в Раве-Русской.
Скрипка ладонью разгладил газету. «Ах, Игорь, Игорь, как же так? Как это случилось? Что теперь с тобой, жив ли?» — задавал он себе безответные вопросы. Потом, через несколько месяцев, Иван встретит сослуживцев Солохи по разведпункту и узнает обстоятельства его пленения. Оказывается, в ночь с 21 на 22 июня Игорь проводил переброску агента через границу. Операция прошла успешно, а лейтенант Солоха, уставший, решил заночевать в приграничной деревне. Там его и взяли фашисты.
За четыре года войны Иван Скрипка нахлебался всякого — падал вместе с самолетом наземь, десантировался ночью во вражеский тыл, голодал, замерзал в горах, терял боевых товарищей, чудом вырывался из лап фашистов, но портрет избитого Игоря Солохи в немецкой газете так и остался для него самым большим потрясением.
Иван Скрипка не прятался за спины других, участвовал в первых боях, видел врагов собственными глазами, но было это словно в тумане, происходило вроде бы и не с ним, а с кем-то другим, а он наблюдал за всем этим со стороны. Не раз ловил себя на мысли, что не может просто так погибнуть, исчезнуть. Оказывается, может. Как его друг, Игорь Солоха. Просто устал, уснул, а на рассвете получил прикладом в лицо. И не успел ровным счетом ничего, не только стать героем, как мечтали они, но даже дать сдачи, отомстить врагу за унижение.
Исчез туман, остановилось кино, в котором лейтенант Иван Скрипка был зрителем, горечь ударила в сердце: нет, он совсем не герой, не бессмертный, не вечный, а обычный рядовой страшной войны. И как бы ни тяжела была эта мысль, надо привыкать к ней, сживаться и идти дальше. Куда? Кто знает… Возможно, к смерти, а может, к победе. Только где она, победа?
Однако стремительно накатывающий враг не давал возможности долго размышлять. Во Львове начальник 2-го отделения разведотдела штаба округа полковник Тутыхин приказал лейтенантам Скрипке и Березкину остаться в городе для проведения агентурной работы. Он напутствовал действовать активно, не оглядываясь на отступающие войска. «В случае критической ситуации я пришлю за вами бронемашину или танк», — пообещал Тутыхин.
Лейтенанты работали, что называется, без сна и отдыха. Последние подразделения Красной армии покинули Львов, он был почти окружен, а обещанный транспорт от Тутыхина так и не появился.
«В соседнем от меня районе, где располагался городской парк, уже появились немцы, — вспоминал Иван Иванович Скрипка. — Я позвонил по чудом уцелевшей связи лейтенанту Березкину. Договорились уходить вместе.
Светила большая луна. Мы оба были одеты в пограничную форму — зеленую, заметную издалека. Шли на восток под обстрелами оуновцев, которые поливали нас огнем с крыш домов и колоколен костелов. К рассвету выбрались на восточную окраину города.
На дороге — ни одного человека. Мы поспешили догнать свои войска. Над нами на малой высоте прошла пара «мессеров». Потом развернулись и начали нас обстреливать. Залегли, стали вести огонь из пистолетов. Проутюжив нас, фашисты улетели».
Так, под обстрелом и налетами немецких самолетов, лейтенанты Скрипка и Березкин добрались до леса, где располагался штаб 6-й армии генерала Музыченко. Разыскали свой разведпункт, который находился здесь же.
В те дни впервые не издалека, а лицом к лицу Иван Скрипка столкнется с фашистом. Наши зенитчики подобьют немецкий самолет, летчик выбросится с парашютом и будет захвачен в плен.
Допрашивали пилота несколько раз, но он так и не сказал ничего важного. Вел себя заносчиво, высокомерно. То и дело повторял: «Сегодня я в плену у вас, завтра вы — у нас».
Иван переводил. Только переводить было нечего.
Командарм приказал расстрелять фашиста. Скрипка сопровождал расстрельную группу, надеялись, что немец все-таки заговорит. Но он молчал до последнего. Попросил закурить. Держался достойно перед смертью. И пусть он был врагом, но невольно вызывал уважение. Иван тогда подумал: если придется умереть, сделать это надо, не теряя самообладание.
С боями войска 6-й армии отходили к Киеву. В их составе двигались и разведчики. Всем им потом пришлось оборонять столицу Украины. Почти все сокурсники Ивана Скрипки, которые находились в штабе округа, погибли. Ему повезло. Он остался жив.
После падения Киева офицеры разведпункта вели разведку через Днепр, на участке Бровары — Золотоноша. На правом фланге работал майор Пастух, в центре — капитан Диев, старший лейтенант Журавлев, лейтенант Березкин. Скрипке достался левый фланг непосредственно в районе Золотоноши.
Основным делом стала подготовка агентов-маршрутников, владеющих немецким языком. Офицеры ночью на лодке переправляли агентов на противоположный берег Днепра, а после выполнения задания забирали обратно. Это были крайне опасные «переправки», но иного выхода в тех условиях просто не существовало.
На Днепре держались больше месяца. В середине сентября начальник разведпункта подполковник Копылов передал радиограмму: «По оперативным данным, вы находитесь в окружении. Приказываю собраться вместе и выходить в районе размещения штаба 12-й кавалерийской группы». Здесь же были указаны координаты штаба.
Приказ есть приказ. Быстро собрались и совершили марш в указанный район. Действительно, там располагался штаб, но не 12-й кавгруппы, а 26-й армии. Что ж, случалось и такое на войне.
А противник частями и соединениями группы армий «Юг» продолжал наносить удары по нашим отступающим войскам. У села Оржица перед переправой через реку и переходом по болотам пришлось уничтожить автомашины, чтобы они не достались врагу.
Переправлялись под постоянным обстрелом противника. Но и там, за болотами, от фашистов не было спасения. Измученных, грязных, мокрых бойцов и командиров встретили засевшие на деревьях немецкие автоматчики.
Пробившись через засаду, отступающие попали на немецкий аэродром. Правда, замаскирован он был под крестьянское поле, на котором то тут, то там стояли снопы. Произошла перестрелка с аэродромной охраной, наши подожгли несколько самолетов и ушли дальше на восток.
Через десяток километров старшие офицеры, собравшись вместе, объявили, что идут на юг в направлении Донбасса. Младшим офицерам и рядовым бойцам предстояло двигаться отдельно от них, самим. В этой группе был и лейтенант Скрипка. На одиннадцатые сутки они вышли из окружения в районе Ахтырки.
После соответствующей проверки их разведпункт действовал уже в составе 21-й армии Юго-Западного фронта. Работа была прежней. С помощью партийных и комсомольских комитетов через военные комиссариаты набирали и готовили агентов для деятельности в тылу. Брали только добровольцев. Переброска за линию фронта осуществлялась, как правило, пешим порядком. Разведчики всячески старались воспользоваться благоприятными возможностями боевой обстановки, если, разумеется, такие возникали.
Как-то в период весеннего контрнаступления на Харьков в 1942 году наши войска продвинулись на узком участке фронта и от Мурома дошли до шоссе Белгород — Харьков. Этим прорывом не преминул воспользоваться разведчик Иван Скрипка. Он провел своих агентов по узкому коридору, пробитому частями Красной армии, и простился с ними немного западнее шоссе. Назад уже возвращался в полном одиночестве. Только однажды встретил экипаж танка, который ремонтировал свою боевую машину.
При подходе к Мурому был обстрелян немцами. Фашисты к тому времени уже успели ликвидировать прорыв наших войск.
«Под покровом темноты, — расскажет Иван Иванович Скрипка, — я скатился под откос и по кустарнику пробрался на высоту, где оставил полуторку и водителя Петра Умнова. Даже ночью, при свете луны, увидел побледневшее лицо своего шофера. Все водители, находившиеся здесь, давно уехали, а Петр не мог оставить меня. Если водители в опасной ситуации бросали своих командиров, то подвергались суровому наказанию.
С огромным трудом вдвоем мы вытолкали вперед грузовую машину и, не включая мотор, покатились вниз с горы. Немцы еще не успели закрыть нашу разведтропу и только со стороны обстреливали из минометов и пулеметов.
Обо всех трудностях фронтовой жизни во время отступления и не расскажешь. Их было множество».
Да уж, это действительно так. С боями и потерями разведпункт дошел до Сталинграда.
В декабре 1942 года Ивана Скрипку отозвали в Москву. Сначала ему предложили лететь в тыл врага, в город Лисичанск. Там работала нелегальная резидентура, которую при отступлении он создал сам. Однако к Лисичанску уже подходили наступающие части Красной армии, и необходимость использования резидентуры отпала.
Вскоре он был назначен заместителем начальника оперативного центра военной разведки. Кроме него в состав центра вошли два резидента и шесть радистов. Руководителем стал опытный разведчик, участник войны в Испании подполковник Николай Шорохов.
Действовать оперативному центру предстояло на базе партизанского соединения, которым командовал бывший секретарь Сталинского обкома партии Яков Мельник. Соединение дислоцировалось на территории Курской области, штаб располагался в Хинельских лесах.
2 февраля 1943 года центр был десантирован в заданный район.
Главной задачей центра была агентурная разведка. Дело трудное, опасное и очень незаметное. Пустить под откос эшелон с техникой и личным составом противника — операция не менее сложная и рискованная, зато громкая, а главное, результат налицо. Столько-то уничтоженных танков, бронемашин, десятки фашистов.
А тут днями, неделями офицеры центра скрытно трудятся над тем, чтобы на местах, в городах и селах, на железнодорожных станциях, в немецкие управы внедрить своих людей, дабы всюду иметь глаза и уши. Надо найти людей не только преданных, смелых, но и умеющих работать подпольно, нелегально. При этом не нарваться на предателей, гестаповских провокаторов. Наладив сеть нелегальных информаторов, надо умело ею руководить. Необходимы радиофицированные резидентуры. Ибо даже самая ценная развединформация не стоит ровным счетом ничего, если ее вовремя не передать в центр.
И каков же итог всей этой огромной работы? Скупые строки разведдонесений. Да, именно так. Они необходимы командованию как воздух. Эти строки сохранят сотни, тысячи жизней наших солдат и офицеров и в конечном счете помогут одержать победу.
Именно такой работой и начали заниматься подполковник Николай Шорохов, капитан Иван Скрипка и их подчиненные, высадившись с парашютами в расположении партизанского соединения Мельника. Предстояло в районе Курск — Сумы — Ворожба — Харьков — Белгород создать агентурную сеть, развернуть радиофицированные резидентуры в крупнейших транспортных узлах, сформировать разведывательно-диверсионные группы, выйти на источники, обладающие возможностями добывания легализационных документов. Следовало взять под свое руководство разведчиков, ранее десантированных на эту территорию, нацелить их на продуктивную деятельность по вскрытию немецких гарнизонов, передвижения вражеских войск как к линии фронта, так и на запад, при этом особое внимание уделять танковым, механизированным, химическим частям и подразделениям. Такие задачи ставило перед руководством оперативного центра Разведуправление.
Первое, что сделали Шорохов и Скрипка, изучив обстановку в районе Курска и Сум, — забросили туда двух резидентов для налаживания разведывательной работы. Разумеется, каждая резидентура имела свою радиостанцию.
Разведчики вели наблюдение на близлежащей территории и в городах, населенных пунктах фиксировали силы и средства противника, рубежи обороны, которые создавали фашисты в своих тылах.
Однако должным образом наладить разведработу не удалось. Уже через три недели после прибытия был получен приказ: выдвинуться вместе с соединением Мельника в рейд на запад. В связи с этим ранее поставленные задачи отменялись, и оперативный центр получил новые. Создать резидентуры в городах Лоев, Юревичи, в составе немецких сил Днепровской флотилии, а также взять под контроль переброску войск противника на коммуникациях в районе Калинковичи — Мозырь — Коростень. В рейде впервые Иван Скрипка действовал не под своей фамилией, а под псевдонимом Студенский. Назвался он так, поскольку был родом из села Студенок, что в Курской области.
По ходу движения оперативный центр увеличивался в своем составе. Разведчики привлекали к работе проверенных в бою партизан, местных жителей.
В мае по приказу Николая Шорохова Скрипка был направлен в Москву. Дело в том, что оперативный центр испытывал крайнюю нужду в оружии и взрывчатке. Однако, несмотря на многочисленные просьбы, Разведуправление присылало подобные «посылки» редко. Пришлось поработать этаким «зафронтовым толкачом».
За несколько дней дело удалось сдвинуть с мертвой точки, «посылки» были укомплектованы всем необходимым, и вскоре Скрипка вновь вылетел в тыл. Вместе с ним в самолете находились несколько радистов, которые всегда были в большом дефиците у партизан.
В рейде разведчикам оперцентра удалось хорошо изучить так называемый Восточный вал на участке реки Днепр. Была проведена разведка гарнизонов, которые располагались в городах Овруч, Ельск, Белокоровичи, Новоград-Волынский, развернуты резидентуры, оснащенные радиостанциями, в Киеве, Мозыре, Коростене, удалось установить нелегальную агентурную связь с офицерами полка словацкой дивизии, которые воевали в составе фашистских войск, но теперь стали снабжать развединформацией партизан.
Соединение Якова Мельника с боями дошло до Шепетовки и повернуло на Винницу, но подполковнику Шорохову было приказано остаться в этом районе. Он с группой разведчиков продолжил работу недалеко от населенного пункта Городница, а своего заместителя Ивана Скрипку направил непосредственно в Шепетовку и Славуту.
В Шепетовке постоянно находились крупный немецкий гарнизон численностью около четырех тысяч солдат, а также полицейские силы, школа по подготовке диверсантов.
Группа Скрипки-Студенского поддерживала связь с партизанским отрядом им. Кармалюка. Именно тогда удалось привлечь к сотрудничеству ценного агента, фельдфебеля одной из частей фашистской армии Станислава Швалленберга. Он не только давал важные сведения, но часто прикрывал разведчиков. Так, в форме немецкого офицера сопровождал на партизанский аэродром соединения Сабурова наших раненых бойцов, освободил из-под ареста восемь крупных советских работников, схваченных фашистами.
Швалленберг помог перейти к своим группе советских специалистов, подготовленных на специальных курсах в Германии и направленных для работы в немецкой администрации. Все специалисты дали сведения о центре подготовки в Нойруппине, о плененном генерале Лукине и его героическом поведении в плену.
Фельдфебель по поручению командира группы Ивана Скрипки неоднократно выполнял самые опасные, ответственные задания. Когда разведчики сомневались в оперативных данных, например по оружию или боеприпасам, перевозимым в вагонах фашистских эшелонов, только Станислав Швалленберг мог точно подтвердить или опровергнуть поступившую информацию.
Это он доставил Скрипке сообщение, что гестапо организовало несколько ложных разведгрупп под командованием Студенского. В следующий раз Станислав предупредил Ивана Ивановича: за его голову фашисты объявили большое вознаграждение — 25 тысяч немецких марок. Случалось, фельдфебель Швалленберг спасал от гибели партизан и разведчиков. Именно он предупредил Скрипку о том, что лесник Поляков — предатель.
В тылу врага работать было трудно. По лесным дорогам рыскал карательный отряд численностью 400 человек. С ним часто приходилось вступать в боевое столкновение.
Группа Ивана Скрипки старалась всячески маскировать свою деятельность под партизанскую: разведчики пустили под откос два эшелона, уничтожали линии связи, взрывали мосты. Фашисты, разумеется, своими пеленгаторами засекали работу их радиостанции, но, считая ее партизанской, должного внимания не уделяли.
В декабре 1943 года из Центра пришла радиограмма. Командиру разведгруппы Студенскому предписывалось привести работу резидентур в готовность для самостоятельной деятельности в условиях приближения наступающей Красной армии. Самому с группой прикрытия выйти в район Городницы, в штаб партизанского соединения генерала Андреева, и соединиться с разведчиками Шорохова.
Так оно и случилось. После встречи с подполковником Николаем Шороховым обе группы стали вновь единым подразделением. После длительного и опасного перехода через магистраль Берлин — Киев, которую тщательно охраняли фашисты, оперативный центр 30 января 1944 года пересек линию фронта и вскоре прибыл на отдых в город Киев.
Оставалось доделать некоторые весьма приятные дела — написать отчет о деятельности в тылу врага, подготовить представления к награждению разведчиков. Собственно, это и сделал Иван Скрипка. Резиденты, разведчики, связные, радисты были удостоены орденов Ленина, Красного Знамени, Красной Звезды, медали «За отвагу».
…В начале сентября 1944 года с полевого аэродрома в районе населенного пункта Перемышль взлетели два самолета-разведчика «Фокке-Вульф-189». Некогда эти машины верой и правдой служили в фашистской авиации, теперь их пилотировали словацкие летчики. Самолеты старые, давно выработавшие свой ресурс, но тем не менее командир словацкой авиационной группы майор Юлиус Трика рекомендовал лететь именно на них. Пассажирами на первом «фоккере» были майор Иван Скрипка-Студенский и радистка Мария Сущева, на втором — еще один радист старший лейтенант Геннадий Стальной и адъютант Степан Рындин.
Лететь предстояло в Словакию, в район Низких Татр. Однако чтобы добраться до пункта назначения, стареньким «фоккерам» надо было сначала перевалить через Карпатские хребты, потом пройти над Высокими Татрами, дальше над Низкими, совершив посадку на аэродром под названием «Три дуба».
Немецкие самолеты-разведчики не приспособлены для перевозки пассажиров, и потому Иван Скрипка и его радистка кое-как втиснулись за креслами пилота и штурмана. Так же поступили, погрузившись в другой самолет, и Стальной с Рындиным.
Советское командование в целях безопасности считало необходимым переправку группы Скрипки через линию фронта именно днем. Словацкие же летчики заявили, что немецкие «фоккеры» для этого дела самые безопасные. Если же и встретят их немцы в воздухе, примут за своих или минимум за союзников. Наше командование согласилось с доводами словаков.
Словом, две машины взлетели и стали набирать высоту. И тут Иван Иванович заметил некое волнение в поведении пилота Юрая Сливки. В чем причина? А причина была проста. Ведомый самолет оказался почему-то выше ведущего. Сливка предпринимал все возможное, чтобы набрать высоту, но самолет не слушался штурвала, а вскоре, клюнув носом, стал скользить к земле. Затем он сорвался в «штопор» и начал стремительно падать.
Говорят, в минуты смертельной опасности перед глазами у гибнущего человека пролетает вся жизнь. У Ивана Скрипки почему-то не пролетела. Он вспомнил только о жене, с ней расстался еще в июне 1941-го, и о маленьком сыне Валерке, который родился в октябре того же года и которого он так и не увидел. А ведь сыну шел уже третий год. «Хотелось бы, очень хотелось посмотреть, обнять, да жаль — не судьба», — только и успел подумать тогда Иван Иванович.
А летчик Юрай Сливка тем временем боролся за самолет. Он вывел его из «штопора» у самой земли. Это их и спасло. Машина выровнялась, но ей не хватило высоты. Плоскости самолета начали задевать деревья, хвост опустился и задел за болотный грунт — самолет рухнул в болото. В момент удара отвалился хвост, моторы сорвались с креплений и улетели вперед на десятки метров.
Пилот Сливка и майор Скрипка пытались открыть фонарь кабины. Он не поддавался. Очнулся штурман. Втроем им удалось-таки взломать кабину. Вылезли сами, вытащили радистку Машу Сущеву, которая потеряла сознание. К счастью, никто не погиб, ушибы, шишки не в счет.
А на аэродроме их уже посчитали погибшими. Но к месту аварии, как и положено, были посланы санитарные машины. Они и доставили всех четверых к взлетной полосе, с которой они только что стартовали. Их встречали, как героев, обнимали, целовали. Начальник разведки фронта генерал Ленчик лично поднес по стопке спирта. Это в какой-то мере помогло преодолеть шок.
Через полчаса, когда все немного успокоились, генерал спросил Скрипку, что, мол, будем делать. «Будем выполнять приказ маршала, — ответил Иван Иванович, — улетим на втором самолете. Остальные члены группы прибудут позднее, когда представится возможность перебросить их по воздуху».
Ответ генералу понравился. На том и порешили.
Через час новый взлет. На этот раз удачный. Самолет ложится на заданный курс.
«Ну и денек», — подумал про себя Иван Скрипка, поглядывая в иллюминатор. Он вспомнил, как вчера утром доложил о прибытии начальнику штаба 1-го Украинского фронта генералу армии Соколовскому.
— Маршал Конев хочет направить вас к командующему повстанческой армией в Словакии в качестве офицера связи, — сказал генерал Соколовский. — Вы служили в погранотряде, окончили военное училище, прошли с боями от Равы-Русской до Сталинграда, воевали в тылу врага, прыгали с парашютом, знакомы с чехами и словаками. Так что, думаю, справитесь.
— Поскольку командование так считает, постараюсь выполнить задание, — ответил Скрипка.
— Хорошо. Вам сейчас подготовят необходимые документы, и мы пойдем к командующему фронтом. Жду через час у себя.
Как и было условлено, через час Скрипка вновь оказался у начштаба фронта. Ознакомился с двумя документами — с проектом приказа, в котором указывались задачи группы, обязанности руководителя и подчиненных, а также мандатом на его имя. В мандате командующий фронтом просил оказывать офицеру связи всяческое содействие.
Вскоре генералы Соколовский, Ленчик и майор Скрипка были у маршала Конева. Командующий поздоровался со всеми и предложил присесть. Говорил негромко, в основном обращаясь к Скрипке. Рассказал о словацком антифашистском восстании, противостоящих повстанцам эсэсовских частях, а также о формированиях профашистского братиславского правительства.
— Вы разведчик, потому, уверен, в обстановке разберетесь быстро, — словно подводя итог беседе, заключил Конев. — Со словаками и чехами, насколько мне известно, встречались в тылу противника. Поскольку знаете немецкий, украинский языки, освоите и словацкий. Хочу подчеркнуть, вы первым летите в иностранную армию. Ведите себя скромно. Попросят — помогите, пригласят — идите, не зовут — не навязывайтесь.
А теперь главное. — Маршал сделал акцент на последнем слове. — Я сообщил в Ставку товарищу Сталину свои предложения о необходимости оказать помощь восставшим. Речь идет о наступлении наших войск через Карпаты. Товарищ Сталин согласился с моими доводами и приказал срочно подготовить наступление. При встрече с командующим словацкого восстания передайте ему о решении товарища Сталина, а также о том, что мы увеличим поставки оружия и боеприпасов, а на днях начнем наступление. Вот, пожалуй, и все. Надеемся на вас, товарищ Скрипка. Вопросы есть?
— Да, товарищ маршал, один вопрос. Каковы мои контакты с другими советскими военными представителями, находящимися там?
— Кроме вас, никаких представителей Красной армии в словацком восстании нет. Вы единственный. Поэтому мы и придаем такое большое значение вашей миссии.
— Ясно, товарищ маршал. Больше вопросов нет.
— Тогда желаю удачи, — сказал Конев, пожав на прощание руку.
Вечером того же дня майор Скрипка уже знакомился с офицерами и бойцами своей группы. Ребята, а также девушка были достойные. Радист — старший лейтенант Геннадий Стальной. Опытный, смелый, рассудительный. Всю войну по тылам врага. Один из первых спецов по связи в соединении известного партизанского командира А. Федорова.
Радистка — Мария Сущева, действовала под псевдонимом Тамара Иванова. Тоже не раз десантировалась в тыл врага. Ее в группу подобрал Стальной.
Четвертый — боец Степан Рындин, назначенный адъютантом Скрипки. Немного непривычно, у майора никогда не было адъютантов. Поначалу он удивился, но ему объяснили: летишь в иностранную армию. Так надо. Ну что ж, надо значит надо. Рындин — умелый разведчик, отличился еще под Шепетовкой, потом служил в штабе фронта. Теперь вот включен в группу Скрипки.
Таким составом на двух самолетах они стартовали с аэродрома Пермышль. Пока… Иван Иванович вдруг вспомнил вой моторов, падение, сваливание в «штопор». Он невольно закрыл глаза, потряс головой, словно отгоняя страшные воспоминания.
«Что было бы с женой, с маленьким сыном, если бы я погиб?» — Скрипка, стараясь не думать об этом, заглянул в иллюминатор. Внизу, в разрывах облаков, виднелись вершины гор. Он знал, жена Паша и сынишка в безопасности, в глубоком тылу, в селе Пономаревка Чкаловской области.
Паша была эвакуирована из Равы-Русской 22 июня 1941 года. Сначала уехала к родственникам на Украину, а когда фашисты стали подходить к тем районам, вместе с его родной сестрой Евдокией уехала в Чкаловскую область. Работала в военном госпитале, теперь заведует медпунктом. Недавно он получил от них весточку и крошечное фото сына.
Из задумчивости его вывел жест летчика Юрая Сливки. Сначала Иван в иллюминатор увидел какую-то тень, а потом справа, снизу, появились два немецких «мессершмитта». Они шли на запад параллельным курсом.
Пока еще не вся Словакия была охвачена восстанием, и фашистские пилоты, к счастью, приняли машину Сливки за союзнический самолет, подошли поближе, приветственно покачали крыльями. Еще бы, плоскости их «Фокке-Вульфа» были наспех закрашены и на них нанесены опознавательные знаки словацкой армии. Но сквозь слой краски явственно проступали черные фашистские кресты.
Словом, встреча с «мессершмиттами» прошла вполне благополучно. А вскоре под крыльями их самолета показались голые каменистые утесы Высоких Татр, а затем и Низких. Сливка прошелся над аэродромом «Три дуба». И тут же с земли раздались залпы выстрелов. Это повстанцы обстреливали ненавистный фашистский самолет.
Как узнал позже майор Скрипка, перед приземлением его группы прилетели фашисты и бомбили взлетную полосу. И только они улетели восвояси, как в воздухе появился неизвестный «Фокке-Вульф». Повстанцы не были предупреждены о прилете советских офицеров, связь с ними отсутствовала, и, естественно, их приняли за немцев.
Командир корабля Юрай Сливка заходил на посадку второй, третий раз. С земли стреляли. И только на четвертом заходе все стихло. Повстанцы решили понаблюдать, что за настырный фашист сам стремится к ним в лапы. Стрельба прекратилась вовремя, в баках самолета уже заканчивалось топливо.
Через много лет, вспоминая этот эпизод, Иван Иванович Скрипка скажет: «Мы приземлились на полевом аэродроме. Пока самолет бежал по земле, нас все время трясло, казалось, старый «Фокке-Вульф» развалится прямо здесь. Не развалился. Но это был его последний полет. Он так и замер на краю взлетного поля, став своеобразной реликвией».
А к самолету уже бежали повстанцы. И Скрипка даже различал знакомые лица партизанских командиров А. Егорова, Е. Волянского, с которыми встречался еще на Украине.
Увидев разведчиков в советской форме, спустившихся с трапа, партизаны подхватили их на руки и понесли через все летное поле к зданию аэродрома. Было небольшое застолье, рюмка сливовицы, а дальше на машинах, присланных командующим повстанческой армии Скрипка-Студенский и радист Стальной отправились в столицу восстания — город Банска-Бистрица.
Город встретил их суровой прифронтовой действительностью. На улицах военные машины, повозки, колонны солдат, нестройные ряды новобранцев с вещмешками и чемоданами. Однако уныния или растерянности не чувствовалось. Люди улыбались, шутили, хотя боевая обстановка была крайне сложной. Фашисты старались задушить восстание. Они заняли город Ружомберок, что в сорока километрах от Банска-Бистрицы. На юге шли ожесточенные бои.
Словацкое восстание стало костью в горле фашистов. Отряды повстанцев перерезали тыловые коммуникации гитлеровской армии. Но более всего приводил в бешенство Гитлера яркий заразительный пример словаков, которые посмели повернуть оружие против своих бывших грозных союзников.
Генерал СС Готлиб Бергер обещал фюреру, что покончит с восставшими за три-четыре дня. Однако у него ничего не вышло. Да, мощные удары фашистской авиации, артиллерии при поддержке танковых подразделений нередко ставили партизан в сложное положение. Но борьба продолжалась.
Машины, на которых ехали посланцы маршала Конева, остановились у штаба первой повстанческой армии. Встречать их вышел сам командующий подполковник Ян Голиан. На вид ему было около сорока лет, стройный, подтянутый, улыбающийся.
У этого офицера непростая судьба. До недавнего времени он служил в штабе сухопутных войск словацкой армии. Но теперь призвал армию повернуть оружие против фашистов и объявил частичную мобилизацию.
Скрипка-Студенский представился командующему и передал слова маршала Конева.
— Мы рады приветствовать первого посланца героической Красной армии, которая откликнулась на зов нашего восстания, — сказал Голиан.
С этого взаимного приветствия и началась работа. Майор Скрипка рассказал о цели и задачах своей группы, командующий ввел его в обстановку. Голиан говорил на словацком языке, и Скрипка поймал себя на мысли, что вполне понимает подполковника.
После этого было знакомство с начальником штаба повстанческой армии майором Юлиусом Носко. Чувствовалось, на плечах начштаба лежит тяжесть всех боевых забот, и потому он выглядел усталым.
Голиан поручил майору Носко своевременно снабжать группу Скрипки сводками разведывательной и оперативной обстановки и оказывать всяческую помощь.
В этот день майор Скрипка отправил свою первую радиограмму маршалу Коневу. Связь между руководителем повстанческой словацкой армии и руководством 1-го Украинского фронта была установлена. Казалось бы, все обстоит самым лучшим образом. Однако Иван Иванович воевал не первый день и помнил старую русскую пословицу: «Жалует царь, да не жалует псарь». Так оно, собственно, и вышло. Если командующий и начштаба приняли его радушно и по-доброму, то, например, исполняющий обязанности начальника оперативного отделения майор Вишневский, судя по всему, был не очень рад появлению в их резиденции советского офицера.
Холодно встретил Ивана Ивановича и его коллега — офицер связи эмигрантского правительства в Лондоне Ярослав Кроткий. Таким образом, с первого дня пребывания Скрипка на практике убедился в сложности и противоречивости обстановки не только в войсках, но даже здесь, в штабе восстания. Так без раскачки началось врастание Скрипки в армейский коллектив коллег-словаков, с которыми ему предстояло работать.
Однако он и не подозревал, что значит быть первым и единственным представителем Красной армии. Его обязанности расширялись с каждым днем. Иван Иванович был и офицером связи командующего 1-м Украинским фронтом, и дипломатом, и авиационным инженером. Кроме того, естественно, он оставался офицером разведки.
Напомним, группа Скрипки высадилась на аэродроме «Три дуба» 6 сентября 1944 года. Этот день ушел на представление командующему, знакомство с офицерами штаба, а уже в два часа ночи 7 сентября ему позвонил Голиан. Оказывается, советского представителя желал видеть сопредседатель словацкого национального совета (СНС) Кароль Шмидке. Он только что возвратился из Москвы и ждал Скрипку у себя в шесть утра.
Разумеется, Иван Иванович доложил, что будет в назначенный час, хотя в этот день он собирался с Голианом выехать на фронт в действующую армию. Поездку пришлось перенести на более поздний срок.
Поспать в ту ночь так и не удалось. Стал думать о встрече с совершенно незнакомым государственным и партийным деятелем Каролем Шмидке — о чем ему доложить, какие вопросы он задаст, сможет ли на них ответить майор Красной армии, ведь он не дипломат и не политик. Но в пять утра он уже был на ногах, начистил обувь, подшил свежий подворотничок к гимнастерке, побрился. Автомобиль, который выделил ему Голиан, уже стоял у подъезда. Шмидке ждал Скрипку в здании центрального комитета компартии Словакии, которое располагалось недалеко от штаба армии.
Несколько минут езды, и он уже в кабинете Шмидке. Разговор длился полтора часа. Шмидке рассказал много полезного, например о характере восстания, о политических силах, о месте армии и партизанского движения, о роли коммунистов в антифашистском выступлении словаков. Беседа получилась весьма познавательной.
Через несколько дней после их встречи Кароль Шмидке возглавит главный штаб партизанского движения Словакии.
А в 9 утра Иван Скрипка и командующий Ян Голиан выехали в войска. В первые дни пребывания в Банска-Бистрице майор размышлял: надо ли ему мотаться по фронтам? И вскоре пришел к выводу, что надо: иначе как он будет уверен в тех данных, которые сообщает в штаб фронта? Тем более маршал Конев напутствовал: зовут — иди. А его звали.
В этот день они поехали по горным дорогам через Гарманец, Вельку, Фату в Турчанскую долину, далее в Святи-Мартин и в Прископу.
В Прископе располагался командный пункт северо-западной группировки восставших. Их встретили командир группировки подполковник Эмиль Перко и его заместитель Илья Деретич. Они доложили о том, что против карателей дивизии СС «Татра» ведут упорные бои подразделения партизанских бригад Штефаника и Яношика, французского отряда. Солдаты и партизаны воюют хорошо, но преимущество противника большое — у них танки, артиллерия, авиация.
Выслушав командиров, Ян Голиан сказал:
— Хочу увидеться с Петром Величко. В чем нуждается его бригада?
Вскоре прибыл Величко.
— Потери в последнем бою — 29 убитых, 41 раненый, — доложил он. — Бойцы сражаются героически. Артиллерийским огнем нам помогает майор Доброводский, а вот с авиацией и танками совсем плохо. У эсэсовцев сотни новейших танков. Однако мы применяем зажигательные бутылки. Смельчаки есть, хотя их не много.
— Понимаю, — сказал Голиан, — против вас воюют опытные каратели с отличным вооружением. Но надо держаться, чтобы не пропустить врагов к сердцу восстания.
— Делаем все, что можем, но противник значительно сильнее, а главное — он имеет силы, чтобы обойти нас с незащищенных флангов.
— Давайте помозгуем, что предпринять.
Голиан, Величко, Перко и Деретич склонились над картой. Скрипка слушал, но не вмешивался, да к тому же эти опытные командиры обходились и без него. В конце концов пришли к выводу: надо выравнивать линию фронта.
На обратном пути Голиан молчал, думая о чем-то о своем, потом спросил:
— А как у вас на фронте командование срочно принимает решения, если в этом есть необходимость?
— У каждого командующего свой подход. Маршал Жуков, например, почти всегда выезжает в войска, другие надеются на подчиненные штабы.
— Для меня ближе творческий подход маршала Жукова и его последователей, — закончил Голиан.
Дорога петляла в горах, и командующий не упустил возможности подробнее ознакомить Скрипку с боевой обстановкой.
— Смотрите, — указал он налево, — вон видна деревенька Склабина, здесь стоял штаб бригады имени Штефаника, которой командует Величко. Она разрослась до двух бригад. Второй теперь руководит словак Вильям Жингор.
На востоке действует бригада имени Чапаева, которая состоит из советских и словацких партизан. У нас воюют около трех тысяч бывших советских военнопленных.
Перед подъездом к Банска-Бистрице Голиан напомнил: «Передайте маршалу Коневу о нашей крайней нужде, необходимо подразделение опытных воинов и несколько самолетов». Однако командующий 1-м Украинским фронтом не забывал о словацком восстании. Не успел Скрипка переступить порог их кабинета, как радист Стальной передал ему радиограмму: маршал просил сообщить запасы авиационного бензина и его качество у восставших.
Количество топлива оказалось достаточным, но качество предстояло проверить. Для этого надо было пробы топлива переправить в штаб фронта. Кому заниматься проблемой? Разумеется, офицеру по связи Скрипке. Больше некому.
Вечером Иван Иванович с тревогой прочитал боевые сводки: обстановка на Западном и Северо-Западном фронтах осложнилась. Фашисты активизировали свои действия.
На следующий день командующий Ян Голиан и Иван Скрипка выехали на аэродром «Три дуба». Начальник аэродрома капитан Бело Кубица доложил: ночью советские военные самолеты сбросили 160 мешков с оружием и боеприпасами. Голиан тут же распорядился вызвать автотранспорт и согласно расчету штаба отправить «посылки» в отряды и бригады.
Прибыл начальник ГСМ авиации. Он доложил, что горючего на аэродроме «Три дуба» 400 тонн и на полевом аэродроме в районе Брезно — 100 тонн.
После возвращения из поездки Скрипка отправил в штаб фронта радиограмму: «Авиабензина в наличии 500 тонн. Октановое число невысокое. Пробы вышлю при ближайшей возможности. Сомов».
Вечером из штаба фронта получил радостное сообщение: «Прошу сообщить руководству восстания, что восьмого сентября началась крупномасштабная наступательная операция советских войск через Карпаты на помощь словацкому народному восстанию. Желаю успехов в боевых действиях. Конев».
Было 23 часа, но Скрипка незамедлительно позвонил Голиану и доложил о содержании радиограммы.
— Это для нас историческое событие, — сказал командующий.
В полночь пришла новая радиограмма: «Просим утром и вечером сообщать в штаб фронта состояние погоды в центральной Словакии для нашей авиации».
«Так, — подумал про себя Скрипка, — дипломатом уже был, вел переговоры со Шмидке, специалистом ГСМ тоже, теперь предстоит поработать метеорологом». Стали думать, прикидывать с Геннадием Стальным, как определить состояние погоды. Метеорологических познаний было явно маловато. Дождь от ясной погоды они, конечно, могли отличить, но направление ветра, его силу, высоту нижней кромки облачности — это вряд ли. Может, словаки помогут? Но есть ли у них военная метеослужба? Оказалось, есть такая служба. Позвонили туда, объяснили ситуацию. К счастью, попали на настоящих, понимающих офицеров. Они дали слово: по запросу подпоручика Стального будут давать прогноз погоды утром и вечером, разумеется, и на ближайшую ночь.
После разрешения метеопроблемы Скрипка сел за изучение сводок. Каждую ночь аэродром «Три дуба» принимал мешки с оружием. Периодически высаживались советские и чехословацкие группы военнослужащих от Украинского штаба партизанского движения, от разведотделов и партизанских отделов 1-го, 2-го и 4-го фронтов.
Утром 9 сентября Скрипке доложили: к нему на прием, лично, просится некий югослав, профессор, доктор теологии. Ожидая теолога, майор терялся в догадках, что от него хочет священнослужитель и чем он ему может быть полезен.
Священник-католик оказался поверенным в делах папы римского на Балканах. Представился он как Колокович.
«Только поверенных папы римского мне и не хватало», — мелькнула мысль. Однако он внимательно выслушал священника. Оказалось, тот хотел на самолете попасть в Советский Союз, обратился на аэродром «Три дуба», а там порекомендовали встретиться с майором Студенским.
— Права пропуска в Советский Союз я не имею. Но доложу о вас своему командованию. Для этого надо подождать несколько дней.
Колокович согласился. Встреча с профессором теологии оставила двойственное впечатление. Хотя священник и утверждал, что является участником антифашистского движения в Югославии, у него большие связи в католическом мире и он мог бы оказаться полезен воюющему Советскому Союзу, Скрипке показалось, что Колокович не совсем искренен и чего-то недоговаривает.
Тем не менее Иван Иванович сдержал данное слово и доложил о профессоре в штаб фронта. Не успел Скрипка завершить встречу с Колоковичем, позвонил Голиан:
— Пан майор, у меня находится делегация словацкого национального совета, прошу разрешения зайти к вам.
Откровенно говоря, за эти несколько дней Иван Иванович начал привыкать к различным гостям, но такая высокопоставленная делегация… Как тут не разволноваться.
Но волнуйся не волнуйся, а гостей надо принимать. Встречал у входа. Представлялся, знакомился с каждым. К нему в тот день пожаловали сопредседатель совета, чехословацкий деятель, министр Вавро Шробар, члены совета Ян Урсини, Густав Гусак и Ян Голиан. С ними был переводчик Игорь Дакснер.
Все разместились за большим столом. В комнату вошла переводчица с подносом. На ней бутылка словацкой боровички и рюмочки. Это Скрипку, у которого пока не было «представительских запасов», выручил Голиан.
Наполнили рюмки. От имени совета выступил самый молодой — Густав Гусак:
— Уважаемый пан майор! Мы уполномочены передать братскую благодарность руководству советских Вооруженных сил и особенно маршалу Коневу за помощь словацкому восстанию. Желаем успеха вашим войскам!
Скрипка ответил, что передаст пожелания маршалу Коневу. Поговорили о борьбе против фашистов, о советской помощи и стали прощаться.
На следующий день пришла радиограмма без подписи. Было ясно, она из разведуправления штаба фронта: «Установите связь с командиром отряда Воробьевым и помогите его радистам наладить прерванную радиосвязь. Выполнение донесите».
«Ну что ж, — усмехнулся Иван Скрипка, — теперь у меня такая жизнь. Вчера принимал высокопоставленную иностранную делегацию, а сегодня опустили с небес на землю. Пора поработать наладчиком радиосвязи».
Сразу чувствовалось: писал свой, знающий, что Стальной может отремонтировать любую радиостанцию. Однако Скрипка понимал и другое: он не может отправить своего радиста в отдаленный район, где находился партизанский отряд. Значит, надо ехать самому. Надо значит надо. Поехал в Модры-Камень, забрал с собой радистку Валю Улитину, которая не сумела справиться с капризной радиостанцией, доставил ее в Банска-Бистрицу. За ночь Геннадий Стальной отремонтировал станцию. На этой же станции доложил в центр о том, что связь восстановлена. А Валю утром отправили обратно в отряд.
13 сентября на аэродром «Три дуба» прилетели недостающие члены команды Скрипки — радистка Мария Сущева и адъютант Степан Рындин. Со словацким летчиком, который доставил Сущеву и Рындина, Скрипка отправил пробы местного авиабензина для определения его октанового числа.
На аэродром прибывали новые группы партизан. Через горы в Словакию пробивались отряды под командованием В. Карасева, И. Шукаева, Л. Беренштейна, В. Квитинского.
В этот же день из Кива возвратилась делегация повстанческой армии. Она прибыла с рекомендациями создать в Словакии главный штаб партизанского движения. Случилось и еще одно событие — командующему повстанческой армией Яну Голиану было присвоено звание бригадного генерала. Маршал Конев поздравил Голиана и сообщил: «Сегодня наступающие части Красной армии перешли словацкую границу северо-восточнее Зборов и продолжают дальнейшее продвижение в глубь Словакии».
Майор Иван Скрипка в задумчивости смотрел на карту Словакии. Вроде надо радоваться телеграмме маршала, только где Зборов, а где Банска-Бистрица. В мирное время рукой подать, а сейчас попробуй пробейся, прогрызись через боевые порядки немцев, через их укрепрайоны. Уж он-то знает, как фашисты умеют обороняться.
А тут еще сообщения, словно вдогонку тяжелым мыслям: пали населенные пункты Превидза и Дильни-Кубин. Власовцы и горные стрелки дивизии «Эдельвейс» усердствуют.
15 сентября Скрипка получил радиограмму: «Попросите генерала Голиана подготовить место для приема просимых им самолетов. 16 или 17 сентября встречайте представителя дальней авиации полковника Чирскова с группой обеспечения воздушного моста. Предварительно подготовьте место для размещения группы и приводной радиостанции». Подписал радиограмму начальник разведки фронта генерал Ленчик.
Задача ясна, надо действовать. Иван Иванович первым делом отправился к начальнику авиагруппы майору Йозефу Тоту. Не раскрывая суть телеграммы, попытался разобраться в проблеме. Спросил: если прилетят советские самолеты, где будете их принимать?
— Смотря какие самолеты, — ответил Тот. — Если транспортные — на аэродроме «Три дуба». Есть еще площадка в Брезно, но она маловата. Для истребителей готовим новый полевой аэродром в районе села Зольна.
— Понятно. А приводную радиостанцию, ежели пришлют, где лучше разместить?
— Мы свою размещаем в Звольне. Наши самолеты заходят для посадки с юга на север, да и ваши так же делают. По-другому у нас и не получится.
— А можно приводную станцию разместить на этой же линии, но ближе к аэродрому?
— Можно. Но не ближе села Гайники. Оно южнее аэродрома. Дальше только поле, никаких строений нет.
Скрипка поблагодарил начальника авиагруппы. После разговора с ним кое-что прояснилось. Он дождался генерала Голиана и изложил суть проблемы.
— Группу полковника Чирскова разместим, а вот станцию предлагаю поставить в Звольне, там где располагается и наша приводная, — предложил командующий повстанческой армией.
Пришлось не согласиться. Объяснил, что советские специалисты на фронте привыкли приводные станции размещать на самом ближайшем расстоянии от себя. Где воюем, там и станцию ставим.
Генерал улыбнулся:
— Фронтовой закон и для нас закон. Могу предложить санаторий Слиач, это в километре от «Трех дубов».
— Простите, господин генерал, Слиач тоже не подойдет. Надо, чтобы станция была на линии захода самолетов для посадки.
— Тогда поехали на аэродром. На месте разберемся.
Майору Скрипке стало неловко. Сам командующий должен выбрать место для установки станции.
— Разрешите, я поеду один, господин генерал, — попросил Иван Иванович, — у вас и своих дел невпроворот.
Голиан согласился. И Скрипка выехал в село Гайники. Все посмотрел, оценил, прикинул. Понравился ему костел с просторными постройками. Позвонил генералу — узнать насчет священника. Голиан дал самую лучшую характеристику святому отцу: «Это наш человек, активист подполья». Священник и действительно все понял с полуслова.
— Вы единственная страна, помогающая нашему восставшему народу. Я молюсь за ваших солдат и наших повстанцев и сделаю все, что в моих силах, — сказал он.
Договорились, что отче разместит у себя группу Чирскова, там же поставят и приводную радиостанцию.
Вышло, что этот день у майора Скрипки получился полностью авиационным. Не успел он возвратиться в Банска-Бистрицу, как Голиан предложил выехать в село Зольна, посмотреть, как строится новый полевой аэродром. Поехали. Работы шли полным ходом. Солдаты заканчивали строительство взлетно-посадочной полосы.
Скрипка видел, как угрюм и задумчив генерал Голиан. Обстановка на фронте ухудшалась с каждым днем. Немцы господствовали в воздухе, бомбили города и села, передний край повстанцев, подъездные дороги.
Фашисты рвались в направлении села Мартин и в Турчанскую долину. «Как их остановить?» — думал Голиан, думал штаб. Майор Носко предложил нанести отвлекающий удар на другом участке фронта. Вскоре такой участок был определен — это восточная сторона, где действует тактическая группа полковника М. Ширица, которая защищает подходы к Гронской долине.
Узнав об этом, Скрипка подумал: «Значит, скоро выезд на этот участок». И не ошибся. Голиан при очередной встрече предложил:
— Поедем, пан майор, в Терлгарт, посмотрим, как воюет «железный капитан» Ян Станек. Он в прошлом начальник разведки братиславского министерства обороны, перешедший на сторону восставших. Воюет умело и смело. Вместе с партизанскими бригадами не пускает фашистов в Гронскую долину.
Пока ехали к Станеку, командующий рассказал Скрипке, что разведчики повстанческой армии перехватили распоряжение наместника Гитлера — Франка — расстреливать всякого, кто, нарушая словацкую границу, придет на помощь восставшим.
— Меня беспокоит противник, — сказал Голиан, — фашисты наседают и с запада, и с севера, и с востока. Тихо пока только на юге, на венгерской границе. Но это тоже не надолго. Правительство Венгрии выдвинуло против советского фронта две дивизии.
В Телгарте командующий провел совещание командиров. На нем присутствовали капитан Ян Станек, начштаба сектора, Ян Новак, командир партизанской бригады Эрнест Биелик, начальник штаба Егорова А. Ржецкий, командиры подразделений Мартин Кучера и Ян Фртус. Говорили о наступлении.
В штаб генерал Голиан и майор Скрипка возвратились поздно ночью. Командующий сказал, что завтра прилетает англо-американская миссия, предложил приехать, познакомиться.
Стальной доставил несколько радиограмм. Две из них весьма важные: первая — о прилете на аэродром «Три дуба» чехословацкого истребительного полка и вторая — о прибытии ночью группы полковника Чирскова.
Судя по всему, назавтра опять складывался авиационный день.
Утром точно в расчетное время над аэродромом «Три дуба» появились американские самолеты: две «летающие крепости» «Либерейтор» и истребители «Мустанг». «Крепости» приземлились, истребители остались в воздухе для прикрытия.
Жорж Крайгер, полковник из 15-го авиакорпуса, доставил американскую военную миссию в составе шести человек. Возглавлял миссию капитан Хольт Грин.
Полковник Крайгер очень спешил, от приглашения отобедать отказался и быстро улетел.
Через три часа прилетел чехословацкий истребительный полк на советских самолетах Ла-5. Командовал полком штабной капитан Франтишек Файтл. Все они прежде пилотировали английские машины, потом переучивались в Москве, пересели на «Лавочкины».
Файтл доложил Скрипке о результатах анализов бензина. Октановое число было действительно занижено, и советское командование решило десантировать на «Три дуба» емкости с жидкостью, которая улучшит качество топлива.
Без длительной подготовки полк уже следующим утром нанес неожиданный удар по немецкому аэродрому в Печанах. Знатный был удар. Немцы, привыкшие безраздельно хозяйничать в воздухе, были в растерянности. Чехословацкие летчики уничтожили десять фашистских самолетов и столько же подбили. Фашисты на время прекратили полеты, пытаясь выяснить, кем и откуда был нанесен удар.
А ночью на аэродроме зажгли партизанский сигнал — конверт из пяти костров. Первый же самолет приземлился удачно. Он развернулся и подъехал к аэродромному зданию, остановился. Летчик выключил мотор. Открылась дверь. В ее проеме стоял человек в кожанке, за спиной у него — автоматчики. Скрипка представился:
— Офицер связи 1-го Украинского фронта майор Студенский.
— Полковник Чирсков. Мы еще вчера ночью прилетали, но сигналов не было. Улетели. А как же ты сюда добрался, майор?
— На словацком самолете от маршала Конева, — ответил Иван Иванович. — Держу связь со штабом фронта. Получил приказ о вашем прилете. Подобрал место для обустройства группы и развертывания приводной радиостанции. Что касается отсутствия сигналов вчера, то вечером немцы сильно бомбили аэродром. Воронки вокруг были. Едва успели восстановить полосу.
Ехать сразу в Банска-Бистрицу полковник Чирсков отказался, решил для начала осмотреть аэродром, определить объем работ. После рекогносцировки двинулись в столицу восстания. Скрипка представил подполковника дальней авиации Красной армии генералу Голиану. После знакомства разговор пошел по-деловому. Чирсков попросил для проведения работ на аэродроме людей, фонари, несколько машин со щебнем, трамбовки и другой инвентарь.
Голиан обещал свою помощь.
Вечером того же дня после проведенных работ полковник Чирсков отправил на Большую землю радиограмму о том, что аэродром «Три дуба» готов к приему самолетов. Не успел радист передать последнюю группу знаков, как над аэродромом зависла «рама» — самолет-разведчик, а следом за ним пришла девятка фашистских бомбардировщиков. Они обильно посыпали взлетно-посадочную полосу бомбами. Чирсков и Скрипка не на шутку взволновались. Радиограмма ушла, и наши самолеты могли вскоре вылететь. Пришлось все начинать заново. Словаки понимали важность задачи, работали дружно, азартно и к прилету самолетов успели восстановить полосу.
Вскоре услышали гул родных самолетов. Радиостанция приняла условный сигнал: «Свой. Прошу разрешения на посадку».
Машины садились, быстро разгружались словацкими солдатами и без задержки вылетали обратно. Так начал действовать «воздушный мост». Теперь каждую ночь аэродром «Три дуба» принимал советские самолеты. В первую ночь военные грузы доставили 106 машин, в последующую неделю по 60 транспортных самолетов в темное время суток садились и поднимались с ВПП аэродрома «Три дуба».
На восставшую территорию доставлялись не только оружие, боеприпасы, медикаменты, продовольствие, но что особенно важно — партизанские, организаторские группы. Они были небольшими по составу, но комплектовались опытными бойцами и командирами. Так, группа подполковника И. Диброва насчитывала 21 человек, В. Козлова — 12 военнослужащих, А. Садиленко — 39. Но вскоре они пополнялись местными партизанами и разворачивались в отряды, а потом и в бригады. И становились серьезной силой в боях с фашистами.
Обстановка была весьма противоречивой. С советско-германского фронта поступали радостные известия — наступающие части Красной армии освободили первый населенный пункт на словацкой земле — назывался он Калинов. И в то же время пришло сообщение — немцы взяли город Мартин. Командование повстанческой армии было вынуждено отдать приказ об отводе своих войск из долины.
25 сентября 1944 года началась авиационная переброска в Словакию 2-й чехословацкой десантной бригады, которой руководил полковник Владимир Пршикрыл. Прежде десантники воевали в составе войск 38-й армии генерала Москаленко.
Аэродром работал с максимальным напряжением. Порою самолеты садились с интервалом в одну минуту. Такая нагрузка стала серьезным испытанием для всей аэродромной службы.
Как правило, эти ночи майор Иван Скрипка проводил на аэродроме, рядом с полковником Чирсковым.
В последних числах сентября из Киева прилетели полковник Алексей Асманов, советник по партизанским действиям, а также представители московского чехословацкого руководства — Ян Шверма, Рудольф Сланский и Марек Чулем.
Однако если в сентябре было тихо, ясно, как говорят пилоты, стояла летная погода, то в октябре зарядили дожди, туманы… «Воздушный мост» стал работать с перебоями.
Теперь каждый полет советского самолета в таких условиях был сродни подвигу.
Три года, проведенные на войне, в разведке, научили Ивана Ивановича умело анализировать обстановку. Вот и теперь его, как никогда, стало беспокоить южное, пока вроде бы спокойное направление. Опыт, а может, интуиция подсказывали ему, что немцы вскоре ударят с юга. Скрипка поделился своими соображениями с начштаба Коско, командующим Голианом. Оказалось, их мнения совпали. Южное направление вызывало тревогу и у руководства повстанческой армии. Туда были переброшены партизанские бригады Величко, Карасева, нацелены подразделения Козлова.
Вскоре их прогнозы оправдались. Фашисты ударили с юга. Готовые к бою партизанские бригады задержали продвижение гитлеровцев.
В начале октября на аэродром «Три дуба» прилетела делегация во главе с министром эмигрантского лондонского правительства Франтишеком Немцем. В ее состав входил и генерал дивизии Рудольф Виест. Он вступил в командование повстанческой армией и назначил генерала Голиана своим заместителем.
А обстановка тем временем продолжала ухудшаться. По данным разведки, с 18 октября, чтобы задушить словацкое восстание, гитлеровцы усилили свою группировку. Теперь против повстанцев воевали не четыре, а девять фашистских дивизий.
24 октября передовые части карателей уже прорвались к Зволену. А это означало, что они уже находились в пяти километрах от аэродрома «Три дуба» и в трех — от базы полковника Чирскова в селе Гайники.
Ночью на самолете А. Васильева были увезены во Львов золотой запас восстания, а также наиболее ценные секретные документы. Последним самолетом на Большую землю улетел и полковник Чирсков со своими людьми.
Скрипка за эти недели сдружился с Чирсковым. Попрощались они тепло. Полковник обещал передать жене, которая уже перебралась в Москву, маленькую посылочку. Главное, что теперь она из первых рук узнает, что муж ее жив и здоров.
Самолеты улетели, а майор Скрипка остался с повстанцами. Завершилась работа «воздушного моста». За неполных два месяца советские пилоты перевезли 1750 бойцов и командиров из 2-й чехословацкой десантной бригады, более 1200 партизан, около 400 тонн оружия и боеприпасов, 350 тонн авиационного бензина, правительственную делегацию из Лондона.
С территории восстания на Большую землю были вывезены 800 раненых военнослужащих, 250 словацких летчиков для переподготовки их в Советском Союзе, правительственные делегации, семьи руководящего состава СНС.
Утром 2 5 октября руководители американской военной миссии капитал Джейм Грин и английской — майор Джон Сагмер просили Скрипку отправить в Союз летчиков, сбитых над территорией Словакии. Но, увы, такой возможности уже не было. «Воздушный мост» был закрыт.
Через тридцать лет американский военный атташе расскажет Ивану Скрипке, что в военно-учебных заведениях США изучают операцию «Воздушный мост» как образцовую. Что ж, хоть там, в Штатах, не забыт наш боевой опыт.
Фронт приближался к столице восстания. Пали Брезно и Зволен. Фашистские дивизии наступали на Банска-Бистрицу. В штабе повстанческой армии слышалась артиллерийская канонада.
27 октября гитлеровская авиация нанесла удар по городу, по колоннам беженцев, которые пытались покинуть Банска-Бистрицу. Было много жертв. По обочинам дорог, ведущих в горы, стояли разбитые, сожженные автомашины, повозки, телеги.
За день до фашистского налета Кароль Шмидке и полковник Алексей Асмолов вместе с радиоузлом штаба партизанских отрядов покинули Банска-Бистрицу и вышли в район населенного пункта Турецка, а потом и дальше — в Низкие Татры, в село Доновалы.
На всем пути повстанцев преследовали фашистские стервятники. Они постоянно бомбили, обстреливали партизанские колонны, беженцев.
В некоторых местах немецкие самолеты встречал огонь зенитных средств словаков. Но этих установок было слишком мало, чтобы бороться с десятками самолетов.
Повстанцам помогали родные горы. Узкая долина среди скал, склоны, поросшие лесом, хорошо скрывали людей и не давали фашистам вести прицельную бомбежку.
Однако война есть война. И на войне бывает всякое. На некоторых участках фронта под ударами фашистской авиации началась паника. Повстанческие войска бежали. Командир 1-й тактической группы полковник Тлах со своим штабом вышел в село Турецка. Доложил, что немцы прорвали фронт, его бойцы разбегаются. Как запишет в своем дневнике начальник оперативного отдела капитан Кухта: «По поведению Тлаха было видно, что он раздумывает, куда бежать дальше».
Руководство главного штаба партизанских отрядов в это время находилось в бригаде А. Егорова. Комбриг Егоров предлагает полковнику Асмолову уходить через Доновалы на его запасную базу на высоте 1648.
По дороге та же картина. Отходящие группы повстанцев, повозки, медленно ползущие в горы, несколько танков. А немцы тем временем все бомбят и бомбят.
С приходом Асмолова и его людей в Доновалах собралось все руководство повстанческой армии и партизанских отрядов. На совместном совещании генералов Виеста, Голиана, а также Шмидке, Швермы, Гусака, Сланского, Асмолова было принято решение — рано утром 28 октября все подразделения уходят в горы.
В 6 часов утра, еще затемно, армейские колонны двинулись в направлении Козий Хребет — Хабенец — Дюмбиер. В этих колоннах танкисты, американские и английские летчики, сбитые в боях под Словакией, офицеры и солдаты повстанческой армии.
В долинах лежал туман, постоянно шел дождь со снегом. Погода была мерзкая, но она спасала от немецких бомбежек.
Вместе с отступающими шел и майор Скрипка— Студенский со своей группой. Накануне ему пришлось уничтожить большую, громоздкую радиостанцию А— 1Д, с собой взять стрелковое оружие, продовольствие, боеприпасы, а также агентурную станцию «Север». Как и положено офицеру связи, Скрипка находился в одной колонне с генералом Голианом. Перед входом в лес они остановились вместе. Мимо них шли усталые, с опущенными головами повстанцы. Голиан молчал, потом подался всем телом к Скрипке и тихо заговорил:
— Командующий решил идти к вершине Низких Татр, потом свернуть на юг и через реку Грон двигаться на Поляну.
Скрипка, услышав такое, удивленно посмотрел на генерала.
— Он почему-то считает, что там находятся основные силы армии. Какие силы? — Голиан пожал плечами и тяжело вздохнул: — Я не согласен с ним. На этом пути нас на каждом шагу ждут немцы, все переправы охраняются. Но я его заместитель и должен идти за ним.
Генерал снова умолк, глядя куда-то вниз, в горный распадок. Скрипка знал обстановку на фронте, где находятся части и подразделения повстанцев, и понимал Голиана. Действительно, о каких силах ведет речь Виест? Было ясно, он ведет своих людей на погибель. Неужели не понимает? Странно…
Голиан прервал молчание:
— Я хочу попросить вас, пан майор. Переговорите с командующим. Может, удастся его переубедить.
— Хорошо, — согласился Скрипка. — Когда будет привал?
— Остановимся, видимо, за Козьим Хребтом, — ответил генерал.
Майор Скрипка знал, что командующий находится в голове колонны. Охрана несла его на носилках. Сам он ходить не мог, страдал радикулитом. Скрипка размышлял, когда удобнее подойти к Виесту. Важно было и другое: как сказать, что генерал ошибается? Сделать это непросто. Он всего лишь майор. Офицер связи станет советовать, как поступать командующему? Да кто он, собственно, такой?..
Пока Скрипка обдумывал, взвешивал, откуда-то из южной части леса, застрочили автоматы. Немцы, по звуку определил он. Наши не отвечали. После короткой паузы снова обстрел. На этот раз фашистам ответили бойцы из десантной бригады, прикрывающие отход штаба.
Дул холодный ветер с дождем и снегом, пробирал до костей. Скрипка вспомнил свою теплую фронтовую шинель.
Как жаль, что он не взял ее с собой, натянул кожаное словацкое офицерское пальто и теперь сильно мерз.
«Надо подойти к порученцу командующего Михаилу Пьетро», — решил Скрипка. С Михаилом они знакомы давно. Иван Иванович еще действовал на Украине и, улетая с аэродрома соединения Сабурова в Москву, встретился случайно с командой Яна Налепко, в состав которой входил и Пьетро. Михаил — врач, служил в чехословацкой миссии в Москве и был назначен порученцем к Виесту, когда тот через Советский Союз прибыл в Словакию.
К горе Козий Хребет идет одна горная тропа. Слева — отвесная скала, справа — пропасть. Под ногами хлябь, скользота. Радистка Тамара Сущева вела под уздцы лошадь. На тропе лошадь поехала вниз, едва не утащив с собой радистку. Сущева была опытным специалистом и поэтому станцию несла на себе, через плечо. Перегрузи она сумку на лошадь, и группа Скрипки лишилась бы связи.
Повстанцы карабкались в горы, а сзади них гремели и гремели выстрелы. Фашистские каратели вместе с власовцами шли по пятам. С огромным трудом штабная колонна поднялась на гору Козий Хребет. Объявили привал. Бойцы, сбившись в группы, измотанные, замерзшие, отдыхали. В отдалении Скрипка видел генерала Голиана, дальше со своими штабными офицерами сидел майор Носко.
Он так и не решил, стоит ли идти ему к командующему. Как воспримет Виест вмешательство советского майора?
«И все-таки следует идти, — решил Иван Иванович, — как бы это ни воспринял командующий. Я тоже командир, ответствен за жизни своих людей и потому хочу знать, куда идем, что нас ждет».
Майор решительно шагнул к генералу Виесту. Командующий был бледен и мрачен. Но увидев Скрипку, пригласил его перекусить, поддержать силы. Они съели по кусочку шоколада, и Иван Иванович начал разговор, спросил о дальнейших действиях.
— Вопрос своевременный, — сказал Виест, — я и сам собирался с вами поговорить, да все недосуг.
Генерал замолчал, словно собираясь с силами, потом заговорил медленно и глухо:
— Сейчас мы идем к неминуемой смерти. Фашисты будут преследовать нас по пятам, пока не уничтожат. Есть данные, что немцы сосредоточили большие силы именно здесь, в Низких Татрах. А наши основные силы — на Поляне. Выходит, все мои войска там, а я с небольшими подразделениями — здесь.
— Прошу простить меня, господин генерал, — ответил Скрипка, — но вы же понимаете, что ждет вас на пути в Поляну.
Виест утвердительно покачал головой: мол, понимаю. Однако майора не удовлетворило это покачивание, он решил подкрепить свой вопрос вескими, как казалось ему, аргументами:
— Все села, городки по реке захвачены немцами. Естественно, особенно тщательно ими охраняются мосты, переправы. Это же ловушка. Почему они сейчас палят сзади, не прекращая? Чтобы выдавить нас из Низких Татр. Здесь, в горах, зимой им воевать с нами тяжело, опасно. Значит, повстанческим частям надо объединиться с партизанами в единую силу и воевать.
— Какие партизаны? Единого управления нет, есть только разрозненные отдельные отряды. Я ни с кем не могу связаться по радио, даже с командиром десантников, которые прикрывают наш отход. Политическое руководство в Дановалах приняло решение уходить в подполье. Но нам уходить некуда, я же не могу бросить войска. Не могу оставаться с одним батальоном, если рядом меня ожидают полки.
Скрипка еще раз попытался разубедить Виеста. Но тот лишь коротко бросил:
— Нет. Не имею права. Решение принято.
Через много лет после войны Иван Иванович Скрипка скажет, вспоминая тот разговор: «Я продолжал убеждать бывшего сановитого генерала, а сейчас побледневшего, согбенного человека. Может, на его роковое решение подействовали суровые условия гор и болезнь? Потому я и не хотел соглашаться. Пытался сказать, что он единственный генерал в Словакии, имеющий богатый опыт командования, что он перенес много трудностей и ему верят словаки. Его авторитет как командующего не пошатнется, если он останется здесь и будет вместе с партизанами руководить борьбой с фашистами».
Но слова Скрипки не встречали понимания. Генерал твердил, что он сам отдал приказ всем идти в Поляну и теперь этот приказ должен быть выполнен.
Вскоре майор понял: переубедить генерала Виеста не удастся. Оставалось одно.
— Господин генерал, — сказал Скрипка, — мне тяжело об этом говорить, но прошу мою миссию считать завершенной. Желаю вам удачи. Доложу об обстановке маршалу Коневу. Сам хочу выйти в западные районы Словакии и продолжить борьбу.
Майор возвратился к своей группе и рассказал о беседе с командующим.
Так разошлись их пути. Каждый пошел навстречу своей судьбе.
Генералы Виест и Голиан попадут в лапы фашистов и будут казнены в застенках гестапо в начале 1945 года. Иван Скрипка уже в послевоенные годы станет по крупицам собирать материалы о гибели этих двух словацких патриотов.
Рудольф Виест, по национальности словак, проходил службу в чехословацкой армии. Командовал дивизией, которая дислоцировалась в Словакии. В 1939 году выехал за границу. В Лондоне от имени эмиграционного правительства был назначен заместителем министра обороны.
В 1944 году с делегацией лондонского чехословацкого правительства посещает Москву. С началом восстания принимает на себя командование повстанческой армией в Словакии.
Ян Голиан — словак. 24 августа 1944 года поднял восстание, повернул оружие против фашистов и их прислужников из братиславского правительства. До прихода Виеста возглавлял повстанческую армию. Был повышен в звании до бригадного генерала.
Их обоих выследили эсэсовцы. Они окружили сеновал, где уставшие генералы отдыхали, и приказали сдаться. Виеста и Голиана доставили сначала в Банска-Бистрицу, потом в Братиславу.
3 ноября генерал СС Геффле доложил в Берлин: «Живыми пленены военные руководители повстанческого движения генералы Виест и Голиан. Начальник генштаба полковник Пекник был убит. (До восстания Пекник был начальником генштаба словацкой армии.)
Противник понес потери, около 150 убитых и около 2000 пленных».
Душитель чешского и словацкого народов Франк пытался использовать пленение Виеста и Голиана в пропагандистских целях. Обратившись с письмом к Кальтенбруннеру, он предлагал считать Виеста чрезвычайно важным политическим пленным, который располагает секретными сведениями о мероприятиях в лагере противника как в Лондоне, так и в Москве. Франк просил допрос генералов поручить лично ему.
Рейхсфюрер СС Гиммлер не посчитался с мнением Франка. Он приказал пренебречь международными конвенциями и допрашивать Виеста и Голиана как партизан.
Как погибли словацкие антифашисты, доподлинно неизвестно и доныне. Ивана Ивановича Скрипку многие годы волновал один вопрос: почему опытный генерал Рудольф Виест сделал этот трагический шаг? Погубил себя, своих заместителей, полторы сотни офицеров и солдат, тысячи пленных угодили в фашистские концлагеря.
О том, что Виест ведет своих людей на гибель, понимал Голиан, сам Скрипка, даже разведчики его группы, хотя никто из них не обладал таким военным опытом и знаниями, как командующий повстанческой армией.
Со временем он пришел к выводу: два обстоятельства сыграли роковую роль — болезнь генерала и оглядка на лондонское эмигрантское правительство. Что сказал бы Бенеш, останься Виест в горах вместе с партизанским руководством? Именно поэтому командующий отвергал предложения о переходе армии к партизанской тактике борьбы. Но ведь в истории Второй мировой войны тысячи примеров, когда армейские подразделения, части, исходя из обстановки, переходили к партизанским методам. Главное — нанести наибольший урон врагу.
Сам же майор Иван Скрипка действовал именно так. Простившись с генералами и их штабом на Козьем Хребте, группа советских разведчиков двинулась в направлении горы Прашива.
На первом же привале он послал радиограмму в штаб фронта, рассказал о беседе с генералом Виестом и просил определить его группе дальнейшую боевую задачу, не исключал выхода в западные районы страны.
Далее группа пошла на северо-восток. По дороге встречались бойцы повстанческой армии. Разные бойцы. Одни хотели продолжать борьбу и искали воинские части или партизанские отряды, другие, бросив оружие, спасали свою шкуру в горах. Видели советские разведчики и паникеров, и тех, кто, услышав русскую речь, убегал подальше. Однако были и те, кто просил принять их в группу Скрипки.
Майор к тому времени был опытным разведчиком, потому действовал осторожно, с оглядкой. Брали не всякого. И тем не менее скоро их группа уже насчитывала десяток словаков.
А переход оказался тяжелым. Зимние горы — суровые горы. Чтобы выжить и уцелеть, Скрипка вел своих подчиненных не по хоженым дорогам, а по тропинкам, по бездорожью, по откосам Низких Татр.
Однажды на привале часовой Степан Рындин доложил: видит большую группу людей. Кто такие? Оказалось, это колонна, в составе которой было руководство восстания, партизаны и часть 2-й чехословацкой десантной бригады.
Скрипка встретился с полковником Асмоловым, а также со Сланским, Швермой, рассказал о решении генерала Виеста.
Асмолов подтвердил слова Скрипки, вспомнив, что генерал еще раньше отстаивал мнение: словаки, мол, не умеют воевать партизанскими методами.
— Что поделаешь, — добавил Асмолов, — он выполняет решение своего лондонского правительства.
— Пусть идет, — сказал Шверма, — мы не сможем его повернуть назад. Это его выбор. Нам надо думать о своих делах.
И тут же Асмолов объяснил, что за дела. Оказалось, руководство восстания решило уйти на нелегальную работу, а его назначили командующим партизанским движением Словакии.
Полковник Асмолов пристально посмотрел в глаза Скрипки:
— Нам нужен человек, который возглавит главный штаб партизанского движения. Эта должность предлагается вам.
Предложение Асмолова стало полной неожиданностью для Скрипки. Он сказал, что сообщил обо всем маршалу Коневу и ждет от него приказа. Вскоре приказ пришел: «Даю согласие на назначение майора Студенского начальником главного штаба партизанского движения Словакии».
Теперь все было ясно. Предстояло незамедлительно сформировать штаб и начать работу. Дел невпроворот. Нужно срочно подготовить указания подразделениям десантной бригады. Асмолов уже готовил шифровки в штабы 4-го Украинского фронта и Украинского партизанского движения. Сам Скрипка должен был выслать радиограмму в штаб 1-го Украинского фронта.
Переночевали в лагере на горе Прашива, а с рассветом двинулись на северо-восток. Фашисты сопровождали партизан на всем пути. А путь оказался еще сложнее, чем в прежние дни. Сказывались накопившаяся усталость, недоедание, не переставая шли дожди со снегом. На склонах и обрывах было скользко и опасно. Только утром 1 ноября после двадцатикилометрового изматывающего перехода партизаны спустились по крутому склону с горы с отметкой 1725 в относительно тихую долину под названием Клачанска.
Утром майора Скрипку представили как начальника штаба. Начальником оперативного отдела был капитан Марцелли. С ним Скрипка разработал план разведки района — сел Дубрава, Клачаны, Немецка-Монча. Предусмотрели пути выдвижения фашистов из Важской долины в сторону нынешнего партизанского лагеря.
Караульную службу несли десантники из бригады Пршикрыла.
Также Скрипка и Марцелли определили места постов и секретов, выделили дежурные подразделения на случай внезапного появления противника.
По данным разведки, практически во всех селах расположились достаточно сильные гарнизоны фашистов. Разведчикам работалось трудно, но местные жители, несмотря на все опасности, как могли помогали партизанам.
Фашистские каратели охотились за повстанцами, но далеко от основного гарнизона не отходили, боялись. Знали: в горах их ждет «теплый» партизанский прием.
Главным штабом партизанского движения была спланирована операция по захвату оружия, боеприпасов, а также продовольствия у врага. Завершилась она большим боестолкновением с врагом. Погибли 11 партизан. Правда, фашисты потеряли убитыми 35 человек. Однако успешной эту операцию нельзя было назвать — оружия и боеприпасов не добыли, о времени нападения партизан фашисты узнали заранее от перебежчика.
Жизнь преподнесла предметный урок. Впредь спецоперации следовало готовить тщательнее, в секрете, соблюдая законы конспирации.
Однако и фашисты не дремали. Противник блокировал все населенные пункты. Теперь о прорыве в Высокие Татры и думать не приходилось. Решили действовать в направлении села Погранья. Погода никак не способствовала боевым действиям партизан. Крепчал мороз, на горных перевалах бушевали ледяные ветры.
Иван Скрипка, несмотря на занятость, не забывал своих радистов, часто заходил к ним, справлялся о делах. Как-то радист Каплин молча протянул начальнику штаба наушники. По братиславскому радио шла передача о фашистском параде в Банска-Бистрице. Записав его на пленку, немцы крутили репортаж повторно.
На площади, по которой недавно ходили повстанцы, теперь маршировали солдаты вермахта, празднуя победу. Зачитали обращение командующего фашистскими войсками в Словакии генерала СС Геффле, затем шло вручение наград. Выступил профашистский президент Тисо. Он призывал бороться с большевизмом, провозгласил здравицу в честь Гитлера и великой Германии.
Выйдя от радистов, Иван Скрипка встретился с Асмоловым, Швермой, Сланским, рассказал им о передаче братиславского радио. Решение было единогласным: главному штабу следует усилить антифашистскую пропаганду, больше выпускать листовок, рассказывающих о боевых успехах Красной армии, шире распространять их в населенных пунктах.
8 ноября партизан ждал новый удар. Начальник радиоузла главного штаба Игорь Аколовский вручил майору Скрипке текст одной из передач братиславской радиостанции. В нем говорилось о пленении в Низких Татрах генералов Виеста и Голиана. Оказывается, их арестовали еще пять дней назад, но сообщили только теперь.
Майор Иван Скрипка читал текст и не верил своим глазам: как же так, военные руководители восстания, заслуженные генералы и сдались в плен к фашистам?.. Снова нахлынули сомнения: мог ли он переубедить Виеста? Может, доказывал плохо, говорил неубедительно? Скрипка вновь и вновь вспоминал тот разговор на Козьем Хребте.
Видя, как переживает майор, полковник Асмолов обнял начальника штаба за плечи:
— Ты, Ваня, не мучайся, они сами выбрали свой путь.
Да, это так. Но есть одно обстоятельство, о котором нельзя не сказать. Впоследствии, анализируя ход партизанской войны в Словакии, Иван Иванович Скрипка пришел к выводу: своим арестом генералы Виест и Голиан, все, кто был с ними, возможно, спасли жизни оставшимся в горах повстанцам.
Ведь фашисты захватили столицу восстания Банска— Бистрицу, провели там парад, наконец, пленили военных руководителей повстанцев. Иными словами, цель была достигнута. Об этом генерал СС Гоффле поспешил доложить в Берлин. А коли так, все боевые дивизии, находившиеся в Словакии, были отозваны на фронт. Им теперь предстояло сдерживать все нарастающий натиск Красной армии.
Немцы продолжали местные карательные операции, но на тотальную борьбу против партизан сил не хватало. Кто знает, может, это и спасло голодных, плохо одетых, обутых, слабо вооруженных, уставших людей, укрывшихся в заснеженных горах.
Разумеется, не будь всего этого — парада в Банска-Бистрице, пленения словацких генералов, фашистам все равно пришлось бы снять эти дивизии и бросить их навстречу наступающим советским частям. Но в данном случае и то и другое совпало. И разделить эти события невозможно. Да и не нужно.
Однако не все выжили на той страшной войне. Погибли коллеги Ивана Скрипки, офицеры английской и американской военных миссий. И капитан Джеймс Хольт Грин, руководитель миссии США, и майор Джон Сегмер из Великобритании являлись, как и он, разведчиками.
Грин, которому в ту пору было лет тридцать пять, служил в разведотделе при 15-м авиационном корпусе. В сентябре 1944 года прибыл в Банска-Бистрицу из итальянской базы в Пизе. Поддерживал радиосвязь с американским командованием в городе Бари (Италия).
Миссия состояла из двух групп. Первая носила название «Дэвис», вторая — «Хоузебоат». В каждую входило три человека — руководитель, переводчик и радист.
Сегмер, майор британской армии, был на десять лет старше своего американского коллеги. На аэродром «Три дуба» прибыл в октябре 1944 года. Англичане работали в основном на территории Венгрии.
Грин находился при штабе 1-й чехословацкой армии в Словакии. 28 октября миссия вместе с воинами 2-й десантной бригады и партизанами ушла в боевой рейд.
Сегмер с выходом в горы находился в партизанской бригаде «Яношик».
Кроме сугубо разведывательных заданий, миссии собирали в Банска-Бистрице американских и английских летчиков, которые были сбиты в ходе воздушных боев над территорией Словакии, а также военнослужащих США и Британии, бежавших из концлагерей. Дальнейшая цель — эвакуация их на родину.
Так, 1 октября Джеймс Хольт Грин сообщил в Бари, что готов эвакуировать 26 человек, среди которых американские пилоты, новозеландские военнослужащие, сумевшие покинуть фашистские лагеря, раненые французы. Руководитель миссии также просил прислать медикаменты, перевязочные материалы, чтобы передать их восставшим.
Помощь долго не приходила. Грин терялся в догадках. Оказалось, когда в Татрах стояла ясная, солнечная погода, в Италии она была нелетной. Только 7 октября шесть самолетов, прозванные «летающими крепостями», приземлились на аэродром «Три дуба».
Уже на следующий день в связи с осложнением обстановки часть личного состава и имущества была перевезена в город Брезно. Грин отправил несколько радиограмм своему руководству о необходимости эвакуации миссий.
24 и 25 октября сотрудники миссий уже выехали на аэродром и ждали самолеты. Но самолетов не было. Возможно, опять помешала нелетная погода. Однако оказалось, что в тот день 15-й авиакорпус бомбил Братиславу. Это говорило само за себя. В Банска-Бистрице также установилась летная погода.
27 октября сотрудники миссий и все, кто не смог эвакуироваться, переехали в Доновалы, разместились в туристическом отеле.
Американцев Джеймс Хольт Грин разделил на группы. Решение верное, так легче совершать переход, да и при нападении фашистов малая мобильная группа вернее ускользнет от преследователей.
28 октября сотрудники миссий вместе с армейскими подразделениями словаков двинулись в горы. После первого нападения немцев некоторые, чтобы облегчить переход, выбросили наиболее тяжелые предметы. Среди этих «предметов» были и банки с продовольствием. Пройдет несколько дней — и офицеры миссии горько пожалеют о своем поступке.
После тяжелого перехода американцы и англичане выйдут на партизанскую базу близ горы Прашива. Хотя землянки были до отказа забиты людьми, сотрудников миссий приютили, разместили.
Через три дня — снова в поход. Грин решил не оставаться с бригадой, а пойти дальше, чтобы пробиться на соединение с наступающими советскими войсками.
Пятнадцать часов они находились в пути. Непрерывно шел снег, все вымокли, замерзли. Поднявшись на гору, бойцы бригады и сотрудники миссии стали спускаться вниз, достигли леса.
Практически все продукты оказались полностью израсходованными. Лошади забиты на мясо и съедены. Некоторые американские летчики простудились и заболели.
Посоветовавшись между собой, летчики решили идти в близлежащую деревню за продуктами. Группа, возглавляемая военным пилотом Шефером, была захвачена фашистами в плен. После этого сотрудники миссий разместились в лагере словацкой бригады.
Однако вскоре и этот лагерь пришлось покинуть. На него неожиданно напали немцы.
После войны с помощью военно-воздушного атташе США в Чехословакии Ивану Ивановичу Скрипке удастся отыскать архивные материалы, рассказывающие о действиях англо-американской миссии в период словацкого восстания. О том эпизоде в архиве сохранился интересный документ. Неизвестный участник событий так рассказывает об уходе бригады из-под ударов немцев:
«Мы пошли в направлении одного из главных хребтов Низких Татр — высоты Дюмбиер. Шли, пригибаясь, так как пули свистели над нашими головами. Бригада уходила из-под обстрела в разных направлениях. Иногда нам казалось, что командование теряло управление.
Около полудня мы вышли на гору, где царила снежная буря, усиливавшаяся с каждой минутой. В этот день наш обед состоял из сырого мяса убитого зверя. Затем погода превратилась в настоящий ад. Не было видно спины впереди идущего человека, хотя мы держались друг от друга на очень близком расстоянии, чтобы не потеряться. Через пару часов часть наших летчиков утратила способность двигаться и не могла идти дальше.
…Уже несколько раз сквозь свист ветра и шум снежной бури до нас доносилось завывание волков. Был жуткий холод. Лица и руки людей обмерзли. Каждый думал о спасении где-нибудь в густом лесу. Но где его найдешь в этой горной пустыне, в этом царстве холода, снега и камней?..»
И все-таки вскоре начался спуск с вершины. Ветер ослабел, вьюга утихла. А самое главное — отстали немцы и их выстрелы звучали изредка и где-то далеко и глухо.
Людей мучил голод. Джеймс Хольт Грин, начальник американской миссии, попросил командира бригады продать им за золото продукты. Комбриг вместе с офицерами бригады только рассмеялись в ответ. Полковник отдал команду поручику и двум солдатам неотступно находиться вместе с сотрудниками миссий и всячески помогать им.
Вскоре, во время очередного перехода, они встретили партизан. Те как могли обогрели их, накормили фасолевым супом с кониной.
Теперь в деревни, которые попадались по дороге миссий, ходили поручик и его бойцы. Они возвращались с тяжелым рюкзаком, где были продукты.
Однажды они сказали, что нашли заброшенный шахтерский поселок и там можно укрыться. Миссии поселились в поселке.
26 ноября Грину сообщили, что руководитель английской миссии Сегмер, который ушел после захвата немцами Банска-Бистрицы, возвратился в Словакию. Они встретились. Сегмер сообщил, что поддерживает связь с Бари из села Поломки, где сейчас находится его группа. Грин тут же вызвался проводить Сегмера до села и попытаться связаться со своим руководством на базе. Они ушли, а через два дня немцы напали на шахтерский поселок. Погибли несколько десятков бойцов бригады, а остальные с боями отошли в направлении горы Дюмбиер. Вместе с ними отступили и сотрудники миссии. Потом ночью пришлось вернуться, а утром двинуться в сторону села Поломка, куда недавно ушли Грин и Сегмер.
Сотрудники англо-американской миссии воссоединились в горной местности севернее села Поломка. Они поселились в горном отеле «Велький бок». Местные жители помогали американцам и англичанам выкладывать, а ночью поджигать сигнальные костры. Офицеры миссии ждали прилета самолетов с продовольствием, оружием, боеприпасами.
24 декабря все вместе отпраздновали сочельник. Они еще не подозревали, что их уже выследили фашисты. Рано утром раздалась стрельба. Немцы, власовцы окружили отель.
Майор Станек был ранен. Американцев и англичан взяли в плен. Среди них оказались и руководители миссий капитан Джеймс Хольт Грин и майор Джон Сегмер.
Их сначала доставили в Братиславу, а потом в лагерь Маутхаузен. Здесь на допросах били, пытали, издевались. Потом по указанию Гиммлера арестованные были повешены.
Так погибли от рук фашистов руководители и сотрудники английской и американской военных миссий в Словакии.
Отход прикрывали десантники полковника Пршикрыла. Скрипку волновало одно — еще не вернулась разведка, и они не знали, что ждет их впереди. К счастью, убитых и раненых среди партизан не было. Спасал густой лес. Немецкие минометчики и артиллеристы не видели целей и поэтому били по площадям. А от такого огня толк небольшой.
Внизу, откуда уходили партизаны, каратели поджигали дома, сторожки, строения. Скрипка шел рядом с руководителем партизанского движения Словакии полковником Алексеем Асмоловым. Полковник поднимался в гору тяжело, мучила одышка. В свои тридцать восемь лет он надорвал сердце и теперь держался, пожалуй, на силе воли.
Гора Хабенец встретила партизан сильным ветром и снегом. Это было какое-то царство метели и холода. Днем потемнело, словно сгустились сумерки. Выяснилось, что никто не знает этой местности, даже словаки. Сюда в мирное время редко кто забредал. А теперь вот жизнь заставила.
По приказу Асмолова Скрипка вместе с капитаном Кухтой ушли вперед, в голову колонны, чтобы выбирать дорогу.
В такую пургу ни компас, ни карта не помощники. Путь нащупывали длинной палкой. Откровенно говоря, никто не знал, правильно ли они идут. Но главное было идти, двигаться, бороться с пургой. Как-то в проблеске снегопада увидели группу немцев. Сбросили с плеча оружие, но выстрелов ни с той, ни с другой стороны не прозвучало. Автоматы и винтовки замерзли, затворы не открывались. Разумеется, у фашистов было то же самое.
Вновь налетел вихрь, стало темно. Партизаны вытащили ножи, примкнули штыки. Казалось, сейчас каратели нападут, но те словно исчезли.
Шли более десяти часов. Чувствовалось, скоро начнет смеркаться. Стали спускаться вниз и вскоре увидели очертания долины. Партизаны находились на южных скатах горы Хабенец.
Спуск оказался не легче, чем подъем. Но вот все страдания позади. Уставшие, мокрые, ослабевшие люди вступили в долину. Где-то там впереди должен начаться лес. Однако уже стемнело, и где он, этот лес, можно было только догадываться. Через полчаса пути, у ручья, появились первые деревья. Все остановились. Руководство собралось вместе — Асмолов, Сланский, Пршикрыл, Скрипка с Кухтой.
Асмолов, оглядев всех, спросил своего начштаба:
— Иван, а ты не видел Шверму?
Все тревожно посмотрели друг на друга. Шверма шел где-то в центре колонны. Он был очень болен, а тут такой переход. Устали все, но полковнику Пршикрылу пришлось найти несколько человек покрепче и послать их на поиски Швермы.
Скрипка вместе с Марцелли занялись выставлением постов. Лес ожил, запылали костры. Начштаба знал: опасно зажигать костры, но и без них нельзя. Спасало то, что на лес опускался густой туман.
Сам Иван Иванович, сделав свою первоочередную штабную работу, присел у костра, где сушил одежду порученец Сланского немец-антифашист Мартин Вайкерт. Присел и тут же провалился в сон.
На рассвете все узнали: погиб, замерз при переходе Ян Шверма — один из руководителей компартии Чехословакии, добрый, жизнерадостный человек. Его окоченевший труп отыскали в снегах десантники Пршикрыла.
11 ноября партизаны похоронили Шверму в верховьях Ломнистой долины со всеми воинскими почестями. А дальше стали подсчитывать потери. 90 партизан погибли во время этого ледового перехода.
Руководители стали думать, как жить и бороться дальше. Пршикрыл предлагал рассредоточить силы, мол, концентрация частей затруднит маскировку и снабжение. Скрипка не согласился с комбригом. Надо быть вместе, в едином кулаке, а вот местность и обстановку следует изучить получше. «Кстати, следует сразу провести рекогносцировку и организовать круговую оборону», — резюмировал начштаба партизанского движения.
Руководство партизанского движения согласилось с мнением Скрипки. Было принято решение установить место расположения главного штаба, наладить связь с партизанскими отрядами и бригадами, консолидировать действия.
Не откладывая надолго, организовали группу под командованием Ивана Ивановича, и она отправилась на рекогносцировку. По дороге встретились незнакомые люди.
Оказалось, это командир партизанского отряда Константин Данилов со своими бойцами. Несколько дней назад они вышли в Ломнистую долину и уже приступили к оборудованию своего расположения.
Данилов ушел к Асмолову, Скрипку с товарищами проводили к домикам, в которых расположились партизаны— даниловцы. Здесь он познакомился с помощником командира отряда Франтишеком Шадеком. Тот на время стал экскурсоводом по партизанскому расположению. Словом, вскоре определились, где будет квартировать штаб, где разместятся радисты. Некоторых бойцов отряда Данилова решили поселить в нижнем домике. Десантникам Пршикрыла придется передислоцироваться в соседнюю долину Вайсковскую.
Спланировали размещение боевого охранения: где поставить секреты, где — огневые точки. Хотелось обеспечить крепкую оборону всей долины. Надоело бегать от фашистов. Сделать это казалось вполне возможным: Ломнистая долина тянулась на десяток километров с севера на юг. От северных ветров ее прикрывал высокий хребет Хабенец, на юге словно сторожевая застава подход охраняло село Ясене. Важно, что сельчане всей душой восприняли словацкое восстание и были готовы помогать партизанам.
Через долину протекал ручей, который впадал в реку Грон. По берегам ручья — густые хвойные и лиственные деревья, вдоль него — каменистая гужевая дорога. По ней до войны вывозили лес. Теперь она была в запущенном состоянии, телеги пройти по ней не могли, но для передвижения людей оставалась вполне пригодной.
Строений в долине оказалось не много — два лесных домика, несколько сараев для хранения сена.
Первым делом партизаны принялись за строительство землянок. Делать это было непросто, поскольку наряду со строительством постоянно вели разведку. И если внизу, в долине, снега почти не было, то в горах он выпадал практически каждый день. Порой за ночь наметало сугробы в два-три метра. Потому разведчикам приходилось несладко, проходы пробивали в глубоком снегу, утрамбовывали, и только потом по ним шла разведка. Так, дорога от лагеря партизан до южной точки долины села Ясене занимала несколько часов. Тем более что партизаны никогда не шли налегке, с собой приходилось брать оружие, боеприпасы, взрывчатку.
Думали и о безопасности лагеря, чтобы партизанские тропы не стали демаскирующим фактором для фашистской авиации.
Главный штаб партизанского движения жил своей обычной каждодневной напряженной жизнью: специально посланные группы искали связь с соседними отрядами, разрабатывались операции по диверсионной деятельности в горных условиях, зимой шел поиск способов передвижения партизан по снежной местности, подхода их незамеченными к вражеским гарнизонам.
Надо сказать, что партизаны рвались в бой. Неоднократно в рейды выходили словаки Й. Льетавец, Б. Лаушман, Ц. Кухта.
Работа по установлению контактов с партизанскими отрядами тоже давала свои результаты. Штаб партизанского движения посетил командир отдельной диверсионной партизанской бригады Герой Советского Союза Вячеслав Квитинский. Бойцы этой бригады прошли Украину, Польшу и вот теперь воевали в Словакии. Был издан приказ главного штаба партизанского движения о преобразовании соединения в особую партизанскую бригаду имени Климента Готвальда.
Побывали в штабе и командир бригады имени Сталина Герой Советского Союза Алексей Егоров, а также комбриги Николай Волков и Семен Морозов.
Все они хотели получить оружие и боеприпасы. К сожалению, штаб не мог им в этом помочь. Но майор Иван Скрипка и его офицеры снабжали партизанских командиров ценной информацией, а также деньгами.
В этой большой и многообразной работе главного штаба были и свои сложности. Так, вскоре после обустройства бригады полковника Пршикрыла в Вайсковской долине стало ясно, что комбриг не очень-то горит желанием переходить к активным партизанским действиям. Единственным его стремлением было сохранение раздробленных сил бригады до прихода Красной армии.
В ту пору командующему партизанским движением полковнику Асмолову и начштаба Скрипке приходилось направлять в бригаду вот такие приказы:
«Т.т. Пршикрылу, Глидеру.
1. Я должен вас обоих в последний раз предупредить о той ответственности, которая лежит на вас за судьбу бригады и ваши действия. Поймите, что вас чехословацкий народ или прославит или покроет позором.
Откажитесь от беспечности и несерьезного подхода к делу. Осознайте всю сложность действий в тылу врага, особенно в зимнее время, в горных условиях. Прекратите бегать со своими людьми от первых выстрелов противника. Учтите, что всякий уход от противника без боя деморализует людей и уход без боя вызывает больше потерь, чем в бою.
Следует заранее продумать план обороны. Основа его — разведка, хотя бы заблаговременная сигнализация о подходе карателей, и активная оборона методом засад…
Желаю успеха. Близок день торжества борцов чехословацкого народа. Скоро и на нашей улице будет праздник.
Крепко жмем ваши руки.
Асмолов, Студенский.
16.12.1944 года».
Правда, были приказы и другого содержания.
«Т.т. Квитинскому, Денисову, Матвееву.
1. Ваши донесения от 21.12.1944 года получили.
2. Выражаем вам и всему личному составу благодарность за то, что вы в сложившихся трудных условиях успешно выполняете поставленные задачи — наносите по врагу чувствительные удары.
Желаем дальнейших боевых успехов.
Асмолов, Сланский, Студенский.
25.12.1944 года».
Разумеется, главному штабу партизанского движения Словакии во главе с майором Иваном Скрипкой приходилось заниматься разными проблемами. Например, создавать партизанские части. Так, из разрозненных небольших отрядов Суркова, Белова, Киреева был сформирован 1-й партизанский полк, чуть позже — 2-й и 3-й. Назначены командиры.
В то же время среди приказов можно найти документы следующего содержания: о злоупотреблениях командира 3-й роты 2-го партизанского полка имени Яна Швермы и расстреле перед строем за мародерство или о том, что немцы заминировали ясенскую электростанцию и надо приложить все усилия для ее спасения.
Первоочередное внимание главный штаб уделял разведке. Информация стекалась из бригад, отрядов, от разведчиков, засланных в далекий тыл врага. Но эти сведения надо было обобщить, проанализировать, составить по ним донесения о состоянии гитлеровских войск, их передвижениях к фронту и обратно в тыл, о военной продукции чехословацкой промышленности, работающей на фашистов, о площадках ФАУ-1 и ФАУ-2, о германских и венгерских соединениях, ведущих бои с наступающими советскими войсками.
И конечно же, партизаны должны были внимательно следить за противником, который непосредственно противостоял им. Речь шла о 14-й дивизии СС, карательной группе «Шилл», 178-й дивизии «Татра», 18-й дивизии СС «Хорст Вессель», бригаде СС «Дирлевангер».
Своевременность развединформации во многом зависела от связных главного штаба, их выносливости, умения ориентироваться в сложной обстановке, смелости и находчивости.
Вот лишь один эпизод из боевой практики связников главного штаба.
Из рейда в Словацкое Рудогорье, где располагался партизанский полк Каличенко, возвращались Стальной, Кукушкин, Рындин и Якименко. Они доставили Каличенко приказы руководства, получили пароли и адреса явок в городах и селах Словакии, а также несли с собой три миллиона крон.
Связные штаба вброд форсировали реку Грон и стали обходить село Предайна. В селе стояли фашисты. По дороге разыгралась сильная пурга, не видно ни зги. Сбившись с дороги, партизаны вышли на окраину села. Неожиданно наткнулись на забор и увидели в снежной пелене немца — он вышел справить нужду. Фашист попытался вытащить пистолет, но Якименко уже поднял автомат: шуметь нельзя. Партизан приложил палец к губам. Немец молчал. Так и разошлись. Когда партизанскую группу поглотила пурга, фашист стал кричать, стрелять из пистолета, но напрасно. Три миллиона крон и ценные сведения были доставлены в штаб.
Активность партизан, разумеется, не осталась не замеченной немцами. В долине реки Грон стали появляться гитлеровские пеленгаторные машины. Они засекли работу партизанских радиостанций в Ломнистой долине.
Вскоре каратели организовали спецоперацию против партизан. Они напали рано утром. Начштаба Скрипка и Егоров заночевали в землянке Асмолова. Услышав выстрелы, они бросились к штабу. Бой шел в районе расположения 3-й роты. Все штабные работники заняли выгодный оборонительный рубеж и готовы были вступить в бой.
Майор Иван Скрипка взял командование на себя. Из бригады Данилова прибыл посыльный, сказал, что бой разгорается, немцы вводят новые силы. Но партизаны тоже не дремали, они также подняли три роты, которые поспешили на подмогу товарищам. Каратели, не выдержав огня, стали сползать вниз. Одновременно фашисты усилили минометный огонь, подтянули пушки.
Скрипка понимал: допустить прорыва немцев через боевые порядки партизан нельзя. Там, в глубине, — радисты, тыловики, да и сам начальник партизанского движения полковник Асмолов.
К счастью, положение партизанских подразделений было выгодным. Они находились выше противника и активно поливали его огнем.
Карательная операция закончилась для немцев неудачей. Они вынуждены были отступить. Иван Скрипка приказал выставить заслоны, вынести с поля боя убитых и раненых. Погибли пять человек, ранены — двенадцать. Потери фашистов были значительно больше.
Война по-страшному испытывает человека. Гнет его, ломает, ставит порой перед ним, казалось бы, невыполнимые задачи. И разница в сравнении с мирным периодом лишь в том, что задачи эти нельзя не выполнить. Ибо от их воплощения во фронтовую действительность зависит не только твоя жизнь, но и жизни сотен, а возможно, и тысяч людей.
Так, или примерно так, размышлял начштаба партизанского движения Словакии майор Иван Скрипка-Студенский. Поначалу, получив радиограмму из штаба 1 — го Украинского фронта, он долго не мог прийти в себя. Перечитывал ее текст еще и еще раз. Первая реакция была вполне естественная: «Да они что там, с ума посходили?» Партизаны загнаны в горы, их обложили со всех сторон, то и дело идут тяжелые бои с карателями. Помощи практически ждать неоткуда, не хватает боеприпасов, продовольствия, медикаментов. Вокруг — снега, стужа, ледяные горы. И как раз в этот момент партизанская радиостанция принимает радиограмму, в которой штаб фронта требует в кратчайшие сроки создать в Праге надежную резидентуру. Задачи ее понятны — фронт наступает, нужны разведданные.
Поначалу Скрипке казалось, что человек, подготовивший радиограмму, совершенно не знает, в какой крайне сложной обстановке находится штаб партизанского движения. А сроки для создания резидентуры были вообще немыслимые. Ну как он, сидя в заледенелых Татрах, в плотном кольце фашистов, сможет развернуть резидентуру в Праге? Где они, а где Прага?.. Тем более что на сегодняшний день у Скрипки в столице ни одной зацепки. Да и откуда этим зацепкам взяться, если со дня своего прибытия он не вылезает с гор…
Однако выполнять приказ надо. Немного успокоившись, все взвесив, Иван Иванович пришел к выводу: те, кто прислал ему эту радиограмму, прекрасно осведомлены об обстановке на территории Словакии. Но, возможно, другого выхода у них нет.
Что ж, вздыхать и злиться — дело малопродуктивное. Надо действовать. В голове засела мысль: как преодолеть расстояние от их лагеря в Низких Татрах до столицы? Попытаться добраться напрямую — безумство. Значит, следовало искать какой-то окружной путь. Но какой? Прежде всего нужны люди, у которых есть родственники, знакомые в Праге. Но где найти таких людей?
Разведчики-связные штаба партизанского движения бывали с заданиями в Будапеште, Кошице, Пардубице, Братиславе и даже в Вене, но до Праги не доходили. Далековато, да и опасно. Как-то он направил связного через словацкую границу. Казалось бы, и документы у него были в порядке, и партизан опытный, но преодолеть пограничную охрану не смог. Везде были немецкие пограничники, а в близлежащих населенных пунктах расклеены листовки: нарушители границы расстреливаются на месте.
Значит, надо было искать другой маршрут и более смелого и умелого партизана. Первым делом Скрипка обратился к Сланскому. Просьбу свою залегендировал: мол, надо в Прагу послать партизанских разведчиков, нет ли там надежных людей. Сланский долго думал, но потом лишь развел руками — у него таких людей не было.
Не смог помочь и Юлиус Шефранек, редактор словацкой газеты.
Решил обратиться к Лаушману, члену партизанского военного совета, руководителю партии чехословацких социал— демократов. Перед войной он работал в Праге, возможно, там остались старые знакомые.
Лаушман прибыл к восставшим из Лондона через Москву. Прошел вместе со всеми тяжелыми горными дорогами, так же мерз, голодал, сражался против фашистов. Всегда по— доброму относился к майору Скрипке. Лаушман попросил немного времени, чтобы подумать. Уже через час он сказал начштаба:
— В отряде Данилова есть молодой боец. Фамилия его Корчиш. Отец был руководителем рабочих социал— демократов в столице, мать и сейчас живет в Праге. Парень достойный.
Что ж, теперь следовало познакомиться с этим достойным парнем. Дело-то сложное, опасное и очень ответственное.
Скрипка отправился в отряд Данилова. Поговорил с командиром. Тот тоже хорошо отзывался о Корчише. И вот, наконец, беседа Ивана Ивановича наедине с Корчишем. Действительно, молодой человек жил и учился в Праге, отец умер накануне войны, а мама и до сих пор там. «Хотелось бы увидеть ее, — улыбнулся партизан, — да вот война…»
Майор поинтересовался родственниками, знакомыми. Парень рассказал, что у отца было много друзей, знакомых, и не только в рабочей среде, но и среди юристов, офицеров бывшей чехословацкой армии. Ответ бойца обрадовал Скрипку. Начштаба осторожно намекнул, что есть задание командования с выездом в Прагу, добавил: Корчиша рекомендует Лаушман.
Оказалось, Лаушман был другом его отца и Корчиш высоко ценит рекомендацию руководителя социал— демократической партии. Разумеется, Корчиш согласился пробраться в Прагу и выполнить задание. Дело оставалось за малым, как шутят разведчики, подготовить молодого партизана к выполнению ответственного и опасного задания. Следовало придумать и отработать легенду, под прикрытием которой он мог ехать в столицу. Но этого было мало. Возникал вопрос: где, например, находился молодой человек в течение последних лет, после того как его вуз в Праге закрыли? Нужна еще одна легенда. Предстояло Корчишу подобрать паспорт, фамилию и имя, которое, пусть и на время, стало бы для него родным.
Всем этим стали заниматься незамедлительно. Через несколько часов упорной работы Корчиш уже многое усвоил. Парень он был смышленый, наблюдательный и любознательный. Студенческие годы не пропали даром. Вузовские знания помогали в освоении разведматериала.
Был один недостаток — молодость. В другой раз Скрипка наверняка бы усомнился: ну какой из этого студента резидент? Теперь все наоборот — начштаба очень надеялся на Корчиша. А молодость?.. В конце концов, это недостаток, который быстро проходит.
На следующее утро начальник контрразведки штаба партизанского движения Йозеф Летко вручил Корчишу паспорт и деньги. Теперь партизан стал слесарем Подберезовских металлургических заводов.
Майор Иван Скрипка провел еще одну беседу с Корчишем, проводил до села Ясене. Там партизанский извозчик посадил будущего резидента в телегу, стеганул кнутом жеребца. Дорога предстояла до Банска-Бистрицы. Оттуда Корчиш должен был выехать в Братиславу, а дальше через Вену — в Прагу.
Важно, что выехал он как раз накануне Нового года. Пограничники тоже люди, им надоела служба, и они спешили домой. Словом, партизан благополучно добрался до дома. Материнской радости не было конца — приехал сын, живой, здоровый. Корчиш рассказал матери о своем задании. Она взялась ему помогать. Да ей и не привыкать. Когда-то помогала мужу в профсоюзных, партийных делах, теперь сыну.
Мать стала основным связником сына. Она «подняла» старые адреса, возобновила знакомства с надежными друзьями — почтовым работником Глухим, его сыном Йозефом — слесарем на пражском авиазаводе, бывшим армейским офицером Филиппом. Так подбиралась небольшая, но надежная группа людей, ставшая вскоре основой для развертывания резидентуры. С Йозефом Глухим была оговорена возможность приема советских десантников.
Через две недели после того, как Скрипка усадил молодого партизана в телегу и отправил в Банска-Бистрицу, Корчиш возвратился на базу.
Дело было сделано. Он рассказал о том, что успел наработать. А наработки, откровенно говоря, оказались неплохие. Теперь в Праге группа местных патриотов готовилась вступить в борьбу с фашистами. Они ждали сигнала из Центра. Перед Скрипкой лежал доклад, написанный рукой Корчиша. В нем фамилии агентов, адреса, пароли, их краткие характеристики, информационные и боевые возможности.
В штаб фронта в тот же день ушла радиограмма:
«Директору. 11.01.45 возвратился Корчиш. Вместе с матерью Миладой Корчишевой он подобрал надежных людей, которые готовы принять радистов и обеспечить их соответствующими сведениями о противнике, пражской военной промышленности и другими интересующими вас данными. Даю адреса, пароли…
Место выброски парашютистов по обстановке юго— восточнее окраины Праги. Парашютисты должны выйти на село Неханице. Ориентир — гостиница Рене. Свой багаж они надежно забазируют в районе приземления. Документы должны быть по возможности из районов Силезии. Передвигаться без груза целесообразнее в дневное время.
В целях безопасности рекомендую Миладу Корчишеву к дальнейшей работе не привлекать.
Сомов».
Разведуправление фронта не замедлило воспользоваться возможностями резидентуры в Праге. Двое советских парашютистов приземлились в Пругоницком парке, спрятали багаж и двинулись в направлении села Неханице. Вскоре они были уже в доме Глухих. Хозяин, его жена, дочери тепло приняли посланцев Страны Советов. Гости назвались Сулигой и Штефаном. Разумеется, это были псевдонимы.
Под именем Сулиги действовал командир группы Иван Курилович, более известный как Лукашевич. Он родился в Брестской области, потом немало помотался по миру, жил в Аргентине, в Буэнос-Айресе, воевал в интербригадах в Испании, был тяжело ранен. В 1939 году интернирован во Францию. Нелегально перебрался в Польшу, потом в западные районы Советского Союза. Участвовал в партизанском движении в районе города Львова.
Радист Штефан Колар родом из Прикарпатья. Накануне венгерской оккупации бежал в Советский Союз. На границе был задержан. Вступил в Чехословацкий батальон, который формировался в СССР Позже прошел переподготовку, стал радистом и вместе с Куриловичем заброшен в Прагу.
Никаких подробностей из биографии гостей хозяева, разумеется, не знали. Да им было и не нужно. Главное — прислали двух советских разведчиков, которым пражские патриоты готовы были помогать.
Началась напряженная разведработа. Группа действовала очень эффективно. И это, к сожалению, не ускользнуло от внимания гестапо.
После четырех месяцев интенсивной работы радиостанция Штефана Колара попала в гестаповскую разработку. Начались слежка, аресты. Были схвачены Курилович и Глухих. Их бросили в камеры пражской тюрьмы Панкрац. Однако фашисты не успели их казнить — вспыхнуло пражское народное восстание, и узники вышли на свободу.
Так завершилась одна из спецопераций по созданию резидентуры в Праге, организованная майором Скрипкой— Студенским по заданию разведуправления 1-го Украинского фронта.
…Январь 1945 года выдался для партизан особенно тяжелым. Казалось бы, победа близка. Мощно наступает Красная армия. Свое оружие против бывшего союзника — Германии повернула румынская армия. Ее наступающие части овладели городом Брезно. Однако немцы не простили румынам предательства. На Банска-Бистрицком направлении всеми своими силами они обрушились на румынские подразделения и партизанские отряды.
Контрразведывательный отдел главного штаба партизанского движения Словакии зафиксировал участившиеся случаи засылки в горы фашистской агентуры. В Брезно разоблачили работу шпионской школы. Стало известно, что она уже сделала выпуск — 28 агентов ушли к партизанам. Еще 150 курсантов готовились к диверсионной деятельности. Но им не суждено было свершить свои грязные дела. По школе нанесла бомбовый удар советская авиация.
Активизировались и каратели. Теперь они чаще выходили в горы. Партизаны понимали: это последние, судорожные «змеиные укусы» врага. Вскоре им предстоит бегство. Однако известно: недобитая змея в последнем броске очень опасна.
Главный штаб партизанского движения получил указание готовиться к выходу на соединение с частями Красной армии. Предстояло пересечь линию фронта. Началась непосредственная подготовка к сложному переходу. В это время на запад двинулись и фашисты. Они минировали и взрывали промышленные предприятия, аэродромы, административные здания, пытаясь нанести как можно больший урон стране, которую им приходилось покидать. Так было в Советском Союзе, в Польше, теперь черед дошел и до Словакии.
Главному штабу стало известно, что фашисты заминировали электростанцию, которая снабжала энергией большой жилой район и металлургический комбинат в Подберезовой.
Партизаны выбили врага с электростанции и не дали ее взорвать.
Случались в ту пору и весьма своеобразные боевые задания. Так, например, в населенном пункте Ясене располагался венгерский полк. Были получены первые данные, что бойцы полка готовы перейти на сторону партизан.
Майор Скрипка с небольшим сопровождением выехал в расположение венгерской воинской части. Но в штабе командира полка не оказалось. Офицеры заявляли, что готовы повернуть оружие против немцев, но все ссылались на решение командира.
Скрипка и его люди ждали венгерского полковника всю ночь. Комполка так и не появился в расположении. Оказывается, он уехал в вышестоящий штаб, а что случилось дальше, было никому неизвестно.
Утром партизаны покинули полк. После них поднялись и венгры, они ушли на запад вслед за своими хозяевами — немцами. Правда, пропагандистская работа не пропала даром — арьергардное подразделение полка сдалось партизанам отряда Егорова.
Партизаны в боях с фашистами старались полагаться только на свои силы. Стояла зима, в горах лежали туманы, неистовствовали вьюги, и чаще всего из штаба 4-го Украинского фронта приходили радиограммы следующего содержания: «Погода нелетная. Обеспечить боеприпасами и взрывчатыми веществами не можем. Пользуйтесь боеприпасами и взрывчаткой, брошенной отступающим противником».
Совет был хороший. Но противник почему-то весьма неохотно бросал свои боеприпасы и взрывчатку.
По приказу штаба фронта то одна, то другая партизанская бригада уходила на запад.
Активно в эти дни действовала и партизанская разведка. Майор Иван Скрипка понимал, как необходимы их разведданные наступающим частям. Так, в феврале 1945 года они передали радиограммы, вскрывающие группировки противника в районе Ружомберок, где были расквартированы 10 тысяч немецких солдат, подробно доложили об оборонительных укреплениях фашистов по западному берегу реки Нитра до реки Дунай, вдоль шоссейной и железной дорог Врутки — Жилина — Чадца, на участке Влахи — Любела, рассказали о минировании шоссейных дорог Микулаш — Ондрашова, моста через реку Ваг, железнодорожного моста в населенном пункте Медзиброд, водосточной трубы вдоль шоссе Немецка — Брусно.
В радиограммах главного штаба партизанского движения Словакии постоянно отражались оперативная обстановка, передвижение войск противника.
С 8 по 10 февраля в штабе фронта знали: 8-я венгерская пехотная дивизия проводит передислокацию своих сил из Банска-Бистрицы в Подберезову, в трех километрах от Брезно размещено 300 немцев и власовцев, в долине южнее села Лопей — 2000 фашистов с 10 танками.
15 февраля партизанская разведка в селе Св. Мары засекла штаб артгруппы микулашской группировки фашистов, в селе Полудзка — штаб бронетанковой дивизии, в селе Плоштин — штаб артиллерийского полка.
Эти разведданные партизаны использовали и в своих целях — для разгрома врага.
6 февраля при обстреле обоза по дороге Замостье — Предайна было убито 22 и ранено 30 немцев. 7 февраля в районе Осада уничтожено 800 метров телефонной связи. 8 февраля при налете на гарнизон села Св. Ондреи захвачен венгерский штаб с документами. Взято в плен 5 офицеров и 32 солдата. 9 февраля группами подрывников из бригады Цыприха на участке дороги Ратково — Тураны подорван воинский эшелон противника. Разбиты паровоз и две платформы с танками.
Немцы, в свою очередь, тоже огрызались, отвечали контрударами. О сложности положения партизан говорит телеграмма, отправленная из штаба фронта 17 февраля 1945 года:
«Асмолову. Обстановка вокруг вашего лагеря чрезвычайно напряженная. Вы лично и ваш штаб подвергаетесь опасности… Мы не можем вам помочь. Учтите, ваша безопасность не является вашим личным делом. Примите меры по обеспечению безопасности штаба и себя».
В свою очередь, Готвальд лично приказывает Сланскому и Лаушману идти на соединение с частями Красной армии.
Наряду с этими тревожными, предупреждающими сообщениями были и радостные. Главный штаб узнал, что партизанские бригады Квитинского, Садиленко, Биелка, Шукаева успешно вышли из вражеского тыла и встретились с нашими наступающими частями.
Главный штаб партизанского движения также подготовил группы бойцов для встречи с советскими войсками. Одну возглавил Кукушкин, другую — Быков.
Вскоре пришло сообщение, что группа Кукушкина находится в частях генерала Свободы. Эту весть получили уже на марше. Штаб двинулся навстречу наступающим советским войскам.
Новый переход проходил в сложных условиях. Пошел густой снег, головная застава потеряла маяки, пришлось начальнику штаба майору Скрипке лично возглавить колонну. Другого выхода не было. Ведь его штаб прокладывал трассу. Рядом с ним, как всегда, шел надежный майор Кухта.
Колонна штаба достигла горы. Предстояло перевалить через нее. Начался многочасовой подъем. Снег на отрогах гор был скользкий, удержаться помогали только длинные палки, заготовленные накануне.
Перевалив через гору, внизу партизаны увидели долину. Это была Вайсковская долина. Здесь к партизанам присоединилась колонна десантников полковника Пршикрыла.
Далее, после привала, путь лежал в направлении Горна— Легота. Видимо, партизаны подошли к переднему краю фашистов километра на два-три. Попали под обстрел немцев, потом румын. Однако теперь румыны были союзниками, и вскоре все прояснилось. По всему выходило, что они уже в тылу своих войск. И пусть никого, кроме румын, партизаны пока не видели, настроение было приподнятое.
К вечеру главный штаб вышел к Брезно, а утром уже переехал на румынских машинах в Поломку. Отсюда майор Скрипка радировал в штаб фронта: «19 февраля перешли линию фронта и соединились с частями Красной армии. С нами вышли: главный штаб, 2-й партизанский полк имени Швермы и полковник Пршикрыл с одним батальоном. Всего 410 человек. Находимся в Поломке».
Дальше оставалось одно — ждать указаний. Начали приводить в порядок штабные документы, подготовили отчеты.
В начале марта из штаба фронта прибыла машина. Попрощавшись с боевыми товарищами, майор Иван Скрипка, капитаны Геннадий Стальной, Сергей Терехов, старший лейтенант Степан Шанаев, Тамара Сущева, Степан Рындин, старшина Владимир Каплин выехали в Польшу, в город Ченстохов. Там теперь располагался штаб фронта.
Прошло полгода, как стартовали они с аэродрома Перемышль в сторону Словакии, а теперь, кажется, прошла целая жизнь. Тяжелая, напряженная, полная опасностей партизанская жизнь.
По прибытии в штаб фронта их принял командующий маршал Советского Союза Конев. Он поблагодарил за успешное выполнение боевого задания и вручил майору Скрипке и капитану Стальному ордена Красного Знамени, остальным — ордена Отечественной войны I и II степени.
Удивила Ивана Ивановича цепкая память командующего. Он еще пошутил: мол, провожали мы вас в Словакию с забинтованной головой, а вернулись вы молодцом. Скрипка был не против поддержать шутку командующего. Тогда он не знал, что судьба еще не раз сведет его с маршалом.
Прошел месяц. Война заканчивалась. Пал Берлин. 6 мая начальник разведки генерал Иван Ленчик передал приказ маршала Конева: майору Скрипке прибыть в Дрезден, где располагался штаб фронта.
Как шутили армейские разведчики: старый воин — мудрый воин. А Иван Скрипка, несмотря на свои неполные двадцать восемь лет, по всем фронтовым меркам был старым воином. Что и говорить, с первого дня на войне. Так вот, Иван Иванович прекрасно понимал: командующий по пустякам не вызывает. Стало быть, случилось что-то важное, неординарное. Но что? Оставалось только гадать.
В штабе Скрипку проводили к генералу Соколовскому. Тот рассказал, что в Праге вспыхнуло народное восстание. «Надо помогать восставшим. Что делать конкретно, скажет маршал», — подытожил начальник штаба фронта.
Вскоре они уже были у кабинета маршала Конева. Соколовский с присущим ему юмором доложил:
— Майор Скрипка отозвался на ваш зов, Иван Степанович. Недавно вы направляли его в словацкое восстание, теперь он готов лететь на помощь братскому чешскому народу.
Маршал Конев протянул руку Скрипке:
— Здравствуй, Иван Иванович. В Праге завязалась смертельная схватка, потому приходится беспокоить даже уставших бойцов. Готов ли ты лететь на помощь чешскому восстанию?
— Так точно, товарищ маршал, готов!
— Что же, хорошо. Тогда задача следующая. С группой разведчиков надо срочно вылететь с аэродрома Герлитц, десантироваться с парашютами в восставший город. Предварительно мы пошлем туда самолеты, они проведут воздушную разведку. По результатам разведки я решу, когда стартовать твоей группе. Надеемся на твой опыт. А сейчас выезжай на аэродром и готовь группу. Жди моего сигнала.
В Герлитце майор Скрипка принял разведгруппу. В нее входил старый знакомый радист Геннадий Стальной. Он подобрал еще трех радистов. Капитан Михаил Терехин занялся подбором разведчиков.
Иван Иванович проверил радиостанции, питание к ним, оружие, боеприпасы, осмотрел парашюты, накоротке побеседовал с каждым разведчиком. Серьезных замечаний не было. Все подготовлено толково, со знанием дела. Сказывался опыт.
Экипаж самолета тоже был готов к вылету. Все ждали команды. Скрипка еще раз обсудил с подчиненными возможные варианты десантирования на незнакомую местность, опасность встречи с врагом.
В это время с КП аэродрома прибежал посыльный — Скрипку вызывают к телефону из штаба фронта. На проводе был штабной полковник. Он представился. Но его фамилия ровным счетом ничего не говорила Ивану Ивановичу.
— Я звоню вам от имени нового начальника штаба фронта генерала армии Ивана Ефимовича Петрова. Сейчас он будет говорить с вами.
Услышав такое, Скрипка немало удивился. Еще два дня назад генерал Петров командовал фронтом, а сегодня он сменил Соколовского.
— Здравствуйте, товарищ майор. — Скрипка услышал в трубке голос нового начальника штаба. — Это генерал армии Петров. Маршал Конев отменил вылет вашей группы. Вы должны прибыть в штаб фронта для получения нового приказа.
Неожиданно, но все понятно. Вскоре две машины группы, грузовая и легковая, покинули аэродром Герлитц и выехали в Дрезден.
Вечером 8 мая 1945 года майор Скрипка докладывал генералу армии Петрову о своем прибытии. Маршал Конев уехал в войска и задачу ставил начштаба фронта.
Петров был краток:
— Командующий приказал выделить вам самолет. Вместе с радистом ночью предстоит догнать штаб 3-й танковой армии генерала Рыбалко, с войсками армии вступить в Прагу и сразу же доложить об этом нам. Вылет в 23.00.
Как и было приказано, Скрипка с радистом вылетели на У-2. Шли над Эльбой. Штаб танковой армии догнали в районе города Мельник.
Генерал Рыбалко встретил их недовольным ворчанием. Его разбудили среди ночи.
— Ты не знаешь, майор, откуда у маршала Конева ко мне такая любовь? Он не дает мне покоя даже перед атакой Праги.
Пришлось Скрипке отдуваться и за себя, и за маршала Конева. Но когда Рыбалко узнал, что Скрипка разведчик, он подобрел:
— А… Так ты свой. Сразу бы и сказал. Вот перед тобой начальник разведки армии. От него не отставай, он в курсе всех дел. Располагайся в соседней машине, поспим немного перед наступлением.
В ту ночь, устроив на ночлег радиста, Скрипка так и не уснул. Впереди была Злата Прага. От знакомых чехов он много слышал об этом городе. И вот теперь ему предстоит на танке вступить в столицу Чехии.
На рассвете началось наступление. В городе то тут, то там вспыхивала стрельба, но остановить советских танкистов фашистам и власовцам уже было не под силу.
Жители Праги заполнили улицы и дороги, они приветствовали освободителей улыбками, радостными криками, цветами.
Танковая колонна, в составе которой ехали майор Скрипка с радистом, остановилась у Пороховой башни. Следовало срочно связаться со штабом фронта и доложить обстановку. Но связи не было. Пришлось через людскую толпу пробиваться на другую сторону площади и оттуда провести сеанс связи.
На следующий день Скрипка поехал в тюрьму гестапо Панкрац искать арестованных фашистами членов пражской резидентуры. Но в тюрьме разведчиков не нашли, их развезли по госпиталям, пражане приютили подпольщиков в собственных квартирах.
Стали искать в госпиталях. К радости, нашли живыми — избитыми, больными — Йозефа Глухого, Ивана Лукашевича, Штефана Колара, Зенона Чеха. Помогли им лекарствами, деньгами, подготовили документы для награждения орденами и медалями.
Так закончилась война для майора Ивана Ивановича Скрипки, которую он прошел, как говорят, от звонка до звонка, встретив 2 2 июня 1941 года на разведпункте у Равы— Русской и завершив в мае 1945 года в Праге.
…1969 год. События в Чехословакии. Иван Иванович Скрипка с тревогой следит за стремительно развивающимися событиями в стране, которая с фронтовых времен очень близка ему. Он не подозревает, что вскоре вновь окажется на этой, дорогой его сердцу земле. Более того, Скрипка даже и представить себе подобное не может. Он уже генерал, начальник важного, ответственного управления военной разведки. Жизнь его связана с постоянными и продолжительными зарубежными командировками.
Однако в связи с изменившейся, крайне сложной обстановкой в Чехословакии возникает острая необходимость замены военного атташе Советского Союза в этой стране. Там работал опытный военный атташе генерал-лейтенант Николай Трусов, в прошлом начальник разведки фронта, которым командовал маршал Георгий Жуков.
Николай Михайлович был человеком принципиальным, последовательно отстаивал позицию руководства Советского Союза. Это не всегда нравилось тогдашним чехословацким лидерам. Так Трусов оказался нежелательной фигурой в Праге.
В Москве было принято решение назначить в Чехословакию нового военного атташе. Но кого? Атташе, с одной стороны, должен был полностью устраивать Прагу, с другой — умело проводить политику Москвы. Где найти такого военного дипломата?
Оказалось, такой дипломат есть. В самые трудные месяцы словацкого восстания он находился рядом с генералами Виестом и Голианом, в ледовом переходе шел плечом к плечу с будущими видными политическими и военными деятелями чехословацкого государства, в мае 1945 года вместе с танкистами армии Рыбалко рвался на помощь восставшей Праге. В Чехии и Словакии у него было множество боевых друзей.
Первый заместитель начальника военной разведки Герой Советского Союза Хаджи Мамсуров знал об этом. Несколько лет назад он сам рекомендовал Скрипку начальником спецуправления. Теперь Иван Иванович был нужнее там, в Чехословакии.
Со Скрипкой побеседовали начальник ГРУ генерал-полковник Петр Ивашутин, министр обороны СССР маршал Андрей Гречко. Потом были беседы в Центральном комитете партии. Вскоре генерал-майора Скрипку утвердили военным атташе Советского Союза в Чехословакии. В декабре 1969 года он прибыл в Прагу.
Посол СССР Степан Червоненко принял нового военного атташе по-деловому, с пониманием. Вскоре посол был приятно удивлен — президент Чехословакии Людвиг Свобода и генеральный секретарь ЦК КПЧ Густав Гусак очень тепло приняли у себя генерала Ивана Скрипку. Их примеру последовали и другие государственные деятели, знавшие Ивана Ивановича еще по военным годам.
Конечно, обстановка в Чехословакии тогда была непростая. Каждую ночь в квартире Скрипки раздавались телефонные звонки: пражане, разумеется, не представляясь, требовали вывода советских войск из Чехословакии. Увы, это было не во власти Скрипки, но выслушивать подобные требования приходилось.
Несмотря на все сложности, военный атташе Иван Скрипка никогда не уклонялся, не отказывался выехать на завод, фабрику, в школу, университет, в воинские части и соединения, чтобы выступить перед народом, высказать свою точку зрения.
Было много забот и по линии атташата. Через два месяца после приезда генерал Скрипка оказался в ассоциации военных атташе старшим по званию. Генералы других стран по окончании срока службы убыли на родину, и Иван Иванович стал дуайеном военного дипломатического корпуса. А в корпусе, что называется, свои особенности.
Как-то на охоте военный атташе Китайской Народной Республики Ванг Шао Ву случайно выстрелил по чешскому егерю. Тот был в шапке, и китаец принял голову егеря, появившуюся за пригорком, за зайца. Раненый егерь попал в госпиталь. Все участники охоты сочувствовали ему, а вот китайский атташе, отличавшийся заносчивым характером, даже не навестил пострадавшего. Узнав об этом, генерал Скрипка встретился с китайцем, но тот только и сказал, что, мол, обычаи его страны не позволяют навестить больного.
Иван Иванович, не откладывая дела в долгий ящик, приехал в китайское диппредставительство и побывал у посла, сообщив о поведении военного атташе КНР.
Судя по всему, у посла с атташе состоялся разговор. На следующий день военный атташе Китая с букетом цветов посетил палату, где лежал раненый егерь. Отношения были налажены.
Сам же генерал Скрипка и его жена Полина Романовна всегда очень внимательно относились к своим коллегам. Помнится, супруга югославского военного атташе, тоже весьма высокомерная, со сложным характером, оказалась на больничной койке. Кроме мужа, ее никто не посещал. А супруга Скрипки с цветами и подарками приехала к больной, пожелала ей выздоровления. Жена югославского атташе была растрогана до слез. После выхода из больницы она стала инициатором более близких, дружеских отношений между ними и супругами Скрипка. Они стали дружить семьями.
Разумеется, отношения в среде военных дипломатов очень важны. Однако есть и сугубо служебные обязанности, например организация посещения атташе военных объектов страны, участие в учениях войск Варшавского договора.
Дуайен от имени военных атташе обязан приветствовать военного министра и его представителей, сопровождать прибывших в страну военных руководителей СССР, знакомить их с обстановкой.
В Чехословакию приезжало много обычных, рядовых советских граждан, чтобы посетить могилы погибших родственников.
Военный атташат помогал им устанавливать адреса захоронений, организовывал посещение могил.
…После нескольких лет работы в Чехословакии у Ивана Ивановича стало пошаливать здоровье. В конце 1975 года он возвратился на родину, а на следующий год уволился в запас. За работу в Чехословакии президент ЧССР наградил генерала Скрипку орденом Белого льва II степени.
В истории военной разведки нашей страны есть этап, когда она называлась советской. Этап чрезвычайно важный. Начался он 90 лет назад.
Генерал-лейтенант в отставке Григорий Иванович Долин — ровесник советской разведки. Ему исполнилось 90!
Он воевал, прошел Великую Отечественную войну, что называется, от звонка до звонка, был фронтовым корреспондентом, окончил Военно-дипломатическую академию, работал за рубежом, в Иране, представлял Советский Союз в качестве военного атташе.
По возвращении из заграничной командировки служил в центральном аппарате, 22 года был начальником политотдела.
Лето 1933 года. На Дону жить тяжело, голодно. Весной в семье Долиных умерли отец, мать, младшая сестренка. На выпускном вечере маньковской семилетки Гриша Долин был один.
В августе, уложив в холщовый мешок две вареные свеклы, десяток картофелин в мундире, Гриша отправился в город Миллерово. Выбора не было. Надеяться мальчишке не на кого. Хотелось учиться, да и просто выжить. А в техникуме, он знал, стипендия 30 рублей и еще 400 граммов хлеба.
До Миллерово 60 километров. Добирался товарным поездом. Болела нога. За месяц до этого лошадь ударила подковой. Ступня распухла, калошу и ту не надеть. Однако экзамены выдержал. Хотя педагоги с трудом понимали его своеобразный «русско-украинский-маньковский язык».
Дело в том, что село Маньково на реке Калитве прежде служило приграничьем между казачьим Верходоньем, украинскими степями Луганщины и исконно русскими землями Воронежской губернии. Рядом, в 12 километрах, на перекрестке этих дорог стоит железнодорожная станция Чертково. Неспроста издавна здесь говаривали: «В Чертково петух кричит на три губернии». Жители тех губерний, с востока — донские казаки, с запада — украинцы, с севера — русские, приносили в этот район свой язык, обычаи, жизненный уклад.
Самой тяжелой оказалась зима на первом курсе. Не унималась, болела нога. Ходить приходилось в шерстяном носке, на другой ноге — калоша. Общежитие педагогического техникума располагалось в здании бывшей кирхи. Оно не отапливалось. Длинными промозглыми зимними вечерами учащиеся техникума складывали матрацы, набитые соломой в ряд по два-три, накрывались чем могли и, чтобы скоротать время, говорили на разные темы. Особенно любили рассказывать страшные истории про чертей, ведьм, всякую нечистую силу.
Гриша рано пристрастился к чтению и ко времени своего техникумовского студенчества прочел многое из книг Николая Васильевича Гоголя. Потому его истории из «Вия», «Вечеров на хуторе близ Диканьки», сдобренные мальчишеской фантазией, пользовались большим успехом у товарищей.
Кто бы мог подумать тогда, что эта безобидная болтовня в кругу сокурсников может обернуться большой неприятностью для Григория Долина. Учился он старательно, входил в тройку лучших на своем курсе, и преподаватели его любили за усердие и труд. И вдруг, как по команде, те же педагоги стали придирчивее, а точнее, подозрительнее относиться к своему любимцу, спрашивали по самому строгому счету, не прощали даже мелких ошибок, снижали оценки. Гришкины друзья терялись в догадках. Да он и сам ничего не мог понять.
Зато в гору пошел земляк-маньковец Вася Литвиненко, тупой и ленивый, он никогда не отличался успехами в учебе.
А тут вдруг за весьма посредственные ответы Вася стал получать хорошие оценки.
Все выяснилось, когда техникум перевели из Миллерова в город Каменск-Шахтинский. Новые педагоги стали оценивать знания своих учащихся реально, и вновь Григорий вышел в лучшие. Более того, возмущенный преподаватель истории Иван Тихонович Кружилин на одном из комсомольских собраний заявил, что ему настоятельно рекомендовали не выставлять Долину оценки «очень хорошо», так как Гриша ведет «подкулаческие разговоры» и запугивает однокурсников ведьмами.
Сегодняшним сверстникам Григория Долина подобная история может показаться не более чем курьезным и смешным случаем. Однако все это было. И признаться, не так уж давно, по существу, на памяти одного поколения.
Возможно, произошедшему и не стоило бы уделять такое внимание, если бы не одно обстоятельство — Вася Литвиненко и подобные ему не однажды еще будут встречаться на жизненном пути Долина. Встречи с такими людьми, как известно, не сулят ничего хорошего. Но судьба хранила Григория Ивановича.
Однако вернемся в Каменск-Шахтинский, в педагогический техникум, где продолжал учиться Григорий. Здесь тоже было несладко, но на втором курсе за отличную учебу он получил персональную повышенную стипендию в 70 рублей. А еще произошло событие, которое он помнит в подробностях и сегодня, через семьдесят с лишним лет: отменили продуктовые карточки и появился так называемый коммерческий хлеб.
«Никогда не забуду, — говорит Григорий Иванович, — в общежитии техникума в ту ночь никто не спал. Ждали утра, когда можно было пойти в магазин, без карточек купить хлеб и наесться досыта».
Проблемы, трудности, скромность студенческого бытия дополнялись проблемами страны. После убийства Кирова 1 декабря 1934 года началась интенсивная «охота на ведьм». Из числа учащихся техникума отчислили несколько ребят-казаков в связи с тем, что арестовали их родителей.
Преподаватели-коммунисты проходили чистку. На эти открытые партийные собрания приглашали и учащихся.
Отрадой для Григория было лето. Он уезжал в родное Маньково, к сестрам. Почти не отдыхал, работал в совхозе учетчиком тракторной бригады или бригады комбайнеров. Это давало возможность питаться, да и заработать хоть какие-то деньги на пиджачишко, рубашку, ботинки.
Зимой 1935 года, на третьем курсе, произошло незабываемое событие — Григорий Долин избран сначала на конференцию пролетарского студенчества в Ростове-на-Дону, а потом и на всесоюзную конференцию в Москве. Их было пятеро студентов с Донского края.
Почетным делегатом конференции стал писатель Михаил Александрович Шолохов. Когда все собрались к отъезду, Шолохов глянул на делегатов богатейшего хлебного края и ахнул: одежка поношенная, старая, обувь дырявая. А денег у студенческого профсоюза, разумеется, нет.
Михаил Александрович сам приодел делегатов-студентов. Пусть и небогато, но во все новое, чистое. Так Гриша познакомился с великим писателем и вместе с ним впервые приехал в Москву.
Потом, через много лет Долин напишет в одной из своих статей: «Шолоховская «Поднятая целина» — это про нас, про нашу сторонку, однако ситуация в моем родном районе в иных случаях была намного драматичнее, чем описано в книге».
Летом 1936 года Григорий окончил педагогический техникум и получил направление на работу в неполную среднюю школу села Курнаково-Липовка Тарасовского района Ростовской области. Через год его перевели в казачий хутор Чеботовка, что в том же районе.
Хутор поразил молодого учителя. Большое селение, протянувшееся с севера на юг, добротные, крепкие дома, хозяйственные постройки. Обширные усадьбы утопали в садах и дубравах. Казаки в свое время занимали землю кто как хотел, строились, ставили дома тоже по желанию. Вот и вышло, что на хуторе была ясно обозначена только главная улица, остальные усадьбы — вразброс.
Но хуторской люд обескуражил Григория — многие молчаливые, настороженные. Это потом он разобрался, почему в больших крепких домах преобладал лишь стар да млад, а мужчин среднего возраста почти не было. Раскулачивание и расказачивание прошло жестокой рукой по богатому некогда хутору.
Здесь Долин преподавал русский язык и литературу. Учителей не хватало и потому ему дали сразу 6-7-е классы, а вскоре и 8-й.
«Учитель из меня был зеленый, — вспоминая о том времени, скажет Григорий Иванович, — но я старался. Много читал, заочно обучался на факультете русского языка и литературы Ростовского пединститута».
В начале 1939-го Долин окончил учительский институт, а на летней сессии сдал все экзамены за полный курс пединститута. В конце года его призвали в Красную армию. Службу начал в городе Острогожске Воронежской области красноармейцем в 149-м отдельном батальоне связи стрелковой дивизии Орловского военного округа.
Во второй половине 1939 года сельских учителей (до это они имели отсрочку) впервые призвали в армию. Большинство из них направили в военные училища. Красноармеец Долин тоже был откомандирован на учебу в Брянское военно-политическое училище.
По окончании училища в январе 1941 года младший политрук Григорий Долин в числе большой группы выпускников направлен для дальнейшего прохождения службы в Особый Прибалтийский военный округ, где получил назначение в 24-й латышский стрелковый корпус.
Что это был за корпус? Прежнюю латышскую армию преобразовали в корпус. Командирами частей и подразделений оставили латышей, но их первыми заместителями назначили русских. И так от командира корпуса до командиров взводов.
В корпусе издавалась газета. Она выходила на двух языках — латышском и русском. Соответственно работали две редакции. Вот в такую русскоязычную редакцию на должность литературного сотрудника и попал служить младший политрук Долин.
До войны оставалось пять месяцев. На базе Особого Прибалтийского округа создавалась 27-я армия. Формировал ее полковник Хлебников, бывший начальник артиллерии Чапаевской дивизии. Первым командующим армией стал генерал-майор Берзарин, будущий первый военный комендант поверженного Берлина. В эту армию вошел и латышский корпус, а газета стала армейской. Называлась она «Красный воин», однако недолго. В первые дни войны в армию приехал печально известный Лев Мехлис. Ему не понравилось название армейской газеты. И он тут же придумал новое — «Врага — на штык!».
В составе газеты 27-й армии Григорий Долин вступил в войну. Большинство латышских офицеров были враждебно настроены к советским командирам. По выходу на старую границу командование приняло решение: латыши, желающие остаться в Красной армии, могут продолжать службу, остальным — сдать оружие и по домам. Однако большинство латышских офицеров ушли с оружием…
С началом боевых действий в редакцию армейской газеты поступило несколько машин — полевая типография. Начался выпуск газеты уже во фронтовых условиях. Корреспонденты разъехались по войскам. Младший политрук Долин тоже оказался в частях переднего края. Нужна была оперативная информация. И он ее добывал.
В первый месяц войны он чудом выжил, не погиб. «Бои шли еще на территории Латвии, — вспоминает Григорий Иванович, — мы ехали на машине, везли в войска свежий номер газеты. А там вокруг болотистая местность и насыпь шоссе довольно высокая. Немцы накануне высадили десант и перерезали эту дорогу. Но наш редактор батальонный комиссар Балодис бодро заявил: «Ничего, прорвемся». А как прорвемся с тремя винтовками и четырьмя револьверами?
В воздухе висит немецкий самолет-разведчик, который бойцы называли «рамой», бросает бомбы, немцы в полутора километрах бьют по машине. Мы выпрыгнули из полуторки, все побежали направо, а я почему-то налево. Упали, залегли. А у меня словно какое предчувствие, думаю: «Почему не со всеми побежал?» Бросился на другую сторону насыпи, к своим. В это время как раз на то место, где я только что лежал, падает бомба. Когда мы все пришли в себя, коллеги— журналисты сказали: «Ну, Григорий, долго жить будешь».
Да уж, на войне погибнуть можно было где угодно. На глазах политрука Долина убили его коллегу по редакции, писателя Бориса Ивантера, которые до войны работал главным редактором журнала «Пионер». Решили они посмотреть на эвакуацию подбитого танка с поля боя. Борис сел на броню, а Григорий с солдатами шел следом за танком. Мгновение, и Ивантер падает вниз. Его подхватывают, выносят, все думают, что он ранен, но, увы, маленький осколок попадает ему в голову.
По долгу службы Григорий Долин не засиживался в редакции. Его место было в войсках. «Мы разъезжались по дивизиям, — рассказывает Долин, — и шли вместе с ними. Дивизия отступала — и мы отступали, попадала в окружение — и мы попадали. Редакция нередко отставала, но материал с мест передавали через полевые узлы связи, и газета выходила вовремя. Помните, как в песне: «Жив ты или помер, главное, что в номер материал успел ты передать».
Судя по всему, обязанности фронтового корреспондента Григорий Иванович исполнял достойно. Уже в августе 1941 года, когда награды давали крайне скупо и редко, он в числе нескольких журналистов был награжден медалью «За боевые заслуги». Потом были орден Отечественной войны II степени, орден Красной Звезды, а после войны еще пять орденов. Но первая медаль запомнилась особенно. Ценно то, что Долин был представлен к награде по инициативе командования дивизии, в войсках которой он практически постоянно находился.
В январе 1942 года 27-я армия была преобразована в 4-ю ударную армию, а в октябре политрука Долина забирают в газету «Вперед, на врага!» Калининского фронта. Он назначен заместителем начальника отдела. В этом же году при переаттестации командиров и политруков в единые офицерские звания получил воинское звание майор. Однако в жизни его мало что изменилось. Он вновь не вылезал из частей переднего края.
В то время в Великих Луках была окружена группировка немцев около 3 тыс. человек. Долгое время их не удавалось уничтожить. Как-то Долин поехал в один из батальонов, который был ближе всего к границе соприкосновения с противником. Ночью немцы стали окружать батальон. У нас оружия — пулеметов, винтовок — много, а бойцов, командиров осталось наперечет. И тогда комбат, по существу, вызвал огонь на себя. Под этот огонь попал и майор Долин.
Помнит Григорий Иванович не только удары своих «катюш». Страшно было и другое — выйти из блиндажей практически невозможно. Немцы закрепились на железнодорожной насыпи, наши траншеи и подходы у них как на ладони. Низина — выход на кладбище, к своим — покрыта льдом, устлана телами убитых. Ползком между трупами и выползал к своим военный корреспондент Долин. Всякое бывало на войне. И как говорил Константин Симонов, который не раз заезжал к ним в газету, «про всю войну сразу не расскажешь».
Да мы и не ставим такую цель. Просто хочется поведать о военном летописце, который писал о многих, а о нем пока никто не сказал доброго, заслуженного слова. А ведь прошел Великую Отечественную Григорий Иванович Долин от звонка до звонка. Прошагал от Риги до Калинина (Твери) и назад от Калинина через Белоруссию, Прибалтику до Кенигсберга.
Признаюсь, и у меня при встрече с Григорием Ивановичем произошел удивительный случай. Мы рассматривали с ним фронтовые фотографии. Маленькая, пожелтевшая карточка, на ней офицеры в полушубках, двое в шинелях. Вглядываюсь в лица. Что и говорить, интересно. Мои коллеги-корреспонденты из далекого военного прошлого. Ага, узнаю, крайний слева — майор Долин.
— Это группа журналистов в командировке в войсках, — поясняет Григорий Иванович.
Переворачиваю фото, и сердце сжимается от волнения. Синими чернилами на карточке написано: «гор. Велиж, декабрь 1943 года».
— Григорий Иванович, так вы освобождали мой родной город. Я родился в Велиже, на Смоленщине.
Ветеран смотрит на меня с улыбкой:
— В районе Велижа мы простояли четыре месяца. Там шли тяжелые бои. Немцы здорово укрепились. Но мы выбили их и с этого рубежа.
Для начальника отдела газеты 1-го Прибалтийского фронта, потом Земландской группы войск майора Долина война закончилась штурмом Кенигсберга и порта Пиллау (ныне Балтийск). Наступил победный 1945-й.
«Война для меня, как для всего советского народа, — напишет позже журналист Долин, — стала суровым испытанием. Я видел тысячи смертей и сам не раз смотрел смерти в лицо, фронтовыми дорогами прошел через пепелища сотен деревень и разрушенных городов. Видел погибших солдат на поле боя и загубленных карателями мирных жителей. Почувствовав, как беспощаден враг, я еще больше укрепился в мысли о том, как важно беречь родину…»
Закончилась война и победа словно подвела черту под очередным жизненным этапом Григория Ивановича Долина.
В Ригу, в штаб Прибалтийского военного округа из Главного разведывательного управления прибыли офицеры. Они отбирали кандидатов для учебы на курсы Разведуправления Красной армии. Вскоре приказом Сталина была создана Военно-дипломатическая академия, и офицеры разведкурсов стали слушателями академии.
Первый набор — практически все офицеры-фронтовики. Учиться было трудно. За годы войны утерян навык работы с книгой, восприятие материала на слух. Но все эти сложности компенсировали жажда знаний, желание освоить новое, незнакомое, но такое нужное ответственное дело.
Учили в академии основательно. Лекции по общеобразовательным дисциплинам, правовым, международным, дипломатическим отношениям, истории читали известные юристы, международники, дипломаты. Военные предметы преподавали профессора из Академии Генерального штаба и академии им. М. Фрунзе. Слушатели с удовольствием посещали факультативные занятия по литературе, культуре, искусству.
Страноведением и иностранными языками с будущими военными дипломатами занимались люди, побывавшие за рубежом, изучившие страну и язык на месте.
Однако главное дело — спецподготовка. Лекции и практические занятия вели сотрудники военно-стратегической разведки, в том числе и бывшие нелегалы.
Долин попал в английскую группу. На первых порах язык давался нелегко. Приходилось заниматься по ночам. Дело осложнялось тем, что жил он с женой и дочерью на частной квартире, в комнате в восемь квадратных метров. Дом старый, деревянный, по окна вросший в землю. А за окном в трех метрах — трамвайная линия.
Сложно было и потому, что академия давала им ускоренный курс обучения. Стране были нужны новые, молодые военные дипломаты.
Академию Григорий Иванович окончил успешно, получил диплом и в качестве премии месячный оклад. Но больше всего радовали новые погоны. Теперь он стал подполковником. Надеялся, что распределение получит в соответствии с полученными знаниями. Он изучал Великобританию, значит, и дальнейшая дорога ему на туманный Альбион.
Но не тут-то было. Его послали в Иран. После войны к традиционному английскому влиянию в Иране добавилось быстрое проникновение в эту страну американцев. И тогда руководством военной разведки было принято решение усилить иранскую резидентуру «западниками».
В августе 1947 года подполковник Долин поступил в распоряжение Комитета информации, где сразу начались подготовка и оформление к его отъезду в Иран. Должность — помощник военного атташе.
Подготовка, откровенно говоря, была поверхностной. На иранском участке работали два офицера. Встретили они «академиков» весьма настороженно, по оперативным вопросам советов не давали, ограничились выдачей справочников, книг, в которых рассказывалось об Иране, его вооруженных силах. Языковая подготовка также отсутствовала.
К концу года подготовка была завершена. Документы оформлены, выдана гражданская одежда — синий бостоновый костюм, две белые рубашки, темное драповое пальто, фетровая шляпа, желтые полуботинки, темно-коричневые кожаные перчатки. С Долиным в Иран выезжали еще два офицера. Правда, один из них убыл месяцем раньше. Они получили точно такую же экипировку. Так что первое время в Тегеране Григорий и его товарищи были словно близнецы— братья.
В Иран добирались следующим маршрутом: от Москвы до Баку ехали поездом, из Баку в Пехлеви — пароходом, из Пехлеви в Тегеран на автомашине. Первые трудности испытали еще в собственной стране. Долин и один из его коллег следовали в командировку с женами и маленькими детьми. В Баку остановились в гостинице «Интурист», заняли двухкомнатный люкс. Ждали, что вскоре, погрузившись на пароход, отплывут в Иран. Но не тут-то было. Море штормило, и пароходик «Пионер» в плавание не выпускали.
Вскоре офицеры и их семьи остались без средств к существованию. Чтобы накормить детей и жен, пришлось продать кое-что из женской одежды: платья и даже калоши. Заказывали в люкс только хлеб и чай, ссылаясь на то, что их каждый день друзья приглашают в гости и нет необходимости питаться в ресторане.
Но море штормило, отплытие откладывалось, пришлось позвонить в Москву. Вскоре разведотдел Отдельной Каспийской флотилии выдал голодающим военным дипломатам небольшую сумму денег. Это случилось как раз накануне отплытия парохода в Иран. Офицеры наконец-то заказали себе в номер шикарный ужин.
В Тегеране в аппарате военного атташе их встретили по-доброму. Разместили в городе, на частных квартирах.
Долину с женой и дочерью досталась 30-метровая комната в одноэтажном глинобитном доме без отопления, воды, с туалетом во дворе. Так жили почти все сотрудники атташата.
На первую получку супруги Долины купили несколько метров местной хлопчатобумажной ткани «каламкар», поделили комнату напополам. Получилась двухкомнатная квартира.
Военным, военно-морским и военно-воздушным атташе в Иране в те годы был полковник, а вскоре генерал-майор Борис Георгиевич Разин.
Борис Георгиевич — личность легендарная. Служил начальником разведпункта в Батуми, возглавлял разведотдел Туркестанского военного округа, в войну — начальник разведки Воронежского фронта. С 1942 года — военный атташе Советского Союза в Иране. Участвовал в обеспечении работы Тегеранской конференции. Лично докладывал И. В. Сталину о военно-политической обстановке в Иране накануне встречи «Большой тройки».
Под руководством Разина и делал свои первые практические шаги за рубежом Григорий Долин. Доподготовка сотрудников проходила по индивидуальным планам, и уже через 8-10 месяцев пребывания в стране офицер должен быть готовым включиться в оперативную деятельность.
Большое внимание уделялось языковой подготовке. Григорию Ивановичу, к примеру, преподавателем была рекомендована англичанка, ни слова не знавшая по-русски. И этот, казалось бы, недостаток обернулся достоинством. Через полгода интенсивных занятий Долин чувствовал себя вполне уверенно в общении с англоговорящими иностранцами.
Включиться в работу пришлось значительно раньше, чем диктовали академические каноны. Обстановка требовала иного ритма жизни. Не прошло и месяца, как Долин прибыл в Тегеран, а его неожиданно вызвал к себе Борис Разин, поставил первую серьезную оперативную задачу. Григорий Иванович, признаться, был несколько обескуражен: в академии их учили совсем иначе, да он и сам еще не чувствовал себя подготовленным к работе. Руководитель, будучи человеком опытным, это прекрасно понимал, но действительность нередко опрокидывает самые, казалось бы, незыблемые правила. Разин пошел на подобный шаг вынужденно. Кроме того, он хорошо знал оперативную обстановку и считал возможным поступить именно так.
Оценивая свое первое оперативное задание, Григорий Иванович признается, что, не смотря ни на что, его начальник был прав. «Следует иметь ввиду, — скажет он, — что в жизни случается иногда и игра без правил».
Генерал Борис Разин многому научил молодого разведчика подполковника Долина. Например, глубоко изучать в агентурно-оперативном отношении город, самым тщательным образом готовить каждую операцию.
Под руководством Бориса Георгиевича Долин неоднократно участвовал в обеспечении оперативных мероприятий других работников, разработке необходимых агентурных документов. По вечерам и в выходные дни совершал выходы в город, поездки за город для установления новых связей.
Хорошо шла у Григория Ивановича и информационная работа. Очевидно, сказывался прошлый опыт журналистской деятельности. Добытую информацию он отрабатывал сам, в том числе и срочную для доклада телеграфом в Центр.
Под руководством Бориса Разина Долин принял активное участие в разработке информационно-аналитического документа «Иран как театр военных действий». Этот документ был высоко оценен начальником Генерального штаба Вооруженных сил СССР Григорий Иванович получил благодарность и денежную премию.
В 1950 году военный атташе генерал Разин после восьми лет пребывания в стране уедет на родину, в Советский Союз. А в ноябре неожиданно придет телеграмма: «Откомандировать в Москву подполковника Долина для назначения на новую должность».
Новый военный атташе генерал Александр Родионов терялся в догадках. Его помощник Григорий Долин не пробыл в Тегеране и трех лет, работал продуктивно и вдруг отзыв, новое назначение. Атташе попытался отстоять своего помощника, предложил Москве назначить его с повышением, здесь же, на месте, но Центр был непреклонен. Пришлось возвращаться.
«В Центре, на участке, — скажет Долин, — оперативные офицеры встретили меня гробовым молчанием». А через несколько дней последовал вызов в управление кадров, где подполковнику Долину предъявили обвинение в том, что он якобы скрыл один из фактов биографии. Оказывается, отец жены в 1930 году лишался права голоса, но потом был восстановлен в избирательных правах. Такие данные поступали из органов НКВД по месту рождения супруги.
Это сообщение стало неожиданностью как для Григория Ивановича, так и для жены. Он знал, что отец Полины — Михаил Косинов, человек совершенно неграмотный, крестьянин, имеющий одиннадцать детей, был далек от политики. Два его сына, старшие братья Полины, погибли в первые дни войны, защищая родину. Супруга Григория Ивановича родилась в 1924 году, и, когда отца лишали избирательного права, ей было всего 6 лет. В 1931 году умерла ее мать, а отец ничего не рассказывал о произошедшем.
После долгих расследований, написания многочисленных объяснительных записок подполковника Долина в Главном разведуправлении все-таки оставили. Правда, из оперативного управления откомандировали, назначили исполняющим обязанности «научного сотрудника» в Информацию, поручили заниматься экономикой Ирана.
Дело было знакомое. Григорий Иванович вскоре освоился с новыми обязанностями, стал оперативно представлять разработанные им материалы. В короткий срок переработал на основе новых данных книгу-справочник по Ирану. Руководству дополненное издание понравилась, и вскоре было предложено назначить Долина на штатную должность. Информаторы оценили его способности, умение работать и предложили стать начальником группы. Но Григорий Иванович, поблагодарив за доброе отношение, отказался. К тому времени все прояснилось, тучи над его головой разошлись, обвинения были сняты, и он согласился на более низкую должность — старшим офицером, но в свое родное оперативное управление.
В феврале 1953 года Григорий Иванович вновь едет в Иран, теперь уже в качестве старшего помощника военного атташе.
«Этот период работы, — говорит Долин, — считаю самым плодотворным. К тому времени я занимался Ираном, как на месте, так и в Центре, уже пять лет, основательно изучил эту страну. Да и некоторые серьезные заделы были еще с прежней командировки. Решил их непременно реализовать».
С тех пор прошло более полувека. Срок серьезный, но рассказать о той работе Григория Ивановича даже сегодня не представляется возможным. Скажем так: слово, которое дал себе Долин, он сдержал. Многие «заделы» были реализованы.
Если предельно коротко и в самом общем плане, то можно сказать следующее: расширились и окрепли оперативные и доверительные связи аппарата в различных эшелонах власти и военных кругах страны пребывания, что позволяло в целом успешно решать задачи, которые ставились перед разведаппаратом, военным и политическим руководством нашего государства. Сделаны полезные заделы на перспективу. При этом отмечается личный конкретный вклад Долина как руководителя и оперативного офицера.
В июне 1955 года его вызвали в Москву, где руководство объявило о его назначении военным, военно-морским и военно-воздушным атташе Советского Союза в Иране.
Три года проработал Григорий Иванович руководителем атташата. Период был сложный, обострилась внутренняя, военно-политическая обстановка в стране. Падение прогрессивного правления доктора Моссадыка, разгром народной партии Ирана, разгул репрессий в отношении народников, перманентное введение военного положения накладывали свой отпечаток и на работу военных дипломатов.
Командировка завершилась в апреле 1958 года. Руководством она была оценена положительно. Долина вызвал к себе первый заместитель начальника ГРУ, Герой Советского Союза генерал-полковник Хаджи-Умар Джиорович Мамсуров. В ту пору он курировал в военной разведке весь Восток.
— Вот твой отчет по работе в Иране, а вот моя резолюция на нем, — сказал Мамсуров.
Григорий Иванович прочитал: «Полковника Долина Г. И. назначить начальником 1 — го направления 4-го управления». Что и говорить, резолюция отличная.
— Часто ты видел такие резолюции? — поинтересовался первый заместитель.
— Товарищ генерал-полковник, я в центральном аппарате поработал не много. Поэтому не очень-то сведущ, какие резолюции здесь накладываются.
Хаджи Мамсуров улыбнулся:
— Дело не в резолюции, Григорий Иванович, просто ты должен знать, что мы тебя по-настоящему ценим.
Так начался новый период в жизни и службе полковника Долина — работа в Центральном аппарате ГРУ. Она заняла 28 лет.
Шесть лет до начала 1964 года Григорий Иванович Долин последовательно занимал должности начальника 1-го направления 4-го управления, потом заместителя начальника этого управления. В период работы в 4-м управлении начальниками были генерал-майоры Ляхтеров, Кисленко, Зотов. Запомнились генерал-майор Ляхтеров и генерал— лейтенант Павел Петрович Мелкишев. Их отличили высокая общая культура, профессионализм, уравновешенность, умение выслушать подчиненного и принять выверенное, разумное решение. Три с половиной года Долин был заместителем у генерал-лейтенанта Мелкишева, человека очень организованного, доброго и немногословного. Другого не пожелаешь. Казалось бы, все складывалось самым лучшим образом.
И вдруг в январе 1964 года кандидатура полковника Долина предлагается на должность секретаря парткома ГРУ. Откровенно говоря, это была не очень приятная неожиданность прежде всего для самого Григория Ивановича.
Он никогда не видел себя на выборной партийной работе. К тому же, как выяснилось, Главное политическое управление выступило против. У них был свой кандидат.
Но Главное разведывательное управление выдвинуло профессионала и заручилось твердой поддержкой Отдела административных органов ЦК партии. Разумеется, эти «бои» на высоком уровне происходили без участия полковника Долина.
Главным инициатором выдвижения Григория Ивановича в секретари парткома, как выяснилось позже, был генерал— полковник Хаджи Мамсуров. Спасибо ему, конечно, за доверие, но кардинально менять работу Долину не хотелось. Однако и отказываться в те годы от партийных должностей было не принято. В общем, избрание секретарем полковника Долина состоялось.
Некоторые начальники управлений и служб восприняли избрание малоизвестного полковника на такую высокую должность скептически. Однако Григория Ивановича беспокоил не столько скептицизм иных генералов и офицеров, сколько отсутствие у него самого опыта партийной работы.
Да, в партии он почти четверть века, вступил в КПСС еще в 1940 году, освоил партийную тематику в армейской и фронтовой печати, избирался даже секретарем. Но только первичной парторганизации.
Но как говорится, взялся за гуж… Первые шаги были не просто трудными, порой мучительными. Устанавливал контакты с парторганизациями оперативных управлений, подразделений информации, служб Главного управления, налаживал взаимоотношения с политработниками, с секретарями первичных парторганизаций. Время шло.
Через два года партконференция избирает Долина секретарем на новый срок. В это время начинается подготовка по замене парткомов политическими отделами. Григорий Иванович просит начальника ГРУ генерала Ивашутина отпустить его на оперативную работу. Тот внимательно выслушивает секретаря, вроде бы относится к его просьбе с пониманием, но в мае 1967 года настаивает на назначении Долина начальником политотдела ГРУ — заместителем по политчасти.
Долин уверен и сегодня: замена парткома политорганом в те годы была явлением положительным. Разрабатывая штат политотдела, предусмотрели его оперативную направленность. Введены второй заместитель и три инспектора, специально нацеленные на оперативные подразделения и разведывательные зарубежные аппараты. Замещались эти должности только лицами, имевшими за плечами военнодипломатическую академию, а также положительный опыт практической работы за рубежом. Это значительно укрепило связи политотдела с оперативными подразделениями и загранаппаратами, то есть с органами, определяющими судьбу задач, стоящих перед Главным разведывательным управлением.
Инспектора постоянно работали в партийных и оперативных управлениях, выезжали в разведаппараты. У начальника политотдела был тесный контакт с руководителем оперативных органов.
При выезде в загранаппарат Долину вменялось в обязанность изучение деятельности разведаппаратов, агентурнооперативной работы. Так как в Центре и на местах его знали и как оперативного работника, коллизий при проверках по оценкам, выборам и рекомендациям обычно не возникало. Особые связи оставались у Григория Ивановича с родным управлением. Ежегодно по нескольку раз его подключали для работы с бывшими источниками.
Однако главное, считает Григорий Иванович, это было воспитание патриотизма. Высшее проявление патриотизма для офицера-разведчика — беззаветное служение родине, эффективное выполнение задач.
Уходя в отставку, прощаясь с коллективом, он сказал прекрасные слова: «Я всегда с глубоким уважением и некоторой завистью по-доброму, конечно, относился к руководителям оперативных управлений и частей, ведущих информационных подразделений и создателей разведывательной техники.
Преклонялся перед их знаниями, опытом, самоотверженной преданностью нашему общему делу.
По работе у нас были размолвки, иногда серьезные разночтения по проблемным вопросам, но в конечном счете мы всегда находили правильные решения, потому что были едины в главном — в честном служении разведке.
Я всегда буду гордиться тем, что мне выпало счастье жить и работать в таком могучем коллективе, которым является коллектив нашего Главного разведывательного управления».
Думается, к этому нечего добавить. Счастлив тот человек, кто может произнести такие слова!
Путь полковника Владимира Ованесовича Наона был извилистым и трудным. Мечтал быть военным моряком или летчиком, а стал танкистом. Желал служить на севере, но всю жизнь прослужил на юге. Всей душой рвался в командиры, но окончил инженерный факультет Бронетанковой академии и был зампотехом. Любил английский язык, а попал на арабское отделение.
И вместе с тем он был лучшим курсантом своего училища, передовым взводным в дивизии, его прочили из зампотеха на должность командира полка. Но Наон стал военным разведчиком. Служил помощником военного атташе Советского Союза в Египте, военным атташе в Народной Демократической Республике Йемен.
Володька Наон сколько помнил себя, столько мечтал стать военным. Только военным. От роду ему было семнадцать лет, но характер еще тот — упертый, резкий. Ежели что задумает, обязательно своего добьется.
Отец не одобрял решение сына. Хотел видеть Володьку студентом университета. Да только что ж от его хотения. Попытался убедить, да толку никакого. Наон-младший и слушать не желал про студенческую жизнь, грезил офицерскими погонами.
Ованес Наон был секретарем райкома партии Адлерского района Сочи, руководил тысячами людей и делал это вполне успешно. А вот с сыном совладать не смог. Володька, несмотря на молодость, был сам себе голова.
В конце концов отец сдался, махнул рукой. Хочешь стать офицером — езжай. И вчерашний выпускник школы Владимир Наон махнул в Ленинград, в знаменитую Фрунзенку — Военно-морское училище им. М. В. Фрунзе.
Прошел медкомиссию, успешно сдал экзамены. А на «мандатке» начальник училища старенький, седенький адмирал (во всяком случае, таким он показался семнадцатилетнему парню) сказал: «Давай, сынок, расскажи свою биографию». А что тут, собственно, рассказывать: родился, учился, не женился. Вот и начал Володька с того момента, как появился на свет. Отчеканил, как положено: «Родился в 1933 году.» Хотел было перейти к делам школьным, да видит: у адмирала лицо от удивления вытянулось.
— Так тебе сколько лет, сынок? Семнадцать, что ли?
— Семнадцать, — подтвердил Наон.
— А ведь мы с восемнадцати принимаем. Таков закон. — Адмирал развел руками. — Приезжай на следующий год.
Володька чуть не заплакал от обиды. Как это на следующий год? А до восемнадцати как ему жить?
Но, как говорят, выше головы не прыгнешь. Собрал вещички и двинул в дорогу. Только не домой, а в Батайск, в военное авиационное училище. Наон не собирался сдаваться. Тем более знал, в Батайском авиационном учат летать на реактивных самолетах.
Но и там его быстро вычислили как «малолетку» и отправили к месту постоянного жительства. Вернуться домой, к отцу, означало пойти в университет. А он мечтал о курсантской жизни. Однако мечты мечтами, а возвращаться пришлось.
Володька добрался до Краснодара и от нечего делать коротал время на вокзале, ждал поезд на Адлер. Случайно познакомился с ребятами, тоже выпускниками школы. Они ехали в Саратов, поступать в танковое военное училище. Те, видя его настроение, естественно спросили: «Че киснешь?» Рассказал. И про Ленинград, и про Фрунзенку, и про Батайск. Пацаны поначалу притихли, осмысливая сказанное, а потом кто-то неожиданно предложил:
— А, была не была, давай с нами, в Саратов. Может повезет.
— Поехали… — поддержали другие.
— Да что толку, — отмахнулся Володька. — Опять домой отправят.
— Авось не отправят, — успокаивали его ребята, — Бог любит троицу…
Это был серьезный аргумент, и Наон, подхватив свой чемоданчик, поспешил за своими новыми товарищами.
В Саратове все повторилось заново: медицина, экзамены, мандатная комиссия. У него были справки из обоих училищ об успешной сдаче вступительных испытаний, но Владимир их зажал, не показывал. Ведь ясно — предъяви справку и сразу вопрос: а почему не приняли? Потому и пошел он в третий раз по большому кругу, все сдал, выдержал, а на «мандатке» его опять завернули.
Вышел из кабинета, на душе кошки скребут, присел в комнате дежурного, вытащил из кармана куртки свои любимые спортивные значки.
— Твои, что ли? — спросил через плечо курсант с повязкой помощника дежурного на рукаве.
— Мои, — отозвался со вздохом Володька.
— А чего невесел, голову повесил?
— Да в училище не приняли.
— Как не приняли? — удивился помдеж. — С такими значками? Да я с ними в любое военное училище поступлю.
Наон удивленно поднял голову. Курсант ткнул пальцем в значок второго спортивного разряда:
— Это по какому виду?
— По самбо.
— А тот?
— По боксу… У меня еще грамоты и дипломы есть, — с надеждой сказал Володька.
— Так вот, завтра натягивай все значки на грудь, бери под мышку дипломы и вперед на «мандатку». Только не стесняйся, будь понаглее. Точно примут, это я тебе говорю.
Назавтра Владимир Наон так и сделал: переступил порог кабинета, где заседали члены мандатной комиссии, — вся грудь в значках, а под мышкой — сверток с грамотами.
Начальник училища, генерал, бывший кавалерист, удивился:
— По-моему, ты вчера был, Наон.
— Да, был, вы меня не приняли. Но я хочу стать танкистом. Я что, виноват, что родился на год позже?
Генерал аж из-за стола подскочил от такой наглости. Захотел разглядеть поближе нахала, подошел и остановился. Стал рассматривать значки и подобно вчерашнему помощнику дежурного спрашивал: это по какому виду спорта, а это?..
Увидев сверток, попросил развернуть. Читал, удовлетворенно качал головой. Потом возвратился за стол комиссии.
— А впрочем, ему уже восемнадцатый год. Я в его лета уже шашкой беляков рубил. Ничего, жив, здоров. И он выдержит, парень крепкий, спортивный, — подвел итог генерал, оглядев членов комиссии. — Наон Владимир Ованесович, вы зачислены в училище. Думаю, возражений нет.
Возражений не было. Так Владимир стал курсантом Саратовского танкового командного училища.
Через два года его в числе лучших курсантов в качестве поощрения переведут в Ульяновское гвардейское танковое училище. Практиковался в ту пору подобный вид поощрения. Хотя был весьма спорным. Курсантов срывали из родного училища, из привычной обстановки, коллектива и отправляли к новому месту учебы. Тем более что в Саратове обучение шло на тяжелых танках, а в Ульяновске — на средних.
Пришлось курсанту Наону срочно догонять своих товарищей по роте, которые уже два года учили средний танк. Но тем не менее догнал.
В 1953 году окончил училище и попал служить в Китай, на Ляодунский полуостров в город Цзинь-Чжоу. Волей судьбы оказался не в танковом подразделении, а в батальоне, на вооружении которого стояли самоходные артиллерийские установки. Опять пришлось переучиваться.
Через два года советские войска из Китая стали выводить, и он в составе своего подразделения прибыл в Группу советских войск в Германии. Попал в 12-ю танковую дивизию, которая дислоцировалась в городе Нойруппине.
Прибыв в отделение кадров, случайно услышал, что один из полков дивизии перевооружают на новые танки Т-54. «Ага, — решил он, — значит, есть возможность освоить самые современные боевые машины». И Наон во время беседы как бы между прочим заметил: мол, в училище изучал Т-54. Хотя на самом деле и в глаза его не видел. Разумеется, Владимира распределили в этот полк.
Командиром взвода в полку лейтенант Наон был передовым, лучшим, но отношение к нему у руководства было неоднозначное. Уж очень отличался Владимир от других взводных. Он никогда не повышал голос, не кричал на подчиненных, но потребовать, добиться своего умел как никто другой.
На занятиях взводный дважды не повторял. Он заранее предупреждал об этом своих подчиненных. Проводит, к примеру, занятие по инженерной подготовке. Рассказывает об окопе полного профиля, дает для запоминания размеры. Однако видит, его предупреждению не все вняли. Поднимает солдата, просит назвать размеры окопа. Тот не слушал объяснения командира, мямлит, ответить не может. Нет, лейтенант не ругает его, не взывает к комсомольской совести. Приходит очередное воскресенье, и нерадивый солдат-двоечник в сопровождении взводного оказывается на полигоне.
Приказ: отрыть окоп полного профиля. Начинается работа. После упорного труда окоп готов. Лейтенант рулеткой придирчиво вымеряет стенки. Ошибся солдат: тут на десять сантиметров больше, а там на двадцать меньше. Окоп зарывается, и работа начинается заново. Перед этим двоечник взводному докладывает точные размеры саперной лопатки. Ведь у солдата нет рулетки, а лопаткой можно прекрасно измерить стенки окопа.
Такое «воскресное воспитательное занятие» дает прекрасные результаты: солдат не только натренирован в рытье окопа, но и на всю жизнь запоминает его размеры.
Подобных воспитательных приемов в арсенале лейтенанта Наона было немало. Однако не всякий вышестоящий командир одобрял их, а замполит батальона считал, что лучше «пропесочить» двоечника на комсомольском собрании. Но Владимир упрямо гнул свою линию. И она давала отличные результаты — взвод от проверки к проверке признавался лучшим в полку. За три года службы в ГСВГ за успешное командование подразделением и высокие результаты в боевой и политической подготовке Наон получил две грамоты ЦК комсомола. Всякий, кто помнит те времена, подтвердит: такие грамоты направо и налево не раздавали, их действительно надо было заработать.
Поговаривали, что его вот-вот выдвинут на роту, но неожиданно лейтенанта Наона вызвал к себе комдив. Честь высокая, редко какого взводного приглашает на разговор сам генерал. Казалось бы, радоваться надо, а Наон после беседы с комдивом огорчился. Дело в том, что генерал предложил ему как лучшему взводному назначение в учебный батальон. Иные от такого назначения были бы вне себя от радости, но Владимир отказался. А батальон, между прочим, ходил в лучших, его командир сам объезжал подразделения, искал, подбирал офицеров.
Теперь пришла очередь удивляться и огорчаться командиру дивизии. Естественно, он спросил, почему Наон отказывается служить там, куда другие мечтают попасть. Лейтенант сказал, что, во-первых, видит себя только в боевых частях, а не в учебных, во-вторых, методы его работы с личным составом не вписываются в систему воспитания и обучения в батальоне.
Генерал позеленел от возмущения и, едва сдерживаясь, сказал, что командованию дивизии виднее, где и как использовать лейтенанта.
Так Наон оказался в учебном батальоне. Правда, комбат вскоре пожалел, что взял этого ершистого взводного к себе. Нет, служил лейтенант добросовестно, обязанности свои выполнял в полном объеме и учебный взвод под его командованием так же числился в лучших. Но головной боли у командира прибавилось.
Любил комбат по утрам пройтись по территории части. Идет — ба, окурок! «Командира дежурной роты ко мне!» — звучит команда. Обязанности ротного исполняет лейтенант Наон. Появляется пред очами комбата.
— Это что, товарищ лейтенант?
— Окурок, товарищ майор.
— Почему на территории?
Вместо того чтобы быстро устранить недостаток, исполняющий обязанности ротного с невинным видом заявляет:
— Это не ко мне вопрос, а к вашему заместителю. Такие папиросы курит только майор Кирий.
Ну, какому командиру понравится подобный разговор. Однако опытному комбату признаваться, что он ошибся в подборе кадров, тоже не с руки. Что ему ответят? Да как обычно в таких случаях — воспитывайте. И тогда комбат использовал старый проверенный прием — выдвинуть Наона кандидатом для поступления в бронетанковую академию. Кто усомнится в правильности решения? Никто. Наон — образцовый офицер, лучший в соединении командир взвода. Словом, с глаз долой из сердца вон. И, разумеется, подальше от себя.
Наон и здесь сопротивлялся как мог. Он хотел в академию на командный факультет, его же рекомендовали на инженерный.
Экзамены сдал успешно, поступил, отучился пять лет. По окончании просил послать его в любой гарнизон, где похолоднее, — в Забайкалье, на Чукотку, Камчатку. Послали в Закавказский военный округ, в Ахалкалаки.
Была еще одна беседа перед отъездом в часть. Правда, он не воспринял ее всерьез, тем более что на некие странные предложения Наон ответил в своем стиле — прямо, жестко, с насмешкой. Беседу вел полковник, как он представился, «одного из Главных управлений Генштаба»:
— Мы изучили ваше личное дело. Вы нам подходите.
— Товарищ полковник, а чем я буду заниматься, что делать, объясните?
— Этого вам сейчас сказать не могу.
— Но тогда возникает другой вопрос: я вам подхожу, а вы — мне? Поймите, здесь я получил образование, люблю и знаю свое дело. То, что вы предлагаете, не представляю.
На том и разошлись. Полковник, видимо, ушел в свое Главное управление, Наон уехал в Ахалкалаки.
В дивизии его назначили старшим помощником замкомдива по технической части. Однако он целый год исполнял обязанности зампотеха соединения, так как его начальник находился в командировке на Кубе.
Однажды Наона пригласили на беседу. Неужто вновь «полковник одного из Главных управлений Генштаба», подумал Владимир. Однако на сей раз приехал вполне нормальный, понимающий офицер. Рассказал, что он представляет Главное разведывательное управление и о Наоне не забыли в Москве. Предложил стать кандидатом для поступления в Военно-дипломатическую академию.
— Боюсь, что в моей биографии есть один сложный момент, — признался Наон, — и я вам не подойду.
— Говорите…
— Моя сестра вышла замуж за румына и покончила жизнь самоубийством.
Полковник улыбнулся и сказал:
— Правильно, что не умолчали, но мы это знаем. Наше предложение остается в силе.
Вскоре капитана Владимира Наона перевели в разведуправление Закавказского военного округа на стажировку. На следующий год он уехал в Москву, сдал экзамены. На мандатной комиссии ему задали всего два вопроса. Первый: что это за значок у него на груди? Наон ответил: «Мастер вождения».
Второй вопрос задал седой человек, с красивыми вьющимися волосами. Был он в гражданском костюме, сидел в сторонке, что-то чирикал на листе бумаги и, казалось, совсем не слушал, о чем говорят члены мандатной комиссии.
Когда начальник академии спросил, есть ли еще вопросы, седой встал, подошел к Наону, показал лист бумаги. Владимира удивило, с каким мастерством был сделан карандашный набросок одного из лидеров арабского мира.
— Это кто? — спросил седой.
— Гамаль Абдель Насер, — ответил Наон.
— Я его беру.
Позже Владимир Ованесович узнает: это был начальник ближневосточного управления ГРУ генерал Сеськин. «Так я попал на арабский язык, — скажет в беседе со мной Наон. — Было неимоверно тяжело. Приходил и до полуночи учил. В шесть утра встал и опять зубрил. Но язык не шел совершенно. Со второго курса стали давать нам английский. И вот мне сдавать госэкзамены по арабскому языку, а я начинаю успешно говорить на английском.
И тем не менее экзамены сдал, из академии выпустился и был назначен помощником военного атташе в Египет.
4 апреля 1970 года я прибыл в Каир».
К тому времени Владимиру Наону исполнилось 37 лет. Он уже двадцать лет носил погоны, имел солидный послужной список, но вот в разведке, на практической работе подполковник делал только первые шаги.
К счастью, ему повезло на учителей. В ту пору резидентом советской военной разведки в Египте был генерал Николай Леонидович Румянцев. Личность неординарная, профессионал самой высокой пробы, с огромным опытом работы за рубежом.
Как вспоминал сам Наон, «у Румянцева была потрясающая работоспособность. Мог работать без отдыха сутками. А еще он всегда мыслил нестандартно.
Однажды «дед» (так мы звали Николая Леонидовича между собой) дал мне предметный урок по подбору тайников. Для разведчика, знамо дело, тайник — первейшая забота. Ходишь, смотришь, выбираешь. Потом, как учили в академии, описываешь. Ну вот, я присмотрел такой тайник, описал. «Дед» прочел и говорит:
— Поехали, посмотрим.
Приехали. Он все оглядел, ничего не сказал. Молча вернулись в посольство.
Наступил вечер. «Дед» меня вызывает:
— Вперед, по коням. Туда же.
Едем, пока ничего не понимаю. Останавливаемся. Выходим из машины. И… немая сцена.
Слева и справа от того места, где я выбрал тайник, два огромных фонаря. Горят ярко, светло, как днем. Как к такому тайнику подойдешь?
— Ты теперь все понял? — спрашивает «дед». — Место для тайника надо выбрать ночью, а сам тайник днем. Отличный урок».
Потом, когда Наон сам станет руководителем разведаппарата, будет постоянно применять «метод Румянцева». Только, разумеется, дополнит и разовьет его.
Как-то подчиненный подобрал тайник и настаивал, доказывая, сколь он хорош.
— Ладно, — согласился Наон, — у нас сегодня день зарплаты. Так вот, половину от нее оставишь в тайнике, а я через сутки лично заберу ее оттуда.
Офицер задумался, притих. Потом воспринял слова шефа за розыгрыш:
— Что вы, Владимир Ованесович, это же зарплата.
— А агент, который придет к тайнику, между прочим, туда не зарплату кладет, а голову.
Больше подчиненный не проронил ни слова. Только попросил поработать еще некоторое время над выбором тайника.
Да уж, генерал Румянцев был классным педагогом. Однажды, напрочь выбившись из сил, использовав, на свой взгляд, все возможные варианты подхода к агенту, Владимир Наон сдался.
Право слово, не в его правилах сдаваться, но тут, как казалось разведчику, был случай особый. А познакомиться помощник военного атташе желал ни много ни мало с египетским генералом. Станет ли этот генерал впоследствии источником, время покажет, а пока задача одна — «подойти к нему поближе», как говорят в разведке.
В общем, пробовал Владимир и так и этак — не выходит. Пришло время, доложил шефу все как на духу. Тот выслушал да как гаркнет:
— Ах, мать вашу, никто думать не хочет.
— Да думал я, все время думал, — пытался оправдаться Наон.
— Плохо думал. Разбей ему машину. И дело с концом.
Видя, как опешил подполковник, Румянцев улыбнулся:
— Заодно и повод будет познакомиться.
Разбить машину… Для молодого советского разведчика, чье детство пришлось на войну, а юность на голодные послевоенные годы, проделать подобное — из ряда фантастики. Ему и в голову такое прийти не могло.
Но шеф дал добро. И через два дня старенькая посольская «Волга», неуклюже пытаясь припарковаться у небольшой лавчонки рядом с домом генерала, разбила фару у «Мерседеса».
Из «Волги» вышли двое, из магазина выскочил испуганный хозяин, все ахали, сожалели.
Одни из двоих спросил хозяина лавки:
— Кто хозяин этой машины?
— О, это большой человек! — закатил глаза к небу араб.
— Он в форме?
— Да, но форму надевает редко. По праздникам. — И тут же посоветовал: — Вы уезжайте скорее, он сегодня был не в духе.
Наон не согласился:
— Как же уехать, ведь мы разбили машину. Где он живет?
Хозяин лавки назвал подъезд, квартиру. Владимир Ованесович поднимается, звонит. Дверь открывает заспанный недовольный генерал. Происходит объяснение не из приятных: мол, я работник советского посольства, случайно разбил фару у вашей машины. Но обязуюсь восстановить, а пока она будет в ремонте, поработаю у вас за водителя.
Назавтра Наон отвез генерала на службу, доставил обратно, на следующий день проделал то же. Вечером, когда возвращались к дому генерала, отремонтированный сияющий «Мерседес» уже стоял на стоянке. Так они познакомились.
За четыре года работы в Египте у Владимира Наона было много всякого. Попал он и на войну, ту самую, которую египтяне назвали «Операцией Бадр», а израильтяне — «Иом-Киппур», что в переводе на русский означает «День искушения», или «День суда». Советские историки именовали ее просто «октябрьской войной 1973 года».
Конечно, он не шел с передовыми частями наступающих египетских войск и не сидел в окопах с солдатами 3-й окруженной армии, но у него были свои очень важные задачи. Каждый день помощник советского военного атташе проводил в войсках, чтобы собственными глазами убедиться, в каком положении находятся противоборствующие силы, каковы итоги боев, потери и многое другое, что интересовало в те дни Москву. Дважды в сутки он добирался с фронта в посольство, чтобы написать отчет. А утром — новая поездка на фронт. Такой график был у Владимира Ованесовича практически целый месяц.
«Жутко тяжелый месяц, — признавался Наон. — С передового командного пункта надо было отмахать 120 километров. Усталость дикая. Хорошо, что там пустыня, максимум в песок зароешься. Вот я выезжал, намечал две точки и, закрыв глаза, старался делать только одно — держать руль прямо. Доезжал до предполагаемой точки, и все повторялось заново».
На той войне он увидел много такого, что не сможет забыть потом всю жизнь. Например, расстрел танковой колонны израильской бригады. Египтяне устроили примитивную засаду у дороги, подбили первые два танка, последний, и началась бойня. Боевые машины пылали, как свечки, солдаты выскакивали из танков. Бежали. Падали убитые, раненые. Это он видел собственными глазами.
Потом вместе с офицером из египетского Генштаба побывали на поле боя. Страшная картина. Остовы догорающих танков, погибшие, погибшие… Зацепился взгляд за убитого молодого мальчонку, израильского танкиста. Лет девятнадцать, не больше, лицо открытое, красивое, ветерок шевелит волосы на голове.
Часа через два, когда возвращались обратно, Наон вновь отыскал глазами этого израильского юношу. Но теперь он лежал почему-то босой. Стало горько на сердце: неужто украли ботинки? Присмотрелся, оказывается, ботинки лежали рядом. Солнце высушило труп, ступни усохли, и обувь свалилась с ног. Голова танкиста тоже ссохлась, стала с кулачок, и только ветер по-прежнему шевелил его густые волосы.
Разумеется, кроме самой свежей информации с переднего края, на сотрудниках атташе лежала другая традиционная задача — добывание образцов новой военной техники и оружия. А поскольку израильтянам эта самая техника и оружие поставлялись из США, задача обретала особую ценность.
На первый взгляд тут не было никакой проблемы. В те годы Египет — дружественная Советскому Союзу страна. Вся их армия оснащена нашим оружием. В период той же октябрьской войны 1973 года СССР организовал, по сути, «воздушный мост». В Египет, в Сирию, в Ирак на самолетах АНТ-12, АНТ-16, АНТ-2 2 перебрасывались боевая техника, оружие, боеприпасы — словом, все необходимое для ведения войны.
В свою очередь, подобным образом американцы помогали израильтянам. Казалось бы, стороны определились, ясно, где друг, а где враг. Однако на самом деле все обстояло намного сложнее. После смерти президента Гамаль Абдель Насера Египтом вот уже третий год правил Анвар Садат. Он проводил иную политику, чем его предшественник. От помощи Советского Союза не отказывался, но по всему чувствовалось охлаждение отношений между двумя странами. А летом 1972 года советских специалистов и вовсе попросили из страны. Так и объявили: по решению египетских властей миссия советских военных специалистов прекращается.
Кстати, с поворотом политики администрации президента Садата связана поучительная история из жизни помощника военного атташе Владимира Наона.
За несколько месяцев до высылки советских специалистов из Египта, когда, казалось, отношения между нашими странами по-прежнему были безоблачны и крепки, один из ценных источников Наона, имеющих доступ к информации государственной важности, принес поистине шокирующую весть: принято решение отказаться от помощи военных советников и специалистов из СССР Когда это будет осуществлено, источник не знал, но то, что принципиальное решение принято, утверждал со стопроцентной уверенностью.
Действительно информация неожиданная и в ту пору больше похожая на некую провокацию, чем на правду. По существу, этот агент, как оракул, предсказывал крушение почти двадцатилетнего сотрудничества между СССР и Египтом. В такое трудно было поверить.
Резидент приглашал к себе подполковника Наона еще и еще раз. Но ничего нового Владимир Ованесович добавить не мог, кроме того, что источник надежный, а решение в Каире было принято в узком кругу президента Садата и его самых близких соратников.
После раздумий, сомнений резидент все-таки принял решение, и в Москву была отправлена соответствующая телеграмма.
Три дня Центр молчал. Потом в резидентуру пришел разгромный ответ. Информация источника Наона была названа дезинформацией, а резидент строго предупрежден. В телеграмме — резюме: подобная дезинформация может нанести ущерб долголетним советско-египетским отношениям.
Владимир Ованесович потом не раз будет возвращаться в мыслях к этой жесткой оценке Москвы. Каким образом его развединформация могла помешать отношениям двух стран, сложно сказать. Но с Центром особо не поспоришь. Тем более в данном случае.
Жизнь вскоре подтвердила правильность действий ценного источника, его руководителя Наона и резидента, однако официально этого никто не признал. Да и кому хочется посыпать голову пеплом и каяться в своих ошибках. Хотя пример весьма показательный.
…Однако вернемся в 1973 год, в октябрьские дни, к задаче, которую выполняли наши разведчики, — добывание образцов военной техники вероятного противника.
«Мелочовку от египтян, — вспоминал Владимир Ованесович Наон, — какие-то мины, снаряды, которые и не шибко нам были нужны, мы получали без проблем.
Шариковые бомбы имели. Поначалу ведь непонято было, от чего погибает человек. Ранение в ногу вроде нетяжелое, а солдат погиб. Почему? Оказывается, от болевого шока.
Получили от египтян танк «Центурион». Но это же старье, ничего интересного. Он нам был известен от и до еще в академии. А вот как только дело дошло до новых моделей американских боевых машин, тут — стоп! Все кивают наверх. Хорошо, идем с атташе к начальнику Генштаба. Мило улыбается: «Конечно, дадим. Есть у нас такие образцы, захвачены. Но я не вправе. Только министр обороны может дать добро».
Идем к министру. Та же картина. Только теперь министр кивает на президента».
С огромным трудом военному атташе и его помощнику удалось добиться разрешения на передачу танка советской стороне и отправку его в Москву. Но даже на последнем этапе, когда, казалось, самые «высокие» разрешения получены, им пытались вставить палки в колеса. Возможно, египетским генералам это бы и удалось, но, увы, им не повезло. Помощник военного атташе Советского Союза подполковник Владимир Наон оказался танкистом. Более того, в академии он учился на инженерном факультете, а потом служил зампотехом. Так, что танки, как свои, так и чужие, знал отменно. Конечно, новейший американский танк, захваченный в ходе боев у израильтян, он видел впервые, но это не меняло сути дела.
А вот египтяне думали иначе. Они надеялись, что обхитрят советских офицеров. Тем более что военный атташе был морским офицером. Откуда ему знать американские танки?
Словом, египетские военные показали впервые американский танк и дали согласие, забирайте. Правда, уточнили:
— Как будете вывозить?
— Самолетом, — ответил атташе.
— Не выйдет, пушка развернута на 90 градусов. Не войдет даже в самый большой самолет.
— Так мы ее развернем…
На это хитрые египтяне только усмехнулись:
— Она не разворачивается.
— Почему?
Начальник бронетанковых войск генерал Самир показал Наону на башне небольшую вмятину:
— Заклинило от удара.
Теперь пришло время улыбнуться Наону. «Что ж ты мне мозги пудришь, — подумал про себя Владимир Ованесович, — от такого удара башню не заклинит».
Пришлось залезть в танк. Подполковник осмотрелся. «Ага, а вот тут должна быть шестерня, на которой и вращается башня». Отвернул несколько болтов, снял так называемый погон башни, который прикрывает шестерню. А вот и подарок, подготовленный египтянами, — стальные шарики аккуратно уложенные между зубьями шестерни. Они-то и заклинивали башню.
«Это же задачка для первоклассников», — хмыкнул Наон.
Через несколько минут, к изумлению и досаде бронетанкового генерала, башня начала отменно вращаться и была установлена в нужное положение.
Однако теперь запустить двигатель танка не удалось. Но вскоре неисправность обнаружилась: чья-то услужливая рука разъединила контакты, вставив между ними картонку.
Вскоре «американец» взревел всей мощью двигателя, и это говорило о рухнувших надеждах египтян.
…В тот же день боевая машина была отправлена в Москву. Правда, Владимир Наон еще не знал, что именно этот танк, который они с таким трудом вырвали у египтян, станет причиной для его… наказания. Да еще какого наказания. Он, подполковник, попадет в приказ самого министра обороны.
А произойдет это следующим образом. В сумасшедшей спешке, в борьбе с египтянами, он заберет танк, загонит его в самолет, но не успеет проверить пушку. Лайнер проделает путь Каир — Будапешт — Москва, а когда сделает посадку в Чкаловском и его выгонят из самолета, откроют клин танковой пушки, оттуда выскользнет снаряд. Так что выговор в приказе министра обороны поделом, считал сам Владимир Ованесович. Остается добавить, что по итогам командировки в Египет он получил еще и орден Красной Звезды. Что поделаешь, таковы парадоксы жизни военного разведчика: за одно и то же можно сразу получить и выговор, и орден.
По возвращении из Египта подполковник Владимир Наон два года служил в центральном аппарате ГРУ. «В Центре больше двух лет сидеть не на пользу, — скажет однажды в беседе с автором этих строк Владимир Ованесович. — И когда начальник управления генерал Вилков вызвал меня на беседу, внутренне я уже был готов двинуть в командировку. Куда? Тоже примерно знал. До этого несколько офицеров в Южный Йемен отказались ехать. Кому климат не подходит, а кто уже в Москве пригрелся — не оторвать.
Словом, Вилков предложил мне место военного атташе в Адене. Я согласился. Сказал тогда, что не стану обещать горы своротить, а вдруг не сворочу, но работать буду честно и добросовестно.
7 мая 1976 года только что назначенный министром обороны Дмитрий Федорович Устинов досрочно присвоил мне звание полковника и назначил военным атташе Советского Союза в Йеменской Народно-Демократической Республике».
Тогда Владимир Наон не знал, не ведал, что вся его последующая служба с некоторым перерывом будет связана с Йеменом, сначала с Южным, а потом уже и с объединенным. Десять лет жизни проведет он в этой арабской стране на юге Аравийского полуострова.
Это будут тревожные, непростые годы в истории Йемена — военный переворот 1978-го, вооруженное столкновение между сторонниками президента страны Салем Рубейя Али и генерального секретаря социалистической партии Абдель Фаттах Исмаила. Все произойдет во время первого пребывания Наона в Йемене. Вторая командировка в январе 1986 года и срочное прибытие в Аден Владимира Наона и вовсе будет происходить во время гражданской войны, когда все дороги в Южный Йемен окажутся перекрыты. Его путь в охваченную войной страну — история особая, и рассказ о ней впереди.
Так что это были десять лет напряженной, опасной работы.
А началась она с того, что Москва… не поверила своему атташе в Южном Йемене.
«Когда я приехал в Аден, — рассказывал Владимир Ованесович, — это была тихая, мирная страна. В декабре 1977-го пишу доклад о состоянии военно-политической обстановки. Получилась такая огромная телеграмма. В ней главное — неизбежность вооруженного столкновения двух лидеров, то есть, иными словами, гражданская война. Ну а кому же это хочется слышать. Все было мирно, тихо, а тут Наон войну напророчил.
Сначала я назвал срок ноябрь — декабрь, но чуть позже, в апреле, в новой телеграмме в Центр уточнил — вооруженное столкновение произойдет не позднее конца августа. Было ясно, ни тому ни другому отступать некуда. Но мы еще могли их остановить. Я предлагал пригласить и Салем Рубейя Али и Абдель Фаттах Исмаила в Москву и сказать: «Вы нам оба нужны, но не каждый в отдельности. Только вместе. Езжайте, работайте».
К сожалению, этого не сказали. И как я узнал позже, в Центре решили, что Наон вообще перегрелся. Мол, климат тропический, тяжелый, атташе два года в отпуске не был. Разрешили пойти в отпуск».
Но все это будет потом. А пока страна упорно двигалась к гражданской войне. По мнению Владимира Наона, у Рубейя оставался единственный выход: объявить войну Йеменской Арабской Республике. Пусть война продлится сутки, двое, неделю, не важно, но это дает возможность Верховному главнокомандующему поднять войска, ввести их в Аден и блокировать партийную верхушку.
В июне, накануне трагических событий, Наон вновь докладывает в Москву: противоборство двух враждующих сторон приняло острый и необратимый характер, вооруженное столкновение неизбежно.
До полуночи советский военный атташе находился в посольстве. Но в городе было тихо, и он уехал домой. Лег спать, а уснуть не мог, сверлила мысль: неужто ошибся?
Едва задремал, как в два часа ночи его разбудил грохот орудий. Началось. Президент вывел из казарм бригаду и открыл артиллерийский огонь по зданию ЦК партии и правительства.
Владимир Ованесович решил офицеров атташата не посылать под пули, но сам выехал, чтобы осмотреться, разобраться в обстановке. На машине поднялся на сопку, которая господствовала над городом. Видно было — стреляют в разных концах столицы.
Чтобы получше рассмотреть, вышел из автомобиля. Едва отступил на несколько шагов, как по машине ударила автоматная очередь. Неизвестный стрелок, видимо, заметил свет в салоне, когда он открывал дверь, и нажал на курок, к счастью, с небольшим опозданием. Утром Владимир Ованесович так и приехал в посольство на автомобиле, пробитом пулями.
Еще сутки в городе шли бои. Все закончилось победой Абдель Фаттах Исмаила и его сторонников. Однако победа была пиррова. Новый президент и генсек в одном лице — руководитель слабый, безвольный, пристрастившийся к выпивке, всюду за собой таскал любовницу. Уже через несколько месяцев стало ясно, что он обречен.
Один из агентов Наона, близкий к высшим руководителям страны, принес тревожную весть: Абдель Фаттах Исмаила будут снимать. А это могло повлечь за собой роковые последствия.
Наон доложил эту информацию послу — Борису Федотову. Тот, откровенно говоря, поначалу отнесся к ней с недоверием. «Вчера был у него, — сказал посол, — Фаттах спокоен, считает, что оснований для беспокойства нет».
Помнится, тогда Наон только и ответил послу, что может сказать руководитель, который не только не контролирует ситуацию, но даже себя. На том и разошлись.
А через несколько дней ночью в дверь квартиры военного атташе постучали. На пороге стоял испуганный агент:
— Фаттаха будут расстреливать!..
Полковник Наон быстро оделся, прыгнул в машину и погнал к зданию центрального комитета. Здание было окружено танками.
Владимир Ованесович развернулся, помчался в посольство. Поднял с постели заспанного посла, рассказал о случившемся.
— Надо спасать Фаттаха, — вымолвил Федотов.
Пока собирались, стало известно: Фаттаха перевезли из здания ЦК в президентский дворец. Вдвоем посол Федотов и военный атташе полковник Наон вскоре были у ворот дворца. К ним навстречу вышел министр иностранных дел.
— У нас личное послание руководителя Советского Союза для вашего президента.
Министр замялся, бормотал что-то невнятное, но посла уже было не остановить. Их проводили в президентские покои. Перед ними предстал бледный, еле живой Абдель Фаттах Исмаил.
— Вот что, господа, — сказал советский посол, — кто будет президентом в стране, это ваше внутреннее дело, но если с Фаттаха упадет хоть один волос, вся ответственность ляжет на вас. — И он обвел взглядом присутствующих здесь премьер-министра, министра иностранных дел, других руководителей. — В зависимости от этого Советский Союз будет определять свою будущую политику по отношению к вашей стране.
Он повернулся к Наону:
— Пожалуйста, военный атташе может подтвердить мои слова.
В это время Владимир Ованесович стоял спиной к окну. Услышав слова посла, он сделал шаг в сторону, чтобы подойти поближе к Федотову, и потянул плечом штору. Окно обнажилось, с улицы ударил яркий свет, и все вдруг увидели несколько красавцев советских боевых кораблей, которые мирно покачивались на лазурных волнах Аденского залива.
В кабинете неожиданно стало тихо. Йеменские руководители завороженно смотрели на залив. Первым заговорил премьер-министр. Он заверил, что у них и в мыслях не было убивать Фаттаха.
…Когда посол и военный атташе покидали президентский дворец, Федотов с улыбкой спросил:
— Ты это специально финт со шторой проделал, Владимир Ованесович?
— Да нет, Борис Николаевич, случайно. — И хитро подмигнул послу: — А что, не слабый аргумент в поддержку ваших слов. Главное, своевременный.
Они оба от души рассмеялись.
Вторая командировка в Аден состоялась у полковника Наона в начале 1986 года. По сути, он опять попал на войну. В Южном Йемене вновь стреляли друг в друга.
Спустя несколько лет, которые старый знакомый Наона — Абдель Фаттах Исмаил провел в Советском Союзе, он возвратился в Йемен. Его ввели в политбюро ЦК партии, и, когда Фаттах стал набирать силу и авторитет, противники устроили на него покушение. Специально подготовленный убийца под видом официанта принес чай в кабинет, где заседали Фаттах, заместитель премьера Али Антар, министр обороны Касем, начальник политуправления Алишея. Выхватив автомат, он расстрелял всех, кто находился здесь. Это стало началом гражданской войны.
Что и говорить, война есть война. И, разумеется, в таких экстремальных условиях дипломаты нередко попадают в сложное положение. Однако, как ни горько в этом признаваться, советский военный атташе, мягко говоря, повел себя неадекватно. Было принято решение отозвать его на родину. На замену в Южный Йемен срочно убыл полковник Наон.
— Когда я приехал в Аден, — рассказывал Владимир Ованесович, — оставалось только посочувствовать коллеге. «Мне кажется тебя неласково встретят в Москве,» — сказал тогда. Да он и сам это понимал.
Но до того момента, как Наон взглянул в глаза коллеге, было целое путешествие.
Это в мирное время сел на самолет, загрузился в пароход, долго ли коротко, но добрался до места службы, где бы оно ни располагалось. Но война ставит иные проблемы. Как попасть в страну, в которой идут боевые действия и все въезды в нее — дороги, вокзалы, порты, аэродромы закрыты. Считай, как в кино — миссия невыполнима. Только тут не кино, а суровая действительность.
К счастью, прошлая командировка не пропала даром: Наон хорошо знал этот регион. Поэтому путь его сначала лежал в Северный Йемен, оттуда — в Джибути. Перед отъездом руководство военной разведки договорилось с Главным штабом Военно-морского флота о посылке в Джибути корабля, на котором военного атташе полковника Владимира Наона предстояло доставить в Аден. Иного пути просто не было.
«В общем, из Джибути, — вспоминал Владимир Ованесович, — отправил телеграмму в Главный штаб ВМФ. Корабль прибыл, на который, кстати, пришлось пробираться с большим трудом. Ведь это в Йемене я военный атташе Советского Союза, а в Джибути — кто такой? Да никто. И в порт кто меня официально пропустит?
Пришлось действовать неофициально. В Джибути родной язык — арабский, но все, особенно иностранцы, говорят на французском. А я с пограничником завел разговор по-арабски. Они, конечно, размякли, заулыбались, вдобавок блок сигарет, две бутылки виски сделали свое дело. Через час я уже загружался в нашу шлюпку — и вперед, на родной, советский корабль.
А у меня ведь в мешке радиостанция, документация. Только подумаешь — вспотеешь. Если что — трибунал».
Однако все прошло, как говорят космонавты, в штатном режиме. Хотя сама ситуация — уникальна. Военный атташе, миновав все границы, высаживается с борта советского десантного корабля в Аденском заливе.
Так оно и было. Наш десантный корабль, замаскированный под нефтеналивной танкер, через несколько часов пути лег на курс Адена. Когда стали подходить ближе к берегу, Наон, помнится, не удержался, подсказал капитану, мол, возьми правее, а то сядешь на мель. Капитан сильно удивился, что сухопутный пассажир указывает морскому волку, куда идти: вот перед ним лоция.
— Да ты не обижайся, командир. Я тут каждый камешек знаю. В первый заезд подводной охотой увлекался, изучил залив как свои пять пальцев. — успокоил Наон.
Корабль остановился на рейде. Вновь Владимир Ованесович вместе с мешком погрузился в шлюпку и к берегу.
А на берегу тем временем стреляли. Не доходя метров ста пятидесяти, полковник Наон приказал: давайте, ребята, назад, на корабль, а я уж сам доберусь. Старший из матросов пытался возразить: мол, как же вы до берега догребете с таким баулом.
— Догребу сынки, а вами рисковать не хочу. Мало ли кто с берега увидит шлюпку, подумает недоброе. А один я скорее проскользну.
Наон знал, он опытный пловец, до берега доберется благополучно, даже с тяжелым мешком. А дальше уже своя земля — территория советского посольства в Адене выходила прямо к заливу.
Сотрудники аппарата военного атташе потеряли дар речи, когда увидели своего нового шефа, мокрого с ног до головы, с мешком за плечами.
— Откуда вы, товарищ полковник?
— Со стороны Аравийского моря. Иначе к вам не попасть. Вы же здесь как в осажденной крепости.
На следующий день Владимир Ованесович поехал к своему старому знакомому — начальнику бронетанковых войск. За эти годы главный танкист вырос в должности — возглавил Генеральный штаб.
А в первую свою командировку с этим йеменским генералом они дружили. Генерал в свое время закончил бронетанковую академию в Москве, с симпатией относился к нашей стране. Но сошлись советский военный атташе и йеменский генерал не только на этом. Как-то на учениях танкисты местной бригады утопили танк, а Наон, присутствовавший на маневрах, подсказал, как проще, легче и быстрее вытащить боевую машину.
С тех пор при встречах с генералом военный атташе шутил:
— Как там мой танк? Смотри, если содержится не в порядке, заберу.
Генералу нравилась эта шутка. Теперь Наон ехал в Генштаб и надеялся, что генерал не забыл его.
«Приезжаю, захожу в приемную, — поведал Владимир Ованесович, — а порученец у него все тот же. Знает меня прекрасно. Увидел, глаза округлились, вскочил, поспешил докладывать. Я остановил его: «Сиди, сам доложу…» Открываю дверь, захожу. Начальник Генштаба сидит за столом, скользнул мимолетным взглядом, в лицо даже не посмотрел. А моего предшественника он не жаловал.
Подхожу, положил руку на плечо и по-русски говорю:
— Ты, может, поздороваешься, а то ведь заберу свой танк.
Генерал вскинул голову, удивился:
— Владимир, откуда? Не знал, что ты приехал.
Посидели. Поговорили. Вспомнили былое. Владимир Ованесович вытащил паспорт, другие документы, попросил, чтобы сделали отметку, что въехал в страну официально.
— Хорошо, — сказал генерал, — паспорт через час, остальные документы — завтра.
И что самое важное — слово сдержал. Так началась его вторая командировка в Аден. Здесь полковник Наон пережил объединение Северного и Южного Йемена и стал руководителем аппарата ВАТ в новой столице государства — Сана, активно работал со своими офицерами в период первой ирако-кувейтской войны. Возвратился домой, в Москву, в октябре 1991 года, считай, в другую страну. Ему уже было 58 лет, более сорока из которых он отдал армии.