ПЕРВЫЙ фронтовой боевик о ядерной войне СССР против НАТО. Самый реалистический и достоверный роман, с документальной точностью моделирующий сокрушительный удар советских танковых армий по Западной Европе.
1982 год. Смерть Брежнева и политический кризис в Польше провоцируют прямое военное столкновение СССР и США. Пытаясь остановить лавину советских танков, Рейган отдает приказ на применение тактического ядерного оружия. Андропов отвечает тем же. По выжженной дотла земле, сквозь тучи радиоактивной пыли и зоны полного поражения АТОМНЫЕ ТАНКИСТЫ СССР рвутся к Ла-Маншу…
Пальцы уже легли на «красные кнопки». Стратегические ядерные силы приведены в полную боевую готовность. Мир балансирует на грани тотального Апокалипсиса…
Этот роман – уникальная возможность увидеть ядерную войну не только из Кремля и Вашингтона, но и через триплексы Т-72, «Абрамсов» и «Леопардов», из кабин «МиГов», Ту-22, F-15, «Тандерболтов» и «Фантомов», из боевых порядков ВДВ и морпехов…
v1.0 – создание – fb2 – Alena
© Морозов В.Ю., 2016
© ООО «Издательство «Яуза», 2016
© ООО «Издательство «Эксмо», 2016
Посвящается последним солдатам империи – всем тем, кто служил в Групп советских войск за границей и участвовал во всех локальных войнах и вооруженных конфликтах с 1945 по 1991 г.
Я ступал в тот след горячий.
Я там был. Я жил тогда…
Москва. Кабинет в Кремле. 2 июня 1982 г. 8 суток до «момента ноль».
– В общем, Юрий Владимирович, несмотря на введение военного положения, обстановка в Польше остается напряженной, – продолжал свой доклад офицер.
Генсек уже больше двадцати минут внимательно рассматривал его сквозь толстые линзы очков, отметив для себя, что костюм и галстук докладчика явно западного производства. Впрочем, это не вызывало у Андропова отрицательных эмоций, поскольку он всегда считал, что офицер государственной безопасности в любой обстановке не должен выглядеть как вахлак. А этот молодой, невысокий полковник с располагающим к себе и в то же время не запоминающимся лицом (практически идеальное сочетание для организации, в которой он служил) был выбран в качестве «офицера для особых поручений» самим Андроповым во многом по воле случая, после мартовских событий этого года в Польше.
В тот момент Юрий Владимирович еще не был генсеком, а офицер был подполковником. Ну а запомнился он будущему Генеральному секретарю ЦК КПСС на совещании, которое состоялось на Лубянке 24 марта, сразу после введения Ярузельским военного положения в Польше. Тогда докладывавший о ситуации человек генерала Григоренко, полковник Савичев из Второго Главного управления КГБ вместо четкого и ясного доклада о состоянии дел в соседней стране, которого от него ждали собравшиеся за длинным столом начальники, с места в карьер понес какую-то ахинею, напирая на наши успехи в идеологическом противостоянии с происками коварного мирового империализма в лице «Солидарности» и прочих их наймитов. Такое вполне можно было докладывать дорогому Леониду Ильичу (тогда еще живому, хотя уже давно не вполне здоровому), который в последние месяцы своей жизни откровенно плоховато воспринимал окружающую действительность, но Андропов любил четкость и ясность во всем. В общем, когда слегка рассвирепевший от подобного словоблудия будущий генсек задал пару невинных, но вполне конкретных вопросов, требующих личной оценки, докладчик начал откровенно мямлить, а потом вообще замолчал и густо покраснел. Повисла тягостная пауза.
– Разрешите мне, Юрий Владимирович? – спросил в этот момент тот самый молодой подполковник.
Он был из Первого Главного управления, человек Крючкова, контрразведчик, который вообще-то занимался борьбой с агентурой и диверсионными операциями НАТО на территории ГДР и Польши. Накануне введения военного положения он, в составе сводной оперативной группы, был брошен на усиление штатных армейских контрразведчиков. По идее это была не его работа, просто у КГБ в нужный момент и в нужном месте, как обычно, не хватило людей.
– Пожалуйста, – разрешил Андропов, и подполковник буквально в нескольких предложениях и на конкретных примерах объяснил, что за всей последней деятельностью «Солидарности» явно стоят спецслужбы НАТО. Причем они явно готовились заранее и местами используют этот польский профсоюз, что называется, втемную. Например, план побега Валенсы, Юрчика и прочих в Швецию был явно спланирован задолго до начала серьезных волнений в ПНР. Так, после введения военного положения польская госбезопасность изъяла у многих арестованных активистов «Солидарности» шведские и западногерманские паспорта на чужие имена. Причем документы были выданы вполне официально и посольства Швеции и ФРГ в Варшаве были обо всем полностью осведомлены. Они даже пытались направить Польше официальную ноту протеста по поводу того, что на территории ПНР арестованы «их граждане». Кроме того, западные спецслужбы заранее внедрили в соответствующие органы ПНР своих агентов или сумели оперативно завербовать кого-то из действующих сотрудников. Иначе почему польские госбезопасность и МВД, которые вроде бы должны были отслеживать ситуацию вокруг вождей «Солидарности», откровенно проморгали последних? Так, из четырех офицеров, курировавших Валенсу, двоих нашли убитыми, еще одного тяжело ранили, а четвертый сбежал за компанию с этими «профсоюзными деятелями» в Швецию. Причем именно последний обеспечил своими документами и полномочиями безопасный выход рыболовного сейнера с вождями «Солидарности» и их домочадцами из Дарлово в нейтральные воды, с последующей пересадкой на скоростной катер и доставкой в шведскую Карслкруну. Спрашивается – был он агентом, внедренным задолго до того, или просто польстился на денежное вознаграждение и возможность уйти за рубеж? Другой интересный момент – после нападений на наши воинские части у тех нападавших, кто стрелял в часовых, изъяли довольно старые образцы стрелкового оружия, вроде немецких пистолетов «парабеллум» и английских автоматов «Стэн», явно извлеченных из старых заначек АКовских схронов. Вроде бы чистой воды импровизация, но пули, извлеченные медиками из наших раненых военнослужащих, выпущены из современных, похоже, снайперских винтовок производства ФРГ. А это значит, что как минимум настоящее оружие, которое использовалось при данных провокациях, было успешно спрятано, а как максимум – стрелявшим удалось уйти от ареста и они, возможно, уже за границей. Если диверсионные группы проникали на польскую территорию, к примеру, под видом туристов или журналистов, такой вариант вполне реален. Ну и так далее.
Андропову этот внятный и живой доклад понравился, и он «сделал зарубку на память», запомнив способного офицера, который впоследствии возглавил специальную группу контрразведчиков, которая сейчас находилась на территории ГДР и Польши и занималась выяснением, по сути, одного-единственного вопроса – являются ли последние, выходящие из ряда вон, слова и действия США и НАТО просто очередным бряцанием оружием или следует все-таки ждать реальной войны? Вот и сейчас полковник прибыл с очередным докладом о текущей ситуации самолетом, прямо из Вюнсдорфа.
– В Польше, – продолжал офицер, – ситуация, к сожалению, остается критической. К разговорам о «защите демократии», «необходимости изгнания советских оккупантов» в последнее время присоединилась еще и католическая церковь. В западной прессе сейчас, помимо прочего, начали требовать обнародовать сведения о польских гражданах, якобы казненных на территории СССР в 1939–1941 годах. При этом сбежавшие на Запад лидеры «Солидарности» продолжают делать публичные заявления и давать прессе интервью откровенно провокационного и антисоветского характера, вводя в заблуждение общественность в Европе и США. Заметно оживились наиболее одиозные националистические элементы среди польской диаспоры в США и Канаде. На этом фоне в Западной Европе идут лихорадочные военные приготовления. Официально НАТО якобы готовится к учениям «Рефоржер-13». Однако наша разведка докладывает, что это будут не просто учения. Это подтверждают и данные контрразведки…
– А что же тогда, по-вашему, будет вместо учений? – спросил генсек. – Война? Да, извините, что перебил, продолжайте.
– Очень похоже на то, что НАТО планирует провести десантную операцию на севере Польши. Судя по усилению активности их разведки и иным признакам, тактически для этого предполагаются районы Щецина или Колобжег-Дарлово, но если они исходят из чисто политических и пропагандистских соображений, возможна и высадка в Гданьском заливе, хотя этот район более удален и наименее выгоден…
– Из чего вы делаете такие выводы? – уточнил Андропов.
– План учений «Рефоржер-13» нам в общих чертах известен, Юрий Владимирович. Разумеется, официальная его часть. И этот план не предусматривает проведения каких-либо десантных операций – как обычно, запланирована переброска и развертывание американских частей двойного базирования в Западной Европе и отработка отражения возможного наступления войск Организации Варшавского Договора на центральноевропейском театре военных действий. При этом даже отработка отражения вражеского десанта этим планом не предусмотрена. Но на этом фоне в Дании наблюдается подозрительная военная активность. В портах появились десантные корабли, отмечена переброска дополнительной авиации. Разведка также фиксирует прибытие и усиленные тренировки различных специальных подразделений и морской пехоты. Поскольку Англия сейчас ведет войну на Мальвинских островах, большинство дополнительных сил и средств представлено армиями и флотами США и ФРГ.
– Вы считаете – они не понимают, что на любые агрессивные действия мы будем реагировать жестко и всеми средствами? – задал генсек риторический вопрос.
– Президентская администрация США почему-то считает, что в Польше, несмотря на военное положение, назрела практически «революционная ситуация» – только поднеси спичку, и вспыхнет. И в этом президента Рейгана сейчас усиленно убеждает польское лобби в конгрессе, которое реальной обстановкой, похоже, совершенно не владеет. Они полагают, что им достаточно будет только высадиться, как польский народ тут же поднимет восстание, по типу венгерского 1956 года, а мы не решимся всерьез воевать с народом.
– Вы думаете, они всерьез так полагают? – уточнил Андропов с какой-то особой интонацией. Полковник при этом вспомнил, что генсек знает Венгрию образца 1956 года не понаслышке, поскольку был в это время советским послом в ВНР и все происходившее там видел лично.
– По-видимому, да, – продолжил офицер. – Хотя, похоже, их план такой: устроить на Балтике внушительную демонстрацию военных сил, спровоцировав тем самым очередные волнения в Польше, а уж потом действовать по обстановке. Если будут созданы все необходимые условия, они десантируются, если нет – вполне могут ограничиться тем, что просто поиграют мускулами и поскандалят.
– И какие действия, по-вашему, нам стоит предпринять? – спросил генсек, впрочем, понимая, что этот вопрос задан явно не по адресу. Просто Андропову было интересно узнать мнение неглупого человека, по сути, находившегося на самой передовой.
Собственно, об обстановке, нашем оперативном планировании и о том, что следует предпринимать, ему ежедневно (а часто и по несколько раз на дню) докладывали военные. Но смотреть на представленные обвешанными орденскими планками до пупа немолодыми генералами из Генштаба схемы, где Европа была исчерчена красными и синими стрелами встречных ударов, танки и самолеты считали тысячами, а расстояния, которые в 1944–1945 годах армии преодолевали за недели, предполагалось пройти за считаные часы, Андропову было довольно скучно, поскольку мыслили эти генералы и маршалы в основном категориями давно прошедшей Великой Отечественной войны – все эти «обходы с флангов», «создание численного превосходства на направлении главного удара» и прочее. В этих планах не было ничего принципиально нового, а в качестве ответа на ехидный вопрос Генерального секретаря – а что будет, если все-таки придется по полной задействовать наш стратегический потенциал, то есть ядерное оружие, генералы мрачнели, а на свет божий немедленно извлекалась другая карта, где вся Европа, европейская часть СССР и Северная Америка были густо разрисованы красными кружочками радиусов поражения при ядерных ударах. Эта карта, на которой буквально не оставалось живого места, неизменно вгоняла генсека в откровенную тоску. Если бы он только знал о том, что абсолютно аналогичные схемы сейчас разглядывали и в Белом доме, по другую сторону Атлантики…
– На этот вопрос, я полагаю, вам куда лучше, чем я, ответят военные, Юрий Владимирович, – вполне ожидаемо ответил полковник. – Насколько мне известно, у нас аналогичные мероприятия активно проводятся в рамках подготовки к очередным учениям «Щит-82», при этом генштабисты, помимо прочего, планируют и ответную десантную операцию.
– Какую именно? – поинтересовался Андропов. Он прекрасно знал все планы Генштаба, но ему в данном случае было интересно узнать о масштабах осведомленности этого контрразведчика и его личное мнение об этих планах. Генеральный секретарь считал, что свежий взгляд в подобных вопросах всегда полезен.
– Насколько мне известно, Юрий Владимирович, на случай полномасштабного конфликта в Европе наш Генштаб, кроме наступления на главном стратегическом направлении, то есть от Эльбы к Ла-Маншу, планирует десант в Дании с последующим установлением полного контроля над проливами Эресунн, Каттегат и Скагеррак.
– По-вашему, американцы не понимают, что полномасштабные боевые действия будут означать ядерную войну? – задал генсек еще один вполне риторический вопрос. – А ведь если все начнется всерьез – вся их столь ценящая свой личный комфорт и мало задумывающаяся о будущем западная цивилизация проживет ровно столько, сколько летит ракета от нас до территории США или Канады – минут тридцать-сорок, а Европа и того меньше…
– Это не мой уровень, Юрий Владимирович, – ответил полковник. – Но, по-моему, Рейган и его приближенные вынуждены считаться с такой возможностью. По имеющимся у нас данным, у Рейгана пять дней назад был на эту тему длинный и весьма неприятный разговор в Белом доме. Что характерно – в расширенном составе. Кроме политиков и военных, туда пригласили нескольких ученых, в том числе, например, профессора Гоулдхарда, который еще с 1960-х занимается моделированием возможных долгосрочных последствий глобальной ядерной войны. Если верить тем утечкам информации, которые уже были по поводу этого заседания, а точнее, тем обрывкам, которые просочились в западную прессу, и разговорам, которые имели место среди высших американских офицеров, Рейган был весьма озадачен теми «сложностями», которые может сулить ядерная война. Он явно колеблется и, несмотря, на жесткую риторику, не готов нанести полномасштабный ядерный удар первым. Но при этом он считает, что и мы вряд ли нанесем такой удар первыми. То есть он очень надеется, что возможный конфликт вокруг Польши может не вызвать полномасштабной войны. При этом у них там, судя по всему, вновь нет единого мнения по этому вопросу. Западные военные эксперты, как обычно, нагоняют страху, завышая чуть ли не в разы наш военный потенциал. А генералы им не очень-то верят, считая, что, исходя из опыта арабо-израильской войны 1973 года и войны во Вьетнаме, мы подготовлены к войне явно хуже их.
– Интересное утверждение. Можно подумать, что они не проиграли во Вьетнаме…
– Они проиграли и признают это, Юрий Владимирович, но они помнят, что там с нашей стороны применялось не самое современное оружие, плюс говорят о больших людских потерях Вьетнама. Они склонны считать, что кое-где мы по-прежнему находимся на уровне Второй мировой, а они за счет своей широко декларируемой мобильности, превосходства в средствах связи и управления и прочего вполне способны выиграть. Естественно, в том случае, если конфликт будет иметь лишь локальные масштабы…
Генеральный секретарь ничего не ответил, осмысливая только что услышанное. Окинув взглядом помнивший многих вождей кабинет, с облицованными карельской березой стенами, портретом Ленина на стене и длинным столом с неизменной лампой под зеленым абажуром, на фоне которого невысокий контрразведчик смотрелся словно вызванный в кабинет директора школы проштрафившийся двоечник-младшеклассник, Андропов наконец сказал:
– Хорошо. А что там по вашим непосредственным делам?
– Материалы в папке у вас на столе, Юрий Владимирович. Но если в двух словах – западная агентура в той же ГДР за последние дни сильно активизировалась. Причем они уже не ограничиваются обычным шпионажем и наблюдением. Госбезопасность ГДР арестовала несколько человек, которые занимались разведкой бродов и детальным обследованием мостов в районе Висмара, Шверина и Пархима. При этом двое из арестованных проникли на территорию ГДР нелегально, а еще трое – под видом туристов. Удалось точно установить личность одного из задержанных – это кадровый офицер армейской разведки США, причем из подразделения специальных операций. А в районе Штральзунда нами было выявлено сразу несколько тайников. Кроме оружия, взрывчатки и другого обычного в таких случаях «малого джентльменского набора», в них было обнаружено несколько комплектов радиостанций, причем это оказалось не привычное разведывательное оборудование, а станции, предназначенные специально для корректировщиков – наводить авиацию, управлять артогнем и прочее. Причем доставлены эти рации в тайники недавно, в течение года максимум. Отмечается повышение интенсивности работы шпионских радиостанций в районе Берлина и Ростока, появляются новые передатчики. Для борьбы с вражеской агентурой делается все возможное, но все-таки складывается впечатление, что со шпионажа они постепенно переключаются на обеспечение армейских операций…
– Понятно, – сказал генсек. – Благодарю. С материалами я ознакомлюсь в самое ближайшее время. Что вы намерены делать дальше?
– Как прикажете, Юрий Владимирович. Если руководство намерено каким-то образом переориентировать мою деятельность и деятельность моей оперативной группы – я готов…
– Да нет, Владимир Владимирович, переориентировать вас на какое-то другое направление никто пока не собирается. Вы нужны мне в прежнем качестве. Поэтому сейчас возвращайтесь в ГДР и продолжайте отслеживать ситуацию на месте. Особенно нас интересуют текущие оперативные планы НАТО. Понимаете, наши генералы и маршалы, как обычно, торжественно рапортуют о том, что они готовы буквально ко всему и отразят любой удар, откуда бы он ни последовал. Некоторые из них вообще считают, что мы способны закидать НАТО шапками, как видно, забыв, что в 1941-м военное руководство Красной армии тоже докладывало о намерении воевать малой кровью на чужой территории и встретить Гитлера во всеоружии. А чем кончилось? Я лично видел подобное в октябре пятьдесят шестого в Венгрии. Тогда наши военные и КГБ до последнего момента тоже докладывали наверх, что они «контролируют обстановку», а потом коммунистов начали вешать на фонарях, и венгров пришлось вразумлять прямой наводкой, поскольку других средств не осталось. В общем, мне нужно, чтобы вы и ваша группа продолжали свежим взглядом оценивать ситуацию и на месте решать – так ли все там серьезно? Пока из ваших докладов следует, что нынешнее положение дел чревато войной, а принимаемые нами меры хоть и своевременны, но не всегда достаточны. Если возникнет нечто заслуживающее внимания – докладывайте мне лично, в любое время суток. Вам я доверяю абсолютно.
– Спасибо, Юрий Владимирович. Разрешите идти?
– Идите.
ГДР. Альтенграбов (восточнее Магдебурга). Место постоянной дислокации 61-го гвардейского танкового полка 10-й гвардейской танковой дивизии ГСВГ. 3 июня 1982 г. 7 суток до «момента ноль».
Иду я мимо наших типовых трех-пяти-шестиэтажек, по чистеньким улицам вечернего гарнизона «до дома, до хаты», то есть к себе, в офицерское общежитие. Устал, естественно, как собака. И вдруг слышу за спиной:
– Андрей! Трофимов! Ты это чего, друзей не узнаешь? Совсем забурел?
Оборачиваюсь, и точно, друзья-приятели нарисовались – капитаны Вова Журавлев и Мишка Каримов. Тоже комбаты, как и я, грешный. Называется – давно не виделись…
– Здрасьте, товарищи офицеры. Уже практически ночь на дворе, – отвечаю им. – А у меня в последнее время куриная слепота проявляется на почве переутомления, недоедания и общей слабости организма. В санаторий мне надо, отдохнуть-подлечиться. Но, поскольку отдыхать мне не дают, я вас сейчас в упор не вижу и опознать могу только по голосу или на ощупь…
Вообще-то это я, конечно, откровенно прикололся, поскольку летом темнеет поздно и на обсаженной липами улице стояла никакая не ночь, а так – легкие сумерки.
– Перетрудился, – усмехнулся Вова. – Совсем тебя заездили, товарищ майор…
Назвав меня по званию, он лишний раз подчеркнул, что я «забурел». Да оно и понятно, они оба – красавцы чуть ли не в парадной форме. Сегодня же суббота, и они, несмотря на повышенную боевую готовность, явно приятно проводили время с семьями. А я – провонявший соляркой, в черном комбезе без погон на голое тело, с танкошлемом на ремне.
И не скажешь, что я офицер, пролетарий умственного труда, блин… Как говорится, у кого выходной день, а у кого и вечный парковый.
– Все вкалываешь? – спросил Мишаня.
– Все вкалываю.
– И как? Не надоело?
– А вот это не ко мне вопрос. Не дай вам бог такую же епитимью от начальства заработать.
– Так не фиг же на показательных стрельбах первые места занимать. Вот теперь и отрабатывай свое нежданное майорство. Тяжелы оказались звездочки?
– И не говори. Кабы знал – залег бы в санчасть с каким не то поносом…
Вообще это довольно длинная история. Еще во время прошлогодних учений «Запад-81» мне вдруг пришлось поездить на «Т-72». В приказном порядке, хотя, судя по всему, мы в ближайшие два-три года должны были постепенно перевооружаться с «Т-64» на «Т-80», про что в последнее время уже было столько разговоров. Ну, то есть как в приказном – в дивизию пришел эшелон новых, с иголочки, машин прямо с завода. Их распределили по полкам, в том числе одну роту передали и в мой батальон и приказали срочно освоить. Цель этого непонятного мероприятия, как объяснили нам отцы-командиры, была довольно специфическая. Показывать вблизи во время маневров дружественно-иностранным гостям, особенно тем, которые только недавно с пальмы слезли, секретные «Т-64А» или тем более новейшие «Т-80» (а последние только-только начали поступать в некоторые части, и большинство личного состава их еще в глаза не видело) высокое начальство сочло совершенно недопустимым, по соображениям секретности. И выходило так, что если в наш полк в ходе учений вдруг захотят заглянуть эти самые «варяжские гости», их будут водить исключительно в то место, где будет действовать эта наша «маскировочно-показная» рота. Придумка была извращенная, но явно не от большого ума. Уж не знаю, было ли подобное проделано в соседних дивизиях, но высокое начальство тут явно рассчитывало на лишний экспортный эффект – все-таки «Т-72» показывают на Красной площади и уже поставляют за рубеж, мало ли что…
В общем, подрядили меня на это дело явно как заочника-академика (дескать, шибко умный, так пусть повышает квалификацию), да еще и с каким-никаким боевым опытом. И, при том, что, по идее, планировалось чисто показное мероприятие, я из этой роты еще до начала учений сделал реальное боевое подразделение, и на маневрах мы выступили успешно, получив отличные оценки. Благо «Т-72А» на фоне «Т-64А/Б» – машина простая и надежная. Кстати, никакие иностранцы к нам в гости для «близкого знакомства с техникой» так и не заявились, ну да и хрен бы с ними со всеми. Интересно было другое – после окончания учений к нам приезжала толпа каких-то продвинутых военно-технических чинов, которые придирчиво осматривали танки и больше всего интересовались эксплуатационными повреждениями машин разных типов. А меня заставили писать сверхподробный отчет, где требовалось вдумчиво сравнить «Т-72» с «Т-64». А чего тут сравнивать? «Шестьдесятчетверка» танк неплохой, за Эльбой у наших супостатов точно ничего подобного нет, вот только, как у нас говорят, «не для средних умов» – те танкисты, кому довелось пересесть на него с «Т-55» или «Т-62», меня поймут. А «семьдесят двойка» – изделие простое и надежное, как палка или автомат Калашникова, у меня на нем первогодки только что после учебки нормально ездили, без особых поломок и нареканий с моей стороны. А с «Т-64» почти во всем нужен определенный навык и опыт, о чем даже в руководствах по эксплуатации пишут. Кому-кому, а мне было с чем сравнивать, я в одной экзотической стране, было дело, даже на «Т-34-85» повоевал…
В общем, отчет я благополучно написал, секретные «спецы» уехали, и я решил, что, по логике, после окончания учений мы «Т-72» сдадим и когда-нибудь, чуть позже, будем помаленьку осваивать «Т-80», как и предписано по плану боевой подготовки. Но забирать у нас эти танки почему-то не спешили.
И тут под Новый год вдруг случилась внеочередная проверка боеготовности – зачетные, практически показательные, боевые стрельбы и вождение в присутствии лично главкома ГСВГ. За те без малого три года, что я прослужил в ГДР, такого на моей памяти не случалось ни разу.
Вообще-то наш комдив полковник Востриков к «внеочередной» проверке оказался вполне готов, поскольку решил заранее распределить роли в данном мероприятии. Выиграть (то есть показать заведомо отличный результат) должен был капитан Валерик Ардаширов, тоже комбат из соседнего 62-го полка, которому просто до зарезу требовалось продвижение по службе. В полку его не особо любили, поскольку был он человеком невеликого ума и прочих достоинств, но зато имел такую шикарную анкету, что хоть икону с него пиши (коммунист-ударник-отличник). А все родной папуля – генерал-майор из ГлавПУРа. После училища Валерик попал служить в Кантемировскую дивизию и за минимальное время преодолел там путь от сперматозоида до командира танковой роты. В ГСВГ он попал год назад, в основном ради соответствующей отметки в личном деле – мол, был отличным командиром батальона, на самом переднем крае противостояния с мировым империализмом. И было совершенно понятно, что, получив отличную аттестацию и благодарность командования, он тут же отчалит служить обратно к папе в Москву или, к примеру, поедет военным советником куда-нибудь «за бугор». Короче говоря, он – лучший в дивизии комбат, а мы все так, для мебели. Должны обеспечивать благоприятный фон для его отличной стрельбы.
Ладно, дошло дело до собственно мероприятия, то есть стрельб. И тут вся показуха нашего дивизионного начальства неожиданно и в одночасье полетела к черту. Сначала у них на трассе заглох «Т-64Б», а потом Валерины подчиненные вдруг начали позорно мазать по мишеням. И вроде экипажи у него были нормальные (плохих-то у нас тут вообще как-то не держат), второго года службы, не лучше и не хуже, чем в любом другом батальоне дивизии. Хотя случается в жизни и такое. Иногда. Возможно, просто был не его день, а возможно, политграмота и образцовая выправка – далеко не главные качества для комбата-танкиста.
А мои тогда отстрелялись более чем гладко. Более того, потом я узнал, что у нас вообще был чуть ли не лучший во всей дивизии результат – и по стрельбе, и по вождению.
В итоге главком, генерал армии Зайцев, вручил мне почетную грамоту и рекомендовал присвоить майорское звание досрочно. С этого момента, даже несмотря на последующую «проставку» по всем правилам и прочее, комдив, комполка и особенно замполиты (на которых явно сильно покрошил батон могучий Валеркин папаша) смотрели на меня искоса (а временами так и вообще словно сквозь меня), да и двигать меня, новоиспеченного майора, на повышение было некуда, поскольку свободные должности отсутствовали в принципе. Я уже начал прикидывать, что этаким макаром очень скоро смогу оказаться на «вышестоящей должности» где-нибудь в «загранично-благодатном» Кабуле или Улан-Баторе. Оно и понятно – танкисты везде нужны. Только я уже побывал в одной далекой и жаркой стране, где усвоил, что все-таки лучше быть комбатом в ГДР, чем командиром полка в какой-нибудь условно-экзотической дыре.
А пока суд да дело, в конце марта, когда в Польше началась полномасштабная заварушка, вдруг случилась и вовсе небывальщина – пришло несколько эшелонов новеньких «Т-72А», прямиком из Нижнего Тагила. Причем танки были основательно доработанные – с усиленной башенной и лобовой броней и противорадиационным надбоем на башне. Одновременно в нашу (и не только) дивизию пришли два приказа. Первый – все требующие среднего и капитального ремонта танки «Т-64» срочно отремонтировать, а те, которые невозможно оперативно починить на местных ремзаводах и рембазах, отправить на завод-изготовитель, то есть в Харьков. И второй – в каждом полку нашей и соседней дивизий, для начала, один батальон перевооружить на «Т-72», причем в кратчайшие сроки.
Естественно, в нашем полку для этого был выбран мой батальон. А «семьдесят второй» хоть и простой танк, но документация по нему у нас имелась далеко не вся, да и массовое переучивание на новый тип техники – это все-таки не одну роту подготовить. В общем, меня загрузили работой по самое не могу, как уже «имеющего опыт эксплуатации «Т-72»». При этом обязали еще и соседним полкам помогать, а также и коллегам-соседям из 7-й гвардейской танковой дивизии, по причине наличия того самого опыта.
Но к данному моменту, то есть к июню месяцу, я свой батальон довел практически до полной боевой готовности, тем более что в последнее время все жили в ожидании непонятно чего – после Польши так и не была отменена повышенная боевая готовность, постоянные тревоги следовали одна за другой – вскакиваем среди ночи, выходим-разворачиваемся-ждем. Потом отбой и возвращаемся. И так до бесконечности. И к чему готовимся – к войне или очередным большим учениям – хрен поймешь, поскольку командование помалкивает в тряпочку…
– Я-то хоть при деле, – ответил я Мишане. – Это вы все груши околачиваете, подкаблучники…
– Так за чем дело стало? – усмехнулся Вова. – Женись. И сразу почувствуешь, что значит счастье…
– Когда-нибудь всенепременно, но не здесь и не сейчас. Кстати, а вы, товарищи почтенные отцы семейств, не думали семьи на лето в Союз отправить? В глушь, в Рязань, в деревню…
– А чего они там не видели? – удивился Мишаня и уточнил: – А ты это вообще о чем?
– Да все о том же. До нашей Родины боеголовка хоть будет лететь какое-то очень условное время, а здесь чем-нибудь вроде «Першинга» или «Лэнса» накроет вообще мгновенно, даже трусы натянуть не успеешь, не то что, к примеру, в чистую простыню завернуться и до кладбища доползти…
– Не понял, – повторил несколько посерьезневший Мишаня. – Ты сейчас про что?
– Скажи еще, что у вас нет ощущения чего-то, скажем так, «предвоенного». Я-то целыми днями по делам мотаюсь или в парке у техники торчу и все вижу. Даже то, чего другие не видят или пока внимания не обращают…
– Например? – уточнил Вова, с которого, похоже, начинало сходить игривое настроение выходного дня.
– Например – понтонеры и разведчики уже месяц тренируются в форсировании водных преград, они в курилке жаловались, что их по этому делу уже задрочили до полного автоматизма. Сколько служу – никогда такого не видел, даже во время больших учений. Есть мнение, что их на форсирование Рейна натаскивают, никак не меньше. А вчерась я в Магдебург ездил и там в штабе слышал – соседи-ракетчики получили с армейских складов спецбоеприпасы. Их ракетный подполковник говорил, что здесь такого не было даже в 1961-м, когда товарищ Вальтер Ульбрихт стенку построил…
– Какую стенку? – не понял Вова.
– Ту, которая поперек Берлина. Или ты думаешь, она была всегда, еще с времен Фридриха Великого? Только ты не про то спросил. Ракетчики говорили, что не сегодня-завтра то же самое выдадут и артиллеристам. Как вам такое?
– То есть ты хочешь сказать…
– Что, очень может быть, мы с вами этим летом поедем «в гости», куда-нибудь в Бонн или Гамбург, «по турпутевке». Вот и прикиньте, где лучше быть при таком раскладе вашим бабам и спиногрызам. Я, по крайней мере, своим предкам еще весной, когда поляки начали быковать по полной, отписал и отзвонился, чтобы они подкопили продуктов и, если что, сразу валили из родного Краснобельска в деревню к бабушке. А деревня от него километрах в трехстах, и первым ударом ее, ежели чего, точно не накроет. Так что думайте. А я пока пошел дрыхнуть. Мне завтра с утра опять вкалывать, несмотря на воскресенье…
Рассказывать им дальше про все то, что я видел и слышал за последние дни в окрестностях, не стоило. ГСВГ бурлила, как гигантский муравейник. Неразбериха и шумиха. Все бегают и воняют горелым вазелином, пузатые «боги войны» в надраенных сапогах и штанах с лампасами рявкают на старших офицеров, те срывают зло на ваньках-взводных, которые, в свою очередь, орут на сержантов и солдат. Обычная, в общем-то, вещь, всегда сопровождающая процесс боевой подготовки войск. Но при этом все без исключения части получали дополнительные боекомплекты и сухие пайки, требующая ремонта техника срочно чинилась, спецсвязь доставляла командирам запечатанные пакеты. Лично мне во всем этом не понравилось кое-что другое – начхимы массово меняли негодные ОЗК и противогазы на новые, а такого здесь не видел вообще никто и никогда. Выходит, предстоит нечто с предполагаемым атомным тарарамом и химией по полной программе? К тому же в разных частях начали появляться недавно выдернутые из Союза офицеры запаса, а это значило, что войска срочно пополняют. Уж не до штатов военного времени ли? Ой, как интересно…
И если кто в этой ситуации молчал – это замполиты. Нет, то есть на политзанятиях и партсобраниях они по-прежнему аккуратно пели о «происках поджигателей войны из НАТО и Пентагона» и их наймитах вроде «Солидарности», но как-то довольно вяло. Похоже, никаких мотивационных установок, объясняющих это перманентное повышение боевой готовности, у наших «политических шаманов» пока что не было. Хотя их можно было понять – совсем недавно померли сперва идеологический инквизитор дядя Миша Суслов, а за ним и сам Леонид Ильич, а какие приоритеты из области агитации и пропаганды были у «новой метлы», никто еще, похоже, толком не знал. Во всяком случае, команды принимать таблеточку от маразма им пока не отдавали.
Лично мне это отчасти напоминало тот шухер, в котором я не так давно лично участвовал на Африканском Роге. Идет война. Стоим в паршивом городишке посреди пустыни. Комендант дал деру, разбежалась и большая часть гарнизона (а те, кто не разбежался, бос, одет в обноски и вооружен чуть ли не как в Первую мировую), а из Аддис-Абебы категорически приказывают – держаться любой ценой. А чем держаться? Пятью стоящими в кое-как отрытых окопах «тридцатьчетверками», которые боеспособны только потому, что при них остались мы, то есть советские советники и водители-инструкторы? Да и остались мы чисто случайно, только потому, что из-за начала войны вертолет не мог сюда долететь – над барханами косяками носились на бреющем истребители противника (кстати говоря, «МиГ-21»). Там вообще была сильно веселая война, поскольку один черномазый марксистский генерал вздумал напасть практически на собственную копию, только в чине полковника. А если валить оттуда наземным транспортом – это пару суток култыхать на «ГАЗ-69» по местной пустыне, притом что те же вражеские «МиГи» с удовольствием гонялись даже за одиночными автомашинами. А ПВО там была офигенно мощная – пара 40-мм «Бофорсов» выпуска 1940 года, чьи расчеты не успевали даже как-то среагировать на приближение реактивного истребителя, не то что прицелиться. Прибавьте к этому тот факт, что никто толком не знал, где противник, поскольку не было ни нормальной разведки, ни связи с передовой, а телефон сразу же обрезали диверсанты. А за командующих – наш главный военный советник, который вообще-то по жизни был специалистом по ремонту бронетанковой техники и, не зная ни местного наречия, ни английского, материл местных вояк через переводчика, и местный председатель «ревтрибунала», который окончил три класса при какой-то тамошней христианской миссии и только и умел что «карать контрреволюцию», то есть без лишних слов и бумажной волокиты ставить к стенке. И из жратвы – только тушенка да бычки в томате, что мы привезли с собой (по жаре «самое то», но на то, что хавали местные, даже смотреть было страшно, не то что есть), ладно хоть водяра нашлась… И как хочешь, так и воюй. И ведь воевали же и, что характерно, победили, по крайней мере по очкам. В общем, там я в полной мере понял, что такое 1941 год.
А вот по-настоящему не нюхавшие пороха Миша с Вовой явно делали из всего происходящего вокруг нас слегка неверные выводы, думая, что современные войны начинаются только тогда, когда большие дяди в Кремле отдадут соответствующую команду.
В общем, мы еще немного постояли, потом вяло распрощались, и я побрел дальше, глядя на электрический свет, зажигающийся за шторами окон офицерских квартир.
Нет, в любом случае мои дорогие приятели вряд ли почешутся и догадаются отправить семейства в Союз, уж больно приросли к здешнему комфорту. Да и начальство на них в этом случае наедет – дескать, «панику разводите». А сколько его нам осталось, того комфорта? Кто знает?
Авиабаза ВВС США. Рейн-Майн. ФРГ. 4 июня 1982 г. 6 суток до «момента ноль».
День был теплым и солнечным. От ВПП с сухим свистом и шелестом оторвалась дежурная пара «Фантомов», быстро набравших высоту и начисто исчезнувших среди редких облаков.
На стоянках, среди недавно приземлившихся транспортных самолетов, шла обычная деловитая суета.
Из чрева здоровенного бело-серого С-5А «Гэлакси» деловитые вояки в зеленых комбезах выводили и загоняли на трейлер прибывший, надо полагать, прямо из Штатов новейший танк М-1 «Абрамс» с зачехленной башней и развернутой дулом назад, закрепленной по-походному пушкой.
Из камуфлированного «Старлифтера» в сторону стоявших у пункта управления полетами зеленых грузовиков топала по бетонке ВПП цепочка морских пехотинцев. Облаченные в новенькую, недавно введенную камуфляжную форму солдаты заметно сгибались под тяжестью рюкзаков с навешанным снаряжением (каждый тащил на себе каску, бронежилет, винтовку «М-16» и полный комплект зимнего обмундирования и средств химзащиты) и ручной клади в виде оттягивающих руки обширных сумок.
Один из прилетевших, мордастый белобрысый парняга с сержантскими нашивками, спросил бредущего рядом здоровенного негра:
– Ну что, Сверчок, как оно тебе?
– На рейсовом было бы куда комфортнее, сержант, – ответил чернокожий, на губастой физиономии которого отчетливо проступали капли пота.
– Ишь, чего захотел! Провести весь перелет в мягком кресле, да еще чтобы стюардессы строили тебе глазки и приносили выпивку? Ты же не какой-нибудь долбаный турист, а морпех, способный терпеть любые лишения! Уже бывал здесь?
– Никак нет, сэр, я в Европе впервые…
Кликуха «Сверчок» прилепилась к этому солдату после того, как он в самом начале службы, стоя в наряде по КПП, поймал сверчка и, поднеся кулак с зажатым в нем насекомым к уху, с блаженно-дебиловатым выражением лица слушал, как оно там стрекочет. Разумеется, сержант застукал его за этим невинным занятием, факт которого был мгновенно обнародован перед всем взводом. А вообще чернокожего звали Том Уайт (полное имя Томас Хесус Уайт), и, как и все прилетевшие в Германию этим бортом морпехи, он принадлежал к 108-му мотострелковому батальону 22-го экспедиционного полка морской пехоты из 2-й дивизии Корпуса морской пехоты США, постоянно дислоцированной в Кэмп-Леджен под Джексонвиллем. И своему собеседнику, сержанту Майлзу, он не соврал – нигде за пределами США он до сегодняшнего дня действительно не бывал.
Зато в Западной Европе когда-то побывал один из его предков. Дедушка Мартин был в свое время призван на Вторую мировую войну. Ну, то есть как призван – в конце 1943 года влип в серьезную историю. Пырнул ножиком (правда, не до смерти, но крови было много) такого же, как он сам, отморозка из соседнего, то есть конкурирующего, квартала, а потом умудрился сбежать с места преступления, при этом дав по морде патрульному копу. После этого дедушка, будучи в полном расстройстве чувств, поперся в местную баптистскую церковь, где авторитетный проповедник отец Йозапас (такое странноватое имечко у него было, поскольку, хотя отец проповедника и был родом с Ямайки, его мать происходила откуда-то из города Вильно в Польше и бежала оттуда от русской революции) спросил его: сын мой, ну подумай сам, положим, саму драку тебе по малолетке оценят года в два, а вот за синяк на роже копа светит уже лет пять, а оно тебе надо?
В общем, по совету отца Йозапаса Мартин Уайт скорым шагом отправился на вербовочный пункт US ARMY, предпочтя службу в армии полновесному сроку в тюряге. Кстати, с тех времен в голове у дедули оставались еще кое-какие религиозные «тараканы» вроде привычки называть детей библейскими именами. В общем, в армии из Мартина сделали водилу, и полгода он честно крутил баранку военного грузовика, возя по маршруту «Большого красного ядра» от нормандских причалов к линии фронта продовольствие, ящики со снарядами и канистры с горючим. Однако ему пришлось и по-настоящему повоевать с «джерри». В начале 1945-го, после того как эсэсовцы надрали задницу 1-й американской армии во время «Битвы за выступ» в Арденнах, приказом Эйзенхауэра весь чернокожий вспомогательный персонал (всяких кашеваров, парикмахеров и прочих сапожников, шоферов и землекопов) из-за нехватки личного состава направили на пополнение боевых подразделений. Так покойный дедушка попал в пехоту и провоевал там несколько последних военных месяцев.
Как уж он там воевал, дедуля особо не распространялся, хотя успел получить пару медалек и заработать тем самым причитающуюся ветеранам войны небольшую пенсию. Правда, говорил, что именно там он научился стрелять и даже убил кого-то лично. Умение стрелять немного помогло ему в 1950-е, когда он поучаствовал в нескольких разборках с пуэрториканцами, вот только никакой выгоды из этого он не извлек (сам говорил, что если бы тогда был порасторопнее, сейчас владел бы баром или еще чем приносящим доход, но, увы, все надо делать вовремя).
Но при этом до конца своих дней дедушка любил рассказывать внукам, какое это было замечательное время, может, самое лучшее в его жизни. И только много позднее, когда Том стал постарше, дедуля внятно объяснил, почему война была для него столь замечательной. Оказывается, дедуля тогда в изобилии поимел белых женщин, чего ему и ему подобным в Штатах по жизни не светило ни до того, ни после. Старикан никак не мог забыть те свои похождения и с удовольствием вспоминал, какие классные были эти немки. Причем, как выяснил юный Томми, дедушка практически никого из них не взял силой (то есть во время войны было, но две-три, не больше). Зато сразу после победы (а дедулю демобилизовали только через полгода) доведенные до нищеты, вполне порядочные на вид немки охотно отдавались первому встречному, хоть негру, хоть индусу, за пару чулок, банку консервов из армейского пайка или пачку сигарет. Как видно, очень кушать хотели…
Нельзя сказать, что Том решил пойти в морскую пехоту только из-за этих охотничьих рассказов, хотя романтика дальних странствий все-таки играла здесь не последнюю роль, несмотря на то, что времена сильно изменились и перед глазами у него маячил и другой, куда менее радостный пример. Неизвестно, как воспринимал рассказы старого Мартина его сын, отец Тома, Соломон, но, когда его призвали на военную службу, он воспринял это известие с некоторым энтузиазмом – иначе в течение пары лет он, по примеру большинства приятелей и сверстников, подсел бы на наркоту и угодил за решетку. Тут прослеживалось полное сходство с отцовской биографией, только Соломон пошел в армию отнюдь не добровольно. Правда, радовался он явно зря, поскольку, попав в пехоту, потом отправился прямиком во Вьетнам. Как Соломон потом рассказывал сыну, эти косоглазые сайгонские шлюхи были очень классными (хоть потом и выяснилось, что чуть ли не каждая вторая из них служила в северовьетнамской разведке или Вьетконге), но никакая война борделями, увы, не ограничивается. Так или иначе, под новый 1970 год рядовой Соломон Уайт где-то на камбоджийской границе схлопотал метко выпущенную каким-то то ли вьетнамцем, то ли «красным кхмером» пулю из китайского «АК-47» в легкое навылет. После подобного неформального общения с практикующими марксистами вся его жизнь закономерно пошла наперекосяк. Почти восемь лет отец Тома промыкался по госпиталям и больницам, пытаясь восстановить здоровье и перенеся пару довольно сложных операций. Но в итоге отказало сначала когда-то простреленное, а потом и другое легкое, и в последние несколько недель жизни дышать самостоятельно он уже фактически не мог. Практически все полученные за Вьетнам «бонусы» он растратил на лечение и, уйдя из жизни, оставил жену с тремя детьми без особых средств к существованию.
Так что Том подался в морскую пехоту не ради экзотики или мести красным. Просто он, как и его поколениями жившие на пособие (и привычно считающие, что они по жизни не должны ударять палец о палец, поскольку проклятые белые господа им кругом задолжали за сотни лет рабства) предки, особо ничего не умел делать руками или головой (да и не стремился чему-то учиться, откровенно говоря). А для жителя черных трущоб Нью-Орлеана служба в армии, на флоте или в морской пехоте всегда была не самым худшим вариантом. Как говорится, было бы здоровье. Здоровьем его, в отличие от большого ума, бог особо не обидел, вот только, попав в морскую пехоту, он рассчитывал со временем попасть куда-нибудь на Гавайи, но оказался во Флориде, где прямо под боком эта долбаная Куба, а чуть дальше – Сальвадор и Никарагуа с их уже довольно долго тлеющими войнушками. А в последние несколько месяцев служба стала и вовсе невыносимой – к постоянным боевым тревогам и лазанию по уши в болотной грязи он уже немного привык, но когда это стали заставлять делать в противогазе и противохимическом комплекте, учения превратились в натуральную пытку. И переброска в Европу (как им объявили, на учения) показалась прямо-таки избавлением от вселенских мук…
– А я здесь уже два раза был, – гордо сказал сержант Майлз и добавил: – На учениях.
– И как тут у них, сержант?
– В целом неплохо. Вот только нам, прибывшим самолетом, может быть не особо комфортно.
– Почему, сержант?
– Раз мы прибыли на учения, нас наверняка разместят в каких-нибудь палатках. Сейчас, конечно, лето и можно жить. А вот зимой здесь вообще задница. Но, по-моему, парням из 109-го батальона, которые сейчас тащатся сюда на «Окинаве», повезло куда больше…
– Может, оно и так, сержант, – ответил Том. Но мысленно он поблагодарил судьбу. Не то чтобы его сильно донимала морская болезнь, просто он не любил тесных конур больших кораблей, когда вокруг тебя сплошное железо, а за бортом одна соленая вода, где вообще не видно краев и берегов. Почему-то океанский простор действовал на него исключительно удручающе, и пару раз он с этим уже успел столкнуться. А поскольку в Атлантике много чего может быть, Том Уайт не особо завидовал тем, кто шел в Европу в составе оперативного соединения 4-го флота, на десантном вертолетоносце. И правильно делал…
Брюссель. Штаб-квартира НАТО. 5 июня 1982 г. 5 суток до «момента ноль».
Рассчитанный на то, чтобы в нем совещались и принимали по возможности умные решения два десятка человек, кабинет был просто роскошен. Но сейчас за этим длинным ореховым столом сидели лишь двое – только что прилетевший прямо из Вашингтона председатель Объединенного комитета начальников штабов США четырехзвездный генерал Дэвид Чарльз Джонс и недавно прибывший из Бонна полковник Джон Пирс, возглавлявший аналитический отдел при армейской разведке объединенного командования НАТО. Полковник был довольно молод, и его полевая зеленая униформа смотрелась на фоне парадно-синего (Джонс был генералом ВВС), увешанного орденскими планками мундира собеседника довольно-таки плебейски. Приезд высокого начальства в Брюссель был вполне объясним – в Белом доме, похоже, уже окончательно запутались, поскольку последние воинственные заявления президента Рейгана по поводу Польши не очень стыковались с реальной обстановкой в Европе. При этом полковника Пирса генерал знал давно (тот входил в группу военных аналитиков, которые в свое время предсказали падение сайгонского режима и крах всех американских усилий в Камбодже) и имел все основания ему доверять.
– Так что? – спросил генерал. – Мне аккуратно докладывают, что здесь все идет по плану. Или есть проблемы?
– По какому плану, сэр? – уточнил полковник, видя, как насупилось при этих словах породистое чернобровое лицо генерала. – Президент все время без умолку говорит про то, что «марш к свободе и демократии отправит марксизм-ленинизм на свалку истории» и «коммунизм – это страшная глава в человеческой истории, последние страницы которой пролистываются уже сейчас». Но при этом от вас я вдруг узнаю, что он, при всем этом, не очень понимает, чего он сам хочет от «этих военных»…
– По нашему первоначальному плану, разумеется.
– Я и мои ребята считаем, что если сейчас мы высаживаемся в Польше – Советы ударят…
– Что значит «ударят»? Джон, вы не забывайте, что президент свято верит в то, что ядерную войну они первыми не начнут…
– Вера, сэр, это не та категория, которой стоит оперировать военным. Президент только провоцирует русских своими заявлениями и при этом «свято верит». На чем эта его святая вера основана, интересно знать?
– Русские все время болтают о разрядке и прочем. К тому же кое у кого в администрации президента есть мнение, что их новый генсек еще не вполне освоился на новом месте.
– Ну да, ну да. Лично я этих шарлатанов-советологов терпеть не могу. Получают немаленькое жалованье за то, что с разной степенью успеха морочат головы политикам всякой чушью, и рады стараться. Только они, наверное, опять забыли, что Андропов из Кей Джи Би. А значит – соображает явно больше своего больного и старого предшественника. Допустим, мечты нашего президента сбудутся и он не начнет ядерную войну сразу же. Но тогда Советы могут начать широкомасштабное наступление в Европе по одному из своих планов, которых у них, по моим данным, штук пять. А в этом случае неизвестно, что лучше – такое развитие событий или ядерный удар…
– Почему?
– Потому что за ними сохраняется весомое превосходство в обычных вооружениях. Вы же регулярно читаете мои, и не только мои, отчеты. Если не считать армии Восточного блока, по солдатам мы, местами, можем быть с ними примерно равны, но, к примеру, танков у них, по разным данным, много больше 10 000.
– А у нас?
– Вы же знаете. Две тысячи у нас, столько же у немцев, полтысячи у англичан плюс Дания, Бельгия, Голландия, канадцы и прочие. Как ни считай – все равно вполовину меньше. При этом быстро усилить нашу группировку новейшей техникой мы в случае войны не успеем, поскольку перевезти в военное время сотню-другую танков через Атлантику просто так не выйдет, да и ничего не решат эти две сотни танков. Та же примерно картина складывается и по самолетам…
– Джон, какой смысл судить по числу танков и стволов? Вон президент и вице-президент высказывают мнение, что у Советов с вооружением не так уж и хорошо…
– Интересно, на чем это мнение основано?
– На арабо-израильской войне 1973 года…
– Какое отношение могут иметь эти события девятилетней давности к возможной войне в Европе? Как будто кто-то из нас не в курсе, что эти чертовы арабы не способны толком планировать стратегические операции, а нормально воевать эти тактические импотенты не смогут, даже если им дать, к примеру, боевые лазеры или космические звездолеты из фантастических фильмов, которые так любит смотреть мой старшенький. Или президент считает, что большевики построятся колоннами и попрут на нас в штыковую атаку, как когда-то зулусы на англичан? Это господам из Конгресса, конечно, простительно думать всякую ерунду, но уж вы-то должны понимать, что русские – это не сирийцы и не египтяне…
– Хорошо, Джон, я вас понял. Так как вы вообще оцениваете весь этот план по поводу Польши?
– Вы имеете в виду операцию «Заря Свободы»? В каком именно аспекте я ее должен оценивать, сэр?
– Вообще военная перспектива у подобной операции есть?
– То, что я успел посмотреть по планам этой операции, сэр, лично у меня вызвало тоску. Акция поручена Корпусу морской пехоты и спланирована донельзя топорно и, я бы даже сказал, по-дурацки…
– Почему?
– Морпехи – это те еще стратеги. Они хотят загнать в Балтику десантный вертолетоносец и три или четыре универсальных десантных корабля поменьше с кучей кораблей прикрытия. Напомню, что там от шведского до польского или советского берега всего миль полтораста, как от Кубы до Флориды. Берега буквально утыканы военными базами Советов, и, если начать высаживать десант всерьез, они способны перетопить наши корабли одной фронтовой авиацией и береговыми средствами, вроде противокорабельных ракет. Но у русских есть еще и довольно мощный Балтийский флот и многочисленная ракетоносная авиация. Какой идиот решил, что, если мы высадим десант, Москва ничего не будет предпринимать и у нас автоматически будет, к примеру, превосходство в воздухе? Кстати, еще ничего не началось, а шведы уже вовсю протестуют против того, что мы, видите ли, «нагнетаем напряженность», а немцы и датчане заранее недовольны прибытием дополнительных сил нашего флота в Северное море. Зачем этот десант вообще нужен, сэр?
– Президент пока склонен верить Валенсе. А он и его коллеги, как во время своих публичных выступлений, так и на закрытых встречах в узком кругу, все время заявляют, что, если мы высадимся, Советы ничего не успеют сделать. Клянутся, что в нужный момент, несмотря даже на военное положение, начнутся широкие народные выступления. Возможно, даже некоторые польские армейские подразделения сразу же перейдут на сторону народа…
– Перспектива – просто слезы на глаза наворачиваются от умиления, сэр. Жаль, что все это неправда.
– Вы так думаете, Джон?
– Я не думаю, а знаю. С марта месяца и до текущего момента их контрразведка выявила на территории Польши больше наших агентов, чем за предшествующие три года. А все, кто имеет отношение к «Солидарности», по моим данным, находятся под явным или негласным наблюдением. Или уже сидит. А Валенса, сбежав из-за «железного занавеса», просто зарабатывает себе дополнительный капитал – ему же надо на что-то жить. Допустим, они, как обещают, организуют где-нибудь в Канаде «польское демократическое правительство в изгнании», но что это изменит в сложившейся ситуации? Не забывайте, что новый русский Генеральный секретарь был советским послом в Будапеште в 1956 году, и как давить подобные мятежи он, по-моему, знает лучше, чем кто-либо до него. Это я к тому, что он, как вы только что выразились, «не освоился на месте». У него-то в случае чего точно рука не дрогнет. В любых вопросах…
– То есть русские войска в Польше будут использованы против народа?
– Вы что там, в Пентагоне, наши доклады совсем не читаете, сэр? Еще в марте при попытках нападения на русские воинские части в Польше их солдатам был отдан приказ открывать огонь на поражение. Только введение генералом Ярузельским военного положения спасло поляков от большой крови. Или кто-то в Белом доме продолжает всерьез думать, что, если им прикажут стрелять в народ (чужой, кстати говоря), они будут долго думать, согласовывать с Москвой, потеряют время? И в итоге они позволят нашим морпехам беспрепятственно высадиться где-нибудь в Данциге или около него? Русские уже наверняка готовы к этому. Да и польская армия, уверяю вас, сэр, не столь лояльна к нам, как это считает Валенса. То есть обещанные им народные выступления – фикция. Они только спровоцируют ужесточение полицейских мер. Вообще, по-моему, здесь слишком сильно мутят воду Лондон и Ватикан. У первых зуб на Кремль по поводу Польши еще с 1944 года, а вторые спят и видят, как бы устроить с нашей помощью крестовый поход за освобождение католической веры от насилия безбожной коммунистической тирании – Иоанну Павлу II после прошлогоднего покушения везде мерещатся заговоры, покушения, болгары и Кей Джи Би. А мы зачем-то идем у них на поводу, сэр…
– Это не мы, это президент. А если мы высадимся там с чисто гуманитарной миссией?
– Как вы себе это представляете? Вторжение на территорию суверенного государства, да еще и входящего во враждебный нам военный блок, – это однозначно война. Там же не Мексика, не Филиппины, Южный Вьетнам, Ливан или Пуэрто-Рико, а практически внутреннее море Советов…
– А если все-таки удастся высадиться и обойдется без большой стрельбы?
– Это кто так думает, сэр?
– Президент, естественно. Он считает, что вообще-то наша цель – провести свободные выборы в Польше, а потом можно и вывести оттуда войска. Для него важнее всего, что Польша выпадет из советской зоны влияния…
– Не смешите меня, сэр. Чтобы вывести откуда-то войска, сначала надо их туда ввести. Президент думает, что русские будут просто стоять и смотреть, как наши морпехи высаживаются в Польше, а потом организовывают там выборы и прочее? По-моему, едва наш флот потащится через балтийские проливы, Советы просто заминируют все десантоопасные направления, и не только. Они и немцы это уже делали во время Второй мировой – после этого судоходство на Балтике стало местами опасным, а местами просто невозможным. А если вообще все пойдет не так? Если никакой обещанной революции в Польше не будет, а Советы атакуют наш десант еще на подходе, а потом начнут наступление в Германии? В Белом доме, вообще, представляют себе все последствия?
– Там считают, что, если Советы окажутся готовы воевать всерьез, мы ограничимся лишь демонстрацией силы на Балтике. Якобы это будет заход наших кораблей в Балтийское море для учений с посещением портов Швеции и прочее. Президент имеет основание считать, что даже этого может оказаться достаточно для поддержки протестного движения в Польше и смягчения там полицейских мер.
– Крайне сомнительно, сэр. Все эти расчеты Белого дома, откровенно говоря, высосаны из пальца. Что нам сейчас даст очередная демонстрация флага? Это даже не окупит затраченное на операцию горючее. Те же немцы, а также шведы уже подняли вой по поводу того, что мы толкаем мир к войне и прочее. Я бы вообще не советовал заранее отправлять флот на Балтику. Коли уж нам обещают революцию в Польше, там все должно быть хорошо спланировано и проведено, а до того десантные силы должны находиться в Дании и не давать никакого повода для провокаций. Только моих советов кто-то вряд ли послушается, как когда-то по поводу Сайгона и Камбоджи…
– Тут вы правы, Джон. Президент категорически заявляет, что нельзя допустить никаких наших потерь и прочего негатива…
– Здорово. В Белом доме решили провести крупную десантную операцию и обойтись без потерь? И это в Европе, когда против нас, как я уже говорил, вся военная мощь русских и всех их союзников? Даже у англичан на Фолклендах все сейчас идет, мягко говоря, не очень гладко, хотя, по идее, Аргентина считается заштатной страной третьего мира…
– Вот про это президент и говорит. Он недавно встречался в Белом доме с учеными, которые моделировали, в том числе и с помощью суперкомпьютеров, ядерную войну и ее возможные последствия. Все эти их рассуждения про ядерную зиму, невозможность одержать победу ни при каком раскладе и прочее, кажется, сильно напугали президента и убедили его, что начинать ядерную войну сейчас не стоит. По крайней мере – первыми…
– Сейчас не стоит, а что потом-то изменится, сэр? Как ни соревнуйся в быстроте нажатия кнопок, даже частичный ответный удар все равно будет иметь катастрофические последствия…
– Ну, не скажите, Джон. У президентской администрации есть одна очень хорошая и перспективная идея. Надо устроить широчайшую пропагандистскую кампанию по поводу того, что мы якобы намерены в ближайшие годы начать развертывание глобальной противоракетной обороны. Включая всякие там боевые орбитальные станции, спутники с лазерным оружием и прочее…
– Они это что – всерьез? Это же будет программа посерьезнее высадки на Луну – миллиарды, если не триллионы долларов и лет двадцать научных и инженерных работ. И результат будет отнюдь не очевиден…
– Да нет, никто не говорит об обязательном воплощении всего этого в металле. Важно, чтобы Советы повелись на эту «дезу» и начали тратить средства на ответные меры. В администрации считают, что в этом-то случае они точно надорвутся…
– Так все равно на это нужны годы. А также, желательно, доверчивые глупцы в Кремле. И я там таких, откровенно говоря, что-то не вижу. Мне интереснее другое – как президент собирается минимизировать наши возможные потери сейчас?
– Во-первых, он считает, что до нужного момента не должно быть никаких утечек в СМИ. Если наше телевидение вдруг начнет показывать подобное тому, что сейчас демонстрируют в Англии о происходящем на тех же Фолклендах – горящие и тонущие корабли, погибших солдат и всякие прочие ужасы, – избиратели его точно не поймут.
– С каких это пор его и вообще кого-либо волнует мнение избирателей?
– Президент не устает повторять, что собирается переизбираться на второй срок и это важно для него. А если вдруг случится даже ограниченная война, он заведомо превратится в политический труп.
– А если случится ядерная война – просто в труп?
– Не шутите так, Джон. Нам в Пентагоне сейчас вообще не весело. Как, по-вашему, можно этого избежать?
– Избежать чего? Войны? Проще пареной репы: оставить все как есть, пустить ситуацию в Польше на самотек, провести обычные плановые учения – и все на этом.
– Я имел в виду – избежать больших потерь, как людских, так и политических. Боюсь, что давать задний ход по поводу Польши в Белом доме уже не захотят…
– Тогда проблема не имеет решения. Мои ребята, конечно, просчитывают все возможные варианты, но кто даст гарантию, что ядерная война не начнется из-за какой-то ерунды?
– Что вы конкретно имеете в виду?
– Допустим, случись сейчас в Европе нечто похожее на войну, в соответствии с изложенной вами концепцией (то есть с применением обычных вооружений по максимуму и балансированием на грани ядерной войны) наши стратегические силы задействованы не будут. Поскольку их можно применить только один раз. Первый и последний. Это в Камбодже «В-52» буквально истыкали джунгли мелкими прудами и озерами, которые образовались на месте бомбовых воронок. А сейчас, в густонаселенных Германии или Бельгии, бомбить по площадям просто нет смысла, нас не поймут, поскольку там не забыли наши бомбежки времен последней войны, да нам этого никто и не позволит. Но ведь есть еще наши оперативно-тактические ракеты в Европе, а также атомные авиабомбы, ядерные заряды для артсистем и химическое оружие, которые находятся под местным командованием. И ведь там нет никакой эффективной «защиты от дурака» и генералы, среди которых полно не в меру воинственных или просто не блещущих умом личностей, имеют полное право применять их по своему усмотрению, если получат соответствующий приказ. А вдруг из-за Польши все начнется всерьез и последует приказ о повышении боевой готовности до «красного» уровня? Вдруг кто-то при этом неверно истолкует эту самую повышенную боевую готовность? Ведь со связью, если все вдруг начнется всерьез, будут большие проблемы. И представьте, что будет, если какой-нибудь не в меру ретивый или пугливый генерал прикажет ударить тактическим ядерным зарядом, скажем, по танковой колонне русских, а Советы в ответ на это выпустят по нам весь свой арсенал. Ведь реальное применение даже одного ядерного заряда – достаточный повод для полномасштабной войны…
В этом месте полковник замолчал, и в воздухе повисла тягостная пауза, во время которой каждый из них думал о своем. Генерал Джонс глядел куда-то мимо полковника, и по тому, что начальство старается не смотреть ему в глаза, Пирс понял, что генералу не просто хреново, а очень тяжко. Он не ошибся. Генерал мысленно почем зря крыл последними словами дорогого президента и прочих политиканов из Белого дома, которые, зачем-то уцепившись за очередную геополитическую химеру, нашли себе тем самым интересное занятие на какое-то время (генерал, как и многие в Пентагоне, вполне искренне считал весь этот «польский проект» чем-то вроде мазохистского рукоблудия) и совершенно не представляли, чем эти их игры с огнем могут закончиться. А кроме того, он в очередной раз понял, как тяжела доля полководца, который должен планировать крупную войсковую операцию, почему-то принимая за вводную чью-то ложную убежденность в том, что противник будет делать исключительно то, что от него ожидают, а наши собственные потери будут или минимальными, или их вообще не будет. То есть от него требуют начать войну в условиях, когда все планы состоят из одних «если», типа: «если поляки устроят революцию», «если мы высадимся», «если мы не высадимся», «если Советы начнут», «если Советы не начнут». Идиотизм и профанация… А полковник Пирс, который тоже слишком хорошо все знал и понимал, прикидывал, чем вся эта суета с непредсказуемыми последствиями грозит ему лично. Жена с двумя детьми – в Харрингтоне, родители – в Нью-Йорке, тесть и теща – в Бирмингеме, брат с семьей – в Олбани. Выстрелит один раз какой-нибудь идиот здесь, в Европе, – и что? Допустим, предупредить семью заранее получится, но дальше-то что? Сам полковник мог рассчитывать на то, что какое-то время отсидится в бункере одного из командных центров НАТО (если его, конечно, не испечет или не завалит прямым попаданием) в Бельгии или ФРГ, но им-то всем куда бежать в случае катастрофы? В глушь, в провинцию, поскольку укреплять подвалы и строить противоатомные укрытия среди американских обывателей (не считая отдельных параноиков) последние два десятилетия было как-то не модно? Так ведь и в американской глуши там и сям натыканы авиабазы, ракетные шахты и прочие секретные полигоны и антенны радарных станций, которые в случае войны, по-любому, являются «целями номер один». Ведь если русские начнут всерьез – все, видимо, будет как на каких-нибудь учениях НОРАД. «Триста воздушных целей с северо-востока». Ну, нажмут кнопку в ответ – и что? Кому это что-то даст? Все равно в течение полутора часов 90 % населения США превратится в дым и прочие продукты горения, а выживание оставшихся будет носить исключительно случайный характер… От таких мыслей у полковника даже заболела голова.
– И как, по-вашему, можно этого избежать? – наконец нарушил молчание генерал, угнетаемый столь же погаными размышлениями.
– Никак, – ответил полковник предельно честно. – Ввести какие-то дополнительные коды и прочее нам все равно уже не успеть. А если командующие армиями или дивизиями будут самостоятельно принимать решения о применении подчиненных им ракетно-артиллерийских и авиационных средств, нельзя гарантировать, что это не приведет к ядерной войне, если будут атакованы цели на территории Восточной Германии или той же Польши – это одно. А если, к примеру, европейская часть России – Советы будут иметь более чем железный повод немедленно нанести ответный ядерный удар всеми наличными силами. Притом что до, к примеру, Калининграда в бывшей Восточной Пруссии самолеты тактической авиации с атомными бомбами вполне способны долететь. Необходимо хотя бы отчасти ужесточить существующие правила.
– Каким образом?
– К примеру, приказать, чтобы любые приказы о применении ядерного оружия выполнялись только после их подтверждения вышестоящим командованием. То есть приказ поступает исполнителю, потом следует запрос от него для подтверждения приказа, а уж потом – выполнение приказа.
– Это означает усложнение процесса принятия решений. Вся наша концепция быстрого реагирования полетит к чертям.
– А что делать, сэр?
– А если нервы сдадут у Советов?
– Уж у них-то, сэр, все это как раз излишне и, я бы даже сказал, до идиотизма, централизованно. Они без соответствующего приказа применять ядерное оружие точно не будут, вспомните хотя бы Карибский кризис…
– Хорошо, мы подумаем, что можно предпринять в этом вопросе. Постараемся учесть все это, но полной уверенности в успехе у меня, да и ни у кого в Комитете, все равно нет.
– И каковы сроки готовности к этой самой десантной операции, сэр?
– Оперативное соединение 4-го флота будет в полном составе в районе сосредоточения через шесть-восемь суток. Потом можно уже начинать планировать нечто конкретное. Но главное – действия поляков. Если Валенса и его приятели врут – все однозначно потеряет смысл…
ГДР. Аэродром Цербст (порядка 100 км юго-западнее Берлина). Место постоянной дислокации 35-го гвардейского истребительно-бомбардировочного полка 16-й воздушной армии ГСВГ. 6 июня 1982 г. 4 суток до «момента ноль».
Было около 5.00. Это очень раннее утро в полку начиналось, как обычно, в «летний период». С оглушительным ревом оторвавшись от полосы с креном в 80 градусов и пройдя над деревьями и соседним одноименным городком практически на высоте кабины торчащего на какой-то тамошней стройке башенного крана, ушел на разведку погоды «МиГ-23УБ». В прежние времена некстати поднятый подобным шумом с постели комдив мог запросто лично примчаться для разборки с «нарушителями покоя» (простыми словами объяснив им, что тут Европа, а не какое-нибудь Приморье или «братская Монголия»), но сейчас это мало кого волновало. Момент был напряженный, и спало начальство нынче мало (если вообще спало), а подобные полеты на малой высоте, в свете последних событий, только приветствовались.
Впрочем, погода была практически идеальная – летай не хочу.
По краю ВПП в сторону штабных домиков неспешно топали два похожих друг на друга молодых мужика в офицерских фуражках с голубыми околышами и кожаными планшетами в руках – брюнет и блондин, одетые как и все здешние пилотяги, в голубые полетные комбинезоны. Это были старшие лейтенанты Петр Щепкин (блондин) и Валерий Первомайский (брюнет) из 1-й эскадрильи. Надо сказать, что шикарную по советским меркам фамилию «Первомайский» предки Валерия приобрели во многом по воле случая. Вообще-то его дедушка в 1920-е годы именовался куда более непотребно, а именно – Евлампий Бздюлеев. И к тому же его тогда собирались брать «к ногтю» как подкулачника. По счастью, дедушка Евлампий оказался мужичком расторопным и, поскольку не хотел ни в колхоз, ни тем более отправляться на Соловки, воспользовался хорошим отношением председателя сельсовета и сумел вовремя сбежать в город (его родители к тому времени умерли, а других родственников на селе у него не оставалось), где тут же «перекрестился» (точнее, сменил свои «старорежимные» имя-фамилию на новые, «революционные» – Лев Первомайский, была тогда такая мода) и устроился разнорабочим на завод. Львом он назвался, разумеется, в честь тогдашнего «первого апостола революции» Троцкого, но через пару лет, по понятным причинам, стал утверждать, что это в честь писателя Льва Толстого, что тоже вполне прокатило, хотя и было неправдой. Щепкин подобной красивой историей похвастаться, увы, не мог, хотя его дед и был красным авиатором еще в Гражданскую, а потом довольно знаменитым полярным летчиком. Не таким, конечно, всенародным героем, как те, что спасали челюскинцев или забрасывали на льдину О. Шмидта и И. Папанина с его станцией «Северный Полюс-1», но тем не менее…
Сейчас они шли на инструктаж, который 1-й эскадрилье сегодня почему-то назначили ни свет ни заря, перед обычным предполетным построением. Щепкин и Первомайский были давние друзья, вместе окончили училище в Борисоглебске и, получив пять лет назад лейтенантские звездочки, также вместе, попали после окончания ВВАУЛ в 35-й ИАП. Сейчас эти двое были старшими лейтенантами и считались вполне опытными пилотами и командирами звеньев (прошлой осенью более 20 летчиков полка уехали по замене на Дальний Восток в составе подготовленных звеньев, а вместо них прислали не шибко подготовленных, в основном из ПВО, а тут еще как раз некстати началась польская мутня). За неразлучность (кстати говоря, жены старлеев Валентина и Тамара тоже были близкими подругами) эту пару лейтенантов зловредная повариха Люська из офицерской столовой (окончательно одуревшая от осознания того, что в Германию прибывают почти исключительно женатые офицеры и найти для себя приличного мужика ей здесь практически нереально) поначалу именовала за глаза «два друга – хрен и подпруга».
А потом, три года назад, эта пара летунов прославилась на весь полк. Ребята вызвались перегнать с ремзавода в Кетене отремонтированный «МиГ-15УТИ» (это был последний год, когда несколько стареньких «утишек» еще использовались в полку, в основном для разведки погоды). Напросились они на это мероприятие исключительно из желания полетать на раритете (на «МиГ-15УТИ» им даже в училище не дали порулить – их там к тому времени уже сменили чешские «элки»). Ну, вообще-то аэродромы Кетен и Цербст по прямой разделяют всего-то 35 километров, но на их «МиГ-15УТИ» перед вылетом баки были залиты керосином под пробку, да еще и под крыльями висели полные ПТБ, а это было многовато для посадки после аж 8 минут полета. Произведя в уме какие-то сложные математические расчеты, героический экипаж попросил разрешения на «выработку топлива по кругу». Утюжили они на высоте пятиста метров довольно долго, но когда наконец надумали заходить на посадку, на третьем развороте двигатель «обрезало» из-за полной выработки топлива и они, предпочтя не испытывать судьбу, катапультировались. Потом ни один из них не смог толком объяснить, как это у них получилось и почему они «упустили момент». Может, оттого, что аппарат был непривычный для них и с минимумом приборов, – да мало ли еще почему? «Летчиков-героев» кисло поздравили с «вторым рождением», а известная песня Эдиты Пьехи «Огромное небо» и особенно строчка «а город подумал – ученья идут», всякий раз произносимая в их присутствии при большом стечении народа, неизменно вызывала хохот среди однополчан. Хотя сейчас в полку уже мало кто помнил про этот эпизод, за который их тогда, кстати говоря, серьезно не наказали (все равно менее чем через полгода все до одной «утишки» были списаны). Суровый замполит продлил обоим кандидатский стаж для приема в КПСС, а командование влепило «героям» по выговору, что было не смертельно, но несколько портило анкеты.
Говорить приятелям, по случаю раннего подъема, особо не хотелось, и они шли молча. По краям полосы, в арочных бетонных укрытиях и возле них техники уже возились у их «МиГ-23М» (всего в полку было 54 боевых машины и 4 «спарки», считая ушедшую на разведку погоды, – всего 58 машин), покрытых не сильно однотипным желто-зелено-коричневым камуфляжем. Перекрашивали истребители из серо-голубых в пятнистые относительно недавно, в 1979-м, прямо на месте, в полку, по примитивным черно-белым схемкам со штриховкой; занятые малярными работами технари были натурами творческими, а зеленая краска, которой в гарнизоне красили еще много чего, вплоть до заборов, быстро кончилась – отсюда и разнообразие расцветок, вплоть до желто-коричневой почти «пустынной» гаммы. «МиГ-23М» новым типом в ГСВГ уже не считался (в части давно шли «МиГ-23МЛ» и «МиГ-27»), соответственно полк последние полтора года считался истребительно-бомбардировочным и отрабатывал в основном удары по наземным целям.
В завешанном схемами различных режимов полета и фигур высшего пилотажа тесноватом классе уже собрались почти все летчики 1-й эскадрильи. Многие откровенно зевали.
Инструктаж собирались проводить незнакомый подполковник в полевой форме и командир их 1-й эскадрильи майор Крутов. Он в свое время прославился тем, что в июне позапрошлого года, после пуска НУРСов в составе пары на Виттштокском полигоне, у него, тогда еще капитана и старшего летчика, вдруг упали обороты двигателя («шибко умная» автоматика привычно отсекла подачу топлива при пуске НУРСов для предотвращения помпажа двигателя, а потом отказала, зараза такая). Крутов терпеть не мог прыгать с парашютом и даже от обязательных по части ПДС ежегодных прыжков с «Ми-8» неизменно уклонялся, обязательно уступая это право кому-нибудь из любителей этого дела. В итоге он парил над полигоном без двигателя почти две минуты (четыре раза тщетно пытался запустить безнадежно сдохший двигатель, подробно докладывая об этом по радио откровенно перебздевшему руководителю полетов) и катапультировался только в момент, когда «МиГ» стал цеплять брюхом верхушки деревьев. Прибывший для расследования обстоятельств командующий настолько впечатлился грамотными действиями капитана, что в итоге вместо нагоняя Крутов получил внеочередное звание, а чуть позже еще и повышение в должности.
Подпола в полевой форме с незапоминающимся лицом никто из летчиков раньше в полку не видел, но все обратили внимание, что эмблемы на его погонах были не авиационные, а общевойсковые.
– Может, какой особист по нашу душу? – шепнул на ухо другу Щепкин.
Первомайский на это только пожал плечами.
Самое интересное случилось чуть позже, поскольку никакого инструктажа в привычном понимании не было.
Незнакомый подполковник выдал каждому из пилотов полетную карту, заставив каждого расписаться за ее получение в толстой амбарной книге. После чего Крутов сказал примерно следующее: товарищи офицеры, вами сегодня получены карты района наших возможных боевых действий на случай критического обострения международной обстановки. Вам приказано карты внимательно изучить. Вся информация, нанесенная на них, секретная, – поэтому из расположения карты, упаси боже, не выносить, за утерю – трибунал со всеми вытекающими. Если обстановка изменится, карты будете сдавать точно так же, то есть лично и под роспись. Ну и далее все в том же духе.
– Опаньки, – сказал Первомайский, развернув выданную ему карту. Щепкин только присвистнул.
Выданные всем летчикам 1-й эскадрильи карты были одинаковыми, но свежими. На картах была территория ФРГ, с нанесенными на нее конкретными целями и отметками максимального радиуса действия для машин их полка. И, что интересно, в районе «аэродромов противника» и других военных объектов были обозначены даже «шестеренки», обозначавшие эффективные секторы обстрела тамошней объектовой и армейской ПВО.
Такого никто из пилотов 1-й эскадрильи, да и 35-го полка в целом, не видел никогда до этого.
– Вот тебе, блин, и учения, – сказал Щепкин, уже когда они шли из класса на построение. – Выходит, неспроста мы последний месяц наземные цели на полигоне утюжим…
Вообще, узнав, что им намечены конкретные цели на территории ФРГ, пилоты удивились, но не более того. Хотя многие явно о чем-то крепко задумались.
– Да, это все больше похоже на войну, – согласился Первомайский и с надеждой добавил: – Но вдруг все-таки как-нибудь без этого обойдется?
Как потом оказалось – не обошлось…
ГДР. Гарнизон Нойтимен в р-не г. Бранденбург (25–30 км западнее Берлина). Место постоянной дислокации 3-й отдельной гвардейской Варшавско-Берлинской воздушно-десантной бригады специального назначения ГСВГ. 7 июня 1982 г. 3 суток до «момента ноль».
Рядовой Виталий Башмаков давно был полностью согласен с сослуживцами – эти бесконечные тревоги уже задолбали всех вконец. Для обычных плановых учений суматоха последнего времени была какой-то явно чрезмерной, поскольку, к примеру, внеплановые дополнительные занятия по немецкому языку и минно-взрывному делу были, на взгляд большинства десантников, явно лишними. Сейчас на слуху у всех была Польша, но коли уж она находилась у нас в тылу, там в случае чего скорее предстояло каких-нибудь «лесных братьев» отлавливать, а не мосты взрывать. Да и с кем там по-немецки разговаривать? С «польскими панами и псами-атаманами»? Но земляк Башмакова (они оба были из Свердловска, хотя до армии друг друга не знали и даже никогда не встречались), старший сержант Гена Шевелев, которому оставалось меньше полугода до дембеля (самому Башмакову оставалось служить еще почти год, практически как «медному котелку»), резонно считал, что на все это надо смотреть исключительно философски.
Он всегда говорил примерно так: раз уж мы попали служить в самую что ни на есть элиту Советской армии, да еще и в полусекретную часть специального назначения, – удивляться не положено, а то отцы-командиры и особисты нас быстро от этого отучат. Тем более тут у нас можно много чему удивляться, поскольку на учениях вполне может отрабатываться даже вертолетный десант на крышу бундестага в Бонне с последующим пленением федерального канцлера Гельмута Шмидта и президента Карла Карстенса. Да еще и во взаимодействии с «красноберетниками» из единственного в ННА ГДР 40-го парашютно-десантного батальона. По здешней специфике и это было бы вполне реальное задание, хотя оно было и не по профилю для бригады, в которой они служили. Опять же, говорил Гена, раз у нас идет сплошная боевая подготовка, значит, никто нас не заставляет красить заборы или заниматься строевой подготовкой. А пострелять на халяву – единственное великое счастье для советского солдата.
Башмаков с ним соглашался, хотя и не во всем.
Например, из-за этого аврального усиления боеготовности давно не было увольнений и ему не удавалось навестить свою немецкую подружку. История этих отношений была интересная, хотя бы потому, что военнослужащие бригады имели привычку ездить в увольнение в Берлин (благо недалеко, а Бранденбург хоть и интересный и вполне себе исторический городишко, но все-таки очень мелкий), но вот даже заговорить с какой-нибудь местной «медхен» не получалось ни разу и ни у кого. Может, потому, что «парадка», в которой десантники выходили за ворота гарнизона, была с красными погонами и мотострелковыми эмблемами. Разгуливать по ГДР в тельнике и голубой беретке категорически не рекомендовалось. Хотя бы потому, что СССР и ГДР вроде бы не собирались ни на кого нападать и объяснить наличие в тылу у Западного Берлина десантно-штурмовых частей политикам, в случае чего, было бы сложно.
Короче говоря, с той девушкой Башмаков познакомился в увольнении случайно, прошлой осенью. Увидел стоявшую на набережной Шпрее блондинку с довольно короткой модной стрижкой, которая явно о чем-то грустила, и, поборов страх и волнение (общение с местным населением особистами и замполитами не особо возбранялось, но и не приветствовалось), подошел к ней и попробовал заговорить. Башмаков хоть и на четверки, но все-таки худо-бедно окончил десять классов в спецшколе с немецким уклоном (а вот почему он потом, при поступлении в институт, проходных баллов не сумел набрать – это уже другой вопрос) и все надеялся хоть когда-нибудь применить свои языковые познания на практике. Собственно говоря, без мало-мальского знания языка в подразделения вроде их бригады никого и не брали, да и непосредственно в части с бойцами продолжали проводить занятия по языку. Преподавателей было двое – жена начштаба бригады Укладова, приятная дамочка бальзаковского возраста, до отъезда в ГДР преподававшая немецкий в каком-то столичном вузе (здесь она, кстати, вела уроки немецкого еще и в гарнизонной средней школе) и бритоголовый капитан Ховрин из разведотдела (этот, похоже, был бывшим нелегалом, поскольку не просто в совершенстве шпрехал на языке Шиллера и Гете, но, как уверяли некоторые офицеры, вроде бы даже имел чистейшее баварское произношение, нюансов которого солдаты и сержанты на занятиях, по дурости своей, разумеется, абсолютно не улавливали).
Только их «солдатский» немецкий был, мягко говоря, специфическим – ведь девушке не скажешь: «проведите нас к ракетной батарее или радарной установке, если хотите жить», «есть ли впереди танки» или «где находится ближайший аэродром»…
Но, к взаимному удивлению, девушка поняла Башмакова, улыбнулась и ответила ему (а он, о чудо, понял, что она сказала – значит, не зря в школе двойки и единицы хватал, хотя, как он понял в процессе дальнейшего общения, лучше бы их в школе больше учили разговорному языку, а не мучили дурацкой грамматикой и переводами статей о дедушке Ленине или Эрнсте Тельмане из учебника или газеты «Neies Leben»; только советская школа всегда больше учила не языку, а некому абстрактному интернационализму, упирая на то, что гэдээровцы – это совсем не те немцы, с которыми когда-то почти четыре года рубился не на жизнь, а на смерть дед Башмакова). Девица была модно одетая и довольно симпатичная, даже, можно сказать, «миленькая», по местным меркам (а среди немок, как замечали все служившие в ГСВГ русские солдаты и офицеры, большинство составляли те, кого у нас принято именовать «страшненькими»), и звали ее, почти как одну героиню романа про трех мушкетеров, – Констанц Ренхард. В общем, девушку по имени Констанц чем-то привлек прилично говоривший по-немецки русский парень в военной форме, и они начали встречаться. Ну, то есть как встречаться – выходя из части в увольнение, Башмаков звонил ей из телефон-автомата на автобусной остановке, а затем пересекался с ней уже где-нибудь в Берлине. Иногда она, видимо, была занята (Башмаков знал, что она работает в комитете местного комсомола, а точнее – FDJ, на каком-то полиграфическом комбинате) и не брала трубку. В этом случае свидания срывались. Ну, то есть как свидания – обычно они гуляли по городу и разговаривали, пару раз заходили в кафешки. Констанц показывала Башмакову Берлин, а он, насколько хватало слов, рассказывал ей о себе (разумеется, опуская подробности своей армейской службы). Местные немцы, видя девушку, идущую рядом с русским солдатом, смотрели на нее не то чтобы укоризненно, но как-то не слишком одобрительно. Почему – Башмаков не очень понимал. Так или иначе, похоже, им было интересно общаться друг с другом и, возможно, между ними и возникла какая-то взаимная симпатия, хотя говорить о чем-то большем и не приходилось, несмотря на пошлые шуточки Генки и других коллег-сослуживцев. Во всяком случае, для Башмакова и такие невинные встречи были чем-то вроде «света в окошке». И вот – уже месяц их не выпускали в увольнение, и Виталий предполагал, что Констанц начала помаленьку забывать о его существовании.
– Нашел по кому сохнуть, – сказал как-то Башмакову грубый ефрейтор Леха Кузин. – Все равно она тебе никогда не даст, и вообще эта твоя Констанция Бонасье, поди, в здешней госбезопасности служит. Зихерхайст Динст, Эс Дэ. Только и ждет, когда ты ей начнешь про нашу бригаду что-нибудь интересное рассказывать, чтобы сразу тащить тебя в местное ЧК…
– И не говори, – вздыхал Виталий, после чего неизменно посылал Леху в известном направлении, присовокупив слегка переделанную строчку из народной частушки «Не ходите, девки, замуж за Алеху Кузина, у Алехи Кузина большая кукурузина!». Кузин на такие издевки не реагировал, поскольку уже давно убедился, что с фамилией ему по жизни не сильно повезло (хотя это еще как посмотреть, особенно если вспомнить, как дразнили того же Башмакова в детском саду и школе – и «Сапогом», и «Валенком», и «Тапком»)…
В общем, разведывательный батальон, гремя сапогами и навьюченным на себя смертоносным железом, в очередной раз выбежал по тревоге на плац и построился. Потом последовал приказ разобраться по ротам, а потом распоряжение командирам рот – разойтись для получения боевых задач.
Они перестроились поротно и потопали в сторону учебного корпуса, где рота разделилась уже по взводам и разошлась по классам.
Их первым взводом командовал лейтенант с фамилией из недавно шедшего в кино по всему СССР фильма «В зоне особого внимания» – Тарасов. Правда, когда при нем поминали всуе сей «киношедевр», лейтенант морщился, как от чего-то кислого, тихо шипел и рассказывал, что с недавних пор этот фильм крутят в Рязанском воздушно-десантном (куда, как известно, конкурс похлеще, чем в МГИМО) абитуриентам перед началом экзаменов. А после просмотра товарищи офицеры включают свет и спрашивают: «Ну, хотите научиться так же?»
Сопляки, естественно, с энтузиазмом отвечают: «Да, конечно, хотим, даже очень!»
На что им, криво ухмыляясь, отвечают: «Тогда валите на «Мосфильм», мудаки, в ВДВ такой фигней не страдают! Мы здесь серьезным вещам учим!»
Правда это или нет, солдаты не знали, но все-таки были склонны верить взводному.
Вообще вокруг лейтенанта Бориса Тарасова был некий героический ореол – он был небольшого роста, молодой и загорелый, но с ухватками уже повоевавшего человека. Когда он разговаривал с другими офицерами, до Башмакова и других солдат долетали обрывки фраз и непонятных слов, типа «103-я воздушно-десантная», «Кабул», «Баграм», «Саланг», «Шахджой», «шурави» и т. д. и т. п. Про Афган ходило много слухов (сам Башмаков еще перед уходом в армию видел на кладбище в родном Свердловске пару свежих могил с поставленными явно за казенный счет довольно дорогими надгробиями – одному из покойных было 19 с небольшим, а другому 20 лет), хотя в телевизоре упорно показывали исключительно митинги, субботники и совместные футбольные матчи между советскими и афганскими солдатами, а о том, что там может быть что-то вроде войны, не говорилось вообще ни слова.
А однажды, на 23 февраля, когда Тарасов показывал капитану Куроптеву какой-то свой фотоальбом, Башмаков через плечо капитана успел рассмотреть пару страниц этого самого альбома. Запомнилось несколько фото – стоящая в капонире «АСУ-85», возле нее несколько человек в маскхалатах и панамах, включая Тарасова, позади них виден садящийся на фоне каких-то гор «Ан-12» и стоящие рядком «МиГ-21»; Тарасов в бушлате и ушанке на фоне «БРДМ-2» с какими-то усатыми, обмундированными в непонятную форму военными; и наконец – улыбающийся Тарасов, почему-то переодетый в местные гражданские штаны, безрукавку и головной убор вроде чалмы, но с оружием и патронташем на груди, в центре группы таких же вооруженных людей, одетых как местные дехкане (или басмачи?), но с типично славянскими харями. Что именно было на тех фотках изображено, Башмаков, естественно, уточнять не стал, а сам Тарасов рассказывал о себе и прошлой службе крайне мало и невнятно. Поговаривали, что он в первой волне высаживался в Кабуле, потом был в Баграме и где-то еще, провел на войне больше года, а потом по какой-то причине был переведен сюда. А еще он имел медаль «За отвагу», которую ему здесь категорически не рекомендовали носить из соображений секретности, и, кроме того, Тарасов был одним из немногих неженатых офицеров в бригаде. Считалось, что в училище он это дело не успел, а потом, да еще и на войне, ему было явно не до того…
Положив автоматы на столы, бойцы взвода расселись по местам и принялись поедать взводного взглядами.
– Так, – сказал Тарасов хмуро. – Больных, «губарей» и прочих отсутствующих нет?
– Никак нет! – отозвался Гена Шевелев, который был у них замкомвзвода.
– Тогда разобраться по тройкам, – приказал взводный.
В классе последовало некоторое оживление, пока все рассаживались по-новому. Действия парами и тройками были одной из «фишек» бригады, принимая во внимание ее разведывательно-диверсионную специфику. На случай чего они даже отрабатывали проникновение на территорию ФРГ мелкими группами и в «гражданке». Кстати, Башмаков был в одной тройке с Шевелевым и Кузиным. Правда, основные тренировки в бригаде обычно проводились все-таки в составе взводов или отделений.
– Так, – сказал Тарасов, осматривая свое воинство. – Хорошо. Надеюсь, все вполне осознают, что именно нам предстоит?
– Так точно, – ответил нестройный хор голосов из-за парт.
– Конечно, не факт, что поначалу мы будем высаживаться именно тройками, – уточнил Тарасов. – Вполне возможны действия в составе роты, взвода, отделения или группы. Но нам надлежит быть готовыми буквально ко всему.
– Так мы же, товарищ лейтенант, до этого все больше как раз в составе взвода или отделения тренировались, – высказался за всех Шевелев.
– Вот и замечательно. Подготовка у вас вполне всесторонняя, а значит, вполне сможете по месту ориентироваться, в том числе и полностью автономно.
– Это как? – спросил всегда не вполне понимающий с первого раза сложные русские слова младший сержант Гаджикасимов.
– Автономно, – пояснил взводный, – это когда связи нет вообще и у вас есть только конкретный приказ, а командиров, кроме старшего группы или тройки, вокруг нет. Понятно говорю?
– Так точно, – ответил вроде бы понявший со второго раза Гаджикасимов.
В этот момент в класс без стука вошел ротный, капитан Нагорный. Все немедленно вскочили, но он со словами «вольно, вольно, орлы», подошел к Тарасову, отдал ему какие-то бумаги и карту, после чего удалился. Взвод вопросительно смотрел на закрывшуюся за ним дверь, пока взводный разглядывал бумаги и принесенную карту.
– Так, – сказал наконец Тарасов. – Все ясно, это неправильные пчелы, и мед они тоже делают неправильный…
Взвод замер, переваривая эту цитату из Винни-Пуха и ничего не понимая.
– Это вы в каком смысле, товарищ лейтенант? – осторожно высказал тревожившую всех мысль сержант Портнов. – Что-то случилось?
– Да это я так, сержант, мыслю вслух, – ответил Тарасов и добавил: – Штабные, как обычно, торопятся. Вот только сами не знают куда… – И тут же спросил: – У командиров троек карты с собой?
– С собой, – нестройно ответили те.
– Тогда командиры троек – на первые парты.
В классе опять начались передвижения.
– Карты местности все изучали? – спросил Тарасов, когда все устаканилось и командиры троек выложили карты из своих планшетов на столы перед собой.
– Да, – нестройно ответили сержанты.
– Не «да», а «так точно», – уточнил взводный.
– Так точно, – согласились командиры троек.
– Тогда смотрите сюда, – сказал Тарасов, разворачивая на столе принесенную ротным карту.
Сержанты склонились над ней.
– Вопросы есть? – спросил взводный.
Даже сидевший на второй парте Башмаков сумел рассмотреть, что карта была привычная, ФРГ, им именно такие недавно выдали, но с какими-то свежими отметками.
– Отметки с этой карты перенесите на свои, – приказал Тарасов сержантам. – И давайте побыстрее…
Командиры троек послушно полезли в планшетки за карандашами.
– А что это за пометки, товарищ лейтенант?
– А это наши старые знакомые, – пояснил Тарасов. – Циферкой 1 помечены места дислокации дивизионов и батарей оперативно-тактических ракет «Лэнс», циферкой 2 – склады и хранилища атомных и химических боеприпасов, циферкой 3 – военные аэродромы. Сейчас командиры троек быстро переносят эти отметочки на свои карты, а остальные сидят и слушают.
Сержанты вооружились карандашами и взялись за дело.
– А что за срочность, товарищ лейтенант? – спросил, высказав опять-таки общую мысль, Генка Шевелев, не отрываясь от карты.
– Это положение наших потенциальных целей за последнюю пару суток. Те, что обозначены синим, не передвигаются, то есть предположительно или на огневых позициях, или это стационарные объекты типа складов или аэродромов, те, что обозначены зеленым, перемещаются. Главные уточнения, если что, будут непосредственно перед выброской. Но в любом случае по ним, если будет приказ, мы и будем работать.
– А он будет?
– Чего не знаю, того не знаю, спросите что-нибудь полегче. В любом случае за нас подумают и решат. А если все отменится, карты у вас заберут за ненадобностью. Кстати, все, что вы на этой карте видите, строго секретно – имейте это в виду…
– А как будем действовать? – спросил Портнов, увлеченно рисуя на своей карте кружочки и циферки синим карандашом.
– Вот это точно решится в последний момент. Скорее всего, нам предстоит высадка на той стороне с вертолетов. Хотя может быть и работа под гражданских, с предварительным проникновением. Остальное легко предположить. Ищем то, что нас больше всего интересует. Что можем, уничтожаем сами, если нет – наводим нашу авиацию или, к примеру, тактические ракеты.
– А шанс уцелеть у нас при этом есть? – поинтересовался Шевелев. – Ведь если атомной бомбой шандарахнут, мало не покажется…
– Не шандарахнут, сержант. Ядерное или химическое оружие задействуется только в качестве ответной меры на аналогичные действия противника.
– Точно?
– Что еще за вопросы? Прямо как на базаре! Предварительно – да. Да и нам комбриг на инструктаже про то же говорил.
– Ну, раз комбриг, тогда, наверное, правда, – согласился Шевелев.
– А что делаем дальше? – спросили сержанты через несколько минут, когда отметки о целях благополучно перенеслись на их карты.
– Если разобрались с картами, дуем на склад, получаем боекомплекты, сухие пайки и прочее и топаем на плац. В течение двух часов запланировано наше выдвижение в район сосредоточения.
– Уже? – удивился за всех Портнов.
– Да, уже.
– Все настолько плохо?
– Все, как всегда, бойцы. Если будет приказ – одно, не будет – другое. Всем, конечно, хочется, чтобы приказа не было, но мы же ВДВ, а не бог знает что… Все, выходите строиться. Времени мало…
ФРГ. Авиабаза Гютерсло (Северный Рейн – Вестфалия). 8 июня 1982 г. 2 суток до «момента ноль».
Серо-зеленые «Харриеры», оглушительно свистя двигателеми и поднимая облака пыли, один за другим опускались на ВПП и тут же резво отруливали вправо, где под маскировочными сетками были развернуты стоянки, разгороженные панелями гофрированного железа камуфляжной раскраски.
Сдвинув фонарь кабины назад и сняв кислородную маску, комэск 3-й эскадрильи RAF сквадрон-лидер Питер Доннел втянул ноздрями воняющий горелым керосином воздух и в очередной раз констатировал, что что-то тут не то.
Отстегнув привязные ремни и выбираясь из кабины, по оперативно закрепленной на борту хмурым сержантом лесенке (техник был совершенно незнакомым, «свой» техсостав должен был прибыть сюда транспортным самолетом только завтра), комэск все больше осознавал, что он сам и его подчиненные ждали чего угодно, только не этого. Особенно его в этом убеждали развернутые неподалеку от ВПП пусковые установки ЗРК «Рапира».
Их коллеги из 1-й эскадрильи сейчас бомбили Порт-Стэнли и несли при этом потери. Дома у Доннела хранилась фотография, сделанная два года назад на авиашоу в Фейфорде. И он точно знал, что один из шести широко улыбающихся на этом снимке пилотов «Харриеров», Поук из 1-й эскадрильи, сейчас плыл домой на борту госпитального судна с тяжелой компрессионной травмой позвоночника после не особо удачного катапультирования, а от самолета еще одного – Аронсайда, на берегу бухты у Гуз-Грин нашли только сильно помятый ПТБ…
Поэтому когда 3-ю эскадрилью срочно отправили на переформировку и доукомплектование, а потом на завод Бритиш Айроспейс в Кингстоне для ремонта и пополнения матчасти, можно было закономерно предположить, что очень скоро им предстоит очень дальний и сложный перелет с дозаправкой в воздухе до забытого богом острова Вознесения, а оттуда – тяжкий путь в трюме какого-нибудь транспорта через «ревущие сороковые». Ну, или сразу долгое плавание в Южную Атлантику.
И вот вместо тундры Фолклендов сегодня их «Харриеры» садились на аккуратную немецкую ВПП среди европейской летней зелени, где абсолютно все было новым и несло на себе печать нетронутости. Покрытие из металлических полос, которыми выкладывались стоянки самолетов, сияло чистотой, покрывавшие металлические стенки капониров разводы камуфляжной краски были глянцево-свежими, и даже развернутые над самолетами маскировочные сетки выглядели явно не обмятыми. Похоже, саперы подготовили эту площадку к базированию их эскадрильи буквально накануне.
Все это было вроде бы и неплохо, но на обычные, пусть даже и очень большие, учения окружающее походило все меньше.
Отправка 3-й эскадрильи в Германию изначально проводилась в обстановке перманентного аврала. Боеприпасы для полигонных тренировок на боевое применение поступали прямо с заводов, а не как обычно, со складов. Ну, это еще можно было бы понять, учитывая продолжавшуюся войну за эти самые острова у черта на куличках. Куда интереснее было другое – их самолеты оказались оснащены даже лучше, чем те, что воевали сейчас в Южной Атлантике. Так, два «Харриера» GR.3 3-й эскадрильи были оборудованы для подвески контейнера системы постановки активных помех «Скай Шэдоу», а на еще двух машинах стояла система отстрела тепловых ловушек. В остальном из 15 (шестнадцатой была «спарка» Т.2) их «Харриеров» GR.3 лазерный дальномер имели 12 машин, а три оставшихся по конфигурации не отличались от ранних GR.1, поскольку их, похоже, откопали то ли с консервации, то ли с завода фирмы, из числа дорабатываемых и модернизируемых машин (Доннел подозревал, что это вообще могли быть какие-то экстренно доработанные прототипы), то ли вообще собрали из ремкомплектов. Что делать – страна вела войну и техники явно не хватало. Не хватало и летчиков – из шестнадцати пилотов 3-й эскадрильи шестеро были резервистами, выдернутыми из запаса по случаю войны с Аргентиной, и в их боевых качествах комэск откровенно сомневался.
Мало что изменили в этом смысле и тренировки «в условиях, приближенных к боевым». Интересно, что на полигоне в Англии эскадрилья почему-то упражнялась в основном в ударах по танкам и прочим малоразмерным целям. Именно тогда пилоты начали понимать, что Фолкленды им вряд ли светят. Поскольку откуда у аргентинцев, спрашивается, танки или мехколонны? Но, с другой стороны, ведь утвердил же кто-то наверху именно такой план боевой подготовки, а значит, генералы, видимо, знали, что они делают…
Покинувшие кабины пилоты, в своих серо-зеленых противоперегрузочных комбезах и ярких шлемах, поначалу напоминали каких-то существ из другого мира. Но уже через минуту шлемы были сняты и «инопланетяне» стали похожи на людей.
– Ну что, командир, – сказал подошедший к Доннелу ведомый, флайт-лейтенант Майк Рот, огненно-рыжий нескладный молодец с длинной угловатой физиономией. – Вы наконец осознали, что на войну мы, похоже, все-таки не попадем?
– А что – кто-то из вас в этом сомневался?
– Ну ведь сначала все вокруг только и говорили, что мы – пополнение против Аргентины.
– «Все» – это кто? Кто именно говорил?
– Ну, эти, на заводе. Да и какие-то военные чины из министерства обороны, которые приезжали на завод три недели назад, болтали о том же самом…
– Черт возьми, Майк. И когда вы наконец перестанете слушать бредни этих штатских хмырей или штабных крыс? Те, кто тогда приезжал, по-моему, были какими-то интендантами, а если они и употребляли в разговорной речи слово «война» или «театр боевых действий», то это вовсе не означало, что это относилось персонально к нам. Мне они, наоборот, проели плешь, все время говоря про учения. А если нам говорили об учениях, значит, мы могли оказаться где угодно, вплоть до Норвегии…
При упоминании Норвегии Рот только присвистнул. Он уже пять лет прослужил в ВВС и неоднократно лично побывал на маневрах в этой северной стране. Соответственно, он знал не понаслышке о том, что на проходивших там регулярно учениях ежегодно гробилось немало пилотов НАТО, и это касалось не только тех, кто летал на «Харриерах», убивались и сами норвежцы, летавшие на «F-104» и «F-5». Ну да, пойди попробуй нормально полетать с тамошних узких и обледенелых ВПП, да еще когда вокруг тебя поросшие лесом гранитные стены фьордов, ледники, озера и свинцовое море, в котором после катапультирования проживешь минуты три (говорили, что возле Фолклендов морская водичка не сильно уступает норвежской в плане температуры и прочего)…
– И вообще, – продолжил Доннел. – Наш сегодняшний перелет в Германию очень хорошо стыкуется со всеми этими нашими противотанковыми тренировками. Как раз здесь, на больших маневрах, нам это вполне может пригодиться…
– Ну, мы те еще противотанкисты, – понимающе усмехнулся Рот и добавил: – Вопрос – а почему именно мы?
– Не факт, что только мы. Мало ли кого еще сюда перебросили и еще перебросят. Не считайте, что у нас сейчас переизбыток техники, да и ударных самолетов в RAF не так уж много, не забывайте, что идет война. А если что-то глобальное случится здесь, первую скрипку, видимо, будут играть немцы, у которых полно ударной авиации, или американцы, а вовсе не мы…
Почти машинально говоря все это и устало шагая по полосе к сборным домикам аэродрома, возле которых торчали покрытые свежим темно-зеленым камуфляжем радиомашины и «Лендроверы», Доннел, кажется, вполне понимал, зачем здесь нужны именно они.
Основной положительной особенностью «Харриеров», ради которой их и проектировали в 1960-е и которую неизменно учитывали все эти паршивые умники в штабах, была та самая «вертикальность», т. е. возможность взлетать и садиться без разбега и пробега. Все видели многочисленные картинки и кинокадры, на которых «Харриеры» взлетали вертикально прямо из лесной чащобы, на фоне каких-нибудь елок или сосен. Считалось, что если Советы первым ударом разнесут все ВПП, «вертикалки» уцелеют и смогут базироваться где угодно, хоть на шоссе, хоть на тех самых лесных полянах, и оттуда наносить противнику «существенный урон». Это тоже многократно отрабатывалось на многочисленных учениях и считалось, по крайней мере теоретически, выполнимым. В 1960-е кое-кто из военного руководства НАТО даже порывался заменить всю боевую авиацию на СВВП. К счастью, им не дали этого сделать экономический кризис, противоречия внутри военного блока, а также сложность и дороговизна СВВП по сравнению с обычными самолетами.
Правда, при всем при этом любой пилот, который сейчас летал на «Харриерах», точно знал, что на чисто вертикальный взлет тратится слишком много горючего, а это снижает радиус действия и боевую нагрузку. Хотя здесь, в Германии, далеко летать особо не требовалось. Было известно и то, что в плане эксплуатации «Харриер» вовсе не подарок и мало соответствует полным самохвальства рекламным проспектам в глянцевых авиационных журналах. Тот же Доннел знал, что, к примеру, американцы за десять лет интенсивной эксплуатации, с 1970 по 1980 год, расколотили вдребезги не менее 39 из своих 102 «AV-8А», и ведь не на какой не на войне, а в авариях и катастрофах. Притом что летчики они не самые плохие. И нельзя сказать, что в RAF или Royal Navy с этим обстояло сильно лучше. И опять-таки хорошо попадать корректируемой бомбой или НАРами в списанный танк-мишень на полигоне, который не двигается и не прикрывается никакими средствами ПВО. А попробуй атаковать с малых и предельно малых высот настоящую колонну танков в условиях, когда по тебе будут палить сотни стволов и запускаться ракеты…
От таких мыслей Доннела невольно передернуло. Но если ставка опять делалась на сверхмобильность и вертикальный взлет, значит, им всем предстояло нечто большее, чем ежегодные блоковые маневры? А если не маневры – то что? Последние события вокруг Польши насторожили многих, но чтобы они вот так, запросто, вызвали войну??! По крайней мере, сам Доннел считал это очень сомнительным. Честно говоря, воевать особо не хотелось ни ему, ни его подчиненным, поскольку все знали о том, что Восточный блок хорошо вооружен и многочислен. А на фоне настоящей войны с русскими в Европе нынешняя борьба за далекие острова приполярной зоны показалась бы детской игрой в войнушку…
СССР. Калининградская область. г. Балтийск. Место постоянной дислокации 336-й гвардейской Белостокской, орденов Суворова и Александра Невского бригады морской пехоты КБФ. 9 июня 1982 г. 1 сутки до «момента ноль».
Летний день медленно клонился к вечеру, на воде лежали солнечные блики, с Балтики привычно дул пахнущий солью и рыбой ветерок, кричали чайки. Так что время для объятий было вроде бы подходящее, а вот место – увы. Постольку-поскольку происходили эти самые обнимашки в закрытой, «военной» части порта.
У обшарпанных бетонных стенок причалов, видимо, помнивших еще Гитлера, а то и самого кайзера Вильгельма, а также на рейде стояли серые силуэты боевых и не очень кораблей, а чуть в стороне, у боксов и на подъездных путях, в живописном беспорядке стояла бронетанковая техника бригады морской пехоты. Время от времени один-два навьюченных воздуховодными трубами, спасательными кругами и прочими морскими причиндалами (неведомыми простому армейскому танкисту) «ПТ-76» с нанесенными на бортах военно-морскими флажками или более солидных «Т-55», выпускали струи сизого солярового дыма из выхлопных труб и, оглушительно взревывая моторами и лязгая гусеницами, медленно уходили вдоль пирса – там у самого берега стояли два больших десантных корабля с открытыми носовыми воротами и опущенными сходнями для тяжелой техники. Танки задним ходом заезжали в трюмный полумрак и надолго затихали там. Еще вчера поступила команда грузить тяжелую бригадную технику на десантные суда, вот танковый батальон и ишачил в поте лица.
И на фоне всего этого окрашенного в защитный цвет железа, а также матерящихся и суетящихся мужиков в ребристых шлемофонах и грязных комбезах, чуть в стороне, у вечно запертого склада ЗИП, принадлежащего силам охраны водного района, торчала, словно вывалившаяся из какой-то другой оперы, обнявшаяся парочка в военной форме. Они стояли и, словно в последний раз, влюбленно смотрели друг на друга – высокий парняга в сапогах и черной форменке морпеха с лычками младшего сержанта и девушка в туфлях, берете и темно-синем форменном платье с погонами старшего сержанта. Девушка была очень красивая, и форма ей удивительным образом шла.
Со стороны недалеких боксов на них с явным интересом пялился в бинокль некий конопатый хмырь в сдвинутом на затылок танкошлеме и тельняшке на голое тело, удобно устроившийся за широкой крышкой открытого люка на башне «ПТ-76». Но они его, похоже, не замечали, а он, как ни старался, не мог определить по губам, о чем же именно говорит эта парочка, хотя догадаться было, в общем, нетрудно.
Младшего сержанта звали Дмитрий Вилемеев, и физиономия у него была, пожалуй, слишком интеллигентная для морпеха. А сейчас на этом самом лице вдобавок было излишне много беспокойства. То ли оттого, что он драпанул сюда с «самоподготовки» (в последние дни им зачем-то приказали изучать по разговорнику, поскольку специалистов-переводчиков не было, датский язык, хотя бы в объеме, позволяющем читать дорожные указатели), то ли от предстоящего расставания.
– Да ты не бойся, я ненадолго, – утешала его старшая сержантша. – Мы же в Ленинград за новым оборудованием, туда и обратно, уже завтра или послезавтра вернемся.
– Да я и не боюсь, – отвечал он, прекрасно понимая при этом, что не знает, где может оказаться через день или два.
Девушку звали Наталья Шевердякова, но для Димы она уже давно была «Наташа» или «Наташенька». А если точнее – первая и на данный момент единственная любовь.
Собственно, и этой их встречи могло не быть, хотя они и служили в одной бригаде. Так уж оно в один прекрасный момент получилось, хоть Дима и подозревал, что на флот Наташка пошла именно из-за него.
Можно сказать, что любовь тут была давняя, еще со школы, когда драки на переменах и дерганье за косички в младших классах плавно переросли в провожания-обнимания в старших классах. С этой самой любовью их родители поначалу активно боролись, а потом плюнули и смирились. Ну, то есть не то чтобы смирились. Просто сочли, что у Димы, которого Наташины родители по сей день считали полудурком (ни профессии, ни нормальной работы, и вообще ни кола ни двора, а туда же – одна любовь на уме!), рано или поздно кончится любовный запал, а их Натаха найдет себе кого-то поприличнее. Ошиблись…
Жили возлюбленные в Питере, в Автово, в соседних домах, и планы дальнейшей совместной жизни у них тоже были давними. Вот только человек предполагает, а жизнь располагает.
Отличником в родной школе писавший довольно приличные (по мнению друзей-приятелей и знакомых девушек) стихи законченный романтик Дима не был, а его родители были простыми работягами без связей, считавшими, что сыну тоже стоит пойти по рабочей стезе, в какие-нибудь инженеры. Только особой тяги к железкам, сопромату и начертательной геометрии у него до обидного не наблюдалось, и в итоге Дима попытал счастья, сунувшись на филфак университета (а куда еще столь поэтической натуре податься?). Правда, как оказалось, там таких, как он, «лириков» хватало – конкурс, постные рожи экзаменаторов, которых больше интересовали не стихи, а даты очередных партийных съездов и прочая ерунда, вроде литературного наследия В.И. Ленина. Короче говоря, он не поступил, а когда его призвали в армию, решил использовать это время с максимальной, как он полагал, пользой. Правда, тут пришлось использовать влияние Наташкиного папаши, который то ли действительно помог, то ли просто мелко отомстил воздыхателю. Так или иначе, Дима оказался в морской пехоте Балтийского флота. Разумеется, он, как и многие, хотел в воздушный десант, но, как ему объяснил в военкомате толстый красномордый подполковник, ВДВ – не помойка и кого попало в эти чересчур разрекламированные войска не берут. А Дима, хоть и не был Гераклом, все-таки имел наглость полагать, что он себя тоже нашел отнюдь не на помойке и не в абортарии (хотя сержант Стеценко, регулярно заставлявший его драить очки в сортирах родной «учебки», усиленно, но, как оказалось, тщетно убеждал его в обратном).
А когда, уже после этой самой «учебки», Дима попал в Балтийск, оказалось, что Наташа уже служит в их бригаде на узле связи. Что творилось в голове у этой девушки, не смогли до конца понять даже родные отец и мать. Иначе с чего вполне успешно поступившая в Политех дочь вдруг, сдуру как с дубу, перевелась на заочное и, устроив папе скандал, собралась идти служить. Да не куда-нибудь, а на флот. Папа понял, что пороть ее уже поздно, и неохотно посодействовал любовному порыву упертого чада, определив дочь поближе к вероятному кандидату в зятья, в 336-ю бригаду связисткой.
В первый раз увидев Наташку в родной бригаде, Дима понял, что любовь все-таки есть и это страшная вещь, заставляющая людей порой делать странные и даже необъяснимые шаги. А еще он понял, что возлюбленная все-таки дожала своего сурового папулю. А он у нее был не хухры-мухры – контр-адмирал Семен Алексеевич Шевердяков был замначальника тыла ДКБФ. И единственную дочь любил, хоть иногда и весьма своеобразно.
Интересно, что на флоте Наташа сделала более удачную карьеру, чем Дима. Он-то был обычным стрелком, а она уже через год стала старшим сержантом и из просто связистки превратилась в серьезного спеца по части радиоэлектронной борьбы и радиоперехвата. Настолько серьезным, что ей даже предложили делать офицерскую карьеру в этой области, о чем она пока раздумывала. А Дима в это же время не поднялся выше младшего сержанта, хотя и был у отцов-командиров на хорошем счету. Ему тоже предлагали потом продолжить военную карьеру, но при этом его уговаривали пойти по стезе политработы (замполит, кстати говоря, и уговаривал), а Диме все, что связано с идеологией, поднадоело еще в школе. Поэтому особого интереса к этим уговорам он не проявил, тем более что армейская или флотская служба не сахар, что у солдат, что у политработников…
Единственная радость состояла в том, что они были рядом и часто виделись, а от дальних командировок, типа нудных боевых служб в Атлантике или Средиземном море, Диму миловал бог, а вернее всего – будущий тесть.
То есть миловал до недавнего времени. А сейчас – увы. Постоянная боевая готовность удручала, к тому же Диму нервировали разговоры о перемещениях родного подразделения. В последнюю неделю только и говорили, что о возможной переброске бригады в Польшу или ГДР, а вчера эти слухи получили подтверждение – тяжелую технику начали грузить на суда.
А раз так – расстаться они могли надолго и момент следующей встречи было очень трудно предугадать.
Хотя, по молодости лет, в неизбежность следующей встречи Диме охотно верилось, а вот перспектива большой войны его как раз не очень впечатляла.
– Ладно, давай прощаться, – сказал он, обнимая Наташку. – У меня через двадцать минут самоподготовка заканчивается, а потом сразу на построение. А ведь еще надо успеть добежать.
– Давай, – сказала Наташа, по глазам которой было видно, что расставаться она не хочет.
А надо…
– Ну, до свидания.
– До свидания, Димочка. И не бойся, если что, я тебя найду. По крайней мере в радиоэфире. Позывной узнаю…
– Твои бы слова, милая, да богу в уши.
– Береги себя.
– И ты.
На этом они поцеловались и разошлись.
Конопатый танкист с биноклем довольно лыбился в своем люке, поскольку этой лирической сценой он был вполне удовлетворен.
ФРГ, г. Ганновер. Район Оберклинген. 10 июня 1982 г. Менее суток до «момента ноль».
Вполне обычный летний день медленно шел к концу. Закатное солнце за окном освещало красные черепичные крыши старых кварталов, возвышающиеся над зеленью аллей и парков, и высветляло торчащие на фоне неба черные шпили кирх и соборов.
В уютной квартире на шестом этаже приглушенно гундел телевизор. Жизнерадостный диктор в очередной (в который уже за последние несколько месяцев!) раз довольно нудно и казенно повторял официальный текст о совсем не жизнерадостных вещах – возрастании напряженности, событиях в Польше и антивоенных демонстрациях. Его информация сопровождалась видеорядом с перевозимыми на автотрейлерах американскими танками, толпой каких-то демонстрантов с антивоенными плакатами в руках, взрывами авиабомб среди руин жилых кварталов Бейрута, залом заседаний бундестага и «говорящей головой» американского президента Рейгана, в очередной раз обещавшей «стереть коммунистов в порошок».
Когда новости сменились прогнозом погоды, сидевший в кресле перед телевизором коротко остриженный невысокий мужичок лет тридцати с небольшим с мужественным и в то же время незапоминающимся лицом, в гавайской расцветки шортах и футболке с какой-то полустершейся рекламной надписью, привстал с места и выключил «ящик».
Сделал он это очень вовремя, поскольку буквально через минуту на лестничной площадке послышался стук каблуков, а потом лязганье замка входной двери и шаги в прихожей.
Через минуту в комнате появилась красивая молодая особа лет двадцати пяти или около того, в сером деловом костюме, с узкой юбкой и на шпильках. Крашеная блондинка, лицом, фигурой и продуманно-неряшливой прической чем-то похожая на все больше набиравшую популярность английскую певицу Ким Уайлд. Женщина скинула туфли, отшвырнув их в угол прихожей небрежным движением ноги, и сняла жакет, оставшись в белой блузочке с кружевным воротником.
– Как сегодня? – спросил мужчина, не оборачиваясь.
– Да как обычно, – ответила женщина, продолжая медленно раздеваться.
Мужчина встал и вдруг ни с того ни с сего включил стоявший на тумбе у книжных полок музыкальный центр «Nakamici», сразу же прибавив громкость. Раздевшаяся до нижнего белья женщина с некоторым удивлением уставилась на него. Мужчина явно поставил первую попавшуюся кассету – из динамиков звучал альбом «A Broken Frame» от «Depeshe Mod». А уж она-то точно знала, что поклонником этой группы он никогда не был.
– Ну вот что, – сказал мужчина, неожиданно и резко переходя с немецкого на русский, подходя к ней поближе. – Сегодня была отдана команда о возможном переходе к активным действиям.
Стягивавшая трусики женщина посмотрела на него как-то по-особенному, но это продолжалось ровно секунду, до того момента, когда она облачилась в короткий домашний халатик из щелка цветочной расцветки.
Эти двое были диверсантами-нелегалами ГРУ и жили здесь, в Ганновере, уже четвертый год, по мере возможности изображая семейную пару. Впрочем, публично демонстрировать супружеские отношения здесь требовалось нечасто, западные немцы, в большинстве своем, были людьми консервативными. По документам они были супругами Хейгабель, Фридрихом и Урсулой. Он числился автомехаником в одном местном автосервисе «Фольксвагена», она была сотрудником авиакомпании «Люфтганза» – пару лет отлетала стюардессой на ближневосточном направлении, а сейчас работала в здешнем представительстве этой компании. На самом деле их звали Иван Ермолин и Ольга Смыслова. Она – старший лейтенант, он – капитан, и были они специалистами весьма широкого профиля, как и все подобные им боевики в этой «конторе».
В спокойные недавние времена у подобных им «засланцев во вражеский стан» работы по основной специальности было не особо много – активные диверсии все-таки подразумевают какую-никакую войну. В основном, до сего момента, они содействовали местной советской и восточногерманской резидентуре, например в переправке через границу различных людей и грузов. Приходилось участвовать и в силовых акциях, но последних было не так уж и много, всего пара эпизодов за неполных четыре года, да и назвать их силовыми акциями, достойными офицеров ГРУ, ни у кого язык не поворачивался. Поскольку оба раза под видом несчастных случаев убирались «коллеги» – боевики из местных «красных бригад». Один, было дело, присвоил крупную сумму денег, а другой вдруг начал много болтать, ставя тем самым под угрозу деятельность своего куратора – сотрудника разведки ГДР. В итоге один был очень кстати сбит грузовиком, а машина второго качественно впечаталась в ограждение автобана – тормоза отказали, бывает…
Приходилось заниматься и агентурно-разведывательной деятельностью. Например, год назад московское руководство вдруг сильно озаботилось возможным размещением на границе ГДР и ФРГ ядерных фугасов. Советская и гэдээровская агентуры буквально рыли носом землю, но результат оказался разочаровывающим. Публикации о ядерных фугасах, проскочившие в западногерманской прессе, оказались «дезой», похоже, оплаченной местными «зелеными» и социал-демократами, – и тем и другим требовались лишние очки на предстоящих выборах. А в остальном вся эта идея, вполне вероятно, была «утечкой информации», спланированной американской разведкой, в том числе и в целях изучения общественного мнения на этот счет. Как выяснилось, правительство ФРГ санкции на размещение подобного оружия на своей территории вообще не давало и не обсуждало этот вопрос, командование бундесвера на все, что было связано с ядерным оружием, всегда реагировало крайне нервно, а если американцы и вели какие-то земляные и прочие работы, то это носило явно экспериментальный характер.
И вот сейчас, похоже, начиналось то, ради чего они тут, собственно, и торчали все это время.
– Когда и каким образом поступили ценные указания? – спросила Ольга-Урсула.
– Обычным порядком. Ко мне на работу зашел связной.
– Кто именно?
– Манфред.
– Н-да, тогда это действительно серьезно. Продолжай.
– После этого мне пришлось быстро уйти с работы и взять несколько дней отпуска за свой счет по семейным обстоятельствам. Я сразу же тебе в офис позвонил. Но там сказали, что тебя нет на месте.
– Все правильно. Я сегодня в аэропорту была, решала проблемы с дополнительными рейсами в период летних отпусков… Так когда все ожидается?
– Судя по всему, в ближайшие дни или даже часы.
– Вот даже как… Выходит, что – война?
– Все может быть.
– Что ты успел сделать?
– Ты не бойся, я уже обзвонил и свою и твою группу.
– Хорошо. Раз так – когда я со своими встречаюсь?
– Через три часа в кафешке у автостоянки на Гроноштрассе. Мы еще вполне успеем поужинать.
– Что сообщили по задачам?
– Манфред передал пакет. Чуть толще обычного. Вот задачи твоей группы. Интересно, что мосты и взлетные полосы предписывается беречь, а спецсредства, судя по всему, применять не собираются.
И он протянул напарнице пару листков.
Женщина с интересом их просмотрела и усмехнулась:
– Понятно. Все знакомо. Но если основная установка именно такая, значит, наши собираются наступать. Вооружаемся, надо полагать, по плану, из наших тайников?
– Да, а дальше, если все начнется всерьез, будем пользоваться арсеналами «коллег» и трофеями. Поскольку однозначно предписано оставаться в тылу противника как можно дольше. Ну а остальное тебе и так известно.
– Известно. Берем всех своих?
– Да, всех.
Вопрос был не праздный, поскольку русскими здесь были только они двое. Остальной личный состав их групп составляли местные ультралевые (как правило, лица с практически анархистскими убеждениями или адепты почти святого, по их понятиям, Че Гевары) либо эмигранты с Ближнего Востока (в основном палестинцы), большая часть из которых давным-давно была или завербована разведкой ГДР, или сотрудничала с ней. Кое-кто имел опыт городской партизанской войны на Ближнем Востоке. Собственно, побывали в Бейруте и лжесупруги Хейгабель (под видом летнего отпуска в Греции), тоже получив там неоценимый опыт. Публика в группах была специфическая, местами довольно мутная, но им можно было доверять, поскольку все они давно и осознанно сделали свой выбор и сейчас жили в основном на нелегальном положении, по чужим документам. И дело свое они знали хорошо – круче них в Европе сейчас, наверное, были только ирландцы из ИРА – те ребятишки, что подсовывали англичанам бомбы в Ольстере…
Дальнейшее фальшивые муж и жена делали уже практически автоматически. Ольга-Урсула сделала звонок своему начальству и, сказавшись больной, отпросилась на ближайшие 2–3 дня. Потом они наскоро поужинали.
А через два часа лжесупруги Хейгабели вышли из дома, разными путями (он через парадный выход, она – через располагавшийся под домом подземный гараж), одетыми не броско, по-походному (джинсы-кроссовки-майки), и отягощенными вместительными спортивными сумками. В сумках были стволы, кое-какие документы и вся хранившаяся у них в квартире наличность. Они разошлись в разные стороны, чтобы очень скоро встретиться вновь, но уже в составе полнокровных диверсионных групп.
До поры до времени рассчитывая на лучшее, они не могли знать, что до начала боевых действий остаются считаные часы…
ФРГ. Авиабаза Ягель. Шлезвиг-Гольштейн. Ночь с 10 на 11 июня 1982 г. Менее полутора часов до «момента ноль».
На стоянках и рулежках вокруг ночной ВПП, освещенной лучами многочисленных прожекторов, шла обычная для тренировочных полетов суета. Проезжали туда-сюда разнообразные спецмашины и джипы. Со свистом и ревом выруливали на старт, взлетали и садились очередные пары немецких и американских истребителей, в небе мелькали разноцветные огни БАНО и пламя, извергаемое форсажными камерами двигателей. В отдалении, почти в полной темноте, безмолвно крутились антенны радаров.
Чуть в стороне, возле арочных укрытий, техники готовили к вылету пару камуфлированных в три цвета «Фантомов» – «F-4E» из 81-й тактической истребительной эскадрильи 52-го тактического авиакрыла ВВС США, часть которой была пару недель назад переброшена сюда из Шпандаглема. Данная эскадрилья была одной из двух в ВВС США, использовавших помимо обычных «Фантомов» заточенные на борьбу с вражескими РЛС «Уайлд Уизлы» модификации «F-4G». Сейчас снятый с производства почти три года назад «Фантом» уже не считался последним словом техники, но в качестве универсальной боевой (и особенно ударной) платформы этот ветеран Вьетнама еще вполне превосходил разрекламированные сверх всякой меры новейшие «F-15» и «F-16». «Иглы» начали поступать в части три года назад, а «Файтинг Фалконы» – только в прошлом году, и пока что самолеты этих типов не были избавлены от всех свойственных новой технике «детских болезней», их было мало и, что самое главное, они еще не имели серийных ударных модификаций, оставаясь «чистыми» истребителями. В популярных авиационных журналах в последнее время много и восторженно писали про то, что израильтяне на «F-15» и «F-16» буквально пачками валили и продолжают валить сирийские «МиГи» над долиной Бекаа, но никаких особых подробностей в прессе приведено не было, и оттого эта информация вызывала у знающих людей определенный скепсис. В общем, пока новая техника не стала по-настоящему массовой, становым хребтом ударной мощи тактической авиации НАТО оставались все те же «Фантомы» и «Старфайтеры». Последние были основой ВВС ФРГ, и базировавшаяся здесь, в Ягеле, 1-я эскадра морской авиации Бундесмарине в ближайшее время готовилась частично сменить их на новейшие «Торнадо», которые считались более чем перспективными ударными машинами. Но первый серийный «Торнадо» эскадра должна была получить не ранее чем через месяц, а на массовое переучивание у этой части ушло бы никак не меньше года. Именно поэтому немецкие «моряки» продолжали утюжить небо на старых и, увы, недобрых «F-104G», имевших давнюю и прочную репутацию «летающих гробов» и «фабрики вдов».
Между тем к самолетам подъехал джип с двумя американскими экипажами. Плотно занятые своими делами техники не обратили на прибывших пилотов почти никакого внимания. Едва летчики покинули машину, как из темноты выскочил второй, ярко отсвечивающий фарами джип, за рулем которого сидел начальственного вида человек в полевой форме со знаками различия подполковника ВВС США. Погасив фары и заглушив двигатель, высокий чин вылез из своей таратайки и направился прямиком к летчикам. Недавно прибывшие пилоты-резервисты еще толком не запомнили в лицо командира своей 81-й эскадрильи Стивена Уитакера.
– Смирно! – скомандовал руководивший техниками рослый мастер-сержант. Техсостав вытянулся по стойке «смирно» там, где стоял, то же сделали и державшие в руках свои гермошлемы летчики.
– Вольно, парни, вольно, – отмахнулся подполковник, и техники без лишних слов продолжили работу.
Пилоты между тем разглядывали приехавшее начальство и свои машины. Подполковник был невысок, плотен и еще не стар, а его насупленная физиономия даже в неровном свете аэродромных прожекторов выглядела донельзя сурово и где-то даже хищно.
– Так, – сказал подполковник значительным тоном, подходя ближе. – Второй лейтенант Бакстон, первый лейтенант Симондс и вторые лейтенанты Шнайдер и Питцер, если не ошибаюсь?
– Так точно, сэр! – отчеканил Симондс на правах старшего по званию и ведущего этой пары и добавил: – Здравия желаем, сэр!
Подполковник небрежно козырнул в ответ, отмахнув пальцами правой руки на уровне расшитого золотой нитью козырька своей синей бейсболки.
– Давно из Штатов, парни? – поинтересовался подполковник. Спросил он это максимально безразличным тоном, но реально его в последнее время очень нервировало прибытие в Европу большого числа всякого рода резервистов. По молодости лет Уитакер в свое время не успел в Корею, но все-таки сполна хлебнул настоящей войны, сделав во Вьетнаме 44 боевых вылета на «F-105» и «F-4» и даже как-то, было дело, посадив подбитый «Тандерчиф» с остановившимся двигателем на ВПП таиландской авиабазы Удорн. Соответственно, он прекрасно знал, что такое «пилот-резервист» или «пилот ВВС Национальной гвардии», и понимал, что ждать многого от всех этих вечных «запасных игроков» никогда не стоит.
– Позавчера, сэр! – ответил тот же Симондс.
– И откуда вы к нам прибыли? – поинтересовался подполковник все тем же безразличным тоном.
– Из Нацгвардии, сэр!
Ну да, этого он и ждал. В ВВС Нацгвардии только недавно начали полностью переходить на не самые свежие модификации «Фантомов», а кое-где еще летали на всяком старье, вроде «F-100» и «F-101», не считая, разумеется, «утюгов-перехватчиков» типа «F-106». В любом случае «нацгвардейцы» всегда имели об ударах по наземным целям или подавлении вражеских радаров самые смутные представления, но никакого другого кадрового резерва у ВВС США все равно не было, и подполковник это слишком хорошо знал.
– Здесь уже летали? – поинтересовался Уитакер.
– Один раз, сэр, в порядке ознакомления, вокруг авиабазы.
– Над морем летали?
– Только в Штатах, сэр.
– Понятно, – сказал подполковник. А сам подумал, что это просто «замечательное» пополнение, и мысленно ругнулся последними словами. Небось пару раз летали над морем где-нибудь в Мирамаре, во время тренировок на воздушный бой (правда, такие упражнения в ВВС Нацгвардии бывают весьма нечасто и не у всех), по наземным целям работали один или два раза в жизни, да и то на уютном полигоне, зато во время какого-нибудь рутинного патрулирования видели вблизи (то есть это они так думают, что вблизи) русских разведывательных «Медведей» или «Барсуков» и теперь очень этим гордятся… И вот теперь они оказались здесь, где все просто-напросто ДРУГОЕ. Как говорится, велком, добро пожаловать. И делай теперь с таким пополнением что хочешь, поскольку других летчиков у родных ВВС все равно нет…
– Можно вопрос, сэр? – воспользовался возникшей паузой и молчанием начальства Симондс.
– Валяй, сынок.
– А что это за странные подвески, сэр?
Вопрос был вполне закономерным, поскольку глазастый Дэни Симондс наконец разглядел-таки под «Фантомами», своим и машиной ведомого, нечто довольно странное. Кроме пары ракет «Сайдвиндер» ближнего боя, двух ПТБ и контейнеров с аппаратурой наведения, там висело по здоровенной трехметровой остроносой чушке стального цвета с мощными стабилизаторами. По форме эти фиговины больше всего напоминали то ли сильно уменьшенные ракеты, которыми нацисты когда-то обстреливали Лондон, то ли типичный космический корабль из старинных комиксов 1950-х.
– А оно вам ничего не напоминает? – спросил подполковник с довольно ехидной интонацией. Кажется, в отношении опыта и умственных качеств новоприбывших он не ошибся…
– Никак нет, сэр!
– Это, сынки, атомные бомбы. Чтобы вам было понятнее – под каждой из ваших «птичек» сейчас подвешена оснащенная по-боевому «В.61». Примерно 60 килотонн в тротиловом эквиваленте, усекаете?
– Никак нет, сэр! – повторил Симондс в милой манере типичного «попки-дурака».
– Эх, сынки… Сегодня у каждого из вас, парни, висит под брюхом больше чем по три Хиросимы. Это понятно?
– Вы хотите сказать, сэр, что мы пойдем в обычный патрульный полет с боевыми атомными бомбами? – спросил Симондс несколько испуганно. Подполковник даже увидел (или это ему показалось?), как в свете прожекторов заблестел пот на его лбу.
– А вас, парни, что, не предупредили? У нас тут вообще-то полная боевая готовность, и сейчас часть вылетов на патрулирование мы фактически выполняем по-боевому.
– Нет, сэр, ну, то есть… – Симондс заметно стушевался. – Хотя, когда сегодня на предполетном инструктаже с нас взяли дополнительные расписки о неразглашении секретной информации, мне стало понятно, что что-то тут не то…
– Вы, ребята, что – раньше ни с чем подобным не летали?
Возникла пауза.
– Я в Штатах с имитатором один раз летал на боевое применение, – признался Симондс. – Но тот выглядел попроще, был поменьше, да я его и не сбрасывал…
– А остальные? – спросил Уитакер.
Остальные трое офицеров замотали головами в знак полного отрицания.
Краса и гордость ВВС Нацгвардии, подумал подполковник, курицы мокрые, мать их…
– Ну вот, теперь и слетаете с настоящими ядерными боеприпасами. В порядке ознакомления. Ведь надо же когда-нибудь и начинать…
– А зачем, сэр? – спросил Симондс; похоже, это вырвалось у него совершенно непроизвольно.
Ей-богу, лучше бы он спросил у подполковника, не фонит ли эта самая подвеска и будет ли у него стоять после подобных учебно-тренировочных полетов. Такой вопрос Уитакер воспринял бы с пониманием и неизбежной долей сортирного армейского юмора. Но вот вопросы типа «а зачем» не вызывали у подполковника ничего, кроме раздражения. Как будто он сам имел хоть малейшее понятие, зачем все это…
– Вообще-то, лейтенант, мы с вами люди военные и не должны задавать таких вопросов, – ответил он Симондсу. – Никому и никогда. А все вместе это называется – оказание психологического давления на противника. Русские и немецкие коммуняки на той стороне прекрасно знают, что у вас на борту: возможно, им про это докладывают даже немецкие вояки с этой самой базы. И пусть знают, поскольку это заставляет их всех бзд… то есть сильно нервничать. Поскольку мы тем самым показываем им, что готовы в случае чего мгновенно применить эти игрушки, причем по реальным целям.
– Сэр, а мы готовы? – спросил Симондс.
Подполковник понял, что чем дальше, тем больше этот разговор решительно перестает ему нравиться. По его понятиям, офицер не должен был много думать, тем более когда это касается таких вещей, как ядерное оружие.
– Опять лишние вопросы, лейтенант. Да вы не бойтесь, за вас же всегда подумают и решат, что делать. Без соответствующей команды из Белого дома никакая война не начнется. Бросать эти игрушки вы будете только в случае, если вам отдадут конкретный категорический приказ, а сами по себе бомбы вполне стабильны. Мои парни с ними летают уже почти три недели, и хоть бы хны. Разве что вас, к примеру, собьют, но тогда это по-любому будет означать, что началась война…
А вот тут подполковник по привычке несколько упрощал, одновременно преувеличивая и приукрашивая.
Как поведут себя эти хреновины в случае реальной войны он, разумеется, не знал, как не знали этого и здешние специалисты-вооруженцы. Ни у кого не было ни опыта их реального сброса, ни способов объективного контроля – последние учения, где кидали реальные тактические ядерные заряды, состоялись еще в 1960-е годы, а их итоги были благополучно засекречены и забыты, а сейчас, после всех ограничительных международных договоров, вообще можно было проводить только подземные ядерные взрывы, которые ровно ничего и никому не облегчали в плане осмысления способов и последствий применения тактических «спецбоеприпасов». Вообще подполковник Уитакер в свое время пришел в тихий ужас, изучив соответствующие инструкции и четко осознав, что, по идее, любому пилоту «Фантома» из его эскадрильи ничего не стоит нажать кнопку «сброс» и скинуть эти самые треклятые шесть десятков килотонн куда попало. И ведь оно, мать его, сработает – это же вполне себе простая авиабомба, только, увы, с непростой начинкой.
То есть для этого самого сброса они, конечно, должны были получить соответствующую кодированную команду, но всех этих, столь характерных для «стратегов», показываемых в фильмах и описанных в разных глупых книжках «ключей» и цифровых кодов, которые надо по команде доставать из сейфа и предварительно куда-то вводить, здесь и в помине не было.
В тактической авиации все всегда было гораздо проще, и это нервировало подполковника больше всего. Он, кстати, подозревал, что и в стратегических силах США не все так гладко, как порой говорят, и все эти «дополнительные уровни защиты» рассчитаны больше на озабоченных гонкой вооружений и нераспространением ядерного оружия гражданских дураков из Конгресса или средств массовой информации.
– А здесь что – ждут войны? – спросил Симондс каким-то уже совсем не своим голосом.
– Боже упаси, парни. Пока нет, но ведь все может быть… Карту района изучили?
– Так точно, сэр.
– Тогда имейте в виду, что здесь надо все время смотреть в оба. Надо четко понимать, что сейчас вы не в Техасе и по соседству с вами находится отнюдь не Мексика, где тамошние придурки даже и не заметят, если вы вдруг невзначай зайдете в их воздушное пространство. Тут все настолько рядом, что ухо надо постоянно держать востро. До красной Германии меньше сотни миль и до Швеции примерно столько же. И там и там нас очень не любят и по любому поводу объявляют боевую тревогу, поднимая дежурные истребители. Поэтому лететь надо строго по кромке территориальных вод…
– А если…
– Никаких «если», сынки. Раз вас прислали сюда, значит, вы считаетесь достаточно хорошо подготовленными пилотами. Притом что невыполнимых задач вам здесь не ставят. И самое время доказать, что вам не зря деньги платят, раз уж вы находитесь на самом что ни на есть переднем крае борьбы с коммунистами. Да, пилоты пары «Уайлд Уизлов» майора Тэцлоффа, которая пойдет вместе с вами, ребята более опытные, поэтому держитесь их и в случае чего делайте, как они. Главное, как я уже сказал, строго придерживайтесь заданного курса, будьте все время на связи и держите ухо востро. Да, имейте в виду, здесь поблизости сейчас монтируют новейшую станцию РЭБ. Иногда ее ненадолго врубают в тестовом режиме, и из-за этого бывают небольшие проблемы со связью. Но вас это совершенно не должно пугать. Уяснили?
– Так точно, сэр!
В этот момент подошел давешний мастер-сержант, доложивший о полной готовности самолетов к вылету.
– Тогда по самолетам, парни, – приказал Уитакер.
Пилоты натянули на головы «горшки» гермошлемов и полезли в кабины. Техники расторопно убирали стремянки, потом закрылись фонари кабин, включились фары и БАНО, после чего пара «Фантомов» с мощным, все нарастающим ревущим свистом порулила на старт.
Провожавший их взглядом подполковник, как это ни странно, не знал, что еще сегодня утром ему был передан категорический приказ из Пентагона – отменить все патрульные полеты с подвешенными атомными бомбами. До особого распоряжения.
То, что он этого не услышал, было прискорбно, но, увы, не удивительно.
Причина была проста – уже пятый день, практически по соседству, между Ягелем и Прецем, испытывали и тестировали только что развернутую на северном побережье ФРГ новейшую станцию радиоэлектронной разведки и РЭБ. И именно из-за нее связь в последнее время становилась весьма нечеткой, а иногда и пропадала совсем, и ближняя и дальняя – КП переставал слышать экипажи в воздухе, а руководители полетов не могли доораться до летчиков. Порой глючили и бортовые РЛС. При этом чертовы рэбовцы имели скверную привычку включать свою аппаратуру неожиданно, в любое время суток, и абсолютно никого не предупреждать об этом.
Уитакер в этой связи совершено растерялся. Сначала он пожаловался на них по команде, и устно и в виде рапортов. Ему ответили, что обязательно примут меры, но вместо этого проблемы со связью продолжались. Наконец, позавчера разозленный бездействием начальства подполковник лично поехал на этот, если можно так выразиться, секретный объект. Что сказать – станция действительно впечатляла и размерами антенн, и количеством народа, который вокруг этих антенн работал. Но это только издали. Вблизи Уитакеру сначала пришлось потратить сорок минут на пререкания с военной полицией на въезде, словно он был не офицером в форме ВВС, а каким-нибудь местным перепившимся бюргером, лезущим в запретную зону. А потом, когда его впустили-таки на объект, подполковник потратил еще полчаса на разговор с донельзя надменным очкариком профессорского вида в форме майора войск связи, который никак не мог взять в толк, чего, собственно, этот человек из ВВС от него хочет. Уитакер даже повысил было голос на очкарика, но в этот момент в кабинет явился некий очень уверенный в себе мордастый тип в штатском, представившийся полковником военной разведки и заявивший, что ему глубоко плевать на эти наезды со стороны ВВС и прочих «сапогов», поскольку они тут делают важнейшее и наисекретнейшее (он именно так и сказал) государственное дело, подчиняясь непосредственно Вашингтону. Дескать, у них имеется свой, крайне плотный график разнообразных мероприятий по подготовке к этому самому «неизвестно чему», и он никому не позволит этот график нарушать. В общем, поговорили…
Уитакер уехал ни с чем, а вечером того же дня ему позвонили сначала из Бонна, а потом и из Брюсселя. Его не только не поняли, но даже наорали и приказали не соваться не в свое дело. Подполковнику даже не ответили на резонный вопрос – а как летать при таких-то затруднениях со связью? Точнее, даже не пытались ответить. Велели придерживаться утвержденных планов боевой подготовки, и все. А еще сослались на немцев из того же Ягеля, которые продолжали выполнять полеты и абсолютно ни на кого не жаловались. Начальству, конечно, виднее, но немцы-то летали здесь всегда, в любое время года и в любую погоду, и иногда вполне могли обойтись без связи и РЛС, определяясь по чисто визуальным ориентирам. А что делать ему с этими «комнатными орлами» из Нацгвардии, которые прибыли в ФРГ три дня назад, но тем не менее уже включены в общий план боевой подготовки? Оставалось только молиться и надеяться на лучшее.
Именно из-за очередного пробного включения аппаратуры этой станции шифрованная радиограмма об отмене полетов с атомными бомбами дошла до подполковника не полностью. То есть та часть, где говорилось о некотором снижении боевой готовности, была принята и расшифрована верно. Если бы радиограммы не было, сейчас в воздухе находилось бы вдвое больше самолетов. А вот окончание шифровки, где говорилось об отмене полетов со «спецподвесками» и необходимости сдать указанные «изделия» на склад, подчиненные подполковника просто не услышали, из-за тех самых чертовых помех. А посылать запросы с просьбой повторить радиограмму здесь было как-то не принято, и Уитакер не стал этого делать, поскольку счел, что все было понято и расшифровано правильно, а значит, оснований для запросов и уточнений у него не было. В конце концов, если связь временами и сбоила, то сбоила-то не просто так, а по делу. Зачем соваться куда не просят?
Подполковник плюнул и полез в свой джип.
Между тем пара массивных «птичек» со «специзделиями» на подвеске замерла на старте.
В передней кабине ведущей машины заметно вспотевший первый лейтенант Симондс затянул на лице крепление кислородной маски и, глянув еще раз на пристегнутый к бедру комбеза планшет с картой, попытался мысленно проиграть предстоящую задачу.
Вроде бы ничего сложного. Взлететь курсом на северо-восток и пройти над Балтийским морем по кромке датских и восточногерманских территориальных вод, Кильская бухта, потом остров Фемарн. Далее Мекленбургская бухта, пролив Кадет-Реннен, затем обогнуть с северной стороны остров Рюген, а затем, не дойдя примерно двадцати миль до датского острова Борнхольм, повернуть на обратный курс. Действительно ничего сложного, но если принять во внимание ночь, малознакомый ему лично район полетов, расстояние между датским, шведским и гэдээровским берегами менее чем в 50 миль, а также общую нервозность по причине повышенной боевой готовности по обе стороны границы, получалось, откровенно говоря, невесело.
– Чак, ты там как, готов? – спросил Симондс своего оператора Бакстона, сидевшего в задней кабине и, очевидно, занятого очень похожими размышлениями.
– Готов, Дэни, все системы в норме, – ответил тот.
– Кугуар-2, – запросил Симондс ведомую машину. – У вас все в порядке?
– Норма, – ответил голос Шнайдера в наушниках.
Замершие на ВПП «Фантомы» мигнули посадочными фарами.
– Кугуар-1 и Кугуар-2, я Ферма, как слышите? – спросил из рации отчего-то похожий на робота из фантастических фильмов (видимо, из-за особенностей аппаратуры) голос руководителя полетов. «Кугуар-1» и «Кугуар-2» на сегодня были позывными Симондса и ведомого экипажа второго лейтенанта Шнайдера.
– Кугуар-1, вас слышу, Кугуар-2, вас слышу, – отозвались оба экипажа. – К взлету готовы!
– Тогда вам старт! – отозвалась вышка управления полетами.
Двигатели заревели на полную мощность, и оба истребителя-бомбардировщика, разгоняясь, покатились по полосе, так же как взлетевшая за несколько минут до них и уже растворившаяся в ночном небе пара «Уайлд Уизлов» прикрытия.
Ночные аэродромные огни, словно в калейдоскопе, понеслись по сторонам пилотской кабины, все ускоряясь, а потом у сильно вдавившегося в кресло Симондса возникло некоторое чувство неуверенности, какое обычно бывает у пилота любого только что оторвавшегося от земли самолета. Хотя вроде бы все было штатно. Произведя уборку шасси, Симондс повел свою пару в ночную темноту, в сторону моря.
– Кугуар-2, я Кугуар-1, как обстановка? – запросил он Шнайдера.
– Кугуар-1, все нормально, – отозвался ведомый.
– Кугуар-1, Кугуар-2, я Канюк-1, – раздался в наушниках голос майора Тэцлоффа, ведущего пару «Уайл Уизлов». – Вижу вас на радаре, видите меня?
– Видим, – доложил Симондс после короткой утвердительной реплики оператора и взгляда, брошенного на экран радара в собственной кабине. На радаре действительно вполне отчетливо светилась пара отметок, державшихся чуть впереди, левее и выше их. А вот здешнее ночное небо Симондса не радовало, но что делать? По идее, облаков не было и на дворе стояло лето, но все равно ему показалось, что здесь все-таки куда темнее, чем над Штатами.
– Кугуар-1, как вы там? – снова прорезался на радиоволне голос руководителя полетов.
– Нормально, Ферма.
– Тогда немного уберите обороты и ложитесь на курс 120. Высота 8000, выше не подниматься, быть внимательными, следите за маршрутом, местоположением и действиями «Канюков», как поняли, Кугуар-1?
– Ферма, вас понял, выполняю, – ответил Симондс, слегка доворачивая самолет.
Затем они резали воздух практически в полной тишине, изредка перебрасываясь короткими фразами с Канюком-1, которого вполне четко наблюдали на радаре. Темнота вокруг была хоть глаз выколи. Сверху, если слегка присмотреться, можно было различить звезды и даже отдельные созвездия, а вот внизу было темно настолько, что даже не было понятно, море там или суша. Хотя, судя по очертанию береговой линии на экране радара и по времени, они уже давно летели над морем. И так продолжалось около двадцати минут.
А потом уже вполне успокоенного Симондса вдруг вывел из себя резкий и неприятный треск и вой, раздавшийся в наушниках гермошлема. От неожиданности он замотал головой, но посторонние звуки не исчезали, а, наоборот, усиливались.
– Дэн, что это за хрень? – поинтересовался из своей задней кабины Бакстон. – Или я один это слышу?
– Ничего не понимаю, Чак, у меня тоже…
– И на радаре какие-то помехи, – добавил оператор каким-то не очень уверенным голосом.
Симондс бросил взгляд на приборную доску, и увиденное повергло его в ужас. Шкалы некоторых приборов пришли в движение, в частности мелко тряслись авиагоризонт и стрелка компаса. Изображение на радаре меняло яркость и четкость, внятных отметок от пары «Канюков» там уже не было, зато появлялись и исчезали какие-то хаотичные пятна и отметки. Вот тебе и пресловутая радиоэлектронная борьба… За всю свою не сильно длинную летную карьеру Симондс ни разу не сталкивался с реальными действиями РЭБ, ни своей, ни чужой. То есть на учениях в том же Техасе им иногда сообщали по ходу дела что-то типа «а сейчас объявляется полное радиомолчание, поскольку посредник дал вводную о том, что условная РЭБ условного противника поставила условные помехи». Но реальных-то помех никто при этом не ставил, и чем это чревато, Симондс не знал…
– Ферма, я Кугуар-1, – воззвал в эфир Симондс. – У меня пошли комбинированные помехи и по каналу связи, и на бортовой РЛС. Кто-нибудь скажет мне, в чем дело, черт вас подери?
– Кугуар-1, – прорвался сквозь мощный треск и вой далекий голос Фермы. – Не паникуйте. Все штатно. Это ненадол…
После чего его голос окончательно потонул в треске и вое.
– Канюк-1, – без особой надежды на ответ запросил Симондс Тэцлоффа. – В эфире сплошные помехи, что происходит?
Никакого ответа он не услышал, в эфире были только неприятные для человеческого уха фоновые шумы. В этот же самый момент ведущий пару «Уайлд Уизлов» тоже вызывал Кугуара-1, но, к сожалению, абсолютно тщетно.
Обе пары не слышали ни друг друга, ни руководителя полетов. Они продолжали лететь над Балтийским морем в прежнем направлении, правда, опытный ведущий «Канюков», уже сталкивавшийся с безумными выходками рэбовцев, после появления в эфире помех принял единственно верное решение – на широте острова Рюген он взял влево, в результате чего «Уайлд Уизлы» начали уходить на северо-запад, в сторону Дании, с тем чтобы экстренно лечь на обратный курс. А вот пара «Кугуаров», не долетев до Рюгена, взяла чуть вправо, строго на юг, прямо в сторону побережья ГДР… Правда, ни та, ни другая пара этого еще не знали, поскольку друг друга на радарах не наблюдали и имели проблемы со связью и навигацией. Более того, даже свои наземные РЛС видели их в этот момент не очень четко.
Правда, через пару минут майор Тэцлофф услышал-таки в своих наушниках через треск помех:
– Канюк-1, я Ферма. Что у вас там происходит?
– Ферма, у меня идут помехи по всем каналам, мне вас почти не слышно, а с «Кугуарами» связи нет вообще!
– Это плохо. Похоже, они сильно отклонились от курса и забирают юго-восточнее.
– Что?
– Через пару-тройку минут они могут быть в территориальных водах ГДР. Если не сумеют вовремя определиться с курсом или если эти чертовы помехи не будут выключены…
В этот момент подполковник Уитакер тщетно пытался дозвониться до станции РЭБ под Прецем, но его ни с кем упорно не соединяли, поскольку все тамошнее начальство как раз было «на эксперименте». Драгоценное время уходило безвозвратно…
– Что-что? Повторите! – потребовал Тэцлофф.
– Повторяю, Кугуар-1 и 2 через несколько минут окажутся над вражеской территорией…
– Ферма, и что я, черт возьми, сделаю? – поинтересовался Тэцлофф. – Они же ни меня, ни вас не слышат! Кугуар-1, это Канюк-1, вы меня слышите?
Ответом были молчание и усиливающийся шорох помех.
– Канюк-1, – потребовала «Ферма» категорическим тоном. – Ложитесь на обратный курс и постарайтесь обнаружить «Кугуаров» визуально!
– Ферма, а что это даст? У меня на радаре идут сплошные помехи, и я их практически не вижу!
– Канюк-1, не рассуждать! – огрызнулся руководитель полетов и, прежде чем голос «Фермы» опять окончательно потонул в треске и свисте помех, майор Тэцлофф успел услышать: – Матерь божья, кажется, эти идиоты уже над ГДР…
Майор невесело ухмыльнулся и приказал ведомому ложиться на обратный курс. Кажется, тот его понял.
А на КП руководитель полетов в этот момент невзначай услышал на одной из свободных от помех частот бодрую команду на непонятном языке:
– «Trety», ja «Pervji»! Obnarugena para neopoznanih samoliotow! Bojawaja trewoga! Degurnoe zveno na vzlijot! Zadacha w wozduche!
Слушая, как в соседней комнатушке командного пункта орет в телефонную трубку все еще пытающийся соединиться с рэбовцами Уитакер, руководитель полетов четко осознал, что ничем хорошим нынешняя ночь для них, похоже, не кончится…
Симондс, оказавшись, как пишут в книгах про летчиков, «один в бескрайнем небе» (что было не совсем справедливо, принимая во внимание наличие ведомого), снизился, но это ровно ничего не изменило.
– Ферма! Я Кугуар-1, мать вашу!!! – заорал Симондс в микрофон. Ответом было шуршание помех.
– Чак, КП нас по-прежнему не слышит, – сообщил он оператору и задал классический авиационный вопрос пилота штурману: – А мы вообще где?
– Похоже, сильно отклонились к юго-востоку, надо быстрее разворачиваться и выбираться отсюда. Радар и навигация глючат, но если прямо сейчас пойдем на северо-запад – не ошибемся!
– Определись точнее визуально, черт возьми!
– Определишься тут… Тогда снижайся еще, мне не видно ни зги…
Послушный руке пилота «Фантом» снизился до двух с половиной тысяч. Симондс не очень понимал, что изображающий не по своей воле глухонемого ведомый при этом как привязанный держится за его хвостом и тупо повторяет все его маневры. А как должен был выглядеть со стороны, для ПВО Восточного блока резкий поворот пары ударных самолетов и их дальнейший полет с резким снижением к побережью ГДР, да еще и под прикрытием радиоэлектронных помех, никто из тех, кто отправил пару «F-4Е» на это «учебное задание», в тот момент, разумеется, не задумывался. А зря, потому что русские все поняли правильно и сыграли по всему балтийскому побережью ГДР боевую тревогу. Из Дамгартена навстречу «Фантомам» уже стартовало звено советских «МиГ-23», а из Пинемюнде – пара «МиГ-21М» ВВС Национальной народной армии ГДР.
– Ну и что там у тебя? – спросил Симондс через минуту после снижения.
– А глянь сам на пять часов, будешь «приятно» удивлен…
Симондс послушно посмотрел за борт кабины и первое, что увидел за толстенным плексом фонаря, – как по правому борту мелькнули редкие огни какого-то, похоже, не очень большого города.
– Мать его, это же суша!
– Ты, Дэни, поразительно догадлив!
– Чак, мы что – залетели к коммунякам?!
– Да! Я тебе про это уже пять минут втолковываю, а ты это все еще не понял!
– Быстро уходим!
– Давно пора. Поворачивай!
Симондс заложил боевой разворот, уводя машину влево, в северном направлении.
Но они не успели – в кабине, с особенно четко выделяющимися в темноте индикаторами приборов, запиликал нудный сигнал об облучении «Фантома» радаром.
– Что такое, Чак?
– Вроде бы у нас на хвосте несколько воздушных целей, и это явно не наши!
– Я Кугуар-2, – вдруг возник в наушниках сквозь шорохи помех голос ведомого Шнайдера, про которого Симондс почти забыл в горячке критической ситуации. – Кугуар-1, что происходит?! Почему у нас на хвосте чужие самолеты?!
– Потому что мы над красной Германией, идиот! Долбаные помехи! Заткнись и делай, как я!
– Вас понял. Но у меня падают обороты левого двигателя, – сообщил Шнайдер каким-то странно спокойным голосом.
– Черт побери, только этого не хватало!
В этот момент над самой кабиной «Фантома» промелькнула быстрым росчерком короткая цепочка цветных огоньков. Симондс хоть и не сразу, но догадался, что это короткая очередь из авиационной пушки, которая в темноте именно так и выглядит. Через секунду выше их «Фантома» проскочил вперед темный остроносый силуэт незнакомых Симондсу очертаний, были видны БАНО на концах крыльев и тусклое пламя форсажной камеры двигателя. Опять-таки не сразу, Симондс определил, что это вроде бы знакомый по альбомам силуэтов «самолетов вероятного противника» «Flogger», как в НАТО обозначали «МиГ-23». А в наушниках его шлемофона между тем прозвучал сквозь треск помех бесцветный голос на плохом английском:
– Неопознаный самолет, следуйте за мной!
– Предлагает следовать за собой, – сказал Бакстон из задней кабины. – Что будем делать?
– Да пошли они! Связь с базой есть?
– Нет.
– Тогда уходим, и будь что будет!
В момент, когда он прибавил оборотов двигателю, последовал сильный удар по хвосту, после чего скорость начала резко падать, а управляемость машины тоже явно снизилась. На приборной панели замигали надписи «Пожар» и «Остановка двигателей». Понимая, что выбора нет, Симондс отдал последнюю команду:
– Чак, выходим!
После чего схватился обеими руками за рукоятку катапульты и с силой рванул за спуск.
Откидная часть фонаря улетела с похожим на приглушенный выстрел звуком, потом сильный удар пиропатронов, показавшийся Симондсу хорошим пинком под зад, вышвырнул кресло престижной марки «Мартин-Бейкер» во внешний мир.
При этом Симондс почувствовал сильную режущую боль в спине. Потом отвалилось и улетело вниз кресло, а над головой с хлопком раскрылся парашют, чей купол был плохо виден в ночной темноте.
Вокруг по-прежнему не было видно почти ничего, только что-то тускло горящее, слегка похожее на комету, неслось к земле, а потом ночное небо озарила тусклая вспышка взрыва, видимо, от ракеты «воздух-воздух». Вот так непрезентабельно и выглядят современные воздушные бои, и зря кто-то из тех, кто выбирает по жизни карьеру летчика, думает, что когда-нибудь увидит красивые баталии в стиле фильма «Битва за Англию»…
Вися под шелковым куполом, Симондс не мог знать, что спасшись он купил себе всего-то лишних три-четыре минуты жизни. Его оператору Бакстону «повезло» куда меньше, он не сумел катапультироваться и сейчас падал вместе с самолетом, но это уже было неважно.
Потому что в том месте, где в небе тускло светилась «комета» падающего «Фантома», вдруг грохнуло, а потом там как будто лопнул огромный белый пузырь.
На секунду, словно при фотовспышке, с необычайной четкостью высветился пейзаж внизу, включая какую-то землю, шоссейную дорогу и деревья, а уже через секунду Симондс ослеп – вспышка из белой стала желтой, и эта желтизна мгновенно сменила ночную темноту вокруг него. К тому же ни с того ни с сего стало нестерпимо жарко. Последнее, что понял Симондс, – это то, что гребаная «спецподвеска» под сбитым «Фантомом» все-таки сработала. А уже через секунду и он, и окружающий его воздух горели, превращаясь в светящееся облако плазмы. Через пару секунд от болтавшегося под парашютом пилота не осталось ничего. Он не мог знать, что и под сбитым самолетом ведомого тоже сработал взрыватель «В.61» и через несколько секунд последовал второй воздушный ядерный взрыв.
Обе бомбы сработали на высоте нескольких сотен метров прямо над окраиной небольшого гэдээровского городка Вольтаст в округе Росток, по соседству с памятным по ракетным экспериментам доктора Вернера фон Брауна времен прошлой войны островом Узедом. Судьба около 10 000 вполне мирно спавших до момента первого взрыва местных жителей в этой связи оказалась довольно незавидна. Интересно что во всех мыслимых и немыслимых военных планах НАТО данный населенный пункт значился как даже не второстепенная, а очень третьестепенная цель и объектом для первого удара в случае начала войны по нормальному сценарию Вольтаст никогда бы не стал. Но, увы, – все сложилось именно так, как сложилось…
Вместе со сбитыми «Фантомами» испарились четыре находившихся в воздухе советских «МиГ-23» и оба гэдээровских «МиГ-21М». Но это было еще не все – расплавились или упали в море из-за мгновенного отказа всех бортовых систем шесть «F-104G» ВВС ФРГ, выполнявших плановые учебно-боевые полеты, пилотов которых КП в Ягеле опрометчиво перенацелило на поиск потерявшей ориентировку и связь американской пары.
Майору Тэцлоффу с напарником повезло чуть больше – в момент взрыва их «Уайлд Уизлы» находились довольно далеко от эпицентра (хотя и летели прямо в сторону вспышки), но когда после сработки первого заряда на их бортах вырубилось буквально все, у экипажей не оставалось никаких других вариантов, кроме катапультирования. Это им вполне удалось, но спасло летчиков ненадолго. Майор Тэцлофф даже вполне успешно достиг гребней волн, успел снять гермошлем и надуть спасжилет. Но что в этом толку, если световое излучение сначала ослепило пилота, а потом верхний слой воды вокруг него закипел? Поэтому неизвестно, кому в тот, самый первый день повезло больше – испарившемуся Симондсу или сварившимся заживо Тэцлоффу и трем его коллегам…
Радиоактивное облако от взрывов с очень кстати дувшим в последние дни восточным ветром понесло в западном направлении. Через полчаса оно накрыло Штральзунд, через час – Росток и Висмар, через полтора часа – Любек и Киль, а через три часа благополучно достигло Дании.
Мощный электромагнитный импульс от двойного ядерного взрыва начисто выбил все электрохозяйство на севере ФРГ, сильно повредив западным немцам и военной мощи НАТО, поскольку русские и гэдээровцы все-таки ждали чего-то подобного и успели оперативно вырубить большую часть своих радаров и средств связи.
В Ягеле, где ни с того ни с сего погас свет, поначалу даже началось нечто похожее на хаос.
Технари лихорадочно пытались запускать аварийные дизель-генераторы, но почти все они оказались или законсервированы, или не имели топлива в резервуарах. Так что это оказалось достаточно серьезной и неожиданной проблемой.
Не было ни связи, ни всего остального, и персонал аэродрома очень быстро почувствовал себя словно на необитаемом острове.
Мало кто из них знал, что спустя полчаса после первых двух ядерных взрывов этой войны уже пошла на взлет 16-я воздушная армия ГСВГ. По всей ГДР, в Ной-Вельцове, Альштедте, Вернойхене, Брандисе, Деммине, Фалькенбурге, Мерзебурге, Альтенбурге, Цербсте, Кетене, Альтес-Лагере, Виттштоке, Дамгартене, Финнове, Гроссенхайме, Финстервапльде, Бранде, Лерце и Гросс-Дельне поднимались в предутреннее небо или выруливали на старт обвешанные бомбами и ракетами самолеты советской фронтовой авиации – пять авиадивизий и несколько авиаполков армейского подчинения. Больше 600 боевых машин – «МиГ-21», «МиГ-23», «МиГ-27», «Су-17», «Су-24», «Як-28» различных вариантов. Поскольку по объекту на территории ГДР был однозначно нанесен ядерный удар (а трактовать как-то иначе последовательный двойной атомный взрыв было невозможно), а никаких комментариев со стороны НАТО в течение получаса не последовало, хотя запросы от советских представителей поступили сразу же и на всех уровнях, это было расценено как начало большой войны. Военная машина Организации Варшавского Договора медленно пришла в движение, и получилось это, как обычно, в результате случайного и неблагоприятного стечения обстоятельств…
В помещении на втором этаже полутемной вышки управления полетами аэродрома Ягель, освещенной только тусклым синеватым светом аварийных аккумуляторных фонарей-переносок, дежурный с позывным «Ферма» сначала слышал только ругань и вопли наземного персонала. Это было нисколько не удивительно, поскольку, во-первых, самолеты и экипажи, находившиеся в воздухе в момент взрывов, скорее всего не имели шансов вернуться уже никогда, а во-вторых, никто пока не понял – а что, собственно, это было? В мозгах у большинства западнонемецких и американских вояк прочно сидела уверенность в том, что современные войны вот так, вдруг не начинаются. А значит, должна же быть какая-то подготовка, какое-нибудь предупреждение, план, в конце концов… Но вместо этого просто вырубилось электрохозяйство, а никаких внятных команд от вышестоящих штабов все еще не было. Поэтому никто не знал, что же им следует делать в первую очередь – восстанавливать электроснабжение, срочно прятаться по бомбоубежищам (которых здесь было, кстати сказать, раз, два и обчелся) или готовить вверенную технику к боевому вылету? Единого мнения на этот счет ни у кого не было – к началу 1980-х в любой армии мира инициатива была делом уголовно наказуемым…
А потом неожиданно ожила резервная линия экстренной связи. Дежурный слышал, как к телефону позвали подполковника Уитакера. В светлеющем предутреннем сумраке было видно, как в соседней комнате за прозрачной перегородкой подполковник слушает, что ему там говорят, и его и без того выглядевшее безжизненно в свете аварийных лампочек лицо принимает и вовсе мрачное выражение. Сам Уитакер не сказал в трубку почти ничего, только несколько раз переспросил, выдавив из себя короткие слова типа «да?!», «что?!», «как?», «да» и «так точно».
Потом он перестал переспрашивать и поддакивать, а затем положил трубку.
Дальнейшее не мог предположить вообще никто. Подполковник сел на ближайший стул, потом достал из кобуры 9-мм «беретту» и, не меняясь в лице, шмальнул себе в правый висок. Содержимое его головы темной жижей вылетело на стенку с расписанием дежурств по КП, тело сползло на пол. Заорали и запричитали находившиеся рядом с подполковником связисты.
Однако никаких четких приказов по-прежнему не поступило, и осмыслить увиденное самоубийство два десятка человек, находившихся в этот момент на КП, просто не успели – через шестнадцать минут после того, как Уитакер столь буднично и добровольно расстался с жизнью, серия НАРов кучно накрыла вышку и разом покончила со всеми, кто там находился. А потом на все еще обесточенный Ягель посыпались бомбы, превращавшие в хлам и металлолом аэродромные сооружения. Стоявшие заправленными в укрытиях и на стоянках немецкие «Старфайтеры» и американские «Фантомы» взрывались красиво, словно петарды, а в небе над горящей базой оглушительно ревели турбины, причем чужие…
В НАТО еще никто ничего по-прежнему до конца не понимал, но было ясно, что русские нанесли ответные авиаудары, причем по всей территории ФРГ…
Восточный Берлин. Раннее утро 11 июня 1982 г. Началось.
Констанц Ренхард проснулась в комнате своей берлинской квартирки на третьем этаже старого дома на Ваттштрассе, разбуженная сильным свистом, переходящим в грохот, от которого задрожали стекла в рамах. Вскочив с постели, она кинулась к окну. При этом ее мать, фрау Магда, спокойно спала в соседней комнате. Констанц этому нисколько не удивилась, поскольку мама, как и покойный папа, в свое время, еще девочкой, провела немало ночей по бомбоубежищам под массированными, изматывающими бомбежками англо-американцев, и ее, как и многих из того, военного, поколения немцев было трудно разбудить чем-то вроде канонады.
А в том, что это была именно канонада, Констанц почему-то не сильно сомневалась. Она приоткрыла штору и осторожно выглянула на улицу. Было еще темно, город тонул в предутреннем мраке, но в некоторых домах вспыхивали и гасли огоньки электрических лампочек. Как видно, непривычные звуки досрочно разбудили не ее одну.
Из окна третьего этажа было видно довольно плохо, но где-то за Шпрее, в западном направлении, над крышами домов и кронами росших вдоль улиц деревьев глухо гремело, трещало и бухало. Потом раздался свистящий, характерный для реактивного самолета и, кажется, даже сдвоенный рев, после которого в западном направлении глухо бабахнуло, а небо над городом осветила тусклая вспышка. А через пару минут Констанц увидела за оконным стеклом, как где-то далеко, явно за Стеной, в небо взлетают разноцветные змейки осветительных ракет, мелькают светлые пульсирующие росчерки, а временами что-то вспыхивает, озаряя горизонт.
В большую и настоящую войну Констанц верить не хотелось, хотя два дня назад ей позвонил недавний нежданный приятель – симпатичный, неплохо говоривший по-немецки русский солдат Виталий (Башмаков все-таки сумел на пару минут добраться до телефона-автомата; мало кто знал, чего ему это стоило), который явно очень торопился и успел сказать только, что у них сейчас слишком много дел и в увольнение поэтому никого не пускают. После этого он извинился за то, что долго не давал о себе знать, пообещал сразу же позвонить, если сумеет получить увольнительную, и повесил трубку. В общем, Констанц было ясно, что военная активность повышается с каждым днем. Об этом говорили хотя бы участившиеся полеты над городом и окрестностями военных самолетов и вертолетов, перемещения нескончаемых колонн различной техники, а также жалобы подружек, чьи парни сейчас служили в ННА, – их тоже перестали отпускать в увольнение. Но чтобы вот так неожиданно – и война?
На улице стало слышно сирену – под окнами проскочил освещенный синей мигалкой бело-зеленый «Вартбург» с надписью «Volkspolizei», а минут через пять над улицей повис тяжелый, скрежещущий грохот и лязг, от которого мелко задрожали уже не только оконные стекла, но и стоящая в кухонных шкафах посуда.
Затем улицу осветили лучи тусклых фар, и прямо под домом Констанц, одуряюще воняя соляровой гарью, проскочила остроносая гусеничная машина с плоской башенкой и коротким пушечным стволом, над которым торчала какая-то толстая труба на подставке. Из башенного люка высовывался, ссутулившись, человек в черном комбезе и ребристом шлеме. За первой машиной мелькнула вторая, третья, десятая, двадцатая… потом Констанц откровенно сбилась, поскольку у нее в глазах зарябило от трехзначных номеров на бортах машин. Казалось, что им не будет конца, но в какой-то момент рев стал сильнее, и из-за кормы очередной остроносой машины на улицу выкатился уже вполне настоящий танк – массивный, с зализанной, похожей на купол башней и длинным пушечным стволом. За первым танком замелькали его близнецы-братья, и снова казалось, что их колонна бесконечна.
Констанц чисто машинально отметила, что вся эта техника двигалась в западном направлении, к мостам через Шпрее, а вот куда дальше – к ближайшему ККП в Зонненхалле или, к примеру, в сторону аэропорта Темпельгоф, что находился за Стеной, в американском секторе?
Она, разумеется, не знала (да и не могла знать), что саперы ННА ГДР уже успели снять инженерные заграждения и организовать проходы в Стене, а в таких условиях все КПП утратили прежнее значение. Точно так же Констанц, как и большинство восточных берлинцев, не знала, что в этот самый момент выдвинувшаяся из района Карлхорста 6-я гвардейская мотострелковая бригада (эту превосходившую по численности и оснащенности некоторые советские мотострелковые дивизии часть натовцы обычно именовали «Берлинская бригада») и другие части 20-й гвардейской общевойсковой армии ГСВГ, а также ННА ГДР уже ворвались в Западный Берлин и занимали его, почти не встречая сопротивления, чему способствовали точные и внезапные для противника удары авиации и грамотные действия заранее просочившихся в столь милый сердцу покойного президента США Дж. Кеннеди город разведывательно-диверсионных групп, которые готовились в этому двадцать последних лет…
Отрывок из экстренного заявления ТАСС. 7 часов утра (время московское). 11 июня 1982 г.
…Накапливая в Западной Европе колоссальные запасы чудовищных средств массового уничтожения, включая свыше 7 тысяч ядерных боеприпасов и более 800 самолетов, большинство из которых могут доставлять к целям в среднем по четыре ядерных заряда мегатонных мощностей, американские империалисты всегда преследовали коварные цели. Во-первых, они всегда стремились максимально сократить дистанцию нанесения ядерного удара по Советскому Союзу, а во-вторых – отодвинуть как можно дальше от США опасность сокрушительного ответного удара. Именно они усиленно пропагандировали идею так называемой «ограниченной» ядерной войны, то есть такой опустошительной войны, которая была бы ограничена территориями СССР и Западной Европы. Сегодня американская военщина вместе со своими партнерами по НАТО перешли последнюю черту, нанеся по территории Германской Демократической Республики тактический ядерный удар. При этом правительства США и ФРГ отказываются признать сам факт совершения этого чудовищного злодеяния, гнусной провокации, в результате которой уже погибли тысячи мирных людей. Советский народ не может спокойно наблюдать за подобными военными провокациями империалистических агрессоров, стремящихся развязать полномасштабную ядерную войну. Мы не можем оставаться спокойными и безразличными ко всему этому. Даже в этот тяжелый час Коммунистическая партия и Советское государство продолжают предпринимать настойчивые усилия по укреплению мира и предотвращению начала полномасштабной ядерной войны. Верные своему союзническому долгу, находившиеся в полной боевой готовности Советские Вооруженные Силы и войска государств – участников Варшавского Договора были вынуждены нанести ряд превентивных ударов по военной инфраструктуре НАТО на территории ФРГ и в Западном Берлине и начать локальные боевые действия, с целью исключить возможность повторения сегодняшней трагедии и не допустить дальнейших ядерных ударов по территории стран социалистического содружества. Миролюбивая политика нашей партии и государства всегда обусловливала сугубо оборонительный характер советской военной доктрины. Мы всегда были решительно против истребительной ядерной войны. Советский Союз никогда не был инициатором создания новых разрушительных видов оружия. Мы всегда принимали ответные меры, дабы быть не застигнутыми врасплох, поджигателям войны из агрессивного блока НАТО это не удалось. Советский Союз в очередной раз поставлен перед необходимостью принимать ответные меры для защиты своих границ и границ своих союзников…
Из телефонного разговора министра иностранных дел СССР Андрея Громыко с госсекретарем США Александром Хейгом по «горячей линии». 11 июня 1982 г. 8.10 утра (время московское).
В начале этого разговора американский госсекретарь отметил для себя, что хотя у его московского собеседника и был голос пожилого человека (что неудивительно, учитывая его возраст), по-английски Громыко тем не менее говорил прекрасно и разговор с ним не был легким с самого начала. Опять-таки Хейг точно не знал и мог только предполагать, кто еще в Кремле (или в каком-нибудь засекреченном командном пункте для советских вождей), кроме Громыко, сейчас слушает этот их разговор. Но что их слушает кто-то еще (а возможно, и сам Андропов), Хейг был уверен. Сам он точно знал, что после окончания разговора его запись немедленно будет прослушана президентом, министром обороны и массой других, имеющих соответствующий допуск, лиц и чиновников.
– Мы с вами, господин государственный секретарь, беседуем уже больше десяти минут, а вы так и не соизволили ответить на мой главный вопрос. Советское руководство хочет понять, являются ли произошедшие сегодня ночью на территории Германской Демократической Республики события началом полномасштабной войны? Почему ваша администрация и министерство обороны не сделали никаких официальных заявлений, а президент Рейган отказался от личной беседы по этому поводу с Генеральным секретарем Андроповым?
– Господин министр! Поймите меня правильно – президент пока не может дать вам по этому поводу никаких разъяснений!
– Почему, позвольте спросить?
– Пока у нас недостаточно информации с места событий, чтобы давать им однозначную оценку.
– Господин государственный секретарь, зачем вы пытаетесь в очередной раз ввести нас в заблуждение? Даже мы знаем, что был полностью разрушен город Вольтаст на территории союзной нам Германской Демократической Республики, при этом погибли и серьезно пострадали десятки тысяч человек. Самолеты НАТО сбросили на этот город две атомные бомбы суммарной мощностью около сотни килотонн. И при всем при этом вы утверждаете, что у вас недостаточно информации?
– Да, недостаточно. У нас сейчас затруднена связь с нашим командованием в Западной Европе. Кстати, господин министр, почему ваша авиация наносит удары по территории ФРГ?
– Господин государственный секретарь, наша позиция полностью изложена в сегодняшнем заявлении ТАСС. Это ответные меры, направленные на то, чтобы исключить возможность дальнейшего применения НАТО оружия массового поражения. Наша армия начала действовать в соответствии со своими союзническими обязательствами и только после того, как на территорию одного из наших союзников было совершено ничем не спровоцированное ядерное нападение.
– Я искренне соболезную вам и руководству ГДР, но, как я уже вам сказал, пока мне нечего добавить, господин министр.
– И когда администрация президента США будет любезна сделать официальное заявление и наконец разъяснит, означают ли события последних часов, что СССР и США находятся в состоянии войны?
– Мы немедленно сообщим вам об этом.
– Хорошо. Мы ждем. Но имейте в виду, что все наши стратегические силы приведены в состояние полной боевой готовности и любые акты агрессии с вашей стороны незамедлительно вызовут ответные жесткие и адекватные действия.
– Я незамедлительно передам ваши слова президенту, господин министр…
Разговор между президентом США Рональдом Рейганом и министром обороны США Каспаром Уайнбергером в салоне «борта № 1» ВВС США по пути из Вашингтона на один из особо защищенных правительственных командных пунктов – гору Шайенн в штате Колорадо. 11 июня 1982 г. Около 9.00 (время московское).
Породистое красноватое лицо президента в эти часы было каким-то особенно суровым. К счастью, временами шеф был еще способен слезть со своего любимого конька и, перестав нести всю эту псевдомессианскую ахинею про богоизбранность американской нации и дьявольскую сущность русских коммунистов, внимательно слушать и задавать вполне разумные для человека невеликого ума вопросы. Во всяком случае, к радости Каспара Уайнбергера, этот разговор пока шел во вполне конструктивном русле. Возможно, эти проблески президентского ума спровоцировали жуткий стресс и дискомфорт последних часов (еще бы, не каждый же день приходится в пожарном темпе покидать уютный Белый дом и, прихватив с собой чад и домочадцев, первую леди и ораву штатных прихлебателей, уматывать из Вашингтона к черту на кулички, подальше от густонаселенных районов Восточного побережья, в пылившиеся без дела со времен Карибского кризиса глубокие подземные норы!), а возможно, шеф никогда не был таким дурачком, каким иногда казался во время некоторых своих особенно запомнившихся почтеннейшей публике публичных выступлений. Хотя точно этого в администрации Белого дома, разумеется, не знал никто.
– Каспар, мы разговариваем с вами битый час, а я по-прежнему не понимаю почти ничего из того, что вы говорите, – сказал президент. – Извольте выражаться яснее и перестаньте, наконец, думать, что вы находитесь на очередном заседании кабинета по поводу военного бюджета!
– Да я и сам еще не все до конца понимаю, господин президент. Понимаете, такого вообще не должно было быть, черт возьми! Им же за двое суток до этого был отдан четкий приказ – прекратить полеты с подвешенными атомными бомбами. Но они его по какой-то причине не выполнили!
– Что значит «не выполнили»?! В последнее время наши военные удивляют меня все больше. Когда речь заходит о реальной обороне нашей христианской отчизны, они почему-то отделываются общими фразами, но зато в том случае, когда необходимо демонстрировать твердость и выдержку, они почему-то оказываются излишне деятельными!
Так, понеслась, подумал Уайнбергер. Похоже, шеф опять заговорил высоким штилем. Не дай бог его опять заклинит, и тогда все будет как всегда – одна-единственная дурная извилина периодически портила президенту всю его голову…
– Господин президент, все дело в нашей слишком сложной структуре и излишне запутанной схеме подчиненности. Получилось так, что люди из ВВС то ли не получили, то ли неверно расшифровали полученный приказ. Главной же причиной было то, что по соседству в ускоренном темпе монтировали и вводили в строй новейший комплекс радиоэлектронной разведки и радиоэлектронной борьбы. Эта станция предназначалась для планировавшихся нами операций против Польши, и работавшие там парни подчинялись непосредственно ЦРУ, никак не связывая свои действия с Пентагоном. В итоге мы теперь имеем несанкционированный ядерный удар по территории ГДР. При этом было сброшено две бомбы, да еще и с самолетов, которые, получается, действовали под прикрытием радиопомех и прочих средств радиоэлектронной борьбы. И теперь из-за этого рокового и дурацкого совпадения уже никто не поверит в то, что это была случайность…
– Виновники наказаны?
– Да теперь это уже не особо важно, господин президент.
– То есть как?
– Поскольку мы не сделали никаких официальных заявлений и не признали, что мы находимся в состоянии войны с Восточным блоком, Советы атаковали основные аэродромы и военные объекты на территории ФРГ, а их танки, похоже, перешли западногерманскую границу и уже вошли в Западный Берлин. Кстати, в этой связи их вполне можно понять, поскольку они явно ожидают от нас дальнейших ядерных ударов.
– Господи, за что мне все это! – вздохнул президент и спросил: – И что мы, по-вашему, должны теперь делать? Немедленно начать Третью мировую войну? Запустить ракеты?
– Вообще-то вы главнокомандующий, вам и решать.
– Черт возьми, какие-то чертовы недоумки, сапоги вонючие, допускают роковые ошибки, а я теперь должен разгребать все это дерьмо после них! Каспар, русские наносили какие-то удары по территории США?
– Пока, разумеется, нет, но их стратегические силы в полной боевой готовности, как, впрочем, и наши.
На лице президента возникло какое-то особенное, не часто появляющееся выражение. Мало кто знал, что у него это было признаком усиленной мозговой работы.
– Ну, тогда, я думаю, пускать в ход всю нашу ядерную мощь пока не стоит, – изрек он наконец.
– Почему?
– Потому что это слишком дорого обойдется нам самим. Время для неожиданного превентивного удара вами упущено, Советы находятся в полной боевой готовности и в случае необходимости способны нанести удар, который мы не сможем отразить полностью. Или я не прав?
– Возможно, вы действительно правы, господин президент.
– Конечно, прав. Мне же уже успел позвонить по горячей линии немецкий федеральный канцлер Шмидт, прямо из Бонна. Даже посмел кричать на меня. Я не все понял, но он нагло заявил, что мы негодяи и провокаторы, подло втягивающие бедных немцев в войну с коммунистами совершенно против их воли. Особенно сокрушался, что первыми погибли немцы в том захудалом городишке. То есть получается, ему их жалко, этих красных.
– Ну, они же тоже немцы, господин президент. Говорят на одном языке. Наверняка у многих из них были родственники в ФРГ.
– Н-да, весело. За последние без малого сорок лет они разучились воевать, зато научились слишком много болтать! Нет, я, конечно, понимаю, мы бы тоже были вне себя, если бы русские уронили пару ядерных бомб, скажем, на Торонто или Монреаль. Мы бы тоже сразу начали отвечать. Но это же мы, те, кто избран богом для нашей великой миссии, а не эти проклятые безбожники! Хотя, по-моему, публично объявлять о состоянии войны с Россией нам пока не стоит, поскольку пока что получается, мало того, что мы кругом виноваты, так и начали эту войну тоже мы! А этого не может быть! Мы можем только отвечать ударом на удар!
– Это понятно, господин президент. И какой у нас тогда план действий?
– Во-первых, нужен режим полной информационной блокады. Эти мерзавцы из СМИ, которые уже один раз просрали Вьетнам, сразу же поднимут жуткий вой. А значит – ввести негласный запрет на информацию. Никакой достоверной информации из Европы не должно дойти до глаз и ушей американских обывателей. По крайней мере, до определенного момента, пока это не станет выгодно нам самим. Пока что следует сообщать, например, о ядерном взрыве из-за каких-нибудь технических неполадок и перестрелках на границе ФРГ и ГДР. В конце концов, обратитесь к моим советникам, они вам что-нибудь этакое в момент придумают…
– А как же европейские СМИ? Их так просто заткнуть не получится.
– А кому они нужны? Зато у нас вполне получится какое-то время их игнорировать, заявляя, что они, так же как и коммунисты, все лгут и преувеличивают. Вы, кажется, сказали – русские уже на территории ФРГ?
– Да, мне докладывают, что они уже перешли границу в нескольких местах и продвигаются дальше.
– Хорошо.
– Что же тут хорошего, господин президент?
– Действительно, хорошего мало, и тем не менее… Полагаю, у нас достаточно войск в Европе для отражения русского наступления?
– Да, но…
– Что «но»?
– У меня пока нет полных данных по потерям, особенно в результате авианалетов. Только предварительные прикидки.
– Ну, это, Каспар, уже несущественные детали. Тогда вот что. Я так понимаю, что немцы, бельгийцы, голландцы и прочие европейцы ненадежны. А этот мерзавец Миттеран уже успел заявить, что эта война в Европе французов вообще не касается и до момента, пока не будет совершено каких-либо актов агрессии непосредственно против их территории, они намерены сохранять нейтралитет! Он скрытый коммунист, не иначе… И тем не менее пока отдайте приказ отразить наступление русских в Германии всеми имеющимися средствами, но без задействования стратегических средств и оружия массового уничтожения. Их применять только в случае крайней необходимости и только после того, как я буду в курсе о вашем намерении их применить. Хотя, если у кого-то из наших парней случайно сдадут нервы и они долбанут по красным еще одной-двумя атомными бомбами, я никого за это не буду наказывать…
– То есть как, господин президент?!
– Каспар, не будьте дураком. По-моему, есть смысл посмотреть на реакцию Советов. Вдруг, если на их наступающие войска упадет пара атомных бомб, они испугаются или начнут делать глупости, а? В общем, если у нас получится достойно выдержать некоторую паузу, потом можно будет представить все это как вполне локальный эпизод и даже объявить, что красные сами взорвали этот чертов городишко для провокации, чтобы иметь повод для войны. Ну, или мы потом всем докажем, что у нас просто не было другого выхода. Когда после нашей победы организуем международный военный трибунал вроде нюрнбергского и будем на нем судить этих коммуняк, как поджигателей войны…
– А русские? – спросил Уайнбергер, понимая, что, судя по последней реплике, шефа опять начинает заносить, причем не в ту сторону.
– А что русские? Несколько дней мы вполне сможем водить их за нос, не делая никаких конкретных заявлений и продолжая ссылаться на недостаток информации. А они тем временем понесут кое-какие потери и, возможно, поумнеют, заскулят и подожмут хвост. Я полагаю, за три-пять дней вы стабилизируете обстановку в ФРГ?
– Очень на это надеюсь.
– Я тоже. Другие варианты меня категорически не устраивают. Сейчас, увы, не самый благоприятный момент для начала Третьей мировой войны. Зачем мне, спрашивается, нужны мертвые избиратели?
Уайнбергер не нашелся, что на это ответить…
Ракетоносцы 203-го гв. ТБАП. Где-то в небе над Польшей. Раннее утро. 11 июня 1982 г. Первый день войны.
С момента, когда с аэродрома под Барановичами взлетели две эскадрильи ракетоносцев «Ту-22К» из состава 203-го гвардейского ТБАП, прошло уже более получаса. Самолеты медленно набрали высоту и теперь, достигнув 10 000 метров, вытянулись в направлении на запад, в строю клина, который при наличии изрядной фантазии можно было бы сравнить с журавлиным.
Затянутый в высотное снаряжение и кислородную маску командир 2-й эскадрильи майор Ильин пока мало что понимал в происходящем, как и большинство его сослуживцев. Не далее как позавчера вечером он еще помогал своей ненаглядной жене Алке трясти половики во дворе, ел на ужин вчерашний борщ и искренне считал, что повышенная боевая готовность является всего-навсего признаком предстоящих больших учений, вроде прошлогодних.
Но сегодняшний вылет стал практически откровением, поскольку было понятно, что он не будет похож вообще ни на что из всей его предыдущей летной жизни. Хотя бы потому, что под самолетами висели ракеты в полностью боевом, хотя и не ядерном, снаряжении. Боевые ракеты майор Ильин лично запускал всего два раза в жизни, в том числе один – еще зеленым лейтенантом, с «Ту-16», и оба раза по полигону. Остальные плановые практические пуски полка (как и всех «дальников» советских ВВС) осуществлялись ракетами в так называемом инертном снаряжении, то с есть болванками вместо боеголовок.
– Штурман, как обстановка? – спросил Ильин по внутренней связи разместившегося в носовой кабине капитана Копенкина.
– Нормально, командир, – отозвался знакомый глуховатый голос в наушниках. – Идем по плану!
– Радист, а как у тебя? – задал практически тот же вопрос майор.
– Все путем, командир, – ответил сидящий в кабине за спиной майора лейтенант Дмитриев, самый молодой в их экипаже. Радист и по совместительству оператор хвостовой пушечной установки.
Получив утвердительные ответы от экипажа, Ильин запросил командиров машин своей эскадрильи. Все у всех было в порядке, а поскольку выходить на связь без крайней надобности приказа не было, вести долгих разговоров не стоило. Тем более что группу сопровождали постановщик помех и разведчик (возможно, для контроля результатов удара). Те же «Ту-22», из их же полка. Наличие такого «эскорта» было непривычно и лишний раз напоминало о серьезности происходящего.
Об обстоятельствах из области, как любил говорить замполит, «международной обстановки», предшествующих сегодняшнему вылету, поначалу ходили сплошные слухи. Но сначала ночью по тревоге подняли весь полк (при этом народ сразу догадался, что тревога коснулась не только одного полка, а всей 15-й гвардейской Гомельской ТБАД), а потом последовало заявление ТАСС, которое не оставило сомнений в правдивости слухов о том, что по территории ГДР были нанесены ядерные удары. Кстати, само заявление не несло отпечатка какого-то страха или фатальности. Прочитанный по телевизору диктором Кирилловым текст хоть и содержал отдельные тревожные нотки, тем не менее прозвучал довольно БУДНИЧНО (так, по крайней мере, показалось майору Ильину), а значит, все произошедшее вписывалось в некий ПЛАН. Тем более что, если верить московским теленовостям, американцы не дали никаких комментариев по ночным событиям, а только сообщили о том, что «прошедшей ночью на территории ГДР предположительно произошел ядерный взрыв, обстоятельства и причины которого выясняются», а «на границе ФРГ и ГДР происходили перестрелки» и более ничего. Зато мельком показали Андропова, который вел какое-то заседание в присутствии всего Политбюро и непривычно многочисленных генералов во главе с самим маршалом Устиновым, а значит, в Кремле явно владели ситуацией…
В остальном же все было довольно буднично, без общего построения и выноса гвардейского знамени полка. Просто дополнительная подписка за ознакомление с секретными материалами, взятая особистами, и сразу же розданные на руки карты и конкретный маршрут предстоящего вылета вместе с боевой задачей.
Полученные штурманами перед вылетом карты развеяли последние заблуждения и сомнения летчиков. Их сегодняшний курс лежал на северо-запад. Ракетоносцам «Ту-22К» предстояло пройти почти тысячу километров, пересекая Польшу и ГДР с востока на запад, а у самой границы ФРГ запустить свои «гостинцы» в сторону побережья Северного моря. При паспортной дальности пуска «Х-22» в 600 км пускать их с втрое меньшего расстояния не представлялось чем-то архисложным.
Целью удара была группа кораблей НАТО, расположившаяся в Гельголандской бухте, километрах в пятидесяти от Бремерхафена. Перед вылетом им сообщили, что это соединение собиралось в ближайшее время прорываться через балтийские проливы для высадки крупного десанта где-нибудь на побережье ПНР. Самыми крупными из предполагаемых целей были десантный вертолетоносец «Окинава» типа «Тарава» и американский ракетный крейсер «Калифорния». Насчет того, что по крайней мере часть из выпущенных ими ракет непременно попадет в цель, майор нисколько не сомневался. Хоть это и был первый в его жизни реально боевой пуск, притом что снаряжение ракет было и не ядерное (о том, что было бы, будь у них на подвесках «специзделия», думать как-то не хотелось)…
В принципе, сомневаться майору вроде бы было вообще не в чем, и тем не менее, пока полет шел своим чередом, разные глупые и не очень мысли невольно лезли в его покрытую летным шлемом голову. Все-таки что такое сейчас происходило вокруг – реальная война? Однако стоило признать, что началась она как-то, мягко говоря, странно, поскольку всегда и везде (и с высоких трибун, и дома на кухне) не раз, не два и даже не десять говорили о том, что если вдруг случится война, по обе стороны Атлантики сразу же нажмут на кнопки, ну и на этом все… Сорок, как считало большинство населения, минут и – кирдык всему и сразу. Бечь некуда, лучше шей заранее саван, натягивай его на себя и медленно ползи в направлении ближайшего кладбища…
А все происходящее сегодня в эту установку как-то не очень укладывалось. Во-первых, пока что нигде не было четко сказано (хотя то же заявление ТАСС майор слушал, как ему казалось, очень внимательно) о том, что СССР с США и Варшавский Договор с НАТО находятся в состоянии войны. А во-вторых, ожидавшиеся ядерные боеголовки дождем с неба на голову не сыпались, во всяком случае пока. Даже про удары по военным объектам (а уж Барановичи, где базировался их полк, точно были в числе «целей № 1») пока ничего не было слышно, хотя размещенные вокруг аэродрома зенитно-ракетные батареи и «Шилки», неся службу в усиленном режиме, упорно таращились в летнее небо антеннами своих РЛС. Так что черт его знает, что это вообще за война такая. С одной стороны, было отчетливо сказано, что наши начали боевые действия на территории ФРГ (опять-таки пока было непонятно, идет ли речь просто о бомбежках или уже рванули вперед танковые клинья?). Но с другой стороны, загнивающий, но вкусно пахнущий Запад пока не отвечал на это всей своей ракетно-ядерной мощью, вопреки воинственным заявлениям президента Рейгана, которые он все время делал в последние несколько месяцев. Выходит, это некий локальный эпизод, который так и не выйдет за пределы Европы? Оно бы хорошо, коли так, хотя такое совершенно не вписывалось ни в военные доктрины, ни в обыденные кухонные разговоры. Хотя воспринимать всерьез возможность начала войны, скажем, между ФРГ и ГДР без того, чтобы в эту драчку сразу же не влезли союзные «большие дяди», похоже, не приходилось…
«Ту-22» в НАТО в свое время обозвали «Blinder», то есть «Слепец», и, наверное, были где-то правы. На этой машине пилот смотрел сквозь узкие окошки вперед и вверх, штурман строго вниз, а радист, сидевший лицом к хвосту, вообще не видел почти ничего, кроме куска крыла. Так или иначе, в кабинах всегда было тесно и неудобно с точки зрения обзора (особенно при взлете и посадке), хотя полюбоваться ярким летним солнцем майору Ильину ничто не мешало. Он знал, что со стороны изящный, стреловидно-серебристый «Ту-22» (имевший в пилотской среде неформальное прозвище «Шило») в полете смотрится очень красиво и фотогенично. Только сейчас в его поле зрения не попадало ничего примечательного. В небесной голубизне было пустынно, только далеко справа майор видел сквозь лобовое стекло бледные инверсионные следы машин первой эскадрильи, которые шли чуть выше и с небольшим опережением.
– Десятый, как у тебя? – запросил Ильин «комэска-1» майора Криворучко, своего соседа по лестничной площадке, с которым было сыграно несчетное количество партий в домино и шахматы и выпито неучтенное количество крепкого и не очень алкоголя по большим и не очень, революционным и не только праздникам.
– В норме, Двадцать второй, – ответил Криворучко. – Слышу тебя хорошо.
В полку Вася Криворучко и его экипаж имели кличку «Южный Почтовый» (по названию известной повестушки Экзюпери), которой они не сильно гордились, поскольку прилепилась она к ним при обстоятельствах, которые ни лично Васю, как командира, ни его гвардейский экипаж совершено не красили.
Дело было почти три года назад, когда экипаж Криворучко собирался после очередных учений лететь на своем «Ту-22К» из Моздока до дому, то есть до Барановичей. В родимую Белоруссию.
Сидят они, значит, в кабинах, ерзают от нетерпения, ждут добра на вылет. А его все нет и нет. И уже штурман Паша Окаемов прочертил маршрут и сто с лишним раз все проверил и перепроверил. «Взлет, потом чуть вправо, потом чуть влево и все время прямо, а потом резко влево…» Да чего там, маршрут знакомый, экипажи 203-го гв. ДБАП по нему летали минимум раз в год, чего же тут непонятного?
Ну и всем домой хочется, прямо-таки до рези в яйцах.
И тут в наушниках наконец долгожданное:
– Взлет разрешаю!
Правда, героическому экипажу никто не сказал, что к ночи ветер сменился и старт (то есть конец ВПП, с которого начинается разбег, поскольку взлет-посадка осуществляется, как правило, против ветра) тоже поменяли. Только кто же на такую мелочь внимание обращает, тем более когда домой хочется? Пока разрешили – надо рвать, а то передумают. Любой, кто летал, это знает.
А раз так, взлетают – и со всей дури вперед! Как штурман и прописал.
Ну, летят они час, летят другой. Вроде все нормально. Внизу огоньки новогодней гирляндой растянулись. Город, значит. По времени вроде Минск должен быть. В экипаже сразу оживление. Скоро дома будут. Окаемов пальчиком вниз тычет:
– А вон там теща моя живет, а вон там подруга!
Узнают соколы места родные.
Пролетают еще чуть-чуть и… А где родные Барановичи? А нету! Пролетели еще немного – все равно нету… Темнота внизу и ничего более. Заволновались ребята.
А тут, очень кстати, солнышко начало вставать. И, что характерно, не с той стороны…
Что по этому поводу Криворучко тогда сказал Окаемову – история умалчивает.
В общем – полный абзац!
Что делать – врубают экстренно аварийную частоту и орут:
– Ну хоть кто-нибудь, отзовитесь!!! Где мы!!! Блин!!!
А им из Маров (а Мары – это самый юг Советского Союза, Туркмения) сонный голос отвечает:
– Видим вас. А чего это вы, интересно, там, на юге, делаете?
В общем, привели заблудшую «тушку» в Мары.
Потом пошли долгие разбирательства. Оказывается, благодаря непревзойденному штурманскому искусству Окаемова и нелюбознательности остальных членов экипажа, «Ту-22К» с подвешенной боевой ракетой (правда, в инертном снаряжении) сделал, так сказать, «небольшой крючок» над Ираном и Афганистаном.
Те веселые огонечки были, скорее всего, Тегераном (не исключался и Исфахан или Мешхед, тут проверяющие откровенно разошлись во мнениях), а если бы Окаемов с Криворучко взяли еще чуть вправо, то есть южнее, вполне могли бы долететь до самого Индийского океана, и вытаскивать их пришлось бы аж из Индии или Пакистана. Запаса горючки им бы для этого концертного номера вполне хватило…
Но, как водится, дуракам всегда везет. Мирового скандала, вопреки ожиданиям, не случилось. Дело было вскоре после Исламской революции и еще до начала ирано-иракской войны, поэтому в Иране вояж «Ту-22», похоже, просто не заметили, ну, или сделали вид, что не заметили. Бородатому аятолле было явно не до того. У них тогда как раз в армии и ВВС был полный раздрызг. И радары работали через один, и перехватчики толком не летали. То есть у них, конечно, были и «Фантомы» и еще более мощные «F-14», которые могли спокойно перехватить и даже сбить «Ту-22», да вот только летчики и техники по большей части либо эмигрировали, либо сидели под арестом, либо усиленно зубрили и конспектировали Коран. В общем, особых последствий в международном плане этот «сверхдальний южный перелет» (как тонко пошутил во время «разбора полетов» командующий воздушной армией) не имел, но в остальном оргвыводов начальство сделало предостаточно. Экипажу влепили выговоры, а вдобавок зловредный замполит продлил Криворучко и Окаемову кандидатский стаж для приема в КПСС. Они-то, можно сказать, отделались легко, а вот разные проверяющие после этого в полк прямо-таки зачастили, и комполка с начштаба смотрели на Криворучко с откровенно каннибальским выражением в глазах. Правда, сейчас эта история уже помаленьку забылась, но вот прозвище осталось.
– У нас тоже все нормально, Десятый.
– Идем по плану?
– Да, изменений или отбоя я не слышал.
– Я тоже, до связи, Южный Почтовый.
– И тебе не хворать, – ответил Криворучко и с той же интонацией добавил: – Сам дурак.
Ильин улыбнулся и ничего на это не ответил.
Тем более что через несколько минут Копенкин сообщил, что пора немного набрать высоту, поскольку близился выход в расчетную точку пуска ракет – они были уже над Мекленбургской бухтой.
До того момента они шли в основном на автопилоте и ничего не опасались, поскольку предупреждений о возможных действиях вражеской ПВО не поступало.
Ракетоносцы немного набрали высоту и минут через пятнадцать вышли в ту самую расчетную точку для пуска.
– Подтверждаю захват целей! – сообщил штурман с некоторым удовлетворением.
– Понял тебя, – ответил Ильин и запросил машины своей эскадрильи. Слава богу, все видели цели и устойчиво подсвечивали их своими бортовыми РЛС, а ракеты вроде бы были исправны. Через полминуты голос Криворучко в наушниках подтвердил готовность к пуску первой эскадрильи. Далекое начальство, услышав об их готовности, казалось, задумалось. Но, как оказалось, ненадолго.
Менее чем через минуту знакомый глуховатый голос с командного пункта наконец приказал:
– «Большие» – пуск!
– Всем – пуск! – повторил Ильин на случай, если кто не услышал.
Копенкин нажал кнопку, машину сильно тряхнуло, и облегченный ракетоносец резко полез вверх – почти шеститонная (500 кг чистой взрывчатки) одиннадцатиметровая дура ракеты «Х-22», она же по натовской классификации AS-4 «Kitchen», пошла к заветной цели. Говорили, что новый «Ту-22М» несет аж две таких ракеты, но пока его в строевых частях мало кто видел…
– «Рыбка» сошла нормально, – доложил удовлетворенный Копенкин.
Из пилотской кабины было видно, как обычно, мало что – практически только сероватый инверсионный след набирающей высоту ракеты. Еще несколько минут самолеты шли прежним курсом, для гарантии подсвечивая цели бортовыми радарами, а потом последовал категорический приказ поворачивать оглобли.
Ракеты уже должны были захватить цели и ложились на боевой курс, начиная пикировать…
Ракетоносцы развернулись и с набором высоты легли на обратный курс.
В этот момент в наушниках возник голос с КП:
– Всем «Большим» быть внимательнее, не исключено появление истребителей противника.
За весь вылет это было первое обстоятельство, указывающее на то, что вокруг происходит нечто вроде войны. Ильин продублировал команду, понимая, что начинает чувствовать себя несколько неуютно.
Со стороны командного пункта это была чистой воды предосторожность, которая в данном случае оказалась излишней.
Дело в том, что к этому моменту по военным объектам на территории ФРГ уже несколько часов работали самолеты советской фронтовой авиации. И неожиданно проспавшая этот первый удар натовская ПВО сейчас была занята прямо-таки по самое не могу. Она пыталась отражать продолжающиеся удары, что, при отсутствии четких приказов, свежих разведданных и собственных потерях, было само по себе непросто. Уцелевшие наземные средства ПВО надо было в лучшем случае пополнять и срочно передислоцировать, лихорадочно оборудуя запасные позиции для ЗРК и вводя в действие резервные РЛС. Перехватчики и прочую фронтовую авиацию тоже требовалось оперативно рассредоточить с переменой мест базирования, при непременном и срочном развертывании службы авианаводчиков.
Поэтому уцелевшие бундесверовские РЛС, развернутые в районе Шлезвиг-Гольштейна (многие из которых уже подверглись авиаударам или еще не возобновили работу после воздействия электромагнитного импульса от двух недавних ядерных взрывов), хоть и засекли подход на большой высоте группы скоростных воздушных целей, не сумели их точно идентифицировать, тем более что ракетоносцы и не входили в воздушное пространство ФРГ.
Сами экипажи «Ту-22К» видели на радарах какие-то далекие отметки, но, как оказалось, догнать их никто так и не попытался. Конечно, после пуска ракет ВВС ФРГ подняли-таки вдогонку ракетоносцам четыре «Фантома», но они были встречены шестеркой «МиГ-23МЛ». В итоге стороны разошлись, потеряв по самолету, а «тушки» спокойно ушли восвояси. Даже возможности сопровождавшего ракетоносцы постановщика помех оказались не задействованы.
В общем, произведенный фактически из территориальных вод ГДР боевой пуск прошел, можно сказать, вполне буднично. Словно на полигоне – пришли-пустили-ушли.
Без сюрпризов и явных попыток перехвата.
Потом тому же майору Ильину рассказали, что им на перехват вроде бы выходили немецкие «Фантомы» и у них даже был бой с нашими истребителями прикрытия, но на майора и других летунов этот рассказ особого впечатления не произвел. Для них настоящая война было еще впереди, а пока единственной «потерей» для двух эскадрилий стал один «Ту-22К», «разувшийся» на пробеге левой основной стойкой шасси. Три покрышки были невеликой ценой за вполне успешный удар.
Всего группа «Ту-22К» выпустила двадцать две ракеты «Х-22».
У одной в процессе полета к цели произошел отказ системы наведения, и она упала в районе Итцехо, добавив на территории ФРГ лишнюю глубокую воронку. Еще пару ракет успели сбить корабельные ЗРК и прочие средства ПВО.
То есть в конечном итоге в атаку вышли восемнадцать ракет. Главная проблема была в том, что на натовских кораблях далеко не сразу поняли, что это. Отметка на радаре от достаточно крупной ракеты «Х-22» была весьма похожа на таковую у самолета класса «истребитель-бомбардировщик». При этом в тот день корабли уже два раза пытались бомбить «Су-17» (в первый раз их было шесть, во второй – восемь), правда, без особого успеха. Прямых попаданий «сушки» не достигли и, повредив близкими разрывами бомб пару фрегатов, ушли восвояси, не понеся потерь.
До их появления часть кораблей вообще стояла на якорях. После первого налета корабли начали маневрировать, но им это мало помогло – уйти из района они все равно не могли, поскольку никаких конкретных приказов не поступало и командирам было непонятно, что делать и что вообще происходит. В конце концов, они тоже были в настоящем бою в первый раз в жизни. Рэбовцы и радарщики были не на высоте, поскольку ожидали очередного налета истребителей-бомбардировщиков. Именно поэтому корабельные РЛС и ЗРК фактически проспали удар и сумели сбить только две ракеты. К тому же на большинстве кораблей стояли не самые современные радары и зенитные ракетные комплексы, что тоже сыграло свою роль.
В общем, 18 «кухонь» (как окрестил ракету «Х-22/AS-4» какой-то натовский спец по классификации летательных аппаратов вероятного противника – явный чудак на букву «М») так или иначе дошли до своих целей. Жалко, что майоры Ильин и Криворучко не видели ярких вспышек разрывов в Гельголандской бухте – один из минусов современной дистанционной войны, когда противники видят далеко не все, а зачастую не видят и самого главного…
Попадания в корабли последовали одно за другим, часто и густо. Как говорили еще в Великую Отечественную, «большому кораблю – большая торпеда».
В «Окинаву», как самую крупную цель, попало четыре ракеты, в крейсер «Калифорния» – две, одна из которых не взорвалась, но проделала в левом борту крейсера выше ватерлинии трехметровый пролом, а продолжавший работать двигатель ракеты качественно поджег внутренние помещения корабля. Дальнейшее распределилось так – достаточно быстро погибли от пожаров и внутренних взрывов американский эсминец «Эллиот» типа «Спрюенс», немецкий эсминец «Байерн» и немецкий фрегат УРО «Кельн». Тяжелые повреждения получили еще три фрегата и танкодесантный корабль «Ньюпорт».
Пролетевший чуть позже над бухтой разведчик «Ту-22Р», появления которого на кораблях практически не заметили, привез шикарные снимки. Проявлявший пленку в разведотделе 15-й гвардейской ТБАД прапорщик Мандула (увидевший эту панораму первым) восхищенно сказал:
– Едрит твой мать, усе ж в дыму, прям как при Бородине!
Вид пожаров и курившихся над водой столбов густого дыма не оставлял сомнений в успехе налета.
Пожар на «Окинаве» потушить так и не удалось, и через пять часов десантный вертолетоносец окончательно потерял ход и после серии внутренних взрывов медленно лег на правый борт, опрокинувшись на относительно мелком месте. Из находившихся на его борту 667 человек экипажа и почти 2000 морских пехотинцев спастись удалось только 780 человекам. Также вместе с кораблем погибли 3 штурмовика AV-8A «Харриер», 4 вертолета «СН-53», 3 «СН-46», 4 танка «М-60», два десятка единиц другой автомобильной и бронированной техники, десантные катера, уйма боеприпасов и пехотного вооружения и еще много чего. Морскому пехотинцу Тому Уайту, который прибыл в ФРГ по воздуху, и многим его сослуживцам несказанно повезло, в отличие от коллег из 109-го мотострелкового батальона 22-го экспедиционного полка 2-й дивизии Корпуса морской пехоты США.
Пожар на крейсере «Калифорния» удалось потушить через семь часов с помощью прибывших из Бремерхафена пожарных и спасательных судов. После чего изувеченный крейсер потащили на буксире в тот же Бремерхафен. Из 584 человек его команды погибло и было ранено 156. По мнению осмотревших корабль капитанов спасательных судов, теперь он годился разве что на списание.
И только через полтора часа после окончания налета из штаб-квартиры НАТО поступил шифрованный приказ – отвести вообще все крупные корабли от проливов, чтобы исключить подобное впредь. Даже в Англии боевым кораблям НАТО было категорически не рекомендовано находиться в гаванях, хотя по британской территории этим утром еще не наносилось никаких ударов. Даже штабисты НАТО были вынуждены признать, что данный налет был для русских вполне успешным, а для них во многом неожиданным.
61-й гв. танковый полк 10-й гв. танковой дивизии ГСВГ. Марш по территории ГДР и далее ФРГ. Утро 11 июня 1982 г. Первый день войны.
Началась эта, с позволения сказать, война как-то, на мой взгляд, даже слегка банально.
Сначала полк поднялся по боевой тревоге, вышел из расположения и рассредоточился. Некоторое время мы стояли, наблюдая, как в западном направлении в темноте выдвигаются КрАЗы с понтонными парками.
Потом, уже под утро, весь командный состав, то есть нас, собрали в обширной, правда поставленной явно наспех, палатке, где в окружении многочисленных грузовиков с КУНГами временно разместился штаб полка. К этому времени в небе уже вовсю ревела авиация, косяками летевшая с востока на запад, и где-то там, в направлении этого самого запада, временами начинало чувствительно греметь – может, просто летние грозы (дело привычное), а может, и еще чего.
Наш комполка подполковник Лагутин в своей отглаженной полевой форме с полученными «за песок» (т. е. за долгую службу) или по случаю очередных юбилеев родных вооруженных сил орденскими планками, в большой фуражке и с пистолетом на боку смотрелся прямо-таки орлом. Вылитый маршал Жуков у ворот Берлина году этак в 1945-м. Полководец давно минувшей войны…
Однако начал исторический «военный совет» вовсе не он, а наш пузатый замполит подполковник Клочков (ни с какого бока не родственник погибшему в 1941-м у разъезда Дубосеково на подступах к Москве однофамильцу).
– Товарищи офицеры! – возгласил он таким тоном, словно сообщал нам ту самую величайшую военную тайну, за неразглашение которой пострадал вплоть до лишения жизни Мальчиш-Кибальчиш в книжке Аркадия Гайдара. – Вот уже несколько послевоенных десятилетий наш народ строит и защищает свою новую жизнь не в одиночку, а в тесном союзе братских стран социализма. Образование социалистического содружества – величайшее после всемирно-исторической победы Октября достижение общественного прогресса. Как советский строй явился прообразом новой государственности в странах социализма, так и Советская армия стала примером для создания военной организации социалистических стран. Теперь наш ленинский пролетарский интернационализм как принцип единения людей труда приобрел новые грани, обогатился новым содержанием. Ролилось братское единение свободных народов социалистических стран, а с ним и чувство коллективной ответственности за их развитие и укрепление, за их безопасность и независимость. Советский народ считает своим интернациональным долгом обеспечивать вместе с другими социалистическими странами надежную защиту всего социалистического содружества. Это положение является программным и для советских Вооруженных сил. Оно воплощает в себе патриотический и интернациональный долг советских воинов…
Ну и далее еще минут на двадцать «летучий митинг» в том же духе. Если отбросить с ушей всю обычную для подобных выступлений дорогого товарища замполита горячую лапшу и прочую вермишель, можно было тем не менее понять, что этой ночью произошло нечто из ряда вон выходящее. Более того, судя по всему, империалисты напали-таки на дружественную ГДР, и теперь мы ни за что не дадим своего союзника в обиду.
При этом во время своей речуги Клочков как-то особенно подозрительно смотрел в мою сторону. Что делать – мы с ним очень друг друга не любим, и это чувство взаимное. А началось это довольно давно. Аккурат перед теми самыми прошлогодними учениями он как-то поймал меня по дороге из штаба в парк с техникой.
– Трофимов, – говорит, – а почему это комсорг и заместитель по политической части вашего батальона до сих пор не сдали парторгу план культурно-массовых мероприятий на текущий квартал?
И глядит на меня, как преподаватель научного коммунизма на летающую тарелку.
– А я в детстве думал, товарищ подполковник, – несколько нахально говорю я ему на это после некоторой паузы, – что парторг – это тот, кто партами торгует…
Сказал я это не из чисто хулиганских побуждений, а потому, что мне тогда действительно было некогда и я устал до последней степени озверения. Да и ответить мне ему было нечего. На меня тогда повесили волевым решением освоение новой техники в кратчайший срок, и весь мой личный состав, как и я сам, пахали как распоследние Папы Карлы (хотя реально в той сказке Папа Карло вроде не пахал, а откровенно бичевал, вкалывал же его друг-приятель, столяр Джузеппе Сизый Нос, который ему то говорящее полено и подсунул), в парке техники или на полигоне. И мои комсорг с замполитом вкалывали наравне со всеми остальными, так что им было не до каких-то там бумажек с планами культмассовой работы.
Тогда Клочков ничего на эту мою реплику не сказал, но чуть позже, так сказать, за кадром, погнал страшную волну. Начал болтать о том, что я чуть ли не антисоветчик и он лично не в состоянии понять, как такого, как я, могли послать выполнять интернациональный долг в дружественную страну, да еще потом и наградить медалью «За отвагу». Уж не знаю, чего ему ответил комполка, мне лично было не до того, я тогда все еще продолжал новую технику осваивать в ритме чардаша. А когда мне досрочно присвоили майора, на Клочкова и вовсе было страшно смотреть. Ребята рассказывали, что он выдал фразу вроде: «Этот мерзавец Трофимов у меня эту звезду быстро рассыпет, или я буду не я…»
Однако ничего более замполит нам сегодня не сказал. Вместо этого возникший па авансцене комполка велел нам достать карты и отметить маршрут предстоящего движения: Нордхаузен – Тайстунген – Мюнден. И никто не удивился, хотя все прекрасно видели, что Мюнден – это уже ФРГ, с полсотни километров на той стороне…
Далее Лагутин объявил, что мы двигаемся по шоссе колонной, порядок следования обычный, походный. Во время движения усиленно наблюдать за воздухом, поскольку не исключаются удары вражеской авиации, при появлении которой следует рассредоточиться и укрыться в складках местности. Рации держать включенными на прием, но соблюдать максимально возможное радиомолчание. Конкретные боевые задачи – по мере продвижения. Начало движения – по его команде. Отдав эти распоряжения, он отпустил нас по местам.
Я вернулся в свой батальон, вызвал своих ротных – Кутузова, Дружинина и Маликова с начальником штаба батальона Шестаковым и замполитом Угроватовым и показал им на вынутой из планшета карте наш маршрут.
– Это что, товарищ майор, война? – спросил, перенося маршрут на свою карту, командир второй роты старлей Маликов, тощий и длинноватый для танкиста. Кстати, он вроде бы был моим земляком, но я за все время службы в ГДР с ним практически не общался, только по службе.
– Прямо нам об этом вышестоящее командование не объявило, товарищи офицеры, – ответил я. – Но, судя по поставленной нам задаче, все к тому и идет.
В общем, ротные и начштаба с замполитом ушли от меня несколько озадаченными.
А минут через двадцать по радио скомандовали: «Вперед!»
И времени для глупых мыслей уже не осталось. Танки с ревом выезжали на дорогу и строились в колонну. Мой батальон хоть и первый по показателям боевой подготовки, но по номеру – третий. Соответственно, нынче мы в середине полковой колонны, за разведротой и «шестьдесятчетверками» первого и второго батальона, а за нами – мотострелки, штаб полка, зенитчики и службы тыла.
Не прошло и получаса, как колонна выстроилась.
– Девятьсот четвертый, Семисотый, как у вас там? – вызвал я своих братов-комбатов Вовку Журавлева и Мишку Каримова и для порядка добавил: – Проверка связи, как поняли?
– Все нормально, – отозвались друзья-приятели.
– Четыреста десятый, прекратить засорять эфир! Как меня слышно? – немедленно возгласил противный голос начштаба полка майора Качана в моих наушниках. «410» – это мой позывной и тактический номер моего «Т-72АК». Из неких невероятно секретных соображений у нас в полку (да и не только у нас, надо сказать) тактическая нумерация реальным номерам частей совершенно не соответствовала, у меня номера начинаются на 4, в первом батальоне на 7, а во втором вообще на 9, отсюда у Журавлева и Каримова их позывные. Видимо, во всем этом заключается какая-то особенная, мало кому понятная, военная мудрость.
– Сто третий, вас слышу! – ответил я штабу полка.
– Четыреста десятый, начать движение! – сообщил штаб.
Я уже видел, как впереди нас, пыхнув сизым дымом из выхлопных труб, двинулись вперед танки первых двух батальонов.
– Четыреста тринадцатый, Четыреста двадцатый, Четыреста пятидесятый, Четыреста шестидесятый, – продублировал я команду командирам рот и начштаба. – Вперед! Держать дистанцию и вести наблюдение за воздухом! Рации на прием! Как поняли?
Ротные доложили, что поняли.
Я повторил команду своему мехводу Сане Черняеву (наводчик Дима Прибылов затих на своем месте и, по-моему, дремал). Наш танк мелко дернулся, трогаясь с места, а потом мы повернули на шоссейную дорогу и двинулись по ней – я и весь мой третий батальон, всего 31 «Т-72А», считая мой танк, а за нами – Шестаков на своей КШМке «БМП-1К» с парой батальонных «БМП-1» и БРЭМ в качестве которой выступал «БТС-2» на базе «Т-55». Тылы наших батальонов (а это десяток грузовых «Уралов», по паре топливозаправщиков и мастерских на каждый батальон) тащились в хвосте полковой колонны.
Вообще в движении танка, по-моему, всегда есть что-то особенное. Длинный ствол пушки «2А46» словно протыкает пространство перед тобой, а ты, стоя в башенном люке, с одной стороны, все видишь и даже обоняешь (главным образом, конечно, соляровую гарь идущих впереди машин), но при этом благодаря шлемофону слышишь только то, что происходит в радиоэфире, или то, что говорят по ТПУ члены твоего экипажа.
Когда полк начал свое поступательное движение к гэдээровской границе, в серьезность происходящего еще как-то не верилось. Но когда мы начали обгонять стоящие вдоль обочин крытые грузовики, радиомашины, САУ, тягачи с орудиями, «Грады» и «Ураганы», а потом увидели по пути стоявшую на огневых позициях под маскировочными сетями батарею оперативно-тактических ракет «Эльбрус», до меня стало наконец доходить, что это, похоже, не шутки.
В светлеющем предрассветном небе все так же выла и свистела наша авиация. И теперь уже куда отчетливее было слышно, как где-то далеко впереди нас время от времени вспыхивало и бабахало. Сотрясения земли я не ощущал (танк вообще штука тяжелая и реагирует только на очень близкие разрывы), а вот вспышки в небе видел отчетливо. А чуть позже, уже когда совсем рассвело, стали видны поднимающиеся к небу дымы над горизонтом. Дымы эти не были сплошными, а значит, авиация лупила не со всей дури по площадям, а все-таки избирательно. Как выглядит дым над городом, который недавно полили с воздуха напалмом, я представляю, видел на Африканском Роге. В этом случае клубы дыма стоят стеной и закрывают горизонт, хотя тамошние города – не чета европейским в плане размеров и количества горючего материала.
По мере дальнейшего продвижения у меня лично возникло внутри некоторое напряжение. Раньше мы, танкисты, старались по местным шоссе без необходимости не ездить (дружественные немчики могли потребовать неслабую компенсацию за порчу дорожного покрытия), да и так близко к границе ФРГ и ГДР не подходили. На этот счет были соответствующие категорические распоряжения, предписывающие не провоцировать «потенциального противника». А теперь мы шли по шоссе походной колонной, явно игнорируя все прошлые правила, практически перли вперед, на запад.
Впереди мелькнул дорожный указатель на немецком языке о том, что мы приближаемся к государственной границе Германской Демократической Республики. Потом наше движение несколько замедлилось и перед нашими танками открылся широкий мост через реку Лайне. Справа виднелось здание гэдээровского погранпоста, возле которого притулилось несколько армейских грузовиков и «уазиков» с парой бронетранспортеров в придачу. У поста и на дороге торчали деловитые регулировщики в белых касках – из нашей военной автоинспекции и ННА ГДР.
Мне показалось довольно странным, что никто пока не успел (или не догадался) взорвать или разбомбить этот мост. Хотя это всего-навсего пограничная река, а вот что будет позже, когда мы продвинемся несколько дальше, вглубь ФРГ? Работенки для понтонеров там уж точно хватит.
Между тем под гусеницами моего «Т-72» затарахтел настил моста.
Пять минут – и мой батальон, следом за «шестьдесятчетверками» второго батальона, въезжает на территорию ФРГ – если верить нашему дорогому замполиту Клочкову, «страны реваншистов и поджигателей войны».
Вступление на сопредельную территорию (называть ее вражеской у меня пока язык почему-то не поворачивался) прошло как-то буднично и не вызвало практически никаких эмоций. Тем более что на «той» стороне я не заметил практически никаких следов боя.
Слева промелькнул брошенный фээргэшный погранпост, нисколько не поврежденный и даже с целыми стеклами. Разве что свет почти нигде не горел. На стоянке за погранпостом просматривались разномастные брошенные машины (прежде мы видели такие только мельком, в основном в Берлине, куда заезжали западные туристы, и на картинках в импортных журналах), среди которых выделялось три легковушки с мигалками на крышах, то ли в полицейской, то ли в пограничной раскраске, и несколько больших, явно туристских, блестящих автобусов. Вокруг сновали наши деловитые вояки в касках и маскхалатах и стояла пара БРДМов. Чуть дальше за погранпостом я увидел в кустах уставившиеся в небо пусковыми контейнерами «Осы» и «Шилку» с задранными по-боевому стволами и поднятым радаром. Похоже, тут все было уже серьезно…
Пройдя границу в хорошем темпе, мы повернули немного влево и двинулись дальше.
Никакой стрельбы по-прежнему не было, лишь время от времени с востока на запад продолжали пролетать самолеты и где-то совсем уже в отдалении, если снять или расстегнуть шлемофон, можно было расслышать звуки то ли разрывов, то ли канонады.
Через пару километров попалась закрытая (двери заперты, жалюзи на окнах опущены) автозаправка, облепленная непривычными и невиданными в той же ГДР яркими рекламами, а потом пошли оставленные по обочинам в полном беспорядке машины. В основном грузовики, самосвалы, седельные тягачи с прицепами-фурами, несколько меньше было автобусов и легковушек. Людей возле машин не было, а сгоревших или пробитых пулями или осколками машин я тоже не рассмотрел.
– Четыреста десятый, я Девятьсот четвертый, – возник в моих наушниках голос Журавлева. – Андрюха, поймай «Маяк»!
Я крутанул рукоятку настройки и уже через минуту слушал вместе с экипажем заявление ТАСС, из которого понял главное – по территории ГДР действительно нанесли ядерный удар (вот только непонятно где, раз мы ничего такого не слышали, – скорее всего, где-то на севере), но при всем при этом сегодня атомной войны еще не будет, но вот что будет завтра или послезавтра – этого, похоже, и бабай с московского радио не знал…
Через пару километров нам попались несколько брошенных темно-зеленых джипов и грузовых машин с черно-белыми крестами и военными номерами бундесвера. Что характерно, все они стояли носом на запад, то есть двигались не к границе, а скорее, от нее.
Дальше брошенная техника стала попадаться чаще, за полчаса я насчитал на обочинах три «М-113» (в числе которых точно была одна КШМка), БМП «Мардер», БРМ «Лухс», десяток военных автоцистерн и грузовиков, к двум из которых были прицеплены 105-мм гаубицы. И все без дырок и прочих повреждений, то есть без малейших признаков боя.
Зато наконец начали попадаться живые люди – по той же дороге, в одном направлении с нами ехали поодиночке и группами разноцветные легковушки с притороченной к крышам поклажей, которых я насчитал несколько десятков. При приближении нашей колонны немцы сруливали на обочину и, иногда оставив машины даже с открытыми дверями, бежали в стороны от шоссе. По ним никто не стрелял, да и ни одной раздавленной легковушки мне по пути не встретилось. Лично я видел только смутно мелькавшие в отдалении силуэты в гражданской одежде. Любопытства ради я поднял к глазам бинокль и, наведя его на группу таких вот штатских, невольно, на пару секунд, встретился взглядом с темноволосой женщиной, одной из тех, кто прятался в кустах от нашей колонны. Женщина была довольно симпатичная, в каком-то цветастом платье и надетой поверх него легкой куртке, но какая-то мятая и непричесанная, явно вскочившая с постели среди ночи и сразу же, с места в карьер, ударившаяся в эти самые бега. Ненависти или страха я на ее лице, что характерно, не увидел. Скорее, в ее взгляде были настороженность и непонимание происходящего, перемешанные с сильным удивлением. Впрочем, уже через считаные секунды женщина исчезла из поля моего зрения, а я подумал: а как здесь можно всерьез воевать, если все основные дороги на востоке ФРГ вот так же забиты бегущим населением и его личным автотранспортом? И ведь в районе крупных городов, до которых не столь уж далеко, автобаны должны быть перекрыты и вовсе намертво…
Додумать до конца я не успел, потому что впереди за придорожными деревьями замаячил густой черный дым – явно что-то сильно горело или на дороге, или рядом с ней. Колонна слегка сбросила скорость, и, по мере нашего продвижения, справа действительно открылся обширный пожар. За сегодня это был первый наглядный результат действия нашей авиации – на развилке, уходившей вправо от нашего шоссе, жарко горела техника. Похоже, центром пожара были несколько автоцистерн и грузовиков, от которых остались только обглоданные пламенем рамы и останки кабин. Здесь же догорали три танка «Леопард-1А4», которые явно обдало горящим топливом, – с одного из них, явно детонацией боезапаса, сковырнуло башню. Чуть дальше основного пожарища, испуская из всех щелей густой сизый дым, стояла ЗСУ «Гепард» с опущенными к земле стволами, а ближе к нам в кювет завалился еще один «Леопард-1А5», с открытыми люками и повернутой на бок башней, вроде бы не имевший видимых повреждений. Зато на шоссе возле этого танка лежало в неестественных позах два тела в высоких шнурованных ботинках, темно-зеленых комбинезонах и черных беретках. Я чисто механически отметил для себя, что это первые убитые противники, которых я увидел на этой войне. А сколько их еще будет впереди?
Наша полковая колонна быстро проскочила этот пожар на развилке. Судя по выбоинам в покрытии шоссе и мелким воронкам на обочинах, «МиГи» или «Сушки» накрыли это скопление техники НАРами. И, надо сказать, попадания были удачными.
За дымами на горизонте медленно вставало солнце. Как я и предполагал, количество бегущего на своих машинах и пешком населения, которое все так же дружно бросалось в кусты или придорожные лесопосадки при появлении нашей колонны, постепенно увеличивалось. Среди легковушек стали попадаться микроавтобусы и машины с прицепленными домиками на колесах. Видимо, у кого-то из бундесдойчей все-таки было некоторое время, чтобы собрать манатки. В двух или трех местах нам встретились стоящие на обочине дороги группки гражданских немцев, в числе которых я рассмотрел женщин, детей школьного возраста и нескольких стариков. Они не бежали, а просто вышли из машин и молча наблюдали за нашими танками, ожидая, пока колонна наконец пройдет. Некоторые танкисты махали им руками, но ответной реакции на это не было, как, впрочем, и каких-то проявлений враждебности, вроде выкриков или неприличных жестов. Как-то это не очень вязалось с моими представлениями о войне и беженцах. То есть я, конечно, не ожидал увидеть здесь что-нибудь в стиле знакомой с детства черно-белой хроники или художественных фильмов о Великой Отечественной, где «Мессершмитты» рубят пулеметным огнем бегущих людей (не звери же мы, в конце концов!), но тем не менее… В Эфиопии я сам не раз и не два наблюдал бредущих по пустыне (дороги там, кстати, неплохие, построенные итальянцами еще при Муссолини, но их там через Сомали на Эфиопию проложено аж две штуки) куда глаза глядят изможденных полуголых негров, толпы которых по пути бегства все время прореживала налетающая сомалийская авиация. Хотя здесь все-таки не дикая жаркая страна на экваторе, а вроде бы цивилизованная Европа и война в этот первый день еще не возведена в степень озверения. Как будет дальше – фиг его знает…
Между тем мы прошли дорожный указатель, указывающий на то, что справа от нас остался некий обозначенный на моей карте город Мюнден – из моего командирского люка были видны только крыши окраинных зданий, мелькнувшие в отдалении, за деревьями. Каких-либо дымов и пожаров в этом самом Мюндене визуально не наблюдалось.
Дальше наше шоссе раздваивалось – или южнее, влево на Кассель, или прямо, на Корбах. Полк, не снижая скорости, пошел вперед. Я прикинул: если дальше мы пойдем вправо, севернее, значит, наша дивизия наступает в направлении Эссена, Дюссельдорфа и Дортмунда, если все время прямо и чуть южнее – на Кельн и Бонн, а если строго на юг, тогда на Франкфурт или Висбаден. Куда именно мы в итоге повернем оглобли, знает только начальство. Интересно, что за это утро мы без единого выстрела углубились километров на сто (ну уж на 75 точно) на территорию ФРГ. И где обещанный противник? А с другой стороны – чем плоха такая война? Сел и поехал себе, раз никто не мешает…
Через полчаса движения впереди нас вдруг стало бахать сильнее. Неужели началось-таки то, к чему мы столь долго и упорно готовились? Машин беженцев вокруг, кстати говоря, меньше не стало…
– Четыреста десятый! – услышал я в наушниках голос начштаба. – Приказ сойти с дороги, рассредоточиться и укрыться в складках местности!
– Выполняю! – доложил я, дублируя приказ своим офицерам с дополнительным требованием – не раздавить невзначай никого из гражданских. Кажется, наше безмятежное катание закончилось, ну да ничто не вечно, как говорится…
Черняев слегка крутнул танк в сторону и, перевалив кювет, направил машину в росшие метрах в пятидесяти кусты. Вокруг торчало несколько легковушек и микроавтобусов, немцы из которых бежали в сторону тех же кустов. Некоторые тащили с собой сумки, чемоданы и пакеты.
Я осмотрелся – батальон вроде бы выполнил поставленную задачу вполне гладко. Своих танков я на шоссе не видел, только позади нас разворачивались и съезжали с дороги остроносые «БМП-1П» мотострелкового батальона.
– Воздух! – оглушительно заорало у меня в наушниках.
Глядя на разбегающихся по обочинам дороги гражданских немцев, я подумал, что, по идее, при такой команде любой танкист должен сидеть тихо, как говно в траве. Что еще можно сделать? Задымиться? Но при нынешней хорошей видимости дым – это только лишний ориентир для авиации, тем более что наши зеленые танки не так уж и выделяются на фоне придорожных деревьев, кустов и прочей травы. А с другой стороны, опыт (в том числе и мой личный) подсказывает, что надо энергично маневрировать и по возможности оказывать сопротивление.
– Воздух! – крикнул я и мехводу. – Саня! Не останавливайся! Только тех немцев, которые кругом нас ползают, не задави!
– Понял, командир, постараюсь, – ответил сквозь зубы Черняев, выполняя приказ.
– Всем командирам машин по возможности вести заградительный огонь из зенитных пулеметов по видимому воздушному противнику! Короткими очередями! – скомандовал по рации и повернулся к турельному НСВТ. Лента, слава богу, была заправлена, и пулемет, кажется, вполне исправен. Честно признаюсь, из зенитных пулеметов мы на учениях и на стрельбище всегда стреляли редко. В зачет это особо не шло, а в случае войны нам, танкистам, предлагалось уповать прежде всего на приданные нам штатные средства ПВО. Кстати, вот и они – метрах в ста от нас в кустах я увидел угловатую башню «ЗСУ-23-4», она же «Шилка», уставившуюся стволами в небо.
Секунды текли медленно-медленно, как это обычно бывает в критические жизненные моменты.
Я еще раз глянул вокруг – мои танкисты рассредоточились вроде бы грамотно, некоторые машины двигались, некоторые стояли. Глядя на мечущихся по кустам гражданских немцев, я невольно подумал: они что, будут бомбить, видя, что тут полно штатских, которых, наверное, прекрасно видно сверху? Хотя, а какие у них сегодня еще варианты?
В этот момент я услышал приближающийся по небу с запада резкий свист и рев. Столь знакомый по учениям, когда «МиГ» или «Сушка» пролетает над тобой на бреющем на сверхзвуковой или близкой к этому скорости.
Где-то впереди нас, на дороге и вокруг нее, вспухли красно-черные вспышки взрывов. Земля содрогнулась. Вслед за ударами разрывов послышался визг осколков, которые заглушил монотонный звенящий дробот. Я не сразу понял, что это такое, но потом оглянулся и узнал звук – стоявшая в кустах «Шилка» лупила из всех стволов.
Я развернул турельный пулемет. Открылся соседний люк, и из башни высунулся наводчик Дима Прибылов. Называется, проснулся, поганец… Как говорят в детском саду, «раздался голос из помойки, и появилась голова»… Наверное, интересуется – что тут за шум? И действительно, обрамленное танковым шлемом Димино личико имело вид крайне изумленный…
– Вниз уйди, дурак!!! – заорал я, но шум вокруг стоял такой, что он, похоже, меня не услышал.
И хрен с ним, лишь бы не убило идиота, а то куда я без наводчика?
Выстрелить из НСВТ я не успел – буквально через какие-то доли секунды над моей головой пронеслись, набирая высоту, два темных продолговатых силуэта, за ними еще два. Последовали взрывы бомб, на сей раз где-то позади нас.
Когда впереди над дорогой мелькнула еще одна пара самолетов, я был вполне готов к их появлению и успел пустить в их сторону короткую очередь. Сейчас я уже сумел рассмотреть серо-зеленую окраску пронесшихся надо мной железных птеродактилей, черно-белые кресты и номера на бортах фюзеляжей, а также то, что самолеты сильно походили на стандартную ракету с детской площадки (обычно с говном внутри) – длинные трубообразные фюзеляжи с острыми носами и короткие, почти незаметные крылья. Чисто автоматически в моей голове всплыли рисунки из альбома силуэтов самолетов «вероятного противника» и кадры из учебных кинофильмов. По-моему, это были «Старфайтеры», они же «F-104G», основной и самый многочисленный тип истребителя бомбардировщика в ВВС ФРГ, и не только в ней.
Вроде бы работать эти «свистки» могут в основном обычными бомбами. По части управляемых и не очень ракет «воздух-земля» у них, по-моему, обстоит не лучшим образом. Но швырнуть со всей дури напалм или что-нибудь кассетное они могут, а это тоже ничего хорошего…
Взрывы бомб на сей раз были ближе, но снова явно не по нам. Беглый взгляд на окружающий пейзаж показал, что никого из моих ребят, похоже, не задело. Зато дальше нас над обочиной дороги потянулся к небу черный дым. Попали-таки в кого-то? Интересно – в кого? Я с удовлетворением отметил, что в этот раз среди общей какофонии отчетливо слышал и очереди НСВТ – как видно, не все мои экипажи попрятались.
Конечно, наши пулеметы заглушал огонь «Шилки», и, уже когда пара вражеских истребителей-бомбардировщиков проскочила над нами, где-то позади над шоссе потянулся из лесопосадки белесый инверсионный след, а за ним и второй. Не иначе ЗРК? Прикрывают – службу несут? И тут же последовал яркий взрыв в небе – как раз там, где только что был один из «Старфайтеров». Из дымной вспышки, крутясь, полетели к земле крупные обломки. Попали, выходит? Молодцы, коли так…
Через секунду над моей головой опять раздались те же рев и свист, а потом в небе промелькнул знакомый уже длинный силуэт с коротенькими крылышками, пронесшийся над дорогой в обратном направлении, туда, откуда только что прилетела вражеская пара. Как-то слишком сильно дымя движком, он тяжело набрал высоту и исчез из виду. И снова в небе послышались множественный свист и рев – вновь с той стороны, куда он только что улетел, из головы колонны.
Я слегка провернул турель и пустил короткую очередь из пулемета чисто на звук, поскольку, как я уже давно понял, человек на низко летящий реактивный самолет реагирует довольно замедленно.
На сей раз зенитный огонь с нашей стороны был куда плотнее. По-моему, заградительный огонь вела целая батарея «ЗСУ-23-4». Бледные пушечные трассы «Шилок» уперлись в один из истребителей – длинный силуэт, оставляя за собой пламя и дым, метнулся вправо, потом влево, явно пытаясь отвернуть от убийственного огня и набрать высоту, но не успел – через несколько секунд за ближним леском оглушительно бабахнуло, меж деревьев сверкнуло пламя. Упал, надо полагать.
Этот громкий взрыв заглушил глухие разрывы бомб где-то впереди и позади, которые мы услышали уже после того, как над нами проскочили очередные три «Старфайтера». Пара бомб ухнула метрах в пятидесяти от моего танка, фактически на пустое место. Черняев остановил танк, машина содрогнулась, по верхней броне корпуса и башне дробно застучали комья земли и, кажется, даже осколки. Не дай бог быть убитым вот так, в самом начале, да еще шальным куском железки. Возникла дурная и где-то даже подленькая мысль – а может, плюнуть и сидеть в башне, плотно закрыв люк? Да нет, ну его на фиг, уж лучше смотреть смерти в глаза – хоть плюнуть в нее напоследок смогу…
В этот момент я услышал, как в небе опять что-то взорвалось с непередаваемо визгливым звуком – ох и дорого обходится орлам из бундеслюфтваффе этот налет…
Оглядевшись, я увидел, что танкам моего батальона бомбы особого вреда, похоже, не принесли, а вот местным гражданским – увы. Было четко видно две горящих легковушки и опрокинутый микроавтобус, а метрах в пятидесяти от моего «Т-72», оказывается, лежало в траве неподвижно тело мужика в светлых брюках и синей то ли рубашке, то ли майке с короткими рукавами. Похоже, добегались, беженцы… И ведь кто-нибудь потом непременно скажет, что это или мы их убили, или они погибли из-за нас… Хотя сколько еще случайного и невинного народа попадет под раздачу на этой войне, неизвестно никому.
Опять раздался рев реактивных двигателей, свист и разрывы бомб. Новые железные птеродактили пронеслись над моей головой. Я слегка довернул турель и дал короткую очередь им вслед, без особой надежды на попадания.
В небе опять потянулись снизу вверх бледные следы от новых пусков ЗРК. Штуки три. Или «Стрелы», или «Осы», без вариантов. Через пару секунд последовал еще один взрыв в небе неподалеку, на сей раз на чуть большей высоте. Я обернулся – возле вспышки разрыва через какое-то время словно сгустилось из воздуха и повисло нечто, похожее на цветной парашют с человеческой фигурой под ним. И вдруг, поскольку наушники сдвинутого на затылок танкошлема закрывали уши не полностью, я различил еле слышные за общей большой пальбой короткие автоматные очереди. Явно «АКМы». Похоже, мотострелки. И явно лупят по болтающемуся на стропах летчику. Интересно – зачем?
Обдумывать эту тему дальше мне было некогда. Оглянувшись, я увидел, что дыма вокруг нас заметно прибавилось. Впереди – и на дороге, и в кустах по сторонам, и где-то позади меня что-то горело и дымилось, одуряюще воняя горелым топливом и резиной. Надо понимать, что явно не все немецкие бомбы легли мимо целей. Ну да их истребители-бомбардировщики тоже свое дело знают дай бог. Профессионалы как-никак, тоже, поди, десятилетиями к этому готовились…
– Прекратить огонь! – неожиданно заорало в наушниках моего танкошлема. Голос почему-то был какой-то незнакомый. Во всяком случае, это точно был не начштаба Качан. Неужели что-то случилось?
Я повторил его команду, на случай если кто не услышал с первого раза. Зенитную стрельбу словно обрезало. Через пару секунд над нашими головами со свистом пронеслись две пары давешних «Старфайтеров», а еще через секунду за ними, с несколько другим звуком – четыре знакомых силуэта с треугольными крыльями. Мелькнули желто-зелено-коричневый камуфляж и красные звезды. Вроде «МиГ-21». Понятно, почему велели прекратить палить – чтобы своих не задеть. Смотри-ка, стало быть, наши соколы тоже не дремлют и клювом зазря не щелкают…
Едва «МиГи» исчезли на горизонте, незнакомый голос в наушниках снова заорал:
– Воздух! Цели малоскоростные, низколетящие!
Я, уже чисто автоматически, продублировал эту команду и приник к пулеметному прицелу. Черняев начал помаленьку двигать танк задним ходом. Дым от горящих легковушек становился меж тем все гуще.
Свиста и рева на сей раз не было слышно, но где-то впереди вдруг раздался множественный, не особо сильный взрыв. Судя по тому, что я видел в воздухе отчетливые дымные росчерки, это были НАРы или что-то вроде того. А потом, без паузы, я услышал тарахтящий свист, совсем не похожий на звук реактивных двигателей, но похожий на кое-что другое.
Ага, вертолеты, мать их!
– Внимание всем! – заорал я в рацию. – Вертолеты противника!
И точно, менее чем через минуту из-за крон деревьев растущего у самого шоссе перелеска слева от меня выскочило четыре вытянутых в цепочку хищных силуэта. Грамотное построение – вторая пара чуть в стороне и выше первой. В отличие от не раз и не два виденных на учениях «Ми-8» и «Ми-24» эти аппараты были какие-то плоские, остроносые, темно-зеленые, с длинными стеклянными кабинами и шасси в виде полозьев.
Ага, опознал их по картинкам из все того же альбома силуэтов – кажется, вертолеты огневой поддержки «Кобра» или какая-то их модификация. А здесь, в ФРГ, они могут быть только у американцев. Как говорится, вот и встретились, здравствуйте, ребята…
Первые два вертолета шваркнули НАРами, и ракеты ушли куда-то позади меня. Ведущий второй пары завис на несколько секунд и пустил нечто одиночное и более крупное, чем НАР. А вот это уже серьезно, похоже, ПТУ-Ром шмальнул, мерзавец. Правда, по кому именно он его запулил, я не рассмотрел, явно по кому-то из первых двух батальонов.
Вертолетчики, конечно, грамотно зашли на нас со стороны леска, где уже догорали обломки сбитого «Старфайтера», но деревья, на горе вертолетчиков, росли слишком близко от дороги, и из-за этого им нас было видно явно плохо, а маневр уклонения затруднен. Как следствие, выпустить еще ПТУРы им не дали. Это на учениях подобные операции выглядят очень красиво и фотогенично: подлетел – завис – шварк по какому-нибудь списанному танку и ведешь ракету до момента попадания. А здесь – увы, вам.
Начала молотить из кустов ближняя «Шилка» и несколько турельных НСВТ, я тоже от всей души надавил на спусковой рычаг пулемета и не пожалел патронов, поскольку на сей раз более-менее видел, куда стреляю. Все заняло ровно полминуты, но этого вполне хватило. Тот самый, зависший для пуска ПТУРов, ведущий второй пары «Кобр» с замершим, как палка, винтом обрушился в лес и мгновенно скрылся в облаке яркого керосинового пламени. О том, что стало с его экипажем, думать мне как-то не хотелось. Три оставшихся машины, одна из которых словила несколько наших пуль и снарядов (от «Кобры» полетели в стороны какие-то куски) и сильно дымила, заложили крутой вираж и скрылись над кронами деревьев, осыпаемые нашим огнем вдогонку.
Кажется, от этих отбились…
Но радоваться было рано, поскольку впереди над дорогой снова возник ревущий свист реактивных двигателей, на сей раз какой-то другой, не похожий ни на «F-104G», ни на «МиГ-21», и звук снарядных разрывов.
– Воздух! – заорал я в микрофон рации, отметив, что штаб полка на сей раз почему-то молчит.
Я довернул турель с НСВТ, понимая, что у меня в ленте осталось от силы полтора десятка патронов. Но менять коробку было уже некогда – над дорогой мелькнули большие прямокрылые силуэты, сразу осветившиеся вспышками ракетных пусков. Ракеты пронеслись надо мной, одна взорвалась, не долетев метров двадцати до моего танка. Черняев двинул танк вперед, навстречу самолетам, а я снова надавил на спуск пулемета. Уже стреляя, я увидел, что носы атакующих нас самолетов, несущихся практически на бреющем полете над дорогой, пульсировали рваным пламенем пушечной стрельбы, мелькали росчерки трассирующих снарядов, а в воздухе вокруг стоял нудный звук, похожий на приглушенную работающую электропилу; при этом было видно, что от деревьев слева от дороги раз за разом отлетают кора, ветки и листья и валятся посеченные тонкие стволы. А потом трассы «Шилки» сошлись на головном самолете – по-моему, несколько снарядов ударило ему прямо в нос и в фонарь кабины пилота. И он, превратившись в рваный ком огня, взорвался, осыпав лесок и дорогу разнокалиберными обломками. Оставшиеся три самолета через секунду проскочили над нами. Камуфляж размыто-зеленых тонов, длинные прямые крылья, двухкилевое оперение, пара двигателей на хвосте. Точно – американские штурмовики «А-10», они же «Тандерболт-II». И лупили они по нам, надо полагать, из своих 30-мм семистволок. Серьезное оружие, ничего не скажешь, так же как их ракеты – ведь они по нам наверняка «Мэйверики» пускали…
Зенитная стрельба вокруг при этом не прекращалась, но были ли в этот раз пуски ЗРК – я не расслышал. Но для второго захода потерявшие товарища штурмовики не вернулись – не дурные, надо полагать…
Минуты через три зенитная стрельба и шум самолетов стихли.
– Четыреста тринадцатый, Четыреста двадцатый, Четыреста пятидесятый, Четыреста шестидесятый, – запросил я своих ротных и начштаба, плотнее натянув на голову шлемофон и сразу погрузившись в глухой мир радиопомех. – У нас там все целы? Потери есть?
Они в ответ доложили, что еще не ясно, пока уточняют. Но, предварительно, серьезных потерь в технике и личном составе вроде бы нет.
Тогда я приказал побыстрее уточнить про потери и боевые повреждения, после чего сосредоточиться у обочины дороги, но в колонну пока не строиться и быть готовыми отражать новые удары авиации, если они вдруг последуют.
Они ответили, что поняли.
Я попробовал вызвать первый и второй батальоны и штаб полка – они молчали. Или им не до радиопереговоров, или что-то случилось. А если что-то случилось…
Впрочем, запаниковать всерьез я не успел, точнее, мне не дали.
– Всем отбой воздушной тревоги, – вдруг сказал совершенно незнакомый голос в наушниках моего шлемофона. А потом, почти без паузы, обратился уже персонально ко мне: – Четыреста десятый, слышите меня?
– Слышу. А кто это?
– Не перебивайте, ради бога. Вам срочно прибыть в штаб полка, как поняли?
– Есть! – ответил я, уже не пытаясь понять, что там у них вообще происходит.
Я вызвал начштаба Шестакова и приказал срочно прислать одну из двух наших «БМП-1».
Не ехать же к штабным на танке, в конце концов, хоть и недалеко…
Потом я велел Прибылову, который, похоже, был в некотором шоке от прошедших атак авиации, немедленно сменить коробку в турельном НСВТ и вместе с Черняевым ждать меня. Быть на связи и начеку. В случае появления самолетов противника столбом не стоять.
Прибылов кивнул, совершенно не по-уставному. Похоже, говорить он не мог, видно было, как у него трясутся губы и руки. Хотя это сегодня, наверное, не у него одного…
Между тем подъехали две «БМП-1» – штатная батальонная «БМП-1П» номер 439 (их у нас две, и мы на них обычно возим ремонтников и разные нужные вещи вроде запчастей и прочего) и КШМка «БМП-1К» с белым номером 413, из башенного люка которой торчала усатая физиономия капитана Шестакова.
– Юра, – крикнул я ему, – пока останешься за меня. Уточни потери и повреждения и будь готов к любым сюрпризам. Я в штаб!
С этими словами я выдернул радиогарнитуру шлемофона из гнезда, нацепил планшет и прыгнул ногами в люк командира мотострелков БМП, устраиваясь на броне позади мехвода. Управлял «бэхой» немного знакомый мне младший сержант Сухаревский, интеллигентный юноша из бывших студентов. Правда, сегодня его умная физиономия была слегка измазана копотью и имела несколько потерянное выражение, как у многих.
– Давай в штаб полка, – приказал я ему. – Знаешь, где штаб?
– Найдем, товарищ майор, – ответил он. – Штаб в хвосте колонны, но там такое…
Что именно «такое», он не договорил, а я уточнять не стал. Поскольку БМП, выбросив облако соляровой гари, рявкнула двигателем и выползла на дорогу. Мы лихо развернулись и рванули вперед, против направления движения нашей колонны. Я обратил внимание, что ровная до того момента дорога сейчас словно присыпана хрустевшим под траками мелким щебнем и на ней полно трещин, выбоин и вмятин. Чувствовалось, что снаряды авиапушек и осколки изрядно поколупали творение западногерманских дорожных строителей…
Неожиданно навстречу нам выскочил, едва не врезавшись в нас, «ГАЗ-66» с кузовом, набитым зелеными патронными ящиками и несколькими вояками в пилотках и черных комбезах. Сухаревский резко притормозил (от чего я чуть не провалился в люк) и приглушенно матюкнулся.
Я глянул, куда направилась «шишига». А подъехал грузовик к ближней «Шилке», экипаж которой уже вылез на броню и, сметая с нее на землю стреляные гильзы, откинул крышки в передней части башни. Ага, сообразил я, ребята расстреляли весь или почти весь боекомплект и торопятся перезарядить. Ну что ж, похвально…
А мы между тем тронулись дальше, давя разбросанные по дороге ветки деревьев и какой-то невообразимый хлам. Я и раньше вполне ощущал и даже, можно сказать, обонял, что где-то неподалеку что-то горит. И за поворотом понял, что именно, – далеко не все бомбы, снаряды и ракеты ушли «в молоко», и пилоты НАТО явно не зря получали свои валютные оклады.
За поворотом, у самой дороги, я сначала увидел «БМП-1П» с широко распахнутыми створками десантного отсека, дырой в верхней броне над двигателем, проломом в борту и разбитой, далеко размотавшейся по траве гусеницей. Эта машина не горела, хотя следы пожара на ней были. Как видно, потушили.
А еще я увидел на дороге возле этой «бэхи» трупы. Двое. Обычные наши мотострелки в полевой форме х/б и кирзовых сапогах, при почти полной выкладке. Один лежал лицом вниз прямо на дорожном асфальте, придавив своим телом автомат. Под ним натекла уже приличных размеров темная, сильно загустевшая лужа, а его каска валялась куполом вниз чуть поодаль. Второй боец, с лычками сержанта, скособочившись, полулежал на траве, лицом вверх, рядом с ведущим колесом БМП. На голове его была каска, в руках «АКМ», глаза открыты. Крови или видимых ран нигде не наблюдалось, но полная деревянность позы показывала, что этот сержант давно и непоправимо мертв. Дальше, за подбитой БМП, где торчала задранная чуть ли не вертикально вверх нога в кирзовом сапоге, лежало в траве еще несколько тел в нашей форме и какие-то элементы снаряжения, но их с дороги было плохо видно. В голове само собой возникло: ну что, первых убитых на этой войне немцев ты накануне уже лицезрел, а вот теперь увидел и первых наших покойников. Что скажешь – война зверь прожорливый и она никогда без потерь не бывает…
Метрах в тридцати от подбитой машины, в стороне от дороги торчала еще одна БМП, точнее то, что от нее осталось, – покривленное днище с остатками двигателя и перекосившиеся борта с гусеницами. Судя по нескольким темневшим поблизости крупным, явно бомбовым воронкам, в эту БМП было прямое попадание, и все остальное расшибло взрывом в мелкие брызги, включая экипаж и десант. Трупов вокруг не было видно, хотя… Возле обочины валялась каска. Я присмотрелся и тут же отвел глаза, невольно зажмурившись, поскольку каска, как оказалось, была в комплекте с головой владельца…
Так. Похоже, сегодня мотострелкам досталось. Чего же тут удивительного? БМП с воздуха такая же мишень, как танк или любая другая бронемашина, вот только броня у нее противопульная, и уж ее-то снаряд авиационной пушки, в отличие от танка, продырявит насквозь и даже глубже. Не говоря уж о какой-нибудь противотанковой ракете, класса «воздух-поверхность». Да, блин, как тут не вспомнить очень недавние времена. У нас, танкистов, в голове тоже всяких тараканов хватает. Но, бывало, едем мы мимо полигона и смотрим, как на нем мотострелки глотают пыль и упражняются в «боевом слаживании». Кто не знает – это такое впечатляющее действо, когда мотострелковое отделение с командиром во главе, но без БМП, бегает по полю, имитируя движение машины и отрабатывая некоторые доступные элементы боя (в частности, высадку с машины и развертывание в цепь), но опять-таки без БМП, «пеше-по-машинному». Как говорится, в целях сбережения ресурса и экономии горючего. И мы, танкисты, глядя на них, ржем и произносим разные обидные словечки типа «Не пыли, царица полей!». А оно вон как выходит – на них, получается, почти все шишки сразу же и посыпались…
Дальше я увидел еще две БМП, на сей раз ярко горящие, а точнее – догорающие. Недалеко от них суетились несколько мотострелков. Мой взгляд мимоходом выделил из общего пейзажа солдатика с санитарной сумкой, бинтовавшего голову сидящему на грязной траве парняге в черном комбезе, двух вояк с носилками, тащивших куда-то тяжелораненого со свисающей почти до земли рукой, и нескольких бойцов с молодым лейтенантом во главе, волокущих на себе длинные зеленые трубы (я не сразу понял, что это ПЗРК «Стрела-2М») и какие-то ящики. Тоже, похоже, готовились к возможному продолжению авианалетов. Хотя сегодня нас атаковали в основном с предельно малой высоты, а в этом случае толку от ПЗРК, по-моему, не много. Опять же, вопрос психологии – ПЗРК штатно есть в укладке каждой БМП, но это штука дорогая и стрелять ею умеют далеко не все, поскольку практики маловато. Но ничего, надеюсь, научатся…
Дальше я увидел несколько неповрежденных БМП, укрытых в кустах. Позади них опять что-то горело. И здесь у обочины дороги начали довольно густо попадаться разбитые и горящие гражданские машины и многочисленные трупы штатских бундесдойчей. В одном месте растрепанная баба в порванной от ворота до пупа майке (видно было, что лифчик немка не носит, во всяком случае – сегодня уж точно) и джинсах в облипку тормошила лежащего навзничь в траве явно убитого (его лицо густо залила кровь) мужика в темной одежде. В другом месте два неряшливо одетых мужика оттаскивали от дырявого, словно дуршлаг (дырок было немного, но зато диаметром с кулак – как видно, американские 30-мм попали-таки), «Фольксваген-Гольфа» тело третьего, залитого кровью до степени похожести на какую-то непонятную коричневую куклу. И, кажется, у этого третьего не было правой руки. Дальше среди разбросанных коробок, баулов с барахлом и консервных банок торчал разломанный практически напополам микроавтобус (по-моему, тоже «Фольксваген», на таких в старых импортных фильмах обычно разные хиппи ездили) и лежала лицом вверх, прямо на дороге, широко раскинувшая руки рыжеволосая женщина в синих остроносых туфлях, задравшейся выше колен цветастой юбке и голубой блузке с несколькими красными пятнами на груди и животе.
Я, конечно, в своей недлинной жизни уже всякое видел. Один раз в Эфиопии даже проезжал через палаточный лагерь беженцев из Огадена, на который перед этим скинул пару напалмовых баков сомалийский «МиГ-21». Причем пилот явно специально по лагерю целил, «человеколюбец» хренов. Так вот там люди были не просто убитые, а сгоревшие и, если можно так выразиться, «пережаренные» и просто «жареные»…
Но сегодня при виде всего этого в моей голове почему-то вертелось только ехидно-злорадное «ну что, получили?». Ведь мы же сегодня никого пальцем не тронули, а убивала их без всякого разбора своя же авиация – немецкая и американская. Та, что, по идее, должна была их прикрывать и защищать, летчиков которой содержали на их налоги. Вот она и прикрыла – теперь небось самим страшно стало…
А с другой стороны, у тех же американцев еще со Второй мировой девиз: «Чтобы разбомбить что-то, нужно разбомбить все», и гражданское население они тогда тоже не жалели. С пилотов какой спрос? Они что – всерьез будут высматривать, где военные, а где гражданские? Под зенитным обстрелом? Им приказали атаковать танковую колонну в таком-то квадрате – они и атаковали, не разбирая, где советский танк, а где легковушка с почтенными западногерманскими бюргерами…
Тем временем наша БМП свернула влево, и здесь передо мной в очередной раз предстала картинка, опять-таки достойная 2-й мировой. В какой-нибудь толстой энциклопедии подобные фото обычно подписывают фразами типа «Дороги войны» или «Фашист пролетел».
Все вокруг было в саже и копоти – полотно дороги, трава, расщепленные деревья. Основательно повеяло горелым – и бензином, и железом, и резиной, и, очень похоже, мясом. Сначала нам навстречу попался просевший на ободах сгоревший бортовой «Урал», в зад которому уткнулся второй такой же (обгоревший докрасна брат-близнец), только с КУНГами, потом – разбитый «Зил-131» на пробитых шинах, с оторванным капотом и выбитым ветровым стеклом, а чуть дальше, за поворотом, началось вообще что-то вроде автомобильной свалки. Там лежал на боку сильно дырявый «Урал» с КУНГом, густо чернели воронки, еще дымился выгоревший дочерна «БТР-50ПУ», а вокруг вдоль дороги валялись рамы, кабины, колеса и прочие бренные останки еще десятка сгоревших грузовиков, КУНГов, прицепов и нескольких, измочаленных буквально в хлам «уазиков-469».
– Стой! – скомандовал я Сухаревскому, наконец увидев за автомобильным ломом людей в форме. БМП остановилась. Я спрыгнул с брони на землю.
Вокруг, хрустя щедро разбросанным взрывной волной под подошвы сапог щебнем и битым стеклом, бродил народ. В основном солдаты и сержанты, занятые примерно одним и тем же – отделением еще живых от мертвых и эвакуацией этих самых еще живых. Раненых поднимали и перетаскивали к двум санитарным «буханкам» с красными крестами и бортовому тентованому «Уралу». Там вразнобой, но громко орали явно от нестерпимой боли несколько голосов. Здесь же обнаружилась полузнакомая медсестра Матюхина из нашего Альтенграбовского госпиталя, молодая супруга тамошнего криворукого стоматолога. В прежние времена эта неприступная фифа в основном занималась прививками и добавлением брома в солдатский компот или кисель. Соответственно, сейчас данная, обычно щеголявшая в облитом по фигуре белом халате и модельных туфлях, красавица с идеальной прической смотрелась словно лохушка, в великоватых хромовых сапогах, сдвинутой на затылок беретке и форменном платье х/б с закатанными рукавами и погонами прапора (никогда бы не подумал, что эта Матюхина прапорщик, а значит, не просто медсестра, а военфельдшер). Меня она не заметила, поскольку была занята тем, что не очень умело бинтовала голову какому-то лейтехе с забрызганным кровью воротом полевого кителя, который стонал и всхлипывал. Через открытую дверь ближней «буханки» было видно несколько сидящих там, белеющих свежими бинтами на разных частях тел, фигур. Тут же один щуплый рыжий солдатик заматывал бинтом окровавленную кисть правой руки другому, бритому налысо, приговаривая:
– Терпи, Сеня, сейчас мы тебя в госпиталь…
Бритый Сеня терпел и молча скрипел зубами.
Как ни странно, никого из штабных вокруг видно не было. Зато погрузкой лежачих раненых в кузов «Урала» командовал смутно знакомый мне военврач в фуражке и полевой форме с погонами капитана. По-моему, я его в нашем гарнизонном медпункте встречал, ну и на разных банкетах по торжественным датам мы пару раз сидели поблизости за праздничным столом.
– Товарищ, где штаб полка? – спросил я его. Вспомнил, фамилия этого капитана была Зеленов, а звали его, по-моему, Паша. В госпитале он вроде работал в хирургическом отделении, а за столом мы сидели рядом, поскольку он, как и я, был то ли не женат, то ли разведен. Прочих-то офицеров на банкетах сажали парами, вместе с законными супругами.
– А вот, – обвел он рукой вокруг себя. – Ты стоишь прямо посреди штаба полка…
А потом, присмотревшись, вдруг спросил:
– Трофимов, Андрей, едрит твою мать, ты, что ли?!
– Здорово, Зеленов, – ответил я. – Паш, чего тут было-то?
– И не спрашивай, – ответил он и добавил: – Одно их звено в самом начале вышло прямо на штаб полка и сыпануло чем-то кассетным…
И он, слегка переменившись в лице, кивнул куда-то в сторону. Я посмотрел в направлении кивка. Увидел лежащие на траве в линеечку трупы. Сплошь знакомые штабные физиономии в офицерских погонах. У некоторых головы накрыты окровавленными тряпками, один обгорел дочерна. И по иронии судьбы крайним, то есть ближним ко мне, лежал не кто-нибудь, а замполит Клочков. На породистом лице подполковника застыли не боль и ужас, а скорее огромное, прямо-таки смертельное удивление. Его глаза были открыты, и в уголке рта темнел уже засохший потек. От колен до груди он был накрыт куском чего-то типа брезента или плащ-палатки, на ткани темнели влажные пятна. О покойниках плохо не говорят, и какой бы гнидой ни был по службе наш Клочков, теперь стала вдовой его жена, а две дочери-школьницы – сиротами. Сказал бы мне кто об этом дня три-четыре назад – я бы такого шутника послал подальше…
Я нагнулся и присмотрелся к лицам покойников внимательнее. Блин, тут, судя по всему, лежал весь особый отдел, политработники и большинство штаба полка. Вот только главного нашего начальства среди жмуров не было видно. И слава богу, кстати…
Между тем борт «Урала» закрылся и грузовик с ранеными тронулся.
– Паш, – спросил я Зеленова, – вы их сейчас куда?
– Знамо дело куда – на восток, до ближайшей медицины. Туда, где есть койки и нормальные операционные. Там их уж рассортируют. Кстати, Андрей, а где мы?
– Стратегически, наверное, в жопе. Правда, если пока никто так и не бросил валенок на пульт в ракетной шахте, жопа эта весьма относительная…
– Спасибо, это я и так понял. А тактически?
– А тактически – в недружественной Эф Эр Гэ. Я так полагаю, помаленьку наступаем на Кельн или Бонн…
Зеленов хотел сказать что-то еще, но его заглушил шум нескольких мощных моторов и он поспешил отойти к «буханкам». На забитый обломками штабного автотранспорта и трупами поворот выехали новенький «БТР-60ПУ» в варианте радиомашины «Р-145» с номером 991, явно не из нашего полка, и КШМка «БМП-1П» со знакомым номером 103. Из БТРа неловко вылез незнакомый офицер в маскхалате и танковом шлеме, а из башни бээмпэшки спрыгнула на траву знакомая фигура нашего начштаба майора Качана. Ну, хоть этот, слава богу, жив…
– А-а, Трофимов, – сказал Качан, подходя ко мне. – Прибыл? Жив, значит?
– Только не волнуйтесь, я им говорю, в следующей атаке обязательно сгорю, – процитировал я ему вместо приветствия фразочку из древней фронтовой частушки и добавил: – И вам не хворать, товарищ майор!
Качан неодобрительно посмотрел на меня. Все его лицо было в пыли и копоти, на которой проделали светлые дорожки струйки пота, стекавшие на его лицо из-под фуражки. Не скажу, что он меня сильно любил. Хоть мы и были сейчас в одном звании, мое недавнее майорство было капризом судьбы, волей случая и последствием влияния мочевой кислоты на мозги вышестоящего высокого начальства, а он-то свою звездочку выслуживал долго и трудно, в том числе – лизанием до самых гланд и разрыванием своего и чужого ануса на фашистский крест…
– И в чем наши проблемы, товарищ майор? – поспешил поинтересоваться я, не ожидая, пока Качан выдаст в мой адрес какую ни то укоризненную гадость.
– А то ты, Трофимов, сам не видишь… Все управление полка, вместе с особистами и замполитом, накрыло одним ударом…
– Знали, гады, куда бьют, – неожиданно добавил офицер в маскхалате. Маскхалат и великоватый шлемофон на нем были новые и практически необмятые. И сам он был совсем молодой и голубоглазый, с открытой, как сказали бы следователи из уголовки, «располагающей к себе» румяной физиономией. Этакий хорошо воспитанный мальчик из хорошей семьи, слишком часто смотревший в детстве польский многосерийный фильм «Четыре танкиста и собака» и сейчас упорно подражающий кому-то из героев этого кино. Я только не понял – кого именно. Такие мальчишки девушкам обычно очень нравятся.
– Ты, вообще, кто? – поинтересовался я у него на всякий случай.
– Это авианаводчик, – ответил за него Качан. – Придан нам. Для улучшения взаимодействия.
– Лейтенант Тетявкин, – бросил руку к шлемофону голубоглазый красавчик и зачем-то добавил: – Можно просто Вова.
– Майор Трофимов, – представился я в ответ и в тон ему добавил: – Можно просто Андрюша. И очень это все своевременно, дорогие товарищи. Я имею в виду это самое взаимодействие…
Вообще, если честно, зря я покатил бочку на родные ВВС – в конце концов, сам же видел «МиГи», отражавшие налет. Ну да ничего, пусть не думает, что офицерская служба – мед.
Авианаводчик при этих моих словах сразу как-то стушевался, что было вполне ожидаемо. А Качан укоризненно смотрел теперь уже на нас обоих. А выражение лица у него было какое-то странное. И глаза нехорошие. Мне пришла в голову мысль, что его, похоже, слегка контузило. Или не слегка?
– И что теперь, товарищ майор? – поинтересовался я у Качана. – Как мы дальше-то думаем?
– Нам сейчас не думать надо, а действовать, – изрек Качан с крайне назидательной интонацией. – На то и есть мы офицеры, майор… Короче говоря, наш комполка легко ранен в руку, но тем не менее сейчас принимает дивизию.
– Как? – не понял я.
– А вот так. Их там тоже накрыло. И не слабо. Так что сейчас, пока они там уточняют список погибших и раненых, полком временно командую я. А ты, как старший по званию, – мой заместитель. Если меня выдернут в дивизию, что вполне вероятно, или я еще по какой причине выйду из строя – примешь полк. Это понятно?
– Понятно, – ответил я. И невольно подумал: а что было бы, если бы западные немцы с американцами начали первыми? Если они даже на марше смогли довольно точно накрыть наши штабы (это, кстати, не так уж сложно – штаб на войне вещь громоздкая и уязвимая), то в местах нашей постоянной дислокации они бы добились еще более замечательных результатов. А это бы уже точно попахивало повторением 1941 года. Особенно если бы они одновременно разбомбили еще и технику в парках со складами боеприпасов и горючки. Хотя, как говорится, еще не вечер…
– И каковы наши дальнейшие действия, товарищ майор? – спросил я у Качана.
– Пока приказ у нас тот же – двигаться на запад. Но уже не колонной. Развернуться в боевой порядок и двигаться вдоль дороги на юго-запад, в направлении Зигена, выдвинув вперед разведку. Видимо, авианалеты будут продолжаться и дальше, а кроме того, наша авиаразведка докладывает, что со стороны Бонна и севернее, со стороны Золингена, отмечено выдвижение большого количества бронетанковой техники и особенно танков. В основном американских. Так что или сегодня к вечеру, или завтра можем схватиться с ними по-серьезному. Мелкие подразделения и опорные пункты, если они окажутся на пути, обходить. При вступлении в соприкосновение с крупными силами противника занять оборону и ждать дальнейших распоряжений. Радиосвязь в прежнем режиме. Позывные прежние. Это все.
– Понял, товарищ майор, разрешите отбыть в батальон?
– Давай, Трофимов. Потери у тебя есть?
– Еще не уточнили.
– Уточнить и доложить. И этого авианаводчика возьми с собой. У него прямая связь с ВВС. Он тебе, если что, авиаподдержку напрямую вызовет.
– А вы?
– В дивизии свои авианаводчики есть. Тебе нужнее.
– Как скажете, – не стал я спорить с начальством и сказал авианаводчику: – Тогда пошли… Вова…
Тот густо покраснел и следом за мной потопал к своей радиомашине.
В общем, потери нашего полка от прошедших авиаударов были следующими. Во-первых – три танка. В первом батальоне один «Т-64А» разбило прямым попаданием авиабомбы, экипаж погиб. Еще одному «Т-64А» близкими разрывами пары бомб разбило правую гусеницу, вырвало ведущее колесо, перерубило пополам ствол пушки «2А46-1» и заклинило двигатель. Экипаж был контужен, но остался жив. По идее, это можно было бы починить, но только на ремзаводе, а туда танк еще требовалось доставить. Во втором батальоне один «Т-64Б» загорелся от попадания ПТУРа в моторное отделение, то ли с вертолета, то ли это была работа штурмовиков «А-10». Экипаж успел покинуть машину, а пожар удалось потушить, но движок «5ТДФ» и трансмиссию на этом танке теперь требовалось полностью менять. И тоже в заводских условиях. Мелкие повреждения, вроде мелких пробоин, вмятин или перебитых гусениц, я не считаю – их устранили самостоятельно, по ходу дела. У меня в батальоне потерянных машин или серьезных повреждений не было. На двух «Т-72А» перебило гусеницы и изуродовало бортовые экраны, на двух разбило или оторвало инфракрасные фары «Луна», еще на нескольких повредило внешние топливные баки на надгусеничных полках и прочее навесное оборудование. Один «Т-72» получил небольшую сквозную пробоину в задней части башни (возможно, работа 30-мм снаряда с «А-10»), не сказавшуюся на боеспособности танка. А еще у меня в батальоне был один убитый – младший сержант Валерий Мокеев, наводчик машины № 449, как я понял, поймавший случайный осколок авиабомбы. Кроме него, двое были легко ранены, а трое – слегка контужены, но все они родной батальон покидать категорически отказались. А еще, кроме трех «Т-64», полк безвозвратно потерял девять «БМП-1П», два «БТР-50ПУ», одну «БРДМ-2», одну «Стрелу-1М» на шасси той же «БРДМ-2», «МТ-ЛБ» и три десятка автомашин. Убито было пятьдесят девять человек (в основном мотопехота и штабные), а ранено – восемьдесят четыре. Для первого раза это были не такие уж маленькие потери, но, принимая во внимание масштаб начавшихся боевых действий, их можно было признать и незначительными. В конце концов, серьезной потери управления и боеспособности в полку пока не произошло.
И ничего интересного для нас в этот, первый день войны более не произошло. Столь мощных авианалетов уже не случилось. Раза три наши боевые порядки пытались атаковать пары уже знакомых нам «Старфайтеров» и каких-то небольших самолетов (по-моему, это были легкие бундеслюфтваффовские штурмовики «Альфа Джет»), но бомбили они как-то не прицельно, больше для острастки, поскольку наши зенитчики каждый раз открывали огонь и после полудня даже подбили один «Альфа Джет».
К вечеру мы продвинулись еще километров на пятьдесят, а потом – началось. Сначала разведка имела перестрелку с несколькими бундесверовскими бэтээрами «М-113» и разведмашинами «Лухс», которых прикрывали «Леопарды-1А4». Развернувшаяся в поддержку разведроте одна из рот «Т-64» первого батальона отогнала на дистанцию, превышающую прямую видимость, без особого труда. Однако позже, уже в сумерках, впереди обнаружилось сразу несколько десятков танков, открывших огонь по разведчикам с дальней дистанции. Те, от греха подальше, оттянули свои «БРМ-1К» и «БРДМы» назад. А нам поступил приказ – занять оборону и ждать либо приказа на дальнейшее продвижение, либо пока противник сам пойдет в атаку. Но он атаковать что-то не торопился. Ночь прошла в нервных перестрелках, несколько раз в небе ревела авиация, наша и вражеская, но авианалетов по-прежнему не было. А вот рано утром, на второй день этой самой войны, действительно началось…
Те, кто на другой стороне-5. Командир эскадрильи «А-10» 81-го тактического авиакрыла ВВС США подполковник Саймон Келли. 11 июня 1982 г. Вечер первого дня войны.
Подполковник Келли был вне себя. Собственно, о том, что происходит «что-то не то», он подозревал уже довольно давно, с тех пор как парней из его эскадрильи неделю назад срочно перебросили из уютного английского Воодбриджа в этот заштатный немецкий Лейпхайм. На это были еще цветочки. Эскадрилья еще не успела толком разместиться на этом аэродроме, когда прошлой ночью русские нанесли удар по Лейпхайму. В результате из десяти имевшихся в наличии у подполковника Келли «А-10» один сгорел, т. е. был полностью уничтожен, а еще один потребовал замены правого крыла, хвостового оперения и обоих двигателей, то есть полноценного заводского ремонта.
Никто не понял, как и когда эта война началась, но Саймон Келли не понял другого – почему она началась ИМЕННО ТАК, а не как-то еще. На объятых пожарами стоянках Лейпхайма стояли полные шумиха и неразбериха. По счастью, Келли со своими людьми получил приказ подвесить оружие на восемь уцелевших «бородавочников», а потом срочно перелететь на какой-то доселе совершенно неизвестный ему заштатный (кажется, даже гражданский) аэродромчик возле Липпштадта. Перелетев и с грехом пополам приземлившись, Келли с его людьми больше четырех часов чего-то ждали, сидя в кабинах наспех укрытых маскировочными сетями «А-10», в очередной раз тщетно пытаясь взять в толк – если это все-таки Третья мировая, то почему ничего из ожидаемого по подобному сценарию не происходит и американские боеголовки до сих пор не падают на Москву? Потом, когда окончательно рассвело, наконец последовал приказ на вылет, который только добавил непоняток в жизнь пилотов «А-10».
Предстояла атака большой танковой колонны русских, которая – оп-па?! – забралась почти на сто километров вглубь ФРГ и при этом, что характерно, шла походным порядком. К тому же не последовало никаких уточнений. Келли лишь показали на карте возможное расположение колонны и сообщили ее примерную численность. Штабные шишки не посчитали нужным объяснить, что вообще танки Советов делают столь далеко на территории ФРГ, и не дали никаких сведений о ПВО противника или воздушной обстановке в районе вылета. Даже метеопрогноз оказался неточным. Правда, Келли слегка успокоили, сказали, что перед ними по колонне отработают немецкие истребители-бомбардировщики, которые должны подавить тамошние зенитные средства, а вместе с «А-10» будут работать еще и вертолетчики.
Келли взлетел двумя звеньями. Прикрывала их четверка новейших «F-15А» из 53-й тактической истребительной эскадрильи. Но сюрпризы начались сразу после взлета. Они были немедленно атакованы группой советских «МиГ-23», которые тут же накинулись на второе звено майора Хидинга. «Иглы» не смогли связать русских боем, поскольку тех было никак не меньше двенадцати. Пришлось разделиться. Келли кое-как увел свое звено, оторвавшись от преследователей на предельно малой высоте. По дороге «А-10» встретили пару возвращающихся после бомбежки немецких «F-104G», а вертолетчиков подполковник в воздухе вообще не наблюдал.
Неизвестно, чего именно там сумели подавить эти, мать их, немцы, но по их «А-10» с земли застреляло столь густо, что Келли невольно вспомнил кадры документальной хроники о войне на Тихом океане – те, где показывали атаки японских камикадзе на американские авианосцы. В итоге машину лейтенанта Гэтри звено потеряло прямо над целью – его «А-10» буквально разодрало в воздухе огнем малокалиберных зениток. Кое-как расстреляв боекомплект с одного захода и не мечтая о повторениях подобного подвига, Келли поспешил увести своих. При этом «бородавочник» капитана Кокалиса успел схлопотать в левый двигатель ракету ЗРК, но кое-как дотянул до дома. Кстати, садиться им пришлось на еще одной новой точке – на сей раз между Ахеном и Дюреном, почти на самой бельгийской границе.
После посадки подполковник Келли честно доложил, что его звено поразило до десятка танков и прочих автомашин. Да и то с оговоркой «предположительно».
Вечером подполковник сильно удивился, когда в случайно увиденной им сводке эта цифра вдруг обрела лишний нолик на конце и превратилась в 100, при этом еще за 50 танков отчитались немцы и вертолетчики. Если бы это было правдой, то танковую колонну следовало признать полностью уничтоженной. Но Келли сам был над целью и видел, что это далеко не так и сводка нагло врет.
При этом немцы, пославшие для удара двадцать машин, потеряли семь «Старфайтеров», три от наземной ПВО, три сбили русские истребители, а один якобы разбился из-за «технических неполадок». Также в списках потерь числились два вертолета «Кобра», коих подполковник над целью не видел, один из которых значился «тяжело поврежденным при вынужденной посадке». А вот эскадрилья самого Келли заплатила за очень скромный успех поистине страшную цену, поскольку от второго звена остался фактически один исправный самолет лейтенанта Уэйна. Майор Хиддинг был сбит и погиб, капитан Синклер катапультировался из своего подбитого «А-10» над каким-то лесом, но до темноты его так и не нашли. Четвертый «А-10» лейтенанта Маркшема сумел приземлиться, но после прошедшего воздушного боя требовал замены обоих двигателей. Правда, пилоты «F-15А» клялись и божились, что сбили десяток «МиГов», но, согласно той же сводке, и сами потеряли две машины вместе с пилотами.
Хуже было другое – даже к вечеру нигде, ни в теленовостях, ни по радио, ни в газетах, по-прежнему не сообщалось, что в Европе идет война. Только невнятные упоминания о каком-то ядерном взрыве на севере ГДР и перестрелках на границе ФРГ и ГДР.
И к середине первого дня войны у Келли осталось фактически три боеспособных «А-10» плюс еще два требующих серьезного ремонта (оставленный в Лейпхайме поврежденный самолет он вообще не считал). О том, что с ним и его людьми будет дальше, если все будет продолжаться в том же духе, подполковник Келли как-то даже не хотел думать.
Скопление тыловых подразделений Бундесвера и 3-й бронетанковой дивизии США. ФРГ. Шоссе в районе Фердена. Вторая половина дня 11 июня 1982 г. Первый день войны.
Полковник Пирс, облаченный в слегка великоватый для него зеленый полетный комбинезон вертолетчика с довольно нелепо выглядевшей нагрудной кобурой пистолета, в изнеможении сидел на раскладном стуле возле утыканного антеннами трехосного грузовика с КУНГом, принадлежащего то ли 3-му дивизионному командованию тыла, то ли одной из бригад 3-й бронетанковой дивизии США, в заставленном самой разной немецкой и американской боевой и транспортной техникой леске на пересечении дорог возле Фердена. Полковник медленно читал телетайпные распечатки, целая пачка которых лежала у него на коленях, и при этом у него заметно тряслись руки.
Последние двенадцать часов превратились для полковника в какой-то сплошной кошмар. Собственно говоря, в этом месте Пирс и «сопровождающие его лица» оказались совершенно случайно. Вообще, накануне полковник находился в Гамбурге, где должно было состояться плановое совещание Объединенного командования сухопутных сил НАТО Шлезвиг-Гольдштейн и Ютландия.
Но сначала, глубокой ночью, его разбудил неожиданный звонок из Брюсселя, а затем в штабе этого самого Командования Шлезвиг-Гольштейн и Ютландия ему вручили совершенно секретную бумагу, где было сказано, что «сегодня ВВС США случайно сбросили на район г. Вольтаст-Росток (ГДР) два тактических ядерных заряда». Именно в этот момент у полковника впервые и затряслись руки. Прибывший в Гамбург из Бонна военный чин (это был незнакомый Пирсу полковник бельгийских ВВС, похоже, служивший адъютантом при штаб-квартире НАТО) мало что знал, но все же передал Пирсу на словах просьбу, исходившую из самого Брюсселя, – срочно вылететь на авиабазу «Ягель» и постараться выяснить все обстоятельства этого кошмарного случая. Имея в виду атомную бомбардировку Восточной Германии.
Подсознательно Пирс уже в тот момент начал понимать, что, похоже, случилось нечто непоправимое. Но распоряжение начальства он, как и подобает дисциплинированному военному, выполнил четко, немедленно вылетев в Ягель в сопровождении нескольких немецких и американских офицеров (в числе которых были в основном военные юристы и специалисты по оружию массового поражения) на двух вертолетах «UH-1D». Но, до места они так и не добрались. Сначала им приказали приземлиться на первой же подходящей площадке, а затем и вовсе «поворачивать оглобли» и лететь обратно. Причину полковнику по радио никто не объяснил, зато ему сообщили, что в Ягеле они уже вряд ли будут полезны, поскольку, как передали им «наверх», главный виновник вроде бы все равно застрелился. А значит, многие следственные действия сразу теряли всякий смысл.
Пара «Хьюи» повернула назад. По пути по приказу, переданному по радио, они еще раз подсели у одного из бундесверовских командно-связных центров. Там вертолеты заправились, а Пирс получил на руки кое-какие свежие данные, которые уже вполне можно было считать фронтовыми сводками. Поскольку, как узнал Пирс, русские начали наносить авиаудары по всей территории ФРГ и, что было значительно хуже, начались перебои со связью.
Полковнику приказали лететь дальше, поскольку на командный центр тоже ожидался налет. Садиться в Гамбурге им запретили, поскольку в воздухе были «самолеты противника». Приказали следовать в сторону Ганновера, где находился штаб 1-й танковой дивизии бундесвера, и там «ждать дальнейших указаний».
Они вылетели той же парой вертолетов и какое-то время вполне успешно следовали в указанном направлении, на предельно малой высоте. А затем, когда уже немного рассвело, «Хьюи» были атакованы «МиГами». Камуфлированные силуэты с треугольными крыльями метались буквально в нескольких сотнях метров, и Пирс впервые за свою военную карьеру осознал, что значит быть воздушной мишенью для чьего-то упражнения в стрельбе (под наземный огонь из стрелкового оружия полковник пару раз попадал под занавес Вьетнамской войны, впрочем, без особых последствий для своей персоны).
Сначала далеко позади вертолета Пирса взорвалась ракета «воздух-воздух», «Хьюи» получил несколько осколочных пробоин, после чего двигатель начал дымить и давать перебои. Потом во вторую машину последовало несколько прямых попаданий снарядов авиационных пушек, она была подбита и загорелась. Делать было нечего и снова пришлось срочно садиться. Вертолеты кое-как плюхнулись на подходящий лужок. Хорошо, что никто при этом не погиб, но второй вертолет сгорел практически полностью, как его ни старались потушить имевшимися на борту обеих «UH-1» огнетушителями. А первый вертолет, как оказалось, тоже требовал серьезного ремонта, поскольку осколок зацепил и привод хвостового винта. То есть о продолжении полета нечего было и думать. К счастью, Пирса с его людьми довольно быстро нашли заметившие пожар пэпэссники из 3-й бронетанковой дивизии.
Их доставили в местный штаб. Собственно говоря, здесь находилась не какая-то одна бригада в полном составе, а в основном тыловики из 3-го дивизионного командования и часть различных подразделений 3-й дивизии – саперы, связисты, какие-то штабисты, артиллеристы и зенитчики. Зачем части 3-й дивизии в этот момент перебрасывали на север ФРГ, Пирс понял не очень, хотя и не удивился, поскольку был посвящен отнюдь не во все далеко идущие планы высшего командования.
Интереснее было то, что кроме 3-й дивизии здесь же застряли застигнутые авиаударами немецкие тыловые подразделения и даже какие-то непонятно откуда взявшиеся морпехи.
Вникать в глобальные планы верховного руководства (к тому же – довоенные и явно потерявшие смысл и актуальность) полковник не стал. Зато его связали по радио (из-за помех слышимость была отвратительной) с «большими шишками» из Бонна. Теперь Пирсу следовало прибыть уже не в Ганновер, а прямиком в Мюнстер, в штаб 1-го корпуса армии ФРГ. Как именно он должен был туда добираться, ему не соизволили объяснить. Но лететь дальше Пирсу категорически запретили. Вообще, летать над территорией ФРГ теперь, оказывается, стало «небезопасно», поскольку ВВС НАТО (кто бы мог подумать?!) «не имела господства в воздухе» (именно так сказал Пирсу малознакомый генерал из боннской штаб-квартиры). Да и не на чем было лететь, откровенно говоря…
В итоге теперь он сидел здесь, ожидая, пока местное командование утрясет вопрос с его дальнейшими передвижениями. Пирс понял, что здешние начальники просто ожидали какой-нибудь попутной автоколонны, не желая делиться своим наземным транспортом. Свободного транспорта вокруг действительно практически не было, и выцыганить у них, к примеру, пару джипов полковник даже и не пытался. А ждать, что Пирса и сопровождающих его офицеров отправят отсюда на бензозаправщике, фургоне со штабной радиостанцией или тягаче с нагруженным какой-нибудь инженерной машиной трейлером было вообще нереально. Тем более что никто никуда не двигался. Все стояли и ждали каких-нибудь конкретных указаний, а их не было.
В общем, пока Пирс все так же читал эти разрозненные «сводки» (здесь ему принесли еще несколько бумажек, с содержанием которых ему полагалось ознакомиться в соответствии со статусом своего звания и должности) и помаленьку впадал в ступор, граничащий с тихим ужасом.
Ладно, думал полковник. Допустим, что все это действительно началось из-за трагической случайности. Спрашивается – что следовало делать в этой ситуации?
А делать надо было, наверное, следующее – президент Рейган должен был немедленно лично связаться по горячей линии с Генеральным секретарем Андроповым и, желательно без обычного «высокополитического» вранья, объяснять и доказывать советскому оппоненту именно эту нехитрую истину. Возможно, даже в отчаянии рвать на себе волосы и, по возможности, искренне признавать свою вину, упирая на ту самую трагическую оплошность. Благо главные виновники трагедии уже мертвы, а назначить «стрелочника» из числа каких-нибудь командиров очень среднего ранга в этой связи проблемой бы не было. Ведь все знают о том, что то ли чрезмерно набожный, то ли просто подвинутый на Библии Рейган просто панически боится всеобщей ядерной войны, постоянно сравнивая ее (даже в публичных выступлениях) с библейским Армагеддоном. Образ кающегося грешника прекрасно вписался бы в этот его имидж, и тогда у администрации, возможно, был бы шанс вообще не допустить боевых действий.
Однако трудно даже представить себе, какими чудовищными потерями для имиджа США и лично президента это «раскаяние» обернулось бы в международном плане. Ведь с какой стороны ни посмотри – получается просто кошмар и кромешный ад… Выходит, что уже в третий раз после Хиросимы и Нагасаки применяется по реальной цели ядерное оружие. И его опять применяют США. И, заметьте, снова применяют без всякой военной необходимости. Более того, применяют в результате ошибочных действий каких-то полудурков, всего-навсего неверно истолковавших приказ. То есть Соединенные Штаты в очередной раз выставляют себя перед всем миром как главные поджигатели войны и оказываются в полном дерьме, а для коммунистов начинается сплошной праздник…
Н-да, Уотергейт на фоне этого – просто детские игрушки…
Похоже, дорогой господин президент все-таки оказался слишком труслив, поскольку вместо спасения сотен тысяч (если не миллионов) жизней сразу же начал спасать себя, любимого, свое кресло и сидящую в этом кресле задницу. Именно поэтому и выбрал, наверное, самый худший из всех возможных вариантов. Худший для страны, но не лично для Рональда Рейгана. Коли уж вместо прямого разговора Рейгана с Андроповым состоялся совершено беспредметный разговор госсекретаря Хейга с русским министром иностранных дел Громыко, после которого кругом вообще воцарилось полное и абсолютное молчание и непонимание на всех уровнях.
У Пирса все больше складывалось впечатление, что причину начала этой войны президент Рейган и его администрация сразу же решили или засекретить, или просто проигонорировать, или…
Или они просто ждут, когда русские тоже хотя бы один раз применят против сил НАТО ядерное оружие, и тогда наконец-то будет объявлено, что «проклятые коммуняки» сами устроили эти ядерные взрывы на территории ГДР, дабы спровоцировать войну. В нынешней администрации полно мастеров на такие шуточки…
Но что уже получилось в итоге?
Вместо той самой трагической случайности, которая могла и не перерасти в войну, вокруг в последние часы наблюдалось черт знает что.
Как полковник Пирс успел понять из прочитанных документов, русские почти час после разговора Хейга с Громыко ждали хоть каких-нибудь разъяснений, а потом, так и не получив их, начали действовать в соответствии с какими-то своими предвоенными планами. Видимо, планами на случай войны. Чего и следовало ожидать. Полковник знал, что в НАТО, оказавшись в аналогичной ситуации, стали бы действовать точно так же…
И тут, буквально за считаные часы, неожиданно выяснилось, что Восточный блок оказался более подготовленным к войне, чем НАТО. А может быть, эта трагическая ошибочка пришлась на благоприятный для них момент, поскольку русские и восточные немцы, похоже, как раз собирались отражать западное нападение, хорошо к этому подготовились и сразу же начали работать на опережение.
Пирс знал, что НАТО с подачи Белого дома явно затевало какую-то долгую и многоходовую геополитическую игру вокруг Польши в коронном интригантско-словоблудческом стиле нынешнего президента. Судя по тому, что знал полковник об этих планах, вся эта возня вокруг Польши заняла бы минимум полгода. Последовали бы громкие обличительные заявления с высоких трибун, крупные маневры на границе ФРГ и ГДР, нагнетание напряженности, как внешнее, так и внутреннее, в самой Польше. А когда Польша (в соответствии с планами) стояла бы на ушах, беснуясь на демонстрациях и невнятно требуя «всего и сразу», на горизонте возле Гданьска замаячили бы и корабли НАТО. Правда, Пирс не помнил, чтобы в тех самых планах десант на территорию Польши и последующая война вообще фигурировали как возможный и неизбежный результат. Все планы НАТО строились на допущениях. В идеале теоретики из Пентагона и Белого дома, вообще, похоже, хотели слегка попугать Андропова и под это дело несколько смягчить политический режим в Польше. Вот и смягчили…
Пока Пирс собственными глазами видел, что войска НАТО были совершенно не готовы. Ни именно к такому сценарию развития событий, ни вообще. Планов на отражение удара не было. Части и соединения передислоцировались и пополнялись, никуда особо не торопясь (еще бы, ведь в запасе у них было месяца два, поскольку раньше сентября никаких «демонстраций силы» не планировалось!). Из Штатов и Англии прибывали новые части, а некоторые подразделения, наоборот, убывали из ФРГ в рамках ротации. И случилось все это крайне не вовремя.
А русские ударили точно, и они, похоже, отлично знали, куда именно надо наносить удары.
Посмотрев первые сводки, Пирс понял, что из около 800 имевшихся у НАТО самолетов тактической авиации 200–250 машин уже можно было списать со счетов, а еще около 100 самолетов получили повреждения и требовали различного ремонта.
Особенно пострадали ВВС ФРГ, которые, к примеру, из четырех сотен «F-104G» уже потеряли не меньше 100, а из примерно 175 «F-4E» – более 50, и это за первые несколько часов! А учитывая, что ВВС НАТО уже начали совершать боевые вылеты против наземных войск русских, эти потери уже явно увеличились (точных данных на этот счет у Пирса не было). У ВВС США на территории ФРГ потери тоже уже исчислялись десятками самолетов.
Правда, в сводках уже начали фигурировать и откровенно сказочные сведения о том, что Советы за последние часы успели потерять сотни самолетов и тысячи танков и бронемашин. А вот в это Пирс как раз верил слабо – если бы русские понесли столь тяжелые потери, они бы сейчас не летали над ФРГ так свободно, атакуя даже подвернувшиеся вертолеты.
Самое поганое было в другом. Русские вывели из строя больше половины ВПП на действующих авиабазах, что подразумевало перебазирование уцелевших авиачастей и подкреплений (например, из Италии и Испании) куда попало, в том числе – в гражданские аэропорты. А кроме того, русские в первые часы разбомбили склады вооружения и боеприпасов для резервных частей НАТО на территории ФРГ, Бельгии, Голландии и Англии. Теперь даже не было особого смысла перебрасывать войска из-за океана – чем им воевать? Одними винтовками, которые они с собой привезут? Вся концепция «сил быстрого развертывания» летела к чертовой матери. А перебрасывать из-за океана тяжелое вооружение в случае войны было проблематично. Морским путем это слишком долго (а учитывая количество русских подводных лодок в Атлантике – и почти безнадежно), а безопасных аэродромов и надежного прикрытия для тяжелых транспортных самолетов вроде «С-5А» или «С-141» теперь не имелось. Даже Британские острова в этом отношении становились небезопасны…
Кроме того, красные по максимуму выбили связь, РЛС, средства РЭБ и прочее. Достаточно сказать, что, по этим сводкам, на земле, в основном на месте своего основного базирования в Гайленкирхене, были уничтожены 10 из 18 натовских АВАКСов Е-3С «Сентри», еще 2 такие машины были тяжело повреждены, уцелевшие перебазированы в Англию, а некоторые из них и далее – в США. По неизвестной причине уже был потерян над Северной Атлантикой и один «Е-3С» ВВС США.
Причем, похоже, связь и прочие «глаза и уши армии» уничтожались не только и не столько авиаударами. Как оказалось, на территории ФРГ начали работать многочисленные диверсионные группы противника, частично, видимо, засланные сюда заранее. Они атаковали штабы, уничтожали связь, командиров и особенно средства доставки ядерного оружия, например тактические ракетные комплексы, тяжелую артиллерию и прочее. Похоже, под ударом могли оказаться (если уже не оказались) хранилища ядерных и химических боеприпасов, а придумать что-либо страшнее этого было уже сложно даже для человека с очень богатым воображением.
Конечно, все это следовало предусмотреть заранее, но, оглядываясь теперь чуть-чуть назад, Пирс понимал, что думали большие начальники явно не о том и совсем не тем местом, каким следовало. И вообще было непонятно – а как они представляли себе войну в Европе, в варианте без широкого применения ядерного оружия? Лично Пирс подобных планов в глаза не видел.
Дальше – больше. Из некоторых сводок можно было понять, что местами механизированные части русских продвинулись уже миль на пятьдесят – сто вглубь ФРГ и, похоже, практически без серьезного сопротивления со стороны бундесвера. Судя по тем же сводкам, Западный Берлин с его шеститысячной натовской группировкой был потерян буквально за считаные часы.
Применять ядерное оружие было категорически запрещено, причем с самого верха. Собственно, сейчас применять его на территории ФРГ в здравом уме и не следовало – кроме колонн русских танков по тем же дорогам на запад тянулись десятки тысяч гражданских немцев, движению которых советские войска совершенно не препятствовали. Явно или неявно, случилось именно то, чего больше всего боялись в штабах НАТО, – любой удар по противнику уносил десятки и сотни собственных жизней.
Пока что вся «гениальная стратегия» сводилась к тому, чтобы сосредоточить все уцелевшие подразделения вдоль воображаемой линии Бремен – Франкфурт, пополнить их, подтянуть резервы и оттуда нанести всеми наличными силами несколько мощных контрударов в направлении границы ГДР.
Однако из прочитанных документов следовало, что подобные контрудары могут быть нанесены не ранее завтрашнего дня. Принимая во внимание сложившийся расклад сил, Пирс понимал, что, возможно, силам НАТО при этом удастся если не смять, то хотя бы сильно потеснить первый эшелон русских. Но полковник знал и то, что русских слишком много и даже применение тактического ядерного оружия решительной победы не гарантирует. Тем более что это неизбежно вызовет адекватный ответ со стороны противника.
В общем, без ядерного оружия и подавляющего превосходства в воздухе контрудары вполне могли привести и к обратным результатам, не только не принеся победы, но и лишив НАТО практически всех резервов, поскольку наиболее боеспособные соединения, втянувшись во встречные бои с русскими, будут так или иначе или уничтожены, или обескровлены.
Но у командования все равно не было никакого другого выхода. Это Пирс тоже понимал.
Что делается в этот час на других фронтах и есть ли вообще эти фронты – понять из имеющихся сводок было сложно. Во всяком случае, нигде, кроме ФРГ, Восточный блок сейчас полномасштабных военных действий не вел. Упоминались лишь кое-какие локальные бои на море и стычки в воздухе.
Между Исландией и Фарерскими островами отмечалась небывалая доселе активность подводных лодок противника. Попытки атаковать их предположительно привели к уничтожению одной из субмарин, однако при этом погиб фрегат ВМФ США «Кларк» и был торпедирован и получил очень серьезные повреждения другой американский фрегат, «Старк».
На Средиземном море корабли 6-го флота США пытались прощупать, а точнее, атаковать русское корабельное соединение (русские именовали его 5-я оперативная эскадра).
Согласно предварительным данным, русские потеряли старый крейсер «Жданов», служивший штабным кораблем соединения, большой противолодочный корабль «Смелый», транспорт комплексного снабжения «Березина», а кроме того, несколько их кораблей получили повреждения. При этом главные силы 5-й оперативной эскадры во главе с противолодочным крейсером «Москва» организованно оттянулись в территориальные воды Сирии, под прикрытие сильной тамошней ПВО.
Для ВМФ США игра, по-видимому, не стоила свеч, поскольку плата за это не дающее практически ничего «прощупывание», даже по предварительным данным, оказалась несколько чрезмерной. 6-й флот потерял эсминец «Кидд», ракетный крейсер «Дж. Дэниэлс», танкер и два тральщика, а поврежденный фрегат УРО «Самуэль Эллиот Моррисон» затонул позднее, при буксировке. Кроме того, атомный авианосец «Нимиц» получил очень серьезные повреждения, а именно – два попадания ракет в полетную палубу и сильный пожар на борту. Повреждены были еще несколько кораблей, а кроме того, флот лишился 39 самолетов, включая новейшие истребители «F-14» (часть их сгорела на палубе и в ангаре «Нимица»). В итоге 6-й флот США отказался от проведения повторных атак русских кораблей и отошел в сторону Сицилии, поскольку в районе столкновения двух корабельных группировок появились «неопознанные подводные лодки».
То есть особых результатов во всей этой, если можно так выразиться, «борьбе на море» пока не было, если только на Тихом океане не происходило что-нибудь грандиозное, но Пирс в этом сильно сомневался – приказа атаковать территорию СССР и порты на этой территории отдано пока не было.
При этом самой трагической, видимо, была отрывочная информация о покушении на премьера (а точнее – премьершу) Великобритании.
По пути на экстренное заседание кабинета (по-видимому, посвященное началу боевых действий в Европе, о чем в информационной сводке, кстати говоря, прямо вообще не говорилось) на правительственный кортеж было совершено дерзкое нападение.
Премьер-министр Маргарет Тэтчер скончалась по пути в госпиталь, а министр обороны Джон Нотт получил тяжелые ранения и контузии и в данный момент находился в глубокой коме.
По предварительной информации, ответственность за этот теракт, как всегда, лежала на боевиках из Ирландской республиканской армии, очень давно не любивших «железную леди», но что-то подсказывало Пирсу, что без русских и тут не обошлось. Очень вовремя это произошло и слишком профессионально было исполнено. Было написано, что покушение было произведено с применением большого количества пластиковой взрывчатки и противотанковых гранатометов. Возможно, это тоже было частью какого-то плана русских на случай войны. Причем получалось, что в смерти Тэтчер прямо виновен президент Рейган. Будь сразу объявлена настоящая война – она и ее министр обороны в течение считаных минут оказались бы в каком-нибудь сильно защищенном правительственном бункере вроде Берлингтона. А когда вместо войны происходит непонятно что – вполне можно сделать прическу, напялить костюмчик «от кутюр» и на виду у всех раскатывать на лимузине по Лондону, подставляясь пулям и бомбам…
– Полковник! – услышал Пирс.
Он оторвался от бумаг и оглянулся. Вокруг по-прежнему стояли замершие в ожидании транспортные колонны. Среди стандартных трехосок и трейлеров с прицепами Пирс рассмотрел даже сочлененные грузовики «М520» и цистерны «М559», не особенно распространенные в армии США. Чуть в отдалении просматривались и гусеничные тягачи с ракетами «Чапарел».
Где-то за горизонтом довольно подозрительно бахало. Этот почти забытый звук полковник не слышал со времен Вьетнама.
А к Пирсу скорым шагом направлялся офицер в новенькой камуфляжной форме и таком же кепаре, в полном полевом снаряжении и с пистолетной кобурой на поясе. Когда он подошел ближе, Пирс рассмотрел на воротнике его куртки парные капитанские планки.
– Кто вы такой? – поинтересовался Пирс.
– Капитан Ирвин, штаб 3-й бронетанковой, – представился капитан, небрежно козырнув.
– И что у вас там, капитан?
– Похоже, вы очень важная персона, сэр, – усмехнулся еще минуту назад не знакомый Пирсу капитан.
– Почему вы так решили? – лениво поинтересовался Пирс.
– А как же иначе, сэр! Ведь мне категорически приказали срочно отправить вас в штаб 1-го корпуса армии ФРГ. Любым путем обеспечив транспортом и сопровождением.
– Так за чем тогда дело стало? – спросил Пирс.
Офицер открыл было рот, но не договорил.
В стороне от них ударил довольно сильный взрыв. Пирс, еще не забывший некоторые полезные уроки Вьетнама (хотя в настоящем бою он там не был ни разу, на обстрел из засад ему приходилось нарываться неоднократно), поспешил упасть на бок вместе со складным стулом и, кое-как собрав непослушными руками пачку рассыпающихся бумаг, постарался прилипнуть к земле, ощущая спиной сотрясение воздуха от ударной волны.
Потом он поднял голову. Вокруг продолжались взрывы, правда, уже не столь сильные, как самый первый. По земле стелился неприятно пахнущий, непривычно светлый дым. Потом в дополнение к взрывам пошла автоматическая и пистолетная стрельба, которая довольно скоро кончилась.
Пирс огляделся. Оказалось, что сопровождавшие его пятеро офицеров в данный момент тоже лежали в траве неподалеку от него и так же ошарашенно озирались по сторонам, косясь то на пожар, то на начальство.
Потом появился давешний капитан Ирвин, уже в каске с расстегнутым подбородным ремешком и с пистолетом в правой руке. Пистолет он, кстати, держал в руке довольно неумело, из чего Пирс заключил, что этот капитан – типичный штабной логист или что-то типа того.
Вообще было видно, что все вокруг заметно оживились и забегали. Правда, особого смысла в этой беготне уже не было. Куда-то проехало несколько джипов и санитарных машин.
– Можете подниматься, – сказал капитан Пирсу, подходя ближе. – Угрозы вашей жизни, сэр, больше нет…
– А в чем, собственно, дело, капитан? – спросил Пирс, вставая и отряхивая грязь с пачки своих бумажек. Остальные офицеры поднялись с земли вслед за ним, но поднялись в полный рост как-то неуверенно, лежать на земле им было явно комфортнее.
– Взрыв и пожар, сэр, – пожал плечами Ирвин.
Пирс уже и сам видел, что чуть дальше, в глубине леска, буквально бурлило пламя. Горели те самые тягачи с ракетами, на которые он обратил внимание незадолго до взрывов. Их пытались потушить с помощью огнетушителей, но тщетно. Устойчивое химическое пламя не давало подойти к пожару близко.
– Что пожар – сам вижу, – сказал Пирс укоризненно. – Доложите как положено, капитан!
– Докладываю! Похоже на нападение диверсионной группы, сэр. Человек шесть-семь, сэр. Все в штатском, но хорошо вооружены, сэр!
– И что с того, капитан?
– Ничего, сэр. Диверсанты полностью уничтожены, но…
– Что «но», капитан?
– У нас шестнадцать убитых и двадцать раненых, сэр. И они сумели взорвать грузовики с ракетами для ЗРК «Чапарел», а также четыре пусковых установки и несколько бензовозов.
– Как они сумели подобраться?
– Не могу знать, сэр. Часовые убиты, а офицер-разводящий до сих пор не найден! Но они явно не рассчитали свои силы, сэр. Их было слишком мало. Но тем не менее 3-я батарея 5-го артполка ПВО теперь точно небоеспособна, поскольку осталась без боезапаса и части установок.
Пирс мог только невесело усмехнуться. Если диверсанты были в гражданском, то они как раз все очень правильно рассчитали. За время, пока он тут сидел, мимо Пирса прошло несколько десятков легковых машин и микроавтобусов с едущими на запад немцами. И стоявшие на дороге солдаты и офицеры практически не обращали на них внимания. Да, похоже, не все удалось предусмотреть в предвоенный период, далеко не все…
– Вам и вашим людям, полковник, лучше немедленно уехать отсюда, – добавил капитан Ирвин. – Весь этот пожар вполне может привлечь их авиацию, так что не стоит здесь задерживаться.
В этот момент к ним подъехали три старых джипа «М59». Судя по тому, что машины были довольно чистые и лишенные какой-либо маркировки, указывающей на принадлежность к конкретной части, они, видимо, были недавно сняты с долговременного хранения.
В каждом «М59» сидело по паре солдат и сержантов в зеленой форме, с интересом уставившихся на полковника и его людей.
– Это еще кто такие? – спросил Пирс.
– Ваше сопровождение. Морпехи, сэр.
– Что они здесь вообще делают?
– Сопровождали транспортную колонну. С радиооборудованием. Отстали из-за двух заглохших грузовиков. Но сейчас оба эти грузовика сгорели, а у меня мало людей, сэр. С вами пойдут еще две машины с ранеными. И можете меня не благодарить, сэр.
– Грузимся, – приказал полковник своим офицерам и вертолетчикам, действительно решив не благодарить капитана.
Повторять два раза не пришлось, его подчиненные дружно полезли в джипы.
Пирс разместился на заднем сиденье головного «М59», за рулем которого сидел рослый чернокожий солдат с каким-то то ли детским, то ли олигофреническим выражением лица. Рядом с водилой расселся здоровенный мордастый парняга вполне англосаксонского облика с сержантскими нашивками и винтовкой «М-16» на коленях, выглядевший донельзя воинственно. Правда, в глазах у обоих морпехов стояло то самое безмерное и невыразимое удивление, уже столько раз виденное Пирсом в глазах натовских военных за эти считаные, прошедшие с момента начала боевых действий, часы.
– Эти бумаги уничтожьте, – приказал Пирс, передавая капитану Ирвину свою пачку распечаток. Он уже здраво рассудил, что по приезде в ближайший штаб ему тут же накидают в два раза больше информации, причем более свежей.
Капитан без всякого удовольствия принял означенные бумажки у полковника, небрежно козырнул и отошел в сторону.
К джипам подъехали два камуфлированных в три цвета санитарных фургона с большими красно-белыми крестами на бортах угловатых кузовов.
– Поехали, – приказал полковник водителю.
– Трогай, Сверчок, – продублировал его команду сидевший рядом с водилой сержант. Негр тронул джип с места, и их маленькая колонна тронулась.
«И что за дурацкое прозвище у этого водителя?» – подумал Пирс. Но надолго эта мысль в его голове не задержалась.
Три джипа и две санитарные машины быстро скрылись за поворотом, обгоняя легковушки беженцев.
Как ему повезло, Пирс начал понимать уже через пару часов, когда чисто случайно узнал, что с подразделениями из состава 3-й бронетанковой дивизии, застрявшими в этом районе, начисто пропала связь. А рядовой корпуса морской пехоты США Уайт и его отделенный командир сержант Майлз не узнали о дальнейшем вообще ничего.
Но уже в момент, когда джипы и «санитарки» отъезжали в западном направлении, по Пирсу и «сопровождающим его лицам» шарил усиленный биноклем пытливо-оценивающий взгляд.
Диверсантка с позывным «Рысь-315», она же старший лейтенант Ольга Смыслова, опустила бинокль и, стараясь не шуметь, слезла с дерева, находившегося неподалеку от застрявшего на развилке дорог скопления техники, где все еще продолжался пожар. Возле дерева сидели и лежали на земле восемь одетых в штатское диверсантов – часть ее группы, сейчас больше всего напоминающая то ли панков, то ли байкеров. Поодаль разместились два десятка коротко остриженных парней в серо-зеленых комбезах, какие обычно носят полицейские и армейские спецподразделения западноевропейских государств. Это был взвод лейтенанта Тарасова из 3-й отдельной гвардейской воздушно-десантной бригады спецназначения, тот самый, в котором служили Башмаков, Шевелев и Кузин.
Этих забросили на территорию ФРГ вертолетами, беспосадочным способом с предельно малой высоты, накануне перед рассветом. Поскольку пролет границы совпал с уже начавшимися авианалетами и постоянными вылетами советской фронтовой авиации, никто, похоже, не обратил внимания на прошедшие на бреющем «Ми-8».
За несколько прошедших с момента десантирования часов взвод уничтожил мобильную РЛС, а также несколько автомашин, бензовозов и патрулей, принадлежавших бундесверу, отделавшись всего двумя легко раненными. Затем Тарасов связался со штабом и получил по радио кодированное распоряжение – выходить в район Фердена, где они должны были временно поступить под командование ожидавшего их там офицера ГРУ, который назовет пароль. До указанного района было довольно далеко, и, как ни торопил Тарасов своих орлов, к назначенному часу они все же опоздали. А назвавший пароль офицер к тому же оказался молодой и довольно симпатичной девкой…
– Ну и что там? – спросил отряхивающую испачканные древесной корой джинсы девушку Тарасов, вооруженный, как и весь его взвод, винтовкой «G3» и усиленно изображавший немца. Правда, как он уже успел понять, немцев они изображали все-таки не очень убедительно.
– Отъехали две санитарные машины и три джипа. Остальные на месте, – ответила Смыслова.
– И что дальше, командир? – спросил Тарасов. Как его, офицера, прошедшего Афган, внутренне ни коробило при этих словах, но ему приходилось постоянно называть эту красотку именно так – «командир». Поскольку она была старше его по званию, знала «страну пребывания» от и до. А к тому же это его взвод был временно подчинен ее группе для усиления, а не наоборот.
– Да ничего, – ответила Смыслова, меняя магазин в своем «узи» и передвигая автомат с плеча за спину. – Правда, как я сумела рассмотреть, на одном из джипов уехал какой-то американский полкан со свитой, но для нас это ровным счетом ничего не меняет, поскольку в нашем задании он вообще не фигурировал. Нас по-прежнему интересуют вон те, на дороге.
– И что делаем, командир?
– Что-что, по нашему плану, лейтенант…
Вообще, откровенно говоря, диверсантка Смыслова сейчас была просто вне себя, но старалась не показать это окружающим.
Она так и не поняла, почему ее законный немецкий муж (по легенде), напарник и командир капитан Ермолин полез на эту дорогу, даже не попытавшись организовать взаимодействие и скоординировать усилия.
Подсознательно Ольга понимала, что отчасти она виновата сама и злиться ей надо прежде всего на себя. Да, капитан послал ее группу навстречу десантникам. И она немного опоздала, но только потому, что опоздало это чертово подкрепление, а она их терпеливо ждала. Хотя чего ожидать от парашютистов, которые сегодня были в реальном бою первый раз в жизни? Исключением был только командир взвода Тарасов, да и тот никаких чудес смекалки не проявлял. Например, Смыслова так и не поняла, почему десантники не захватили пару-тройку машин (патрулей на дорогах сейчас практически не было, и гражданский транспорт никто не останавливал и не проверял), а вместо этого разминались бегом по пересеченной местности, выдвигаясь на встречу с ней пешим порядком?
Хотя, с другой стороны, ей было ясно, что это, в общем-то, фронтовая разведка, которую готовили несколько для другого и по-иному, чем ее саму и ее людей. Так или иначе, но они все немного опоздали.
А на войне это самое «немного» порой стоит очень дорого. Они не прибыли в назначенное время, и это многое изменило. Ермолин почему-то не стал ждать и сунулся на дорогу один. Зачем он это сделал, Ольга тоже не могла понять. Торопиться ему было совершенно некуда, по идее, можно было ждать хоть до вечера. Хотя один резон в действиях Ермолина все-таки был – накануне им приказали атаковать максимально возможное количество объектов за минимально возможный срок. Это было вполне понятное стремление честного служаки, но даже донельзя крутая резидентура ГРУ не может быть одновременно в нескольких местах.
В общем, в итоге капитан и шесть человек из его группы погибли, выполнив часть боевой задачи, но нарвавшись на слишком большое количество вооруженных солдат противника. Правда, прихватив при этом себе в попутчики на тот свет, как минимум, вдвое большее количество натовских вояк и сильно облегчив боевую задачу Смысловой и ее людям.
Война, конечно, не бывает без потерь, но все-таки Ермолин со своими головорезами мог бы сделать еще очень много. И вот на тебе – погиб в первый день войны…
Вообще, это скопление техники у развилки дорог можно было и оставить в покое. Но, с одной стороны, месть за товарищей становилась для Ольги и ее людей принципиальным моментом. К тому же были уничтожены не все пусковые установки «Чапарелов» и на дороге осталась пара трейлеров с ракетами «Лэнс», несколько уцелевших при взрывах бензовозов, а самое главное – прямо у обочины, как по заказу, выстроились фургоны какого-то штаба, массивные трехоски с радиоантеннами на крышах.
Лакомая цель, так просто проходить мимо которой явно не стоило.
– Связалась с вами, с идиотами, – сказала Смыслова Тарасову с довольно злой интонацией. – Ждали вас, а в итоге людей потеряли…
– Да ты не ругайся, лучше скажи – чего делать?
– Работать будем, мля. Голубые береты, гроза НАТО…
– По плану? – уточнил Тарасов.
– Да, лейтенант. Потом будем действовать в зависимости от того, что нам скажут во время очередного сеанса связи. Если все останется по-прежнему, вы двинете на восток, в сторону Вальсроде-Зольтау, проверите пару интересующих наших штабных мостов через Аллер и Везерс. Там, если вам отдадут приказ остаться, встретите наступающих армейцев. А я со своими уйду северо-западнее, в сторону Бремена. Если приказа остаться возле мостов вы не получите – встречаемся сегодня ночью вот здесь, точное время рандеву уточним по радио…
И Смыслова ткнула пальцем в карту из предусмотрительно раскрытого Тарасовым планшета.
Глянув на отмеченное ею на карте место, Тарасов понял, что ему и его бойцам сегодня предстоит изрядно побегать…
Капитан Ирвин медленно шел вдоль дороги, почти поравнявшись со своими довольно небрежно укрытыми под ближайшими к дороге деревьями радиомашинами.
Пожар, хоть и не такой интенсивный, похоже, продолжался. Вокруг нестерпимо воняло продуктами горения и какой-то химией.
Однако капитана больше беспокоило, куда исчезли часовой и двое радистов, которые должны были дежурить в головной машине. Когда он заглянул туда, рации работали, но никого внутри не было. Пока что он ничего не понимал.
В этот момент из-за одного КУНГа неожиданно выскочила капрал Марли Гэнмор. В мирные дни она была у них в штабе секретаршей, но в военное время толку от нее не было никакого, поскольку связисткой эта крашеная сисястая дура была никакой и даже машинисткой очень средней. А варить кофе в военно-полевых условиях им пока что не требовалось, хотя кофеварка в числе штатного возимого оборудования и была.
Она неслась явно с той стороны, где находился грузовик с разным штабным барахлом (пишмашинки, телетайпы, канцелярские бумажки, та самая кофеварка и прочее), оступаясь на высоких каблуках, выкатив глаза и широко открыв рот. По ее плечам болтались неприбранные кудрявые волосы, полы незастегнутого кителя развевались, а форменная белая блузка косо вылезла из-за пояса. Капрал что-то закричала. Но что именно – капитан так и не понял, поскольку на выдохе она подавилась словами.
Последовал негромкий хлопок, на грудь белой блузки бегущей капральши выбило фонтанчик красноватых брызг, она споткнулась, потеряла туфлю с правой ноги и через секунду свалилась навзничь прямо перед капитаном.
Ирвин сделал шаг навстречу упавшей Марли и тут же увидел в проходе между двух КУНГов светловолосую женщину в кожаной байкерской куртке и джинсах. В ее вытянутых руках был большой пистолет с глушителем, а у ног в неудобной позе лежал один из тех самых, накануне потерянных Ирвином часовых.
Капитан инстинктивно потянулся к кобуре пистолета, из которого он сегодня еще ни разу не выстрелил, но понять, что происходит, он уже не успел, поскольку через секунду последовал такой же негромкий хлопок и пуля из ствола в руках женщины в кожаной куртке влетела ему прямо в середину лба, аккурат под козырек кевларовой каски нового образца. Капитан неловко упал прямо на распростертый труп капральши. Последней в его уже продырявленной голове была простая мысль о несправедливости всего, происходящего в этом мире с людьми.
Он не мог слышать, как в этот момент похожие хлопки раздавались в еще нескольких местах поблизости.
В считаные минуты застрявшие на развилке дорог части остались практически без всех командиров и потеряли три десятка солдат и шоферов. Причем в первые минуты это мало кто заметил, а если и заметил – не понял, что происходит.
Потому что через пару минут начали взрываться штабные машины и бензовозы.
Но самое страшное было не это.
Башня стоявшей, явно на случай авианалета русских, во главе колонны единственной приведенной в боевое положение немецкой ЗСУ «Гепард» вдруг медленно развернулась, стволы пушек опустились, и на их дульных тормозах засверкало пламя – трассирующие снаряды понеслись вдоль колонны, прошивая все, что встречали на своем пути, – тонкую бортовую броню стоявших на трейлерах инженерных машин, грузовики, бегущих людей, стволы окрестных деревьев, придорожные столбы.
Это был настоящий ад в миниатюре. Когда пушечная стрельба наконец стихла, уцелевшие увидели, что злосчастная ЗСУ стоит с открытыми люками, опустив стволы к земле, и помаленьку горит, а вокруг нее никого.
В огне взрывались еще уцелевшие цистерны с горючим, ракеты «Лэнс», догорали штабные машины, пусковые установки ЗРК, грузовики и джипы.
Хуже всего для уцелевших было то, что практически не осталось неповрежденных машин и работоспособных раций.
Смыслова могла радоваться – она отомстила за Ермолина (правда, жалела, что не смогла похоронить его по-человечески, но на то и война), развилка дорог теперь была закупорена прочно и надолго и можно было двигаться дальше. Работать. Так, как она и ее люди очень хорошо умели.
336-я гв. Белостокская бригада морской пехоты ДКБФ. Восточное побережье о. Зеландия. Дания. Ближе к вечеру 11 июня 1982 г. Первый день войны.
В обширном грузовом трюме «Джейрана» (а если по нашей классификации – довольно безлико звучащего «десантного корабля на воздушной подушке, проект 1232.1») было полутемно. Энергию, как обычно, экономили, а через редкие иллюминаторы мало что было видно, поскольку все вокруг было окутано облаками мелких брызг. Трехсоттонная сорокапятиметровая махина довольно легко неслась над водой на скорости под пятьдесят узлов, над кормой свистели и гудели сдвоенные воздушные винты, иногда, когда корабль встречал особо высокую волну, о его нижнюю «юбку» с шелестом расшибались морские волны.
Но и без вида на окружающий пейзаж всем находящимся на борту было понятно, что ДКВП, в числе десятка других подобных аппаратов, сейчас идет на максимальной к вражескому, то есть датскому, побережью.
Рядом с танками «ПТ-76» и «БТР-60ПУ» в трюме, среди снаряжения и ящиков с боеприпасами, коротала последние минуты между вчерашним миром и сегодняшней, уже вполне реальной войной без малого сотня морпехов в свежих маскхалатах и черных беретах (из чисто пижонских соображений стальные каски в камуфляжных чехлах личным составом пока что игнорировались и были сложены на палубу вместе с рюкзаками и прочей снятой до поры до времени снарягой).
И чем, спрашивается, заняться советскому морпеху в момент, когда напряженное и вынужденное бездействие, помноженное на неизвестность, буквально давит на психику? Особенно если ему на политзанятиях все время напоминают о том, что бога нет, – постулат, прочно вдолбленный еще советской школой.
Правильно, только по мере сил травить байки, усиленно убеждая себя и окружающих в том, что все будет хорошо.
В чем и убеждался в очередной раз младший сержант Дмитрий Вилемеев, который ласкал на коленях «РПК» и слушал, что болтают сослуживцы.
Похоже, помалкивали только солидные мужики-сверхсрочники из находившегося в этом же трюме особого разведвзвода. Ну да этим не было нужды расслаблять себя перед боем всякой ерундой. К ним на кривой козе не подъедешь – про эту братву в балтийской бригаде морской пехоты болтали разное, но было точно известно, что означенные орлы за свою жизнь побывали не на одной и не на двух боевых службах. Грудь некоторых из них украшали планки боевых орденов и медалей, а в их разговорах порой проскакивали отдававшие дальними странствиями незнакомые по школьному курсу географии экзотические названия вроде «Луанда», «Бейра», «Массауа», «Дахлак», «Камрань» и прочие.
Зато уж срочники сегодня разорялись вовсю.
– И не говори, – беззастенчиво травил сгрудившимся вокруг него первогодкам старший сержант Гасилин, сам уже почти дембель. – В жизни, я вам так скажу, пацаны, чего только не бывает. Причем практически за забором родной части. Вот мы как-то, с год назад, летом, были в патруле. И, значит, идем в старом городе, у самого порта. Ну, там где эти, оставшиеся еще от немцев дома, которые считаются под снос. Уже темнеет, тихо, вокруг ни души. И вдруг, ни с того ни с сего молча выскакивает из проулка абсолютно голая баба и несется прочь от нас как угорелая…
– Брешешь, – скривился сидевший тут же недоверчивый ефрейтор Цикунов. – Как всегда, врешь ты, Витюша, как сивый мерин…
По натуре он был грубый материалист и на слово мало чему верил – ему надо было обязательно все самому потрогать или попробовать на зуб.
– Да вот ей-богу, не вру, вон хоть Бурчака спроси или Славку Назарова, они тогда со мной в патруле были…
– Слав, – поинтересовался Цикунов, не оборачиваясь и вроде бы ни к кому специально не обращаясь, – он точно не врет?
– Не, не врет, – лениво ответили сквозь свист турбин откуда-то из-за спины ефрейтора. – Все так и было…
– Ладно, допустим. И что дальше?
– Мы, естественно, слегка перебздели. Нам же, по идее, самовольщиков ловить положено, а на прочее – ноль внимания. Нас-то гражданские совсем не интересуют, ими пусть менты занимаются, они же за это самое деньги получают. Но наш старший патруля, сержант Богдаша Иванюк, ну, тот, что этой весной уволился, был прям кремень мужик. Пошли, говорит, проверим. А вдруг там преступление? Наверняка эту бабу кто-то изнасиловал, ну, или как минимум пытался. Лично я подозреваю, что он где-нибудь там надеялся еще пару голых баб найти…
– И чо?
– Чо-чо. Ну, сунулись мы в проулок, откуда эта дура выскочила. А там тупик. То есть проулок в старый двухэтажный дом с двумя подъездами упирается. Дом ветхий, половины стекол в окнах нет, двери на честном слове висят. И слышим, из подвала ближнего подъезда – вроде смеется кто-то. Ну, мы удивились. Спускаемся. Богдаша даже фонарик зажег, поскольку уже темно.
– И что?
– И видим, пацаны, такую картину. Справа, чуть в стороне, лежат кучей вперемешку мужские и женские шмотки, а рядом с ними сидит на полу голый мужик, весь в говне, и ржет как конь…
– Что значит «голый»?
– Голый – значит без трусов.
– А почему в говне-то?
– Ты дослушай сначала. Короче, этот мужик хоть и слегка заикался, но все же кое-что рассказал. В общем, они с подружкой потащились в тот подвал за этим самым, ну, ты, короче, понял зачем. Подвал там, кстати, был вполне чистый, по углам не насрано, полы цементные. Значит, разделись они и давай то-се. В подвале, понятное дело, темно. И они, естественно, не заметили, что где-то там, на полу, электрический провод был, то ли с потолка свалился, то ли еще как. Проводка, понятное дело, ветхая, гнилая, но ток в ней, что характерно, был. В общем, обычное дело – мужик снизу, баба сверху. Мужик маленько сдвинулся и спиной – прямо на этот провод. Его, естественно, тут же шибздануло, да так чувствительно, что буквально искры из глаз, не зря же он, когда мы пришли, слегка заикался. А ток через него в бабу – хренак! А она возьми да и обосрись, да еще и лежа или сидя прямо на нем, практически в самый ответственный момент…
– Ну, это ты точно врешь, Витюша.
– Ни фига не вру. Тебе, Саня, любой самую малость понимающий медик скажет, что одна из естественных реакций при ударе электрическим током – как раз наложить в штаны. Можешь хоть у нашего санинструктора спросить.
– Нашел, блин, медика. Одно слово – «шпрыц». Полтаблетки от головы, полтаблетки от жопы… И что потом?
– А ничего. Мы, конечно, хотели «скорую» вызвать, да мужик сказал, что не надо. Оно и понятно – город маленький, если кто-то, вроде ментов или травмпункта, узнает, потом позору не оберешься. Ну, заткнули мы ноздри – и деру оттуда. Зато потом, конечно, поржали от души над этими любовничками, когда представили, как он оттуда выбирался, отмывался и потом эту дуру искал. Элекстрическая любовь, блин-нах. И ведь, когда рассказываю, народ не верит, как и ты, Саня, сегодня. Хотя это чистая правда…
Сидящие вокруг старшего сержанта морпехи покачали головами, что можно было понять как выражение восхищения.
– А вот мой дядя рассказывал, у них в морге был случай… – встрял в разговор молодой белобрысый сержант Рюмик.
– Стоп, – сказал Гасилин и уточнил: – Боря, твой дядя – он вообще кто?
– Что значит «кто»?! Патологоанатом, естественно…
– А-а, ну тогда понятно, они ребята своеобразные. И что за случай?
– Короче, приезжает к ним в Елец из района, ну, то есть из одного то ли села, то ли поселка городского типа, то ли следователь, то ли участковый и привозит кусочек кости.
И спрашивает: мужики, а можете сказать, что это за кость? Ну, дядя с коллегами давай смотреть. А откуда кость-то, спрашивают. Да с топора отлепил, говорит. Ну, говорят, это кусок черепного свода. А если тебе точнее надо знать – иди протокол посмотри. Тот говорит – погодите, какой такой протокол? Ты чего, спрашивают, совсем того? Вскрытия, естественно, говорят ему. Если это действительно топор, то это же наверняка убийство и ты насчет покойника приехал. Господь с вами, говорит им этот следователь или участковый, какой покойник? Да он живее всех живых! Кто? – спрашивают. Вот этот самый, которому топором кусок черепа снесли?! Ага, говорит, этот самый. Его в больничке заштопали, и он вполне себе живой. Даже в себя пришел, только заговаривается иногда и названия некоторых предметов забывает. Вот так вот в жизни бывает, – закончил свой недлинный рассказ Рюмик.
– Это ж какую бестолковку надо иметь, – сказал Гасилин мечтательно, – чтобы вот так, топором со всего размаху – дырка в черепе, и при этом не до смерти!
Все вокруг с ним безоговорочно согласились…
А наверху, в высокой ходовой рубке «Джейрана», отцы-командиры в этот момент говорили совсем о другом.
– Кто у нас сейчас там, на берегу? – спросил сильно беспокоившийся за успех высадки командир 336-й бригады морской пехоты подполковник Шергеда у находившегося тут же капитана второго ранга Каплуненко, представлявшего штаб КБФ, – он должен был проконтролировать эту операцию и доложить об особенностях района ее проведения в штабе флота, еще до высадки основных сил. Оба офицера задумчиво разглядывали разложенную на столике карту, стараясь не мешать экипажу ДКВП заниматься прямыми обязанностями.
– Там у нас пара взводов с РПГ и легким стрелковым, – ответил кап-два, напряженно вглядываясь в уже появившиеся на горизонте, за лобовыми стеклами рубки, между башенок двух носовых артустановок, смутные очертания датского берега. – Разведку еще ночью высадили, с подводных лодок. Они докладывают, что в районе нашей высадки противника, как такового, нет. Да и гражданского населения мало – на них же ночью с ГДР облако от ядерного взрыва сдуло, вот они, похоже, драпанули или попрятались. Ты там со своими ребятами тоже смотри в оба – мало ли где вся эта радиоактивная дрянь осесть успела… Но это ладно – три часа назад в центре этого чертова острова Зеландия, восточнее Сорё, выбросили наш парашютный десант. Батальон ВДВ с тремя БМД и минимумом тяжелого вооружения.
– Зачем? – спросил Шергеда, который до этого момента был совершенно не в курсе про этот самый воздушный десант.
– Подполковник, я же тебе не Генштаб. Откуда я знаю? Главные силы десантной дивизии ДКБФ смогут приступить к высадке не раньше чем через сутки. Наверное, наверху хотели быстрее занять остров Зеландия, а может, даже и Копенгаген с ходу взять. Вот только дела у десанта пошли не шибко весело…
– Что у этих суперменов могло случиться?
– Крайний раз они выходили на связь полчаса назад. Докладывают, что сейчас прорываются к восточному побережью острова, то есть, получается, к нам навстречу. Якобы их атакуют танки, и они несут потери. Уже с полсотни убитых…
– Какие там танки, товарищ капитан второго ранга? – удивился Шергеда. Он, хотя и был в одном звании с Каплуненко, предпочитал именовать его полным чином и на «вы», поскольку кап-два был из штаба флота, да еще и малознакомый. – Откуда танки?
– От верблюда, подполковник. Во-первых, на этом острове Зеландия, мать его так, дислоцирована бригада быстрого реагирования датской армии, со штабом в городе Вордингборг – это на самой юго-западной оконечности острова. Эта бригада, конечно, частично кадрированная, но в ней все равно должно быть не меньше 2000–2500 рыл, 50 танков «Леопард-1», примерно столько же бэтээров «М-113», дивизион из 18 САУ «М-109», минометы, ПТУРы и прочее. А кроме того, там дислоцирована и часть подразделений 1-й Зеландской мотострелковой бригады, а в ней еще до 200 «Леопардов-1» и «2», столько же бэтээров, сотня «М-109» и еще бог знает что. Так что, как ни крути, там сейчас против нас может быть не меньше сотни танков и до черта пехоты. Даже если считать, что дополнительные силы датчане с Ютландии перебросить не в состоянии. Но деваться все равно некуда – плацдарм нам очень нужен, поскольку захват Зеландии и Копенгагена – это ключ к контролю над проливами Эресунн и Большой Бельт…
Здесь Каплуненко намеренно почти дословно повторил то, что ему, в числе прочих присутствовавших при сем офицеров, сказал шесть часов назад на оперативном совещании главком ДКБФ вице-адмирал Капитанец.
– А что же ВВС? – вырвалось у Шергеды.
– А что ВВС? Летуны свою работу делают. ВВС Дании, считай, уничтожены, ВВС ФРГ в этом районе тоже понесли серьезные потери, ПВО подавлена, вражеские флоты тоже явно парализованы, раз уж их в море не видно. По местам постоянной дислокации сухопутных войск на том же острове Зеландия они ракетно-бомбовые удары нанесли в первые же часы. Так что небо над нами пока чистое, но что толку?
– Это в каком смысле, товарищ капитан второго ранга?
– В таком, что в этой Дании очень плотная городская застройка, а нам категорически приказано без нужды по гражданским объектам ударов не наносить. А если они успели вывести хотя бы часть техники из парков, их без точной наводки с воздуха точно не достанешь – уж очень тут у них все рядом. А десантники, как оказалось, наводить авиацию не умеют или не могут. Точнее, сначала у них вроде бы убило всех радистов, а потом и раций практически не осталось. У тебя-то, подполковник, опытные корректировщики есть?
– Так точно. Авианаводчики следуют с нами.
– Замечательно. Тогда сразу, как только высадитесь, налаживайте связь и наводите на них истребители-бомбардировщики. Без авиаподдержки вам будет туго. И береги и рации и радистов. Сколько у тебя сейчас людей и техники?
– Сейчас высадим 450 человек, два «Т-55», четыре «ПТ-76», четыре «БТР-60ПБ», пару БРДМ с ПТУРами, одну «Шилку» и пару грузовиков…
Каплуненко кивнул, хотя понимал, что этого недопустимо мало. Конечно, в этом никто не был виноват. Боевые действия начались неожиданно, к тому же дважды Краснознаменный Балтийский флот готовился не к десантным операциям, а вовсе даже наоборот, поскольку в ближайшее время ожидалось появление на Балтике десантного соединения кораблей НАТО.
А для немедленного реагирования на ДКБФ было маловато сил – одна бригада морской пехоты да одиннадцать ДКПВ (четыре «Джейрана», четыре «Кальмара» и три «Ската»), которые удалось наскрести для высадки ее сил. Еще четыре ДКВП были неисправны и экстренно ремонтировались, а обычные большие и средние десантные корабли были нужны для доставки в Данию мотострелковых подразделений (сейчас практически все наличные советские и гэдээровские СДК и БДК стояли под погрузкой в районе Висмара и Ростока, которые пока никто, слава богу, практически не бомбил). Вице-адмирал Капитанец выразился более чем ясно – без высадки на о. Зеландия хотя бы части подразделений одной танковой или мотострелковой дивизии Копенгаген вряд ли удастся взять быстро, раз уж с ходу это не получилось. Но на погрузку и доставку этих самых подразделений было нужно никак не меньше сорока восьми часов. А до того вся надежда только на 336-ю гвардейскую Белостокскую, орденов А. Суворова и А. Невского бригаду морской пехоты – 700 бойцов, 10 «Т-55», 35 «ПТ-76», 35 «БТР-60ПБ» при минимуме артиллерии, зенитных и противотанковых средств. Как обычно, все укладывается в старую формулу «нас мало, но мы в тельняшках», хорошо хоть успели часть сил бригады к началу войны перебросить в ГДР… Ну и еще можно надеяться на ВДВ, от которых пока что толку как от козла молока. Хотя ВДВ тоже не виноваты. В СССР всегда было маловато транспортной авиации, и практически ни для кого из высшего командного состава армии и флота не было секретом, что выбросить даже одну воздушно-десантную дивизию в полном составе и со всей штатной техникой – почти сверхзадача в нынешних условиях. Не потому, что в ВДВ плохие солдаты, а потому, что такая высадка требует уйму самолетов, особенно для перевозки техники на парашютных платформах. А сейчас, когда выброшенный батальон напоролся на танки, бросать кого-то с парашютами в том же районе было и вовсе бессмысленно, тут и господство в воздухе уже не было решающим фактором. А для вертолетов почти двести километров над морем в один конец от ближайшей точки побережья ГДР до этой самой Зеландии – явно далековато. Да и не доставишь на «Ми-8» ничего крупнее миномета или противотанковой пушки, а против танков нужно что-то адекватное. Разве что штаб флота сумеет привлечь тяжелые «Ми-6», но пока вопрос о них будет согласован, пройдет уйма времени…
– Вот и держи плацдарм с этими силами, подполковник, – продолжил разговор Каплуненко. – Даст бог, вторым рейсом тебе подкинут еще столько же. Хотя и это в нынешних условиях очень мало. Даже если датчане попрут с частью своих сил, вполне можешь влипнуть похлеще, чем наши отцы и деды в 1943-м при форсировании Днепра. «Освобождение» смотрел?
– А то.
– В общем, тебе надо держаться сутки или двое. Никак не меньше. Так что стой на месте и о расширении плацдарма или захвате Копенгагена пока даже не думай, товарищ подполковник. Понял?
– Так точно!
– Внимание! – вдруг сообщил командир ДКВП, молодой каплей с лицом институтского препода или аспиранта. – Прямо по курсу артогонь!
Офицеры оторвались от карты и увидели, как на волнах прямо по курсу действительно встают редкие белые столбы снарядных разрывов. Махина «Джейрана» слегка вильнула в сторону, маневрируя.
– И сколько до берега? – спросил Шергеда.
– Таким ходом – минут пятнадцать, товарищ подполковник.
– Проскочим?
– Видно, что не залпами бьют, а вразброд. Если они снаряды вслепую кидают, без точной корректировки, – проскочим, – ответил каплей, лицо которого сразу стало задумчиво-сосредоточенным, и добавил: – А если они видят, куда стреляют, это для нас куда хуже. Хотя тут главное, чтобы нас в момент разгрузки не накрыли, когда мы будем практически голые и босые.
– Связь с берегом! – потребовал Каплуненко.
Корабельный радист передал ему микрофон.
– Авдеев, вы видите, что по нам ведут артогонь?! – спросил он у недалекого уже побережья. – Ах, видите?! И что? Уверены? Ну ладно, минут через десять встречайте…
– Они говорят, что в курсе, – сообщил Каплуненко, возвращая микрофон радисту. – Утверждают, что датчане просто ведут беспокоящий огонь. Скорее всего, САУ «М-109» с предельной дальности. А если они и корректируют стрельбу, то по данным какой-нибудь РЛС – тут этих радаров натыкано до черта, и все их авиация точно не могла в один прием разнести.
– Лишь бы на нас чего-нибудь пострашнее не свалилось, – согласился Шергеда. – Вроде ударной авиации или противокорабельных ракет…
Гибриды кораблей и самолетов продолжали нестись к берегу, до поры до времени удачно минуя редкие снарядные разрывы. Казалось, что все уже обошлось, но – увы…
В момент, когда шедшие головными пехотно-десантные катера «Скат» (они же «проект 1205») выползали на береговую гальку и песок, пара снарядов легла в непосредственной близости от них. По крайней мере, в первый момент показалось именно так, но, похоже, это все-таки было прямое попадание. Взрыв накрыл катер с бортовым номером 017, уже открывавший люки для высадки личного состава. «Скат» мгновенно скрылся в густом облаке керосинового пламени. Шергеда и Каплуненко прекрасно видели из своей рубки, как отлетел далеко в сторону один из массивных стабилизаторов взорвавшегося катера с изображением флага ВМФ СССР.
– Все, трендец, – сказал Шергеда с очень искренней болью в голосе. – Черт возьми! А кто-то говорил, что вслепую лупят!
Каплей с интеллигентной физиономией, услышав это, молча отвернулся.
– Всем быстро вперед! – заорал Каплуненко, вырвав у радиста ДКВП микрофон. – Ускорить высадку! – И добавил: – Удачи тебе, подполковник…
Под мокрой резиновой «юбкой» их «Джейрана» уже вовсю скрежетал береговой песок.
Шергеда подхватил свой «АКМС» и метнулся вниз, к своему штабу и командирскому бэтээру с мощной рацией.
К моменту, когда он спустился в трюм, аппарель уже откинулась, створки носовых «ворот» открылись, и, с ревом выпустивший из выхлопных труб густые облака сизого дыма, «ПТ-76» уже покатился наружу. За ним сыпанул, сразу разворачиваясь в цепь, личный состав. Подполковник забрался в верхний люк своей КШМ, которая немедленно тронулась за танком, резво покидая трюм.
В стороне снова бабахнуло, рвануло раза четыре. Пара снарядов упала с большим недолетом в стороне от высаживающихся морпехов, еще пара – в воду, между десантных кораблей. Похоже, вражеская артиллерия действительно лупила во многом наугад. Правда, сейчас у наводчиков появился лишний ориентир – дым от горящего «Ската».
Выбросив десант на берег, ДКВП начали прибавлять обороты двигателей, немедленно разворачиваясь и уходя восвояси. Сейчас любые корабли на воздушной подушке были многократно ценнее высаженной ими морской пехоты, поскольку тех же «Джейранов» во всем советском ВМФ (на всех четырех флотах) было всего-навсего 18 штук…
К счастью, кроме одного уничтоженного – по-видимому все-таки удачным случайным попаданием – «Ската», на котором погибло, считая экипаж, 32 человека и груз боеприпасов, небольшие осколочные повреждения получили только один «Кальмар» (он же «проект 1206») и один «Джейран».
– Вперед, орлы! – возгласил ротный командир младшего сержанта Вилемеева старший лейтенант Визгалов, глядя на исчезающие на горизонте окутанные облаками брызг ДКВП. Он, как и все на этом берегу, очень надеялся, что они еще вернутся, и не просто так, а с подкреплением.
Закатное солнышко скупо просвечивало через серую дымку здешнего неба. Редкая цепочка морпехов потихоньку двигалась за танками и бэтээрами.
Все они впервые в жизни высадились на реальный вражеский берег в таком количестве, и впереди у них сейчас не было ничего, кроме неизвестности. Сравнивать сегодняшнее было просто не с чем.
Но, пока морпехи шли вперед, никаких глупых мыслей в их головах не возникало…
Большая часть ящиков с боеприпасами, которые не поместились в два «ГАЗ-66», временно разместили на броне танков и бэтээров, но кое-что пришлось тащить и на руках.
Волочивший на пару с рядовым Ревским ящик с гранатами для «РПГ-7» Вилемеев откровенно упрел шагов через сто.
За это время позади бабахнула всего пара снарядных разрывов, но легли они слишком далеко и пока все это выглядело несерьезно, почти как на учениях. Точнее – выглядело бы, если бы не ярко горевший в полосе прибоя десантный катер, в котором, с толчками и непередаваемым визгливо-глухим звуком, рвались боеприпасы.
Морпехи наконец миновали узкую полоску песка и гальки, которую при всем желании вряд ли можно было назвать пляжем. Дальше начиналась аккуратная травка, которую немедленно живописно перепахал своими траками шедший головным «Т-55».
По сторонам тянулись длинные мостки, предназначенные то ли для лодок, то ли для рыбалки, там и сям на берегу торчали мелкие, угловатые деревянные домишки без окон, донельзя аккуратные, под красными крышами.
Вилемеев в первый момент даже подумал о том, что это сортиры, но скорее это все-таки напоминало сараи.
Дальше, в глубине побережья, даже без бинокля просматривались одно– и двухэтажные домики с закрытыми дверями и ставнями. Как правило, белого цвета, но некоторые и из красного кирпича, под неизменными красными черепичными крышами.
А за ними, уже где-то у горизонта, среди деревьев просматривались какие-то острые шпили в готическом стиле. То ли кирха, то ли собор.
Даже на первый взгляд все здесь было какое-то донельзя мелкое, но очень аккуратное.
Вилемеев отметил, что даже море здесь пахло как-то не так, по-другому, чем в Балтийске или, к примеру, Ленинграде.
– Быстрее! – послышался справа голос взводного, лейтенанта Черепнева.
Морпехи молча ускорили шаг.
Перед головными танками возникли несколько фигур в маскхалатах, по-видимому, те самые, высаженные накануне, разведчики. Один из разведчиков махнул красным флажком, и штабной БТР комбрига свернул в его сторону, а прочая техника остановилась. Впрочем, ненадолго. Через пару минут между КШМ комбрига и прочей боевой техникой забегали танкисты и разведчики. Боеприпасы и прочие грузы с брони переместились на землю. Танки и бэтээры заревели моторами, расползаясь в разные стороны, видимо на заранее обозначенные огневые позиции.
На месте, рядом с командирским «БТР-60ПУ», остались «Шилка», пара БРДМов с ПТУРами, один «ПТ-76» и один «БТР-60ПБ».
Чуть впереди были видны позиции разведчиков – недавно отрытые неглубокие окопы, расположенные северо-западнее места высадки, возле каких-то сараев.
– Все боеприпасы тащите вон туда, – приказал незнакомый вояка в маскхалате, с офицерской кокардой на черном берете.
Вилемеев и Ярский с большой радостью избавились от уже надоевшего ящика, но этим все не закончилось. Неизвестный офицер в маскхалате приказал им перетаскивать в укрытие сгруженные с брони танков и бэтээров ящики.
А потом без всякой паузы последовала команда старшего лейтенанта Визгалова:
– Первая рота, ко мне!
Когда все скоренько построились, только что прибежавший от машины комбрига озабоченный ротный спросил у командиров взводов:
– Потерь нет?
– Никак нет, – отвечали лейтенанты.
– Замечательно. Раненые есть?
Раненых в составе роты тоже не оказалось.
– Хорошо, – выдохнул Визгалов. – Тогда первый взвод… Черепнев, ты где?
– Здесь я, товарищ старший лейтенант, – возник перед ним командир первого взвода.
– Карту доставай, – потребовал ротный. Черепнев достал из планшета практически необмятый лист с изображением острова Зеландия.
Маявшиеся в неровном строю морпехи навострили уши.
– Значит, так, – ткнул пальцем в карту Визгалов. – Сейчас берешь один «ПТ-76» и один БТР и со своим первым взводом двигаешься вот по этой дороге вот сюда. Навстречу прорывающимся воздушным десантникам. До них должно быть километров десять, а может, и меньше. Смотреть во все глаза и по кому попало не стрелять. Помни, что навстречу вам идут свои. Все время быть на связи со мной и с комбригом. При обнаружении противника остановиться и доложить. Если появятся превосходящие силы противника, а особенно танки и другая тяжелая техника – сразу же отходи назад, не принимая боя. Даже если ты к этому моменту не встретишь парашютистов. Есть мнение, что их уже могли окружить и отрезать. Вот такой приказ. Да, и боеприпасов возьми побольше, а то мало ли. Все понял?
– Так точно, товарищ старший лейтенант!
– Тогда первому взводу – вперед. Остальным взводам разойтись, рыть окопы там, где покажут разведчики, и закрепляться. Времени мало. Превосходящие силы противника могут появиться уже в течение часа.
Проверяя оружие и амуницию, морпехи первого взвода видели, как разъезжаются по позициям БРДмы с ПТУРами, «Шилка» и БТР комбрига.
Мимо них протопал скорым шагом сверхсрочный разведвзвод, уже разделившийся на три группы (в каждой из которых была рация). Чуть погодя все три группы разошлись вперед, в разные стороны, быстро пропав из вида.
– Куда это они? – спросил Вилемеев у навьюченного «РПГ-7» старшего сержанта Гасилина. Они пытались закурить, выудив из мятой пачки пару болгарских «ВТ», но никак не могли прикурить – коробок и спички откровенно тряслись в руках у Гасилина.
– Пешая разведка, – предположил Гасилин, наконец-то добыв огонек и с наслаждением затягиваясь. – Пошагали разведать обстановку и в случае надобности авиацию на супостата наводить.
– Понятно, – согласился Вилемеев, выпуская ртом табачный дым. – Вот только ведь у нас вроде как своя разведка есть…
– Дима, не гони волну, – сказал Гасилин тоном понимающего военспеца. – Это же крутые профессионалы, не нам с тобой чета. Вот пошли в разведку тебя или меня – какой с нас прок? Мы в этой Дании в первый раз.
– А они?
– А про них говорили, что кое-кто из них здесь уже бывал, под видом то ли торговых морячков, то ли рыбаков. Ну, то есть как здесь – в Копенгагене и прочих крупных портах.
– Кончай курить! – заорал появившийся из-за бэтээра Черепнев. – Погрузить боеприпасы! Все на броню и вперед.
Через минуту после погрузки дополнительных ящиков с патронами, а также ручными и эрпэгэшными гранатами, облепленные одинаковыми фигурами в маскхалатах и касках бронетранспортер и «ПТ-76» двинулись по дороге.
Справа мелькнули два залегших в придорожной канаве бойца с биноклем (рядом с ними лежал «РПГ-7»), а потом началась уже «терра инкогнита» в полном смысле этого слова – чужая земля.
Надо признать, дороги здесь были хорошие, даже очень. Хорошее асфальтированное двухполосное шоссе, с четкой разметкой и барьерами-отбойниками по обочинам. Первые несколько километров по сторонам тянулись только зеленые поля каких-то сельхозкультур с торчащими там и сям редкими деревьями.
Потом по сторонам шедшего в затылок «ПТ-76» бэтээра замелькали редкие дома, сараи, попалась пара каких-то то ли магазинов, то ли кабаков с яркими вывесками – и сразу стало понятно, что дорога эта хоть и хороша, но местами довольно узковата. Дальше по сторонам опять потянулся сельский пейзаж. Слева, примерно на таком же расстоянии, на каком справа маячило море, стало видно полотно железной дороги – характерно, что без столбов с проводами. Рядовой Гусейнов, вроде бы учившийся до армии на железнодорожника, предположил, что тут у них в качестве основной тяги используют не электровозы, а тепловозы. Однако развития эта тема не получила, поскольку на «железке» все равно не наблюдалось ни одного поезда и даже семафоры не горели.
Пару раз от дороги отходили повороты-ответвления – там, в отдалении, просматривались какие-то строения и машины (прежде морпехи видели такие разве что на картинках), припаркованные там и сям.
А вот людей не было. Пока что навстречу морской пехоте не попалось ни одного человека. Все вокруг словно вымерло. Встреченные магазины были заперты, всюду были закрыты ставни и опущены жалюзи.
– Куда же они все подевались? – спросил Вилемеев, ни к кому специально не обращаясь. – Смылись, что ли?
– Навряд ли, – откликнулся сидевший рядом на броне Гасилин. – Скорее уж попрятались. Не знают, чья берет. Потому затихарились и ждут, когда вокруг стрелять перестанут…
Мысль была здравая, поскольку канонада действительно была слышна ощутимо и это нервировало.
Прежде никто из ехавших по дороге прямиком в неизвестность морпехов такого никогда не слышал. На учениях, конечно, бывало, бахало, но не так сильно. Все же понимают, что там бывает все больше разная пиротехника и условные убитые-раненые.
Позади них, там, где остались основные силы десанта, особо сильно не бабахало, что вселяло некоторый оптимизм, а вот там, куда они ехали, в направлении Копенгагена стоял прямо-таки гул. И что там такого происходило – большой вопрос.
По прикидкам Вилемеева, их маленькая колонна прошла около двадцати километров, когда впереди показался сине-белый дорожный указатель, сообщавший, что впереди у них город Кеге (или Коге – написано было по-датски, латинскими буквами с какими-то закорючками и «умляутами», поэтому как это точно произносится, никто не знал).
За указателем, по краям дороги потянулись одно– и двухэтажные домишки. Судя по тому, что их количество увеличивалось, а впереди маячили здания повыше и какие-то, явно неизбежные для этих мест, шпили, они въезжали в этот самый город.
– Стой! – скомандовал ехавший на танке лейтенант Черепнев.
Шедший головным «ПТ-76» замер, порыкивая дизелем на холостых оборотах. БТР остановился, едва не упершись острым носом ему в корму.
– Все с брони! – скомандовал Черепнев, покидая танк. – Двигаемся цепочкой за техникой, расстояние между машинами пятьдесят метров! И всем смотреть по сторонам во все глаза!
Морпехи спешились и, взяв оружие на изготовку, разобравшись по отделениям, двинулись за техникой. Лейтенант с радистом Низовцевым и первым отделением пошли головными, за кормой танка, а второе отделение, в котором был и Вилемеев, медленно двинулось вперед, прикрываясь броней «шестидесятки».
Темп их продвижения при этом сильно упал, но через пару минут Диме Вилемееву и остальным стал ясен до слез этот тактический ход. Похоже, взводный услышал это первым, а затем и все вокруг различили где-то впереди отчетливые звуки автоматической стрельбы из стрелкового оружия.
Это уже нервировало по-настоящему, и Вилемеев ощущал, как дрожит палец на спуске РПК.
– Народ, ну и где, интересно знать, эти чертовы ВДВ? – поинтересовался отягощенный своим «РПГ-7» Гасилин. Ему не успели ответить, поскольку совсем рядом, среди аккуратненьких, в стиле здешнего уроженца, сказочника Андерсена, домишек вдруг начали палить – как минимум из автоматов. Угадывались короткие очереди «АКМов», перемежаемые звуками явно неизвестного для слуха морпехов оружия. Потом послышался рев двигателя и характерный железный лязг траков по асфальту.
– Ложись! – заорал Черепнев. – Всем приготовиться!
Морпехи залегли, ощетинившись стволами.
Перед «ПТ-76» показались бегущие вдоль улицы зеленые человеческие фигуры и одна небольшая гусеничная машина знакомого облика, тоже облепленная людьми. Некоторые фигуры палили куда-то себе за спину.
При ближайшем рассмотрении оказалось, что бегущих было что-то около сотни и на них были такие же зеленые, с серо-желтым лиственным рисунком типа «березка» маскхалаты, как и на морпехах. Только касок они не носили – на головах голубые беретки и шлемы, похожие на танковые, но без радиогарнитуры. В руках автоматы, несколько «ПК» и «РПК», две или три не заряженных трубы «РПГ-7», прочего снаряжения минимум. В гусеничной машине опознали «БМД-1» с белой «парашютно-самолетной» эмблемой ВДВ на лобовой броне и бортах, а облепляли ее люди в таких же голубых беретках, светившиеся свежими окровавленными повязками на разных частях туловища. Человека четыре лежали на броне без движения и выглядели как мертвые. «ПТ-76» и БТР сдали немного в стороны, чтобы БМД могла проехать.
Многие из морпехов, точно так же как и младший сержант Дима Вилемеев, подумали о том, что наблюдают по-своему редчайшую картину – как отходят непобедимые советские ВДВ, про которых из книжек и художественных фильмов известно, что они вроде бы никогда и нигде не сдаются и не отступают, поскольку не приучены…
– Вы кто такие? – заорал один из бегущих – голубой берет с офицерской кокардой, планшет на боку и бинокль на груди выдавали в нем явного командира.
– 336-я гвардейская бригада морской пехоты Балтфлота, – ответил взводный. – Командир взвода лейтенант Черепнев! А вы кто?
– 7-я гвардейская воздушно-десантная дивизия, – мрачно сообщил человек с офицерской кокардой, остановившись и с трудом отдыхиваясь. – 307-й отдельный десантно-штурмовой батальон. Был… Командир батальона капитан Круглов. Вы чего здесь делаете?
– Комбриг послал вам навстречу, – ответил Черепнев предельно честно. – Решил, что вас могут отрезать и окружить…
– Дурацкая была идея, лейтенант. Основные ваши силы далеко?
– Километров четырнадцать-пятнадцать отсюда…
– Тогда вот что. Давайте-ка все назад! – сообщил назвавшийся капитаном Кругловым офицер и добавил: – И быстро!
– Почему? – удивился Черепнев, явно не ожидавший услышать такое из уст офицера ВДВ.
– Потому что танки там, чудило! – объяснил капитан.
– Какие танки?
– Ясный перец – датские. А у меня уже и людей меньше половины, и патронов с гулькин хрен, не то что всего остального. Прям хоть в смотровые щели им пукай, чтобы сдохли…
– Боезапас там, товарищ капитан. Пополняйте и отходим.
БМД, воняя соляром, проехала мимо них, обходя технику морпехов.
Подходившие десантники разбирали цинки с патронами и гранаты.
– Отходим! – скомандовал Черепнев.
– Впереди! – вдруг оглушительно заорал стоявший за кормой «ПТ-76» сержант Фахрутдинов.
– Что впереди? – уточнил Черепнев. Но ему не успели ответить – вдоль улицы секанула длинная очередь из чего-то мощного, похоже – из крупнокалиберного пулемета. От ближних домиков и асфальта очень красиво полетели какие-то куски, звонко завизжали срикошетившие от домов и дороги пули. Но, что самое плохое, очередь достала-таки рядового Муниева и двух десантников. Они как подкошенные рухнули на асфальт, и по безжизненности их поз было понятно, что они убиты…
Все без команды попадали на асфальт.
– Не стойте столбами, едреныть! – заорал Черепнев. – Рассредоточиться!
Снова ударил тот же крупнокалиберный пулемет, а впереди на узкой улочке явственно обозначился силуэт небольшой, темно-зеленой, угловатой гусеничной машины. «Да это же «М-113»», – вспомнил Вилемеев рисунки и фото из альбома «Техника потенциального противника».
– Огонь! – заорал Черепнев, обращаясь непонятно к кому.
«ПТ-76» оглушительно бахнул из пушки – облако пороховых газов из дульного тормоза подняло над улицей тучу пыли. Наверное, сидевший на месте наводчика в танке сержант Вася Жук от души шарахнул бронебойным, поскольку улицу впереди сразу же заволокло черным дымом. Когда пыль немного осела, стало видно, что похожая на коробку из-под обуви вражеская машина горит, развернувшись поперек улицы. С той стороны продолжали стрелять, некоторые морпехи и десантники пустили вдоль улицы короткие очереди, завидев передвигающиеся на фоне горящего «М-113» темные человеческие фигурки в незнакомой форме. Вилемеев тоже надавил на спуск, отметив про себя, что уши уже вполне адаптировались к стрельбе.
– Отходим! – еще раз повторил свою недавнюю команду Черепнев.
«ПТ-76» выпалил вдоль улицы еще раз и медленно двинулся задним ходом, БТР с трудом развернулся.
Им стреляли вслед, но почему-то активно не преследовали.
Таким манером они отошли примерно на километр, и уже у крайних строений, за которыми дорога уходила в поля, откуда-то вдруг прилетело – да прямо в шедшую теперь головной БМД. Похоже, попавший в нее снаряд был немаленького калибра. Раненых с брони расшвыряло, словно сухой мусор, а от самой БМД остался только соляровый костер на гусеницах.
Потом бабахнуло еще раз, на сей раз снаряд упал рядом с дорогой, подняв красивый фонтан земли и асфальтовой крошки. В отдалении замолотили не меньше двух пулеметов. Стали видны бегущие со стороны горящей машины фигуры в голубых беретах.
– Все! – заорал возглавлявший их отход капитан Круглов Черепневу. – Картина Репина «Приплыли»!
– А что такое? – насторожился взводный.
– Танки с тыла!
Морпехи мгновенно залегли, спиной к морю, лицом в сторону железной дороги, а их немногочисленная техника укрылась среди ближних строений. А через несколько минут уже и без всякого бинокля стали видны выдвигавшиеся со стороны полотна железной дороги угловатые темно-зеленые силуэты с длинными пушками. Это были «Леопарды-1», не меньше трех уже можно было рассмотреть отчетливо, еще несколько держались на расстоянии. И за ними – редкая цепь пехотинцев в незнакомой форме.
– Считай, окружили. Давай закрепляться здесь, – объявил Круглов, уже рассредоточивший вдоль дороги своих уцелевших людей, и добавил: – Лейтенант, давай-ка вызывай авиацию, без нее никак!
– А может, рванем на прорыв? – спросил Черепнев.
– Если только когда стемнеет, – ответил десантный капитан с сомнением в голосе. – И то при условии, что нас к тому времени на гусеницы не намотают…
Собственно, и без этих слов было понятно, что сегодня морпехи влипли по самое не могу и спасти их могло только чудо…
Аэропорт Пулково. Ленинград. Ночь с 11 на 12 июня 1982 г.
Тяжело нагруженный рэбовским и прочим очень нужным флоту радиооборудованием, «Ан-12» взлетал, когда уже стемнело. Воздушная гавань «северной столицы СССР» выглядела какой-то вымершей. С момента начала войны в Европе количество регулярных авиарейсов явно и неизбежно сократилось и число военных в аэропорту заметно превышало число гражданских. Зато на стоянках аэропорта заметно прибавилось военных самолетов и вертолетов – и все они в пожарном порядке грузились или разгружались. Это было вполне объяснимо, поскольку все военные аэродромы Ленинградского военного округа сейчас работали с удвоенной и даже утроенной нагрузкой – везде надо было разворачивать дополнительные силы ПВО, а кроме того, уже сегодня в западном направлении потянулись истребительные и истребительно-бомбардировочные полки советских ВВС.
И все-таки диковато было видеть в окрестностях Пулкова свежеоборудованные позиции ЗРК «Куб» с задранными к небу остроносыми ракетами или наблюдать, как к стоящему на ВПП вполне гражданскому «Ил-62» идет густая цепочка солдат, при оружии и с полной выкладкой – явное пополнение на какой-то из только что открывшихся фронтов.
Когда «Ан» наконец взлетел и убрал шасси, Наташа Шевердякова подумала, что, наверное, она зря сегодня слетала в родной город. Конечно, она сейчас была человеком военным и обсуждать приказы ей было не положено, но тем не менее…
Хотя она все-таки смогла повидать отца и кое-что выяснила.
В Ленинграде все уже было как-то по-новому (язык не поворачивался сказать «по-военному»). Непонятная и далекая пока война уже накладывала на жизнь свой отпечаток. Собственно, какой-то страшной паники или чего-то похожего не было. Разве что очереди в продуктовых магазинах были длиннее обычных и случайно встреченные на улицах люди тащили в авоськах то, чего никто бы не стал покупать еще сутки назад, – например, крупу и консервные банки с минтаем в масле, килькой в томате или «Завтраком туриста». Похоже, освященная многовековой традицией национальная привычка скупать при каком-либо серьезном катаклизме соль и спички уже начинала работать.
В городе стало заметно меньше людей на улицах, зато наблюдалось непривычно много милиции и невиданные прежде многочисленные армейские и флотские патрули, причем все с оружием. У постов ГАИ на выездах из города появились БРДМы и армейские грузовики.
Наташе бросилось в глаза и скопление автобусов на площадях. Причем уезжали на них не дети в пионерлагеря (что было бы вполне привычно для лета), а женщины с чемоданами и детьми и много людей пожилого возраста. Руководили отправкой автобусов военные и какие-то деловитые люди в штатском. Происходило все это довольно буднично и пока что не очень походило на привычную по фильмам о Великой Отечественной войне эвакуацию. Хотя Наташа прекрасно понимала, что если эта война перерастет в нечто большее, эвакуация лишнего населения на относительно безопасное расстояние – просто необходимая мера, поскольку при первом же ядерном ударе ее родной Питер непременно будет одной из самых главных целей.
В окрестностях Ленинграда (а им накануне пришлось изрядно помотаться по флотским и окружным складам, разбросанным по всей Ленобласти) Наташа сегодня увидела слишком много самой разной военной техники, включая машины химической и радиационной разведки, гусеничные тягачи и даже транспортно-заряжающие машины с зенитными ракетами. Кое-где за городом появились какие-то явно только что поставленные палаточные городки, пока что выглядевшие откровенно пустыми.
Папа-адмирал, который теперь практически безвылазно торчал в штабе флота (что ему в случае войны полагалось по должности), конечно, мало что сумел прояснить. Сказал только, что пока война идет, в общем, в соответствии с планами, а любимую дочу в очередной раз назвал дурой. Правда, пояснив при этом, что хотя и неизвестно, где в ближайшее время будет легче – в армии или на «гражданке», лично для него предпочтительнее было бы знать, что родная дочь сидит сейчас на даче, вместе с матерью и бабушкой, а не пытается лезть в самое пекло вслед за разными полоумными мужиками.
Наташа к тому времени так устала, что у нее даже не было сил возражать.
Маму и бабушку отец дальновидно отправил на дачу под Малую Вишеру, сразу после заявления ТАСС, снабдив их дополнительным продовольствием и велев сидеть там до особого распоряжения. Телефона на даче не было, и связь с ними он теперь планировал поддерживать с помощью своего шофера Володи, который в ближайшее время должен был отвезти туда еще продуктов.
А вот Диминых родственников Наташа не увидела, даже и поговорить не удалось, поскольку к телефону никто не подходил. Хотя сказать им ей было все равно особо нечего…
В общем, приняв и погрузив положенное радиооборудование, они улетели обратно в Балтийск, в расположение родной бригады.
По прибытии на место Наташа сразу же потребовала направить ее на корабли формирующейся десантной дивизии или прямо на плацдарм. Бригадный начальник связи майор Творогов покрутил пальцем у виска, но возражать не стал. Он-то хорошо знал, что эта упертая адмиральская дочка все равно добьется своего.
Но уже в воздухе, на пути в ГДР, Наташа узнала, что Дима, оказывается, уже давно на задании. И более того, основные силы бригады сидят на плацдарме, который штабные уже успели окрестить «Зеландским». Говорили, что против бригады готовится контрудар чуть ли не всей датской армии, а связь с плацдармом весьма неустойчивая.
Так что особого повода для оптимизма не было.
61-й гв. танковый полк 10-й гв. танковой дивизии ГСВГ. Между г. Мешеде и г. Зиген. Северный Рейн-Вестфалия. ФРГ. Утро 12 июня 1982 г. Второй день войны.
Не скажу, что второй день этой войны как-то заметно отличался от первого. Но что его начало было другим – это да. Еще вчера мы начинали выдвижение на территорию ФРГ из мест постоянной дислокации, выслушав инструктаж от отцов-командиров, большинства из которых сегодня уже и в живых-то не было.
Как говорилось о похожих обстоятельствах в одном бессмертно-классическом «Разговоре дяди с племянником»: «Изведал враг в тот день немало, но русским тоже перепало».
Этой ночью мы, уже в полной мере испытав на своей шкуре, что такое в современной войне авиаудары, почти не спали – дозаправившись горючкой и наскоро пожрав консервов из сухих пайков, чутко прислушивались к окружающим звукам и радиоэфиру. Подсознательно все опять ждали ядерного удара, но ничего такого почему-то по-прежнему не происходило, рации молчали – командование явно «держало паузу», а «Маяк» из Москвы вообще передавал какие-то концерты по заявкам радиослушателей.
Этой ночью вражеская авиация летала мало, все больше проходя над нами на большой высоте, – возможно, оставшаяся воздушная мощь НАТО сейчас атаковала наши тылы на территории ГДР. Артогонь в ночной темноте тоже носил откровенно «беспокоящий» характер.
А вот с рассветом все началось уже по-настоящему.
Авиация мощно заревела практически на предельно малой высоте и потом пару часов надрывалась не переставая, и своя и натовская. Правда, на наши наспех оборудованные в редком леске позиции упало не так уж много бомб, при довольно незначительных общих потерях. Лично у меня в батальоне не было ни одного прямого попадания в танки, а также убитых и раненых.
Авиации у НАТО после вчерашнего, похоже, осталось не так уж много, и летуны то ли стремились разнести наши ближние тылы и колонны снабжения, то ли предпочитали не тратить боезапас на плохо видимые цели.
Наверное, так оно и было, поскольку, к примеру, наш полк окапывался фактически в темноте и представление о переднем крае нашей обороны у супостата должны были быть самыми что ни на есть приблизительными. Хотя это нам, танкистам, сейчас окапываться просто: опустил отвал для самоокапывания – и шуруешь. А уж чего там накопала наша доблестная мотопехота – бог его знает. Но, помня вчерашние налеты и потери, зарыться должны были качественно, по полному профилю.
Во всяком случае, замаскировались наши «сапоги» серьезно, поскольку даже я через свою танковую оптику и бинокль их окопы толком не сумел рассмотреть и о том, что они здесь, мог судить практически только по радиопереговорам.
Уж чего только этим утром над нами не летало. При этом непосредственно на нас бомбы (в основном обычные, но было и несколько кассетных) высыпали три раза – сначала это были знакомые по вчерашнему дню «Старфайтеры» и «Альфы-Джет», а потом то же самое проделала девятка каких-то, судя по всему, довольно древних небольших истребителей-бомбардировщиков с длинными стреловидными крыльями. Большинство бомб легло «в молоко». А после этого над нами на малой высоте проскочило на восток несколько с трудом опознанных «F-111», но они явно прилетали не по нашу душу.
Надо сказать, что наша дивизионная ПВО стреляла хоть и не часто (явно стараясь не выдавать до поры до времени свои огневые позиции и не тратить боезапас), но метко и вполне результативно. Два или три попадания во вражеские самолеты я видел четко. Да и наши истребители каждый раз появлялись над полем боя, заставляя западников ретироваться. А это означало, что небо все-таки за нами, и это вселяло в бойцов некоторый оптимизм.
После того как авиация противника отработала, появились наши «МиГи» и «Сушки», которые несколькими косяками пронеслись в западном направлении. Я лично видел разрывы бомб где-то впереди нас (видимо, во вражеских боевых порядках, начертание которых мы, надо сказать, представляли смутно – то есть, конечно, знали по ночным донесениям разведки, что «впереди танки противника», и на этом все), а также как пара-тройка наших истребителей-бомбардировщиков были сбиты за вражескими позициями – самый ближний упал километрах в пяти от нас, за невысокими холмами, где среди редкого леса и кустарника и прятались те самые «танки противника». Холмы здесь, впрочем, были невысокие, но не скажу, что это меня радовало – на равнине прицельная дальность стрельбы всегда больше, а значит, выше и риск самому схлопотать болванку в уязвимое место и до срока покинуть этот мир. Чего мне лично очень не хотелось.
Когда самолеты наконец перестали реветь в небе, стало понятно, что вот оно, началось.
Я попытался запросить ротных о наших потерях, но не успел этого сделать. В радиоэфире возник «Сто третий», который голосом все еще исполнявшего обязанности комполка майора Качана велел всем заткнуться, эфир зря не засорять и работать по возможности только на прием, поскольку «впереди танки противника».
– Я четыреста десятый, вас понял, – ответил я.
Честно говоря, задолбали меня уже этими «танками противника», которые «впереди»…
Наши позиции расположились у подножия невысокого холма, слева от нас было шоссе в сторону западной границы ФРГ, дальше расходившееся влево, на Кельн и Бонн, и вправо – на Дортмунд и Эссен. Я с двумя танками (эти три «Т-72А» являли тот самый былинный «засадный полк за Вороньим камнем», который вроде бы когда-то обеспечил победу святому Александру Невскому) и бэтээром авианаводчика Тетявкина окопался в кустах на возвышении, а весь батальон разместился передо мной, сразу за мотострелками. Кроме этого рядом со мной замаскировалась на возвышенности батарея ПТУРов на БРДМах – еще один «крайний резерв».
Мой начштаба Шестаков со своей командной БМП и замполитом Угроватовым находились на правом фланге батальона. Первый батальон Мишки Каримова стоял справа от нас, блокируя то самое шоссе, второй батальон Вовы Журавлева окопался левее.
Получалось, что мой батальон находился практически «в центре диспозиции», куда обычно всегда наносится главный удар. Слева от нас должны были находиться подразделения 7-й гвардейской танковой дивизии, справа – 12-й гвардейской танковой. Позади – артиллерия и пэвэошники, а вот о подходе еще кого-то пока слышно не было. То есть достоверных данных о наличии позади частей нашей 3-й общевойсковой армии какого-то «второго эшелона» лично у меня пока не было, хотя о выдвижении вслед за нами частей остальных армий ГСВГ, в частности 20-й общевойсковой, сведения уже были. Это указывало на то, что пропасть нам, наверное, не дадут. Еще одна радость: справа река Рур, а слева – Фульда с захваченными нами мостами. То есть с флангов нас на этой слегка холмистой равнине так просто в случае чего не обойдешь. Все-таки на дворе не 1941 год…
Интересно, но, похоже, вокруг нас даже сейчас было полно гражданских немцев, которые двигались на запад всю ночь и неизбежно попали и под утренние авиаудары. Были видны десятки горящих и брошенных вдоль дороги легковушек. Что при этом стало с людьми, которые, видимо, и прямо сейчас прятались где-то по окрестным кустам, было лучше не думать и не видеть.
Я осмотрелся, но через триплексы ничего опасного пока не было видно.
В этот момент в наушниках зашуршал искаженный плохой аппаратурой и помехами голос майора Качана:
– Командиры батальонов! Приказ из дивизии – стоять насмерть!
Неслабо сказано, однако. А ведь за нами, что интересно, вовсе не Москва или Сталинград. Даже не какая-нибудь Малая земля. Мы вообще-то в ФРГ, а позади нас ГДР – первое на территории Германии государство рабочих и крестьян…
Хотя понятно, что такие приказы скорее всего исходят от политотдела и они оправданны, учитывая, что дальняя радиосвязь сейчас неустойчивая, поскольку и мы, и противник ставили помехи. Вдруг потом не успеют ничего такого приказать, и тогда вся их ненаглядно-агитационная составляющая пойдет насмарку…
В этот момент впереди несколько раз бабахнуло. Снаряды летели откуда-то из-за моей спины. Похоже, по шоссе ударила наша артиллерия.
Взгляд через командирский «ТКН-3» в ту сторону прояснил ситуацию – по шоссе в нашу сторону двинулась-таки какая-то броня, похоже, бундесдойчи с их колесными БРМ «Лухс». Две таких машины уже горели, загромождая дорогу, – их явно ждали и накрыли сразу же. Спрашивается, а стоило ли пускать вперед легкобронированную разведку? Хотя все логично, если они действуют по уставу или надеются засечь наши огневые позиции, жертвуя не самой ценной своей техникой.
Отчасти они эту задачу, похоже, выполнили, поскольку нашей артиллерии начала отвечать натовская и над моей головой туда-сюда залетали тяжеленные «чемоданы» гаубичных выстрелов. Хорошо, что в танке всю эту «музыку» почти не слышно…
– Четыреста двадцатый, Четыреста пятидесятый, Четыреста шестидесятый! Я Четыреста десятый, – сообщил я своим ротным. – Целиться как можно лучше, зря снарядов не тратить!
– Так точно, – отозвались Кутузов, Маликов и Дружинин.
Эта моя реплика была совсем нелишней. У нас в каждом «Т-72» в автоматах заряжания по 22 снаряда. Хочешь не хочешь, но когда ты все их расстреляешь – надо или сразу из боя выходить и ехать на перезарядку (а это процесс долгий и трудоемкий) или корячиться с 17 (у меня в командирском танке их 14) снарядами, рассованными по немеханизированным укладкам в корпусе и башне. В соответствии с теорией, которую преподают в военных академиях, советский танкист, конечно, должен победить любого супостата раньше, чем расстреляет эти самые 22 снаряда. О том, что будет, если танковый бой затянется, теоретики как-то умалчивают. При этом я в своей африканской практике, бывало, вел и бои, которые длились по полдня. Хотя ездил я тогда на «Т-55» и стрелять там приходилось в основном осколочно-фугасными. Кстати, у «Т-64» с этим еще хуже – в автомате 28 снарядов, а до прочих в бою вообще не дотянешься – они все у мехвода, а он на «шестьдесятчетверке» изолирован от остального экипажа и командир с заряжающим без остановки и выхода из машины туда пролезть не могут. Хотя это все, конечно, детали и мелкие недочеты конструкторов и полководцев – кто же знает, сколько среднестатистический танк в современном бою живет и сколько по времени этот самый бой может продлиться? Ну ничего, сейчас мы это быстро проверим на практике…
– Я Четыреста тринадцатый, – возник в моих наушниках голос начштаба Шестакова. – Всем внимание! Танки!
Глазастый, однако, у меня начштаба. Молодец.
Я включил привод башни и, немного повернув ее вправо, увидел – точно, идут, отряхивая с брони маскировку из увядших листьев.
До них было еще далеко, километра четыре, но в сильную оптику уже можно было рассмотреть низкие, угловатые как ящики, здоровенные танки в трехцветном камуфляже.
Ну да, самое новое, что у них нынче есть, американские М1 «Абрамс», 57 тонн, экипаж – четыре рыла. Их в ФРГ завезли меньше года назад, и были они вроде бы только в двух дивизиях 3-го армейского корпуса США – 1-й бронекавалерийской и 2-й бронетанковой. Если верить справочникам и «Зарубежному военному обозрению», защита и прицелы у них вполне себе по последнему слову техники, а вот пушка против нас слабоватая, 105-мм «М68А1», такая же, как на «М-60» или немецком «Леопарде-1». Пишут, что янкесы планировали со временем воткнуть на него 120-мм орудие, такое же, как на «Чифтене» или «Леопарде-2», но это пока что только планы и мечты и не более того. И слава богу.
Я насчитал перед фронтом своего батальона десятка три «М1», позади которых мелькали и какие-то другие силуэты – может, еще танки, а может, БТР или БМП вроде «М-113» или «Брэдли». Получается, на весь наш полк сейчас пустили около сотни «Абрамсов» – наверное, все или почти все танки этого типа, какие Штаты сейчас имели в Западной Европе.
Н-да, моим (да и не только моим) орлам сегодня впервые в жизни придется стрелять не по щитам или списанным бронекорпусам на полигоне, а по настоящим целям. Собственно, и у меня в этом плане тоже некоторый «пробел в образовании». Да, я, было дело, участвовал в танковых боях, но это было в одной очень далекой стране, там, где жара под шестьдесят и поднятый на марше из-под гусениц мелкий песок поднимается и висит сплошным облаком, упорно не желая оседать, доводя до бешенства и проникая буквально всюду. Там не то что воевать, а даже жить невыносимо. Мы с ребятами все понять не могли – чего ради итальянцы с Муссолини во главе в свое время так держались за эту самую Абиссинию?
Опять же, когда ты воюешь на «Т-62» или «Т-55», а против тебя выходит такой же «Т-54» или «Т-55» – это получается очень своеобразная танковая дуэль. Как-то раз я даже участвовал в «дуэли» и вовсе в дедовском стиле – «один на три» на «Т-34-85» (против меня были точно такие же «Т-34-85», только с сомалийскими эмблемами) – я тогда зажег головного, а два других черномазых экипажа открыли люки и сбежали с поля боя пехом, даже не заглушив двигателей в брошенных «тридцатьчетверках» – только пятки засверкали…
Но нынешний-то противник будет куда серьезнее.
– Орлы, не торопиться! – объявил я своим ротным.
– Так точно! – ответили их сосредоточенные голоса.
Справа выпалила какая-то «шестьдесятчетверка» из первого батальона, хотя до противника было километра два с лишним. Нервы не выдержали, что ли?
Причем было попадание или нет – я даже не увидел.
– Четыреста десятый, я Четыреста шестидесятый, они подошли на прямую, – доложил срывающийся голос старлея Маликова.
– Давай! – сказал я историческую фразу.
Через секунду вся его вторая рота дала залп.
Конечно, попали не все, я отчетливо видел, как две или три болванки ушли выше целей, – мало пороли этих наводчиков, да поздно уже, не поумнеют… Но тем не менее четыре «Абрамса» сразу остановились как вкопанные. Из двух пошел дым. В этот момент вся вражеская линия застреляла. Теперь уже над нами засвистели бронебойные болванки – одна воткнулась в склон холма, метрах в сорока от моей позиции. Похоже, целей супостаты практически не видели, но снарядов явно не жалели.
Дальше ударили танки первой и третьей рот, эти стреляли вразброд, предпочитая наводить и корректировать огонь индивидуально. Американский боевой порядок заволокло густой пылью и сизым пороховым дымом, через который сразу же начал просачиваться черный дым от горящих машин.
Однако через какие-то секунды больше десятка «М1», все так же непрерывно стреляя, выскочили из дыма уже в непосредственной близости от наших боевых порядков, подойдя практически на пистолетный выстрел. Один «Абрамс» незамедлительно получил болванкой в левую гусеницу и, слегка крутанувшись на месте, тут же был добит. Остальные «М1» продолжали продвигаться и вести огонь.
Провернув командирскую башенку, я увидел черный дым в нашей линии, да и не один.
– Четыреста восемнадцатый! – надрывался в радиоэфире командир первой роты Кутузов. – Вас не слышу! Что с вами?!
Его перекрыл чей-то истерический вопль:
– Бля! Ребя! Горим!
– Четыреста сорок седьмой, с машины! – отозвался на этот крик ротный Дружинин.
– Четыреста шестьдесят первый, Четыреста шестьдесят пятый, почему молчите?! – возопил в эфире Маликов.
– Я Четыреста шестьдесят пятый! – доложил деловитый голос. – В меня попадание. Пожара нет!
И тут же его перекрыл чей-то совсем надрывный вопль:
– Пробили, ебена мать! Слава-а! Наводчик убит!!!
Н-да, похоже, у нас пошли веселые дела.
Вот и попробуй управлять батальоном вот в такой дуэльной ситуации. Хотя ротные у меня не дураки и задача у них сейчас предельно простая. А я более-менее вижу и слышу их всех и поле боя, так что как-нибудь справимся. Справа от нас, судя по звукам пальбы и радиопереговорам, дрался в аналогичной ситуации первый батальон, а вот второй батальон было почти не слышно.
Между тем четыре «Абрамса» все-таки перевалили через позиции мотострелков. Один сразу получил чем-то (скорее всего, зарядом «РПГ-7») в корму и загорелся. Остальные три машины, сминая траву и редкий кустарник, подходили к подножию холма, прямо к моей позиции.
– Четыреста тридцать второй, Четыреста девятнадцатый, – передал я двум окопавшимся рядом с моей машиной экипажам. – Внимание! Бьем прорвавшихся! Дистанция восемьсот! Мой головной! Четыреста тридцать второй – твой левый, Четыреста девятнадцатый – твой правый. Огонь по команде!
– Не мазать! – добавил я, обращаясь уже по внутреннему ТПУ к своему наводчику Прибылову. – Димуля, наводи точнее, по головному!
– Спокойно, тарищ майор, все будет как в аптеке! – отозвался Прибылов.
Покрытые пятнами камуфляжа американские убоища приближались.
– Огонь! – скомандовал я.
Попадание Прибылова пришлось в лобовую часть башни головного «Абрамса». Его наводчик выстрелил в ответ, но было понятно, что после такого качественного сотряса он уже ни хрена не видит, даже если их броня и устояла, – их, похоже, выпущенная чисто автоматически болванка ушла выше нас, в белый свет, как в копейку. Восьмисекундный лязг механизма заряжания показался мне вечностью, но американец в эти секунды почти не двигался – если их там и не убило, то уж точно контузило к чертовой бабушке…
Последовал второй выстрел Прибылова – уже практически обездвиженный «М1» содрогнулся и окончательно замер на месте, не загоревшись, а только задымившись.
Я бросил взгляд на «поле брани» – тот «Абрамс», что был справа, скособочился с разбитой гусеницей, склонив ствол пушки к земле. Третий, тот, что шел слева, зачем-то разворачивался. Совсем ошалел, что ли? Закономерно ему тут же прилетел в корму очередной выстрел Прибылова, и «Абраша» (хорошее, кстати, прозвище для танка этого типа) загорелся как-то лениво, словно нехотя. Из его люков посыпались четыре фигуры в камуфляже и стальных танкошлемах. Со стороны мотострелков заработали пулеметы, и вражеские танкисты один за другим попадали в траву – пехота выполняла план.
– Четыреста девятнадцатый, Четыреста тридцать второй, вы как там? – вопросил я, завидев на холме слева от себя дым, и на всякий случай уточнил: – Четыреста тридцать второй, как там у тебя?
– Нас зажгли, – ответил каким-то потерянным голосом старший сержант Колосов, командир Четыреста тридцать второго. – Но мы уже потушились, тарищ майор. ППО сработало штатно…
– А чего у вас там тогда горит?
– Похоже, внешний бак на надгусеничной полке…
– Сами-то живы?
– Да.
– Тогда быстро осмотритесь и доложите о повреждениях!
– Так точно!
– Четыреста девятнадцатый, Лаптев, как у тебя?
– В норме, командир…
Похоже, новейшие «М1» получили-таки достойный отпор. Подбитый нами «Абраша» все-таки разгорелся, и из него так никто и не вылез. Три уцелевшие угловатые машины из первой группы отходили задним ходом, а на них сзади накатывалась вторая волна атакующих. Там было десятка три «М-60А-3», позади которых маячило в выхлопном чаду несколько БМП «Брэдли» и бэтээры «М-113» (на паре из них я рассмотрел пусковые для ПТУР «Тоу»). Выходит, не так уж и много танков у супостата. А «М-60» – это вам не «Абрамс», тот еще сарай. О том, что он даже против «Т-62» далеко не во всем ровня, нам было известно давно. Вопрос – знают ли про это американцы?
Но мои орлы свои достоинства знали прекрасно, и через пару минут пять «шестидесяток» уже горели, продырявленные нашими 125-мм болванками. Причем в отличие от «М1» загорались они весело, с большим количеством пламени и копоти.
– Четыреста двадцатый, Четыреста пятидесятый, Четыреста шестидесятый, – передал я ротным. – Господа товарищи! Не стойте столбами! Меняйте позиции! Вылезайте из окопов и маневрируйте, а то сожгут к бениной маме!
Эта реплика была своевременная, поскольку, по моим наблюдениям, натовцы уже начали пристреливаться, а стоять все время на одной позиции – не лучший способ действия для любого танкиста. Это еще с Первой мировой известно.
Ротные глухо отозвались, что поняли.
– Саня, вперед! – скомандовал я мехводу Черняеву и передал по рации: – Четыреста девятнадцатый, за мной!
Мой «Т-72» выпрыгнул из неглубокого окопа.
Над машиной немедленно провыла шальная (а может, и совсем не шальная) болванка, из чего я сделал вывод, что решение на смену позиции было верным. «Т-72» с башенным номером 419 сержанта Лаптева держался за нами.
Я приоткрыл люк, нюхнув окружающих ароматов горелого железа и топлива, и увидел, что возле стоящего в неглубоком капонире слева от меня танка с башенным номером 422 суетятся двое в ребристых шлемах с огнетушителем. У танка была перебита гусеница и сильно изуродована правая надгусеничная полка – там еще что-то такое дымилось. Один из двоих танкистов рванул на полусогнутых к моему танку, не обращая внимания на огонь и время от времени пролетающие над нами и вокруг снаряды. Впрочем, сейчас и наши, и супротивники стреляли в основном бронебойными болванками, не дающими осколков в принципе, и рисковал он не сильно.
Увидев бегущего, я скомандовал мехводу:
– Черняев, притормози!
Когда танкист подбежал ближе, я узнал чумазую от копоти рожу старшего сержанта Колосова.
– Что там у тебя?
– Потушились, тарищ майор!
– Гусеницу перебило?
– Да.
– Пушка и прицелы в порядке?
– Так точно!
– Тогда пока стой на этой позиции и помаленьку чинись. И бей с места, если кто-то из них все-таки прорвется! Слушай команды по рации и экономь боезапас!
– Так точно! – Он козырнул и побежал обратно.
Я захлопнул люк, разом отсекая все звуки и запахи. Хотя что толку – там, снаружи, воняет горелым, а в боевом отделении – кислым пороховым духом. И неизвестно, что хуже…
Мы вместе с Четыреста девятнадцатым двинули вперед и метров через сто остановились за кустиками.
Я обозрел местность.
Бой продолжается, кругом горела техника, и наша и вражеская.
Еще несколько «М-60» вспыхнули, в двух из них взорвался боекомплект. Похоже, их мои орлы выбивали с гарантией, хотя дальность для прямого выстрела у нас была почти предельная. При этом на пересеченной местности экипажи «шестидесяток» не могли реализовать свое единственное (да и то, похоже, чисто теоретическое) преимущество, о котором нас предупреждали на разных предвоенных занятиях, а именно – приличные прицелы и система управления огнем в целом.
Судя по тому, что стрельба стала реже, я понял, что это все. Похоже, противник окончательно потерял темп. В свою командирскую оптику я видел, что американские танки больше не продвигаются вперед и начинают медленно пятиться на исходные позиции.
– Орлы! – вызвал я своих. – Даром снарядов не тратить! Бить только наверняка!
Сквозь общий, стоящий в наушниках азартный диалог, состоящий из очень простых слов, неопределенных глаголов и разных призрачных аналогий, ротные ответили утвердительно. А значит, живы. Во всяком случае – пока…
И вдруг в моих наушниках возник сдавленный голос Вовки Журавлева:
– Четыреста десятый, я Семисотый. Андрей, они прорываются!
Значит, чего-то там у него не срастается и сильно не срастается.
– Понял тебя, – ответил я и добавил уже своим: – Четыреста двадцатый! Кутузов! Видишь меня?
– Вижу вас, Четыреста десятый!
– Второй батальон просит помощи. Первая рота – за мной! Направление на юго-запад! Выдвигаемся к шоссе!
– Вас понял! – отозвался Кутузов. – Первая рота – вперед!
С десяток танков «Т-72» выползли из окопов и пошли влево, держась за машинами, моей и Лаптева.
Очень быстро я увидел в кустах несколько горящих «Т-64» – правый борт и гусеница одного из них были изуродованы, похоже, несколькими прямыми попаданиями, а с еще одной «шестьдесятчетверки» сорвало башню. Явно сдетонировал боезапас.
А дальше, на дороге и вдоль дороги, среди брошенных, сгоревших и раздавленных гражданских легковушек горели «Абрамсы» и «М-60» – больше десятка. Еще несколько машин этих типов стреляли с места, прикрываясь подбитыми собратьями.
А ближе к нам, вдоль дороги, обходя горящие «коробочки», выдвигалось несколько здоровых темно-зеленых танков с черно-белыми крестами, еще более угловатых, чем «М1».
«Леопарды-2». Практически «чудо враждебной техники», вес под 56 тонн, комбинированное бронирование и пушка 120-мм. Ну очень серьезный противник. Как говорили в одном кино, зауважали нас фрицы, ох зауважали…
– Всем экипажам! – приказал я. – На американцев пока ноль внимания, в первую очередь бить бундесдойчей! Тех, которые с крестами! Дистанция тысяча двести!
Все отозвались, доложив, что они меня поняли. И на том спасибо…
– Дима, давай по головному! – скомандовал я наводчику.
Повинуясь приказу, Прибылов выстрелил в головного «зверя». Одновременно бабахнули еще несколько танков. Немцы торопливо пальнули в ответ (был хорошо виден светлый дым от выстрелов) и начали разворачиваться в нашу сторону. Правда, уже не все. Взаимный, пусть и несколько хаотичный, обмен болванками привел к тому, что один «Леопард» встал как вкопанный, еще два загорелись, а у меня перестал отвечать по рации танк с номером 435. Без потерь оно, увы, не бывает…
При этом слева на большой скорости выскочило несколько «Т-64» второго батальона – как видно, воодушевились, увидев нас…
Между тем Прибылов грамотно перенес огонь на следующего. Я четко видел в свою оптику, как наша болванка попала в борт немецкой машины, башня которой уже смотрела стволом пушки практически прямо мне в лоб, – во всяком случае, такое у меня было ощущение.
Немецкий танк заволокло пылью и дымом, но я четко увидел светлую вспышку ответного выстрела, а через пять секунд в лобовую проекцию нашего «Т-72» со страшным дребезгом и скрежетом долбануло нечто тупое и тяжелое. С такой силой, что меня резко швырнуло вправо, ударив лбом об рамку «ТНП-160» (слава богу, налобник шлемофона смягчил удар) и больно приложив плечом о коробку ТПУ «А-1». Я еле удержался на своем командирском сиденье. Показалось даже, что танк остановился, а двигатель заглох.
Однако через секунду острота ощущений вернулась, и я понял, что двигатель все-таки работает и танк хоть и медленно, но движется, а все предыдущее связано с кратковременной потерей слуха.
– Экипаж, все живы? – поинтересовался я.
– Живы, – ответили почти в один голос Черняев и Прибылов.
– Повреждения есть?
– Видимых нет, тарищ майор…
– Тогда – вперед…
Я прильнул к оптике и увидел, что стрелявший в нас «Леопард» горит. Замечательно…
– По ближнему, – приказал я. – Тому, до которого пятьсот с небольшим метров!
Прибылов выстрелил еще раз. Нашего попадания я, честно говоря, не рассмотрел – в этот танк практически одновременно попало еще три или четыре снаряда.
Впрочем, это было уже неважно, поскольку немецкий танк загорелся.
Видно было, как три оставшихся невредимыми «Леопарда» отходят задним ходом.
Да и стрелявшие из-за шоссе «М1» и «М-60» тоже начали отходить.
«Т-64» из второго батальона резво обогнали нас, стараясь еще сблизиться с противником.
В какой-то момент они оказались уже перед нами. А точнее, между нами и шоссе. Интересно, кто у них там такой грамотный, что лезет на чужую линию огня?
– Семисотый, как там у тебя? – попытался я вызвать Журавлева. – Володя, ты цел?
Ответа почему-то не было. Подбили его, что ли? Если так, то принимать командование должен был кто-то из ротных второго батальона, но они тоже упорно молчали…
– Четыреста двадцатый, первая рота – не зарываться! – приказал я Кутузову. – Отходим помаленьку! – А потом сообщил уже Черняеву: – Саня, давай задний!
По мне, сейчас это был наилучший выход – немного отойти и осмотреться, раз уж супостаты отходят, а второй батальон (или что там от него осталось) их преследует.
Наш танк задним ходом вломился в кусты, когда рация нервно заорала мне в уши голосом начштаба Шестакова:
– Воздух!
Черт! Только этого не хватало…
– Рассредоточиться! – приказал я своим. – Черняев, стоять!
Глянув в свой ТНП, я увидел, что танки кутузовской роты уже стоят в кустах, справа, слева и позади меня, на достаточном расстоянии друг от друга. А коли так, больших жертв, возможно, удастся избежать…
– Вертолеты, тарищ майор! – доложил не в меру глазастый Прибылов.
Я уже и сам видел, как на нас на предельно малой высоте заходит группа темно-зеленых «стрекоз» – не меньше четырех уже знакомых нам «Кобр» и не меньше шести похожих на пузыри немецких «Во-105».
Спрашивается – и фиг ли теперь с этим сделаешь?! Плюнуть в них? Ведь наши башенные зенитные пулеметы – это, по сути, плевок и есть… Стрелять из зенитного НСВТ чисто для очистки совести, ведя уставной «заградительный огонь по воздушным целям», – это одно, а вот попадать при этом в эти самые «воздушные цели» – совершенно другое дело. Вчера я лишний раз сам в этом убедился. Терпеть не могу изображать из себя мишень в дешевом тире, а приходится. Вся надежа на штатных пэвэошников…
Так или иначе, пуск ПТУРов вертолеты все равно выполнили раньше, чем я и мои подчиненные начали хоть как-то реагировать на сам факт их появления в небе.
Я четко видел, как несколько ракет довольно точно попало в двигавшиеся вдоль шоссе «Т-64», те самые, из второго батальона, которые только что обгоняли нас. Они находились на открытой местности, да еще и в основном в положении бортом к противнику, и главным образом по ним вражеские вертолетчики и целились. Один за другим загорелись три «Т-64».
А вертолеты, выйдя из атаки, оказались уже почти над нами. При этом носы «Кобр» сверкали вспышками пушечного или пулеметного огня.
Я распахнул люк (открывался он, видимо от недавнего сотряса, с некоторой натугой) и уже привычно рванулся к зенитному НСВТ. Параллельно отметив для себя, что попадание в нашу лобовую броню было хорошее – изуродовало приваренный к лобовому листу грязезащитный щиток и начисто снесло правые фары, вместе с ограждением. Откидной передний грязевой щиток над правым ленивцем выглядел так, словно его пожевали и выплюнули, и держался на соплях, а торчавшая справа на башне инфракрасная фара, похоже, была разбита и смотрела куда-то вниз – явно погнуло крепежный кронштейн. Но боеспособность наш «семьдесят второй» при этом все же не потерял. Умеют же на Урале танки делать…
Тень чужого вертолета мелькнула прямо надо мной.
Я с усилием провернулся в командирском люке вместе с пулеметным стволом и открыл огонь короткими очередями вдогонку уже удаляющимся вертолетам.
При этом я с удовлетворением отметил, что стреляю не один, а огонь ведут командиры еще минимум четырех танков.
В этот момент одна из «Кобр» вдруг лопнула облаком керосинового огня, взорвавшись в воздухе, а потом я увидел, как из-за наших спин к вражеским «птеродактилям» потянулись целые пучки красивых «веревок» трассирующих снарядов. По знакомому тарахтящему звуку я узнал «Шилки». Молодцы зенитчики, если вдуматься – быстро сориентировались…
Косяк вражеских вертолетов, пустив вразброд еще одну серию ПТУРов (на земле позади нас что-то взорвалось и начало гореть), рванул врассыпную. При этом зенитный огонь не ослабевал – загорелась и упала, зацепившись за невысокие деревья, еще одна «Кобра», потом взорвался «Во-105», а через несколько секунд еще два немецких «Во-105» столкнулись друг с другом и осыпались с неба ворохом неряшливых обломков. Остальные вертушки, хаотично маневрируя и прибавляя газу, спешили покинуть поле боя, при этом еще за парой машин тянулся темный дым, не похожий на выхлоп.
– Воздух! – снова заорал в наушниках Шестаков.
Я услышал смутно знакомый ревущий свист и лающую пушечную пальбу, а через секунду после того, как я услышал звуки разрывов первых малокалиберных снарядов, над нами проскочили четыре массивные прямокрылые машины, выпустившие из-под крыльев куда-то правее нас десяток ракет, видимо, по первому батальону. Там встал буквально лес разрывов.
Это были наши вчерашние «старые недобрые знакомые» – американские штурмовики «А-10».
Я еле успел пустить им вслед короткую очередь, когда услышал в наушниках незнакомый молодой голос:
– Четыреста десятый, немедленно прекратите зенитный огонь!
– Это кто? – не понял я.
– Это Девятьсот девяносто первый, авианаводчик, – пояснил незнакомый голос.
Ага, Тетявкин прорезался…
– Почему?
– Своих зацепите!
– Всем прекратить зенитный огонь! – чисто автоматически продублировал я его команду.
И вовремя, поскольку прямо надо мной, видимо вдогонку за звеном «А-10», проскочило несколько «МиГ-23».
Через пару минут в небе на фоне далекого горизонта что-то эффектно взорвалось. Дай бог, чтобы это был не кто-нибудь из наших…
Потом снова раздались свист и рев над нами – похоже, самолеты возвращались. И точно, в обратном направлении, в сторону вражеских линий, низко-низко проскочил длиннокрылый «А-10». Было видно, что пилот старается вести машину «змейкой» и болтает ее с крыла на крыло. Через секунду стало понятно, зачем он это делает – за штурмовиком тянулись два белесых инверсионных следа.
Увы, весь этот энергичный маневряж пилоту не помог. За хвостом «А-10» раздался слитный двойной взрыв, явно оторвавший от самолета какие-то части (я четко видел отлетавшие от него темные куски), и американский штурмовик, начавший было набирать высоту, вдруг накренился на крыло и, перевернувшись фонарем пилотской кабины вниз, спикировал прямо в реденький лесок за вражескими линиями, завершив свой последний полет яркой вспышкой взорвавшегося топлива. Катапультироваться пилот не смог, да в таком положении это у него бы вряд ли получилось…
Между тем в небе продолжало оглушительно реветь и свистеть.
Чуть выше, чем до этого летел сбитый «А-10», над моей головой проскочило нечто остроносое и, как мне показалось, значительно более скоростное – по-моему, это был «F-4», он же «Фантом-2». Вокруг «F-4» мелькали какие-то светлые росчерки – я не сразу понял, что это, видимо, снаряды, выпускаемые из авиационной пушки. Через секунду последовала небольшая вспышка, после которой неожиданно сильно задымивший «Фантом» набрал высоту и скрылся за горизонтом.
Через несколько секунд, явно догоняя его, над нами примерно на той же высоте появился «МиГ-23», который еще через пару секунд прямо на наших глазах получил в сопло двигателя белесый росчерк ракеты «воздух-воздух».
– Вот же ж суки! – сказал торчавший из своего люка Дима Прибылов (про него я в горячке отражения авианалета вообще как-то забыл), наблюдая, как после взрыва ракеты «МиГ-23» задрал острый нос и начал падать хвостом вперед.
У Димы (да и у меня тоже, чего уж там) вырвался вздох облегчения, когда мы увидели, как сработала катапульта и в неприветливом дымном небе повис белый купол парашюта.
Через полминуты на значительно большей высоте над нами промелькнул еще какой-то темный силуэт (по-моему, это был «F-15», судя по все тому же альбому силуэтов самолетов «вероятного противника»), следом за которым проскочила пара наших «двадцать третьих». После этого небо над нами наконец затихло.
– Может, подъедем, спасем летуна, товарищ майор? – спросил Прибылов с какой-то просительной интонацией. Мне хотелось сказать ему в ответ: а тебя-то самого, дурака такого, кто спасать будет, если что? Хотя, с другой стороны, примерно о том же самом, видимо, думали все танкисты, торчавшие сейчас из люков окружавших меня «семьдесят вторых».
Да и сам я, честно говоря, тоже подумал об этом.
Я прикинул для себя, что это тоже вариант. Вроде бы пилот упал не особо далеко. Эх, была не была! Заодно совместим «приятное с полезным», проведя разведку боем, коль уж приказа атаковать противника самим у нас пока нет.
– Четыреста тринадцатый, я Четыреста десятый! – вызвал я Шестакова. – Что там у нас, супостаты атакуют?
– Никак нет, Четыреста десятый, они отошли на всем протяжении линии боевого соприкосновения еще до появления вертолетов…
Люблю, когда подчиненные начинают умничать, выказывая знание военной терминологии. Но только не сегодня и не здесь…
– Четыреста тринадцатый! Не сношай мне мозг! Если они отошли – наблюдай и будь на связи. Я с первой ротой углублюсь километра на три вперед и попытаюсь провести разведку боем на левом фланге…
– Четыреста десятый, у нас, вообще-то, специально для этого разведка есть!
– Четыреста тринадцатый, Юра, я тебя умоляю – мне здесь только разведчиков не хватало! Тут чемоданы калибром в 105 и 120 мм летают, а они попрут на рожон со своими консервными банками? Не смеши…
– Смотри, Четыреста десятый, сильно рискуешь.
– Береженого бог бережет, не береженого конвой стережет, – ответил я ему и спросил:
– Четыреста двадцатый, Кутузов, ты там жив?
– Так точно, товарищ командир, жив.
– Первая рота! Я Четыреста десятый, слушай мою команду! За мной! Делать как я, стрелять только наверняка по видимым целям и слушать мои команды!
Эта мысль, высказанная мной вслух только что, была более чем дельная, поскольку в автомате заряжания моего танка уж точно осталась только половина боезапаса, а у других экипажей, возможно, и много меньше. Так что снаряды следовало экономить.
Мой «Т-72» понемногу тронулся с места. Рота пошла вперед вслед за мной, постепенно набирая скорость.
Открытое место перед нашими позициями было довольно густо уставлено подбитыми и все еще горевшими американскими и немецкими танками. Дым от них создавал дополнительную маскировку, но механикам приходилось обходить неподвижные бронированные громадины, рискуя нарваться при этом на прилетевший спереди ПТУР или бронебойную болванку.
Видно было, что часть вражеских танков отошла – по траве тянулись свежие следы гусеничных траков, уходившие в начинающийся примерно через километр редкий лесок, где должны были находиться предполагаемые позиции противника, а значит, там могли сидеть гранатометчики или расчеты ПТУРов. Учитывая, что я повел роту вперед без пехотной поддержки, это могло нам дорого обойтись.
Интересно, что помимо редких трупов в военной форме кое-где среди кустарника валялись и убитые гражданские. Они что – все время боя находились на линии огня?! По мне, так это было совершенно непредставимо. В паре мест из-под наших гусениц разбежались какие-то совершенно ополоумевшие штатские бабы (а чего не сбрендить, если ты лежишь на земле, а вокруг тебя ездят и стреляют друг в друга танки?!), а один раз Черняев чуть не задавил какого-то длинноволосого бундесдойча в перемазанном землей и копотью джинсовом костюме, который, закрыв лицо руками, слепо-бессмысленно брел непонятно куда на явно плохо слушавшихся его ногах…
Кроме трупов гражданских, вокруг валялись какие-то чемоданы и баулы, в одном месте попалась опрокинутая легковушка. Похоже, весь этот народец шел и ехал по шоссе, а потом, когда натовцы начали нас атаковать, стал резво разбегаться в стороны от дороги, ища укрытие, – вот тут их и намолотило шальным огнем с обеих сторон. Интересно, почему противник пускает проблему беженцев на самотек? Либо дела у НАТО настолько плохи, что им уже не до бегущего на запад гражданского населения, либо они специально прикрываются беженцами, чтобы мы не смогли использовать, к примеру, тактическое ядерное оружие?
Черт его знает…
В общем, мы шли на относительно небольшой скорости и гражданские по-любому успевали убежать, разве что кто-нибудь из наших случайно на труп наехал…
Надо сказать, огонь по нам вели какой-то вялый и с очень дальней дистанции – такое впечатление, что противник был не в леске, а уже отошел довольно далеко за него. В стороне пролетела всего пара болванок, но те, кто их выпустил, целились явно на звук идущих танков, совершенно не видя нас.
У самого леска, там, где кустарник переходил в аккуратные деревья, многочисленные битые и горелые вражеские танки заканчивались. Дальше, по идее, должен был начаться их передний край – место, которое мы перед этим четко не видели при стрельбе прямой наводкой.
– Внимание всем! – передал я экипажам, когда мой танк въехал в этот самый лесок. – Впереди может быть оборона противника!
Далее я обозрел местность в свою командирскую оптику, а затем открыл люк и без особой опаски высунулся наружу.
Ни фига тут не было обороны. Даже худо-бедно отрытых окопов не просматривалось.
Отходившие вражеские танки изрядно проредили и без того негустой лесок, переломав деревья по направлению своего движения. Местами виднелись свежие воронки – то ли от ночного артналета нашей артиллерии, то ли от авиабомб, – мы-то стреляли в основном бронебойными, а от них получаются не воронки, а так – одна видимость.
В глубине леса горели несколько грузовиков и БМП «Мардер». Чем их зацепило, интересно знать? Шальными снарядами? А может, и сами подожгли или подорвали при отходе…
Ближе, справа от нас, стоял БТР «М-113» с бундесдойчевскими черно-белыми крестами, с большой пробоиной в борту. Правда, он не горел. Дальше торчала еще пара точно таких же «М-113», только в замысловатом трехцветном камуфляже и маркировкой армии США, покрытых маскировочными сетками. Судя по открытым настежь люкам и опущенным кормовым бронеплитам, экипажи просто утекли, по какой-то причине бросив не имевшие видимых повреждений машины. В кустах поодаль лежало с десяток трупов в камуфлированном американском и темно-зеленом немецком обмундировании и какие-то ящики.
Далее мы проехали мимо стоящего к нам кормой танка «М1» с открытыми люками и размотанной левой гусеницей и нескольких брошенных джипов «М-151» – один из них сгорел до красно-ржавого состояния и еще дымился, еще один валялся на боку. Похоже, тут драпали со всех ног.
Метров через пятьсот на опушке леска я заметил еще какие-то машины и насыпи из мешков с песком или землей. Когда наш танк подъехал ближе, я увидел за насыпями и возле них многочисленные установки ПТУР – наверное, тут было десятка полтора «Тоу» и «Миланов». Штук пять из них были в изготовленном к бою состоянии, но с зачехленными прицелами, а остальные стояли или лежали вообще в неразвернутом виде. И везде вокруг них – прямо на земле, в ящиках, в кузовах трех стоявших открытыми задними бортами к нам грузовиков лежали аккуратные ракеты для этих ПТУРов, в укупорке и без. Наверное, здесь было не меньше сотни ракет, а может, и больше. Но вокруг них не было видно даже ни одного трупа – похоже, этими ракетами так и не собрались стрелять.
Вот тебе и хваленая натовская ПТО с разрекламированными сверхсовременными и сверхбронебойными ПТУРами… Они тут что – по-прежнему столь эмоционально реагируют на фразы типа «русские танки прорвались»?!
Хотя ежику понятно, что ко всякой противотанковой ракете, и не только к ней, нужен еще и хладнокровный стрелок, способный подпустить вражеский танк на прямую наводку. Голова стрелка всегда играет не последнюю роль, а вот разные корявые понты – вовсе даже наоборот. Вон, в моем родном Краснобельске на нашей улице Мира до недавнего времени жил один крутой охотник. Точнее, он себя полагал таковым. Небедный, пузатый, краснорожий и очень наглый. Работал главбухом в тресте БНЗС и имел аж четыре разных охотничьих ружья, в том числе какой-то редкий коллекционный экземпляр, прежним владельцем которого был чуть ли не престарелый император Франц-Иосиф (эту позолоченную ружбайку стырил, а может, и купил, в конце 1940-х где-то в Австрии главбухов папаша, служивший там в наших оккупационных войсках то ли замполитом, то ли особистом). Самомнение этот главбух имел невероятное – по любому поводу и без повода тыкал всем в лицо свой охотничий билет, на людях демонстративно разговаривал только про охоту и оружие и все свободное от своей бухгалтерии время на кого-то охотился, то на уток, то на кабанов, то еще бог знает на кого. И кончилось все это для него весьма своеобразно. В один не очень приятный летний день дверь его квартиры вскрыли трое слегка поддатых пэтэушников, надеявшихся при случае стибрить что-нибудь, что плохо лежит, – следаку они потом рассказали, что искали в основном деньги и бухло. Воры-самоучки думали, что хозяин на даче, а на самом деле главбух мирно дрых на диване в соседней комнате, даже не слыша, что в его квартиру залезли. В общем, никто уже не узнает, что у них там произошло, но главбуху проломили голову прикладом одного из его любимых ружей, причем оно, как оказалось, было заряжено, о чем воры, разумеется, не знали. Вот тебе и охотник-профессионал…
А здесь, похоже, были типы вроде него, из тех, что не прочь пострелять по щитам в мирное время. А сегодня эти «противотанкисты» тупо сбежали, возможно, увидев, что мы отбили их атаку и вот-вот сами пойдем вперед, или получив какой-то соответствующий приказ…
Дальше в леске просматривались еще несколько брошенных грузовиков и джипов, несколько «Панцерягеров» (два из них – сгоревшие), мостоукладчик на шасси «М-60», БРЭМ «М-88» и здоровенная самоходка «М-109» со склоненным к земле массивным набалдашником дульного тормоза. На земле поодаль лежал десяток трупов в военной форме, какие-то тряпки и зеленые ящики.
– Эй!!! – вдруг услышал я вопль на языке родных осин. – Эй! Мужики!!! Танкисты-ы-ы! Я зде-есь!!!
– Бегит, – констатировал Прибылов, удовлетворенно сдвигая шлемофон на затылок.
Я уже и сам видел, что из-за брошенных машин к нам, слегка прихрамывая, бежит со всех ног парняга в светло-голубом, перепачканном землей и копотью комбинезоне с многочисленными карманами на молниях и расстегнутой, лопнувшей на спине, кожаной куртке. При ближайшем рассмотрении глаза у парняги оказались совершенно дикие, волосы стояли дыбом, а в руках он неумело держал американскую винтовку «М-16».
– Ребята, я свой! – закричал парняга, подбегая вплотную к моему танку.
– Вижу, что свой! Кто такой?
– Старший лейтенант Щепкин, 35-й гвардейский ИАП!
– Майор Трофимов, 61-й гвардейский танковый полк, – представился я в том же стиле и добавил: – Это ты, что ли, тут давеча свалился?
– Ну я.
– Соболезную. Ты хоть одного-то сбил?
– Со вчерашнего дня – троих! – доложил летун с нескрываемой гордостью.
Черт его знает, врал или нет…
– А винтовку где взял? Признавайся – убил кого? Голыми руками задушил?
– Да нет, она там валялась. – Он стушевался и мотнул головой куда-то вправо.
– И на фига она тебе?
– А я такие в кино часто видел, очень хотелось в натуре в руках подержать…
Мало ли чего нам в кино показывали, на заре туманной юности. Однако как мало порой надо человеку для радости…
– Ладно, залазь! – кивнул я. – Или помочь?
– Нет, не надо, – ответил летун, забираясь на броню и тяжело отдуваясь.
Вообще, падая на этот чертов западнонемецкий лесок и видя, что внизу, похоже, вовсю идет бой, старший лейтенант Петр Щепкин уже простился с жизнью и катапультировался, больше следуя намертво врубленным в сознание инструкциям по спасению из подбитого самолета. Катапультирование само по себе вещь вообще малоприятная – словно тебя со всей силы бьют под зад оглоблей или стальной трубой и бесцеремонно вышвыривают на свежий воздух, который при этом кажется довольно твердым. Ощущения такие, словно тебя вот-вот перережет пополам, а всю требуху выдавит наружу через рот.
Однако пришлось потерпеть. Опустившись наконец на землю, убедившись в том, что руки-ноги действуют, и освободившись от лямок подвесной системы парашюта, Щепкин неожиданно для себя понял, что все не так плохо, как он вначале предполагал. По нему почему-то никто не стрелял и не пытался брать в плен, а неприятель в этом леске оказался представлен исключительно покойниками и брошенной техникой. Заслышав приближающийся с востока рев моторов и лязг гусениц, старший лейтенант несколько напрягся и залег под ближайшим кустом, но увидев идущие ему навстречу перепачканные грязью и пылью зеленые танки знакомых очертаний (кажется, это были «Т-72») с гвардейскими значками на башнях, из открытых люков которых торчали вполне славянские хари в ребристых шлемах, он прямо-таки возрадовался.
За прошедшие двое суток с ним произошло много чего – кому-нибудь другому этого вполне хватило бы на целую жизнь. По дурацкой иронии судьбы вылет, в котором его самолет сбили, был для старшего лейтенанта тринадцатым по счету. Вот и не верь после этого во все эти древние авиационные приметы и суеверия…
А вот по поводу своего боевого счета Щепкин танкистам нисколечко не наврал, он действительно успел сбить уже три самолета противника – вчера это были канадский «Старфайтер» и немецкий «Фантом», а сегодня – американский штурмовик «А-10». Сердечный друг Валерка Первомайский за это же время сбил всего один самолет – подловил на посадке старый английский перехватчик F.6 «Лайтнинг». Возможно, до сего момента он даже завидовал Щепкину. Однако катапультированию в любом случае не позавидуешь.
А теперь Щепкин представил, что именно и в каких красках расскажет видевший его падение Валерка (а он был ведомым и, как положено, держался позади Щепкина) про все это его жене Тамарке и какой у нее после этого будет вид…
Вообще за неполных два дня пилоты и техники 35-го гвардейского ИАП уже довольно прилично вымотались. Бомбштурмовые удары чередовались с вылетами на сопровождение ударных машин из других полков. На земле покоя тоже больше не было. За эти двое суток аэродром Цербст, где базировался их полк, атаковали уже три раза. Один раз бомбили немецкие «Старфайтеры» и один раз американские «F-111». Оба раза супостаты метили по ВПП и промахивались, не нанося существенного ущерба бетонке, рулежкам и железобетонным самолетным укрытиям. Весь ущерб от этих налетов составил всего одну уничтоженную на стоянке спарку «МиГ-23УБ», несколько сгоревших единиц аэродромного спецавтотранспорта и десяток убитых и раненых солдат и сержантов из техсостава полка. Зато зенитчики оба раза были на высоте и даже сбили во время второго налета один «F-111», упавший за шоссе, неподалеку от цели своей недавней бомбежки. Куда страшнее и неожиданнее оказался случившийся прошлой ночью удар крылатыми ракетами (к счастью, с обычными боевыми частями) – на город Цербст и аэродром базирования 35-го гв. ИАП упало с десяток «Томагавков», большинство из которых ушло мимо целей. При этом на аэродроме весь ущерб составили один сгоревший резервуар хранилища ГСМ и двое убитых солдат-часовых, что никак не отразилось на боеспособности полка и аэродрома в целом. В городе тоже не было особо больших жертв и разрушений.
В общем, пока пилоты летали, их семьи оставались в квартирах гарнизонного авиагородка, прячась при налетах в бомбоубежища. Все предвоенные планы о возможной эвакуации семей советских военнослужащих в Союз оказались, мягко говоря, нереалистичными – для этого не было ни автотранспорта, ни свободных транспортных или пассажирских самолетов, да и железная дорога теперь была плотно занята переброской резервов. Женам и детям летчиков и техников оставалось сидеть на месте и горячо надеяться на лучшее.
При этом нельзя было сказать, что начавшаяся война оказалась для их гвардейского полка чем-то легким и приятным. За два дня полк лишился от огня наземной ПВО и в воздушных боях пяти самолетов (сбитый сегодня «МиГ» Щепкина был шестым), не считая сгоревшего на аэродроме «МиГ-23УБ», и трех летчиков. Еще два «МиГа» получили повреждения и ремонтировались силами техсостава и ремонтной базы полка. Интересно, что смерть, похоже, не выбирала своих жертв – к примеру, опытный и вроде бы много видевший в своей летной жизни комэск их первой эскадрильи майор Крутов был сбит и погиб в первые же часы, в первом боевом вылете, при ударе по натовскому аэродрому в районе Швайнфурта. Воздушный противник был силен, хотя в НАТО и проспали первый удар, который разрушил большинство действующих ВПП на территории ФРГ. Соответственно, враг действовал несколько хаотично, при этом с первого же дня чувствовалось, что ВВС НАТО вынуждены базировать авиацию где попало и им с самого начала не хватало матчасти – кроме ВВС ФРГ и США в воздухе были английские «Ягуары», «Харриеры» и «Лайтнинги», а также канадцы на своих «F-104» и, севернее, датчане, в ВВС которых летала такая экзотика, как шведские J-35 «Дракен». А уже на второй день над ФРГ начали действовать бельгийские и голландские ВВС. Новейшие, знакомые советским летчикам по популярным журналам вроде «Зарубежного военного обозрения» и справочникам истребители «F-15» и «F-16» превосходили по всем статьям «МиГ-21» и «МиГ-23» ранних модификаций, но, похоже, не были ничем лучше, чем «МиГ-23МЛ/МЛД» или «МиГ-25». К тому же их было как-то немного, и, не имея численного превосходства, новейшие «Иглы» и «Файтинг Фалконы» сами несли потери практически в каждом вылете, исключая те случаи, когда они не сопровождали истребители-бомбардировщики, а летали на «свободную охоту». Примерно как сегодня, когда при перехвате ударной группы немецких «Фантомов» и американских «А-10», прикрываемых теми же «Фантомами» из бундеслюфтваффе, восьмерка «МиГ-23М» из 35-го гв. ИАП была внезапно атакована парой «F-15». «Фантомы» тоже были довольно серьезным противником, но сейчас эти, когда-то прошедшие Вьетнам и арабо-израильские войны машины мало в чем превосходили даже «МиГ-21» поздних модификаций.
В целом воздушная война только разгоралась, и главным желанием уже слегка вошедшего во вкус старшего лейтенанта Щепкина было вернуться в свой полк и по мере сил воевать далее…
– Внутрь полезешь, летун? – спросил я пилота-найденыша. – Только смотри, у нас там тесно.
– Да не, я пока тут, – отмахнулся летун. – На свежем воздухе…
– Ну, как скажешь, – сказал я на это. – Тогда, если вдруг стрелять начнут, ховайся за башней или прыгай с машины и залегай в какую-нибудь ближайшую ямку…
– А мы разве не обратно? – удивился летун.
– Пока нет, – ответил я и передал по радио Кутузову: – Четыреста двадцатый, первая рота, давайте помаленьку вперед!
Наши танки медленно двинулись в прежнем направлении.
– Четыреста десятый, я Четыреста двадцать четвертый, – передал командир правофланговой, видимо, вышедшей чуть вперед остальных, машины сержант Торгоев. – Впереди вижу танки противника, дистанция три восемьсот!
Редкий лес перед нами потихоньку сходил на нет, и на тянувшемся за ними изрытом поле (на горизонте маячили невысокие строения какой-то местной бундесдеревеньки или бундесгородишки) я действительно рассмотрел в оптику идущие на нас танки противника. Темно-зеленые «Леопарды-1», «М-48» и покрытые трехцветным камуфляжем «М-60».
Их было штук тридцать, не меньше, «М-48», судя по окраске и крестам на броне, – бундесверовские, похоже, модернизированные путем установки длинноствольной 105-мм «леопардовской» пушки машины. Я прикинул – их, конечно, больше, но у нас-то танки будут получше. Вот только боезапас у нас уже явно неполный, да и неизвестно, что у них там дальше. Вдруг за этими тридцатью танками выползет еще штук сорок. Нет, инстинкт подсказывал, что все-таки лучше отойти на исходные…
– Первая рота, – передал я. – Оттянуться на исходные! В бой не ввязываемся!
– Четыреста тринадцатый! – передал я начштаба Шестакову. – Впереди нас, в трех – трех с половиной километрах за лесом, атакующий противник, силами не менее тридцати машин, мы отходим.
– Понял тебя, Четыреста десятый, – отозвался он.
– Я Девятьсот девяносто первый, – неожиданно возник в моих наушниках голос авианаводчика. – Четыреста десятый! Стойте на месте и обозначьте себя!
– Тетявкин?! – удивился я. – Вова, ты чего, кизданулся? Их же там втрое больше, чем нас!
Какое, на хрен, «стоять на месте»?!
– Товарищ майор! – заявил Тетявкин неожиданно твердо, практически командным голосом. – Пожалуйста, делайте, чего говорю!
– Как я, блин, должен обозначать себя?
– Дайте любые цветные ракеты в сторону противника! И немедленно!
– Первая рота, стоп! – приказал я и тут же добавил: – Немедленно выпустить по одной сигнальной ракете любого цвета в сторону противника!
Повторять, слава богу, не пришлось – над леском взвилось с десяток змеек от разноцветных ракет. Вроде пальнули, как просил, и что теперь?
– Девятьсот девяносто первый, – сообщил я далекому авианаводчику. – Сигнальные ракеты выпущены, что дальше?
– Сейчас, – ответил Тетявкин.
Ну-ну… Ждем-с… Между тем над нашими неподвижными танками провыла, стряхнув с деревьев листву, прилетевшая с запада, пока еще шальная, болванка. Сидевший на броне рядом с моим люком спасенный летун заметно сбледнул с лица.
– Не бзди, авиация, – успокоил я его. – Может, все-таки в люк залезешь?
– Н-н-не-ет… – ответил он, но как-то неуверенно.
В эту самую секунду прямо над нами в небе возник множественный рев реактивных двигателей. Над деревьями мелькнуло несколько силуэтов, похожих на уже знакомые нам «МиГ-23». Их пролет совпал с отрывистым – ф-ф-д-ды-дых, после которого земля за леском затряслась от многочисленных взрывов. «Т-72» вздрогнул, и меня слегка мотнуло в люке.
– «Двадцать седьмые», – сказал летун тоном знатока.
– Чего? – не понял я.
– «МиГ-27», – пояснил он. – Это они НАРами стукнули!
НАРами так НАРами… Я едва расслышал эти его слова – над нами мелькнуло еще несколько таких же силуэтов, и за лесом вновь ударило, громко и многократно. На сей раз еще сильнее – между деревьев заныли осколки, а впереди, там, где находились вражеские танки, поднялись до неба облака пламени.
– Это чего было? – удивился из своего люка Прибылов.
– Фугаски они сбросили или кассеты, похоже, вперемешку с напалмом, – пояснил летчик.
Если он не врал, то от натовских «коробочек» теперь должно было мало что остаться.
Рев в небе стих, но вместо него стал слышен густой нарастающий свист и дробот. Звук, мимолетно знакомый по прежним большим учениям.
Похоже, для танков противника этот звук не предвещал ничего хорошего.
Я обернулся на звук и увидел, как из-за наших спин, над самыми верхушками деревьев, несется в западном направлении хищно опустившая носы четверка «Ми-24», которых ни с чем другим не спутаешь, ни с какого ракурса. Следом за первыми двумя парами проскочило еще восемь выглядевших донельзя агрессивно машин – четыре пары, растянутым строем, на разной высоте. Целая эскадрилья прилетела? Мне даже показалось, что я разглядел довольную рожу оператора в передней кабине одного из «крокодилов», хотя, по здравой логике, такого, конечно, быть не могло.
Головная четверка «двадцатьчетверок» дружно полыхнула огнем, выпуская то ли ПТУРы, то ли НАРы, и множественные взрывы опять заглушили все окружающие звуки. Мне даже показалось, что за деревьями подлетают к небу какие-то куски…
– Я Четыреста десятый! – передал я подчиненным. – Первая рота, отходим на исходные! Я ненадолго вернусь для оценки обстановки – посмотрю, как там противник. Как поняли?
– Поняли, командир, – ответил Кутузов.
«Семьдесят вторые» с ревом выпустили из выхлопных труб облака густого сизого дыма и начали разворачиваться, уродуя и без того израненный лесок. Через минуту рота, развернувшись кормой ко мне, двинулась в направлении наших позиций.
– Черняев, давай вперед, – приказал я мехводу и успокоил сидевшего за башней позади моего люка и державшегося рукой за ствол зенитного НСВТ: – Не боись, авиация, сейчас только глянем, как там поживают супостаты, и обратно.
Он молча кивнул, хотя по его лицу было видно, что ему это мероприятие нравится все меньше и меньше. Чувствовалось, что он к нашей броне прямо-таки приклеился…
Когда деревья, мелькавшие перед длинной пушкой нашего «Т-72», стали редеть, я первым делом увидел уходящие все дальше на запад, к линии горизонта, наши вертушки, которые закономерно оставили после себя сплошной огонь и разрушения.
Ни один, еще несколько минут назад выглядевший вполне грозно, вражеский танк не двигался. Похоже, после согласованной атаки «МиГов» и «двадцатьчетверок» в линии шедших в атаку танков не уцелел никто.
Долго смотреть на «поле брани» я не стал – уж больно много там было дыма и огня. Но тем не менее разглядел, что все вражеские машины или горели, или были непоправимо повреждены. Башня одного «Леопарда-1» валялась на земле рядом с ним, один «М-60» вообще разнесло на неряшливые фрагменты – должно быть, сдетонировал боезапас. Еще один «Леопард-1» почему-то валялся на боку, выставив на всеобщее обозрение грязное днище. Чем это его, интересно знать, тыркнуло? Не иначе, прямым попаданием авиабомбы…
Ну что же, молодцы летуны, показали этим обормотам, с какого конца редьку есть.
А у горизонта, плохо видимые за поднимавшимся от горящих танков дымом, «Ми-24», попарно снижаясь, пыхали огнем, обрабатывая что-то на земле где-то впереди себя, в районе тех самых далеких строений. Что именно долбили вертолетчики – я с такой дистанции не смог разглядеть. Земля опять вибрировала и стонала от глухих далеких взрывов.
Интересно, что наши вертолеты никто не атаковал. Спустя минуту посмотрев на небо, я понял почему – с востока на запад тянулись в вышине инверсионные следы, а потом чуть пониже прошла пара смутно знакомых силуэтов.
– «МиГ-23»? – спросил я летуна. – Твои кореша воюют?
– Все может быть, – ответил он и, пожав плечами, добавил: – Хотя не факт. Мало ли в ГСВН «двадцать третьих»…
– Ну как оно тебе, летун?
– Вааще. Впечатляет.
– А то. Черняев, давай потихоньку назад, – приказал я мехводу.
– Четыреста тринадцатый, я Четыреста десятый, – передал я Шестакову. – Направлявшийся в нашу сторону противник уничтожен в результате авиаудара! Я возвращаюсь!
– Понял тебя, – передал начштаба.
Черняев развернул машину, и мы на довольно приличной скорости рванули обратно, подминая деревья, кусты и траву. Торчать в одиночку на нейтральной полосе между своими и вражескими позициями – это всегда занятие на любителя…
– Товарищ майор, глядите! – услышал я голос Прибылова и обернулся в ту сторону, куда он показывал из своего люка. Из-за кустов в нашу сторону неуверенной походкой двигались две фигуры самого что ни на есть гражданского облика. Кажется, они что-то кричали по-немецки, а еще вроде бы был слышен детский плач.
– Черняев, стой! – скомандовал я.
Почему я так скомандовал – сам не знаю. Может, оттого, что на другой войне, далеко отсюда, насмотрелся на мертвых детей. Правда, те дети были чернокожими…
Наш танк встал. Фигуры приблизились, и теперь я рассмотрел, что это была перепачканная землей и копотью темноволосая женщина лет тридцати в темных модельных туфлях, разодранных на коленях чулках, мятой светло-коричневой юбке до колен (когда они подошли ближе, я понял, что это на ней юбка-брюки, нечто вроде удлиненных шорт или укороченных брюк с широкими штанинами) и вылезшей из-за пояса кремовой блузке, тащившая за собой практически за шиворот рубашки упирающегося мальчонку лет пяти-шести. Интересно, откуда они свалились? Абсолютно без вещей, и одеты совершенно неподходяще для пеших прогулок. Да чего там, у них на одежде даже карманов не было. Похоже, ехали на машине по шоссе и, когда началось, влипли по самое не могу. Далеко же они забежали с испугу – тут до шоссейки километра два с половиной, не меньше.
Похоже, им действительно досталось – правой рукой женщина держалась за талию (под ее пальцами на блузке расплывалось влажное темное пятно), а левой подталкивала вперед пацана, который ревел в голос. Видимо, было от чего – левый рукав пошитой из ткани с изображениями каких-то явно мультяшных зверушек, вроде слоников и бегемотиков, рубашонки мальчика был весь в крови. Оба были ранены, и серьезно.
– Господа русские офицеры! Ради бога! Пожалуйста, спасите моего сына! – закричала оказавшаяся довольно симпатичной при ближайшем рассмотрении женщина явно практически из последних сил, подходя ближе к танку и в изнеможении то ли садясь, то ли падая на грязную лобовую броню. Высунувшийся из своего люка чумазый Черняев посмотрел на меня, как на полудурка. Может, в данный момент он и был прав…
Во всяком случае, надеюсь, что я все-таки правильно понял слова, сказанные этой раненой немкой, – мы же, по дурости своей, немецкий знаем лишь в минимально-допросном объеме.
– Прибылов, давай аптечку! – приказал я, вылезая из люка.
– Ты чего это, танкист? – удивился летун. – Они же немцы!
– Тебя послушать, так выйдет, что сейчас не 1982-й, а 1945 год. Вон, в ГДР тоже немцы, старлей. И мы сейчас воюем и погибаем потому, что на них сбросили атомную бомбу. Ты же их врагами не считаешь?
– Это другое, – несколько смутился летчик.
– Вот то-то и оно. А меня, старлей, вообще-то не учили с женщинами и детьми воевать. Давай лучше помогай!
Втроем мы разорвали тугую упаковку индивидуальных перевязочных пакетов, а потом быстро и неумело, хотя и достаточно туго (я отметил про себя, что наиболее подготовленным из нас по части медпомощи оказался, как ни странно, Прибылов) перевязали женщину и пацана. Женщине я потом вколол в руку шприц-тюбик с обезболивающим, при ее ранении это было необходимо. Как я сумел рассмотреть во время перевязки, у обоих были пулевые ранения – у женщины в живот, а пацану по касательной, без повреждения кости, царапнуло левую руку повыше локтя. Хотя при его габаритах могло таким попаданием и вообще руку оторвать. Выглядело это странно, поскольку огонь из стрелкового оружия мы сегодня практически не вели, а если мотострелки и стреляли, то километрах в трех-четырех отсюда. И на шальные пули эти ранения как-то не походили…
– Садитесь на танк, – как мог, попытался объяснить я женщине на своем корявом немецком. – Сейчас мы вас отвезем к врачам.
Она только кивала, когда мы кое-как разместили их с пацаном на крыше моторного отделения. Женщина бессильно лежала на спине, а мальчик сидел рядом и, глядя ей в лицо, продолжал, тихо подвывая, плакать, с явной опаской косясь на чужих дядей в черных комбезах и диковинных шлемофонах.
– Кто это вас? – спросил я немку, забираясь в люк. Точнее – попытался спросить.
Она выдала в ответ длинную фразу, смысл которой я понял явно не до конца. Короче говоря, в целом я оказался прав. Их семья ехала на запад по этой дороге, когда американские танки вдруг пошли в атаку и началась сильная стрельба. Бросив машину, они побежали в лес. Но в лесу по ним начали стрелять американские солдаты, которые кричали, что посторонним здесь ходить запрещено. В общем, мужа женщины, который попытался с ними заговорить, американцы пристрелили, а они с сыном успели получить по пуле, пока добежали до ближайших кустов. На их счастье, чуть позже начался авианалет, на лес стали падать сбитые самолеты и американцам стало не до них… Как-то так.
– Немного потрясет, – предупредил я немку, которая, похоже, уже отключалась, находясь на грани потери сознания, и скомандовал Черняеву: – Давай вперед!
– Ведь не довезем, – сказал летчик с жалостливой интонацией, глядя на наших случайных пассажиров.
– Даже если так – виноваты в их смерти будем не мы, – ответил я ему.
Первое, что я сделал, когда наш танк перевалил обозначавшие наш передний край окопы мотострелков, – приказал вызвать каких-нибудь медиков.
Собственно, вокруг все были при деле. Пожары были в основном потушены. Кутузов со своей первой ротой уже вернулся на исходные позиции. В боевых порядках появились «Уралы» со снарядами и топливозаправщики. Личный состав выносил раненых и, как и полагалось, пополнял боезапас и заправлял машины. Над головой время от времени пролетали звенья «МиГов» и «Сушек». Далеко на западе бабахало, и на горизонте за леском поднимались к небу многочисленные столбы черного дыма.
На моей прежней позиции ждали Шестаков на своей командной «БМП-1К» и радиомашина «Р-145» (она же «БТР-60ПУ») авианаводчика Тетявкина. Здесь же стоял танк № 422, экипаж которого уже соединил перебитую гусеницу и, похоже, тем самым восстановил свою боеспособность, а это не могло не радовать.
– Слушай, майор, – попросил спасенный летчик, как только наш «Т-72» остановился и он наконец понял, что находится у своих. – Мне бы это, в полк сообщить, что я жив, а то они, небось, на меня уже того, похоронку выписали.
– Это вон, к нему, – кивнул я в сторону Тетявкина. – Лейтенант, будь ласков, свяжи товарища летчика с родным подразделением…
Летун резво спрыгнул с брони и, закинув ремень трофейной «М-16» за плечо, пошел вслед за Тетявкиным к его бэтээру.
– Как там наши дела? – спросил я Шестакова, слезая на землю и снимая танкошлем с мокрой головы. Под моей черепушкой гудело, как бывает после пьянки, в ушах словно стрекотали сверчки. Повоевал называется… Хотя в одной далекой жаркой стране бывало и хуже – в боевом отделении «Т-55» температура словно в буржуйке, вылезаешь после боя или долгого марша наружу, а там тоже градусов пятьдесят. И здесь понимаешь, что не хочешь уже ничего, кроме как лечь где-нибудь в теньке и помереть в спокойной обстановке. Там даже пить было бесполезно – все равно вода через считаные минуты выходит через поры с потом и не приносит ни малейшего облегчения, оседая на одежде разводами соли. Но ничего, никто не умер – отдыхивались, через несколько часов садились в тот же раскаленный танк и ехали воевать дальше. А здесь, в Германии, по сравнению с этим прямо-таки курорт…
– Да как сажа бела. Потери у нас немаленькие. Но если не считать этого – можно сказать, что все нормально. На позиции мы удержались, а теперь вон… – И Шестаков мотнул своей увенчанной полевой фуражкой головой куда-то назад, в сторону нашего тыла, откуда накатывались лязг и грохот, которые я до этого не слышал.
Я обернулся в момент, когда лязг стал отчетливым и через наши окопы и боевые порядки курсом на запад, по свежим следам первой роты, резво повалила сплошным потоком боевая техника. А именно – танки «Т-62» и «Т-64», перемежаемые БМП и бэтээрами. Со стороны загроможденного подбитыми танками шоссе тоже слышался рев многочисленных моторов. Похоже, подбитую технику растаскивали по обочинам, освобождая шоссе.
– Это что? – спросил я Шестакова.
– А это наш героический второй эшелон подошел. Как нам передали – 32-я гвардейская танковая дивизия из 20-й армии.
– Ну и на фига они теперь здесь, к шапочному разбору?
– Странные вопросы задаешь. Они вроде как имеют приказ развивать успех и наступать в направлении Бонна и Кельна…
– Ну-ну, как вражеские танки грудью встречать – это мы, а как города брать – так 20-я армия. Надеюсь, у них все получится… Там у меня, кстати, раненые, где наша медицина застряла?
– Работает медицина, раненых-то много…
Наконец минут через десять к нам подъехал зеленый санитарный «уазик-буханка».
Вылезший из него молодой санинструктор заметно удивился, увидев раненых гражданских.
– Чего морду кривишь, воин? – спросил я, видя, как медик, сдвинув пилотку на лоб, чешет в затылке. – Советская армия с женщинами и детьми не воюет, тем более с такими, которых ранили американцы. Что мне их было – гусеницами давить? Так что пока окажи посильную помощь и отправь их подальше в тыл, а лучше всего сдай немцам из Народной армии ГДР, пусть со своими новыми согражданами сами возятся. Если, конечно, эта бабенка раньше не помрет – ранение уж больно тяжелое…
Между тем от бэтээра вернулись вразвалочку спасенный летун с Тетявкиным.
– Я в свой полк сообщил, – сказал летчик. – Большое вам спасибо, товарищ майор, от всех ВВС.
– Обрадовались поди?
– Не то слово. Если бы я до вечера не объявился, они бы меня заочно похоронили. Однозначно…
– Ну, тогда – иди летай дальше. И помни, что с тебя причитается. А в другой раз смотри, куда падаешь. Если бы ты сегодня свалился километра на три дальше на запад – наверняка куковал бы сейчас у них в плену.
– Смерть, она, знаешь ли, не выбирает.
– И то верно. Ты сейчас куда?
– Мне приказали отъехать в тыл до ближайшей развилки дорог на Вильдунген, там должен быть пост авианаводчиков. Обещали туда вертолет прислать…
– Понятно. Сержант, ты нас слышал? – спросил я санинструктора, который с помощью своего шофера переносил раненую немку в «уазик».
– Ну.
– Не «ну», а «так точно»!
– Так точно, товарищ майор! – встрепенулся санинструктор.
– Ты в ту сторону едешь?
– Так точно! Мы там раненых сортируем для дальнейшей отправки в тыл!
– Тогда подбросишь товарища из ВВС.
– Слушаюсь! – козырнул санинструктор.
– Вот тебе и попутка, – сказал я летчику. – Давай езжай с медиками, Щепкин. И удачи тебе, летун, и в небе и на земле. Правда, за землю ты будь спок, а вот небо – это уже ваша головная боль…
– И тебе, взаимно, удачи, майор. Будь жив. Надеюсь, встретимся в шесть часов вечера после войны…
С этими словами он полез в «уазик». Мне очень хотелось сказать ему: не каркай, паря, ох не каркай, еще неизвестно, чем эта война закончится. Но я промолчал. Хотя вроде бы думать на войне о том, что будет после, – плохая примета во все времена. И если в фильмах о войне кто-нибудь начинает вспоминать про дом или строить планы на послевоенную жизнь, в следующей сцене его, как правило, убивают. И не скажу, что киношники по этой части так уж не правы. А с другой стороны – не у Рейхстага же встречу назначать? И где он будет, Рейхстаг этой войны? Тауэр в Лондоне или Пентагон в Вашингтоне? Черт его знает…
Между тем забравшая раненых гражданских и пилота «буханка» скрылась за невысокими деревьями.
А через сутки эта самая немка, которую звали Карла Линштадт, очнулась от наркоза после операции на брюшной полости и поняла, что жива. Позже она узнала, что находится в палате одной из больниц хоть и захваченного войсками Восточного блока, но вполне целого города Кассель. А через час в сопровождении человека в белом халате, под которым просматривался воротник мундира военврача из ННА ГДР, в палату вбежал ее сын Вилли с забинтованной ручонкой на перевязи. Увидев его, Карла поняла, что жизнь еще не кончилась, и ей, похоже, есть ради чего жить. А уж плохая эта самая жизнь дальше будет или хорошая – это другой вопрос.
А для нас в тот день случилось еще много разного.
Когда танки второго эшелона ушли вперед, уже вдоль дороги и по ней сплошным потоком пошли танки, САУ, БМП, бэтээры, «КрАЗы» с понтонами, грузовики. Особенно много было ствольной и реактивной артиллерии – «Градов», «Ураганов» и прочего. Похоже, второй эшелон собирался воевать всерьез. Мы-то эти два дня фактически рвались вперед на максимальной, и нам было не до серьезной артподготовки. Артдивизион наших полковых САУ хоть и не понес особых потерь, но и воевал пока чисто формально. Оно и понятно – в наступлении обстановка меняется слишком быстро и артиллеристы просто не успевают получать точные ориентиры для стрельбы, даже если разведка работает в поте лица. А наш дивизионный 774-й гвардейский самоходный артполк с его 36 «Акациями» и 18 «Градами» мы до сего момента вообще практически не слышали. Но уж если наши сейчас развернут всю наличную артиллерию и прочие огневые средства – НАТО точно покатится до самого Ла-Манша…
Кстати, на проходившей по шоссе технике я рассмотрел не только наши эмблемы, но и штангенциркуль в черно-красно-желтом круге – похоже, в наступление включилась-таки Национальная народная армия ГДР. Это тоже было неплохо, пора бы уже, а то мы в боях за их счастье уже чуть ли не половину полка поклали…
Ну а пока суд да дело, возле нас помаленьку скучковались уцелевшие офицеры полка и Шестаков начал предварительный доклад о наших потерях.
Тут я, что называется, прослезился.
У меня в батальоне сегодня стало на восемь танков меньше. Шесть сгорело или было покорежено детонацией боезапаса, а два требовали ремонта в заводских условиях. Правда, полностью погибли всего четыре экипажа – 12 человек. Не так уж много, но и это тоже не сахар, учитывая, что я всех этих ребят знал по именам и в лицо. В общем, от моего батальона осталось 24 танка, считая мой, командирский. А еще вчера было 31.
Со вторым батальоном, который вел бой с «Леопардами-2», а потом попал под авиаудар, получилось куда хуже. Из 31 «Т-64А» на ходу осталось всего 9. Почти все потерянные танки сгорели или были разрушены детонацией боезапаса вместе с экипажами. И что самое плохое – погиб мой друг-приятель Володя Журавлев. А если сказать точнее – сгорел. От его «Т-64» осталась выгоревшая коробка корпуса, и хоронить от трех членов экипажа было практически нечего, даже мелких фрагментов не осталось. Боже ты мой, что я Галке Журавлевой скажу (если доживу, конечно, когда-нибудь до такого разговора)? Конечно, горе в ее дом придет в виде казенной бумажки, где типографским способом будет отпечатано «погиб при выполнении…» или еще что-нибудь в этом духе. А как я буду объяснять, за каким это фигом ее любимый муж (а она его любила, уж это-то я точно знаю) погиб на войне, которая по прошествии двух суток все еще таковой не считается, оставив ее вдовой, а пятилетнюю Ирку – сиротой? Закрыл глаза и представил Ирку – синие глаза, носик-пуговка, светлые косички, этакая Аленка с конфетной коробки… Улыбается и, как обычно, спрашивает: «Зязя Андлей, а сего ты не зенисься?» А я так же привычно отшучиваюсь… Господи, она же Володьку даже не «папочкой», а «папулечкой» называла, и для нее не было (да уже и не будет) в мире человека лучше его. И как я ей и ее маме расскажу, что их единственный папулечка погиб страшной смертью и я даже и не видел этого? Это же будет невозможно представить… Здесь я понял, что если буду думать об этом и дальше – тупо заплачу, а это командира любого ранга точно не красит. Поэтому я с усилием сделал каменное лицо и продолжил слушать доклад Шестакова.
Первому батальону досталось меньше, но в целом тоже не особо повезло. В обороне, при дуэлях с атакующими танками, они пострадали не сильно, но зато по ним, похоже, пришелся основной удар авиации. Сгорело семь танков, еще четыре требовали заводского ремонта. Причем формально требующие ремонта танки были целыми и даже не особо поврежденными, но на всех этих машинах от сильных ударов не пробивших броню болванок (вот гадство!) вышел из строя узел с электрическим приводом, который вращал гидронасос вертикального наведения орудия, – в итоге электрогидропривод вертикального наведения требовалось менять полностью и не имевшие даже сквозных пробоин танки были абсолютно небоеспособны. Один из поганых конструктивно-производственных дефектов «революционного» «Т-64», из числа тех, что выявляются только в условиях реальной эксплуатации… В батальоне погибло пять экипажей. И, что хуже всего, тяжело ранило второго моего приятеля, Мишку Каримова. Ракета (то ли «Мэйверик» с «А-10», то ли какой ПТУР попроще, вроде «Тоу» с вертолета) попала в его командирский танк, проделав в башне небольшую пробоину. Но этого хватило, чтобы он получил множественные ранения в грудь, голову и шею, то ли фрагментами ракеты, то ли вторичными осколками собственной брони. Медики отправили его в тыл в числе первых, но что выживет, не гарантировали, поскольку он много крови потерял, да и дорога до ближайшего госпиталя неблизкая. Но я все-таки надеялся, что в данном случае все обойдется и бог избавит меня от возможного тяжелого разговора еще и со второй вдовой…
В итоге в сухом остатке имеем в полку 24 «Т-72» и 29 «Т-64». Фактически вместо трех батальонов – два неполных и один комбат вместо трех, а в нашем мотострелковом батальоне из почти 500 человек списочного состава после вчерашнего и сегодняшнего осталось 242 и меньше половины техники… А что делать? Да уж, дороговато обходится нам этот интернациональный союзнический долг по защите свободы и независимости братской ГДР.
Правда, НАТО сегодня тоже не слабо умылось кровью – перед фронтом нашего полка Шестаков успел насчитать 20 горелых, подбитых и брошенных «М1», 12 «Леопардов-2», 24 «М-60А-3», 26 «Леопардов-1», 5 М-2 «Брэдли», 12 «М-113» и 5 БРМ «Лухс» и более 350 трупов североатлантических вояк. Это не считая той техники, что стояла впереди нас в лесу, и той, которую расхреначила на дальних подступах, за лесом, наша авиация.
Наколотили мы их железок, можно сказать, не хило, формальный повод для какой-никакой радости был. А с другой стороны – что толку? Ведь погибших пацанов все равно уже не вернуть, а до каких пор эта война продлится – черт его знает. Только сдается мне, она не кончится даже после того, как мы займем ФРГ и Бельгию с Голландией. Если только кто-нибудь у них там, на самом верху, до этого момента не надавит заветную красную кнопку…
– Стоп, – сказал я, прерывая доклад начштаба о потерях, поскольку мне в голову пришел один важный вопрос, который следовало задать раньше. – Товарищ капитан, а кто сейчас командует полком?
Вопрос был закономерный – практически все управление полка выбило еще накануне, а из командиров батальонного звена вокруг нас собрались далеко не все. Стоявшие рядом со мной и Шестаковым офицеры (все трое моих ротных – Кутузов, Дружинин и Маликов, а также уцелевшие из первого батальона Салданов и Демахин и Посохин из второго) молча переглянулись.
– Конь в пальто, – усмехнулся Шестаков.
– Не понял юмора? – удивился я.
– Ты командуешь, драгоценный ты наш, – пояснил он с грустной улыбкой.
– Это как так? – не понял я.
Оказалось, что самые плохие новости мой начштаба придержал напоследок. В общем, исполняющий обязанности комполка майор Качан погиб – в его КШМ попала авиационная ракета. Отиравшийся возле него мой замполит Угроватов получил сильную контузию и ранение в руку и был уже отгружен в тыл. Начальники штаба и замполиты первого и второго батальонов тоже были убиты или ранены. Вот и получалось, что никого старше меня по званию и по должности в полку (а точнее, в том, что от полка осталось) не оказалось. То есть мотострелковым батальоном у нас командовал майор Шаймарданов, но и его сегодня серьезно ранили в обе ноги. В итоге он отбыл в тыл, сдав командование своему начштаба капитану Синицину. Кроме него у нас в полку была еще пара снабженцев в этом звании, но тыловики в данном случае были не в счет. Все-таки умеет НАТО выбивать руководство, ох умеет. Уже второй день довольно точно гвоздит по штабам, прямо-таки будто по заветам председателя Мао. Однако обезглавить нас не так-то просто, Советская армия она сродни лернейской гидре – вместо срубленных голов всегда отрастают новые…
– Так, – спросил я Шестакова, – выходит, что – мне принимать командование?
– Выходит, так, – ответил он и добавил: – Поздравляю, товарищ майор!
– С чем? – удивился я. – Окстись! Если и дальше пойдет такими темпами, от нас недели через полторы останется неполная рота, возглавляемая лейтенантом… Давай-ка лучше запроси дивизию для прояснения ситуации…
Шестаков на это только усмехнулся и полез в свою КШМ, начав вылавливать в мировом эфире родное командование. Штаб дивизии очень долго не отзывался.
Потом в наушниках, которые протянул мне радист кэшээмки, возник совершенно незнакомый голос. Меня терпеливо выслушали, а потом приказали уточнить потери в людях и технике и пока оставаться на месте. Командование приказали принять старшему из офицеров, то есть мне, майору Трофимову.
– И что дальше? – поинтересовался я у скрытого за радиоэфиром неведомого начальства.
– Ближе к вечеру к вам прибудет офицер из штаба армии, он лично сообщит вам все подробности относительно ваших дальнейших действий…
Как говорится, и на том спасибо.
И верно, к вечеру, когда канонада окончательно ушла за горизонт, а мы оправились от предшествующего боя настолько, что даже развернули походные кухни и начали готовить ужин, с востока действительно показалась недлинная колонна, направлявшаяся не «вперед на запад», а явно по нашу душу.
Впереди – «уазик-469», за ним шесть седельных тягачей «МАЗ-537» с полуприцепами-танковозами «ЧМЗАП-9990». На полуприцепах стояли зачехленные танки с развернутыми назад башнями. Завершали колонну два десятка бензозаправщиков и тентованных «Уралов».
Из пыльного «уазика» вылез незнакомый моложавый и полноватый подполковник в мятой полевой форме, имевший крайне задерганный и не выспавшийся вид. Судя по «поплавку» Военной академии имени М. Фрунзе и планкам нескольких наград (орденок «За службу Родине» и несколько юбилейных медалей) на неширокой груди, выдававших в нем штабного просиживателя штанов, – типичный «адъютант его превосходительства».
На все окружающее нас подпол смотрел незамутненным взором праведника, случайно угодившего в ад, а по обиженному выражению лица подполковника можно было подумать, что это все мы, чисто из врожденной вредности, устроили эту самую войну, заставив его высокоблагородие мотаться куда попало и неизвестно за каким.
Сопровождала подпола очень характерная парочка – мордастый сержант-водила с модной стрижкой и иконостасом значков классного специалиста на груди (явный без пяти минут дембель) и длинный, очкастый младший сержант студенческого вида, который вытащил из «уазика» роскошный портфель своего начальства (явный писарчук-интеллигент, из числа тех, что попадают в армию по непонятной иронии судьбы).
Когда прибывший начальник представился, оказалось, что фамилия у этого подпола была смешная – Любкин (в школе его с такой фамилией наверняка задразнивали, хотя если, к примеру, мамку будущего подпола звали Любой, это, возможно, было даже удобно), и раньше я его вроде бы не видел, хотя смутно помню, что вроде бы когда-то я его мог видеть издали в свите гладеньких шестерок то ли генерал-лейтенанта Скокова, то ли генерала армии Зайцева, на каких-то больших довоенных учениях. Только выглядел тогда этот подпол не в пример солиднее, как большому начальству и полагается. Как говорят в моем родном Краснобельске по поводу разных мелких национальных «зур-начальников» областного масштаба, «палка, два струна – я хозяин вся страна»… Хотя в данном случае я мог и ошибиться.
– Кто здесь старший? – вопросил прибывший «бог войны», отряхиваясь и разминаясь после долгой дороги. На его хромовых сапогах и мундире лежал толстый слой пыли.
– Я! – доложил я. – Майор Трофимов!
На сей раз он посмотрел на меня, как добрая, но строгая бабушка на обделавшегося маленького внучонка. Здесь я его где-то понимаю, поскольку меня, с моей солдатской рожей, в танкошлеме и черном комбезе без погон, можно было отличить от любого другого солдата или сержанта только по офицерскому ремню и планшетке через плечо (пистолетная кобура на боку у советских танкистов никогда не являлась отличительным признаком командира). Меня и прежде часто принимали за солдатика, и в Эфиопии и задолго до того, и не только товарищи начальники. Самый смешной случай был на моем первом месте службы, под Кандалакшей. Я уже был ротным, и как раз во время паркового дня во вверенное мне подразделение прибыл новый комвзвода – выпускник Харьковского танкового командного училища, отличник боевой и политической подготовки лейтенант Панасюк. Явившись в боксы с техникой в своей парадной форме и сшитой на заказ фуражке и узрев меня, торчащего из башенного люка «Т-54» (в нашей, как ее иронически именовали, «таежно-гвардейской дивизии» тогда кроме «Т-62» были не только «Т-55», но и «Т-54», а также разведбат, укомплектованный «ПТ-76»), сделал страшное лицо и возгласил:
– Эй ты, чувырло, а ну офицера позови!
После этого, естественно, началось кино. Сначала я доходчиво объяснил ему, кто я такой, а затем произнес изобиловавшую образными сравнениями, синонимами, эпитетами, гиперболами, метафорами, междометиями, неопределенными глаголами и специфическими местными поморскими выражениями речь минут на пять-десять, которая включала обширный экскурс в некоторые элементарные функции человеческого организма и генеалогию как лично лейтенанта Панасюка, так и его далеких предков. Панасюк выпал в осадок, а присутствовавшие при сем бойцы меня после этого еще больше зауважали. Эх, давно же это было, словно в другой жизни…
Между тем, критически обозрев мой внешний вид, подпол недовольно пожевал губами и спросил:
– Какие у вас потери, майор?
– Чувствительные, но не смертельные. По танкам до трети списочного состава, мотострелковый батальон – половина личного состава и больше половины техники!
– Воевать вы далее способны, майор?
– Так точно, а что, уже есть кто-то, кто неспособен воевать?
– Есть, майор. За прошедшие двое суток танковые и мотострелковые полки некоторых наших дивизий потеряли более двух третей личного состава и техники и, по факту, утратили боеспособность. Вам в данном случае еще повезло…
– Товарищ подполковник, а как вообще обстановка? Ядерная война еще не началась?
– Если бы она началась, мы бы с вами, майор, сейчас тут не разговаривали… Американцы до сих пор упорно не желают признавать, что в Европе вообще идут какие-то боевые действия, – их новостные агентства передают только информацию о ядерном взрыве на территории ГДР, перестрелках на границе ГДР и ФРГ и о блокаде Западного Берлина. И во всех газетах то же самое. Хотя на самом деле на севере ФРГ наши войска уже практически заняли Копенгаген и Гамбург и ведут наступление в центре на Бонн и Кельн, а на юге заняли Нюрнберг и продвигаются на Штутгарт и Мюнхен. В общем, майор, принимайте командование над оставшимися от вашего полка подразделениями и в дальнейшем можете именовать себя сводной танковой бригадой или сводным отрядом с прежним номером и титулами вашего полка. Ваш позывной – «Аленький-5». Я привез вам небольшое пополнение материальной части – пополните боезапас и запасы горючего и к вечеру завтрашнего дня постарайтесь выйти вот сюда. – И он достал из своего планшета карту. – К городу Ламмерсдорфу, юго-восточнее Ахена, на стыке западногерманской, бельгийской и голландской границ.
– Это же почти сто километров, – сказал я, уточняя маршрут по своей карте. – И если прорываться с боем, по времени можем не уложиться…
– В серьезные бои вам ввязываться вряд ли придется. Сейчас бои уже идут вокруг Кельна, Бонна и Кобленца, а Рейн перейден нашей армией уже в нескольких местах – натовцы не смогли или не успели уничтожить основные мосты. Неприятности вам могут доставить разве что авианалеты, но их интенсивность уже сильно снизилась – у противника очень большие потери. Правда, бдительность не снижайте, командование все-таки не исключает возможности локальных ядерных ударов. Пусть ваши пэвэошники и радиационно-химическая разведка будут все время начеку. В общем, завтра к вечеру вам надлежит выйти в заданный район и доложить о прибытии. Позывной штаба вашей дивизии «Аленький-1». Если приказы будут исходить непосредственно от штаба армии или группы войск, с вами свяжется позывной «100» или «102». Да, вот вам, майор, дополнительные документы.
С этими словами подпол выдал мне две дополнительные карты (на одной из них было, ни много ни мало, бельгийское побережье Ла-Манша) и четыре толстых запечатанных пакета с трехзначными номерами, извлеченные из портфеля интеллигентным писарчуком в звании младшего сержанта. Один из пакетов, с номером 339, я должен был вскрыть в случае полной потери всякой связи (то есть, надо полагать, в случае начала той самой ядерной войны), а пакеты с номерами 338, 337 и 336 следовало вскрыть, получив соответствующий приказ о их вскрытии из штаба. Я так понял, что в пакетах были планы моих действий в особо критических условиях.
– За утерю или вскрытие этих пакетов без приказа – расстрел, – искренне «обрадовал» меня подпол и добавил: – Действуйте, майор!
Что же, действуйте так действуйте. Приказы начальства надо выполнять.
С танковозов между тем сгрузили то самое «пополнение матчасти» – четыре «Т-72» раннего выпуска и два «Т-64А». Все новые, видимо, снятые с паркового хранения. Не бог весть что, но все-таки лучше, чем ничего.
Соляр из цистерн уже перекачивался в наши топливозаправщики, а снаряды и прочие запасы из «Уралов» перегружались на наш транспорт. Затем подпол Любкин приказал нам погрузить на трейлеры шесть подбитых танков, требующих ремонта. Тоже правильно – чего же порожняком-то обратно ехать? Пока лебедки «МАЗов» втягивали на полуприцепы танки-инвалиды, подпол мне приказал отрядить с ним безлошадных мехводов, не меньше десяти человек, а лучше всех, сколько есть.
Пояснил, что сейчас потребуется гнать своим ходом новые танки для замены подбитых с тыловых баз. Тягачей-танковозов у нас, как обычно бывает в таких случаях, остро не хватало.
Всех я ему, разумеется, не дал, поскольку мехвод в танковых войсках – самый полезный член экипажа. Я отрядил с ним двенадцать человек, во главе со слегка контуженным техник-лейтенантом Рашидовым. Наскоро поужинав (сам подпол от нашей еды брезгливо отказался, лишь попив жиденького чайку, а вот сопровождавшие его лица отъели из полкового походного котла довольно изрядно), они уехали с колонной подполковника – я очень надеялся, что они скоро вернутся в родное подразделение, разумеется, вместе с новыми танками.
Освободившиеся кузова уходящих на восток «Уралов» были использованы для вывоза в тыл наших оставшихся раненых (санитарного транспорта у нас было немного, и в первую очередь, конечно, вывозили самых тяжелых), а также тел погибших – подпол довел до нашего сведения приказ, согласно которому убитых полагалось не хоронить на месте, а складировать и отправлять в тыл, видимо, на предмет погребения там. Называется, благословил на ратные подвиги, успокоил и приободрил, козлина штабная…
В общем, в сумерках он со своей колонной наконец уехал, а мы остались.
А дальше – как хочешь, так и воюй…
Те, кто на другой стороне-6. Командир эскадрильи «А-10» 81-го тактического авиакрыла ВВС США подполковник Саймон Келли. 12 июня1982 г. Середина второго дня войны.
Еще неделю назад никакой продвинутый аналитик из высоких штабов ни за что не подумал бы, что их эскадрильи хватит всего лишь на два дня войны.
Хотя подполковник Келли очень сильно сомневался, что высокое начальство вообще когда-либо думало о именно таком сценарии возможной войны. Конечно, если бы все пошло действительно всерьез, война бы началась и кончилась часа за полтора, раз и навсегда, и на всей планете уже не существовало бы летчиков, моряков, танкистов и пехотинцев, а были бы только покойники и те немногие, кому чисто случайно повезло остаться в живых…
В общем, эта война началась только вчера, а уже сегодня подполковник Келли сажал последний, еще сохранившийся от всей его эскадрильи «А-10» с остановившимся двигателем на короткую полосу так и оставшегося безымянным аэродромчика между Ахеном и Дюреном.
Хвост штурмовика прилично измочалило близким разрывом ракеты «воздух-воздух», и только благодаря своей феноменальной живучести «бородавочник» все еще более-менее держался в воздухе. Половина систем самолета уже не работала, и Келли не знал, с какой еще бякой ему придется столкнуться при заходе на посадку и непосредственно при приземлении. Догадываясь, однако, что ничего хорошего впереди не будет. И бяка не заставила себя ждать – при касании ВПП вроде бы вполне нормально выпустившиеся стойки шасси с лязгом сложились и самолет пополз по полосе на брюхе, высекая искры и теряя по пути антенны, подкрыльевые пилоны для подвески вооружения, створки шасси и прочие детали.
Хорошо, что аппарат все-таки не загорелся. Келли, с трудом открыв фонарь, вылез из кабины и, скинув шлем и кислородную маску, осознал, что его эскадрилья, похоже, действительно окончательно кончилась, что бы там кто ни говорил. Лежавший на полосе подломанный штурмовик больше всего напоминал смятый пластилиновый самолетик, а не грозное оружие, перед одним видом которого должны были трепетать танковые армады Советов (по задумке пропагандистов из Пентагона, разумеется)…
Сегодня они успели выполнить всего два боевых вылета звеном. Четвертый «А-10» им перегнали накануне – где уж его взяли, Келли никто не объяснил, но после осмотра выяснилось, что это была предсерийная машина, похоже, из числа тех прототипов, которые когда-то были отправлены в Западную Европу для войсковых испытаний. Правда, в данном случае Келли и его парней волновало только то, что самолет был вполне исправен.
В первом, утреннем вылете для их четверки «А-10» все прошло на удивление гладко, поскольку первую скрипку на сей раз играли палубники – штурмовики «А-6» и «А-7», стартовавшие с болтавшегося где-то в Северном море атомного авианосца «Дуайт Эйзенхауэр». Морские летчики до этого момента не участвовали в боевых вылетах на этом театре (на других театрах, где все боевые действия, похоже, пока носили демонстративно-прощупывающий характер, впрочем, тоже) и атаковали реальные наземные цели первый раз в жизни. Келли только криво усмехнулся, увидев при подлете к линии фронта впереди и выше себя четкий строй увешанных бомбами бело-серых флотских машин с яркими эмблемами на килях, направлявшихся для удара по наступающим мехколоннам русских.
Он-то уже более чем хорошо знал, как обычно проходят такие налеты и чем они кончаются. Учитывая, что количество передвижных наземных зенитных средств у чертовых коммуняк, как оказалось, многократно превышало самые пессимистические прогнозы высоколобых штабных стратегов, а ЗСУ и мобильные ЗРК русских, похоже, могли точно стрелять с ходу, чего не снилось армии США с ее «Вулканами» и «Чапарелами». Только германские «Гепарды» и «Роланды» были где-то сопоставимы с зенитным оружием русских.
О том, как наземная ПВО и истребители Советов проредили неопытных морячков во время этого налета, Келли вспоминать не хотелось. Это был просто кошмар, и даже солидное прикрытие из палубных «Фантомов» и «Томкэтов» не защитило экипажи «Корсаров» и «Интрудеров».
Зато пока советские «МиГи» были заняты палубниками (от количества целей у пилотов красных, должно быть, разбегались глаза), их звену удалось практически незаметно подойти к атакующим танкам на малой высоте и поразить несколько русских танков и прочих бронемашин, после чего почти без повреждений вернуться назад, избежав губительного огня наземной ПВО русских.
На первом задании их звено сохранило боеспособность, но во втором вылете «бородавочников» закономерно ожидал разгром. Это был совместный вылет с шестеркой немецких «Фантомов», четыре из которых несли бомбы, а два шли в непосредственном сопровождении. Дальнее прикрытие должна была осуществлять пара «F-15».
Конечно, удар Келли и его пилоты нанесли, но его результат с самого начала был сомнителен. Уж больно дорогой была цена за него. Сначала русская наземная ПВО сбила все четыре ударных «Фантома», а затем «А-10» капитана Иокалиса был сбит «МиГ-23» непосредственно над целью. Катапультироваться капитан не смог или не успел, возможно, был убит еще в воздухе. Машина лейтенанта Маркшэма была подбита огнем наземной ПВО, и он катапультировался, не желая дальше испытывать судьбу, кое-как протянув километров сорок за линией фронта. Впрочем, в нынешних условиях катапультирование почти наверняка означало «пропажу без вести на поле боя». В наземных войсках НАТО царила неразбериха, связь была крайне неустойчивой, а вертолеты ПСС (как и любые другие) практически не летали – небо контролировалось противником и любая воздушная цель немедленно атаковалась. Любой натовский вертолетчик, поднявшийся сейчас в воздух, становился банальным самоубийцей. Соответственно, любой пилот, воспользовавшийся катапультой, пусть даже и над своей территорией, был изначально обречен на долгое, практически бессмысленное шатание по земле в условиях полного незнания обстановки и отсутствия нормальной связи. А в плане эвакуации можно было рассчитывать лишь на случайно подвернувшийся попутный наземный транспорт.
А самого Келли и лейтенанта Уэйна долбанули ракетами «воздух-воздух» с дальней дистанции, уже во время возвращения, практически на подходе к аэродрому базирования. Самое поганое было в том, что атаковавших истребителей Келли и его ведомый не видели, а земля их об этом тоже не предупреждала, что говорило только об одном – исправных радаров у ВВС НАТО осталось раз, два и обчелся…
Вроде бы Уэйн сумел катапультироваться, но для Келли это было слабое утешение. Через три часа Келли и уцелевший техсостав уже летели на «Геркулесе» в сторону Англии – был получен приказ отбыть в Штаты за новой техникой. Сопровождаемый парой «Фантомов» «С-130» словно пуганая ворона стелился на предельно малой высоте, опасаясь почти неизбежного обнаружения и перехвата. Но на этот раз им повезло, хотя сопровождавшие транспортник истребители и были кем-то атакованы, вступив в бой.
А через шесть часов, уже сидя в направляющемся из затемненного лондонского Хитроу через Атлантику «С-141», Келли поразился количеству «безлошадных» пилотов из самых разных эскадрилий, летевших этим же бортом. А их, не считая техников и прочего наземного персонала, было на борту «Старлифтера» человек сорок.
Словоохотливый чернявый майор Сильверстайн (коренной южанин Келли сразу же заподозрил, что «девичья» фамилия у этого обладателя длинного горбатого носа точно была «Зильберштейн»), который, если верить его собственным словам, летал на «F-16», объяснил Келли, что, скорее всего, их с ведомым сегодня подловили русские «МиГ-25», которые теперь в немалом количестве вылетали на перехваты и «свободную охоту» над ФРГ, Бельгией и Голландией. По мнению майора, средств для борьбы с «МиГ-25» у НАТО не было. То есть они, конечно, были, но ни исправных радаров, ни ЗРК «Усовершенствованный Хок», ни истребителей типа «F-14» у Североатлантического блока сейчас практически не осталось. А для организации целенаправленных воздушных засад с какой-нибудь «приманкой» (как это совсем недавно делали израильтяне над Голанскими высотами или долиной Бекаа) у ВВС НАТО не было ни времени, ни самолетов, ни хотя бы локального превосходства в воздухе…
Более того, Зильберштейн рассказал, что при одной из попыток налета на территорию ГДР он видел в воздухе русский истребитель совершенно неизвестного типа (который, кстати, и подбил самолет майора, сбив перед этим его не успевшего катапультироваться ведомого), по его словам, «нечто среднее между «МиГ-25» и «F-15». Но, по его же словам, люди из армейской разведки ему не поверили…
3-я эскадрилья RAF. Полевой аэродром в районе Клоппенбурга. Нижняя Саксония. ФРГ. Ближе к вечеру 12 июня 1982 г. Второй день войны.
От только что севших на поспешно выложенную металлическими полосами короткую ВПП «Харриеров» остро воняло керосином. Техники уже возились вокруг них, спеша дозаправить самолеты, перезарядить 30-мм пушки и подвесить под них новое вооружение, взамен израсходованного.
Авиабазу «Гютерсло» русские разбомбили еще вчера вечером, но 3-я эскадрилья вовремя успела получить приказ о передислокации и в последний момент выйти из-под удара, приземлившись на этой новой точке базирования – до начала боевых действий здесь, похоже, базировались немецкие полицейские и пограничные вертолеты (несколько этих машин и сейчас стояло в зачехленном виде, чуть в стороне, в единственном здешнем запертом ангаре, технический транспорт был выстроен в линейку позади него), и нормальная ВПП тут отсутствовала как факт. До начала этой войны саперы успели положить здесь очень условное покрытие из дырчатых металлических плит и полос, но о том, чтобы оборудовать на этом месте нормальную, пусть и короткую взлетную полосу они как-то не подумали. Никто, похоже, не предполагал, что этой точкой RAF вообще когда-нибудь воспользуются, поэтому здесь не было даже обваловок вокруг самолетных стоянок и элементарных средств маскировки. Соответственно, вертикальный взлет и посадка отнимали у пилотов «Харриеров» немало лишнего топлива, а подвешенные под крылья каждого «Харриера» для компенсации этого самого расхода два 865-литровых ПТБ сильно снижали боевую нагрузку, но это было привычно по довоенным учениям, а значит, не так уж и смертельно. В любом случае эта «вертикалка» никогда не была способна заменить нормальный истребитель-бомбардировщик.
В конструкцию «Харриера» было заложено очень много полезных вроде бы функций, но одна беда – все эти функции по отдельности данный самолет выполнял крайне плохо и в итоге истребителем для воздушного боя был никаким и штурмовиком ниже среднего. Из-за той самой революционно-чудесной, по задумке конструкторов, «вертикальности» «Харриер» остался дозвуковым аппаратом с не особо большой боевой нагрузкой и малым радиусом действия (конечно, лет десять назад, когда «Харриеры» еще только-только появились на вооружении и не имели аналогов нигде в мире, на них демонстративно летали и через Атлантику, с несколькими дозаправками в воздухе, но это все-таки была чисто рекламная бравада). Хотя сейчас большая дальность и не требовалась. Летать, как и предполагало до этого большинство пилотов, все равно приходилось практически «за ближний привод» или даже «за забор» – русские танки, несмотря ни на что, упорно продвигались все дальше на запад.
Разумеется, передислоцироваться на новую площадку посчастливилось далеко не всем. Сейчас в 3-й эскадрилье оставалось всего 9 «Харриеров» GR.3, включая одну «спарку» Т.2. Четыре самолета эскадрильи были за два неполных дня сбиты (два – «МиГами» и два – наземной ПВО противника), а еще два застрявших для устранения мелких повреждений и неисправностей в Гютерсло «Харриера» уничтожила русская ударная авиация во время налета на этот аэродром. Там же погиб и почти весь техсостав эскадрильи – сейчас самолеты обслуживал немногочисленный аэродромный персонал, выдернутый накануне из резерва или учебных подразделений (большинство из этих техников были знакомы с «Харриером» только теоретически), а аэродромная техника и оборудование были собраны вообще откуда попало.
Всего эскадрилья за неполные двое суток выполнила 12 боевых вылетов (в большинстве случаев летчики действовали звеньями, и только два раза пришлось вылетать полным составом эскадрильи). Каждый раз пилоты неизменно делали командиру преувеличенно бодрые доклады об уничтожении в каждом вылете большого количества боевой техники противника (лейтенант Колдем даже отчитался о сбитом «МиГ-21», хотя объективных доказательств этому не было никаких, поскольку фотокинопулемет на его самолете оказался банально не заряжен пленкой). В редкие моменты, когда была радиосвязь, комэск Доннел передавал эти отчеты наверх. Если верить им, Советы уже должны были потерять чертову уйму людей и техники, но их почему-то не становилось меньше и темп вражеского наступления не снижался.
А сейчас состояние сквадрон-лидера Питера Доннела и вовсе было близко к таковому у выжатого лимона. Даже пить чай не хотелось, хотя приближалось время файф-о-клока и все пилоты и офицеры уже собрались для этого почти ритуального (для англичан) действа в одноэтажном здании, которое раньше, похоже, служило винтокрылым полицейским ФРГ канцелярией, но сейчас использовалось как импровизированная столовая. Традиция этого самого пятичасового чаепития, по мнению самого Доннела, конечно, была анекдотической, но отчего-то оказалось, что в его эскадрилье собрались, культурно выражаясь, «люди, воспитанные в староконсервативной среде», которые воспринимали эту забаву всерьез. И уже вчера, сразу после передислокации сюда, подчиненные пили этот самый «пятичасовой чай» с толком-чувством-расстановкой, в самом дурном стиле джентльменов викторианской эпохи. Правда, ничего плохого в этом сквадрон-лидер не видел – все равно здесь не было нормальной кухни или буфета и питаться приходилось всухомятку.
Вообще, откровенно говоря, Доннелу сейчас очень хотелось ввести в организм некоторое количество бренди, скотча или любого другого крепкого алкоголя и благополучно забыться на какое-то время. Только так он, возможно, смог бы избавиться от дрожания рук, шума в ушах, постоянной тяжести в голове (последствия маневренных полетов на малой высоте в тяжелом шлеме при плохой радиосвязи) и слезотечения из глаз, в которых до сих пор маячила рамка прицела с мелькавшей за ней, покрытой зенитными вспышками землей.
Похоже, некоторые его подчиненные уже начали снимать стресс подобным способом; например, у погибшего сегодня флайт-лейтенанта Уиндроу во время радиопереговоров на подлете к цели язык заплетался, словно лейтенант был пьян или как минимум с похмелья. Если бы их перед вылетом осматривал нормальный медик, он бы ни за что не выпустил Уиндроу в воздух. Но сейчас никому не было дела до подобных субтильностей мирного времени. И вообще, на этой точке вся медицина была представлена единственной санитарной автомашиной и неким «военным лекарем» (судя по нелепой внешности и довольно хамской манере общения с господами военными – из студентов или интернов) в чине сержанта, который мог оказать разве что первую помощь при ранении. Уж какие тут медосмотры…
Доннел молча сидел на металлическом ящике и, глядя, как техники заканчивают свои ковыряния в подфюзеляжных контейнерах 30-мм пушек «Аден» его «Харриера» (рядовой и сержантский состав тоже, похоже, собирался побаловаться казенным чайком), курил, пренебрегая элементарной техникой безопасности, и невесело размышлял. А размышлять было о чем.
С одной стороны, их эскадрилья пока сохраняла боеспособность, хотя и потеряла за неполных два дня треть техники и личного состава (правда, на фоне потерь многих других авиачастей Королевских ВВС и ВВС НАТО в целом это было не таким уж плохим результатом). А с другой – во время возвращения с последнего боевого задания (они пытались атаковать мост через Везер севернее Ганновера, по которому шли сплошным потоком русские танки, в сам мост не попали из-за плотного огня ПВО и потеряли один самолет, добившись нескольких попаданий в танки и БМП на подступах к мосту, при этом их никто не прикрывал, а разведданные для удара были выданы самые что ни на есть приблизительные) окончательно пропала связь. Она и до этого была, мягко говоря, неустойчивой, из-за чего приказы приходили то из штаба 1-го британского корпуса, то из Брюсселя, непосредственно от командования ВВС НАТО. Все последующие попытки связаться с вышестоящими штабами оказались тщетными. Поэтому, чисто механически отдавая техникам приказы дозаправить и довооружить самолеты, Доннел на самом деле не знал, что ему и его парням предстоит делать дальше, – куда лететь и кого именно бомбить.
Вообще, начавшаяся война была какой-то уж очень странной. С самого начала Доннел ожидал чего угодно, но только не этого. Казалось бы, самая настоящая война идет уже почти двое суток, и где столько раз публично обещанные американские атомные бомбы и ракеты, которые уже должны сыпаться дождем на наступающие войска и тылы Советов? (Правда, при одной мысли о том, что где-то поблизости вдруг начнут подниматься к небу атомные грибы, Доннелу становилось нехорошо.)
И вместо этого американцы в самом начале зачем-то сбросили две атомные бомбы на какой-то мелкий восточногерманский городишко где-то под Ростоком, а теперь даже не изволят признавать ни эту бомбардировку, ни сам факт каких-либо боевых действий в Европе, выдавая в теле– и радиоэфир, а также на газетные страницы какую-то маловразумительную туфту. А вслед за ними упорно молчали в тряпочку по этому же поводу и СМИ Великобритании и всего Соединенного Королевства.
И это при том, что со вчерашнего дня, когда американская авиация с Милденхолла, Фейфорда, Лайкенхита, Алконберри, Кроутона, Гринэм-Коммона и других английских авиабаз начала совершать боевые вылеты по целям в ФРГ, русские начали атаковать эти авиабазы, в том числе и с применением крылатых ракет. И хотя, пока Советы действовали достаточно аккуратно и не атаковали гражданские объекты, занимаясь (и не без успеха) в основном подавлением островной ПВО, люди, только что прибывшие из Англии (в частности, солдаты, доставлявшие на эту точку боеприпасы и топливо), рассказывали, что на Британских островах уже началась неслабая паника. Якобы население массово устремилось в сельскую местность, подальше от крупных городов, и ринулось скупать товары первой необходимости – консервы, крупу, муку и прочее. На основных трассах многокилометровые пробки, а в супермаркетах и аптеках очереди. Доннел очень надеялся, что Эмме с детьми хватит ума собрать манатки и как можно быстрее убраться в Керкубри, к тестю и теще, – уж эту-то глухую деревню русские точно будут бомбить в самую последнюю очередь.
Интересно, в какие же это игры нынче играют драгоценные заокеанские союзнички? Хотят опять, как во время прошлой мировой войны, открыто вступить в боевые действия годика через два-три после их начала? Снова на чужом горбу в рай?
Доннел молча смотрел, как технари, закончив с дозаправкой и вооружением самолетов, уходят к большой брезентовой палатке, служившей им столовой.
Теперь им и пилотам оставалось вполне обычное занятие – сидеть и ждать. Вопрос – чего именно ждать?
Доннел еще раз посмотрел на вытянутые в линию серо-зеленые «Харриеры» (здесь самолеты стояли даже без маскировочных сеток), подсознательно понимая, что сейчас их можно запросто накрыть одним точным авиаударом – абсолютно никаких средств ПВО (даже ПЗРК или зенитных автоматов) на этой точке не было, а обещания вышестоящих штабов насчет того, что «противовоздушную оборону должны обеспечить наши немецкие союзники», пока что обещаниями и оставались. Тем более что немцам, похоже, было абсолютно наплевать на интересы англичан. Когда первый английский техперсонал прибыл на эту точку, немцы (а здесь торчало всего трое охранников и пара техников, оставленных больше для порядка), не задавая никаких вопросов, заперли и опечатали ангар и вышку управления полетами, после чего быстро и молча уехали, заодно увезя с собой ключи от всех помещений (включая сортир) и местных машин техобслуживания. В итоге, чтобы попасть в ту же столовую, английским техникам пришлось ломать дверные замки…
В этот момент у въездного шлагбаума аэродрома, за ограждением из проволочной сетки (колючкой дисциплинированные немцы объект в свое время не обнесли, по-видимому, больше полагаясь на расставленные вокруг этой вертолетной площадки крупные таблички с запретительными надписями и сознательность местного населения), возник какой-то шум – некая комбинация звуков, которые Доннел до этого не слышал. Сначала это вроде бы был звук автомобильных моторов и скрип тормозов, а потом там начали орать многочисленные голоса. Сквадрон-лидер погасил и отбросил в траву недокуренную сигарету и напрягся, обратившись в слух. При этом из столовой или из палатки техсостава никто не выглянул – похоже, подчиненным Доннела было начхать на любой шум и даже появление у ворот русских танков не прервало бы «священной чайной церемонии»…
Через минуту от белой будки охраны отъехал камуфлированный в два оттенка зеленого цвета открытый «Лендровер», который целенаправленно покатил прямо в сторону Доннела. Сквадрон-лидер поднялся на ноги и, застегнув ворот серо-зеленого летного комбинезона, двинулся навстречу машине, уже понимая, что на въезде возникла какая-то нехилая суета, похоже, требующая его личного вмешательства.
Заскрипев тормозами, «Лендровер» остановился перед ним. Импровизированный аэродром сейчас охраняло неполное отделение шотландских стрелков, и за баранкой вездехода сидел как раз длинный белобрысый сержант, командовавший этим отделением, чью фамилию Доннел еще не успел запомнить.
– Сержант Эдейр, сэр! – небрежно козырнул, приложив два пальца к берету, сержант, тем самым очень кстати напомнив Доннелу свою фамилию. – Начальник караула!
– И что у вас там такое происходит, сержант? – поинтересовался Доннел. – Что вообще случилось?
– Там гражданские, сэр. У них ЧП, а у меня на такой случай никаких инструкций, да и радиосвязи нет…
Доннелу, как человеку военному, было вполне понятно желание сержанта получить в не предусмотренном стандартной инструкцией случае конкретный приказ старшего по команде. А с другой стороны – только этого ему сейчас не хватало «для полного счастья», разбираться с проблемами каких-то там гражданских. И ладно бы дело было в Англии, но какое ему и его пилотам дело до этих чертовых немцев, прах их побери?
– Ладно, сержант, – сказал Доннел, забираясь в «Лендровер» и усаживаясь рядом с водителем. – Поехали. Разберемся на месте, что у вас там за ЧП…
«Лендровер» резво рванул по траве к опущенному шлагбауму.
Первое, что увидел Доннел, когда «Лендровер» затормозил, – две машины, стоявшие на проходившей мимо аэродрома дороге.
Точнее сказать, не совсем стоявшие. Белый «Фольксваген-Гольф» с открытым багажником и водительской дверью лежал на боку, а у стоявшего впритык к нему старого сине-зеленого фольксвагеновского же микроавтобуса (такие кое-кто в Штатах и Европе именовал «Самба-Бусами») был слегка помят передок.
Ну да, явное столкновение. ДТП. Дорожно-транспортное происшествие. Подумаешь, экая важность. Мы же не дорожная полиция, меланхолично подумал Доннел, вылезая из открытой двери «Лендровера». Вообще дорога здесь, мимо забора их нынешнего места базирования, проходила с севера на юг и по ней мало кто ездил, тем более сейчас, когда все двигалось исключительно в направлении с востока на запад. По крайней мере, сам Доннел со вчерашнего вечера практически не видел на этой дороге гражданских машин. Да и, по-любому, столкнуться на дороге с минимальным движением, да еще и прямо возле ворот этой бывшей вертолетной площадки – это надо было суметь. Почему-то в голову Доннела не пришла мысль о том, что ДТП именно сейчас и в этом месте могло быть устроено сознательно. А если бы он при этом узнал, что телефонной связи с ближайшим городом по какой-то причине нет уже около часа, ему бы стало и вовсе нехорошо…
Хуже было другое – вокруг будки охраны орали по-немецки и английски возбужденные голоса, а за шлагбаумом толпилось человек пять шотландских стрелков (на шум, похоже, сбежалась чуть ли не вся изнывавшая от скуки немногочисленная аэродромная охрана, причем Доннел обратил внимание на то, что винтовка «L1A1» была только у одного из них) и человек десять гражданских субъектов обоего пола.
Судя по их, мягко говоря, неряшливому внешнему виду и мятой одежде, большому количеству разной нелепой бижутерии, а также жидким бородам и длинным немытым волосам парней и слишком легким одеяниям густо накрашенных девиц, это были типичные то ли панки, то ли рокеры. Точнее определить с первого взгляда Доннел не смог, по жизни он нечасто сталкивался с подобной публикой вблизи, хотя и такое бывало. В последние лет десять аналогичный народец составлял изрядный процент тех, кто устраивал разные антивоенные шествия, пикеты и прочие скандально-демонстративные акции возле некоторых крупных английских авиабаз (к примеру, у того же Гринем-Коммона, где янки помаленьку размещали свои крылатые ракеты, «протестанты» всех мастей, от лейбористов до феминисток, «зеленых» и даже каких-то явных сектантов, вообще прописались на постоянной основе). При этом некоторые представители всей этой длинноволосой братии были, несмотря на летнюю жару, облачены в кожаные куртки непонятных фасонов, что, на взгляд Доннела, было больше характерно для каких-нибудь байкеров или ультрас. Однако никаких мотоциклов у этих обормотов вообще не имелось.
Зато один здоровенный бородатый тип в кожаном пальто на пару размеров больше, чем надо, стоял чуть в стороне от остальных и со страдальческим выражением на лице держался правой рукой за локоть левой руки, и пальцы его левой кисти были испачканы чем-то красно-коричневым, очень похоже, что кровью.
Стало быть, в этом ДТП были и пострадавшие, а точнее – даже раненые. Веселый денек…
Но и это было не самое страшное. В центре, среди нескольких лежащих на земле сумок и чемоданов, солдаты и гражданские нагнулись над чем-то, лежащим на земле. При этом несколько патлатых девок самого профурного вида что-то истошно орали шотландским стрелкам по-немецки, а те их, похоже, совсем не понимали.
Неужто там труп? – подумал Доннел. Этого только не хватало… Можно подумать, уже мало было трупов за последние двое суток…
Но, подойдя ближе и не без труда растолкав с помощью сержанта Эдейра собравшуюся невеликую толпу, Доннел увидел, что это совсем не труп, а кое-что похуже.
В пыли, в окружении солдат и панков, стояла на коленях светловолосая молодая женщина, лицом и прической очень напомнившая Доннелу какую-то известную поп-диву (кого именно, Доннел не смог вспомнить), в белых туфлях и голубом, покрытом какими-то розовыми и желтоватыми цветами, очень свободном платье с отложным белым воротником. Женщина держалась обеими руками за неестественно большой живот и истошно орала на окружающих по-немецки.
– Идиоты! Я рожаю! Врача! – с большим трудом понял Доннел часть ее ругани.
Ему показалось, что подол ее платья мокрый, а значит, все было очень серьезно.
– Я рожаю! Воды отходят! – заорала женщина еще громче, увидев Доннела, на сей раз по-английски. Доннел не в первый раз бывал в ФРГ и, зная, как разговаривают по-английски западные немцы, с некоторым удивлением отметил, что акцент у этой бабы был совершенно не немецкий. Так говорили по-английски некоторые американцы и австралийцы, с которыми Доннел тоже, было дело, встречался. Хотя, может, она и не немка – мало ли кого сейчас могло занести в Западную Германию? Туристка хренова…
– Что смотрите, мерзавцы! – продолжала орать женщина по-английски со своим странноватым для этих мест акцентом. – Помогите уже кто-нибудь! Или вы хотите, чтобы я родила прямо здесь, на дороге, сволочи?!
Этого им сегодня только и не хватало – роды принимать…
– Сержант, что тут случилось? – спросил Доннел Эдейра, мрачно косясь на собравшихся нестриженых бездельников.
– Они столкнулись, сэр, – ответил тот каким-то виноватым тоном. – Прямо у нас на глазах. Сейчас это дело привычное. Беженцев дикое количество, и все всё делают как попало. За руль садятся первые попавшиеся, даже те, кто и ездить-то толком не умеет. Вот и получается черт-те что. По-моему, эта волосатая шпана – они ехали или поддатые, или под кайфом, но именно они и врезались в машину этой беременной курицы. Я сам за два дня видел с десяток аварий, сэр…
Волосатая шпана (явно знавшая хоть что-то по-английски и потому вполне понявшая слова Эдейра) при этих словах нехорошо посмотрела на сержанта, как, впрочем, и корчившаяся в пыли «беременная курица»…
– Да черт с ними, с авариями, сержант, – вздохнул Доннел. – Я другого не понимаю – почему это надо делать именно здесь, прямо возле нашего расположения…
Сержант на это только пожал плечами.
– Что вы от меня хотите? – спросил, слегка повысив голос, Доннел у той самой «волосатой шпаны» по-английски, ни к кому специально не обращаясь.
– Она же рожает, – ответила ему какая-то выступившая вперед симпатичная девица в драных джинсах в обтяжку и топике с изображением Боба Марли на довольно приличном английском (вот у этой девки акцент был привычным, типично немецким). – А вон у него сломана рука…
При этом она кивнула в сторону здоровенного бородатого молодца в мешковатом кожаном пальто и добавила:
– Офицер, у вас же какие-нибудь медики или хотя бы аптечка найдутся? Это же нельзя вот так оставлять…
Доннел при этих словах задумался, сделав страдальческое лицо.
Понятно, что принимать роды ему очень не хотелось. Ни лично, ни даже отвечать за подчиненных, которые будут это делать.
А с другой стороны – что он терял?
Здешние медики ему впрямую не подчинялись. Но отдать соответствующий приказ было не трудно. А то этому медицинскому хаму сержанту жизнь на войне, похоже, медом кажется. Пусть-ка немного поработают, а то, пока летчики совершают боевые вылеты и каждый раз рискуют своими жизнями, эти сытые бездельники тупо дрыхнут в своем санитарном фургоне. Клятву Гиппократа давали – вот пусть и помогают. Хоть вспомнят, чему их там учили. Ведь констатировать смерть и принять роды вроде бы должен уметь любой медик, вплоть до последнего дантиста или пластического хирурга, мастрячащего разным кинозвездам и просто потаскухам новые сиськи…
Сержант-медик сейчас явно торчал в столовке вместе с пилотами и собирался, как и все, пить чай. А значит, пострадавших надо было везти именно туда. Доннел ухмыльнулся, представив, как «обрадуется» эта «клистирная трубка», когда вместо чаепития получит себе под нос кучу проблем в виде роженицы и мужика с переломом руки (а перелом-то у этого хмыря, похоже, был открытый). То-то он запрыгает…
– Ладно, несите роженицу в нашу машину, – наконец принял решение Доннел.
– А со мной чего? – спросил мужик с окровавленной рукой.
– И вы садитесь, вас там осмотрят, перевяжут, шину наложат. Во всяком случае, я очень на это надеюсь, – ответил ему Доннел донельзя вежливым тоном.
Панки попытались нести женщину, стоящий у ворот часовой начал им помогать.
– Уберите лапы, кретины! – заорала та. – Вон ту сумку дайте! Сама дойду!
После чего, согнувшись и обхватив руками живот, с трудом дошла до «Лендровера», разместившись на заднем сиденье. Какой-то панк притащил следом за ней указанную сумку синего цвета.
– Что там? – спросил Доннел, пока Эдейр помогал женщине сесть в машину.
– Вы что, совсем дурак? – заорала роженица. – Там все необходимое для роддома! Экстренный комплект! Меня предупредили, что я могу родить в любой момент!
Вот и рожала бы где-нибудь дома или хотя бы в каком-нибудь другом месте, подумал Доннел, размещая довольно тяжелую сумку в ногах у роженицы.
Мужик со сломанной рукой забрался в машину сам и разместился на заднем сиденье, позади сержанта.
– Поехали, – скомандовал Доннел.
– А куда это мы едем? – поинтересовалась женщина, шумно дыша и выпучивая при этом глаза.
– Наш главный медик сейчас вместе со всеми, в столовой, – пояснил Доннел, когда «Лендровер» тронулся, и добавил: – Санчасти у нас, к сожалению, нет, а вот санитарная машина найдется…
Пока машина ехала мимо стоянок «Харриеров», Доннелу показалось, что травмированный мужик и роженица как-то уж очень внимательно смотрят по сторонам.
Через пару минут «Лендровер» наконец подъехал к импровизированной столовой.
В этот момент женщина вдруг перестала стонать и упражняться во вдохах и выдохах.
Что-то не то, понял Доннел – она там сознание потеряла, что ли?
Он попытался оглянуться, но в ту же секунду ему в горло с силой ударило что-то острое и твердое. Боли не было, было только безмерное удивление – он просто захлебнулся горячей соленой влагой, которая тугой струей потекла изо рта ему на колени. Последнее, что видел Доннел, – как сержант Эдейр, по подбородку которого текла кровь, утыкается лицом в баранку.
Он уже не видел, как «роженица», в поведении которой разом изменилось решительно все, одним движением открыла молнию стоящей в ногах сумки и на свет появились два израильских автомата «узи» с глушителями и запасные магазины для них. Рассовав магазины в боковые карманы своего обширного цветастого платья, женщина перекинула второй автомат и боекомплект бородатому напарнику, который сноровисто принял оружие и загнал обойму в автомат «сломанной» левой рукой. Женщина оглянулась по сторонам – со стороны поднятого въездного шлагбаума к стоянке «Харриеров» уже, пригнувшись, перебегали те самые «панки» с автоматическим оружием в руках, а через проволочный забор, неподалеку от импровизированной столовой, один за другим перелазили вооруженные парни в серо-зеленой форме натовского спецназа.
– Пошли, Манфред, – сказала по-немецки Ольга Смыслова (а это была именно она), резво вылезая из машины, и добавила: – Ты давай вон туда. Только тихо…
Ни на какую роженицу она больше нисколько не походила, разве что одеждой.
Ее бородатый напарник молча кивнул и двинулся в сторону палатки, где пил чай техсостав.
Сама Смыслова взвела затвор и как можно тише приоткрыла дверь столовой, где за шаткими канцелярскими столами, забыв обо всем на свете, полдничал английский летный состав в теплой компании медика и офицера связи.
Оружия под рукой ни у кого из англичан не было, а умереть все они собирались явно не здесь и не именно таким способом. Во всяком случае, у многих из них, видимо, были основания предположить, что смерть порой приходит к людям в довольно-таки нелепом облике, поскольку последнее, что все они увидели в своей жизни, – женщину в странном цветастом платье и вроде бы даже с большим животом, вдруг начавшую бесшумно стрелять по ним из кургузого автомата-ублюдка.
Подбегавшие к месту действия лжепанки и бойцы лейтенанта Тарасова услышали только глухие хлопки выстрелов и приглушенные вопли, а также увидели фонтанчики пыли и щепок от нескольких пуль, видимо, рикошетом вылетевших на улицу сквозь тонкие фанерные стенки импровизированной столовой, да дребезги разбитых оконных стекол, куда тоже срикошетила пара пуль.
А когда они наконец добежали, живых ни в столовке, ни в палатке уже не было. Оба исполнителя были отчетливыми профессионалами, а приказа брать кого-либо живьем им сегодня не отдавали. Сменив вторую обойму в автомате, Смыслова дала несколько контрольных выстрелов по головам некоторых лежавших на полу в неудобных позах англичан – тех, кто, по ее мнению, еще дергался, проявляя остаточные признаки жизни. Потом, опустив остро воняющий порохом, увенчанный трубой глушителя ствол, она вышла наконец на свежий воздух.
Похоже, все получилось и самолеты были захвачены без сопротивления. Никто из пилотов, охраны и техперсонала не успел сделать ни одного выстрела или подать какой-либо сигнал о нападении. А караульных, очень кстати собравшихся в полном составе у ворот, поснимали холодным оружием те же самые лжепанки из группы Манфреда.
Сам бородатый Манфред тоже уже вернулся от теперь очень похожей на дуршлаг палатки.
– Все чисто, – сказал он по-немецки, опуская автомат и выщелкивая опустошенную обойму. – Правки не требуется…
– Уф, – сказала Смыслова и, задрав платье, с заметным облегчением стянула со своего пояса широкий ремень с округлой поролоновой подушкой и отбросила этот «имитатор интересного положения» подальше от себя. – Лейтенант! – позвала она Тарасова по-русски.
– Да, – отозвался тот.
– Давай-ка быстренько осмотри со своими людьми территорию. Не дай бог найдется кто-нибудь уцелевший или недобитый, который начнет палить, побежит за помощью или шмальнет в небо красную ракету.
– Так точно, – ответил Тарасов. – Шевелев, Кузин, Башмаков, за мной!
Шуметь им в данном случае было никак нельзя, и именно поэтому диверсантам пришлось прибегать к этому дешевому спектаклю. «Харриеры» требовалось не просто захватить в исправном виде, но после этого еще и частично поднять в воздух. Для того чтобы подготовить самолеты к старту, был нужен некий запас времени (особенно если «Харриеры» пришлось бы дозаправлять), а в случае начала большой стрельбы его бы практически не было. Километрах в трех отсюда, на юге, проходило шоссе, по которому почти все время двигалась натовская техника – там стрельбу бы точно услышали. Еще дороже мог бы обойтись взрыв даже одного самолета, топлива, авиационных боеприпасов или сигнал тревоги по радио, телефону или в виде сигнальной ракеты. Но вроде бы пока все обошлось.
– Как оно? – поинтересовался между тем Манфред.
Его люди уже осматривали самолеты на стоянке.
– Нормально, – ответила Смыслова. – Все по плану. Способ проверенный. Один раз такой трюк с «роженицей» и «аварией» мы уже использовали. Правда, в мирное время и для одиночной ликвидации одного слишком упертого и несговорчивого прокурорского чина, который не понимал по-хорошему… Давай зови сюда этих секретных товарищей!
А названные «секретные товарищи» уже полушли-полубежали к ним в сопровождении двух людей Манфреда. Четыре мужичка неопределенного возраста, одетые в неброско-гражданское, но при этом все равно напоминавшие кого угодно, только не почтенных западногерманских бюргеров. Все четверо с большими сумками. Про них Смыслова достоверно знала только фамилии, да и те, похоже, были не настоящими – Овсов, Седлов, Голошматько и Сизов. Такое обычно придумывают специально для конспирации.
Накануне эту четверку привел с собой лейтенант Тарасов, отправленный «для получения нового боевого задания». Но вместо очередной вводной и обещанной взрывчатки на месте встречи обнаружились четыре подозрительных типа вполне славянской наружности, одинаково плохо говоривших и по-немецки, и по-английски.
Хотя их задание и не требовало особых языковых познаний. Тут надо было лишь понимать во всех этих футах, галлонах и милях на приборной доске. Все, что они должны были сделать, – взлететь на только что захваченных самолетах, поразить цель, а затем, по возможности аккуратно, увести «Харриеры» за линию фронта, на нашу территорию. Довольно-таки «скромное» заданьице, а если бы у них не было конкретной «наколки» на этот кое-как оборудованный и практически не охраняемый «аэродром подскока» (который вообще сложно было назвать полноценным аэродромом) – так и вовсе невыполнимое. Поскольку штурм нормального военного аэродрома с какой-никакой охраной для Смысловой, у которой было под началом меньше 20 человек (считая группу Тарасова), обернулся бы примитивным самоубийством. Спасибо, хоть не приказали лично самолеты угонять…
– Самолеты-то в порядке? – спросил старший, бритый верзила, которого диверсанты знали как Седлова.
– Манфред, – спросила Смыслова, – что у нас там?
– Да вроде все в порядке. Хотя мы же по части авиации не профессионалы…
– Самолеты заправлены? – поинтересовался Седлов.
– Да. Похоже, они их дозаправили сразу после посадки.
– Какие подвески?
– На большинстве – кассетные бомбы «BL755», – ответил, подходя, один из седловской четверки, тот, который отзывался на «Сизова».
– Ну и нормально, для нас самое то, – констатировал Седлов и добавил: – Осмотреться. Экипироваться. Как только облачимся – тут же, по готовности, взлетаем. Берем «спарку» и три одноместных GR.3. Давайте, ищите снаряжение…
– «Спарка-то» вам зачем? – искренне удивилась Смыслова.
– Пригодится, мало ли что, – хитро улыбнулся Седлов, натягивая английский летный комбинезон.
Остальная секретная троица тоже быстро подобрала себе снаряжение, шлемы и все прочее. Заодно мутные законспирированные мужички прихватили с собой какие-то документы и папки, явно непосредственно связанные с деятельностью этой, по факту уже переставшей существовать, авиачасти.
Облачившись в летную сбрую, мужички в последний раз проверили снаряжение и, натянув шлемы, полезли наконец в кабины самолетов.
– Где это вы в Союзе насобачились управлять этими штуками? – на всякий случай поинтересовалась Смыслова, видя, как умело они работают с вражеской техникой. Заранее зная, что ей на это ничего толком не ответят.
– Да не в Союзе. Есть еще и другие места на земном шарике, где учат всяким специфическими навыкам, – все-таки ответил Седлов, забирась по стремянке в переднюю кабину «спарки», под крыльями которой висели контейнеры с НАРами, и добавил: – Ну, прощай, товарищ старший лейтенант, и помни, про что я тебе давеча говорил.
Фонари кабин закрылись, а Смыслова и Манфред со своими бойцами отошли дальше от самолетных стоянок. Дальше завыли-засвистели двигатели, задрожал нагреваемый газовыми струями воздух, и чем-то похожие то ли на карасей, то ли на дельфинов серо-зеленые «Харриеры» тяжело поднялись вертикально вверх и, на секунду зависнув на месте, наконец убрали шасси и перешли в нормальный горизонтальный полет, с ревом исчезнув на горизонте. Присутствующие смогли понаблюдать живьем картину, которую до этого видели только на картинках из популярных авиационных и военных журналов или по телевизору. Только раньше им никто не говорил, что мощные выхлопы работающих на подъем «Пегасов» Мк.102 столь активно сдувают в физиономию тем, кто остается на земле, пыль и разные мелкие предметы.
– Теперь оставшиеся самолеты, машины, здешние склады топлива и боеприпасов минируем, – приказала Смыслова, наконец скинув нелепое платье и натягивая маечку и джинсы, не обращая при этом никакого внимания на Тарасова, Манфреда и еще нескольких торчавших возле нее бойцов. – Часовые взрыватели у нас еще остались?
– Да, – ответил Манфред.
– Хорошо, тогда ставим таймеры минут на пятнадцать. И очень быстро уходим отсюда. Лейтенант!
– Да, – отозвался Тарасов.
– Теперь наши с тобой пути расходятся, похоже, надолго. Поскольку никаких новых приказов не было, ты со своими сейчас отходишь на юго-восток, на соединение с нашими армейскими частями, а я с Манфредом и его людьми ухожу на юго-запад, у нас там еще есть дела. Да, и спасибо вам за все.
– Да не за что, – пожал плечами Тарасов.
– И вот еще что – не вздумайте соваться севернее, держитесь подальше от Бремена и голландской границы.
– Это почему? – удивился Тарасов.
– Много будешь знать – скоро состаришься, лейтенант. Одно слово – военная тайна. Раз говорю «не ходи» – значит, не ходи. Понял?
– Понял.
– Вот и молодец…
Бойцы Манфреда меж тем быстро и профессионально минировали все, что можно было взорвать на этой площадке.
И из них всех одна только Смыслова точно знала, что целью четверки трофейных «Харриеров» был удар по крупной американской армейской автоколонне, в данный момент находившейся где-то на западной окраине Бремена. И колонна была непростая – на грузовиках эвакуировался один из складов химических боеприпасов армии США в Европе – не меньше 400 тонн зарин-зомана…
Через неполных пятнадцать минут Смыслова со своими уже покинула безымянный аэродром, еще через несколько минут он шумно взлетел на воздух. Почти в этот же самый момент «Харриеры» довольно точно отбомбились по своей цели и ушли на восток (один самолет был сбит советской «Осой» при пересечении линии фронта, но Голошматько благополучно катапультировался и остался в живых, а два GR.3 и «cпарка» Т.2, как и было запланировано, приземлились на территории ГДР). А через несколько минут после этого удара натовские военные радиостанции западнее Бремена вдруг начали по необъяснимой причине умолкать одна за другой. А через пару часов на голландскую территорию посыпались натовские авиабомбы, и, как оказалось, не только обычные фугаски…
Те, кто на другой стороне-7. Резервный центр связи НАТО в районе Остенде. Бельгия. Ночь с 12 на 13 июня 1982 г. Третий день войны.
На территории резервного центра связи сейчас не горело ни единого огонька, и огромные решетчатые конусы антенн космической связи таращились в утыканное звездами летнее ночное небо в полной темноте, которая, разумеется, ни в коей мере не была помехой для их работы. Объект пока особо не бомбили, однако перебои с электричеством уже ощущались – приходилось включать резервные генераторы, запас топлива для которых был отнюдь не бесконечен, поскольку перед началом боевых действий наполнить все резервуары никто не догадался – плоды близорукой довоенной политики Североатлантического альянса.
Русские не атаковали и находившийся по соседству с центром связи крупный гражданский аэропорт – возможно, они берегли его для себя. Хотя при всем при этом их истребители все-таки сбили уже три натовских военно-транспортных самолета, пытавшихся сесть или взлететь с его ВПП.
Вдали на востоке глухо гудела канонада, от чего все вокруг казалось донельзя шатким и ненадежным.
Уставшие от долгого чтения всевозможных документов и сводок покрасневшие глаза полковника Джона Пирса смотрели на тусклый экран монитора.
Телевизионная связь с Вашингтоном (на языке у Пирса так и вертелось привычное гражданское слово «телемост») была довольно паршивая, возможно, из-за целенаправленно поставленных помех или уже имевшей место быть потери некоторых спутников связи. Некоторые не особо видимые на первый взгляд факторы этой войны уже помаленьку дотягивались и до земной орбиты.
По синеватому, мутному телеэкрану все время пробегала рябь, и лицо сидевшего сейчас в каком-то аналогичном узле связи или командном пункте по другую сторону Атлантики генерала Джонса временами сильно напоминало полковнику физиономию подгнившего зомби из дешевых фильмов ужасов. Впрочем, Пирс подозревал, что со стороны и он сам сейчас выглядит нисколько не лучше.
Всесильный генерал Джонс, председатель Объединенного комитета начальников штабов США, сегодня был мрачнее тучи.
– Ну и что тут вообще можно добавить, сэр? – поинтересовался Пирс у телеэкрана. – Основные новости вы в Вашингтоне в общих чертах и так знаете. И, может быть, даже лучше меня…
– Во-первых, Джон, я сейчас не в Вашингтоне. А во-вторых, связь с многими нашими штабами в Европе потеряна и, похоже, уже окончательно… Как вы лично оцениваете обстановку, Джон?
Зарылся в землю, подумал Пирс, наверняка сидит в каком-нибудь правительственном бункере, из которого его не всякой водородной бомбой выковырнешь. Боится начальство за свою шкуру, да только поздно…
– Честно, сэр?
– Да, я ожидаю от вас предельной откровенности.
– Если честно – положение критическое. Скажите, как мы вообще собирались с ними воевать?
– По-моему, глупый вопрос. Можно подумать, вы не знаете как?
– Знаю. Читал. Неоднократно. Первым же ударом вывалить на них с полсотни тактических ядерных зарядов мощностью от двадцати до двухсот килотонн, после чего они в ответ закономерно окатывают нас не меньшим количеством подобных же «подарков», далее первые лица в Кремле и Белом доме нажимают пресловутые «красные кнопки» и история человеческой цивилизации прекращает свой ход в течение пары часов? Вы про такой вариант говорите?
– Ну-ну, Джон, вы же в курсе, что у нас были и не только подобные варианты…
– И какие у нас, позвольте полюбопытствовать, были варианты?
– Разные.
– Сэр, если вы уже не помните, я вроде бы все еще возглавляю аналитический отдел армейской разведки при объединенном командовании НАТО в Европе. Больше меня о наших планах знают разве что в Пентагоне или ЦРУ. И, смею вас уверить, я лично не видел ни единого варианта возможных боевых действий с нашей стороны, не предусматривавшего применения ядерного оружия. Не знаю, чего уж там планировали по этому поводу Советы, точнее сказать, я не знаю, по какому именно варианту они сейчас действуют, но они пока что прекрасно обходятся и без этого самого ядерного оружия.
– Джон, но мы же не собирались всерьез с ними воевать…
– Это я в курсе, генерал. Мы просто собирались достаточно долгое время давить на них, всячески провоцировать их и трепать им нервы из-за введения военного положения в Польше и всего, что было с этим связано. Я эти планы видел. Но там вообще ничего не говорилось о боевых действиях – одни демонстративные акции. А вместо запланированного провоцирования Москвы и Варшавы на ужесточение полицейских мер в Польше с целью организации «народных волнений» мы вдруг ни с того ни с сего устроили сами себе войну, сам факт которой до сих пор не признаем. Как политики в Белом доме теперь собираются выпутываться из всего этого? Начнут-таки полномасштабную ядерную войну, как и собирались? С единственной целью – ликвидацией всех очевидцев и причастных к началу боевых действий?
– Это как раз вряд ли. Президент, а также большинство влиятельных конгрессменов и военных считают, что, пока угрозы непосредственно для территории и национальной безопасности США нет, не стоит заниматься эскалацией конфликта. Есть мнение, что пока эта война нам только на пользу – Советы положат в той же Западной Германии свои лучшие силы, а мы сохраним основу нашей военной мощи.
– Они это серьезно? И что тогда следует делать?
– Есть мнение, что возникший конфликт в конце концов утрясется как-нибудь сам собой…
– Чего-чего? Сэр, вы сами-то поняли, что сейчас сказали?
– Понял. Только это, увы, не моя точка зрения. Боюсь, что в ближайшие часы в боевых действиях наступит окончательный перелом. И не в нашу пользу…
– То есть?!
– С час назад на восточногерманский аэродром Марксвальде прибыла официальная делегация, представляющая военное и политическое руководство ФРГ, возглавляемая руководителем оппозиционной фракции ХДС/ХСС Бундестага Гельмутом Колем.
– И что с того?
– Нам известно, что находящийся сейчас со своим правительством в Базеле федеральный канцлер Шмидт дал этой делегации самые широкие полномочия для подписания любых документов по поводу прекращения огня и остановки боевых действий, причем на любых условиях. В двухстороннем порядке. Также уже известно, что делегацию встречают Громыко и Эрих Хоннекер.
Далеко же забежал федеральный канцлер, аж на самую швейцарскую границу, подумал Пирс, ох и далеко…
– Что – ФРГ капитулирует? А итоговый документ они, случайно, будут подписывать не в Карлхорсте или Потсдаме?
– Не шутите так, Джон. Насчет капитуляции не знаю, но совершенно точно известно, что в течение ближайших часов бундесверу, скорее всего, будет отдан приказ о прекращении огня, и тогда…
– И что тогда?
– Все их еще ведущие бои армейские части будут мгновенно «выведены за скобки». После сегодняшних трагических событий наши отношения с ФРГ испорчены, видимо, надолго, а воевать без участия немцев будет, судя по всему, невозможно. Наши, английские и канадские части обескровлены, датчане уже собираются капитулировать, армии Бельгии и Нидерландов тоже втянуты в боевые действия и понесли серьезные потери, а все прочие наши европейские «союзники» по НАТО заняли омерзительно выжидательную позицию. Французы сразу же заявили о своем нейтралитете, а все эти итальяшки, греки, турки, испанцы и прочие португальцы оказались способны только молчать в тряпочку и устраивать антивоенные демонстрации антиамериканского содержания, чертовы педерасты…
– Я вам больше скажу, генерал. Механизированные соединения Советов сейчас уже движутся по дорогам от Льежа на Варем и далее в направлении Брюсселя, а также от Льежа на Намюр. Проклятая Европа, здесь все так рядом и так много хороших дорог. Советы эти два дня шли по ним практически маршем, не останавливаясь ни на минуту… Так что вы намерены делать дальше?
– Что значит «вы», Джон?
– Это значит ровно то, что я говорю – я просто солдат и выполняю приказы, а здесь, в Европе, никто сейчас уже не способен принимать судьбоносные решения. Соответственно, что-то решать будете вы, там у себя, в Пентагоне…
– Мы считаем, что в первую очередь надо постараться эвакуировать большую часть наших войск в Англию для продолжения…
– Продолжения чего? Наши части уже лишились большей части техники и транспортных средств, а у противника, пусть местами и локальное, но все-таки превосходство в воздухе. Вы всерьез считаете, что наши солдаты способны дотопать пешком до побережья Ла-Манша? Так русские непременно устроят нам всем новый Дюнкерк, помяните мое слово… Что это вообще даст?
– Не знаю. А вы что об этом думаете?
– По-моему, генерал, сейчас не стоит полагаться исключительно на опыт прошлых войн. Действительность и так уже порушила все наши прежние расчеты…
– Какие именно расчеты?
– Да любые, сэр. Мы надеялись, что если и начнем войну, то только в тот момент, когда мы будем готовы, а Советы – нет. А все получилось наоборот. Они тоже оказались готовы и, возможно, лучше нас. И раз уж мы пропустили первый удар, все сразу пошло наперекосяк. Мы не сумели подавить их авиацию и ПВО, а поскольку авиации у них больше, они теперь легко парируют любое наше усилие, хотя в качестве матчасти они нам кое-где и уступают. Что, правда, тоже спорное утверждение. Наши летчики уже несколько раз докладывали, что видели над ГДР русские истребители невиданной доселе конструкции, причем вроде бы ни в чем не уступающие нашим новейшим «F-15» и «F-16»…
А весь вчерашний день вообще выглядел какой-то сплошной истерикой с нашей стороны. Зачем-то был отдан приказ о применении крылатых ракет с обычными боевыми частями, но что это дало? Мы израсходовали около двухсот «Томагавков» – и какого черта? Треть ракет была или сбита, или упала из-за отказов матчасти, еще треть угодила мимо целей. В цели более-менее попали около полусотни ракет, но результат оказался практически нулевым. Первый анализ спутниковых снимков показал, что, к примеру, ни один аэродром Советов в Восточной Германии не был полностью выведен из строя, а ведь эти идиоты из Стратегического авиационного командования целились прежде всего по аэродромам! Видите ли, две их ракеты удачно попали прямо в здание штаба русской группировки в Восточной Германии, расположенное в Вюнсдорфе, – ах какие молодцы! Снесли груду старых кирпичей, а подумать о том, что сам советский штаб уже давно сидит в каком-нибудь секретном противоатомном бункере, расположение которого мы не знаем даже приблизительно, мозгов у них не хватило! В итоге в актив этой атаки можно занести разве что три уничтоженных моста, но русские уже навели вместо них понтонные переправы. За два-три часа! И при этом Стратегическое авиационное командование, даже не входя непосредственно в зону действия вражеской ПВО, умудрилось потерять шесть самолетов – два «В-52» столкнулись с заправщиками «КС-135», а еще два «пятьдесят вторых» разбились из-за технических неполадок! Или скажете, что вы не в курсе этого безобразия?
– Да нет, не скажу. Я в курсе.
– Хорошо, тогда почему потом какие-то умники приказали бросить против советских танков еще и морскую авиацию? Единственным результатом чего стало то, что «Дуайт Эйзенхауэр» просто остался без авиагруппы! Я уж не знаю, сэр, может быть, флотские летчики и обучены точно бомбить по площадям, но чтобы по танкам, да еще прикрытым мощной ПВО… Вы, вероятно, знаете, что ни один наш ударный самолет или вертолет, даже очень хорошо защищенный, вроде «А-10» или «Кобры», реально не может сделать больше одного-двух заходов на цель?
– Это почему?
– Потому что это в мирное время на уютных полигонах и на маневрах, где все заранее расписано, хорошо палить по мишеням и писать в отчетах, что вертолет типа «Кобра» в одном вылете может уничтожить до восьми единиц бронетанковой техники, сделав пять-семь заходов на цели. В реальности летчики пишут в отчетах о том, что над целями творится ад кромешный. По ним начинают стрелять еще на подлете, потом бьют вдогон, иногда выпуская по пять-шесть зенитных ракет зараз, а затем появляются еще и истребители Советов. В итоге они вынуждены расстреливать боезапас с одного-двух заходов и тут же уходить. И уйти получается не всегда. При этом, поскольку у нас не хватает самолетов, не удается выделять их отдельные группы для прикрытия ударных машин или подавления ПВО. Кстати, войсковую ПВО русских мы очень сильно недооценивали – их мобильные комплексы более многочисленны и боеспособны, чем мы думали раньше. А использование нами против наземных целей не самых лучших самолетов, типа немецких «F-104G» или «Альфа-Джет», вообще граничит с самоубийством. Эти машины гибнут, нанося противнику минимальный урон. Я уж не говорю о том, что немцы уже пытались применять даже снятые с хранения Фиаты G.91, а англичане – «Канберры» и прочую подобную рухлядь, с заведомо плачевным результатом. При этом при налетах нашей авиации русские, конечно, несут потери, и немалые – в некоторых их передовых частях потеряно более 50 % техники и личного состава, но они при этом еще ни разу не притормозили свое наступление, а резервов у них более чем достаточно, даже если брать в расчет только их группировки в странах Восточной Европы. Тем более что на юге ФРГ они с самого начала не наступают столь активно, как в центре или на севере…
Пирс перевел дух и продолжил:
– Наши боевые вертолеты, относительно которых было столько пустых надежд и иллюзий, тоже оказались далеко не идеальным видом оружия, не способным действовать по отработанным довоенным методикам. Я сам в начале боевых действий летел на вертолете, нас атаковали и подбили, причем это происходило в нашем глубоком тылу! Это какой-то замкнутый круг – без предварительного подавления армейской ПВО Советов наши вертолеты не могут нормально действовать, а подавить их ПВО мы тоже не в состоянии, по причине недостатка авиатехники, пилотов, аэродромов, боеприпасов и еще бог знает чего. Причем теперь понятно, что даже задействование всей наличной стратегической авиации вкупе с авиацией флота и морской пехоты кардинально ничего уже не изменит. Зато сейчас мы сами несем огромные потери от боевых вертолетов Советов. Похоже, доклады отдельных наших «пессимистов» из Афганистана, которые большие чины вроде вас, сэр, считали преувеличением, оказались чистой правдой. Их «Хайнды» кое в чем превосходят наши вертолеты аналогичного класса, а самое главное, их много и мы не в состоянии срывать их удары – опять-таки нет ни средств ПВО, ни должного количества истребителей. А русские всегда находят возможность расчистить небо над полем боя для своих «Ми-24»…
Примерно то же самое сейчас происходит и на земле. Что толку в новейших ПТУРах или противотанковых гранатометах, если наши солдаты оказались морально не готовы вести ближний бой с танками противника?! Даже немцы, которые вроде бы столько лет готовились к этому, теперь в основном пошло отступают, бросая на поле боя совершенно исправное противотанковое вооружение. Чему, спрашивается, учили наших солдат? Я этого вообще не понимаю. Морпехов, такое впечатление, готовили только к тому, чтобы десантироваться на пляжи где-нибудь в экваториальных широтах, причем без сопротивления со стороны противника. Я сам видел, как, едва увидев несколько танков или самолетов противника, наши морские пехотинцы впадали в состояние, близкое к панике. Причем я говорю не только о солдатах, но и об офицерах! А наши танкисты, видимо, думали, что сначала по Советам вдарят ядерным оружием многомегатонной мощности, а уж потом они героически рванут в наступление, прямо через пожары и эпицентры атомных взрывов. Притом что практически ни один из них, как мне удалось выяснить, не умеет пользоваться индивидуальными средствами противохимической и противоатомной защиты и не представляет, как и чем он будет питаться или где будет справлять нужду на зараженной радиацией местности, если ему придется провести в танке больше суток – я у них про это лично спрашивал, сэр. А если в таких условиях им придется провести, скажем, неделю? Откуда их только набирают, этих обалдуев… А наши танки…
– И что танки?
– Я прекрасно понимаю, что «М-60А-3», «Леопарды-1» или «Чифтены» способны при определенных условиях противостоять «Т-55» и «Т-62», как это показал опыт ближневосточных войн десятилетней давности. Но сейчас против нас действуют «Т-64», «Т-72» и «Т-80» со 125-мм пушками. С ними могут бороться только «Абрамсы» и «Леопарды-2», но они у нас как раз большинства не составляют. К тому же наш хваленый разрекламированный «М1» оказался редкостным дерь… то есть тем еще сюрпризом – по докладам из войск, в некоторых наших дивизиях до трети танков вышла из строя во время маршей, без всякого воздействия противника, а кое-где эксплуатационные потери вообще сравнялись с боевыми. И, по словам танкистов, все из-за недоведенной силовой установки, мать ее. А для ремонта «М1» надо тащить на завод, и лучше всего сразу в Штаты – силами армейских ремонтников невозможно устранить столь масштабные поломки. Раньше это не проявлялось в полной мере, поскольку на учениях танки возили на тягачах-танковозах до самого поля боя, для сбережения ресурса. И все, естественно, думали, что и в военное время все будет точно так же. По отрывочным данным, полученным из Западного Берлина, там даже не успели вывести танки из боксов – и то же самое было еще во многих местах. Короче говоря, я слабо представляю, сэр, как мы сможем нормально воевать дальше… Кстати, а что нам вообще может дать эвакуация войск в Англию?
– Честно говоря, не знаю, хотя политическое руководство на этом настаивает. Видимо, оно надеется сберечь людей. Но в это слабо верится, тем более что у англичан сегодня тоже случилась трагедия в Южной Атлантике.
– Чего-чего?
– У Фолклендских островов ими были обнаружены «неопознанные подводные лодки». Атомные. Корабли и вертолеты их оперативного соединения попытались атаковать две из них, одну вроде бы даже потопили. А потом была массированная атака на корабли оперативного соединения со стороны этих самых «неопознанных подводных лодок», которых было никак не меньше десятка. Причем при атаке были применены не только торпеды, но и крылатые ракеты.
– И что?
– «Инвинсибл», эсминцы «Глэморган», «Эксетер» и «Энтрим» плюс четыре фрегата, один десантный транспорт-док, два десантных корабля и несколько транспортов потоплены. «Гермес» и еще несколько кораблей тяжело повреждены. 317-е оперативное соединение фактически разгромлено и в беспорядке отходит на север, в сторону метрополии. Десант, высаженный на островах, брошен на произвол судьбы, и его усиленно бомбят ВВС Аргентины. Какая гримаса судьбы – ведь, по донесениям разведки, аргентинцы на островах должны были сдаться буквально со дня на день. А теперь они, естественно, сразу оживились – по некоторым данным, из Комодоро-Ривадавия и других аргентинских портов к Фолклендам уже вышли боевые корабли с аргентинским десантом на борту. И что самое плохое для англичан с точки зрения СМИ – по предварительным данным, оба их принца сейчас числятся пропавшими без вести…
– Оба?
– Да, и Чарльз, и Эндрю. Поскольку они имели глупость отправиться на войну с аргентинцами. Говорят, у их мамаши-королевы то ли инфаркт, то ли предынфарктное состояние, а бабка уже вроде бы отбросила коньки с горя…
– То есть, я так понимаю, здесь англичане разгромлены?
– Вроде того. Наш флот, чем может, помогает английскому, но мы не можем отвлекать силы ВМФ от плановых задач, поскольку активность русских в Северной Атлантике и на Тихом океане растет не по дням, а по часам. Докладывают, что уже есть реальная опасность советского десанта на Хоккайдо, а Северная Корея может в любой момент перейти 38-ю параллель. Для парирования этого предполагаемого удара наши адмиралы планируют масштабные десанты на Владивосток, Находку и Чхонджин и категорически не могут перебросить на другие театры ни одного человека, хотя пока что вся военная активность на Тихом океане сводится к стычкам истребительной и разведывательной авиации и подводных лодок… Кстати говоря, у англичан и на их родных Британских островах уже практически не осталось авиации и средств ПВО, поскольку почти все, что у них было, они задействовали в ФРГ.
– Еще Наполеону говорили, чтобы он не воевал на два фронта. А тут Советы явно сделали аргентинским генералам маленькую услугу. Получается, что англичане в ближайшее время тоже запросят мира. Тем более после смерти их «железной леди», когда наверху наверняка окажутся лейбористы. Каллаган и Фут уже воспрянули духом. По всей Англии, несмотря на боевые действия, идут массовые антивоенные демонстрации. Северная Ирландия, судя по всему, вообще стоит на ушах от радости, еще бы – их самые крутые в мире террористы наконец-то грохнули британского премьера, чего до этого не случалось никогда… Что же получается, генерал, Европу мы потеряем?
– Если президент не решится пойти на крайние меры для срыва переговоров немцев с Советами – вполне вероятно. Кстати, похоже, на что-то он уже решился. Что вы можете сказать по поводу событий сегодняшнего вечера?
– Это вы про Бремен и остальное?
– Да, Джон.
– А что тут можно сказать? Связи нет уже несколько часов. Похоже на электромагнитный импульс…
– Вы правы, Джон.
– Что?! На Голландию сбросили атомную бомбу?! Опять?!
– Не было другого выхода, Джон. Да вы же лучше меня в курсе, с чего все началось.
– В курсе. Судя по всему, опять, как и в самом начале, произошла трагическая ошибка. Вроде бы нашу колонну атаковали английские «Харриеры», возможно, получившие ошибочный приказ на это. Уточнить уже вряд ли получится, поскольку все свидетели гарантированно мертвы. Во всяком случае, никакой советской авиации в этом районе в момент удара точно не было. А колонна перевозила отнюдь не консервы – эвакуировался армейский склад отравляющих веществ. Ёмкости. 480 с чем-то тонн, изопропиловый эфир фторангидрида метилофосфоновой кислоты и…
– Нельзя ли попроще, Джон, а то у меня от этих химических терминов сразу начинает болеть голова.
– Можно. Там было примерно пополам зарина, он же GB, и зомана, он же GD. Естественно, после авиаудара почти все это свободно утекло с попутным северо-западным ветром. Накрыло Бремен, Дельменхорст, Папенбург, Лер, потом пошло и на территорию Нидерландов, где накрыты оказались Вендам, Винсхотен и Грониген. Последние случаи смертельных отравлений, о которых были донесения, были в Драхтене. А дальше пропала связь и точные данные перестали поступать. Так что мы не знаем, выдохлась эта мерзость или нет, поскольку она может держаться на местности до нескольких суток. Ну, а о поражающих факторах этих газов вы, сэр, должны хорошо знать, от них даже противогазы и ОЗК не всегда полностью защищают…
– Точные данные о погибших у вас есть?
– Пока нет даже приблизительных. Тем более если вы говорите о применении атомного оружия… Просто некому подсчитывать, да и нулей в голове не хватит. Один голландский офицер, в самом начале побывавший в районе Винсхотена, как раз на предмет оценки ущерба, мгновенно тронулся умом… Можно только сказать, что счет погибших гражданских может идти на десятки, а то и сотни тысяч. В зараженных районах находились массы беженцев, направлявшихся из Гамбурга и Бремена к голландской границе…
– А военные?
– Совершенно точно под химический удар попали подразделения 1-го Британского корпуса, сосредоточенные в районе Бремена, в частности 1-я танковая дивизия и части бундесвера. Скорее всего, большинство частей и подразделений погибло на месте – «химия» пошла неожиданно, сигнала о химической атаке наверняка не было и вряд ли они успели изготовиться…
– А Советы?
– А что Советы? По идее, у них должны были пострадать отдельные подразделения двух наступавших на Бремен дивизий. Но вряд ли они при этом понесли фатальный урон – ветер был не в их сторону, а разведка у русских, как мы уже выяснили, работает хорошо. В общем, получается полный абзац – приказа о применении химического оружия никто не отдавал, но тем не менее оно нами применено. При этом снова наличествует масса случайных жертв и мы сами опять кругом виноваты…
– Теперь это уже не особо важно, Джон. В течение последних часов по территории Нидерландов были нанесены массированные авиаудары. В основном «Букканирами» английских королевских ВВС и нашими «F-111». Помимо прочего сброшено два тактических ядерных заряда. Один – на район Драхтена, второй – на дамбы в районе Холландес-Эйселл.
– Зачем?
– На Драхтен вынужденно – для нейтрализации утечки химического оружия…
– Хороша нейтрализация, сэр. А дамбы при чем?
– Для обеспечения нашего северного фланга, поскольку сопротивление армии Нидерландов практически сломлено, а разведподразделения и воздушные десанты русских уже довольно далеко проникли вглубь голландской территории. В сочетании с ударами обычными боеприпасами по тем же дамбам это создаст в ближайшие дни обширную зону затопления и локального радиоактивного заражения, которую Советы не смогут быстро преодолеть. План не ахти какой гениальный, но лучше такой, чем никакого. Тем более что параллельно был отдан приказ эвакуировать все еще остающееся в Западной Европе ядерное и химическое оружие в Англию, а лучше сразу в Штаты.
– Мера правильная, сэр, учитывая, что у нас уже почти не осталось тактических средств его доставки, кроме, разумеется, авиации и артиллерии. Наличные тактические, оперативно-тактические и крылатые ракеты наземного базирования либо выбиты, либо брошены и уже достались Советам. Эвакуация – это, конечно, хорошо, но, по-моему, мы, как обычно, вспомнили об этом слишком поздно…
– Почему?
– Потому что в руки русских уже попало два наших склада химического оружия и минимум один склад тактических ядерных боеприпасов. Добавьте к этому С-5А «Гэлакси», перевозивший два десятка боеголовок для тактических ракет и полсотни ядерных артиллерийских снарядов, который вчера был подбит русскими истребителями и разбился между Нориджем и Грейт-Ярмутом. Я боюсь даже предположить, что стало с этим грузом, который явно расшвыряло в радиусе десятка миль. И я очень сомневаюсь, что англичане предпринимают хоть какие-то меры по поиску и сбору этих боеголовок…
– Хорошо, Джон. Спасибо за объективную информацию. Теперь слушайте меня. Прямо сейчас сдадите все свои дела заместителю. У вас он есть?
– Как не быть, сэр.
– Так вот, сдадите дела заместителю и срочно готовьтесь к отлету.
– К какому отлету?
– На рассвете за вами прибудет флотский вертолет, на котором вы отправитесь на плавбазу «Уичита». Ну и далее – в Штаты.
– Почему, генерал?
– Мы, в Комитете начальников штабов, склонны думать, что в Европе уже ничего нельзя кардинально изменить. Тем более что Советы уже оперативно отреагировали на наши ядерные удары по голландским дамбам.
– Как и где, сэр?
– Уже пару часов нет никакой связи с Исландией. Похоже, имел место массированный удар по нашей авиабазе «Кефлавик». Возможно, даже и ядерный. Посланные для уточнения обстановки самолеты-разведчики не вернулись. Наблюдение со спутников затрудняют плохая погода и потеря части станций слежения, но обширные пожары в районе Кефлавика с орбиты видны. Кроме того, нет связи ни с одной из авиабаз в Норвегии, а авиация фиксирует многочисленные мощные пожары в Северном море. Видимо, параллельно с Исландией ВВС русских нанесли удары по нашей инфраструктуре в Норвегии и нефтяным платформам в Северном море. А значит, морские и воздушные десанты Советов в ту же Норвегию – вопрос самого ближайшего времени. А кроме того, русские ударили по нашим объектам ПВО на побережье Англии и вывели из строя часть точек системы НОРАД, видимо, в основном крылатыми ракетами с обычными боевыми частями. Небо Англии открыто с севера, а в системе ПВО Северной Америки теперь зияют многочисленные дыры. В общем, по нашим расчетам, Джон, в течение ближайших трех-пяти суток русские танки на некоторых участках выйдут к Ла-Маншу, но война на этом, разумеется, не заканчивается. Так что собирайте манатки, Джон, вы нужны мне здесь.
– Так точно, генерал…
336-я гв. Белостокская бригада морской пехоты ДКБФ. Плацдарм на восточном побережье о. Зеландия. Дания. 13 июня 1982 г. Третий день войны.
Еще накануне ночью, при поспешном отплытии из Варнемюнде, едва ступив на борт БДК «Петр Широнин», Наташа Шевердякова узнала, что в Дании балтийские морские пехотинцы сейчас, похоже, ведут очень тяжелые бои. А спустя три с небольшим часа она уже знала от знакомых корабельных радистов о том, что части их 336-й бригады, похоже, держат два каких-то плацдарма, поскольку в эфире одновременно присутствовали сразу два позывных – «Десятка» и «Двадцатка». А еще через три часа радисты сообщили ей, что «Двадцатка» вызвала на себя авиацию, а потом замолчала, больше не отвечая ни на какие запросы…
Наташа знала, что ее Димочка сейчас как раз где-то там, и разные плохие предчувствия у нее возникли с самого начала. Однако где именно он находился, она пока не знала (в прояснении этого вопроса ей сейчас не мог помочь и папа-адмирал), и оттого какая-то надежда увидеть любимого живым и здоровым оставалась.
Утром часть транспортных судов и прикрывавших силы сводной десантной дивизии боевых кораблей ДКБФ отделилась от корабельного соединения и повернула прямо на Копенгаген, поскольку возникли слухи о том, что датская армия сдается и часть войск разгрузится прямо там. Тем не менее десяток больших и средних десантных кораблей, где, кроме однотипных с «Петром Широниным» кораблей 775-го проекта, были более старые «Комсомольцы» проекта 1171, а также гэдээровские «Фроши», двинулся к ранее определенному району высадки – тому самому плацдарму.
Побережье, где уже после полудня выгружался забитый под завязку танками, БМП и прочей колесной и гусеничной техникой какой-то мотострелковой дивизии «Петр Широнин» и его собратья, несло хорошо видимые следы недолгих, но серьезных боев. Прибрежный песок и трава были истыканы воронками. Поодаль на мелководье догорал остов какого-то среднего десантного корабля, размерами чуть поменьше «Петра Широнина», в полосе прибоя и на самом берегу темнели остовы разбитых десантных катеров (простых и на воздушной подушке) и различной колесной и гусеничной техники – от танков «Т-55» и «ПТ-76» до грузовиков.
Несколько раз над кораблями в сторону недалекой суши проходили парами и звеньями тяжелые вертолеты «Ми-6». А выше вертолетов постоянно барражировали наши истребители – все небо над бухтой было в белесых росчерках инверсионных следов. Один раз над кораблями проскочила на малой высоте пара «МиГ-21», возможно, разведчиков.
В стороне от прочих судов поспешно разгружались два футуристически выглядящих корабля на воздушной подушке, поднимавших красивые тучи водяной пыли лопастями своих работающих на холостых оборотах турбин.
Началась разгрузка, и Наташа со своими связистами скорым шагом отправилась в штаб, не дождавшись выгрузки грузовиков с рэбовским радиооборудованием. Ей не терпелось переговорить с начальством о своем деле. Отец вроде бы обещал сообщить комбригу о ее проблеме, но кто же в здравом уме будет занимать каналы связи из-за сердечных проблем дочурки, да еще и в военное время?
– Где штаб бригады? – спросила Наташа у попавшегося навстречу незнакомого ефрейтора-морпеха. В ответ он неопределенно махнул рукой, и она двинулась в указанном направлении, будучи не вполне уверенной, что идет именно туда, куда нужно – мимо недавно развернутого и еще толком не замаскированного дивизиона «Буков», возле которых суетились солдаты и офицеры в пехотной защитной форме. Недалеко от позиций ЗРК лежал довольно неплохо сохранившийся остов истребителя «Сааб» J-35 с красно-белым датским флажком на киле. Смятая в лепешку кабина «Дракена» не оставляла сомнений в печальной судьбе его пилота – как видно, зенитчики уже успели здесь поработать. Хотя, с другой стороны, это могло быть и делом рук истребителей.
Вокруг, насколько хватало глаз, еще чадили разбитые и сгоревшие угловатые, чем-то напоминающие кухонные утюги, танки и похожие на ящики гусеничные бронетранспортеры незнакомого вида.
Потом навстречу попались четверо морпехов в маскхалатах и касках, конвоировавших недлинную колонну из двух десятков обезоруженных солдат в темно-зеленой форме с красно-белыми эмблемами, явных датчан. Колонна направлялась к берегу, видимо, для погрузки на суда.
Мимо, воняя дизелями, проезжали только что выгруженные танки, БМП, «Шилки» и тягачи с гаубицами, пробегали поодиночке и группами солдаты и танкисты в шлемофонах и комбезах.
Комбрига Наташа нашла у группы штабных грузовиков с КУНГами, там, где к голубому летнему небу тянулся целый лес затейливых антенн.
Сначала она даже не узнала его. Знакомый по довоенным временам бравый подполковник Шергеда, в несвежей полевой форме и с белой бинтовой повязкой на голове, словно бы постарел за эти пару дней на несколько лет. Голос его был хриплым и сорванным, не похожим на привычный, к тому же он, похоже, был слегка контужен и имел проблемы со слухом. Это Наташа поняла по тому, как он общался с другими офицерами.
Хотя сейчас он явно не был здесь главным, поскольку возле разгружавшихся кораблей суетились, руководя выгрузкой при помощи радиосвязи и ненормативной лексики, многочисленные армейские офицеры. Наташа насчитала одного генерал-майора и минимум человек восемь полковников с разными эмблемами, а кроме КУНГов вокруг места разгрузки торчало с десяток штабных БРДМов и радиомашин на шасси «БТР-60», а также немалое количество штабных «уазиков» и «ГАЗ-69».
Соответственно, свободная минутка для нее у подполковника хоть и не сразу, но нашлась. Отпустив двух своих офицеров, капитана и старлея, которым он довольно долго отдавал какие-то распоряжения, Шергеда обратил свой тусклый взор на Наташу. Глянув в его глаза, она поняла, что он, похоже, не спал все эти последние двое суток.
– Кто такая? – удивился он. – Так это ты, что ли, и есть Шевердякова? – спросил он, выслушав Наташин доклад о том, что радиооборудование РЭБ доставлено и в данный момент разгружается. – Да, твой отец давеча связывался со мной. Извини, красавица, я все понимаю, но ничем обрадовать не могу. Этот твой предполагаемый жених, младший сержант Вилемеев, в составе взвода лейтенанта Черепнева вчера был послан на соединение с прорывавшимся в нашу сторону воздушным десантом. И на окраине Коге их вместе с вэдэвэшниками вчера же и зажали, а потом окружили. Они держались больше восьми часов, а потом вызвали на себя авиацию. Мы им помочь не могли, поскольку нас самих непрерывно атаковали. И, насколько я знаю, оттуда пока никто не вернулся…
– «Двадцатка» – это были они, товарищ подполковник?
– Все-то ты знаешь. Да, они. Так что нечем мне тебя утешить, кем бы там твой папа ни был. У нас здесь война, а на ней время от времени, увы, убивают, и ничего с этим не поделаешь…
– Товарищ подполковник, а этот Коге сейчас в наших руках?
– Да, наши бойцы и высадившиеся позже мотострелки сейчас уже в Копенгагене. Что, хочешь лично туда поехать?
– Если это возможно. Очень прошу, товарищ подполковник.
– Проси не проси, а единственное, что я могу, – надо нашим в Копенгаген доставить батареи для раций и четыре переносные рации взамен разбитых. Транспорт туда пойдет прямо сейчас, по шоссейке, через то самое место. Если не против – назначаешься сопровождающей и ответственной за груз. Только стоянка в этом самом фиговом Коге – минут пятнадцать, не больше. Максимум через полтора часа ты должна доставить радиооборудование на место и доложить мне об исполнении лично. Все поняла, старший сержант?
– Так точно, товарищ подполковник!
– Тогда иди, выполняй приказание. Там тебя уже ждут.
Найти нужный грузовик проблемой не было. Уже через несколько минут Наташа усаживалась в кабину груженого тентованного «Урала», рядом с конопатым водителем (который представился младшим сержантом Мауриным). Грузовик тронулся, сигналя и лавируя среди выходящих на шоссе танков и прочей техники. Многочисленные следы боев, тянувшиеся вдоль дороги, свидетельствовали о том, что хотя плацдарм и удержали, цена за это, похоже, была немалой.
На полотне дороги зияли вмятины, а пару раз попадались и свежезасыпанные воронки. Потом начала попадаться стоявшая в беспорядке прямо на полотне двухполосного шоссе и возле него битая техника. В основном натовская, но попадалась и наша. Торчавшие по обочинам барьеры-отбойники были во многих местах проломлены. За проломами можно было лицезреть то обширную корму завалившегося в кювет танка «Леопард-1», то лежащий на боку БТР «М-113» или какой-нибудь армейский автомобиль. В одном месте наша БРЭМ «БТС-2» вытягивала из придорожной канавы подбитый «Т-55» с перебитой гусеницей. На несколько километров по сторонам тянулись основательно перепаханные следами танковых гусениц поля и луга да идущие на небольшой скорости колонны танков «Т-55», Т-62, «Т-64», «Т-72» и БМП, которые обгонял их «Урал».
Потом по бокам дороги помаленьку замелькали редкие дома и сараи, в основном разбитые, со следами недавнего боя, пару раз попадались догоравшие постройки, которые никто, похоже, не тушил. У поворотов, на съездах с основного шоссе стояли грузовики и БРДМки. Попадались солдаты в белых касках регулировщиков. Время от времени навстречу «Уралу» проскакивали армейские машины – грузовые «ГАЗ-66», «Уралы», «ЗИЛ-131» и санитарные «буханки». По сторонам по-прежнему тянулся когда-то аккуратный сельский пейзаж. Справа просматривалось море, слева в отдалении мелькали рельсы и шпалы – там проходила нитка железной дороги. Ни поездов, ни особых разрушений на ней видно не было.
Чуть дальше, по мере движения в сторону Копенгагена, от дороги отходили еще повороты-ответвления с привычными уже постами. Одна из длинных колонн танков сворачивала на одном таком повороте, и водиле пришлось слегка притормозить.
Что характерно – гражданского населения не было видно вообще. В уцелевших домах и магазинчиках все было заперто и лишено каких-либо признаков жизни.
Впрочем, отдаленная канонада где-то за горизонтом явно не способствовала желанию местного населения вылезать на свежий воздух из своих домишек и подвалов. Даже, скорее, наоборот.
Километров через двадцать Наташа увидела покосившийся, покрытый рваными осколочными пробоинами, когда-то, похоже, сине-белый дорожный указатель с надписью о том, что впереди город Коге.
У Наташи заныло сердце, и было от чего.
Похоже, это и было то самое место, о котором ей говорил подполковник Шергеда. Пейзаж впереди живо напоминал художественные фильмы о Великой Отечественной войне, особенно те, что показывали Берлин образца 1945 года.
О многом говорило хотя бы то, что природа здесь словно разом утратила яркие краски – все вокруг, насколько хватало глаз, было каким-то серо-черным от пыли, разрытой земли и копоти.
Дорога за указателем была уже расчищена – для этого в военное время много времени не требуется – пускается ИМР или танк с опущенным отвалом для самоокапывания – и всех делов. Многочисленные воронки на полотне шоссе были наскоро засыпаны толком не утрамбованными камнями и землей.
Уходящий вдаль пейзаж по краям дороги представлял сбой месиво из изуродованной разрывами земли и чего-то невообразимого, чередовавшееся с непоправимо разрушенными одно– и двухэтажными домишками и большим количеством разбитой техники, стоявшей вокруг в живописном беспорядке.
Чуть впереди и повыше, в глубине этого несчастного городка, просматривались догорающие здания. Промеж них на узких улицах была видна сгоревшая и еще тлеющая боевая техника. Над дымом пожарищ маячили какие-то островерхие шпили и летали очумевшие птицы, видимо, перепуганные долгим недавним боем, происходившим здесь.
Вообще разбитой техники вокруг торчало значительно больше, чем, к примеру, в районе выгрузки.
Одних чужих разбитых танков тут на первый взгляд было десятка два, и уделали их (похоже, что с воздуха) столь качественно, что вражеским танкистам оставалось только посочувствовать.
Еще на въезде в порушенный городок, у того самого указателя, где местность еще не была обесцвечена, навстречу «Уралу» попались два относительно целых «Леопарда-1». Один стоял с развернутой в сторону моря пушкой и закрытыми люками, размотавшийся брезент из скатки бортового ЗИПа свешивался с брони до самой земли. Танк выглядел целым, но, присмотревшись, можно было увидеть, что в башне и крыше корпуса танка зияло штук пять-шесть слегка закопченных сквозных пробоин не особо большого калибра. Второй однотипный танк с перебитой гусеницей и несколькими сорванными с балансиров катками живо напоминал разломанную детскую игрушку – машина завалилась в кювет, ее левая разбитая гусеница широкой неровной лентой размоталась по земле, далеко за корму танка. Башня с обломанным примерно пополам стволом орудия валялась на боку, чуть в стороне от корпуса, и из-под нее хаотически торчали какие-то мятые железки, обрывки трубок и проводов. А на земле рядом с танком лежало несколько каких-то неряшливых серо-зеленых мешков с разлитой под ними похожей то ли на гудрон, то ли на густое вишневое варенье застывшей субстанцией. Наташа невольно отвела глаза, поняв, что никакие это не мешки, а, судя по всему, убитые датские танкисты.
– Стой, – сказала она водителю, когда «Урал» миновал эти два танка.
Грузовик притормозил.
– А что такое? – спросил водила.
– Сержант, пожалуйста, покури в кабине минут пятнадцать, а я здесь осмотрюсь. Мне очень надо. Подполковник разрешил.
– Ладно, – не стал спорить конопатый водила. – Только давай недолго. А то у нас сейчас с опозданиями строго. Чай не в Балтийске…
– Да не бойся, успеем, – сказала Наташа, вылезая из кабины и закрывая за собой дверь.
Снаружи почему-то воняло свежим костром и горелым бензином. Так, словно это место густо полили горючим и подожгли. Дорога под ногами Наташи была густо усыпана мятыми закопченными гильзами. Часть гильзы были хорошо знакомыми, от автомата Калашникова. Дальше, среди гильз, лежала помятая советская каска «СШ-68» – обгоревшая, словно туристский котелок, и оттого почти черная.
Впереди, на другой стороне дороги Наташа увидела зеленый «ЗИЛ-131» с армейскими номерами и нескольких солдат в пехотной форме, которые с удивлением рассматривали недавнее поле брани. Двое из них что-то делали, наклонившись над придорожной канавой, Наташа не поняла, что именно.
Она пересекла шоссе и медленно пошла в их сторону.
Что же тут, черт возьми, было, раз все так качественно обгорело? И главное, не было видно ничего, похожего на трупы. Потом, присмотревшись, Наташа увидела среди развороченной земли, железяк и пепла нечто абстрактное и одновременно знакомое. Внутренне холодея, она осознала, что вот именно так и могут выглядеть сильно обгоревшие человеческие костяки. И таких «абстракций» вокруг нее было много. Господи, да как тут вообще можно было уцелеть? Хотя, что значит «уцелеть»? Подполковник был стопроцентно прав, когда сразу ясно сказал, что тут никто и не уцелел, а значит… Господи, бедный Димочка… Кой черт понес тебя в морскую пехоту? Это на парадах или на учениях, где все синхронно спрыгивают с выходящих из моря бронетранспортеров и, паля холостыми, бегут вперед с могучим «ура!», все выглядит красиво и фотогенично. А как оно может быть на настоящей войне, маленькой Наташе в свое время рассказывал покойный дедушка Арсений, который в Великую Отечественную повоевал как раз в морской пехоте, только на Севере. И сейчас все вокруг очень походило на те дедушкины рассказы. Эх, Дима-Димочка… Решил послужить, поучиться уму-разуму, «стать мужиком». Вот и стал… Только не мужиком, а покойником. Выходит, и он тоже сейчас лежит где-то здесь, в числе других обгорелых скелетов? Причем, раз уж тут был ближний бой, а потом они вызвали огонь на себя, их кости, скорее всего, густо перемешались с останками вражеских солдат, и где и кто был, теперь так просто не определишь…
Наташа сама не видела, но отец рассказывал ей, как привозят погибших солдат из Афгана, в запечатанных цинковых гробах. А здесь-то все получилось так, что и хоронить-то будет толком нечего. Выходит, дяде Толе и тете Рите, Диминым родителям, в лучшем случае выдадут ящик с несколькими неизвестно чьими костями, досыпанный для веса землицей? Да при одной мысли о том, как Диму будут хоронить и что при этом будет с его предками, Наташе стало дурно до тошноты. Она поняла, что сейчас вполне может или заплакать, или брякнуться в обморок.
Дальше, у дороги, среди трех похожих на раздавленные картонные коробки из-под телевизоров вражеских гусеничных бэтээров стояли бренные останки небольшого гусеничного шасси, показавшегося Наташе смутно знакомым, рядом валялось нечто, отдаленно похожее на двигатель, и башня, тоже вполне знакомых очертаний. Похоже, это была БМД – боевая машина десанта. А еще дальше, сползя боком в воронку, стоял качественно разбитый плавающий танк «ПТ-76» – вот этот точно был из их бригады…
– Кто такая? – Навстречу Наташе вышел перепачканный сажей пехотинец с тремя сержантскими лычками на красных погонах, с «АКМом» на плече, в сдвинутой на затылок пилотке. А потом, с интересом всмотревшись в красивую девушку в аккуратных сапогах и черном форменном платье, с погонами старшего сержанта и пистолетной кобурой на боку, не дождавшись ответа, спросил: – Тут что, ваши держались?
– Да, наши.
– Эти мужики герои, – авторитетно заявил сержант. – Они здесь целый полк на себя приковали…
– Вы видели, как это было?
– Да нет, нас тогда только высадили. Видели, как в эту сторону самолеты летели. Косяками. Сначала фронтовые бомбардировщики, а потом что-то поменьше. Потом тут бабахало так, что земля тряслась, и пламя над горизонтом было до небес – шикарное такое зарево… Как раз после этого авианалета датчане в Копенгагене начали простыни из окон вывешивать – видать, испугались, что по ним тоже вот так вдарят…
– А вы тут чего делаете, товарищ сержант?
– Нам велели дорогу проверить, на предмет наличия мин или неразорвавшихся боеприпасов на проезжей части. Только нету тут ничего – все расплавилось к хреням…
– Вы живых не находили?
– Откуда тут живые? – удивился сержант. – Тут даже целых тел, по-моему, нет. Когда у них боезапас кончился, они вызвали авиацию. Бомбардировщики обычными фугасками бомбили, а истребители-бомбардировщики, как нам наш ротный объяснял, видимо, сперва долбанули неуправляемыми ракетами по танкам и всему, что тут еще двигалось, а потом засыпали чем-то кассетным и после этого, похоже, еще напалмом полили. Сам я такого никогда раньше не видел, но так нам капитан говорил. И, наверное, он прав. Иначе, думаешь, почему тут так воняет?
«Напалм», забытое слово из времен Вьетнама, подумала Наташа. Словно в подтверждение слов сержанта дальше торчали еще два изуродованных «Леопарда». Один вообще не походил на танк, а второй лежал кверху гусеницами. Интересно, чем же таким их тут бомбили, если основные боевые танки весом под полсотни тонн расшвыривало, словно картонные? Было понятно, что явно чем-то немаленьким – чуть дальше просматривались воронки диаметром метров десять и глубиной со строительный котлован.
– Вас проводить? – спросил сержант. Наташа не ответила, но он все равно потащился следом за ней. Грязь и сажа густо налипали на Наташины офицерские сапожки.
Они медленно подошли к красно-ржавой руине, которая еще недавно была «ПТ-76». В башне и корпусе чем-то похожего на катер танка зияло не меньше четырех проломов от снарядов немалого калибра, но он все-таки походил на танк – стоял с открытым башенным люком, низко осев на обгоревших бандажах катков и опустив к земле ствол пушки. Что стало с экипажем – думать не хотелось, и уж подавно не было желания заглядывать внутрь покореженной башни.
Вокруг валялись стреляные пушечные гильзы, среди которых можно было рассмотреть оплавленный огрызок «АКМСа».
– Что, кого-то родного ищете? – участливо спросил подошедший сзади сержант.
– Жениха, – ответила Наташа и всхлипнула.
– Сочувствую, – сказал сержант. – Но тут только обгорелые коробки остались. Этот танк да вон еще бронетранспортер…
Действительно, чуть дальше, возле похожего на сарай разрушенного здания лежал слегка на боку, днищем вверх, выгоревший бронекорпус «БТР-60ПБ».
Перешагивая через многочисленные попадавшиеся на пути препятствия, Наташа подошла ближе. Вокруг густо лежали гильзы и невообразимое мятое железо. В одном месте валялся обгорелый армейский ботинок натовского образца, из которого торчало что-то, похожее на обмотанную горелыми тряпками палку (думать о том, что это, скорее всего, чья-то оторванная почти по колено нога, Наташин мозг отказывался). Дальше лежало несколько натовских же касок вперемешку с останками автоматических винтовок и обрывками недогоревшей амуниции. А возле них Наташа увидела нечто знакомое – деформированный огнем ящик с гофрированными стенками и дырками на месте расплавившихся тумблеров сверху, очень похожий на нашу армейскую рацию «Р-159».
Она подошла и нагнулась. Рядом с мятой коробкой рации торчали из земли фрагменты чего-то, смутно похожего на человеческую руку – обгоревшие костяшки пальцев все еще сжимали оплавленный «макаров» (точно такой, как тот, что сейчас лежал у Наташи в кобуре и из которого она два раза в год стреляла в бригадном тире на «удовлетворительно» и «хорошо», а точнее – в белый свет, как в копейку) с выскочившим на задержку, как бывает после полного израсходования всех патронов, стволом.
Наташа поддела носком сапога бывшую рацию, и под ней среди серо-черной сажи и пепла вдруг блеснуло что-то яркое. Наташа нагнулась и подняла это нечто. У нее в руках был полусгоревший хлопчатобумажный черный берет морского пехотинца, а тем самым ярким пятном была каким-то образом уцелевшая на его лицевой части солдатская эмалевая красная звездочка с овальной золотистой окантовкой. Сохранился и красный треугольный флажок с золотистым якорьком, справа от кокарды. Затылочная часть и верх берета очень сильно обгорели, но и без того было понятно, что головной убор сохранился чудом.
И точно так же Наташа уже поняла: ничего больше на память о Диме у нее не останется, хотя, возможно, у всех, кто погиб здесь накануне, и будет со временем братская могила с гранитным надгробием, а может, и посмертные боевые ордена. Мы способны воздавать должное мертвым героям, но не умеем беречь и ценить людей, пока они живы…
Подняв обгорелый берет, Наташа, уже не сдерживаясь, заплакала и медленно пошла на плохо слушающихся ногах назад, к своему грузовику.
Пехотный сержант понимающе отстал и стянул с головы пилотку.
А конопатый водитель «Урала», младший сержант Боря Маурин, глядя на идущую к машине рыдающую Наташу, вдруг вспомнил, где и когда он ее раньше видел. Такое обычно запоминается непроизвольно и потом так же непроизвольно вспоминается. Накануне всего этого, за день или два до того. Погрузка техники на корабли в Балтийске. Он сидит на башне «ПТ-76» и разглядывает в бинокль двух обнимающихся влюбленных в форме морской пехоты. И получается, что именно она, его сегодняшняя неожиданная попутчица, стояла тогда у складов на пару с симпатичным бойцом, который теперь, скорее всего, превратился в пепел…
Господи, что же эта проклятая война с людьми делает, подумал Маурин, заводя двигатель. Над шоссе стоял рев дизелей и лязг гусениц – с юга на дорогу в густых сизых облаках выхлопного газа выдвигалась очередная колонна танков «Т-62»…
Сводный отряд 61-го гв. танкового полка 10-й гв. танковой дивизии ГСВГ. Район Ламмерсдорфа, южнее г. Ахен, недалеко от бельгийской границы. Северный Рейн – Вестфалия. ФРГ. Ночь с 13 на 14 июня 1982 г. Четвертый день войны.
Проснулся я в эту ночь непонятно от чего. И вроде даже никаких посторонних звуков или, к примеру, выстрелов поблизости слышно не было. Хотя с теми, кто хоть раз побывал на войне, это бывает. Если у тебя более-менее здоровый организм, вырабатывается особого рода привычка – внутренне настраиваешь его на пробуждение в какой-то определенный момент и в итоге просыпаешься-таки тогда, когда нужно. Некоторые называют это «внутренние часы» или «внутренний будильник». Ну а у меня эта война не первая по счету, так что родной организм меня не подвел – собирался проснуться в два часа ночи и проснулся, как планировал. Самое время было очухаться и оценить обстановку.
Я спал в боевом отделении «Т-72», прямо на своем сиденье у рации, а мой экипаж в составе Прибылова и Черняева похрапывал снаружи, на расстеленном поверх МТО брезентовом чехле. Вообще сейчас почти весь наш сводный отряд (или бригада, назовите как хотите), кроме дежурного офицера, часовых и нескольких экипажей разведчиков и химиков на «БРМ-1» и «БРДМ-2», патрулировавших окрестности (после сообщения о взрыве склада американских химических боеприпасов под Бременом и последующих атомных взрывах на территории Голландии нам приказали всячески усилить химическую и радиационную разведку, хотя кому это надо и что это даст, было непонятно – ведь от нас это километров на 300 севернее и ветер все время дул явно не в нашу сторону, ну да начальству виднее), дрых без задних ног.
Мы все толком не спали последние двое суток, и я уже видел, что мои офицеры, не говоря уже о рядовых бойцах, плохо соображают и заговариваются. Еще немного – и мехводы начнут засыпать прямо за рычагами, а потом сковыривать танки в кюветы, как это обычно бывает в таких случаях. Поэтому когда после изнурительного, продолжавшегося почти целый день марша по летней жаре мы наконец вышли в заданный район, вылезли из своих жестянок и получили по радио приказ стоять на месте и ждать дальнейших распоряжений (каковые мне следовало получить от некоего «представителя ставки», который должен был прибыть к нам лично «в течение ближайших часов»), я было собрался приказать отдыхать.
Но тут неожиданно продолжились неприятные сюрпризы. Сначала пропала связь, потом поступил кодированный сигнал «Боровая брусника» (а это, надо сказать, серьезно, поскольку означает вероятность близкого ядерного удара, если бы удар был по нам, был бы сигнал «Красная калина»). Пришлось объявлять тревогу и задраиваться в машинах, попутно молясь всем богам о том, чтобы химики нашего капитана Сырцова вовремя определили эту лютую смерть без вкуса, цвета и запаха. Часа три мы пребывали в нервном состоянии шухера, потом рации ожили и последовала отмена «атомной» тревоги. Химики повышенной радиации, впрочем, не зафиксировали.
Как потом оказалось, ядерный удар таки был, но не по нам, а километрах в 160 юго-восточнее. Американцы, в тщетной попытке задержать наше наступление в районе Кобленца и остановить выход к французской границе, применили по частям 8-й гвардейской армии два тактических ядерных заряда, использовав пару еще уцелевших у них ракет «Лэнс». Подробности этого эпизода я узнал позже. Суммарная мощность составила около сотни килотонн, а целились янки по городу Нойвид и мостам через Рейн севернее этого чертова городишки. Под раздачу угодила 39-я гвардейская мотострелковая, Барвенковская ордена Ленина, дважды Краснознаменная, орденов Суворова и Богдана Хмельницкого дивизия, базировавшаяся до начала заварушки в Ордруфе. Естественно, от дивизии и мостов мало что осталось, как и от Нойвида, где, кроме пятидесятитысячного населения, было полно беженцев, а наших солдат, кроме дивизионного разведбата, не было вовсе. Правда, во все дальнейшее вмешалась судьба в лице заместителя командира 172-го гвардейского мотострелкового полка 30-й дивизии майора Виктора Богачева, который с частью сил своего полка углубился далеко на западный берег Рейна и оказался вне эпицентра ядерных ударов. Под его командованием осталось 26 «Т-64» и полтора десятка БМП, в которых штатно сработали системы ПАЗ. Поэтому, когда час спустя 3-я американская бронетанковая дивизия и две канадские бригады поперли в контрнаступление, их «М-60А-3», «Леопарды-1» и облаченную в ОЗК пехоту ждал достойный и горячий прием. Богачев со своими людьми продержался три часа, отбив четыре атаки и усеяв еще тлеющие перелески на западном берегу Рейна обилием заокеанских трупаков и битой техники. Правда, у него самого под конец боя осталось всего четыре исправных «шестьдесятчетверки» и три БМП. Однако к этому моменту тылы 8-й гвардейской армии очухались – сначала на западный берег Рейна вплавь перемахнуло несколько батарей и дивизионов ПТРУров на шасси БРДМ, которые устроили еще копошившимся американо-канадцам ад, а потом понтонеры оперативно навели наплавной мост, далеко в стороне от атомного пожара, и наступление продолжилось. На общую ситуацию на фронте эта американская попытка «показать зубы» не повлияла никак, зато облако продуктов радиоактивного распада сдуло попутным ветром на французскую территорию, чему, видимо, очень обрадовался Франсуа Миттеран… Богачева сразу же представили к Герою, но я ни ему, ни его уцелевшим бойцам в этой связи не аплодировал и не завидовал, поскольку им требовались не ордена, а хорошее лечение от лучевой болезни в соответствующей клинике. А с этим у нас в Союзе некоторые проблемы. Но про это мы все узнали позднее. И, естественно, я не знал, что считаные часы спустя попаду под почти такой же крутой замес…
А пока, быстренько рассредоточив и замаскировав технику вдоль дороги, разместив ее среди домишек и деревьев и расставив по периметру нашего импровизированного «вагенбурга» посты, я наконец приказал всем отдыхать. Дежурить и следить за радиационной обстановкой добровольно вызвался начштаба Шестаков. Он, оказывается, умудрился поспать несколько часов во время марша (или врал, что поспал, но это было уже неважно, вариантов не было все равно). Часовых он клятвенно обещал аккуратно сменять, а с разведчиками держать постоянную связь. Я с ним согласился, потом залез в танк и сразу же будто получил пыльным мешком по голове – где сидел, там и сомлел, не раздеваясь и едва успев снять шлем…
Вообще этот наш марш был каким-то сплошным бесконечным петлянием среди плотной городской или полугородской застройки (иди пойми, чем у них тут деревня от города отличается). Обозначенный на наших картах, этот самый Ламмерсдорф был практически неразличим среди прочих деревень, городков и городишек. Одно– и двухэтажные игрушечного вида домики под черепичными крышами тянулись вдоль дорог непрерывной чередой, так что и не сразу было понятно, где какой населенный пункт. Я даже начал подозревать, что наши карты не совсем точны, но был не прав. Основные мосты и дороги на них были обозначены верно. Просто оказалось, что вокруг города Ахена имеет быть некая коммуна (забытое слово из другой эпохи, неожиданно всплывшее из небытия, и где – здесь, в ФРГ) Зиммерат, состоящая из большого количества (чуть ли не около сотни) мелких населенных пунктов (или, как здесь принято говорить, поселений), которые плавно переходят один в другой. А километрах в пятнадцати севернее того места, где мы сейчас ночевали, уже просматривались в сильную оптику шпили кирх и соборов того самого Ахена, входить в который нам почему-то было не приказано.
Едва проснувшись, я протер глаза и, натянув шлемофон, воткнул штекер радиогарнитуры в нужное гнездо, включив рацию. Традиционно Москва ночью ничего путного не передает, но уж если война началась всерьез – должен же быть по этому поводу какой-то экстренный выпуск новостей. Ведь если войны не могло быть потому, что не могло быть того, чего никогда не было, то это не значит, что ее не могло не быть, потому что всегда так бывает, что сначала чего-нибудь не бывает, а потом появляется. Или же война может идти, но может и не идти. Если же ее на самом деле нет, то на самом деле есть что-то другое, потому что не может так быть, чтобы совсем ничего не было, – ведь всегда так бывает, что дыма без огня не бывает. Это я применительно к обстоятельствам Николая Носова вспомнил. У нас в Аддис-Абебе в одном средней паршивости «отеле», который мы, то есть попавшие по воле судьбы и долгу службы в эту забытую богом дыру советские офицеры, промеж себя именовали «русской колонией», было совершенно нечего читать. Особенно когда тебя вызвали с фронта в столицу для приема и обкатки новой техники, а «Антеи» с этой самой техникой не могут вылететь из Союза по погодным условиям. И тогда сидишь и ждешь, поскольку делать тебе все равно нечего – день, два, три, один раз процесс растянулся даже на пять суток. Самое главное, что процесс этот был не шибко понятным и приятным. Чего стоило привезти в эту Эфиопию контингент «барбудос» при полном оснащении, так нет – сначала «Ан-22» везут из СССР (чуть ли не прямо из Нижнего Тагила) новенькие «Т-62», а ты их выгружаешь и отгоняешь к охраняемому забору, поскольку кубинские экипажи для них приплывут или прилетят только недели через три, не раньше…
Газеты нам туда привозили летчики (экипажи военных транспортников и «аэрофлотовцы»), да и то от случая к случаю и если не забывали. А всех книг там было – пятитомник избранных произведений В.И. Ленина в подарочном исполнении, «Как закалялась сталь» Н. Островского да почему-то еще, неизвестно с какого перепугу, «Незнайка на Луне» Н. Носова. Я неизменно предпочитал последнюю книжку (что всегда было поводом для пошлых шуток у коллег-сослуживцев) и за время той спецкомандировки выучил ее чуть ли не наизусть – очень полезные знания для офицера Советской армии. Вот выпрут со службы – пойду воспитателем в детский сад. И буду, как тот усатый нянь в одноименном кино…
В общем, я наконец поймал Москву, но ни хрена полезного, как и предполагал, не услышал.
«Маяк», похоже, как обычно, передавал музыку по заявкам радиослушателей, что-то из разряда «для тех, кто не спит».
И, едва я щелкнул тумблером, низкий голос Иосифа Кобзона проникновенно затянул у меня в наушниках:
Вот бывают же такие голоса и такие песни, от которых вдруг возникает зуд в пятках и сразу хочется выкатить грудь колесом, застегнуть ворот и пройти церемониальным маршем. Инстинктивно. И это был именно тот случай. А Кобзон между тем продолжал:
Блин, кто бы мог подумать… Пока Ильич (естественно, последний, который Леонид, а не тот единственный и неповторимый, что в Мавзолее лежит) был жив, эту песню по радио гоняли чуть ли не ежедневно, а с того момента, как он преставился, ею не то чтобы особо баловали радиослушателей. И вот – на тебе, привет из светлого вчера… Фигня какая-то…
Дослушав следующий куплет, про честь, кровь, невозможность отступления и вторую мать, я выключил рацию. И вовремя.
Крышка моего командирского люка открылась, и в нее снаружи всунулась из темноты всклокоченная голова, торчащая в широком вороте маскхалата. Лицо я плохо различил в тусклом свете освещавшей боевое отделение синеватой лампочки.
– Кто здесь? – спросил я шепотом. Почти «Мать» Алексея Максимовича, диалог Павла Власова с дверью, мать его ети…
– Это я, товарищ майор, лейтенант Тетявкин, – представилась голова. – Вы уже не спите?
– Не сплю. И чего тебе надобно, старче? – поинтересовался я, не очень понимая, за каким это ко мне в такой час приперся наш героический авианаводчик.
– Меня капитан Шестаков к вам послал, товарищ майор…
– А что такое?
– Похоже, ЧП у нас.
– Какое еще ЧП? – не понял я, по ходу уловив, что прикомандированный лейтенант уже отождествляет себя с нашей воинской частью. Похвально, если вдуматься…
– Да я сам не в курсе, товарищ майор. Он сказал, что лично вам доложит…
Вот блин горелый… Ладно, лично так лично…
– Умыться у тебя есть чем? – спросил я у него шепотом, выбираясь из люка и снимая воняющий потом танкошлем.
Вокруг было темно и тихо. Личный состав по большей части, похоже, спал. Только впереди, там, где дорогу перекрывала БМП и стоял пост, мелькал слабый свет фонарика и пара голосов негромко трепались о чем-то. Впереди, у линии горизонта, где-то в районе Ахена взлетела в небо осветительная ракета. Потом стороной в том же направлении прошел почти не различимый в темноте вертолет. Судя по звуку – наш «Ми-8». В общем, ничего похожего на ЧП я вокруг пока не узрел.
Спустившись с брони, я пошел вслед за Тетявкиным. Возле своей радиомашины он достал откуда-то между колес ведро с водой и жестяную кружку. Я умыл лицо, пополоскал рот и сразу стал соображать чуть лучше.
– Так, – сказал я. – Ну и где Шестаков?
– За мной, товарищ майор…
Шестаков обнаружился у своей «БМП-1К» № 413. Он сидел на броне и явно дремал. Радионаушники, провод от которых тянулся в открытый люк, и полевая фуражка лежали рядом.
– Так, – тихо сказал я, подходя. – Что случилось? Тут мне лейтенант про какое-то ЧП докладывал? Он ничего не перепутал?
– Не перепутал.
– И в чем дело?
– Андрей, понимаешь… – начал Шестаков, и тут я понял – раз он, службист и формалист до мозга костей, начинает именовать меня по имени, то это действительно серьезно. А это как-то пугало. – В общем, тут двое уродов, – сказал он. – Этот наш обрезок татарский и один козел хитрожопый поехали в местный универмаг. Тут недалеко…
– Так, – уточнил я. – Татарский обрезок – это кто?
Здесь я слегка валял ваньку, поскольку у меня в батальоне так называли за глаза только одного-единственного офицера. Того самого, про которого ныне болтающийся где-то по тыловым госпиталям замполит Угроватов говаривал в минуты особо плохого настроения, что хуже этого татарина могут быть только два татарина…
– Да Маликов, командир нашей второй роты…
– А козел хитрожопый?
– Старлей Толян Стибрюк, снабженец из второго батальона, начальник продсклада, кажется…
Кажется ему… Креститься надо, если кажется…
– Понятно. Дальше.
– Наши разведчики накануне объезжали окрестности. Ну, пока еще не стемнело. И видели тут неподалеку большой универмаг или универсам. Такое современное здание на два или три этажа. Оно уже, кстати, было вскрыто и частично пограблено. Видимо, местными. Наши доложили, что даже шуганули каких-то мародеров. Ну, а когда стемнело, приходят эти два кекса. Они это как-то узнали, видимо, разведчики растрепали. Ну, они и пришли ко мне, поскольку я дежурный, с предложением. Давайте, говорят, товарищ капитан, съездим в этот универмаг…
– И зачем они туда собрались?
– За импортными продуктами. Говорят, газировки привезем, пива баночного, жрачки какой-нибудь, то-се… В общем, взяли «шишигу» и «ЗИЛ-131», трех бойцов и поехали…
– И ты разрешил?
– Да.
– Ну и дурак ты, Юра, – сказал я, здраво прикидывая, чем это нам всем вообще может грозить. Вообще-то никакого прямого официального запрета на использование подвернувшихся ресурсов у меня не было. Все письменные и устные запреты типа «немецких паненок не пердолить, даже если сильно прижмет» касались исключительно братской ГДР, но мы-то сейчас, как ни крути, находимся немножко западнее… Более того, возможность использования, к примеру, трофейных ГСМ приказами начальства как раз оговаривалась и даже приветствовалась. Особистов с нами сейчас нет, а те, что были, в основном полегли вместе со штабом полка еще в первый день. А бродят ли сейчас по округе чужие контрразведчики и прочие военные прокуроры – мне неведомо. Даже если и бродят – у них явно полно других дел, кроме мелких краж из местных продмагов. Конечно, если эти два придурка сдуру набьют кузова «ЗИЛа» и «шестьдесят шестого» импортными телевизорами и шмотками, кто-нибудь из шибко партийных и сознательных вполне может потом накатать телегу по команде. Но до этого самого «потом» еще надо дожить. Хотя, если найду у них шмотки или нечто подобное, прикажу демонстративно выкинуть. А если они действительно привезут жратвы, обматерю за самоуправство и на этом все. В этом случае никто факт мародерства все равно не докажет. Тем более если этот универмаг и так раздербанили еще до нас…
– На хрена вам понадобилась эта самая газировка с пивом? – поинтересовался я. – Думаете, здесь вам курорт? А если их там перестреляют из-за угла при погрузке этой самой газировки, кто отвечать за это будет? Я или ты?
– Вместе ответим, – пожал плечами Шестаков и сказал уже более примирительно: – Андрей, ну что тут такого? Ведь три дня воюем, где-то, вон, уже ядреные бомбы начали кидать, а импорта еще и не попробовали ни разу. Свои осточертевшие сухпайки жрем, да иногда то, чего повара в походных кухнях сварят, из наших же продуктов. Тоска смертная! Почти все здешние мелкие лавки стоят запертые наглухо, с опущенными жалюзями, а тут магазин все равно пограбили до нас…
– Ладно. Допустим, сам факт мародерства потом еще надо доказать, а кто это будет делать и зачем это нужно – мне лично непонятно. Так что эта их поездка в общем не наказуема. Покроем позором в рабочем порядке, и все на этом. Я не понял другого – почему речь идет о ЧП?
– Они три часа назад уехали и до сих пор не вернулись…
– И что? Небось обпились на голодный желудок теплого пива или лимонада и дрищут. Сели где-нибудь прямо посреди мостовой, спустили штаны и жидко какают. Делов-то. Представляешь себе картинку?
– Представляю. Только с полчаса назад в той стороне несколько раз палили одиночными.
– Кто палил?
– Не знаю. Но по звуку – стреляли из чего-то импортного. Притом что по радио передали – бундесвер после 00.00 местного прекращает огонь…
– Ого… А американцы и прочие англичане с канадцами тоже прекращают огонь?
– Про них начальство ничего не говорило…
– А вот это, Юра, уже хуже. Вдруг их там действительно перестреляли? Кто-нибудь из тех, кто не обязан прекращать огонь, или тех, кому про этот приказ не сказали?
– Не знаю, – пожал плечами Шестаков и добавил: – А что ты предлагаешь?
– Что тут предложить? Поднимать в ружье личный состав из-за каких-то кретинов мне совесть не позволит. А значит, надо съездить и проверить.
– И кто поедет?
– А я сам и поеду. Раз уж мне, в случае чего, за весь этот балаган отвечать. А ты пока останешься за меня. Из разведчиков кто накануне к этому хренову универсаму ездил?
– Старший сержант Зудов, командир БРДМ…
– Он сейчас где?
– Да здесь где-то недалеко был.
– Так. Давай его сюда. Лучше вместе с «бардаком».
– А кого еще с собой возьмешь?
Я посмотрел на маявшегося за моей спиной авианаводчика.
– Тетявкин, на разведку со мной поедешь?
– Если прикажете, товарищ майор.
– А и прикажу. Ты же все равно не спишь. В общем, возьми автомат, патроны, и чтобы через пять минут был здесь! Выполнять!
– Есть! – вытянулся Тетявкин по стойке «смирно» и убежал.
– Да, вот еще что, – сказал я Шестакову. – Ты тут поблизости найди какое ни есть помещение, чтобы напоминало штаб. А то явится на нашу голову этот обещанный «товарищ из центра» с секретными приказами, начнет всех нас строить и военные советы собирать. И где мы, спрашивается, в случае чего, заседать будем?
Шестаков молча кивнул, потом подозвал кого-то из бодрствующих солдат и отдал соответствующий приказ.
Через пару минут невдалеке зашумел двигатель «бардадымки», а еще минуты через три к нам, светя светомаскировочными фарами, подъехала «БРДМ-2» с белым номером 213.
Из открытого люка мехвода торчала голова в танкошлеме.
– Ты, что ли, Зудов? – спросил я.
– По вашему приказанию прибыл, – ответил сержант, вылезая из машины.
– Вечером к универсаму ты ездил?
– Я, тарищ майор.
– Дорогу туда помнишь?
– Примерно. А что случилось, тарищ майор?
– Об этом потом. Сейчас нам надо доехать туда, и побыстрее.
– Вдвоем? А то я свой экипаж будить не стал…
– Втроем, – уточнил я, завидев подбегающего Тетявкина. Тот был в танкошлеме, с «АКМСом» в руках и брезентовым подсумком для рожков на поясе поверх маскхалата. – Или думаешь, не справимся?
– Это смотря с чем, товарищ майор…
– Ну точно, не с танковой дивизией воевать, чистая разведка, не ссы, сержант…
– Если разведка, тогда нормально…
– Вот и я так думаю. Поехали.
Тетявкин залез внутрь и долго там возился, размещаясь на сиденье башенного стрелка. Не уверен, что он был обучен стрелять из башенной спарки пулеметов, ну да и ладно. На сборы времени все равно не было. Сам я сел на край люка командира БРДМ, и мы наконец поехали.
Довольно долго наша «бардадымка» с потушенными из соображения внезапности фарами петляла по узким улицам, миновав десяток кварталов и кое-где натыкаясь на брошенные немецкие легковушки. Кругом было пусто – темные окна, закрытые ставни, ни один уличный фонарь не горел. Хотя чего я удивляюсь – света-то в окрестностях явно не было. То ли наша авиация постаралась, расхреначив между делом какие-нибудь подстанции или ЛЭП, или, что вернее, электричество вырубила местная гражданская оборона, чтобы чего-нибудь не вышло. Натовских военных или их военной техники вокруг не попадалось, а что-то похожее на очень отдаленную стрельбу слышалось где-то в стороне Ахена, считай, за линией горизонта.
– Ты точно знаешь, куда едешь? – спросил я, нагнувшись в открытый водительский люк, когда сержант пару раз повернул особо круто.
– Да знаю, тарищ майор, только сейчас темно, как в жопе, а тогда все-таки светло было.
Похоже, темное воплощение городка не совпадало в его мозгах со светлым…
Вдруг он резко затормозил, я, помянув ебену бабушку, чуть не свалился с обреза люка вниз, на командирское сиденье, едва удержавшись обеими руками за открытую крышку этого самого люка.
– В чем дело, сержант? – спросил я его. Он молча мотнул шлемом куда-то вперед.
Там, практически поперек узкой улицы, по которой вряд ли смогли бы одновременно проехать навстречу друг другу два автомобиля, стояло, начисто перекрывая уличное движение, нечто темное и громадное. Стволы наших башенных пулеметов за моей спиной медленно повернулись в сторону возникшего препятствия. Похоже, Тетявкин таки следил за обстановкой.
Я присмотрелся – перед нами был стандартный для большинства армий НАТО зеленый тентованный трехосный грузовик американского производства. Его передние колеса были спущены, и он стоял с заметным креном вперед.
– Ну и что это за хрень, сержант? – спросил я сержанта и добавил: – Заглуши двигатель. Пока что…
– Не знаю, тарищ майор, – ответил он, глуша мотор и высовываясь по плечи из люка, сдвинул танкошлем на затылок. – Бля буду, вечером его здесь точно не было.
– Жопа ты с ушами, Зудов, а не разведчик. Вовочка!
– А?! – встрепенулся где-то внизу, на своем месте Тетявкин.
– Дай-ка сюда автомат и запасной рожок!
Он опять завозился, а потом протянул мне в люк требуемое.
Я повесил «АКМС» на плечо, сунул рожок в набедренный карман комбинезона и, стараясь не шуметь, спрыгнул с брони.
– Вы куда, тарищ майор?! – поинтересовался Зудов с тревогой в голосе.
– Посмотрю, чего там. А вы секите обстановку, воины…
Если подумать, то, что я сейчас делаю, – чистой воды мальчишество. Я же старший по команде в несколько сотен гавриков и несколько десятков единиц разнообразной боевой техники и за всю эту «сводную бригаду» теперь отвечаю. И вот, приспичило лично сходить в разведочку – гуляю с автоматом наперевес по чужому городу чуть ли не в одиночку. А все почему? Как в той уже приевшейся, исполняемой на любом официальном концерте песне – пусть солдаты немного поспят…
Я медленно обошел вражеский грузовик с маркировкой армии США, заглянув под брезент. В кузове было пусто, только на полу валялись какие-то бумажные обрывки. Спереди под машиной обнаружилась лужа – похоже, радиатор им продырявили. В капоте оказалось несколько дырок от пуль, а ветровое стекло было покрыто густой сеткой трещин, образовавшихся вокруг трех сквозных пробоин. В кабине не обнаружилось никого. Даже, к примеру, крови или стреляных гильз не было. Картинка вырисовывалась обыденная. Похоже, вражеские вояки ехали-ехали себе, потом их обстреляли (интересно, кто, наши разведчики ни о каких стычках с противником не докладывали), и они сбежали, бросив свое транспортное средство…
Ну-ну. Может, оно и так, только этот грузовик так просто с места хрен сдвинешь, тут нужен тягач помощнее нашей БРДМки…
С этой мыслью я и вернулся к БРДМ.
В этот момент в темноте раздался топот. Ну, то есть топот – громко сказано. Шум двух бегущих ног в соответствующей обуви по булыжной мостовой. Не особо сильный – похоже, в нашу сторону бежал всего один человек.
И действительно, на фоне темных домов ночного переулка слева от нас возник светлый человеческий силуэт.
Через секунду бегущий вполне по-русски заорал:
– Эй!
Из тех самых наших уродов кто-то? Да что-то не похоже…
Башня нашего БРДМ медленно развернулась в сторону бегущего. Тетявкин старался реагировать на любое изменение в обстановке. Я вскинул автомат.
Между тем светлая фигура из темного переулка подбегала к нам, сильно прихрамывая и крича:
– Рефята!!! Танкиффты!!! Сфои!!! Нафофец-то!!!
– Кажись, свой, – констатировал Зудов.
– Стой! – приказал я бегущему, приподняв автомат.
– Фы сего?! – заорал бегущий, сильно шепелявя. – Сего сфазу на муфку бефете, пфидуфки?! Сфой, я, рефята, сфой, мафь ефо еффи!!!
Когда он оказался у самого борта, я опустил автомат и посветил ему в лицо фонариком, который подал мне высунувшийся из своего люка Зудов – ему явно было интересно все происходящее. Осветив подбежавшую фигуру чуть подробнее, я понял, почему он выделялся в темноте – мужик был облачен в драный, перепачканный на коленях и локтях светло-голубой синтетический летный комбез, точно такой же, как у того, спасенного нами вчера на поле боя сбитого орла с «МиГ-23». В остальном у подбежавшего была вполне заурядная славянская физиономия (только левый глаз заплыл до китайского состояния, на лбу сочилась свежая ссадина, а недавно разбитые в кровь губы напоминали оладьи – видимо, поэтому он и шепелявил, хотя, возможно, ему еще и зубы проредили, все может быть), всклоченные светлые волосы живописно стояли дыбом. На вид ему было лет сорок или около того.
– Кто такой? – строго спросил я у него.
– Майоф Ильин, – представился мужик и изложил свою историю. Слушать его, в силу шепелявости этого самого изложения и постоянного «приложения» в виде простых слов и предлогов, было трудно, но основное я все-таки понял.
В общем, звали его майор Ильин, и был он командиром эскадрильи 203-го гвардейского тяжелобомбардировочного полка, аж из самих Барановичей. И нынче рано утром он в составе группы ракетоносцев «Ту-22» вылетел на боевое задание. Целью были английские боевые корабли и какие-то береговые объекты в районе Бристольского залива. Задание они выполнили, но на обратном пути, уже где-то над восточным побережьем Англии, поблизости от его любимого «Шила» (так майор почему-то именовал свой ненаглядный «Ту-22») взорвалась зенитная ракета. Самолет начал терять топливо из продырявленных баков, и майор был вынужден снизить скорость и отстать от строя. О посадке на родном аэродроме речи, таким образом, уже не шло, он очень надеялся как-нибудь дотянуть до ГДР и там либо сесть, либо катапультироваться. Но ему и его экипажу опять не повезло. Уже совсем недалеко от ФРГ, над Бельгией их достал-таки натовский перехватчик (то ли «Фантом», то ли «F-15», то ли новый английский «Торнадо» F.3), влепивший им две ракеты в сопла двигателей, четко, как на полигоне. В итоге где-то, по расчетам майора, между Ахеном и Эшвайлером их полет окончательно перешел в неуправляемое падение, и им всем пришлось катапультироваться. Как объяснил исключительно при помощи ненормативной лексики майор Ильин, долбаная система катапультирования на «Ту-22» выстреливает кресла не вверх, а вниз, и вообще крайне ненадежна. При этом высота при их катапультировании была небольшая, и вследствие этого майор теперь не знал – живы ли его штурман Копенкин и радист Дмитриев и сумели ли они вообще катапультироваться.
Сам он еще помнил, как отделился от кресла и раскрыл парашют, но в момент приземления его, видимо, уж слишком сильно приложило об землю. Короче говоря, когда он наконец очухался, почувствовал, что связан по рукам и ногам, а вокруг него стояли солдаты в чужом камуфляже. Судя по тому, что среди них были негры, а курлыкали они все на американской мове, а также рассмотрев эмблемы чужаков, майор определил их как американских морских пехотинцев, суперменов сраных. Дальше они увидели, что пленный очухался, и, естественно, попытались его допросить, но поскольку английского языка майор Ильин отродясь не знал даже в объеме советской средней школы (он, как и я, учил немецкий), а морпехи, естественно, не знали никаких других языков, кроме родного, даже подобия диалога у них не получилось. На все вопросы майор посылал американцев в известном направлении. Сначала они слушали, потом им наконец надоело искать консенсус, они сначала качественно набили ему физиономию, потом, повалив майора на землю, от души попинали его своими тяжелыми берцами по ребрам, животу и заднице, после чего закинули пленного в кузов грузовика. Потом они целый день колесили по каким-то дорогам. Сначала в колонне было не меньше пяти машин, потом их атаковали, судя по звуку, наши «МиГи», и машин осталось всего две.
А ближе к вечеру американцы притащили в кузов грузовика, в компанию к майору, еще одного сбитого летчика. Это оказался поручик польских ВВС, которого звали Вацеком. Он худо-бедно понимал и говорил по-русски и, похоже, немного знал и английский. Только он переломал при катапультировании обе ноги и категорически не мог ходить самостоятельно. До темноты их так и возили в кузове грузовика. Потом по грузовику, шедшему замыкающим, вдруг начали стрелять. Американцы какое-то время стреляли в ответ, потом пересели в оставшийся грузовик и свернули куда-то в переулок. Там они столкнулись с какой-то легковушкой и остановились, попрыгав из кузова на свежий воздух. Поскольку вокруг долго никого не было, майор сумел развязать руки, а потом и ноги – за целый день тряски узлы на веревках ослабли, да и сам майор приложил к этому все возможные усилия. Выглянув наконец из-под тента наружу, майор увидел, что неподалеку от грузовика осталось всего двое или трое американцев, которые вроде бы насиловали какую-то немку, которая активно сопротивлялась этому процессу, и им было явно не до чего. А уж тем более не до пленных. Польский летчик в этот момент лежал без сознания, а поскольку у майора тоже была повреждена нога и вообще все болело, тащить его на себе он не рискнул, понимая, что с такой ношей он далеко не убежит. В общем, майор как можно тише спустился из кузова на мостовую и ухромал в переулок. Малость поблуждав в темноте, он услышал мотор нашей БРДМ и рванул на этот звук. Ну а остальное мы видели.
– Афтомат дафь? – спросил майор.
– Не дам, дорогой сокол, на кой ты мне и что это даст? Или летай, – в тон ему ответил я цитатой из очень известного произведения и спросил: – А на фига тебе автомат?
– Так эфоф Вафек зе там офтаффя, – ответил майор. – Нафо выруффить…
– Куда тебе выручать? Ты что, майор, совсем сбрендил? Сам-то еле колдыбаешь… Значит, поляк этот лежит без сознания у них в кузове. Он связан?
– Неф. У нефо зе ноги пефефоманы. Все фафно не убефит…
– И много их там, этих американских морпехов?
– Коффа ф леффовуфку вфезафись, быфо фефовек дфенаффать, ффитая тех, фто в фабине фифеф. А коффа я убефаф, дфуф или тфех вифел…
Ну-ну. С одной стороны, дело вроде бы плевое, а с другой – риск нешуточный…
– Орлы, кто пойдет? – вопросил я Зудова и Тетявкина.
Оба промолчали. Хотя оно и понятно. Мехвод по инструкции должен всегда оставаться при машине, а Тетявкину и так, похоже, было неуютно от того, что я его в приказном порядке взял в эту как бы разведку. Тем более что он вообще никакой не разведчик. Так что упрекнуть их обоих мне было особо не в чем. Не в трусости здесь было дело. Получается, я сам эту кашу заварил, а значит, мне ее и расхлебывать.
– Ладно, – сказал я на это. – Раз вы так – я пойду сам посмотрю, что там и где. А вам тогда приказ быть у машины и держать ухо востро. Если что-то пойдет не так – сразу же валите отсюда и даете красную ракету…
– А может, не надо, тарищ майор? – вопросил Тетявкин с некоторой надеждой. – Ведь если с вами чего, нас же выгребут…
– Надо, Вова, надо, – ответил я ему.
– А что, кстати, может пойти не так? – снова спросил Тетявкин откуда-то снизу, глухо, словно со дна погреба.
– Не так пойдет, если на меня вдруг неожиданно навалятся человек сто американцев. Вот тогда будет весело. В общем, если будет стрельба и я долго не возвращаюсь – значит, что-то случилось. Майор, там куда идти-то?
– По эфой улифе – пфямо, пофом напфафо в пефеуфок, фам уфифишь.
– Далеко?
– Неф.
– Так, – сказал я своему «экипажу». – Ждите ответа. Как соловьи лета. И пока я гуляю, окажите помощь раненому.
– Так точно, тарищ майор, – ответил Зудов и, выбравшись из машины, начал подсаживать горемычного летуна на броню БРДМки.
Я между тем слез с брони и, взяв «АКМС» наперевес, пошел в указанную майором сторону.
При этом осознавая, что, похоже, опять делаю ошибку и рискую совершенно зря. Как там говорили в известном кино? Командир обязан думать, а не шашкой махать? Да, вроде как-то так. А я вот опять махаю. Причем без особой надобности. Еще в Эфиопии мой непосредственный начальник подполковник Еринархов, помнится, орал на меня:
– Трофимов, мля, ты чего творишь?! Зачем ты лично полез на разведку в этот долбаный городишко, ушлепок? Мог для проверки на предмет противотанковой засады и кого-нибудь из своих черножопых послать! Их сколько ни убивай, меньше не становится, и они мне по фигу, а за твою бестолковку я лично отвечаю!!! Там, где негры режут негров, русскому человеку иногда лучше всего постоять в сторонке, если есть такая возможность!! Ты что – не понимаешь, что весь этот сомалийско-эфиопский конфликт – это война каки против сраки, и более ничего?!
Он, кстати, хорошо знал, о чем говорил, поскольку до прибытия в Аддис-Абебу года полтора прослужил на абсолютно аналогичной должности военного советника в Могадишо. А значит, был большим специалистом по части выбора между каками и сраками, а равно и по распитию теплой водки в жару стаканами. Командуя неграмотными неграми, которые к тому же балакают исключительно на банадире или на амхарском (в сравнении с ними даже не знающие русского языка узбеки в какой-нибудь заштатной расейской «учебке» выглядели студентами Физтеха или МГУ), в тех краях без водяры вообще не обойтись – иначе на третий день просто застрелишься с горя. Как говорится, проверено на себе. И неоднократно…
Что сказать – что было, то было. И выглядело все тогда очень похоже – вот так же крался с автоматом наперевес, ожидая, не вылезут ли из-за угла два-три злобных черномазых вояки с «РПГ-7». Только вокруг были не кукольные немецкие домики, а выбеленные солнцем каменные руины какого-то древнего храма да скучковавшиеся вокруг него нищие глинобитные постройки неведомого городишки (городом такое могло считаться только в стране, где деревни строят из пальмовых листьев, соломы и прочего мусора) у границы Огадена.
И тот «населенный пункт», и этот чистенький немецкий городишко выглядели словно вымершими. Глаз выхватывал из темноты разные мелкие детали, вроде ниш запертых парадных дверей, в конце улицы попалась какая-то закрытая пивная (ключевое слово «Bier» на вывеске поймет любой дурак, даже выпускник советского танкового училища) – ступеньки, ведущие вниз, к запертой, заделанной под старину, двери в полуподвал, опущенные жалюзи, потушенный фонарь над входом.
Оглядевшись, я медленно покрался дальше. И верно, через два дома за пивной, именно там, куда показывал майор, был поворот направо. А точнее – узкий переулок, по которому вряд ли проедет машина. Через несколько домов этот переулок выходил на более широкую улицу, и вот там слышался какой-то глухой, отдаленный шум.
Подойдя поближе и стараясь не стучать сапогами по булыжной мостовой, я увидел за углом трехосный натовский армейский грузовик, точную копию того, что перед этим загородил нам дорогу. Выходит, не соврал майор.
Чуть дальше, метрах в трех перед грузовиком, косо стояла светлая легковушка с сильно смятым передком и капотом. Похоже, ДТП здесь действительно имело место, поскольку легковушку помяло довольно сильно. На скорости, что ли, оба ехали? У нас в Альтенгабове в прошлом году рядовой Агапкин на своем «ЗИЛ-131», помнится, умудрился столкнуться с местной «мыльницей» (она же «Трабант») – так ее дуропластовый кузов (вот же назвали материал, комики) только слегка треснул, так что дружественный восточный дойч снял все претензии к Советской армии за три бочки бензина. А тут вроде бы хваленая западногерманская техника – и весь передок всмятку…
Людей я пока не видел, но какие-то характерные звуки я слышал вполне отчетливо…
Вроде бы некое действо происходило на мостовой, где-то между машинами.
Через секунду там раздался истошный женский визг, который тут же развеял все мои последние сомнения.
Я тихо прокрался вдоль борта грузовика и осторожно выглянул из-за кабины.
Так и есть, у переднего бампера трехоски, спиной ко мне, стоял на коленях некто в камуфляже. И этот некто активно подминал под себя нечто непонятное и в то же время знакомое, светившееся в темноте растрепанной прической и светлым пятном голой задницы. Вроде бы неизвестный действительно активно насиловал какую-то местную бабенку. Поскольку эта фроляйн сопротивлялась и орала уже довольно слабо, а на мостовой вокруг них лежали какие-то детали женского туалета, армейские рюкзаки, каска и винтовка «М-16», этот тип сегодня, видимо, не был первым ее, культурно выражаясь, половым партнером.
Почему-то в голове у меня возникли слова забытой фронтовой частушки, которую когда-то давно, еще в те времена, когда я был маленький, спел на одной семейной пьянке дедов брат дядя Серафим:
– Ком, паненка, шляффен, дам тебе часы, вшистко едно война и скидай трусы…
Поскольку супостат в данное время был очень занят особо дерзкими насильственными действиями развратного характера (как обычно принято писать в милицейских протоколах), а его оружие лежало довольно далеко, особой опасности для меня он не представлял. Разве что его заединщики вдруг набегут…
А рожа у него была какая-то странная, совершенно неотчетливая в окружающей темноте.
Я было удивился, а потом сообразил. Блин, да это же негр! Натуральный негр! Как до сих пор считает кое-кто у нас в стране, представитель наиболее угнетаемой империалистами части населения Североамериканских Соединенных Штатов…
Его дружков по-прежнему нигде не было видно, но все равно следовало поторопиться.
Ну, раз такие дела – действуем.
Я взял «АКМС» в обе руки и, выйдя из-за кабины грузовика, шагнул к «любовничкам».
В этот момент на мостовой развлекался с имевшей накануне несчастье врезаться в их грузовик немкой не кто иной, как рядовой 108-го мотострелкового батальона 22-го экспедиционного полка 2-й дивизии Корпуса морской пехоты США Том Уайт по прозвищу «Сверчок». За прошедшие дни он успел вполне осознать, что покойный дедушка Мартин с его воспоминаниями о прошлой войне, похоже, был абсолютно прав – он уже пять раз сумел получить свое от местных белых бабенок, эта была шестая по счету. Этих беспорядочно бегущих непонятно зачем и непонятно куда в западном направлении поодиночке и группами, пешком и на машинах, и напуганных до полной потери инстинкта самосохранения немок вокруг было много. И ничего не стоило притиснуть одну такую где-нибудь в темном углу и устроить немедленный сеанс одновременной игры в продажную любовь. Проблема здесь была только в том, что все это не должно было мешать основным «служебным обязанностям» – офицеры и сержант Майлз все время капали морпехам на мозги, напоминая, что вокруг все-таки идет война. Но при всем при этом никто из них не запрещал рядовому Уайту качественно обирать бегущих или убитых при авианалетах. В его рюкзаке (так же, как в мешках и карманах его сослуживцев, а возможно, и начальников) уже образовалась солидная коллекция разных колец, сережек, браслетов, часов и прочей драгоценной бижутерии.
Как мародерство это не расценивалось, да и не до поддержания морального облика было в эти дни. Тем более что, против ожидания, морпехи были заняты всякой ерундой. В первый день их роту подняли затемно по тревоге, но, поскольку у них начисто отсутствовало тяжелое вооружение и собственный автотранспорт (его еще не успели привезти из Штатов, а часть, видимо, потонула вместе с атакованными русскими в Северном море кораблями), их припахали для откровенно вспомогательных функций, не придумав ничего лучшего.
Их посаженная на снятые с хранения грузовики и джипы рота «Браво» под командованием капитана Бока сопровождала автоколонны и каких-то отдельных шишек, охраняла мосты, развилки дорог и полевые вертолетные площадки, прочесывала местность в поисках своих и чужих сбитых летчиков, обеспечивала работу связистов, ну и так далее. При этом рота очень быстро оказалась раздергана на отдельные взводы и постепенно, но неумолимо перемещалась все ближе к бельгийской и голландской границам, при этом неся потери от авианалетов.
Живых врагов они впервые увидели в натуре только вчера. Один был русский, а вот допрашивая второго – симпатичного блондина в синем комбезе с белым орлом и нарукавным шевроном «Poland», взводный, лейтенант Байнбридж, тихо офигел. Оказалось, что этот переломавший ноги то ли при катапультировании, то ли при приземлении пилот со сбитого зенитной ракетой «МиГа» был поляком. Но лейтенант еще больше офонарел, когда выяснилось, что поляк прилично разговаривает на английском языке, и на допросе он сказал лейтенанту, что он офицер, давал присягу и служит Родине, которую защищает, и честно выполняет свой воинский долг. Господи, сказал лейтенант Байнбридж после допроса, ведь нам же сказали, что эти чертовы поляки давно взбунтовались против Советов и только и ждут, когда мы принесем в их убогую страну свободу и демократию?! Ведь только из-за одних поляков тут все, мать его, и заварилось!!! И на тебе – оказывается, они воюют против нас вместе с русскими!!! Кто-нибудь что-нибудь понимает?
Лейтенанту никто на это не ответил, поскольку остальные морпехи понимали в происходящем еще меньше – их вообще уже начинало тихо раздражать все окружающее, включая дурацкий язык, непонятные надписи, природу, рожи местного населения…
Немка отбрыкивалась вяло, но все же сопротивлялась. Он был третьим, кто собирался ее сегодня поиметь. Двое уже проделали с ней это упражнение, но тем не менее она все еще извивалась и иногда норовила извернуться и вцепиться обломанными ногтями Уайту в рожу. Вот сучка…
Сзади за спиной Уайта кашлянули. Он был очень занят, но все-таки обернулся, думая, что это вернулся сержант Майлз или кто-то еще из сослуживцев. И так он подумал очень даже зря.
Позади него, как оказалось, стоял кто-то незнакомый, почему-то весь в черном, в диковинном шлеме (все виденные когда-то на учебных плакатах и страницах справочников образцы советской военной формы, которые ему пытались вдолбить разные нудные очкарики с офицерскими планками на воротниках на занятиях в Кэмп-Леджене, в голове рядового Уайта особо не задержались) и с занесенным явно для удара непонятным предметом.
– Otjebis ot devki, Gutalin huew! – сказал зловеще-приглушенным голосом на непонятном языке незнакомец.
После чего сильный удар чем-то твердым и железным по лбу поверг разом потерявшего сознание Уайта на визжащую немку, которая тут же начала энергично выползать из-под него.
Очнулся Том Уайт, уже когда было светло. От того, что он понял – на него кто-то смотрит.
Открыв глаза, он увидел над собой два лица, одно из которых было явно монголоидным (хотя и непохожим на китайца, которых Том в прежние годы видел предостаточно). Нагнувшиеся над ним люди были облачены в странную светло-песочную форму – на груди непонятные значки с цифрами, на плечах – красные погоны с желтыми буквами «СА». Увидев на груди обоих солдат значки в виде миниатюрного красного флага с золотым профилем какого-то лысого и бородатого деятеля, а на головных уборах – эмалевые пятиконечные звезды с серпом и молотом, Уайт понял, что перед ним стояли русские. Это подтверждали и смутно знакомые по плакатам, изображающим оружие вероятного противника на довоенных занятиях, стволы автоматов Калашникова, торчавшие за их плечами. Окончательно осознав, что он, похоже, в плену, Уайт заплакал.
– Ochuhalsya, shokolad, – сказал с удовлетворением один из солдат, курносый, с более-менее европеоидной физиономией и одной полоской на красных погонах, на том же непонятном языке страшного ночного пришельца, и добавил, явно обращаясь к своему раскосому коллеге: – Ryadovooi Urasbaew! Uvedi plennogo w grusovik! I poostorognee s nim! Ponial, uryuk?
– Wstawai, сhurka amerikanskaya! – сказал монголоидный солдат с какой-то странной интонацией, поднимая Уайта с мостовой за грудки…
Но это было утром.
А пока я опустил автомат. «АКМС» – это, конечно, не «АКМ» с его основательным прикладом, но с него хватило и удара затыльником ствольной коробки.
Немка тихо заплакала, явно ожидая худшего.
Было ей двадцать два года, звали ее Ютта Райнброк, и вляпалась она в эту ночную передрягу чисто случайно. До начала того, что по-прежнему почему-то упорно не считалось войной, она училась на фармацевта и работала провизором в аптеке своего дяди Людвига, который очень хотел со временем передать семейный бизнес кому-то из родственников. Когда все завертелось и начались авианалеты (хотя здешние городишки и поселки русские и не бомбили), прижимистый дядя тут же велел закрыть аптеку и, как и большинство местных обывателей, запасся провизией и спрятался в своем загородном доме. А накануне какой-то знакомый, служивший в местной полиции, сказал дяде Людвигу, что с востока приближаются танки русских, американцы, похоже, уходят, а бундесвер вот-вот прекратит огонь. Услышав все это, дядя на подсознательном уровне (видимо, вспомнив прошлую войну и свои «подвиги» в рядах фольксштурма) вдруг осознал, что, похоже, поторопился покинуть городскую черту, поскольку у него в аптеке осталось много такого, стоимость и ценность чего может очень кардинально повыситься в случае полномасштабной войны или возможной оккупации. Например, инсулин и наркосодержащие препараты.
Сам дядя Людвиг был уже стар и генетически труслив для выполнения работы водителя и грузчика и слишком жаден для того, чтобы нанимать на подобную работу кого-то постороннего. На его счастье, племянница, которая вообще-то собиралась уезжать в Бельгию, а оттуда куда-нибудь подальше от войны – во Францию или Испанию, еще была в городе. И он сумел-таки уговорить племянницу вывезти из аптеки наиболее ценные лекарства, для чего пообещал снабдить Ютту деньгами и автомобилем для последующего отъезда. А пока она должна была использовать этот самый автомобиль в качестве грузового такси. Первые два рейса от аптеки до дядиного загородного дома прошли нормально, хотя неподалеку уже и ездили бронемашины русских. А вот во время третьего рейса на ночной улице навстречу легковушке (фары Ютта не зажигала) вылетел американский армейский грузовик, который врезался в нее. Ну, или она в него врезалась – много ли в темноте разберешь, тем более что американцы тоже ехали, не включая фар. Как потом оказалось (Ютта немного знала английский), американцы умудрились сломать при столкновении переднюю ось. Из-за этого они были очень недовольны и раздражены – всем скопом вылезли из машины, выволокли Ютту из помятого «Фольксвагена» и тут же проделали с ней то, о чем ей когда-то с ужасом рассказывали бабушка и тетушки. До сегодняшнего дня Ютта считала американцев культурными людьми и в эти страшилки времен конца Второй мировой войны категорически не верила. Как оказалось – совершенно зря.
Поначалу она смотрела на появившегося непонятно откуда чужака в черном (кстати, умненькая Ютта, иногда смотревшая по телевизору выпуски новостей, где западногерманских обывателей периодически пугали «советской угрозой», все-таки поняла, что, похоже, видит перед собой русского танкиста) с ужасом, но через минуту ее настроение и выражение лица разом переменилось, поскольку далее она услышала примерно такие слова, произнесенные этим самым танкистом неправильно, но очень четко, на чудовищном ломаном немецком:
– Frau. Sie. Jetzt. Anzien ein Trouses. Und. Schnelle laufen. Renen vor hier. Nach Hause. An Mutti und Fater. Oder. Das schleht. Und Schieserei.
В переводе на русский это должно было звучать примерно как:
– Женщина. Вы. Сейчас. Одели трусы. И. Быстро побежали. Отсюда. Домой. К маме и папе. Или. Будет плохо. И стрельба.
Я очень сильно надеялся, что эта мадам все-таки сумеет понять основной смысл моих слов. И, похоже, она действительно поняла, поскольку не стала что-то говорить или переспрашивать и, натягивая на полном ходу трусы и брючки, резво учапала на четвереньках вверх по улице и затем свернула куда-то в переулок. Не заблудится, если местная.
Я поднял и закинул за плечо винтовку «М-16» обездвиженного негра.
Так, чисто автоматически, на всякий случай. Потом вернулся к грузовику.
– Ей, есть тут кто живой? – спросил я, всунувшись под брезент, в темный кузов. – Который тут Вацек?!
– Тak est, – ответили в темноте, откуда-то с полу и тут же добавили: – Dranstvo…
– Это хорошо, что ты жив, сын или внучек четырех танкистов и собаки. Твой коллега сказал, что ты по-русски петришь. Или он преувеличивал?
– Что есть «пэтричьш»? – спросили из темноты.
– «Петришь» – это в смысле «розмовляешь», – уточнил я.
– Так ест, – ответили из темноты. – Ньемного.
– Сам-то вылезти сможешь? – спросил я.
– Zaraz. – И поляк засопел и завозился в кузове. Скрипя зубами, видимо от боли, он подтягивался на руках к заднему борту, приговаривая: – Lajdaki, Drani, Lotri, Lachudro…
Интересно – меня это он сейчас материл или все-таки американцев? Ну да ничего, я человек отходчивый и с ранеными, тем более союзниками, не воюю…
Наконец его голова появилась над бортом.
– Ногьи сломаль при катапультовании, пся крив, – сказал пшек, словно оправдываясь.
– Ты, авиация, давай лучше без лишних разговоров, – ответил я ему. – Переваливайся через борт и сразу ко мне на спину.
Кажется, он меня понял. Перевалился через борт и, уцепившись за мои подставленные плечи, наконец утвердился у меня на спине, головой на левом плече.
– Ну, ты там как? – спросил я.
– Dzieki, – ответил пшек, дыша мне в ухо.
– Какое, на хрен, дзякую, – вздохнул я и добавил: – Благодарить потом будешь. Дойти бы живыми.
Ноги он по причине травмы подогнуть не мог, но, на мое счастье, пшек оказался невысоким и не тяжелым и, как следствие, весил меньше, чем я ожидал. Хотя тащить кого бы то ни было на спине всегда неудобно, каким бы легким он при этом ни был.
Я двинулся со своей ношей как можно тише, мимо грузовика и дальше – обратно в переулок, туда, откуда пришел.
Когда мы уже были в переулке, мне показалось, что я слышу позади что-то, похожее на топот.
Шлем и ноша на плечах глушили звук и создавали ложное ощущение безопасности. На всякий случай я, как мог, ускорил шаг.
Через несколько шагов я с большим трудом обернулся и, напрягая зрение, всмотрелся в пейзаж за моей спиной. В конце переулка в темноте я уловил мелькание чего-то пятнистого. Заговорило на повышенных тонах несколько голосов, а значит, их там было минимум двое-трое. Я развернулся и ускорился, понимая, что сейчас они меня плохо видят, в полной темноте, да еще на фоне домов. Я весь в черном, а комбез поляка – темно-синий. Так что для меня их пятнистые одежки были куда заметнее.
Так я прошел почти весь переулок и свернул на улочку, в конце которой меня вроде бы ждала БРДМ и ее героический экипаж.
В этот момент позади меня громко заорали по-английски, и топот, кажется, начал приближаться.
– Чьто такэ? – спросила голова пшека из-за моего левого плеча.
– Кажись, засекли нас твои надзиратели, пан Кшепшечульский, мать их за ногу…
– Йа ние Кшепшечульски, йа Венджиковски, – уточнил поляк и засопел. Как мне показалось – испуганно. Да какая мне, блин, разница, Кшепшечульский ты или Венджиковский?! Да хоть сам князь Радзивилл или маршал Пилсудский! Легче мне от знания твоей фамилии все равно не станет…
Топот слышался уже совсем рядом, и выбора у меня, кажется, не было.
– Держись крепче, союзничек, – приказал я поляку, замедляя шаг.
И, приподняв висящий на правом плече «АКМС», резко повернулся всем корпусом в сторону бегущих. После чего, надавив на спуск автомата, пустил им навстречу очередь на полрожка. Не особо прицельно, поскольку стрелял фактически от бедра, но на узенькой улице спрятаться им было особо негде, а залечь они сдуру, естественно, не догадались.
Пока слабый отблеск порохового пламени плясал на дульном срезе «АКМСа», вырывая из тьмы какие-то куски пейзажа, я увидел, что за мной бежали двое в камуфлированных куртках, штанах и глубоких касках с такими же чехлами, державшие свои «М-16», как палки. Часть моих пуль попала в цель, поскольку я четко увидел, как оба упали.
Однако, начав стрелять, я окончательно потерял преимущество по части относительной невидимости.
Позади в переулке заорало еще несколько голосов, а потом послышался многоногий топот. Теперь это уже было человека четыре, никак не меньше.
Я развернулся и снова максимально ускорил шаг.
На сей раз их было куда больше, а мне, с покалеченным пшеком на спине, было проблематично быстро сменить магазин в автомате. Так же, как и дотянуться до висящей на левом плече «М-16». Правда, преследователи пока не стреляли. Возможно, они нас плохо видели, а может, все еще считали, что это поляк, сумев вырубить развратного негра, завладел его винтовкой и сейчас ковыляет прочь от них на своих переломанных ногах, в стиле Алексея Маресьева. Да мало ли что еще могли подумать своими вывернутыми мозгами эти заокеанские фантазеры?
– Towarzyz, – осторожно сказал поляк у меня над ухом. – Ih tam do huya.
Вот всегда так – в обычное мирное время они считают себя «угнетаемыми Кремлем», который «диктует им свою политическую волю», кидают в нас какашками и устраивают всякие пакости при помощи своей «Солидарности», а как чего случается – русский Ваня должен, усираясь, вытаскивать этих ясновельможных панов из любой передряги на собственном горбе. В буквальном смысле слова. Паразиты и захребетники, мать их… Хотя я при этих его словах чуть не заржал. Оказывается, пшек знал русский несколько лучше, чем мне показалось вначале, и таки оказался юмористом… Ну-ну, с улыбкой и помирать как-то веселее. Или не веселее…
Можно подумать, я не в курсе, что их до хрена – а то ж я не слышу…
– Заткнись, будь ласков, – попросил я пшека.
– Бьежимь? – спросил поляк с большой надеждой.
– Тебе там легко говорить, братушка фигов…
Хотя братушки – это вроде бы, по определению, болгары, а пшеков или восточных немцев так именовать не принято…
Пот росой тек из-под шлема на брови и глаза. Я бежал, как мог, а точнее – очень быстро шел.
Когда поравнялся со знакомой пивной, понял, что топот позади приблизился как-то уж слишком.
– Н-но пассаран! – сказал я сквозь зубы и вдруг вздрогнул от пришедшей в голову мысли – блин горелый, а ведь где-то я все это уже видел. Явно в кино. Только вот никак не вспомню – где именно…
Идей по поводу собственного спасения у меня было, откровенно говоря, не много.
Поэтому, остановившись у идущей вниз лестницы пивной, я заорал во всю мощь легких в ту сторону, где стояла БРДМ:
– Зудов! Тетявкин! Огонь! По улице! По тем, кто за мной! Огонь!!!
С этими словами я обернулся и дал очередь в сторону подбегающих сзади пятнистых фигур, выпустив все оставшиеся в рожке патроны, а затем, вместе со своей ругающейся последними польскими словами (явно от боли) ношей, скатился по лестнице к запертой полуподвальной двери пивной, тут же как можно деликатне скинув тушку пшека на пол (он при этом помянул какую-то «пршекленту курву») и присев на колени.
На улице кто-то упал, похоже, боезапас я потратил вовсе даже не зря.
В стенку высоко над моей головой ударило несколько выстрелов. Американских, судя по звуку. Стреляли явно на бегу, навскидку. И, естественно, мимо.
Я зашарил в набедренном кармане комбеза. Руки тряслись, и запасной рожок никак не хотел выниматься, цепляясь углами за ткань. Наконец я его вынул.
В этот момент по моим ушам ударило множественным визгом и грохотом:
– Др-р-р-рррр-ду-ды-дыт-дзинь-блям-тыдыц!!!
Пол подо мной и окружающие каменные стенки мелко затряслись, и я слегка оглох. Сдвинув шипящего от боли поляка к стеночке, я перезарядил автомат и посмотрел наверх. Там происходило нечто, напоминающее сюрреалистическую пургу. Светящиеся разноцветные пунктиры, сотрясая воздух, мелькали над улицей, прошивая ночную темноту, и, со свистом и противным визгом ударяясь в мостовую и стены домов, далеко расходились звуки рикошетов. Я не сразу понял, что, похоже, это экипаж БРДМа от всей широкой русской души лупит трассирующими из обоих башенных стволов. А КПВТ – это та еще «музыка».
Я еще вроде бы услышал какой-то слабый вскрик на английском, но он не повторился. А через минуту наверху все окончательно стихло.
Сдвинув шлем на затылок, я высунулся из импровизированного укрытия – на улице воняло порохом и еще чем-то горелым. Несколько окон в домах дальше по улице темнели выбитыми ставнями и стеклами.
На мостовой лежали в неестественных позах трупы в пятнистом, их оказалось пять штук, а не четыре, как мне сначала показалось.
Через пару минут я услышал шаги, уже с той стороны, где должна была оставаться БРДМ, а затем увидел два неумело крадущихся вдоль улицы силуэта – один в пятнистом, второй в черном. А потом знакомый голос авианаводчика Тетявкина осторожно спросил из темноты:
– Товарищ майор, вы там живы?
– Да жив, жив. Вы чего это ко мне оба ломанулись, разведчики фиговы? Кто в лавке-то остался?
– В какой лавке? – спросили оба орла в один голос, явно не поняв вопроса.
– В машине. То есть во ввереной вам «БРДМ-2».
– Так этот, майор авиационный, – ответил Тетявкин. – Он нам и велел за вами идти.
– Вова, – сказал я зловещим тоном злого учителя начальных классов (примерно так разговаривал наш школьный учитель пения Домрачеев, по кличке «Домра», которого мы, помнится, сильно не любили). – Ты, блин, офицер или где? Ты почему выполняешь повеления непонятно кого? Этот летун тебе разве начальник?
– Так хотелось же скорее, – ответил Тетявкин голосом Кисы Воробьянинова. – И потом, он все-таки старший по званию…
– Это он у себя в небе старший по званию. Возможно. А здесь, на земле, для тебя я первый после бога, понял?
– Так точно…
– Ладно, это все лирика. Давайте сюда, орлы, тут у меня раненый, а я его уже заколебался таскать…
Я отдал автомат Тетявкину и остановился, переводя дух. Повоевал называется. Теперь точно будет чего вспомнить.
Зудов и Тетявкин довольно долго доставали ругающегося сквозь зубы пшека с лестницы, а потом столь же долго тащили его к БРДМ. Я, взяв трофейную «М-16» наперевес, шел позади них, наблюдая за обстановкой. Но улица позади нас была безмолвна, возможно, мы положили всех. А вот в стороне нашего расположения стрельба явно вызвала оживление – там взлетело несколько осветительных ракет, ревели двигатели и метались между крыш снопы света от фар. Похоже, проснулись…
Разместив на броне обоих летунов, мы развернулись и поехали обратно.
Еще не доехав до расположения, увидели несущиеся нам навстречу по улице «БРМ-1» и две БРДМки разведчиков с десантом на броне. Выходит, от стрельбы народ действительно проснулся.
Видя, что мы целы и стрелять вроде бы не в кого, разведчики развернулись и начали нас сопровождать.
Проехав пост, я понял, что личный состав частично действительно проснулся. На башне одного попавшегося нам навстречу танка уже устроился какой-то мэн в сапогах, черных трусах и светлой майке-алкоголичке (благодаря такой форме одежды его можно было различить в утренней полутьме, при неровном свете дальних фар и ламп-переносок), который бренчал на расстроенной гитарке и гундел уличным голосом следующий текст:
Несколько, по-видимому, случайных слушателей внимали певуну-любителю.
Кстати, как я успел заметить, в любительском песенном репертуаре пацанов из последних призывов на фоне довольно обычной дворово-приблатненной тематики начали проявляться какие-то новые нотки и сюжеты. Похоже, завезенные другими пацанами-дембелями из одной жаркой страны, в которой, в силу ее очень гористого рельефа, танкистам вроде нас делать особо нечего. В текстах этих новых песен был какой-то новый и вроде бы очень искренний душевный надрыв, чужое небо, горы, долины, пыль, идущие куда-то колонны и нешуточная тревога.
Но сейчас певун исполнял вполне стандартную вещь. Называется, нашел время. Хотя если не спать, то что делать-то? Тем более прямого запрета насчет «песни петь и веселиться» не было.
Для начала мы сгрузили обоих летунов (они сидели на броне обнявшись, словно нарочно демонстрируя напоказ трогательное единение советской дальнебомбардировочной и польской истребительно-бомбардировочной авиации в рамках славного Варшавского Договора) возле медиков, с приказом оказать любую помощь и при первой же возможности отправить в тыл.
Потом доехали до Шестакова, который обнаружился на прежнем месте, возле своей «БМП-1К». Начштаба сидел на броне и, как мне показалось, скучал.
– Стреляли, – сказал он, увидев меня, не то вопросительно, не то констатируя факт. И ухмыльнулся при этом.
– Ага, – подтвердил я, кладя на броню рядом с ним трофейную «М-16». – Длинными очередями, так что все седло в говне. Что сделаешь, пришлось. А что у нас тут плохого?
– Ты не поверишь – наши мародеры вернулись. И раз ты их по дороге не встретил – вероятно, какой-то другой дорогой…
– Ну-ну, – сказал я. – А ну подать их сюда!
И снял шлем с потной головы. В черепушке было пусто, как после пьянки. Как обычно после драки, мозг стал прокручивать эпизоды происшедшего, и я с тихим ужасом начал осознавать, что во время этой дурацкой «разведки» меня запросто могли убить минимум раз пять-шесть. А поскольку этого не произошло, из данного эпизода следует только один, старый как этот мир вывод – дуракам везет…
Минут через пять «мародеры» явились и вытянулись передо мной, старательно изображая стойку «смирно». Стибрюк был мелкий и толстый, в очень хорошо пошитой полевой форме и большой фуражке. Маликов, как обычно скелетообразно худой и длинный, больше всего напоминал в своем комбезе и мятой фуражке пленного советского танкиста из известного старого фильма «Жаворонок» – того, который все время ныл и жаловался на жизнь. Их лица я видел плохо, но понимал, что ничего хорошего они от меня сегодня закономерно не ждут. Парочка, блин. Этакие Пат и Паташон или Буратино с Пьеро на пару. Присмотревшись, я вдруг увидел, что у Стибрюка на боку висит только планшет, а вот пистолетной кобуры на его поясном ремне почему-то нет. Это он что – оборзел настолько, что мотался по враждебной территории, где может случиться что угодно, без личного оружия?! И только здесь я вдруг вспомнил, что у меня самого на поясе висит кобура с «макаркой». Вот же причуда судьбы! А ведь когда я давеча бегал по улице и палил по американцам, про свой пистолет начисто забыл. Хотя на войне бывает и не такое…
– Старший лейтенант Стибрюк! – сказал я. – Можете мне ответить на простой вопрос – где ваше личное оружие?
– Какое оружие, товарищ майор? – не понял тот. Нет, точно, или совсем дурак, или изображает из себя очень хитрого. Ну-ну…
– Пистолет системы Макарова, товарищ старший лейтенант!
– Так это… Наверное, в КУНГе остался, товарищ майор…
– Вы хотите сказать, что вы бросаете личное оружие где попало, а потом болтаетесь по вражескому городу безоружным?! Я все верно понял?!
– Так это… – шмыгнул носом Стибрюк. – КУНГ же на ключ заперт, а остальные ребята поехали вооруженными…
– Так, – сказал я, в изнеможении прислоняясь спиной к борту командной БМП. Адреналин, выработавшийся в организме от стрельбы и общего возбуждения, похоже, сходил на нет, и на меня начинала наваливаться усталость: – С вами все ясно. Шестаков, объявляю этому товарищу старшему лейтенанту трое суток ареста. Для начала. Запри его где-нибудь, и пусть подумает над своим поведением…
– Так точно, – отозвался Шестаков.
– Теперь дальше, – продолжил я, обращаясь к обоим старлеям. – Вы хоть понимаете, что я был вынужден искать вас лично и при этом чуть не погиб?
– Так точно, – отозвались они практически в один голос.
– Ну и чья была идея, голуби сизокрылые?
– Ну, моя, – ответил длинный Маликов. – А чего?
– Так. Из-за того что я накануне довольно долго таскал на горбу пилота союзной державки, попутно паля по американцам, у меня уже нет сил вас материть. Даже неохота выводить вас в чистое поле, ставить к стенке и пускать по пуле в ваши толоконные лбы. Тем более что, по-моему, может и срикошетить… Значит, газировки и пивка захотелось? Ладно. Тебя, Стибрюк, нехай вздрючит по полной за необдуманные и самовольные действия твой непосредственный начальник, то есть начтыла. А пока ты будешь под арестом, Шестаков пошлет какого-нибудь толкового офицера, чтобы быстро проверил то, что вы там привезли. И если окажется, что вы, два дешевых клоуна из провинциального шапито, кроме газировки, пива и жратвы, натырили крепких спиртных напитков или, скажем, шмоток, – я на вас обоих, а особенно на тебя, Стибрюк, как на снабженца, лично накатаю красивым почерком телегу в военную прокуратуру. И вы у меня сядете. Уже всерьез. Поняли меня?
– Так точно, – ответили оба офицера похоронными голосами.
– Вот и хорошо. Шестаков, товарища старшего лейтенанта Стибрюка убрать с глаз моих под арест. Потом доложишь.
– Там что – американцы были? – спросил Шестаков настороженно. Похоже, моя первая фраза не на шутку его встревожила. – Может, послать кого прочесать район?
– Да не надо, это, по-моему, какие-то заблудившиеся были, и мы их, похоже, почти всех перестреляли. Вот к утру подойдет какой ни есть второй эшелон – пусть они и ищут уцелевших, устанавливают тут советскую власть, записывают местных немчиков в колхоз, где все женщины общие и вообще делают что хотят… Все, Стибрюк, свободен, вали с глаз моих…
Шестаков позвал какого-то бойца, и тот увел товарища интенданта куда-то за стоящие вдоль улицы танки и БМП.
– А вы, товарищ майор, этого союзника на плечах таскали так же, как ваш однофамилец в фильме «Офицеры»? – спросил Маликов, нарушив возникшее молчание.
Вот тут меня и осенило, на что именно вся эта беготня по ночным переулкам была похожа. Ведь на языке вертелось, а не вспомнил…
– Ах ты, кинолюб из деревни Месягутово, – сказал я ему на это. – Ротмистр Лемке, блин. Воевал в дивизии Каппеля, пробираешься из Читы и желаешь бить красных? Так вот, неблагодарное это дело – бить красных, ваше благородие… Чего замолчал?
– Я не помню, из какого это фильма, товариш майор, – сказал Маликов убито-виновато.
– Так твое кинолюбительство, оказывается, носит странный избирательный характер? Интересно – почему? Ну, поговори, солдат, поговори!
– А чего говорить-то, товарищ майор? – спросил Маликов как-то обреченно (по-моему, он совершенно не уловил и второй произнесенной мной сейчас цитаты из известного фильма). – Ну виноват, ну накажите. Хоть, вон, заприте вместе с этим кладовщиком…
– Стибрюк мне вообще по фигу, старлей, – ответил я. – Он «не с нашего двора». Так что, как говорили у нас в детстве, пусть забирает свои гнилые яблоки и валит с нашей помойки.
– А я?
– А ты, милок, будешь отвечать по всей строгости, поскольку ты из моего батальона. И я тебя буду воспитывать…
Сказав это, я понял, что вот тут я, пожалуй, хватил через край. Поскольку наш главный любитель воспитывать и блюсти «облико морале», то есть, проще говоря, замполит, сейчас был далеко. Вот Угроватов по долгу службы знал все гарнизонные слухи и сплетни и мог про любого офицера нашего батальона сказать, кто, чего и сколько пьет или ворует со склада, кто с кем в гарнизоне спит и в какой именно позиции, да еще много чего. А я, хоть и «слуга царю, отец солдатам, мать сержантам», по части офицерского быта не знаток, поскольку всю свою службу в Альтенграбове не вылезал из парка с техникой или с полигонов. Кстати, что-то такое мне Угороватов про Маликова докладывал. Точнее, не мне, а парткому пару месяцев назад. А, да, вроде бы означенный старший лейтенант, будучи разведенным и платящим алименты и имея в Союзе невесту, сожительствовал с кем-то из работниц то ли гарнизонного пищеблока, то ли госпиталя. Вот только фамилию той работницы я не запомнил…
– С чего это меня воспитывать? – искренне удивился Маликов. – Уж лучше сразу под арест!
– А с того, что кругом война и дисциплина должна быть. А если я тебя сейчас под арест – кто твоей ротой командовать будет? Война-то, которая, правда, пока что таковой не считается, еще не кончилась. Или ты со мной не согласен?
– Никак нет, товарищ майор, согласен.
– Это хорошо, что согласен. Тогда ответь – а чего заслуживает солдат, грабящий местное население?
– Почетную смерть от пороха и свинца, товарищ майор! Только я никакое население не грабил! Этот магазин собственность крупной торговой сети, а значит, самых натуральных капиталистов.
– Гляди-ка, а ты не только кинолюб, но еще и политически грамотный?! Чешешь как по писаному. И Швейка, похоже, читал. Что кончал, грамотей?
– КВТККУ. Казанское высшее танковое командное краснознаменное училище!
– Это то, которое «имени Президиума Верховного Совета Татарской АССР»?
– Так точно, а что?
– Да ничего. Если судить по твоим действиям, на ум приходит какой-нибудь молотильно-дробильный техникум, факультет нецелевого использования логарифмических линеек.
– Почему?
– Потому что во всех твоих словах и действиях очень узнаваемо выпирает нечто среднеспециальное, провинциально-домотканое, ликбезовско-рабфаковское… И что вы там притащили из этого универсама, с риском для жизни?
– Так доложили же уже – пожрать, газировка, пиво.
– И оно того стоило?
– Не знаю, товарищ майор…
– Это ты молодец, что не знаешь. Чего покрепче не привезли часом? Только не врать!
– Нет, как можно. Всем известно, что в военное время положено соблюдать сухой закон.
– Опять молодец, правильно отвечаешь. Но если проверяющий чего-нибудь не то найдет – однозначно под трибунал отдам!
– А тут что – военная прокуратура есть? Ее кто-то видел?
– Ну, мы тут хоть и в степи, но полицию завсегда найдем…
– Да ладно вам, товарищ майор…
– А ты еще и нахал. Старший лейтенант Маликов, скажите, чему вас учил Суворов?
– Пуля – дура, штык – молодец?! – отчеканил старлей с несколько вопросительной интонацией.
– Слава богу, что хоть не «год не пей, а после бани укради, но выпей». Хотя усвоенная вами аксиома довольно странновата, тем более для танкиста конца двадцатого века…
– Так на том стояла, стоит и стоять будет, товарищ майор!
– Старлей, когда ты умрешь, тебя похоронят с воинскими почестями. А твой язык – с артиллерийским салютом. Ты стихи девушкам, часом, не писал?
– Никак нет.
– А что писал?
– Прозу. Товарищ майор. Когда-то хотел накатать крутой фантастический роман, этакую космическую оперу, такую, что все Казанцевы, Ефремовы, Хайнлайны, Кларки и Брэдбери будут нервно курить в сторонке…
– И как успехи?
– Одну строчку написал!
– Какую?
– Корабль плыл во мраке…
– Начало впечатляет. А дальше?
– А дальше как-то не пошло.
– Тебе, орел, в какой-нибудь литинститут надо было, а вовсе даже не в КВТККУ. Больше бы пользы было, по-моему… Ладно, будем считать, что тебя учил не Суворов, а кто-то другой. Чапаев с помощью картошки или Денис Давыдов с его саблей, водкой и конем гусарским. А в остальном – уйди с глаз моих. Что-то сил и желания нет с тобой дальше разговаривать. Считай, что тебе объявлен строгий выговор с занесением. Как нибудь, когда посвободнее будем, придумаю тебе достойное наказание. Если, конечно, к тому времени живы останемся. Все, вали.
– Есть! – Маликов четко повернулся через левое плечо и удалился.
Я поднял с брони трофейную «М-16» и побрел к своему танку, физически ощущая тяжесть собственных сапог.
Не успел я пройти и половины расстояния до родного «Т-72», как услышал лязг гусениц и увидел выехавшую навстречу мне «БРМ-1», с которой резво спрыгнул и побежал ко мне старлей Семеренко из разведроты, который сейчас исполнял обязанности начальника разведки. За последний день мне многократно пришлось пересекаться с разведчиками, которые, естественно, шли первыми по направлению нашего движения, и они уже, что называется, примелькались. На плече Семеренко болтался «АКМС», а вид у старлея был довольно взволнованный.
– Товарищ майор! – крикнул он. – Потапов из дозорной БРДМ докладывает, что им навстречу ехала машина. Увидев их, остановилась и мигает стоп-сигналами. Что делать?
– Что за машина?
– Обыкновенная, гражданского образца, а в типах западной автомобильной техники Потапов не силен…
– Передай. Не стрелять. Сблизиться. Остановиться рядом. Дальше по ситуации. Или переговорить с теми, кто в этой машине находится, или захватить их и допросить.
– Кому переговорить-то? – изобразил непонимание Семеренко.
– Потапову, ебт…
– Так он в иностранных языках того…
– Они у тебя, старлей, разведчики или где? Скомандовать им выйти из машины, поднять руки и бросить оружие твой двоечник Потапов в состоянии?
– Ну.
– Тогда хрюли спрашивать? Давай, выполняй.
Семеренко быстрее лани рванул обратно к своей «БРМ-1», а я медленно пошел за ним.
На этой войне это, по-моему, был вообще первый случай, чтобы кто-то из местных пытался привлечь наше внимание к своей скромной персоне. Обычно местные при нашем появлении старались прятаться и не показываться на глаза. Это было явно неспроста. Интересно…
Семеренко поспешно высунулся из башенного люка, едва я подошел к его БРМ.
– Ну и что там? – поинтересовался я. – Надеюсь, твои головорезы никого не грохнули?
– Никак нет, – ответил Семеренко. – Товарищ майор, Потапов докладывает, что из машины вылезла какая-то баба, которая требует встречи с вами…
– Чего-чего? – искренне не понял я. Откуда, интересно знать, могут взяться в этой самой ФРГ какие-то бабы, да еще и знающие меня лично?
– Баба требует вас, – повторил Семеренко.
– В смысле? – уточнил я. – У твоего Потапова что – глюки на почве переутомления или недосыпания? На каком языке эта баба с ним вообще разговаривает?
– В том-то и дело, товарищ майор, что по-русски. Она называет вашу фамилию и наш позывной «Аленький-5»…
Опаньки… Этого только не хватало. Если эта «какая-то баба» говорит по-русски и знает про нас такие вещи, значит, она или что-то вроде связника, или тот самый обещанный «гонец из центра». А это в нашей ситуации очень кстати, поскольку есть шанс прояснить обстановку и получить новые ценные указания.
– Так, – сказал я Семеренко. – Передай своему Потапову, чтобы он эту бабу не трогал. И даже пыль с нее сдувал. Пусть сопроводит ко мне, вместе с ее транспортным средством. И как можно быстрее.
– Так точно! – гаркнул Семеренко и скрылся в люке.
А я между тем дошел до своего танка. Экипаж, несмотря на стрельбу и шум, продолжал дрыхнуть, завернувшись в брезент, на крыше МТО. Я оставил в танке трофейную винтовку и на всякий случай прихватил пухлый планшет с пачкой тех самых сверхсекретных «запечатанных пакетов» № 336, 337, 338, 339 и карт Западной Европы на все случаи жизни.
После этого я взял фонарик и отправился к зданию, которое Шестаков временно определил под штаб. Это было что-то вроде магазинчика в первом этаже двухэтажного дома, находившегося шагах в пятидесяти впереди моего танка, если идти вверх по улице. На его застекленных витринах не было жалюзи, а замок на дверях оказался довольно хлипким. Над дверью было большими буквами написано «Filmverleih», из чего я сделал вывод, что это не магазин, а некая точка, занимающаяся прокатом фильмов. Выходит, есть у них на гнилом Западе и такой вид услуг…
Входную дверь наши орлы уже успели вскрыть, но подробный шмон на предмет поиска каких-нибудь полезных в хозяйстве вещей, похоже, еще не успели произвести. У входа дремал, сидя на найденном неизвестно где типично общепитовском стуле, один из разведчиков Семеренко – чернявый парняга в маскхалате на голое тело, в сдвинутой на затылок каске и с РПК через плечо. Его фамилия вертелась у меня на языке, но вспомнить я ее так и не смог, что значит – устал…
– Передай своему ротному, что я здесь, – сказал я разведчику. – А Потапов, как появится, пусть едет сюда.
Разведчик кивнул и исчез, а я вошел в это самое «бюро проката». Посветил фонариком и понял, что ничего «полезного в хозяйстве» (по нашим, разумеется, понятиям) тут не было в принципе. В глубине просматривалась длинная стойка, заделанная под пластик с металлом (а может, и действительно пластиково-металлическая), с непривычного вида кассовым аппаратом и несколькими высокими табуретами возле нее. На стойке и за ней стояло несколько телевизоров и еще какая-то смутно знакомая аппаратура. А кроме того, все свободное пространство вокруг занимали прямоугольные футляры с яркими этикетками, отдаленно похожие на книги. Я-то знал, что это видеокассеты – некоторое представление о видеомагнитофонах я получил в Эфиопии, да и у пары-тройки особо зажиточных и оборотистых офицеров в нашем гарнизоне были видики. Только купить фильмы мало-мальски приличного качества что в ГДР, что в Союзе всегда было почти неразрешимой проблемой.
И вот теперь здесь на полках, позади стойки с кассовым аппаратом и на расставленных по всему помещению стеллажах и даже в витрине, я увидел сразу сотни видеокассет. Похоже, с фильмами на любой, самый разнообразный вкус. Правда, поскольку в окрестностях не было электричества, пользы от всего этого все равно не было никакой.
Опять же, найти здесь фильм с русским переводом или субтитрами было совершенно нереально. В той же Аддис-Абебе, где работали западные телеканалы, а в гостинице были оставшиеся от времен императора цветные телевизоры с очень большими экранами (некоторые мои коллеги даже не представляли, что бывают столь здоровые телики, и искренне этому удивлялись), к которым прилагались видики с некоторым выбором кассет к ним, особой радости от их просмотра мы не испытывали.
Телевидение там лучше всего показывало, естественно, с другого берега Красного моря, то есть из Эр-Рияда, но слушать любые их передачи, где усатые ведущие с полотенцами на чайниках трендели на тамошнем, совершенно непроизносимом для нас хагалай-махалайском языке (при этом по шедшим в этот момент на экране за их спиной кадрам, вроде Ленида Ильича Брежнева, перемежаемого взлетающими из шахт ракетами, было понятно, что они в этот момент говорят гадости конкретно про нас) было просто мучительно для слуха русского человека, поэтому наши офицеры смотрели все больше какой-то спортивный канал на французском. А в фильмы с более-менее связным и запутанным сюжетом мы толком не могли въехать, поскольку языков не знали, и оттого при коллективных просмотрах более всего ценились или импортные мультфильмы, или всякая азиатская муть – боевики-колотушки с обилием всякого боевого дрыгоножества, молодецкими воплями и битьем ногами по лицу с бильярдным звуком. Но, по крайней мере, и там и сям все было вполне понятно и без всяких слов…
Я осмотрелся – дверь в местную подсобку была полуоткрыта (видимо, наши орлы уже заглянули туда), но там, похоже, было пусто. Тут даже не «все уже украдено до нас», а просто нечего воровать…
Несмотря на большие окна, в магазинчике было сумрачно – хотя ночь уже сменялась синеватым предрассветным сумраком, этот самый сумрак пока что задавал цветовую гамму и общее настроение. У противоположной стены, позади стеллажей, торчала пара то ли игровых, то ли музыкальных автоматов (разумеется, обесточенно-мертвых) – я с подобными уже сталкивался в той же Эфиопии. На стенах висели яркие рекламные плакаты (вспомнил, как у них за бугром такое называют – кажется, «постеры») каких-то абсолютно незнакомых любому проживающему восточнее Эльбы человеку фильмов. Во всяком случае, ни изображенные на них лица актеров и актрис, ни названия, типа «Ragtime», «Pink Floyd The Wall» или «The Тhing», мне лично совершенно ни о чем не говорили. Равно как и рекламы, которые я разглядел чуть подробнее, – какой-то грязноватый обтруханный мужик в низко надвинутой шляпе и расстегнутой рубахе с закатанными рукавами, замахивающийся кнутом, подпись: «Raiders of the Lost Ark». Или какой-то сильно небритый коротко остриженный парняга в кожаной куртке с обрезом двухстволки в руке (на заднем плане какие-то оборванцы неприятного вида и явно пустынный пейзаж), название «Mad Max-2».
Среди прочих реклам выделялись два больших и красочных плаката, которые я осветил фонариком и рассмотрел особо внимательно. На обоих читалась одинаковая надпись в две строки «The Empire Strikes Back. Star Wars. Episode V», а вот рисунки были разные. На одном плакате рубились мечами, лезвия которых почему-то светились (это у них осветительные приборы или что-то типа лазеров?), два мужика. Один вполне обычного вида. А второй, в черном развевающемся плаще (напомнившем то ли бурку Чапая из старого фильма, то ли плащ-палатку с памятника о временах Великой Отечественной), был под два метра ростом и носил на голове некий гибрид гитлеровской каски и шлема древних самураев, с удлиненными, почти до плеч, полями. На заднем плане, позади дерущихся были нарисованы какие-то диковинные то ли самолеты, то ли космические корабли вперемешку с неприятными жабьими и обезьяньими мордами. На втором плакате было несколько портретов – тот же мужик в черном плаще, диковинном шлеме и доспехах с растопыренной пятерней (на этом плакате было видно, что вместо лица у этого типа была какая-то страшноватая маска, этакая смесь противогаза с глухим шлемом пса-рыцаря); целящийся из «маузера» мужик в белой рубашке и черной жилетке (сильно смахивающий на мужика с кнутом с другого плаката); какая-то круглолицая девушка со странной прической; усатый негр и еще пара лиц, одно из которых очень напоминало зеленого суслика с большими ушами. В центре композиции был нарисован взрыв и какие-то четырехногие механизмы на фоне зимнего пейзажа… «Эмпайр Страйкес…» – «Империя наносит удар», что ли? – попытался я перевести надпись, исходя из скромных собственных познаний. А «Стар Варс» – это, видимо, «Звездные войны»? Наверное, какое-то ихнее кино…
Я сел на один из табуретов у стойки, положил планшет, шлемофон и фонарик на стойку и наконец перевел дух. Скорее бы уже рассвело. Хотя, пока не рассвело, вполне можно было и немного покемарить. Но спать мне уже не хотелось…
Однако долго сидеть, наслаждаясь бездействием, а уж тем более поспать мне, разумеется, не дали – тяжела командирская доля… Уже минут через пятнадцать возле дверей магазинчика появилась пыльная зеленая «БРДМ-2» с белым номером 213, из командирского люка высунулся человек в маскхалате и танковом шлеме, что-то спросивший у часового. Тот энергично махнул рукой в мою сторону, внутрь магазина.
«Бардадымка» медленно проехала чуть дальше по улице и остановилась метрах в десяти от магазинчика. За ней как привязанная следовала светло-голубая малолитражка «Фольксваген-жук». Машинка тоже была пыльная, что указывало на долгую дорогу.
– Доставил! – доложил, входя, старший сержант Потапов, рослый рыжий детина с по-детски удивленным выражением лица.
– Свободен, сержант, – отпустил я его, видя, как из «жука» вылезает небольшого роста женщина. – Жди в «бардаке», можешь еще понадобиться…
Уже почти рассвело, солнце начало подниматься над крышами, и на приезжую тут же принялись таращиться торчащие на улице у ближних машин и танков бойцы. Тут надо кое-что пояснить – у нас в полку изначально не было ни одной персоны противоположного пола, даже все медики до последнего санинструктора были мужики. То есть в числе прочего медперсонала, конечно, приезжали за ранеными медсестры из окружного госпиталя, но они столь же быстро уезжали обратно в тыл, собрав свой невеселый «урожай». И, по-моему, это было правильно. А тут такой визит… Так что общий нездоровый интерес к нашей гостье был неудивителен.
Когда Потапов удалился в свою БРДМ, а незнакомка наконец вошла и я рассмотрел ее поближе, она оказалась вроде бы даже вполне симпатичной. Ее лицо и прическа кого-то живо мне напомнили, и я тут же вспомнил, кого именно. Когда я в прошлом году на несколько дней заезжал в отпуск в родной Краснобельск и был в гостях у родни, на стене в комнате у моего двоюродного племянника Витюши висел купленный за бешеные деньги у местных спекулянтов большой плакат (как раз тогда племяш и употребил это непривычное слово – «постер») с портретом какой-то популярной западной певицы. На вид – почти один в один как вошедшая незнакомка, только та, на плакате, вроде была в кожаной куртке и заметно ярче накрашена. Вот только имя той певицы я не запомнил… На вошедшей дамочке была мятая куртка из темной джинсы, узкие брюки из того же материала, черная майка с какой-то немецкой надписью красного цвета, на ногах – довольно поношенные то ли кеды, то ли спортивные тапочки на плоской подошве.
Прическа явно по последней моде, типа виденных мной еще до войны в импортных журналах, а также на головах восточногерманских и польских модниц – этакая живописно-нечесаная грива светлых волос до плеч. Лицо, я бы сказал, милое, но усталое, пухлые губешки пересохли, под глазами синяки. Хотя у меня рожа, наверное, была не лучше, несмотря на то, что я старался каждый день умывать физиономию и бриться (и от других того же требовал). А ведь я с прошлого вечера не догадался не то что побриться, но даже и в зеркало посмотреть не удосужился… Хотя до того ли нам сейчас?
В руках незнакомка тащила очень большую спортивную сумку синего цвета с надписью «Tennis».
– Вы – позывной «Аленький-5»? – прямо с порога спросила незнакомка.
– Так точно.
– Майор Трофимов? – уточнила таинственная незнакомка, кидая свою поклажу к стойке и присаживаясь на соседний с моим табурет. Вблизи я увидел, что под курткой у нее рельефно просвечивает (ого!) не особо распространенный в нашей армии легкий бронежилет, поддетый под майку. Серьезная дамочка, однако…
– Ну, – ответил я совершенно не по уставу. Чувствовалось, что незнакомка относится ко мне с некоторым недоверием. Еще бы – рожа у меня, как я уже неоднократно говорил, вполне себе рязанско-солдатская, а погон на черном, не первой свежести, комбезе нет. Вот и поди разберись, кто я такой…
– И звать вас, конечно, Алексей, Егор или Иван? – несколько ехидно поинтересовалась незнакомка.
– А вот и не угадали, – усмехнулся я (блин, второй раз за несколько часов мне про это кино напоминают!) и уточнил: – Я вовсе даже Андрей. Это кино сняли десять лет назад. Хотя что верно, то верно, в училище меня, бывалоча, дразнили. Через эту самую фамилию…
– Сводным отрядом командуете вы? – сразу взяла быка за рога незнакомка.
– Я, а с кем, собственно, имею?
– Старший лейтенант Смыслова. Главное разведывательное управление Советской армии.
– А на документики ваши можно взглянуть? – поинтересовался я, подумав про себя, что фамилия у нее какая-то шахматная, из тех предшествующих Анатолию Карпову времен, где были Капабланка, Алехин, Ботвинник, Смыслов и прочие им подобные.
– Легко, – ответила незнакомка, она же старший лейтенант Смыслова, протягивая мне извлеченное из внутреннего кармана курточки удостоверение.
Я демонстративно включил электрический фонарик (хотя уже было вполне светло) и нарочито внимательно сличил фото с оригиналом. Документ был незатертый, но выданный довольно давно. Именно так могло выглядеть удостоверение, долго лежавшее в тайнике до «урочного часа» и извлеченное оттуда совсем недавно. Все там было честь по чести, и эта самая Смыслова на фото была более-менее похожа на себя. Только лицо у нее там было как-то то ли моложе, то ли глупее (как обычно и выходит на официальных фото для документов и личных дел, я и сам на подобных снимках всегда выгляжу дурак дураком), абсолютно другая прическа (с идеологически верным пробором примерной школьницы), темные волосы и армейский китель с галстуком и погонами на плечах. Вот только на погонах было две звездочки.
– Удостоверились? – спросила Смыслова.
– Да, только тут написано что вы, Смыслова Ольга Сергеевна, лейтенант. Как это объяснить? – спросил я, возвращая удостоверение. – Вы уж не сочтите за вредность, но все мои особисты и прочие политработники сейчас очень далеко – некоторые уже даже там, откуда еще никто не возвращался. И поскольку я теперь сам себе и ГлавПУР и Особый отдел, приходится до всего помаленьку допирать собственной мозгой…
– Ничего, майор, все правильно. А вообще объяснение элементарное. Я уехала из Союза довольно давно. А очередное звание мне присвоили полтора года назад. И, понятное дело, не успели новый документ выдать. Я же не из Москвы к вам сюда явилась…
Вон оно как… Собственно, я тоже майора получил досрочно и неожиданно, полгода назад, после окончания учений «Запад-81».
– Ну-ну, – усмехнулся я и в виде ответной любезности протянул ей свой документ. Она бегло глянула на него, но особого интереса не проявила. Чувствовалось – не очень интересен я ей. Этакая нелюбовь с первого взгляда…
– Если все в порядке – свяжитесь с «Соткой», сообщите что «Рысь-315» прибыла на место и готова действовать, – сказала Смыслова. – И можете сразу вскрыть имеющийся у вас секретный пакет № 336.
Я кликнул часового, он позвал сержанта Потапова, которому я приказал срочно ехать к Шестакову, чтобы он немедленно связался с «Соткой» и подтвердил полномочия этой самой «Рыси-315».
Сержант убежал, а я, покопавшись в своем толстом планшете, извлек на свет тот самый запечатанный пакет № 336.
Был, помнится, у Леонида Пантелеева в одной детской книжке такой персонаж – бравый красноармеец-буденновец, мой однофамилец, Петя Трофимов, который, попав в руки белых, отважно (давясь и тужась) сожрал бывший при нем секретный пакет вместе с конвертом из толстой оберточной бумаги, сургучными печатями и не исключено, что и с бечевкой. Чуть не помер от заворота кишок, но военную тайну сохранил (правда, учитывая, что этот неграмотный Трофимов потом почти дословно пересказал С.М. Буденному краткое содержание пакета, непонятно, зачем он вообще жрал донесение и стоило ли его командиру товарищу Заварухину вообще посылать этот пакет – неужели нельзя было передать сообщение на словах?), да еще и заработал за сей подвиг орден Боевого Красного Знамени. Про это даже кино было с Валерием Золотухиным.
А я все секретные документы из этой планшетки в случае чего не то что сожрать, но и сжечь-то быстро не смогу. И на фига мне, спрашивается, столько макулатуры, как минимум половина которой нам, скорее всего, вообще не понадобится? Но начальству, как обычно, виднее…
Зафырчал мотор БРДМ, потом открылась дверь и на пороге возник сержант Потапов.
– Ну? – спросил я его.
– «Сотка» подтвердила насчет «Рыси-315», товарищ майор. Приказано выполнять все ее указания!
– Молодец, сержант, – похвалил я его и добавил: – Свободен пока.
Потапов козырнул и вышел.
– Господи, как хорошо-то! – сказала Смыслова мечтательно-облегченно. – Опять оказаться среди своих, там, где по поводу любой фигни отдадут соответствующий приказ и всегда подумают за тебя!
– Вам это что, не нравится? – удивился я.
– Боже упаси, майор, – покачала головой «Рысь-315». – Скорее наоборот. У меня прям слезы на глаза навернулись, сначала когда БРДМ увидела, а потом когда этот ваш сержант начал меня, сильно окая, матом крыть, думая, что я его не понимаю… Уж сколько лет такой музыки не слышала…
– Что, давно своих не видели?
– Да не совсем. Скорее, русскую речь давно не слышала. Эти три дня пришлось взаимодействовать в том числе и с нашими переодетыми парашютистами. Но они как-то больше молчали и просто выполняли то, что я приказывала…
– Так что делаем дальше, коли уж «Сотка» подтвердила вашу личность и полномочия? – спросил я, временно прерывая поток воспоминаний.
– Я же сказала – вскройте пакет № 336, – кивнула старлейша. – Раз вам подтвердили, что я – это действительно я…
Я нашел нужный пакет и вскрыл.
Там была карта Бельгии с тремя отмеченными на ней военными объектами и более-менее подробные планы этих самых объектов. Никакого текста к картам не прилагалось.
– Здесь больше ничего, кроме этого, – сказал я, передавая старшему лейтенанту женского пола содержимое пакета. – И что мне со всем этим делать?
– А больше нам ничего и не надо, – усмехнулась Смыслова. – Именно ради этого я последние сутки гнала машину с севера в сторону Ахена…
– Что-то машинка у вас для таких гонок больно затрапезная, – сказал я.
– Зато надежная и внимания не привлекает. Типичное дамское авто. Здесь на таких все домохозяйки до гастронома ездят. Сейчас на гражданской машине и в штатском – самое то, поскольку беженцев из городов по дорогам полно слоняется, в поисках непонятно чего… Кстати, майор, чего это ваши разведчики так хреново службу несут?
– В каком смысле хреново?
– Ладно я – несколько лет родную армию живьем не видела. Но эти, которые навстречу мне на БРДМ ехали, как услышали русскую речь, впали в ступор и сразу стали начальство по рации вызывать. Даже не обезоружили и обыскивать не стали…
И с этими словами Смыслова брякнула на прилавок небольшой короткоствольный автомат, извлеченный из обширного левого внутреннего кармана своей куртки. Интересные она, однако, вещички с собой таскает. По-моему, это был израильский «мини-узи» или что-то типа того. Раньше я таких пистолет-пулеметов не видел, хотя на обычные «узи» мы уже насмотрелись – их использовали в качестве личного оружия бундесдойчевские танкисты и парашютисты и еще много кто из натовцев.
– И что с того? – спросил я. – Я им с самого начала не велел по вам стрелять. Мог и по-другому приказать, тогда бы они ваш «жучок» с предельной дистанции изрешетили из своего КПВТ, и всех делов. А потом бы труп осматривали в спокойной обстановке…
– А если бы на моем месте был кто-то чужой и с определенными намерениями? – поинтересовалась старлейша.
– Чужие и с враждебными намерениями не выезжают навстречу, а сразу лупят из-за кустов из 105-мм танковой пушки или ПТУРом. Проверено. А местные к нам пока ни разу ни за чем не обращались, не считая, разумеется, подворачивавшихся под руку раненых и прочих горемык, у которых просто не было выбора. Хотя, по идее, война четвертый день идет. Как говорится, угнетенный европейский пролетариат опять не пожелал восставать, вопреки пророчествам Маркса-Энгельса-Ленина. И вообще, мы танкисты и шмонать кого попало – не наша работа. Кстати, а кто вы вообще такая и что вы здесь делаете?
– Я вообще-то из местной резидентуры ГРУ. Знаете, что это за организация?
– Ну, Главное разведывательное управление.
– Молодец, грамотный. Здесь меня зовут Урсула, и живу я здесь почти четыре года. Точнее сказать, не совсем здесь – в Ганновере. То есть жила, ну и в те же Бельгию, Францию и некоторые другие соседние страны часто моталась по работе…
– В качестве кого?
– В качестве менеджера ганноверского представительства одной авиакомпании.
– Чего-чего?
– Экий вы дремучий, майор. Чувствуется, привыкли, что в Союзе только самолетами «Аэрофлота» летают. А я работаю в «Люфтганзе», которая одна из старейших авиакомпаний мира и летает не только по Европе, но и по всему миру. То есть работала, – поправила сама себя старлейша. – Ну а с началом полномасштабных боевых действий мы перешли в активный режим.
– «Мы» – это кто?
– Я же сказала – резидентура ГРУ.
– И что для вас значит «активный режим»?
– Ну вы же не маленький, майор. Для нас «активный режим» это диверсионные акции для обеспечения успешного продвижения главных сил…
– Считайте, что вы таки дождались этих самых главных сил. Кстати, может, вы знаете – это все-таки война или наши вожди опять затеяли какой-нибудь освободительный поход с вводом войск на территорию сопредельного государства? А то мы тут четвертый день жизни кладем, но никто до сих пор толком не объяснил, зачем и какой у нас план…
– Вы, майор, нашли у кого про это спросить, – горько усмехнулась старший лейтенант Смыслова. – Я же обычный офицер разведки, а не Дмитрий Федорович Устинов. Не знаю я планов Генштаба. Вам-то что беспокоиться, танкисты? Ведь все равно делаете то, что прикажут. А по нашим ближайшим задачам скажу так…
И она взяла два листка из вскрытого пакета. А точнее – карту Бельгии и план какого-то объекта.
– Значит, так. Насколько я знаю, сейчас на этом направлении наши войска уже вошли на территорию Бельгии. Главные силы движутся на Льеж и далее по двум расходящимся направлениям, на Варем и Брюссель и южнее от Льежа на Намюр. Льеж, судя по слышанным мной радиопереговорам, скорее всего уже занят. А нас интересует другое направление – севернее, мимо Льежа на Хасселт и Хантален, южнее Альберт-Канала, который на наших картах обозначен как «канал Альберта». Вот сюда.
И она ткнула пальцем в карту.
– То есть мы должны выйти вот сюда? И к какому конкретно времени, ведь это около сотни километров?
– Как можно скорее, или сегодня к вечеру, или, крайний срок, завтра к утру.
– Опять гонки? В соответствии с чьими-то предвоенными планами? А вдруг нас по дороге ждет, скажем, целая танковая дивизия противника и прорываться туда придется с боем?
– Майор, что вам непонятно? Приказы нам отдают более-менее четкие и ясные. А коли уж мы с вами, майор, солдаты – их надо выполнять.
– Да были бы приказы. И все-таки хотелось бы знать, почему именно туда и зачем такая спешка?
– Тут вы правы, майор, – сказала старлейша, доставая из кармана помятую пачку «Лаки Страйк». Импортного курева мы в виде трофеев за эти дни набрали уже изрядно, и кое-что в западных марках сигарет наши солдатики начали понимать. Она щелкнула зажигалкой (зажигалочка, кстати, была не из дешевых, по-моему, натуральная «Зиппо» или что-то типа того – такая бы сделала честь и любому московскому фирмачу) и закурила. – Неизвестность на войне хуже всего… Будете, майор? – спросила она, протягивая сигареты мне.
– Нет, я некурящий, – усмехнулся я. – А начинать теперь уже смысла совсем нет.
– Это точно, – сказала Смыслова, несколько картинно выдыхая табачный дым. – Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким умрет… В общем, в главном вы, майор, правы. В этой спешке нет ничего хорошего. Но кроме вашего сводного отряда во всей округе наших незадействованных на направлении главного удара войск, похоже, нет, а ждать выдвижения второго эшелона времени нет. А поскольку вы все эти дни, как я понимаю, просто наступали вдоль дорог, с востока на запад, отражая контратаки противника, основная вводная будет привычная для вас и в то же время совершенно новая. Вас, майор, кстати, не коробит от некоторой несообразности в плане субординации?
– В смысле?
– Ну, я старший лейтенант, а вы майор. То есть получается, что старший по званию выполняет приказы младшего по званию. Если вам это неприятно – лучше сразу скажите.
– Да нет, какие возражения. Мы же сейчас не на командно-штабных учениях, где какой-нибудь пузатый «бог войны» в маршальских погонах водит по карте указкой, свита в надраенных до зеркального блеска сапогах внимает не дыша, а все прочие вокруг побриты-пострижены-покрашены и посыпаны песочком… Я, конечно, совсем не так представлял себе «гонца из штаба» – честно говоря, думал, что это будет привычный офицер связи, но что есть, то есть. По-моему, вы как профессиональная шпионка явно лучше меня знаете местность, язык и прочие здешние условия. У меня сейчас в живых остались одни сплошные ваньки-взводные, командиры ротного и батальонного уровня. Стреляют они, конечно, метко, приказы выполняют четко, но дальше выстрела прямой наводкой ничего не видят. Как слепые котята, хотя это лучшие в Советской армии, а может, и во всем мире, танкисты…
– Слушай, майор, кончай «выкать», а? – вдруг предложила Смыслова. – Давай на «ты», а? А то, очень может быть, помирать вместе будем, и получится как-то не по-русски и не по-людски…
– И как вас… то есть, тьфу, тебя тогда называть?
– По имени. Или по званию. Ты, значит, Андрей. А по отчеству?
– Семенович. Андрей Семенович.
– Вот и здорово, Андрей, – улыбнулась шпионская старлейша и протянула мне руку. – А я Оля.
– Ну вот что, Оля, – сказал я, слегка пожав ее пятерню с остатками маникюра своей изрядно огрубевшей среди танкового железа лапой. – Так какая все-таки будет эта новая вводная?
– Вот этот район видишь? – спросила она, гася сигаретный бычок в найденном здесь же на стойке толстостенном стакане.
Я наклонился над прилавком, глядя, куда именно указывает ее палец на карте Бельгии. Уже почти рассвело, и в магазинчике стало совсем светло.
– Ну так вот, – сказала она, все еще тыкая пальцем в карту. – Вот здесь, километрах в 90 к юго-востоку от нас, сразу за Билзеном, в районе Хасселта, чуть южнее основного шоссе находится особо важный объект НАТО. Поначалу его не считали первостепенно приоритетным, но сейчас, в связи с некоторыми обстоятельствами последних двух суток, его занесли в список наиболее важных целей.
– Почему?
– Андрей, ты где, кстати, учился?
– В ЧВТКУ – Челябинском высшем танковом командном, имени 50-летия Великого Октября, а сейчас – заочно учусь в Военной академии бронетанковых войск имени маршала Советского Союза Р.Я. Малиновского. То есть учился, пока не началось…
– Раз так, то должен знать, в случае войны оружие массового поражения, или ОМП, – самая приоритетная цель. А на этом объекте, по разным данным, помимо всего прочего скопилось до сотни единиц тактических ядерных зарядов, которые изначально были складированы там или эвакуированы туда с территории ФРГ. Это атомные артиллерийские снаряды и боеголовки для оперативно-тактических ракет. И не только… Поскольку у НАТО нелады со связью и у нас устойчивое господство в воздухе, у них там проблемы с дальнейшей эвакуацией объекта. И наша главная задача – не дать им этого сделать.
– И из этого следует…
– Что захватить объект придется нам, причем любой ценой, – договорила мою фразу шпионская старлейша. – Совершить марш и взять объект штурмом…
– Всего-то делов? Ну, любой ценой – это дело для нас привычное. А что это вообще за объект? Чуть подробнее.
– Кроме хранилища тактического ядерного оружия там наличествует некий исследовательский центр, в наших документах обозначенный как «Объект 551». Информации по нему довольно мало, предположительно там находится биологическое или бактериологическое оружие. Чуть ли не с 1950-х там работали американцы и их союзники из разных стран НАТО, часть сооружений вроде бы под землей. Снаружи – группа зданий, ангары, технические помещения, вертолетная площадка, ну, все, что положено. Охрана была серьезная, но рассчитана на отражение диверсантов, а отнюдь не танковой атаки. Хотя сейчас там заметно усилена оборона, поскольку в этот район отошли остатки мехчастей Британской Рейнской армии, в частности подразделения 22-й бронетанковой бригады английской армии. То есть внешний периметр объекта сейчас охраняют англичане и бельгийские мотострелки, а внутри, похоже, американцы. В нескольких километрах от интересующего нас объекта находится еще и резервный склад боевой техники НАТО на случай войны. Стоящие на консервации танки-самоходки-бэтээры. Его уже бомбила авиация, но то, что осталось (если, конечно, осталось), надо уничтожить окончательно.
– И почему, интересно, мы должны непременно взять этот объект? Не проще его сразу разбомбить?
– Не проще. Как сам понимаешь, кроме хранилища тактических ядерных зарядов, о котором я только что сказала, там вполне может быть обширный склад бактериологического оружия. И если ядерные боеголовки в инертном снаряжении штука в общем стабильная, то о том, как поведет себя эта бактериологическая гадость, к примеру, при артобстреле, никто точно не знает. Эта мерзость может храниться в тонкостенных герметичных емкостях или вообще в керамических контейнерах. Так что авианалет и артподготовка здесь нежелательны…
– Да мы наш артидивизион еще ни разу толком и не развертывали…
– А саперы у вас в наличии есть?
– Найдутся.
– Взрывчатка у них имеется?
– Да, поскольку взрывать мосты или подрывать доты нам пока не приходилось, запас они до сих пор с собой возят. За тонну или полторы ручаюсь. А зачем?
– Вдруг противник во время штурма закроется в подземных сооружениях? Тогда точно придется входы взрывать. Надо все четко спланировать. Обычно на таких объектах, как этот, есть системы самоликвидации. А значит, есть некоторая вероятность, что, когда мы начнем штурм, хозяева могут отойти и подорвут объект. То есть, возможно, штурмовать объект всерьез не придется. Но это зависит от того, какие приказы получает персонал объекта…
– А если они не уйдут, не подорвут и штурмовать все-таки придется?
– Тогда возможны разные варианты. Или берем объект, потом осматриваем, забираем все самое важное, подрываем и уходим. Или…
– Что «или»?
– Или не берем. Если, к примеру, у нас силенок не хватит и они отразят все наши атаки. Тогда придется окружить объект и ждать дальнейших приказаний, а также подхода подкреплений. Ну или, как вариант, мы можем опоздать. Они могут рискнуть вывезти персонал по воздуху, скажем, на вертолетах, и взорвать объект. Но мои люди, которые сейчас находятся непосредственно возле объекта, докладывают, что никакого особого движения там пока нет. Зато есть все признаки того, что там ждут автотранспорт для эвакуации этого самого «ОМП». И, как сам понимаешь, для вывоза спецбоеприпасов требуется спецавтотранспорт…
– Из чего это следует?
– Стоящие вокруг объекта англичане даже не пытаются рыть окопы или минировать подступы, и это, Андрей, нам безусловно в плюс. Но все равно счет идет на часы…
– Ага, если не получится еще один, тоже весьма вероятный вариант…
– Какой?
– Такой, что всех нас, ну, или почти всех, дорогая моя Оля, укокошат во время этого самого штурма…
– Если укокошат – значит, не судьба. Только, по-моему, погибнуть в бою все-таки почетно…
– Или по нечетно. Это да, в бою оно, конечно, лучше, чем от водки и от простуд, как пел классик. Или грудь в крестах, или голова в кустах. А учитывая, что у них там, на объекте, до черта техники… Кстати, если твои люди сидят рядом с объектом и держат связь с тобой – они хоть примерно посчитали, сколько там танков и прочего?
– Судя по всему, там находятся подразделения 1-го Королевского танкового полка, 4-го Собственного Королевского гусарского полка и 1-го Ее Величества драгунского гвардейского полка. Эти части, разумеется, уже потрепаны в предыдущих боях, но все-таки в окрестностях объекта находится до 40 «Чифтенов», несколько десятков «Скимитеров», «Скорпионов», «Спартанов» и прочих «Троудженов», а также техника бельгийской армии – несколько «Леопардов-1», легкие «Скорпионы», бронетранспортеры «Спартан» и «М-113»…
– Во-во. Там до черта вполне современных танков, и даже если они не врыли их в капониры, они все равно сидят в довольно прочной обороне, возможно, опирающейся на долговременные сооружения, и вооружены если не до зубов, то наверняка очень неплохо. Отсюда я и предполагаю, что мы при штурме поляжем там почти все. Хотя приказ есть приказ…
– Вот именно. Знаешь, в начале войны у нас в группе было полсотни человек, сейчас осталось меньше половины, и даже мой непосредственный начальник, он же напарник по многолетней нелегальной работе, погиб в самом начале. И ничего с этим не поделать. А ведь все они не дураки были – опытные диверсанты, многие из которых бывали со мной, к примеру, в Бейруте или успели повоевать в Афганистане…
– Где-где? Ладно Афганистан, но в Бейруте-то вы чего делали?
– Вообще-то это военная тайна, но сейчас уже можно… Наша резидентура, помимо прочего, взаимодействовала с такими всемирно известными организациями, как «Красные бригады» и «Организация освобождения Палестины». И в рамках этого самого взаимодействия меня заносило в том числе и в Ливан. Там сейчас очень интересно. Было… Ну так вот, они все были отчетливые профессионалы, но погибли в основном как раз потому, что выполняли приказ в условиях, которые невозможно было предугадать и отработать заранее, – уж слишком много сейчас вокруг практически любого мало-мальски значимого объекта для диверсий вражеских войск и техники. Тут поневоле начинаешь свыкаться со своей одноразовостью…
– Одноразовые войска, Оля – это ВДВ.
– Почему?
– Сама посуди – человека всю службу натаскивают ради одного-единственного прыжка. Два года готовят солдата к тому, чтобы он, выполнив это единственное задание, нанес при этом максимальный ущерб противнику. Даже ценой собственной жизни. Я же тоже после школы сначала хотел было в Рязанское поступать – тельник, голубой берет, научат мордой кирпичи разбивать, девушки млеют, то-се, красота… Но туда конкурс, как в МГУ или МГИМО. В итоге подался в танкисты – и спокойнее, поскольку меньше шансов досрочно самоубиться, и к дому поближе. И потом, уже служа здесь, в ГДР, я спрашивал знакомых офицеров-парашютистов (а они здесь все были весьма крутые, всякие костоломные десантно-штурмовые бригады и батальоны, специально заточенные на уничтожение «Лэнсов», «Першингов», штабов и прочего) – ребята, а что вы будете делать после успешного выполнения задания в глубине обороны противника, если уцелеете? И оказалось, что все расчеты строятся на том, что к ним к этому времени прорвутся наземные войска, те самые «главные силы», или им рекомендуют прорываться навстречу этим самым «главным силам», с максимальным шумом и дымом. А вот на случай неудачи этих самых «главных сил» наши стратегические гении для ВДВ, похоже, вообще ничего не предусматривают…
– Майор, а ты женатый? – вдруг спросила шпионская старлейша, абсолютно без всякой связи со сказанным мной минуту назад. Ага, ну все как всегда. Получается, это она еще долго терпела. Обычно вопрос типа «а ты женат?» любая женщина задает малознакомому мужику на пятой-шестой минуте разговора. Обычно этот вопрос стоит вторым или третьим в списке главных женских нескромных вопросов, после вопросов о здоровье, месте работы и размере зарплаты. При этом в случае, если собеседник женат или мало зарабатывает, дама обычно сразу теряет к нему интерес. Ну-ну, выходит, мыслит эта разведчица-диверсантка вполне себе стереотипно. Хотя, с другой стороны, она же явно видела, что у меня никаких колец на руке нет… Тогда зачем спрашивает? Хочет казаться глупее, чем есть на самом деле? Или она, наоборот, умная и знает, что танкисты никаких колец, в том числе и обручальных, стараются не носить, поскольку внутри танка всегда полно разных выступающих частей и деталей, причем в самых неожиданных местах. И за них, к примеру, сигая в люк по тревоге, вполне можно зацепиться в том числе и кольцом на пальце – раз, и пальца нет. Бывали, знаете ли, случаи…
– Нет, товарищ старший лейтенант, – ответил я в тон ей. – Я не женат, то есть практически совершенно свободен.
– А невеста есть? – упорно продолжала развивать тему Смыслова.
– Была.
– Что значит «была»?
– То самое и значит, что была. Пока в училище учился – была. Встречались. Умница-красавица. Студентка мединститута. Даже пожениться хотели после выпуска. Но меня после окончания засунули служить аж под Кандалакшу. А там зима девять месяцев в году, да такая, что сопли в носу на выдохе замерзают, лес, озера, болота и все удобства во дворе. Зимой ты эти озера и болота по льду преодолеваешь, а летом по дну, с трубой ОПВХ. Понятное дело, что с женитьбой все расстроилось, поскольку она за мной не поехала, чай не декабристка. Первый год она мне еще писала, а потом выскочила за какого-то аспиранта-филолога, с которым вроде бы вполне счастлива. Была…
– Значит – не любила, – сделала логический вывод Смыслова тоном эксперта и продолжила допрос: – А с тобой что дальше было? Неужто никого больше не встретил?
– А вот представь себе. Меня же после северов помотало изрядно – сначала занесло в испытатели, а потом вообще в братскую Эфиопию…
– Куда-куда?
– Я же сказал – в Эфиопию.
– И чего ты там делал?
– Видимо, примерно то же, что и ты в Бейруте у палестинцев товарища Полотенцева. Героически выполнял интернациональный долг. Помогал товарищу полковнику Менгисту отражать агрессию злобного генерала Сиада Барре в этих долбаных экваториальных песках, на фоне которых какие-нибудь туркменские Мары с их Каракумами выглядят как оазис и почти курорт. Можно сказать – воевал…
– И как?
– Отразили. При помощи нас, барбудос товарища Фиделя и прочих басмачей из Йемена.
– Небось и наградили?
– Ага, медалью «За отвагу». Сначала нас всех на ордена Боевого Красного Знамени представили, но наш дорогой замполит, полковник Смыгин, переправил представления на ордена Красной Звезды. А уж в Москве, то ли в ГлавПУРе, то ли еще где, решили, что с нас и медалей вполне хватит. Зато тот самый наш замполит, который из Аддис-Абы вообще не выезжал, болтаясь между отелем, посольством, нашей военной миссией и местным генштабом, удостоился аж ордена Ленина. А после Эфиопии я попал вообще в ГДР. Какая уж тут личная жизнь, при таких-то перемещениях по белу свету… А тебе это зачем?
– Не праздный интерес. По своему опыту знаю, что человек, у которого где-то далеко остались жена и дети, рисковать не любит. И часто это вредит делу. А сейчас на кону довольно много, понимаешь, майор?
– Понимаю, не дурак. Лично я готов хоть в огонь, хоть куда. Меня, кроме родителей, в родном Краснобельске никто не ждет. А у тебя как с этим? Муж-дети есть?
– Да нет. Сначала, когда натурализовывалась здесь, в ФРГ, чисто для прикрытия недолго была замужем. А потом развелась, и в качестве второго мужа у меня уже был напарник и командир, тот самый, который погиб. Какие уж тут дети. Удовлетворен?
– Вполне. Считай, что поговорили о личной жизни. Так когда нам надо выдвигаться?
– Чем скорее, тем лучше.
Я молча кивнул.
А потом у нас началась житейская суета на вечную тему – чего бы пожрать? Секретная старлейша, как оказалось, была относительно запасливой и извлекла из своей обширной сумки несколько пакетиков с жареной картошкой фри, какими-то шоколадками, конфетками и печеньем. Похоже, она этими харчами где-то по дороге разжилась, но на содержимое ярких пакетиков не очень-то смотрела.
Соответственно, на серьезную еду это не тянуло, и я кликнул часового, приказав ему сходить к моему танку и взять у экипажа чего-нибудь из сухпайка. Через несколько минут он принес четыре банки консервов и несколько маленьких разноцветных жестяных баночек и пластиковых бутылочек с импортным лимонадом. Я такого напробовался еще на Африканском Роге (там от императора много чего интересного осталось), а не как большинство советских людей (а если точнее – москвичей) во время Московской Олимпиады два года назад. Похоже, натыренные Маликовым и Стибрюком трофеи уже успели оприходовать и поделить…
Отечественная консервированная каша с мясом прямо-таки умилила Смыслову, и мы с ней худо-бедно позавтракали. Можно было сказать, что день начался неплохо.
Затем мы с часовым перетащили из ее машины в магазинчик пару довольно тяжелых сумок и небольшой чемоданчик, занимавшие все заднее сиденье и часть багажника «жука». В чемоданчике, который Смыслова тут же открыла, обнаружилась рация. Передатчик оказался компактным и мощным и, ожидаемо, импортного производства, но по виду был совершенно невоенным. Слишком много цветных и хромированных деталей – средства связи подобного облика обычно мелькают во всякой «пионерской фантастике»…
После краткого сеанса связи старший лейтенант по имени Оля сказала, что ей надо бы привести себя в порядок, умыться и переодеться. В этой связи она поинтересовалась – нет ли у нас чего из обмундирования и обуви подходящего размера, а то она, мол, не хочет выделяться, оказавшись среди военных. При этом вопрос с умыванием решился просто – в подсобке магазинчика был туалет и раковина с краном, и – о чудо! – из этого крана текла тонкой струйкой вода, правда, только холодная…
Я ответил, что проблема с переодеванием разрешима. К этому времени к дверям «Проката фильмов» явился мой наводчик Дима Прибылов с заспанной, но решительной физиономией. По-моему, ему явно не терпелось рассмотреть ночную гостью во всех подробностях. Поэтому я отпустил часового и велел Прибылову пока постоять на посту и караулить двери магазинчика от посторонних.
После этого я двинул по своим делам. Сначала нашел Шестакова. Он отрапортовал, что привезенные продукты были проверены и недозволенных вложений обнаружено не было. Жрачку и лимонад он велел раздать по подразделениям, а пиво пока придержал. Я поблагодарил его за это и велел через час собрать командный состав в том самом магазинчике на «военный совет».
Затем я пошел к нашим батальонным хозяйственникам, а точнее – к единственному и неповторимому представителю их племени, прапорщику Марковцу. По довоенным временам Марковец, как и все «люди с одним погоном» (как в армии зовут всех прапорщиков за то, что у них одно плечо всегда мешком занято), славился тем, что пил все, что горит, и греб под себя все, что плохо лежало, и вообще был тем еще оригиналом. Как-то раз, по пьяни, когда все языки уже капитально развязались, а разные мозговые препоны (издержки воспитания вроде понятий о приличии и порядочности) исчезли сами собой, он пытался объяснить мне и еще нескольким офицерам, как надо правильно трахать козу, причем первым пунктом этого «тонкого» руководства, по его мнению, почему-то были высокие сапоги с широкими голенищами…
– Лексеич, – спросил я тогда, прервав сей увлекательный рассказ, – откуда же ты всего этого понабрался?
– Послужишь с мое, капитан, еще не то узнаешь! – ответил бухой в дупелину Марковец, радостно дыша перегаром. А вот его дальнейший рассказ я тогда все же прервал. Потому как смех смехом, а статью за скотоложство в УК РСФСР никто пока что не отменял…
В общем, некоторый житейский опыт подсказывал мне, что какие-то запасы и излишки по части одежды и обуви у него есть и сейчас.
Марковец со своим хозяйством занимал КУНГ на шасси «ЗИЛ-131». На мой приказ-просьбу поискать что-нибудь из обмундирования минимального размера он сначала поворчал, а потом полез в глубину кузова КУНГа. Спустя какое-то время он нашел-таки танковый комбез, а также солдатский ремень и пару маленьких, но явно офицерских сапог. Слава богу, все вещи были неношеные, а то Марковец, по своей пошлой кулацкой привычке, мог хранить и обмундирование, снятое, к примеру, с убитых. Кстати, зачем он сейчас таскал за собой все эти шмотки и обувь, я так и не понял.
Поблагодарив Марковца, я наведался к своему танку, где, разжившись у Черняева ведром воды, по-быстрому умылся и побрился, придав своей внешности некоторую свежесть. Потом я вернулся к магазинчику. Прибылов, похоже, был вполне доволен своей должностью часового, поскольку с плохо скрываемым удовольствием наблюдал через окна, как старший лейтенант Смыслова, закончив умывание, причесывается перед найденным в магазине зеркалом.
Я деликатно постучал в дверь магазинчика, хотя и видел, что эта самая старлейша Оля уже оделась. Когда я вошел, она, уже вполне умытая, причесанная и обретшая некую красоту и жизнерадостность (как мало иногда надо женщине для счастья – холодная вода в кране да кусок мыла, а если найдется еще и зеркало в комплекте с губной помадой – так это вообще праздник жизни: интересно, что это работает везде и со всеми – под любыми звездами и на любом меридиане…), успела облачиться в свежую майку и колготки. Комбез вызвал у старшего лейтенанта Оли бурю восторга. Когда она влезла в него и затянула на талии ремень, оказалось, что комбез ей вполне впору. Обмундированная подобным образом Смыслова стала чем-то напоминать излишне длинноволосого и симпатичного сына полка из некой гипотетической бронетанковой части. Сапоги, размер которых был 36–37, оказались ей чуть великоваты, но это было не критично и решилось с помощью дополнительной пары толстых носков.
Пока Ольга переодевалась и рассматривала себя в том же самом, найденном где-то в подсобке, зеркале (женщина – она и на войне женщина), я обратил внимание, что, кроме давешнего «мини-узи», у нее при себе был довольно обширный арсенал. На прилавке заметно прибавилось оружия. Теперь там лежали три гранаты-лимонки импортного образца и большой пистолет с глушителем (все это она, надо полагать, таскала в сумках), а в самой расстегнутой сумке, среди тряпок, обнаружилась автоматическая винтовка «G3» со складным прикладом и оптическим прицелом, а также автомат «узи» с глушителем. Н-да, основательные женщины нынче служат в ГРУ, тут ничего не скажешь. Уважаю…
Меньше чем через час, как и было мной назначено, в магазинчик один за другим потянулись отцы-командиры нашего сводного отряда.
На совещании, кроме меня и шпионской старлейши, присутствовал практически весь наличный комсостав нашей сводной то ли бригады, то ли отряда (лично мне «бригада» нравилось куда больше). После гибели штаба полка офицеров у нас оставалось не так уж много, и это в случае чего создавало известную проблему – в отсутствие командиров сейчас вели наблюдение за местностью и командовали подразделениями командиры взводов и сержанты. К тому же часть личного состава, видимо, еще спала. Если бы нас кто-то атаковал сей момент, последствия были бы самые непредсказуемые. Но округа молчала, а солнце медленно, словно нехотя, поднималось в летнем голубом небе. Слышалась только довольно далекая канонада на западе, да гудели в вышине самолеты, судя по звуку и направлению полета – наши…
В основном мы обошлись без прелюдий и долгих разговоров. Я без лишних слов представил офицерам старшего лейтенанта Смыслову, объяснил, кто она такая и почему теперь мы должны действовать так, как она скажет. После этого Ольга довела до товарищей командиров предстоящую боевую задачу.
Поскольку усталость и уныние в наших мозгах еще не взяли верх над дисциплиной и присягой, доложенный ею план дальнейших действий был принят без особых возражений. Полнокровных частей противника на пути нашего марша не ожидалось, мосты через реки и каналы были целы, а это не могло не радовать. Несколько напрягло отцов-командиров разве что отсутствие точных разведданных по объекту, который нам предстояло атаковать, но наличие непосредственно возле объекта нашей разведгруппы многих успокоило. Действительно, подробный план объекта у нас был, а надеяться на то, что нам оперативно доставят, скажем, свежие аэрофотоснимки объекта, не стоило.
Некоторых слегка пугало наличие на объекте ядерного оружия. А вдруг они там возьмут да и подорвут весь свой арсенал – и привет от старых штиблет… Мне в такую возможность верилось слабо, да и Смыслова высказалась в том же духе, хотя у меня и возникло впечатление, что она чего-то нам все-таки недоговаривает.
При этом сомнений в том, что мы этот объект возьмем, не было ни у кого, а вопрос о том, сколько нас после этого штурма останется в живых, никто вслух не задавал, по причине отсутствия точного ответа.
Когда наше недолгое совещание закончилось, началась обычная суета.
А часа через два мы двинулись по освещенной летним солнцем дороге в сторону нашего объекта. Походной колонной, как и положено, выслав вперед разведку и химиков. Совершенно не предполагая, что нас всех ждет впереди.
Те, кто на другой стороне-8. Командно-штабная машина М577 2-й бригады 3-й бронетанковой дивизии США. Северо-западнее Билзена. Раннее утро 14 июня 1982 г. Связь по закрытой радиочастоте для особо важных переговоров.
– Как слышите, Синий-4? – с трудом пробивался сквозь помехи на закрытой радиочастоте далекий голос. – Здесь Синий-1. На связи командир 3-й бронетанковой генерал Ульмер. Кто на связи?
– Подполковник Салливан, – ответил зажатый среди коробок с аппаратурой в кузове штабного бэтээра мордастый подполковник в новой камуфляжной форме и небрежно надетых радионаушниках. – Командир 2-й бригады. Слушаю вас, сэр. Очень плохая связь.
Вообще-то полное имя подполковника было Фред Салливан-младший, и в Европу он был переведен всего за две недели до начала заварушки. Именно поэтому он сразу и не узнал голос непосредственного начальства.
– Доложите обстановку, Синий-4, – заперхали наушники.
– Синий-1, нахожусь с основными силами моей бригады северо-западнее города Билзен. Вчера в первой половине дня получил из штаба армии приказ – срочно выдвигаться на территорию Нидерландов, но через три часа этот приказ был отменен. Ночью получил приказ из Брюсселя – оставаться на месте, прикрывать дорогу и ждать дальнейших приказаний.
– Сколько у вас техники, Синий-4?
– У меня полностью 3-й и 4-й батальоны, Синий-1, и несколько мелких подразделений, 16 новых танков «Абрамс», 31 «М-60А-3», 3 «М3» и 4 М2 «Брэдли», полсотни бэтээров, считая установки ПТУР «Тоу», и около сотни транспортных и вспомогательных машин. В танках один боекомплект и от силы пара заправок топлива. Средств ПВО, бригадной артиллерии со мной нет, поскольку они так же, как и саперы с тыловыми службами, не прибыли в район сосредоточения. За прошедшие сутки я два раза подвергался авиаударам Советов, потерял три танка, пять БТР, восемь транспортных машин и семьдесят шесть человек личного состава безвозвратно. Сейчас над нами достаточно интенсивно летают их самолеты, похоже, разведывательные…
– Это прекрасно, Синий-4, да вы просто везунчик, подполковник, – легко отделались. Теперь слушайте приказ. Согласно данным нашей агентурной разведки, со стороны немецкой границы, из Ахена или Ламмерсдорфа, в вашу сторону выдвигается походным порядком солидная танковая колонна русских, не менее полусотни машин. Через час-полтора они могут появиться перед вами, на расстоянии прямой видимости. Поэтому срочно замаскируйте технику и будьте готовы атаковать их.
– Синий-1, что значит «атаковать»? Почему именно я и именно здесь?
– Не задавайте глупых вопросов, Синий-4. Вы что, не в курсе, что возле Хасселта находится наш сверхсекретный объект?
– Да, Синий-1, на моей карте он обозначен. Но еще позавчера мне было категорически приказано не приближаться к нему…
– Вы олух царя небесного, Синий-4! За двое суток обстановка изменилась кардинально, причем не в нашу пользу! На этом объекте находятся спецсредства, между прочим, имеющие приоритет «1-Альфа». Вы в курсе, что это такое?
– В самых общих чертах, Синий-1.
– Слава богу. Так вот эти спецсредства приказано срочно эвакуировать. На объекте над этим уже работают, но там нет для этого достаточного количества специального автотранспорта, а произвести эвакуацию воздухом Советы не дадут, да и не на чем. В общем, русские могут быть там уже через пять-шесть часов, если им, конечно, не помешать.
– Синий-1, сэр, а что, на этом объекте совсем нет наших войск?
– Там англичане и бельгийцы, Синий-4. Но они имеют приказ обеспечивать и прикрывать эвакуацию. Выдвинуться навстречу русским они не могут, тем более что их не слишком много. Кроме вас, Синий-4, на этом направлении нет наших, еще относительно полнокровных частей. Все оттягиваются к Брюсселю и западнее.
– Синий-1, я что – должен атаковать их с ходу, без артподготовки, а авиаподдержки?
– А может, вам еще и авиаразведку организовать?! У нас осталось слишком мало авиации. Но я вас обрадую – перед вашей атакой будет произведена огневая подготовка.
– Какая именно, Синий-1?
– Код «Гнев Господень» вам о чем-нибудь говорит, Синий-4?
В момент, когда подполковник Салливан это услышал, у него сильно вспотели спина и ладони.
– Что? Я не ослышался, сэр?!
– Вы не ослышались, Синий-4. Огневая подготовка санкционирована лично командующим силами НАТО генералом Роджерсом, перед отбытием последнего из Брюсселя в Лондон. Слушайте меня внимательно, Синий-4. Немедленно установите связь со штабом ВВС, они сейчас с вами сами свяжутся. Далее – выделите наиболее опытных разведчиков на нескольких бронемашинах с исправными радиостанциями. Выдвиньте разведчиков к окраине этого чертова Билзена и одновременно вышлите разведку на восток, вдоль шоссе, навстречу русским. Когда разведка установит с танками русских визуальный контакт – немедленно доложить об этом и срочно отходить. В этот момент самолеты уже будут в воздухе, подлетное время до вас двадцать – двадцать пять минут. Далее, когда голова колонны русских войдет в город, летчикам необходим второй доклад от разведчиков, с подтверждением нахождения русских в Билзене. На доразведку и более точную наводку у нас нет ни сил, ни времени, поэтому пилоты будут целиться просто по городу. Подтверждение о вхождении русских в город – команда на сброс. Дальнейшая ваша задача, Синий-4, – переждать огневую подготовку и ее последствия, а затем, оценив обстановку на месте, по готовности атаковать, если танки русских не будут уничтожены полностью и попробуют продвигаться далее. Нанести уцелевшим максимальный ущерб и затем отходить в сторону Брюсселя. Как поняли, Синий-4?
– Вас понял, Синий-1, – ответил Салливан с нешуточной безнадегой в голосе. Ему и его парням предстояла хренова работенка, да еще и такая, которую на настоящей войне не делал никто до них…
Сводный отряд 61-го гв. танкового полка 10-й гв. танковой дивизии ГСВГ. Район Билзена. Лимбург. Бельгия. 14 июня 1982 г. Утро. Четвертый день войны.
Что-то не сильно приятным показался мне начавшийся день. Как у Мальчиша-Кибальчиша в той детской книжке – и все бы хорошо, да что-то не хорошо, хотя тринадцатое число вроде бы и было вчера. Обычное раннее летнее утро, под гусеницы привычно стелется Западная Европа – традиционно хорошая местная дорога (только здесь, в Бельгии, дорожные указатели стали не только на немецком, но и на французском – или это все-таки фламандский?) с многочисленными ответвлениями, запертыми бензоколонками и забегаловками, впереди в соляровой дымке мерно колышется зеленая корма впередиидущего «Т-72», по сторонам мелькают мелкие домишки под черепичными крышами (все-таки очень плотная у них здесь застройка, что ты ни говори). Вот вроде все, как всегда, а на душе с самого рассвета погано, не по себе как-то.
То, что над нами периодически пролетали наши одиночные самолеты (видимо, разведчики), это тоже обычное дело. Но потом на связь неожиданно вышел Восемьсот третий – командир разведчиков Семеренко и доложил, что у его орлов впереди был контакт – в отдалении, слева от дороги, они засекли пару американских БМП «Брэдли». Наши издали пальнули по ним, но те, явно уклоняясь от прямого огневого контакта, развернулись и начали, не открывая ответного огня, отходить на большой скорости. Так что темп движения пришлось замедлить. Это был очень плохой признак. Ну по всему – явная разведка, но вот только чья? Ведь, по данным нашей разведки, никакого противника впереди быть не должно. Хотя наша разведка – это порой те еще гадатели на кофейной гуще по принципу «веришь – не веришь». Хоть доктора Зорге по кличке «Рамзай» вспомнить…
Городишко Билзен, как таковой, был прямо впереди нас, дальше по дороге. Хотя что это за город, если тут все двух– и трехэтажное? Хотя по местным меркам наличие кирхи, ратуши и пары кабаков в придачу, видимо, как раз уже является подтверждением этого самого городского статуса. Город, блин, только дома пониже и асфальт пожиже… Хотя какой асфальт, у них тут кругом, в этих самых городах, мостовые камнем вымощены. И опять это, небось, какая-нибудь «коммуна», где город плавно перетекает в село, – вдоль дороги тянулись сплошные домики и сараи местного «частного сектора» с закрытыми по случаю прихода то ли освободителей, то ли оккупантов (нас то есть) ставнями и жалюзи. А еще здесь кругом были старинные каменные изгороди. В академии я, было дело, читал переводные мемуарные книги про Второй фронт, и, кажется, эти заросшие колючими живыми изгородями заборы называются «бокажи». Немцы в ту войну прятали за ними противотанковые пушки и «фаустников», ставили в засады танки и самоходки. И оттого союзничкам порой тоже доставалось на орехи там и сям. Хорошо, что нашим противникам сейчас явно не до того, чтобы цепляться зубами за каждую удобную позицию…
Мои мысли прервал голос Семеренко, опять возникший в наушниках шлемофона. Новое сообщение от разведки: часть разведроты, мотострелков и несколько «Т-64А» из первого батальона вошли в городишко. Сопротивления нет, противника не видно. От меня до них сейчас было километров пять или около того, можно было двигаться дальше.
– Четыреста десятый, это Девятьсот девяносто первый! – возник вдруг в наушниках голос Тетявкина, какой-то взволнованный и одновременно подавленный. – Товарищ командир, переключаю вас на Сто второго!
Обычное в нашем случае дело, ведь у Тетявкина в его машине рации мощнее, вот он и работает как ретранслятор, уже не в первый раз… А ведь Сто второй – это явно очень серьезно, поскольку это или штаб, армии или вообще Группы войск. Точно, что-то случилось…
– Аленький-5, это Сто второй! – сказал, не тратя времени на представления, начальственный голос. – Срочно! Код «Калина красная». Предположительно непосредственно по вам или по Билзену. Приказываю срочно оттянуться от города и принять все возможные меры предосторожности! Бомберы противника уже в воздухе, время подлета до вас минут двадцать – двадцать пять! Об исполнении доложить, потом перейти в режим полного радиомолчания, все электрооборудование отключить! Как поняли, Аленький-5?
– Понял вас, – ответил я, внутренне холодея.
Конечно, мне было интересно – а как наши об этом узнали? Тогда никто не мог объяснить мне, что рядом с американской авиабазой Гринем-Коммон, что километрах в восьмидесяти западнее Лондона, уже пятый год сидел неприметный ценный кадр из резидентуры ГРУ с непоэтичным позывным «Барсук», который с началом войны с помощью хитрой оптики и радиоаппаратуры отслеживал все взлеты и посадки с этого аэродрома. А 14 июня с этой авиабазы взлетела пара «Ардварков» F-111Е из 20-го тактического истребительного авиакрыла ВВС США (перебазированного в Гринем-Коммон накануне, после того как их родная авиабаза Лейнкенхит и особенно ее ВПП пришла в негодность после налета русских). Следом за бомбардировщиками взлетел еще и «ЕF-111», он же «Равен», мощный рэбовский агрегат радиоподавления. Это насторожило Барсука, ну, а потом, когда взлетевшая пара «Ардварков» начала использовать в радиопереговорах не шибко сложный, но хорошо знакомый нашей армейской разведке натовский код, Барсук понял все – «сто одиннадцатые» тащат спецподвески, каковые будут использованы в самое ближайшее время. Дальше не составляло труда понять, куда эта ударная группа направляется, сначала по данным РЛС, а потом по переговорам летчиков с землей. Правда, оба «F-111Е» радары засекли только в момент пересечения Ла-Манша, дальше они пошли с огибанием рельефа, на предельно малой высоте. Времени было очень мало, но все-таки наши истребители сделали что могли – сумели атаковать осуществлявших прикрытие и выполнявших отвлекающую функцию «F-16» и смогли, ценой потери четырех своих «МиГ-23», сбить «Равен» и три «шестнадцатых». Но ударная пара (где шестидесятиколотонную «В-61» нес только ведущий, а на машине ведомого висела только аппаратура объективного контроля) оторвалась на сверхзвуке, оставаясь почти невидимой на своей предельно малой, и таки вышла в район сброса. Я, разумеется, таких подробностей не мог знать.
Господи, как же много, оказывается, можно сделать за двадцать минут! После получения команды «Атом» я словно превратился в живой хронометр – секунды неотвратимо затикали в моей черепушке, словно я сидел верхом на этой самой атомной бомбе…
Слава богу, что наши основные силы находились позади меня и еще не вошли в городишко. Последовала моя команда начштаба Шестакову – срочно развернуться и оттянуться назад по этому шоссе, обозначенному на вражеских картах как «№ 2», как можно дальше от городских окраин и на максимальной уходить с основными силами влево, по дороге, обозначенной на тех же картах как «№ 20» и ведущей на Тонгерен. Через десять минут остановиться, рассредоточиться и замаскироваться, укрывшись в складках местности и вообще где только можно. Личному составу задраиться в машинах и ждать. Из машин без приказа никому не выходить. При выходе использовать противогазы и ОЗК. ПВО и химикам капитана Сырцова быть особо начеку. Через двадцать минут заглушить двигатели и перейти в режим полного радиомолчания путем отключения аппаратуры. Связь возобновляем через двадцать минут после «Калины красной»… Чуть не сказал вслух – если будем живы…
На дороге возникла некоторая сутолока, но заторов или поломок не было – водители, похоже, просекли, что сейчас на кону. Я и шесть танков первой роты Кутузова отходили последними. Я чуть ли не посекундно смотрел на свои «командирские». Время неудержимо утекало, и хотя основные силы быстро отходили, у тех, кто вошел в Билзен, возникла какая-то необъяснимая заминка. Попытка вызвать по радио разведчиков ни к чему не привела – проблема со связью, что ли? Я увидел только два выходивших из города «Т-64А», экипажи которых меня, видимо, услышали. Остальные, похоже, непоправимо замешкались на узких улицах. Черт возьми…
Мы успели отойти еще километра на три. Потом время закончилось, и я скомандовал Кутузову сходить с дороги и рассредотачиваться. Танки задним ходом полезли с дороги. Шестаков доложил о том, что главные силы уже рассредоточились. Я приказал переходить в режим радиомолчания и задраиваться. Глянул на часы – с момента разговора со Сто вторым шла девятнадцатая минута. Время у нас практически кончилось.
– Уходи с дороги! – приказал я Черняеву. Дорога шла по довольно высокой насыпи, и наш «Т-72», кормой вперед, снеся ограждение, сполз с шоссе и встал за этой самой насыпью, так что даже башенных радиоантенн со стороны, стало почти не видно. Два «Т-64» двигались в нашу сторону, но, похоже, они все еще были довольно далеко и уже ничего не успевали – проживут ровно столько, сколько проедут. Последнее (очень возможно – действительно в последний раз в жизни), что я увидел, – голубое небо и росшие по сторонам дороги зеленые то ли липы, то ли дубы и какие-то аккуратные сараи. После этого я задраил люк.
– Все! Полное радиомолчание! – на всякий случай передал я в эфир еще раз и вырубил рацию.
В полутьме боевого отделения стало невыносимо тихо. Как же колотилось сердчишко! Не зря умные люди говорят, что ожидание смерти хуже самой смерти. Еще бы, помирать-то никому и никогда неохота, вот только подобного сегодняшнему опыта ни у кого и ни в одной армии мира не было и нет. Мы первые, блин… В моей голове почему-то попеременно звучали то мелодия «Врагу не сдается наш гордый «Варяг»», то похоронный марш, а перед глазами всплывали воспоминания детства, как на нашем краснобельском кладбище хоронили какого-нибудь заслуженного ветерана. Ордена на бархатных подушечках, нарядный красный бархатный гроб и троекратный залп холостыми в воздух. Это, конечно, здорово, когда помираешь вот так, лет через двадцать – двадцать пять после войны, от старости. А то ведь может быть как с братом моей бабушки Федором, который пропал без вести на былинно-полусекретной «войне с белофиннами» в январе 1940 года, оставив после себя только пожелтевшее фото да бумажку с печатью – казенное извещение… Ну, от нас-то в случае чего тоже только похоронки останутся – хоронить-то после такого тарарама будет точно нечего. Как от тех горожан в Хиросиме, от которых остались только тени на бетонных плитах ограждения моста… Хотя танк – это в некоторых случаях тоже гроб, только очень большой, на троих или четверых сразу. Я это понял еще в училище, когда у нас во время занятий по подводному вождению трое захлебнулись в «Т-54» из-за остановки двигателя и неполной герметичности. И ведь погибшие сами были виноваты, поскольку поленились проверить машину перед выполнением упражнения… Вообще, детство кончается тогда, когда тебя еще в школе тягают на первую, приписную комиссию в райвоенкомат, а уже на какой никакой войне понимаешь, что реальная жизнь очень сильно отличается от фильмов и книжек (я это в Эфиопии познал в избытке), а вот в такие, как сегодня, моменты четко осознаешь, что твоя собственная смерть может быть не просто будничной, а прямо-таки незначительной в длинной цепочке событий большой войны. Я глянул в триплекс, но за стеклом панорамы был виден только заросший травкой придорожный склон.
А потом где-то далеко вверху заревел самолет. Знакомый звук реактивного двигателя, только не на привычном бреющем полете, а много выше. Я не мог видеть, что «F-111Е», уже швырнув бомбу, уходили с набором высоты. Впрочем, их экипажи рано радовались. На машине ведомого, капитана Орриса, уже на отходе от цели заглох правый двигатель, а над Ла-Маншем вырубился и второй. При катапультировании с предельно малой высоты над отделяемой кабиной-капсулой не раскрылся парашют, и капитан со штурманом ухнули прямиком на дно, в устилавшие устье Темзы многовековые наслоения дерьма местных обывателей. Ведущий, майор Кевин Эльтон, благополучно посадил свой «Ардварк» в Гринем-Коммоне и доложил об успешном выполнении задания, но и он еще не знал, что жить ему оставалось считаные часы…
– В смотровые приборы не смотреть! – скомандовал я своему экипажу. Больше для самоуспокоения, чем по необходимости.
Следующей моей мыслью было – а как же они, мать их, целятся, по наводке со спутников, что ли, или какая-то сволочь поблизости корректирует их удар? Так вот зачем были нужны эти гребаные «Брэдли»… Н-да, воздушный ядерный взрыв – это вам не хухры-мухры, распылит на атомы. Если прямо над нами, то это, наверное, быстро. А если промажут? Ой-ей-ей…
Рев и свист самолета или самолетов плавно перешли в тяжкий удар сверху вниз, прямо по ушам, сильный и ни с чем не сравнимый, ощутимый несмотря на толстую броню и танкошлем.
– Тырдец! – сказал вслух грубый Черняев и спустил, словно водопад, длинное матерное ругательство. Я плохо видел его торчащее внизу за пушкой лицо, но почему-то рассмотрел на нем крупные капли пота, бликующие словно утренняя роса на листьях лопуха. Или мне все-таки показалось с перепугу?
И в этот момент мне подумалось: мама, роди, блин, меня обратно! И тут же без паузы – помоги, боженька (и это я-то, комсомолец и кандидат в члены КПСС!) и защити уральская броняшка, тем более что ты такая хорошая, слоеная, со всякими подбоями и надбоями…
На мгновение тесный мир боевого отделения утратил резкость. Сорокатонный танк мелко затрясся, и я почти физически ощутил, как где-то над нашей башней с гулом проходит масса горячего воздуха, а по верхней броне стукается какой-то некрупный мусор. Потом сработала противоатомная защита (раньше никто из нас и не знал толком, как эта самая система ПАЗ работает в натуре), загудела вытяжка нагнетателя, герметизирующая боевое отделение, и замигал красный индикатор на приборе радиационной разведки, вроде бы реагирующий на резкий скачок радиации. Потом, когда прошло минут пять и тяжкий гул снаружи стих, вызывающий мандраж индикатор мигнул и погас.
В тесном, загерметизированном боевом отделении сразу обнаружилась масса запахов – пот, сапожная кирза и ременная кожа, гуталин, табак, пороховая гарь, соляра, орудийная смазка и еще много чего, чем только могут пахнуть три сильно перетрухавших мужика. Ну да, не боятся смерти только дураки и сумасшедщие… Наверное, это были самые длинные двадцать минут в моей жизни. Мы сидели, словно незадачливые тараканы, прихлопнутые тапком посреди ночной кухни, где хозяин неожиданно включил свет, и, что самое главное, не знали – сидим мы просто так или уже медленно и невидимо для самих себя дохнем… Хотя волосы пока вроде не выпадали, а глаза не лопались…
– Дим, у тебя сзади-то все цело? – спросил я Прибылова, ободряюще глядя на его напряженную физиономию.
– Цело, только знать бы, где нынче зад, а где перед, товарищ командир, – ответил наводчик и тяжело вздохнул.
– Трусы свинцовые поддел, что ли? – поинтересовался Черняев и невесело заржал.
Я глянул на часы – с момента взрыва шла двадцать вторая минута. Внутренне холодея, я включил рацию и вызвал своих орлов. Через минуту сквозь треск помех откликнулись Шестаков, Кутузов, а потом и все остальные. Слава богу, живы. Пока. Выходит, хоть чему-то нас суровая и милая Родина научила… Я приказал из машин пока не выходить и уточнить потери, а Кутузову со своими быть готовому начать движение.
– Саня, давай вперед, обратно на дорогу! – приказал я Черняеву.
«В-46» завелся с полутыка, и мы начали медленно выбираться из укрытия.
Я сразу же сунулся к окулярам своего командирского «ТКН-3». Когда глаза привыкли к свету, я не узнал местности, словно это было и вовсе не там, где мы остановились двадцать минут с небольшим назад. Летнее утро словно померкло в сплошной сизой дымке. Откуда дым, я понял почти сразу – трава по сторонам дороги лениво тлела, а ближе к городу виднелись и очаги возгорания с языками пламени, похожие на неряшливые, оставленные раздолбаями-туристами на лесных полянах костерки. Вероятно, наши противники все-таки целились на глазок, насчет спутников и прочих их возможностей я, похоже, погорячился. Несколько западнее города медленно оседал и истончался очень красивый серо-багровый гриб, пониже которого поднимались к небу многочисленные черные дымы.
Я поразился тому, как мир может измениться за считаные минуты. Конечно, сам несчастный Билзен отсюда был плохо виден и до взрыва, но в сильную оптику были видны отдаленные строения, которые прежде были светлыми, а теперь смотрелись, словно вырезанные из черной бумаги театральные декорации, пониже них краснели, разрастаясь, ярко-красные сполохи, похожие на лесной пожар, в том виде, как его обычно показывают в кино или по телевизору. Видно, там сгорело и продолжало гореть в адском костре все, что только могло гореть. Ближние к нашему танку придорожные сараи сохранили свой светлый цвет, но скособочились, лишившись окон и черепичных крыш. Моментально ставшие серыми деревья покосились (некоторые вообще рухнули, сломанные пополам или вывернутые с корнем) и дождем осыпали сухую, свернувшуюся в трубочки почерневшую листву. Атомный листопад, блин. Мгновенная осень…
Дорога впереди нас оказалась засыпана невообразимым мусором, от черепицы до вырванных с корнем древесных стволов и деталей какой-то техники. Видел я как-то в детстве, как в лужицу бензина на лесной поляне кинули бычок. Вспышка, а потом вокруг только опаленная пожухлая трава и дохлые букашки. Очень похоже, по-моему. На дороге метрах в двухстах от нас лежал опрокинутый ударной волной вверх днищем «Т-64А». Правая гусеница была размотана и чем-то слегка напоминала ремень. Н-да, никуда они, выходит, не доехали… Интересно, успел вылезти экипаж или нет? Чуть дальше просматривался второй «Т-64А». Этот стоял как положено, вот только он дымился и башни на нем не было…
Едва мой «Т-72» развернулся на дороге, я провернул башню чуть в сторону и увидел две прошедшие мимо нас, слева от дороги, в сторону города «БРДМ-2» химразведки с белыми номерами 051 и 053 на бортах. Все-таки Сырцов свое дело знал туго.
– Полста первый, – вызвал я Сырцова. – Это Четыреста десятый, доложи обстановку!
– Четыреста десятый, я Полста первый, вижу вас. Похоже, эпицентр взрыва был над западной окраиной города, радиационный фон уже в десять раз больше нормы, по мере приближения к городским развалинам этот показатель растет. Ветер юго-восточный, то есть продукты распада относит севернее, от нас в сторону Голландии, за Канал Альберта. Похоже, командир, мы относительно легко отделались. Я попробую подойти ближе к городу, сделаю дополнительные замеры. Как поняли меня, Четыреста десятый?
– Понял тебя, Полста первый! Только не рискуй и не зарывайся!
– Принято, Четыреста десятый!
Глядя на удаляющиеся «бардамымки» химиков, я приказал Кутузову выходить из укрытий на шоссе и ждать дальнейших приказаний. «Семьдесят вторые» с ревом полезли из импровизированных убежищ.
В моих наушниках возник Четыреста тринадцатый, то есть начштаба Шестаков. Доложил, что предварительно потеряно пять «БРДМ-2», два «БТР-70», три БМП, четыре «Т-64» и два грузовых «Урала», потери личного состава – 112 погибших или пропавших без вести. По раненым и пострадавшим данные уточняются. Что ж, наверное, если бы супостаты наводили точнее, все могло быть куда хуже.
Минут через пять вернулись БРДМки химиков. Сырцов доложил, что у городской окраины у них зашкалило к едрене фене приборы и пока лучше туда никому не соваться, тем более что там сплошной высокотемпературный пожар, который разгорается все больше от ветра, дающего приток кислорода. Я поблагодарил его за храбрость и приказал отходить к основным силам.
Не успел я толком переварить эту информацию, как в наушниках снова возник Девятьсот девяносто первый, ретранслирующий все того же Сто второго, который попросил доложить обстановку и сообщить о потерях. Я доложил, он поблагодарил за мужество, из чего я сделал вывод, что нам, можно сказать, действительно повезло. Однако это было еще не все. Сто второй озадачил меня, поскольку не исключил наличия впереди нас, западнее Билзена, танков противника. Интересно, откуда, блин? Выдвинулись со стороны той самой базы, которая является нашей конечной целью на данный момент? Тогда почему вроде бы и сейчас сидевшие возле базы профессиональные ребятишки, коллеги Ольги Смысловой, их проморгали? Что еще за фокусы?!
Безымянный генерал, которого я знал как Сто второго, мне на это, разумеется, не ответил. Я же не мог знать, что скопление американских танков у Билзена засекли со спутников еще накануне вечером и именно туда летали для уточнения наши самолеты-разведчики. Однако танки эти все время стояли достаточно кучно и в боевой порядок не разворачивались. Поэтому сначала высокое начальство предполагало, что нам предстоит просто встречный бой с ними. В этом случае мы бы вошли в город, перегруппировались, потом по американским «коробочкам» стукнули бы наши истребители-бомбардировщики, а уж потом мы бы добивали то, что останется. Но потом, когда в штабе поняли, куда и зачем взлетели «F-111Е» из Гринем-Коммона, времени на принятие решения почти не осталось. Нас успели тормознуть в последний момент, поскольку пока доложили в Генштаб, пока там что-то решили, пока отдали приказ – слишком много времени потеряли. Сильна Красная армия, но связь ее губит… А сейчас начальство, похоже, вырабатывало некий алгоритм возможных ответных действий…
В общем, Сто второй приказал выслать разведку, уточнить наличие или отсутствие противника западнее города и доложить. Самим при этом пока ничего не предпринимать.
Семеренко отрядил для разведки две «БРМ-1К», № 930 и 890, экипажи сержантов Покиньбороды и Дзасохова. В лицо я этих разведчиков не помнил, но счел, что Семеренко кого попало на важное задание не пошлет. Я приказал им, не заходя в сами городские руины, выяснить, что с дорогой (проходима ли вообще) и есть ли впереди противник. И если есть – где и сколько.
Сам я с Кутузовым и его шестью «Т-72» развернулись следом за БРМками, прикрывая разведчиков.
Глядя, как увенчанные хитрыми антеннами башенки БРМ исчезают в дымке окружающего атомного пожара, мы сошли с дороги и на небольшой скорости пошли за ними, разомкнувшись в линию и приготовившись вести огонь. Двигаться по дороге явно не стоило – ближе к городу на ней, как оказалось, лежал не только разнообразный мусор и перевернутые легковые машины, но и довольно многочисленные трупы гражданских, причем многие не целиком. И ведь пока были живы, из домов и подвалов носу не казали, засранцы. Интересно, сколько же их в этом Билзене жило? Тысяч тридцать или около того? Будете знать, ребята, как пускать к себе домой лживых заграничных дядей с атомными пукалками. Это никогда и ни для кого хорошо не кончается…
– Восемьсот девяностый! – передал я разведчикам. – Орлы, только в город не заходить, там все фонит просто чудовищно!
Мы тоже забрали чуть влево, не выпуская из виду машины разведчиков.
Черняев снес лобовой броней остатки какого-то слегка дымившегося строения, и здесь я вдруг мельком увидел лысого человека в пижаме, который неожиданно появился из-за почерневших кустов и теперь брел незнамо куда, прочь от горящего города. Странно, лысину я видел, а вот лицо… Его словно бы и не было, ни носа, ни глаз, ни рта я не различил – какое-то сплошное темное пятно. Раскинув руки, этот явный полутруп прошел перед нашими танками и скрылся среди руин каких-то то ли домов, то ли сараев, левее нас. Хотя, может, мне это просто показалось – я и видел-то его минуту, не больше…
– Четыреста десятый, это Девятьсот тридцатый! – доложил сержант Дзасохов из головной БРМ. – Городишко разрушен в полный хлам и сильно горит, особенно его западная часть! Завалы такие, что и за неделю десятком бульдозеров не разгребешь. А пламя такое, что жар за броней чувствуется!
Я уже и сам видел в оптику, что горело действительно знатно, словно это был не старинный бельгийский городок, а соломенный домик Ниф-Нифа (или Нуф-Нуфа?) – справа среди почерневших каменных стен (все, что осталось от здешних городских построек, в этих старинных домах обычно только стены каменные, а все нутро и крыши деревянные) стояла сплошная стена огня, так что за дымом и неба было не видно.
– Четыреста десятый, это Восемьсот девяностый, – доложил спустя несколько минут сержант Покиньборода. – Вижу противника, как поняли?
– Быстро отходите! – приказал я и поинтересовался: – Восемьсот девяностый, что именно вы видели?
– Видел одну БМП «Брэдли», Четыреста десятый! Отходила к холмам за западной окраиной города, потом к ней присоединилось еще три однотипных БМП. Когда я двинулся за ними, дальше, за озерцом, там, где горит разрушенный двухэтажный замок из красного кирпича, с двумя шпилями и круглыми башнями, километрах в двух западнее, рассмотрел в осыпавшемся леске с пяток «М-60». Стояли, не двигались, только один башней вертел, и возле них какой-то народ суетился, в натовских ОЗК. Меня они, похоже, не видели.
– Ты не ошибся, Восемьсот девяностый?
– Обижаете, тарищ майор. Ихний «шестидесятый» – это тот еще дурильник, который ни с чем другим не спутаешь. Его и в засаду надо ставить разве что за хату средней зажиточности, да и то не факт, что спрячешь…
– Ладно, всем отход!
Когда мы с танками Кутузова, все так же прикрывая разведчиков, отошли к основным силам, я доложил Сто второму все как есть. Что разведчики видели американские танки, а дорога через городок закупорена плотно.
Сто второй поблагодарил за службу, уточнил координаты замеченного противника и визуальные ориентиры и велел срочно отходить, как можно дальше от эпицентра. Далее он приказал продолжать движение к намеченной для нас цели по дороге № 20 (это изрядный крюк, но что делать, в нашей-то ситуации?), а через двадцать пять – тридцать минут уточнить наше местонахождение. После чего снова перейти в режим радиомолчания.
Интересное кино, но спорить или переспрашивать я, разумеется, не стал. Мне, как и всем, было очень неуютно рядом с этим атомным убоищем. Я понимал, что теперь этот горящий, как головешка, городок, дымные поля и перелески с облетевшими за считаные минуты деревьями очень долго будут преследовать меня в ночных кошмарах, так же как этот лысый абориген без лица. Если я, конечно, проживу хоть сколько-нибудь долго. Хотя неизвестно, как нам всем еще придется накосорезить на этой войне и какие кровавые мальчики будут у нас после этого в глазах…
В общем, мы отошли километров на двадцать, и только там я разрешил истомившимся взаперти экипажам открыть люки – береженого бог бережет…
А подполковник Салливан в этот момент ждал возвращения своей разведки, пребывая в самом скверном расположении духа. Нет, то есть сначала все вроде бы было нормально – БРМ «М3» с позывными «Сиу» и «Кроу» вовремя обнаружили русских, а потом подтвердили факт вступления головы русской танковой колонны в Билзен. Все дисциплинированно укрылись, обещанные бомбардировщики появились вовремя, и ядерный взрыв, произошедший там, где и было намечено, вроде бы не вызвал ни у кого особых эмоций или потерь. Но, как оказалось, это было только начало. Когда после взрыва пошли радиопереговоры и началась первая оценка потерь, оказалось, что не все так хорошо, как хотелось бы, – на пяти танках не хотят заводиться двигатели, а еще на двух десятках боевых и транспортных машин полетели рации и аккумуляторы – видимо, последствия воздействия электромагнитного импульса. Потом капитан Кэддок доложил по радио подполковнику о том, что в его роте «Альфа» 3-го батальона задохнулись трое солдат и один капрал, которые, второпях натягивая ОЗК, похоже, забыли вытащить пробки из противогазных фильтров. Все эти потери Салливан отнес за счет нарушения личным составом соответствующих инструкций – у него почти половина солдат и сержантов были новобранцами или резервистами… Хуже было другое – медик, майор Палоули, вскоре доложил, что больше пятидесяти человек утратили боеспособность по причине то ли облучения, то ли общей депрессии – тошнота, рвота, понос, эпилептические припадки, потеря сознания, несколько человек лежат и никого не узнают, восемь, не обращая ни на кого внимания, молятся (причем по-разному и разным божествам), еще шесть человек то ли обкололись, то ли обкурились – где они взяли «дурь» в этой обстановке, медики даже не представляли… Все это уже невозможно было объяснить сколько-нибудь рационально…
Мрачный Салливан сидел в своей наглухо задраенной командной «М577» и, разглядывая в дальномер пылающие руины бельгийского городка (о том, что стало с его населением, он заставлял себя не думать), поддерживал связь с разведчиками.
– Кроу, как меня слышите, это Кастор, – запросил он одну из БРМ.
– Кастор, я Кроу, – доложил командир машины, мастер-сержант Чарли Миркович. – Вас слышу, мы возвращаемся!
– Что вы там наблюдали, Кроу? Где противник?
– Город горит, Кастор. Сильно горит. Противника не видно. На окраине видел горящие, подбитые и опрокинутые русские бронемашины и танки. Никакого движения не видели, огня по нам не открывали. Похоже, мы их сделали, сэр!
При этом «сделавший русских» мастер-сержант Миркович не сказал подполковнику, что на отходе от дороги все-таки слышал в наушниках странные голоса, что-то вроде: —…tam gdie gorit rasruchenni dwuhetagnii samok s dwumija shpilami I kruglimi bashnijami… Он и его экипаж просто перетрухали до потери инстинкта самосохранения – стоявшие в их машине приборы показывали прямо-таки запредельный уровень радиоактивного заражения вокруг, и им очень хотелось бежать отсюда сломя голову, и лучше всего – прямиком в родной Колорадо. Именно поэтому им было уже ни до чего, и ни шедшие за ними две «БРМ-1К», ни несколько маячивших в отдалении «Т-72» они просто не заметили…
– Хорошо, Кроу. Сиу, Апач и Арапахо с вами?
– Так точно, Кастор.
– Хорошо. Всем экипажам! Отходите! Но при отходе будьте внимательны.
– Есть, сэр!
Уничтожены эти русские или нет? – напряженно думал Салливан. Атаковать, имея часть танков неисправными, он не считал возможным, при этом здраво полагая, что атомную взбучку, подобную сегодняшней, вряд ли кто-то переживет, а от большинства русских танков и так явно остался один дым. Недолго думая, подполковник запросил у Синего-1 подтверждение на атаку, приказав своим танкистам исправлять повреждения и оставаться на месте. Это было поистине роковое решение, поскольку быстро ему не могли ответить – генерал Ульмер уже покинул Брюссель следом за генералом Роджерсом; находилась в процессе передислокации в Англию и большая часть связистов и логистов главного штаба НАТО вместе с их секретной аппаратурой.
А пока американский подполковник тщетно ждал ответа на свой запрос, с ВПП аэродрома Лерц, севернее Берлина, рядом с озером Варен взлетела пара истребителей-бомбардировщиков «МиГ-27» из 19-го гвардейского авиаполка истребителей-бомбардировщиков 125-й АДИБ. На подвесках «МиГов», кроме подвесных баков и контейнеров с прицельным оборудованием, висело только по одной бомбе, но какой – тридцатикилотонной «РН-40»…
В НАТО «двадцать седьмой» всегда ценили достаточно высоко и закономерно побаивались. Но, как оказалось, все-таки недостаточно. До этой войны советских пилотов в ГСВГ учили, что, если хотя бы отдельные их самолеты прорвутся через очень плотную вражескую ПВО, НАТО мало не покажется. Но эта война пошла по другому сценарию, и вышло так, что мы ударили первыми, объектовая натовская ПВО оказалась очень быстро подавлена, а мобильная уничтожена еще на стадии развертывания и даже раньше. В этих условиях машины вроде «МиГ-27» или «Су-17М3» превратились в кошмар для НАТО. То есть были в ГСВГ и машины помощнее – появившиеся относительно недавно «Су-24» и «двухмаховые» «МиГ-25РБ». Правда, «МиГ-25РБ» больше годились для ударов по крупным и неподвижным целям, к примеру – кинул ядерный заряд с кабрирования, из-за облаков, и убрался на своей не хилой скорости. Вот только в той же ГСВГ их было немного – десятка четыре, и их пока берегли до «часа Х» (как разведчики они пока что были более полезны), а «Су-24» были нужны для другого, главным образом для ударов обычными средствами поражения по натовским объектам в той же Англии. Так что на ближнем радиусе действия «МиГ-27» и «Су-17М3» сейчас были вне конкуренции.
Тем более сейчас к цели шли два наиболее совершенных в своем семействе, производившиеся с 1976 года «МиГ-27К», имевшие в дополнение к нормальной прицельно-навигационной системе еще и лазерно-телевизионную прицельную систему «Кайра», которая позволяла бомбить не просто очень точно, но и в любое время суток и в любых погодных условиях.
Пилотировали украшенные зелено-коричневым камуфляжем и гвардейскими знаками «утконосы» с желтыми бортовыми номерами 05 и 25 капитаны Тишкин и Слюсарев. Две пары «МиГов» с подобными «гостинцами» в их полку поставили на постоянное боевое дежурство сутки назад. А сейчас, по команде выруливая на ВПП из арочных железобетонных укрытий, капитаны четко поняли, что их час таки пробил. Страха или удивления у них не было – оба пилота за эти дни сделали более чем по три десятка реальных боевых вылетов.
При нашем устойчивом господстве в воздухе до самого Ла-Манша боевая задача не представлялась сложной, при максимальной дальности «МиГ-27» в 1800 км и минимальной нынешней нагрузке расстояние до цели в один конец в менее чем 500 км было не особо большим.
Пара с самого начала шла к цели на максимальной, при полном радиомолчании, в автоматическом режиме, корректируя вручную путем подбора оборотов двигателя только скорость. На автомате их «МиГ-27К» выдерживали не только курс и угол сноса, но и заданную высоту. Цели были заложены в автоматику заранее. Над бывшей границей ГДР и ФРГ их поджидали «Миг-23», осуществлявшие прикрытие.
Над бельгийской границей прикрытие немного отстало, а пара «МиГ-27К» перешла на предельно малую высоту. Потом, перед самой целью (которая обозначалась огромным наземным пожаром, видимым чуть ли не за полсотни километров), был традиционный «подскок», сброс «специзделий», избавление от опустевших ПТБ и уход на максимальной, с набором высоты. Все как обычно, разве что только бомбы были необычные.
Тишкин и Слюсарев не были первыми в Советской армии, кто применил ядерное оружие. Если точнее, они были третьими. Но по забитому натовскими самолетами Кефлавику (где, кроме истребителей-бомбардировщиков, скопилось два десятка «В-52» и по несколько «КС-135», «Орионов» и «Е-3» АВАКС) и гавани норвежского Бергена ударили крылатыми ракетами, запущенными с подводных лодок (специалисты полагали, что в Кефлавике сдетонировали еще и ядерные боевые части одного или двух подвешенных под «В-52» «Томагавков», а в Бергене взрыв завалил набитую атомными боеприпасами штольню и испарил с поверхности воды три эсминца, в том числе американский «Хамптон»). Но в советских ВВС эти два капитана, безусловно, были первыми, кто применил тактические ядерные боеприпасы по реальным целям.
Дислокация американцев у Билзена с момента ввода данных в автоматические прицельные системы «МиГов» изменилась не сильно. Разве что Салливан слегка рассредоточил танки и выдвинул почти все свои наличные «Абрамсы» вперед. Так что обе бомбы сработали там, где надо, – прямо над скоплением американских танков и автомашин.
Не имевший нормальной связи и собственных средств ПВО подполковник Салливан и его люди даже не услышали рев и свист самолетов – звук уходящих «МиГов» заглушил двойной удар воздушных ядерных взрывов.
Поначалу Салливан даже не понял, что происходит. Сначала был грохот, а потом вокруг сидящего в кузове КШМ подполковника разом заискрила радиоаппаратура и одновременно истошно заорали радиооператоры, сержанты Скит и Хамфри – так люди обычно орут от невыразимого удивления. Потом «М577» ударило и слегка приподняло. Через секунду Салливан увидел дневной свет, отметив про себя, что задний откидной, весивший где-то с полтонны броневой лист его командного бронетранспортера по непонятной причине оторвался и улетел к чертовой матери. Затем перед глазами подполковника открылась и вовсе странная картина – здоровенный, камуфлированный в три краски, шестидесятитонный М1 «Абрамс» неведомой силой гнало кубарем вверх по склону невысокого холма, словно несомую ураганным ветром картонную коробку из-под обуви. Стоявший справа от машины Салливана «М-60» сначала слегка приподняло, потом ствол его пушки задрало до максимума вверх, затем башню словно вынули из погона, и она улетела назад, после чего корпус танка кувыркнуло назад, следом за башней, – он весело укатился, разбрасывая вокруг катки, траки, куски надгусеничных полок и прочие металлические части. Горячий пыльный вихрь забил глаза подполковнику, а потом воздух вокруг полыхнул и стало нестерпимо жарко. А больше в жизни Салливана, который даже не успел толком испугаться, уже не было вообще ничего… Из почти трех с половиной тысяч людей его неполной бригады этого авианалета не пережил ни один…
А мы остановились через двадцать пять минут, и я доложил свое местоположение Сто второму в положенное время. И я совершенно не удивился, когда он приказал мне рассредоточить и укрыть личный состав, соблюдая радиомолчание. Правда, народ команду укрыться выполнил вяло – уйдя от неминуемой смерти, личный состав расслабился. Медики к тому времени доложили, что обнаружились четыре бойца, сумевших выскочить из Билзена. У всех обширные ожоги и признаки лучевой болезни, двое без сознания. Из остального личного состава пока пожаловались на различные недомогания одиннадцать человек, но иди пойми теперь – стресс это у них или действительно лучевая болезнь…
С некоторым удивлением я услышал, как на севере, над разгорающимися по горизонту пожарами грохнуло и полыхнуло еще два раза. Правда, мы уже были километрах в сорока и видно было не очень. Сразу после взрывов над нами с оглушительным ревом пронеслись курсом на восток два до боли знакомых силуэта. «Двадцать третьи»? Выходит, отплатили-таки за наших пацанов? Хорошо, коли так…
– Не, командир, это уже перебор, – сказал Черняев, разглядывая два бледных гриба, поднявшихся над горизонтом. – Двадцать два. Туз к одиннадцати…
– Не знал, что ты еще и картежник, – сказал я ему на это.
– Да чего не было, командир, по малолетке-то, – ответил он вполне буднично.
Хотя второй ядерный удар за сегодня – это действительно лишнее, тут я был полностью согласен со своим мехводом. Интересно, что дальше-то будет при этаком раскладе? Не хотелось про это думать, ох как не хотелось.
Сводный отряд 61-го гв. танкового полка 10-й гв. танковой дивизии ГСВГ. Район юго-западнее Хасселта. Лимбург. Бельгия. 15 июня 1982 г. Пятый день войны.
Марш, в ходе которого мы все больше углублялись на территорию будто замершей в ужасе от недавно пережитого Бельгии, не встречая при этом никакого сопротивления, занял у нашей «бригады» почти весь дальнейший световой день. Разумеется, с остановками. Начхим Сырцов настоял на обливании машин, которые, по показаниям его приборов, сильно фонили какой-то дезактивационной иодосодержащей дрянью. Что он и проделал на одном из привалов. После памятного ядерного удара никто за всю дорогу по нам ни разу не выстрелил, и о войне напоминала разве что слышимая южнее нас канонада да пролетавшая над головой с востока на запад наша авиация. Я поначалу побаивался, как бы по нам, чего доброго, не долбанули свои, но пилоты «МиГов» и «Сушек» таких намерений не демонстрировали, даже когда пролетали над нашей колонной на предельно малой высоте.
Опять размеренно мелькали по сторонам качественного бельгийского шоссе зеленые поля и пригорки, перелески, двухэтажные городки с узенькими улицами и шпилями кирх, длинные сараи с красными черепичными крышами. Пару раз на горизонте даже что-то похожее на ветряные мельницы маячило, хоть тут вроде и не Голландия, где этого добра хоть попой ешь. Но никаких признаков жизни не наблюдалось – словно вся Бельгия, так же как и ФРГ до этого, взяла и попряталась, к бениной маме, по подвалам и за закрытыми ставнями. Покинутые легковушки, явно принадлежавшие беженцам, нам по дороге, разумеется, попадались, но их пассажиры при появлении наших танков явно предпочитали прятаться по кустам и канавам. Как знать, может, так оно и есть. Опять же, в этом случае по нам никто не стрелял, а это было к лучшему…
К вечеру шедшая головным дозором впереди основной нашей колонны разведка наконец доложила, что видит базу, похоже, ту самую, которую нам надо. Я приказал личному составу соблюдать полное радиомолчание и, не зажигая фар и с максимальными предосторожностями, рассредоточиться в ближайшем перелеске, осмотреться, замаскировать технику и ждать дальнейших распоряжений.
После этого наши разведчики пешим порядком ушли к базе, а я, покинув свое командирское место в танке, приказал выдвинуть подальше в кусты «БТР-60ПУ» номер 991 и, развернув на этой принадлежавшей Тетявкину машине дальномерное хозяйство, принялся внимательно разглядывать цель наших дальнейших действий.
Ко мне тут же присоединились проделавшая весь путь вместе с Тетявкиным старлейша Смыслова, а потом и командир разведчиков Семеренко с начштаба Шестаковым. А прочим офицерам пока что и так хватало забот. Коли уж бойцам было приказано сидеть и ждать до урочного часа, словно русским витязям в кургане, да еще и в режиме полной тишины, я разрешил покормить личный состав. Понятное дело, консервами, сухими пайками и трофеями. Раскочегаривать плетущиеся где-то в хвосте колонны походные кухни смысла не было.
По идее, перелесок, где разместились мы, был на небольшом холме, а искомая база в низинке, соответственно подход нашей колонны на базе, скорее всего, не увидели. Слышали ли они рев двигателей и лязг гусениц – это другой вопрос. Во всяком случае, от нас до базы было километра четыре, и я так понял, что вынесенных достаточно далеко постов у них не было (явное упущение, доказывающее, что они там либо не собираются долго задерживаться, либо они вояки так себе).
А у себя на базе натовцы, по-моему, занимались чем-то явно не тем.
В медленно сгущающихся поздних летних сумерках объект хорошо просматривался, тем более часть базы была освещена. Вообще там все было вполне в обычном, уже многократно виденном стиле НАТО – типовые одно– и двухэтажные здания, какие-то ангары и боксы, слева явная вертолетная площадка, где я рассмотрел два больших американских вертолета «СН-53» с открытыми грузовыми рампами, но без намеков на скорый старт.
По периметру тянулся штатный проволочный забор, усиленный «колючкой», при въезде – капитальный КПП с караульной будкой и сдвижными воротами, возле которого на стоянке торчало два десятка разномастных легковушек гражданского образца, несколько джипов и десяток камуфлированных «Лендроверов» с открытыми и закрытыми кузовами. Вышек с пулеметами не было видно, зато на территории торчали мачты с прожекторами и даже, похоже, телекамерами. Но пока что ни один прожектор не горел.
– Странно, – сказала сидевшая рядом со мной, ногами в люк, Ольга Смыслова, осматривавшая местность перед нами в мощный бинокль. – Здания, которые более всего походят на жилые и лабораторные помещения, почему-то вообще не освещены, такое впечатление, что в них сейчас совсем нет людей. Зато вон там, среди то ли складов, то ли гаражей, явно идет какая-то суета…
– Может, они всех своих научников уже эвакуировали? – предположил я. – А сейчас собираются вывозить боеголовки, оборудование и прочее…
– Похоже на то, – согласилась Смыслова. – Но я, например, пока не вижу вокруг никаких грузовиков или тягачей подходящего калибра, куда хоть что-то грузили бы. Зато на территории базы ненормально много танков и прочей гусеничной и колесной боевой техники…
Это я тоже для себя отметил. Притом что признаков мощной долговременной обороны или каких-то укреплений (даже столь любимых натовцами насыпей из мешков с песком видно не было) я в свою оптику не рассмотрел, я обратил внимание на стоявшие на въезде и внутри базы танки и бронемашины (были четко видны «Чифтены», «Леопарды-1», «Скимитеры», «Скорпионы», бэтээры «Спартан», «Троуджен» и «М-113» с английскими и бельгийскими эмблемами на броне), некоторые из которых, похоже, все-таки были подготовлены к обороне, в том числе пара «Чифтенов» у въездных ворот, которые стояли в отрытых явно наспех неглубоких окопах. Но пехоты с РПГ и ПТУРами или готовой к бою артиллерии нигде видно не было, что не могло меня не радовать.
Когда совсем стемнело, разведчики, ходившие осмотреть окрестности, наконец вернулись, оставив вокруг базы нескольких наблюдателей. С ними пришло несколько гражданских парней и девок с западным оружием, общавшихся с нашими бойцами на довольно приличном (хотя и с сильным акцентом) русском. Видок у этих персонажей был тот еще – патлы-бороды-джинсы-кожанки, при обилии всякой непонятной бижутерии. Попади они в таком виде в Союз, им первым делом задали бы ехидный стереотипный вопрос типа: «Хипуешь, плесень?», а потом непременно начали бы им подражать, как это у нас обычно бывает. Если, конечно, понтуется заезжий интурист, а не голозадый пэтэушник…
Волосатики искали Смыслову, сразу же назвав разведчикам ее позывной. При встрече с ними Ольга очень обрадовалась. Я отметил, что между собой они общались по-немецки. Я понял, что это те самые разведчики-наблюдатели, ее коллеги, с которыми она, похоже, работала еще с нелегальных довоенных времен. Командовал этой «панк-группой» некий рослый бородач, которого Смыслова называла просто «Манфред».
Поприветствовав нелегальную братию, я зачехлил дальномер и слез с горячей и пыльной брони бэтээра, после чего мы с разведчиками, патлатым Манфредом и Смысловой уединились в штабном КУНГе. Примерную схему базы с расположением отдельных танков и огневых точек нам удалось набросать очень быстро, а вот с выяснением слабых мест дело было несколько сложнее.
В общем, получалось, что за забором особой охраны нет, только часовые да те, кто сидит в будке у КПП. Плюс к этому – экипажи танков и бронемашин, которые не особо стремятся вылезать из своих «коробок» наружу и если и ведут наблюдение, то исключительно через штатную оптику. А будучи закрытым в танке, увидишь немного.
Людей на самой базе выявили не так уж много, разведчики насчитали человек семьдесят, включая нескольких, одетых в гражданское. Да и то они очень ненадолго выходили на открытый воздух (и при этом зачастую были одеты в глухие комбезы с капюшонами от общевойсковых защитных химкомплектов и противогазные намордники), по-видимому, переходя из здания в здание.
И я сам, и разведчики отметили движение не только на нашем объекте, но и в той стороне, где должна была находиться та самая, известная нам, база хранения техники. Наблюдалось движение туда-сюда «Лендроверов», джипов и отдельных легких танков и бэтээров, а на самой базе хранения, по докладам нашей разведки, копошились несколько десятков натовских вояк, похоже, готовивших к боевым действиям или каким-то передвижениям не меньше двадцати единиц техники. Какой именно техники – разобрать было нельзя, поскольку все работы шли в закрытых боксах, а подойти совсем близко без шума было нельзя.
А на самом нашем объекте разведчики четко рассмотрели одну, явно главную цель – мне это место было плохо видно, и я там мало что рассмотрел, кроме нескольких стоявших у входа танков и бэтээров. Но нелегальные разведчики Смысловой доложили, что в этом месте находится некое длинное здание складского типа, с пригодными для въезда грузовиков, явно бронированными воротами и обширным, похоже герметичным, тамбуром. По их предположениям, большая часть этой постройки явно находилась под землей. И, судя по тому, что именно там больше всего крутились личности в ОЗК и противогазах (они заходили и выходили в основном из этого строения), это и была наша главная цель – то самое хранилище ОМП.
Разведчики отметили, что все военные, которых они видели внутри базы, были исключительно в американской форме. Собственно, я, наблюдая в оптику за базой, это тоже заметил. Кроме американцев кругом были в основном англичане, а бельгийской техники вокруг наблюдалось до обидного мало, хотя, по идее, объект находился как раз на территории этой самой суверенной Бельгии. Это было несколько странно, но перед нами, судя по всему, был некий объект «общесевероатлантического» подчинения. На это, в частности, указывали болтавшиеся на флагштоках у въезда на базу флаги – блоковая тряпка НАТО с их «розой ветров» и флаги десятка стран блока, при этом флаг США почему-то висел чуть в стороне от остальных.
Изрядной «ложкой дегтя» было то, что хотя на оборону и караульную службу здесь сейчас смотрели явно сквозь пальцы, разведчики точно выяснили – подойти к базе с тыла не получится. Оказалось, что там заминировано (о чем предупреждали соответствующие таблички – довольно редкое явление для натовских баз, надо сказать), причем, похоже, густо, и скорее всего не только противопехотками. Забор вокруг базы и основные проволочные заграждения особых повреждений не имели.
То есть, раз уж у нас был приказ взять и удерживать этот объект, оставался самый простой вариант – атаковать, что называется, с фронта, со стороны главных ворот, куда подходила подъездная дорога от базы хранения.
Сделав такие выводы, я пригласил в КУНГ и остальных офицеров. В целом план был такой – что бы они там ни делали, атакуем на рассвете. Предварительно наши разведгруппы с приданными саперами, взяв двойной комплект РПГ (их у нас было с избытком) и взрывчатку, пешим порядком выдвигаются поближе к базе и ждут команды.
Дальнейшая диспозиция следующая. Мотострелки и часть саперов на 5 «БМП-1» во главе с 5 «Т-64» атакуют базу хранения техники и громят там все, до чего дотянутся. При этом топливо, продовольствие и прочие полезные в хозяйстве вещи (если они там, конечно, вообще есть) они категорически не трогают.
А я с главными силами (16 «Т-64», 14 «Т-72» и 12 БМП) атакую базу в лоб. В резерве на случай разных непредвиденных обстоятельств остаются 12 «Т-72», 6 «Т-64», оставшиеся 10 БМП, противотанкисты, зенитчики, артидивизион, техника разведчиков и прочие БТРы и КШМы.
Из перелеска выходим на максимально возможной скорости. Сближаемся и с ходу, первыми выстрелами, выводим из строя видимые цели – в первую очередь танки противника у въезда. На базу врываемся через главный вход, то есть КПП. При этом несколько экипажей еще на выходе из укрытий обстреливают забор и проволочное заграждение осколочно-фугасными снарядами, обеспечив проходы в них, через которые разведка и саперы проникают на территорию. Там их задача – уничтожить стоящую среди строений технику, захватить входы в подземные укрытия (особенно в то строение, где мы предполагали наличие хранилища ОМП), по возможности взять пленных, ну и далее по обстановке. А мы всячески поддерживаем их и уничтожаем технику противника, которая будет оказывать сопротивление.
Не скажу, что перспектива атаковать в лоб «Чифтены» вызвала у кого-то особый энтузиазм, но и явных возражений не последовало. По крайней мере, силы были равные, а задача вполне четкой, и все видели, что противник не создал на объекте прочной обороны, а это уже само по себе о многом говорило.
Перед рассветом, сумев поспать час-полтора, я вылез из КУНГа возле тетявкинского «БТР-60ПУ», где накануне устроился покемарить, и пошел к своему танку, где наскоро умылся. Вокруг все уже готовились к атаке, стараясь максимально соблюдать тишину. Появившийся из предутреннего сумрака, похоже, так и не поспавший этой ночью Тетявкин доложил, что никаких заслуживающих внимания радиопереговоров противник не ведет. Слышны только разговоры между их отдельными машинами и постами, из которых сложно что-либо понять. Я поблагодарил его за службу и велел слушать эфир дальше. Мало ли что…
Собравшимся у моей «семьдесят двойки» с башенным номером 410 офицерам я сказал следующее: атакой на базу хранения командует старший лейтенант Кутузов, атакой на основной объект – я лично. Если я непоправимо выхожу из строя, дальше нашим сводным командуют или капитан Шестаков, или старшие лейтенанты Дружинин или Демахин, а в самом крайнем случае – командир мотострелков капитан Синицын. В общем, по обстоятельствам. Старший лейтенант Смыслова и ее люди остаются на исходной вместе с Шестаковым и координируют наши действия, связь с ней через Тетявкина или Шестакова. Огонь открывать при выходе на дистанцию не более 2000 метров, без команды. Цели, если не последует указаний лично от меня или от Девятьсот девяносто первой, выбирать самостоятельно. При радиопереговорах максимальная внимательность, попусту эфир не засорять. Высказав все это, я скомандовал:
– По машинам!
– Ничего напоследок не скажешь? – спросила меня Ольга Смыслова, натягивая великоватый новенький танкошлем, которым ее снабдил явно пижон Тетявкин.
В своем черном приталенном комбезе она сейчас опять выглядела как некий чрезмерно смазливый сын полка. Называется – удочерили на свою голову, вот и мучайтесь теперь с ней, товарищи танкисты…
При этих словах лицо у нее было несколько встревоженное. Беспокоится за меня, что ли? Вот это уж совсем зря…
– Жди меня, и я вернусь, – сказал я чисто механически, сдвигая кобуру с «макаровым» как можно дальше назад (зачем я это сделал – сам не понял, куда мне в сегодняшней ситуации «макар», разве что самому застрелиться в случае, если танк вдруг зажгут и люки заклинит на хрен?), и, натянуто улыбаясь, добавил: – Только очень жди…
Смыслова ничего не ответила, только улыбнулась (как мне показалось – тоже как-то напряженно) и побежала к стоящему в недалеких кустах тетявкинскому «БТР-60ПУ».
А я запрыгнул на свой «Т-72», из люков которого уже глядели на меня Прибылов и Черняев.
– Чего вытаращились? – поинтересовался я. – С якоря сниматься, по местам стоять!
После чего, развернув зенитный НСВТ стволом назад, закрыл люк над головой, сразу оказавшись в тишине тесного боевого отделения. Воткнул штекер шлемофона в соответствующее гнездо и, привычно проверив работу ТПУ «А-1» и рации «Р-123М», тут же погрузился в мир глухих, наполненных треском и шорохами помех.
– Я Четыреста десятый, – сообщил я в эфир. – Всем вперед!
Сзади заревел и перешел в привычый режим движения семьсотвосьмидесятисильный «В-46», и наш «семьдесят второй» наконец тронулся, нещадно давя зелень перед собой. В командирский перископ я пока видел только раздвигаемые танком кусты, кусок лобовой брони и шарящий по горизонту ствол орудия.
– Дима, – сообщил я наводчику, переключаясь на внутреннюю связь. – Как только сблизимся на дистанцию выстрела, первым делом бей «Чифтены» в окопах у входа. Саня?
– Да, тарищ майор, – отозвался мехвод Черняев.
– Как только выйдем из леска, сразу же втыкай максимальную!
– Так точно, – почти в один голос отозвался «экипаж машины боевой».
А через минуту наши танки уже выскочили из леска и цепью, без выстрелов, понеслись по поросшему кустиками полю к объекту атаки. Позади нас выстраивались в боевой порядок бээмпэшки. Похоже, на базе нас, хоть и не сразу, но заметили, дав в нашу сторону несколько пристрелочных выстрелов осколочно-фугасными – я ясно видел поднятые взрывами фонтаны земли. При этом два снаряда легли между нашими танками. Потом я увидел две взлетевшие над базой зеленые ракеты. Через несколько секунд на нашем левом фланге разорвалось уже с десяток снарядов – столбы взрывов поднялись прямо-таки стеной. Правда, было слишком далеко и палили инглишмены пока больше от испуга.
– Четыреста десятый, я Девятьсот девяносто первая, – возник в моих наушниках голос Ольги Смысловой. – Слева со стороны базы хранения к объекту идет длинная колонна техники. Мои люди докладывают, что это тяжелые грузовики и фургоны. Сопровождают их пара «Леопардов-1», а также несколько легких танков и бэтээров.
– Принял, – отозвался я и спросил в эфир: – Я Четыреста десятый, кто у нас с левого фланга?
– Семьсот восьмой, Семьсот десятый, Девятьсот шестой, – доложили командиры машин.
– Семьсот восьмой, Семьсот десятый, Девятьсот шестой, когда увидите подходящую колонну – огонь по ней, бить только по броне, грузовики по возможности не трогать! Остальные экипажи по прежнему плану против базы! Как поняли?
– Поняли, – ответили голоса в наушниках.
Я уже и сам видел, что слева действительно показалась колонна, но дистанция уже достигла допустимого значения, и наши танки сразу же окутались длинными дымными «плевками» пушечных выстрелов. Прибылов тоже выпалил-таки первый за сегодня 125-мм бронебойный снаряд из нашей «2А26М», она же «Д-81ТМ», в сторону двух стоявших у КПП танков – светлый росчерк мелькнул за стеклом моего перископа, и болванка достала-таки стоявший в окопе массивный «Чифтен», да так, что ударная волна изуродовала приличный участок забора рядом с ним.
Почти одновременно с нами выстрелило (многие давали уже второй или третий выстрел) большинство остальных наших танков, в том числе и осколочно-фугасными. Один из этих снарядов ни к селу ни к городу разнес будку КПП (ярко вспыхнули стоявшие возле нее автомашины), другие, как и требовалось, вынесли несколько секций забора. За забором замелькали бегущие фигуры в чужом камуфляже и разноцветных беретах. По ним тут же замолотили пулеметы танков и БМП. В нескольких танках патроны были трассирующие, и я четко видел, как светящиеся росчерки пуль настигают бегущие человеческие силуэты, но в моей голове это почему-то воспринималось предельно отстраненно, как просмотр в кинотеатре эпизода из фильма «Освобождение», того, где про Курскую дугу.
Через секунду вспыхнул стоявший позади КПП бельгийский «Леопард-1» (видно было, как из него выпрыгивает экипаж), а правее него взорвался «М-113». Однако стоящий в неглубоком окопе чертов «Чифтен», в который мы уже влепили один снаряд, вроде бы не горел, по-прежнему таращась пушкой в нашу сторону. Слева за моей спиной уже лязгал конвейер автомата заряжания (и, как всегда, мне казалось, что процесс заряжания идет крайне медленно, хотя это вообще-то занимает считаные секунды), досылая следующий выстрел из лотка в камору орудия. Через пару секунд наш танк слегка вздрогнул – Прибылов влепил в английскую машину вторую болванку. На сей раз над вражеским танком показались долгожданные пламя и дым, хотя люки никто не открыл. Ладно, так или иначе, готов…
В моих наушниках эхом отдавались скупые команды и непечатные реплики командиров танков, а на нас прямо из-за горящего «М-113» выдвигалась угловатая громада еще одного «Чифтена».
– Дима, давай! – заорал я Прибылову, не понимая, что он меня не слышит, поскольку я не переключился на внутреннюю связь. Покрытый двухцветным темно-зеленым камуфляжем, чем-то похожий на огромный ящик «британец» с развернутой на нас покрытой теплозащитным чехлом длинной пушкой медленно поворачивал вправо, расшвыривая траками грязь и травку здешних аккуратных газончиков. Все-таки он на долю секунды опередил и выстрелил первым. Наш «Т-72» слегка подбросило. Поначалу было впечатление, что болванка влетела прямо нам в лоб, но на самом деле снаряд, похоже, был фугасный. Он вдарил в землю перед самой нашей лобовой броней, подняв шикарый фонтан земли. То ли Черняев успел вовремя сманеврировать, то ли сбросил скорость, но в результате нас задело только взрывной волной, хотя я подозреваю, что со стороны это могло выглядеть как прямое попадание…
По броне уже привычно забарабанили осколки и падавшие с неба комья земли, а через секунду выстрелил и Прибылов – наш «гостинец» влетел между башней и корпусом «Чифтена». Мигнула неяркая вспышка, потом в облаке светлого дыма из башенных люков (в стороны полетели какие-то железяки) из ствола пушки «англичанина» толчком ударил язык пламени, и еще продолжавший двигаться английский танк загорелся.
– Девятьсот тридцать третий и Семьсот пятьдесят пятый горят, – услышал я в наушниках. Когда мы поравнялись с этим горящим «Чифтеном» и наша башня поползла влево, Прибылов уже увидел новую цель. И точно – из-за ближних то ли складов, то ли ангаров навстречу нам выползали два «Чифтена».
Позади меня двигались пара «Т-72» и два или три «Т-64», номеров которых не видел. И действительно, на подступах к базе что-то густо дымило.
Девятьсот девяносто третий и Семьсот пятьдесят пятый – это «Т-64», ребята из первого и второго батальонов. Черт, опять пошли потери, без которых на войне, как известно, не бывает. Интересно, успели ли пацаны вылезти?
В этот момент в нашу лобовую броню задела болванка. Похоже, на излете и издали, раз уж снаряд, похоже, дал рикошет. До ближайшего «Чифтена» было метров 300, и даже 105-мм с «Леопарда-1» могла пробить нас с такой дистанции, а у «Чифтена» орудие и вовсе 120 мм. Но стреляли, похоже, не «Чифтены». Может, какой легкий «Скорпион» сдуру пальнул из своей 76-мм? Все может быть. Пуля она, конечно, дура, да и не всякая в лоб. Называется – повезло… Наш танк содрогнулся, но по отсутствию какого-либо видимого эффекта я понял, что на это попадание вообще не стоило обращать внимания.
Между тем Прибылов, опять не оставшись в долгу, выстрелил и зажег один из «Чифтенов». Второй вспыхнул от сразу двух болванок, выпущенных откуда-то из-за нашей кормы. Ничего работают подчиненные, как говорится, ртом мух не ловят. Чему-то я их все-таки, надо думать, научил…
– Я Четыреста десятый, кто это там за мной? – спросил я у радиоэфира.
– Четыреста шестидесятый и Четыреста тридцать первый, – отозвались в шлемофоне. Это были «Т-72» из моего батальона.
– Четыреста шестидесятый, Маликов, это ты, что ли, нарисовался? – поинтересовался я.
– Так точно, – отозвался знакомый глуховатый голос и добавил: – Мы, товарищ майор, думали, вас подбили…
– А вот хрен им, не ссы, кинолюб, это еще не конец!
Между тем Черняев продолжал движение между покалеченных близкими разрывами и пулеметным огнем строений вражеской военной базы, а Прибылов, не отвлекаясь ни на секунду, наводил орудие.
Лязгнул досылатель, выстрел, светлый росчерк – снаряд попал, ни к селу ни к городу, в выехавшую из-за здания БРМ «Скимитер». Взрыв полностью скрыл легкобронированную машинку, от которой, похоже, мало что осталось. Снова раздался знакомый лязг автомата заряжания. Новый выстрел – загорелся стоявший в отдалении у какого-то лабораторного корпуса БТР «Троуджен», от которого разбегались в разные стороны фигуры в чужом камуфляже.
– Четыреста десятый, я Четыреста тринадцатый, – услышал я в наушниках голос капитана Шестакова. – Мотострелки и саперы спешились и уже вошли на территорию базы. Противник организованное сопротивление практически прекратил. Похоже, отхо…
Его голос обрезало на половине фразы.
– Четыреста тринадцатый, что случилось?! – запросил я, но ответом было зловещее молчание начштаба на фоне многочисленных возбужденных матюков командиров танков и БМП.
Сдается мне, насчет прекращения сопротивления Шестаков погорячился, поскольку автоматная и пулеметная пальба слышалась вокруг вполне отчетливо.
Я, провернув командирскую башенку, увидел, что чуть в стороне, за КПП, хорошо горят машины и танки из подходившей колонны, там даже что-то взрывалось. Похоже, сопровождавшие колонну танки так и не сумели развернуться в боевой порядок.
– Четыреста десятый, я Девятьсот девяносто первая, – услышал я Ольгин голос в наушниках. – Похоже, они спецбоезапас собирались эвакуировать именно на этих грузовиках!
– Всем прекратить огонь! Стрелять только по четко определившимся целям! – приказал я, увидев за разрушенным забором базы позади полыхающей немецкой техники два горящих «Т-64» с сорванными башнями, а чуть левее – горящую «БМП-1». Дорогой подарочек…
В грязные стекла перископов было видно, как мимо наших танков, прячась за строениями, перебегают цепочками мотострелки, саперы и разведчики. По ним постреливали, но как-то вяло. Слева от меня из-за горящей вражеской техники выехали и встали на месте, открыв башенные люки, два «Т-64» и один «Т-72».
Из пушек больше вроде бы не били, да и стрелковая стрельба стихала.
Вражеские танки у ворот горели, дым от них сносило ветром мне за спину. Впереди маячило несколько вражеских легких танков и бэтээров, но они стояли без движения с открытыми люками. Похоже, экипажи дали тягу.
Я присмотрелся и невольно присвистнул. Это были не просто легкие танки или БТРы, а установки ПТУР «Страйкер» на шасси «Скорпионов». Их бросили в неразвернутом состоянии, и сейчас они сиротливо стояли с опущенными в походное положение пусковыми установками. Что-то быстро и очень сильно поменялось в психологии натовских вояк за эти дни – если бы они пытались хоть немного упорно обороняться, то они одними этими «Страйкерами» могли бы спокойно подбить несколько наших танков или БМП. Но сыновья Туманного Альбиона не сделали такой попытки…
Один «СН-53» на вертолетной площадке, с самого начала заполыхавший, словно большая бочка с керосином, уже догорел, от него остались только раскалившиеся, оплетенные каким-то невообразимым хламом трубы двигателей и нелепая кочерыжка втулки основного многолопастного ротора с автоматом перекоса. А вот второй однотипный вертолет, стоявший чуть в стороне, похоже, вообще не задело.
Н-да, ненамного же сегодня хватило супостатов…
Я открыл люк и высунулся по пояс наружу. Утренний воздух противно вонял порохом и горелой резиной.
Мимо меня проскочили на большой скорости две БМП и три БРДМ с разведчиками и группкой вооруженных «агентов в штатском» на броне. Направлялись они к тому самому хранилищу, возле или внутри которого еще глухо стреляли.
Дальше, в глубине базы, за зданиями тоже были слышны редкие автоматные очереди, но, судя по звуку, стреляли в основном из «калашниковых».
В той стороне, где находилась база хранения техники, стрельба и взрывы тоже понемногу стихли, а потом оттуда, двигаясь вдоль битой колонны, появились наши «Т-64» и БМП.
– Всем выдвинуться к объекту атаки! – передал я в эфир, понимая, что все, похоже, кончено. – После выдвижения занять круговую оборону вокруг объекта!
Минут через двадцать мне стало понятно, что все действительно кончено.
В обороне и вокруг базы мы насчитали тридцать девять танков – пять бельгийских «Леопардов-1» и тридцать четыре «Чифтена».
«Чифтены» и «Леопарды» мы, конечно, повыбили (пять «Чифтенов» и два «Леопарда-1» были просто брошены сбежавшими экипажами). При этом при дальнейшем осмотре выяснилось, что у шести «Чифтенов» имели место сквозные пробоины в лобовой броне. Похоже, полусекретные отчеты с полей ирано-иракской войны, в которых говорилось о том, что лобовая броня иранских «Чифтенов» пробивалась с нормальных дистанций 115-мм снарядами из пушек иракских «Т-62», отнюдь не врали. Правда, и сами мы понесли серьезные потери. Сгорело вместе с экипажами (спаслось только два человека) пять «Т-64» и два «Т-72», еще шесть «шестьдесятчетверок» и три «Т-72» были подбиты, получив повреждения, которые можно было устранить только в условиях рембазы или завода, – искорежена ходовая часть, сорваны катки, заклинены башни, разбиты прицелы. Слава богу, большая часть экипажей осталась жива. Еще пять танков имели мелкие повреждения, вроде перебитых гусениц, но это было не смертельно и устранимо в полевых условиях.
Плюс к этому были потеряны четыре БМП – три сгорели, а четвертая повреждена так, что отремонтировать можно только на заводе.
Людские потери подсчитать пока не успели. Главная трагедия – осколком шального снаряда убило капитана Шестакова. Он, как обычно, наблюдал за полем боя, высунувшись из люка своей КШМ. Один разрыв на довольно большом удалении от его «БМП-1К» и единственный мелкий осколок, достигший цели. Воистину война – базарная лотерея. А учитывая, что я знал его жену и сына, – дополнительная «зарубка на память». Еще один эпизод, когда мне, возможно, придется лично рассказывать чадам и домочадцам о гибели их отца и мужа, притом что своими глазами я эту самую гибель вообще не наблюдал…
Хотя я, честно говоря, думал, что в плане наших сегодняшних потерь все будет куда хуже.
Но оказалось, что эти англичане и бельгийцы не горели особым желанием обороняться. Похоже, увидев наши атакующие танки и поняв, что все это всерьез, инглишмены после непродолжительного боя побросали свою тяжелую технику и, проломив в нескольких местах проволочное заграждение базы, утекли в западном направлении, оседлав легкие БТР «Спартан» и колесный автотранспорт.
Я выбрался на броню. Из тыла к базе помаленьку подтягивалась наша оставленная в резерве техника. От дыма горящих машин щипало глаза, а в небе медленно вставало солнце, бликовавшее на разбитых окнах окрестных построек.
С лязгом открылся люк механика-водителя, и из-под пушки высунулась голова в шлеме.
– Черняев, ты там как – жив? – поинтересовался я у мехвода.
– А хрюли мне будет, товарищ командир? Когда нас по касательной царапнуло, слегка перебздел, но потом понял, что все муйня и ни хрена нам не сделалось…
– Молодца! – сказал я ему, осматривая танк. Фатальных повреждений не было – так, царапины. Ну и еще наш «Т-72» густо обсыпало землей от близких разрывов. Не смертельно. – Саня, – приказал я Черняеву, – давай тихим ходом вперед, вон туда, где только что стреляли.
Я залез ногами в командирский люк, и танк тронулся, объезжая валяющиеся там и сям трупы в чужом пестром камуфляже и разноцветных беретах.
Когда мы подъехали, стрельба у хранилища ОМП уже прекратилась. У входа сгрудились две БМП, одна «БРМ-1», и три БРДМки. Мотострелки и разведчики, отличавшиеся от них в основном маскхалатами, выносили на свежий воздух своих убитых и раненых. Убитых было четверо, считая одного «агента в штатском». Следы перестрелки вокруг имели место быть, а вот взрывать саперам, похоже, ничего не пришлось – двери хранилища были открыты и явных следов взлома не имели. То есть наши, судя по всему, вошли в него вполне штатным способом.
Внутри треснуло несколько тихих выстрелов, но это уже больше походило на добивание, а не на огневой бой.
Я достал из укладки «АКМС» и вылез из люка, приказав экипажу:
– Отдыхать, но пока не расслабляться и от танка не отходить!
Прибылов и Черняев молча кивнули.
Не успел я слезть с брони на землю, как к хранилищу подъехал тетявкинский «БТР-60ПУ», с которого спрыгнула Смыслова – уже без шлема, зато в солдатской хлопчатобумажной пилотке со звездочкой. Прическа под пилоткой торчком, в глазах нешуточный охотничий азарт, прямо-таки землю копытами роет.
– Ну что, глянем, чего там? – спросил я ее.
– За мной! – сказала Ольга в ответ, и, раздвинув уже затеявших стихийный перекур у входа в хранилище мотострелков и разведчиков, мы вошли внутрь.
На входе навстречу нам тут же попался старлей Семеренко в сопровождении двух патлатых типов в штатском (один из типов был девкой). Я приказал ему поставить у входа часовых, никого внутрь не пускать и разъяснить подчиненным, чтобы не толпились у входа, а то мало ли…
Семеренко побежал выполнять приказание, перед этим доложив, что сопротивление было кратковременным, а вот взять кого-нибудь в плен им, увы, не удалось.
Разведчики, блин. Впрочем, и диверсанты в штатском сегодня, судя по всему, оказались не лучше…
Уже на надземном этаже все стало понятно. Наши бойцы не мелочились, а поступили как их отцы и деды в Сталинграде. То есть, прежде чем войти в какую-нибудь комнату, они вбрасывали туда ручную гранату. В итоге помещения этого этажа, где, похоже, были в основном канцелярия и, возможно, лаборатории, превратились в подобие провинциального ресторана после хорошей свадебной драки – среди разломанной мебели и разбросанных бумаг на полу в лужах крови и россыпях битого стекла валялись посеченные осколками тела убитых в американской военной форме. Половина потолочных ламп не горела.
На ведущей вниз лестнице перекатывались россыпи стреляных гильз, в основном наших. Там, на втором, уже подземном этаже хранилища, где были жилые и технические отсеки, янки сопротивлялись сильнее. На бетонных стенах темнели многочисленные отметины от пуль и брызги крови, а на полу, насколько хватало глаз, лежало в живописном беспорядке полтора десятка трупов в американском камуфляже, повседневной форме цвета табачного хаки или в ОЗК. В руках убитых и рядом с ними – винтовки «М-16», пулеметы «М-60», под ногами стреляные гильзы, пустые магазины и пулеметные ленты. Ощутимо воняло кровью и горелым порохом.
– Сьюда! – пригласил нас появившийся на лестнице снизу бородатый Манфред.
Судя по всему, самое интересное было именно там, на втором подземном этаже, так сказать, на самом дне.
Лестница упиралась в слегка поколупанную пулями железную дверь с предупреждающими надписями и значком радиационной опасности. Сейчас дверь была широко распахнута и за ней торчали двое людей этого самого Манфреда с автоматами на плечах. На полу опять валялись трупы, на сей раз штук пять. Все убитые были в ОЗК, но без противогазов. Один длинный американец, прошитый крест-накрест автоматной очередью, сидел, прислонившись спиной к стене и вытянув ноги далеко в коридор. Так что нам пришлось перешагивать через эти самые ноги.
Здесь, внизу, было всего четыре больших помещения, и два из них «люди в штатском» уже сумели открыть. В первом, в полумраке, на стеллажах у стен лежали в специальных гнездах или в похожих на авиационную бомботару капсулах десятки каких-то небольших цилиндрических и конических болванок (вторых было больше). Вдоль стен стояли погрузочные тележки (судя по всему, электрифицированные и механизированные), а в конце этого склада виднелись ворота, более всего напоминающие створки грузового лифта. На открытой двери был замок с кнопками и знак радиационной опасности. На еще двух, пока что закрытых, дверях далее по коридору были такие же шифровые замки и значки, при этом на одной двери кроме «атомного трилистника» красовался еще и знак бактериологической опасности.
В конце коридора была еще одна дверь, следы сопротивления и трупы в ОЗК. Три штуки, все с «М-16». Двое лежали сразу за открытой дверью, в небольшом «предбаннике», за которым была еще одна комната. Дверь туда тоже не была заперта.
Там горело тусклое дежурное освещение, вдоль стен громоздились стеллажи с толстыми разноцветными папками. В центре композиции был какой-то сложный пульт в виде стола. Или пульт, стоявший на столе. У пульта в легком кресле сидела мертвая светловолосая женщина. Что интересно – в штатском, черные туфли на каблуках, узкая кожаная юбка, белая блузка с расстегнутым воротом, волосы собраны и заколоты на затылке, на поясе – заплавленная в целлофан карточка-пропуск. Ее очень профессионально (ни одного лишнего выстрела, даже стол и стену не обрызгали, не иначе работа «бойцов невидимого фронта») убили то ли одиночными, то ли короткой и точной автоматной очередью. На блузке от левого плеча до пояса темнело четыре влажных красных пятна с черными дырками в центре – две пули в сердце, одна повыше и одна чуть пониже. А пятую пулю ей, видимо чуть раньше, влепили в правое предплечье (кровь густо залила рукав), наверное, чтобы предотвратить всяческие возможные поползновения. Рот убитой был полуоткрыт, а в застывших, широко распахнутых глазах женщины читалась не боль, а скорее безмерное удивление. Правая рука убитой была протянута к пульту. Рядом с рукой на столе лежала связка пронумерованных ключей и большой кольтовский пистолет. Поднятое стекло над какой-то замочной скважиной в центре пульта не оставляло сомнений в серьезности ее намерений. Получается, она опоздала совсем немного. Если, конечно, это был именно пульт подрыва. Стало быть, мы (а если точнее – Ольгины «агенты в штатском») успели раньше. Ну и слава богу.
Я поднял «кольт» со стола. Большой, солидный пистолет, в явно нестандартном исполнении (накладки на рукоятке из какого-то дорогого дерева). С предохранителя снят, патрон в стволе. Похоже, неизвестная мадам собиралась дорого продать свою жизнь. Хотя почему неизвестная? Я глянул на ее пропуск – там было обозначено, что это какая-то Джина то ли Тирелл, то ли Турелл и еще что-то про министерство обороны США. Терпеть не могу всех этих «гражданских военных», которые форму не носят, – никогда не знаешь, чего от них ждать…
Я убрал трофейный пистолет в набедренный карман комбеза. Смыслова, глядя на это, усмехнулась. Чуть позднее, добравшись до танка, я оставил пистолет там – уж больно тяжел был этот «подарок судьбы»; по-моему, пистолет таких габаритов и веса достаточно просто кинуть противнику в голову – по-любому убьешь, даже и без стрельбы…
Манфред между тем отрапортовал, что код к замку склада с тактическим ядерным оружием его люди сумели подобрать, а к двум другим – увы, нет. Притом что, по всем данным, этих двух складов с неизвестной ему маркировкой тут вообще не должно было быть.
Смыслова, немного подумав, приказала ему пока даже не пытаться вскрыть эти двери.
Потом я приказал Семеренко выставить у входа в хранилище часовых, никого внутрь не пускать и ждать дальнейших приказов. При этом Манфреду и его «людям в штатском» была поручена внутренняя охрана с одновременным поиском интересных документов (какие именно документы здесь можно было считать «интересными» – знала только Смыслова, я же про это был абсолютно не в курсе).
– Давай на связь, – сказала Смыслова, после чего мы с ней рванули наружу.
Как-то не люблю я долго находиться в местах, где на каждом шагу висят таблички об опасности облучения.
Сеанс связи, проведенный незамедлительно, с помощью все того же Тетявкина, дал парадоксальные, но ожидаемые результаты.
Далекая «Сотка» приказала нам занять оборону вокруг объекта, стеречь хранилище и ждать дальнейших распоряжений. В отношении вскрытия хранилища нам строго-настрого приказали самим ничего не предпринимать, мол, вечером прибудут соответствующие специалисты.
Дальнейший день прошел в беготне и суете. Надо было отдать массу приказов и распоряжений, потом расставлять технику (включая зенитные средства) с прицелом на возможную оборону объекта, которая должна была предусматривать отражение всего, чего угодно, включая вражеский авианалет или парашютный десант. Потом я наскоро пообедал (надо отдать должное поварам, быстро развернувшим кухни), совершенно не почувствовав вкуса, и снова погрузился в суету. К вечеру все стояли по местам и были готовы буквально ко всему. При этом противника в пределах видимости не было. Более того, в небе над нами начали патрулировать наши истребители, полетами которых, по мере сил, руководил Тетявкин. У меня же к этому моменту уже рябило в глазах и не ворочался язык от усталости. А «Сотка» по-прежнему приказывала ждать. В общем, оставив за старшего старлея Дружинина (Смыслова присоединилась к людям Манфреда в деле поиска секретных документов), я велел немедленно докладывать мне обо всех изменениях в обстановке и распоряжениях начальства, после чего вернулся к себе в танк. И там, на командирском сиденье, словно провалился.
Как оказалось – заснул. Сон был неровный, и приснилось мне нечто предельно странное. Будто я сижу в подбитом танке, таком же, как у меня, «Т-72», на том же командирском месте. Вокруг меня канонада, слякотная южная зима и какой-то разбитый город. Боезапаса в танке нет, гусеница разбита, башня заклинена, экипаж то ли убит, то ли мехвод с наводчиком успели уйти. А по броне танка лазают подошвами некие вооруженные до зубов бородатые субъекты бандитского вида. Оружие у них советское, а на головных уборах зелено-красные повязки со странной символикой, в которой чередуются белый волк и надписи по-арабски – то ли палестинцы, то ли афганские душманы. Но говорят они все при этом по-русски, да еще и с явным кавказским акцентом и обилием мата. Да и рожи у этих типов вполне отечественного розлива, хоть и заросшие черным волосом до состояния горилл. И почему-то они мне при этом кричат: «Ваня, вах, патчему такой вредный, а? Вилаз, пагаварым!»
И поскольку я, по их мнению, хороший солдат, предлагают сдаться, упоминая имена Аллаха (что, в принципе, неудивительно) и какого-то генерала Дудаева (а вот это вообще непонятно), и все это, заметьте, по-русски. При этом все мои попытки связаться по рации со своими ничем не заканчиваются. В наушниках сквозь шорох помех временами слышен только какой-то слабый голос, безнадежно-обреченно повторяющий открытым текстом: «Сугроб-1, я Снеговик-4, где подкрепление и поддержка огнем, я блокирован у железнодорожного вокзала, боеприпасы заканчиваются… Сугроб-1, я Снеговик-4…»
А если попытаться сменить волну, натыкаешься на жизнерадостные голоса, повторяющие что-то типа: «Мы продолжаем нашу новогоднюю программу! Тиджей Птюч поздравляет вас с наступившим 1995 годом, дорогие радиослушатели!»
Или, как вариант, в наушниках возникают непонятные песни, на русском языке, но с предельно бессмысленными текстами вроде: «Узелок завяжется, узелок развяжется, а любовь, она и есть только то, что кажется!»
Или: «Нажми на кнопку, получишь результат, и твоя мечта осуществится!»
И самое странное в том, что я при всем при том почему-то точно знаю, что этот разбитый, местами горящий город вокруг – это Грозный, Чечено-Ингушская АССР. И это подтверждают вполне советские названия магазинов и улиц, различимые через башенные триплексы на окрестных разбитых домах. Блин, да что же это, черт возьми, такое? И почему упоминается 1995 год? Понять все это я не успел, поскольку проснулся от того, что Прибылов настойчиво тормошил меня за плечо.
– Товарищ майор, вставайте!
Когда я натянул шлемофон и вылез из люка, рядом с танком уже стояли Смыслова с нашими офицерами.
Вокруг почти стемнело. Похоже, долго я проспал.
– Вот я, блин, дал, – сказал я, слезая с надгусеничной полки «Т-72» на землю. – Интересно, почему вы меня раньше не разбудили, товарищи офицеры?
– Надобности не было, – пояснила Смыслова. – Вокруг все тихо. Только минут десять назад «Сотка» наконец вышла на связь и приказала осветить посадочную площадку для нескольких вертолетов. Похоже, к нам летят обещанные специалисты.
– Раз приказывают – осветим, – согласился я, подумав про себя, что как-то уж очень долго эти специалисты собирались. Хотя им там, в вышестоящих штабах, по-любому виднее…
Меньше чем через тридцать минут на освещенное фарами нашей техники и парой чудом уцелевших на этом объекте и вовремя обнаруженных разведчиками прожекторов поле за периметром базы садились краснозвездные вертолеты с потушенными бортовыми огнями.
Сначала пара камуфлированных зелеными «трилистниками» по песочному фону боевых «Ми-24В», а за ними четыре зеленых «Ми-8Т».
Когда вертушки сели, из их пассажирских кабин полезли одинакового облика молодые мужики в офицерской полевой форме, с какими-то тюками, кейсами, кофрами и ящиками в руках, а мы по команде вертолетчиков тут же погасили основную часть иллюминации.
Дверь тесного грузового отсека первого «Ми-24» раскрылась (створки привычно откинулись вверх и вниз), и оттуда выбрался невысокий человек в полевой форме с погонами полковника и в новенькой фуражке. В неровном искусственном свете автомобильных фар я все-таки рассмотрел на его груди две планки, и обе за ордена Боевого Красного Знамени. Смотри-ка, какой-то боевой хрен с бугра по наши души пожаловал, даже интересно…
– Здравствуйте, товарищи офицеры! – приветствовал нас полковник и, не дожидаясь ответа, уточнил: – Майор Трофимов Андрей Семенович, позывной «Аленький-5», и капитан Смыслова Ольга Сергеевна, позывной «Рысь-315»?
– Извините, товарищ полковник, но я старший лейтенант! – уточнила Смыслова. – Здесь какая-то ошибка!
– Никакой ошибки нет, очередное воинское звание вам присвоено вчера. Поздравляю, – успокоил Ольгу полковник, при этом на его бесстрастном, начисто лишенном особых примет лице (именно людей с такими вот физиономиями обычно набирают служить в разведке или в КГБ) мелькнуло подобие улыбки.
– Служу Советскому Союзу! – отчеканила Смыслова, бросив ладонь к пилотке. – Спасибо, товарищ полковник!
– Можно просто Владимир Владимирович, – разрешил полковник и внимательно-испытующе посмотрел на нас (взгляд у него, как мне показалось в полутьме, был колючий, но отнюдь не злой) и добавил: – Значит, хранилище захвачено?
– Так точно! – ответил я.
– Потери большие?
– Серьезные, но вполне ожидаемые.
Прежде чем полковник ответил, к нам подошло несколько офицеров из числа прибывших вместе с ним.
– Владимир Владимирович, мы готовы! – доложил один из них, с майорскими погонами.
– Капитан, – обратился полковник к Ольге. – Будьте добры, проводите моих офицеров в хранилище.
– Что-нибудь еще вам нужно? – уточнила Ольга у загадочных офицеров.
– Не мешать, – ответил тот самый майор. – А еще подгоните к входу в хранилище пару пустых грузовиков. Можно даже трофейных.
– Сделаем, – ответила Смыслова и добавила: – Пошли, товарищи.
Разобрав свой багаж, прилетевшие офицеры двинулись за ней вглубь занятого нами объекта.
Завершали процессию мы с полковником, за которым шли три офицера с автоматами – то ли адъютанты, то ли телохранители.
– Владимир Владимирович, – спросил я полкана, пока мы шли до хранилища, – а что там слышно про войну и вообще?
– Что вы имеете в виду, майор? Я в курсе, что на вашу долю за последние двое суток выпало столько, сколько другим не выпадает и за всю жизнь. Билзен мы облетели стороной, но там до сих пор все горит – вон зарево на горизонте…
– Да я не про то. Пятый же день воюем, уже столько людей и техники потеряли, да и атом кое-где вовсю применяется… И никто еще толком не объяснил – действительно идет война или нет? Московское радио все больше какими-то обтекаемыми формулировками изъясняется, а противник так и вообще помалкивает…
– А если вам скажут – да, товарищи, идет война, вам от этого сразу же легче станет? Андрей Семенович, вы же понимаете, что признание состояния войны хотя бы одной из сторон почти наверняка будет автоматически означать всеобщую ядерную войну в планетарном масштабе…
– Так вот и я о том же. Но если это не война, то что? Как тогда все происходящее называется? Освободительный поход? Белоруссия родная, Украина золотая?
– Видимо, майор, это все-таки война, но пока что явно не мировая и уж тем более не неограниченная ядерная. И чем дольше она будет вот в таком состоянии – тем лучше. Видите ли, Андрей Семенович, наше высшее руководство в Кремле вдруг с безмерным удивлением обнаружило, что американцы оказались совсем не готовы развязывать широкомасштабную ядерную войну из-за начала боевых действий в Европе. Не только из-за защиты идеалов пресловутой «демократии» в Польше, но, заметьте, даже ради обороны ФРГ, своего вроде бы вернейшего союзника. А то, что они до сего момента успели предпринять, – это чистой воды детский сад и истерика. И в итоге западные немцы вынуждены выпутываться из этого дерьма фактически сами, и, сдается мне, именно на них в конце концов и свалят развязывание этой войны. Если это в ближайшее время, конечно, вообще будет кого-то интересовать. Кстати, в Берлине уже идут переговоры с правительством ФРГ, которое готово сдаться, но, как Финляндия в 1944-м, выторговывает для себя наиболее выгодные и наименее оскорбительные условия капитуляции.
При этом Совет Безопасности ООН все эти дни заседает чуть ли не круглосуточно. И наш постоянный представитель Трояновский все время публично требует от руководства США и НАТО наконец назвать вещи своими именами. А эта стерва, американский представитель в ООН Джина Киркпатрик, все время неизменно отвечает, что «военный конфликт, возникший на территории ФРГ, является исключительно внутренним делом двух германских государств, а вынужденное участие в этом конфликте вооруженных сил СССР, США и других стран НАТО и ОВД регламентируется их союзническими обязательствами по отношению к ГДР и ФРГ соответственно». Нормально, да? Учитывая, что американцы и прочие англо-канадцы еще по договорам конца 1940-х годов вообще не обязаны отчитываться перед правительством ФРГ о действиях своих войск на территории последней и могут предпринимать любые необходимые меры в случае «угрозы безопасности» для ФРГ. При этом масштаб угрозы они определяют сами. Ну и у нас с ГДР похожие, только куда более человечные договоры. А когда Андрей Андреевич Громыко по «горячей линии» или тот же наш представитель в ООН требуют дать оценку если не последним тактическим ядерным ударам на территории Нидерландов, ФРГ и Бельгии, то хотя бы атомной бомбардировке территории ГДР, с которой все и началось, американцы отвечают, что «сам факт возможного применения ядерного и химического оружия в ходе возникшего между ГДР и ФРГ вооруженного конфликта еще необходимо доказать, а для этого нужно создать независимую международную комиссию. Желательно под эгидой ООН». Добавлю, что президент Рейган до сих пор упорно молчит в тряпочку, что для него совершенно не характерно. А все американские официальные заявления и ответы на наши вопросы исходят либо от руководства их министерства иностранных дел, или Госдепартамента, но при этом на них нет подписей какого-либо конкретного руководителя. Почему-то никто в Белом доме не хочет брать ответственность за случившееся на себя.
В общем, война фактически идет. Кроме боев в Западной Европе сейчас происходят стычки военно-морских и военно-воздушных сил в разных районах планеты, стратегические ракетно-ядерные силы находятся в полной боеготовности, идет эвакуация населения из крупных городов, но признавать сам факт начала войны американцы и их союзники пока что упорно не хотят. Хотя именно они эту войну начали, сначала сбросив две атомные бомбы на территорию ГДР, а потом еще пять в ФРГ, Голландии и Бельгии. Возможно, в первом случае это действительно произошло по ошибке, но ведь они не желают признавать и это…
– И что дальше?
– Дальше война постепенно приблизится вплотную к их территории, и вот тогда мы посмотрим, какими еще принципами сегодня готов поступиться президент Рейган и прочие тамошние «ястребы». Вьетнам доказал, что в Америку можно привезти из-за океана хоть сто тысяч гробов, но это все равно будет лишь трагедия отдельных американцев и их семей, а не проблема для США как государства. Чтобы они наконец поняли, что все это очень серьезно, их надо начинать бить на их же территории. И мы уже над этим работаем…
Я, честно говоря, не нашелся, что бы еще у него спросить. Степень осведомленности этого загадочного полковника меня прямо-таки ошеломила. Интересно, от кого он получает приказы и перед кем отчитывается, раз так много знает? От маршала Устинова или самого Юрия Владимировича Андропова? Все может быть…
И я, конечно, не мог представить, что с последним предположением я угадал на все сто.
Когда мы дошли до хранилища, то увидели непривычную картину. Перед входом в строение десяток прилетевших на вертолетах офицеров, раздевшись до трусов, облачались в какие-то странноватые, вроде бы даже отливающие металлом ОЗК и противогазы. Рядом уже стояли два любезно подогнанных нашими вояками трофейных трехосных грузовика. Мои бойцы и командиры с интересом следили за манипуляциями только что прибывших диковинных чужаков.
– Мы готовы! – доложил полковнику безликий тип в противогазе и ОЗК приглушенным резиной голосом давешнего майора.
– Приступайте, – разрешил полкан и попросил стоявшую здесь же Ольгу: – Товарищ капитан, проводите меня внутрь…
Я с ними, от греха подальше, не пошел.
Они скрылись в хранилище, и их не было довольно долго.
Потом открылись грузовые ворота хранилища (там действительно был лифт), типы в ОЗК извлекли оттуда одну за другой четыре каких-то продолговатых болванки, покоившихся на электрифицированных тележках-подъемниках. Чувствовалось, что эти самые болванки очень тяжелые. Офицеры в ОЗК с трудом погрузили болванки в кузова грузовиков и сразу же погнали машины назад к вертолетам.
Потом из дверей хранилища появился полкан с Ольгой Смысловой и тремя сопровождающими офицерами в полевой форме. Сопровождающие, закинув автоматы за спины, тащили пачки толстых разноцветных папок.
– Все это замечательно, Ольга Сергеевна, – сказал полковник Смысловой. – Но хоть кого-нибудь надо было все-таки взять живьем…
– Мы очень старались, но они почти успели активировать устройство подрыва входов, – ответила Ольга. – А если бы активировали – мы бы без тяжелой инженерной техники до хранилища точно не добрались. И к тому же они активно сопротивлялись. Уж извините, Владимир Владимирович…
– Да ничего, спасибо вам, капитан, и вам, танкисты, отдельное спасибо.
Последняя фраза была обращена уже ко мне.
Полкан по-отечески похлопал Ольгу по плечу и направился обратно к вертолетам.
Видно было, что болванки из грузовиков типы в ОЗК уже перегружают в грузовые кабины «Ми-8». Интересное получается кино.
– Владимир Владимирович, а можно вопрос? – спросил я полковника.
– Валяйте, – благосклонно разрешил он, остановившись на полпути к вертолету. Видно было, что экипаж «Ми-24» уже сидит на своих местах и ждет только его команды.
– А что это за фиговины, мы таких раньше никогда не видели.
– Вообще-то это военная тайна, ну да ладно. Подписку о неразглашении с вас, если что, возьмут потом, когда все закончится. Эти, как вы выразились, «фиговины» – то, ради чего вы, собственно и штурмовали эту базу. И то самое, из-за чего вы вчера попали под ядерный удар. Эти гады прекрасно знали, что стоит на карте, и именно поэтому не постеснялись применить по вам «последний довод королей». Что такое нейтронная бомба вы, майор, знаете?
– Так точно, – отчеканил я, вспоминая, чему меня столько лет учили. – Вид ядерного оружия, у которого увеличена доля энергии взрыва в виде нейтронного излучения, для поражения живой силы противника и радиоактивного заражения местности. При ограниченном воздействии других поражающих факторов ядерного взрыва, таких как ударная волна и световое излучение. При взрыве выделяется поток нейтронов, которые не задерживаются броней или бетоном долговременных укрытий, плюс наведенная радиация, когда начинает фонить подвергшееся воздействию нейтронного оружия железо. Имеет избирательно-тактическое применение. Только оно же вроде существует чисто теоретически…
– Увы, Андрей Семенович. Мы испытали одно такое устройство малой мощности четыре года назад, в 1978 году. У нас оно производится, культурно говоря, мелкосерийно, а его разработка и распространение жестко регламентированы международными договорами, а массовое производство вообще запрещено. И что же мы видим – оказывается, американцы, нарушая все мыслимые международные нормы, производят это оружие серийно! В первый же день войны в спецхранилище на территории 94-го полка полевой артиллерии армии США, дислоцированного в Западном Берлине, мы обнаружили три полностью готовых к употреблению тактических нейтронных заряда – в виде снарядов для САУ «М-109». А сегодня на этом объекте в Бельгии находим еще четыре аналогичных заряда несколько большей мощности, и опять-таки в полной боевой готовности – ставь на ракету и стреляй. Так что еще раз спасибо вам за их захват. Это лишнее весомое свидетельство военных преступлений американцев, ведь ни о чем подобном они власти ФРГ даже близко не информировали. Я даже не уверен, знают ли президент Рейган и Конгресс США о наличии американского нейтронного оружия на территории ФРГ. Теперь-то же всем ясно, что нейтронная бомба не выдумки, а реальность. Похоже, американцы действительно были готовы применить по реальным целям эти запрещенные всеми международными договорами боеприпасы…
– А почему они их не применили?
– Я уже сказал – их руководство не решается отдать приказ на полномасштабное применение даже тактического ядерного оружия. А кроме того, они в Европе уже, слава богу, остались практически без средств доставки этого самого ТЯО…
– Выходит, мы не зря людей клали?
– Конечно, не зря.
Погрузка нейтронных бомб в «Ми-8» между тем завершилась. Экипажи вертолетов и «сопровождающие лица» полезли в кабины.
– Значит, так, – сказал полкан Владимир Владимирович, давая понять, что наш разговор окончен. – Сейчас я отбываю. Часть моих людей останется здесь, чтобы оприходовать все оставшиеся здесь ядерные и бактериологические боеприпасы. На подходе к вам мотострелковая дивизия, во главе которой идет специальный усиленный батальон радиационной и химической защиты, который по прибытии займется этой базой и ее арсеналом вплотную.
– А мы?
– А вам, майор, новое задание. Карту!
Я вынул карту из планшета и развернул перед ним. Подошла Ольга, очень кстати посветила синеватым фонариком.
– Сколько танков у вас сейчас на ходу?
– Тридцать семь.
– Неплохо, майор. Так вот. Пара не сильно умных штабных «гениев» в генеральских погонах, не знавших об истинной сути вашей операции, накануне отчего-то решили, что ваш сводный отряд прорывается дальше, прямиком на Антверпен. И поспешили приказать выбросить сегодня днем вот тут, в районе Олена, парашютный десант. Когда они узнали о вашей боевой задаче и о том, что вы остановились, менять что-либо было уже поздно – десант высадился. В общем, десантники напоролись на бельгийские танки и несут большие потери. Уже несколько часов с ними нет связи. Вам надо срочно выдвинуться к ним на соединение, тут меньше полусотни километров, а вы ближе всех. Так что немедленно выдвигайтесь в данный район, возможно, еще не все потеряно. С рассветом будет авиаподдержка, а кроме того, к вам на усиление выдвигается свежая танковая дивизия. Задача ясна?
– Так точно, – ответил я, пометив карандашом на карте указанный полковником район, и спросил: – А сколько там этих самых бельгийских танков?
– По докладам десанта – примерно батальон. Но учитывая, что ВДВ, как обычно, вооружены очень легко, для них и этого слишком много. Еще вопросы есть?
– Никак нет!
– Ну и выполняйте.
– А мне что делать? – поинтересовалась Ольга.
– На ваше усмотрение, Ольга Сергеевна. Можете остаться здесь или и далее сопровождать танкистов. Ваше знание местности и обстановки сейчас может очень пригодиться.
– Тогда я останусь с танкистами!
– Не возражаю, – ответил полковник и полез в вертолет.
Створки грузовой кабины «Ми-24» сложились за его спиной, а потом вертолеты запустили двигатели. Мы прибавили освещение, хотя, возможно, это и не требовалось. Один за другим вертушки ушли в летнее ночное небо.
А мне впору было скомандовать: «По коням!»
Подразделения 3-й отдельной гвардейской Варшавско-Берлинской воздушно-десантной бригады ГСВГ и 40-го парашютно-десантного батальона ННА ГДР. Район Олена. Восточная Фландрия. Бельгия. Раннее утро 16 июня 1982 г. Шестой день войны.
– Das ist letzte Panzerabvergranate! – сказал блондинистый гэдээровский унтерфельдфебель-«красноберетник», вставляя остроносую гранату в ствол «РПГ-7» своего второго номера. Сказал он это совершенно спокойно, как будто так и надо. Они вообще были очень уравновешенные ребята, эти десантники ННА ГДР, в своих красных беретах и модерновой полевой форме со своеобразным камуфляжем в виде темных черточек по серо-зеленому фону. С самого начала они решительно ничему не удивлялись.
– Чего он там говорит? – спросил начисто оглохший от контузии старший сержант Генка Шевелев, сейчас пытавшийся уловить разговоры окружающих по губам. Но понять по губам немецкую речь у него явно не получалось…
– Говорит, что последняя противотанковая граната, – пояснил рядовой Виталий Башмаков, не уверенный, что Шевелев его поймет.
Уцелевшие парашютисты из 3-й отдельной гвардейской Варшавско-Берлинской воздушно-десантной бригады и 40-го парашютно-десантного батальона ННА ГДР сейчас держали оборону по ямам и канавам вдоль шоссе, восточнее Олена. Справа от них был Альберт-Канал, слева – то ли чистенький здешний лес, то ли лесопосадка. А впереди, километрах в тридцати, за городишками Олен и Херенсталс лежал Антверпен, путь к которому им сейчас преграждали танки противника. Где-то позади должны были быть родные наземные войска, подход которых уже почти сутки ожидался «с минуты на минуту», но пока что о них не было ни слуху ни духу.
О том, что с этим десантом с самого начала что-то не так, Башмаков понял еще при выброске. В момент, когда их взвод скопом вываливался из открытых створок грузового люка «Ан-12», к летевшему позади них «Антону» вдруг потянулись с земли сверкающие пунктиры пушечных трасс, прошившие его правое крыло и фюзеляж. И Башмаков с ужасом наблюдал за тем, как разом вспыхнувший «Ан-12» задирает нос и начинает медленно валиться вниз, а конец его левого крыла вместе с крайним двигателем отрывается и, беспорядочно кувыркаясь, несется к земле.
Это было очень страшно, поскольку Башмаков и все его сослуживцы-одновзводовцы прекрасно понимали, что их парашюты несет прямо на горящий «Ан». К счастью, подбитый самолет взорвался в воздухе много ниже Башмакова, но многим из тех, кто прыгал раньше Виталия, крупно не повезло. Например, разбился насмерть ефрейтор Леха Кузин, купол парашюта которого то ли сгорел в воздухе, то ли вообще не раскрылся.
Уже приземляясь и подтягивая стропы, Башмаков видел, как зенитчики подбили еще два «Ан-12», которые, сильно дымя, потянули на восток, все больше теряя высоту. И не факт, что оба транспортника дотянули до какого ни есть аэродрома.
А зенитчики (которых клятвенно обещали подавить авиацией) затем перенесли огонь на спускающихся десантников, и тут мало никому тоже не показалось.
Это оказалась батарея ЗСУ «Гепард», к которой позже присоединилась бельгийская пехота, поддержанная легкими танками «Скорпион». От них десант с трудом отмахался и даже заставил отойти в направлении Олена, начав продвигаться к окраинам этого городишки. Но ближе к вечеру количество воюющей против них бельгийской пехоты практически утроилось, ударили 120-мм самоходные минометы, а потом навстречу десантникам выдвинулись несколько бельгийских «Леопардов-1», и без того тяжелый бой обернулся для уже растративших почти весь свой противотанковый боекомплект парашютистов полной жопой…
Как всем известно, советский десантник орел ровно три минуты (пока парит под куполом), а потом он немедленно превращается в лошадь. Но даже в этой ипостаси десантник много на себе ни за что не унесет, тем более что большая часть боеприпасов, по иронии судьбы, погибла в сбитом «Ан-12»…
В этот дурацкий десант отправили только что прибывшую из вражеского тыла разведроту (поспав после хождения мелкими группами по вражеским тылам ровно четыре часа, они были подняты по боевой тревоге), две роты второго батальона их бригады и два взвода немецких «красноберетников» (ННА ГДР накануне практически не действовала на территории ФРГ, а вот в Бельгии восточные немцы начали воевать уже активно и вполне себе всерьез). Сейчас их оставалось шестьдесят девять человек, считая немцев, которые понесли наименьшие потери, при шести пулеметах и двух «РПГ-7», к которым осталась ровно одна граната.
Командовавший десантом капитан Куроптев погиб почти сразу же. Потом постепенно выбило и всех остальных офицеров. Два часа назад ими еще командовал взводный лейтенант Тарасов, но сейчас он, кое-как перевязанный, уже лежал на дне придорожной канавы без сознания, выдувая изо рта при дыхании кровавые пузыри (ему пробило легкое). Поэтому сейчас обороной руководил «красноберетник» из братской ГДР обер-лейтенант Шмидель, как оказалось, довольно прилично говоривший по-русски.
Вчера у десанта еще была возможность вызывать авиаподдержку, и пару раз она таки прилетала, но затем сначала одного за другим убило радистов, а потом последовательно разбило все наличные рации, и лафа кончилась.
Глядя на медленно приближающиеся, стреляющие из башенных пулеметов «Леопарды» и догоравшую впереди в канаве, перерубленную чуть ли не напополам попаданием из 105-мм танковой пушки БМД (всего с десантом было высажено 2 «БМП-1» и 1 «БТР-Д», но две из них подбили еще вчера), Башмаков понимал, что это, похоже, действительно конец.
От их взвода кроме оглохшего Шевелева и его самого остался только сержант Портнов. Гаджикасимова и остальных убило накануне, кое-кого еще в воздухе.
В общем, сливайте воду, подумал Башмаков, сдвигая голубой берет на затылок. На них надвигался десяток «Леопардов», за которыми маячили легкие «Скорпионы», против которых в наличии была последняя граната для РПГ и более ничего – одни осколочные «Ф-1» и РГД и по три-четыре рожка патронов на ствол. Даже противотанковых гранат, чтобы их, по дедовскому примеру, в связки вязать, и то не было…
В общем, получалась смерть без музыки…
Прицелившись из своего «АКМСа» в мелькавших за танками бельгийских мотострелков, Башмаков вдруг увидел, что головной «Леопард» почему-то остановился.
Через секунду раздался чудовищный взрыв, и вражеский танк загорелся.
Башмаков решительно ничего не понял, поскольку четко наблюдал гэдээровский расчет «РПГ-7» и видел, что «красноберетники» из своего РПГ не стреляли.
– Танки! – заорал вдруг глухой Генка Шевелев каким-то не своим голосом, словно стараясь перекричать звуки автоматно-пулеметной пальбы, смешанные с лязгом гусениц.
– Я сам вижу, что танки! – огрызнулся Башмаков.
– Наши танки! – уточнил Генка тем же голосом и, посмотрев назад, заплакал.
Башмаков обернулся.
С востока мощно накатывались лязг и рев.
Потом несколько раз оглушительно бабахнуло – сразу загорелись еще три бельгийских танка. А потом, свалив по пути несколько деревьев, из придорожного леска выскочили на большой скорости приземистые зеленые танки с белыми номерами и гвардейскими знаками на башнях, в которых Башмаков опознал знакомые до боли «Т-72» и «Т-64».
Бельгийские танкисты при появлении советской брони даже не вели ответный огонь и не разворачивались. Их экипажи просто выпрыгивали из люков и перебежками неслись на своих двоих в сторону Олена. И у Башмакова отчего-то было такое настроение, что в них даже не хотелось стрелять, а еще его не покидало ощущение, что нечто подобное он уже когда-то и где-то видел. Он только не мог вспомнить, где именно…
– Не реви, крылатая пехота, – сказал вылезший из башенного люка остановившегося рядом с Башмаковым «Т-72» с башенным номером 410 чумазый танкист с типично рязанской рожей. – Мы уже здесь, будь спок… – И добавил: – Это тебе, земеля, не воробьям фиги казать!
Танк был пыльный и грязный, с оторванными фарами и изуродованными бортовыми экранами. Похоже, танкисты прорывались сюда с нехилым боем, а значит, ругать их смысла не имело…
И только в этот момент Виталий Башмаков понял, что по его небритому лицу действительно текут слезы…
Поднявшиеся из канав и воронок уцелевшие десантники от радости орали нечто восторженное, матерно-нечленораздельное, причем немцы не отставали от русских…
Несколько часов спустя. Окраина Антверпена. Сводный отряд 61-го гв. танкового полка 10-й гв. танковой дивизии ГСВГ. Тот же день.
Часа два назад наша основная колонна вышла к запертой придорожной заправке, явно предназначенной для большегрузных грузовиков (это можно было понять по загромождавшим окрестности бензоколонки брошенным седельным тягачам и прицепам-фурам, их тут скопилось несколько десятков, и застряли они здесь явно сразу же после начала боевых действий), где были нетронутые емкости, в том числе и с соляркой. Поскольку свои топливозаправщики отстали вместе с прочими тылами, а их цистерны, судя по всему, были полупусты, для нас это было очень кстати.
Я приказал остановиться, рассредоточиться и заправляться в порядке живой очереди (а после окончания сей процедуры ставить вверенную технику так, чтобы у каждой машины оставалась возможность мгновенно начать движение и был обстрел, если не круговой, то хотя бы близкий к таковому; впрочем, все это уже было заботой командиров рот), на всякий случай выдвинув вперед разведчиков и развернув вокруг заправки батарею «Шилок» и пару «Стрел». Налетов мы не ожидали, просто это уже была своего рода привычка.
И действительно, авиация сегодня особо не летала. Только пару раз стороной, курсом на запад, прошли свои самолеты – два или три звена каких-то крупных машин с крылом изменяемой стреловидности (по-моему, это были «Су-24») и какие-то прямокрылые, похожие снизу на летающую расческу, небольшие аппараты, непохожие вообще ни на что.
Пока наши экипажи заправлялись, очень кстати пошел довольно сильный летний дождик, смывший с нашей брони пыль, грязь и ту радиацию, которую еще не домыли наши химики.
А сейчас, после дождя, над портальными кранами и шпилями соборов видимого на горизонте уже без всяких биноклей Антверпена стояла радуга. И еще с той стороны ощутимо пахло морем.
Что называется – дошли. Устье Западной Шельды – уже практически Северное море.
Я, предварительно умывшись (на заправке, на наше счастье, пока что исправно функционировал водопровод с холодной водой), побрившись и впервые за трое суток сменив портянки, облачился в чистый запасной комбез (сегодня вообще очень многие стремились переодеться в чистое) и сидел на башне, упершись спиной в зенитный НСВТ и медленно приходя в себя. Рядом с танком активно плескались над ведром с водой намыленные и раздетые до трусов Прибылов и Черняев, которым я тоже категорически велел привести себя в порядок.
В общем, свою очередную задачу мы выполнили, поскольку, явно в самый последний момент, спасли крайних уцелевших парашютистов от весьма болезненного процесса наматывания на чужие гусеничные траки. Потом, посадив на броню остатки этого самого десанта, мы довольно быстро прошли Олен и Херенсталс, поспешно оставленные бельгийцами.
Но уже на подступах к Антверпену «Сотка» скомандовала нам по радио: «Стоп!»
Я с этим спорить не стал, тем более что разведка уже доложила мне о том, что нас, оказывается, догнала колонна танков и прочей гусеничной техники свежего 8-го гвардейского танкового Краснознаменного, ордена Суворова полка из 20-й танковой Звенигородской Краснознаменной танковой дивизии. Дивизия выдвинулась в Бельгию из Северной группы войск, аж из польского Свентошува (это где-то в бывшей немецкой Силезии, радостно откушенной пшеками по Потсдамским соглашениям в 1945 году). В этом самом полку было 92 новеньких «Т-80» и 54 БМП, половина из которых – опять-таки новые «БМП-2». А что самое главное – все управление этого полка было живо-здорово и при них, на своих «БТР-50ПУ» и разнообразных КУНГах. Меня это изобилие старших офицеров в первый момент даже удивило – должно быть, успел отвыкнуть…
Десантники, у которых теперь явно свербило в разных местах от нового осознания собственной крутизны и горячего желания поквитаться за смерть боевых товарищей, немедленно рванули на Антверпен с этим 8-м гвардейским полком, а мы, выполняя приказ, остались на месте.
Можно было немного расслабиться, тем более что в Антверпене сейчас не было слышно никакой большой стрельбы и не просматривалось каких-нибудь пожаров или клубов дыма до небес. Похоже, сопротивляться бельгийцам категорически надоело…
В этот момент со стороны стоявшего рядом с моим «Т-72» тетявкинского «БТР-60ПУ» (он не только на марше, но и в бою старался держаться вблизи моей машины, хотя в плане уязвимости «шестидесятка» на фоне «Т-72» – просто большая консервная банка с красивыми катерными обводами) ленивой походкой никуда не торопящегося человека вышла Смыслова, в туго перетянутом ремнем черном комбезе и начищенных сапогах, но без пилотки, симпатичная, умытая, причесанная и вроде даже слегка накрашенная. Подойдя ко мне поближе, она с интересом посмотрела сначала на полуголых членов моего экипажа (ребятишки при ее появлении слегка стушевались, при этом Прибылов, похоже, налил воды себе в правый сапог), а потом на радугу и с несколько философической интонацией высказала общую, видимо, мысль:
– Ну что, я смотрю – и жизнь хороша, и жить хорошо?
– А хорошо жить еще лучше, – ответил я цитатой из того же фильма.
– В смысле? – уточнила Смыслова.
– Да вот, сидим мы с тобой тут, у самых ворот Антверпена. Уже, считай, ветераны, прошедшие с боем на гусеницах всю Западную Германию и пол-Бельгии, а эти вот, еще толком не нюхавшие пороха «красавцы», которые до сегодняшнего дня тащились в обозе позади нас, сейчас с ходу займут Антверпен, а потом рванут и дальше, к Брюгге, Остенде и самому что ни на есть Ла-Маншу…
– А тебе что – обидно или завидно? – спросила Ольга. – Хочешь сказать, что еще не навоевался?
– Да боже упаси. На всю оставшуюся жизнь я лично навоевался еще раньше, в желтой, очень жаркой Африке. А слегка обидно мне только за то, что, если когда-нибудь потом у нас в Союзе таки начеканят медалей за взятие или освобождение всех этих Боннов, Антверпенов, Брюсселей и Роттердамов (что, на мой взгляд, конечно, очень сомнительно), мы с тобой их вряд ли получим. Ведь конкретно мы не брали штурмом ни Бонн, ни прочие крупные города на нашем пути, а просто старались хорошо делать свою работу и выполнять приказы, продираясь сквозь контратакующие натовские танки. И ладно, что хоть сегодня у нас безвозвратных потерь не было…
И действительно, десант мы сегодня ранним утром выручили ценой всего четырех раненых и одной сгоревшей «БМП-1» (в которую попал явно случайный снаряд из 76-мм пушки бельгийскго легкого танка «Скорпион»), чей экипаж сумел спастись.
– По-моему, не станут у нас по этому поводу каких-то специальных медалей чеканить, – согласилась Ольга и тут же уточнила: – Война-то пока что получается какая-то откровенно полусекретная…
– Это точно, – сказал я тоном товарища Сухова из «Белого солнца пустыни» и добавил: – Во! Чего я вспомнил-то! Кстати говоря, товарищ капитан, а мы ведь твое очередное офицерское звание так и не обмыли…
– Скорее уж внеочередное, и потом некогда же было, – развела руками Смыслова. – А вообще-то я с радостью, хоть сейчас, только ведь нечем обмывать. В пределах видимости магазинов или кабаков что-то не видать, а эти брошенные трейлеры битком набиты всякой фигней, вроде мебели и стройматериалов…
Интересно, когда это она успела проверить содержимое трейлеров? Или это у нее профессиональное? Нет, выходит, все-таки правильная девушка эта ГРУшная диверсантка по имени Оля, раз не стала мне с места в карьер лекции о моральном облике советского офицера и вреде алкоголя читать, как некоторые.
Я вопросительно посмотрел на свой уже закончивший умывание и натянувший чистые запасные комбезы «экипаж машины боевой», который с явным интересом втихаря слушал наш разговор.
– Так ведь нет же ничего, товарищ командир, – скорчил невинную рожу Черняев. – Разве что вот…
Он метнулся в башенный люк танка и, покопавшись какое-то время в боевом отделении, извлек явно откуда-то из своей потаенной нычки высокую пол-литровую жестяную банку с колечком на крышке и яркой этикеткой.
– Только вот это, – сказал он как-то виновато, протягивая банку мне. – Главное, что мы еле выцыганили две банки у этих чмырей из хозвзвода, а они нас, похоже нае… то есть накололи, редиски. На банках вроде написано «Пиво», а как попробовали – на вкус вообще непонятно что – и не крепкое ни фига, то ли пиво, то ли вообще несладкий лимонад. Гадство какое, блин, извините, товарищ командир…
Это, стало быть, пока я, весь в мыле, руковожу сражениями, мои верные подчиненные где-то добывают и тут же успевают попробовать пусть и слабый, но все-таки алкоголь. А я, заметьте, про это ни сном ни духом. Непорядок, если вдуматься…
– А можно взглянуть? – попросила Ольга. Я протянул теплую банку ей.
– Так оно же ароматизированное, с лимонным вкусом, – усмехнулась Смыслова, рассматривая банку. – Вот тут же, пониже слова «Пиво», мелкими буковками написано…
– А мы в иностранных языках не очень, товарищ разведчица, – ответил Черняев слегка обиженно. По лицам его и Прибылова я понял, что «чмыри из хозвзвода» теперь сильно пожалеют об этой негоции…
– Плохо, что вы в языках не очень, – сказала Ольга укоризненно, возвращая ему банку. – Пробелы в образовании имеют обыкновение давать о себе знать в самый неподходящий момент…
– Как живы-здоровы, товарищ майор? – вдруг раздался откуда-то со стороны кормы танка знакомый голос. Черняев тут же, чисто инстинктивно, спрятал банку за спину, а я обернулся на звук. Там обнаружилась знакомая длинная фигура унылого облика в черном комбезе и полевой фуражке.
– А-а, пан товарищ Маликов. И ты, стало быть, жив?
– Жив, – согласился старлей. – А чего?
– Замечательно. А я уж думал, что придется тебя, чего доброго, оприходовать в покойники как неизвестного танкиста с ожогом третьей степени…
– Все шутите, товарищ майор?
– Шучу, герр обер-лейтенант. Да, вот что – давай-ка признавайся, ты там чего-нибудь покрепче тогда в универсаме натырил?
– Товарищ майор, я же сказал – нет!
– Это я уже слышал. Только тогда мы с тобой для протокола беседовали, а сейчас сугубо неформально. К тому же я знаю, что мои бойцы каким-то образом разжились пивом в хозвзводе. А житейский опыт показывает, что там, где пиво, обычно обнаруживается и что-нибудь еще…
– Так я же вам, в конце концов, не хозвзвод! И я уже сказал – нет!
– Идея была твоя? Твоя. А если я прикажу напрячь воображение и изыскать? В обмен на снятие полученного накануне взыскания? Тем более что у нас тут повод назрел: одному, а точнее, одной из нас очередное звание присвоили…
– Ну, если прикажете, – сказал Маликов, оглядев нас, с какой-то странной интонацией в голосе, и его унылая физиономия приобрела несколько задумчивое выражение.
– А и прикажу, товарищ старший лейтенант.
– Тогда я щас, – сказал Маликов и, не став более обсуждать данную тему, испарился за стоящими вдоль дороги танками кутузовской роты.
Минут через пять он, воровато озираясь, вынырнул из-за танка с брезентовой противогазной сумкой. В сумке что-то соблазнительно булькало.
– Вот, – сказал он, доставая на свет божий пузатый флакон с желтовато-коричневой жидкостью.
Пузырь был побольше нашей пол-литры, грамм на 750–800, почти квадратный в сечении, с винтовой пробкой и красивой этикеткой. На белом фоне было написано «Jim Beam. Bourbon. Kentucky Straight. Bourbon Whiskey», а еще там были напечатаны мелкие портреты каких-то чмошного вида деятелей, про одного из которых было написано мелкими буковками, что он президент чего-то там.
– Бурбон, – сказала Смыслова, прочитав название. – Вот никогда это американское пойло не любила…
– Так ничего другого все равно нет, – пожал плечами Маликов. – А не хотите – как хотите…
– За неимением гербовой и это сойдет, – согласился я, не желая вести дальнейшую дискуссию по этому поводу.
Нет, все-таки какие дисциплинированные и где-то, я бы даже сказал, героические офицеры служат у меня в подразделении! Ведь сначала категорически уперся рогом, словно партизан на допросе в гестапо, но когда командир приказал – прямо-таки родил требуемое, как настоящему танкисту и полагается. Из таких орлов запросто гвозди можно делать или, к примеру, танковые траки…
Меж тем Черняев достал из нашего танка четыре граненых стакана. Не знаю уж, откуда он их взял, судя по всему, спионерил в нашей гарнизонной столовой в Альтенграбове еще до войны, считай – в совсем другой жизни…
Затем позвали Тетявкина (который все равно отирался рядом и все видел), ротных Дружинина, Кутузова, Демахина, мотострелкового капитана Синицина, командира разведчиков старшего лейтенанта Семеренко и начхима Сырцова. Когда названное воинство собралось у моего танка, они живо напомнили мне трактористов на полевом стане, поскольку все трое ротных и начхим были в черных комбезах без погон в сочетании с мятыми пилотками или полевыми фуражками. На их фоне орлом смотрелся капитан Синицин в полной полевой форме, с портупеей и планшетом через плечо. Тетявкин и Семеренко были в маскхалатах, причем первый носил камуфляж исключительно для понта, а второй напялил пятнистый комбез прямо на голое тело – в вырезе ворота виднелась волосатая грудь. Вот уж, воистину, тот самый момент, когда реальный облик героев весьма далек от плакатного глянца…
Поскольку о причине сбора их не предупредили, расплескивать этот самый бурбонный вискарь пришлось в любую подвернувшуюся посуду вроде жестяных кружек, а также крышек от фляг и котелков.
Черняев, выступавший в роли «капельмейстера», разумеется, хотел налить и Маликову, но того от подобного предложения прямо-таки передернуло.
– Я не буду! – громко заявил он.
– А чего так? – удивился я, выразив практически общее мнение.
– Отпил уже свое, товарищ майор!
– То есть как? Это в твои-то годы? Тебя что – в детстве уронили, или ты лет в восемь бухать начал, а в восемнадцать уже завязал?
– А можно я про это не буду подробно рассказывать? На предпоследнем курсе училища с друзьями случайно траванулись какой-то бурдой. Не смертельно, но фатально хреново. С тех самых пор и не употребляю, уж извините, душа не принимает…
Видать, веская была причина у этой его трезвости. Вообще советские курсанты в этом плане всегда были большие затейники. Ну-ну, небось, как это обычно бывает, пытались кустарным способом какую-нибудь тормозуху или антифриз очистить, да, видать, не вышло. Ничего, бывает…
– Даже по большим революционным праздникам не употребляешь? – уточнил я.
– Даже и по ним!
– Ну и на фига же ты тогда эту бутылку заныкал?
– На всякий крайний случай. Который как раз сегодня и подвернулся. А еще мне название на этикетке понравилось. Что-то знакомое. Вроде читал я про это где-то. У Стругацких, кажется…
– В «Пикнике на обочине», – уточнил я. – Господин Алоиз Макно. Полномочный агент бюро эмиграции. В баре «Боржч». Лизал этот самый бурбон и предлагал Рэдрику Шухарту эмигрировать из славного города Хармонта.
– Откуда вы это помните, товарищ майор? – прямо-таки изумился Маликов.
– Да вот помню. У нас под Кандалакшей, где я после училища служил, только и было развлечений, что хорошую книжку почитать, особенно зимой…
– Готово! – доложил Черняев, с лаборантской точностью расплескав напиток в подставленную посуду, по числу собравшихся. Понятно, что при таком немаленьком количестве участников бутылки хватило только на одно, да и то чисто символическое, употребление.
– Ну ладно, – сказал я, поднимая стакан и обращаясь к Смысловой. – Давай за твои звезды, товарищ капитан. Даст бог, не последние. И я надеюсь, мы еще повоюем. Если, конечно, горизонты до того момента не осветятся красивыми атомными грибками в изрядном количестве и не выйдет нам всем карачун раньше времени! Вздрогнули!
– Спасибо! – ответила Ольга. Видно было, что ей эта процедура, как и все наши предыдущие игры со смертью, очень нравится. Ну-ну…
– А это тебе, товарищ капитан, – протянул я с явным трудом проглотившей бурбонный вискарь Смысловой извлеченные из нагрудного кармана комбеза капитанские погоны. – Прими. Можешь сохранить на память или нашить на комбинезон, только на них наши эмблемы, с танками. Это мои погоны, старые, они в танке вместе с запасным комбезом лежали. Нашел, когда стал переодеваться…
– Спасибо, Андрей! – сказала Ольга и неожиданно чмокнула меня в щеку. Похоже, моя случайная «домашняя заготовка» имела некоторый успех. Ладно хоть успел побриться перед этим…
Все допили, косясь на нас, а я подумал, что ей, по идее, сейчас обмывать это нежданно свалившееся звание было больше не с кем, кроме нас, грешных, – дорогой ценой перемоловших военный потенциал НАТО лейтенантов и капитанов в форме танкистов, среди которых затесался и один случайно уцелевший и, возможно, слишком везучий майор на подполковничьей должности… Ведь этот ее, как говорили во времена газеты «Искра» и 1-го съезда РСДРП, «соратник по подпольной работе» Манфред со своими «бойцами невидимого фронта» остался на той базе стеречь атомные заряды до прибытия специалистов. А еще я вдруг подумал, что нам в ГСВГ никогда не говорили, что новая война в Европе вообще может быть «не совсем ядерной». А вот поди ж ты – она идет уже который день, и вполне себе «почти не ядерная», вопреки всем планам и прогнозам…
Нет, все-таки дрянь этот бурбон. Одно слово – кукурузная самогонка. Хоть и подвид вискаря, а на вкус довольно противно. Мы в Аддис-Абебе в свое время пару раз вискарь пробовали, и никому не понравилось – и вкус, и цена. Оттого наши вояки от главного военного атташе до последнего лейтенанта-переводяги предпочитали привезенную из Союза «Столичную», даже несмотря на тамошнюю жару…
– У тебя мечта есть? – спросил я Маликова, когда бурбон был выпит, посуда вымыта и убрана, а офицеры разошлись по своим подразделениям. Это я у него спросил намеренно, поскольку трезвый среди выпивающих всегда вызывает смутные, нехорошие подозрения. А еще я подумал, что, пожалуй, этот старлей не так уж и прост, как прикидывается. И, скорее всего, он заначил в том западногерманском универсаме отнюдь не один пузырь этого самого бурбона. Только про остальное он, похоже, пока упорно помалкивает…
– Чтобы был мир во всем мире! – отчеканил Маликов.
Черняев и Прибылов заржали. Смыслова сочувственно улыбнулась.
– Не самая плохая мечта. Я почему-то знал, что ты скажешь именно это, – сказал я, укоризненно глядя на свой экипаж. – Ты так прикалываешься или и вправду об этом мечтаешь? И ведь заметь, что ни замполитов, ни особистов вокруг нету – тех, что были, ветром сдуло, а новые у нас пока что не завелись…
Маликов на это не ответил. Только насупился и пожал плечами. Похоже, он просто ответил на этот вопрос так, как привык отвечать всегда и везде. Вот только здесь и сейчас это явно не прозвучало и ничего, кроме смеха, вызвать не могло.
– Ты в Краснобельске где жил? – на всякий случай поинтересовался я у него.
– На Парковой, – ответил он охотно, как-то сразу воспрянув и явно радуясь, что тема разговора изменилась..
– Н-да, не ближний свет. А я из Черниковки. Так что земляки мы с тобой получаемся очень условные. Ладно, за родной город мы с тобой потом поговорим. А пока спасибо за импортное пойло, товарищ старший лейтенант, выручил. И давай-ка двигай уже до своей роты, непьющая краса полка, писаная и разрисованная. А то вдруг какой новый приказ Родины воспоследует…
Война продолжалась, и ничего еще не было решено или кончено.
Те, кто на другой стороне-9. Авиабаза ВВС США Гринем-Коммон. Англия. 16 июня 1982 г. Середина дня. Шестой день войны.
Восьмерка серо-голубых «F-15» из 1-го тактического авиакрыла ВВС США с авиабазы Лэнгли уже буквально падала на ВПП. Остаток топлива в баках был просто ничтожным, трое пилотов из восьми уже доложили, что на их приборных панелях загорелись лампочки аварийного остатка горючего. И ладно бы это был только изнурительный перелет с дозаправками в воздухе через океан, разумеется, с поправкой на военное время. Так нет – в конце этого чертового марафона, уже на подлете к пункту назначения, у пилотов «Иглов» мгновенно пропала радиосвязь с местным руководителем полетов. Впрочем, маяки ближнего привода и прочая автоматическая навигация аэродрома пока что работали исправно, вследствие чего посадка особой проблемой не представлялась. Тем более что уходить на какой-нибудь запасной аэродром все равно было уже поздно.
– Парни, садимся с ходу! – передал своим ведущий, командир эскадрильи, капитан Крис Киббл, первым заходя на ВПП.
Ведомые ответили, что поняли. Авиабаза уже хорошо просматривалась. При заходе на посадку Киббла и других летчиков несколько удивили два столба густого дыма, поднимавшиеся слева, за стоянкой транспортных «Геркулесов», и какие-то неяркие вспышки, похожие на электросварку, время от времени сверкавшие там и сям на земле, между аэродромных построек. Выпуская щитки и шасси, Киббл в очередной раз запросил вышку управления полетами, но никакого ответа не получил. Вышка молчала как проклятая. Пришлось все делать самому.
А уже когда колеса шасси «F-15» коснулись ВПП, за хвостом хлопнул раскрывшийся купол тормозного парашюта, и истребитель комэска, замедляя бег, покатился по бетонке, Киббл вдруг увидел, что по сторонам от ВПП и даже на самой взлетной полосе валяются какие-то спутанные белые тряпки с веревками. Больше всего они напоминали скомканные как попало купола парашютов, а было их здесь ну никак не меньше сотни. При этом садившиеся один за другим самолеты на земле никто не встречал. Аэродромная техника стояла в явном беспорядке, а на бетонке выделялись какие-то вытянутые тюки, подозрительно похожие на трупы в американской военной форме. Киббл невольно вздрогнул, увидев промелькнувший во время пробега за стеклом фонаря кабины джип с откинувшимся в неудобной позе на спинку сиденья явно мертвым водителем.
Впрочем, когда Киббл подрулил к стоянкам выстроенных по линейке в обваловках камуфлированных «F-111» с открытыми техническими лючками и пустыми кабинами (у крайнего в ряду самолета лежало сразу три трупа, причем один явно был пилотом, в полном полетном обмундировании) и выключил двигатели, к садящимся самолетам наконец побежали какие-то темные фигуры, причем передвигались они почему-то перебежками.
Открыв фонарь кабины и сняв кислородную маску, капитан Киббл вдруг услышал звуки, более всего похожие на отдаленную стрельбу из автоматического оружия, причем звук выстрелов был чужим и совершенно незнакомым.
Медленно снимая тяжелый шлем, Киббл видел, как к его самолету бегут солдаты в комбинезонах незнакомого фасона, зеленого цвета со светлым рисунком в форме дубовых листьев. На поясных ремнях солдат болтались брезентовые подсумки и ножи в коричневых ножнах, а в руках у них капитан рассмотрел автоматы Калашникова, которые было трудно с чем-то спутать. Позади бегущих двигались две странные небольшие остроносые гусеничные машины с пушечными башенками. На лобовой броне передней из них капитан различил рисунок в виде белого парашюта с двумя самолетами по бокам и красной звездой внизу.
В этот момент до него, кажется, наконец стало доходить, в чем тут дело.
Но предпринять что-либо капитан не успел. За бортом кабины возникла голова светловолосого крепыша в голубом берете с красной звездой в золотистом венке и с красным треугольником сбоку.
– Ruki Wwverh! – объявил носитель голубого берета, направляя прямо в лоб капитану ствол какой-то разновидности «АК-47» со складным прикладом, тоном, не предвещающим решительно ничего хорошего, а потом повторил на чудовищном диалекте, призванном, видимо, изображать английский: – Hands up, Pridurok!
Даже и без всякого перевода Киббл вполне понял, что от него хотят, и молча поднял руки так, чтобы владелец автомата их видел.
Позади его самолета треснула короткая автоматная очередь. Похоже, ведомый Киббла, второй лейтенант Валсгроу, вместо дисциплинированного поднятия рук попытался нашарить в нагрудной кобуре пистолет, в результате чего его мозги забрызгали фонарь кабины «Игла» изнутри…
Остальные летчики даже не пытались сопротивляться. Им уже было совершенно понятно, что авиабаза вместе с обширным хранилищем ядерных боеприпасов и не развернутыми крылатыми ракетами наземного базирования только что захвачена русским парашютным десантом…
Секретный правительственный бункер повышенной защищенности, гора Шайенн. Р-н г. Колорадо-Спрингс. Штат Колорадо. США. Тот же день.
На толстенной железобетонной стене предназначенного для оперативных совещаний зала матово светился огромный экран, отображающий в зеленоватых тонах карту мира. С другой стороны зала была оборудована телестудия, с трибуной и задней стенкой, полностью копирующими интерьер зала для пресс-конференций Белого дома в Вашингтоне.
На карту мира в режиме, очень близком к реальному времени, выводилась текущая обстановка на фронтах (президент отметил для себя, что уже не только ФРГ и Дания, но и почти вся территория Бельгии и Нидерландов были неровно затушеваны красным цветом), положение корабельных соединений и уже давно приведенных в полную боевую готовность стратегических сил. Дополнительно к этому обширные территории Северной Америки и Евразии были расцвечены серыми кругами радиусов поражения при предполагаемых ядерных ударах. Пока на эту схему были нанесены только первоочередные цели для первой сотни пусков и предполагаемые объекты ответного удара Советов. И при одном только взгляде на эту картинку у президента уже привычно заныло сердце.
Остро пахло остывшим кофе, пылью и нервным потом, аромат которого уже не заглушал генеральско-сенаторский парфюм и не вытягивала мощная бункерная вентиляция.
За длинным столом в полутьме сидели вице-президент, министры, главы некоторых профильных комитетов Конгресса и Объединенный комитет начальников штабов, практически в полном составе. Кого тут сегодня не было совсем, так это журналистов. Зато различных охранников в военной форме и гражданских костюмах было явно много больше нормы.
– Господин президент, – утомленно бубнил председатель Комитета начальников штабов генерал Джонс, – связи с Исландией и Норвегией по-прежнему нет. Два часа назад была потеряна связь с авиабазой Элмендороф на Аляске и военно-морской базой Ки-Уэст во Флориде. Связи с Англией нет уже более трех часов. Последнее сообщение, полученное с нашей авиабазы Гринем-Коммон, звучало так: «Вижу парашюты. Много парашютов…» После этого связь прервалась. При этом никаких явных признаков того, что Советы нанесли по этим объектам ядерные удары, выявлено не было…
Он говорил и что-то еще, но смысл слов уже не доходил до ушей Рональда Рейгана.
Господи! До чего же некстати все это случилось! Ведь как было бы хорошо, если бы все пошло по заранее предусмотренному плану! Если бы в запасе было хотя бы года три-четыре! Тогда, возможно, наконец уже перемерли бы все эти твердокаменные члены советского Политбюро, «господа Нет», последние могикане из времен тирана Сталина, до сих пор считающие, что они и сейчас не вправе отступить ни на букву от заключенных в далеком и замшелом 1945 году соглашений. Штаты обновили бы ряд элементов своего военного потенциала, и, возможно, русские наконец поверили бы в реальность всех этих бредовых идей об орбитальной противоракетной обороне или невидимых для любых радаров самолетах, а равно и в то, что их дела непоправимо плохи, экономика СССР вот-вот совсем загнется и у нее нет вообще никаких шансов. А к тому моменту к власти в Кремле, возможно, уже пришли бы те корыстные, беспринципные, трусливые, но в то же время крайне амбициозные типы, которые там у них, как совершенно точно знал Рейган, уже вроде бы есть, но пока что прозябают на вторых и третьих ролях – выкормыши советской системы, люто ненавидящие эту самую систему и желающие глобального поражения собственной стране больше, чем какой-нибудь американский ультраправый политикан средней руки. Какой был бы гениальный и, главное, беспроигрышно-дешевый план – уничтожить наконец эту мерзкую страну с ее угрожающим всему цивилизованному миру отвратительным, богомерзким режимом и диким, но слишком много мнящим о себе народом, без всякой войны. А сейчас – что прикажете делать?
Президент посмотрел на торчащего нелепым соляным столбом в углу зала рослого уорент-офицера в парадной форме Корпуса морской пехоты, державшего в руках красивый металлический чемоданчик, где лежали пресловутые «ключи от ядерной войны», и на решительные, словно высеченные из камня, лица сидевших по сторонам стола многозвездных генералов и адмиралов. Да, уж эти точно выполнят любой приказ, не задумываясь и решительно ни о чем не сожалея…
Выходит – начать?
Господи, но что это даст и что, черт побери, изменит такое количество трупов?!
Рональд Рейган прекрасно осознавал, что от столь массового умертвления людей толку ни для него лично, ни для богоизбранной американской нации все равно не будет.
Даже те очень немногие, кто, возможно, выживут в атомном огне, никогда не простят ему и тем, кто его сменит, всего этого. Убийства и самой нации, и ее будущего, пусть даже и ради благой цели – уничтожения этих азиатов…
Выхода не было…
Но и это был не выход…