«Я Тара?» – спросила она.

Это было на исходе долгого дня, когда мы отдыхали и рисовали в детской – блаженное время ничегонеделания, когда можно просто болтать о прошедшем дне, перед тем как отправиться спать – время близости.

«Да, ты Тара». Моя драгоценная Тара, подумала я про себя.

«А что значит Тара?»

Я взяла ее руки в свои – длинные, тонкие руки моей дочери – не ручки младенца, но руки умудренной жизнью девочки четырех с половиной лет.

«Тара – это звезда, самая яркая звезда во Вселенной. Знаешь ли ты, что так звали мать Будды – Тара, то есть чуткая сердцем?»

«А что значит Лила?» – Тара показала на младшую сестру.

«Лила – это игра, танец Вселенной».

«Она и правда любит играть», – хихикнув, сказала Тара. Лила, двухлетняя малышка, показывая на себя, сказала: «Яя, Яя» (так она произносила свое имя), а затем исполнила свой неподражаемый танец – изогнув руки, энергично двигая плечами вверх-вниз, качая головой из стороны в сторону и подпрыгивая (но не отрываясь при этом от пола).

«Почему нас зовут Тара и Лила?»

Я улыбнулась – каждая из них, так или иначе, приобрела черты, связанные с ее именем.

«Ты Тара, потому что пришла в наш мир как звезда, осветив всю Вселенную; ты подарила всем вокруг мир и любовь, ты согрела и утешила наши сердца». Я крепко сжала ее в объятиях и поцеловала в мягкие волосы.

«А Лила пришла в наш мир, чтобы мы не забывали, что нужно смеяться, играть и танцевать; она тронула наши сердца своим смехом и задорным взглядом», – сказала я, взглянув на свою танцующую малышку.

«Танцуй, танцуй, – пропела Лила, – ага! Ага! Ага!»

Мы с Тарой посмотрели друг на друга и стали смешно подражать движениям Лилы; мы все трое самозабвенно танцевали в нашей вселенной, полной ярких, смеющихся звезд.

Первой игрой для Лилы стала игра в прятки: закрывая глаза, она думала, что ее никто не видит. Она прижимала свои маленькие ладошки к глазам, задерживала дыхание, а потом звонко кричала: «Ку-ку!» – медленно отнимала ладони от лица и смеялась, а затем игра начиналась заново – Лила могла играть в нее снова и снова, и это ей как будто совсем не надоедало.

Старшая сестра Тара пряталась вместе с Лилой за занавеской или под кроватью, и они вместе кричали мне: «Мы спрятались, мы спрятались!» Я ходила по комнатам, вопрошая: «Где Тара? Где Лила?» Услышав их сдавленный смех, я продолжала подыгрывать им, слушая, как четырехлетняя Тара объясняет полуторагодовалой Лиле, что надо уметь ждать. Какой чудесный опыт для моей малышки – осваивать окружающее пространство, учиться терпению и умению сидеть тише воды ниже травы!

Лила выпрыгивала из укрытия с криком «Ку-ку!» Потом она научилась спрашивать: «Мама, где ты?» – каждый раз, когда я пропадала из виду, я слышала, как она зовет меня: «Де ты? Мама, де ты?»

Однажды, когда я была на кухне, Лила стала звать меня из детской; я не сразу ответила, и Лила стала нервничать. Я пошла в детскую и уже на пороге услышала, как Тара объясняет сестре: «Лила, мама всегда здесь, – она показала на сердце Лилы. – Никогда не бойся, даже если не видишь маму – ты всегда можешь почувствовать ее в своем сердце».

С раннего детства мы все время хвалили и превозносили Тару – она была у нас самой умной, самой красивой, самой особенной девочкой во всем мире.

Все было замечательно, пока не появилась Лила, ее младшая сестра – теперь у нас имелись две самых красивых, самых умных, самых особенных девочек в мире. Но этот номер не прошел.

Мы с мужем поняли, что, ослепленные любовью к Таре, мы укоренили в ней потребность и стремление во всем быть лучшей – она стала очень ревнивой и расстраивалась, когда слышала, что хвалят кого-то другого, не признавая также и ее достоинств.

Однажды днем Тара совсем расстроилась, услышав, как я восхищаюсь тем, как хороша Лила в своем новеньком платьице.

«Но, мама, я ведь самая красивая девочка в мире!» – воскликнула она, требуя от меня подтверждения, и я поняла, что пришло время изменить ее представления.

«Ты красива, малышка, но Лила тоже красивая».

«Нет, я красивее», – не сдавалась она.

«Мама, ведь ты говорила, что я самая красивая!» Ее губы задрожали, и мое сердце сжалось при виде слез, подступивших к ее глазам.

Я взяла ее на руки, обняла и поцеловала.

«Детка, ты красивая, красивая, красивая! Ты всегда будешь самой красивой Тарой в моем мире, но Лила тоже красавица, она красива как Лила, а ты красива как Тара. Все мы красивы по-своему».

Она слушала; я продолжала обнимать и целовать ее; я чувствовала, что должна любить и поддерживать ее, но настаивать на новом образе мыслей.

«Но, мама, я хочу быть лучшей».

«На самом деле никто не должен быть лучшим, потому что каждый из нас обладает своей особенной красотой, и мы должны восхищаться красотой других людей – когда нас радует красота других, мы сами становимся красивее».

Она слушала внимательно. На это потребуется время, подумала я, – время, внимание и множество объятий и поцелуев.

Каждый день, когда я забираю Тару из школы, мы обсуждаем, как прошел ее день. Иногда она болтает без умолку, а порой дает понять, что не хочет разговаривать. Тара любит свою школу, учителей, друзей, и, как правило, даже если она тиха или задумчива, она счастлива и довольна прошедшим днем.

Поэтому когда в один прекрасный день, забирая ее, я вдруг почувствовала, что ей грустно, я стала выяснять, что произошло. «Милая, как сегодня твои дела в школе?»

Она молчала. Я повторила вопрос.

«Мама, мои друзья сегодня сказали мне, что не хотят со мной играть, потому что я скучная».

У меня екнуло сердце.

«И что ты им ответила?» – спросила я.

«Я начала плакать и сказала, что все равно хочу играть с ними». И она рассказала мне, как потом пришла учительница и поговорила с ней и ее друзьями, и объяснила им, как легко можно словами ранить чувства друг друга.

Как же ныло мое сердце! Кто посмел сказать моей уникальной девочке, что она скучная? Она даже не понимала, что значит «скучная», и я уверена, ее друзья тоже не понимали, но все они как будто чувствовали, какие эмоции способно вызывать это слово.

На заднем сиденье царило гробовое молчание, в то время как я пыталась придумать, как утешить свою четырех с половиной летнюю дочь и вновь вселить в нее уверенность в себе.

«Дорогая, ты не скучная, ты умница, красавица, заводная, забавная и такая, такая особенная!»

«Я хочу сказать тебе вот что, – продолжала я, – иногда, когда люди грустят или злятся, они говорят обидные вещи тем, кто их окружает, но ты должна помнить, что если кто-то называет тебя, например, „скучной“, на самом это относится к нему, а не к тебе».

Тара молча слушала, и я инстинктивно почувствовала, что надо переключиться на что-то другое: «Тара, а как насчет того, чтобы погулять вдвоем и поесть мороженого?» Я увидела, что на ее лице вновь появилась улыбка, и она радостно кивнула.

В тот вечер, когда Сумант вернулся домой и спросил Тару о делах в школе, она и ему рассказала о том, что случилось; Сумант с озабоченным видом слушал ее, поглядывая на меня. После того, как она описала разговор учительницы с ней и ее друзьями, она сказала: «Но знаешь, папа, когда люди говорят такие вещи, это на самом деле относится к ним, а не ко мне».

Сумант и я посмотрели друг на друга. Поняла ли она, что я имела в виду? Усвоила ли она это? Я уповала на то, что да, дав себе слово обратиться к учительнице Тары за советом по поводу того, как впредь разговаривать с дочерью о таких ситуациях.

Часто по вечерам наш дом посещают персонажи болливудских фильмов: Тара облачается в ленга (традиционный индийский костюм, состоящий из юбки и блузы), которые бабушка присылает из Индии, и пускается в пляс, покачивая бедрами, сверкая глазами и поводя плечами вверх-вниз. Лила пытается копировать движения старшей сестры, энергично двигая своими коренастыми маленькими ножками, пытаясь согнуть их в коленях, но без особого успеха.

Музыка дарит им радость, и эту радость они выражают всеми фибрами своего существа; они смеются, поют, пребывая в состоянии абсолютного, чистого счастья…

Но и другие эмоции – грусть, одиночество, страх, волнение – также охватывают их целиком; иногда им хочется ласкаться, ощущать и дарить любовь, и они делают это совершенно непосредственно, требуя от меня полного внимания к себе. Но бывает, им просто хочется плакать – не от обиды или из-за раны на коленке, но от того, что где-то в душе им грустно, беспокойно, больно.

Однажды вечером, когда до меня донеслось хныканье Тары, а затем и настоящий плач, я подумала, что мне удастся отвлечь ее разговором или игрой, но это не помогало, и вдруг она спросила: «Мама, почему я не могу перестать плакать?»

Я попыталась выяснить, что ее беспокоит: может, она скучает по отцу, который в отъезде? Боится чего-нибудь? Что-то причинило ей боль?

«Мама, мне просто грустно».

Я поняла, что она честна сама с собой: она принимает свои эмоции и выражает их, и ей незачем как-то их оправдывать.

Я почувствовала, что ей просто нужно, чтобы ее обнимали и любили; ей нужно было ощутить, что ее слезы так же драгоценны и чисты, как ее смех.

Одним солнечным утром, когда Лиле было полтора года, она обнаружила, что у нее есть тень: она стояла у окна и заметила темное пятно на белой стене. Протянув руку, чтобы потрогать пятно, Лила заметила, что оно движется вместе с ней. Она снова сделала движение, и тень повторила его; Лила хихикнула и стала качаться из стороны в сторону.

Тара сначала внимательно наблюдала за младшей сестрой, а через несколько минут решила к ней присоединиться: вытянув руки «по швам», она стала раскачиваться из стороны в сторону, а Лила, воодушевившись, начала подпрыгивать. Я включила музыку, и девочки исполнили танец теней на стене; я показала им, как изображать руками кроличьи уши и рыбу.

Открытие существования тени превратилось в забаву: потом, на прогулке, мы с Тарой показывали Лиле ее тень, а она тянулась к ней руками и увлеченно наблюдала за ее движением, вышагивая по тротуару.

За время той прогулки Тара решила, что устала от своей тени, и захотела от нее избавиться.

«Мама, мне больше не нужна моя тень, можешь ее убрать?»

В это время Лила пыталась поймать тень Тары на тротуаре.

«Давай посмотрим, малышка, можно ли от нее избавиться?»

Тара стала прыгать из стороны в сторону, бегать взад=вперед, кружиться, но тень все равно следовала за любым ее движением. «Я хочу, чтобы она отстала», – Тара была недовольна, ее явно раздражала собственная тень. «Почему ты хочешь от нее избавиться?» – спросила я.

Она не ответила, все еще пытаясь «убежать» от своей тени.

Я завела девочек под широкую крону дерева, и их тени исчезли; Лила переключила внимание на траву, а Тара убедилась, что тени больше нет.

«Так почему ты хочешь избавиться от своей тени?» – снова спросила я.

«Я просто устала о того, что она все время ходит за мной», – ответила она, довольная тем, что может немного отдохнуть от своей тени.

Я решила слегка «надавить»: «Мне кажется, Тара, твоя тень всегда с тобой – это часть тебя, нечто особенное».

«Помнишь, как Питер Пэн потерял свою тень?» – произнесла она. «И без тени ему было грустно, – добавила я, – он хотел, чтобы его тень была частью его, как у всех людей, и Венди пришила тень обратно к нему».

«Иногда, мама, надо давать своей тени отдохнуть, чтобы самому набраться сил; я уже готова опять выйти на солнце».

И мы продолжили нашу прогулку – Тара и Лила весело скакали по тротуару, а я изумлялась тому, какая глубокая мудрость только что слетела с уст Тары.

Когда Тара начала сознательно задумываться над тем, что люди выглядят по-разному, она очень увлеклась национальными особенностями внешности: на улице она показывала на людей и называла их национальность, хотя иногда это удавалось ей не сразу.

«Она китаянка».

«Я думаю, она японка, но выглядит, как китаянка, как их различить?»

«Она индианка, но немного похожа на мою подругу из Пакистана».

«Она черная – она из Америки или Африки?»

«Мама, почему ты говоришь, что тебя зовут Маллика Чопра, а папа, Лила и я – Мандалы?» – спросила Тара.

Я улыбнулась: так сложилось, что я стала использовать фамилию Чопра; это не было моим осознанным выбором – просто мой муж Сумант не настаивал на фамилии «Мандал», а для работы фамилия «Чопра» казалась более подходящей, я просто не поменяла ее после свадьбы. Однако, когда появились дети, ситуация осложнилась, и я часто сталкивалась с необходимостью подтверждать тот факт, что я их мать, или пояснять, что мы с их отцом до сих пор женаты, и вообще-то, в том, что касается школы и здравоохранения, я чаще пользуюсь фамилией «Мандал».

Я посмотрела на Тару. «Дорогая, обычно, когда дети рождаются, они берут фамилию отца, а девушка, когда выходит замуж, берет фамилию мужа, но при желании она может оставить свою фамилию»; по мере пояснения этот процесс казался мне все более странным.

Тара перебила меня: «А что значит фамилия?»

«Это имя, которым мы просто обозначаем себя; это помогает нам разобраться, кто есть кто в нашей жизни, и напоминает о том, кто является частью нашей семьи, семей наших друзей…»

«Так ты часть семьи бабушки и дедушки, а Лила и я – часть папиной семьи? Почему ты не часть нашей семьи, мама?» – она спрашивала совершенно искренне.

«Моя дорогая, я полностью принадлежу нашей семье; наша семья – это ты, папа, Лила и я, но также и мои родители, родители папы, наши братья и сестры, наши дедушки и бабушки, кузены, тети и дяди; мы все – члены одной семьи, и Чопра, и Мандалы; когда мы с папой поженились, наши семьи объединились!»

«То есть жениться значит объединить семьи?» – Тара в свои четыре с половиной года уже мечтала о свадьбе, и ей понравилась эта мысль.

«Да, и каждый раз, когда кто-то в нашей семье женится, наша семья увеличивается! Когда Гаутам (мой брат) женился на Кэндис, можно считать, ее семья тоже стала частью нашей».

Тара на секунду задумалась и засмеялась: «У нас в семье есть китайцы, так ведь? Потому что у Кэндис фамилия Чен…»

Так и есть, подумала я, улыбаясь. «Наша семья становится все больше и больше! Разве мы не везунчики?»

Я заметила, что Тара все еще силится в чем-то разобраться. «Так значит, не имеет значения, Мандал ты или Чопра, потому что никаких Чопра и Мандалов вообще не существует?»

«Точно» – подтвердила я. Тара напомнила мне о том, что, в конце концов, наши «ярлыки» объединяют нас, и только это на самом деле важно.

Одно из наших любимых семейных занятий – просматривать старые фотографии.

Я люблю показывать Таре и Лиле фото их прапрародителей, прародителей, двоюродных сестер и братьев, тетушек и дядюшек; они показывают на знакомые лица и интересуются теми, кого не узнают.

Одни из самых любимых ими фотографий – с нашей свадьбы, они разглядывают их широко раскрытыми сверкающими глазами, завороженные яркими цветными одеждами и красивыми украшениями – им очень нравится, что их мама выглядит как настоящая принцесса.

Каждый раз, когда мы рассматриваем свадебные фотографии, Тара задает один и тот же вопрос: «Мама, а где же была я во время вашей свадьбы?»

Я еще не успеваю ответить, как она улыбается и отвечает сама: «Я ждала в твоем животике!»

И мы говорим о том, как она решила прийти в этот мир в качестве наилучшего подарка для мамы, папы и всей семьи, и о том, как потом Лила ждала подходящего момента, чтобы снова осчастливить нас.

Так мы начинаем познавать природу нашей души и независимость нашего существования от пространства и времени.

Однажды Тара рассказала мне историю о том, где она была до того, как появиться из маминого животика – она была принцессой на Аляске и заботилась там о пингвинах, а после того, как пингвины поженились, она решила, что пришло время отправиться домой к маме и папе.

Однажды Тару вдруг увлекла тема возраста – она захотела узнать, сколько лет каждому из членов семьи, и перечислить всех, кого знает, в хронологическом порядке.

Она придавала особое значение тому, что она старше своей подруги, потому что ей самой четыре с половиной года, а подруге еще только вот-вот исполнится четыре. Она понимала, что Лиле почти два года, однако ей не сразу удалось понять, почему ее двоюродному брату девять месяцев от роду, потому что она же старше его, а цифра 9 больше цифры 4, и ей было интересно, что значит «нулевой возраст».

Когда мы более-менее разобрались с возрастными категориями, Тара спросила: «Когда я вырасту, ну, когда мне будет лет 27, я буду другой?»

«Ну, ты точно будешь выше ростом! Думаю, ты будешь гораздо выше мамы! – предположила я. – И, наверное, ты будешь выглядеть иначе; интересно, у тебя все еще будут длинные волосы?»

«Мама, у меня всегда будут длинные волосы, потому что у принцесс всегда длинные волосы». Я кивнула в знак согласия.

«Может быть, у тебя немного изменится голос, лицо станет крупнее…»

Она широко раскрыла рот и вытянула лицо.

«Но даже когда тебе будет 27 лет, Тара, ты все равно останешься собой! Твое тело будет меняться, ты будешь думать о чем-то по-другому – как принцессы – но внутри ты останешься такой же, как была, той же Тарой».

Она засмеялась и весело закивала: «Не волнуйся, мамочка, – кокетливо сказала она, – я знаю, знаю, я все равно останусь твоей малышкой – даже когда мне будет 27 лет!»

У Тары была любимая пара туфелек – ярко-красных, отделанных красными блестками; надев эти туфельки, она всегда танцевала и кружилась, и улыбалась просто от того, что они у нее на ногах – в них она чувствовала себя красивой, особенной и счастливой.

Однако в один прекрасный день эти туфельки стали ей маловаты; несколько недель она как-то изворачивалась, чтобы влезть в них – сначала одела с носочками потоньше, а потом и вовсе без них, но наконец настал момент, когда ей пришлось признать, что они ей слишком малы.

«Почему мои туфельки принцессы стали мне малы?» – спросила она, глядя на меня грустными, потухшими глазами.

«Потому что ты растешь!» – с улыбкой ответила я.

«Как я буду принцессой, если я не могу носить туфельки принцессы? Зачем я должна расти?»

Как я поняла, мой первый ответ задал не то настроение – если расти значило расстаться с любимыми туфельками, она наверняка была готова отказаться взрослеть, и я придумала более подходящую в данный момент аналогию.

«Помнишь, как несколько месяцев назад мы с тобой посадили несколько семечек подсолнуха?»

Она кивнула, наверняка не понимая, какое это имеет отношение к ее блестящим туфелькам.

«А помнишь, как нам приходилось поливать их, чтобы они росли?»

Она улыбнулась – она любила каждый день поливать растения своей розовой леечкой; она понятия не имела, что там вырастет, когда и как, но сам процесс доставлял ей удовольствие.

«А помнишь, как мы радовались, когда увидели, что появились первые ростки? А потом они росли, росли и превратились в прекрасный подсолнух!»

«Не в один подсолнух, мама! Их было шесть!» – поправила она меня.

«Так вот, как цветок растет из семечка, так и ты растешь – и каждый день становишься больше, выше и красивее, как тот подсолнух!»

Она задумалась. «Но разве я сейчас не красивая?»

Я улыбнулась – в моей логической цепочке рассуждений было одно слабое звено, и, конечно, Тара не могла его не заметить!

«Конечно, ты и сейчас красивая, ты моя прекрасная принцесса!» Тут она вспомнила о своих туфельках, и ее глаза наполнились слезами: «Но, мама, если я вырасту, я больше не смогу быть принцессой».

Я заключила ее в объятия и сказала, что она всегда будет принцессой, с блестящими туфельками или без них, а потом сделала ей особое предложение:

«Как насчет того, чтобы пойти в обувной магазин и поискать пару блестящих туфелек для принцессы, которая уже подросла?» Улыбка мгновенно озарила ее лицо, а от слез не осталось и следа.

«Но, может, на этот раз купим розовые туфельки принцессы, а не красные? Теперь я большая девочка, и мой любимый цвет – розовый!»

Существует, вероятно, множество вариантов этого вопроса, но на определенной стадии развития большинство детей начинают интересоваться устройством человеческого тела и, в частности, тем, почему мальчики и девочки отличаются друг от друга.

Дочери наших друзей, Женевьеве, было два года, когда она спросила своего отца: «Папа, твоя лала (вагина) сломалась?»

Есть также вопросы по поводу сидения и стояния: почему девочки всегда сидят, а мальчики сидят и стоят? Откуда мальчики знают, сидеть им или стоять?

Что касается Тары, она интересовалась, почему у папы есть хвост, а у нас, девочек, его нет, и еще хихикала, делясь своим наблюдением: «Мамочка, у него хвост спереди, а не сзади!»

Поначалу отвечать на вопросы о различиях полов было нетрудно – я просто объясняла, что мальчики и девочки созданы разными, а когда в три года Тара спросила: «Мамочка, а почему мальчики и девочки созданы разными?», я инстинктивно ответила: «Потому что природа решила сотворить и мальчиков, и девочек, чтобы жить было интересно». Я была еще не готова объяснять ей механизмы взаимодействия этих отличных друг от друга частей тела, и на тот момент Тара явно не нуждалась в этих сведениях.

Но в глубине души я понимала, что вопросы о сексе все равно скоро возникнут, и, размышляя о том, как буду обсуждать эту тему с детьми, я дала себе слово быть честной и предоставить адекватную информацию. Половая сфера охватывает как биологические функции – разное строение тела, зачатие ребенка – так и эмоциональные вопросы, которые также необходимо обсуждать. Разговоры о различиях мальчиков и девочек – первый и хороший шаг, и я чувствовала, что если буду оставаться открытой и внушать своей дочери доверие, прислушиваясь к ее постепенному взрослению и отвечая на ее вопросы, беседы о сексе только сблизят нас еще больше.

У меня слабое зрение, я ношу контактные линзы, и без них мир расплывается у меня перед глазами. На ночь я снимаю линзы и надеваю очки, чтобы почитать перед сном.

Однажды, когда мы отдыхали всей семьей, одна из моих линз повредилась, а запасной пары у меня не было – только старые очки с меньшим, чем нужно, числом диоптрий. Четыре дня подряд я носила только эти очки, и мой мир буквально виделся мне и ощущался совершенно иным, и первой это почувствовала моя дочь Тара.

«Мама, а почему ты не носишь свои глаза?» – спросила она.

Я в шутку называла свои контактные линзы мои глаза, но, видимо, Тара понимала это буквально. Я объяснила ей, что испортились мои контактные линзы, а не глаза, и что очки мне нужны, чтобы видеть.

«А почему тебе нужно носить их, чтобы видеть? Мне не нужно носить глаза».

Я улыбнулась. «Разные глаза видят по-разному, и моим, чтобы видеть, нужна помощь, поэтому я ношу контактные линзы. Знаешь ли ты, что собаки видят не так, как люди, а слоны и хамелеоны тоже видят по-другому? Разные люди, разные животные – все видят по-разному».

«А если собаки наденут очки, они будут видеть, как мы с тобой?» Хороший вопрос, подумала я.

«Ну, я не знаю ни одной собаки, которая носила бы очки! – засмеялась я. – Но, думаю, если бы собаки действительно носили очки, это помогло бы им увидеть мир, чтобы суметь сделать то, что им нужно».

Тара взяла меня за руку: «Не волнуйся, мамочка, я-то не забыла свои глаза, я постараюсь, чтобы ты увидела то, что тебе нужно».

У Тары очень длинные ноги; я люблю играючи щекотать ее, приговаривая: «У тебя бесконечно длинные ноги! Они длятся и длятся!», – а она вытягивает ноги, показывая их мне во всей красе.

Люди замечают, какая она высокая, и говорят ей: «У тебя ноги прямо как у папы! Ты будешь высокой девочкой!» Тара улыбается.

Однажды ей захотелось выяснить, почему у нее папины, а не мамины ноги (Сумант очень высокого роста, и у него длинные ноги, я же, увы, не могу похвастаться ни тем, ни другим!)

«Ну, – стала объяснять я, – все дети созданы из частей тел своих мамы и папы; ты – сочетание нас обоих, а я – сочетание своих родителей».

Было видно, как Тара усердно обрабатывает эту информацию; я продолжила: «Так что, ноги у тебя папины, но глаза, мне кажется, мамины». Ее глаза широко раскрылись.

«А чья у меня шея?» – спросила она. Я ущипнула ее за шейку: «Мамина!»

«А подбородок чей?» – это стало превращаться в увлекательную игру.

«Ммм… Думаю, твой подбородок достался тебе от семьи Дади». (Тара называла мать Суманта «Дади»; у всех родственников по ее линии были характерные подбородки.)

«Но у папы ведь не такой подбородок, как у меня? И у Дади тоже?» – она была в замешательстве.

«Я знаю, но у твоего двоюродного брата точно такой же подбородок, и у сестры Дади тоже! Видишь, в твоем теле есть части всей твоей семьи!»

«А у Лилы тоже твои глаза, папины ноги и мой подбородок?»

«Давай посмотрим». Мы подозвали Лилу, поглощенную игрой в кубики, и она с радостью зашагала к нам.

«Лила, можно нам взглянуть на твои глаза?» Малышка показала на свои глаза и произнесла: «Глаза!»

«Чьи у Лилы глаза, Тара?» Тара внимательно изучила глаза сестры. «Думаю, мама, у нее твои глаза, как и у меня!» Я согласилась.

«Лила, а можно посмотреть на твои волосы?» Лила указала на свою голову и гордо заявила: «Волосы!»

«Тара, а ты замечала, что волосы у Лилы совсем как у Маа – тонкие и вьющиеся?» (Маа звали мою бабушку.) Тара серьезно кивнула.

«Лила, покажешь нам свой носик?» Лила показала на свой нос: «Ноосик!»

Так мы продолжали игру, обнаруживая, как мы связаны друг с другом.

«Она снова пьет молоко из твоего животика?» – игриво спросила Тара, наблюдая за тем, как я кормлю грудью Лилу; поначалу ее крайне увлекал весь этот процесс и тот факт, что Лила пила молоко прямо из моего тела.

«Твой живот делает молоко? – спрашивала она, стоя рядом со мной, нахмурившись и наблюдая за кормлением. – А могу я покормить ее из своего живота?»

Я объясняла ей, что когда у женщины появляется ребенок, ее тело вырабатывает именно то молоко, которое нужно малышу, и младенцы пьют это молоко до тех пор, пока не смогут пить и есть другую пищу самостоятельно.

Любопытно, но Тара никогда не спрашивала, почему она больше не может пить молоко из моего живота.

Однако, как и следовало ожидать, в один прекрасный день, когда я ласкала и целовала Лилу во время кормления, Тара вдруг спросила: «Мамочка, а почему я не могу тоже пить молоко из твоего животика?»

Я была настолько увлечена общением с Лилой, что этот вопрос застал меня врасплох, но, взглянув на лицо Тары, я поняла, что она чувствует себя лишенной чего-то особенного.

Жестом я предложила ей сесть на диван рядом со мной: «Посиди со мной, моя дорогая малышка!»

Она подошла, смущаясь и как бы неохотно.

«Ты уже большая девочка, и мое молоко тебе больше не нужно. Мне кажется, ты предпочла бы пиццу, куриные наггетсы и мороженое, не так ли?»

Она хихикнула: «Да! Особенно мороженое!»

Я закончила кормить Лилу и положила ее обратно в кроватку, потом взяла на руки Тару и стала обнимать и целовать ее: «Но то, что ты уже не пьешь мое молоко, не значит, что мы не можем больше обниматься и ласкаться! А ну, иди сюда!»

Я стала кружиться с Тарой на руках, снова и снова целуя ее.

Я притянула Тару к себе и сжала в крепком объятии, покрывая поцелуями все ее лицо – я делала это каждый день, но сегодня она оттолкнула меня.

«Мама, не целуй меня! Твои микробы переселяются на меня, я могу заболеть!»

В школе была эпидемия гриппа, у Лилы был насморк и кашель; Тара, привыкшая соблюдать все указания, прилежно мыла руки и чистила зубы, а когда Лила чихала, она учила ее прикрывать рот платком. Тара отлично усвоила урок о распространении микробов и относилась к этому со всей серьезностью.

«Милая, вполне возможно, что у меня нет никаких вредных микробов, так что ты можешь обняться со мной без опаски» – уговаривала я, желая приласкать ее.

«Нет, мама, микробы невидимы и они распространяются всегда, – повторяла она заученный урок, – поэтому нельзя знать, передаешь ты мне вредных микробов или нет, а я очень не хочу заболеть, потому что завтра в школе Share Day[1] (этот день был одним из ее любимых в школе)».

Она была права – откуда мне знать, что я не заражаю ее вредными микробами?

«Но я хоть когда-нибудь смогу снова поцеловать тебя?» – спросила я.

Она задумалась на мгновение.

«Ну, наверное, ты можешь сейчас чмокнуть меня в щеку, а потом я умою лицо, а когда Лила и мои друзья в школе перестанут болеть, мы сможем снова обниматься и целоваться».

Иногда в нашей семье наступает момент, когда получение особого угощения становится ожидаемым по праву, а не сюрпризом или вознаграждением за хорошее поведение, и изменить эту привычку не так-то легко.

«Могу я сегодня съесть еще одну конфету, а завтра ни одной?!» – Тара кричала на меня, а по ее щекам текли слезы. Днем раньше я дала ей леденец, когда привезла домой из школы – без всякой на то причины, просто хотела ее угостить. Но сегодня она захотела еще, и она не просила, даже не требовала – она верещала во весь голос, закатив мне первостатейную истерику.

«Никаких но, мама, я хочу леденец прямо сейчас!» Конечно, сдаваться в этот момент было ни в коем случае нельзя; я предложила ей подождать и успокоиться. Приступ ее гнева был в полном разгаре, ее голос срывался на визг – и дело было уже не в конфете, а в том, чтобы добиться своего.

«Тара, я сейчас пойду в другую комнату, а тебе даю немного времени – подыши поглубже и успокойся; когда я вернусь, мы сможем поговорить об этом».

Я вышла из комнаты, и вслед раздался вопль: «Я хочу свою конфету!»

Через 10 минут громкие вопли стихли, и я вернулась в комнату.

«Ну как, можем теперь поговорить? Как я могу дать тебе то, что ты хочешь, если я даже не понимаю, что ты говоришь, из-за того, что ты так громко кричишь?»

По ее лицу катились слезы, но она продолжала упираться: «Я хочу свою конфету».

И я провела с ней привычную беседу: что будет с твоими зубами, если ты будешь есть слишком много сладкого? Разве доктор не сказал – только одну конфету в день? Что будет, если есть слишком много сахара?

Но с какой бы стороны я ни подходила, она все равно продолжала хотеть свою конфету, и было заметно, что новый приступ гнева уже на подходе.

В конце концов, я решила, что хватит разговоров: «Тара, я не дам тебе сейчас никакой конфеты; давай установим правило: если ты съедаешь все овощи за обедом и ужином, ты получаешь сладкое – сочный фрукт или йогурт, иногда мороженое или кусочек шоколада».

У нее на глазах снова выступили слезы, и я поняла, что вечер будет нелегким.

В такие моменты я чувствовала, как трудно быть матерью; чтобы дочь перестала плакать, требовалась такая малость – в самом деле, что плохого в том, чтобы дать ей маленькую конфетку? Но я знала, что если не установить границы сейчас, это выйдет боком и ей, и мне. Быть матерью для меня значило научить своих детей соблюдать определенные границы, научить уважению и пониманию того, что не всегда получаешь то, что хочется; материнство для меня не ограничивалось объятиями и поцелуями, но подразумевало способность сказать «нет» и дождаться, пока высохнут слезы.

В жизни бывают моменты, невыносимые для любой матери.

Однажды ночью Лила проснулась, пронзительно крича и корчась от мучительной боли – я никогда раньше не слышала, чтобы она так кричала, и этот крик поверг в ужас все мое существо. Я попыталась взять ее на руки и утешить, но она извивалась всем телом, так что я боялась уронить ее, но все же пыталась прижать ее к себе, пела ей, качала на руках, но ничего не помогало.

Она смотрела на меня умоляющими глазами, и я знала, что она просит меня: «Мамочка, заглуши мою боль! Мамочка, пожалуйста, заглуши эту боль». А я ничем не могла ей помочь.

Все, что я могла – быть рядом с ней.

В тот момент я поняла, какую сердечную боль испытывают родители, когда их детям по-настоящему больно – какими беспомощными они себя чувствуют, какое отчаяние и безысходность завладевают ими. Я также поняла, что есть определенные вещи, которые мы никак не можем контролировать, и нам остается лишь смириться с этим, и позволить нашим детям пережить то, что им суждено пережить.

Бывают случаи, когда мы на самом деле не в состоянии ничем помочь, а можем только любить всем сердцем – быть рядом со своим ребенком, держать его за руки, обнимать его, осыпая миллионами поцелуев.

Моему брату, которого Тара и Лила зовут Готам Мамо, вот-вот должны были сделать операцию на колене. Это была вполне стандартная, запланированная процедура, и мы всей семьей продумывали, как будем помогать ему в период выздоровления.

За день до операции Тара подошла ко мне – ее губы дрожали, а на глазах выступили слезы – и спросила: «Мама, Готам Мамо завтра умрет?» Пролепетав эти слова, моя четырехлетняя малышка разразилась слезами, хлынувшими из ее огромных, невинных глаз.

«Нет, детка, нет», – я крепко прижала ее к себе.

«Тогда почему он уезжает в больницу? Почему он едет к врачу?»

Ее страх был таким искренним, таким глубоким, таким трогательным; я обняла ее и объяснила, что врач поможет брату вернуть силы, что он «починит» его сломанное колено. Мы поговорили о том, как врач вынул Лилу из маминого животика, и это было радостное, счастливое событие.

Только позже я стала размышлять над ее вопросами, и задумалась – откуда у нее появился этот ассоциативный ряд – операция, врач, болезнь и смерть. Недавно у меня умерла бабушка, и Тара была свидетельницей множества разговоров о ее болезни; мой двоюродный брат проходил химиотерапию, из-за чего перестал слышать и видеть (Таре тогда было 2–3 года) – из-за всего этого у нее внутри понемногу скопился страх.

«Я думаю, мама, что надо сделать для него открытку, чтобы у него было хорошее настроение и он знал, что мы его любим».

«Хорошая идея, – поддержала я, – а потом нужно отвезти эту открытку ему, чтобы ты могла подарить ему еще и поцелуй». Широкая улыбка озарила ее лицо.

Важно было показать Таре – а не просто сказать, – что Готам будет в полном порядке: после операции мы сознательно проводили в его доме много времени, и Тара могла видеть, как сначала он боролся с болью, но потом с каждым днем становился все здоровее и сильнее. Мы говорили о том, как доктор помогает ему, и показывали ей лекарства, которые брат принимал, чтобы унять боль, а через несколько дней мы сообщили ей, что теперь боль уходит сама собой.

Становясь, таким образом, свидетелем процесса выздоровления, Тара могла воочию убедиться, что многие тяжелые препятствия можно преодолеть.

Моя бабушка, Маа, была любящей, отзывчивой, энергичной женщиной; зачастую своим присутствием она как бы заполняла все помещение. У нее на все было свое мнение; она умела вести переговоры; она была лидером в своей семье и местной общине; ее любовь выражалась в активных действиях, она заботилась о людях, участвовала во всем на свете, и мир как будто вертелся вокруг нее. Маа во многих отношениях была выдающейся личностью.

Для меня было очень важно, чтобы Маа познакомилась с моими детьми, но к тому времени, когда я родила Тару, Маа уже была очень больна и слаба: почти весь день она лежала в постели, и просто подняться и посидеть в кресле было для нее крайне болезненной процедурой, но, когда я приезжала в Индию, она всегда поднималась с постели и выходила в гостиную, чтобы посидеть в кресле и понаблюдать за Тарой, которая играла или ела, или просто ползала по комнате. Маа говорила с трудом, и приходилось садиться вплотную рядом с ней, чтобы расслышать отдельные слова. Ее ум оставался ясным, и шепотом она давала мне конкретные советы по поводу той или иной моей родительской проблемы.

Во время одного из визитов в Индию, когда Таре было всего три года, она начала более внимательно наблюдать за Маа. Я показывала Таре фотографии Маа и Папы (моего деда, который умер до рождения Тары), на которых Маа была жизнерадостна, красива и полна энергии, но когда Тара увидела Маа в жизни, от нее уже остались «кожа да кости», она была слабой и еле могла говорить. И Тара спрашивала меня: «Почему она выглядит как мальчик?» – (волосы Маа теперь были коротко пострижены) и: «Почему она спит весь день?» (на тот момент мы уже навещали Маа, когда она уже не вставала с постели). Тара прижималась ко мне и говорила: «Я ее боюсь», – и от этого мне хотелось плакать, потому что для меня Маа была совсем не тем, что видела сейчас Тара.

«Не бойся, милая, Маа просто старая и больная; она моя бабушка, и я люблю ее, как ты любишь своих Нани и Дади (две ее бабушки)».

Вскоре после того нашего приезда в Индию Маа умерла. Тара чувствовала, что я расстроена, и просто обнимала меня, не говоря ни слова, а я рассказывала ей, что наконец-то Маа сможет спокойно отдохнуть, больше не будет больной и слабой, и что она встретится с Папой.

Более чем через полгода после смерти Маа Тара как-то спросила меня: «Мама, а когда ты состаришься, ты тоже заболеешь и умрешь? А моя бабушка тоже заболеет и умрет?» Вопрос прозвучал совершенно неожиданно, но в нем я услышала отголосок своих собственных мучений из-за того, что Маа пришлось перенести в последние годы жизни, я услышала свой собственный страх перед тем, как женщина, которая воплощала для меня силу и жизнь, стала такой слабой. И я призналась себе в том, что не допускаю для себя такой судьбы.

Я присела и посадила Тару себе на колени. «Когда мы становимся старше, мы становимся мудрее. Знаешь ли ты, что Маа давала мне советы, как лечить твой животик и как помочь тебе уснуть ночью?» Тара внимательно слушала.

«Я надеюсь, что, когда я состарюсь, я буду такой же мудрой, как Маа, но то, что я состарюсь, не значит, что я стану больной!» Я улыбнулась, чтобы мои слова прозвучали легко и непринужденно.

«Но ты умрешь?» – это был прямой вопрос.

«Милая, когда придет мое время умирать, то да, я умру, но я думаю, это случится еще очень, очень, очень нескоро». Я прижала ее к себе.

«Но то, что мы умираем, не значит, что мы уходим навсегда, – продолжала я, – я думаю о Маа все время и рассказываю тебе о ней разные истории, так что, на самом деле, она до сих пор со мной».

Тара молча переваривала услышанное; мы сидели, обняв друг друга, и она как будто понимала, что больше тут сказать нечего.

Однажды утром начался ливень; Тара только что проснулась и лежала в постели, неотрывно глядя в окно. Лила, прижавшись носом к холодному стеклу, показывала пальчиком на улицу, напевая: «Вода, вода!» Мы живем в Лос-Анджелесе, и дождь для нас – настоящее «лакомство», приятная передышка после многодневной жары. Было видно, насколько увлеченно обе девочки наблюдают за дождем, прислушиваются к его шуму.

Я спросила Тару: «Интересно, откуда льется дождь?..»

Тара сообщила мне, что он льется из туч – вон тех больших туч в небе.

Я продолжала любопытствовать: «А когда облака решают, что пора пролиться дождем?»

Тара все так же зачарованно смотрела в окно: «Мамочка, когда их животики переполняются, они решают пролить дождь – чтобы снова хорошо себя чувствовать».

Лила продолжала петь, а Тара закончила свою историю:

«А потом они снова становятся голодны, и поедают воду».

Лучше объяснения не придумаешь.

Иногда способ ответа на вопрос запоминается лучше, чем сам ответ или объяснение.

Мой отец вспоминает, как его дядя ответил на вопрос – куда солнце уходит по ночам? – когда отцу было пять лет. Дядя Раттан широко улыбнулся и сказал: «Давай я тебе покажу кое-что».

Дядя Раттан взял фонарь и апельсин, пояснив отцу, что фонарь – это солнце, которое излучает свет, а апельсин – это планета Земля, на которой мы живем; отметив на апельсине точку, он сказал: «А это место на Земле, где живем мы. Солнце и Земля находятся в Космосе, – продолжил он, – и Земля все время вертится вокруг своей оси».

Дядя Раттан выключил свет в комнате, направил луч фонаря на точку, обозначенную на апельсине – эту половину апельсина заливал свет, вторая же его половина оказалась в темноте – а затем начал поворачивать апельсин, и мой отец увидел, как отмеченная точка переместилась в темную область. «Дипак, – сказал дядя Раттан, – солнце всегда на своем месте, и никуда не уходит по ночам, просто мы не можем видеть его все время».

Мой отец говорит, что это простое объяснение не только стало исчерпывающим ответом на его вопрос, но и воспоминание об этих минутах общения с дядей каждый раз согревает его сердце. Любовь, терпение и отзывчивость дяди Раттана отец запомнил на всю жизнь, и они послужили ему примером для подражания в общении с собственными внуками.

Я выросла в Бостоне, поэтому любила снег: я с изумлением смотрела на то, как с неба сыпятся белые хлопья, как сверкают на солнце неповторимые, изящные хороводы снежинок, танцующих на ветру. Я любила, закинув голову, смотреть на облака высоко в небе, и мне нравилось чувствовать, как колкие снежинки падают мне на лицо и превращаются в капельки воды.

Помню, мама закутывала меня в такое количество одежек, что мне было трудно ходить, и ясно помню, как с непривычки упала, когда моя маленькая ножка утонула в сугробе.

Мне было где-то четыре года, когда я впервые вместе с несколькими друзьями постарше лепила в парке снеговика: я помогала катать снежный ком, с изумлением наблюдая за тем, как он становится все больше и больше; вскоре мы слепили три больших кома и водрузили их друг на дружку, и мои друзья вставили снеговику палочки вместо рук, сделали из камушков глаза и нос и украсили его сухими листьями.

Я не могла оторвать глаз от этого снеговика – я так гордилась нашим творением! Перед тем как уйти из парка, я спросила маму, можно ли мне надеть на него мою шапку, чтобы он не замерз, и мама разрешила.

На протяжении следующих нескольких дней я каждое утро умоляла маму отвести меня в парк, чтобы навестить снеговика, и там подновляла его, залепляя ямки на его туловище.

А потом как-то ночью пошел дождь, и на следующее утро, когда мы пришли в парк, снеговика там не было, и я очень расстроилась.

«Куда исчез снеговик?» – в отчаянии вопрошала я маму.

Моя мама не сразу ответила на мой вопрос – как я теперь понимаю, ей надо было сначала хорошо обдумать ответ, и я очень рада, что ее ответ прозвучал именно так, как прозвучал, потому что ее слова зародили во мне веру в то, что наши души всегда возвращаются в этот мир.

«Каждый год, когда становится холодно и идет снег, снеговики приходят поиграть и повеселиться вместе с нами, но, чтобы быть здоровыми, им нужен холод, поэтому, когда становится тепло, они решают, что пора ехать на каникулы туда, где до сих пор лежит снег».

Но мое горе было безутешным: «Я никогда его больше не увижу, я скучаю по нему!»

«У снеговиков есть одно замечательное свойство, детка, – ласково убеждала мама, – видишь, они всегда возвращаются, каждый год, их вызывают к жизни смех и детские игры».

«Ты хочешь сказать, что мы придем лепить его снова в следующем году?» Я вспомнила, как было весело мне и всем остальным детям в парке, как подарила снеговику свою шапку, чувство любви и гордости, которые я испытывала при виде его, и улыбнулась этому воспоминанию.

Мы пошли дальше, и тут я опомнилась: «Мама, а куда делась его шапка?» Мы оглянулись на то место, где он стоял, но никакой шапки поблизости не было.

Мама подмигнула мне: «Ну, наверняка он взял ее с собой, чтобы держать голову в тепле!» Крепко сжав мамину руку, я мечтала о том, какую шапку подарю ему в следующем году.

Однажды утром, в понедельник, я сказала Таре, что в эти выходные к нам в гости приедет ее подруга.

Тара широко раскрыла глаза и воскликнула: «Правда, мамочка? Я тааак рада!»

И она начала ждать приезда своей подруги; каждый день, проснувшись, она спрашивала: «Она приезжает сегодня?» И каждый день мне приходилось отвечать ей, что нет, не сегодня, но уже скоро.

«Мама, а сколько длится день?» – спросила она, измучившись ожиданием.

Я вспомнила, как однажды другу Тары, Шиве, сказали, что скоро приедут его дедушка и бабушка, и он тут же отправился ждать их у двери, но проблема была в том, что они должны были приехать только через месяц! Он же не мог этого понять и собирался спать ночью у двери, ожидая их.

«Ну, день начинается, когда встает солнце, потом оно заходит, встает снова, и тогда наступает следующий день. До приезда твоего друга осталось еще четыре дня» – попыталась объяснить я.

«Мама, а в дне много часов?»

«Да, целых 24 часа».

«А сколько длится час?»

И я стала рассказывать, сколько минут в часе, сколько секунд в минуте, и для наглядности стала считать.

«Так что, мне придется ждать все эти секунды, минуты, часы и дни, пока она приедет?» – Тару явно не радовала такая перспектива.

Дети действительно живут в настоящем моменте: когда они голодны, они требуют еды; когда им весело, они улыбаются и смеются, а когда грустно, они плачут. Как им осмыслить процесс ожидания и предвкушение какого-то момента в будущем?

Я сменила тактику.

«Час, Тара – это не только множество минут и секунд, это такое особенное время, когда мы можем любить друг друга, смеяться, играть, танцевать и петь». Я притянула ее к себе и стала щекотать – и вот уже мы обе заливаемся смехом. «Пока твоя подружка к нам приедет, мы успеем сделать еще столько всего интересного!»

Я люблю задавать Таре вопросы и наблюдать за ее мимикой, пока она увлеченно сочиняет мне очередную историю, объясняя, как устроен мир.

У нас в палисаднике растет очень красивое дерево, и вот я спросила Тару: «А деревья что-нибудь чувствуют?»

«Конечно, чувствуют, им бывает грустно и весело». По тому, как она пожала плечами, я поняла, что ответ на этот вопрос для нее очевиден – как это у дерева не может быть чувств?

«И знаешь, мама, – продолжала Тара, – когда на улице жарко, деревья жутко потеют!» Я улыбнулась – сегодня как раз было жарко.

«Если обнять дерево, – спросила я, – оно станет счастливее?»

Тара протянула руки вперед, и ее улыбка не оставляла сомнений – дерево не могло не почувствовать такую чистую любовь.

«А ты знаешь, мама, что ветви дерева – это его руки? И что своими руками оно обнимает воздух, и небо, и птиц?» Ее лицо было таким выразительным, ее тело будто подалось навстречу миру, ее душа была чиста – она была прекрасна.

«Мамочка, нехорошо делать больно дереву, – она изобразила удар и неодобрительно помотала головой, – потому что дерево это почувствует, ему будет больно, а еще ему будет грустно».

«Значит, нужно не забывать всегда заботиться о деревьях, так ведь?» – заключила я.

Она закивала и жестом изобразила, как ласково поглаживает дерево. Я видела, что она тщательно обдумывает, как можно позаботиться о дереве, и на мгновение я ясно ощутила, что наше дерево прислушивается к ее мыслям, что они общаются друг с другом.

Тара и Лила сидели в машине, когда Лила, которой тогда было два года, вдруг пронзительно завизжала и затряслась от страха. В зеркало заднего вида я увидела, как она отчаянно мотает головой; я тут же припарковалась на обочине, чтобы выяснить, что произошло.

Над головой Лилы кружила крошечная муха – такая крошечная, что ее едва было видно, но Лила была вне себя от страха, и чтобы успокоить ее, мне пришлось вытащить ее из машины – никогда раньше я не видела, чтобы она была так напугана.

Только через несколько минут она перестала верещать, а потом мы выгнали муху из машины. «Брысь, муха! – говорила я, махая руками. – Смотри, Лила, это просто муха, скажи: „Брысь, муха!“» Лила тоже замахала руками и повторила: «Брысь, муха!»

«Видишь, малышка, ничего страшного! Совершенно нечего бояться, муха улетела». Лила все повторяла: «Брысь, муха, брысь!»

Я посадила ее обратно в машину, и мы продолжили движение. «Видишь, Лила, муха улетела; не надо бояться мухи». Она вроде бы окончательно успокоилась.

Тут подтянулась Тара: «Мама, Лила боится мух».

«Я знаю, она испугалась, да, малышка? Но мухи такие маленькие, Лила, не нужно их бояться!» Лила снова замахала руками: «Брысь, муха!»

«Мама, – начала Тара, – а почему ты тогда так боишься мышей? Они ведь тоже маленькие».

Я посмотрела на Тару в зеркало заднего вида; она была права – я испытываю необъяснимый страх перед грызунами; это глубокий, животный страх, и даже мысль о них вызывает у меня дрожь, а при виде мыши я просто с ума схожу от страха, и как бы я ни стремилась пересилить себя, чтобы не привить этот страх своим детям, когда я вижу грызуна, я не могу себя контролировать.

«Это правда, детка, я боюсь мышей, хоть они и бывают очень маленькими, – сказала я, представив огромную крысу с длинным хвостом, и мурашки пробежали у меня по спине. – Но я не думаю, что мне на самом деле нужно их бояться».

«Да, хомячки такие славные; когда ты получше их узнаешь, они тебе понравятся», – сказала Тара.

Если честно, меня даже от хомяков в дрожь бросает. «Ну да, хомячки довольно милые», – промямлила я.

«Может, познакомим Лилу с какими-нибудь жучками в нашем саду и посмотрим, понравятся ли они ей?» – предложила я. Тара кивнула в знак согласия.

А Лила все размахивала руками: «Брысь, муха, брысь!»

На заднем дворе у нас есть небольшой пруд с фонтаном; предыдущие жильцы этого дома держали в пруду шесть золотых рыбок, которые достались нам. Тара любила этих рыбок, и всякий раз, когда к ней приходили поиграть друзья, она первым делом вела их к пруду, чтобы вместе покормить ее рыбок.

Однажды утром, через полгода после того, как мы переехали в этот дом, мы с Тарой как обычно собрались покормить рыбок, и обнаружили, что они все куда-то исчезли. Рядом с прудом я заметила следы енота и поняла, что он съел золотых рыбок.

Тара заглянула в воду, и, не обнаружив там своих рыбок, запаниковала: «Мама, а где мои золотые рыбки?» Ей тогда было почти три с половиной года.

Как объяснить ей, что такое смерть, подумала я. Раньше я никогда не задумывалась, как это сделать, и теперь ударилась в панику: мне не хотелось расстраивать ее, пугать, не хотелось, чтобы она чувствовала себя беспомощной и беззащитной, – я хотела, чтобы она осталась чистой, невинной и полной надежд, и не хотела, чтобы она представила себе, как енот пожирает ее драгоценных рыбок.

Она уставилась на меня своими огромными карими глазами в ожидании ответа, и я решила, что скажу ей правду.

«Тара, видимо, сюда пришел енот, увидел рыбок и съел их», – сказала я несколько неуверенно. Ее брови слегка поползли вверх, но она продолжала внимательно слушать.

И я заговорила более уверенно: «Видишь ли, детка, еноту нужно есть, чтобы жить, а рыбки для него – еда».

«Аа, – протянула она, и видно было, что она переваривает эту информацию. – Так рыбки теперь в животе у енота?»

Я ждала, что вот-вот разразится драма, но Тара спокойно сказала: «Мамочка, я люблю этих рыбок, и мне грустно оттого, что их больше нет». К моему удивлению, она даже не заплакала. «Я буду скучать по ним», – только и всего.

«Может, купим новых рыбок?» – предложила я.

Она улыбнулась: «Да, мы можем купить новых рыбок и рассказать им о старых. Но знаешь что, мама, нужно обязательно сказать еноту, чтобы на этот раз он держался от них подальше».

«Обязательно», – ответила я, обнимая ее и раздумывая о том, как не подпустить енота к пруду.

В какой-то момент я вдруг осознала, насколько смиренно она приняла случившееся, и снова подумала о том, как важно говорить с нашими детьми искренне, доверяя их способности все понять.

Тара очень увлечена динозаврами, и однажды ей захотелось узнать, почему они вымерли. Я объяснила, что у разных людей есть разные мнения насчет того, что произошло – возможно, изменился климат, стало слишком холодно, и они не выжили, а может быть, на нашу планету обрушился звездный дождь и погубил динозавров; есть мнение, что они стали слишком большими и неповоротливыми, и поэтому не могли спастись бегством от хищников, или, возможно, они съели все растения на планете, и у них просто не осталось еды.

За этим последовал неизбежный вопрос: «А мы тоже вымрем, как динозавры?» Я честно призналась, что не думаю, что с нами может произойти нечто подобное, а затем вывела наш разговор на новый уровень.

Я объяснила ей, что мы давно живем на планете, которая обеспечивает нас водой, едой и подходящей для жизни окружающей средой, и поэтому, чтобы жить на этой планете долго-долго, мы всегда должны будем следить за тем, чтобы воздух не перегревался, водоемы не загрязнялись – в общем, заботиться о Земле.

Тара внимательно слушала. «Мама, а сейчас с нами может что-то случиться?»

«Дорогая, я не думаю, что сейчас с нами может что-то случиться, но знаешь что? Поскольку я тебя люблю, мне приходится думать о том, что произойдет в будущем, когда ты вырастешь! Я должна быть уверена, что ты будешь жить на здоровой планете».

Тара улыбнулась.

«Мам, а я должна быть уверена, что мои дети тоже будут жить на здоровой планете!» Она снова улыбнулась – она любила представлять себя матерью.

Похлопав себя по животику, она снова стала фантазировать о том, как назовет своих дочерей, а я почувствовала, как это важно – заботиться о Земле ради детей, которые еще на ней родятся.

Глядя на звездное небо, я всегда ощущаю душевный подъем – эта бесконечность темного неба, бесчисленные звезды, сияющие в ночи, внешний покой и безмятежность, скрывающие непрерывное движение.

Я люблю смотреть на небо вместе с Тарой и Лилой: когда мы играем, отыскивая на небе луну, и считаем несметные звезды, я чувствую, как нас объединяет ощущение причастности к нашей вселенной и бесконечности.

Мы выбираем одну звезду и представляем, какие планеты ее окружают; Тара придумывает им имена и рассказывает, какая на них происходит жизнь. Для ребенка четырех с половиной лет каждая из этих планет потенциально означает множество новых друзей, веселых игр и интересных мест.

Однажды Тара засмотрелась на небо более задумчиво, чем обычно. «Мамочка, а в космосе живут дети, на самом деле?» В последнее время она особенно щепетильно выясняла, что бывает на самом деле, а что выдумано – «на самом деле» стало ее коронной фразой, которая чаще других звучала в нашем доме.

Я задумалась на мгновение. «На самом деле, Тара, никто толком не знает, живут ли дети на других планетах – вообще-то, даже не известно, есть ли там животные или другие формы жизни».

«А инопланетяне?» – спросила она.

Я улыбнулась: «Откуда ты знаешь про инопланетян?»

«Мне подружка в школе рассказала – у них большие глаза, длинные шеи и странные фигуры; но еще она сказала, что они хорошие, если познакомиться с ними поближе». Подружка недавно смотрела фильм Инопланетянин, подумала я.

«Ну, я сама никогда не видела живого инопланетянина и не знаю никого, кто бы их видел, но мне интересно, существуют они или нет и как они выглядят. Иногда я думаю – а может они так же смотрят на небо и задаются теми же вопросами, что и мы?»

Эта мысль взволновала Тару, и было видно, что ее воображению открылся совершенно новый мир.

Мы продолжали смотреть на небеса, зачарованные их многочисленными тайнами.

Думай о вселенной так же, как думаешь о себе.

Земля похожа на твое тело.

Земля дышит тем же воздухом, что и ты.

Деревья – это легкие земли, они вдыхают и выдыхают воздух.

Ручьи и реки – это кровь, что течет по телу Земли.

И Земля, как и ты, движется, вращаясь в космосе, вырабатывая энергию движения.

Поэтому, если ты намерен заботиться о себе, позаботься и о Матери-Земле.

Береги леса и джунгли, чтобы ее легкие оставались здоровыми.

Сажай новые деревья, чтобы земля росла и процветала.

Не загрязняй воду, чтобы кровь земли была чистой и здоровой.

Не засоряй почву мусором, отравляющим ее.

Так, заботясь о Матери-Земле, ты заботишься о самом себе и о тех, кого ты любишь.

Помоги ей чувствовать себя живой и счастливой, чтобы самому резвиться и играть, и бегать по полям, усыпанным яркими цветами, на берегах ручьев с чистой водой, под голубыми небесами, украшенными разноцветной радугой.

В возрасте трех лет Тара уже стала совершеннейшей принцессой: она наотрез отказывалась стричься – ей нужны были длинные волосы, требовала красить ногти на ногах ярко-красным глянцевым лаком, носить она соглашалась только платья (причем длинные) – только в платьях можно красиво кружиться. Даже осанка ее тела приобрела королевскую величественность – она сидела, держа спину прямо и скрестив ноги, а ее ладони чинно покоились на коленях.

Однажды вечером, когда мы с Тарой, обнявшись, читали в постели книжку сказок о принцессах – а в те дни мы читали только такие книжки – дочь задала мне один серьезный вопрос.

«Мама, а кто твой Прекрасный Принц?»

«Папа», – ответила я.

«Нет, мамочка, папа – мой Прекрасный Принц, он не может быть твоим».

И тут я догадалась, что в ее маленьком волшебном мире принцев и принцесс, Прекрасным Принцем для Тары всегда был ее отец: папу она любила больше всех в мире, он заботился о ней, позволяя ей чувствовать себя защищенной и особенной.

«Хорошо, если папа – твой Прекрасный Принц, тогда мой кто?» – спросила я.

«Нана», – ответила она без колебаний. (Нана она называет моего отца.)

«Хм… Тогда кто же Прекрасный Принц Нани?» (Нани она зовет мою мать.)

«Нани, – ответила Тара, – вообще королева».

Сделав это заявление, она прильнула ко мне и вскоре отправилась в путь в сказочную страну снов маленькой принцессы.

Когда я была беременна Лилой, мы с Сумантом часто говорили с Тарой о новом малыше, который скоро станет частью нашей семьи. Таре, которой на момент рождения Лилы было два с половиной года, нравилось трогать мой живот, когда малышка в нем «пиналась», и она также помогла нам выбрать имя для сестры, Лила.

Тара так долго предвкушала появление Лилы, что их первая встреча прошла очень эмоционально. Мы как могли старались не нарушать привычную жизнь Тары, и когда я поехала в роддом, мы с ней расстались впервые за всю ее жизнь, поэтому сама ситуация была ей непонятна – почему мама должна уехать?

Когда Сумант привез Тару ко мне в роддом, он повел ее в палату для новорожденных, чтобы показать маленькую сестричку, и спросил, не хотелось бы ей самой привезти малышку в мамину палату. Ввозя кроватку в палату вместе с Сумантом, Тара сияла от гордости: «Мама, это моя маленькая сестра! Это Лила!» Я взяла Тару на руки, стала целовать и обнимать ее; мои родители, брат и невестка – все смотрели на малышку в кроватке.

В абсолютной тишине мы наблюдали за тем, как Тара слезла с моих коленей и впервые внимательно рассматривала свою малышку-сестру; Лила смотрела на старшую сестру широко раскрытыми глазами. Все вздохнули с облегчением и стали улыбаться друг другу – как все оказалось просто!

Но в следующее мгновение по лицу Тары потекли слезы, она бросилась обратно мне на колени и начала рыдать; я крепко сжимала ее в объятиях, пытаясь выяснить, что случилось, и только через несколько минут она перестала плакать и наконец объяснила, в чем дело:

«Мама, я стесняюсь своей маленькой сестры».

Так трогательно моя дочь пыталась выразить все переполнявшие ее эмоции – смятение, страх, предвкушение, счастье и абсолютную неопределенность; стеснение охватывало все множество оттенков ее переживаний – и она так красиво сказала об этом.

В течение нескольких следующих дней я оставалась в роддоме, и мы с Сумантом прилагали сознательные усилия, чтобы почаще быть наедине с Тарой и помочь ей справиться с ее эмоциями. Безусловно, в следующий раз в присутствии Лилы Тара проявляла больше любопытства, и ей было очень интересно, почему сестренка «пьет из маминого животика».

И тем не менее, через две недели после моего возвращения домой Тара спросила меня, когда Лила «уйдет»: несмотря на все наши попытки поддерживать привычный для нее распорядок жизни, подразумевающий в то же время участие в заботах о Лиле, Тара не очень-то радовалась переменам в нашем доме и тому, что общее внимание переключилось на малышку, которая вторглась в ее личное пространство – с Тары было довольно.

Когда у меня, наконец, появилась такая возможность, я решила пообедать где-нибудь вместе с Тарой, только вдвоем, чтобы поговорить по душам, как мать с дочерью. Тара снова спросила меня, когда Лила планирует оставить нас; я объяснила, что Лила теперь часть нашей семьи и что я уверена, что Тара будет замечательной старшей сестрой – но казалось, я не до конца ее убедила.

Тогда я спросила Тару, будет ли она и впредь сидеть у меня на коленях и обнимать меня перед сном; можно ли будет мне и дальше щекотать ее животик после купания, петь песни и танцевать вместе с ней по вечерам. Я спросила, могу ли я и дальше называть ее моей джаан (жизнью), моей особенной, драгоценной девочкой. Я спросила, позволит ли она мне покрывать ее миллиардами поцелуев каждый день и обнимать ее, чтобы согреться и почувствовать себя счастливой.

Тара улыбнулась мне широкой, теплой улыбкой – она поняла, что осталась такой же особенной и такой же любимой, как и раньше.

С самого раннего возраста Тара постоянно демонстрировала, как мне казалось, повышенное беспокойство по поводу незнакомцев. Сейчас даже смешно вспомнить, как она верещала, когда какие-то люди смотрели на нее с улыбкой и говорили, какая она славная. В определенный момент мы решили, что какое бы то ни было общение с усатыми индийскими мужчинами для нас совершенно неприемлемо, потому что у Тары при их виде начиналась настоящая паника! Только такие же родители, как мы, могли понять нас, когда видели, как мы с Сумантом пытаемся унять неведомые страхи дочери за пределами ресторана или вечеринки.

Я снова и снова подвергала сомнению свою философию воспитания – должна ли я успокоить ее, защитить, «заслонить» от неприятной ситуации, или я должна заставить ее встретиться со своим страхом лицом к лицу, чтобы понять, наконец, что усатые индусы не так уж страшны?

По мере того как Тара все лучше овладевала речью, она начинала отчетливей формулировать свои страхи и их причины. Однажды, когда мы сидели в переполненном ресторане, ее вдруг охватила паника, и в конце концов она призналась, что ей кажется, будто женщины, что болтают и смеются за соседним столиком, потешаются над ней, и как я ни старалась убедить ее в обратном, она упорно твердила, что они насмехаются над ней: «Мамочка, почему они смеются надо мной?»

Когда я рассказала об этом иррациональном страхе своей двоюродной сестре, которой тогда было 23 года, она призналась, что отчетливо помнит, как в детстве испытывала такой же панический страх, что люди смеются над ней, и добавила, что испытывает его и по сей день.

Это напомнило мне о том, что переживания наших детей при взаимодействии с миром очень реальны, понимаем мы их или нет, и страх Тары тоже был подлинным. Как мать, я должна была помочь ей почувствовать себя защищенной и любимой. Поэтому, раз уж она на самом деле была убеждена, что женщины за соседним столиком смеются над ней, мне следовало поддержать ее в этот момент повышенной уязвимости – поддержать, а не убеждать в обратном. А потом, когда страх пройдет, мы могли бы подробнее поговорить о том, как люди общаются между собой, и что они смеются, когда они счастливы.

Когда я родила второго ребенка, все предупреждали меня, что теперь мне будет несравнимо тяжелее, но если честно, сначала мне так не показалось: малышка Лила хорошо спала и ела, Тара тоже не доставляла хлопот и всегда была готова помочь. Я мысленно похвалила себя – ведь это я воспитала таких спокойных, послушных детей.

Ситуация стала меняться, когда Лиле исполнился один год, а Таре вот-вот должно было исполниться четыре года; с одной стороны, они стали больше играть друг с другом – Тара вдруг обнаружила, что ее сестренка охотно делает то, что она говорит, и слушается ее, а Таре нравилось быть главной! Мы с Сумантом с нежностью наблюдали за тем, как они обнимаются, вместе играют в прятки, смеются. С другой же стороны, Тара замечала, что ее смышленая сестричка пользуется все большим вниманием окружающих, с тех пор как стала потихоньку говорить, улыбаться, шутить, больше двигаться – и Тара становилась все более требовательной.

Если Лила хотела посидеть у меня на коленях, Таре тут же требовалось то же самое; видя, что я целую Лилу, Тара начинала капризничать: «А почему ты не целуешь меня?» Когда кто-то восхищался детским нарядом Лилы, Тара выступала вперед, чтобы добиться такого же восхищения своим нарядом. Лила же, как любая малышка в ее возрасте, не хотела делиться заслуженным вниманием, и попытки старшей сестры затмить ее, Лилу, нисколько не смущали и не останавливали.

Помимо этой зарождающейся конкуренции, я заметила, что наша жизнь начинает приобретать новый ритм: Тара начала ходить в школу на несколько часов в неделю, и я внезапно обнаружила себя в роли «отчаянной домохозяйки»; школа, разные занятия, домашние хлопоты, покупка продуктов, оплата счетов – я поняла, что чем старше становятся дети, тем больше требуется от меня: я только и делала, что говорила им «делай то, не делай это», я все время наводила порядок, но через две минуты снова воцарялся хаос; я не успевала вовремя оплачивать счета, покупала не те продукты, куча грязного белья все прибывала, а вот мое терпение и самообладание убывало.

Как-то раз, уставшая и раздраженная, я пыталась дописать статью, которая должна была быть дописана уже давно; до меня доносилось хныканье Тары о том, что Лила что-то там натворила, а она толкнула ее, и теперь Лила плачет. Я раздраженно крикнула Таре, чтобы та не обижала сестру, и что мама пытается работать, и почему бы Таре не попробовать хотя бы не мешать?

«Почему ты кричишь на меня?» – закричала она в ответ.

Я замерла на мгновение. Разве я кричала? Пришлось признать, что да, причем делала я это неосознанно. Тара продолжала бушевать: «Ты мне не хозяйка! Ты не имеешь права кричать на меня и говорить мне, что делать!»

Я ничем не могла объяснить Таре свое поведение, оставалось лишь признать, что я была не права: мама устала, раздражена и сбита с толку. Когда Тара спросила: «А почему ты устала, раздражена и сбита с толку?», – я поняла, что пришло время пересмотреть свою жизнь и кое-что в ней изменить. Я пообещала себе никогда не забывать о том, что мои дети – самый бесценный Божий дар и заслуживают соответствующего отношения.

«Почему вы с папой ссоритесь?» – спросила Тара.

Мы с Сумантом повздорили и злились друг на друга, но, не желая ругаться при детях, сознательно решили не касаться в разговоре предмета нашей ссоры.

«Мы не ссоримся, малышка», – ответила я и взяла на руки Лилу, которая сегодня была более приставучей, чем обычно.

Я спросила Суманта, подать ли галеты к завтраку.

«Да, конечно», – ответил он.

Тара посмотрела на нас обоих и снова спросила: «Мама, почему вы с папой ссоритесь?»

Я не сдержалась и улыбнулась Суманту – конечно, Тара и Лила знали, что мы ссоримся! И для этого им необязательно было слышать наши слова – они ощущали напряжение в воздухе, они по-настоящему чувствовали вселенную и доверяли своей интуиции.

Вопрос Тары заставил меня вновь задуматься о том, что наши дети не только прислушиваются к нашим словам, они также видят, чувствуют и как-то истолковывают наши действия, мысли и намерения; в жизни неизбежны моменты, когда дети чувствуют наш гнев, грусть, раздражение или смятение – и я решила, что лучше всего будет сказать правду.

Я признала, что мама и папа поссорились, но добавила, что мы обязательно поговорим и уладим наши разногласия. Она все поняла. Я также заверила ее, что мы с папой все равно любим друг друга и что нам просто нужно немного времени, чтобы найти друг для друга нужные слова. Пока я все это объясняла, Сумант положил мне руку на плечо, и я сразу почувствовала, что напряжение спало – мы оба улыбались нашему маленькому ангелу, и мы все трое точно знали, что все будет в порядке.

Вопросы, в которых сквозит чувство незащищенности или слышится желание, которое я не могу исполнить, просто разбивают мне сердце.

Почему она не хочет сидеть рядом со мной? Почему другие дети дразнят меня? Почему никто не хочет играть со мной?

В большинстве случаев я не могу не принять во внимание реальное положение вещей: настроения, предпочтения у детей в школе постоянно меняются – сегодня Тара хочет сидеть за одной партой с подругой, а завтра уже не хочет с ней разговаривать; подруга обижается и не понимает, почему впала в немилость, и зачастую все заканчивается слезами – один ребенок обижен, а другой только укрепляется в своем решении игнорировать первого. Как мать, я пытаюсь все объяснить и извиниться перед обиженной подругой дочери так же, как пытаюсь утешить дочь, когда она плачет.

Я с восхищением наблюдаю за тем, как учителя помогают детям общаться друг с другом в классе: они просят детей быть внимательными к своим друзьям и уважать их чувства, тем самым побуждая к ответной чуткости. Учителя умеют говорить так, что детям становится понятно, что значит учитывать потребности других. Наблюдая за беседами, которые проводят школьные учителя, я узнала о том, как важно находить слова утешения, как полезно задавать пусть даже неприятные вопросы и давать установки на хорошее поведение.

Но реальность такова, что дети часто жестоки по отношению друг к другу: они осознают, что у других есть слабые места, и намеренно давят именно на них. Как мне научить своих дочерей не реагировать на обидные замечания сверстников? Как мне научить их осознавать свои прекрасные человеческие качества, свою красоту, не нуждаясь в одобрении извне?

Когда Тара жалуется на то, что никто не хочет играть с ней, я спрашиваю ее: «С тобой никто не хочет играть или просто ты хочешь играть во что-то другое?» Часто оказывается, что это она хочет поиграть в другую игру (например, со своими куклами, а не в мяч), и мой вопрос помогает ей осознать, что она просто не получает того, чего хочет. «Малышка, они играют в мяч; может, тебе сейчас поиграть с ними, а потом кто-нибудь поиграет с тобой в куклы».

В ситуациях, когда ее подруга явно не хочет сидеть с ней за одной партой, я стараюсь убедить Тару, что эта подруга просто хочет в данный момент заняться чем-то другим, что дело не в самой Таре, а в том, что ее подруга чувствует в этот момент: ну хочет она сегодня посидеть где-то еще – мама будет счастлива, говорю я Таре, если ты посидишь вместо нее рядом со мной.

И наконец, в действительно тяжелых ситуациях, когда кто-то на самом деле жестоко обошелся с ней, я первым делом обнимаю ее, чтобы она почувствовала себя любимой, а потом мы беседуем о том, что когда люди ведут себя плохо, они, как правило, наносят вред самим себе, так что, возможно, нам стоит помнить, что этим людям на самом деле плохо, и мы в этом нисколько не виноваты. Мы можем быть добрее к ним – и, возможно, они почувствуют себя лучше – или просто не замечать их.

Невозможно полностью защитить наших детей от болезненных переживаний, но весьма вероятно, что, уделяя достаточно времени проработке какой-либо конкретной ситуации, мы определяем их способ поведения в подобных случаях на всю оставшуюся жизнь.

В Индии есть такой праздник, Ракхи – прославляющий узы братьев и сестер; в этот день сестра повязывает брату на запястье красный нитяной браслет, а брат клянется всю жизнь защищать ее. Традиционно в празднике участвуют все поколения семьи, и все сестры посылают браслеты «ракхи» своим братьям, а братья, в свою очередь, дарят девочкам за это подарки.

Однажды, накануне Ракхи, я вскрывала письма от двоюродных сестер своего мужа – а их у него девять! – и вынимала из них браслеты «ракхи».

К моему удивлению, «ракхи» пришел также от одной из наших близких подруг: в письме она писала Суманту, что за все эти годы он стал для нее настоящим старшим братом и поддерживал ее в особенно тяжелый период ее жизни.

Это было прекрасное свидетельство существования «кровной дружбы» – ведь хотя мы и приобретаем родственников по факту рождения и связаны с ними, чтобы ни случилось, мы также имеем возможность открыть свою душу другим людям и установить новые, не менее значимые отношения. Послав Суманту «ракхи», наша подруга совершила особый ритуал, который лучше любых слов выразил ее любовь и преданность ему.

Нана был моим дедушкой, который больше нас, детей, любил играть в разные игры, водил нас по музеям, паркам, зоопаркам и прочим достопримечательностям. Для всех своих внуков Нана был самым закадычным другом и товарищем, и по сей день он – сейчас ему 85 лет – остается таковым уже и для правнуков.

Я любила играть с дедушкой в одну игру, которая очень меня смешила; это началось, когда мне было около семи лет и мы ездили в Лондон с Нана и Нани (моей бабушкой). Дедушка и бабушка прилежно провели меня по всему городу и показали все знаменитые достопримечательности.

Показав мне Иглу Клеопатры[2], Нана пропел: «Так что теперь не говори, что не видела Иглу Клеопатры!»

Я заулыбалась и озорно спросила: «Нана, а когда мы пойдем смотреть на Иглу Клеопатры?»

Нана хлопнул себя ладонью по лбу и засмеялся: «Ооо, неет!»

Так появилась игра, начинавшаяся каждый раз, когда мы посещали новое место и осматривали очередную достопримечательность, и так продолжалось несколько лет – всякий раз, когда мы видели что-то новое, Нана пропевал свою фразу: «Так что не говори теперь, что ты не видела…» А я задавала свой коварный вопрос и смеялась.

Когда Таре почти исполнилось 5 лет, мы как-то поехали на выходные в Мексику и решили посмотреть на залив в Пуэто-Вальярта. Перед отъездом оттуда я рассказала ей об игре, в которую любила играть со своим дедушкой Нана, и закончила свой рассказ известной фразой: «Тара, не говори теперь, что не видела Пуэрто-Вальярта!» Тара тут же включилась в игру и спросила: «Но, мама, когда мы поедем в Пуэрто-Вальярта?»

Когда я воскликнула в ответ «Ооо, неет!», меня накрыла волна воспоминаний о множестве игр и шуток, которые так веселили нас с дедушкой, и я почувствовала нашу с ним близость. Я обняла дочь и подумала, что в эту игру можно играть годами и тем самым поддерживать связь с предыдущими поколениями!

«А знаешь ли ты, что, когда я слышу твои длинные истории со всеми этими подробностями, я вспоминаю о своем дедушке Дади?» – спросила я Тару.

«Расскажи еще», – Тара подалась вперед, широко раскрыв глаза в предвкушении интересной истории, она любит слушать рассказы о нашей семье.

«Когда я смотрю на курчавые волосы Лилы, я вспоминаю свою красавицу Маа, у которой были точно такие тонкие, вьющиеся волосы». Лила действительно все больше напоминала мне бабушку, к тому же они были одинаково пылкие.

Я погладила Тару по ее длинным красивым волосам. «А Дадиджи, мать твоего дедушки, как и ты, любит красиво одеваться, она элегантная и утонченная. Когда Лила танцует, я вспоминаю, как Дадиджи танцевала на моей свадьбе – так радостно и беззаботно, весело смеясь». Это одно из самых любимых моих воспоминаний.

Моя дочь, Тара, всегда была преданным другом: она любила писать письма своим подругам и друзьям, рассматривать фотографии и вспоминать забавные моменты. «Когда ты рассказываешь о своих друзьях, и я слышу, как сильно ты их любишь, я улыбаюсь, вспоминая истории, которые дедушка твоего отца любил рассказывать нам о своих друзьях, и о том, как он их любил». Дед Суманта тоже был преданным другом; после того как мы с Сумантом поженились, он предпринял сосредоточенные усилия, чтобы подружиться с моим дедом.

Я дала Таре кусочек шоколада: «А знаешь ли ты, что твоя любовь к шоколаду и прочим сладостям у тебя от моей бабушки? Знаешь ли ты, что она так же, как ты, любит печь печенье, торты и шоколадные пирожные?» В нашей семье мы сохранили традицию, начатую моей бабушкой, – готовить сладкую выпечку для всех членов семьи.

«Когда ты рисуешь или мастеришь что-нибудь, ты напоминаешь мне бабушку твоего отца. Помнишь, какие она шила тебе одеяла? Они были сделаны с любовью и заботой – с какими ты мастеришь открытки для любимых и близких людей».

«А память у тебя, милая моя, такая же острая, как у папиного дедушки – он мог запомнить все и любил свои книжки, прямо как ты».

Я смотрела на Тару и Лилу и слышала, чувствовала, видела голоса, эмоции, воспоминания, движения всех тех, кто был так или иначе причастен к появлению на свет моих дочерей.

Я люблю наглядно объяснять Таре и Лиле, как они связаны со всем остальным миром; когда человек ощущает связь с другими людьми, местами и вещами, у него формируется чувство уважения к ним.

Мы сидели на деревянной скамейке в парке; я подумала вслух: «Интересно, а откуда взяли древесину для этой скамейки?»

«Она сделана из древесины, мама, а древесина берется из дерева», – любезно объяснила мне Тара.

«Так вот я и думаю, где росло это дерево – в Африке, Индии, Китае, Швейцарии, Бразилии или здесь, в Соединенных Штатах?» – можно только подивиться разнообразию возможных вариантов.

«Может, в Египте, мама? Там много солнца, а деревья любят солнце». Глаза Тары расширились от волнения, а я представила себе дубы, растущие посреди бескрайней пустыни.

«Это правда; чтобы древесина была достаточно прочной, дереву нужно солнце и вода», – так мы затронули аспект окружающей среды.

«И вот я думаю – наверное, эту древесину отвезли к плотникам, которые живут в другой стране, допустим, в Швеции, а эти плотники наверняка попросили своих друзей из Японии нарисовать им красивую скамейку». Тара закивала в ответ и стала с интересом изучать дизайн скамейки.

«А потом кому-то, кто заведует этим парком, понадобилось найти идеальную скамейку для мам и их детей…» Я не закончила свою фразу, предоставив эту возможность Таре.

«Наверное, он увидел ее в каталоге, вроде тех, что нам присылают домой». Я кивнула – вполне возможно.

«А потом ему пришлось заказать эту скамейку, и грузчик доставил ее в этот парк».

«Как почтальон?»

«Да, это такой специальный почтальон», – сказала я.

Мы с Тарой снова посмотрели на скамейку, и Тара восхищенно погладила ее; и правда, есть чем восхититься: понадобилось задействовать разные стихии, найти разные места на земле и разных людей – для того лишь, чтобы поставить эту скамейку в нашем маленьком парке.

Это было самое обычное утро.

Лила, которой тогда было девять месяцев, немного поворочалась в своей кроватке, а затем наконец потребовала, чтобы я встала с постели и взяла ее на руки. Сумант потянулся в кровати, и Тара подала голос: «Мамочка, я проснулась!» Мы все немного понежничали друг с другом, а потом отправились готовить завтрак.

Я включила телевизор, и мы увидели кадры бомбардировки Лондона – взрывы вспыхивали один за другим. Мы с Сумантом погрузились в гробовое молчание.

Тара задала мне какой-то вопрос, но я даже не расслышала – так я была поглощена процессом осмысления происходящего. Лила завизжала от радости, обнаружив под диваном вчерашнюю потерянную морковку.

Самое обычное утро, да не совсем.

Тара снова потянула меня за рукав: «Мамочка, а что такое бомба?» Наконец-то, моей трехлетней малышке удалось привлечь мое внимание.

Я выключила телевизор, обняла дочерей и посмотрела на Суманта – я не знала, что ответить.

Я смотрела в невинные глаза обеих своих девочек – глаза, полные чистой любви, чистого доверия и сострадания.

Как объяснить, что в жизни случаются беды? Что существуют люди, которые намеренно убивают и калечат себе подобных?

Я усадила обеих девочек себе на колени и обнимала их, чтобы чувствовать их любовь, чувствовать себя увереннее, чтобы убедиться, что они будут воспринимать информацию с чувством сострадания. Я полагалась на них, понимая, что именно чистота их души дает надежду на будущее.

«Иногда, малыш, люди обижают других, потому что обижены на самих себя…» Я запнулась было, но продолжила: «И иногда они делают то, что не только ранит чувства других людей, но и разрушает их дома и города». Мне не хотелось живописать возможные ужасы и формировать у Тары страх перед миром, которому она доверяет.

«Это же плохо, мама?»

«Да, малышка, это очень плохо».

«Люди обидят нас?» – Тара продолжала задавать вопросы.

«Нет, – заверила я ее, – невозможно жить в постоянном страхе, – но нам важно помнить, что мы должны уважать других, прислушиваться к их чувствам и стараться понять их. Если уважать других людей, скорее всего, они не станут так обижать нас».

Я крепко сжала в объятиях своих бесценных малышек, думая о том, насколько неразрывно их будущее связано с поступками, словами и благоразумием моего поколения.

У Тары есть две подруги, близнецы, которые живут со своими отцами-геями. Один из отцов является их биологическим отцом, а другой – приемным; суррогатная мать, которая выносила близнецов, стала полноценным членом их семьи – в роли тети. Дети растут, окруженные любовью, заботой и счастьем – рядом с ними люди, которые прислушиваются к ним, заботятся о них, прививают им правильные ценности, обнимают их и дарят им чувство защищенности.

Родители еще одной подруги Тары разводятся, и маленькая девочка живет на два дома – то у папы, то у мамы – но оба родителя стараются заботиться о благополучии своей дочери.

А еще одну ее подругу, девочку из Китая, усыновила одинокая женщина, которая теперь планирует принять в семью еще одного ребенка, возможно, из Индии или Эфиопии.

В то время как в обществе не прекращаются дискуссии по поводу однополых браков, требований к усыновлению и последствий разводов, Тара, как я заметила, спокойно принимает факт существования столь разных семей. Этой своей способностью принимать друзей такими, какие они есть, независимо от того, откуда они и кто их родители, Тара преподала мне один из самых важных уроков толерантности.

Она задает мне вопросы, обдумывает мои ответы и, что самое главное, наблюдает за своими друзьями: когда ситуация для нее необычна – например, когда ее подруга не похожа на свою мать или у нее два отца – она задает вопросы, без осуждения или предубеждения; она, как правило, пытается прояснить для себя, глубже понять ситуацию или требует больше информации, и ее принятие таких ситуаций основывается на моих ответах, моих жестах и мимике, интонациях моего голоса.

Подруга Тары, Манго, спросила у своей мамы, что такое удочерение: Манго узнала, что одну из ее детсадовских подруг удочерили, но не понимала, что это значит.

Мать объяснила ей, что иногда мама и папа не могут заботиться о своем ребенке – потому что слишком молоды или у них недостаточно денег – и нуждаются в чьей-то помощи; и вот они находят хорошую семью, готовую позаботиться об их ребенке, и этот малыш становится членом новой семьи – у него появляются мама и папа, которые могут заботиться о нем и любить его, как мама любит свою Манго.

Манго внимательно слушала, а ее мать надеялась, что ответила на вопрос достаточно откровенно и доходчиво.

На следующий день, когда Манго с мамой были в магазине для детей, Манго вдруг захотела купить несколько игрушек; мама сказала ей, что может купить ей одну игрушку, но много не может себе позволить. Манго спросила, почему она не может себе этого позволить, мать ответила, что им не стоит разбрасываться деньгами, которые с таким трудом зарабатывает она и отец Манго.

Манго всерьез задумалась, а потом тихо спросила у мамы: «Мамочка, раз у нас не хватает денег, тебе придется отдать меня в другую семью?»

Мать крепко прижала Манго к себе: «Нет, малыш, нет, что бы ни случилось, я тебя не отдам».

«Но тогда почему некоторые мамы отдают своих детей?» – не унималась Манго, все еще пытаясь прояснить для себя этот вчерашний вопрос.

«Иногда, малышка, у людей просто нет выбора; или они находят семью, которая будет любить их ребенка так же, как они, но еще сможет дать ему то, что они не могут».

Она продолжала: «Но нам с твоим папочкой повезло – мы всегда сможем позаботиться о тебе».

Было видно, что Манго все еще силится осмыслить услышанное – и ее мама поняла, что малышам просто требуется больше времени, чтобы разобраться в некоторых вопросах.

Однажды днем, выезжая из гаража, мы увидели бездомного, который рылся в нашем мусорном баке в поисках еды и пустых бутылок. Тара, глядя в окно машины, резко выпрямилась на сиденье, бездомный же сознательно не обращал на нас никакого внимания – он был занят тем, что потрошил мусорные пакеты, разбрасывая их содержимое вокруг. Я заметила, что над этим мусором уже вьются мухи, и обронила, что меня это сильно раздражает.

«Что этот человек делает в нашем доме? Почему он копается в нашем мусоре? Мама, смотри, какой беспорядок он устроил!»

Пока я думала, что ответить ей, меня посетили сразу три мысли.

Первая была насчет границ – что отделяет нас от этого человека, что Тара решила, будто он находится «в нашем доме».

Вторая мысль была воспоминанием о времени, когда Таре было всего полгода от роду, о доброте, с которой она улыбалась бездомному человеку на улице, нисколько не осуждая его.

Третья мысль напомнила мне о том, что мои дети всегда прислушиваются ко мне. В полгода Тара улыбалась бездомному, но в четыре года она уже начала самостоятельно размышлять, задавать вопросы и по-своему истолковывать ситуации; она следовала моему примеру. Я вспомнила свое замечание насчет того, что меня бесит разбросанный мусор.

Закрыв дверь гаража, я открыла окно машины и обратилась к этому человеку: «Извините меня, извините меня, сэр…» Однако он продолжал игнорировать меня. «Прошу вас, сэр», – настаивала я, и он все-таки взглянул на меня, искоса, нерешительно.

«Я не возражаю против того, чтобы вы рылись в нашем мусоре, – начала я. Тара внимательно наблюдала за происходящим; бездомный теперь уже смотрел на меня, – но то, что вы разбросали, привлекает целые стаи мух…» Я прислушалась к своим словам и подумала, что это не самый удачный способ вовлечь его в разговор.

Я начала заново: «Я не возражаю против того, чтобы вы рылись в нашем мусоре, но, поскольку эти мухи меня доводят, я буду раскладывать еду, бутылки и тряпки в отдельные мешки – возможно, это облегчит жизнь нам обоим».

«Мне подходит», – буркнул он.

Я закрыла окно и мы поехали дальше по дорожке. Было видно, что Тара обдумывает случившееся, и не успела я проронить и слова, как она сказала: «Мама, ты хорошо поступила – теперь вы с ним сотрудничаете».

Мы ездили в Майами на свадьбу и однажды, прогуливаясь в сторону океана, заметили серьезное волнение у открытого строительного комплекса; кто-то кричал: «Руки вверх, это полиция». Взвыли сирены, полицейские машины на полной скорости стали выезжать из-за угла, и всего в пятидесяти ярдах от нас мы услышали выстрелы.

Мною овладел материнский инстинкт защиты – основной инстинкт выживания: Тару, которая держала меня за руку, я сгребла в охапку и закричала своей матери, брату, свояченице и мужу – бегите! До этого мама толкала перед собой коляску с Лилой, но в один миг Сумант ее перехватил и побежал вперед.

Мы завернули за угол и, наконец, остановились, чтобы перевести дух, оказавшись в некоторой безопасности. Со всеми все было в полном порядке, и мы даже посмеялись – мол, вот настоящая жизнь Майами!

Тара, похоже, вообще не думала паниковать, а наоборот, как будто наслаждалась «пробежкой» у меня на руках, внимательно прислушивалась к нам; тогда ей было около трех с половиной лет. Я уже собиралась начать объяснять ей, что произошло, как она задала один тревожный вопрос:

«Мама, а почему тот черный человек стрелял из пистолета?»

Моя мать, Готам, Кэндис, Сумант и я посмотрели друг на друга: никто из нас даже не заметил, что происходит вообще, не говоря уже о том, кто и что конкретно там делал – мы просто хотели поскорее оттуда убраться.

Что видела Тара? То, что только что казалось мне захватывающей историей для друзей о жизни Майами, теперь всерьез озадачило меня – я с ужасом думала о том, какое впечатление все это могло произвести на мою дочь. Кроме того, меня потрясло, что она заметила, что какой-то мужчина был черным – когда это она начала замечать и различать цвет кожи людей?

«Ты видела мужчину, который стрелял из пистолета?» – осторожно спросила я.

«Черный человек снаружи показывал пистолетом на дверь. Почему черный человек стрелял из пистолета? Он плохой человек, мама?» – в том возрасте Тару очень интересовало, кто в кино плохие герои, а кто хорошие.

Тара смотрела на меня, ожидая какого-то ответа, а в моей голове бурлил круговорот мыслей, и, помимо размышлений о том, как объяснить ей это происшествие, я понимала, что у нее формируется ассоциация: черный человек – пистолет – плохой.

Ответ дался мне не без труда: «Тара, на самом деле черный человек – он хороший, он полицейский, и он пытался защитить нас».

«А почему он стрелял из пистолета?»

«Потому что иногда полицейские на работе пользуются пистолетами».

«Но я думала, что пистолеты – это плохо». Я поняла, что это мы с Сумантом сформировали у нее такое представление, поговорив с ней об оружии, когда Тара случайно увидела его по телевизору – и в детском сознании Тары пистолеты обозначились как что-то плохое.

«Иногда даже хорошие люди пользуются пистолетами, когда у них нет другого выбора». У меня было ощущение, что я говорю ерунду.

Мы с Тарой продолжали диалог, обсуждая произошедшее с нами, а Сумант и моя мама помогали мне, пытаясь осторожно и вдумчиво ответить на мучившие ее вопросы.

Чтобы разобраться в этом происшествии, Таре буквально понадобилось несколько месяцев – месяцев вопросов, подтверждений того, что черный человек хороший, месяцев подробного обсуждения этого случая и все тех же вопросов. Даже год спустя, когда кто-то упоминал в разговоре Майами, Тара отзывалась: «Мама, а помнишь, как тот черный человек стрелял из пистолета?» Немного помедлив, она добавляла: «Он был хороший и защищал нас, но ему пришлось пользоваться пистолетом».

Я до сих пор думаю – все ли я тогда правильно объяснила Таре? Все произошедшее только подтверждает, насколько каждое взаимодействие ребенка с внешним миром влияет на его мировосприятие, и я надеюсь, что, постоянно повторяя Таре, что тот черный человек был хорошим полицейским, я сформировала у нее прочные позитивные ассоциации и мнение об обществе.

Мне бы хотелось воспитать в Таре и Лиле открытость, сострадание и терпимость – а для этого мне требуется проявлять терпение, отвечая на их вопросы, не бояться трудных вопросов и тем самым помогать им усваивать те или иные вещи в их собственном темпе.

Как-то я повела девочек в магазин покупать туфли; они обе любили туфельки – Тара всегда хотела розовые, а Лила просто приходила в экстаз, находясь в помещении с бесконечными рядами туфель.

Тара выбрала для примерки две пары туфелек, а Лила в это время бегала по магазину, напевая: «Туфельки! Туфельки!» Не успела я даже посмотреть на цену, как продавец уже удалился в подсобку, чтобы поискать размер Тары.

Когда он помог Таре одеть первую пару, я заметила, что моя искушенная в моде дочка выбрала очень стильные и дорогие дизайнерские туфли. Продавец рассыпался в похвалах этим прекрасным туфелькам – мол, она в них настоящая принцесса. Тара сияла от гордости, а я в сомнениях наблюдала за происходящим.

«Тара, примерь и другие туфельки», – предложила я, но когда она их надела, энтузиазма у продавца поубавилось, как, впрочем, и у Тары – хотя эти туфельки тоже были розовыми и блестящими.

Тара посмотрела на меня и твердо заявила, что хочет ту дизайнерскую пару; посмотрев на цену, я чуть не упала – они стоили дороже, чем все туфли, которые я когда-либо покупала себе.

«Малышка, я не думаю, что мы можем позволить себе эти туфли. Давай купим другие».

Глаза Тары наполнились слезами, она судорожно прижала к себе дизайнерские туфли и дрожащим голосом сказала: «Но я хочу эти». Я видела, что продавец, стоявший рядом, улыбается. Я же почувствовала, что надвигается гроза.

Как мать, меня часто мучило желание дать своим детям все, что они захотят, но с другой стороны, мне было важнее привить им ценности, значимые для меня самой.

«Тара, мы не будем покупать эти туфли. Если ты не хочешь другие, мы поищем еще, пока не найдем те, которые ты захочешь», – твердо сказала я.

«Но я хочу эти туфли!» – заверещала она в ответ; теперь уже по ее щекам бежали слезы, Лила даже перестала петь свою песенку про туфельки.

«Тара, эти туфли слишком дорогие, мы их не купим».

«Мне все равно. Что значит дорогие? Я хочу их сейчас!» – не унималась она. К этому моменту продавец уже осознал, что здесь ловить больше нечего, и сосредоточился на других клиентах.

Я села и посадила Тару к себе на колени. «Дорогие – значит, что они стоят слишком много денег, а маме и папе приходится очень много работать, чтобы заработать деньги, чтобы мы все могли жить в красивом доме, есть хорошую еду и покупать тебе и твоей сестре особенные вещи».

«Но, мама, я правда хочу эти туфли, они очень особенные!»

Я продолжила: «Я знаю, что они особенные, Тара, но нам приходится выбирать, на что потратить деньги: если мы купим эти туфли, тогда, возможно, нам не хватит на ужин, или на теплый свитер, или на новую куклу для тебя. Или на новые туфли для твоей сестры – а это было бы некрасиво, не так ли? Нам нужно решить, что для нас важнее».

«Мамочка, эти туфельки – самая важная для меня вещь; я больше ничего не хочу, я не хочу ужин – я хочу только эти туфли». Тара так просто не сдавалась.

«Я знаю, что ты хочешь эти туфельки, дорогая, но иногда, когда мы чего-то по-настоящему сильно хотим, как вот эти туфли, мы не можем сразу это получить. Иногда нужно подождать, чтобы получить это, или решить для себя, что это не так уж и важно. И если даже ты решила, что не хочешь ужинать, то твоей сестре ужин необходим. Разве это не важно?»

Тара все еще была расстроена, но туфли все же поставила обратно. Я решила, что пора уходить, пока не разыгралась еще какая-нибудь сцена.

В машине Тара сидела тихо. «Ты в порядке, малыш?» – спросила я.

Она все еще дулась, но явно обдумывала произошедшее.

И наконец она сказала: «Может быть, после ужина мы сможем пойти в другой магазин и поискать там какие-нибудь красивые туфельки для меня и Лилы. Которые не такие дорогие».

Хорошая идея, подумала я, улыбаясь.

Когда мы гостили в Индии, к Таре в гости пришла поиграть ее подруга. Эта подруга, которой тоже было четыре года, пришла к нам в дом со своей ая (нянечкой). Ее ая, девушка лет пятнадцати, была из бедной семьи и присматривала за подругой Тары днем и ночью: она была ее постоянной спутницей, помогала ее матери и удовлетворяла все потребности маленькой девочки. Ухаживая за подружкой Тары, эта девушка имела возможность содержать себя и всю свою семью, и, весьма вероятно, это избавляло ее от тяжелых жизненных ситуаций, в которые может попасть молодая бедная девушка.

Когда мы сели обедать, ая стояла у дверей, наблюдая за тем, как мы едим. Когда ее маленькая подопечная роняла еду на пол, девушка мгновенно приближалась, подбирала то, что упало, и просила девочку есть аккуратней, а потом со смущенной улыбкой она возвращалась к дверям.

«Мама, почему она не ест с нами?» – спросила Тара после того, как ая второй раз убрала что-то с пола.

Что было ответить на это? Мне надо было собраться с мыслями.

В обществе, где социальная иерархия формирует основу экономики, культуры и человеческих отношений, подобная ситуация не выглядит из ряда вон выходящей. И эта система даже как будто эффективно работает, удовлетворяя нужды и способствуя выживанию различных классов общества.

Не успела я ответить, как подружка Тары рассмеялась: «Ей нельзя сидеть с нами!» Тара еще больше растерялась и посмотрела на меня в ожидании ответа.

Ее подруга продолжила: «Она должна есть в кухне, когда мы закончим есть».

«Мама, а почему она должна есть отдельно?» – снова спросила Тара.

Я понятия не имела, что ответить – вопрос был слишком серьезный, и он касался того, во что я верила сама, и того, чему я хотела бы научить своих детей в общении с миром.

Должна ли я привить им мысль о том, что некоторые вещи следует принимать такими, какие они есть? Что важно уважать разные традиции?

Или я должна поощрять в них стремление задавать вопросы и пытаться изменить порядок вещей? В конце концов, если бы никто не задавал вопросов, разве определенным людям не приходилось бы до сих пор сидеть в конце автобуса, и имели бы они сейчас возможность прийти в ресторан в своей родной стране?

Я посмотрела на лица двух невинных девочек, в их глаза, устремленные на меня. «Детка, я думаю, что ая сначала хочет помочь поесть твоей подруге, а потом, когда та доест свой ужин, ая сможет с удовольствием поесть сама». Я знала, что говорю полуправду, но в тот момент это казалось лучшим выходом.

«Нет, тетушка, – возразила не по годам осведомленная подруга Тары, – она должна сначала помочь мне, а потом, когда я закончу, она сможет поесть в кухне». К такому повороту я не была готова.

«Вообще-то, она сама решила заботиться о тебе, – твердо ответила я, – и мы должны всегда уважать ее выбор, так же, как уважаем выбор друг друга».

Подруга Тары только пожала плечами и продолжила есть; я видела, что Тара пытается осмыслить этот разговор и мои слова.

И признаюсь, я была потрясена – потрясена напоминанием о том, что мир настолько сложен, что в нем столько разных точек зрения и взглядов на жизнь. Я почувствовала, какая это огромная ответственность – быть матерью – матерью, которая должна сформировать мировосприятие своих детей. Проблема была в том, чтобы донести до детей свою точку зрения, при этом не осуждая других людей за их взаимоотношения с миром. Мировосприятие подруги Тары было сформировано ее родными и обществом, и я понимала, что, в известном смысле, я должна уважать ее мнение. Но в то же время я должна была показать своим детям, что готова отстаивать свои убеждения – чтобы они научились отстаивать свои собственные идеалы. Я надеялась, что, познавая мир вместе, не боясь задаваться трудными вопросами, мы сможем вместе расти, развиваться и учиться.

Однажды, жарким днем в Нью-Дели, когда мы стояли на светофоре в нашей машине с кондиционером, к нам в окно постучалась женщина. Она была одета в рваное сари, волосы ее были сплетены в небрежную косу, а лицо выражало глубокую меланхолию. Она просила денег, подсовывая к окну своего голодного младенца, завернутого в грязную тряпку, намекая, что ему нужна еда.

Вид этой женщины заворожил Тару, которой было тогда четыре года: «Мама, чего она хочет? Почему на ее младенце нет одежды? Почему тот малыш лежит голым на дороге?» Я посмотрела на обочину – и правда, там было еще двое детей: маленькая девочка, примерно возраста Тары, сидела, держа на своих детских коленях еще одного младенца.

Шквал вопросов. Пугающая картина. Реальность, которая выглядит совершенно безнадежной.

Женщина, заметив реакцию Тары и мою минутную беспомощность, стала стучать в окно еще активнее. Ее ребенок плакал.

«Она просит у нас денег, чтобы помочь своим детям». Это была правда. Как мать, я хорошо понимала отчаяние этой женщины, вынужденной выпрашивать денег для своих детей. Однако, я сомневалась, стоит ли давать ей денег, зная, что зачастую эти попрошайки «работают» на мафию, которой им приходится отдавать львиную долю денег, что удается собрать на улицах.

«Почему ей нужны деньги, мама? Почему у ее детей нет одежды? Почему ты не можешь помочь ей?» У Тары были одни вопросы, и она явно была в растерянности.

Я чувствовала себя совершенно беспомощной и как будто потеряла дар речи. Почему я не могла помочь этой матери и ее детям? Что отделяло меня, сидящую в своей красивой машине с кондиционером, от нее? Почему нам так повезло, а ее семья так нуждается?

«Малыш, эта женщина просит помощи единственным способом, какой она знает. Ее семья не имеет всего того, что есть у нас… Нам повезло, что у нас всегда есть еда, игрушки и красивая одежда». Я действительно не знала, что еще сказать.

«Думаешь, нам надо дать ей немного денег?» – спросила я.

«Да, мама, вдруг это ей немного поможет; может быть, она сможет купить своей дочери такую же красивую куклу, как у меня», – ответила Тара, глубоко погруженная в свои мысли.

Тогда я открыла окно и протянула женщине немного денег, та быстро метнулась к следующей машине, надеясь получить еще немного наличности, пока сигнал светофора не сменился на зеленый.

Однажды днем подруга Тары пришла из школы расстроенная; она плакала: «Мамочка, почему у меня нет светлых волос и голубых глаз?» Подруга Тары была из Южной Азии – хорошенькая девочка с густыми черными волосами, красивыми темными глазами и чудесной смуглой кожей.

Ее мать обняла ее, пытаясь понять, что же случилось, отчего она вдруг так расстроилась; она убеждала дочь, что та очень красива и что выглядит она точно так, как должна выглядеть.

Однако этот вопрос обсуждался ими еще несколько последующих дней; немного полюбопытствовав, мать девочки выяснила, что в школьной раздевалке одна подружка сказала ее дочери, что та не может быть принцессой, потому что у нее нет светлых волос и голубых глаз – а как иначе, ведь все девочки считали Золушку и Спящую Красавицу самыми прекрасными принцессами, а у тех была светлая кожа, голубые глаза и светлые волосы.

Я поняла, что и в нашем случае Тара отождествляла себя с этими классическими светловолосыми и голубоглазыми принцессами, и ее не особенно вдохновляли последние попытки Диснея популяризовать «цветных» принцесс – Мулан и Покахонтас – потому что ни одна из них не носила длинных струящихся платьев, как другие принцессы; для Тары же важнее всего была красивая одежда, которую носят принцессы – пока быть принцессой для нее означало носить такую одежду. Для подруги Тары теперь имели значение цвет ее кожи, волос и глаз – но эти свои качества она не могла изменить.

Эта история в очередной раз убедила меня в том, насколько сильно СМИ и поп-культура влияют на наше самоощущение, начиная с самого раннего возраста и в то время как мы с мужем, сами уроженцы Южной Азии, делали смелые попытки привить своим детям чувство гордости за свое индийское происхождение – посредством фильмов, нарядов, праздников, путешествий и встреч с другими такими же детьми, мы не могли защитить их от давления общества, которое так или иначе намекало, что они не так уж хороши, красивы или особенны; то же самое касалось детей с черным цветом кожи или восточно-азиатской кровью – в журналах и фильмах продолжалась идеализация женщин с совершенными чертами лица и фигурами.

Та девочка в школьной раздевалке, возможно, не хотела никого обидеть, сделав замечание с точки зрения своего представления о принцессах, не понимая, что это может ранить ее подругу, которая выглядит иначе. Вся эта история стала для меня еще одним напоминанием о том, как важно снова и снова, день за днем, поддерживать в своих дочерях уверенность в том, что все мы особенны и красивы по-своему. Я также решила взять на себя ответственность по просвещению других родителей и детей в нашей жизни в вопросах социального, культурного и внешнего многообразия, посредством организации культурных мероприятий в школе, приглашая друзей Тары и Лилы и членов их семей домой на ужин. Возможно, это один из способов помочь моим дочерям и их друзьям усвоить, что красота имеет множество обличий.

У меня выдался особенно трудный день – сплошные неурядицы с моими различными профессиональными проектами; напряжение нарастало, и, в конце концов, я просто взорвалась, разругавшись без всякой причины со своим братом, отцом и мужем – я придиралась, грубила и отчитывала их за то, чего они не сделали (я работаю над проектами вместе с братом и отцом, а мой муж – это мой муж).

Немного поразмыслив над своим поведением, я вспомнила, как днем раньше говорила Таре, что, если ты раздражен, нужно выражать это конкретными словами, и должна признать, что сама я совершенно забыла про конкретные слова и позволила всему этому раздражению накопиться внутри меня.

В юности, когда нас что-то раздражало, отец дожидался, пока мы перестанем бушевать, и только потом начинал обсуждать с нами наши проблемы. Когда мы подросли, он описал нам алгоритм процесса ненасильственного взаимодействия, что мне в жизни очень пригодилось: он включал в себя определение качества эмоции, установление потребности, нахождение способа удовлетворения этой потребности, а затем сообщение об этой потребности и ее остроте тому, кому нужно об этом знать.

Когда я стала размышлять об этом процессе, я поняла, что, по сути, я просила своих детей ежедневно конкретными словами объяснять мне, чего они хотят, и моим детям, как правило, замечательно удавалось формулировать свои чувства и потребности – на самом деле, это у них получалось лучше, чем у большинства взрослых, включая меня саму. Ведь согласитесь – множество «взрослых» конфликтов возникают из-за того, что мы не можем внятно объяснить свои потребности с самого начала.

Если я, как мать и как человек, ставлю себе целью поддерживать мирное сосуществование членов своей семьи, для меня важно не забывать формулировать и свои претензии, вместо того чтобы позволять внутреннему давлению дойти до критической точки. Первым шагом должно было стать извинение перед теми, кого я люблю, за то, что выплеснула на них свое раздражение, а затем я дала себе слово внятно формулировать свои потребности как для самой себя, так и для окружающих, чтобы мы могли общаться в более дружелюбном, гармоничном и эффективном ключе.

Тара и Лила любят рисовать и раскрашивать картинки.

Однажды днем мы развлекались с бумагой, раскрасками и коробкой карандашей: на стол Лилы мы приклеили чистый лист, и она, сильно нажимая на карандаш, водила им туда-сюда по бумаге; Лила только начинала определять цвета и визжала от удовольствия, глядя, как на бумаге появляется «гоубой» (голубой) цвет.

Тем временем Тара, сидя за столом на своем красном стульчике, с серьезным видом листала книжку-раскраску; наконец, она выбрала картинку – с принцессой, конечно, – и аккуратно расположила ее перед собой на столе. Она внимательно смотрела на картинку, и я подумала, что она размышляет, каким бы цветом раскрасить платье принцессы.

«Мама, почему нужно закрашивать внутри линий?» – вдруг спросила она, продолжая разглядывать картинку перед собой.

Интересный вопрос, подумала я; с самого раннего детства нас учат закрашивать внутри проведенных границ: нас учат красить небо оттенками синего и голубого, траву – зеленым, а солнце – желтым; мы упорно стараемся ровно закрашивать пространство, ограниченное линиями и, освоив это мастерство, получаем комплименты. Но ведь если мы красим внутри границ «правильными» цветами, мы и думать начинаем как все – возможно ли, что эти ограничения при раскрашивании ограничивают и мышление наших детей?

Я стала наблюдать за тем, как Лила рисует: она делала это совершенно свободно, радостно разбрасывая цветовые пятна по белой бумаге – абсолютная творческая свобода, озорство и вольное самовыражение.

«И правда, Тара, зачем нам красить внутри линий? Может, на этот раз позволим цвету вырваться на свободу, как думаешь?»

Тара улыбнулась – это звучало заманчиво. «Мама, может, иногда будем красить внутри границ, а иногда – нет, можно каждую картинку красить или так, или так, или и так, и так».

«Как скажешь, моя дорогая», – ответила я.

А Лила продолжала рисовать – на этот раз ее увлек «касный» (красный) цвет.

Как мать, я, естественно, стремлюсь помогать своим дочерям в любой ситуации: мне довольно нелегко наблюдать за тем, как они преодолевают трудности – даже если речь идет всего лишь о том, чтобы достать мяч из-под стола или отвинтить крышку бутылки. В душе я понимаю, что им необходимо познавать мир, и мысленно я позволяю им делать это самостоятельно, однако мои действия часто противоречат моим желаниям: мне часто приходится напоминать себе, что порой нужно держаться в стороне и позволить им упасть, чтобы они могли учиться на своих ошибках и становиться сильнее, сумев снова подняться.

Тара училась кататься на велосипеде. Мы купили ей новенький розовый велик, который полностью соответствовал ее статусу принцессы; такого же цвета шлем и спортивные брючки тоже приводили ее в восторг.

Тем не менее, когда мы оказались на дороге, Тара начала трусить.

«Не отпускай!»

«Мама, держи руль!»

«Не дай мне упасть!»

Она больше старалась заручиться моей поддержкой, нежели давить на педали.

«Дорогая, не бойся, я не отпущу – можешь ехать спокойно».

Когда она стала чувствовать себя более уверенно, я попыталась отпустить руль, и она тут же закричала: «Мама, не отпускай, я упаду!»

«Я не позволю тебе упасть», – заверила я ее. Это прибавило ей уверенности и она проехала половину квартала, отчего была вне себя от радости.

А потом она упала, и разразилась мелодрама – ей было вовсе не больно, но она обиделась на то, что я ее отпустила: я же обещала, что не позволю ей упасть, а она упала! Мне было нечего сказать в свое оправдание – но я никак не могла пообещать ей, что она больше никогда не упадет.

Когда слезы высохли, я попыталась снова вдохновить Тару прокатиться: «Видишь, малыш, какая ты молодец! Давай еще раз попробуем». Она немного упиралась:

«А что, если я упаду снова?»

«Знаешь, что, давай-ка ты просто сядешь на велосипед и попробуешь еще раз, а я помогу тебе и не отпущу, пока ты не будешь готова, хорошо?»

Она неуверенно кивнула: «Но только не отпускай, обещай, что не отпустишь, потому что я не хочу больше падать».

Она оседлала велосипед, я стояла рядом, и я не могла дать ей такое обещание. «Дорогая, я буду помогать тебе, пока ты не сможешь поехать сама; вспомни, что произошло, когда ты упала, и постарайся этого больше не допустить».

Тара задумалась. «Мне кажется, я упала, потому что забыла, что нельзя ехать по траве».

«Видишь, каждый раз, когда мы падаем, мы чему-то учимся!» Теперь она была готова снова ехать.

Все еще побаиваясь, Тара согласилась попробовать; на этот раз она доехала до конца квартала, и ее лицо засияло от гордости – она это сделала!

Когда Лиле исполнился год, стало еще очевидней, как активно она впитывает в себя информацию: она повторяла услышанные слова, подражала мимике и жестам и копировала все, что мы делали (особенно то, что делала старшая сестра!). Наблюдая за тем, как моя малышка открывает для себя мир, я сознавала, что все, что я делаю, действительно закладывает фундамент ее восприятия окружающих людей и предметов.

В один прекрасный день Лила где-то нашла монеты; я показала на четвертак и произнесла: «Деньги», – она послушно повторила это слово один раз. Я хлопнула в ладоши и воскликнула: «Да!» Широко улыбнувшись, на этот раз она повторила: «Денги, денги, денги! Да!»

Продолжая игру, я зажала монеты в ладони и потрясла ими, чтобы зазвенели. Лила стала пожимать плечами, пританцовывая в ритм звона монет. «Денги, денги! Тансы!» – она завизжала от удовольствия.

Я снова немного изменила игру: засунула монетки между пальцами ее ног; она засмеялась и пошевелила пальцами: «Пальсы! Денги пальсы!» Каждый раз, когда монетка выпадала, не удержавшись между ее детскими пальчиками, она показывала на нее и требовательно заявляла: «Денги пальсы!»

В течение следующих нескольких месяцев, всякий раз, когда Лила находила монеты, она совершала с ними все тот же «ритуал»: звенела ими, танцевала, а потом просовывала монеты между пальцами ног, и если на ней были надеты носки и туфли, она снимала и то, и другое, чтобы ничто не мешало ей разместить монетки между пальцами.

Лила также, не стесняясь, украшала монетами ноги других людей; Тара, Сумант и я поддерживали эту игру и смеялись вместе с ней, но других малышей иногда раздражало, когда Лила пыталась снять им носки, чтобы нарядить их пальчики. В ее маленькой головке монеты приравнивались к остальным украшениям – красивые, блестящие штучки, чем не украшение?

Обычно на завтрак Тара требует одно из двух: галеты, обычно без сиропа, или пончик с большим количеством сливочного сыра.

Каждое утро повторяется одно и то же: «Тара, что ты сегодня будешь на завтрак?»

«Ммм… – она делает вид, что раздумывает, – просто галету».

«Без сиропа?» – спрашиваю я.

«Без».

Либо, время от времени, она отвечает: «Пончик и много-много сливочного сыра».

Однако в одно прекрасное утро она меня удивила.

«Тара, что ты будешь сегодня на завтрак?»

«Ммм… – задумалась она, – сегодня я хочу галету с сиропом и много-много сливочного сыра».

«Не будешь же ты есть галету с сиропом, да еще и с сыром!» – засмеялась я.

«Почему?» Она посмотрела на меня – большие круглые глаза, совершеннейшая невинность и искреннее любопытство.

Почему? Я уже готова была ответить «потому», но вовремя поняла, что делаю. Почему она не может съесть галету с сиропом и кучей сливочного сыра? Только лишь потому, что я считаю, что это будет слишком жирно, не значит, что ей это не понравится. У нее есть право составить собственное мнение.

«Вообще-то, наверное, это действительно интересное сочетание! Поможешь приготовить?»

Она с готовностью подскочила; мы подрумянили галету, она толстым слоем намазала на нее сливочный сыр, а сверху полила сиропом. «Ммм, выглядит аппетитно!» Она откусила немного – никакой реакции; потом еще немного… «Может, Лила тоже хочет?»

На следующее утро я снова спросила: «Тара, что ты будешь сегодня на завтрак?»

«Ммм… – ответила она, – просто галету, пожалуйста».

У Тары очень живое воображение; она внимательный наблюдатель, по крупицам собирает разные подробности, а потом на их основе сочиняет красочные истории. Я заметила также, что ее воображение работает и ночью – ей снятся разные приключения.

Однажды утром Тара проснулась в слезах и вся дрожа; крепко обняв ее, я спросила, что случилось.

«Мама, мне приснился кошмар, там был страшный динозавр, который пришел в наш дом».

Она была по-настоящему напугана, и я продолжала обнимать ее, объясняя, что это всего лишь сон. Поскольку она была любительницей посмаковать свои ощущения (а также любительницей пообниматься), Тара не торопилась забывать свой кошмар, и я решила применить новую тактику.

«Тара, расскажи, как выглядел этот динозавр?»

Она посмотрела на меня, но отвечать не спешила. Мне показалось, она пытается выяснить, к чему я клоню, но в итоге решила подыграть мне.

«Он был очень большой, мамочка», – она широко развела руками.

«Правда? А какого цвета он был?» – спросила я.

«Он был красный в розовый горошек! Представляешь?»

«Я никогда не слышала о красном динозавре в розовый горошек! – засмеялась я. – А глаза у него были?»

«О да, у него было 364 глаза – по всему телу!»

«Бог ты мой! Он наверно, забавно выглядел, этот динозавр?»

Мы беседовали еще минут пять, она в подробностях описывала мне динозавра – его 587 зубов, 16 ушей, 5 ступней, и как звучал его рев.

Мы вместе рассмотрели этого динозавра поближе, и поняли, что на самом деле это весьма забавный персонаж – довольно неуклюжий, кстати, потому что ему, наверное, трудно было удержать равновесие на своих 16 ногах, у большинства из которых отсутствовали ступни.

Одна моя подруга прислала мне пронзительное письмо о том, как наше взаимодействие с детьми закладывает в них основы эмоционального общения, познания и близости. Будучи, по совпадению, тезкой моей дочери, Тары, подруга прислала мне одну из записей в своем дневнике, в которой она размышляет над словами своей дочери об их взаимоотношениях. Вот что она пишет:

Однажды Тара спросила меня, правда ли, что Нана (мой отец) знает зубную фею; в ее голосе слышалось благоговение, любопытство, волшебство и надежда.

«Да, знает, – ответила я, – а как ты об этом узнала?»

«Мне Нани сказала». Нани – это моя мать. «Она сказала, что Нана знаком с зубной феей давным-давно». В этих ее словах не прозвучало ни единой нотки сомнения в существовании зубной феи, и произнесла она их почти шепотом, как бы подчеркивая значимость тех личных отношений, которые у нее теперь имелись с зубной феей.

«Это правда. Когда я была маленькой, Нана иногда сам помогал зубной фее», – подтвердила я. В детстве отцу страшно нравилось расшатывать наши уже непрочно сидящие молочные зубы: он говорил нам тогда, что помогает зубной фее придерживаться рабочего расписания.

«Нани сказала, что Нана всегда рассказывает зубной фее о зубах, что выпадают у детей, которых он знает». Я взяла себе на заметку – нужно обязательно замечать каждый выпавший зуб, на кону стоит репутация Нана!

Я задумалась над процессом перехода из мира чудес и волшебства в мир реальных фактов; дети в конце концов узнают, что нет никакой зубной феи и Санта-Клауса, и вместе с этим из их жизни исчезает немного волшебства.

Как же нам, родителям, поддерживать в детях это ощущение чуда, счастья, предвкушения и радостного волнения? Как помочь нашим детям продолжать верить в чудеса? В жизни родителей рано или поздно наступают критические моменты, когда нужно выбрать, как помочь детям истолковать происходящее в нашем мире, и именно то, что мы в такие моменты делаем, подстегивает их воображение, развивает творческое начало, возрождает надежды и мечты.

Тара продолжала предаваться фантазиям о зубной фее – как она выглядит, как появляется и что она делает со всеми этими зубами. Мы придумали, что напишем ей письмо, в котором представим ей Тару и ее зубы, и передадим письмо Нана, чтобы он доставил его по адресу. Побежав за бумагой и карандашами, Тара посмеивалась от радостного возбуждения, а я все раздумывала над тем, как и дальше поддерживать в своей дочери это волшебное мироощущение, которое будет питать ее воображение всю оставшуюся жизнь.

Тара и Лила подрались – с ревом и визгом они толкали и пинали друг друга, пока я их не разняла, после чего они какое-то время еще продолжали плакать.

«А ну-ка обе успокойтесь, – грозно сказала я, – что здесь происходит?»

Двухлетняя Лила тем временем уже отвлеклась, занявшись своими куклами, Тара же рявкнула: «Она меня ударила!»

«Лила, ты ударила свою сестру?» Лила кивнула и автоматически произнесла: «Прости, Тава Диди», послала сестре воздушный поцелуй, после чего ее вниманием снова завладели куклы.

«Как ты думаешь, почему она тебя ударила, Тара?» – спросила я.

«Ну, я забрала у нее куклу, и она меня ударила».

«Милая, забирать чужие вещи нехорошо, ты ведь знаешь».

Тара кивнула: «Я знаю, мама, но хоть в голове я и знала, что не должна брать эту куклу, мое тело все равно ее схватило».

«А! – я не могла сдержать улыбку. – То есть на самом деле твое тело само схватило игрушку?» Она кивнула.

«Ну, Тара, ты же знаешь, что у тебя всегда есть возможность – и выбор – контролировать свое тело, и когда оно хочет что-то сделать, ты можешь приказать ему этого не делать».

Но Тару несло: «Мам, я думала, что не должна брать игрушку, даже тогда, когда мое тело это делало – я просто не могла его остановить!» Она на самом деле проверяла мои аргументы на прочность.

«Тара, это не оправдание. Я хочу, чтобы ты не разрешала своему телу делать такие вещи; когда твой разум говорит тебе, что ты поступаешь нехорошо, ты можешь сама контролировать происходящее». Она послушно закивала.

Месяц спустя у нас в доме был детский праздник, и в гости пришли шесть детишек не старше пяти лет; они носились по дому, визжали, дрались, плакали, смеялись – это был просто ад кромешный, и вот вечером, перед тем как заснуть, Тара мне кое в чем призналась.

«Мам, знаешь, когда мы играли, я хотела вместе с другими детьми выбросить все игрушки из ящика». Я приподняла брови.

«Мое тело очень хотело это сделать, но мой разум все твердил мне, что так нельзя, и знаешь, мой разум не дал моему телу это сделать!» Видно было, что она считает, что совершила серьезное преодоление.

«Тара, я так горжусь тобой! – я крепко обняла ее. – Ты очень хорошая девочка». Она улыбнулась и стала засыпать.

Тара начала усваивать понятия победы и поражения в возрасте примерно четырех лет. Я с восхищением наблюдала, как моя дочь, которая всегда была немного застенчивой и замкнутой, теперь активно соперничала с другими детьми в классе и во время игр – она хотела быть лучшей и хотела побеждать.

Играя со мной в какую-нибудь игру, она всерьез требовала, чтобы я дала ей победить; я пыталась объяснить, что цель игры – получить удовольствие от процесса, а не просто выиграть, однако это, похоже, противоречило ее жажде победы. Каждый раз в такие моменты я думала, как же мне, с одной стороны, воспитать в своих детях стремление к здоровой конкуренции, а с другой – привить им чувство меры.

Разговор, который состоялся несколько дней спустя во время визита в дом моих родителей, кое-что для меня прояснил. Моя мать хотела, чтобы Тара спала с ней в ее комнате, – она всегда с нетерпением ждала нашего приезда, чтобы вдоволь наобниматься с внучкой. Но теперь, поскольку Тара уже научилась делать собственный сознательный выбор, она стала настаивать на том, что хочет спать с мамой.

Я подслушала ее разговор с бабушкой.

Моя мама сказала: «Тара, разве ты не будешь спать со мной сегодня ночью?»

«Нет, Нани, я хочу спать с мамой».

«Но я правда хочу, чтобы ты спала со мной…»

Тара сделала вид, что не расслышала: «Нани, давай посмотрим кино?»

«А мама тебе разрешит?» – спросила мама.

«Ну, если ты скажешь ей, что мне можно посмотреть кино, тогда, наверное, мы сможем пообниматься, и я лягу спать с тобой». Я была потрясена деловой хваткой своей дочери!

«Думаю, это отличная идея!» – согласилась мама.

Тара прибежала ко мне, чтобы сказать, что Нани очень хочет, чтобы они вместе с Тарой посмотрели кино в постели. Я обняла ее, пожелав спокойной ночи и веселого вечера.

На бегу обратно в комнату бабушки Тара обернулась и сказала мне: «Ты знаешь, мама, мы с Нани нашли способ получить то, что мы обе хотим на самом деле».

Ну вот, подумала я, хороший пример создания беспроигрышной ситуации!

Однажды подруга Тары, Алиха, вернулась домой из школы и заявила своей матери, что хочет поесть свинины – Алиха росла в мусульманской семье, и свинину есть ей не полагалось.

Ее мать так и ответила ей: «Малыш, мы мусульмане, а мусульмане не едят свинину».

Естественно, этот ответ только подлил масла в огонь: «Мамочка, тогда я не хочу больше быть мусульманкой. Почему мусульманам нельзя есть свинину?»

В этот момент мать Алихи поняла, что ей лучше быть поосторожней с ответом, потому что Алиха месяцами будет его осваивать: если сказать ей, что мусульмане не едят свинину, потому что исторически сложилось так, что свиньи считаются грязными животными, Алиха наверняка объявит всем своим школьным друзьям, что они едят грязных животных.

Мать решила попробовать доступно объяснить Алихе, что значит традиции, верования и культура.

«Алиха, я не ем свинину, потому что мои мама и папа не ели свинину, и их родители тоже не ели; то, что мы не едим свинину, определенным образом объединяет нашу семью – мы гордимся тем, что мы мусульмане».

«А я обязана быть мусульманкой? Я правда очень хочу есть свинину».

Мать на минуту задумалась – этот вопрос затрагивал слишком много более глубоких вопросов.

Вправе ли мы заставлять наших детей идти по нашему пути? Или мы можем лишь подавать им пример, в надежде, что они ему последуют? Можно ли заставлять их делать выбор, который важен для нас лично? Разве это честно? Что значит быть мусульманкой для четырехлетней девочки?

И тогда мама Алихи решила позволить ей самой принять решение.

«Можешь есть свинину, если хочешь», – ответила она. Алиха была счастлива, и вовсе не обязательно было есть свинину прямо сразу, а позже Алиха все же пришла прочесть вечернюю молитву вместе с мамой.

Однажды Тара спросила меня, почему я всегда заставляю ее говорить спасибо – спасибо учителям после уроков, спасибо домработнице, когда она уходит из дома, спасибо официанту, который принес нам заказ.

«Мы говорим спасибо тем людям, которые помогают нам в жизни, – объяснила я. – Нам так повезло узнать всех этих людей, которые делают нашу жизнь особенной. Говоря спасибо, мы выражаем им свою признательность.

И, говоря спасибо, мы тем самым показываем, насколько мы благодарны им за все, что они для нас делают».

Тара улыбнулась, а потом крепко обняла меня.

«Мама, спасибо тебе за то, что ты моя мама и возишь меня в школу, и даришь игрушки, и разрешаешь есть мороженое».

«О, моя джаан (жизнь), – ответила я, прослезившись, – не обязательно говорить спасибо маме, я ведь твоя мама и люблю тебя, и хочу все для тебя сделать».

«Но я хочу выразить тебе свою ризнатность (признательность)», – возразила она, обняв меня еще крепче.

Я согласилась – время от времени нам нужно благодарить друг друга.

«Спасибо за то, что выразила мне свою признательность, дорогая; а я хочу поблагодарить тебя за то, что ты такая чудесная дочь».

И мы стали щекотать друг друга, смеясь: «Спасибо. Спасибо. Спасибо».

Тара играла в компьютерную игру, и вдруг я услышала: «Вот дерьмо!»

«Эй! – окликнула я ее. – Нельзя говорить такие слова».

«Но, мама, – возразила Тара, – ты сама иногда говоришь это слово».

«Неправда! – выпалила я. – Я говорю слово гадость, а не это».

«Нет, мама, именно это; когда случается полная катастрофа, ты говоришь это слово, так почему я не могу?» Я задумалась ненадолго и поняла, что она права – вполне вероятно, я произносила это слово – и на самом деле, не один раз. Тара смотрела на меня большими, широкими, требовательными глазами.

«А знаешь, Тара, ты права – я произносила это слово, когда случалась полная катастрофа, но я сожалею об этом – мне тоже не следует его использовать».

Я сомневалась в том, что это ее убедило.

«Слова имеют огромную силу, – пояснила я, – одними словами мы можем поднять окружающим настроение или испортить его; словами мы показываем людям свое уважение, и когда мы произносим плохие слова, это говорит о том, что мы не уважаем окружающих».

«Почему „дерьмо“ – плохое слово?» – не сдавалась Тара.

Почему «дерьмо» – плохое слово? – спросила я себя.

«Нуу, потому что „дерьмо“ иногда расстраивает или злит людей…» Должна признать, звучало это не убедительно, поэтому я сменила тактику.

«Знаешь, возможно, иногда, когда случается полная катастрофа, мы и забываем, что нельзя произносить некоторые слова, но это не значит, что все остальное время мы не должны стараться не произносить слов, которые могут обидеть других».

Я продолжила: «Может, нам заключить сделку? Я постараюсь не произносить это слово – даже если случится полная катастрофа, – если ты тоже согласишься постараться его не произносить; заметано?»

Тара улыбнулась: теперь она поняла. Заметано.

Есть такая китайская притча о двух горшках.

Каждый день крестьянин ходил к реке за водой; воду он набирал в два горшка, которые носил на коромысле.

Один горшок был идеальный, и крестьянин всегда доставлял его домой полным, у другого же была трещина в боку, и поэтому к тому времени, когда крестьянин добирался домой, половина воды из этого горшка уже выливалась.

Несколько дней крестьянин продолжал ходить за водой с этими горшками, несмотря на трещину в одном из них.

Однажды треснувший горшок не выдержал: «Хозяин, я так несчастен – я подвожу тебя каждый день! Почему ты не заделаешь мою трещину, чтобы я стал таким же идеальным, как второй горшок?»

Крестьянин улыбнулся горшку: «Дорогой горшок, ты идеален таким, какой ты есть; то, что ты считаешь изъяном, на самом деле благо».

Горшок ничего не понял, и крестьянин продолжил: «Я всегда знал о твоей трещине, поэтому высадил семена на твоей стороне дороги – и посмотри на эти прекрасные цветы, которые ты поливал!»

Горшок посмотрел на цветы и загордился: и правда – его изъян дал начало новой жизни и красоте в мире.

В четыре с половиной года у Тары возникли некоторые проблемы с умением делиться, особенно с младшей сестрой, которая хотела иметь все, что было у Тары. Как матери, мне пришлось поломать голову над тем, как научить ее делиться и объяснить, почему это важно. Моя подруга, Грейс, показала нам следующий наглядный пример, и он определенно произвел впечатление на Тару.

«Знаете, почему важно уметь делиться?» – спросила Грейс у нас с Тарой.

Мы обе заулыбались – было любопытно, что же она скажет.

«Тара, можешь взять это?» – Грейс протянула ей книгу.

«И это», – она протянула еще одну. «И эту, и эту, и эту». Грейс протянула ей куклу, ручку, пачку бумаги, а потом еще банан, еще одну книгу, свитер.

Тара захихикала. «Я не могу все это удержать!» – смеясь, сказала она, выронив из рук несколько вещей.

«Жаль, а я хотела поделиться с тобой этим ожерельем! Хочешь примерить?» Грейс показала на свое красивое ожерелье; у Тары заблестели глаза.

«Но, может быть, если ты поделишься какими-то из этих вещей со своей мамой и сестрой, я смогу поделиться с тобой ожерельем?» – предложила Грейс.

Тара вручила мне все, что держала в руках, страстно желая примерить ожерелье.

«О, смотри, теперь, когда ты поделилась своими вещами с мамой, ты можешь померить это ожерелье!» Грейс улыбнулась. «Эй, а теперь посмотри, как счастлива твоя мама оттого, что может посмотреть книжку, которую ты только что ей отдала. Мамочка, ты ведь счастлива, что заполучила эту книжку? Это ведь сделало тебя счастливой?»

Я закивала и улыбнулась.

«Смотри, Тара, когда мы делимся чем-то, мы делаем других людей счастливыми, а также побуждаем их делиться с нами».

Тара кивнула; она посмотрела на меня и улыбнулась. «Это правда, мама, делиться хорошо», – изрекла она совершенно серьезно; она все поняла.

И все ее внимание снова переключилось на ожерелье!

В два года Лила постоянно исследовала свои границы, и ее сестра чаще всего становилась участником этих исследований.

Например, Лила выхватывала у Тары игрушку и пронзительно кричала: «Мое!»; она дергала сестру за волосы, могла ударить ее, пыталась усесться на нее верхом – и всякий раз с успехом добивалась реакции Тары: та начинала плакать, визжать, толкаться, но чаще всего апеллировала ко мне: «Мам, она меня достает!»

Обычно Лила с легкостью отдавала обратно игрушки или меняла свое поведение; я смотрела ей прямо в глаза и говорила: «Нет, Лила; извинись перед Тарой». Она улыбалась и тут же говорила: «Прости, Тава Диди», а потом заключала сестру в объятия.

Труднее было, однако, убедить Тару принять это извинение: как правило, в этот момент Тара еще была в слезах (потому что ей было действительно больно, когда Лила дергала ее за волосы, или она злилась на сестру за испорченную игрушку).

«Почему я должна ее прощать? – спрашивала она. – Она сломала мою игрушку». Или: «Она сделала мне больно».

Именно на полях этих детских сражений мы учились прощению.

«Ну, если мы не простим ее, Тара, то ты так и останешься обиженной и злой; она готова снова любить тебя, но если ты не простишь, ты не сможешь принять ее любовь».

«Я знаю, но она все время достает меня, а я ничего ей не сделала!» – справедливо заметила Тара.

«Она просто испытывает тебя, детка. Она любит тебя больше всех в мире и просто хочет твоего внимания, – объяснила я. – Смотри, как нежно она тебя обнимает».

В этот момент Лила буквально висела на Таре, повторяя, как заезженная пластинка: «Прости, Тава Диди! Прости, Тава Диди! Прости, Тава Диди!»

Тара не смогла сдержать смех; она тоже обняла сестру – отчасти затем, чтобы снять ее с себя. «Хорошо, хорошо, хорошо! – говорила она, гладя сестру по голове. – Она прямо как маленькая обезьянка», – сказала мне Тара как взрослая.

Удовлетворенная Лила радостно переключилась на другое занятие, а Тара снова перестала ее замечать – до следующего раза.

Однажды утром я прибиралась в нашей спальне, а Тара и Лила вместе во что-то играли; обычно игра заключалась в том, что четырехлетняя Тара говорила двухлетней Лиле, что делать, а Лила прилежно следовала ее указаниям, страшно довольная уже тем, что старшая сестра уделяет ей внимание.

Через несколько минут мне показалось, что они ведут себя как-то подозрительно тихо, и я выглянула из спальни, чтобы убедиться, что у них все в порядке. Мои маленькие дочери обе тихо сидели перед бронзовой статуэткой индийского бога-слона, Ганеши. Ладони Тары были сомкнуты, как для молитвы, глаза закрыты; Лила подглядывала из-под закрытых глаз, пытаясь подражать движениям сестры.

Внезапно Тара объявила: «А теперь поем!» И они обе стали громко распевать индийскую молитву: «Ом Джаи Джагадиш».

Когда они закончили петь, Тара провозгласила: «Благодарим за Дивали». (Дивали – индийский праздник огней, мы недавно его отмечали.)

Малышка Лила повторила: «Лаадарим са Дибали».

После чего они обе, склонившись, опустили ладони на землю, явно подражая мусульманской молитве – они недавно видели, как ее совершала подружка Тары. Они снова пропели «Ом Джаи Джагадиш», и Тара сказала: «Благодарим за Индию».

Лила повторила: «Лаадарим са Индию». И они снова склонили головки.

Я тихо наблюдала за ними, улыбаясь и ощущая благодарность за своих драгоценных малышек; они придумали свой собственный ритуал для выражения благодарности, подражая отчасти молитве Манорамы, христианки, своей маленькой подруге-мусульманке, и распевая молитву «Ом Джаи Джагадиш», которую мы с ними выучили для Дивали.

Притча о добром самаритянине из Библии – замечательная история о доброте, милосердии и сострадании.

Как-то раз один человек шел по дороге, и на него напали разбойники; они забрали все, что у него было, и так сильно его избили, что он не мог подняться.

Он так и лежал на земле, когда мимо прошел священник, которому полагается помогать людям, но он опаздывал на собрание и притворился, что не видит этого человека, перешел на другую сторону дороги и прибавил шагу, а раненый человек продолжал страдать.

Через несколько минут пострадавший услышал чьи-то шаги, к нему кто-то приближался. Увидев одеяние священнослужителя, он почувствовал облегчение и протянул к прохожему руки, прося о помощи, но тот отшатнулся от окровавленной жертвы и заспешил прочь.

Раненый человек заплакал, думая, что обречен на смерть, и вот, когда он потерял последнюю надежду, он почувствовал, как кто-то заботливо вытер кровь с его лица и протянул ему воды. Человек поднял глаза и увидел улыбающегося незнакомца; этот незнакомец помог ему подняться и дойти до ближайшего постоялого двора. Там он помог бедняге помыться, накормил его и уложил в постель. Незнакомец дал денег владельцу постоялого двора и попросил его позаботиться о раненом, добавив, что если понадобятся еще деньги, он готов их дать – главное, чтобы раненый пошел на поправку.

После этого он ушел; он позаботился о раненом человеке, не ожидая взамен благодарности или похвалы – это был просто акт сострадания, шедшего из глубины души.

Как-то раз, когда у Тары случилась вспышка гнева, она кричала на меня: «Ты не можешь указывать мне, что делать! Я сама себе хозяйка! Закрой свой рот!»

Я повысила голос и твердо сказала: «Тара, не смей так со мной говорить!» Поскольку я стараюсь сдерживать свой гнев, разговаривая с детьми, она понимала, что я говорю серьезно; в слезах она удалилась в другую комнату. Через какое-то время я зашла туда и спросила, готова ли она поговорить.

«Тара, ты должна понять, что ты не можешь так говорить с мамой и папой, и вообще с кем бы то ни было; я же с тобой так не говорю, правда?» Она поняла и сказала искренне: «Мамочка, прости меня!» А потом начала плакать – уже от сожаления.

«Милая, все в порядке, – я вытерла ей слезы, – но важно, чтобы ты всегда выказывала уважение другим людям».

«Мама, а что такое уважение?»

Я задумалась на мгновение. «Уважать людей – значит относиться к ним так, как бы ты хотела, чтобы они относились к тебе; это значит говорить с ними доброжелательно, быть честной и вежливой, говорить правду, внимательно слушать и быть справедливой».

Я продолжила: «А также важно уважать себя. Вот ты только что так злилась, это ведь было неприятно, правда?» Тара кивнула.

«Так что нужно и себя уважать тоже», – заключила я.

Продолжая разговор с дочерью, я понимала, что понятие уважения нельзя объяснить просто на словах; уважение нужно демонстрировать каждый день не только словами, но и поступками. Я решила, что в течение следующих нескольких дней мы будем обращать внимание на то, каким образом мы оказываем уважение друг другу и самим себе. Мы будем прислушиваться к словам, которые люди используют в общении друг с другом (вроде пожалуйста и спасибо), наблюдать, как улыбка меняет настроение собеседника, и замечать, как машина останавливается, чтобы дать пешеходам перейти улицу. Мы будем благодарить людей, которые помогают нам дома, в магазине или в ресторане, и будем признательны за все то, что делают для нас учителя в школе.

Мы с Сумантом любим рассказывать дочерям разные истории; мы разрешаем им смотреть некоторые телепередачи и фильмы, читаем им книги и комиксы с историями из классической мифологии.

Однажды, когда Таре было три года, и мы читали новый комикс, она захотела узнать про одного из героев – хороший он или плохой. Потом, когда мы стали смотреть фильм, каждый раз, когда на экране появлялся новый герой, она первым делом спрашивала, хороший он или плохой – только получив эту информацию, она успокаивалась и могла дальше следить за сюжетом.

Я сознавала, что истории и персонажи, захватывающие ее воображение, также представляют людей либо хорошими, либо плохими. Я хотела, чтобы она понимала, что такое «добро», но, с другой стороны, не хотела, чтобы она делила всех людей на свете на хороших и плохих – мне уже не нравилось такое черно-белое представление людей в СМИ, и я стремилась воспитать в своих дочерях открытость и сострадание ко всем людям.

Как-то раз, привезя Тару в школу, я открыла дверцу машины, из-за чего проезжавшему мимо велосипедисту пришлось резко свернуть в сторону. Он начал на меня кричать, а я рассыпалась в извинениях, признавая свою ошибку. Однако этот человек продолжал кричать и даже преследовал нас, пока мы шли до школы; Тара испуганно прижималась ко мне, а когда мы вошли на школьный двор, она спросила: «Мама, это плохой человек?»

Я была выбита из колеи его поведением, взвинчена и зла, но я понимала, что это отличная возможность показать дочери, что мир не черно-белый: я объяснила ей, что тот человек рассчитывал на приятную прогулку на велосипеде, но по ошибке я его чуть не ударила; он испугался и разозлился, и, видимо, просто не знал, как еще выразить свой гнев, вот и разорался на меня.

Тара слушала.

«Но кричать на других людей нехорошо; мама, он меня напугал».

«Я знаю, что ты испугалась, малыш, – я тоже была немного напугана; но мама совершила ошибку и извинилась, а он, видимо, не понял, что она сожалеет, поэтому и разозлился».

Я видела, что она переваривает эту информацию. «И то, что он разозлился, – продолжила я, – не значит, что он нехороший человек. Мы с тобой тоже иногда злимся, правда же?» Тара кивнула.

Я надеялась, что если постараться понять, какие слабости, обиды и прочие причины стоят за поступками тех, кого мы считаем плохими людьми, это поможет ей (и мне) спокойней относиться к так называемому плохому поведению.

Одна наша подруга разводилась с мужем; ее дочери на тот момент было четыре года.

Маленькая девочка наблюдала за тем, как ее мать страдает, чувствует себя преданной, обиженной и уязвимой, и, несмотря на то, что мать пыталась это скрыть, малышка видела, как она плачет по ночам, думая, что дочь спит.

Этой малышке когда-то сказали, что Бог всегда рядом с нами – а если Бог такой хороший, почему он позволил, чтобы ее мать так страдала?

Помню, как думала о том же, когда мне было 30 лет, а у моего двадцатилетнего двоюродного брата обнаружили опухоль мозга; он потерял зрение, слух и обоняние из-за химиотерапии и облучения. Мой кузен был хорошим, энергичным и умным парнем.

И большинство пострадавших на войне или от терактов, как 11 сентября 2001 года, тоже наверняка были хорошими людьми. Почему же Бог позволяет такому случаться?

Моя подруга не знала, как ответить на вопросы своей четырехлетней дочери; она попыталась объяснить ей, что Бог – это источник сил для мамочки, даже когда мамочке больно. Она хотела, чтобы ее дочь не утратила веру в какую-то высшую силу, что является источником энергии любви и исцеления.

Я до сих пор думаю, как поговорить с Тарой и Лилой о Боге в мире, где столько неравенства, боли и страданий.

Сказать им, что когда с хорошими людьми случаются несчастья, я начинаю сомневаться в существовании Бога? Так ли Он добр на самом деле?

Объяснить им, что вселенная состоит из тьмы и света и черное необходимо для того, чтобы ценить белое?

Попытаться доказать им, что те хорошие люди, которых постигают тяжелые невзгоды, сталкиваются с ними для того, чтобы все мы на их примере больше узнали о жизни? А сама-то я в это верю?

Или совершенно честно признаться своим детям, что я на самом деле ничего не знаю?

Я знаю только то, что, когда придет время отвечать на эти трудные вопросы, я буду честна с ними – я скажу им, что обретаю покой, думая о Боге как об источнике энергии любви, сострадания и мира. Я буду держать их за руку, когда они встанут на свой собственный путь познания Бога, в надежде, что вместе мы найдем все ответы и обретем вдохновение.

Однажды утром, когда Тара и Лила сидели за своим столом и раскрашивали картинки, Тара спросила меня: «Мама, а какая у тебя работа?»

«Ну, я пишу книги, поэтому, наверное, можно сказать, что я писательница». Этот вопрос всегда приводил меня в некоторое замешательство, поскольку я не считала себя профессионалом.

Тара, продолжая раскрашивать картинку, снова спросила: «А у папы какая работа?»

«Папа помогает людям создавать компании». Сумант – венчурный капиталист.

«А тот человек, который работает с тобой? Он что делает?» – ей явно нравилось развивать эту тему.

Я тогда работала над фильмом и объяснила, что этот человек – мой продюсер и режиссер, он делает фильмы.

«Мама, а знаешь, какую работу я делаю?» Она подняла голову от рисунка.

«А что у тебя за работа, Тара?» – подыграла я.

Она показала мне свой рисунок – сердце, в котором поместились мама, папа, Тара и Лила.

Она одарила меня широкой улыбкой и сказала: «Я люблю и защищаю свою семью».

Однажды утром, прикармливая нашу новую стайку золотых рыбок, Тара спросила: «А чем целый день занимаются золотые рыбки?»

Золотые рыбки просто существуют, подумала я.

«А ты сама как думаешь, что они делают весь день?» – спросила я.

«Ну, сейчас, например, они едят». Рыбки жадно поглощали целую горсть корма, которую Лила бросила в воду. «А потом они, наверное, поспят, поплавают и будут просто прохлаждаться».

«Интересно, у рыбок есть чувства?» – подумала я вслух.

«Конечно, есть – сейчас они счастливы; посмотри, одна улыбается». Тара могла увидеть, как улыбается золотая рыбка.

«Как думаешь, они когда-нибудь скучают?» – продолжила я.

Она замотала головой – она была совершенно уверена, что нет.

«Они смотрят вверх на небо, они плавают, разговаривают друг с другом; они едят, заплывают за камень…» Она продолжила перечислять все то, чем золотые рыбки занимаются целый день; прошло несколько минут, прежде чем она, наконец, заключила: «Они просто делают свою работу – все то, что от них требуется в течение дня. Они живут себе и живут».

Я улыбнулась и глубоко вздохнула. «Да, они просто живут».

Жизнь матери требует владения жонглерскими навыками – мне приходится заниматься уборкой, готовкой, купать детей, укладывать их спать на тихий час, разбираться со счетами, успевать заниматься работой и отношениями, и зачастую мне некогда даже присесть. Жизнь с детьми превращается в полное безумие, и бывают времена, когда мне кажется, что я бессильна с этим справиться, но тут же меня настигает отрезвляющая мысль – будучи матерью, я даже с ума сойти не могу себе позволить!

Кроме того, бывают дни, когда ситуация только усугубляется: когда меня поджимают сроки сдачи работы, в доме нет еды, телефон без конца звонит, все счета просрочены, а у меня к тому же болит голова – в такие дни я неизменно замечаю, что мои дочери, чувствуя мое напряжение, тоже начинают требовать больше внимания, чаще ссориться и капризничать.

Мои дочери уже привыкли к тому, что иногда маме требуется свободное время, и мой муж с пониманием относится к этой моей потребности. Для меня же возможность каждый день побыть наедине с собой просто-напросто изменила мою жизнь. Такие моменты, если они случаются регулярно, со временем превращаются в ритуал обретения умиротворения, объективного восприятия и спокойствия; в идеале мне нужно минут 15, чтобы помедитировать, выровнять дыхание и просто побыть в тишине. Большую часть времени в моей голове роятся мысли обо всем том, что я не сделала, забыла сделать или должна сделать, но, несмотря ни на что, я заставляю себя выделить время для того, чтобы снять это напряжение; это делает меня более уравновешенной и спокойной, и в общении с близкими я более сосредоточенна, отчего оно становится более полноценным.

Когда дочери спрашивают меня, зачем мне свободное время, я отвечаю просто: это помогает мне быть еще лучшей мамой.

Должна признать, что в детстве я не была выдающейся спортсменкой: как правило, я показывала «средние» результаты по физическим нормативам в школе – никогда не поднимаясь выше среднего показателя по классу, скорее опускаясь ниже.

Очень хорошо помню, как на школьных соревнованиях по бегу я заняла последнее место; вдобавок к тому, что я проиграла соревнования, я чувствовала себя униженной оттого, что прибежала последней – мне казалось, что все считают меня ужасной, что никто и никогда больше не позовет меня в команду и что моя физическая «неполноценность» испортит мои отношения со сверстниками.

Я пришла домой такой хмурой, что отец спросил меня, что случилось; я разразилась слезами и стала причитать о том, что не умею быстро бегать, что все будут издеваться надо мной и что никто никогда больше не захочет со мной играть.

Отец подождал, пока я наплачусь вволю, а потом попросил сформулировать, чего я хочу. «Я хочу быстро бегать, быстрее, чем кто-либо в классе».

«Зачем тебе так быстро бегать?»

«Потому что я хочу побеждать, хочу, чтобы люди считали меня классной и хотели со мной дружить».

«Маллика, ты любишь бегать?» – простой вопрос, от которого я перестала плакать и задумалась.

«Ну, в общем, мне нравится», – ответила я, не совсем понимая, куда он клонит.

«А что ты действительно любишь делать?»

Я улыбнулась: «Я люблю танцевать».

Теперь отец завладел моим вниманием и продолжил: «У всех нас есть особые таланты – некоторые люди умеют быстро бегать, другие – прекрасно плавать, а некоторые, как ты, умеют танцевать так же легко и естественно, как деревья качаются на ветру».

Я начинала понимать – да, у меня есть особые таланты.

«Если для тебя важно быстро бегать, – продолжил отец, – тогда тебе нужно сосредоточиться на том, чтобы научиться бегать быстрее; можно натренировать тело так, что будешь бегать максимально быстро – но для этого нужно быть уверенной, что тебе это действительно важно. Либо можешь сосредоточиться на танцах, которые так любишь.

И могу предположить, что, когда ты танцуешь, ты по-настоящему счастлива; а когда ты по-настоящему счастлив, люди хотят быть рядом с тобой». Мой отец заключил меня в объятия.

Я кивнула – пришлось признать, что танцевать мне нравилось больше, чем бегать: я чувствовала себя счастливой, ощущая ритм музыки в своем теле, своем сердце и своей душе. У меня был особый талант к танцам, и я гордилась этим.

Этот вопрос приходится слышать многим родителям во время долгого путешествия или перелета. Мы уже приехали? Сколько еще ехать? Когда мы приедем? И в определенный момент, в сотый раз услышав этот вопрос, мы начинаем задаваться им сами! Когда мы уже, наконец, приедем?

Недавно, перед очередным путешествием на автомобиле, я решила применить новую стратегию до того, как сесть в машину. Мои дочери были еще совсем малышки, и я подумала, что сейчас самое время внушить им представление о путешествии как о самоцели.

Вместо того чтобы считать началом путешествия прибытие в отель, мы сделали собирание чемоданов, поездку на машине, прибытие в отель и заселение в номера частью нашего путешествия. Удивительно, насколько это незначительное изменение в восприятии происходящего повысило качество общего впечатления от путешествия.

Собирание чемоданов стало нашим совместным проектом, в ходе работы над которым мы обсуждали, чем можно будет заняться во время отпуска: нам нужны были купальники для бассейна, свитера – по вечерам холодно – кроссовки, чтобы гулять по зоопарку, и красивые платья для ужина. Мы упаковывали свои любимые книжки, кукол и карандаши, оценивая значимость всего, что мы укладывали в чемодан. И самое главное – мы отмечали, какое удовольствие получаем от совместного наполнения чемоданов.

Во время путешествия на машине я делала сознательные попытки делиться впечатлениями от окружающих видов: мы заглядывались на великолепный океан, рассматривали лодки, серферов и чаек. Лила, которой тогда было почти два года, увлеченно называла все, что видела, а Тара, как старшая сестра, конечно, занималась ее просвещением. Мы распевали любимые песни и рассказывали истории, а потом решили немного побыть в тишине после такого насыщенного дня; глаза девочек стали закрываться, и вскоре они заснули, а пока они спали, мы с мужем, наконец, получили возможность поговорить наедине – что нам редко удается из-за маленьких детей.

К тому моменту, когда мы прибыли в отель, мы всей семьей уже успели интересно и насыщенно провести время друг с другом, и, вспоминая эти каникулы, мы всегда вспоминаем о собирании чемоданов и самой поездке как особенном начале этого особенного совместного отдыха.

Манорама, которая помогает мне ухаживать за Тарой и Лилой, повредила плечо, и при определенных движениях ее тело пронзала острая боль. Тара первой заметила ее страдания.

Каждое утро, когда приходила Манорама, Тара спрашивала, как чувствует себя ее плечо; она предлагала поцеловать плечо, чтобы облегчить боль, а потом говорила Лиле сделать то же самое (и Лила прилежно следовала указаниям сестры).

В парке Тара предлагала повозить коляску с Лилой, чтобы дать отдохнуть Манораме: «Манорама, я хочу облегчить тебе жизнь настолько, насколько возможно».

А однажды она сказала Манораме: «Я так тебя люблю – и не хочу, чтобы ты испытывала боль, как я могу позаботиться о тебе?»

Наблюдая за Тарой, я поняла, что, взрослея, мы утрачиваем это искреннее сострадание и любовь к людям; мы так увлекаемся мелочами и суетой повседневной жизни, что становимся глухи к страданиям других. Чистота и искреннее сочувствие Тары к Манораме напомнило мне о том, что заботиться о других – врожденная потребность человека и что необходимо сознательно протягивать руку помощи и искать возможности быть полезным другим людям.

Тара и Лила поссорились из-за каких-то игрушек, и Тара толкнула сестренку; Лила заревела и побежала ко мне за утешением.

«Она толкнула меня! Яя больно». Моя двухлетняя малышка только начинала осваивать умение соединять слова в фразы и выражать свои мысли и чувства. Тара, понимая, что сделала что-то не так, тоже начала плакать – сразу две рыдающие маленькие девочки вцепились в мою блузку!

«Тара, ты толкнула сестру?»

Тара кивнула: «Прости, мама!»

«Не извиняйся передо мной, извинись перед ней», – попросила я.

«Прости, Лила». Тара обняла Лилу и поцеловала ее в кудрявую макушку – мое сердце всегда таяло при виде того, как мои дочурки обнимаются.

«Прости Тава Диди!» – ответила Лила; слезы высохли, и буря стихла.

«Окей, в чем там было дело?» – продолжила я.

«Я хотела взять ту игрушку, а она не отдавала, поэтому я ее ударила, но это было неправильно».

«Тара, ты ведь старшая сестра, и ты знаешь, что должна заботиться о ней, объяснять, что хорошо, а что плохо. Я знаю, что ты хорошая старшая сестра», – убежденно сказала я.

Тара кивнула, отправилась на другой конец комнаты, подняла с пола игрушку и отдала ее Лиле.

А потом посмотрела на меня и спросила: «Мама, а я хорошая дочь?»

«Дорогая моя, ты идеальная дочь». Я обняла ее.

«Даже если я иногда плохо себя веду?» – спросила она с неподдельным беспокойством.

«Тара, ты хорошая сестра, хорошая дочь, хорошая внучка, хорошая племянница! Ты всех так любишь – и только это имеет значение, – заверила я ее. – Все мы иногда делаем то, что расстраивает других людей, но мы всегда можем попросить у них прощения, чтобы снова любить друг друга».

Тара улыбнулась; она подошла к Лиле и снова заключила ее в объятия, поцеловала и прошептала сестричке на ушко: «Лила, я правда люблю тебя».

Я читала книгу о воспитании в раннем детстве, и в ней был раздел, посвященный тому, как разговаривать с детьми о героях; это заставило меня задуматься о срочном поиске каких-нибудь героев, чтобы поговорить с Тарой и Лилой об их личных качествах.

И вот, как-то раз я спросила Тару, знает ли она, кто такой герой. Она ответила, что нет, совсем не знает.

Я объяснила, что герой – это храбрый и добрый человек, который помогает другим.

«А Мулан – герой?» Каким-то образом имена диснеевских принцесс всегда всплывали в наших разговорах.

«Да, Мулан – герой, потому что помогала своей семье и другим людям в Китае. Еще она была очень храброй и преданной своей цели». Почитав еще о том, как разговаривать с детьми о героях, я выяснила, что зачастую дети считают героями поп-звезд или медийных персонажей, и вместо того чтобы развенчивать этих героев, лучше выявить те их качества, которым дети могли бы подражать.

«Давай подумаем, кого еще можно назвать героями», – предложила я.

«Ну, наверное, моя Нани (бабушка) – герой, потому что она заботится обо мне и о тебе».

Я улыбнулась. «Да, Нани определенно один из моих героев; на самом деле, она ведь заботится о целой семье – своих детях, своем муже, сестрах и родителях, кузенах, племянниках и племянницах».

«Да, Нани правда хорошая», – подтвердила Тара.

«А Канди Мами – герой?» – спросила Тара. Канди Мами (Кэндис) – жена моего брата, хирург-офтальмолог. Прошлым вечером Кэндис пришла к нам сразу из больницы и рассказывала, что сегодня сделала операцию, которая спасла зрение ребенку; Тара внимательно слушала ее.

«Канди Мами – точно герой».

«Мамочка, я тоже хочу быть героем», – с улыбкой сказала Тара.

«Милая, для меня ты и есть герой, потому что делаешь меня счастливой!» Я продолжила: «Но давай обратим взгляд на других героев в нашем мире – тогда мы на самом деле поймем, что значит быть героем».

Тара запрыгала в радостном возбуждении, готовая броситься на поиски новых героев.

Тара любила представлять себе, чем будет заниматься, когда вырастет: нянька, танцовщица, космонавт, архитектор, парикмахер, почтальон и ветеринар – вот лишь неполный список интересовавших ее профессий. На следующем этапе она уже была твердо уверена, что будет врачом, учителем и мамой.

Однажды она спросила меня: «Мам, а когда я смогу начать работать? Когда мне нужно будет идти на работу?» Вопрос казался простым, но, открыв рот, я поняла, что мне нечего сказать; я вдруг осознала, что найти работу, работать и делать то, что на самом деле хочется, – далеко не для всех людей одно и то же. Как, подумала я, мне объяснить дочери, что работать лучше всего играючи?

«Тара, многие люди идут на работу, чтобы зарабатывать деньги, чтобы жить в хорошем доме, покупать еду и одежду, заботиться о тех, кого они любят, – начала я, – но, поскольку ты еще очень юна, тебе не обязательно беспокоиться об этом, потому что мама и папа позаботятся о тебе».

«Но, – продолжала я, – я вижу, что ты все время работаешь».

«Правда?» – растерялась она.

«Да, ты работаешь над своими буквами и цифрами и помогаешь мне прибирать игрушки; иногда ты убираешь со стола, чтобы помочь мне; ты расчесываешь волосы своим куклам и стираешь их одежду; ты мастеришь открытки на дни рождения, а еще ты иногда готовишь ужин в своей игрушечной кухне».

Она засмеялась. «Но, мама, все это игра, а не работа!»

В этом-то и секрет, Тара, – подумала я, – чтобы воспринимать свою работу как игру.

«Я знаю, но это и есть самое лучшее в работе – игра! Когда мы занимаемся тем, что делает нас счастливыми и заставляет улыбаться, мы делаем это очень хорошо».

Тара призадумалась на мгновение. «Ну, я очень хорошо умею играть со своей сестренкой и учить ее разным играм, так что, думаю, мне стоит быть учителем!»

Мы всей семьей ехали в машине, когда Тара вдруг запела песню; Тара вообще любила петь и танцевать, но на этот раз, когда она запела, мы с Сумантом потрясенно посмотрели друг на друга: она пела слова популярной песни, которую часто крутили по радио, без единой ошибки. И она не только прекрасно пела, она пыталась голосом придать песне особое, уникальное звучание.

Мы с Сумантом молча слушали, а она уже перешла к припеву песни и характерным придыханиям: «Ах хаа хаа. Ах хаа хаа». Мы не хотели смущать ее, поэтому, когда она закончила, мы ничего не сказали.

Через несколько дней я заметила, что Тара продолжает мурлыкать себе под нос песни, многие из которых были из болливудских фильмов и слов которых она даже не понимала. Как человек, который сам не в состоянии точно повторить какую-либо мелодию, я была сбита с толку – откуда у Тары такие таланты? – уж точно не от меня! Я решила, что Манорама, которая занимается с детьми, пока я работаю, развивает их музыкальный слух: они подолгу пели вместе, и Тара наверняка услышала ту песню по радио вместе с Манорамой.

Наконец, после того, как Тара уже неделю распевала песни, я спросила ее: «Малышка, ты невероятно хорошо поешь; как ты научилась?»

Тара ответила: «Мам, песни просто идут у меня изнутри».

Вот так – непринужденно, непосредственно и бесхитростно – просто чистая правда.

Моя малышка, ты появилась из любви – из радости, сострадания и нежности.

Ты пришла из тихих, самых сокровенных мгновений между мыслями – оттуда, откуда приходят все надежды и вдохновение. Ты пришла оттуда, где рождаются мечты, откуда даются благословления и ниспосылаются дары.

Ты появилась из земли, которая кормит и поит тебя, и из солнца, которое проливает на тебя свой божественный свет. Ты появилась из ветров и дождей, из звезд и луны.

Ты пришла ко мне сияющим светом – ярче самой яркой звезды во Вселенной; ты пришла ко мне с хвалебной песнью Вселенной, своему дому.

В твоем детском плаче отозвались голоса и души всех тех, кто приходил в мир до тебя – тех, кто радовался и ликовал, узнав, что ты теперь со мной. Взгляд твоих глаз был мне знаком, твою улыбку я уже видела раньше, твою душу я уже полюбила навсегда.

Моя малышка, ты пришла оттуда, откуда приходят слезы и смех, откуда тебе слышатся песни твоей души, где происходит танец в ритмах великого духа.

Дитя мое, ты появилась из самых своих глубин, которым ведома надежда, сила и власть.

Ты пришла оттуда, откуда вечно слышатся песни о любви.

Когда у Малыша где-то бо-бо, поцелуй Мамы приобретает волшебные свойства: он как будто почти мгновенно заглушает боль; этот поцелуй прекращает рыдания и останавливает слезы; этот поцелуй требует объятий и ласк, и все внимание переключает на любовь и исцеление.

И целовать надо не где попало, а в определенной части бо-бо; иногда требуется несколько поцелуев, чтобы найти нужное место: если Малыш поранил кончик мизинца, мама может сначала поцеловать ладонь, но Малыш снова покажет, где бо-бо, и Мама поцелует пальцы, и тогда Малышу снова придется уточнить, где бо-бо. Наконец, Мама целует в левой части кончика мизинца, целует и целует, чтобы убедиться, что бо-бо действительно получило достаточно любви и заботы.

Иногда нужно целовать бо-бо несколько дней, пока оно не пройдет. После того как пластыри будут сняты и останется только маленький след, Малыш вдруг вспомнит, где было бо-бо, и покажет Маме. Маме уже непонятно, где тут бо-бо, но она все равно его поцелует.

Малыш также будет внимателен к Маминым бо-бо; когда Маме больно, Малыш захочет снова и снова целовать, где у нее бо-бо – Малыш хочет заботиться о Маме, чтобы ей не было больно.

Целовать бо-бо – это особое занятие для Мамы и Малыша, и Мама всегда будет помнить, как целовала эти милые детские бо-бо.

Когда Лиле было два года, прощание буквально разбивало ей сердце – она чувствовала, что я вот-вот уйду из дома, и становилась особенно приставучей: она крепко обнимала меня, как будто надеясь, что мне не хватит духу оставить ее.

А потом начинались крики, слезы, мольбы: «Мама, не уходи!» Ее маленькое сердце разрывалось на части, когда она, обхватив мою ногу, пыталась не пустить меня за дверь.

«О, малыш, мама уходит совсем ненадолго! Я скоро вернусь», – говорила я ей, пытаясь не выдать голосом, как болит мое сердце. Я обнимала ее и вытирала ей слезы, смотрела ей прямо в глаза и говорила: «Мама любит тебя; я обещаю, что скоро вернусь». И, несмотря на то, что эта сцена разыгрывалась уже множество раз, каждый раз расставание проходило так же тяжело.

Действительно ли мне нужно уходить прямо сейчас? Может, мне лучше немного подождать? Ей на самом деле кажется, что я оставляю ее навсегда? Может, она думает: «Почему мама должна оставить меня?» Я хотела, чтобы она чувствовала, что мама всегда рядом; я хотела, чтобы она обрела уверенность в том, что мама обязательно вернется – я надеялась на то, что, переживая мои уходы и возвращения, она постепенно понимает, что я всегда буду к ней возвращаться. Но в тот момент, когда она начинала хватать меня за ноги, эмоции заглушали всякую логику, и мое сердце разбивалось от мысли, что ей кажется, будто я бросаю ее.

Наконец, я решительно выходила из дома, под пронзительные вопли вслед. Стоя за дверью, я мгновение выжидала – в надежде, что эти рыдания вскоре прекратятся.

И они неизменно прекращались: уже через несколько секунд она отвлекалась на какое-нибудь новое занятие, которое занимало все ее внимание, но время от времени, вспоминая, что я ушла, она показывала на дверь и спрашивала: «Мама?»

Когда я возвращалась, она бежала встречать меня с улыбкой, счастливая оттого, что я вернулась; потом объятия и тысяча поцелуев, и я говорила: «Мама вернулась! Мама всегда возвращается! Мама любит, любит, любит тебя!» Я крепко обнимала ее, от всей души заверяя, что мама никогда ее не бросит.

Моя кузина попросила Тару побыть «девочкой с цветами» на ее свадьбе; Тара не знала, что значит «девочка с цветами», но сочетание слов цветы и свадьба в одном предложении определенно ее взволновало.

Когда моя кузина объяснила, что хочет, чтобы Тара оделась в розово-золотой ленга (традиционный индийский костюм, состоящий из юбки и блузы) и разбрасывала лепестки роз на дорожке, Тара тут же почувствовала себя в волшебной стране прекрасных принцесс – воистину, лучше ничего и быть не могло.

Всю следующую неделю Тара без конца задавала вопросы о свадьбе, о невесте, об обязанностях «девочки с цветами», о своем наряде и о лепестках роз. Поскольку розовый был ее любимым цветом, она предавалась размышлениям о том, какой оттенок розового нужно выбрать и сколько золота должно быть на платье – чем ярче, тем лучше.

«А „девочка с цветами“ может выйти замуж?» – однажды днем спросила Тара.

Меня поразило то, что в свои четыре с половиной года Тара уже задумывалась о романтике и свадьбе. Она любила рассматривать наши свадебные фотографии, любила сказки, которые заканчиваются словами «…и с тех пор они жили счастливо». Однажды мы вошли в вестибюль отеля в одно время с невестой, одетой в белое свадебное платье с длинной вуалью. Тара буквально потеряла дар речи, застыв в восхищении.

«Конечно, „девочки с цветами“ тоже могут выйти замуж, но когда они выходят замуж, у них бывают собственные свадьбы».

«Но я хочу выйти замуж, когда буду „девочкой с цветами“».

«Хм… А за кого ты собираешься выйти?» – спросила я.

Ее глаза как-то шаловливо сверкнули. «Ну, мне придется найти себе мальчика, а потом у меня будут дети, и я буду жить в собственном доме».

Да, однажды ты наверняка найдешь того, за кого выйдешь замуж. Волна эмоций захлестнула меня – придет день, и моя девочка станет женщиной – и я уже затосковала по той малышке, которой она была сейчас.

«Но даже когда ты выйдешь замуж, ты все равно останешься моей малышкой – навсегда». Я крепко обняла свою маленькую «девочку с цветами», наслаждаясь ее теплом, ее запахом, каждым ее прикосновением.

Когда моя мать впервые взяла на руки Тару, я заметила, что плотину ее любви прорвало – любви чистой, теплой и всеобъемлющей; мама улыбалась не переставая, и то, что она стала бабушкой, придало ей сил и энергии.

Когда мама взяла на руки Лилу, мою вторую дочь, я увидела, что ее любовь лишь возросла во множество раз: она никого не обделяла своей любовью, отдавая ее Лиле – просто любви стало больше, поцелуев больше, больше объятий и улыбок.

Любимая игра моей мамы и моих дочерей – усаживать их к себе на колени и целовать их от макушки до пяток: «Я люблю твои пальчики, я люблю твои коленки, я люблю твои ножки, люблю твой животик, люблю твои ручки, люблю твой носик, люблю твои губки, люблю твои глазки. Я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя».

И мои девочки смеются от радости, упиваясь каждым поцелуем, лаской и объятием – с каждым новым поцелуем лишь больше ощущение счастья и защищенности, и с каждым новым поцелуем они обе чувствуют себя еще более особенными.

Мама заканчивает игру словами: «Я люблю тебя больше, чем солнце, больше, чем луну, больше, чем звезды, больше, чем весь мир!»

И девочки, разводя руки как можно шире, говорят ей: «Нани, я люблю тебя вот так сильно и даже больше, и больше, и больше!»

Однажды, когда моя подруга Сюзи ела мороженое со своими двумя детьми, ее трехлетний сын Эли сказал: «Мамочка, я люблю мороженое!»

А ее двухлетняя дочь Эверли тоже отозвалась: «Я люблю серую кошку», – серая красавица-кошка жила по соседству.

И так началась игра – расскажи о том, что и кого ты любишь.

Сюзи, показывая на обоих смеющихся детей, сказала: «Мамочка очень любит Эли и Эверли!»

И тут Эли показала крошечным пальчиком на маму и спросила: «Мамочка, а ты любишь себя?»

Я заглянула глубоко внутрь себя, где все возможно, и смиренно попросила о самой красивой малышке в мире.

Я просила о малышке, чья улыбка будет освещать вселенную, чьи глаза будут сверкать, как звезды, и чей голос будет звучать, как божественная музыка.

Я просила о малышке, которую я смогу обнимать и целовать тысячу раз в минуту.

Я просила о малышке, чей плач будет задевать меня глубже, чем что бы то ни было раньше, и чей смех будет наполнять мое сердце чистой и бесконечной радостью.

Я просила о малышке с нежной душой, мудрой и игривой.

Я представляла себе твое лицо, твои пальчики на руках и ногах, твои ножки и ручки, твои глаза, твой маленький носик и губки. Я слышала, как бьется твое маленькое сердце, и чувствовала твой детский запах, твое детское тепло, когда просила о тебе, моя дорогая малышка.

Я просила о том, чтобы ты пришла в мой мир, чтобы я могла играть и смеяться, и плакать, и любить тебя всегда-всегда.

У подруги Тары был седьмой день рождения. Ее мать решила отвести ее к нам на детский праздник, прежде чем устроить семейный праздничный ужин.

Когда в дверь позвонили, я буднично сказала: «О, Тара, как жаль, что мы не купили Приа подарок на день рождения», – и пошла открывать дверь.

Приа с матерью вошли в дом, я обняла девочку и сказала ей: «С днем рождения!» Обернувшись, я не увидела Тару (ей тогда было четыре с половиной года).

Но вот Тара выбежала из своей комнаты, держа в руках два пакета; улыбнувшись, она протянула их Приа: «С днем рождения, Приа!»

Милая Тара, она побежала в свою комнату, когда я пошла открывать дверь, и положила пару своих туфель в один пакет, и одну из своих шалей в другой – поскольку мы не купили подарок Приа, она решила подарить ей что-то из своих вещей.

Я видела, с какой радостью и волнением Тара вручала эти подарки своей подруге, и было не важно, что Приа переросла эти туфельки уже на несколько лет, важно было то, что подарки были действительно от души – как доказательство настоящей дружбы и любви.

Мы сидели в салоне самолета, и Тара пыталась соломинкой подвинуть наполненный до краев стакан яблочного сока. Авария была неизбежна, и я заранее попросила ее прекратить эту игру, потому что если сок прольется, она будет сидеть мокрая в течение всего полета.

Она не послушалась меня и продолжала играть со стаканом; через пять секунд стакан опрокинулся, залив ее соком; одежда промокла и стала липкой. Тара тут же уставилась на меня большими глазами, понимая, что меня это разозлило.

«Видишь, Тара, я же говорила, что так будет! Почему ты меня не слушаешь?» – негодовала я.

Я стала сосредоточенно вытирать лужицу сока у нее на коленях, и липкую струйку, что потекла у нее по ноге. «Я же говорила тебе этого не делать…», – бормотала я себе под нос, полностью поглощенная устранением последствий аварии.

Тара сидела совершенно тихо.

Наконец, закончив, я посмотрела ей в лицо – в глазах у нее стояли слезы. «Мне так жаль, мама». Слезы всегда смягчали меня.

«Ничего, малышка, – смилостивилась я, – но у нас нет сменной одежды, поэтому тебе придется сидеть мокрой до конца полета…»

Она закивала, принимая как неизбежный факт то, что одежда у нее мокрая и липкая. Она сидела тихо, а я листала журнал.

Минут через десять она тихонько спросила: «Мамочка, а ты меня еще любишь?» Вопрос повис в воздухе – совершенно невинный, чистый и беззащитный.

У меня заныло сердце – она плакала без слез.

«О, любовь моя! – я повернулась к ней. – Конечно, я тебя люблю, я так тебя люблю!»

«Даже если я плохая…?» – спросила она.

«Дорогая, я всегда буду любить тебя. Несмотря ни на что – что бы ты ни делала, ни говорила и ни думала». Я смахнула слезу, готовую покатиться по щеке.

«Знаешь, иногда мама грустит и злится оттого, что ты ее не слушаешь или ведешь себя плохо, но это никогда не значит, что я тебя не люблю. Всегда помни об этом, хорошо?»

«Хорошо», – ответила она.

«Может, посидишь немного у меня на коленях?» – предложила я.

«Но я вся мокрая и липкая…» – напомнила она.

«Думаю, ничего страшного, если я стану немного мокрой и липкой, если я при этом смогу обнять и поцеловать свою дочь». Я улыбнулась.

Тара соскочила со своего места, забралась ко мне на колени и заключила меня в одно из самых теплых, доверчивых и крепких объятий в жизни.

Так же, как я, твоя мать, люблю тебя и забочусь о тебе, Мать-Земля заботится обо всех нас.

Она твоя мать, моя мать, мать моей матери и мать каждого человека, каждого животного, каждого дерева и каждой капельки воды.

И так же, как ты любишь меня, а я люблю тебя, тебя любит и Мать-Земля. Она дает нам солнечный свет, чтобы нам было тепло, дождь – чтобы утолять нашу жажду, и почву – чтобы выращивать пищу. Она дает нам все это от своего тела и от своей души; она дарит нам свою любовь снова и снова.

Но так же, как Мать-Земля любит, она чувствует и боль, и горе, и радость, и надежду. Когда мы делаем больно Матери-Земле, она плачет, и ей тогда становится труднее дарить нам свои богатства и свою любовь.

Поэтому, несмотря на то, что Мать-Земля будет любить нас вечно, давай не принимать ее любовь как должное.

Давай выражать ей нашу любовь снова и снова – как она выражает свою любовь к нам.

Каждый вечер перед сном мы нежимся в постели и читаем книги; обычно на неделю хватает четырех книг, и мы читаем их каждый вечер, а потом берем следующую порцию. Я замечала, что днем Тара берет те же книжки и пересказывает истории по памяти, а Лила показывает пальчиком на картинки, изображающие персонажей и другие объекты: Гав-Гав (собаку), Луну и Кролика.

Иногда мы меняем заведенный распорядок: вместо книги я приношу лист бумаги и ручку, и Тара сочиняет мне историю. Ее истории складываются из обрывков тех сотен историй, которые она слышала, но каждое из ее сочинений имеет свой особый стиль и колорит. Она любит давать своим персонажам оригинальные имена, и ей нравится исследовать взаимоотношения – между мамой и дочерьми, собакой и ее хозяином, девочкой и ее друзьями. Часто ее истории становятся отражением ее переживаний по поводу какого-то события или встречи в течение дня; она повторяет то, что я ей говорила, и пробует использовать слова и фразы, значение которых она вовсе не всегда понимает. После того как она запишет свою историю, я читаю ее вслух, а Тара внимательно слушает, впитывая каждое слово. А на следующее утро она, как правило, просит, чтобы я прочитала ей эту историю снова.

Однажды, после того как Тара сочинила особенно захватывающую историю, я спросила ее: «Откуда берутся твои истории?» Она на мгновение закрыла глаза и сказала: «Из моего сердца, мама».

Такой честный и прекрасный ответ произвел на меня огромное впечатление, и заставил задуматься о том, что наши реальные жизненные истории часто идут из головы, а не из сердца – мы пытаемся придать внятный смысл созданным нами мирам, найти всему разумное объяснение, редактируем и пытаемся переписать все снова и снова. Истории Тары помогают мне вновь услышать свой собственный чистый голос, идущий от сердца.

В детском саду Тары жил необычный питомец – паук; однажды, когда дети пошли взглянуть на него, он не двигался – умер. Воспитатели и дети решили похоронить его, и каждый малыш написал пауку прощальное письмо.

Я улыбалась, читая эти письма, вывешенные на стену, – все они выражали одну общую заботу: дети просили паука не забывать чистить зубы.

В детском восприятии этот паук просто ушел в другой мир, другую сферу, где он все равно мог принимать решения, все сознавать, жить активной жизнью; даже после того, как паука похоронили, дети чувствовали сердцем, что он до сих пор жив.

Какое чудесное представление о смерти… Вспоминая тех, кого я любила и потеряла, я представляю, как их души смеются, подслушивая мои мысли о том, как они чистят зубы в загробной жизни.

Я медитировала, сидя на постели рядом с просыпавшейся Тарой. Когда я открыла глаза, Тара задумчиво наблюдала за мной.

«Мама, кому ты молишься?»

Я не ответила, а попросила ее закрыть глаза. Мы обе сидели молча.

Я сказала: «Почувствуй свое дыхание.

Слышишь, как бьется твое сердце?

Чувствуешь мою любовь к тебе?»

Я чуть приоткрыла глаза и подглядела, как она серьезно кивает головой с плотно закрытыми глазами.

«Эта любовь – не только моя любовь к тебе, это любовь вселенной к тебе. Это моя любовь, любовь папы, любовь Лилы и любовь всех людей в этом мире, вместе взятых».

Я снова закрыла глаза.

«Когда мы молимся, мы говорим вселенной и всем, кто любит нас, что мы их тоже любим; и мы обещаем друг другу заботиться друг о друге всегда-всегда!»

Она взяла меня за руки.

Так мы сидели еще несколько минут, с закрытыми глазами, и молились вместе.

Мы ехали в машине и слушали какой-то диск, и вот зазвучала песня, которую мы недавно слышали на концерте, где исполняли песни из индийских фильмов. Тара встрепенулась и улыбнулась: «Помнишь, мама, как мы слушали эту песню! Лила, а ты помнишь?»

Я обернулась назад и увидела, какой радостью светится лицо Тары: ее глаза были широко раскрыты от возбуждения и сверкали в предвкушении песни. Моя дочь была настоящее дитя Болливуда!

«Тара, я не думаю, что Лила помнит эту песню из концерта, потому что, когда ее исполняли, она спала», – заметила я.

«Мам, – начала Тара, и в ее голосе зазвучало явное раздражение, – то, что она спала, не значит, что у нее были закрыты уши! Правда, Лила?»

Двухлетняя Лила закивала головой, с энтузиазмом соглашаясь как всегда, – что бы ни сказала ее старшая сестра. Она наблюдала за тем, как Тара поводит головой из стороны в сторону, и с улыбкой подражала ее танцу; по ее движениям я поняла, что она действительно помнит эту песню.

Вот так мои дочери снова напомнили мне о том, что значит присутствовать – присутствовать в каждом моменте жизни, во сне или бодрствуя. Присутствовать духом, сознательно впитывая все дары и чудеса вокруг себя.

Однажды вечером мы обнаружили одну из золотых рыбок Тары мертвой; Тара восприняла это спокойно, но, перед тем как лечь спать, начала расспрашивать меня о том, куда ушла эта рыбка.

Я объяснила, что душа рыбки покинула ее тело, но в то время как сама рыбка мертва – она больше не с нами в этой жизни, – ее душа отлетела в иной мир и до сих пор жива.

«То есть на самом деле умерло только ее тело?» – спросила она.

«Да, я думаю так, – ответила я, – души сами выбирают тела, в которых хотят пожить какое-то время, а потом, когда они готовы двигаться дальше, они покидают тело».

«А куда они уходят? Их можно увидеть?» – ее заворожила эта мысль.

«Ну, видеть мы их не можем, но можем почувствовать», – ответила я.

«Правда? Как?» – взволнованно спросила она.

«Закрой глаза и давай немножко помолчим».

Мы обе молча сидели в постели; Тара непроизвольно сложила ладони как для молитвы.

«Чувствуешь свою душу, как она прислушивается к моим словам?» Я попыталась здесь адаптировать технику, которую применял мой отец в своих беседах, когда просил людей проникнуться к тому, кто слушает.

Тара энергично закивала головой, ее ладони все еще были сомкнуты, а глаза плотно сжаты.

«Твоя и моя души связаны между собой; мы всегда будем связаны».

«Мам, мне кажется, я чувствую душу золотой рыбки…» – мечтательно сказала она.

«Правда?» – тихо удивилась я.

«Да. Моя душа желает ее душе счастья».

И она открыла глаза, улеглась и стала засыпать.

Мой брат проснулся рано утром и забрался в постель к нашим родителям; ему тогда было семь лет.

«Папа, ночью мне приснился сон о тебе и обо мне».

Мой папа, едва проснувшись, взял Готама на руки и посадил на колени.

«Мы с тобой стояли на мосту в Китае; кажется, мы были друзьями, хотя могли быть и братьями».

Папа внимательно слушал, побуждая Готама продолжать.

«Мы сидели скрестив ноги, не разговаривая; мы просто были друг с другом, и у нас была миска риса на двоих. Это был прекрасный, тихий день; мы были счастливы».

Отец и Готам сидели вместе на постели – тихие, умиротворенные и счастливые.

Однажды утром моя подруга Сюзанна повела своего сына Хантера в церковь. Хантеру там очень понравилось, но он болтал не переставая. Пастора, читавшего серьезную проповедь, раздражала болтовня малыша, и он сделал знак Сюзанне.

Она зашептала: «Хантер, пожалуйста, имей уважение, ты находишься в доме Бога».

Хантер посмотрел вокруг, громко засмеялся и громко же сказал: «Дом Бога! А где спальня Бога? Я не вижу здесь ни одной спальни, или хотя бы кухни!» Его слова отозвались эхом по всей церкви.

Пастору пришлось прерваться еще раз, и ему это совсем не понравилось.

«Шшш, – зашипела Сюзанна, – нужно говорить потише». Она улыбнулась пастору, он же, подняв брови, бросил на нее довольно суровый взгляд.

Но у Хантера еще оставались вопросы.

«А что, если он сейчас спит или отдыхает? Поэтому я не вижу его спальни? А можно туда зайти, когда он проснется?»

Некоторые из прихожан захихикали.

Сюзанна спокойно объяснила, что Бог – не человек в том смысле, в каком Хантер его воображает; она предложила ему представить Бога как некое ощущение, присутствие – везде и во всем.

Не моргнув глазом Хантер ответил: «Ну, если Бог везде, то мне вообще не нужно сидеть тихо, потому что он все равно слышал, как я громко говорил!»

Друг Тары, Кайл, хотел больше узнать о небесах; его мать рассказала ему, что небеса – это место, куда попадают хорошие люди.

Кайл несколько минут молчал.

«Мам, – наконец, начал он, – а мы плохие люди?»

«Нет, малыш, почему ты так решил?» – удивилась она.

Кайл непринужденно ответил: «Ну, если мы хорошие, почему тогда мы живем в Лос-Анджелесе, а не на небесах?»

Тогда мама объяснила ему, что небеса – это такое место, куда хорошие люди уходят, когда настает их час, и что Кайл, с его добрым сердцем и благородным духом, определенно однажды окажется там.

Моя племянница, Амбика, спросила отца, почему бог ее няни – человек (ее няня католичка), а ее бог – слон (индуистское божество Ганеша). Тару тоже очень интересовало, почему одна ее подруга в школе молится Иисусу, Алиха (еще одна подруга) – Аллаху, а сама Тара молится множеству разных богов.

«На самом деле, каждый молится одному Богу, просто мы выбираем видеть его или ее по-разному», – объяснила я.

«Но Бог ведь не девочка?» – засмеялась Тара.

«А почему нет? – возразила я, – мы же молимся Парвати (Богине Изобилия) и Сарасвати (Богине Мудрости)».

Я вдруг вспомнила, как однажды встретилась с одной из ближайших подруг по колледжу – новообращенной христианкой – которая сообщила мне, что, раз я не молюсь Иисусу, я грешница. А я подумала о том, что большинство войн начинались во имя Бога. Как бы нам всем вместе сформировать иной образ мыслей у наших детей?

«Знаешь, красота познания Бога заключается во множестве способов познания его или ее, – объяснила я, – можно почувствовать Бога в церкви».

«Как тогда, когда те люди пели?» Несколько недель назад я водила Тару и Лилу в церковь послушать госпелы, и они обе были зачарованы. Абсолютно.

«А помнишь, как мы ходили в тот храм в Индии с твоим прадедушкой?» Тара кивнула. В том храме было много богов, одетых в необыкновенные одежды.

Тара тоже вспомнила: «Мама, Алиха молится вместе со своей мамой каждый день». Это правда.

«Потому, любовь моя, нам нужно помнить, что на самом деле не важно, как мы говорим с Богом, главное – чтобы нам было комфортно с Ним общаться. Бог всегда присутствует рядом с нами».

Тара на минуту задумалась: «Мама, мне очень понравилось, как тогда пели; мы можем снова сходить в ту церковь?»

Это была неожиданная просьба – в конце концов, мы считаем себя индуистами и не ходим в церковь. Но, прислушавшись к своему сердцу и только что произнесенным словам, еще звучавшим у меня в ушах, я согласилась. В конце концов, я стремлюсь лишь к тому, чтобы научить Тару и Лилу общению с миром духа, что будет пребывать с ними на протяжении всей жизни.

Уже в годовалом возрасте обе мои дочери смыкали ладони всякий раз, когда видели статую или иное изображение бога. «Джаи», – произносили они, подражая традиционному индийскому почтительному приветствию. С улыбками на лицах они поглядывали на всех, кто за ними наблюдал – радуются ли они.

Любимыми сказками Тары были мифологические истории, и она обожала представлять себе приключения богов и богинь разных культур: она одинаково внимательно слушала истории об Иисусе Христе и Будде.

Когда мы приезжали в Индию, мы посещали храмы, мечети и гурудвары, и еще мне нравилось водить девочек на церковные службы, где поют госпелы. Я полагала, что, знакомя их с разнообразием религий, пробуждаю у них общее ощущение Бога.

Однажды Тара спросила меня: «Мама, когда я встречусь с Богом?»

Взглянув на нее, я поняла, что вопрос был задан совершенно серьезно, и я немного призадумалась, прежде чем ответить.

«Ну, мы встречаемся с Богом все время».

«Правда?» – удивилась она.

«Сядь сюда». Я улыбнулась и похлопала по дивану рядом с собой; Тара тут же радостно подскочила и уселась рядом – она любила такие разговоры.

Я встала и включила музыку – суфийскую религиозную музыку, написанную Нусратом Фатехом Али Хан; Таре нравилась эта музыка.

«Чувствуешь радость в своем сердце?» – прошептала я. Она улыбнулась, и мы вместе стали слушать песню.

«Каждый раз, когда мы чувствуем в сердце радость, это Бог напоминает нам, что любит нас. Иногда это происходит, когда мы молимся, иногда – когда мы смотрим на что-то красивое, а может, и тогда, когда мы играем и смеемся», – объяснила я.

«То есть мы встречаемся с Богом в ощущениях, а не на самом деле?» – спросила Тара.

Я улыбнулась. «Да, Бог повсюду вокруг нас, и всякий раз, когда тебе захочется встретиться с ним, тебе просто нужно ощутить его, и он будет рядом».

Она кивнула, и в глубине души я почувствовала, что она все поняла.